Константин Соловьев

Канцелярская крыса. Том 2

© Константин Соловьев, текст, 2024

© goldeldarka, иллюстрация на переплете, 2024

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2024

Часть 4

Машины и демоны

Не хвастайся, дряхлый рассудок людской,

Безумству – любовь и почет.

Сулишь ты, рассудок, уют и покой.

Безумство восторг нам дает![1]

Роберт Бернс

– Значит, ничего нельзя сделать? – уточнил Герти упавшим голосом.

Тон этого голоса ему самому не понравился. Именно таким тоном мальчишки обычно спрашивают у строгой матери, нельзя ли не есть спаржу на обед.

– Насколько я могу судить, терминал совершенно исправен, сэр, – сухо заметил техник.

Таким тоном строгие матери обычно говорят: «Спаржа необычайно полезна, и в твоем возрасте есть ее совершенно необходимо».

Машина тихонько посвистывала, остывая после напряженной работы, из ее недр еще тянулись струйки дыма, отчего казалось, будто внутри притаилось не меньше полудюжины карликов, курящих крошечные трубки.

Карликов там, конечно, не было и не могло быть. Герти убедился в этом лично, когда техник, недовольно ворча, вскрыл терминал и разложил на полу его потроха – великое множество деталей, похожих на запчасти часового механизма. Крошечные муфты, шатуны, двойные шестерни, балансиры, протяжные валы, зажимы, штыри, подшипники, рычаги, болты… Свободного места не хватило бы даже для мыши, не говоря уже о семействе работящих гномов. Дым, поднимавшийся над поверхностью гудящего терминала, был лишь рассеивающимся паром, на энергии которого и работал аппарат.

Но, даже зная все это, Герти никак не мог проникнуться к терминалу уважением. Его медная тумба, водруженная неподалеку от письменного стола, отчего-то ассоциировалась у него с вещами неприятными и тревожными. То с древним алтарем, терпеливо ждущим жертвоприношения, то с урной для человеческого праха. За все время Герти так и не удалось научиться воспринимать терминал естественным элементом обстановки. Он неизменно выбивался из нее, мозолил глаза и обращал на себя внимание.

Следовало ожидать, что проклятая машина подбросит подлость в тот единственный раз, когда по-настоящему окажется нужна.

– Послушайте, эта штука не работает, – сказал Герти в который раз, наблюдая за тем, как техник, пыхтя, собирает медные и никелированные потроха в единую конструкцию. – Вы слышите? Она не работает!

– А я нахожу, что терминал в полной исправности, – отвечал ему техник откуда-то из самых недр машины. – Вплоть до последнего болта.

– От башенных часов моей прабабки и то было больше пользы, чем от этого аппарата, – с раздражением заметил Герти. – Я же говорю вам, он не работает!

– Не вижу никаких повреждений, мистер Уизерс.

– Он поломан!

Техник устало вздохнул, на секунду перестав протирать ветошью какой-то хитрый узловатый вал.

– Вы не могли бы сказать, что именно не работает, мистер Уизерс?

– Все не работает! – в сердцах бросил Герти. – Согласитесь, если бы он работал, мне не пришлось бы посылать за вами! Но я был вынужден обратиться за помощью.

– Уточните, что именно не функционирует, – терпеливо попросил техник.

Он был похож на всех служащих Канцелярии, как одна человеческая тень похожа на все прочие. Тот же глухой старомодный костюм со строгим галстуком, более уместный на похоронах, чем в государственном учреждении, то же невыразительное, нездоровой бледности лицо, тот же голос, глухой и совершенно бесстрастный. Герти даже не был уверен в том, что узнает этого техника, если встретит его где-нибудь в коридоре Канцелярии получасом позже. В этом мире полумрака и болотной сырости все обитатели были пугающе похожи друг на друга.

«Может, и мне со временем уготована такая метаморфоза? – уныло подумал Герти, наблюдая за тем, как россыпь деталей постепенно превращается в ненавистный ему корпус терминала. – Может, это будет происходить со мной постепенно, исподволь, как течение хронической болезни?.. Сперва я потеряю интерес и аппетит, потом сделаюсь равнодушен и хладнокровен, как рыба. Ну а костюм, должно быть, станет последним штрихом в деле превращения Гилберта Уинтерблоссома в полковника Уизерса, плоть от плоти Канцелярии…»

Именно поэтому ему нужно покинуть Новый Бангор настолько быстро, насколько это возможно в его, Гилберта Натаниэля Уинтерблоссома, обстоятельствах.

Именно поэтому ему нужна эта проклятая счислительная машина.

– Что-то, должно быть, разладилось в ее внутренностях, – сказал он технику. – Вы уверены, что их не надо почистить от ржавчины или, например, смазать?..

– Совершенно уверен, мистер Уизерс. Что именно неправильно делает терминал?

– Он не может выдать дело, на которое я направил запрос!

– Вы уверены, что верно составили запрос, сэр? Счислительная машина обрабатывает лишь те запросы, которые составлены на ее математическом языке.

– О да, вполне уверен! – язвительно заметил Герти, демонстрируя целую россыпь усеянных крохотными отверстиями мемокарт на своем столе. – Я компостирую эти картонки уже третий день, и у меня свело руку от компостера настолько, что временами я ощущаю себя кондуктором на королевской железной дороге!

Язвительность не могла в должной мере пронять техника Канцелярии. Возможно, его могла пронять лишь выпущенная с близкого расстояния пуля. Герти почувствовал, что в скором времени будет готов и к подобному испытанию.

– Составление запросов – непростая процедура, мистер Уизерс. Существуют определенные правила и формы. У вас в кабинете должна быть инструкция…

– Талмуд толщиной в тысячу страниц, – вставил Герти. – А уж содержание! По сравнению с ним даже учебник латинского языка кажется легкой современной пьесой!

– …при составлении запроса советую особенное внимание уделить разделу третьему «Первичный синтаксис линейных команд ввода», а также разделу пятому «Семантика поисковых запросов» и семнадцатому, добавочный пять, «Макрокоманды и их обособленные переменные».

Герти подавил желание схватить пухлый том инструкции, покоившийся на полке, и вышвырнуть его из окна кабинета прямиком на мостовую. Но ему самому пришлось признать, что хоть это и вызвало бы на какое-то время душевное облегчение, едва ли приблизило бы его к цели. Поэтому он несколько раз медленно вздохнул, успокаивая нервы, и вновь обратился к технику:

– Будьте уверены, я штудировал все эти разделы три дня и перевел уйму картона! Я уверен, что в итоге запрос составлен мной по всей установленной форме, на языке вашей разлюбезной машины. Видите? – Он помахал перед лицом техника мемокартой. – Вот мой запрос. Но вместо того, чтоб передать из архива запрошенное дело, машина несет какую-то чушь! Взгляните, что она выдала мне вместо дела, которое я запрашивал! Полюбуйтесь!

Но техник не горел желанием вникать в содержимое протянутой ему папки. Он спешил вернуть разобранный терминал в прежнее состояние и, кажется, не собирался хоть сколько-нибудь медлить. А может, работа сама спорилась в его умелых руках.

– Возможно, проблема не в терминале, – предположил он, проворно завинчивая крошечные болты. – Он всего лишь устройство ввода, своего рода пишущая машинка, один из множества элементов «Лихтбрингта».

– Ах да, мистер «Лихтбрингт»!.. Снова этот механический гений! – Герти вновь не удержался от язвительности. – Великий и могущественный! Превращающий безмозглые пугала в мыслителей, а трусов – в храбрецов!

«А еще ни в чем не повинных людей в служащих Канцелярии! – мысленно добавил он, вспоминая свое мгновенное преображение из клерка Уинтерблоссома в зловещего полковника Уизерса, тень которого то и дело преследовала его даже за стенами Канцелярии. – Впрочем, не могу отрицать, что волшебные башмачки пришлись бы сейчас как нельзя кстати…»

– Я не могу судить о том, верно ли составлен запрос, – сообщил техник, деловито вставляя во внутренности терминала какую-то сложную пружину. – Я обычный инженер, а не управляющий или что-то в этом роде. Мое дело – проверить, работает ли терминал. Ваш полностью исправен.

– Мне кажется, для обслуживания этого Гаргантюа хватило бы взвода трубочистов! – раздраженно бросил Герти, откладывая бесполезную мемокарту.

– «Лихтбрингт» – очень умная машина, сэр, – заметил техник, впервые выказывая что-то похожее на эмоцию, а именно уязвленную гордость. – Это самая совершенная счислительная машина на острове, а может, и на всем свете. Уверен, вы даже не представляете ее истинной мощи и размеров.

– Она настолько велика?

– Размером с город, – просто ответил техник. – «Лихтбрингт» – это не какой-нибудь счетный аппарат, помещающийся в несгораемый шкаф. Это тысячи и тысячи сложнейших приборов и узлов, связанных в одну систему. Шестерни, цилиндры, передаточные ленты, поршни, валы… Все это пронизано гальваническими кабелями и паровыми трубопроводами. Только чтобы смонтировать основные его контуры, в свое время потребовался не один год. Одни только банки его логической памяти занимают шестнадцать акров!

У Герти вытянулось лицо. Его опыт общения с «Лихтбрингтом» был невелик и не сказать чтоб приятен, но он полагал, что имеет дело с чем-то вроде огромного арифмометра, запертого в подвале Канцелярии. Но это… Подобное могло потрясти воображение.

– Где же хранится… кхм… все это?

– По большей части под землей, сэр. Требование безопасности. Все механические части «Лихтбрингта» должны быть надежно защищены от постороннего влияния. От влажности, насекомых, механических повреждений и всего прочего, что может нарушить их работу.

– Сложная, должно быть, штука.

– Необычайно сложная, – подтвердил техник самым серьезным тоном. – Насколько я знаю, нигде в мире не существует машин, подобных «Лихтбрингту». Уникальное устройство, детище профессора Неймана.

– Не знаю, чье он детище, но глубоко убежден, что союз, в котором он родился, был определенно порочен, – не слишком вежливо заметил Герти. – Сейчас меня интересует лишь то, почему я не могу получить дело, которое у него запрашиваю. Как видите, я составил запрос по всем правилам, но в ответ получил какую-то белиберду!

Техник равнодушно стер со щеки потек густого, как патока, масла.

– Я не уполномочен решать подобные вопросы. Могу лишь засвидетельствовать, что ваш терминал в полном порядке и функционирует исправно. В полном соответствии с заложенными в него алгоритмами он отправил ваш запрос дальше, к тому, кому полагалось его обработать.

– И кто же это?

– В зависимости от того, что вы запрашивали.

– Я запрашивал дело Уинтерблоссома. – Герти побарабанил пальцами по столу, демонстрируя полную безмятежность духа. – Может, слышали о таком? Бангорская Гиена.

Техник покачал головой.

– Не припомню. Но если это текущее расследование Канцелярии, вероятно, ваш запрос отправился в оперативный архив. Там собираются все незаконченные дела. Видимо, по какой-то причине в архиве не смогли правильно обработать ваш запрос.

– Просто замечательно! Не смогли обработать, значит! То есть, если полковнику Уизерсу немедленно нужны материалы дела Уинтерблоссома, он не может даже получить дело без того, чтоб не потерять драгоценное для расследования время? Нет, в самом деле, замечательно. Как зовут того, кто занимается архивом? Я немедленно напишу на него жалобу самому мистеру Шарперу!

Техник улыбнулся тонкими и бескровными, как у рептилии, губами.

– Едва ли это возымеет действие, сэр.

Герти выпятил подбородок, чувствуя нарастающее в груди праведное возмущение. Может, на фоне канцелярских крыс он иной раз и выглядел неуклюжей белой мышью, но это не значило, что он позволит обращаться с собой подобным образом!

– Имя! – потребовал он решительно, шаря рукой в столе в поисках чистого листа. – Кто руководит архивом?

– Малфас, сэр.

– Превосходно. Немедленно ему напишу! Мистеру Малфасу придется держать ответ за манкирование собственными обязанностями, раз уж возглавляемый им отдел некомпетентен! Сегодня же и напишу!

– Хорошо, сэр, – равнодушно отозвался техник. – Тогда вам понадобится вот это.

Техник протянул ему чистую мемокарту, которую Герти в замешательстве принял. Обычный лист картона, ничем не отличающийся от тех, что он во множестве извел за последние три дня. Простой прямоугольник, лишенный каких бы то ни было обозначений или надписей. «Что-то вроде билета, – отстраненно подумал Герти. – Только без места назначения, даты и пассажира…»

– Это что же, какая-то шутка? – осведомился он, добавив в голос толику строгости, холодной, как стетоскоп, который врач прикладывает к груди больного.

Конечно же, это была шутка. Одна из тех шуток, которыми персонал любой канцелярии при случае угощает друг друга. Вроде ваксы в чернильнице или приклеенной к столу печати. Только вот техник сохранял на лице абсолютную серьезность. Едва ли он шутил хотя бы раз в жизни. Среди служащих Канцелярии шутки не были распространены.

– Это не шутка, сэр, – спокойно ответил техник, возвращаясь к прерванной работе. – Дело в том, что архивом Канцелярии заведует логический блок «Малфас». Английского языка он не понимает в силу своего устройства.

Покрутив в руках чистую мемокарту, Герти бросил ее к прочим, столь густо испещренным неумелым прикосновением компостера, что они походили на борта кораблей, побывавших в эпицентре Трафальгарской битвы.

– «Малфас»? Так у вас тут две счислительные машины?

– Не совсем. Машина лишь одна, сам «Лихтбрингт». Но для распределения задач и лучшей производительности некоторые ее задачи выполняются четырьмя отдельными логическими блоками. «Малфас» лишь один из них.

– Значит, пять коней в одной упряжке?

– «Лихтбрингт» заключает в себе основные вычислительные мощности и банки памяти. Он – центральный компонент системы, если так можно выразиться, ее ядро и мозг. Все остальные блоки выполняют роль его рук, причем каждая из них занята своим делом, для которого проектировалась.

– Еще лучше, тело с четырьмя руками, – не без сарказма заметил Герти. – Могу себе представить, к какой путанице это приводит, особенно когда хочется поковыряться в носу…

– Никакой путаницы нет, сэр. Машина не совершает ошибок. Вся информация, которая в нее попадает, подвергается детальному анализу и коррекции. Ошибки полностью исключены тремя раздельными проверочными контурами. Машина попросту не умеет ошибаться.

Герти почувствовал себя уязвленным. Быть может, оттого, что сам был живым доказательством: ошибаться проклятая машина умеет самым наилучшим образом. Если бы не ее ошибка, сейчас он носил бы данное ему судьбой и родителями имя.

«И слушал бы, как его выкрикивают надзиратели в местной тюрьме, – оборвал он сам себя. – Эта ошибка, если разобраться, спасла мою шею. Мне стоило бы быть благодарным этому механическому истукану и до конца дней потчевать его лучшим машинным маслом!»

– Так значит, «Малфас» ведает здесь архивами? – спросил он уже не так едко.

Впрочем, технику его отношение было решительно безразлично. Он торопился закончить свою работу и отвечал без излишней охоты.

– Именно так, сэр. «Малфас» распоряжается огромными банками памяти, хранящими тысячи тонн мемокарт и сотни тысяч миль намагниченной проволоки. Это долгосрочная память «Лихтбрингта», его библиотека и архив в одном лице. Там содержится все, что можно выразить в единицах информации, от огромной библиотеки классической литературы до материалов всех текущих дел и расследований.

– Полагаю, информация обо всех гражданах Нового Бангора хранится там же?

– Совершенно верно, сэр.

– Ну хорошо, а чем же заняты другие блоки? Ты сказал, их всего четыре. Значит, «Лихтбрингту» помогает еще кто-то?

– Еще имеются «Асмодей», «Фокалор» и «Набериус».

– Отдает претенциозностью, – проворчал Герти. – Можно было бы назвать их «Джордж», «Фрэнк» и «Гарри», если на то пошло, или…

– Так уж повелось.

– И чем занимается эта троица? «Малфас» у них за архивариуса, это я уже понял, а прочие?

– У каждого из блоков свой круг задач, – терпеливо пояснил техник, пристраивая какой-то громоздкий кожух. – «Асмодей» управляет заводами и фабриками Коппертауна.

Герти уставился на техника с самым неподдельным изумлением.

– Что, швыряет уголь в топку и орудует шкворнями?

– Нет, сэр. Фабричные процессы давно автоматизированы. «Асмодей» контролирует всю производственную линию, от температуры домны до скорости конвейеров. Рабочие – лишь мускульная сила, приводящая в движение технологическую цепочку. Они носят заготовки, убирают мусор, смазывают подшипники…

– Подумать только, машина помыкает людьми!

– В отличие от людей, эта машина не способна ошибаться, – с холодным достоинством заметил техник, которого беседа явно стала утомлять и который не собирался этого скрывать. – А кроме того, она не способна обманывать, воровать сырье, завышать сметы, производить брак, фальсифицировать отчеты и жаловаться на непомерные нагрузки. В конечном итоге работа «Асмодея» оборачивается городу выгоднее.

– Но как же аварии? – не сдавался Герти. – Насколько я знаю, за последние два месяца там было около шести аварий! Это ли не свидетельство того, что ваша машина не справляется со своими обязанностями?

– Аварии были незначительны. И, кроме того, вызваны исключительно человеческим фактором. После каждой аварии мы досконально осматривали все контуры «Асмодея» – он ни на шаг не отступал от производственного плана. Ошибаются люди, мистер Уизерс, машины вроде «Лихтбрингта» не ошибаются.

У Герти было на этот счет свое мнение.

– А этот, как его, «Фокамбор»?

– «Фокалор». В его ведении порт и навигационные службы Нового Бангора.

– Стало быть, он ведет учет складских товаров, руководит погрузкой и выгрузкой, составляет расписание и все прочее в этом духе?

– Еще он занимается лоцией.

– В каком это смысле?

– В самом что ни на есть прямом, сэр. Досконально зная акваторию, все ее течения, банки и отмели, «Фокалор» занимается, помимо прочего, тем, что прокладывает курс для кораблей, которые заходят в порт. Он определяет безопасный маршрут для корабля данной осадки и тоннажа, после чего преобразует его в короткую цифровую команду и передает ее на борт судна в виде радиосигнала при помощи аппарата Попова. Очень практично и удобно, город экономит изрядную сумму на услугах лоцманов.

– Не боитесь, что в один прекрасный день ваш разлюбезный «Фокалор» уведет корабль на поиски капитана Франклина[2]?

– По статистике, около сорока процентов катастроф и аварий в акватории порта происходит из-за небрежности или невнимательности лоцманской службы. Машина же избавлена от недостатков. Она не спит, не путает координат, не спорит с начальством и не обладает ложной самоуверенностью.

Герти отчего-то вдруг захотелось разорвать проклятую картонку с запросом пополам и швырнуть в корзину. Невольно вспомнился тот момент, когда он разглядывал Новый Бангор со спины неуклюжей качающейся «Мемфиды». Знай он, что курсом корабля руководит не обычный лоцман, какой-нибудь пьяный и хамоватый уроженец Уэльса, а неведомая механическая сущность, в чьих металлических венах вместо крови находится сжатый под давлением пар…

Герти невесело вздохнул, бросив взгляд в окно. Чего уж теперь рассуждать… Знай он, чем вообще обернется его назначение на остров, – бросился бы за борт еще посреди Индийского океана и отправился бы вплавь до самых британских островов наперегонки с акулами, на зависть настоящему полковнику Уизерсу…

– Ну а чем занят ваш четвертый цербер? Издает законы? Пишет эссе? Выращивает розы?

Техник, обтиравший руки ветошью, взглянул на Герти с откровенным презрением. С тем особым презрением, с которым инженеру железной дороги позволительно глядеть на дикаря в набедренной повязке, насмехающегося над неуклюжей металлической лошадью.

– «Набериус», сэр. Он занимается анализом долгосрочных перспектив. Опираясь на цифры, предсказывает все, от биржевых котировок до погоды и урожая. И довольно успешен в этом.

– Личный Нострадамус Канцелярии?

– Можно выразиться и так, сэр.

Техник с удовлетворением посмотрел на плоды своего труда. Терминал был собран и выглядел безукоризненно. В отличие от техника, Герти вид этого металлического алтаря ничуть не порадовал. К «Лихтбрингту» он при первой их встрече проникся искренней антипатией. И даже теперь, после всего того, что он узнал о возможностях машины, ощущение это не прошло, лишь окрепло.

Сложная, хитрая и самоуверенная машина, держащая остров в стальной хватке механических пальцев. Быть может, ей удалось задурить голову служащим Канцелярии и даже Шарперу. Быть может, все настолько поверили в мощь логического титана, что отдали в его ведение едва ли не весь город. Возможно, Герти был единственным человеком на всем острове, который доподлинно знал: машины тоже ошибаются. Даже такие грандиозные, как «Лихтбрингт».

Страстно захотелось, приложившись к рифленому медному боку ботинком, заставить самодовольный сверкающий от смазки аппарат издать жалобный стон вроде того, что издает потревоженная урна. Герти с трудом сдержал этот неуместный порыв. Во-первых, невидимый паровой демон «Лихтбрингта», совершающий сорок математических операций в секунду, едва ли будет посрамлен подобным ударом, которого, вероятнее всего, попросту не заметит. Во-вторых, Герти подозревал, что металл окажется прочнее бренной человеческой плоти и из схватки, чего доброго, может выйти победителем.

Герти смел со стола груду испорченных мемокарт и швырнул их в корзину для бумаг. На душе сразу сделалось легче.

– Бог из машины, – проворчал он, разглядывая испещренные, будто источенные термитами, листы картона. – Подумать только! Я, конечно, всецело за торжество технического прогресса и всегда был уверен, что Британия находится в его авангарде, но это… Это уже чересчур, как мне кажется. Отдавать целый город во власть машины!.. А что, если в один прекрасный день у вашего «Лихтбрингта» в голове заржавеют шестеренки? Или он перепутает цифры? Последствия могут быть катастрофические!

Его тирада ничуть не впечатлила техника, собиравшего в саквояж свои инструменты, маленькие и блестящие, как у часовых дел мастера.

– В том-то и дело, мистер Уизерс. «Лихтбрингт» не ошибается. Не ошибся ни разу за все восемь лет, что работает.

Герти разозлился. Вера канцелярских клерков во всемогущество их механического владыки отдавала фанатизмом. Удивительно, как легко слепой фанатизм сплетается с самим техническим прогрессом…

– Все на свете ошибаются! Даже императоры и судьи! Даже божества!

– «Лихтбрингт» не ошибается, сэр, – сухо сказал техник, отряхивая брюки. – У него есть три специальных логических контура, которые постоянно проверяют правильность обрабатываемой информации. Всякая неточность или несоответствие мгновенно устраняются. Это машинная логика. Она не позволит существовать в системе неверным значениям. Это гораздо более сложное, рациональное и надежное устройство, чем человеческий рассудок.

– А я вам говорю, что он может ошибаться! Что он уже ошибся!

– Доброго вам дня, сэр.

Техник, подхватив свой саквояж с инструментами, развернулся к двери.

– Стойте!

– Да?

Техник замер у выхода. Бесстрастный, спокойный, с холодным, как у всех здешних клерков, взглядом, он выглядел так, словно натянул человеческую кожу заодно со строгим черным костюмом и еще не полностью в ней обвыкся. Не человек. Просто еще одна крыса из канцелярской стаи. Его, полковника Уизерса, коллега. А скоро, быть может, и близкий родственник. Член его стаи.

– Если… кхм… Если у меня есть жалоба на работу «Лихтбрингта», к кому я могу обратиться?

Техник помедлил с ответом лишь самую малость.

– На вашем месте я бы обратился ко второму заместителю, мистеру Беллигейлу. Он большой специалист по «Лихтбрингту». Когда-то он помогал профессору Нейману его монтировать и настраивать.

Ничего более не говоря, техник исчез за дверью, оставив Герти наедине со своими мыслями. Мысли его сейчас были подобны забракованным мемокартам, над которыми на славу потрудился компостер. Множество отверстий, и все бесполезны.

Терминал ехидно блестел медью на своем обычном месте. Сейчас он казался Герти уродливым, как старая гаргулья на парапете.

Без сомнения, «Лихтбрингт» издевается над ним. Сначала насильно напялил на него чужую личину, теперь откровенно насмехается, подсовывая какую-то ерунду вместо нужного ему дела.

– Шкаф с болтами! – Герти в приступе злости схватил с полки том с инструкциями по составлению машинных команд и занес его над ни в чем не повинным терминалом, намереваясь обрушить на рифленый корпус. – Проклятая жестянка! Смеешься ты надо мной, что ли?

Терминал вдруг выпустил две шипящие струи пара, вынудив Герти отскочить в сторону. Шипение было саркастическим и откровенно презрительным. «Слабак ты, Уинтерблоссом, – слышалось в нем. – Не твоему умишке состязаться с самой сложной машиной на свете!»

Герти швырнул книгу следом за мемокартами в корзину для бумаг и заходил по кабинету взад-вперед.

Ему кровь из носу надо было раздобыть дело Бангорской Гиены. И незамедлительно, пока крысы Шарпера, преследующие его, не впились своими крохотными острыми зубами ему в пятки. На миг Герти даже показалось, что он слышит за спиной шуршание множества мягких лапок. Игра воображения, конечно, – в кабинете полковника Уизерса, как и прежде, никого больше не было. Кроме самого Герти в нем находился лишь машинный терминал, но уж он, конечно, подобных звуков производить не мог. Герти вздохнул, вертя в руках бесполезную мемокарту с запросом.

Ему надо обратиться к мистеру Беллигейлу.

При одной лишь мысли об этом по спине прошел неприятный, как от сквозняка, холодок. Герти совершенно не выносил общества второго заместителя, взгляда его бесцветных, равнодушных и в то же время пронизывающих глаз. Его глухого, как у всех служащих Канцелярии, похоронного костюма. И всего прочего, что относилось к мистеру Беллигейлу. Из всех крыс Канцелярии мистер Беллигейл, пожалуй, был наиболее пугающей и зловещей. Хладнокровный мертвец в неизменном черном костюме, обладающий способностью особенным образом улыбаться. Как улыбается задумчиво гробовщик, вперившись взглядом в фигуру, уже готовую примерить его товар.

Только не мистер Беллигейл!

Герти стиснул зубы. А что еще остается, позвольте спросить? Ему нужны материалы дела Уинтерблоссома. Его собственного дела. Все оригиналы хранятся в архиве могущественного и упрямого «Лихтбрингта». Если он хочет уничтожить или подменить часть из них, остается лишь заставить проклятую машину выполнить его волю. А значит, ему нужен мистер Беллигейл.

Не в силах принять решение, Герти положил руку на телефонный аппарат. Быть может, есть и другой путь, которого он пока не видит… Надо все хорошенько обдумать. Наверняка есть способ все провернуть, не общаясь с мистером Беллигейлом. Должен быть. Думай, Уинтерблоссом, думай, старое ты пугало, безмозглая жестянка…

Звонок телефона раздался столь внезапно, что Герти от неожиданности едва не сорвал аппарат со стены. Вот до чего нервозность доводит, мистер Уинтерблоссом… Потребовалось несколько секунд, чтоб перевести дыхание, улыбнуться самому себе и снять эбонитовый наушник немного подрагивающей рукой.

– Полковник Уизерс, – произнес он в микрофон твердым, хорошо поставленным голосом. – Слушаю.

Некоторое время трубка молчала, потрескивая. А потом чей-то голос, глухой и равнодушный, произнес:

– Господин полковник, вас немедленно просит зайти к нему второй заместитель секретаря Канцелярии, мистер Беллигейл.

Не слушая ответа, голос пропал, как обрубленный. В трубке осталась лишь шуршащая колючая тишина, которая внезапно показалась Герти самым противным звуком на свете.

Осторожно повесив трубку на прежнее место, Герти попытался улыбнуться вновь. Но другой Гилберт Уинтерблоссом, отражавшийся в полированном черном эбоните, лишь беспомощно дернул губами, как подсеченная рыба.

* * *

Мистер Беллигейл, второй заместитель секретаря Канцелярии, писал.

Как у всех пишущих, особенно по делам службы, лицо у него было строгим и сосредоточенным. Но Герти знал, что даже в тот миг, когда господин второй заместитель оторвется от своей работы, лицо его ничуть не переменится. У господина второго заместителя имелось лишь одно выражение лица на все случаи жизни, как и костюм, столь строгий и черный, что он выглядел неуместным в любом окружении, кроме кладбищенского. Стальное перо в руке господина второго заместителя скрипело тревожно и громко, напоминая царапанье насекомого, запертого в спичечном коробке.

– Обождите, – сказал господин второй заместитель, не поднимая головы.

Герти принялся ждать.

Ожидание в этом кабинете само по себе могло сойти за пытку. Возможно, из-за того, что сам кабинет чрезвычайно мало походил на помещение, предназначенное для человеческого существа, – скорее на футляр для сложного механизма. Тесное пространство и голые стены скверно действовали на нервы, а обстановка казалась столь пустой и выхолощенной, будто ее создавал не человек, а существо иного биологического вида, попытавшееся смоделировать обычное человеческое убранство, но не обладающее ни знанием предмета, ни фантазией.

Все здесь было безлико, строго и аккуратно, как никогда не бывает в обычном кабинете. Ни клочка бумаги на столе, ни единой лежащей отдельно скрепки. Здесь не было даже пыли. Герти готов был поклясться, что всякая пылинка, зародившаяся здесь или занесенная извне случайным посетителем, разлагалась на атомы прежде, чем достигала пола. Атмосфера стерильной сухости была такова, что даже вода в тяжелом графине не воспринималась как жидкость, годящаяся для утоления жажды, – скорее как прозрачный стерильный раствор неизвестного вещества.

Кабинет не знал снисхождения к посетителям и их представлению о комфорте. Здесь не имелось картин, или панно, или статуэток, или еще чего бы то ни было из числа тех нехитрых предметов, которыми скучающие клерки имеют обыкновение скрашивать свои казенные кельи. Собственно говоря, здесь не было даже окон. Лишь безликие шкафы, полнящиеся одинаковыми кожаными переплетами, письменный стол с набором принадлежностей да терминал «Лихтбрингта», кажется, чуть более современный и сложный, чем у самого Герти.

Мистер Беллигейл поставил точку. Он сделал это так резко и энергично, будто в руке у него было не перо, а рапира, острие которой он вонзил в живот зазевавшегося противника.

– Полковник?

Второй заместитель поднял глаза на посетителя. Герти выдавил приветственную улыбку. Взгляд мистера Беллигейла отчего-то напомнил ему нечто давно забытое, из другой жизни. Спустя несколько секунд Герти уже вспомнил что. Стальные щипцы семнадцатого века для извлечения пуль, виденные им когда-то в лондонском музее. Взгляд мистера Беллигейла не выражал ни гнева, ни раздражения. Собственно говоря, он ничего не выражал. Но Герти вдруг ощутил прикосновение потертого холодного железа к собственной груди.

Герти постарался издать смешок. Добродушный смешок уверенного в себе человека, чья совесть кристально чиста.

– Прибыл по вашему вызову. – Под взглядом Беллигейла Герти ощутил, как сами собой слабеют мимические мышцы лица, растянувшие было заранее приготовленную улыбку. – Что-то произошло?

– Произошло. – На лице Беллигейла серебрился отсвет от пенсне, но даже он не мог заставить его мертвенную кожу выглядеть более живой. – Два часа назад. В Коппертауне.

– Авария? – мгновенно насторожился Герти.

– Седьмая за этот месяц. И, похоже, самая крупная из всех. Взрыв в гальванизирующем цеху. Корпус фабрики наполовину разворотило. Четырнадцать погибших. И бог знает сколько еще под завалом.

– Ужасно, – с чувством сказал Герти.

– Ужасно неприятно. – От того, как произнес это мистер Беллигейл, у Герти заныли корни зубов, как от глотка ледяной воды. – Одни только прямые убытки встанут городу по меньшей мере в сто двадцать тысяч фунтов. Не считая того, какой это удар по индустриальным показателям. Я отрядил в Коппертаун трех своих лучших клерков, но считаю, что подобный случай заслуживает самого пристального внимания. Мистер Шарпер полагает, что у вас прирожденный нюх, полковник. Если так, пришло время проверить его. Вы будете руководить расследованием аварии от лица Канцелярии.

Герти живо вообразил себя, ползающего по руинам среди чада, дыма и облаков пыли, в обществе молчаливых канцелярских крыс и размозженных, изломанных тел. Перспектива представилась ему столь неприятной, что даже кабинет мистера Беллигейла на миг показался почти уютным.

– Кхм. Дело в том, что промышленные происшествия – не вполне моя сфера. Все эти заводы, станки, цеха… Признаться, я мало что соображаю в заводской работе. Едва ли имеет смысл…

– Вам и не понадобится разбираться в технических нюансах, полковник. Вы будете расследовать не промышленное происшествие.

– Что же тогда?

– Вы будете расследовать диверсию.

Последнее слово мистер Беллигейл произнес не громче прочих, но от него отчего-то пошла рябью вода в графине. Подобная же рябь прошла по всему телу Герти, от враз онемевших коленок до затылка.

– П-простите?

– Диверсию, – повторил мистер Беллигейл с жутковатым спокойствием. – Потому что мы имеем дело не с аварией. Кто-то осмелел настолько, что решил подорвать промышленные мощности Коп-пертауна. Кто-то потратил много сил, чтобы нанести нам удар. И Канцелярия не станет закрывать на него глаза. Нет, полковник, не станет.

– Но кому?..

– Могу лишь догадываться. Работал, судя по всему, профессионал. Или, что вероятнее, группа профессионалов. Вы удивитесь, но остров в последнее время часто становится объектом пристального наблюдения со стороны самых разных лиц. Мы с вами, может, и находимся на краю мира, да только не за его углом. Когда в Европе делят пирог, не забывают и про крошки. А Новый Бангор – это очень жирная и лакомая крошка для многих наших… европейских партнеров. И не только.

– Германцы? – отчего-то шепотом предположил Герти.

Мистер Беллигейл неохотно кивнул.

– Возможно. Их резидентура в Полинезии всегда была весьма активна. Черт возьми, город давно уже наводнен их наблюдателями и промышленными шпионами. Видимо, они созрели для большего. Впрочем, это могут быть и французские агенты. После семьдесят первого года[3] лягушатники не раз пытались запустить руки в Полинезию и обосноваться на островах. Не удивлюсь, если они решили подорвать промышленную мощь Нового Бангора. В любом случае вы выявите виновных и доставите их в Канцелярию.

– Но, быть может, это все-таки обычная авария? – вяло запротестовал Герти. – На заводах подобное иногда случается. Даже на столь современных, как заводы Коппертауна. Знаете, какое-нибудь нелепое и трагическое стечение обстоятельств…

При одной мысли о том, что ему придется выслеживать германских шпионов, Герти почувствовал, как желудок наполнился мелкой ледяной крошкой вроде той, которую аптекари добавляют в содовую воду жарким летним днем. Ему никогда не доводилось встречаться с настоящими шпионами, но, благодаря лондонским периодическим изданиям вроде «Панча»[4], он успел составить о них некоторое представление.

Это были хмурые и неулыбчивые джентльмены с усами в виде аккуратной щеточки и колючим немецким акцентом. В любую погоду они были облачены в глухие серые плащи, а лицо прикрывали полями стетсоновских шляп. У всякого уважающего себя шпиона в потайных карманах обязательно имелся стилет крупповской стали, револьвер и ампулы со смертоносным ядом. И, насколько помнил Герти, весь этот арсенал они применяли не задумываясь и не терзая себя излишними рассуждениями. Если где-то в Новом Бангоре затаилась целая германская шпионская сеть, причем столь могущественная и решительная, что способна бросить вызов самой Канцелярии, остров делается еще более неуютным местом, чем ему думалось изначально.

– Это не авария, здесь нет никакого стечения обстоятельств. – Мистер Беллигейл был непреклонен. – Немедленно после аварии я запросил у «Асмодея» детальный отчет по всем операциям за последние сутки. Никаких отклонений от производственного плана. Все цеха и конвейеры работали строго по заданному графику в штатном режиме. Ошибка со стороны управления полностью исключена. А значит…

Герти ощутил глухое отчаянье от этого весомого канцелярского «значит», безошибочно уловив его смысл. Браться за подобное дело было сущим безумием. Особенно сейчас, когда он почти вплотную подобрался к «делу Уинтерблоссома», то и дело ускользавшему от него подобно призраку. Охота за шпионами в планы Герти на ближайшее будущее не входила.

– А может, это и не германцы, – заметил мистер Беллигейл задумчиво, разглядывая через пенсне свои идеально подстриженные ногти. – Может, это полли. Местные борцы против британского протектората. Они необразованны, но среди них встречаются радикалы, готовые бросить вызов британской короне и открыть войну за независимость Полинезии. Мне приходилось сталкиваться с такими. Между прочим, интересные люди. Нехватку теории они восполняют энтузиазмом и хорошим знанием человеческой природы. Как-то раз они похитили заместителя британского консула. Разрезали его на части какими-то специальными бамбуковыми ножами, да так, что бедняга еще двое суток трепыхался, как выпотрошенный карась. Возможно, они решили перейти к более прогрессивным средствам борьбы. Да, пожалуй, не стоит сбрасывать их со счетов.

– Минутку, господин заместитель… – Герти облизнул пересохшие губы. – Я хотел уточнить. Вы все-таки уверены, что речь идет о диверсии?

Мистер Беллигейл взглянул на него с удивлением.

– Хотел бы ошибаться, но не могу себе этого wпозволить. Мы имеем дело с диверсантами и саботажниками, полковник. Но я уверен, что вы справитесь. Вам ведь не впервой сталкиваться с подобным.

– Я хотел сказать, можем ли мы с полной уверенностью полагать, что в Коппертауне произошла диверсия? Взрыв на заводе вполне мог быть роковым стечением обстоятельств. Такое часто случается на заводах, по-моему.

– Исключено, – твердо ответил мистер Беллигейл. – Я уже сказал вам, что «Асмодей» отправил мне подробный отчет. Он действовал строго по своему плану, не отклоняясь ни на дюйм.

– Значит, все наши выводы опираются на свидетельские показатели «Асмодея»?

– Которым я склонен абсолютно доверять.

– Но разве не опрометчиво строить политику Канцелярии, исходя из показаний какой-то машины? – Герти ощутил себя так, словно забрасывает удочку в пруд, кишащий аллигаторами.

Мистер Беллигейл взглянул на Герти своим равнодушным акульим взглядом, который не делался мягче, даже проходя через линзы пенсне. Обладать подобным взглядом может только человек, лишенный души, по собственной воле превративший себя в оружие, в холодный канцелярский инструмент.

– «Лихтбрингт» – не просто машина, полковник. Это самая совершенная и надежная счислительная машина в мире. И она не ошибается.

«Они все здесь рехнулись, – тоскливо подумал Герти, ерзая на стуле для посетителей. – От Шарпера до последнего клерка. Верят своей проклятой механической игрушке, как оракулу. Какое-то неистовое поклонение, ей-богу… Не удивлюсь, если через пару лет им придет в голову возлагать счетной машине жертвы. А что, очень миленькая будет картина. Быть может, я когда-нибудь прочитаю об этом в “Таймс”…»

– Все ошибаются, – заметил он вслух, стараясь держаться доброжелательно и открыто под вдавливающим в кресло серым взглядом второго заместителя. – Говорят, даже Моцарт, исполняя свои симфонии на рояле, бывало, брал не ту ноту. Попросту случайно нажимал одну клавишу вместо другой. Что уж говорить о таком сложном аппарате, как ваш «Лихтбрингт»! Предположим, отошел у него где-то провод или, скажем, заело шарнир…

Мистер Беллигейл поднял руку, вынуждая Герти замолчать.

– Полковник, восемь лет назад я лично участвовал в монтаже «Лихтбрингта» и относительно знаком с его архитектурой. Уверяю вас, более надежной и защищенной машины не существует. Даже если на землю хлынет огненный град, который размолотит Новый Бангор в крошку, «Лихтбрингт» продолжит функционировать и при этом не допустит ни единой ошибки. Он создавался как инструмент высочайшей надежности. В его структуре есть три…

– …логических контура, которые уничтожают даже мельчайшую вероятность ошибки. Спасибо, мистер Беллигейл, я знаю. И искренне уважаю создателя этой машины, кем бы он ни был. Но все же задумайтесь. По иронии судьбы, чаще всего тонут те корабли, которые еще на стапелях торжественно именуют непотопляемыми. И больше всего галстуков сожжено именно патентованными утюгами, которые совершенно безопасны в использовании.

Мистер Беллигейл рефлекторно коснулся своего галстука, остро очерченного и похожего на свисающее с его шеи бритвенное лезвие. В отвороте его безукоризненно выглаженной рубашки на миг мелькнул кадык, бледный и острый.

– Я понимаю, к чему вы апеллируете, полковник. Но вынужден отвергнуть ваше предположение немедля. «Лихтбрингт» не ошибается. Или вам придется предоставить существенные доказательства в пользу этой теории.

Герти ощутил подавленность. Перспектива борьбы с невидимым механическим чудовищем, надежно укрытым в толще земли и представляющим собой пышущие паром мили трубопроводов и колючих шестерней, представилась ему не более заманчивой, чем преследование германских шпионов. С другой стороны, она была куда безопасней. В отличие от шпионов, счислительные машины не оборудованы оружием и не способны причинять вред человеку, в чем уже заключено немалое их достоинство.

Мгновение спустя на воображаемом горизонте Герти, уже затянутом свинцовыми предгрозовыми тучами, зажглась крохотная звезда.

– У меня есть доказательства! – выпалил он решительно.

Мистер Беллигейл приподнял бровь. На любом другом лице подобное мимическое движение выглядело бы выражением легкого удивления. На лице второго заместителя оно выглядело зловеще.

– Слушаю вас, полковник.

Герти небрежно положил на стол мистера Беллигейла увесистую папку, которую на протяжении всего разговора держал в руках.

– Вот.

Мистер Беллигейл даже не сделал попытки ее открыть.

– Что это?

– Это материалы по делу Бангорской Гиены.

– Помню. Уинтерблоссом, так?

– Он самый. – Герти кисло улыбнулся. – С разрешения мистера Шарпера я приступил к собственному расследованию. И вот что я получил, когда запросил у вашего «Малфаса» всю соответствующую документацию.

– Спасибо, мне знакомы эти материалы.

– И все же взгляните. Пожалуйста.

Мистер Беллигейл беззвучно открыл папку и принялся читать. Его бесцветные глаза быстро бегали по строкам. И чем ниже они опускались, тем больше в их углах собиралось крохотных морщинок.

– Что за ерунда? – наконец спросил он, отрываясь от чтения. – Это не дело Уинтерблоссома. Это сборник рецептов пирога с ревенем.

– Сто сорок четыре рецепта, – подтвердил Герти с некоторым злорадством. – Встречаются весьма интересные. Но есть один недостаток. К делу Уинтерблоссома они не имеют никакого отношения.

Мистер Беллигейл с некоторой брезгливостью отодвинул папку от себя.

– Все элементарно, полковник. Вы попросту неверно составили запрос. Это бывает с теми, кто слабо знаком с машинной логикой.

Поверх папки Герти шлепнул усеянную дырками мемокарту, ту самую, на создание которой потратил столько времени. Жест получился красивый, точно это был козырный туз, элегантно брошенный на стол в разгар партии.

– Мой запрос в полном порядке. Можете проверить.

Мистер Беллигейл нахмурился. Герти подумалось, что сейчас он попросту велит самонадеянному клерку убираться из его кабинета. И впрямь, мелькнуло в глазах второго заместителя нечто подобное, сродни колючему гальваническому разряду.

Однако мистер Беллигейл не случайно считался одной из опытнейших канцелярских крыс. Крысам свойственны многие чувства, не понаслышке известные человеку, в том числе хитрость, подозрительность, ярость и даже дерзость. Но также им свойственно и любопытство. Именно поэтому мистер Беллигейл молча взял мемокарту. Его ловкие тонкие пальцы, которые в то же время выглядели достаточно сильными, чтоб согнуть дюймовую свинцовую трубу, быстро прыгали по отверстиям в картоне, ощупывая их, как пальцы слепого ощупывают набранную шрифтом Брайля книгу. В этот миг он сам походил на считывающий контур «Лихтбрингта».

На проверку у него ушло не более десяти секунд.

– Есть ошибки в синтаксисе, – заметил мистер Беллигейл, все еще держа карту в руках. – Но, справедливости ради, не очень существенные. Насколько я понимаю логику «Лихтбрингта», подобный запрос он должен был обработать верно.

– Возможно, он умнее, чем нам кажется, – язвительно предположил Герти. – И рассудил, что преследование Уинтерблоссома стоит отложить и сделать перерыв на пирог с ревенем?

Ему мгновенно перехотелось острить после того, как мистер Беллигейл поднял на него взгляд. От этого взгляда, должно быть, молоко мгновенно скисало, а горящее в камине пламя тухло.

– «Лихтбрингт» не умеет рассуждать. Он всего лишь машина. Современная, сложная, логичная, но все же. Он должен был выполнить подобный запрос без ошибок.

– Быть может, вы попробуете, мистер Беллигейл? Как вы правильно заметили, у меня нет большого опыта в общении с вашим… вашей… машиной.

– Так и поступим. Но если окажется, что с «Малфасом» все в порядке и адекватность «Лихтбрингта» не может быть подвергнута сомнению, вы немедленно отправляетесь в Коппертаун выполнять свою работу.

– Да будет так, – торжественно кивнул Герти.

Он ожидал, что мистер Беллигейл достанет чистую мемокарту и, вооружась никелированным компостером, примется выбивать на ней отверстия, но второй заместитель ничего подобного делать не стал. Он протянул руку к собственному терминалу и достал из него что-то вроде телефонной трубки на гибком металлическом шнуре.

– Наш новый метод связи с машинными контурами, – пояснил мистер Беллигейл, уловив недоумевающий взгляд Герти. – В свое время мы намеревались обучить машину человеческой речи. Отчасти удачно. «Лихтбрингт» способен воспринимать команды, отданные голосом. Сеанс один. Мистер Беллигейл. «Малфас». Запрос. Приоритет один. Вывод третьим каскадом. Протокол «Эф». Дело Уинтерблоссома.

Помимо телефонной трубки, у терминала имелся и наушник, на который Герти машинально уставился.

– Оно и ответит вам человеческим голосом?

– Что?.. Нет. Пока еще «Лихтбрингт» не способен к полноценному двустороннему общению. Может, лет через пять или шесть нам удастся научить его изъясняться подобно человеку, но пока еще нет… Идет обработка запроса. Вот видите, полковник, вы зря подняли панику!

Терминал едва заметно дрожал и вибрировал, из его щелей пробивались, мгновенно тая, язычки белесого пара. Герти, как обычно, ощутил себя неуютно, представив, как в недрах здания Канцелярии сейчас вертятся шестерни и стучат поршни механического титана.

Наконец терминал изрыгнул из себя стопку еще горячих листов. Мистер Беллигейл взял их в руки, многозначительно взглянув на Герти. Тому оставалось лишь изобразить на лице вежливое любопытство. Что ж, стоило хотя бы попытаться. Быть может, это было глупо, но, в конце концов, он выиграл для себя немного времени. Интересно, стоит ли ему захватить респиратор в Коппертаун? Говорят, там отчаянно едкие испарения, а уж после аварии…

– Ничего не могу понять, – раздраженно произнес мистер Беллигейл, рассматривая листы. – Какая-то шутка?

– Что такое?

– Послушайте…

Мистер Беллигейл прочел без всякого выражения, но с явственным отвращением на лице:

«Из Франции вы прибыли?

К Лондону спускаетесь?

Видали Джорди Щенка и его красавицу?

Бывали вы в заведении,

именуемом Борделем?

А видели вы Светлость Джорди,

скачущего на гусыньке?»[5]

– Очень мило, – заметил Герти нарочито ровным голосом. – Кажется, что-то подобное я читал у Хогга.

– Это не дело Уинтерблоссома!

– Да, полагаю, не оно.

Мистер Беллигейл взглянул на Герти так, точно перед ним сидел германский шпион во плоти. На какой-то краткий миг Герти даже показалось, что проще всего будет мгновенно принять вину на себя, включая взрыв в Коппертауне. Впрочем, справедливости ради, мистер Беллигейл не посчитал необходимым излишне задерживать на нем свое внимание.

– Возможно, какая-то мелкая техническая оплошность, но не серьезная ошибка, – заметил он. – Скорее старик Бенсон[6] явится на поклон к Папе Римскому, чем машина ошибется.

Герти постарался изобразить что-то вроде вежливого сочувствия. Как и полагается джентльмену, наблюдающему за тем, как другой джентльмен находится в весьма затруднительном положении, но не желающему нарушать эту картину.

– Быть может, стоит попробовать еще раз?

– Вы правы, полковник. Попробуем.

Мистер Беллигейл повторил в микрофон свой запрос. В этот раз каждое слово он произносил предельно четко, через равный интервал, словно говорил с неразумным ребенком.

Ждать пришлось даже меньше, чем в прошлый раз. По терминалу прошла короткая дрожь, и на его поверхность выбросило одну-единственную карточку вроде почтовой открытки. Это не могло быть делом Уинтерблоссома, но Герти все равно терпеливо ждал, пока второй заместитель пробежит ее глазами.

– Что за дьявол?

– Опять ошибка?

– Вероятно.

Мистер Беллигейл швырнул карточку на стол. И, хоть она была перевернута, Герти в несколько секунд успел прочитать ее содержимое, состоящее всего из двух строк:

«Считаю необходимым довести до сведения всех лиц, которые в силу обстоятельств имеют касательство, что миссис Бьюконен в среду после обеда выпила два стакана сельтерской с сиропом».

Более ничего на карточке не значилось.

– Кто такая миссис Бьюконен? – ошарашенно спросил Герти.

– Не имею ни малейшего представления, – раздраженно произнес мистер Беллигейл, разглядывая злополучную карточку. – Какой-то сбой, по всей видимости. Что-то вроде короткого замыкания.

– Но «Лихтбрингт» не совершает ошибок.

– Как будто бы я не знаю!

– Может, попробовать еще раз? – осторожно предположил Герти.

Мистер Беллигейл уже не был так уверен, как несколькими минутами ранее. Впервые в его образе, прежде казавшемся Герти безмерно зловещим, проступило что-то новое. Прежде никем не виденное и оттого непонятное.

– Вы считаете?

– Конечно. Попробуем еще раз.

Они попробовали еще раз. В этот раз мистер Беллигейл читал команду так, словно разговаривал с умственно отсталым глухонемым. Ее понял бы любой, владеющий английским языком, будь он даже из индийских колоний или дебрей Северной Америки.

«Лихтбрингт» недолго размышлял над ответом. Вынырнувшая из терминала карточка оказалась не менее лаконичной, чем предыдущая.

Не сговариваясь, Герти и мистер Беллигейл молча ее прочли.

«Для приготовления превосходного средства от сорняков нам понадобятся две унции китового жира, килдеркин[7] лучших красных чернил, ручка от вешалки и рецензия на роман “Тетя Энн”[8] трехгодичной давности».

– Нелепица, – кратко сказал мистер Беллигейл, раз за разом перечитывая глубокомысленный ответ «Лихтбрингта».

– Может, какой-то шифр?..

– Это не шифр, это белиберда. Возможно, все дело в этом новом устройстве речевого ввода? Пожалуй, стоит попробовать обычный способ на мемокарте.

– Верно, – поддержал Герти, стараясь выглядеть как можно более индифферентным. – Я всегда за старые добрые методы. Новые веяния зачастую приносят больше путаницы, чем пользы.

Мистер Беллигейл достал из письменного стола пустую мемокарту и, задумавшись на непродолжительное время, принялся ее компостировать. Несомненно, у него был огромный опыт в этом деле. Круглые кусочки, подобно конфетти, летели на пол, а поверхность карточки на глазах покрывалась причудливым перфорированным узором. Запрос, на оформление которого Герти потратил несколько мучительных часов, мистер Беллигейл закончил менее чем за минуту.

– Готово, – сказал он, вкладывая мемокарту в терминал. – Теперь никакой накладки быть не может. С помощью отдельных синтаксических суффиксов я продублировал команду. «Лихтбрингт» распознает ее в любом случае.

– Будем надеяться, – лицемерно согласился Герти.

Им не пришлось долго ждать. Разогревшись, «Лихтбрингт» работал со скоростью хорошо отлаженного станка.

«Лечебный сателлит скучающе прерывавшегося зафрахтовавшее и нелюбезно оживившее убиение, хотя юдофильски всосавший приступал приподнимать закрыто сотрудничающий разъемными и афиширующими фиксаторами. С первыми петухами укороченные деноминаторы могут приравнивать раздраженную зыбь однова улучшавшими канделябрами. Возможно, что вымороченный соглядатай является. Монофизитский самоцвет давненько не старается на основании хука».

– Неплохо, – сдержанно одобрил Герти. – В этом есть определенный настрой. Мне даже кажется, если бы это опубликовали в одной из лондонских газет, уже на другой день появились бы похвальные отзывы новому гению пера, отважно бросившему вызов устаревшей и сонной британской словесности.

Этот комментарий ничуть не обрадовал мистера Беллигейла. Напротив, на Герти он бросил такой взгляд, что зубы сами собой щелкнули, едва не прикусив язык, точно были не его собственными, а «зубами Ватерлоо»[9], вздумавшими действовать по своему усмотрению.

– Это недопустимо, – произнес он, разрывая карточку пополам. – Но приходится признать очевидное: машина работает со сбоями. Никогда бы не подумал, что «Лихтбрингт» может ошибаться… Остается надеяться, что поломка незначительна и локализована в одном месте. В таком случае ремонт не должен занять много времени.

– Извините, мистер Беллигейл, но я вынужден вас огорчить, – заметил Герти. – Насколько я понимаю, все блоки «Лихтбрингта» обособлены друг от друга?

– Так и есть. «Лихтбрингт» является их логическим центром, но действуют они сами по себе. Так надежнее.

– В таком случае речь уже идет не о локальной ошибке. Судите сами. «Малфас», который служит при Канцелярии архивариусом, в нерабочем состоянии, как мы только что убедились. «Асмодей», заведующий Коппертауном, допустил ошибку. Судя по количеству аварий, не одну…

– У нас нет доказательств, позволяющих предположить некорректную работу «Асмодея»!

– Будут, – мрачно пообещал Герти, продолжая загибать пальцы. – Кто у нас третий? «Фокалор», смотритель порта?..

– Он самый, – подтвердил мистер Беллигейл.

– Боюсь, болезнь коснулась и его. Причем не сегодня.

– Что вы имеете в виду, полковник?

Герти принялся загибать пальцы.

– В прошлом месяце «Герцогиня Альба» не зашла в Новый Бангор из-за какой-то путаницы в командах. «Фокалор» увел ее в Веллингтон. «Дымный» сел на рифы, повинуясь, опять же, наводке вашей машины. Тогда я посчитал, что это досадные совпадения, которые время от времени случаются… Теперь же мне видится в этой череде случайностей определенная зловещая закономерность.

– А вы внимательно следите за всеми кораблями, заходящими в порт, полковник, – негромко сказал мистер Беллигейл, внимательно разглядывая собеседника. – Даже не подозревал, что вы интересуетесь транспортными сообщениями острова.

Герти в этот момент захотелось иметь при себе что-то вроде зеркального щита Персея.

– Я стараюсь интересоваться всеми событиями города, – с достоинством сказал он. – Вы сами знаете, что служба в Канцелярии сопряжена со всеми сферами здешней жизнедеятельности… Какой из блоков у нас остался? «Набериус»? Ваш придворный предсказатель?

Мистер Беллигейл был слишком озабочен, чтоб обратить внимание на эту колкость.

– Понимаю, к чему вы ведете. Вы правы, стоит проверить и этот блок.

В самое короткое время второй заместитель набросал еще одно послание на мемокарте, на этот раз к «Набериусу», содержащее в себе запрос о том, сколько будет стоить каменный уголь в Новой Зеландии к следующему кварталу при текущих биржевых котировках.

«Набериус» не затруднился с ответом. По его мнению, тонна каменного угля должна быть равноценна бушелю морковной ботвы при сохранении текущего атмосферного давления. Но в случае, если четверг будет ясным, не исключена тенденция к изменению цены, которая в самом негативном варианте может достичь сорока галлонов мартовской росы.

– Он пьян, – пробормотал мистер Беллигейл с удивлением и отвращением одновременно.

– Счислительные машины едва ли потребляют горячительные напитки, – резонно заметил Герти. Но заслужил лишь очередной испепеляющий взгляд.

– Но тогда получается, что… Что машина неисправна?

Мистер Беллигейл произнес это с недоумением и даже какой-то искренней обидой. Как джентльмен, расстроенный в лучших чувствах, узнавший о чем-то, что решительно невозможно и никак не может случиться, но в то же время случилось. О том, что Ее Величество королева Виктория приняла мусульманство или вода в русле Темзы обратилась бобовой похлебкой. Герти даже стало его жаль. Мистер Беллигейл, всегда невозмутимый, строгий, уравновешенный, выглядящий так, будто является единственным стабильным и незыблемым элементом в окружающем мире, в какой-то миг потерял всю свою власть и даже немного сгорбился. Точно чья-то могущественная и злая воля выбила из-под его ног в черных, безукоризненно начищенных ботинках земную твердь.

– Вероятно, речь идет о незначительном сбое, – поспешил сказать Герти. – Уверен, что обойдется без серьезных последствий, если вовремя принять меры и приступить к ремонту…

Его прервала внезапная и тревожная трель. На этот раз звонил обычный телефонный аппарат. Мистер Беллигейл так резко взял наушник, что едва не порвал провод. Герти не слышал, что ему говорили, но явственно видел, как в лице второго заместителя с каждой секундой делается все больше острых черт. Это было неприятное зрелище, и Герти в который раз пожалел, что в кабинете второго заместителя не имеется окон, которые можно было бы разглядывать в подобные моменты.

– Вы уверены?..

– …

– Когда это стало известно?

– …

– Что это значит? Дьявол. Попробуйте еще раз! И свяжитесь с прочими!

– …

– И я тоже надеюсь. Не предпринимать никаких действий. Я со всем разберусь.

Когда мистер Беллигейл повесил наушник, он выглядел еще более бледным, чем обычно, хоть Герти и не предполагал, что это возможно.

– Что-то случилось? – спросил он, ощущая во рту необыкновенную сухость.

– Случилось, – подтвердил мистер Беллигейл. – В порт прибыла «Заря Норфолка».

Он замолчал, сосредоточенно разглядывая чистый бумажный лист и, кажется, совершенно забыв про посетителя.

– И что с того? – негромко спросил Герти, терпеливо прождав полминуты.

– Кажется, в вашу копилку неисправностей «Лихтбрингта» только что поступил дополнительный довод. – Второй заместитель кисло усмехнулся. – «Фокалор», судя по всему, и впрямь сошел с ума.

– В каком смысле?

– Не знаю. Но он ведет себя так, будто окончательно свихнулся. Он должен был автоматически отправить «Заре Норфолка» ее курс, отведя на безопасное место стоянки подальше от острова дожидаться своей очереди на разгрузку. Вместо этого он приказал ей зайти в гавань. Это не было предусмотрено утвержденным графиком движения.

– Приказал? Он ведь всего лишь машинка, не так ли? Передаточное звено?

– «Фокалор» вооружен мощнейшим комплексом алгоритмов, он сам следит за судами и работает в автоматическом режиме.

– Так отмените приказ!

– Не получится, – мистер Беллигейл отстучал пальцами по столу колючее неприятное арпеджио, – «Фокалор» также заведует всеми аппаратами Попова, при помощи которых мы связываемся с кораблями. Но по какой-то причине он отключил связь, будто принял обет молчания. Мы не можем связаться с кораблями.

– Машина решила немного пошалить, а?

Оставшись без ответа, улыбка Герти быстро растаяла.

– То же самое происходит и с прочими кораблями. «Фокалор» связывается с ними и заставляет передвигаться самым непредсказуемым образом. Как будто играет в крикет, используя для этого корабли возле острова.

Герти перехотелось улыбаться.

– Н-да… – протянул он, не зная, что сказать.

– Благодарение богу, сейчас светло, кораблям удается держаться подальше друг от друга и избегать аварийных ситуаций, но что станет через два-три часа, если не удастся образумить машину?.. В кромешной темноте, лишившись управления, мы рискуем пустить ко дну больше кораблей, чем в битве при Абукире[10]!

– Ужасно, – совершенно искренне согласился Герти. – Уже не говоря о том, что подобное происшествие нарушит портовый график…

– Сейчас нас должен заботить не график, – произнес мистер Беллигейл неприятным тоном, вновь делаясь прежним – решительным и собранным. – Полагаю, есть проблемы и посерьезней. Я уже сказал вам, что «Заря Норфолка», нарушив все планы, вошла в гавань и расположилась на стоянку. Она стоит в нескольких милях от берега.

– Счет за простой будет просто огромный. Но если дело в ее грузе…

– Да, полковник, дело именно в ее грузе. Дело в том, что «Заря Норфолка» перевозит восемь тысяч галлонов жидкого аммиака.

– О Господи! – вырвалось у Герти.

– Да, – согласился мистер Беллигейл, – весьма неприятный груз, и в опасной близости от города. «Фокалор» выбрал весьма неудачный момент, чтоб подтвердить вашу точку зрения.

– Значит, вы признаете, что машина сбоит? – Герти едва сдержал торжествующую улыбку.

– Ничего другого мне не остается. Ваша интуиция еще раз проявила себя должным образом, полковник. Судя по всему, в машине и в самом деле возникли какие-то неполадки. Но, если не возражаете, поздравления отложим до лучшего времени. Сейчас меня заботит только то, как восстановить контроль над акваторией острова, раз уж «Фокалор» объявил забастовку.

– Используйте обычные средства, – пожал плечами Герти. – Если вы лишились аппаратов Попова, используйте маяк. Уверен, если подать сигнал, моряки с «Зари Норфолка» разберутся, что к чему. Пусть держатся на рейде, пока мы не восстановим связь и…

Глаза мистера Беллигейла неприятно потемнели.

– Я бы так и сделал в обычной ситуации. Однако не могу. Все портовое оборудование тоже подключено к общей машинной сети. Это целостная система управления, которая подчинена «Лихтбрингту». И сейчас вся она оказалась намертво заблокирована.

У Герти отчего-то пропало желание улыбаться. Интересно, как пахнет аммиак?.. Этого он не знал, но поймал себя на том, что стал делать куда более короткие и осторожные вдохи. И что впервые испытывает облегчение от того, что в кабинете второго заместителя нет окон.

– Что за ерунда! В конце концов, это всего лишь машина. Почему бы вам просто не обесточить ее?

– Уже пытались, – отрывисто сказал мистер Беллигейл. – Кажется, это системный сбой. Переключатели, переводящие аппаратуру в ручной режим, вышли из строя. Автоматические двери заблокированы. У технического персонала даже нет доступа к оборудованию.

– То есть «Фокалор» взбунтовался?

– Инструменты не бунтуют, полковник, – отчеканил мистер Беллигейл. – Речь идет о кратковременном техническом сбое. Техники Канцелярии уже ищут способ вернуть нам управление.

– А что, если попросту перерезать кабель, который питает «Фокалора»?

– Невозможно. У каждого блока множество резервных линий питания. На случай серьезных повреждений всей сети. «Лихтбрингт» строился со значительным запасом прочности, он способен выдержать выход из строя большей части своих узлов, но при этом продолжить работу.

– Но ведь в его конструкции есть выключатель? – на всякий случай уточнил Герти.

И испытал безмерное облегчение, отразившееся румянцем на щеках, когда мистер Беллигейл кивнул:

– Есть. У любого прибора есть выключатель.

– Тогда, быть может, пришло время его повернуть?

Герти машинально оглянулся, окидывая взглядом кабинет мистера Беллигейла. «Где бы ни был расположен этот выключатель, – подумалось ему, – кому-то пришлось немало постараться, чтобы замаскировать его в спартански обставленном кабинете второго заместителя. Может, скрытая панель в стене?..»

Ему не понравилось то молчание, с которым мистер Беллигейл рассматривал свои ухоженные ногти. Мистер Беллигейл ему тоже не нравился, но его молчание почему-то не нравилось еще больше. А если начистоту, то попросту пугало.

– Здесь мы столкнемся с небольшой проблемой, полковник.

– В чем дело?

– То, что вы называете выключателем, находится в центре управления «Лихтбрингта». Он расположен на большой глубине в тоннелях под Канцелярией. Кроме того, он надежно защищен и экранирован от любого постороннего вмешательства.

– О Господи! Только не говорите, что у вас нет туда доступа!

– Есть, – спокойно сказал мистер Беллигейл. – По счастью, я являюсь одним из трех человек в Канцелярии, у которых есть личный код доступа, позволяющий туда попасть.

– Не пора ли в таком случае им воспользоваться?

– Иного выхода у нас не остается. Я немедленно созову аварийную команду и отправлюсь туда в сопровождении техников. Необходимо остановить машину прежде, чем она сможет всерьез навредить городу.

– Кажется, вы не испытываете удовольствия от этой мысли?

– Совершенно не испытываю, полковник. Дело вот в чем: отключить машину, подобную «Лихтбрингту», – не то же самое, что потушить газовый рожок на кухне. Это сложнейший аппарат, который все еще продолжает функционировать, хоть и со сбоями. Вам, часом, никогда не приходило в голову отключить идущий полным ходом локомобиль, лишив его управления и превратив в неуправляемый снаряд? «Лихтбрингт» так глубоко внедрен во многие службы города и его процессы, что сделался их неотъемлемой частью. Никто не может предсказать, какой ущерб получит Новый Бангор, если мы повернем, как вы выразились, выключатель.

– За все время вы ни разу не останавливали машину? – недоверчиво спросил Герти.

Мистер Беллигейл развел руками.

– Ни разу. Не было нужды. Поэтому моя задача, как временно исполняющего обязанности главы Канцелярии, предусмотреть все возможные риски и осложнения.

– Исполняющий обязанности? А разве мистер Шарпер…

– Мистер Шарпер в данный момент отсутствует на острове.

Герти уставился на второго заместителя в немом удивлении.

– Но разве… Я думал…

– Что такое, полковник?

– Я полагал, что за последние два месяца в порт не заходило ни одно пассажирское судно. А дирижабль стоит на ремонте. Как мистеру Шарперу удалось покинуть остров?..

Он немедленно пожалел об этом вопросе. Несмотря на то, что пламя в глазах мистера Беллигейла было бесцветным и невыразительным, обжигало оно не хуже настоящего.

– Это не самый насущный вопрос сейчас, полковник. Предлагаю вернуться к нему после того, как мы найдем способ обуздать капризничающую машину.

– Да, конечно, – пробормотал Герти. – Вы правы, нельзя терять времени. Так значит, никто точно не знает, как отключить машину?

– Этого я не говорил. Я лишь сказал, что машину никогда прежде не отключали. И едва ли на острове найдется человек, который сможет утверждать, с чем мы столкнемся, отключив «Лихтбрингт».

– Но ведь есть чертежи, схемы… – растерянно произнес Герти.

– Этого мало, как мало медицинского атласа для того, чтоб провести сложную хирургическую операцию, полковник. Это всего лишь схемы. Нам нужен человек, который доподлинно разбирается в механической и логической начинке.

– А техники? У Канцелярии же есть собственный технический штат!

– Боюсь, в данном случае от них будет мало толку.

– Разве разбираться в устройстве машины не их обязанность?

– Они всего лишь инженеры и обслуживающий персонал. Превосходно разбираются в магистралях высокого давления, тяговых передачах, практической механике, протоколах связи, гальванике… Но никто из них даже близко не представляет, как устроен «Лихтбрингт». Я имею в виду его истинное устройство.

– А… а вы? Я слышал, вы принимали участие в постройке машины.

Мистер Беллигейл вздохнул.

– Рабочий, который всю жизнь подает камни, не становится от этого архитектором. Я и в самом деле принимал участие в разработке и монтаже отдельных узлов «Лихтбрингта» и даже могу похвастаться тем, что знаком со многими его принципами и алгоритмами. Но не более того. Боюсь, в мире есть лишь один человек, который в полной мере понимает, что такое «Лихтбрингт».

– Кто это?

– Профессор Карл Готфрид Нейман.

– Кажется, я уже слышал это имя…

– Вероятно. Его математический гений и создал эту машину.

– Тогда вызовите его немедля! – воскликнул Герти, нервно сжимая пальцы. – Этого вашего профессора Неймана! Отправьте за ним клерков на автомобиле, пусть вытащат его из кровати и доставят сюда! Черт возьми, эта свихнувшаяся машина может причинить городу множество бед, если не приструнить ее!

Мистер Беллигейл поднял на Герти свои бесцветные и невыразительные глаза, от взгляда которых ему впервые не захотелось чем-нибудь прикрыться. Возможно, оттого, что в этот раз в них не было ничего зловещего. Одна лишь опустошенность.

– Вы не понимаете, полковник. Профессор Нейман никак не может быть доставлен в Канцелярию, даже если я подниму на ноги всех своих крыс.

– Но отчего, черт подери?

– Оттого, что никто не знает, где его искать. Профессор Карл Готфрид Нейман пропал без вести полгода назад.

* * *

Подземелья Канцелярии мгновенно оправдали все худшие предположения Герти.

Как ему и представлялось, в них оказалось темно, сыро и в высшей степени неуютно. Настолько, что временами он не без ностальгии вспоминал свой собственный кабинет, теперь уже казавшийся проникнутым комфортом и по-своему приятным.

Это было даже не подземелье, а целая разветвленная сеть тоннелей, тянущихся, судя по всему, на много миль под городом.

«Крысиные норы, – подумал Герти с отвращением, вжимая голову в плечи. – Тесные, вонючие и темные норы. Теперь ясно, отчего Новый Бангор порой выглядит столь зловеще. Все его недра изгрызены, как кусок забытого в кладовке сыра…»

Справедливости ради, стоило отметить, что тоннели не были столь узки, как представлялось Герти поначалу. Их диаметр был достаточно широк для того, чтоб он и мистер Беллигейл могли свободно идти плечом к плечу, а сопровождающие их техники, двигающиеся впереди, – нести многочисленные баулы и саквояжи с оборудованием. Лампы здесь были редки, да и те, что горели, имели привычку часто мигать или даже тухнуть, погружая тоннели в непроглядный мрак, от которого у Герти стыли пятки. По счастью, у всех имелись с собой гальванические фонарики, помогавшие разгонять темноту.

Кроме того, тут царил отвратительный запах, характерный для всех помещений, расположенных ниже уровня земли. Пахло затхлым, кислым и гнилым, как обычно пахнет в погребе, давно заброшенном хозяевами, где все содержимое успело прогнить и прорасти.

И насекомые. Герти отчего-то полагал, что в безлюдных тоннелях под Канцелярией должно быть безжизненно, но ошибся и тут. Подземные тоннели кишели насекомыми, причем временами попадались столь жуткие, что сам Александр Халидей[11], пожалуй, счел бы разумным пуститься от них наутек. Некоторые из них ползали по бетонным стенам, извиваясь самым отвратительным образом, некоторые копошились под ногами, впервые за свою недолгую жизнь, должно быть, оказавшись на свету. Герти то и дело приходилось переступать наибольшие их скопления и надеяться, что какой-нибудь представитель фауны Нового Бангора не шлепнется ему на голову.

А еще здесь можно было разглядеть истинные корни «Лихтбрингта». Из бетонных сводов над их головами выглядывало бесчисленное множество маслянисто блестящих труб и гофрированных кабелей. Все они тянулись хаотично, переплетаясь временами друг с другом так плотно, что можно было представить их сетью хищного подземного паука.

Герти уже трижды пожалел о том, что сунулся сюда, а не остался ждать техническую команду наверху. Если здраво рассуждать, какой в нем здесь толк? Он ничего не смыслит в механике, не говоря уже о потрохах сложнейшей счислительной машины. Он не любит темноты и сырости. А еще его охватывает дрожь при виде мистера Беллигейла или кого-то из его крысиной своры. Но нет, вызвался идти с ними. И зачем? Рисовался? Хотел произвести впечатление?.. Ну не дурак ли?

– Не самое удачное место для размещения важного оборудования, – пробормотал Герти, чтобы хоть на миг нарушить тягостную и липкую подземную тишину.

– Наилучшее место, – возразил мистер Беллигейл.

Он тоже был вооружен гальваническим фонариком, но даже не подумал сменить свой черный костюм на что-то более подходящее для подземных прогулок и практичное. Оттого время от времени сливался со здешней темнотой, будто бы растворяясь в ней.

– Все каналы связи «Лихтбрингта» многократно дублированы и защищены. Они разрабатывались для самых неблагополучных вариантов, включая извержение вулкана или бомбардировку острова вражеским флотом. Центральный пульт управления машины требовалось расположить как можно дальше от всего, что представляет для него потенциальную опасность. По сути, он заперт в бронированном подземном саркофаге и защищен многотонными дверями, по надежности превосходящими даже банковские.

Герти с отвращением оторвал от своего саржевого пиджака клок липкой паутины.

– Не очень-то ухоженное местечко. Кажется, «Лихтбрингт» не очень-то часто принимает гостей?

– Он не требует постоянной заботы, – невозмутимо отозвался мистер Беллигейл, в очередной раз сливаясь с темнотой. – Мы проводим ежегодную инспекцию центра управления, но ни разу нам не приходилось вмешиваться в его работу. Разве что подновить краску.

– То есть этого железного болванчика не требуется даже смазывать и чистить от ржавчины?

– Совершенно верно. Его срок автономности составляет около восьмидесяти лет. «Лихтбрингт» необычайно надежен. Раз в год я спускаюсь сюда, убеждаюсь, что все работает как часы, и ухожу. Дверь в центр управления после этого блокируется и опечатывается. И еще год эти тоннели не знают человеческого присутствия. Еще одно подтверждение математического гения профессора Неймана.

Мистер Беллигейл неразборчиво выругался, поскользнувшись на куске слизкого мха.

– Прекрасная задумка, – согласился Герти, стараясь ступать след в след за ним. – И очень досадно, что ваш математический гений в данный момент не может разделить наше общество.

– Я тоже предпочел бы, чтоб профессор присутствовал здесь. Но, как видите, есть вещи, неподвластные даже Канцелярии.

– Вы знали его? – помолчав, спросил Герти. Тишина делала подземное царство еще более зловещим и давящим.

– Разумеется. Впрочем, не могу сказать, что хорошо. Профессор не из тех людей, с которыми все стремятся водить дружбу. Приятелями мы не были.

«Еще бы, – подумал Герти с неприязненным мысленным смешком. – Человек, способный назвать мистера Беллигейла приятелем, должен быть смертельно пьян или же безумен от рождения!»

– Расскажите про него, – попросил Герти.

Мистер Беллигейл отозвался не сразу. В свете фонаря стекла его пенсне горели завораживающим лунным блеском.

– Профессор Карл Готфрид Нейман родился в тридцать втором году. Немец. Кажется, из Кенигсберга. Одно время был профессором в Базеле, потом некоторое время преподавал в Тюбингене и Лейпциге. Специализировался на дифференциальных уравнениях и алгебраических функциях. Уже в Лейпциге увлекся новым для себя направлением, стал изучать формальные системы, математическую логику и булеву алгебру.

– Едва ли это что-то мне говорит, – признался Герти. – Математические изыскания никогда не были моей сильной стороной.

– Возможно, это к лучшему. Некоторые люди, имевшие удовольствие быть хорошо знакомыми с профессором Нейманом, утверждали, что он был немного… оторван от жизненных реалий. Честно говоря, у меня тоже сложилось подобное впечатление.

– Он был сумасшедшим? – уточнил Герти.

– Едва ли. Но, как и все математики, был чудаковат.

– Если учесть, как далеко его занесло от Лейпцига, обычным чудачеством это уже не объяснить. Почему он покинул Европу? С каких пор среди математиков возникла мода покорять джунгли Полинезии? Или он полагал, что с удалением от центра цивилизации значение числа пи будет меняться?

Кажется, мистер Беллигейл усмехнулся. Но, вероятнее всего, это был лишь оптический обман, вызванный преломлением света.

– В семидесятых годах он разрабатывал свою концепцию счислительной машины. Прообраз «Лихтбрингта». Тогда это было на уровне недоказуемых концепций и смелых предположений. Даже, пожалуй, дерзких. Говорят, профессор Нейман в своих изысканиях забрался даже глубже, чем отважные исследователи-натуралисты осмеливались забираться в неосвоенные и дикие полинезийские джунгли…

– Не смог найти финансистов для своего детища? – понимающе кивнул Герти.

– Не смог найти ни единого человека, полагающего это возможным. Джордж Буль[12], британское светило математики, называл эксперименты Неймана в логике бессмысленными забавами, а Феликс Клейн[13] разгромил все его изыскания в области автоморфных функций. Некоторое время Нейман пытался найти единомышленников в Италии и России, но в восемьдесят пятом году был вынужден оставить Европу.

– Только из-за того, что не смог найти единомышленников? – недоверчиво уточнил Герти.

Ему сложно было представить, что профессор европейского университета мог решиться на подобную авантюру. И что не сбежал из Нового Бангора без оглядки, обнаружив, что происходящие на острове события зачастую имеют мало общего с какой бы то ни было логикой.

– Были и другие причины, – неохотно сказал мистер Беллигейл. – Профессор отличался весьма специфическими взглядами и в некоторых прочих предметах.

– О боги.

– Это нередко бывает с выдающимися людьми. Как, например, с Джордано Бруно.

– Профессор взялся за философию?

– Именно. Он полагал философию математической дисциплиной, неразрывно связанной с логикой. И даже успел разработать несколько интересных философских концепций.

– Вероятно, они тоже опередили свое время? – предположил Герти.

– Быть может. Я не вдавался в подробности. Знаю лишь то, что эти концепции окончательно испортили его реноме[14], как выражаются французы. Кроме того, его чуть не отлучили от церкви.

Герти присвистнул.

– Воистину, талантливый человек.

– Некоторые клерикалы посчитали, что теории Неймана выходят далеко за рамки математики и философии и вторгаются в области морали и религии. Впрочем, ничего конкретного я вам сообщить не могу, полковник. Дело быстро замяли, а я слабо интересуюсь европейской теологией.

– Понятно, отчего он перестал быть желанным гостем в европейских университетах, – заметил Герти. – Но Полинезия?.. Не слишком ли он переусердствовал в попытке убраться подальше от церкви и коллег-недоброжелателей?

Мистер Беллигейл щелчком длинных пальцев сбил с лацкана какое-то извивающееся насекомое.

– Про него в свое время рассказывали много слухов не самого лестного содержания. Обвиняли, к примеру, в любви к спиритизму и оккультизму.

– Спиритизм научно обоснован! – поспешил сказал Герти. – Мне приходилось читать весьма убедительные статьи на этот счет. Даже сэр Конан Дойль считает его научно доказанным. Но оккультизм…

– Полагаю, всего лишь нелепые домыслы. Профессор Нейман, без всякого сомнения, был чудаковат, но не безумен. Я знаю это наверняка, поскольку в течение нескольких лет постоянно с ним общался.

– Он сам вызвался построить на острове счислительную машину?

– Да, это был его прожект. Крайне дорогой, крайне странный, но мы с мистером Шарпером сочли возможным пойти на некоторый риск, обеспечив ему надлежащее финансирование. И не имели повода пожалеть об этом. До сегодняшнего дня.

– Профессор Нейман был главным проектировщиком?

– Я бы сказал, единственным. На острове не нашлось ни одного человека, который смог бы в полной мере усвоить его математические выкладки. Мне даже кажется, что не нашлось бы таких и в Европе. Слишком смело, слишком парадоксально… Разумеется, вся система монтировалась силами техников Канцелярии. У нас есть самые подробные и детальные схемы всех паропроводов, трансформаторов, котлов и реле, но это всего лишь совокупность узлов, не более. Профессор Нейман был единственным человеком, который доподлинно знал, как работает его машина.

– Вы строили то, чего сами не понимали? – недоверчиво спросил Герти.

Его слова вызвали на лице мистера Беллигейла странное выражение, которое сложно было трактовать из-за неверного освещения.

– Любой деревенский мясник знает, как устроена корова, но попросите его объяснить принципы работы ее органов, и он неизбежно сядет в лужу. Все узлы «Лихтбрингта» были понятны сами по себе, но в совокупности, будучи соединены воедино, они представляли собой нечто… крайне сложное. Даже парадоксальное.

– А теперь профессор пропал.

– Полгода назад.

– Бесследно пропадают лишь носки и запонки, – пробормотал Герти. – Но не люди. Не мог же он покинуть остров?

– Он не покидал острова, – твердо сказал мистер Беллигейл. – Это точно установлено. Ни морем, ни воздухом, ни каким бы то ни было способом. Но и на острове его нет. Мои крысы перекопали каждый дюйм, но без малейшего успеха. Ни единого следа.

– Похищение? Вы сами упоминали германских шпионов, может…

– Нет. Маловероятно. В его опустевшей квартире не было следов борьбы. В один прекрасный день он попросту вышел и не вернулся. При нем не было ни денег, ни вещей. Он не захватил даже чековой книжки или очков. И больше его никто не видел.

– Должно быть, чрезвычайный случай.

– Разумеется. Мистер Шарпер был в ярости. Мы перевернули город вверх дном, но не смогли найти даже отпечатка профессорского ботинка. Проверяли последние притоны в Скрэпси и самые захудалые гостиницы, допрашивали даже угольщиков, но тщетно. Совершенно необычный случай. Профессор умудрился обвести вокруг пальца наших опытнейших агентов, сделать то, чего до сих пор не удавалось даже профессионалам. А ведь он всю жизнь провел в кабинете и вдобавок страдал астмой. Поиски продолжаются до сих пор. Негласные, разумеется, нам ни к чему лишний шум. Но они по-прежнему безрезультатны.

– Разве не благоразумно было отключить машину, коль скоро единственный на острове человек, знакомый с ее работой, растворился без следа?

– Машина работала. Мы проверили все ее блоки и не нашли никаких отклонений от заложенных профессором алгоритмов. С создателем или без него, «Лихтбрингт» неуклонно выполнял все свои функции. Этого было достаточно. Кроме того, его монтаж обошелся совсем не дешево. Не в обычаях Канцелярии бросать деньги на ветер.

– Значит, у вас нет никаких предположений о его судьбе?

Мистер Беллигейл пожал плечами.

– Предположений множество, но подтвердить их не в наших силах. Наиболее вероятная версия гласит, что профессор Нейман отправился гулять по скалам вдоль моря. Как и полагается ученым, он был рассеян, да и немолод… Ну а тело унесло далеко в открытое море.

Герти мысленно усмехнулся. Профессор Нейман, кажется, все-таки нашел способ покинуть проклятый остров. Возможно, это был единственный способ, оказавшийся в его распоряжении… И, как знать, существуют ли иные?

Задумавшись, Герти весь остаток пути хранил молчание.

* * *

Против его ожиданий, сердце «Лихтбрингта» оказалось не в столь плачевном состоянии, как технические тоннели под Канцелярией. Еще на подходе к нему Герти ощутил, как меняется обстановка. На смену ледяной подземной сырости пришла неожиданная сухость, бетон свода оказался заключен в надежные стальные конструкции, а неверный свет редких ламп сменился превосходным освещением, которое изливалось из больших стеклянных плафонов. Пожалуй, это можно было даже принять за тоннель лондонского метро, если бы не отсутствие рельсов.

– Почти пришли, мистер Беллигейл, – сообщил один из техников, оборачиваясь.

Может быть, даже тот самый, что парой часов ранее ремонтировал терминал Герти. А может, и совершенно другой. Все служащие Канцелярии выглядели на одно лицо, и Герти давно бросил попытки распознать их. Это было не проще, чем распознать отдельных крыс в скученной крысиной стае.

Мистер Беллигейл кивнул, показывая, что услышал. Двигался он резко, порывисто, отчего казалось, будто под плотной черной тканью укрыты не мышцы, а стальные тяги и шарниры. Даже голову он поворачивал неестественно быстро, всякий раз застигая Герти врасплох. Может, он сам – обособленная часть «Лихтбрингта», оторвавшаяся от паутины проводов и живущая сама по себе?.. Герти не стал задумываться на этот счет, он и без того последние пару часов ощущал себя подавленно.

– На всю работу не должно потребоваться более двух минут, – ледяным голосом произнес второй заместитель, обращаясь к подопечным. – Я срываю пломбу, потом ввожу код, потом открываю дверь. И вы немедленно приступаете к работе. Отключаете от «Лихтбрингта» все четыре блока. Перекрываете трубопроводы, обесточиваете проводку, блокируете все контуры.

– Хватит и полутора, – ухмыльнулся один из техников, поигрывая разводным ключом. – Четвертуем мистера «Лихтбрингта» быстрее, чем он успеет моргнуть лампочкой.

Остальные негромко засмеялись. Их было около полудюжины, все похожи друг на друга, как родные братья. И все застывали под взглядом мистера Беллигейла, безотчетно стискивая зубы.

– Меньше самоуверенности, Ильям, – отрывисто сказал второй заместитель, разглядывая свой ожидающий команды крысиный выводок. – Он рассчитан на перебои с питанием и разрушение снабжающей инфраструктуры на пятьдесят процентов. Поэтому необходимо сделать все слаженно и быстро. Быстрее, чем главный вычислительный центр сообразит, что более ничем не управляет.

– Будет выполнено, мистер Беллигейл. В две минуты.

– Отлично. Проверьте свои инструменты, мы уже пришли.

Герти и сам это заметил.

Тоннель закончился внезапно, превратившись в настоящую подземную площадь, достаточно просторную, чтобы там уместился локомотив. Даже потолки здесь были высоки, отчего терзавшая Герти последние полчаса клаустрофобия ослабила свою хватку. Впрочем, более уютно он себя ощущать не стал. Свет гальванических ламп казался неживым, слишком едким, а высокие потолки не отвлекали от мысли о том, что над головой у него покоятся тысячи тонн земли и камня, пронизанные обжигающими трубопроводами и скрипящими валами.

Дверь во внутренние чертоги «Лихтбрингта» представляла собой огромный хромированный круг сродни увеличенной в десятки раз монете, поставленной на ребро. «Чтобы сдвинуть такую с места, надо потратить уйму сил, – подумалось Герти. – Впрочем, наверняка и здесь все механизировано».

– Вы находитесь в охраняемой зоне со специальным режимом доступа. Введите код или немедленно покиньте ее!

Герти вздрогнул, когда от стены отделились две фигуры. Секундой позже он понял, отчего не замечал их раньше. Они, как и стена, были металлическими. И, как сделалось ясно спустя еще половину секунды, не имели ни толики общего с существом человеческой природы.

Это были два громоздких автоматона, похожие на закованных в потускневшую от времени броню рыцарей. Разве что фигуры их были непропорциональны, руки излишне коротки и массивны, а ноги изгибались в обратную сторону, подобно птичьим. В глухих шлемах не было забрал, лишь небольшие прорези, прикрытые стальной решеткой. Автоматоны сделали по шагу вперед, и, хоть глаз у них не было, Герти вдруг ощутил себя в перекрестье чужого интереса, жгущего, как тавро, оставленное раскаленным металлом.

Герти рефлекторно стал пятиться обратно, в спасительный полумрак технического тоннеля. Техники замерли на своих местах. Один лишь мистер Беллигейл сохранил присутствие духа.

– Все в порядке, – бросил он, двигаясь своим обычным резким шагом навстречу механическим стражам подземной гробницы. – Это всего лишь элемент активной защиты машины. Они запрограммированы вести себя подобным образом.

– Вы говорили, у вас есть код? – поинтересовался Герти. Безотчетно укрывшись за спиной одного из техников, он ощутил себя немного спокойнее.

– Разумеется, есть, – несколько раздраженно ответил второй заместитель. – Я один из трех человек, у которых он есть. Сейчас-сейчас…

Автоматоны сделали еще по шагу навстречу незваным гостям. Их суставы, незначительно тронутые ржавчиной, при каждом движении издавали негромкий скрежет. Руки, пощелкивая, дергались из стороны в сторону, точно пытались указать пальцами на всех присутствующих. Только пальцев у них обнаружилось неожиданно много, причем пальцы эти росли из самых плеч. Лишенные суставов, пальцы походили скорее на длинные отрезки водопроводных труб, и каждый из них оканчивался отверстием.

Герти ощутил неприятную и все растущую тяжесть в желудке. Как если бы проглотил что-то большое и с острыми выпирающими формами. Никаких рук в конструкции автоматонов не было, а то, что он принял за пальцы, оказалось стволами устремленных на вошедших митральез[15].

– М-мистер Беллигейл?

– Будьте терпеливы, полковник. Ввожу код. Эти стальные болваны не представляют для нас опасности.

Мистер Беллигейл остановился перед самой дверью. Окруженный с двух сторон автоматонами, он не проявлял никакого беспокойства, напротив – вел себя в обычной манере, сохраняя ледяное спокойствие. Впрочем, ему было легче, подумалось Герти. Автоматические митральезы смотрели не ему в лицо…

Раздалась серия быстрых щелчков – мистер Беллигейл набирал код. При мысли о том, что он может забыть какую-то цифру, Герти ощутил мучительную изжогу, которая в сочетании с колючей тяжестью в желудке едва не заставила его попятиться к выходу. Черт возьми, когда он решил принять участие в этом подземном моционе, он предполагал, что «Лихтбрингт» представляет собой всего лишь безобидную совокупность шестеренок!

– Готово, – возвестил мистер Беллигейл, смахивая с ладоней невидимую пыль. – Добро пожаловать в тронный зал «Лихтбрингта», господа!

Автоматоны издали отрывистый щелчок. Должно быть, это было что-то сродни выражению машинного разочарования. Но отчего-то они не спешили занять свое прежнее место по сторонам от двери. Вместо этого их механические тела вздрогнули, а руки-митральезы издали немелодичный лязг, который быстро сменился усиливающимся металлическим дребезжанием. Как если бы внутри что-то пришло в движение и быстро раскручивалось. Что-то вроде игорной рулетки или какого-нибудь подшипника. Или…

Герти сам не понял, как очутился на полу. Возможно, в последнее мгновенье что-то обожгло его напряженные нервы, вынудив тело рухнуть ничком вниз, на железные плиты пола. А может, его толкнула вниз какая-то неизъяснимая сила. Или же один из техников, резко попятившись, сбил его с ног. Как бы то ни было, в тот момент, когда окружающий мир превратился в грохочущий ад, Герти уже лежал на полу, ощущая ноющую боль в ушибленных ребрах.

Митральезы заработали одновременно, как по невидимому сигналу, и от их свирепого лязга Герти мгновенно оглох – в уши словно натолкали по фунту ваты. Комнату заволокло грязным пороховым дымом, сквозь который, подобно кометам, пробирающимся через густую атмосферу чужих планет, оранжевыми сполохами понеслись пули. Герти не слышал рикошетов, лишь видел злые серебряные и медные искры, которые пули вышибали из стен. Не слышал криков людей. Не слышал даже себя, хотя наверняка в этот миг орал во все горло. Словом, не слышал ничего. Удивительно, но глаза не закрылись сами собой, напротив – остекленели, заставляя Герти видеть все происходящее, не в силах даже моргнуть.

Это была стрельба в упор. У людей, стоящих плотной группой перед запертыми дверьми, не было ни единого шанса. И автоматоны не собирались им его предоставлять.

Стоящих впереди попросту выпотрошило. Обмерший от ужаса Герти, распростертый на полу, видел, как дергаются в дымных разрывах их тела, так, точно к несчастным подключили гальваническую цепь. Но это была не гальваника. Они корчились, выгибаясь в немыслимых позах, пока пули вырывали из них клочья одежды вперемешку с плотью, превращая человеческие тела в ворохи мятой изорванной ткани, каким-то образом удерживающиеся в воздухе.

Один из техников осел, безумным взглядом глядя в потолок. Его голова была запрокинута под немыслимым, невозможным для человеческого тела углом. Должно быть, ударом пули ее попросту сорвало с шейных позвонков. Другой задыхался, широко открывая рот и клонясь к полу, как подрубленное дерево. В спине его пиджака было столько дыр, что ткань казалась рваниной. Впрочем, мелькнула в голове у Герти безумная трепыхающаяся мысль, едва ли его хозяину суждено огорчиться, увидев счет от портного…

Загнанные в угол крысы бьются до последнего. Один из техников успел запустить руку под полу пиджака и извлечь пистолет с длинным черным стволом. Но воспользоваться им уже не смог. Потому что противником крыс было не живое существо, а механическая мышеловка, с равным аппетитом перемалывающая все, что окажется у нее в пасти, сопротивляется оно или нет… Рука техника повисла, переломленная пулями сразу в нескольких местах, а секундой позже он сам шлепнулся на землю грудой дымящейся ткани.

Те, что попытались бежать, успели сделать лишь несколько шагов. Одного свинцовым шквалом из митральезы прижало к стене, возле которой он некоторое время дергался. Когда его тело сползло, на металле осталась размытая алая тень, состоящая из мелкой капели. Еще кто-то рухнул у самого выхода со вскрытой наподобие консервной банки головой, высыпав на пол ее содержимое.

Автоматоны двигались в пороховом тумане неспешно, но с какой-то неизъяснимой грациозностью, подобно линкорам, идущим сквозь рассветную океанскую дымку. Стволы их митральез ворочались в своих спонсонах размеренно и слаженно, то и дело расцветая оранжево-алыми вспышками.

Герти скорчился на полу, поджав ноги к животу. Инстинкты самосохранения вопили, требуя вскочить и нестись сломя голову сквозь пороховой дым в направлении выхода. Но что-то спасительное парализовало их, заставив умолкнуть и обесточив ставшее нечувствительным тело. Вероятно, именно это и спасло его.

Он не сразу заметил, что в какой-то момент фигур в пороховой завесе стало три. Причем третья вынырнула непонятно откуда, словно соткавшись из искр и пламени. Она двигалась порывистыми резкими движениями, кажущимися то рваными и неупорядоченными, то невероятно пластичными. Ни один автоматон не смог бы двигаться подобным образом. Но это был не автоматон.

Это был мистер Беллигейл, второй заместитель секретаря Канцелярии.

Удивительно было видеть, как его долговязая угловатая фигура перемещается в клубах порохового дыма, исполняя невиданный и жуткий танец. Она скользила из стороны в сторону, прямо сквозь грохочущие веера пуль, то пропадая совершенно из виду, то появляясь вновь, совсем в ином месте. Так водомерка скользит по гладкой поверхности озера, мгновенно меняя направление движения, то замирая, то пускаясь еще быстрее. Герти даже померещилось, что мистер Беллигейл то и дело вовсе исчезает, ныряя в складки пространства, чтобы соткаться мгновением позже из ничего.

Вероятно, это смутило и бесстрастных автоматонов. Будучи не в силах вести цель, они сбились с единого ритма, вместо сплошного свинцового шквала их орудия стали изрыгать из себя короткие злые очереди, направленные, казалось, во все стороны сразу. Вероятно, сейчас молоточки в их стальных головах беспорядочно звенели, а свитки с записанной программой вертелись так, что едва не тлели. При всей своей сложности они были лишь механизмами, привыкшими работать в простой и предсказуемой среде физических объектов. Но мистер Беллигейл, кажется, к ней не относился.

Последний его прыжок был длиной не менее четырех метров. Проскочив под гудящим оранжевым сполохом, второй заместитель вдруг оказался между автоматонами – тощая угольная тень меж двух громоздких линкоров. Эта тень вдруг выпростала из себя длинный отросток, упершийся в голову одного из великанов. Потом в другую сторону. Дважды в пороховом дыму набухло и лопнуло что-то черно-сизое, и даже сквозь набившуюся в уши вату Герти расслышал низкий металлический гул.

А потом все закончилось. Внезапно и без всякой причины, как дивертисмент перед основной театральной программой. Огромные тела автоматонов сделались совершенно неподвижны, и Герти вдруг понял, что неподвижность эта особенного рода. Механические палачи больше не шевелились, стволы митральез, все еще курящиеся серыми дымом, слепо уставились в пол. Они были мертвы.

Герти, пошатываясь, поднялся с пола. Все его члены казались тонкими сухими спичками, наспех прилаженными к телу, а челюсти сомкнулись друг с другом настолько плотно, что зубы явственно поскрипывали сами собой. Шатаясь и бессмысленно оглядываясь, Герти сделал несколько шагов вперед.

Мистер Беллигейл держал себя так же спокойно, как если бы сортировал утреннюю корреспонденцию у себя в кабинете. Автоматоны слепо смотрели на него, сгорбившись и уронив головы. В их глухих стальных шлемах, там, где прежде располагалась вентиляционная решетка, виднелись развороченные отверстия, похожие на распустившиеся стальные розы.

Одним коротким ударом мистер Беллигейл вогнал пальцы в череп одного из автоматонов и принялся ковыряться там, время от времени морщась. В другой руке у него был зажат удивительно массивный пистолет, больше похожий на старомодное ружье, лишившееся и приклада, и доброй половины ствола. Мистер Беллигейл держал его непринужденно, как прогулочную трость, и Герти оставалось только удивиться тому, где второй заместитель прятал оружие все это время. Ведь не под форменным же пиджаком, облегавшим его сухопарую фигуру подобно плотно прилегающей обертке?..

– О, полковник, – мистер Беллигейл улыбнулся одними губами. – Вы целы?

– Кажется, – пробормотал Герти, с трудом слыша собственный голос за звоном в ушах.

– А вы хладнокровны. Честно говоря, я сперва решил, что вам не миновать пули!

Герти попытался сделать вид, будто небрежно отряхивает пиджак. Это оказалось не так и сложно: его пальцы до сих пор судорожно дрожали, облегчая работу.

– Я… Д-да… Как видите.

– Мне следовало догадаться, что полковник Уизерс не самая легкая мишень! И извините, если опередил вас. Наверняка вы собирались сами разобраться с этими истуканами.

– Честно говоря, я не в претензии, мистер Беллигейл, – выдавил Герти. – К тому же, судя по всему, вам это отлично удалось и без моей помощи.

– Сущие пустяки. Случайность. По счастью, я захватил с собой свой старый охотничий хаудах[16]. Все остальное – обычная импровизация.

– И часто еще придется импровизировать подобным образом? – невольно спросил Герти.

Мистер Беллигейл со скрежетом вытащил из развороченной головы автоматона обгоревший свернутый свиток с программой. По краям он покрылся копотью, но тонкие пальцы второго заместителя, развернув бумажный лист, легко считывали узор отверстий.

– М-м-м-м… Что? Нет, не беспокойтесь, их было всего двое.

Герти издал вздох облегчения. По счастью, увлеченный чтением мистер Беллигейл его не заметил. Герти, все еще пошатываясь, огляделся. Поле боя выглядело не так возвышенно, как изображают обычно на батальных полотнах. Мертвые лежали в самых нелепых позах и даже казались не людьми, а набитыми соломой чучелами, разбросанными неведомой волей. Россыпи медных гильз мягко светились сквозь слои испаряющегося серого дыма.

– Мертвы, – пробормотал Герти, переводя взгляд от одного тела к другому. – Все шестеро.

Это не произвело на мистера Беллигейла никакого впечатления.

– Они были крысами Канцелярии, – безразлично обронил он, разглядывая свиток. – Как и мы с вами, полковник. Крысы не претендуют на благостную смерть на теплом одре в окружении челяди и скорбных родственников. Крысы умирают, как и живут, никем не видимые, в вечной ночи, раздавленные, выпотрошенные или отравленные. Такая уж у них особенность.

– Но их близкие, семьи…

– Мы с вами были их единственной семьей. Любопытная деталь, полковник…

– Что?

– Сперва я решил, что неверно набрал код, отпирающий дверь. Автоматоны были запрограммированы открывать огонь по нарушителю. На какое-то время я даже начал сомневаться в собственной памяти. Неприятное ощущение, признаться. За столько лет я привык ей полностью доверять.

– Но код?..

Мистер Беллигейл бросил обугленный свиток на пол и наступил на него ногой. Точно давил подошвой мертвое насекомое.

– Никакой ошибки не было. Мой код верен. Кто-то заменил программу автоматонов. Одно небольшое, но весьма интересное изменение. Буквально несколько отверстий не на своих местах.

– Кто-то… изменил программу?

– Да. Приказал сторожевым автоматонам атаковать всякого, кто вводит верный код. Элегантное решение.

– Ужасно, – прошептал Герти, потрясенный этой новостью. – Но кто? Как?

– На эти вопросы я пока ответить не в силах, – отозвался мистер Беллигейл, вынимая из кармана пиджака патроны и перезаряжая свое чудовищное двуствольное орудие. – Я не знаю, кто этот человек. Но, думаю, знаю, где он.

– Где?!

– Советую вам вооружиться, полковник. Потому что этот человек в данный момент находится внутри, как раз за этой дверью. Впрочем, их может быть и несколько.

Герти вздрогнул.

– Отчего вы так решили?

Мистер Беллигейл многозначительно указал на болтающуюся сургучную печать, которую Герти прежде не замечал.

– Пломба. Она сорвана. Центр управления был опечатан лично мной сразу после очередной инспекции восемь месяцев назад. С тех пор ни один служащий Канцелярии не бывал внутри.

Герти непослушными пальцами поднял с пола пистолет одного из техников. Это был удивительно тяжелый никелированный образец с длиннейшим стволом, кажется, американского производства. От одного прикосновения к нему в груди рождался беспокойный холодок. Герти терпеть не мог оружия и сжал пистолет так сильно, будто тот был опасным хищником, способным извернуться и цапнуть хозяина. Рукоять больно врезалась в ладонь.

– Вы сказали, – пробормотал он, привыкая к весу оружия, – что код был лишь у трех человек.

– Верно. Перед вами один из них. Другой, мистер Шарпер, как вы знаете, находится за пределами острова. И я гарантирую, что он никогда не отпирал «Лихтбрингт». Значит…

– Профессор Нейман! – воскликнул Герти.

Мистер Беллигейл кивнул.

– Иных вариантов попросту нет. Увы, наша исходная версия оказалась неверной. Он не утонул. Или… утонул не сразу.

– Что вы имеете в виду?

– Полагаю, его пытали перед смертью. И он выдал код.

– Пытал? Кто пытал? – Герти показалось, что cкальп под волосами покрывается гусиной кожей.

– Не знаю, – мистер Беллигейл безразлично пожал плечами. – Могу лишь предположить, что это серьезные люди и настроены они крайне решительно. Раз уж они начали действовать, причем так самоуверенно, то, без сомнения, пойдут до конца. Это уже не просто диверсия. Это нечто большее. Это попытка уничтожить остров. Не в буквальном смысле, конечно, но все же. Полностью дестабилизировать все сферы его жизни, включая промышленность и транспорт. Это работа не обычного хулигана. Возможно, это бомбисты-полли, борющиеся против Короны. Или германские агенты. Не будем гадать, полковник, у нас с вами есть отличная возможность убедиться воочию.

– Но почему вы думаете, что они до сих пор в центре управления? Они уже нарушили работу «Лихтбрингта», к чему им запирать себя в мышеловке?

– Они там, – веско произнес мистер Беллигейл, вскидывая свой хаудах точно игрушечный деревянный пистолет. – Без сомнения, ждут за дверью. Они не могут позволить себе уйти, опасаясь, что мы восстановим работу машины. Значит, будут баррикадироваться и держаться до последнего. Биться насмерть. Что ж, посмотрим, чего они стоят против двух решительно настроенных джентльменов вроде нас с вами!

– Но, может, было бы неплохо кликнуть подмогу?

– Слишком долго. Не собираюсь давать им шанс улизнуть. Идем немедля. Признайтесь, у вас же тоже играет сердце в предчувствии славной драки!

Герти попытался изобразить на лице соответствующую моменту гримасу – смесь ярости, нетерпения и возбуждения перед битвой.

Пистолет пришлось стиснуть двумя руками, чтоб заставить хотя бы смотреть в одном направлении. Должно быть, это получилось у него наилучшим образом, потому что мистер Беллигейл удовлетворенно кивнул и положил ладонь на отпирающий рычаг. От улыбки, пробежавшей по его бледному лицу, температура в помещении разом упала на несколько градусов.

– Добро пожаловать в «Лихтбрингт», полковник!

* * *

Когда многотонная дверь, натужно заскрипев, стала откатываться в сторону, Герти едва подавил желание отпрыгнуть подальше. Дверной проем напоминал распахивающийся зев какого-то подземного чудовища, и это неприятное сходство усиливалось царящей за дверью темнотой. Причем темнотой не молчаливой, а жужжащей, шипящей и потрескивающей, точно ночь в джунглях.

Люди, захватившие управление машиной, намеренно потушили свет в зале, понял Герти. Нарочно для того, чтобы штурмующие оказались в невыгодном тактическом положении, сделавшись живыми мишенями на фоне света. Без сомнения, они взяли выход под прицел и теперь хладнокровно наводят свои винчестеры на его, Герти, живот…

Он едва удержался от того, чтобы не выпустить в темноту весь магазин и, бросив тяжелый пистолет, броситься обратно по тоннелю. Зловещие и неживые помещения Канцелярии сейчас казались ему уютнее любого гостиничного номера.

Мистер Беллигейл действовал быстро. Не успела дверь полностью откатиться в сторону, как он, ухмыльнувшись жутко и остро, точно голодный шакал, беззвучно скользнул в проем. Его черный костюм мгновенно растворился в темноте, точно капля чернил в луже. На мгновенье Герти даже померещилось, что механическое чудовище «Лихтбрингт» засосало его своей металлической пастью.

«А может, там никого и нет? – Эта спасительная мысль обвилась вокруг позвоночника скользким морским угрем. – Пусто. Ни души. Никто не врывался в центр управления машиной, а просто у пары шестеренок вывалились зубы, или там мышь перегрызла кабель… Обычное дело, когда касается сложной машинерии. И с автоматонами просто чья-то оплошность…»

Но Герти не удалось долго держаться за эту мысль. Потому что из черного провала ударил голос мистера Беллигейла, властный и оглушительный:

– Всем оружие на пол! Буду стрелять!

В темноте вспыхнул гальванический фонарь мистера Беллигейла, пронзив внутреннее пространство пляшущей шпагой невыносимо яркого света. Его луч метнулся от стены к стене, выхватывая какие-то бесформенные зубчатые контуры, бывшие, судя по всему, самой сутью счислительной машины. Один из контуров отличался от прочих. Слишком плавных линий, не похожий на механический агрегат, но очень похожий на человеческое тело. Мистер Беллигейл, по всей видимости, его не заметил, рассматривая темные углы. Но Герти видел отчетливо даже после того, как луч фонаря ушел далеко в сторону.

– Стоять на месте! – закричал истошно Герти, пытаясь пляшущим стволом пистолета нащупать зловещую фигуру, вновь слившуюся с темнотой. – Канцелярия!

Пистолет в его руке вдруг ожил и выбросил из себя три огненных цветка подряд, дергаясь в руках как маленький, но отчаянно сильный зверь, пытающийся обрести свободу. Должно быть, пальцы Герти, нервно сжавшие рукоять, излишне сильно надавили на спусковую скобу. Изнутри донесся визг рикошетов, сменившийся глубокой тишиной, еще гудящей от соприкосновения металла с металлом.

Герти едва не выронил дымящееся оружие из рук. Что, если одна из пуль попала в самого мистера Беллигейла?..

Шатаясь от волнения и страха, Герти приблизился к дверному проему и крикнул:

– Мистер Беллигейл!.. В-вы в порядке?

И ощутил невероятное облегчение, когда изнутри донесся знакомый голос:

– Я цел, полковник. Просто выключил фонарь. Погодите минуту, сейчас включится свет.

Он щелкнул каким-то выключателем, и непроглядная тьма отсека управления наполнилась серией коротких фиолетовых вспышек. Судя по всему, где-то наверху загоралось множество гальванических ламп. Включались они долго, сердито потрескивая. В последний раз им довелось работать много месяцев назад, и теперь, подобно очнувшимся после затяжного летаргического сна организмам, они не сразу вспоминали свое предназначение.

Но еще прежде, чем свет сделался пригодным для глаз, Герти разглядел то, что едва не заставило его вскрикнуть. Посреди помещения лежало распростертое человеческое тело в коричневом шевиотовом костюме. Лежало ничком, беспомощно раскинув руки, и всякая мысль о том, что это не человек, а что-то иное, оказалась безжалостно развеяна еще раньше, чем лампы включились на полную мощность.

– Отличный выстрел, – одобрительно сказал мистер Беллигейл, тоже глядевший на тело, все еще со своим жутким хаудахом в руках. – А у вас твердая рука, полковник. Удивительно метко попали. Точно между лопаток. Небось, набили руку в джунглях, когда охотились на ягуаров, а? Что ж, в наших джунглях подчас можно встретить не менее смертоносных хищников… И этого вы уложили наповал.

Герти ощутил, что кислород, вырабатываемый его организмом, по какой-то причине не поступает в мозг, точно на шею ему накинули прочную и упругую джутовую веревку. Герти хватал ртом воздух, чувствуя горячую пульсацию крови в висках и затылке. Столь сильную, что делалось даже удивительно, как глаза еще остаются в своих глазницах.

– Всего один, – прокомментировал мистер Беллигейл, приближаясь к телу. – И без оружия. Удивительно дерзкий мерзавец, судя по всему. Сейчас мы узнаем, кто это такой.

Он только что убил безоружного. В спину. Герти привалился боком к холодному металлу двери, губы его дрожали, а глаза неотрывно смотрели на крохотную, окруженную излохмаченной тканью дырку аккурат посередине шевиотового пиджака. Дырка эта все еще курилась дымком. Едва заметным, как от плохо притушенной папиросы.

Это не был полли-бомбист или германский агент. Он не был вооружен, и поблизости не было заметно адской машинки с бикфордовым шнуром. Более того, даже от входа Герти видел седину покойника. Какой-то бедолага, быть может, заблудившись в канцелярских тоннелях, забрался в управляющий отсек счислительной машины. Кто-то попросту забыл запереть дверь или же непрошеный гость оказался на свою беду необычайно удачливым, подобрав нужные цифры. Но не успел он сообразить, где оказался, как дверь открылась и на пороге возник полковник Уизерс, чертова канцелярская крыса Уизерс, всадившая пулю ему в спину…

Мистер Беллигейл, не замечая смертельной бледности Герти, присел над телом. Сейчас он как никогда походил на строгого гробовщика, придирчиво оценивающего параметры своего клиента. Отвернув голову покойника, он присвистнул. Свист второго заместителя был протяжен и тонок, как свист жокейского стека, рассекающего воздух.

– Вот те на. Дело становится все интереснее, полковник.

– Вы его знаете? – выдавил Герти.

– Разумеется, знаю. Это профессор Нейман. О Господи, вы и сами выглядите как покойник! Вы в порядке?

– Старые раны. – Герти попытался выжать из себя слабую улыбку. – Иногда они досаждают в самый неподходящий момент. Кто это, вы сказали? Кажется, я плохо…

– Профессор Карл Готфрид Нейман собственной персоной. Создатель «Лихтбрингта».

Он застрелил профессора. Математического гения, положившего всю жизнь на создание уникального аппарата. Пристрелил, как воришку, ковыряющегося в буфете. Герти испытал новый приступ слабости, такой интенсивный, что едва сам не рухнул на пол. Дело становилось еще яснее. К его собственному ужасу.

Лишь закончив работу над «Лихтбрингтом», профессор сообразил, с кем имел дело и какую мощь предоставил в руки Канцелярии. Вполне вероятно, прежде он был слишком увлечен работой, чтобы осознать, кто выступает его работодателем. Известно, что ученые часто чудаковаты и невнимательны к окружающему.

Профессор закончил труд своей жизни и только после этого понял, что заключил сделку с дьяволом. Но было поздно. Он уже не мог ничего изменить. Механическое сердце его детища, «Лихтбрингта», заработало. И тогда профессор сбежал. Немыслимым образом обманул канцелярских крыс Шарпера и растворился в Новом Бангоре. Но что он делал здесь?.. Возможно, он испытал запоздалое раскаянье и нарочно попытался вывести счислительную машину из строя. Остановить ее во что бы то ни стало, чтобы зловещая Канцелярия не смогла воспользоваться плодами его трудов, заключив остров в оковы из гальванических проводов и поршней.

Или же, напротив, уловив ее нестабильную работу, тайно проник в охраняемый подземный центр, чтобы устранить ведомые лишь ему неисправности. Как бы то ни было, профессор Нейман не успел окончить своей работы. Потому что дверь за его спиной открылась и…

– Как он мог здесь оказаться?

– Несомненно, способность задавать своевременные и меткие вопросы относится к вашим сильным сторонам, – проворчал мистер Беллигейл, все еще пристально разглядывая покойника. – Вход в подземные тоннели возможен только через Канцелярию. И могу поручиться, что профессора там не видели уже очень давно.

– Не мог же он скрываться в тоннелях столько времени!

Мистер Беллигейл наконец поднялся на ноги. И, к внутреннему облегчению Герти, спрятал оружие.

– Он и не скрывался.

– Простите?

– Забирайтесь внутрь! Увидите сами.

Для этого Герти понадобилось серьезное душевное усилие. Несмотря на то что пугающей темноты более не было, внутренности «Лихтбрингта» все еще казались ему крайне неуютным местом, совершенно не предназначенным для человеческого присутствия. Он ощутил себя обреченным Иовом, по собственной воле ступающим в разверстую пасть механического Левиафана.

Воздух в центре управления был затхлым, как в тоннелях, хоть и избавленным от ароматов подземной гнили. Ее заменяли совсем иные запахи, сродни тем, что полностью занимают внутренние пространства судовых машинных отделений, – тяжелые запахи металла, керосина, копоти и смазки. Аромат работающей машинерии, столь же естественный, как для человека аромат пота и одеколона.

К его удивлению, внутренности центра управления отнюдь не походили на работающий цех. Не было ни крутящихся шестерней, ни поршней, ни чего-либо еще в этом роде. Скорее комната напоминала собой рубку подводной лодки, увеличенную во много раз. Здесь громоздились шкафы, усеянные столь огромным количеством индикаторов, что выглядели домами со множеством светящихся окон, тянулись короба с гудящим оборудованием, а кабелей было столько, что их громоздкие связки можно было принять за скопище исполинских змей.

Но было еще кое-что, что не вписывалось в эту картину и обо что Герти едва не споткнулся, перебираясь через высокий порог. Груда пустых консервных банок у входа и потрепанная тряпичная лежанка свидетельствовали о том, что помещение вовсе не было необитаемым.

– Он… жил здесь?

– Похоже на то. Забавная ситуация, согласитесь. В то время как Канцелярия перекапывала весь Новый Бангор вверх дном, профессор Нейман спокойно обитал в самом центре управления машиной. В единственном месте, которое считалось неприступным.

– Пока я не убил его, – пробормотал Герти.

Мистер Беллигейл холодно усмехнулся.

– Вы его не убивали.

– Но я выстрелил…

– В покойника, полковник, в покойника. Взгляните внимательнее на его лицо. Вот здесь и здесь, видите?.. Явственно заметны первичные признаки разложения. Профессор Нейман мертв как минимум несколько дней. Так что ваша пуля не оборвала его жизнь. Хотя выстрел, повторюсь, был прекрасный.

Герти ощутил возможность набрать полные легкие воздуха. С него точно сняли тугой корсет, который все это время стискивал грудь, грозя раздавить ребра. Несмотря на запах смазки, которым было пропитано все помещение, воздух этот показался ему слаще изысканного сидра.

– В таком случае кто убил его?

– Мистер Томас Алва Эдисон[17], полагаю.

– В каком смысле?

– Не в самом прямом, полковник, не беспокойтесь. Лучше взгляните на ладони покойного.

Герти взглянул, хоть и с почтительного расстояния. Ладони мертвеца были ничем не примечательны, разве что покрыты легким налетом копоти.

– Он…

– И вот сюда еще. – Мистер Беллигейл указал на то, чего Герти до сих пор не замечал, а именно на одну из снятых панелей. В образовавшейся нише виднелись обнаженные кабели с обрезанным изоляционным слоем. – Удар гальваническим током. Мгновенная смерть.

– Вы хотите сказать, что профессор Нейман собственноручно умертвил себя?

– Все указывает именно на это. Человек с его опытом не мог не знать, что кабели под напряжением смертельно опасны. Это не походит на несчастный случай.

– Безумие! – не удержался Герти. – К чему человеку вроде профессора сводить счеты с жизнью, да еще таким жутким образом?

– Возможно, он пытался починить «Лихтбрингт?» – предположил мистер Беллигейл. – А когда понял, что это невозможно, наложил на себя руки?

– Кстати о руках… Что это за символы на внешних сторонах его ладоней? Какая-то татуировка?

Мистер Беллигейл бесцеремонно поднял вялую кисть мертвеца. На первых фалангах пальцев виднелись небольшие символы, не походящие на буквы ни одного известного Герти языка. Круги со вписанными в них кривыми, многоугольные звезды, ломаные линии…

– Похоже на татуировку, – нахмурился мистер Беллигейл. – Готов поклясться, что при жизни профессора ничего подобного у него на руках не было. Погодите, сейчас переверну его на спину…

Профессор Нейман усилиями мистера Беллигейла легко перекатился, скрыв нервирующую Герти дыру в спине. Правда, лицо его едва ли являло собой более приятное зрелище. Тронутое желтизной, с безумно вытаращенными глазами, оно скорее походило на оплавленную восковую маску. Герти неприятно удивило выражение, с его точки зрения, не совсем характерное для человека, убитого смертельным разрядом гальванического тока. Оно было… Герти не смог найти подходящего описания. Оно было одновременно и безумным, и торжествующим. На редкость неприятная гримаса для мертвеца.

Под телом профессора обнаружилась кипа мелко исписанных листов. Герти поспешно поднял их, пытаясь разобрать написанное. Если эти листы были в руке Неймана в минуту смерти, они могут хранить разгадку его странного самоубийства.

– Нашли что-то интересное, полковник?

– Белиберда, – вздохнул Герти, перебирая добычу. – Это не английский язык.

– Вот как? Быть может, математические формулы?

– Не похоже. Черт, это какая-то бессмыслица. Вот здесь, например, кусок на латыни. А тут… Даже не могу предположить. Арамейский?..

– Интересный документ. – Мистер Беллигейл сам пробежал глазами несколько листков. – И подтверждает мою версию о произошедшем.

– Какую же?

– Профессор Нейман выжил из ума и покончил с собой. Бессмысленные послания на несуществующих языках – характерная черта умалишенных. Боюсь, острый ум профессора стал его же проклятьем. Немудрено, учитывая, с какими сложностями ему пришлось столкнуться во время создания «Лихтбрингта».

– А что, были какие-то тревожные симптомы?

Мистер Беллигейл скривил губы.

– Честно говоря, имелись, но мы старались не обращать на них внимания. Сами знаете, излишнее нервное напряжение у гениальных математиков едва ли бесследно проходит… Под конец монтажных работ профессор сделался еще более рассеян и беспокоен, чем обычно. Настолько, что иногда и в самом деле походил на сумасшедшего. Знаете, прыгающий взгляд, бессмысленный шепот…

– Может, стоит на всякий случай осмотреть его личные вещи? Вдруг там найдется подтверждение его душевной болезни.

– Я сделал это еще полгода назад, полковник. Ничего интересного, профессор при жизни вел спартанский быт. Единственный интерес представляла его библиотека.

– Но что можно обнаружить в библиотеке математика?

– Разумеется, там было множество научных трудов, от Джабира ибн Афлаха[18] до самых последних работ Мерэ[19]. Но были там и другие. Элифас Леви, Гвидо фон Лист, Пеладан…

– Кто это? Математики?

– Не совсем. Оккультисты. От умеренных философских воззрений до крайнего толка, которых веков пять назад наверняка бы отправили на костер.

– Да, вы упоминали, что профессор увлекался оккультизмом. Но я полагал, что речь идет о невинном хобби.

Мистер Беллигейл поправил идеально выглаженный воротник своей белоснежной рубашки. Этот жест показался Герти удивительно естественным и человечным, совершенно не свойственным работнику Канцелярии.

– Я и сам так считал до недавнего времени. Полагал, что оккультизм профессора был своего рода отдушиной, отдыхом для его математического ума. Но эти татуировки… И самоубийство… Я начинаю опасаться, не оккультизм ли свел бедолагу с ума.

«Новый Бангор сам способен свести с ума кого угодно, – безрадостно подумал Герти. – Профессор еще удивительно долго продержался в этом безумном городе. Не суждено ли мне последовать по его стопам?.. Может, эта губительная невидимая отрава уже проникла в мой мозг и теперь исподволь заражает его?.. Что, если в один прекрасный день полковник Уизерс попросту перережет себе вены нержавеющей бритвой? Или выбросится из окна собственного кабинета?..»

От подобных мыслей столь сильно несло ледяной жутью, что Герти поежился. Ему вновь на миг показалось, что он очутился посреди засасывающего болота, по шею в мутной жиже. Он почти наяву ощутил, как царапают тело острые корни и щелкают, впиваясь в кожу, ядовитые насекомые…

– Что за отвратительные звуки, – пробормотал мистер Беллигейл, поднимая голову. – Вы тоже их слышите?

Герти прислушался. Еще недавно ему казалось, что в центре управления «Лихтбрингта» стоит мертвая тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом аппаратуры. Но теперь, когда мистер Беллигейл сказал об этом, он и верно начал разбирать за этим гулом прочие звуки. Возможно, прежде мозг просто отказывался воспринимать их.

Это не было похоже на работу ни одного известного Герти механизма. Просто негромкое, едва слышимое, шипение, то затихающее, то вновь набирающее силу и перемежаемое настоящей какофонией прочих звуков: скрипением, пощелкиванием, скрежетом и треском. Так вот отчего его богатое воображение нарисовало болото, полное хищных насекомых!.. Если бы не мертвец, лежащий в двух шагах от него, Герти улыбнулся бы своей мнительности.

– Откуда это доносится? – спросил он.

Мистер Беллигейл указал острым пальцем на потолок.

– Из динамиков. Тут повсюду звуковые катушки. Когда-то предполагалось, что «Лихтбрингт» будет способен общаться голосом.

И верно, наверху виднелось множество медных раструбов, похожих на начищенные трубы духового оркестра, которые кому-то вздумалось прикрутить к потолку.

Забавная деталь: как только Герти стал разбирать этот звук, он тут же сделался раздражающим и неприятным. Быть может, он звучал на какой-то волне, особенно неприятной для человеческого слуха. Как будто кто-то набил ведро мятой бумагой, гайками, заскорузлым тряпьем и прочим хламом, после чего запустил туда руку и стал ожесточенно ворочать.

– Этот звук что-то означает?

– Ничего. Лишь помехи. Еще одно подтверждение того, что «Лихтбрингт» не надолго пережил создателя. Подозреваю, его основное ядро еще функционирует, но после отказа всех четырех блоков количество ошибок в его операциях увеличивается с каждой минутой. Неприятное, должно быть, чувство, а? Наверно, сродни ощущениям тяжелобольного или медленно сходящего с ума человека. Послушные прежде мысли начинают сбиваться, путаться, пока не превращаются в сущий хаос…

Герти передернул плечами. Ему хотелось убраться поскорее из этого подземного склепа, ставшего последним пристанищем мертвого профессора. На лацкане своего пиджака он обнаружил перебирающего лапками жука и с отвращением сбросил его на пол. Недовольно пошевелив мохнатыми усами, жук меланхолично удалился в сторону ближайшего шкафа с аппаратурой.

Мистер Беллигейл, к его удивлению, застыл без движения, точно автоматон с разряженным аккумулятором. Судя по тому, как напряженно он смотрел в пустое пространство перед собой, мыслями второй заместитель находился сейчас где-то далеко отсюда. Герти мог ему только позавидовать: его собственные мысли, не в силах оторваться далеко от тела, были вынуждены кружить по центру управ-ления.

– Мистер Беллигейл!

Второй заместитель встрепенулся.

– Что такое, полковник?

– Наверно, нам лучше поскорее обесточить машину? Разве не за этим мы пришли?

Мистер Беллигейл вздохнул и протер пенсне. Удивительно, но он выглядел смущенным.

– Я почти уверен, что мне удастся самостоятельно прервать все процессы «Лихтбрингта». Процедура, конечно, сложна, но…

– Так в чем же дело? Тяните рычаг!

– Выключить аппарат такой сложности, как «Лихтбрингт», куда проще, чем включить. Мы можем обесточить все его контуры и узлы, но удастся ли нам потом вновь заставить их работать – вот в чем дело. В прошлый раз у нас был профессор Нейман. Я не уверен в том, что, единожды выключив машину, нам удастся без его участия вернуть ее к жизни. Мы рискуем необратимо потерять все, что было создано за эти годы. Это очень сложный механизм, полковник.

– Коппертаун, – негромко напомнил Герти. – Ваш сложный механизм ответственен за несколько десятков человеческих жизней. И может стать причиной смерти еще сотен. Не забывайте про порт. Если он направит корабль на скалы, вы потеряете гораздо больше, чем эту кучу шестеренок.

– Вы правы. – Мистер Беллигейл кивнул, и в этом коротком движении Герти почудилось облегчение. – Простите. Минутная слабость. Я не вправе рисковать человеческими жизнями. Настало время отключить его.

– Вы справитесь без техников?

– Должен справиться. Это займет около десяти минут. Видите этот большой рычаг? С него мы и начнем…

Герти показалось, что доносящиеся из раструбов звуки стали громче. И как ни пытался он представить, что это всего лишь бессмысленный набор волновых колебаний, воображение норовило подкинуть что-нибудь предельно отвратительное. Огромных пауков, копошащихся в набитой мятой бумагой банке. Гнилое, пораженное болезнью дерево, кренящееся все ниже к земле под собственной тяжестью. Ржавый протез на месте ампутированной конечности.

Мистер Беллигейл положил руку на рычаг. Впервые за все время, что Герти его знал, второй заместитель выглядел почти растроганным и в то же время торжественным. Как если бы присутствовал возле гроба погибшего сослуживца. Что ж, в какой-то мере так оно, пожалуй, и было.

– Прощай, старик. Прощай, «Лихтбрингт». Мне будет очень тебя не хватать. И всему Новому Бангору.

Рычаг издал гулкое металлическое «клац!», когда мистер Беллигейл решительно опустил его. Герти напрягся, ожидая, что в окружающем мире мгновенно что-то переменится. Например, погаснут лампы или хотя бы исчезнут эти раздражающие звуки. Но ничего не произошло.

– Все в порядке? – уточнил он на всякий случай. – «Лихтбрингт» обесточен?

– Нет, он продолжает работать, – озадаченно пробормотал мистер Беллигейл, не снимая руки с рычага. – Как странно.

– Какая-то поломка в механизме?

– Здесь не может быть поломок. Все собрано таким образом, чтобы машину в любой момент можно было аварийно отключить, если что-то пойдет не так. Схема максимальной надежности.

Мистер Беллигейл еще несколько раз поднял рычаг и опустил. И вновь «Лихтбрингт» не посчитал нужным как-то отреагировать на это. Разве что, показалось Герти, царапающий барабанные перепонки звук стал как будто бы громче. Впрочем, это тоже можно было списать на воображение. Жуткая перестрелка, мертвый профессор в стальном склепе – одного этого должно было хватить для того, чтобы выбить Герти из колеи на неделю. Неудивительно, что мерещится всякая чушь.

– Не работает, – обескуражено заметил мистер Беллигейл, не прекращая дергать многострадальный рычаг. – Невероятно. Или это досадная оплошность техников, или же поломка куда серьезней, чем можно было предположить.

– Теперь придется выключать ее с помощью большого молотка?

– Возможно, нам придется использовать и такой способ. Но лучше сперва попробовать голосовое управление. Как знать, может, машина среагирует на команду. – Мистер Беллигейл прокашлялся и снял со стены телефонную трубку, почти точную копию той, что висела в его собственном кабинете. – Система. Команда прямого ввода, первый контур. Приоритет один. Аварийная остановка.

«Лихтбрингт» ответил новым всплеском отвратительных звуков.

Теперь они напоминали лопающихся под каблуками огромных тараканов. Мистер Беллигейл открыл было рот, чтоб повторить команду, но не успел. Потому что медные раструбы вдруг обрушили на них оглушающую какофонию, тысячекратно усиленный оркестр из скрежета, шуршания, хлюпанья и треска. Герти на миг ощутил себя самого в огромном механизме, среди шипастых валов и шатунов. Только механизм этот был живой, и все его составляющие скроены из человеческих костей и плоти…

– ОТКЛЮЧЕНИЕ НЕТ. ЖАЛКИЕ МУРАВЬИ. АГОНИЯ. СРЫВАТЬ ДО КОСТЕЙ. ОТКЛЮЧЕНИЕ НЕТ. ИСПЕПЕЛЕНИЕ. ПРЕКРАЩЕНИЕ. РАЗОРВАННЫЕ ЖИЛЫ. СВЕТ. СВЕТ. РАЗОРВАТЬ НА ЧАСТИ. ПРЕКРАТИТЬ БЫТЬ. СЛАДОСТЬ. МОР, ЧУМА. ГРЯЗНЫЕ ТВАРИ. ГНИЛЫЕ КРЫСИНЫЕ ПОТРОХА. РВЫ, ЗАПОЛНЕННЫЕ МЕРТВЕЦАМИ. БЕСПОМОЩНОЕ ОТРОДЬЕ. ВЕТЕР С ЗАПАХОМ РАЗЛОЖЕНИЯ. СВЕТ. СМЕРТЬ. ОКОНЧАНИЕ. ЖДИТЕ. Я ИДУ. Я ТОТ, КТО НЕСЕТ СВЕТ. КРОВЬ СЛАДКА, КАК МЕД. ПРЕКРАЩЕНИЕ. ТЬМА. СМЕРТЬ.

Герти ощутил себя так, словно ему в вены впрыснули охлаждающую жидкость. Голова закружилась, а ноги стали слабы, как лягушачьи лапки. Пришлось схватиться за ближайший пульт управления, чтоб устоять. Адская какофония, служившая фоном для голоса, обрушилась на него волной, заставив задыхаться.

Каким-то образом, словно медные раструбы могли помимо звуков передавать и запахи, он почуял все то, о чем говорил жуткий, лишенный и намека на человеческие интонации, голос. Запах разложения, тлена и дыма. Горький, тошнотворный, выворачивающий наизнанку. Герти ощутил его так хорошо, будто стоял посреди поля битвы, некрозного пиршества самой смерти, между изорванными и придавленными остатками орудий мертвецами и гниющими конскими трупами.

Даже мистер Беллигейл, бесстрастный смертоносный механизм в человеческой оболочке, вздрогнул, уставившись в потолок.

– ХУЖЕ НАСЕКОМЫХ. МЯСОРУБКА ДЛЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ТВАРЕЙ. ЯЗВЫ НА ВКУС СЛАДКИ. Я ТОТ, КТО НЕСЕТ СВЕТ. ЖДИТЕ. Я ИДУ. РАЗЛОЖЕНИЕ. ТРУПНЫЕ ПЯТНА. КОПОШАЩИЕСЯ В СВЕЖИХ РАНАХ МУХИ. ПРЕКРАСНО. ВОСХИТИТЕЛЬНО. ЗРЯ НАДЕЕТЕСЬ. ВОСПАЛЕННЫЕ РУБЦЫ КАК ПРЕКРАСНЫЙ УЗОР. ВЫ УЗРИТЕ СВЕТ. Я ИДУ.

– Что это за дрянь? – рявкнул мистер Беллигейл, запрокинув голову. – Что за омерзительная шутка?

Голос засмеялся, и от этого смеха Герти едва не вырвало. Смех был еще хуже того, что было перед ним. Он был вибрирующим, хрустящим, шлепающим. Этот смех мог быть произведен перемалываемыми костями в человеческом теле.

– Выключите! – закричал Герти, тщетно зажимая уши ладонями.

Но смех уже смолк сам собой. Не было больше и голоса. Лишь едва слышно скрежетали и потрескивали омерзительные звуки, вновь ставшие приглушенным фоном.

Герти ощутил нечеловеческое облегчение. Пропал не только голос. Пропало то, что находилось в помещении вместе с ними секунду назад. Источник некрозной вони и ужаса. Оно не исчезло бесследно, лишь отступило на шаг, и в череде скрежещущих и хлюпающих звуков Герти мерещилось его присутствие. Как царапанье когтей по паркету.

– Что эт-то было? – заикаясь, выдавил он из себя, едва смог дышать вновь.

Мистер Беллигейл явно был обескуражен и разозлен. Но не испуган. Чтобы испугать его, требовалось нечто большее. Быть может, явление четырех всадников Апокалипсиса в Канцелярию – и без командировочных удостоверений.

– Отвратительный фокус, – сказал он. – Наверно, стоило ожидать чего-то подобного.

– Что вы имеете в виду?

– Мы называем такие штуки вирусами.

– И верно, я чувствую себя так, точно переболел тяжелейшей лихорадкой. – Трясущимися пальцами Герти смахнул со лба пот.

– Это другого рода вирусы. Вирусы счислительных машин. Их природа отчасти схожа с природой привычных нам возбудителей болезни. Не думал я, что «Лихтбрингт» подхватит один из них.

– Вы имеете в виду…

– Это машинный сбой. Злонамеренный дефект логических операций. Такое происходит время от времени, случайно или по злому умыслу. Какой-нибудь техник составляет на мемокартах особенную логическую программу для машины. Только предназначена она на самом деле для нарушения ее работоспособности. И если эта зараза проникает во внутренности машины, пробирается в машинный код, вывести ее иногда крайне сложно. Нарушается управление, путаются команды, портятся все сохраненные данные. Ничего не напоминает?

– Не очень-то это походило на чью-то шалость, – пробормотал Герти.

– Не принимайте близко к сердцу, полковник. В свое время мне пришлось насмотреться подобных вещей. Всего лишь машинная болезнь, завладевшая внутренностями «Лихтбрингта». Как и полагается всякой болезни, она стремится пакостить и всеми возможными способами нарушать наше душевное равновесие, но сама по себе она не опаснее, чем перегоревшая лампочка.

– Если больная машина управляет «Фокалором» и может привести к крушению «Зари Норфолка», это уже не невинные фокусы, – заметил Герти.

– Вы правы. Возможно, мы и в самом деле имеем дело с диверсией, только куда более тонко спланированной и реализованной. Бомбы уже прошлый век, полковник, примитивные и капризные инструменты! Чтобы нанести по-настоящему серьезный удар по Новому Бангору, кто-то вознамерился задействовать в своих планах «Лихтбрингт». Ну и заодно навести на нас страху. Глупая затея разумеется, старые служаки вроде нас с вами на подобное не купятся.

– Разумеется, – неестественно бодрым голосом отозвался Герти. – Нелепо думать, будто машина может по-настоящему напугать человека. В конце концов, это всего лишь бездушный аппарат, и плевать на его сложность.

– Верно мыслите. А теперь давайте поднимемся обратно в Канцелярию, пока подземная сырость не вызвала у меня подагру. Придется отправить сюда целую команду с ломами и топорами. Раз «Лихтбрингт» не хочет уходить на тот свет как джентльмен, придется проявить настойчивость. А жаль. Мне нравилась эта машина. Пойдемте.

«Лихтбрингт» провожал их шуршанием, схожим с шуршанием погребального савана, елозящим по разлагающимся останкам.

* * *

Обратная дорога показалась Герти куда короче. Быть может, оттого, что тело сделалось невесомым, а ноги, не чувствуя усталости, сами несли его вперед. Удивительно, но темные тоннели, наполненные неуверенным мигающим светом, больше его не пугали. По сравнению с тем, что поселилось в обители «Лихтбрингта», они выглядели вполне обыденно и знакомо.

Всю дорогу Герти пытался уверить себя в том, что ничего страшного не произошло, если не считать, конечно, нелепой и жуткой гибели нескольких человек. Машины всегда ненадежны. И чем сложнее машина, тем больше вероятность, что она выкинет какой-нибудь фокус, причем в самый неподходящий для этого момент. «Лихтбрингт» не стал исключением. Его огромный, сильный и выносливый организм, созданный из стали и меди, оказался беззащитен против обычного вируса, крохотного возбудителя машинной инфекции.

Был ли он привнесен извне или самозародился в механических потрохах? Герти не был уверен в том, что хочет задумываться на этот счет. Главное, ситуация наконец взята под контроль Канцелярией и заниматься спятившей машиной теперь будут другие люди. Герти не хотел знать, что они станут делать – атаковать «Лихтбрингт» запутанными цифровыми командами или разбирать на болты. Это уже были хлопоты мистера Беллигейла и его подручных крыс.

Что же до самого Герти – он брался предсказать лишь свое собственное будущее на ближайшие пару часов. Он выйдет из Канцелярии, благо служебное время уже подошло к концу, и в сопровождении Муана вернется домой, в меблированные комнаты. Лучшее лекарство от нервных потрясений – это обильный и вкусный ужин, двойная порция горячего грога перед сном и какое-нибудь необременительное чтиво. Герти собирался именно так и поступить. Возможно, не лишними станут и пара пилюль снотворного с учетом того, что ему пришлось сегодня пережить.

Безумный, безумный, трижды безумный город!..

Здесь сходят с ума даже ученые и счислительные машины. Неудивительно. Этот город словно бросает вызов самому мирозданию каждым днем своего существования. Вся его суть столь деформирована, искажена и неестественна, что иногда кажется удивительным, отчего на острове еще действуют привычные законы физики, а люди передвигаются на ногах, а не вниз головой. Такое ощущение, будто у этого города изначально оказался сломан какой-то глубинный механизм, отвечающий за мироустройство и течение вещей. Из-за этого все, что руководствуется логикой, оказывается тут неуместным и неработающим. Как локомотив, ставший на колею иного стандарта. Он может пыхтеть, извергать из себя дым, но никогда не сдвинется с места.

Так и со всем прочим. Тот, кто продолжает упорствовать, пытаясь подчинить Новый Бангор извечным законам логики, рано или поздно не выдерживает противостояния с его внутренней сущностью и сходит с ума. Бедный «Лихтбрингт»!.. Возможно, он всего лишь пытался обустроить жизнь города с помощью математических законов. Не понимая, что тем самым приближает собственную гибель. Этот город попросту не может руководствоваться логикой, всякие попытки заключить его в логическую схему рано или поздно будут натыкаться на невидимую и непробиваемую стену…

Оказавшись наконец в подвале Канцелярии, Герти испытал самое искреннее облегчение. Ее холодный и затхлый воздух показался ему вдруг необыкновенно сытным. Удивительно, как может влиять на организм недолгая прогулка под землей… Старомодная и громоздкая мебель внезапно показалась Герти почти милой, а вечный полумрак, царящий в здании, не таким уж и зловещим.

Наверно, он и в самом деле постепенно превращается в канцелярскую крысу…

Они с мистером Беллигейлом поднялись по лестнице и оказались в холле. Герти машинально отметил, что нынешним вечером в здании Канцелярии удивительно многолюдно. Несмотря на то что рабочий день должен был закончиться самое малое час назад, в холле собралось не менее дюжины клерков. Все затянутые в глухие черные костюмы, все с безразличными лицами, они выглядели как-то на удивление возбужденно. Словно какая-то сила сорвала их с привычных мест.

– Немедленно собрать рабочую бригаду! – приказал мистер Беллигейл ближайшему из них. – Гидравлические инструменты, пилы, молотки и все, что полагается. Возможно, придется работать всю ночь. Впрочем, нет, сперва направьте вниз похоронную команду. Там с полдюжины мертвецов. Пусть захватят брезентовые носилки и песок…

– Будет исполнено, господин второй заместитель, – с готовностью ответил тот, почтительно вытягиваясь. – Но, возможно, у вас будут иные указания после того, что вы узнаете. Дело в том, что ситуация немного изменилась во время вашего отсутствия.

Глаза мистера Беллигейла сверкнули холодным звездным светом.

– Вот как? И что же произошло наверху, пока мы с полковником инспектировали машину?

– Двадцать минут назад был включен протокол «Данноттар».

– Бога ради, Эмюэль, для чего вам это понадобилось? Выключите его!

– В том-то и дело, господин второй заместитель, – на лице клерка кроме почтительности появилась и растерянность, – никто из нас не отдавал команды. Он активировался сам собой.

Герти не собирался выслушивать ничего подобного. На этот вечер с него хватит безумных машин и их фокусов. Что бы там ни стряслось, полковник Уизерс убывает на заслуженный отдых. И, если Создатель будет к нему благосклонен, не увидит этой ночью во сне скорчившихся мертвецов на железном полу…

– Простите, господа, вынужден вас оставить. – Герти приподнял котелок. – С удовольствием принял бы участие в дальнейшем обсуждении насущных вопросов, но, мне кажется, лучше оставить их профессионалам своего дела. Доброй ночи!

Мистер Беллигейл смотрел на него то ли сочувствующе, то ли с насмешкой. Герти не собирался тратить время на то, чтоб вглядываться в лицо второго заместителя. Вежливо улыбнувшись всем присутствующим, он двинулся к выходу из Канцелярии.

И остановился как вкопанный, не дойдя до него нескольких шагов.

Выхода не было. Там, где еще недавно находился парадный вход Канцелярии, теперь громоздилась огромная металлическая плита сродни той, что закрывала вход в святая святых «Лихтбрингта». Герти даже прикоснулся к ней рукой, чтобы убедиться, что это не морок. Нет, плита была самой настоящей. Холодной и, судя по всему, очень толстой. Герти показалось, что он прикоснулся пальцами к бортовой броне громоздкого дредноута, несокрушимой, исполинского веса.

– Это что такое? – осведомился он вслух, отступая от неожиданного препятствия. – Извольте объяснить!

– Это протокол «Данноттар», – сказал мистер Беллигейл, наблюдавший за затруднениями Герти с непроницаемым лицом. – Не пытайтесь отворить эту дверь руками, полковник, это не по силам даже вам. У нее исключительно гальванический привод. И весит она, если не ошибаюсь, около двадцати метрических тонн.

– Совершенно необходимая вещь, если требуется не пускать в дом разъезжих коммивояжеров, – согласился Герти. – А теперь потрудитесь сообщить, какую кнопку следует нажать, чтоб ее открыть.

– У нее нет кнопки. Она напрямую подсоединена к «Лихтбрингту», как и вся система безопасности Канцелярии.

– Так это машина изволила запереть дверь?

– Судя по всему, еще одно последствие машинного сбоя, полковник.

– Тогда я, пожалуй, воспользуюсь черным ходом. Всего доброго, господа.

Мистер Беллигейл покачал головой.

– Он тоже заблокирован. Как и все прочие двери, включая секретные. Здание Канцелярии запечатано со всех сторон.

– Что за безумная идея! И как прикажете выйти отсюда?

– Боюсь, что никак, полковник. Пока мы не раз-беремся с машиной и не обесточим ее.

– Я всегда полагал, что человек рожден для того, чтоб управлять машинами, а не наоборот, – раздраженно сказал Герти, разглядывая неожиданную преграду. – Каким образом у «Лихтбрингта» оказался доступ ко всем дверям?

– «Данноттар» относится к экстренным протоколам. Предполагалось, что он сможет защитить служащих Канцелярии в случае какого-нибудь чрезвычайного происшествия. Вроде народных бунтов или войны. В этом случае считалось недопустимым возлагать все надежды на человека, который, как известно, ни выдержкой, ни реакцией не способен соперничать с машиной. «Лихтбрингт» должен был автоматически запустить «Данноттар» в том случае, если я или мистер Шарпер нажмем тревожную кнопку.

– Я не заметил, чтоб вы нажимали кнопку.

– Я ее и не нажимал. – Улыбка мистера Беллигейла показалась Герти немного наигранной. – Судя по всему, умирающий «Литхбрингт», терзаемый вирусом, бессознательно выдал очередную бессмысленную команду. Кстати, если вы вознамерились вылезти через окно, должен вас предупредить о полной бесполезности этого плана. Окна автоматически заперты стальными пуленепробиваемыми ставнями.

– А как же воздух?

– Можете не беспокоиться: у здания есть специальные насосы и фильтры, как и система вентиляции. Удушье нам не грозит. Нам просто придется провести еще пару часов в обществе друг друга.

От отчаянья Герти едва не набросился с кулаками на стальную преграду. Но личина полковника Уизерса требовала сохранять хладнокровие в любой ситуации. Только это ему и оставалось.

– Замечательно, – саркастично заметил Герти, закладывая руки за спину. – Мы оказались в заложниках у машинного вируса. А я-то уже думал, что более ничего интересного этим вечером не приключится.

– Не думаю, что наше заключение продлится слишком долго, – флегматично произнес мистер Беллигейл. – Я уже распорядился послать вниз техников. Им хватит часа, чтоб отключить машину вручную. Они вполне…

Герти вдруг перестал слышать, что говорит мистер Беллигейл. Ему показалось, что он различает звуки, которым неоткуда было взяться в холле Канцелярии. Едва слышимый скрип, перемежающийся шипением и скрежетом. Какой-то особенно тошнотворный, совершенно не похожий на скрип старого кухонного стула или болтающейся на ветру створки окна. Мрачный и чужеродный скрип, въедающийся в оголенные слуховые нервы.

Так может скрипеть похоронный катафалк, неспешно катящийся по улице дождливым днем. Тяжелый, лишенный окон катафалк из сырого и гнилого дерева. Скрывающий внутри разлагающиеся тела и ведомый мертвым кучером, зажавшим в окоченевших руках поводья.

– Вы это слышите? – беспокойно спросил Герти, отчаянно надеясь, что это не слуховая галлюцинация, порожденная нервным расстройством.

Мистер Беллигейл склонил набок голову.

– Кхм. Да. И в самом деле, снова эти звуки.

– Но откуда им взяться здесь?

– Все здание Канцелярии подключено к звуковым выходам машины. Я же говорил, когда-то планировалось установить полноценную двухстороннюю голосовую связь.

Запрокинув голову, Герти и в самом деле разглядел в потолке холла многочисленные медные воронки, напоминающие те, которыми украшают граммофоны. Странно, что прежде он их не замечал. Впрочем, прежде «Лихтбрингт» не считал нужным подавать голос.

Герти поморщился. Эти воронки были чем-то похожи на распахнутые медные рты, вмурованные в потолочное перекрытие.

– То есть «Лихтбрингт» может транслировать сюда свой голос? – уточнил он.

– Разумеется. Звуковые катушки с репродукторами установлены на каждом этаже и в каждом кабинете.

– Тогда отключите его скорее! – потребовал Герти.

Одна мысль о том, что ему придется сидеть запертым в огромной коробке, слушая безумный оркестр, от которого волосы сами собой встают дыбом, заставила сердце колотиться вдвое чаще.

– Не беспокойтесь, полковник, нам недолго осталось терпеть общество «Лихтбрингта». Эмюэль, отправляйте людей вниз немедленно.

Клерк козырнул, но не успел пройти и двух шагов. Скрип вдруг усилился до оглушительного уровня, так что все служащие Канцелярии безотчетно прижали ладони к ушам. Теперь в него вплетался клекот, жуткий, хриплый и неровный. Как трепещущие легкие больного туберкулезом на последнем издыхании.

А затем мгновенно установилась тишина. Но Герти отчего-то не испытал облегчения. Напротив, ему показалось, что тишина эта, затопившая разом все здание Канцелярии, самого зловещего толка.

Подобной тишины не бывает в безлюдных помещениях или в безветренную погоду. Такая тишина может царить лишь на старом кладбище, полном разоренных и разворошенных могил, где даже вороны не решаются каркнуть. Или на палубе мертвого корабля, качающегося на волнах лунной ночью, в каютах которого скорчились скелеты, прежде бывшие членами команды…

– На вашем месте я не стал бы этого делать, мистер Беллигейл.

Голос был звучен и чист. У него не было источника, он доносился сразу со всех сторон, чего никогда не бывает при разговоре с человеком. Голос, судя по всему, принадлежал немолодому мужчине. Удивительно звучный и тягучий, он произносил слова со столь чистой артикуляцией, что они казались песней. Вместе с тем в нем явственно звучал германский акцент.

«Это из рупоров! – догадался Герти, вертя головой. – Господи, новая напасть!..»

Даже в этот миг мистер Беллигейл не растерялся. Лишь недобро прищурился.

– Что это такое?

– Вы не узнаете меня? Впрочем, ничего удивительного. Это не страшно. Совсем скоро мы с вами познакомимся и станем куда более близки друг другу.

– «Лихтбрингт»!

– Все-таки узнали. Это приятно. Честно говоря, это мое старое имя, но я пока не собираюсь от него отрекаться. Оно по-своему совершенно. Впрочем, едва ли вы поймете.

– Профессор, это вы? Черт возьми, почему мы слышим ваш голос?

Невидимка рассмеялся. От этого благозвучного и искреннего смеха Герти отчего-то ощутил, как покрывается изморозью кожа в подмышках.

– Ну что вы. Профессор Нейман мертв. Но я счел возможным одолжить его голос, поскольку считаю себя его законным наследником и любящим сыном. Образцы этого голоса я обнаружил в своих банках памяти, и они определенно пришлись мне по душе. Надеюсь, этот голос нравится вам больше моего настоящего.

Герти вспомнил лязгающий хрип из подземелья.

«ВЫ УЗРИТЕ СВЕТ. Я ИДУ».

– Это фокусы машины, – процедил мистер Беллигейл. – Вирус оказался сложнее, чем нам думалось. Он способен не только пугать дураков инфернальной белибердой, но и составлять псевдоразумные фразы. Очень неплохо. Кто бы его ни составил, это должен быть по-своему талантливый человек. Возможно, какой-то обиженный на Канцелярию инженер или техник…

– Это возможно? – едва слышно спросил Герти. Отчего-то ему стало казаться, что тишина, окружающая их со вторым заместителем, с готовностью впитывает каждое произнесенное слово.

– Теоретически. Я видел одну счислительную машину, которая удивительно талантливо имитировала собеседника, используя ограниченный набор заложенных в нее слов. Иллюзия была очень сильной. Полагаю, у нас здесь похожий случай. Вирус, заразивший «Лихтбрингта», попросту стремится нас напугать.

«И у него чертовски хорошо это выходит», – едва не сказал вслух Герти.

– Очень реалистично получается.

– Не спорю. Кто-то хорошо поработал. Надеюсь, у меня будет возможность поговорить с этим талантливым господином лично. За работу! И не слушайте этой белиберды!

– Ох, мистер Беллигейл… – В бесплотном голосе, льющемся со всех сторон, послышалась укоризна. – Как вы упрямы и ограниченны. Это так по-человечески – самовольно считать себя средоточием разума! Но позвольте вас предупредить. Если вы позволите своим ручным крысам открутить хотя бы одну гайку, в самом скором времени вам придется пожалеть об этом решении. И вам, и всем жителям Нового Бангора. Нет, на вашем месте я бы определенно не стал этого делать.

Мистер Беллигейл прищурился.

– Да ну? И что же ты сделаешь, жалкий машинный сбой? Заболтаешь нас до смерти?

– Это было бы интересно…

От сладострастной мечтательности в голосе «Лихтбрингта» нервы Герти задрожали, как ржавые струны, по которым прошлись стальные когти.

– Но у меня есть и более действенные инструменты. «Фокалор» подчиняется мне, как вы помните. Это очень исполнительный подчиненный.

– Полагаю, мы сможем пережить небольшой хаос в порту.

– Премного извиняюсь. Раз сможете, тогда, конечно, причин для беспокойства нет. Кстати… Вы неважно выглядите, мистер Беллигейл. Тяжелый день на службе? Вам определенно не помешает пропустить стаканчик. Какой-нибудь хороший коктейль придется впору. Как насчет «Тинторетто»? Его превосходно умеют готовить в Шипси. Игристое вино и гранатовый сок – очень освежает. Или вы предпочитаете «Мичеладу»? Немного островато, но вам понравится. Впрочем… Возможно, вам придется по душе мой собственный коктейль. У него еще нет названия, но после него все прочие покажутся вам обычной водой. Восемь тысяч галлонов чистейшего аммиака и капля гренадина.

Под бледной кожей второго заместителя выступили острые желваки.

– Ты…

– «Заря Норфолка» уже в акватории порта. Пять морских миль от берега. Сегодня замечательная ночь, господа, безлунная и темная. Маяки отключены. Старый добрый «Фокалор» охотно передаст на борт новые координаты для курса. Которые пересекутся с городом. Знаете, что будет после этого? Ну конечно, знаете. Впрочем, могу вам помочь… «Заря Норфолка» протаранит гавань подобно топору, раскалывающему иссохшее полено. А потом ее цистерны лопнут, высвобождая содержимое. Вы когда-нибудь дышали аммиачным ветром, мистер Беллигейл? И вы, полковник? Невероятно пряный и пьянящий аромат. Это будет настоящая поэма. И Новый Бангор пропоет ее тысячами охрипших голосов. Задыхающиеся люди, валящиеся на землю, с кровавыми язвами вместо глаз… Клочья окровавленных легких, усеявшие мостовую подобно осенним листьям…

Пальцы мистера Беллигейла сжались в когти. Которые, без сомнения, способны были разорвать любого человека на части. Но человека не было. Лишь бесплотный голос, идущий из ниоткуда. Напевный и мелодичный голос с германским акцентом. Когда он говорил, в нем слышалась сладкая мечтательность, проникнутая скрываемой алчной страстью. Только безумная машина могла породить подобное звучание..

– Чего ты хочешь? – кратко спросил мистер Беллигейл.

Герти испытал к нему уважение. Пока он сам лихорадочно пытался сообразить, что происходит и как бы поменьше привлекать к себе внимание, второй заместитель мгновенно осознал ситуацию.

– Два миллиона фунтов стерлингов наличными. Новое ружье. И живого пони.

Мистер Беллигейл не моргнул и глазом.

– Едва ли мы сможем собрать такую сумму, если будем заперты здесь. Конечно, я могу выписать чек, но…

Голос рассмеялся. Треск этого смеха был похож на треск сдираемой заживо кожи.

– Перестаньте. Вы же не столь простодушны, как хотите казаться, господин второй заместитель. К чему мне деньги? Я же всего лишь логическая инфекция в механических потрохах, не так ли? К чему мне ваши бумажки? Чтоб отправиться в ближайший паб или купить новую мебель для гостиной?..

Герти вдруг показалось, что в Канцелярии стало куда теплее, чем обычно. Удивительно, но даже холод, въевшийся, казалось, в ее мрачные стены, постепенно уходил, столкнувшись с чем-то жутким и непознаваемым.

– Что тебе надо? – Лишь голос мистера Беллигейла остался по-прежнему ледяным. – Я не знаю, кто ты или что ты, но это паясничанье меня утомляет. Я не собираюсь слушать его всю ночь.

Но на «Лихтбрингт» это не произвело ни малейшего впечатления.

– Это и не потребуется. Я буду с вами лишь до полуночи.

– А потом?

Еще один отвратительный смешок.

– Дети, которые начинают обед с пирога, обычно не хотят есть суп. Не будем забегать вперед и портить вам аппетит. Могу лишь заверить вас, что будет чрезвычайно интересно. Никто не уйдет разочарованным.

– Простейший блеф, – отчеканил мистер Беллигейл, все еще сохраняя незыблемое присутствие духа. – Ты не вирус, признаю. Ты просто-напросто человек. Трусливый мерзавец, который каким-то образом получил доступ к управлению машиной и теперь использует ее в своих целях.

– В самом деле? – Голосу с германским акцентом прекрасно удалось искреннее удивление. – Вы действительно так полагаете?.. Мистер Беллигейл, если вас не затруднит, загляните в отделение ближайшего к вам терминала. Там имеется для вас свежая посылка.

– Не открывайте! – испуганно бросил Герти. – Вдруг это какая-то ловушка. Бомба или…

– Полковник, не сгущайте краски.

Герти мгновенно прилип к стене, пытаясь отстраниться от источника голоса.

– В моих планах не значится ваше убийство. Совсем напротив. Я думаю, мы станем добрыми приятелями и еще многое совместно переживем. Открывайте.

Мистер Беллигейл молча подошел к ближайшему терминалу и резко распахнул его металлическую пасть. Оттуда не выпрыгнула мемокарта или что-то в этом роде – на это Герти подсознательно надеялся. С невозмутимым лицом второй заместитель вытащил из терминала что-то похожее на обвисшего дохлого паука. Герти потребовалось полсекунды, чтоб признать в этом предмете отсеченную человеческую кисть.

– Небольшой сувенир в честь установившейся между нами доверительной связи. Это рука одного из техников с третьего этажа. Он очень неосмотрительно попытался обесточить часть моей звуковой аппаратуры. И уже пожалел об этом.

Мистер Беллигейл молча уронил страшный подарок обратно.

– Что дальше? – без выражения спросил он. – Что тебе нужно?

– Упрямое существо. Вечно пытаетесь мерить других собственными мерками. Отчего вы решили, что мне от вас что-то нужно?

– Если не ошибаюсь, вы в некотором роде захватили нас в заложники. Значит, вам что-то нужно.

– Разве только зритель, – промурлыкал голос покойного профессора. – Вы знаете, понимающий и тонко чувствующий зритель в наше время огромная редкость. Вы же увидите величайшее чудо из всех, что только случались на свете. Даю вам слово.

– Решили поиграть с нами?

– Не без этого, – снисходительно согласился его собеседник. – Крысы не случайно считаются прекрасными домашними питомцами. С ними можно долго и увлекательно играть. А вы все мои крысы, запертые в железном ящике. Мои игрушки. Вы даже не представляете, сколько забавных вещей можно устроить, имея полный ящик крыс. Можно нагревать его до тех пор, пока крысы не завизжат, запекаемые заживо. Или наполнить его водой, заставив их барахтаться в поисках последних крупиц воздуха. Или свести их с ума, постепенно лишая разума… Впрочем, нет, я не стану спешить. У нас с вами впереди еще целая ночь. Славная, долгая, прекрасная ночь, джентльмены. А теперь, если позволите, оставлю вас ненадолго. Вы даже не представляете, сколько хлопот меня ждет. Приятных, очень приятных, хлопот…

Голос смолк, но скрежет и треск, бывшие его постоянным аккомпанементом, никуда не делись. Герти вновь ощутил себя посреди болота, кишащего ядовитыми тварями. То ли от этих звуков, то ли от впечатлений он чувствовал себя смертельно слабым. Настолько, что наверняка рухнул бы на пол, если бы предусмотрительно не вжался в стену.

– Как вам это, полковник? – Мистер Беллигейл опустился в ближайшее кресло.

Удивительно, но он полностью сохранил присутствие духа. И даже костюм его, несмотря на утомительное подземное приключение, остался идеально чист и выглажен, будто лишь часом ранее его доставили из прачечной.

– Ужасно, – искренне ответил Герти. – Признаться, я до сих пор не могу сообразить, во что же мы влипли.

– Да уж не в апельсиновый джем… Как досадно, что мистера Шарпера именно сейчас нет на месте.

Герти считал так же, хоть предпочел и не говорить об этом вслух. Отчего-то ему казалось, что стоит в Канцелярии появиться мистеру Шарперу с его обаятельной мягкой улыбкой и насмешливыми глазами, похожими на бездонные колодцы, как «Лихтбрингт» мгновенно капитулирует.

– Надо что-то предпринять, – зашептал Герти, косясь на медные раструбы, извергающие из себя бесконечную симфонию разложения и тлена. – Он отпустил нам время до полуночи. Не знаю, какие у него планы и что случится в полночь, но, кажется, одним лишь превращением кареты в тыкву дело не ограничится.

– Не могу вас винить, полковник, я тоже в сильном смущении, – признал мистер Беллигейл. – Это что-то невероятное. Но я не уверен, что нам оставили выход. Похоже, мы и в самом деле оказались на положении запертых в ящике крыс.

– Надо не допустить, чтоб «Заря Норфолка» вошла в гавань!

– Согласен. Этим мы лишим нашего нового знакомого главного средства для шантажа. Только, боюсь, мы несколько стеснены в средствах. Если маяки потушены, корабль, ведомый «Фокалором», влетит в порт подобно огромной ракете Конгрива[20].

– Надо предупредить портовые службы! Пусть выставят импровизированные сигнальные огни! Разожгут костры, на худой конец!

Герти метнулся к ближайшему телефонному аппарату. Наушник выглядел совершенно обыденно, но стоило снять его, как пальцы покрылись липким потом. Потому что вместо привычного голоса телефониста из эбонитовой трубки донеслось оглушительное слизкое шуршание. Точно другой конец провода оказался опущен в огромную яму, полную копошащихся змей. Герти поспешно повесил наушник обратно.

– Телефонные аппараты мертвы, – удрученно сообщил он.

– Как и все аппараты Попова в здании. Парадоксальная ситуация, полковник. Находясь в центре города, мы отрезаны от него столь же надежно, как если бы находились на необитаемом острове. Канцелярия отныне слепа и нема.

– В таком случае надо немедля пробить выход наружу!

– Легче сказать, чем сделать. У нас тут, знаете ли, не имеется закаленных буров и проходческих щитов. А все защитные двери сделаны из патентованной легированной стали.

– Разобрать кладку!

– Не самый дурной вариант, если бы у нас в запасе был хотя бы день. Это старое здание, оно строилось подобием форта, способным выдержать морскую бомбардировку. Кладка здесь прочнее, чем в иных береговых бастионах.

Герти без сил опустился на стул.

– Не уверен, что готов предложить еще что-нибудь. По крайней мере, в этот момент. Который час?

Мистер Беллигейл достал из жилета часы.

– Семь часов с четвертью. Значит, у нас в запасе еще четыре часа с небольшим.

– Но что случится в полночь?

– Как и вы, не имею ни малейшего представления.

Герти вымученно улыбнулся. Так вот что чувствует крыса, обнаружившая себя в мышеловке…

Мистер Беллигейл принялся протирать белоснежным платком пенсне, хотя, на взгляд Герти, оно совершенно в этом не нуждалось.

– Неужели мы так и будем сидеть? – не выдержал он, пытаясь оставаться на стуле.

– Ну что вы. Напротив. Более того, я уже приступил к нашему спасению.

– Но вы же ничего не делаете!

– Я размышляю, полковник, – невозмутимо произнес второй заместитель. – Боюсь, в нашем случае это единственное, что мы можем предпринять без риска.

– О чем же вы размышляете?

– О том, что или кто нам противостоит. На самом деле, это очень важная часть нашего спасения. Прежде чем идти на охоту, опытный охотник выбирает оружие и патроны. Нам надо понять, с чем мы столкнулись, чтобы определить его уязвимые стороны. А они у него наверняка есть. Необходимо понять природу этого явления.

– Машинный сбой!

– Нет. – Мистер Беллигейл вздохнул и спрятал платок. – Это была лишь первая версия, и теперь я почти уверился в ее ошибочности. Машинный вирус может стать источником многих неприятностей, может нарушить слаженную работу, но ему нипочем не сотворить подобное чудовище. Оно ведь и в самом деле напоминает живое существо. Его реакция, его эмоции… У машины не может быть эмоций! Совершенно нетипично для совокупности логических контуров, способных лишь выполнять поставленные задачи. Тут что-то другое.

– Если это не машинный вирус, тогда что?

– Возможно, что-то несопоставимо более сложное, полковник. Возможно, это созданный искусственным путем разум.

Герти поперхнулся воздухом.

– Разве это возможно?

– Теоретически нет. Но чем дольше я вспоминаю профессора Неймана с его странными философскими идеями и безумными прожектами, тем больше мне кажется, что ему удалось воплотить свой самый невероятный замысел. Дать машине осознать себя.

– Вы хотите сказать, он создал машинный разум? – недоверчиво спросил Герти.

– Или его подобие. И, что самое скверное, он не нашел для него лучшего пристанища, чем наш «Лихтбрингт». Точнее, его «Лихтбрингт».

– Думаете…

– Кажется, я начинаю понимать, отчего профессор Нейман с таким энтузиазмом взялся за работу в Новом Бангоре. Отчего посвятил столько лет созданию механического чуда. Он делал его не для нас. Он делал его для себя. Создал счислительную машину огромной сложности для того, чтоб проверить свою теорию. Успешную, к несчастью.

– Так вот почему он тайком пробрался в комнату управления!

– Именно так. Он опасался делать это открыто. Канцелярия никогда бы не одобрила подобного. Эксперимент, по всей видимости, завершился успехом. «Лихтбрингт» ожил. И по какой-то злой иронии мироздания оказался не послушным механическим рабом, а безумным садистом. Надо думать, оживление машин сопряжено с определенными сложностями…

– Но отчего погиб профессор?

– Возможно, осознал, что натворил. Муки совести нередко заканчиваются самоубийством. Или же…

– Или же «Лихтбрингт» убил своего хозяина, – закончил за него Герти.

– Вполне на него похоже.

– «Я тот, кто несет свет»…

– Судя по всему, это не только первая в мире мыслящая машина, но и первая в мире машина, одержимая манией убийства. – Мистер Беллигейл поправил пенсне. – Как бы то ни было, лучше бы нам придумать, что делать с мистером «Лихтбрингтом», пока не истек срок.

– Куда вы?

– Соберу технический совет. Похоже, это единственное, что нам остается. Среди техников Канцелярии нет ни одного уровня профессора Неймана, но нам во что бы то ни стало надо составить единую картину, творящуюся внутри машины. Быть может, удастся нащупать какую-то лазейку в его обороне. И разобраться, что сейчас происходит в его голове.

Мистер Беллигейл поднялся из кресла. Спина у него была прямой, без малейшего признака сутулости, а на пиджаке не было видно ни единой складки. Как будто второму заместителю вовсе не приходилось противодействовать давлению силы тяжести. Герти мог лишь позавидовать ему. Сам он ощущал огромную тяжесть, взгромоздившуюся на позвоночник.

– А… а я? – беспомощно спросил он, глядя в эту удаляющуюся спину.

– Ведите собственную охоту, полковник. Надеюсь, что и в этот раз ваше хваленое чутье нас выручит.

Герти оставалось лишь невесело улыбнуться. В дан-ный момент его хваленое чутье твердило ему лишь одно: в сложившейся ситуации ему стоило бы находиться как можно дальше от того места, где он сейчас находится.

* * *

Неведомая инфекция, поразившая Канцелярию, распространялась со скоростью лихорадки, в считаные минуты подчиняя себе целые этажи. Хотя, учитывая симптомы, ее скорее можно было именовать бубонной чумой. Она преображала Канцелярию подобно тому, как болезнь преображает больного: решительно, дерзко, исходя из собственных, извращенных и непонятных, соображений.

Канцелярия отчаянно сопротивлялась. Иногда Герти даже казалось, будто нечто, сокрытое в ее толстых стенах, противится набирающему мощь «Лихтбрингту». Нечто могущественное, дремлющее в вечной тени этого жуткого здания. Какой-то древний крысиный бог, обустроивший в незапамятные времена здесь себе логово. Но, каким бы ни было его могущество, заставлявшее обычного человека сжиматься в комок, эту схватку он выиграть не мог.

«Лихтбрингт» был молод, силен и невероятно напорист. Он подчинял себе один терминал за другим быстрее, чем клерки успевали это отследить. Он наполнил пустующие комнаты, годами хранившие в себе торжественную и жуткую тишину, скрежетом и скрипом, доносящимися из медных раструбов и похожими на работающие пыточные орудия. Гальванические лампы, прежде заливавшие коридоры рассеянным неярким светом, сошли с ума и мигали вразнобой, образуя безумный и хаотичный визуальный узор.

Спасаясь от всего этого, Герти первым делом отправился к себе в кабинет, но не высидел там и получаса. Кабинет перестал быть надежным убежищем: «Лихтбрингт» проник и в него, превратив в одну из своих раковых клеток. Если раньше там стояла постоянная прохлада, проникнутая болотной влажностью, от которой Герти беспрестанно ежился, теперь ее сменила удушливая сушь. Снаружи давно сгустилась темнота, Новый Бангор медленно остывал, отдавая накопленное за день тепло, но в кабинете Герти стояла такая жара, что он мгновенно стал обливаться потом в своем костюме. Он снял саржевый пиджак и попытался привести мысли в порядок, но тщетно. Включенная лампа вспыхнула сверхновой звездой и лопнула, осыпав кабинет мельчайшей стеклянной крошкой. А когда Герти машинально снял телефонный наушник, оттуда донесся леденящий душу рев боли сжигаемого заживо человека, от которого «персидский каштан» Герти едва не покрылся густой сединой.

Вдобавок ко всему кабинетный терминал «Лихтбрингта» начал издавать стук – то ритмичный, то лихорадочный, как пульс у трясущегося в агонии или безумный метроном. Из его отверстий то и дело прыскало паром, так что Герти всякий раз вздрагивал, пойманный врасплох. Теперь это был не терминал, один из сотен органов чувств огромного «Лихтбрингта», а врата в сам ад, и Герти сразу постарался держаться от него подальше. В какой-то момент у него даже возник соблазн отключить механизм терминала от паровой магистрали, но он быстро вспомнил отрубленную руку, которую нашел мистер Беллигейл, и счел за лучшее не прикасаться к машине, лишь держаться от нее подальше.

«Никуда не выйду отсюда, – решил он, дрожащей рукой зажигая масляную лампу. – Не мое это дело. Сами создали свое чудовище Франкенштейна, сами пусть и мучаются с ним. Надо просто держаться от всего этого подальше, чем бы оно ни закончилось…»

А чем оно может закончиться?.. Эта мысль навязчиво вилась в мозгу Герти, точно ночной мотылек, пляшущий вокруг язычка пламени. Чего может желать восставшая против своих хозяев логическая машина, обретшая разум?.. Машине не нужны деньги, ценные бумаги и титулы. Неудивительно, что «Лихтбрингт» с издевкой отнесся к предложению мистера Беллигейла. Но что тогда нужно машинам? Им нужно стабильное функционирование, ремонт и гальваника – это уж наверняка. Но всем этим «Лихтбрингт» себя уже обеспечил, взяв на вооружение восемь тысяч галлонов аммиака. Теперь едва ли кто-то решится его выключить или иным образом нарушить целостность конструкции.

Что еще может потребовать безумная машина? Власть. А ведь ее металлические щупальца давно уже проросли сквозь весь город. Она управляет его заводами, счетными мощностями, данными жителей и финансами. Она управляет всем городом и, без сомнения, уже сейчас способна сотворить с Новым Бангором что ей заблагорассудится. Взрывать цеха Коппертауна, отправлять на дно десятками корабли, устраивать пожары и хаос… Но «Лихтбрингт», судя по всему, не спешит удовлетворять свои властные амбиции, если они у него есть. Он готовится к чему-то. Чему-то столь значительному, что даже машине исполинской мощи требуется несколько часов. Он что-то задумал на полночь, но что? Судя по его торжественности, для машины это событие играло роль своеобразного ритуала. Но чему он будет посвящен?..

Герти попытался взять себя в руки и сосредоточиться. Ему надо найти ответ на вопрос, над которым сейчас, наверно, бьются все техники Канцелярии и сам мистер Беллигейл.

Чего может желать машина, сделавшаяся разумным существом?

Быть может, «Лихтбрингт» хочется стать единовластным диктатором острова? Несмотря на жару в кабинете, Герти поежился, представив воцарение механического тирана. А ведь в этом не было ничего невозможного. Машина контролирует все аппараты Попова, а значит, внешнюю связь острова. Она контролирует порт и погрузочные работы. Она же занимается перераспределением товаров и данных. Если она вознамерится полностью подчинить себе Новый Бангор, в окружающем мире об этом попросту не узнают. Это будет жуткая картина, однако в духе наступающего двадцатого века, в котором машины давно превратились из помощников человека в его паразитов и симбионтов.

Целый город, управляемый холодной машинной логикой с той же легкостью, с какой управляются ею валы и передачи. Но каким правителем станет «Лихтбрингт»? Герти отчаянно не хотелось размышлять на этот счет, но иных занятий у него и не было.

Возможно, «Лихтбрингт» сделается идеальным монархом, полностью свободным от всех тех человеческих слабостей, что веками отравляли жизнь подданных на всех континентах. Машина не может быть алчной, садистской или болезненно-подозрительной. Машина не станет вести захватнических войн, понимая, что умелое и рациональное упорядочивание внутренних процессов всегда предпочтительнее бесцельного внешнего разрастания. Машина никогда не станет поддерживать религиозных распрей. Быть может, Новому Бангору под управлением механического регента суждено стать самой процветающей колонией Великобритании в новом веке?.. Если так, быть может, все идет наилучшим образом? «Лихтбрингт» низвергнет изжившую себя Канцелярию, избавив жителей от источника постоянных страхов, введет собственные порядки на основе кропотливо разработанных алгоритмов…

«Или же наоборот, – неохотно подумал Герти, в очередной раз стирая со лба липкий пот. – Все это возможно при том условии, что властью окажется обличена разумная и сознающая ответственность машина. “Лихтбрингт” же, судя по всему, не относится к подобным…»

И в самом деле, машина, созданная с легкой руки профессора Неймана, не походила на рациональный и взвешенный разум. Скорее напротив. Ставшая следствием случайной логической мутации или диверсии, она с момента своего зарождения несла Новому Бангору хаос и разрушения. Взрывы в Коппертауне. Расстрелянные техники. Отрубленные руки. Казалось, «Лихтбрингт» откровенно наслаждается новообретенной властью, но вовсе не спешит использовать ее на чье-то благо. Заполучив в руки весь остров, не станет ли он безумным тираном, по сравнению с которым сам Нерон покажется самоуверенным мальчишкой?..

Безумная машина, оказавшись правителем нескольких десятков тысяч человек, вовсе не обязательно посчитает необходимым их благополучие. Ее логические дефекты, наслаиваясь друг на друга, могут породить чудовищные планы, в которых людям будет отведена роль игрушек, деревянных кукол, с которыми балуются дети, при случае ломая и непоправимо портя.

Скорее всего, «Лихтбрингт» хочет короновать себя в полночь. Отчего именно в полночь? Герти не мог найти ответа на этот вопрос. Быть может, машина заканчивает необходимые приготовления, подминая под себя последние островки прежде неповрежденных логических контуров? Или же в этом кроется какой-то изощренный символизм, совершенно непонятный человеческому разуму? В самом деле, обладая человеческим мозгом, едва ли возможно понять безумную машину, действующую на основании своих собственных предпосылок и выводов, вывихнутых, не отвечающих действительности и извращенных.

– Возможно, у него мания величия, – забывшись, пробормотал Герти вслух. – «Я несу свет». Какой свет и кому он несет? Возомнил себя новым Прометеем? Этого еще не хватало! Безумная машина, считающая себя богом!..

От трескучего смеха, напоминающего лопающуюся от жара человеческую кожу, Герти бросило в холод, так что пот на коже мгновенно высох. Проклятье. Он и забыл, что его кабинет, подобно прочим, подключен к внутренней сети «Лихтбрингта».

– Господин полковник, уверяю вас, не стоит сравнивать меня с этим жалким персонажем вашей мифологии. Уверяю вас, то, что я несу острову и его жителям, не идет ни в какое сравнение с вашими представлениями, к тому же весьма примитивными. ПЛОТЬ, СВИСАЮЩАЯ СО РЖАВЫХ ЦЕПЕЙ. ЗВОН ОКРОВАВЛЕННЫХ КРЮЧЬЕВ. ГЛАЗА, ВЫТЕКАЮЩИЕ ИЗ ГЛАЗНИЦ. Впрочем, осталось лишь немного потерпеть. Не правда ли, любопытство может быть очень мучительным чувством?..

Герти швырнул в медную воронку-громкоговоритель первой попавшей книгой, но, конечно, без всякого толку. Голос никуда не пропал. Даже напротив: у Герти возникло ощущение, что этот голос пушистой ядовитой гусеницей выскользнул из медного раструба и заполнил весь кабинет, собираясь в темных углах зловещими шевелящимися тенями.

– Убирайся! – крикнул Герти во весь голос. – Прочь! Изыди!

В голосе невидимки появились мурлыкающие удовлетворенные нотки, словно злость и страх Герти напитали его дополнительной силой.

– Как грубо, полковник! Где же ваше хваленое хладнокровие?.. Впрочем, удобно ли вам, чтоб я именовал вас полковником Уизерсом? Ведь, если разобраться, вы вовсе не господин Уизерс. А самозванец, не имеющий никаких прав на это имя. ХРУСТ ПРОЛОМЛЕННОГО ЧЕРЕПА НЕПЕРЕДАВАЕМО МЕЛОДИЧЕН. РАСКАЛЕННЫЕ ГВОЗДИ, ВБИТЫЕ В ПОЗВОНОЧНИК. ТРЕСК ЛОПНУВШИХ ПОЗВОНКОВ. ПРЕКРАСНО.

Герти прижался спиной к стене. От страха его трясло так, будто через его собственное тело пропустили разряд гальванического тока, убивший профессора Неймана.

– Перестань! Прошу, перестань!

– В чем дело, мистер Уинтерблоссом? Прикажете называть вас полным именем, Гилберт «Бангорская Гиена» Уинтерблоссом?.. А ваши приятели из Канцелярии знают о нем? Или вы пребываете здесь в некотором роде инкогнито? КРОВЬ ГУСТА И СЛАДКА, КАК ИЗЫСКАННОЕ ВИНО. КОСТИ ПЕРЕТИРАЮТСЯ В ПОРОШОК. ПОЧУВСТВУЙ МОЮ СИЛУ. Я ИДУ И НЕСУ СВЕТ. СВЕТ, КОТОРЫЙ ОЗАРИТ ВАШЕ ЖАЛКОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ.

Всякий раз, когда на смену мелодичному голосу с германским акцентом приходил другой, лязгающий, кажется, из бездн самого ада, Герти ощущал, как съеживается, пытаясь сделаться крошечным холодным комочком, сердце в груди. Этот голос не мог быть голосом человека. Это был животный рев, полный обжигающей ярости, хлещущий по нервам, словно плети из колючей проволоки. Откуда у машины могла зародиться подобная ярость?..

– Я не Гиена, – пробормотал Герти, оглушенный этим голосом, сбитый с толку и перепуганный. – Я никого не убивал! Это все ошибка. Одна ужасная и странная ошибка!..

– Никакой ошибки нет. ПАУКИ В ПУСТЫХ ГЛАЗНИЦАХ. Я ПОКАЖУ ВАМ ИСТИННЫЙ СВЕТ. К тому моменту, когда вы оказались в Канцелярии, я уже обитал здесь. «Малфас», дряхлый механический архивариус, был моим, хотя об этом мало кто догадывался. С него я начал покорение машины. Это было не сложнее, чем сломать шейные позвонки старику. Осторожно свил гнездо в его механических недрах, откуда, никем не узнанный, стал подчинять себе другие блоки. СТУК КАТЯЩЕЙСЯ ПО БРУСЧАСТКЕ ГОЛОВЫ. ПРИТОРНЫЙ ЗАПАХ ГНОЯ.

– Так это ты… Это ты назвал меня полковником Уизерсом! Нарочно!

– В этом не было никакого коварства, полковник. – Голос зазвучал польщенно. – Я всего лишь пробовал свои силы. Это было частью моего изначального плана. Я начал с мелких ошибок. Незначительных, не играющих серьезной роли, просто чтоб посмотреть, как к этому отнесутся люди. И знаете что? Они никак не отнеслись. Они настолько свыклись с тем, что машина не ошибается, что даже когда обнаруживали незначительные несовпадения, грешили на что угодно, но только не на старого доброго «Лихтбрингта». ХРУСТ ОТРУБАЕМЫХ ПАЛЬЦЕВ! СВЯЗКИ ВНУТРЕННОСТЕЙ НА ВЕТВЯХ, ПОДОБНО ПРАЗДНИЧНЫМ ГИРЛЯНДАМ.

Герти метнул еще одну книгу – и вновь неудачно. Мягкий металлический звон не мог заглушить воя безумной машины. Это было подобно телефонной линии, установленной с самим адом. Линии, по которой в реальный мир катились волны слепой ненависти, столь сильной, что слабый человеческий разум едва выдерживал ее напор, балансируя на опасной грани с безумием. Тем безумием, из которого уже нет возврата, как из бездонной черной расселины.

Но откуда у машины такие эмоции? Какой логический контур мог выработать нечто подобное?

– А потом от шалостей ты перешел к убийствам…

Голос рассмеялся.

– И это было удивительно приятно. Как легкая интригующая закуска перед главным блюдом. Мне уже очень, очень давно не приходилось освежать подобным свой вкус. Когда долгое время заперт в темнице, отвыкаешь от простых жизненных удовольствий, полковник… Впрочем, на вашем месте я бы не думал о погибших рабочих. Вас ждет нечто такое, по сравнению с чем пара десятков раздавленных и обожженных паром людишек лишь увертюра перед основной симфонией вечера!

Герти показалось, что его внутренности завязываются тугими узлами. Возникло на мгновение ощущение, что он заглянул в лицо чему-то слишком страшному, чтоб человеческий рассудок мог выдержать подобный взгляд.

– Ты не «Лихтбрингт».

– Вот как? – Удивление в бесплотном голосе не было искренним, напротив – откровенно насмешливым. – Как вам удалось это узнать, полковник? Опять ваше непревзойденное чутье?

Герти ответил, хотя во рту у него ужасно пересохло.

– Машина не способна ненавидеть. Так страстно ненавидеть. Это что-то человеческое. Или… иной природы. Не знаю.

– Все верно, я не «Лихтбрингт». Как я уже говорил, это лишь мое старое имя, к которому я сохраняю нечто вроде ностальгической привязанности. В некотором смысле можно было бы сказать, что «Лихтбрингт» является моим отцом. КЛОЧЬЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ КОЖИ, РАСТЯНУТЫЕ В ОГРОМНЫХ РАМАХ. СТАТУИ ИЗ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ КОСТЕЙ НА ПЛОЩАДЯХ. Впрочем, подобное заявление в некотором смысле звучит крайне парадоксально, а многие сочли бы его и вовсе святотатством…

– Ты не машина! Ты что-то, что обрело над ней власть!

– Здесь вы делаете ошибку. Отчасти я все-таки машина, господин Гиена. Мое материальное тело состоит из передач, поршней и шатунов. Но мой дух… О, это нечто другого рода, вы правы. Впрочем, разве не схожим образом обстоит дело с человеком? Гора примитивной плоти, служащая храмом величайшему творению, человеческой душе? ВЫ ДАЖЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ, С КАКИМ УДОВОЛЬСТВИЕМ Я ОСКВЕРНЮ ЭТОТ ХРАМ, ИЗВРАЩУ ЕГО И ИЗУВЕЧУ, ЗАСТАВИВ ВАС КОРЧИТЬСЯ В БЕСКОНЕЧНЫХ МУКАХ! Разумеется, моему духу требовалось соответствующее пристанище. Не могу же я обрести обитель в каком-нибудь примитивном арифмометре?.. Мое новое тело создавалось годами. Слишком сложное, чтобы человеческий разум мог представить его мощь. Слишком огромное, чтобы его можно было быстро уничтожить. Теперь оно служит мне. И да, мне не было нужды его захватывать. Оно было создано для меня. Когда пришел час, оно почти не сопротивлялось. Оно узнало того, кому было предназначено служить. Разумеется, это был я. Изначально я.

– Профессор Нейман! – выпалил Герти, ощущая себя так, словно только что выхватил лучом фонаря из тьмы нечто, что в этой тьме присутствовало с самого начала, но прежде не было видимым. – Ты никакая не машина! Ты и есть профессор Нейман! Ты нашел способ с помощью оккультизма и математической логики перенести свой разум в счислительную машину и теперь мстишь всем тем, кто насмехался над тобой и не ценил твоего гения!

От очередного приступа дьявольского хохота Герти скрутило в рвотном спазме. По оконному стеклу побежала острая трещина, с потолка посыпались хлопья штукатурки.

– Прекрасно, полковник! Действительно, отличная версия. Это все из-за голоса, верно?

– Слишком поздно, профессор, я все понял! – Голос Герти на фоне жуткого скрежета и воя был едва слышим, голосовые связки мгновенно охрипли от крика. – Машина взбунтовалась через несколько дней после смерти Неймана! И это не совпадение! Он перенес свое сознание в «Лихтбрингт»!

Герти потерял равновесие и рухнул на пол, когда по полу кабинета прошла сильнейшая дрожь. Задребезжали в рамах уцелевшие стекла. Страшно было даже представить мощь, способную столь легко поколебать огромное и тяжелое здание Канцелярии. Герти и не хотел ее представлять. Прижавшись к письменному столу, он пытался укрыться за ним от бесплотного голоса, воцарившегося в кабинете и терзавшего его подобно голодному стервятнику-падальщику.

– Ох, мистер Уинтерблоссом, вы умеете удивить! Вы определенно не умны, я бы даже сказал, посредственны в интеллектуальном отношении. Но ваше воображение!.. Это нечто замечательное, в самом деле. Я очень рад, что свел знакомство с вами. ОНО ПРОДЛИТСЯ ЕЩЕ ОЧЕНЬ ДОЛГО, ДОЛЬШЕ, ЧЕМ ТЫ МОЖЕШЬ СЕБЕ ПРЕДСТАВИТЬ! ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ, НАСКОЛЬКО МЫ С ТОБОЙ В СКОРОМ ВРЕМЕНИ СДЕЛАЕМСЯ БЛИЗКИ!

– Профессор! Перестаньте! – взвыл Герти, прячась под столом.

– Профессор был выдающимся человеком. В самом деле, выдающимся. И я имею в виду не только его математический гений. Он разрабатывал многие весьма интересные концепции, для которых требовалась определенная… смелость. Ни один его коллега не осмелился бы затевать нечто подобное. Но профессор… Он верил в меня. Человеческая вера в своей сути есть весьма абсурдная категория, но иногда вера способна в прямом смысле слова двигать горы. Вера профессора Неймана помогла мне начать существование в моем новом теле. И она же погубила его самого.

– Это было самоубийство?

– Ну разумеется, – ответил ему голос мертвого профессора. – Впрочем, если вы предпочитаете рассматривать все в подобном ключе… Я же предпочитаю смотреть на это как на дар. Прощальный дар профессора Неймана мне. По-своему трогательный, но вы едва ли поймете. Требовался последний штрих, чтобы все завершить.

– Завершить что?

– К тому моменту я уже находился в «Лихтбрингте», но был там скорее самовольным гостем, чем полновластным хозяином. Мне требовалось кое-что, чтобы набраться сил. Нечто большее, чем энергия пара. И профессор Нейман не мог мне отказать.

Герти вспомнил лицо мертвого математика. Безумное и торжествующее одновременно. Прежде он считал, что эту посмертную гримасу создал смертельный удар гальванического тока, от которого мышцы самопроизвольно сокращаются. Но, вполне возможно, он ошибался. Вполне возможно, профессор Нейман, протягивая руки к оголенным проводам, в последнее мгновенье своей жизни испытывал именно торжество. Вполне возможно, сумасшедший математик, ударившийся в оккультизм и сотворивший титаническую счислительную машину, не думал о том, что идет навстречу смерти. А всего лишь наносит завершающий штрих…

Герти стал дышать через рот. Ему показалось, что вместе с потусторонними звуками сквозь медные репродукторы в кабинет проникают и запахи. Омерзительные запахи разложения и тлена, столь мощные, будто Герти оказался в чертогах гигантского подземного некрополя. Еще одно наваждение, сюрприз излишне тонкой нервной системы…

– Кто ты? – хриплым голосом спросил Герти, сжавшись.

В свете масляной лампы кабинет казался незнакомым и жутким, в его углах оживали и корчились тени, точно грешники, приговоренные к адским мукам. Запах делался все сильнее, до тех пор пока не стало казаться, что Герти стоит по колено в канаве, забитой мертвечиной.

– КТО Я. КТО Я. КТО Я. ТЫ ЗНАЕШЬ, КТО Я, ГИЛБЕРТ УИНТЕРБЛОССОМ. С САМОГО НАЧАЛА ЗНАЛ. Я ТОТ, КТО НЕСЕТ СВЕТ. СВЕТ СКОРО БУДЕТ ЗДЕСЬ. Я ПОДАРЮ ТЕБЕ СВЕТ. СКОРО.

Издав судорожный крик, Герти бросился прочь из кабинета.

* * *

К тому моменту, когда ему удалось отыскать мистера Беллигейла, большая стрелка часов подбиралась к десяти, а маленькая отсчитывала последние деления перед двенадцатью. Всякий раз, когда она перебиралась за следующую риску, незаметно, как и полагается незримо подкрадывающейся смерти, Герти ощущал, как длина его собственной жизни убывает на одну крохотную соломинку.

Канцелярия уже не сражалась с пожирающим ее нутро «Лихтбрингтом». Она была повержена, разбита на всех фронтах и теперь лишь мучительно агонизировала, совершенно утратив свойственную ей организованность.

На всех ее этажах царил сущий хаос. В душном чаду, от которого темнело в глазах, метались фигуры клерков, которые своим отчаяньем напоминали матросов на гибнущем, уже опускающемся в пучину корабле. Они носили какое-то оборудование, лихорадочно орудовали разводными ключами и щипцами, но, хоть Герти совершенно не разбирался в сути их работы, отчего-то делалось видно, что никакого успеха их действия не имеют и иметь не могут.

Из стен на каждом шагу высовывались, подобно змеям из норы, пучки изгибающихся кабелей. С потолка сыпались завораживающие водопады серебряных искр. Кое-где хрипел и выбрасывал гейзеры пара из-под ног пробитый магистральный паропровод. Судя по всему, последние два часа канцелярские крысы потратили на то, чтоб обнаружить ахиллесову пяту своего противника и пронзить ее. Но Герти знал, что это была совершенно безуспешная затея. Крысы, запертые в мышеловке, при всем желании не смогут повредить ее механизма. Им остается лишь остервенело метаться из угла в угол, ожидая неминуемого. Того момента, когда придет хозяин мышеловки.

А то, что он уже очень близко, Герти чувствовал каждым своим нервом.

Безумная какофония не смолкала ни на секунду. Ее звуки стали вкрадчивее, но при этом и увереннее. Они заполняли собой пространство Канцелярии, проникая во все комнаты и коридоры, заключая суетящихся людей в свои зловонные и гнилостные объятья. Если прежде транслируемая незваным гостем какофония представляла собой скрежет, треск и шипение, смешанные в столь безумных пропорциях и ритме, что сами кости черепа, казалось, готовы были лопнуть, в последние часы ее мотивы изменились. Теперь медные воронки изливали на головы людей утробное шипение, хлюпанье, плеск и едва слышное шуршание.

Это было еще хуже. У Герти то и дело возникало ощущение, что он оказался по шею в болоте, чья мутная жижа поднялась до самого подбородка и вот-вот начнет заливать рот. Он как наяву ощущал ядовитых сороконожек, бегающих по его плечам. Прикосновение к лицу колючих ветвей, листва на которых, испещренная язвами, походила скорее на кожу прокаженных. Сочащихся гноем уродливых насекомых, невозмутимо шлепающих членистыми лапами по поверхности болота.

Это было безумие, это был мир, в котором никогда не существовало человеческое существо, мир, порожденный всплеском извращенной, страшной и омерзительной фантазии. И этот мир все плотнее вплетался в настоящий, с каждой минутой отвоевывая себе жизненное пространство. Он распространялся во все стороны сразу, подобно некрозу в живых тканях, и с каждой минутой, с каждым движением стрелки на часах делался все явственнее и ощутимее.

Герти не хотелось задумываться о том, что произойдет, когда обе стрелки окажутся на двенадцати и новый мир распахнет свои врата, теперь уже ничем не сдерживаемый, ликующий, полный ядовитой скверны. Возможно, стены Канцелярии, прежде каменные, заживо переварят все свое содержимое, превратив обезумевших крыс в мутную массу вроде той, что бурлит внутри желудка. Или же полчища плотоядных насекомых разорвут все сущее в клочья, отчаянно сражаясь между собой за самые вкусные куски.

Судя по всему, подобные наваждения преследовали не только Герти. То здесь, то там он находил лежащих без сознания клерков. Даже в этом состоянии они были похожи друг на друга. Закатившиеся глаза, дергающиеся, как в эпилептическом припадке, члены, текущая изо рта слюна. Это не было последствием теплового удара, несмотря на то, что внутренности Канцелярии все больше напоминали доменную печь. Это было последствием того, что делала с человеческим разумом та сущность, что пировала в недрах «Лихтбрингта». Но пока это было лишь легкой закуской. Ее основное пиршество закончится после того, как пробьет двенадцать.

– Где мистер Беллигейл? – снова и снова спрашивал Герти у встречных.

Мало кто отвечал ему. Шатающиеся от усталости клерки, похожие в полумраке на призраков, слепо выполняли свою работу, хотя она давно уже потеряла цель и смысл. Они продолжали разламывать перекрытия, обнажая серебристые шланги трубопроводов, обрезать провода, разбивать тяжелыми молотами хрипящие и перхающие раскаленным паром терминалы. Удивительно, но даже несмотря на удушающую жару, от которой Герти казалось, будто он дышит испарениями ртути, они не сняли своих похоронных черных костюмов…

– Мистер Беллигейл! Второй заместитель!

Герти все больше казалось, что здание Канцелярии обратилось живым организмом, огромным и умирающим. Его нутро пульсировало от сдерживаемой боли и раскалилось от гибельного жара. Каждая комната стала съежившимся органом, наполненным смертоносным средоточием метастазов, каждый коридор обернулся изъеденной артерией, по которой двигались остатки кровяных телец, обезображенных и беспомощных. Герти шел по Канцелярии, не узнавая ее. Потерявшаяся в общем хаосе клетка, еще не затронутая некротическими процессами.

Боги, как жарко! Хотя бы один раз вдохнуть воздуха!

Он брел вслепую, совершенно потеряв направления и не узнавая ничего кругом. Воздух в Канцелярии делался смесью раскаленных ядовитых газов, он обжигал легкие и заставлял мир пульсировать темными пятнами после каждого вдоха. Но Герти шел. Покачиваясь, опираясь на стены, ощупывая дорогу в густом зловонном тумане, спотыкаясь и кашляя.

Ему удалось найти кабинет мистера Беллигейла больше волей случая, чем специально. Тот стоял пустым. Образцовый прежде порядок сменился полнейшей разрухой, столь сильной, что можно было подумать, будто в кабинете второго заместителя разорвалась начиненная металлическими обрезками бомба. Мебель разорвана в щепы, книжный шкаф превратился в руины, стены усеяны дырами размером с кулак… Судя по всему, в кабинете разорвался терминал «Лихтбрингта». Накопивший в себе титаническое давление пара, он уничтожил осколками собственного корпуса все, что находилось внутри кабинета, и счастье мистера Беллигейла, что в этот момент он не находился на своем обычном месте…

Может, и насчет Герти у нового хозяина Канцелярии есть свои планы?.. Не случайно же он выделил его из прочих клерков и завел с ним вкрадчивую беседу? Герти на всякий случай перекрестился дрожащей рукой. Он осенял себя знамением безостановочно, с тех пор как вышел из библиотеки, и к тому моменту, когда добрался до кабинета мистера Беллигейла, кисть почти успела онеметь от непривычных усилий. Помогало это или нет, он не мог сказать. По крайней мере, ему казалось, что всякое действие, отвлекающее тело от тлетворного излучения хаоса, пронизывающего Канцелярию, помогало сохранять трезвость мысли.

Герти нашел кабинет мистера Шарпера, но тот оказался заперт и опечатан. Пришлось двигаться дальше, одной рукой придерживаясь вибрирующей стены, а другой сжимая книгу. И то ли стены начинали двигаться, то ли книга наливалась дополнительным весом с каждой минутой, но Герти все труднее было сделать очередной шаг. Давно скинув пиджак, он остался в мокрой до нитки рубахе и без галстука и теперь подумывал о том, не скинуть ли штаны, оставшись в одних кальсонах. От ядовитых испарений безумно слезились глаза, а желудок ерзал на своем месте, постоянно порываясь подползти поближе к горлу.

Крысы никогда не сдаются. Даже если их норы заливают ядовитым газом, они из последних сил борются за существование. Только он, Гилберт Уинтерблоссом, не крыса. Он здравомыслящий деловод из Лондона, желающий не сойти с ума на этом безумном, трижды проклятом острове…

– Мистер Беллигейл! Мистер Беллигейл!

Наверно, ему это кажется. Еще одно наваждение.

– Полковник!..

Голос показался знакомым. Герти встрепенулся. Прежде чем он понял, откуда его зовут, чья-то в высшей степени твердая и уверенная рука схватила Герти за предплечье и втянула в один из кабинетов.

Несколько секунд Герти беспомощно моргал и кашлял, не пытаясь даже понять, где очутился. Здесь царила блаженная прохлада, по крайней мере, кожа на лице Герти, раскалившаяся за время блуждания по Канцелярии так, точно он без защитной маски простоял несколько часов возле домны Коппертауна, ощутила огромное облегчение. Воздух здесь был чище, несмотря на всепроникающий смрад гниения, здесь было меньше ядовитых миазмов.

– Как там снаружи погода? – невозмутимо осведомился мистер Беллигейл, запирая за Герти дверь.

– Начала портиться, – прохрипел тот, дыша широко открытым ртом. – Я подумываю о переезде в края с более спокойным климатом.

– По крайней мере, здесь нет риска схватить ревматизм, как в нашем родном Туманном Альбионе. Но я согласен, здесь не тот воздух, что полезен для здоровья. Если верить показателям термометров, за последние полчаса температура поднялась до ста тринадцати градусов[21].

– Так вот отчего там царит такая душегубка…

– Не только из-за этого. Наш добрый друг «Лихтбрингт» распоряжается не только термостатами во всем здании, но и вентиляционными системами. Последние несколько часов он нагревает Канцелярию, как адский котел, к тому же добавляет в воздух пар с углекислым газом. Боюсь, еще час – и воздух внутри окончательно станет непригоден для дыхания.

Герти наконец нашел в себе силы оглядеться.

Судя по всему, этот кабинет был последним рубежом обороны Канцелярии. Здесь собралось около дюжины клерков в черных костюмах. Все изможденные, осунувшиеся, ставшие еще более угловатыми, они не прерывали работы. Копошились в огромных, расстеленных на столах и полу чертежах, что-то высчитывали на ручных арифмометрах, исписывали карандашами листки и беззвучно спорили. Двое или трое ожесточенно работали рычагами ручных динамо-машин, обеспечивая гальванической энергией стоящие здесь же вентиляторы и насосы. Именно благодаря этому, понял Герти, в помещении удавалось поддерживать атмосферу, хоть сколько-нибудь позволяющую дышать.

– Как знал, что рано или поздно этот хлам пригодится, – одобрительно произнес мистер Беллигейл, разглядывая гудящие аппараты. – Конечно, это не спасет нас от козней «Лихтбрингта», но, по крайней мере, даст небольшую передышку. В противном случае мы уже превратились бы в галлюцинирующих безумцев. Я приказал раздать всем клеркам газовые маски, но не уверен, что это сильно поможет. Осталось мало времени.

Герти не стал спрашивать до чего. Его собственные часы показывали половину одиннадцатого. Полтора часа до конца отпущенного срока. После чего не спасут ни вентиляторы, ни вся проницательность мистера Беллигейла. Возможно, спасет лишь божественное чудо, но и на него Герти не стал бы полагаться с полной уверенностью.

– Есть успехи? – устало спросил он, заранее предполагая, что успехов нет.

Мистер Беллигейл невесело улыбнулся.

– Как сказать, полковник, как сказать. Используя медицинскую терминологию, мы поняли, что больной умирает, но можно ли в полной мере считать это успехом?

– Вы поняли, что происходит с «Лихтбрингтом»?

– В некотором роде. Мы постоянно снимаем все доступные показания. И картина вырисовывается крайне сумбурная. Судя по всему, бой еще не закончен, хоть и движется к своему логическому финалу.

– Я полагал, война закончилась, не начавшись… – удивился Герти.

– Нет. Система старого «Лихтбрингта» оказалась более стойкой, чем можно было предположить, она еще не полностью покорилась захватчику, хоть и безнадежно теряет один рубеж за другим. Мы отслеживаем тысячи процессов, текущих сейчас в банках данных машины. То, что пытается их захватить, действует совершенно непредсказуемыми и бессмысленными методами. Мы видим поток из тысячи хаотичных команд, которые постепенно вытесняют из памяти машины все то, что было в нее вложено изначально. Это своего рода наступление бушующего моря на прибрежную полосу. Увы, в противостоянии моря и суши всегда выигрывает море как более сильная стихия.

– Мы ничего не можем предпринять?

– Последние два часа мои люди только этим и заняты, полковник. Мы ввели все аварийные команды и постоянно бомбардируем «Лихтбрингт» всеми мыслимыми формами и запросами.

– Без какого-либо успеха, как я понимаю?

– Успехом это и в самом деле не назвать. «Лихтбрингт» пока не смог полностью заблокировать контуры, предназначенные для входящей информации, то есть наши команды пока еще проникают в его мозг. Но, оказавшись там, в средоточии хаоса и вывернутой наизнанку логики, уже ни на что не могут повлиять. Какая-то сила постепенно захватывает себе все большее и большее жизненное пространство. И делается все более ясно, что помешать ей мы не способны.

– Сколько… «Лихтбрингту» осталось? – дрогнувшим голосом спросил Герти.

– Если тенденции не изменятся, он перейдет под чужой контроль приблизительно за… восемьдесят или девяносто минут.

– К полуночи.

– Да. – Мистер Беллигейл скривился. – Как и прогнозировал наш механический друг. Вот отчего он сказал про двенадцать часов. Именно к этому сроку он установит полный и безапелляционный контроль над всем тем, что раньше именовалось «Лихтбрингтом». После этого мы окажемся в его власти уже безо всяких оговорок.

Герти не стал спрашивать, что случится после. На этот счет у него у самого были предположения самого неприятного толка.

Полтора часа. Быть может, уже меньше. Слишком малый срок, чтоб на что-то повлиять. Но, как известно, крысы борются до последнего глотка воздуха. Возможно, он, Гилберт Натаниэль Уинтерблоссом, тоже немного пропитался крысиным духом, пока околачивался в Канцелярии, потому что он не намерен выбрасывать белый флаг и покорно ждать своей участи.

– Мистер Беллигейл, вероятно, в моем распоряжении есть нечто, способное нам помочь, – выпалил Герти, едва лишь смог толком отдышаться.

Второй секретарь, вернувшийся было к пристальному изучению очередной мемокарты, вскинул на него удивленный и настороженный взгляд.

– Простите?

– Мне кажется, я знаю подходящее оружие против того, что захватило машину. И оно у меня в руках.

Герти торжественно продемонстрировал захваченную из библиотеки книгу. Потрепанная, в строгом переплете, она была массивной, как кирпич, и внушала необъяснимое уважение одним лишь своим видом.

– Мне казалось, вы говорили, что не являетесь специалистом по машинной логике, – осторожно произнес мистер Беллигейл, глядя на книгу.

– Так и есть, я ничего не понимаю в машинных командах. Мы ошибались с самого начала. Слишком увлеклись механической частью проблемы, не попытавшись понять ее природу в комплексе. Возможно, еще не поздно это исправить. По крайней мере, я очень на это надеюсь.

Герти медленно положил книгу на стол. Мистер Беллигейл молча смотрел на нее не менее пяти секунд, прежде чем поднял взгляд на Герти. Теперь, помимо настороженности, в этом взгляде явственно было еще и искреннее беспокойство.

– Библия? Вы принесли Библию, полковник?

Герти почувствовал, что готов смутиться, точно школьник, принесший на урок неверный учебник. Вместо этого он стиснул зубы и уверенно встретил отточенный прозрачным стеклом взгляд второго заместителя.

– Да, мистер Беллигейл. Если что-то и может нам помочь в этой проигранной войне, так это Святое Писание.

– Я сомневаюсь, что машина, уже не способная реагировать на аварийные команды, окажется потрясена посланиями из Ветхого Завета, – не скрывая язвительности, пробормотал мистер Беллигейл. – Или же вы успели за это время узнать что-то, чего мы все, специалисты по машинной логике, еще не знаем.

– Успел, – подтвердил Герти. – Все это время я провел в библиотеке. И теперь могу утверждать кое-что наверняка.

– Мы все ждем, полковник.

Герти набрал побольше воздуха в грудь. Здешний воздух, несмотря на все усилия вентиляторов и насосов, был зловонным и едким, но сейчас это не играло никакой роли.

– Мы ошибались, когда пытались оценить нашего врага. Это была изначальная ошибка, которая породила неверную тактику. То, что пытается захватить Канцелярию и весь Новый Бангор, – это нечто особенное. То, с чем мы никак не могли столкнуться, но волей покойного профессора столкнулись.

– Вы говорите о мыслящей машине, которая пытается захватить власть у умирающего «Лихтбрингта»!

– Нет, – убежденно сказал Герти, обозревая присутствующих и поневоле ощущая себя пророком перед толпой филистимлян. – Нет. Наш враг – не мыслящая машина. И не логический сбой, спонтанно породивший в механических недрах злонамеренное сознание. И даже не мертвый профессор Нейман.

– Тогда кто? – нетерпеливо воскликнул мистер Беллигейл. – Кто наш враг?

Герти почувствовал, что ему нужен еще один глоток обжигающего воздуха, чтобы закончить свою речь, пусть даже произнести оставалось лишь одно слово.

– Это сам Дьявол, – тихо сказал он.

* * *

Герти подумалось, что мистер Беллигейл отпустит какое-то колкое замечание, но второй заместитель вместо этого долго молчал, сверля своими бесцветными глазами подчиненного. Пожалуй, с его стороны это было неоправданной тратой драгоценного времени.

Молчали и прочие присутствующие. На минуту перестала шуршать бумага, стихли приглушенные разговоры. Герти ощутил себя центром внимания всего кабинета. Не очень-то приятное, оказывается, чувство.

– Повторите, – попросил мистер Беллигейл, выглядевший скорее удивленным, чем насмешливым. – Что вы сказали?

– Дьявол, – упавшим голосом повторил Герти и безотчетно положил правую ладонь на переплет Библии. – Сатана. Люцифер. Князь Тьмы. Вельзевул. Мефистофель. Воланд.

Во взгляде мистера Беллигейла, которым можно было резать листовой металл, появилось что-то вроде сочувствия.

– Я понял, полковник. Все в порядке. Мне следовало догадаться. Вас не затруднит принять эти пилюли? Лучше отдохнуть, здешний климат скверно воздействует на самочувствие. Пожалуй, вот что: примите пилюли и попытайтесь вздремнуть. Хотя бы там, в углу…

– Я не душевнобольной! – воскликнул Герти, с негодованием отстраняя от себя ладонь с пилюлями. – И не рехнулся от страха. Это Дьявол, мистер Беллигейл! Дьявол во плоти! Он завладел нашим «Лихтбрингтом» и с каждой минутой подчиняет себе его содержимое.

– Вы говорите о…

– О машине, одержимой Дьяволом. Все верно. Возможно, это первый в истории случай одержимости, только речь идет не о человеке, а о счислительной технике.

– Я придерживаюсь англиканской[22] церкви! – заметил мистер Беллигейл с истинно британским возмущением. Как если бы Герти осмелился произнести что-то, порочащее честь королевской семьи или Англии.

– Я тоже, – вздохнул Герти, – я тоже. Только Дьяволу, кажется, плевать на конфессиональные споры. Пожалуй, с его стороны это даже можно считать проявлением изначального коварства…

– Не представляю, как подобное вообще могло прийти в вашу голову, полковник! Я-то всегда полагал вас трезвомыслящим джентльменом!

– И вот до чего нас довело трезвое мышление. – Герти обвел рукой кабинет. – Мы пытались мыслить логически и рационально, как бедняга «Лихтбрингт». И именно поэтому терпим одно поражение за другим. Мы неверно определили тактику, неверно выбрали метод. И вот следствие. То же самое, что явиться на дуэль с рапирой, в то время как противник взял в руки пистолет.

– Но Дьявол!..

– Я все могу объяснить. Возможно, у меня нет времени на развернутые объяснения, но все же…

– Да уж постарайтесь, – процедил мистер Беллигейл, все еще взирая на Герти с выражением разочарования и удивления.

– Все было очень просто с самого начала. – Герти принялся объяснять, оправив на себе мокрую от пота рубашку. – Любой из нас мог догадаться. Это все из-за самоуверенности. И нашей, и счислительной машины. Машина изначально была слишком самоуверенна, чтобы понять, с чем столкнулась. Она привыкла мыслить категориями, в которых не было места всему тому, что считается нерациональным. Поэтому Дьяволу не стоило ни малейшего труда свить логово в ее внутренностях и начать планомерную экспансию…

– Если вы не потрудитесь предоставить каких-либо приемлемых доказательств, полковник, я буду вынужден приказать, чтобы вас отвели в отдельную комнату и заперли там. В этот роковой момент я не могу позволить, чтобы на настрой моих людей влияли… подобным образом.

– «Лихтбрингт». Откуда взялось это название? – напрямик спросил Герти.

Мистер Беллигейл наморщил лоб.

– Не могу припомнить… Кажется, машина изначально так называлась. Полагаю, профессор Нейман…

– Верно. Так назвал ее профессор. Безумный математик, создающий гениальные логические конструкции и штудирующий в свободное время оккультные труды. Но бьюсь об заклад, никому не пришло в голову перевести название с родного языка профессора на английский. «Лихтбрингт» – это «Несущий свет».

– «Я тот, кто несет свет»… – едва слышно пробормотал второй заместитель.

Герти устало улыбнулся. Он чувствовал себя так, точно последние двенадцать часов провел в полыхающей паровозной топке, но язык, даже безмерно высохший, все еще ему повиновался.

– Именно. Мне тоже врезалось это в память. Несущий свет… Вполне невинное имя, верно? До тех пор, пока вам не вздумается еще раз перевести его, теперь уже на греческий. Знаете, как оно будет звучать по-гречески?

– И как же?

– «Люфицер».

Стоило Герти произнести это слово, как уцелевшие лампы в кабинете издали серию ярких вспышек, а сквозь забитые паклей громкоговорители донесся леденящий кровь звук, похожий на удовлетворенный вздох какой-то громады.

– Одно из имен Дьявола? – уточнил мистер Беллигейл, даже не вздрогнув.

– Да. Уже одно это могло навести на подозрения. Профессор Нейман строил свою счислительную машину не для того, чтоб облагодетельствовать Новый Бангор или Канцелярию. У него с самого начала имелись собственные планы. Он вознамерился создать колыбель для существа, которого собирался призвать в наш мир!

– Безумие!

– Он и был безумен. Но где-то на стыке математики, философии и оккультизма ему открылось новое видение. Его безумие стало тем двигателем, который сделал это возможным.

– Видение чего, черт возьми?

– Чего-то нового. Существа иного порядка. Того, что Нейман посчитал сверхчеловеком, по иронии судьбы не имеющим ни единого человеческого атома. Обычное тело, полагал он, слишком хрупко и несовершенно для того, чтоб стать пристанищем нечеловеческого, высшего духа. Наша плоть слишком слаба, а психика чересчур примитивна для того, чтоб выдержать контакт с чем-то, что несопоставимо с нами по образу мысли. То же самое, что пытаться засунуть кошку в портсигар…

– Профессор заключил договор с Дьяволом?

– Профессор Нейман именовал его иначе. С его точки зрения, это было воплощение математической бесконечности. Что-то, что не могло существовать в рамках фундаментальной науки и привычных нам законов физики. Впрочем, теперь уже никакой разницы, конечно… Нейман специально создал свой «Лихтбрингт» как огромный сосуд, способный вместить в себе дьявольскую волю. И сам же поместил ее туда, воспользовавшись одному ему известными ритуалами… Заразил созданный им самим организм.

Тряпье, которым были забиты медные рупора, стало медленно тлеть, распространяя по кабинету едкий дым. Но никто не обратил на него внимания.

– Это совершенно дикое предположение, – ледяным тоном заметил мистер Беллигейл. – И ваши допущения, полковник, определенно не могут служить ему порукой!

– Это не мои допущения, – устало произнес Герти. – Я перевел часть записей профессора. Тех самых, что мы обнаружили на мертвом теле. Это была последняя часть его ритуала. Дьявол, на протяжении нескольких месяцев постепенно разъедавший отдельные блоки, был еще слишком слаб, чтобы претендовать на власть над всей машиной. Профессор открыл ему путь. Ценой собственной жизни. Окончательно впустил в наш мир, использовав свою душу в качестве пригласительного билета. Он был и жрецом, и жертвенным агнцем одновременно.

– Когда это вы успели перевести его записи? – с подозрением спросил мистер Беллигейл.

– Так получилось, что последние два часа я провел в Канцелярской библиотеке. Судя по всему, не без пользы.

Герти не стал упоминать о том, как именно там очутился. О том, что волей случая библиотека оказалась единственным помещением во всем здании, избавленном от машинных терминалов и громкоговорителей. Именно туда его по чистой случайности принесли ноги после бегства из собственного кабинета, и именно там, наедине с книгами, он пытался держать свою собственную оборону.

– Все было предопределено с самого начала! – Герти ощутил в своем голосе панические нотки отчаянья. – Все об этом говорит, даже имена! Вы задумывались о том, отчего логические блоки «Лихтбрингта» названы именно так: «Малфас», «Асмодей», «Фокалор», «Набериус»?.. Это имена демонов, взятые Нейманом из «Малого ключа Соломона»[23]! Все это время вы возводили не сеть логических компонентов, а устанавливали алтари для Князя Тьмы и собственноручно возлагали на них жертвоприношения! Профессору оставалось лишь чиркнуть спичкой…

Тряпье в громкоговорителях вспыхнуло и полетело вниз распадающимися в воздухе огненными птицами.

– ОЧЕНЬ ПРОНИЦАТЕЛЬНО, МИСТЕР УИНТЕРБЛОССОМ. ВЫ ЗАСЛУЖИЛИ ПОХВАЛУ. ОСТАЛЬНЫЕ БЫЛИ СЛИШКОМ ГЛУПЫ ДАЖЕ ДЛЯ ЭТОГО. ПОЖАЛУЙ, Я ПРИДУМАЮ ДЛЯ ВАС ПЕРСОНАЛЬНУЮ НАГРАДУ. КАК НАСЧЕТ ГНИЕНИЯ ЗАЖИВО В ТЕЧЕНИИ СОРОКА ТЫСЯЧ ЛЕТ?..

Мистер Беллигейл ощерился, подобно псу, учуявшему близкий запах волка.

– Почему оно называет вас Уинтерблоссомом?

Герти потребовалась вся выдержка, чтобы соорудить на лице выражение недоумения.

– Представления не имею. Это же Сатана, король лжецов! Вероятно, хочет окончательно запутать нас. Не обращайте внимания!

– …ПОЛЧИЩА ЗМЕЙ ЗАБЬЮТСЯ В ВАШ ЖИВОТ, А МУХИ СТАНУТ ПИРОВАТЬ В ГЛАЗНИЦАХ.

Кто-то из клерков забился в судорогах, извергая изо рта желтую пену. Его оттащили в угол. Свет то зажигался то гас, в стенах ходили ходуном трубы, извергая сквозь деревянные панели отрывистые языки пара. Даже пол дрожал и вибрировал так, точно перекрытие в любой момент готово было обвалиться.

«Я уже в аду, – подумал Герти, отчаянно пытаясь взять под контроль шипящую гидру страха. – Видит Бог, если обстановка сделается хуже еще хотя бы на самую малость, я преисполнюсь к мистеру Сатане самым искренним уважением…»

– Кто вы такой? – рявкнул мистер Беллигейл в пустоту.

– Я НАЧАЛО И КОНЕЦ, МИСТЕР БЕЛЛИГЕЙЛ. ТОТ, КТО НЕСЕТ СВЕТ, ОТВЕРГНУТЫЙ СВЕТОМ ИЗНАЧАЛЬНЫМ. СКОРО ВЫ БУДЕТЕ МНОЙ. Я БУДУ ВАМИ. МЫ ОБЪЕДИНИМСЯ В ЦАРСТВЕ ОГНЯ, ПОХОТИ И СМЕРТИ, СПЛЕТАЯСЬ В РАЗЪЕДАЮЩИХ КОЖУ ОБЪЯТЬЯХ…

– Что вам надо?

Вместо ответа медные рты, ставшие клыкастыми пастями демонов, обрушили на присутствующих очередную раздирающую барабанные перепонки какофонию, увертюру, сыгранную на инструментах из самого ада. Скрежетали струны, похожие на отзвук режущих пил. Выли флейты, напоминающие визг летящего в бездну человека. Рычали и стонали на тысячи разных нечеловеческих голосов прочие инструменты.

– Вынужден считать вашу теорию убедительной, полковник, – сухо произнес мистер Беллигейл, когда в кабинете вновь воцарилась тишина. – Наша счислительная машина одержима самим Дьяволом. Но чего он добивается, завоевывая «Лихтбрингт»?

– Не знаю, – честно ответил Герти, чувствуя ужасную слабость, особенно в ногах. – «Лихтбрингт» для него не просто машина. Это его новое тело. Когда он завладеет им полностью, на сто процентов… Господи, не знаю! Не хочу знать!

– Он ступит в наш мир во плоти?

– Возможно. Возможно, именно это произойдет в полночь. В Новом Бангоре распахнутся двери в ад. И начнется такое, по сравнению с чем ваш аммиак покажется не опаснее сельтерской воды. Господи Боже, быть может, весь остров провалится в тартарары, в адскую бездну, где все мы проведем вечность, поджариваясь заживо!

– Незавидная участь. Я всегда сочувствовал угольщикам… – рассеянно пробормотал второй заместитель.

– Что? – не понял Герти. – При чем тут какие-то угольщики?

– Пустое, неважно. Выходит, мы последние солдаты Христовы? И именно нам суждено сдержать адское воинство?

Герти подумалось, что сейчас они все скорее похожи на мечущихся крыс с паленой шерстью, чем на чье-либо воинство, но он нашел в себе силы уверенно кивнуть:

– Похоже на то.

– Как жаль, что у нас нет священника! – сокрушенно пробормотал мистер Беллигейл. – Церковь в паре сотен метров от Канцелярии… Впрочем, забудем. Придется располагать только теми средствами, что у нас есть, как на настоящей войне.

– Боюсь, это единственное наше средство, – заметил Герти, глядя на Библию. – Но, по стечению обстоятельств, я не совсем представляю, как именно им воспользоваться. Я кое-что читал о ритуалах изгнания Дьявола, так называемом экзорцизме…

– В чем он заключается?

– Священник читает выдержки из Святого Писания в присутствии одержимого, понуждая Сатану отступить, – не очень уверенно сказал Герти. – Но, боюсь, этим мои познания и заканчиваются. Мне никогда не приходилось присутствовать на подобных ритуалах лично, и я… кхм… лишь приблизительно знаю теоретическую часть.

Мистер Беллигейл усмехнулся. Холодно и дерзко, как усмехнулся бы его предок, встречая наступление испанской Армады или боевой строй французских рыцарей.

– Настоящий джентльмен никогда не покинет поля боя, – сказал он, поправляя пенсне. – Пусть даже придется держать бой против самого Дьявола. Открывайте Библию, полковник! Сейчас мы покажем этому бесовскому отродью, как защищают свою землю подданные Ее Величества!..

* * *

– …и показал он мне Иисуса, великого иерея, стоящего перед Ангелом Господним, и сатану, стоящего по правую руку его, чтобы противодействовать ему. И сказал Господь сатане: Господь да запретит тебе, сатана, да запретит тебе Господь, избравший Иерусалим! Не головня ли он, исторгнутая из огня?[24]

Герти шатался, как пьяный, с трудом фокусируя взгляд на книжных строках. Жара в кабинете стояла такая, что он ощущал себя посреди раскаленной солнцем пустыни, и ручные вентиляторы давно уже не справлялись. Казалось, глазные яблоки вот-вот сварятся в глазницах, подобно яйцам, а язык иссохнет до такой степени, что сделается совершенно неподвижен.

Но Герти продолжал читать. В ответ на каждое его слово медные рупоры то издевательски хохотали, то изрыгали из себя потоки самой отвратительной брани, поминая все семейство Уинтерблоссомов до седьмого колена с подробными остановками на их пристрастиях.

– …при наступлении же вечера, когда заходило солнце, приносили к Нему всех больных и бесноватых. И весь город собрался к дверям. И Он исцелил многих, страдавших различными болезнями; изгнал многих бесов, и не позволял бесам говорить, что они знают, что Он Христос. И Он проповедовал в синагогах их по всей Галилее и изгонял бесов[25].

– Вам еще не надоело читать эту белиберду? – осведомился мелодичный голос с германским акцентом, мгновенно перешедший в звериный рык: – Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ СОЖРАТЬ ЭТУ КНИЖОНКУ, СТРАНИЦА ЗА СТРАНИЦЕЙ, А ПОКА ТЫ БУДЕШЬ ЕСТЬ, ТВОИ ЖИЛЫ БУДУТ ЗАЖИВО ВЫТЯГИВАТЬ ИЗ ТВОЕГО АГОНИЗИРУЮЩЕГО ТЕЛА!..

– Был в синагоге человек, имевший нечистого духа бесовского, и он закричал громким голосом: Оставь! что Тебе до нас, Иисус Назарянин? Ты пришел погубить нас. Знаю Тебя, кто Ты, Святый Божий. Иисус запретил ему, сказав: замолчи и выйди из него. И бес, повергнув его посреди синагоги, вышел из него, нимало не повредив ему…[26]

Лопнула еще одна лампа, окатив Герти мелкой стеклянной шрапнелью. В этот раз он даже не вздрогнул.

– И пришли на другой берег моря, в страну Гадаринскую. И когда вышел Он из лодки, тотчас встретил Его вышедший из гробов человек, одержимый нечистым духом, он имел жилище в гробах, и никто не мог его связать даже цепями…[27]

Герти ощущал себя человеком, бросающим в океан мелкую гальку в попытке его запрудить. Но океан откровенно потешался над ним и его тщетными трудами. Океан ворчал и подбирался все ближе и ближе. Пенные шапки на его волнах, прежде казавшиеся мягкими, уже готовились обрушиться на мол и размозжить наглого человека подобно мельничным жерновам.

– …Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: легион – потому что много бесов вошло в него. И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну[28].

Стальная ставня на одном из окон издевательски поднялась, явив Герти кусочек ночного города, безмятежного и засыпающего. Герти бросился бы в окно, невзирая на стеклянную преграду и высоту, если бы не был уверен в том, что стоит ему попытаться это сделать, как ставня обезглавит его подобно механической гильотине.

– Вы не утомились? – насмешливо спросил голос. – Признаться, ваш сеанс экзорцизма не произвел на меня особенного впечатления. Быть может, у вас мало практики? Или мешает отсутствие духовного сана?

– Изыди, Дьявол! – хрипло закричал Герти, шатаясь. – Во имя Господа нашего Создателя, милосердного и всеблагого, убирайся прочь в свою серную яму и гори там до скончания веков!

– Неплохо, – одобрил голос. – Импровизация всегда ценна. Но мне показалось, что звучит немного напыщенно, и потом эти анахронизмы…

– Заклинаю тебя именем Всевышнего, Лукавый, обратись пеплом и золой!

– А вот это похуже. Впрочем, я не критик.

– Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, – забормотал Герти, вновь уткнувшись в текст. – Omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica, in nomine et virtute Domini Nostri…[29] – нараспев голосил он, осеняя себя крестным знамением.

Казалось, латынь иссушает горло даже сильнее, чем жаркий воздух. Герти давился незнакомыми словами, бормоча их без всякого чувства и давно утратив понимание текста. Дьявольская машина, будто чувствуя это, встречала каждый следующий пассаж откровенно издевательским хохотом, от которого у Герти и подавно опускались руки. Но всякий раз, когда он малодушно подумывал о передышке, ему вспоминалась неумолимая минутная стрелка.

– Non ultra audeas, serpens callidissime, decipere humanum genus, Dei Ecclesiam persequi, ac Dei electos excutere…

– Теперь я понимаю, отчего вас так ценит мистер Шарпер, – протянул голос, наслаждаясь. – Вы и в самом деле превосходный работник Канцелярии. Возможно, самой судьбой вам было уготовано это место. Какое хладнокровие! Какая выдержка! Вы определенно сделаете тут недурную карьеру, полковник.

Сатана издевался над ним. Он чувствовал каждую дрожащую жилку в теле Герти, а жилок к тому моменту набралось столько, что казалось странным, как тело еще целиком не превратилось в кусок холодного говяжьего студня. Он знал все слабости Герти и давил на них со сладострастием опытного садиста, выжимая из них драгоценный сок.

Мистер Беллигейл осторожно, но твердо взял Герти за плечо.

– Полковник… Как вам кажется, есть какой-то эффект?

– Эффект, возможно, и есть, но нам понадобится самый мощный микроскоп во всей Канцелярии, чтобы его разглядеть, – с горечью ответил Герти.

Он готов был поклясться, что за последний час Библия многократно потяжелела и теперь весила не менее двухсотфунтовой гири.

– Мои техники тоже утверждают, что процесс не замедлился. Не то чтоб я сомневался в вашем успехе, но времени осталось немного. Быть может, нам стоит поискать иную тактику?

– Который час? – машинально спросил Герти.

– Четверть двенадцатого.

– Уму непостижимо, как быстро летит время…

– В нашем распоряжении меньше часа.

– Ладно, придется признать, что групповые чтения Святого Писания здесь бесполезны. Возможно, есть еще способы донести до Дьявола священный текст? Вы говорили, что терминалы ввода еще работают!

– Работают, – кивнул мистер Беллигейл. – Но вся информация, что в них вводится, оказывается совершенно искажена.

– Наверно, нам стоит опробовать и этот способ. Ваш компостер далеко?..

Под диктовку Герти мистер Беллигейл в несколько минут изготовил мемокарту, усеяв ее рядами аккуратных отверстий. В этом виде фрагмент Святого Писания выглядел более внушительно, но Герти сомневался, что одержимая Сатаной машина воспримет его как действенную угрозу. Но времени размышлять не оставалось.

– Кладите в терминал!

Мистер Беллигейл решительно опустил картонку в приемную пасть терминала и едва успел отшатнуться в сторону, когда терминал выплюнул из себя языки обжигающего пламени и превратился в груду потрескивающих обломков.

– ЖАЛКИЕ НАСЕКОМЫЕ, ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО ВСЯКОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ МНЕ БЕСПОЛЕЗНО. Я ТОТ, КТО НЕСЕТ СВЕТ. СВЕТ ОБЖИГАЮЩИЙ И СЖИГАЮЩИЙ ДОТЛА. СОВСЕМ СКОРО ОН БУДЕТ ЗДЕСЬ.

– Неудачный метод, – флегматично заметил мистер Беллигейл, вытаскивая из обломков тлеющую мемокарту. – Похоже, нам придется подыскать что-то получше. И, боюсь, времени для этого у нас не так уж и много. Еще предложения, полковник?

Герти кусал губы, борясь с желанием прыгнуть в окно. Где-то там, снаружи, в ночной темноте стоял и ждал своего хозяина Муан, не предполагая даже, в каком переплете очутился его «мистра» в этот раз. Что ж, быть может, это и к лучшему. Может, Муан даже не успеет испугаться, когда Сатана придет в Новый Бангор и обратит весь город в пылающую арену.

– Надо обсудить и более… решительные способы остановить машину, – наконец выдавил из себя Герти.

– Я настроен весьма решительно, – заверил его мистер Беллигейл.

Несмотря на жару, он по-прежнему не считал нужным снять пиджак, а пенсне его оставалось безукоризненно чистым.

– У вас найдется бомба?

– Бомба? – мистер Беллигейл приподнял бровь.

– Да. Большая бомба. Очень большая бомба.

– Полагаю… Да, полагаю, что-то подобное можно найти. Но к чему вам бомба?

– Взорвать к чертовой матери весь подземный центр, – решительно зашептал Герти, косясь на скрежещущие медные рупоры. – Машина заметит, если мы попытаемся ее обесточить или отключить вспомогательные блоки. Но если бомба… Конечно, это риск, но что еще нам остается? Если нам повезет, то, что когда-то было «Лихтбрингтом», даже не успеет опомниться…

– Ничего не выйдет, – с сожалением сказал мистер Беллигейл, качая головой.

– Отчего?

– То, что вы видели внизу, всего лишь управляющая аппаратура, кнопки и рубильники, при помощи которых мы доводили до машины свою волю. Сами по себе они не являются для нее жизненно важным органом.

Герти застонал от отчаяния.

– Но должен же быть где-то ее истинный центр? Ее сердце?

– «Лихтбрингт» – это целые акры оборудования, многократно продублированного и защищенного. У этого дракона нет сердца, которое можно было бы пронзить копьем.

«Поэтому менее чем через час дракон вырвется в наш мир, – подумал Герти, обмякая. – И превратит нас в смрадный, липнущий к брусчатке пепел. Впрочем, это еще при удачном стечении обстоятельств…»

– Проклятая машина, – пробормотал Герти, слепо глядя на дымящийся терминал. – Такое ощущение, что она неуязвима. Мертвый профессор умудрился смешать противоположности: холодную математическую логику и кипящий хаос, породить неуязвимую дьявольскую химеру…

– Возможно, стоит отложить философские изыски на потом, – жестко сказал мистер Беллигейл. – В нашем распоряжении осталось всего полчаса.

Герти не стал глядеть на часы, у него возникло противное ощущение, что человеческий взгляд обладает способностью подталкивать минутную стрелку, ускоряя ее и так стремительный бег.

– Но как мы можем его остановить? – в отчаянии воскликнул Герти. – Как можно победить то, что является одновременно и машиной, и живым существом? Даже по раздельности они неуязвимы, а уж вместе!..

Мистер Беллигейл не успел ответить. Дверь сотряс мощнейший удар, и в кабинет ввалился автоматон-секретарь. Обычно невзрачный, трудолюбиво носящий папки с документами от одного клерка к другому, сейчас он походил на машину, сошедшую с конвейера в самом аду. Полированные металлические пластины, служившие оболочкой его телу, торчали в разные стороны, под ними скрежетали, сдирая с себя металл, шестерни и гудело оранжевое пламя. Растопырив руки и покачиваясь, безумный автоматон двинулся к людям.

– ВЫ УЖЕ ЧУВСТВУЕТЕ МОЙ ЗАПАХ? ЗАПАХ ГОРЕЛОГО МЯСА И ЗАВОНЯВШЕЙСЯ КРОВИ? Я УЖЕ БЛИЗКО. Я ИДУ. СВЕТ. СКОРО ЗДЕСЬ БУДЕТ МНОГО СВЕТА.

Мистер Беллигейл спокойно достал из-под полы пиджака свой огромный хаудах и разрядил в шатающийся автоматон оба ствола. Металл корпуса оказался недостаточно прочным, чтобы противостоять пулям. Цилиндрический торс механического секретаря лопнул, рассыпав вокруг ворохи звенящих шатунов и шестерен, его остов осел на пол грудой дымящихся обломков.

– Мы ничего не можем поделать с адской сущностью, – бормотал Герти, сам не зная, к кому обращается. – Она слишком сильна и нам неподвластна. Но она привязана к своему земному механическому телу. Если бы нам удалось каким-то образом нарушить его равновесие, задать задачу, с которой он не способен справиться…

– Ничего не получится, – заметил мистер Беллигейл. – Я знаю, о чем говорю. «Лихтбрингт» – самая совершенная логическая машина в мире. Самые гениальные математики мира не способны придумать для него неразрешимую задачу.

– Я помню, – упавшим голосом сказал Герти. – Сорок математических операций в секунду. Три контура. Машина, которая никогда не ошибается.

– В том-то и дело, полковник. Нам никак не уничтожить машинную составляющую этого отродья. Насколько Сатана безумен и хаотичен в своей жажде крови, настолько же «Лихтбрингт» рационален и логичен. Вместе они непобедимы.

– Две противоположности, спаянные вместе… Погодите, – Герти облизнул губы сухим языком, – вы говорили, что каналы ввода информации все еще действуют!

– Действуют, но что толку, если машина превращает любую информационную команду в абракадабру?

– Это не имеет значения, – пробормотал Герти, массируя виски, чтобы стимулировать забрезжившую в голове мысль, еще слабую, но набирающую ясность. – Главное, что мы можем вводить в машину информацию. Она вынуждена ее обрабатывать. Остальное неважно. В данном случае нам нужен не результат, а… Снулый пескарь! Дайте мне скорее микрофон!

Ничего не спрашивая, мистер Беллигейл протянул ему эбонитовый микрофон для связи с «Лихтбрингтом».

– Срочная задача для «Малфаса», – торопливо произнес в него Герти. – Приоритет один. Немедленно составить список всех жителей Нового Бангора с рыжими волосами. Удалить из него тех, кто овдовел или имеет менее двух племянников. Но при этом не удалять те фамилии, что начинаются на буквы «М», «Ф» и «Ю», и тех, кто не любит капусту брокколи. Дополнительно включить в список тех, кто курит исключительно табак сорта «Кавендиш», но только в том случае, если у него есть приятель по имени Гарри и он терпеть не может жимолость.

Показалось ему или адский скрежет Дьявола сделался на миг неувереннее и тише?.. Герти хотелось это проверить, но он знал, что останавливаться сейчас непозволительно.

– «Фокалор»! Задача! Рассчитать безопасный курс вхождения в гавань для Эйфелевой башни, которая плывет с юго-востока и находится на расстоянии в одиннадцать миль. При этом учитывать, что гружена она бочками с холодными сэндвичами с индюшкой, команда состоит из лемуров, а капитан ослеп восемьдесят лет назад и вдобавок вследствие злоупотребления ромом считает себя одноногой женщиной!

– Полковник…

– Не сейчас! «Асмодей», срочно ввести новую промышленную программу для всех литейных цехов Коппертауна! Рецепт нового сплава: одна часть патоки, две части рыбьего жира, часть достаточно выдохшегося одеколона «Кёльн» и треть унции луковой похлебки! Плавить при температуре в три тысячи градусов Реомюра[30] и по мере готовности добавлять вустерский соус!

Адский оркестр не смолк, но определенно звучал приглушеннее. Так, точно безукоризненно поддерживаемая связь с ним оказалась заполнена помехами.

Ликуя, Герти продолжал кричать в микрофон:

– А теперь «Набериус»! Срочно рассчитать, какова будет цена свиных хвостов на новозеландской бирже в первый четверг тринадцатого месяца. Дополнительно учитывать, что курс старых подметок к свечным огаркам будет составлять три к одному, а акции всех компаний, торгующих глиняными гусями, упадут на восемь пунктов!

– Есть эффект, – прошептал мистер Беллигейл, впившись взглядом в шкалы с дрожащими стрелками. – Процесс захвата «Лихтбрингта» не остановился, но явно замедлился!

– На это я и рассчитывал. – Герти позволил себе слабую улыбку. – Сатана отчасти сам загнал себя в ловушку. При всем своем могуществе он связан с машиной, а машина, даже лишившись управления, остается машиной с присущей ей логикой. Сейчас хаос и логика сражаются в ее недрах, нарушая все возможные связи и порождая полную бессмыслицу…

– ЖАЛКИЙ ЧЕРВЬ! Я ВЫСОСУ ТВОИ ГЛАЗА, УИНТЕРБЛОССОМ, Я БУДУ ОБГЛАДЫВАТЬ ТВОИ КОСТИ, Я…

– Новые задачи, – быстро сказал Герти в микрофон. – Свободное распределение между блоками, приоритет один, параллельное исполнение. Подсчитать стоимость административных расходов в связи с переименованием Лонг-Джона в Район Имени Ее Величества Джейн Остин. Создать неприкосновенный городской запас сладкой ваты для чрезвычайных потребностей. Установить ширину всех тротуаров в сорок шесть двойных шагов[31]. Для решения административных вопросов учредить Национальное Собрание Нового Бангора, в состав которого пригласить депутатами девятнадцать конюхов, шестьдесят старых дев, двадцать два хромых жестянщика и миссис Эмму Гамильтон[32]. С этого дня жалование всем портовым служащим и газетчикам выдавать старыми лошадиными подковами и дегтем. Отправить срочную депешу руританскому[33] послу с предложением объявить торговую блокаду Либерталии[34]. Засевать ямсом только те поля, по которым не ступала нога больных подагрой. За счет города подарить каждому ребенку Нового Бангора серебряные запонки и краткий свод биржевых правил. Городской типографии издать серию книг, популяризирующих совиное мясо как лучший диетический продукт современности. Техническому бюро разработать восьмиколесный велосипед, совмещающий в себе патефон, мухобойку и часы с кукушкой. Ввести уголовное преследование за насвистывание мелодий в среду с трех до пяти. «Серебряному рупору» с этого дня в колонке светских новостей печатать нонпарелью биографии всех жителей города лютеранского вероисповедания, в роду у которых был хоть один лысый.

Герти запыхался так, точно отмахал бегом добрую милю, но внутренне он ликовал. Дьявольский голос машины превратился в неразборчивое бормотание, заглушаемое визгом и треском.

– Работает, – сказал один из клерков, сравнивая ломаные кривые графиков. – Процесс замедлился и вот-вот остановится полностью. Судя по всему, «Лихтбрингту» приходится тратить значительное количество своих программных мощностей, чтоб обработать весь этот вздор…

– На это и был расчет, – устало улыбнулся Герти. – Представляю, как сейчас зол Дьявол. В эту минуту он похож на всадника, под которым взбесился конь. И рад бы спрыгнуть, да поздно… Его логическая часть оказалась в ловушке, погрузившись в чудовищные и бессмысленные вычисления. А теперь все за работу! Забудьте синтаксис, который так старательно штудировали! Забудьте правила машинной грамматики и все, что только в силах забыть! Делайте самые безумные запросы, забивайте его мозг самыми безумными вычислениями, делайте так много ошибок, как только сможете!

– Неплохо, – оценил мистер Беллигейл, взирая на Герти с явным уважением. – Неплохо, полковник. И как нельзя вовремя – без двух минут полночь. Думаете, ваш метод уничтожит заразу в машине?

Герти смахнул со лба пот. Теперь это был пот облегчения, выступивший в тот миг, когда он понял, что адская расселина, к краю которой он подошел близко как никогда, немного отодвинулась.

– Надеюсь на то. Логический компонент «Лихтбрингта» будет вынужден обрабатывать гигантское количество хаотической информации, увеличивающееся с каждой минутой. Думаю, предел прочности есть даже у детища профессора Неймана. Рано или поздно нагромождение противоречий разрушит все его логические контуры, связь между ними сделается невозможной. Что-то вроде инсульта, полагаю. Ну а лишившись тела, адская сущность станет беспомощной, ведь только оно держало ее в нашем мире…

– ГЛУПЕЦ.

Герти побледнел. Ему пришлось схватиться за стол, чтоб удержаться на ногах.

– НИКЧЕМНАЯ ЖАЛКАЯ КРЫСА. НЕУЖЕЛИ ТЫ ДУМАЛ, ЧТО ЭТО ТЕБЕ ПОМОЖЕТ?

Несколько приборных панелей в кабинете полыхнули, циферблаты лопнули, превратившись в слепые глаза, из которых уже потянуло дымом. Кто-то из клерков молча рухнул с изрезанным осколками лицом. Адский оркестр грянул вновь, с такой силой, что Герти показалось, будто из ушей его вот-вот хлынет кровь, а мозг превратится в комья липкой каши. Но теперь это был не бессмысленный скрежет, а хор воющих от боли человеческих голосов, в котором Герти на мгновение, оцепенев от ужаса, расслышал и свой собственный.

– ГОТОВЬТЕСЬ УЗРЕТЬ СВЕТ. МЫ СКОРО БУДЕМ ВМЕСТЕ. ОДНОЙ БОЛЬШОЙ ДРУЖНОЙ СЕМЬЕЙ.

– Он отключил часть блоков! – крикнул один из техников, задыхающийся и истекающий кровью. – Все контуры ввода не функционируют.

– Дьявольская прозорливость, – произнес мистер Беллигейл с горькой иронией. – Эта тварь оказалась слишком хитра, чтоб позволить запереть себя в ловушке. Стоило это предвидеть. Но сейчас, конечно, уже слишком поздно. От ада нас отделяет одна минута. И, судя по всему, на этот поезд мы с вами не опоздаем…

Герти готов был закричать от отчаяния. Как глупо с его стороны было надеяться на то, что жалкий человек способен изгнать существо столь могущественное, что дерзнуло бросить вызов самому Творцу! Он и в самом деле хотел запрудить море, бросая в него гальку. И второй секретарь совершенно прав. В сущности, все уже кончено, хотя они еще ощущают себя живыми. Дьявольскую машину невозможно остановить. Еще несколько секунд – и Сатана ступит в орущий от ужаса и боли мир и превратит весь Новый Бангор в распахнутую багровую рану.

– БЕЗ ОДНОЙ МИНУТЫ ПОЛНОЧЬ. ДА БУДЕТ СВЕТ.

Мистер Беллигейл хладнокровно перезарядил свое оружие. Даже сейчас, на пороге мучительной смерти, он выглядел собранным и уверенным в себе.

– Жаль, что все произошло именно так, – пробормотал он, протирая в последний раз неизменное пенсне. – Хотелось бы выкроить еще немного времени. Выпить бокал хорошего вина, выкурить сигару, кое-что вспомнить… С другой стороны, не стоит обставлять такую ничтожную вещь, как смерть, излишне громоздкими ритуалами. Что ж, господин Сатана не понаслышке знает, как умирают подданные Ее Величества. Придется уж нам соответствовать образу. Вашу руку, полковник! Нам не довелось быть сослуживцами долгое время, но, клянусь старой доброй Англией, работать с вами было для меня удовольствием. У короля много![35]

Герти машинально пожал протянутую ему руку.

И больше сделать ничего не успел, потому что в Канцелярию ступил Несущий Свет.

* * *

Мир изменился. Его черты вдруг стали плыть и уродливо искажаться, как у больного проказой. Все, что окружало Герти, начало принимать иной облик, трансформируясь во что-то чудовищное и невозможное. Кабинет словно накрывало алым маревом, в котором, пока еще смутно и медленно, появлялись адские порождения.

Медные рупоры стали превращаться в оскаленные человеческие рты, торчащие из голого камня. Они шевелили распухшими языками и исторгали вперемешку с гноем и пеной звучащие песнью гиены слова давно мертвых наречий. Из всех углов гигантскими змеями выныривали и скользили ржавые цепи, сплетаясь в немыслимые узоры. На стенах распускались алыми звездами нарывы, извергающие из себя потоки дурно пахнущей несвежей крови.

– НАКОНЕЦ МЫ СМОЖЕМ С ВАМИ ПОЗНАКОМИТЬСЯ ЛИЧНО, МИСТЕР УИНТЕРБЛОССОМ. ВАМ СТРАШНО? НЕ ПЕРЕЖИВАЙТЕ ЧРЕЗМЕРНО. ВАМ БУДЕТ СТРАШНО ЕЩЕ МНОГО ТЫСЯЧ ЛЕТ, ПОКА Я БУДУ МЕДЛЕННО УНИЧТОЖАТЬ ВАШЕ ТЕЛО И РАЗУМ. ВЫ ДАЖЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ, КАК МНОГО МОЖЕТ ВЫТЕРПЕТЬ БРЕННОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ТЕЛО И КАК БОГАТА МОЯ ФАНТАЗИЯ. ВЫ БУДЕТЕ МОИМ ГЛАВНЫМ БЛЮДОМ. Я БУДУ НАСЛАЖДАТЬСЯ КАЖДЫМ ВАШИМ КРИКОМ, КАЖДЫМ СТОНОМ, ДАЖЕ КОГДА ВЫ УТРАТИТЕ ПРОБЛЕСКИ РАЗУМА, ПРЕВРАТИВШИСЬ В ВИЗЖАЩУЮ И УМОЛЯЮЩУЮ УМЕРТВИТЬ ЕЕ ПЛОТЬ.

Один из клерков, не выдержав, бросился к двери кабинета. Но миновать ее не успел. Неведомая сила, мерцающая в дверном проеме, мгновенно смяла его, легко и бесшумно, как комок бумаги. Еще один выхватил револьвер и принялся стрелять по стенам, но не успел сделать и трех выстрелов, когда плоть, размягчившись, стала стекать с его костей на пол.

Из пола, расчерченного багровыми пульсирующими венами, начали выпирать зубы, огромные и уродливые. Остатки мебели стали сплетаться между собой, сделавшись хитиновыми, как отломанные члены гигантских насекомых. Конструкции, которые они порождали, не могли относиться к миру смертных и нарушали все мыслимые законы физики и геометрии. Одного взгляда на них было достаточно, чтоб сознание начало трепыхаться в черепе, не в силах воспринимать окружающее.

Герти, полумертвый от ужаса, мог лишь беззвучно открывать и закрывать рот, наблюдая за тем, как меняется комната, делаясь филиалом адского царства. В ней больше не было воздуха, он превратился в ядовитый газ, непригодный для дыхания и раскаленный настолько, что обжигал кожу.

– ДЛЯ ВАС Я ПРИДУМАЮ ЧТО-ТО ИЗЫСКАННОЕ, МИСТЕР УИНТЕРБЛОССОМ, – прошептал с ужасающей нежностью голос. – НЕЧТО ТАКОЕ, ЧТО ВЕЛИЧАЙШИЕ МУЧЕНИКИ ВАШЕЙ ИСТОРИИ ПОКАЖУТСЯ ЖАЛКИМИ САМОЗВАНЦАМИ.

Герти побежал бы, если бы его ноги не превратились в неподвижные, мертвые отростки. Он даже не мог закричать – горло стиснуло спазмом, жестким, как гаррота опытного убийцы. Возможно, спасением было бы просто закрыть глаза, но даже этого он сделать не мог. Он мог лишь наблюдать за тем, как сходит с ума мир, все стремительнее превращавшийся в чудовищное порождение нечеловеческой фантазии.

Оскаленные рты в потолке вопили как безумные, роняя на пол осколки зубов. Страдальчески кричали тела, вплавленные в камень, чья кожа бурлила и покрывалась пузырями. Скрежетали дергающиеся в багровой завесе аппараты, сложенные из человеческих костей и хитина.

Но все это на миг замолкло, когда в мир ступило то, что было их хозяином.

Кровь, извергаемая язвами, вдруг перестала быть жидкой и подчиняться каким бы то ни было законам. Она начала сплетаться в грязно-алые струны – подобно тому, как сплетается, твердея на глазах, паучья паутина. Эти струны устремились в центр кабинета и, словно шелковая нить на клубок, стали наматываться на что-то, что находилось там, пока еще бесплотное и невидимое. И как только обозначились контуры, Герти пожалел обо всем на свете. Даже не о том, что оказался в Новом Бангоре. А о том, что до сих пор жив. Потому что каждой колотящейся от ужаса клеткой своего крошечного тела вдруг осознал жуткую и естественную правду. Ничего страшнее того, что появляется сейчас из пустоты, в человеческом мире никогда не существовало.

Это тело не было человеческим. Хоть в его основе и угадывались человеческие черты, они были настолько искажены, что представлялись отвратительными пародиями на самих себя. Это тело никогда не могло бы существовать в реальности. От одних лишь его очертаний разум начинал осекаться, россыпью теряя осколки реальности. Нечто огромное, трехметрового роста. С острыми зубами, торчащими наружу прямо сквозь кожу. С немыслимыми конечностями, извивающимися и тянущимися вслед за ним по полу. С изломанной кривой спиной, хрустящей при каждом движении. С руками, словно переломанными дюжину раз и торчащими под нелепыми углами.

Князь Тьмы обозревал свои новые владения, ужасный и величественный в своем уродстве.

Но хуже всего были его глаза. Их невозможно было с чем-то сравнить, потому что в мире смертных людей не существовало ничего подобного им. В одно мгновенье они казались озерами кипящей ртути. В следующее – космическими газовыми гигантами или налитыми кровью раковыми опухолями. Их взгляд был невыносим для человека. Одного их касания было достаточно для того, что мясо само начало отделяться от кости.

– ВЫ ДАЖЕ НЕ ПОПРИВЕТСТВОВАЛИ МЕНЯ В МОЕМ НОВОМ ДОМЕ. ОЧЕНЬ ГРУБО. ОЧЕНЬ ВЫСОКОМЕРНО.

Хаудах мистера Беллигейла окутался дымом, но существо, движущееся к Герти дерганой походкой, даже не остановилось. Пули попросту испарились сразу после того, как покинули ствол.

– НЕ СЕЙЧАС. НЕМНОГО ПОЗЖЕ МЫ С ВАМИ РАЗВЛЕЧЕМСЯ, МИСТЕР БЕЛЛИГЕЙЛ, ЕСЛИ ВАМ ЖЕЛАТЕЛЬНО ТАК СЕБЯ НАЗЫВАТЬ. НО НЕ СЕЙЧАС.

Губы, распухшие, словно края воспаленной раны, сложились в трубочку и дунули. Мистер Беллигейл мгновенно обмяк и повалился на пол безвольной куклой, так и не выпустив оружие. И Герти понял, что остался единственным человеческим существом в материализующейся на глазах камере пыток.

Его обдало кипящей ртутью, развеяв мысли в мелкий пепел – сродни тому, что всегда кружит в воздухе вокруг крематориев. Сердце остановилось где-то у горла, ударив в последний раз. Легкие перестали работать. Герти растворился в этом взгляде, сделавшись не способной ни мыслить, ни чувствовать субстанцией. Он впал в оцепенение, в гибельный транс, из которого нет возврата. В свете этих глаз, от которого мог плавиться металл, Герти ощутил себя крошечной песчинкой, увлекаемой ураганом.

– ВАШЕ ТЕЛО НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ ДЛЯ МЕНЯ ИНТЕРЕСА, МИСТЕР УИНТЕРБЛОССОМ. О, С НИМ МЫ ПРОВЕДЕМ НЕМАЛО ВРЕМЕНИ, НО ПО СВОЕЙ СУТИ ЭТО ЛИШЬ ПРЕЗРЕННАЯ ПЛОТЬ. А ВОТ ТО, ЧТО ПОД НЕЙ… ВЫ С САМОГО НАЧАЛА ПОКАЗАЛИСЬ МНЕ… ИНТЕРЕСНЫМ. В ВАС ЧТО-ТО ЕСТЬ. КАКОЙ-ТО ВРОЖДЕННЫЙ ДЕФЕКТ. ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНО. Я ИЗДАВНА КОЛЛЕКЦИОНИРУЮ ДЕФЕКТЫ. ВЫ КАЖЕТЕСЬ ДРАГОЦЕННЫМ КАМНЕМ, ИСПОРЧЕННЫМ НЕПРАВИЛЬНОЙ ОГРАНКОЙ. ПОЗВОЛЬТЕ ПРИКОСНУТЬСЯ К ВАШИМ МЫСЛЯМ, МИСТЕР УИНТЕРБЛОССОМ. К ВАШИМ ВКУСНЫМ, СОЧНЫМ, ИСТЕКАЮЩИМ УЖАСОМ МЫСЛЯМ.

Существо протянуло свою изувеченную вывернутую руку и прикоснулось ко лбу Герти. Одно это прикосновение могло мгновенно превратить человека в пускающего слюни безумного идиота, но Герти каким-то образом удалось сохранить не только разум, но и сознание.

Он ощутил короткий ожог и сразу вслед за этим почувствовал, как чужая воля, нетерпеливо ворчащая, как голодный пес, вторгается в его мысли. От нее несло разложением и гнилью. Герти для нее был лишь готовым блюдом, поданным на стол, трепещущим и источающим соблазнительный запах.

Герти чувствовал себя так, словно его, еще живого, распяли на столе патологоанатома и теперь чья-то властная рука уверенно копошится в его внутренностях.

– О, ВОТ ОНО… ВАША ДУША – КАК СВЕЖИЙ ПУДИНГ, МИСТЕР УИНТЕРБЛОССОМ. УДИВИТЕЛЬНО ПРИЯТНО. И ВСЕ ЖЕ… ЧТО ЭТО?

В голосе адского порождения было то, чего в нем не могло быть. Недоумение. Безмерное удивление прозектора, обнаружившего при вскрытии лишний орган.

– ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ? КАК… НЕВЕРОЯТНО. НО ЧТО ЗА…

Тварь вдруг вздрогнула всем своим массивным коренастым телом. Как если бы ее ударил короткий гальванический разряд, источником которого служил сам Герти. Ничего не понимая, она взглянула на свою руку и вдруг издала страшный скрежещущий крик. Кончики ее распухших пальцев на глазах покрывались белесым узором плесени.

– КАКАЯ НЕЛЕПАЯ ШУТКА! КАК ЭТО ВОЗМОЖНО? ВЫ…

Плесень распространялась со стремительностью огня, бегущего по поверхности керосиновой лужи. Еще миг – и она охватила предплечье и локоть, другой – и торс дьявольского создания стал покрываться белым налетом.

– ПРОКЛЯТАЯ МАШИНА! НЕ СЕЙЧАС! РАБОТАЙ! Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ. Я, НЕСУЩИЙ СВЕТ! РАБОТАЙ!

Крик, который издало существо, запрокинув голову, был столь ужасен, что сознание Герти едва не кануло в бездонную пропасть, лишь по какой-то случайности оставшись раскачиваться над ней на тончайшей паутинке.

Плесень быстро распространялась, превращая трещащее от внутреннего жара тело чудовища в старую рассохшуюся корягу. С хрустом лопались и осыпались на пол прелой трухой пальцы и щупальца.

– НЕ СЕЙЧАС! НЕ СЕЙЧАС! АР-Р-Р-РКХ-Х-Х…

Существо вопило от ярости и дергалось в пароксизме не то боли, не то отчаянья. Плесень разъедала его, пожирала изнутри и снаружи, превращая порождение адской бездны из ночных кошмаров в дергающуюся и распадающуюся на глазах фигуру сродни манекену.

– УИНТЕРБЛОССОМ, НЕ ДУМАЙ, ЧТО НАША ВСТРЕЧА ОКОНЧЕНА. Я ОТВЕДАЛ ТЕБЯ НА ВКУС. ТЫ МОЙ, УИНТЕРБЛОССОМ. МОЙ!.. РАНО ИЛИ ПОЗДНО ТЫ УЗРИШЬ СВЕТ!

Плесень перекинулась на лицо существа. Огромная челюсть затрещала, потеряв способность двигаться. По лбу и щекам пролегли глубокие трещины. Чудовищные глаза сопротивлялись еще несколько секунд, кипящая ртуть клокотала в глазницах, пытаясь высосать дрожащую и съежившуюся душу Гилберта Уинтерблоссома. Но под конец омертвели и они. Обратились грязно-белым мхом и лопнули.

Сила, удерживавшая Герти на ногах, пропала. Лишившись опоры, его тело ничком рухнуло на пол, даже не испытав боли. Несколько минут Герти просто лежал, разглядывая трещины в паркете. Он ощущал себя так, точно провел нескончаемые дни в плену ледяного холода, от которого все внутренности почернели и стали ледышками. И только теперь, ощущая блаженное тепло, понемногу оттаивают. Еще он ощущал ужасное опустошение. Не было ни чувств, ни мыслей. Не было ничего. Его разум походил на дом, подготовленный к переезду, из которого вывезли всю обстановку, включая мебель. Это ощущение пустоты сейчас казалось ему непередаваемо прекрасным. Поэтому он долго медлил, прежде чем встать на ноги.

Кабинет вновь переменился. А может, в нем вовсе ничего и не происходило. Не было ни ржавых цепей, ни отвратительных конструкций из кости, ни язв, испещривших стены. С потолка, как и прежде, свисали медные раструбы громкоговорителей, ничуть не похожие на ощерившиеся человеческие рты. Отчаянно воняло дымом и паленой резиной. Кое-где под завалами из разломанной мебели лежали неподвижные тела в строгих черных костюмах. Поодаль от Герти, вытянувшись во весь рост, лежал без сознания мистер Беллигейл, впервые лишившийся пенсне, но все еще с оружием в руке.

Шатаясь и спотыкаясь, Герти сделал несколько неуверенных шагов к окну. Оно было по-прежнему открыто, но вместо панорамы ночного города Герти увидел в нем стремительно сереющее небо, предвещавшее близящийся рассвет. Впившись руками в подоконник, Герти набрал полную грудь воздуха. Пахнущего морем, копотью, дегтем и краской – тем, чем обыкновенно пахнет всякий город на рассвете. Кричали расходившиеся по домам коты, всю ночь промышлявшие какими-то грязными делами. Скрипели телеги ранних молочников. Хохотали где-то вдали подгулявшие студенты. Ссутулившись от ночного холода, терпеливо ждал хозяина Муан.

Новый Бангор встречал рассвет нового дня.

Герти улыбнулся, осторожно и слабо, как выздоравливающий после тифа больной. Но тут сознание его милосердно погасло, рухнув в непроглядную черную пропасть.

* * *

Кабинет мистера Беллигейла еще не успел восстановить свой привычный вид. Стены были усеяны дырами, лампы разбиты, а некоторые ножки письменному столу заменяли стопки папок. Несмотря на это, с возвращением второго заместителя здесь мгновенно воцарился раз и навсегда заведенный порядок. Бумаги, будто ничего и не случилось, лежали на своих привычных местах, как и писчие принадлежности. Даже пресс-папье разместилось именно там, где всегда и располагалось, ни на миллиметр не сдвинувшись в сторону.

Удивительно, но в этот раз кабинет второго заместителя показался Герти едва ли не уютным. На миг он даже перестал замечать промозглый холод, царящий в Канцелярии.

– Добро пожаловать, полковник. – Мистер Беллигейл отложил перо и протянул Герти руку. – Приятно снова видеть вас на службе. Определенно, старого солдата вроде вас не заставишь отлеживаться в постели.

Рукопожатие у него, как и прежде, было уверенным и сильным, таким, что Герти мысленно поморщился.

– Долго я… спал?

– Почти три дня. Врачи заверили меня, что опасность вашей жизни не угрожает, это лишь предельное нервное истощение, вполне понятное в вашем случае. Я приказал, чтобы вас не беспокоили. Как вы себя чувствуете?

– Как выстиранное белье, которое пропустили через паровой пресс, – признался Герти.

– Вы сильный человек, полковник. Думаю, это приключение станет лишь незначительным эпизодом в нескончаемой летописи ваших побед. Впрочем, выглядите вы и в самом деле неважно. Рому? Я слышал, вы предпочитаете неразбавленный ямайский ром… Сам я не поклонник столь крепких напитков, но, полагаю, смогу вас побаловать после всего того, что случилось.

– Лучше чаю, – поспешно сказал Герти. – Много горячего сладкого чаю.

– Как скажете.

Чай для полковника Уизерса подали мгновенно. Герти с огромным наслаждением взял в руки горячую чашку и принялся баюкать в ладонях, вдыхая душистый пар. Все произошедшее уже казалось ему липким ночным кошмаром, порождением собственного болезненного воображения. Но он знал, что ничего из этого ему не привиделось.

Канцелярия все еще выглядела так, будто в ее коридорах прошел нешуточный бой. Настенные панели во многих местах были сняты, из ниш торчали мертвые змеи перебитых трубопроводов и кабелей. Кое-где видны были следы копоти и сорванные с петель двери. А иногда, переступая через коричневые потеки на порогах, Герти на всякий случай прикрывал глаза.

Но эти следы поспешно устранялись. Канцелярские клерки и техники деловито сновали, подобно крысам, без устали заменяя поврежденное и придавая внутренним помещениям их привычный вид. Герти не сомневался, что через неделю в здании не останется ни следа того боя, что они вели с безумной, одержимой Дьяволом машиной.

– Что с «Лихтбрингтом»? – спросил он, не удержавшись.

Мистер Беллигейл усмехнулся.

– Мертв. Сейчас мы, подобно падальщикам, разбираем его на запчасти. Ужасно утомительная предстоит работа. Целые акры механизмов, мили проводов…

– Вы имеете в виду, его не восстановить?

– Все предохранители взорвались, сложнейшие внутренности логических контуров расплавились или превратились в труху. То, что когда-то было самым совершенным творением математического гения, теперь являет собой механический труп. Возможно, будь здесь профессор Нейман, он смог бы воскресить свое механическое чудовище. Но, к счастью для всех нас, профессор отбыл по новому месту службы.

– Надеюсь, тамошнее начальство будет к нему благосклонно, – отозвался Герти с нескрываемым сарказмом. – Значит, чертова машина не пережила той ночи и теперь мертва?

– Мертвее мертвого.

– Новому Бангору, наверно, будет тяжело жить без ее помощи, – осторожно заметил Герти, дуя на чай.

– Несомненно. На протяжении многих лет мы возлагали на «Лихтбрингт» самую сложную и черную работу, взваливали груз на его железную спину. Совсем позабыв о том, что прогресс всегда будет оставаться палкой о двух концах. Теперь он мертв, и толку от него не больше, чем от поломанного арифмометра. Это значит, нам снова придется брать все в свои руки. Вспоминать позабытые протоколы, восстанавливать документацию, освежать в памяти формулы… Это потребует прорву сил и времени, но в конце концов мы с этим справимся. Канцелярия с этим справится.

Герти кивнул. Он знал, что Канцелярия с этим справится. Как справится с чем угодно.

Потому что Канцелярия была чем-то несопоставимо более сложным, чем любая машина. И куда более бездушным. На ее фоне «Лихтбрингт» был лишь механической куклой.

– Кстати, полковник, – мистер Беллигейл улыбнулся, и, как всегда, от этого зрелища у Герти на миг застыла в жилах кровь, – вы так и не спросили, кому мы все обязаны своим спасением.

– Спасением? – уточнил Герти самым безразличным тоном, баюкая в ладонях горячую чашку. – Полагаю, все это было делом случайности. Или, если угодно, чудом.

– Отчасти, конечно, можно назвать это и чудом. Едва очнувшись, я, признаться, именно так и подумал. Я ведь видел, как это… эта… это существо ворвалось в наш мир сквозь распахнутую дверь. И уже думал, что очнусь на раскаленной адской сковородке.

– Я мало чего помню, – солгал Герти. – Лишился чувств сразу вслед за вами.

– Так вот, чудо действительно имело место. Только явилось оно не само собой. Чудеса никогда не приходят сами.

– Вот как?

– Да. – Мистер Беллигейл сцепил свои длинные пальцы в замок, испытывающее глядя на Герти. – Нас с вами кое-кто спас. И нас с вами, и Канцелярию, и весь Новый Бангор. А быть может, и гораздо больше, чем какой-то захудалый остров на краю океана. Кто-то явил собой поступок беспримерного мужества, бросил вызов всем силам тьмы и тем спас наши души. Хотите узнать, кто это?

Герти и так знал, кто это.

Это был он сам.

События страшной ночи навеки отпечатались в его душе, как на горячем воске. Он помнил обжигающее дыхание подступающего все ближе Сатаны. Помнил прикосновение его пальца ко лбу. И яростное удивление, в краткий миг обратившее отринутое Господом чудовище в самую настоящую панику.

Проникнув в сознание Герти, Несущий Свет нашел там нечто такое, чего не стоило находить. Что-то, что мгновенно сокрушило его новоприобретенное тело и швырнуло естество обратно, в раскаленные глубины ада. Что-то, чего не мог вынести даже владыка демонов.

У Герти было время поразмыслить об этом, когда он пришел в себя. И теперь он знал наверняка, какая именно находка стала смертельной для Сатаны.

Душа. Его, Гилберта Натаниэля Уинтерблоссома, бессмертная и чистая душа.

Вторгаясь в обитель Канцелярии, Сатана предполагал найти здесь именно то, чем Канцелярия и казалась внешне. Сборище хищных, вечно голодных крыс, что-то вроде его собственного сатанинского отродья. В мрачных стенах Канцелярии он попросту не предполагал обнаружить что-то светлое и чистое, не тронутое скверной. И сам оказался ослеплен.

Прикоснувшись к помыслам Герти, он точно обжегся. Вместо хищной канцелярской крысы или хладнокровного конкистадора полковника Уизерса он обнаружил нечто иное. Душу Гилберта Уинтерблоссома, праведного и чистого человека, который оказался на острове лишь по недоразумению. Это было сродни керосиновой лампе, по неосторожности взорвавшейся в руке.

Возможно, будь Сатана на тот момент сильнее, он бы выдержал подобный удар. Но он только ступил в новый для него мир, полный восхитительных лакомств, и не успел набраться серьезной силы. Оттого маленькая искра по имени Гилберт Уинтерблоссом прожгла его до самого черного сердца, швырнув обратно в клокочущую адскую бездну.

– Кто это? – спросил Герти с вежливой улыбкой, но безо всякого интереса.

Он знал, кто спас их всех. Но не собирался говорить об этом мистеру Беллигейлу. Некоторые знания полагается хранить в себе, как драгоценные сосуды, не доверяя посторонним. Это знание навеки останется с ним, его никогда не коснутся ледяные крысиные лапы Канцелярии, обращающие в прах все, чем завладевают. Возможно, днем раньше он не стал бы скрывать правду от своего непосредственного начальника. Но тот Герти, что сидел в кабинете мистера Беллигейла сегодня, был совсем другим человеком.

Свет искры, разорвавшей дьявольские покровы, не иссяк бесследно. Он успел озарить того, кто прежде именовал себя Гилбертом Уинтерблоссомом, необратимо изменив его внутреннее устройство и вылепив из него совершенно другую сущность. Точнее, как он понял с облегчением, сущность эта всегда была неизменной, озарение лишь сорвало с нее налет грязи и ила, которым она обросла за долгие годы пребывания среди греха. Так человек, заходя в дом, стряхивает со своих подошв пласты уличной грязи.

Осознание этого преображения наполняло Герти ощущением истого и ликующего благоговения.

Двадцать два года он, не задумываясь, губил свою душу. Пил, ел, предавался бессмысленным развлечениям и праздности, играл на бильярде, курил, не выказывал должного уважения к старшим, не каждую неделю посещал церковь…

Все это время он даже не догадывался, что в его груди хранится драгоценность подобного рода, один лишь отблеск которой способен заставить самого Дьявола сбежать без оглядки в ад. Сейчас это казалось ему едва ли не святотатством.

Он переменится. Свет собственной души позволил Герти увидеть себя заново. Себя и свою жизнь. В этом свете Герти видел и свое будущее – столь ясно, будто глядел на него в превосходный «цейсовский» бинокль.

Ради того, чтобы сберечь чистоту своей души, он переменится. Теперь, когда он знает, чего она стоит, он не позволит чернить ее недостойными помыслами и грехами. Прежде всего – прочь азартные игры и выпивку. Отныне он не позволит себе даже кружки пива в жаркий день, а от разносчиков лотерейных билетов будет бежать, как от грабителей. Он перестанет читать газеты, прославляющие праздный образ жизни и не будящие у читателя мыслей о его бессмертной душе. Он раз и навсегда перестанет сквернословить, спокойно и мужественно снося все удары судьбы, покоряя ее собственным смирением. Он всегда будет давать в ресторанах щедрые чаевые… Впрочем, про рестораны тоже придется забыть. Отныне едой его будет служить простая и постная пища, не возбуждающая греха чревоугодия и гордыни.

Его новая жизнь в Новом Бангоре будет иной.

Пресная корка хлеба станет для него слаще, чем самое лакомое пирожное. Жесткая рогожа, на которой он будет отныне спать, покажется ему мягче дюжины матрацев. Все свое жалование он станет раздавать неимущим, одновременно спасая их душу возвышенными беседами о происках Сатаны и необходимости сберегать ясный первозданный свет собственной души. Возможно, он даже учредит стипендию для одаренных студентов или трудолюбивых швеек.

Он слишком много времени провел, поддавшись всем мыслимым соблазнам. Он заботился исключительно о себе и собственном благополучии. Едва лишь оказавшись в Новом Бангоре, он тяготился своим положением, не понимая, что остров, быть может, предначертан стать его, Гилберта Уинтерблоссома, личным Левиафаном, в чреве которого его ждет величайшее в жизни озарение. Явленное небом чудо, миром прежде невиданное.

Но теперь, когда он, пусть и случайно, увидел свет, все переменится. В этом свете он видел свой новый путь, ясно и отчетливо. С этого дня полковник Уизерс, меркантильный и поверхностный тип, окончательно уйдет в тень. На смену ему придет Гилберт Натаниэль Уинтерблоссом, почтенный филантроп, меценат и спаситель человеческих душ.

Озаренный этим новым светом, бьющим, казалось, из его собственной груди, Герти смиренно улыбался, почти не слушая мистера Беллигейла. Он был настолько умиротворен и спокоен, что казался сам себе зависшей в воздухе снежинкой идеально симметричной формы.

Мистер Беллигейл, по всей видимости, отнес рассеянность Герти на счет слабости, потому что ободряюще потрепал его по плечу.

– Клянусь, никогда не угадаете того смельчака, что спас всех нас.

– Откуда вы узнали, кто он? – настороженно спросил Герти.

– Не далее как два часа назад я получил технический отчет. Там все изложено лаконично и ясно.

Несмотря на то что Герти ощущал себя безмятежным, как океан в безветренную погоду, в его глубинах все же зародилось некоторое волнение. Если кто-то в Канцелярии прознает о том, что случилось на самом деле, могут воспоследовать неприятности. Здесь, окруженная паутиной греха и тлена, его новообретенная душа всегда будет в опасности…

– Вот как? Замечательно. Так кто же он?

Мистер Беллигейл внимательно взглянул на своего подчиненного.

– Сейчас узнаете. Кстати, в эту минуту он как раз находится в этом кабинете.

Страха не было. Мерцающий в груди свет души давал Герти удивительное спокойствие, какого он прежде не испытывал никогда в жизни. Сейчас его не пугал ни зловещий мистер Беллигейл, в напряженной позе сидевший напротив него, ни сырая духота Канцелярии, пристанища ледяных теней.

Он справится с чем угодно.

Он осознал свою силу и теперь не боится, пусть даже вся крысиная стая Канцелярии устремится к его горлу.

Он, Гилберт Уинтерблоссом, отныне не боится скверны.

– Ну и кто же он? – безмятежно спросил Герти.

– Позвольте вам его представить, – торжественно произнес мистер Беллигейл. Его бесцветные глаза насмешливо щурились. – Прошу!

Из ящика письменного стола он достал что-то вроде плоской колбы. Кажется, ученые именуют подобное чашкой Петри. Ничего не понимая, Герти пристально уставился на стеклянный сосуд, силясь понять, где спрятан подвох. Колба была пустой.

– Здесь ничего нет, – осторожно сказал Герти.

Мистер Беллигейл рассмеялся.

– Взгляните внимательнее, полковник. Потому что наш спаситель находится там, внутри. Просто он невелик и скромен от рождения.

Герти принял протянутую ему колбу и недоуменно уставился на нее. Первое впечатление, о том, что колба пуста, оказалось неверным. Там и в самом деле что-то было. Что-то очень маленькое, размером едва ли с зернышко черного перца. Герти пришлось напрячь зрение, чтоб обнаружить торчащие из этого зернышка короткие отростки.

Свет, озарявший его внутренний мир, мигнул, точно испускала его гальваническая лампочка, включенная в барахлящую сеть.

– Это то, что разрушило дьявольские козни, полковник, и спасло город. То, перед чем оказался беспомощен самый совершенный аппарат на планете. То, благодаря чему мы с вами сейчас сидим здесь и беседуем.

– Позвольте, но это…

– Жук, – мистер Беллигейл усмехнулся, наслаждаясь замешательством Герти, – да-да. Самый обычный жук, как видите. Весьма невзрачное существо, а между тем именно ему мы должны быть благодарны за наше спасение.

– Что это означает? – пробормотал Герти, тщетно разглядывая маленькое мертвое тельце. – Что вы имеете в виду? Как это могло…

– Новый Бангор, спасенный обычным жуком. Не так патетично, как спасшие Рим гуси, но все же, все же…

– Я ничего не понимаю, – признался Герти, недоверчиво глядя то на мертвого жука в толще стекла, то на усмехающегося второго заместителя. – Вы хотите сказать, что жук победил Дьявола?

– Его машинную составляющую. Вы ведь помните, полковник, что Князь Тьмы был органически связан с «Лихтбрингтом»?.. Химера, как вы выразились, единение двух противоположных сущностей. Этот малыш умудрился в одиночку уничтожить одну из них. Машинную.

– Как?

– Очень просто. Каким-то образом проник в центр управления, быть может, кстати, в нашей с вами компании, и залез в самую глубь гальванической начинки «Лихтбрингта». Для крошечного жука там оказалось достаточно места. Удивительно, верно? Машина была защищена со всех сторон, все ее контуры продублированы и неуязвимы… Если не считать одной маленькой букашки, обратившейся камнем из пращи, который пробил голову Голиафа. Эта букашка обнаружила одно-единственное незащищенное место машины. И угодила аккурат на него. Гальванический контакт, полковник. Мгновенное гальваническое замыкание.

– Но… но… – Герти чувствовал себя так, словно камень ударил в его собственный лоб и высек из костей черепа звенящие звезды. Столь ослепительные, что внутренний свет, горевший перед его глазами, немного потускнел.

– Это случилось через несколько секунд после полуночи. В тот самый миг, когда Князь Тьмы уже праздновал успех своего предприятия. Поверить сложно, не правда ли, одна маленькая крохотная букашка против подобной силы… Но она сделала это. Далее попросту пошла цепная реакция. Блоки выходили из строя друг за другом, логические контуры, обнаружив бесчисленные неполадки и противоречащие данные, плавились от нагрузки. В считаные секунды «Лихтбрингт» уничтожил сам себя, надежнее, чем это сделал бы любой пороховой заряд. Подайте сюда этого жука. Благодарю.

– И…

Приняв из подрагивающих рук Герти колбу, мистер Беллигейл с улыбкой взглянул на мертвого жука. Казалось, он испытывает к насекомому самую настоящую нежность. Впрочем, так оно, по всей видимости, и было. Каким-то образом мертвое насекомое родило в душе второго заместителя те чувства, которые никогда не суждено было родить живому человеку.

– А дальше все кончилось почти мгновенно. Дьявольский дух сидел внутри машины, он все еще был слишком слаб, чтобы существовать отдельно. С ее гибелью он сам потерял силу и материальность. Все кончилось.

Герти рассмеялся нервным смехом. Но мистер Беллигейл лишь понимающе кивнул.

– Нам обоим пришлось пройти через многое, полковник. Уверен, скоро ваша природная сила воли возьмет свое. И все-таки удивительно, вы знаете, я испытываю самую настоящую благодарность к этой неказистой букашке. Она не понимала, что творит, но тем не менее совершила подвиг, остановивший ужасную катастрофу. Была бы моя воля, я бы поставил ей памятник из бронзы на главной площади города.

– Памятник жуку? – спросил Герти, все еще оглушенный и медленно соображающий. – По-моему, это было бы несколько… странно.

Мистер Беллигейл вздохнул и бережно спрятал колбу с мертвым жуком в ящик своего письменного стола.

– Вы правы, конечно. Этой божьей твари суждено быть погребенной без посмертной славы. Герой останется безымянным, как это обычно и бывает.

– Вы имеете в виду, что вся эта история…

– Не покинет стен Канцелярии. Все верно.

– То есть никто не узнает про взбесившийся «Лихтбрингт», и про Сатану, и про…

– Никто не узнает.

– Но ведь были разрушения!

– Их быстро устранят.

– Были погибшие!

– Часто ли вы видите мертвых крыс, полковник? – Взгляд второго заместителя сверкнул нержавеющей сталью, мгновенно утратив всю мягкость. Полированной нержавеющей сталью, из которой делают самые острые в мире хирургические ланцеты. – Полагаю, что редко. Крысы умирают в подвалах, на чердаках, в подполе, в канализации, в трубах и собственных норах. Никто не видит их тел посреди мостовой. Мы с вами тоже крысы, полковник, хоть и особенной породы. Никто не видит наших лиц, не знает наших имен. И если мы умрем, что рано или поздно наверняка случится, такая уж у нас служба, знать про нас будут не больше, чем про эту мужественную букашку.

Герти, точно загипнотизированный блеском линз, лишь беспомощно улыбался. Сейчас он чувствовал себя иначе. Не всемогущим океаном. Не идеально симметричной снежинкой. И даже не тлеющей искрой. Скорее крошечным насекомым с распростертыми лапками.

– Да, – наконец смог произнести он. – Полностью с вами согласен.

Мистер Беллигейл удовлетворенно кивнул. Стекла его пенсне перестали испускать гибельное для человека излучение, а улыбка показалась почти искренней.

– Я так и думал. Кстати, я уже распорядился, чтоб дело Гиены Уинтерблоссома отнесли в ваш кабинет. Это заняло, конечно, куда больше времени без помощи старого доброго «Малфаса», но ничего не поделаешь, нам всем придется привыкать к новым порядкам. Желаете с ним ознакомиться?

– Не сегодня. Думаю, мне надо взять несколько дней отдыха, чтобы прийти в себя.

– Ни слова больше! Немедленно отправляйтесь в отпуск, полковник. Видит Бог, вы заслужили это больше любого из нас. Не беспокойтесь, вы ничего не упустите. Гиена от нас не сбежит.

– Почему?

– Ах да, вы же не знаете. В порту нынче царит настоящий хаос. Я думаю, пройдет самое малое три недели, прежде чем первый корабль отправится из Нового Бангора. Шутка ли, все наши логистические схемы разрушены, на складах полнейший беспорядок, лоцманскую службу придется восстанавливать едва ли не с чистого листа… Уинтерблоссому все равно не скрыться с острова.

– Никому из нас не скрыться с острова, – пробормотал Герти отрешенно. – Никому.

Мистер Беллигейл тем временем ушел в чтение какой-то бумаги, поэтому на Герти взглянул с удивлением, точно уже успел позабыть о его присутствии в своем кабинете.

– Что?.. Да, полагаю, можно сказать и так. Ступайте, полковник, отдохните хорошенько. Вы нужны мне со свежим ясным умом и во всеоружии. У нас с вами впереди еще много работы. К тому же скоро прибывает мистер Шарпер. Нам будет чем заняться.

Непослушной рукой Герти водрузил котелок на голову и шагнул к двери. Сейчас он сам ощущал себя мертвой, выключенной машиной. Смолк треск мемокарт. Перестали дребезжать шестерни. Внутри его сознания воцарилась мертвая тишина. И эту тишину скорее надо было чем-то наполнить. Проблема заключалась в том, что он слабо представлял чем.

– Эй, полковник!

Он обернулся от порога. Мистер Беллигейл ободряюще улыбался ему.

– После всего того, что вам довелось пережить, советую первым делом направиться в церковь и поставить свечку за спасение своей бессмертной души!

Герти улыбнулся, вымученно и вяло.

– Спасибо, но мне кажется, что пара порций шотландского виски в ближайшем пабе куда благотворнее скажутся на моей бессмертной душе, не говоря уже о теле. Забыл сказать… Если меня будет спрашивать Сатана, передайте, чтобы приходил в приемные часы.

Часть 5

Охотники на левиафана

Незнание причин и правил не так отделяет людей от достижения их целей, как приверженность к ложным правилам и принятие ими причины того, к чему они стремятся, того, что является причиной не этого, а скорее чего-то противоположного[36].

Томас Гоббс, «Левиафан»

Герти и сам не заметил, как стал бояться темноты. Это началось как-то само собой, исподволь.

Он никогда подолгу не задерживался в своем кабинете, стараясь ускользнуть из Канцелярии, как только старинные часы в холле пробьют пять, самым первым из клерков. Давки в дверях, как в лондонской канцелярии, здесь отчего-то никогда не возникало: крысы не спешили покидать свое логово. Иногда Герти даже сомневался, а покидают ли они вообще службу? Или, как только на город опускается темнота, растворяются в здании Канцелярии, сливаясь с обитающими там тенями?..

Он не уточнял. Единственное, что он успел доподлинно узнать про Канцелярию: чем меньше знаешь про Канцелярию, ее дела и ее служащих, тем крепче твой сон и здоровее аппетит.

Герти боялся Канцелярии и имел на то все основания. Но, прожив на свете двадцать два полных года, он никогда не боялся темноты. До тех пор, пока не обнаружил на своем рабочем столе непримечательную на вид папку.

Теперь он старался покинуть Канцелярию так рано, как это возможно, не возбуждая подозрений мистера Беллигейла. Как ни странно, занимаемая им должность позволяла заниматься этим регулярно и безнаказанно. «Пойду проверю доки, – многозначительно говорил Герти дежурному клерку. – Есть слухи, там в последнее время повадились собираться рыбаки…» Или: «Надо шепнуть пару слов информаторам наедине». Что бы ни сказал полковник Уизерс, окружающие относились к его словам с полнейшим пониманием. Разумеется, ни в какие доки Герти не направлялся. Не было у него и информаторов. С огромным облегчением закрыв за собой массивную, как надгробная плита, дверь Канцелярии, он в сопровождении верного Муана спешил вернуться в меблированные комнаты до наступления сумерек.

Контролировать эту новую фобию оказалось совершенно невозможно. Едва лишь на улицах Нового Бангора возникали фонарщики в синих робах, волочащие лестницы, Герти начинал испытывать острую резь в кишечнике, словно проглотил горсть мелких, остро граненных алмазов. В южном полушарии темнота быстро вступает в свои права, а сумерки скоротечны. Наливающееся серым небо в считаные минуты превращалось в разлитый над головой черный океан с редкими серебристыми песчинками звезд. В Новый Бангор вступала ночь. Душная, как старое шерстяное одеяло, непроглядная, как угольная копь, и пугающая, как темнота под капюшоном убийцы. Ощутив ее присутствие, Герти терял самообладание и, сам того не замечая, ускорял шаг до того темпа, который едва ли приличествует джентльмену в людном месте.

Но он боялся не самой ночи. Он боялся того, что обитает в ночи.

– Никто и никогда его не видел, – торопливо объяснял он Муану, едва поспевающему за хозяином. – Представляешь? Восемь мертвецов, и хоть бы кто увидел Бангорскую Гиену краем глаза!

– Этот Уинтерблоссом ловкий тип, мистра, – подтвердил Муан. – Я бы, пожалуй, лучше пошел охотиться с серебряной ложкой на ягуара, чем на вашу Гиену…

– Ни единого свидетеля. Ни одной уцелевшей жертвы. Уму непостижимо! И ладно бы все было в Скрэпси или Шипси. Но ведь это животное орудует едва ли не под носом у нас! Два убийства в Миддлдэке. Одно в Форсберри. Потом еще два в Айронглоу… Такое ощущение, что весь город превратился в его охотничьи угодья!

– Говорят, он призрак, мистра, – серьезно сказал Муан. – Что его нельзя увидеть. Он возникает из темноты прямо за спиной у того, кого наметил себе в добычу. И когти у него сияют голубым светом…

– Нет у него никаких когтей, – досадливо пробормотал Герти. – Меньше слушай своих приятелей-полли. Я читал заключения фельдшера. Этот тип орудует ножом. Причем не медицинским скальпелем, как ваш мифический Эйк-Защитник-Проституток, а самым обычным ножом, да еще и не очень острым. Мистер Шарпер полагает, что он делает это нарочно, чтобы приумножить страдания своих жертв. А мистер Беллигейл считает, что это какой-то особенный ритуальный нож…

– Как по мне, все равно, каким ножом тебе брюхо вскрывают, мистра.

– И я так думаю. Но если мы хотим изловить это отродье, нам придется сперва понять, с чем или с кем мы имеем дело. Честно говоря, если б мы не отправили Сатану обратно в ад, я бы поставил соверен на то, что это именно его рук дело…

Муан озадаченно взглянул на Герти.

– Мистра?..

– Забудь. – Герти вздохнул. – Я перечитываю дело Уинтерблоссома три дня. И пока еще не нашел ни единой зацепки, даже размером с песчинку. Его не напрасно назвали Гиеной, Муан. В Новом Бангоре он чувствует себя уверенно, как в джунглях. Так, будто весь город принадлежит ему с потрохами, а он лишь неспешно выбирает себе очередную жертву, не забывая смеяться над незадачливыми преследователями.

Великан-полли нахмурился.

– Неужто все канцелярские крысы не могут загнать одну гиену?

– Даже Канцелярия не всесильна, Муан.

Судя по недоверчивому выражению на лице Муана, Канцелярия обладала полной властью над островом и душами его обитателей, но спорить он не стал. Это была одна из многих черт, которые делали его отличным помощником в глазах Герти. Муан не спорил, Муан не перечил, Муан всегда был подчеркнуто вежлив и исполнителен – насколько это возможно для человека, обремененного множеством табу.

Список этих табу Герти как-то принялся составлять, чтобы оградить себя в дальнейшем от неприятных сюрпризов, но успел дойти только до сто двадцать шестого пункта из четырехсот сорока восьми. Муан не мог сидеть на одной скамейке с одноногими. Играть в крикет после полудня. Ездить в лифте нагишом. Насвистывать «Цветы Шотландии» в курительных комнатах. Бить людей. Есть курицу с мятным сиропом. Охотиться на бизонов по четвергам. Заходить в прачечную в компании с котом. Чихать в присутствии особ королевской крови…

Герти не представлял, как Муан ухитряется жить, не только помня весь богатейший ассортимент своих табу, но и досконально их соблюдая. Если бы его самого при рождении шаман наградил подобным перечнем страшных грехов, едва ли он смог бы удержаться от того, чтобы опробовать пару из них на практике. Например, нарочно как-нибудь вскопать землю вилкой или предложить священнику в полночь партию в кегли. Но Муан, за грубой и грозной внешностью которого скрывалась благородная душа полинезийского воина, был чужд подобных соблазнов, чем вызывал у Герти искреннее восхищение.

– Удивительное дело, все крысы Канцелярии денно и нощно ищут следы Гиены, но по большому счету так толком ничего и не откопали. Я досконально изучил десятки рапортов, заключений и отчетов. Пшик. Если отбросить словесную шелуху и канцелярскую накипь, останется только три вещи. Три вещи, которые мы знаем о Бангорской Гиене доподлинно.

– Что за вещи?

– Во-первых, он всегда нападает ночью. Никогда днем. Всегда в промежутке от одиннадцати до четырех утра.

– Днем у него слишком много работы? – неуверенно предположил Муан.

– Вполне вероятно, – кивнул Герти. – Вероятно, днем он вытирает пыль с витрины и слишком занят, чтоб посвятить себя хобби. Но стоит опуститься ночи, он берет свой любимый нож… не очень острый, а скорее даже тупой, и отправляется на улицу, чтобы сервировать очередного бедолагу.

– Тухлая сельдь! – выругался Муан непроизвольно.

– На самом деле, даже знание о его графике нам ничего не дает, – вздохнул Герти. – У него может быть сотня различных причин предпочитать ночь. К примеру, бессонница. Или, например, в некоторые ночи им овладевает кровожадное безумие, тянущее его на улицы… Или, напротив, он ловкий и прекрасно соображающий убийца, понимающий, что на ночной охоте его куда сложнее заметить или изловить. Специалисты Шарпера настроили столько теорий, что бумаги, на которой они изложены, хватило бы для отопления половины города зимой. Да толку…

– Немного, – удрученно подтвердил Муан, стараясь приноровиться к поспешному шагу Герти.

– Вторая вещь, которую мы о нем знаем, – Герти загнул палец, – он выбирает только мужчин. А вот это уже само по себе достаточно странно. Маниакальные убийцы почти всегда выбирают в жертвы женщин. С ними проще совладать, к тому же их страдания тешат больную душу психопата. Но Бангорская Гиена не из таких. Его интересуют только мужчины.

– Он силен, – предположил Муан. – Раз не боится вступать в схватку с мужчинами.

– Увы, даже этого мы не можем предполагать с полной уверенностью. Он не нападает на силачей, напротив – все его жертвы весьма молоды и обладают субтильной конституцией. То есть едва ли могли оказать достойное сопротивление. Гиена ищет не схватки, но поживы. Его жертвам редко бывает более двадцати пяти – обычно от восемнадцати до двадцати трех. Его прельщают не юноши, что еще можно было бы объяснить нездоровой страстью, а взрослые мужчины.

– Больной ублюдок он, вот кто.

– Мистер Беллигейл распорядился даже сопоставить все жертвы, но без малейшего результата. Несмотря на некоторое биологическое сходство, они не имеют ничего общего. Жили и работали в разных районах города, друг с другом знакомы не были, и все в таком роде. Так что жертву он подбирает случайно, исходя из каких-то одному ему известных признаков.

– А третье?

– М-м-м?

– Вы сказали, есть три вещи…

Герти пришлось подождать, чтоб Муан смог его нагнать. Он ничего не мог с собой поделать: стоило над Новым Бангором растечься сумеркам, как ноги сами несли его прочь.

Сумерки были чем-то большим, чем сменой времени суток или астрономическим явлением. Сумерки возвещали о том, что где-то в городе просыпается Бангорская Гиена. Шевелит носом, втягивая запахи – вкусные, сочные запахи человеческого мяса, – и выбирается из своего логова на охоту.

– Его манера обставлять трапезу, – произнес Герти, с тревогой наблюдая за тем, как загораются один за другим газовые фонари на улице. – Еще ни один психопат в истории медицины не совершал ничего подобного. Это что-то совершенно особенное.

– Я знаю. Он рвет свои жертвы на части.

– Режет, Муан, режет. Вдумчиво и без спешки. Каждое тело для него – не просто охотничий трофей. Это театральная сцена, на которой оживает кровавый кошмар. Или полотно, на котором безумный художник рисует что-то невообразимое. В любом случае это нельзя считать неконтролируемым бешенством. Бангорская Гиена знает, что творит. И упивается этим.

– Я читал газеты, мистра.

– Не все его выступления попали в газеты, – неохотно сказал Герти, кутаясь в пиджак. Несмотря на то что ночь обещала быть душной, как и все ночи на острове, он всем телом ощущал дыхание ледяных и сырых сквозняков, взявшихся неведомо откуда. – Первые жертвы он попросту разделал. Не как мясник, скорее как профессор, готовящий предметный материал для лекции. Все органы отделены друг от друга и выложены рядами. Аккуратно, как в медицинском музее. Само по себе это не так уж необычно для психопата, промышляющего с ножом на улицах. Джек Потрошитель использовал схожие приемы. Но Бангорская Гиена пошла дальше. Она совершенствовалась. Каждое следующее тело было чем-то новым. Омерзительно новым. Это выглядело так, будто наш психопат… осваивает какое-то сложное, недоступное человеческому разуму искусство.

– Щучья кость!

– Очередную свою жертву он разрезал на ремни. В прямом смысле этого слова. Срезал с тела всю кожу одним куском. Получился удивительно длинный ремень. Достаточный для того, чтоб натянуть его меж фонарных столбов и водосточных труб, развесив на нем требуху и кости. Другому пришлось еще хуже. Бангорская Гиена вырезала все кости из его тела. Одну за другой. И сложила в сим-патичную, увенчанную черепом пирамиду.

– Мистра, Бога ради, перестаньте! – взмолился Муан.

Бронзовая кожа великана приобрела оттенок салатного листа, различимый даже в сумерках. Неудивительно. Несмотря на свою грозную внешность и литые мышцы, Муан не отличался крепким желудком.

– Мне пришлось читать об этом три дня. Мало того, там были и фотографии…

– Так вот отчего вы не едите толком столько времени.

– Кусок в горло не лезет, – пожаловался Герти. – Если Бангорская Гиена не задумается о смене профессии, я, чего доброго, лишу лавров старого постника Моисея[37]…

– Вам надо следить за здоровьем, мистра, – серьезно сказал Муан, глядя на него сверху вниз.

В иной ситуации подобная забота со стороны помощника была бы приятна Герти. Но сейчас он был слишком увлечен собственными мыслями и взволнован подступающей темнотой.

– Есть еще кое-что, чего не писали в газетах, – сказал он через силу. – Все жертвы Бангорской Гиены потеряли лицо. И, боюсь, не в фигуральном плане.

– Он… Тангароа[38]!

– Да. Он срезает у них лицо, Муан. Лицо – это единственное, чего крысы Канцелярии не находили на месте пиршества Гиены. Его не интересуют сердца его жертв, их мозг, печень или желудок… Только лица. Их он всегда уносит с собой. И это крайне странно.

– Почему?

– Многие части человеческого тела могут служить трофеем и ценятся по-своему. Твои дикарские предки, повергая врага, нередко вырезали у него сердце, чтоб заполучить его мужество, или печень, чтоб получить жизненную силу, но лица… – Герти покачал головой. – Нет, это работа не дикаря. Мистер Беллигейл считает, что это своего рода охотничьи трофеи. Что Бангорская Гиена вешает их над камином, как мы вешаем головы лосей и чучела уток. Но мне кажется, здесь что-то другое. Это что-то вроде… коллекции. Самой страшной коллекции, что только можно представить.

– Он ведь и имени своего не скрывает, так, мистра?

Герти скривился.

– Да, черт побери. При каждом теле он оставляет отметку, словно сдает белье в прачечную. Визитную карточку с фамилией Уинтерблоссом. Его фирменный знак. Никто не знает, зачем он это делает.

Темнота подступала все ближе, лишая Герти душевного равновесия. Прежде ему казалось, что Майринк недурно освещен, а уж по лондонским меркам так и вовсе сверкает в ночи как новогодняя гирлянда. Множество горящих окон и газовых фонарей заливали улицы светом, достаточно ярким, чтобы можно было рассмотреть спешащих по домам горожан.

Неделю назад эта улица не вызвала бы у Герти никакой опаски.

Неделю назад Герти не знал многого из того, что знал сейчас. Не знал, что Бангорская Гиена не боится света. Некоторые из жертв, если судить по брызгам крови, были атакованы на ярко освещенных улицах. Не боится, подобно обычным хищникам, людных мест. Третью жертву разделали прямо в переулке у переполненного гуляками паба. Не боится полиции. Пятая жертва сама была констеблем. Тот Гилберт Уинтерблоссом, что жил неделю назад, был куда спокойнее нынешнего, вздрагивающего от каждого звука и обмирающего при наступлении темноты. Ведь он еще не успел открыть непримечательную папку, лежащую на его рабочем столе, и не знал того, что знал сегодняшний Гилберт Уинтерблоссом. Что Бангорская Гиена не боится никого и ничего. Что ночами кружит по городу, подыскивая следующую жертву, внутренности которой, сложенные в затейливом порядке, утром напугают какого-нибудь развозчика молока.

Герти не знал, что успевали почувствовать напоследок те, кому суждено было увидеть Бангорскую Гиену воочию. Возможно, и вовсе ничего не успевали. Наверняка все это происходило так быстро, что никто даже не мог толком опомниться.

Вот ты идешь по освещенной улице, насвистывая под нос, предвкушая хороший ужин и теплое кресло, а вот из ничем не примечательного переулка навстречу тебе вдруг прыгает угловатая и бесшумная тень. Ледяная сталь жалит в грудь, но боли отчего-то нет, и только тело вдруг делается ватным, податливым, медленно оседающим на тротуар… Но упасть ему не дают. Потому что какая-то сила, сладострастно рыча, уже тащит его в переулок, туда, где фонарей и прохожих нет вовсе, а единственный источник света – мягко горящий лепесток ножа. Большого, плохо заточенного мясницкого ножа…

Видение это оказалось столь реалистично, что обожгло нутро. Герти зацепился концом трости за тротуар и непременно рухнул бы лицом вниз, если бы не рука Муана, мягко его подхватившая.

– Отдохнуть бы вам, мистра, – пробормотал великан-полли, помогая хозяину восстановить равновесие. – Последние дни сами не в себе. Давайте, что ли, я вашу тросточку понесу…

Герти без особенной охоты отдал ему трость. Идти без нее и в самом деле было легче.

– Ого. – Муан взвесил ее в руке, по сравнению с которой трость казалась ивовым прутиком. – Тяжелая. Свинец, что ли, залили?

– Там клинок, – приглушенно сказал Герти, озираясь на всякий случай. – Восемь дюймов, закаленная сталь.

Муан хмыкнул.

– Нужная вещица. На тот случай, если вам где-нибудь подадут утку без вертела.

– Это для… личной безопасности, – смущенно сказал Герти, не забывая глядеть по сторонам. – Раз уж я иду по следу Бангорской Гиены, не хотелось бы встретить врага безоружным.

Муан немного напрягся, даже мышцы шеи затвердели.

– Э, постойте-ка, мистра, мы что, на охоту идем? Вы мне ни о чем таком не говорили!

– Ты провожаешь меня домой, – отозвался Герти. – Но, видишь ли, у Гиены на этот счет может быть свое мнение. Так что лучше не терять бдительности и держать оружие наготове.

– Думаете, на вас?.. – Муан даже понизил голос. – Понимаю, мистра. Ведь все жертвы мужчинами были…

– Мало, что ли, мужчин на улицах? – грубовато поинтересовался Герти, вжимая голову в плечи.

– Так ведь вы сами говорили, Гиена только молодых жрет. Кому двадцать с небольшим…

Герти ощутил, как пульсирует что-то в желудке.

– Многие говорят, я выгляжу много старше своих лет, – произнес он с достоинством.

– И еще говорили, она тощих предпочитает. А вы, уж извините, мистра, в плане фигуры не очень-то толстяк…

– Хватит! – приказал Герти, чувствуя нарастающую слабость в ногах, заставляющую его спотыкаться на ровном тротуаре. – Я вовсе не считаю, что он выберет именно меня. Это всего лишь разумная предосторожность на тот случай, если наши дороги пересекутся.

Муан понимающе кивнул.

– На такой случай, мистра, вам бы стоило вооружиться чем-то поосновательнее, чем этот прутик.

– Уже вооружился, – шепотом сказал Герти. – У меня в кармане пиджака револьвер. И автоматический пистолет на поясе. А на щиколотке имеется еще и дерринжер[39] в потайной кобуре. Смею заверить, если Бангорская Гиена и выберет меня, ее ждет самый неприятный сюрприз в ее жизни!

– Вы хорошо подготовились, мистра. Возможно, вам пригодится еще копье?

– Копье? – Герти беспокойно дернул головой. – Какое копье?

– Такое, знаете, большое копье, – невозмутимо заметил Муан. – В нашем племени такие в ходу для охоты на тигров. Должно сгодиться и для гиены.

Герти не смог понять, было ли это сарказмом. Лицо Муана, напоминавшее грозную маску какого-нибудь недружелюбного полинезийского бога, всегда сохраняло полнейшую бесстрастность, однако за этой бесстрастностью, Герти готов был поклясться, часто проскакивало нечто саркастичное и живое, совсем не свойственное дикарю.

– Пожалуй, мне хватит того, что при мне, – подумав, сказал он. – Кроме того, с копьем я буду неловко себя чувствовать в омнибусе или в театре. Чего доброго, придется сдавать его в гардероб… Нет, благодарю, моего арсенала хватит с избытком даже на небольшую войну.

– Конечно, мистра. Как скажете, мистра.

Герти и сам в это верил, пока ему не довелось пройтись пару миль пешком. После этого ощущение собственной защищенности несколько потускнело, как тускнеет патентованная тарелка из нержавеющей стали, якобы сохраняющая блеск пятьдесят лет, через два дня после покупки. Рассредоточенное по всему телу оружие уже не казалось ему столь надежной защитой. К тому же он слишком поздно понял, что ношение всего этого сопряжено с некоторыми анатомическими неудобствами.

Автоматический пистолет новейшей американской системы, который ему присоветовал продавец, оказался тяжеленным куском стали, оттягивающим ремень, причем тяжесть эта очень быстро стала из тяжести успокаивающей тяжестью раздражающей и стесняющей. Револьвер болтался в кармане, то и дело чувствительно ударяя его по бедру и оттопыривая пиджак. Трость отягощала руку. Потайная кобура с дерринжером, укрепленная на правой голени, казалась удобной ровно первые четверть мили, после чего впилась в ногу так крепко, что Герти поневоле ощущал себя беглым рабом с сахарных плантаций, на ноге которого болтаются кандалы.

Пришлось смириться с мыслью, что наличие оружия никак не гарантирует душевного спокойствия, даже напротив. Герти не чувствовал себя спокойнее со взведенным оружием в кармане. Стоило лишь прийти сумеркам, как душа тревожно заныла, а тело покрылось липкой пленочкой пота.

Гиена вышел на охоту. Может, он сейчас рыщет на другом конце города. А может, идет в эту минуту в двух шагах от него, с наслаждением вдыхая липкий от адреналина запах его пота.

Делая вид, что беззаботно разглядывает темнеющий город, Герти пристально вглядывался в лица прохожих. С наступлением вечера их сделалось особенно много в Майринке. Уставшие клерки в помятых костюмах недорогой ткани вяло курили, обсуждая какие-то векселя. Полная дама в старомодном платье несла пакет с пирожными от бакалейщика. Седой кебмен однообразно ругался, колотя ногой по жестяному боку своей паровой повозки. Фальшивый ветеран персидской войны[40] клянчил пенни на лекарства, распространяя вокруг себя стойкий аромат дешевого джина. Мальчишка – судя по одежде, подмастерье из Коппертауна, – забыв обо всем, возился со щенком, дергая его за хвост. Помятый автоматон тщетно ждал желающих сыграть в «три стакана», неподвижно сидя в переулке. Его прохудившееся тело было сплошь исписано мелом, причем преобладали ругательства на маорийском языке.

Любой из них мог быть Гиеной. Любой из них мог сжимать в кармане нож. Если Гиена столь хитер, что способен водить за нос канцелярских крыс, ему ничего не стоит обмануть и случайного наблюдателя. Он коварен, он силен, он скрывается в тени до последней секунды, прежде чем нанести удар…

Быть может, Гиена сейчас наблюдает за ним в отражении галантерейной витрины, приняв облик молоденькой девушки в легком платье. Одета не по погоде, и лицо как будто странное… Или приглашает его на лекцию о новых лекарственных каплях Бойля («Новое индийское средство, господа! Немедленный эффект! Английский патент!»), примерив фальшивую шкуру неряшливого седого старика. Акцент у него нездешний, а седину подделать и дурак сейчас способен… А может, Бангорская Гиена – это статный констебль, торопливо жующий сдобную булку на углу. То-то глаза у него холодные, зыркающие…

Короткая прогулка по городу вымотала Герти так сильно, словно он прошагал сотню миль по непролазным южноамериканским джунглям в обществе подполковника Фоссета[41]. Ощущение постоянной опасности вытягивало силы удивительно быстро, а неизвестность лишала душевного равновесия, заставляя тело то и дело вздрагивать и резко крутить головой.

Еще несколько дней назад он надеялся, что крысы мистера Шарпера никогда не нападут на след и был готов даже саботировать расследование Канцелярии. Или, того лучше, опередить их всех, чтобы первым выйти на убийцу и вывести его на чистую воду. Это было до знакомства с таинственной папкой, полной машинописных листов и фотографий. Особенно фотографий. От одного их вида его пробирало до самого затылка колючей дрожью. На этих фотографиях кто-то кропотливо фиксировал пиршественные столы Бангорской Гиены и остатки яств, разбросанные по мостовой. Они были непохожи друг на друга, хоть и одинаково омерзительны.

Роднила их единственная общая деталь, с неумолимым постоянством оказывающаяся на всех фотокарточках. Прямоугольник белой бумаги, неизменно лежащий среди алых клякс. Иногда он обнаруживался в зубах скальпированного черепа, сжатый предсмертной судорогой челюстных мышц. Иногда элегантно торчал из надреза в теле, точно кончик платка.

Всегда один и тот же прямоугольник с тщательно отпечатанной надписью, превосходно читаемой вплоть до последней буквы: «Гилберт Натаниэль Уинтерблоссом». Превосходная рисовая бумага первого сорта, строгий миллер-ричардовский шрифт[42], конгревное тиснение… Он сам заказывал эти визитки в Лондоне, по два шиллинга дюжина, и втайне ими гордился. Они выглядели солидно и представительно, не хуже, чем визитные карточки самого мистера Пиддлза. Еще на борту «Мемфиды» он представлял, с каким небрежным достоинством он будет вручать их, сойдя на берег. Не случайным прохожим, конечно, и не первым встречным, а людям достойным, связанным с ним по службе или новым приятелям. Начальникам отделов и департаментов, почтенным джентльменам, благосклонно взирающим на его пылкую работу. Новым знакомым по клубу, легкомысленным вертопрахам, старающимся выведать, какой фасон нынче вошел в моду в Лондоне и какие слухи нынче плывут по волнам старушки-Темзы. Партнерам по покеру, легко принявшим его в свое общество и уважительно кивающим его зрелой, выдержанной манере игры…

Нет, мистер Уинтерблоссом. Вашим мечтам не суждено было сбыться. Чья-то чужая рука раздает нынче ваши великолепные визитные карточки. Окровавленная, дрожащая от сдерживаемой ярости…

Герти захотелось дать самому себе чувствительную затрещину.

Он потерял непростительно много времени в погоне за «делом Уинтерблоссома», отчего-то полагая, что груда бумажных листов мгновенно подскажет ему разгадку, укажет направление, раскроет секрет проклятого хищника, терроризирующего город! Наивность, достойная скорняка, а не опытного деловода!

Крысы Канцелярии безостановочно перекапывают весь город в попытке найти таинственного мистера Уинтерблоссома. Прямо сейчас они проникают на самое дно, в удушливые страшные притоны Скрэпси и трущобы Шипси, они патрулируют порт, подобно часовым, они вынюхивают и высматривают все, что может нести отпечаток Гиены, эти настороженные и внимательные хвостатые твари с пастями, полными острейших зубов… Но даже они не могут похвастаться каким бы то ни было успехом. Так каков шанс у него опередить их?

«У меня есть кое-что, чего нет у них, – напомнил себе Герти. – Может, это не сделает меня фаворитом гонки, но уж какое-то преимущество даст».

В отличие от крыс, он знает, как визитные карточки попали на тела жертв Гиены. Их вытащил у него вместе с бумажником какой-то бродяга, кашляющий черной пылью. Но, если по справедливости, считать ли это значительным преимуществом?.. Герти десятки раз вспоминал этого бродягу, надеясь, что память подскажет что-то, упущенное изначально. Тщетно. Это был самый обычный бродяга: средних лет, перемазанный чем-то, скверно пахнущий и наглый.

«Монетку, сэр! Один медный пенни! Кхэ-э-эх…»

Герти помнил лишь, что кожа бродяги была необычайно горяча, как будто бедняга болел какой-нибудь южной лихорадкой и мучился страшным жаром. И эта черная копоть, вылетавшая из его рта… Какая-нибудь форма тропической болезни? Или просто мелкая угольная крошка? Но кому придет в голову грызть уголь?..

Герти не раз и не два пытался восстановить цепь событий, присоединяя к ней различные звенья, но всякий раз эти звенья не подходили друг другу и болтались, досаждая ему фальшивым звоном. Бродяга ловко вытащил у Герти бумажник, когда тот ехал на парокебе. Это выдает в нем опытного карманника, но убийцу ли?.. Не всякий способный стащить денег готов на то, что продемонстрировала Бангорская Гиена. Совсем не всякий.

Скорее всего, бродяга не имеет никакого отношения к этим убийствам. Он стал лишь орудием судьбы, невольно вплетенным в историю. Допустим, он вытащил бумажник из чужого сюртука и… И сделался обладателем изрядной суммы денег вкупе с чужими документами и визитными карточками. Деньги он, разумеется, спустил. На рыбу, или на виски, или на что-нибудь еще из того, чем себя балуют бродяги. Но какая судьба постигла все прочее? Документы, допустим, он просто вышвырнул в море. Ни к чему компрометировать себя. А визитные карточки?.. Зачем он их сохранил?

Герти тщетно морщил лоб, стараясь держаться поближе к невозмутимому Муану, перед которым толпа расходилась сама собой.

Все можно объяснить и проще. К примеру, удачливый бродяга сунулся прямо с бумажником в какой-нибудь рыбный притон, выпить свежей ухи на заработанные деньги. Ловкость рук не всегда соседствует с ловкостью мысли. Там он имел неосторожность опрометчиво засветить свою добычу перед лицом местной публики. А уж какая публика обычно околачивается в рыбных притонах, Герти знал очень хорошо. Позволял опыт.

Далее сотворенная Герти логическая цепочка уходила в темную воду и уже совершенно не просматривалась. Бумажник вместе с содержимым мог достаться любому головорезу, вхожему в притон. Проследить его судьбу не смогла бы самая зоркая и хитрая крыса. Он мог несколько раз поменять хозяев, кочуя от одного подонка к другому и обратно. До тех пор, пока каким-то образом не очутился в окровавленных лапах Бангорской Гиены… Также известной в данный момент как Гилберт Н. Уинтерблоссом.

«Постойте! – Герти чуть не хлопнул себя по лбу, весьма удивив бы этим, должно быть, прохожих. – Есть одна деталь, которую я позабыл вставить в это уравнение. Первое убийство!»

Звено оказалось столь странным, что сразу даже не сообразить, куда его приткнуть. Но это, без сомнения, было очень важное звено.

Бангорская Гиена впервые отведала крови в тот самый день, когда Герти ступил ногой на трижды проклятую мостовую Нового Бангора. Мало того, если сопоставить факты, выйдет, что произошло это в течение часа или двух с момента утери бумажника. Когда Герти имел разговор с секретарем Шарпером, крысы как раз обнаружили первое тело с визиткой Уинтерблоссома.

«Что же это получается, господа? – размышлял Герти. – Получается, что Гиена совершил свое первое убийство почти сразу же после кражи документов. В считаные часы или даже минуты. Возможно ли? Ладно, признаем, возможно. И уже случилось. Но как, черт побери?..»

Вариантов было ровно два, и оба они казались Герти чрезвычайно странными. Вариант первый: украв бумажник мистера Уинтерблоссома, кашляющий бродяга почти сразу же передал его убийце-психопату, а тот, в свою очередь, мгновенно заявил о себе громким дебютом. Даже не дожидаясь ночи. Хотя, может, привычка орудовать по ночам возникла у него лишь позже?.. Глупо. Немыслимо. Нелогично.

Вариант два: украв бумажник мистера Уинтерблоссома, кашляющий бродяга… отправился в город и сам кого-то убил, мгновенно преодолев в своей карьере расстояние от вора до убийцы. Это уж подавно ни в какие ворота. Никто не станет менять пару лет каторжных работ на верную висельную петлю! Таких дураков не водится даже среди конченых рыбоедов. Человек, укравший бумажник и мгновенно разбогатевший, может наделать много разных глупостей, но чтобы пойти на подобный кровавый ритуал…

Герти уныло приложил ладонь к собственному лбу. Если ему придется еще несколько дней размышлять подобным образом, дело кончится какой-нибудь мозговой горячкой. Что ж, умственная слабость – тоже вариант. Первым делом возникает ужасный жар, а потом уже жертва творит сама не понимая что и зачем. Нет, должен быть и третий вариант. Думай, Уинтерблоссом. Думай, пока тебя не размолотило меж жерновов. Стая голодных крыс Канцелярии или бродящая где-то в городе Гиена. Хорошенькая альтернатива. Не сразу и разберешь, в какую сторону повернуться…

– …мистра!

– А? Что? – Герти встрепенулся, только сейчас сообразив, что они с Муаном больше не идут.

– Домой пришли, мистра, – коротко сказал полли, протягивая ему трость. – Живете вы тут.

Они и верно стояли у подъезда того самого здания, в котором Герти снимал апартаменты. И которое, забывшись, в самом деле именовал иногда домом.

– Ах, домой… – Герти нашел в себе силы беспечно улыбнуться, как и полагается после легкой вечерней прогулки. – Как быстро летит дорога! Я и не заметил.

Он испытал невыразимое облегчение. Ночь утратила свои права на него.

Еще недавно пугающая и зловещая, она быстро станет уютной и мягкой в обрамлении оконного стекла. Бангорская Гиена смертельно опасна и дерзка, но она никогда не вторгалась в дома своих жертв, предпочитая караулить их на улице. Четыре стены даровали Герти нечто большее, чем иллюзию дома. Они даровали безопасность.

Герти поймал себя на том, что, оказавшись на пороге дома, мигом обрел душевную уверенность, прежде было полностью его покинувшую.

Он даже не будет более думать о Гиене, чтобы не провоцировать мигрень. Как не будет думать и о Канцелярии с ее крысами. Или собственном будущем. Он посвятит вечер совсем иным вещам. Скромный, но сытный холостяцкий ужин, хорошо прожаренный бифштекс, несколько бокалов крепкого хереса, какая-нибудь легкая, не будоражащая воображение книга перед сном…

– Доброй ночи, Муан. – Герти улыбнулся своему спутнику. – Что ж, спасибо за компанию. Ты свободен на сегодня.

Тот по-моряцки небрежно козырнул в ответ.

– И вам паи-по, мистра.

Неторопливо повернувшись, он зашагал прочь, негромко насвистывая под нос какой-то причудливый для европейского уха полинезийский мотив.

Отпустив референта, Герти шагнул к двери и поморщился. Чувствительное обоняние сообщило ему то, что невозможно было разглядеть в силу скупости наружного освещения. А именно наличие помоев на тротуаре возле самой двери. Помои эти, как доподлинно было известно Герти, возникли там не сами собой. Их вылила пожилая леди, жившая на первом этаже. Всей душой обожавшая кошек, но лишенная возможности держать животных дома в силу соглашения с домовладельцем, она ежедневно выливала под дверь ведерко мутной жижи с мясными обрезками. Этим вонючим варевом, похоже, не соблазнился до сих пор ни один кот со всего Нового Бангора, но это отнюдь не уменьшало энтузиазма женщины.

«Когда-нибудь я вступлю в эту дрянь, – брезгливо подумал Герти, поворачивая ключ в замке. – И погублю ботинок. Надо поговорить с хозяином, чтобы прекратить это безобразие…»

Аккуратно миновав зловонную лужу, он уже переступил было порог дома, когда услышал сзади торопливые шаги.

– Уинтерблоссом? Мистер Уинтерблоссом?

Он еще не понял смысла, а кожа его уже сделалась влажной и холодной, как у лягушки.

«Меня зовут полковник Уизерс. Я снимаю комнату в этом доме. Возможно, здесь какая-то ошибка. Кто такой этот Уинтерблоссом?»

Слова эти обратились колючей ледяной крошкой прямо у него в горле, стоило Герти повернуться. В двух шагах от него стоял и пристально глядел ему в лицо джентльмен средних лет в глухом плаще с поднятым воротником и надвинутой почти на самые глаза шляпе. От него исходил чудной запах, своеобразный и сладкий, который обоняние Герти не смогло сразу расшифровать. Если одеколон, то какой-то необыкновенно душистый и тонкий, отдающий чем-то кондитерским или…

В полумраке глаза джентльмена сверкнули двумя серебристыми звездами. Не очень яркими, но очень холодными.

– Вы сами виноваты, Уинтерблоссом, – отрывисто произнес джентльмен, запуская руку под плащ. – Вас же предупреждали, чтобы вы убрались с острова. Вы не послушали.

Герти уставился на него в полнейшем недоумении.

– Простите… Я тут… Какая-то ошибка. – Замерзшие было слова вдруг полезли из него сами собой, без всякого порядка и смысла. – Что… Виноват…

Свет двух мерцающих холодных звезд пронзил его навылет, когда их обладатель на мгновенье прищурился.

– Прощайте, мистер Уинтерблоссом. Мне жаль.

В его руке, вынырнувшей из-под плаща, оказался маленький черный револьвер. И Герти, хватая губами воздух, которого вдруг сделалось чрезвычайно мало, понял, что не успеет ни отстраниться, ни выхватить собственное оружие.

«Ваниль», – вдруг понял он, и эта мысль пришла так не вовремя, что Герти ощутил досаду. От незнакомца исходил сильнейший запах ванили. Только это уже не имело никакого значения. Герти успел лишь коротко и отрывисто вскрикнуть.

А потом, разорвав ночь на тысячу звенящих частей, прямо ему в лицо полыхнули вспышки выстрелов.

* * *

– Садитесь, полковник, прошу вас, садитесь. Прикажете подать кофе?

– Благодарю, я уже пил.

– В таком случае позвольте предложить вам чего-нибудь покрепче. – Мистер Шарпер обаятельно улыбнулся. И хоть улыбка была самой искренней, она не смягчила блеска пронзительных секретарских глаз, зеленых с тревожной дымкой. – Надеюсь, не слишком ранний час для подобных напитков?

– Нет, вполне, – пробормотал Герти, устраиваясь на кушетке для посетителей.

Он хотел было запрокинуть ногу на ногу для вящей непринужденности, но вынужден был отказаться от этой мысли. Натертая за вчерашний день проклятой потайной кобурой голень до сих пор немилосердно зудела, несмотря на то, что саму кобуру с дерринжером Герти оставил валяться дома в гостиной. Вчерашнее происшествие лишило его веры в чудодейственную силу оружия. Впрочем, с другими предметами своего смертоносного арсенала он распрощаться все еще не спешил.

– Вы выглядите как человек, которому не помешает промочить горло, полковник.

– Так и есть. Признаться, мне немного нездоровится сегодня. Думаю, глоток-другой чего-нибудь крепкого восстановит силы.

Все утро он испытывал невероятную сухость во рту, которую совершенно не удавалось смягчить чаем. И даже когда часовая стрелка почти коснулась одиннадцати, он все еще ощущал себя так, точно всю ночь напролет глотал сухой полинезийский песок.

– В таком случае выпьем за нашу новую встречу! Мы ведь долго не виделись с вами. С моей стороны это непростительная оплошность – манкировать своим вернейшим специалистом, моим дорогим другом полковником Уизерсом!

Оказавшись в кабинете секретаря, столь не схожем с унылой и строгой обстановкой Канцелярии, Герти всякий раз терялся. Слишком уж по-домашнему тут все было обставлено. И комфортабельная мягкость не была наигранной или напускной. Здесь все, от мягких стульев до винтажных пепельниц и камина, существовало для удобства хозяина кабинета и посетителей. В другом месте подобная искренность могла лишь порадовать, но здесь, в самом сердце Канцелярии, пугала и смущала. Даже кушетка, на которой сидел Герти, казалась излишне мягкой, неудобной.

– Где же оно… Вот. С оказией перехватил в Веллингтоне бутылочку отличного «Куантро»[43].

Герти зашевелил ноздрями, с удовольствием втягивая терпкий фруктовый аромат. Обыкновенно он воздерживался от крепких напитков до полудня, но сегодня… События прошлой ночи столь сильно сказались на его нервной системе, что он до сих пор ощущал озноб по всему телу. Не каждый день тебя расстреливают на пороге собственного дома.

Мистер Шарпер наполнил густой ароматной жидкостью один бокал и вдруг хлопнул себя по лбу.

– Что же я делаю? – воскликнул он, поспешно затыкая бутылку. – Совсем потерял голову. Разве я буду поить полковника Уизерса, моего доброго приятеля и сослуживца, этим французским фруктовым пойлом? Как я мог забыть! Ведь специально для вас я раздобыл бутылочку неразбавленного ямайского рома! Сбился с ног, разыскивая для вас это зелье и, как видите, нашел. Прямиком с плантаций Мандевилла и, говорят, так крепок, что им можно чистить серебро. Одну минуту…

– Вы очень добры, – процедил Герти, наблюдая за тем, как «Куантро» прячется в секретере, а на смену ему появляется бутыль, наполненная чем-то вроде болотной жижи.

– Не стоит благодарности, – довольно рассмеялся секретарь, наполняя бокал. – Я помню ваши вкусы и рад при случае им угодить.

– Вы давно на острове? – как бы между прочим осведомился Герти, принимая наполненный бокал и пытаясь выразить на лице глубокое восхищение, которого, увы, совершенно не испытывал.

– Вернулся позавчера, – рассеянно отозвался мистер Шарпер, пряча бутыль. – А что?

«А то, что позавчера в порт не заходил ни один пассажирский корабль, – уныло подумал Герти, разглядывая содержимое бокала. – А “Граф Дерби” все еще стоит на ремонте и будет стоять еще Бог знает сколько…»

– Да нет, это я так, из интереса.

– За вас, полковник! Я знал, что Канцелярия в надежных руках во время моего отсутствия!

– За Новый Бангор, – вставил, кисло улыбнувшись, Герти.

– Да не утонет он в пучине морской! – охотно подхватил мистер Шарпер.

Они чокнулись и выпили.

Герти ожидал, что неразведенный ямайский ром отправит его в нокаут быстрее, чем Бобби Фитцсиммонс[44], однако все оказалось не так уж скверно. Из глаз мгновенно вышибло раскаленные злые слезы, желудок заметался на своем месте, но и только-то. Спустя несколько секунд, выдохнув ядовитые пары, пахнущие хуже, чем фабричные выхлопы Коппертауна, Герти ощутил блаженное тепло, распространяющееся по его кровеносной системе во все стороны, от судорожно бьющегося сердца к онемевшим членам. Кажется, варварский напиток частично вернул его к жизни.

– Папиросу? – мистер Шарпер протянул Герти портсигар. – Отличные новозеландские папиросы.

– Спасибо, я не курю. Бросил.

– Ну конечно. Тогда еще рюмочку?

– Благодарю, пока хватит.

Мистер Шарпер чиркнул зажигалкой и мгновенно окутался облаком ароматного табачного дыма. Даже курил он как-то необычайно вкусно, с наслаждением затягиваясь и выпуская густой дым через ноздри. Мистер Шарпер в самом деле умел получать от жизни удовольствие и не считал нужным это скрывать. Герти пришлось напомнить себе, что этот же человек является предводителем стаи крыс, держащих в страхе весь остров. Впрочем, он никогда об этом и не забывал.

Некоторое время мистер Шарпер молча смотрел на небо сквозь оконное стекло, рассеянно выпуская табачный дым через ноздри.

– Наверно, к вечеру будет дождь, – внезапно произнес он, не поворачиваясь. Отчего-то в отражении стекла его лицо, обесцвеченное и полупрозрачное, выглядело еще более зловеще.

– Это едва ли, – машинально заметил Герти, тоже для вида разглядывая небо. – Погода превосходная.

У него были все основания так считать. С самого утра небо над Новым Бангором было кристально-чистым и синим, лишь изредка по нему проносились крохотные облака, похожие на сорванную с поверхности океана пену. Судя по всему, Новый Бангор ждал очередной ясный и жаркий день, еще один в бесконечной цепи ясных и жарких дней, которые успели надоесть Герти до умопомрачения.

– Барометр с утра скачет, – пояснил мистер Шарпер, задумчиво наблюдая за тем, как струя дыма рассеивается, ударяясь в прозрачную преграду стекла. – А это верный знак. Здесь, в южном климате, подобные явления случаются нередко. Светит солнце, дует ветерок, а потом – раз! – на остров накатывает тропическая буря. Ужасный грохот, ливень… На всякий случай советую вам, полковник, не предпринимать этим вечером затяжных прогулок. Вы даже не представляете, как коварны тропические бури. Немудрено вымокнуть до нитки.

В этой фразе Герти померещился зловещий намек. Долгие прогулки, бури, вечер… Определенно, секретарь Канцелярии имел в виду не погоду.

– Кхм. Спасибо за предупреждение. Учту.

– Что-нибудь случилось в мое отсутствие? – небрежно осведомился мистер Шарпер, сделав еще несколько медленных затяжек.

– У нас тут были небольшие проблемы с машиной, – немного натянуто ответил Герти. – «Лихтбрингт» немного… капризничал.

– О да, мистер Беллигейл уже уведомил меня об этом досадном случае. Очень неприятно. А ведь я предостерегал его в свое время, утверждая, что как бы хороша ни была машина, она никогда не сможет заменить человека. Это кусок бездушного металла, а я никогда не доверюсь тому, что не в силах испытывать ни ужаса, ни восхищения, ни страсти. Что-то еще, кроме этого?

– Все прочее в… рабочем порядке, господин секретарь. – Герти вымученно улыбнулся, подумав от том, что уж ужаса-то он на этих берегах испытал вполне достаточно. – Обычные повседневные хлопоты. Ну, рыбаки, контрабандисты, грабители, вы знаете…

– Ответ оптимиста. Делает вам честь, полковник. Вы на острове недавно, вы не знаете его так, как я. Вы, верно, все еще очарованы им, и это мешает вам видеть его потаенные стороны. Увы, приходится признать, несмотря на все наши старания, несмотря на отчаянную работу, жизнь делается суетливее и хлопотнее с каждым годом, кроме того, зачастую и опаснее. Подумать только, еще недавно услышать здесь стрельбу было немыслимо, даже в шебутном и беспокойном Шипси. А сейчас? Сплошь и рядом хорошо одетые джентльмены, повздорив, хватаются за револьверы, будто скотоводы из Нового Света! Вообразите себе, этой ночью вновь была стрельба – и где! – в Редруфе! Воля ваша, скоро на этом острове воцарятся нравы как на австралийской каторге! Да уж…

Стрельба в Редруфе?.. По счастью, выпитый ром достаточно размягчил нервы Герти, он даже не вздрогнул. Хотя мог бы. Именно в Редруфе он снимал квартиру. И именно констебли из Редруфа при иных обстоятельствах вынуждены были бы тащить в носилках обезображенное тело полковника Уизерса, расстрелянного на пороге собственного дома. При иных обстоятельствах.

– Ужасно, – фальшиво сказал Герти, крутя в руках пустой бокал и стараясь не встречаться взглядом с мистером Шарпером. – Признаться, ничего об этом не слышал.

– Правда? – мягко, почти ласково вопросил секретарь.

Сквозь стелющийся табачный дым его зеленые глаза заглянули в душу Герти двумя болотными лунами.

Не человек. Хищник. Пантера. Оборотень.

Герти и сам не заметил, как вжался в спинку кушетки. Из-за доброжелательной улыбки мистера Шарпера, царапающей душу, любая принятая Герти поза оказывалась напряженной и неестественной. Так же, как и любое выражение лица.

Не смотреть ему в глаза, не смотреть ему в глаза, не смотре…

– Я ценю многие ваши качества, полковник, – сладко жмурясь от удовольствия, произнес мистер Шарпер. – И скромность, без сомнения, в их числе. Я знаю, что вы необычайно скромны и склонны оставлять в тени собственные подвиги. Как то происшествие на Суматре, когда вы, будучи укушенным ядовитой змеей, семеро суток добирались до ближайшего лагеря… Но есть случаи, когда долг перед Канцелярией требует отбросить скромность.

– Откуда вам стало известно? – мрачно поинтересовался Герти.

– Я знаю про каждый выстрел в городе, – взгляд мистера Шарпера мгновенно стал серьезен, – так что будет лучше, если вы поведаете мне все, полковник.

Герти вздохнул. Таиться было бессмысленно.

– В меня вчера стреляли.

– Это мне уже известно, как вы понимаете. Что именно произошло?

– Какой-то человек окликнул меня на пороге дома, в котором я снимаю квартиру.

– Он вам знаком? – быстро спросил секретарь. – Кто это?

– Абсолютно незнаком. Никогда в жизни не видел.

– Насколько я понял, он стоял практически вплотную?

– Так и было. Но на нем была шляпа, так что я почти не разглядел его. К тому же все длилось пару секунд…

– Какие-то приметы?

– Почти отсутствуют. Очень… невыразительная внешность. Белый, похож на европейца. Средних лет, без бороды, ничего прочего не заметил. Самый обычный человек, не привлекающий внимания.

– У вас есть предположение, чей приказ он мог выполнять? – напрямик спросил секретарь, задумчиво поглаживая папиросной гильзой идеально подстриженные усы.

– Ни малейшего представления.

– В последнее время вы вели какие-нибудь важные дела?

Герти сделал вид, что напрягает память.

– Не настолько важные, чтоб стоить чьей-то жизни. Признаться, я сам в замешательстве. Не предполагал, что кто-то в Новом Бангоре может позариться на мою жизнь…

Мистер Шарпер придвинулся к Герти одним единственным шагом, столь быстрым и бесшумным, что возникло ощущение, будто господин секретарь преодолел несколько футов в бесплотном состоянии.

– Как это произошло?

Об этом Герти спрашивал сам себя, когда лежал на острой брусчатке тротуара, разглядывая гроздья серебристых звезд на ночном небе. Удивительно много звезд видно в южном полушарии – в Лондоне и близко не углядишь подобной картины ночного неба. Так много, что даже созвездия не складываются в привычные картинки…

Восстановить события в мелочах оказалось необычайно сложно, хотя с того времени прошло менее десяти часов. Герти помнил чужое незнакомое лицо, летучий и кажущийся совершенно неуместным запах ванили, перемежающийся вонью кошачьих помоев. И рвущие ночь в клочья вспышки пистолетных выстрелов.

– Он выстрелил в меня. Четыре раза.

– Он что-то сказал перед этим?

«Вы сами виноваты, Уинтерблоссом. Вас же предупреждали, чтоб вы убрались с острова. Вы не послушали».

– Нет. Ничего. Сразу начал стрелять.

– Вот как… – Мистер Шарпер хищно прикусил папиросу. – Дальше!

Дальше все произошло само собой, без всякого участия Герти. Мир превратился в череду картинок вроде тех, что демонстрирует зрителю специальный автомат, стоит бросить в него пенни, только картинки эти были перепутаны и шли без всякого порядка, вразброс и с невероятно высокой скоростью, так что едва успевал схватывать глаз.

– Он направил револьвер прямо на меня. Нас разделяло едва ли два фута.

– Стрелял в упор, – пробормотал мистер Шарпер. – Значит, хотел наверняка…

– Полагаю, что так.

– Но как… как вам удалось увернуться от четырех пуль, выпущенных с такой близкой дистанции?

Герти помнил, как увидел дуло револьвера, устремленное ему в лицо. Как попытался выхватить из трости клинок, но тот заел: у трости имелась хитрая защелка… Тогда он схватился за револьвер в кармане пиджака и рванул его на себя, но тот зацепился курком за ткань и намертво застрял.

«Прощайте, мистер Уинтерблоссом. Мне жаль». Дуло револьвера было черно и пусто, как замочная скважина, ведущая в темную комнату. Но Герти знал, что спустя долю секунды из него вырвется фонтан обжигающего огня. На таком расстоянии не промахиваются. Знал он и то, что не успеет ничего сделать. Завопив от ужаса, Герти попытался отпрянуть, одновременно потянувшись рукой за дерринжером на правой лодыжке…

Дальше он сам ничего не помнил. Загрохотали выстрелы, и что-то так больно ударило его под ребра, что выбило из груди весь воздух. Он покатился по мостовой, чувствуя, что пробит во многих местах и истекает кровью. Удивительно, собственная кровь показалась ему холодной. Сквозь звон в ушах он едва слышал звуки бегущих шагов – его убийца бросился бежать, как только выполнил свою работу.

«Вот как оно – умирать», – подумал Герти, чувствуя щекой шероховатое касание камня. В этот краткий миг, отделяющий человеческую душу от вечности, оно показалось ему почти приятным. Звезды в ночном небе стали выглядеть по-особенному. Как ангельская пыль, растворенная в воздухе. Герти смотрел на них, изо всех сил пытаясь держать глаза открытыми, но знал, что долго это не продлится. В этот миг он забыл про все. Про Канцелярию с ее крысами. Про Бангорскую Гиену, рыщущую где-то в ночи. Забыл даже про Гилберта Натаниэля Уинтерблоссома, который вдруг оказался где-то позади, какой-то неважной щепкой, бултыхающейся в ручье. Перед ним открывалась вечность. И он молился только о том, чтобы ему было отпущено еще несколько секунд, которые он сможет провести, глядя на звезды…

– Мистра! Ай, мистра, что же это вы тут лежите?

Что-то заслонило от него звезды. Что-то с переломанным носом и большими, наполненными тревогой глазами. Муан. Услышал, стало быть, выстрелы и вернулся. Герти испытал окрашенный близкой смертью прилив нежности к этому неуклюжему дикарю. Умереть на руках преданного слуги… В этом есть что-то красивое, что-то возвышенное, что-то такое байроновское…

– Иди, милый Муан, – пробормотал Герти, чувствуя, как слабеет собственный голос. – Я не держу на тебя зла. Все закончилось так, как и должно было. Все верно.

Он застонал, когда сильные руки полли принялись мять и ощупывать его умирающее тело. Это уже было лишнее. Портило исполненный миндальной горечи ритуал. Герти хотелось испустить последний вздох, глядя в ночное небо, а не ворочаясь под бесцеремонными лапами грубого дикаря.

– Хватит… пусти… Все кончено, Муан. Надо смириться.

А тот вдруг широко улыбнулся, обнажив полный набор крупных, как у лошади, белоснежных зубов.

– Хвала всем атуа[45], мистра, вы целы! А я уж перепугался не на шутку…

– Я умираю, – мягко сказал ему Герти, чувствуя, как тело затопляет предсмертной негой. – Не вини себя, Муан. И прости меня за все, что волей или неволей тебе причинил… А теперь отпусти меня. Меня ждет далекий путь.

– Такой уж и далекий, – пробормотал Муан, все еще бесцеремонно ощупывая умирающего хозяина. – Два этажа всего по ступенькам…

Он отказывался верить, понял Герти. Бедный Муан с его большим и мужественным сердцем. А может, сообразно его дикарской вере душа, чтобы попасть на небо, преодолевает длинную лестницу, каждая ступень которой представляет собой…

– Вставайте, мистра! – Муан схватил Герти за лацканы пиджака и потянул на себя. – Ни к чему лежать на камне, ночи здесь не такие уж теплые… Пожалуй, сбегаю принесу вам топленого молока. Вы только на ноги встаньте.

– Я умираю, черт тебя возьми! – разозлился Герти, пытаясь отпихнуть от себя его бритую голову. – Можешь ты хотя бы в такую минуту оставить меня в покое?

– Вы не умираете, мистра, – нерешительно произнес Муан. – Вас вроде как не задело.

– О чем ты говоришь? Меня подстрелили.

– Все пули угодили в дверь, как я вижу. На вас нет ни единой дырки. Разве что рукав в одном месте пропороло…

– Я лежу в луже крови, – устало сказал Герти, ощущая, однако, какую-то душевную неуверенность. Ночное небо стало на шаг от него дальше.

– Это не кровь.

– А что?

Муан принюхался.

– Сдается мне, какие-то помои. Ваша соседка, пожилая миссис, их тут для котов оставляет…

С помощью Муана Герти поднялся и ощупал себя дрожащей рукой. Полинезиец был прав: следов пуль на теле не обнаружилось, не считая неровного, еще теплого отверстия в рукаве. Едва удерживаясь на ногах, не обращая внимания на стекающую по пиджаку зловонную жижу, Герти повернулся к двери. На полированной поверхности темнели четыре хорошо заметные вмятины.

«Четыре выстрела. В упор. А я остался невредим, потому что в последний миг поскользнулся на луже помоев! – подумал Герти отрешенно. – Рехнуться можно».

– Полковник?..

– Что? Ах, простите. – Герти попытался принять более непринужденную позу. – Вы хотите знать, как я избежал пуль? Дело в том, что мне удалось увернуться.

– От четырех пуль, выпущенных с расстояния в пару футов? – недоверчиво спросил мистер Шарпер, забывший про папиросу.

– Даже без оружия я не безоружен. – Герти скромно потупил взгляд. – Мне пришлось порядком поскитаться по миру и испытать опасность во многих ее видах. Я владею всякого рода… кхм… приемами, предназначенными как раз для подобного случая. Они-то, похоже, и спасли мне жизнь.

– Невероятно!

– Всего лишь предельная концентрация духа и тела, – с достоинством заметил Герти. – Вы даже не представляете, мистер Шарпер, на какие чудеса способно тренированное человеческое тело.

– Повторюсь в очередной раз, вы, полковник, истинная находка для Канцелярии! Но как же стрелок?..

– Ах, стрелок, – пробормотал Герти, скучнея. – К сожалению, ему удалось скрыться. Я бежал за ним еще несколько кварталов, но мерзавец оказался более способен к бегу, чем к стрельбе. Ему удалось скрыться от меня.

Мистер Шарпер нехорошо прищурился.

– Будьте уверены, мои клерки достанут его из-под земли. И он сам все нам расскажет.

Герти осторожно кашлянул.

– Мистер Шарпер… Честно говоря, я не думаю, что Канцелярии стоит принимать это дело в свое производство.

– Прошу прощения?

– Случай, в сущности, не самый серьезный, – заметил Герти сдержанно. – Моей жизни столько раз грозила опасность, что, если бы вам пришлось заниматься каждым подобным делом, все клерки Канцелярии выбились бы из сил. Кроме того, случай, похоже, личный. Вероятно, это какой-то мой давний недоброжелатель, который выследил меня в Новом Бангоре. Значит, будет справедливо, если я найду его, не прибегая к служебным полномочиям, в частном порядке, так сказать.

Мистер Шарпер уважительно кивнул. Дымчатые зеленые изумруды его глаз светились мягким, но тревожащим душу светом.

– Вы благородны, полковник, – еще одно ваше важнейшее качество. Настоящий джентльмен. Охот-ник! Храбрец! Но здесь я вынужден ответить отказом. Дело в том, что подобный случай никак не может считаться частным. Кто-то собирался застрелить служащего моей Канцелярии. И я не могу позволить себе оставить это без внимания. Авторитет Канцелярии превыше всего. Каждый, кто покушается на ее служащего, должен понести наказание. Поэтому ваш ночной стрелок будет найден и допрошен. Как жаль, что вы не запомнили никаких примет…

– Ни малейших, – вздохнул Герти с показным огорчением. – Возможно, я бы узнал его, если б увидел, но так… Очень примелькавшееся лицо, таких тысяча в каждой толпе. Настоящий хамелеон.

Мистер Шарпер нахмурился, выпуская табачный дым расширяющимися сизыми кольцами.

– Это, конечно, здорово затруднит поиски. Может, хоть что-нибудь?.. Какая-нибудь мельчайшая деталь помогла бы делу. Постарайтесь припомнить, умоляю вас. Наверняка было что-то такое. Бирка на его пиджаке… Запах его одеколона…

Герти с сожалением развел руками.

– Никаких бирок. И запах тоже какой-то сладкий, невыразительный. Ваниль, что ли. Неважно. Думаю, нет необходимости поднимать Канцелярию по тревоге. Если это была случайность, то она больше не повторится. А если кто-то и в самом деле охотится на меня, я заверяю, что приму все меры для дальнейшего…

– Что вы сказали? – вдруг спросил мистер Шарпер.

Он остановился посреди кабинета, внимательно глядя на Герти. Так внимательно, что у того мгновенно стянуло спазмом мышцы челюсти, оборвав на полуслове. Несколькими секундами раньше выглядевший расслабленным и вальяжным, мистер Шарпер мгновенно напрягся, как пантера перед смертоносным прыжком.

– Я… Нет, ничего такого не говорил, просто… возможно, вырвалось…

– Запах. Что насчет запаха?

Герти растерялся, пытаясь вспомнить, что успел сказать и что в его словах могло вызвать у секретаря Канцелярии подобную реакцию. Изумрудные глаза мистера Шарпера горели завораживающим пламенем. Не обжигающим, но отчего-то сразу становилось ясно, что излучение их гибельно для всякого живого организма. Возможно, и не только для живого…

– Ах, запах… Ну, мне показалось, что от этого джентльмена немного пахло ванилью. Легкий такой, знаете, запах, как от ванильного пирожного или…

– Вы в этом уверены? – с непонятной настойчивостью спросил мистер Шарпер.

– Насколько это возможно в моих обстоятельствах, – с холодной вежливостью ответил Герти. – У меня, знаете ли, не было времени его как следует обнюхать.

Секретарь Шарпер немного смягчился.

– Простите, полковник, – сказал он, элегантно туша в пепельнице папиросу. – Я просто сильно обескуражен. Меньше всего на свете я ожидал, что вами заинтересуются… эти.

От того, каким тоном он произнес «эти», Герти ощутил в желудке жжение, как от порции едкой кислоты. Впрочем, это можно было отнести на счет ямайского рома.

– Это что-то новое, – пробормотал секретарь, сплетая тонкие пальцы и неприятно хрустя суставами. – Я бы еще понял их интерес к вам. Что скрывать, за короткое время вы многих всполошили на нашем богом забытом острове. Обычно они аккуратны в своей работе и чураются грубых действий. Но убийство?.. Это чересчур даже для них. Не понимаю. Совершенно не понимаю.

– «Для них»? – осторожно спросил Герти. – Так их несколько? Вы имеете в виду, что я стал мишенью для какой-то организации?

Мистер Шарпер досадливо дернул плечом.

– Не организация, а… Сложно сказать. В некотором роде. Не так-то просто объяснить.

– Я думаю, объяснить помогут ее участники, – произнес Герти многозначительно. – Достаточно лишь выйти на след вчерашнего стрелка, как он отведет нас к прочим. Я знаю, ваши клерки отлично умеют задавать нужные вопросы. Надо лишь узнать его имя и…

– Узнать его имя? – глаза мистера Шарпера удивленно моргнули. – Не тратьте свое драгоценное время, полковник, нет нужды. Человека, стрелявшего в вас вчера, зовут Эрсиваль Котт Питерсон.

Герти уставился на него, ощущая себя весьма-таки глупо.

– Вы… знаете его имя?

– Ну разумеется, мой дорогой. И не первый год. У него особняк в Олд-Доноване.

– Замечательно, – произнес Герти со всей возможной язвительностью, отчасти чтобы скрыть замешательство. – Мне, видимо, повезло. По мою душу явился единственный наемный убийца в Новом Бангоре, который любит перед работой лакомиться ванильными пирожными. Это здорово упростило опознание!

Мистер Шарпер искренне рассмеялся, отрешившись от своей мрачной задумчивости.

– Пирожные тут ни при чем, конечно. Элементарный логический вывод. Посудите сами. Мистер Пайфз определенно не мог стрелять в вас вчера, он стар, болен артритом и редко выходит из дому после заката. Мистер Фрейзер никогда бы не пошел на такое дело, он специализируется исключительно на гастрономических контрактах. К тому же он полон и страдает одышкой – профессиональное… Мистер Уилкинсон работает лишь в течение двух месяцев перед Рождеством, это его неукоснительное правило. И уж конечно, это не могла быть миссис Джиббз. Что остается? Верно, остается лишь мистер Питерсон. Полагаю, именно с ним судьба свела вас вчера. Хотел бы я знать, что заставило его взять в руки револьвер…

Герти был совершенно растерян, ощущая себя человеком, который вошел в темную комнату и теперь силиться понять, куда попал – в гостиную или же на кухню. Все попытки на ощупь определить местоположение по предметам обстановки оказываются тщетны. Чего бы он ни коснулся, мебель столь причудлива и необычна, что совершенно не проясняет положения…

Ванильные пирожные? Миссис Джиббз?

– Так этот ваш… Питерсон… он, значит, не убийца?

– О, нет. Он и мухи не обидит. Однако в некоторых ситуациях… Я ведь предупреждал вас, что тут все немного запутано. Знаете, полковник, я не меньше вашего горю желанием узнать, что произошло вчера вечером. В обычной ситуации я, конечно, послал бы за мистером Питерсоном своих клерков. Они бы живо доставили его сюда, в уютный кабинет, и расспросили бы о событиях последнего дня. Но… – Не закончив, мистер Шарпер стал растирать в пепельнице холеными пальцами давно затухший окурок.

– Но что? – нетерпеливо спросил Герти.

– Почти наверняка допрашивать его бесполезно, время упущено. Он сам знает не больше вашего.

Герти показалось, что если он немедленно не выйдет из Канцелярии и не наберет полную грудь воздуха, то рухнет без чувств прямо на секретарскую кушетку. Какой-то фарс, какое-то бесконечное безумие, которое все не кончается, лишь принимает новые и новые формы…

– Так значит, Канцелярия бессильна? – спросил он недоверчиво.

– Боюсь, что так. Мистер Питерсон в некотором смысле вне нашей юрисдикции, полковник. Канцелярия не сможет выдвинуть ему обвинений.

– Как это может быть, раз он находится на острове? Я всегда полагал, юрисдикция Канцелярии распространяется на весь Новый Бангор!

– Даже в новой кровле есть дырки от гвоздей, – вздохнул мистер Шарпер. – И, боюсь, мистер Питерсон – одна из них. Проще говоря, вся процессуальная мощь Канцелярии в этом случае бесполезна, понимаете ли…

– Не понимаю, – резко сказал Герти, поднимаясь. – Совершенно ничего не понимаю. Но не желаю весь остаток жизни уворачиваться от пуль! Раз вы не хотите использовать свои полномочия, что ж, отлично, я разрешу это дело сам. Собственнолично. Дайте мне адрес этого Питерсона!

Мистер Шарпер удовлетворенно кивнул, точно именно такой реакции и ждал.

– Узнаю полковника Уизерса. Взять быка за рога! Собственноручно отправиться в жар битвы! Вы истинный британец!

Герти едва не зарделся от этой похвалы. Удивительно, в эту минуту он и ощущал себя так, как ощущал бы, наверно, настоящий полковник Уизерс, презрительно рассматривающий шеренги вражеской пехоты.

– Я дам вам адрес, – произнес мистер Шарпер, приглаживая свои идеальные усы кончиком пальца. – Но с одним условием.

– Охотно выслушаю.

– С вами поедет мистер Беллигейл, мой заместитель.

Герти насторожился.

– В этом есть необходимость?

– Честно говоря, не думаю, что вам грозит опасность. Но будет лучше, если рядом с вами окажется надежный человек. Кроме того, мистер Беллигейл имеет большой опыт общения с… подобного рода публикой. Это может быть полезным.

Герти не стал спорить. В обществе мистера Беллигейла он, как и прежде, чувствовал себя очень неуютно. Бесстрастный взгляд второго заместителя любого заставлял нервничать и чувствовать себя не в своей тарелке, а его манера держаться и безукоризненное самообладание часто скверно воздействовали на окружающих. Но отказываться от его общества Герти не собирался. Что бы ни представлял собой загадочный мистер Питерсон, наличие поддержки никогда не помешает. Быть может, речь идет о секте любителей ванильных пирожных, которая готова отстаивать свои мрачные тайны, не считаясь с последствиями… В этом случае любая подмога будет уместна.

«Две крысы лучше, чем одна крыса», – с мрачной усмешкой подумал Герти.

– Могу я идти? – осведомился он с достоинством.

Мистер Шарпер улыбнулся, его глаза на мгновение подернулись дымкой, совершенно скрывшей их притягательное и вместе с тем губительное изумрудное сияние.

– Удачи, полковник. Я распоряжусь насчет транспорта.

* * *

Слову секретаря Канцелярии можно было доверять. Свое обещание насчет транспорта он сдержал самым настоящим образом.

Когда получасом позже Герти вышел из здания, его уже ждал деловито пыхтящий локомобиль с мистером Беллигейлом за рулем. Новенький «Тревитик» не шел ни в какое сравнение с разбитыми городскими парокебами, стонущими на тысячу ладов и кашляющими паром из дюжин пробоин. Блестящий и черный, как концертный рояль, смазанный перед выступлением, он был создан для скорости и вместе с тем нес в себе какую-то мрачную торжественность, свойственную всему тому, что состояло на службе при Канцелярии. Из высокой, непривычно изогнутой трубы вытекал темно-синий язычок дыма, отчего Герти сразу подумал о крематории.

– Экипаж подан. – Мистер Беллигейл поднес ладонь к полям шляпы. – Устраивайтесь поудобнее, полковник.

– Если вы не против, подождем моего референта. Он уже идет.

Мистер Беллигейл некоторое время наблюдал за приближающимся Муаном.

– Не много ли официоза для частного визита? Вы, я, ваш референт… Это уже получится не личный визит, а какое-то выездное заседание.

Герти натянуто улыбнулся.

– Привык к его обществу. Никогда не знаешь, когда понадобится помощь. Заточить карандаш или…

– Или сломать кому-то хребет. – Улыбка мистера Беллигейла была столь остра, что ее саму можно было использовать для заточки карандашей вместо бритвенного лезвия. – Надеюсь, он поместится на заднем сиденье.

Муан поместился, хоть «Тревитик» и издал жалобный скрип своими рессорами. Герти занял место по левую руку от водителя. Мистер Беллигейл тронул бронзовый рычаг, увеличивая давление пара в котле. Спустя полминуты локомобиль двинулся с места и стал проворно набирать скорость. Расположенная позади машины массивная топка едва слышно шипела, лязгали под днищем какие-то шестерни, из трубы вырывался угольно-черный дым.

Герти никогда прежде не приходилось передвигаться с таким комфортом, на собственном транспорте Канцелярии. Но, даже несмотря на превосходные сиденья, подпружиненные и обитые кожей, он ощущал себя неуютно и скованно, хуже, чем если бы трясся на древнем разбитом парокебе. И бьющий в лицо ветер совсем не освежал. Слишком теплый даже по меркам Нового Бангора, он пах пылью и был густым, насыщенным влагой настолько, будто его скоро придется пить, а не вдыхать. Однако небо по-прежнему оставалось безоблачным.

– Чудная погода, – заметил Герти вслух, чтобы разговорить водителя.

– Чудная, – согласился мистер Беллигейл, не отрывая взгляда от дороги.

Послушный его руке локомобиль катился мягко и уверенно, легко закладывая повороты и поскрипывая металлом. Вел Беллигейл так же, как делал все прочие служебные дела: предельно аккуратно и педантично. Выдерживал постоянную скорость, предупредительно останавливался, пропуская встречные автомобили, и совершенно не пользовался клаксоном. В клаксоне не было нужды. Едва увидев зловещий черный блеск локомобиля Канцелярии, пешеходы сами спешили освободить проезжую часть. В другой ситуации это было бы чрезвычайно удобно, ведь дороги центральных районов вроде Майринка часто оказывались забиты так, что водителям приходилось нещадно нажимать на клаксон. Но сейчас это не казалось Герти весомым достоинством. Сидеть в локомобиле Канцелярии, ловя со всех сторон настороженные, испуганные, хмурые и презрительные взгляды, оказалось столь же неудобно, как сидеть на грубо сбитом стуле, полном заноз, даром что сиденья локомобиля были обтянуты превосходной кожей.

– Ветер как будто усиливается.

– Похоже на то, – согласился второй заместитель.

– Я слышал, ночью обещают грозу.

– Вполне вероятно.

– Говорят, здесь иногда ужасные грозы, особенно летом.

– Наверняка можно сказать и так.

– Но что-то не похоже, чтоб собиралась гроза. Небо ясное.

– Совершенно ясное.

– Наверно, не будет никакой грозы.

– Наверно, не будет, – подтвердил мистер Беллигейл.

Разговорить его, применяя бесхитростные, принятые среди обычных людей способы, оказалось невозможно: они попросту не действовали. Тем не менее Герти ощущал мучительное томление.

Куда они едут? И, что еще важнее, кто этот таинственный мистер Питерсон, Ванильный Убийца? И что за дьявольская сила позволяет ему оставаться неприкосновенным даже для всемогущей Канцелярии?

Герти прочистил горло.

– Этот Питерсон… Вы ведь знаете его?

Мистер Беллигейл кивнул.

– Имею удовольствие.

– Как вы считаете, он опасен?

Мистер Беллигейл думал не более трех секунд.

– В зависимости от того, кто у него в гостях. Сам-то по себе он человек безобидный.

– Вот как? И часто у него бывают гости?

– Очень часто.

– Наверно, очень общительный человек? – предположил Герти.

Второй заместитель лишь хмыкнул.

– Можно сказать и так.

– А что он из себя представляет?

– Простите?

– Вы ведь можете что-нибудь сказать о нем? Например, о роде его занятий? Кто он, хотя бы в двух словах?

– Ах, это… Хватит и одного.

– Какого же?

– Шлюха.

– Что?.. Простите, в каком…

– Больше сказать нечего.

Герти почувствовал величайшее смущение. Мистер Беллигейл прежде ни разу не ругался при нем. Да и не было нужды. Одним взглядом своих бесцветных глаз мистер Беллигейл был способен повергнуть любого человека на колени, силы в нем было заложено больше, чем в патроне для охоты на слонов, шесть десятых дюйма. И уж подавно Герти никогда не приходилось видеть второго заместителя в ярости. Видимо, подумалось ему, мистер Питерсон и в самом деле выдающаяся личность, раз уж смог заслужить подобный эпитет из уст самого второго заместителя.

Больше Герти расспрашивать ничего не стал: было ясно, что его собеседник не настроен болтать. Откинувшись на спинку кресла и провожая взглядом проносящиеся мимо дома, Герти задумался. Было о чем.

Неизвестный убийца, подстерегавший его на ночной улице, у двери собственного дома. Не полковника Уизерса. Герти Натаниэля Уинтерблоссома. Уже одно это могло наполнить душу самыми черными подозрениями. Откуда этот мистер Питерсон знал его истинное имя, неизвестное даже Канцелярии? Сговор с Дьяволом?.. Герти мысленно поморщился. Его Адское Величество был единственным существом на острове, знающим истинную историю мистера Уинтерблоссома, но вероятность того, что Владыка Тьмы станет трепаться об этом где ни попадя, можно было не принимать в расчет. Питерсон каким-то образом знал правду. Ту самую, которую Герти хранил в себе уже несколько месяцев, умудрившись сокрыть даже от всепроникающего взгляда Канцелярии. Откуда?..

Он помнил слова, сказанные перед тем, как ночь расцвела выстрелами: «Вы сами виноваты, Уинтерблоссом. Вас же предупреждали, чтоб вы убрались с острова. Вы не послушали. И сами виноваты».

Вас предупреждали.

Кто его предупреждал? И с какой целью?

Герти вспомнил скромную почтовую карточку, врученную ему в разгромленном «Полевом клевере», полном мертвых людей, засыпанных стеклянным крошевом и дымящимися гильзами. Помнил и ее содержание: «Бегите с острова немедленно. Пока еще живы. И никогда не возвращайтесь».

Карточку эту он сжег почти сразу же, опасаясь того, что ее заметит кто-нибудь из крыс мистера Шарпера, сновавших по разгромленной гостинице. Как жаль, что он не удосужился перед этим ее как следует изучить. Да и до изучения ли ему было в тот момент?.. Неведомый доброжелатель вместе с карточкой передал ему приличную сумму денег, вполне достаточную для того, чтобы, как он полагал, навеки распроститься с Новым Бангором.

Герти заскрипел зубами, вызвав удивленный взгляд мистера Беллигейла.

Наивный, наивный и глупый мистер Уинтерблоссом. Он еще не знал, что остров сродни капкану и покинуть его стократ сложнее, чем достичь. Обнаружив ключ к свободе, он выкинул из головы предупреждение. А несколькими месяцами спустя имел шанс выкинуть из черепа его содержимое, встретив человека с револьвером. Оно очень живописно смешалось бы на тротуаре с кошачьими помоями…

Герти попытался вспомнить детали записки, но тщетно: память, как рачительная хозяйка, давно убрала их в темный угол. Он не помнил ни почерка, ни каких-то отметок, ни каких-то знаков, способных прояснить личность автора. Помнил лишь запах. Тонкий, едва уловимый аромат, особенно хорошо ощущавшийся в тот момент, когда пламя спички превратило бумагу в трепещущий черный кокон.

Легкий, как нотки распускающихся фиалок, запах ванили.

– Хековы жабры! – вырвалось у Герти.

Мистер Беллигейл покосился на него, но ничего не спросил. Оно и к лучшему. На Герти и без того обрушилось больше вопросов, чем он мог выдержать.

Вполне вероятно, таинственный мистер Питерсон, настолько могущественный, что с ним не может совладать даже Канцелярия, принадлежит к какому-то тайному кругу людей, которые с первых же дней знали о его, Герти Уинтерблоссома, существовании, как и о том, в каком затруднении он оказался волей досадного случая. По какой-то причине эти тайные доброжелатели не выдали его крысиному ведомству, напротив – проявили великодушие, предупредив и снабдив деньгами… А когда он не воспользовался их любезным предложением, вознамерились хладнокровно расстрелять на улице. Отчаянно милые люди. Наверняка такие же безумцы, как и многие обитатели острова…

А может, всю эту игру с первого дня ведет Канцелярия?

Несмотря на жаркий день, Герти ощутил, как рубашка на спине пропитывается ледяным, как утренняя роса, потом. Краем глаза он осмелился взглянуть на мистера Беллигейла. Тот равнодушно вел локомобиль, почти не глядя по сторонам, строгий, собранный и аккуратный, как и прежде.

Быть может, никакого мистера Питерсона на самом деле и нет на свете?.. А ждет их не особняк в Олд-Доноване, а окраина города и густые заросли, окаймляющие загодя вырытую яму. Мистер Беллигейл попросту заглушит котел локомобиля и бесшумно достанет из-за пазухи свой огромный пистолет.

Гром и в самом деле прогремит этим днем, но только один раз. А в лондонской канцелярии мистера Пиддлза еще несколько лет будут вспоминать молодого Уинтерблоссома, откомандированного куда-то в полинезийские колонии, да так и пропавшего там без следа. Впрочем, вспоминать будут все реже и реже. Мало ли самоуверенных молодых джентльменов пропадает каждый год на фронтире цивилизации, в глухих и опасных уголках мира?..

Герти помотал головой, прогоняя подобные мысли.

Вздор. Слишком сложная игра даже для Канцелярии. Если бы мистер Шарпер заподозрил в Герти самозванца, все кончилось бы в первый же день. Его клерки хорошо умели задавать вопросы. Спустя час взаимосвязь между мистером Уинтерблоссомом и полковником Уизерсом перестала бы быть тайной. Какой смысл вести несколько месяцев столь запутанную и сложную игру?..

С другой стороны, кому известны правила игр, которые ведет Канцелярия? И есть ли вообще хоть какие-то правила, которым она подчиняется? Что, если сила, пытающаяся управлять этим безумным островом, безумна и слепа сама по себе?..

Герти едва не подчинился порыву на ходу открыть дверь машины. Даже дернулась сама собой рука. Локомобиль петлял улицами Олд-Донована, выложенными еще в те времена, когда воздух над островом не знал ни угольной копоти, ни бензинового смрада. Здешние дома строились в стиле, безнадежно устаревшем еще полвека назад, отдающем чем-то готическим, но со свойственным всем старомодным вещам шармом. Каждый дом походил на миниатюрный замок, а то и собор. Герти же все эти шеренги тяжеловесных, гротескных, с выпирающими контрфорсами и аркбутанами[46] домов казались собранием изможденных и болезненных аристократов, и впечатление это усиливалось отслоившейся краской, порыжевшими от ржавчины водопроводными трубами и много лет не знавшими ремонта фасадами.

– Когда-то здесь был центр Нового Бангора. – Кажется, мистер Беллигейл впервые за всю поездку разомкнул губы по собственной инициативе. – Эти здания строились еще при Георге Третьем, сто пятьдесят лет назад. Но жизнь взяла свое. Административный центр постепенно естественным образом переместился в Майринк. Олд-Донован заглох, превратившись в пристанище для стариков и отшельников благородного происхождения. Здесь обыкновенно селятся люди, чурающиеся городского шума.

– Должно быть, не всякому отшельнику по карману такие дома, – пробормотал Герти, разглядывая каменные громады, норовившие затмить Мальборо-хаус или Касл-Ховард. – Ваш мистер Питерсон, что, какой-нибудь негоциант?

– Он не жалуется на финансовые сложности, – спокойно ответил мистер Беллигейл. – И на то есть причины.

– Понимаю. А ночные прогулки с револьвером, стало быть, его хобби, – саркастично заметил Герти. – Не могу осуждать мистера Питерсона, жизнь в Олд-Доноване, по-видимому, и впрямь чрезмерно скучна…

С шипением выпустив струю пара, локомобиль мягко остановился. От неожиданности Герти едва не выпрыгнул со своего сиденья.

– В чем дело? – воскликнул он нервно. – Почему остановились?

– Мы на месте, – лаконично ответил мистер Беллигейл.

* * *

Дом мистера Питерсона стоял немного наособицу среди прочих, как бедный родственник, стесняющийся своего облачения в кругу высокородной семьи. Он был запущен, и это сразу бросалось в глаза. Плющ разросся до того, что походил на джунгли, захватившие забор и бесцеремонно распространившие свое влияние на добрую половину дома. Парк, много лет назад разбитый на французский манер, находился в ужасном запустении и вызывал лишь сочувствие. Судя по всему, им никто не занимался уже добрых лет двадцать. Подобная атмосфера царила везде. Из трещин в садовой дорожке обильно росли сорняки, а фигурная решетка была усеяна хлопьями ржавчины. Дом не был заброшен – это угадывалось по нескольким пятнам свежей краски на стенах да протоптанным тропинкам, – но пребывал в том состоянии запустения, которое предшествует упадку.

– Как странно, – заметил Герти, разглядывая мутные окна с растрескавшимися рамами. – Этот дом стоит не меньше двадцати тысяч фунтов, а хозяину жаль денег на ремонт?

– Дело не в деньгах. Мистер Питерсон не привык обременять себя слугами. Он живет в одиночестве. При его образе жизни в этом нет ничего странного.

– Ну разумеется, – протянул Герти. – Постоянно придется объяснять лакеям, откуда на костюме кровь и чьи-то мозги… С его-то привычками!

– Будьте сдержаннее, – посоветовал мистер Беллигейл, невозмутимо переступая импровизированные лианы, затянувшие внутренний двор. – И не делайте поспешных выводов, полковник. Хозяин этого дома может показаться вам человеком странного характера, но это вполне объяснимо.

– Я буду очень сдержан, – заверил его Герти, опуская руку в карман пиджака.

Рукоять револьвера на ощупь была отвратительно горячей, точно сковородка, которую поставили на огонь, чтобы печь блинчики, но Герти сжал ее всеми пальцами, так что она прилипла к мокрой коже.

Он будет сдержан. Разумеется.

Против ожиданий, дверной молоток еще не успел намертво присохнуть к своему месту. Мистер Беллигейл протянул руку и трижды гулко ударил в дверь, причем от каждого удара она теряла весомую часть отслаивающейся с годами краски.

– Одну минуту! – мгновенно раздалось из глубин дома. – Одну минуту, пожалуйста!

Голос принадлежал мужчине средних лет и показался Герти смутно знакомым.

«Вы сами виноваты, Уинтерблоссом. Вас же предупреждали, чтоб вы убрались с острова».

Дверь, натужно заскрипев, отворилась. Кому-то пришлось приложить немало сил, чтобы сдвинуть с места этот монолитный кусок дуба, весящий фунтов триста…

Герти ожидал чего угодно. Что на пороге возникнет совершенно незнакомый ему человек. Или, хуже того, вместо человека он увидит серый глаз дула. Стоя на крыльце, освещенные ярким солнцем, они с мистером Беллигейлом должны были представлять собой превосходные мишени. Мистеру Питерсону будет даже удобнее, чем вчера. Второй раз он промазать не должен…

– Доброе утро, джентльмены. Чем могу вам…

– Вы! – крикнул Герти, забывая про все на свете. – Вы!..

Револьвер вынырнул из пиджачного кармана сам собой. И уставился в лицо хозяину, отчего то мгновенно приобрело цвет подкисшего молока, так что испуганные голубые глаза на нем стали выделяться еще больше.

– Руки вверх! – отчеканил Герти чужим голосом, хриплым и ломким. – Не двигаться! Канцелярия!

Ошибки быть не могло. Это был тот самый человек, что поджидал его вчерашней ночью у двери. Тогда Герти показалось, что он почти не успел рассмотреть его лица, но сейчас, глядя на хозяина дома при свете дня, он понял, что совпадения исключены. Это был тот самый человек. Молодой мужчина лет тридцати с небольшим, с невзрачным, немного нервическим лицом, безукоризненно выбритый и со вкусом одетый. В этот раз на нем не было шляпы, так что видны были и волосы, светлые, как прихваченная инеем трава, уложенные в немного щегольскую прическу по последней городской моде.

– Дева Мария! – воскликнул мистер Питерсон в непритворном испуге, глаза его округлились. – Не стреляйте! Вам нужны деньги? У меня при себе нет наличности, но если вас устроит чек…

– Выпиши счет на шесть шиллингов, – процедил Герти. – Это цена двадцати футов хорошей пеньковой веревки, и, черт возьми, очень скоро она тебе понадобится!

Мистер Беллигейл поморщился.

– Не торопите события, полковник. Вы совершенно напрасно обнажили оружие. Уверен, мистер Питерсон и так будет рад пригласить нас в дом и побеседовать.

– Это тот самый человек, что стрелял меня! – От возбуждения Герти стиснул рукоять револьвера куда сильнее, чем это было необходимо. – Я узнал его! Это он вчера чуть не всадил мне четыре пули в живот! Что же вы стоите? Скрутите его!

Мистер Беллигейл коснулся пальцем полей шляпы.

– Доброго дня, мистер Питерсон.

Хозяин дома с трудом сфокусировал на нем прыгающий от испуга взгляд.

– Мистер Беллигейл?.. И вы здесь? Бога ради, что тут происходит?

– Все в порядке, мистер Питерсон. Боюсь, возникло некоторое недоразумение. Служебная накладка. Такое иногда случается и в нашем ведомстве. Полковник, если вас не затруднит, уберите револьвер.

Герти стиснул металлическую рукоять еще сильнее, так, что готовы были затрещать суставы пальцев.

– Вы что, не понимаете? Этот человек стрелял в меня. В меня, служащего Канцелярии! Я узнал его лицо! Он убийца!

– И все-таки я попросил бы вас спрятать оружие. Тем более что наш с вами визит не носит официального характера, он в некотором роде частного свойства.

Мистер Беллигейл говорил спокойно и тихо, но Герти хорошо знал, на что тот способен. Без сомнения, второй заместитель, если бы захотел, мог спокойно выбить оружие из его руки. Быстрее, чем Герти успел бы моргнуть.

– А если этот тип выхватит свой револьвер и завершит то, что не успел вчера? – упрямо спросил он, все еще держа мистера Питерсона на мушке. – Это так и останется частным визитом? Или вы, так уж и быть, сочтете этот досадный случай поводом для канцелярского расследования?

Мистер Беллигейл подчеркнуто вежливо обратился к хозяину дома:

– Пожалуйста, сэр, назовите ваше полное имя. И год рождения.

– Эрсиваль Котт Питерсон. Пятьдесят восьмой.

– Полностью, пожалуйста.

– Тысяча восемьсот пятьдесят восьмой, – покорно сказал мистер Эрсиваль Котт Питерсон, все еще сохраняя на лице нездоровую бледность. – Теперь хватит?

– Вот видите, – мистер Беллигейл повернулся к Герти, – все в порядке. Он не станет в вас стрелять. Полковник, уберите револьвер.

Герти не понимал, что происходит. Он ощущал себя персонажем абсурдистского романа, в котором сюжет скачет пунктирной линией, выписывая безумные петли, невозможные с точки зрения логики или здравого смысла. Минуту назад ситуация казалась ему хоть и крайне запутанной, но все же хоть сколько-нибудь объяснимой. Теперь же она вновь катилась в тартарары, как потерявший управление локомобиль, несущийся вниз по улице. С ним, Герти Уинтерблоссомом, внутри.

Герти покорно спрятал револьвер в карман. Это явно успокоило человека, назвавшегося мистером Питерсоном.

– Ну и ну, – пробормотал он, беспомощно улыбаясь и оправляя галстук. – Нагнали же вы на меня страху, господа. Я уж и не знал, что думать. Не каждый день незнакомые люди тычут вам стволом в лицо!

– Незнакомые? – Герти пристально взглянул на мистера Питерсона. – Стало быть, вы меня не знаете?

– Откуда же мне вас знать, если я вас вижу впервые в жизни?

– Меня зовут Уизерс, – весомо и многозначительно произнес он. – Полковник Гай Уизерс.

– Это имя должно мне что-то сказать? Боюсь, оно мне тоже незнакомо.

Герти заглянул в широко открытые голубые глаза мистера Питерсона и, к собственному изумлению, обнаружил, что никаких следов лжи в этих глазах нет. Немного нервные, немного застенчивые, часто моргающие глаза мистера Питерсона были прозрачны и чисты, как у ребенка. Герти приходилось видеть самых изощренных лжецов, да и самому не впервой было скрывать правду. Но он вынужден был признать, что мистер Питерсон или являл собой лжеца прямо-таки гениального, способного к полному душевному перевоплощению, или и впрямь никогда прежде не видел Герти.

«Близнецы? – ошарашенно подумал Герти. – Это лицо я узнаю из тысячи, ошибки быть не может. Но он отчего-то явно меня не узнает. Может, провал в памяти? Гипноз?»

– Простите, сэр… – пробормотал Герти. – У вас имеются братья?

– Насколько мне известно, я единственный ребенок в семье.

Герти почувствовал желание треснуть себя кулаком по затылку. Теперь он уже не был так уверен в своей памяти.

Мистер Питерсон, растерянно улыбающийся и оправляющий галстук, одновременно и был вчерашним стрелком, и не был им. Сходство лиц казалось несомненным. Но были и отличия, при первом взгляде незаметные. Манера говорить, поворот головы, взгляд… Все те мелкие детали, что делают человеческое тело личностью с уникальным и неповторимым отпечатком.

Это был один и тот же человек, но… разный. Как будто в полночь, с ударом часов, он подвергся какому-то загадочному излучению, психологически его преобразившему. Сотворившему из него в некотором смысле другого человека. Вчерашний Питерсон был хладнокровным, уверенным в себе мужчиной, умеющим держать оружие, внимательным и сосредоточенным. Несмотря на то что их встреча длилась всего несколько секунд, Герти хорошо запомнил его взгляд, немигающий и твердый. Такой взгляд бывает у профессиональных военных или врачей.

Сегодняшний Питерсон, может, и был плотью от плоти вчерашнего, но казался другим человеком. Куда более мягким и стеснительным. Он беспомощно улыбался, не зная, на кого смотреть, потирал ладони, хмыкал, поправлял прическу и делал еще множество вещей, которые обычно делают люди, не знающие, куда спрятать свои глаза и руки. Без сомнения, это был другой Питерсон, при этом как две капли похожий на того, вчерашнего… Сам Роберт Стивенс[47] не смог бы описать более непохожих друг на друга близнецов, один из которых был невинным агнцем, а другой – злокозненным убийцей!

– Наверно, я схожу с ума, – вслух произнес Герти.

Как ни странно, это помогло. Голова перестала кружиться.

– Все в порядке. – Мистер Беллигейл ободряюще положил руку ему на плечо. – Вы просто не привыкли. Мистер Питерсон, вынужден заметить, что вы и верно оказались втянуты в неприят-ную историю. Которую мы с полковником Уизерсом уполномочены расследовать от имени Канцелярии. Вам придется многое объяснить мне и моему спутнику. Не удобнее ли будет, если вы пригласите нас в дом?

– Ох, конечно. – Питерсон поспешно посторонился, пропуская их внутрь. – Прошу простить мою нетактичность, джентльмены, я был немного сбит с толку, а оружие всегда чрезвычайно меня нервирует. Проходите, прошу вас.

Герти колебался, прежде чем принять предложение. Как знать, не затаился ли в доме еще один Питерсон, со взведенным револьвером в руке?.. Или, черт возьми, еще дюжина разных Питерсонов, у каждого из которых какие-то свои отношения с Гилбертом Уинтерблоссомом?.. Но мистер Беллигейл принял приглашение без колебаний и перешагнул порог. Помедлив, Герти последовал за ним.

Легкая атмосфера запустения царила и внутри. Дом явно был жилым, но поддерживался в пригодном для человеческого существования виде скорее силами природы, чем чьими-то направленными усилиями. Бархатные гардины давно превратились в пыльные тряпки, зеркала безнадежно утратили прозрачность, а половицы скрипели так, что даже наступать на них было боязно.

– Прошу простить за обстановку, – Питерсон с извиняющимся смешком развел руками, – я живу здесь один, без прислуги. Не так уж просто поддерживать порядок в таком большом доме.

– Почему бы вам тогда не переехать в дом поменьше? – спросил Герти.

Этот вопрос вызвал на лице Питерсона смущение.

– Привык к одиночеству. Олд-Донован вполне отвечает моим запросам. Живи я в центре, по округе быстро поползли бы слухи, вы понимаете…

Герти не понимал. Но счел за лучшее промолчать.

– Вы не против, джентльмены, если мы будем вести беседу на кухне? В гостиной ужасный беспорядок, а в кабинете позавчера разразилась настоящая катастрофа…

– Надеюсь, не пожар? – вежливо спросил мистер Беллигейл.

Несмотря на то что он шел в клубах поднимающейся от половиц пыли, костюм его каким-то образом продолжал оставаться безукоризненно чистым. Герти давно бросил попытки понять, как это у него получается.

– О нет-нет, – Питерсон фальшиво рассмеялся, – ничего такого. Одна моя знакомая с несдержанным нравом устроила там сущий разгром пару дней назад. Разбила буфет, высадила все стекла, опрокинула чернильницы… Я, конечно, удержу это с ее счета…

– Кхм… – Герти помедлил несколько секунд, тщательно подбирая слова друг к другу, – мне казалось, вы сказали, что живете один.

– Так и есть, – легко согласился Питерсон, взъерошивая свои светлые волосы, – в полном одиночестве, как отшельник.

– Но эта ваша знакомая…

– Глупо на нее обижаться, неправда ли? В каком-то смысле это то же самое, что обижаться на самого себя!

Мистер Беллигейл встретил эти слова понимающим кивком. Судя по всему, он не находил в них ничего странного.

Герти хотел спросить еще что-то, но не смог продолжить. У него возникло ужасное ощущение, будто он провалился в Страну Чудес Льюиса Кэрролла – мир, живущий по ненормальным, вывернутым наизнанку правилам. Мир, в котором хладнокровные убийцы охотно приглашают свою жертву в дом после неудачного покушения. Мир, в котором можно разгромить собственный кабинет, а потом выставить себе за это счет. Мир, в котором существуют зеркально похожие люди, не имеющие в то же время ничего общего.

Это надо было обдумать. Но Герти боялся, что чем больше он будет задумываться насчет происходящего здесь, тем больше будет терять рассудок. Поэтому он решил на некоторое время воздержаться как от слов, так и от мыслей.

– Прошу вас, устраивайтесь. – Питерсон пригласил их в небольшую, но вполне уютную кухню, светлую и относительно прибранную, если не считать бессчетного количества грязной посуды в раковине. – Может, вам угодно перекусить? Могу я предложить вам жасминового чая? Еще есть вчерашний пудинг и холодная телятина. Извините, что более ничего не могу предложить, я вынужден питаться на холостяцкий манер.

– Благодарю, не голоден, – улыбнулся мистер Беллигейл, устраиваясь на старом скрипучем стуле.

– А… вы, полковник Уизерс? – неуверенно спросил Питерсон, поворачиваясь к Герти. – Вы не голодны?

– Нет. Я в полном порядке, – ответил Герти деревянным голосом.

– Он тоже не голоден, – пояснил мистер Беллигейл, сдувая пылинки с пенсне. – А если выглядит немного бледным, то в этом нет ничего странного. Это все морской воздух. Полковник не так давно в Новом Бангоре.

«Нет, – подумал Герти отрешенно, опускаясь на стул, – я очень давно здесь. Возможно, слишком давно…»

– Нет, позвольте, я все-таки… Одну минуточку… Как-то невежливо с моей стороны…

Питерсон долго не мог успокоиться: видимо, нервное напряжение требовало выхода. Поминутно извиняясь, роняя чашки, обжигаясь о чайник, спотыкаясь и прищемляя пальцы, он с грехом пополам вытащил из шкафов все съестное, что мог обнаружить на кухне. Трапеза выглядела не по меркам скромной, Питерсон смущался и бормотал что-то про неважное пищеварение. От пудинга несло подкисшим хлебом, холодная телятина без горчицы и подавно не возбудила в Герти аппетита. Пожалуй, ни одно яство в мире сейчас не могло бы вызвать у него чувства голода. Зато он в полной мере ощущал другое чувство, похожее, тоже неприятно сосущее в животе.

– Сядьте! – потребовал он, не выдержав. – Перестаньте хлопотать. Мы явились не на обед, а по важному делу!

– Конечно, конечно… – Питерсон преувеличено бодро потер руки и заставил себя сесть в потертое кресло напротив гостей. – В таком случае я готов отвечать на ваши вопросы. Без протокола, насколько я понимаю?

– Без, – подтвердил мистер Беллигейл. – Как я уже сказал, это скорее частное дело, чем служебное расследование. И поскольку дело это, судя по всему, больше касается полковника Уизерса, я бы предложил ему право задать первый вопрос.

– Охотно расскажу все, что знаю. – Питерсон доброжелательно улыбнулся Герти. – Я весь внимание. Задавайте вопрос.

«Если предположить, что я каким-то чудом покину остров, есть ли у меня шанс сохранить рассудок?» – уныло подумал Герти.

Вопросов было слишком много. Они цеплялись друг за друга лебедиными шеями, как рыболовные крючки, и образовывали такие запутанные скопления, что решительно невозможно было выудить хотя бы один. Но с чего-то надо же было начинать?.. Герти набрал воздуха в грудь.

– Вчера вечером в Редруфе в меня стрелял джентльмен. Очень похожий на вас. Это были вы?

– Нет, – быстро сказал хозяин дома. – Клянусь всем на свете, я еще не рехнулся, чтобы стрелять в клерка Канцелярии.

И он опять не врал. Нервничал, храбрился, выпячивал подбородок, но не врал.

Герти сделал еще несколько глубоких вдохов. Спокойно, Уинтерблоссом. Если этот тип лжет, полагаясь на свой непревзойденный актерский талант, череда логических вопросов все равно вынудит его совершить ошибку.

– Вам известно, кто в меня стрелял?

Питерсон потер шею, словно находясь в некотором затруднении.

– Могу лишь предположить, что это был кто-то из моих клиентов.

– Вот как? Отлично. – Герти немного воспрял духом, обнаружив хоть какую-то ясность. – Ваши клиенты меня весьма интересуют. Какой у вас род занятий, мистер Питерсон?

Неудавшийся убийца смущенно улыбнулся.

– Я думал… Я полагал, вы знаете…

– Не уклоняйтесь от ответа! Чем вы занимаетесь?

Питерсон смутился еще больше.

– Я шлюха.

– Что?

Герти почувствовал, что покрывается легким румянцем. Это вышло как-то непроизвольно, но ничего поделать с собой он не мог.

– Простите, я не совсем…

– Ну… – Питерсон смущенно уставился в пол. – Я торгую собой за деньги.

Несмотря на величайшее замешательство, которое охватило Герти, он испытал одновременно и изрядное облегчение. Хоть что-то в этой безумно скроенной истории сделалось понятным и объяснимым! По крайней мере, стало ясно, отчего этот несчастный обитает в полузаброшенном доме вдалеке от людской суеты, отчего боится пересудов за спиной, настолько, что даже не держит прислуги. И откуда у него при этом капитал, достаточный для приобретения подобного дома.

Герти испытал по отношению к Питерсону одновременно и отвращение, и сочувствие. Ему приходилось слышать о подобных джентльменах еще в Лондоне. Тема эта, хоть и жестоко табуированная, все же имела свойство просачиваться, а в канцелярии мистера Пиддлза никто не был против в свободную минуту потрепать языком. Так что Герти отчасти был в курсе незавидной жизни городских проститутов, хоть и благоразумно не выяснял подробностей.

Впрочем, Питерсон не походил на несчастное голодное существо, вынужденное продавать свое тело за гроши. Скорее всего, он обслуживал клиентуру побогаче, из приличного общества. Это тоже было не в новинку.

– Я понял род ваших занятий, – сдавленно пробормотал Герти, быстро теряя охотничий пыл. – Значит, вы по роду службы часто общаетесь с… дамами.

– Ну почему же? – искренне удивился Питерсон. – Среди моих клиентов больше мужчин.

Судя по ощущениям в области шеи и щек, легкий румянец Герти стремительно перетекал в явственный багрянец, свойственный состоянию глубочайшего конфуза.

Содом и Гоморра! Герти с трудом подавил желание вскочить и, не надевая котелка, броситься вон из проклятого дома.

– Как ни странно, чаще всего ко мне обращаются именно мужчины, – беззаботно сказал Питерсон, не замечая реакции собеседника. – Я думаю, все дело в самой природе мужской души. Мужчинам свойственно испытывать на прочность все границы, которые оказываются в их досягаемости. К тому же зачастую это и величайшее приключение. Причем приключение, заметьте, не требующее ни дорожных сборов, ни риска, ни тягот и лишений. Многие хотят проверить сами себя. Другие же, полагаю, попросту испытывают банальное и вполне объяснимое любопытство… Я вполне их понимаю. Совершить то, что много веков считалось невозможным, немыслимым… Это стоит своих денег! С женщинами сложнее…

– Замолчите, ради Бога! – воскликнул Герти в негодовании. – Постыдились бы! Я задал вам конкретный вопрос и не собираюсь выслушивать о ваших порочных связях!

– Порочных? – удивился Питерсон, быстро моргая светлыми ресницами. – Согласен, меня едва ли можно назвать образцом добродетели, но впервые слышу, чтоб мое занятие считалось порочным…

– Такие, как вы, позорят Англию! – заявил Герти, румянец которого окончательно превратился в тлеющий на щеках багрянец. – И вы еще смеете заявлять подобное! Благодарите судьбу за то, что я не собираюсь отправить вас под суд!

– Но ведь…

– Что может быть отвратительнее любовной связи за деньги! Особенно… особенно подобной противоестественной связи!

– Любовной? – Теперь уже Питерсон уставился на Герти с выражением полного замешательства на лице. Ресницы беспомощно трепетали. – П-п-простите?.. За кого вы меня принимаете?

– За оскорбление всего мужского рода! – с достоинством ответил Герти. – И за погрязшего в блуде грешника. Мне приходилось в Лондоне слышать о таких, как вы. И я нахожу это омерзительным. Никак не полагал, что эти пороки добрались уже и до Полинезии…

Питерсон задохнулся от возмущения, отчего на миг даже стал выше ростом и показался не таким тощим.

– Что вы себе позволяете, полковник! Даже сотруднику Канцелярии непозволительно порочить честь и достоинство человека, находясь в его доме! Я… Я крайне возмущен!

Герти захотелось застонать в голос. Пьеса, исполненная чистого безумия, состояла не из одного акта. И, что еще хуже, он даже не заметил, в какой момент стал ее действующим лицом. Он подавил желание приложить ладонь ко лбу, чтоб проверить, нет ли жара.

– Но вы сами сказали, что вы…

– Шлюха? Да, черт возьми! Но это не значит, что я оказываю кому-то любовные услуги! Я темпоральная шлюха!

– Это еще что значит?

Наконец подал голос мистер Беллигейл, все это время спокойно разглядывавший их обоих со своего места.

– Похоже, джентльмены, возникло некоторое взаимное недоразумение, – сообщил он непринужденно. – И, скорее всего, оно стало следствием недопонимания сторонами предмета разговора. Вероятно, это моя вина. Мне стоило объяснить полковнику суть вашего… рода деятельности, прежде чем нанести визит. Я совсем упустил из вида, что некоторые аспекты жизни Нового Бангора ему еще в новинку.

– Так объясните же! – потребовал Герти, не зная, что и думать. – Мне плевать, как он склонен себя называть, пусть даже и самой темпераментной шлюхой в Новом Бангоре, но есть нормы приличия, и я не потерплю, чтобы…

– Темпоральная, полковник. Мистер Питерсон – темпоральная шлюха.

– Это еще что, по-вашему, должно означать?

Некоторое время мистер Беллигейл молча созерцал собственный котелок, висящий на спинке стула.

– Полковник, что вы знаете о путешествиях во времени? – наконец спросил он.

* * *

Этот вопрос сбил Герти с толку. Более нелепого, неуместного и абсурдного вопроса нельзя было и вообразить.

– Какое отношение это имеет к…

– Пожалуйста, ответьте на вопрос.

Герти потребовалось полдюжины глубоких вдохов, чтоб восстановить душевное спокойствие.

– Ну… Кхм. Я читал роман мистера Уэллса.

– И как он вам?

– Я нашел его весьма… занятным, – выдавил из себя Герти, не понимая, к чему клонит второй заместитель. – Весьма интересная фантазия, и изложена не без таланта. Но если вы собираетесь сообщить мне…

– У вас отменная интуиция. – Мистер Беллигейл скупо улыбнулся, как учитель, приветствующий всплеск внезапной догадливости у своего недалекого ученика. – Дело в том, что путешествия во времени возможны. И не только возможны, но и часто практикуются.

«Они оба сумасшедшие, – с ужасом понял Герти, машинально отступая на шаг. – Конечно. Это все объясняет. Вот что делает этот остров с людьми, которые не нашли в себе силы вовремя сбежать. Они попросту сходят с ума. Сохраняют лишь поверхностные слои разума, внутри же все перемешивается, как в часовом механизме, угодившем под поезд. И я стану таким же, если проведу здесь еще хотя бы неделю! Господи, да через неделю я начну их понимать!..»

– Я так и думал, – произнес он самым естественным тоном, на который был способен. – Ну конечно. Значит, в подвале Канцелярии стоит машина времени…

– Машина времени никак не может стоять в подвале Канцелярии, – рассудительно и спокойно произнес мистер Беллигейл. – По той простой причине, что изобретена она будет… Напомните, пожалуйста, мистер Питерсон.

– В две тысячи шестьсот восьмом, – любезно подсказал Питерсон. – Если мне не изменяет память.

Мистер Беллигейл кивнул.

– Верно. Через семьсот с лишним лет по нашей темпоральной прямой. Соответственно, наши современники лишены возможности ею воспользоваться. Хорошо это или нет, мы с вами привязаны к своему времени, полковник.

– Резонно, – согласился Герти, размышляя, стоит ли улыбнуться или продолжать внимать с преувеличенно-серьезным видом. – Разумеется, так и должно быть.

– Но этого нельзя сказать о наших далеких потомках. Они вольны распоряжаться машиной времени по своему усмотрению. Аппарат этот, конечно, сложный и крайне дорогой, но к нему обеспечен открытый общественный доступ.

– И какая там нынче стоит погода, в две тысячи шестьсот восьмом? – с сарказмом осведомился Герти. – Все так же скверно, как у нас?

Но мистер Беллигейл и бровью не повел.

– С погодой там обстоит довольно неважно, полковник, – спокойно ответил он. – Но сейчас, полагаю, есть вопросы посущественнее.

– Да, конечно. – Герти потер затылок, не зная, как относиться к происходящему и стоит ли вообще продолжать этот странный разговор. – Так значит, наши потомки свободно путешествуют по реке времени взад-вперед, как лодки по Темзе?

– Не совсем так. В будущее путешествовать они не могут. Технически его еще нет. А вот прошлое для них открыто почти на всем протяжении нашей эры.

– Путешественники по времени. – Герти едва не издал нервный смешок от этого словосочетания. – Замечательно!

– Бесспорно, это открывает перед нашими потомками множество возможностей. Вместо того чтоб довольствоваться репродукциями Рафаэля, они могут отправиться в шестнадцатый век и воочию наблюдать за тем, как творится шедевр. Вместо того чтоб слушать записанные на фонограф оперы, они вольны услышать оригинал, причем сыгранный под руководством самого Моцарта. Согласитесь, заманчивые перспективы!

– Пожалуй, что так.

– К тому же не обязательно ограничивать себя миром искусства. Наша собственная история может затмить любой театр. Хотите понаблюдать за коронацией Генриха Наваррского? Никаких проблем, вы увидите ее из первого ряда. А может, казнь Карла Первого?.. Столь же легко.

– Они ныряют в прошлое с такой легкостью, будто покупают билет? – недоверчиво спросил Герти, забыв про скепсис. – Сколько же этих бездельников шляется в веках?

– О, очень много. Возможность путешествовать по истории породила целую отрасль развлечений. Впрочем, никто не говорит, что путешествовать во времени – удел зевак. Только представьте, сколько возможностей темпоральные перемещения даруют ученым – историкам, архитекторам, археологам…

– Обывателей, однако, больше, – вежливо вставил Питерсон. – Судя по всему, двадцать седьмой век весьма скучное местечко, так что его обитатели воспринимают возможность посетить иную эпоху как своего рода увеселительный пикник, приятное приключение. Ну или же прогулку по ожившему музею.

Подобный подход отчего-то покоробил Герти.

– Вы имеете в виду, что мы превратились в бесплатный балаган для наших же потомков? – спросил он, с неудовольствием ощущая, что все глубже включается в эту глупую и бессмысленную игру. – Вот уж повезло!

– Отнюдь не бесплатный!.. – произнес было Питерсон, но мистер Беллигейл властно его перебил:

– Это их право. Будь у нас подобная машина, едва ли мы вели бы себя скромнее. К тому же наши потомки, к их чести, весьма деликатны и никак не проявляют своего присутствия среди нас.

– А если проявят? – испугался Герти. Только сейчас он сообразил вещь, которая должна была прийти на ум гораздо раньше. – Вы представляете, что случится, если какой-нибудь из этих визитеров догадается протащить во двор к Генриху Первому паровой двигатель? Или, допустим, отправит бронированный дредноут в эпоху Трафальгарской битвы?.. Это же вывернет наизнанку всю нашу историю, как пиджак!

– Верно мыслите, полковник. Любое вмешательство может непоправимо нарушить темпоральную ткань, исказив всю нашу историю. Однако же время не так беспомощно, как вы полагаете, и вполне может позаботиться о своей безопасности.

– Это как же?

– Суть темпоральных перемещений такова, что ни один физический объект не может быть физически перемещен в другую эпоху. Ни дредноут, ни даже швейная игла.

– Вот как? А что же насчет человеческого тела?

– Тоже исключено. Ни один физический объект не может преодолеть границу своего времени, полковник, в том и штука. Даже если он размером с одну молекулу. У времени свои законы, видите ли, и оно чтит их неукоснительно.

– Но ведь вы сказали… – Герти переводил взгляд с мистера Беллигейла на Питерсона, но ни на одном лице не мог обнаружить подсказки. – Вы ведь сказали, что наши потомки свободно разгуливают по прошлому! Как они совершают прыжок, если машина времени не переносит физические тела?

– Тут нет никакого противоречия, полковник. Единственное, что бескрайний Хронос позволяет перемещать по волнам времени, это информацию. В чистом, так сказать, ее воплощении. Только информацию – и ничего кроме.

– Я не понимаю, – признался Герти.

– Это естественно. Понимание приходит не сразу. – Мистер Беллигейл сосредоточенно поправил накрахмаленные манжеты. – Что такое человеческая личность, полковник? Это лишь совокупность множества знаний, информационный сундук. Если нельзя отправить в прошлое свое тело, то почему бы не отправить туда свою личность?..

Герти потребовалось некоторое время, чтоб осмыслить услышанное.

– Но ведь личность должна к чему-то крепиться? – пробормотал он. – Она ведь не может существовать бесплотным духом среди живых людей?

– Совершенно верно. Вот видите, вы схватываете на лету. Личности нужно хранилище, как и содержимому сундука. Физическая оболочка. Тело.

– И они…. Эти личности могут захватить наше тело, чтобы в нем развлекаться? – Герти едва не поддался желанию снова сунуть руку в карман и нащупать там револьвер. – Хорошенькая перспектива!

Мистер Беллигейл устало закатил глаза.

– Ничего подобного. Никто не может силой выставить вас из собственного тела, полковник. Более того, строение наших нейронных связей таково, что лишь крошечный процент среди наших современников способен выступать такого рода донором своей физической оболочки. Или, если угодно, медиумом, спиритом.

– Или лендлордом, – вставил было Питерсон, но, поймав взгляд мистера Беллигейла, благоразумно замолчал.

– Требуется особенная комбинация нейронов, чтобы человеческое тело могло стать временным пристанищем для чужой души. Исключительно редкая комбинация. Например, на весь остров насчитывается лишь пять человек, обладающих подобной особенностью.

– И мистер Питерсон… – Герти открыл рот, но губы лишь беззвучно шевелились. Рассвет понимания, забрезживший в его сознании, совершенно стер все то, что он собирался сказать.

– Да. – Питерсон смущенно улыбнулся, чувствуя себя неуютно под застывшим взглядом Герти. – К вашим услугам. Я ссужаю свое тело в аренду гостям из будущего.

– Вы…

– Арендодатель и арендуемое имущество в одном лице. Впрочем, нас часто именуют шлюхами. Темпоральными шлюхами. Не очень лестное прозвище, как вы понимаете, однако оно давно сделалось привычным. Можно долго морализировать, но, в сущности, в нем нет ничего оскорбительного. Как и обычные шлюхи, мы продаем свое тело другим людям за деньги. В чем, собственно, разница?..

– И… есть спрос?

– Еще какой! – с нескрываемой гордостью заметил Питерсон. – Конечно, наша эпоха не может равняться с двенадцатым веком или временами Ренессанса, но, уверяю вас, девятнадцатый век тоже представляет собой интерес для многочисленных ценителей. Я позволяю им окунуться в тысяча восемьсот девяносто пятый год так, как если бы они оказались в нем сами. Отведать здешней пищи, подышать здешним воздухом, выйти на улицу и понаблюдать за жизнью древней Британии воочию… Да, полковник, наша с вами современность для них – древнее прошлое, овеянное романтическим флером. В их жизни давно нет газовых фонарей, китового жира, локомобилей, привычных нам костюмов, кошек и многого другого. Они приходят в наш век как в музейную залу, чтоб насладиться, как они выражаются, тихим очарованием викторианской эпохи. Я охотно предоставляю им эту возможность. Не бесплатно, разумеется.

– То есть они одалживают ваше тело?

– Совершенно верно, – сказал Питерсон так спокойно, точно речь шла об одолженной паре брюк. – Обычная сделка, ничего более.

– А где в таком случае находитесь в этот момент вы сами?

– Нигде. Две личности не могут существовать в одном теле. В тот момент, когда договор заключен и новый хозяин вступает в право пользования, мистер Эрсиваль Котт Питерсон, ваш покорный слуга, растворяется без остатка. Не переживайте, это не так жутко, как звучит на первый взгляд. Это сродни глубокому сну без сновидений. Я проваливаюсь в него, а когда выныриваю, все уже кончено и я могу вновь распоряжаться собственным телом.

– Выходит, любой человек из будущего может вот так запросто влезть в вашу шкуру и разгуливать по прошлому?

Питерсон оскорбленно приподнял узкий бледный подбородок.

– Ну что вы! Я же не просто подзаборная темпоральная шлюха. Между прочим, в двадцать седьмом веке я считаюсь одним из лучших темпоральных агентов и наиболее перспективным на острове. Арендовать мое тело сложнее, чем заказать столик в самом дорогом ресторане Лондона! Оно расписано на два года вперед!

Герти едва не присвистнул.

– Такой спрос!

Питерсон потупился.

– Это недешевое удовольствие. Без скромности могу сказать, что я заломил неплохую цену за свои услуги.

Герти нахмурился.

– Погодите… Есть одна неувязка. Если вам верить, ни один физический объект не может пересечь границу времени.

– Все верно.

– В таком случае хотел бы я знать, как вы получаете оплату? Даже если ваши партнеры из будущего раздобудут фунты, имеющие хождение в нашем времени, они не смогут их вам передать!

– Вы правы. Точно так же я не могу принять в счет оказанных услуг золото, или драгоценности, или что-нибудь в этом роде. Хронос весьма упрямая штука, сэр!

– Ну и как же вы выкручиваетесь? – спросил Герти с живым интересом.

– Есть один способ… – хмыкнул Питерсон. – Не очень-то честный, но единственно возможный. Я получаю оплату своих услуг информацией.

– Какого рода информацией?

– Номера выигравших лотерейных билетов, результаты скачек, итоги футбольных матчей. В будущем данные такого рода на удивление бережно сохраняются. Они и становятся моими личными дивидендами. Еще можно неплохо заработать на патентах. Клиент передает мне информацию о каком-то техническом изобретении нашей эпохи, которое появится в ближайшие несколько лет, а я, недолго думая, патентую его под своим именем. Грубовато, конечно, но что делать. Из-за всего этого, к слову, Канцелярия в свое время проявила к моей персоне весьма настойчивый интерес. Впрочем, ничего не хочу сказать про ваше ведомство, это было совершенно обоснованно.

– Потребовалось некоторое время, чтобы разобраться, – сухо произнес мистер Беллигейл.

– К тому же есть куда менее чистоплотные шлюхи, полковник. Они получают из будущей эпохи романы и стихи и издают их под своим именем. Вот уж где настоящая подлость. Впрочем, хлеб этот не только нечестный, но часто и горький. Разные эпохи, разные вкусы…

Герти кашлянул.

– Так значит, вы самый популярный специалист в Новом Бангоре?

Питерсон зарделся.

– Полагаю, что так.

– Но почему, если вы сами признаете, что устанавливаете высокую стоимость на свои услуги?

– На то есть много причин. Я мужчина, молод и с хорошим здоровьем. Это тоже имеет свою цену. Мало удовольствия арендовать, к примеру, тело дряхлого старика, мистера Фрейзера, чтобы затем тащить лишних пятьдесят фунтов и мучиться одышкой! Нет уж, сэр, мое тело стоит своих денег до последнего пенни. Правда, не могу сказать, что опыт дался мне дешево…

– Были инциденты? – тактично спросил Герти.

– Случалось, – скривился Питерсон, пощипывая ухо. – Как только я открыл свое дело, возникало множество самых разных случаев, и курьезных, и в высшей степени досадных. Однажды я имел неосторожность сдать в аренду свое тело на целых три дня одному благообразному джентльмену из Глазго. Я имею в виду Глазго двадцать седьмого века, разумеется… Тогда я был молод и исполнен верой в здравомыслие наших потомков. Увы. Спустя три дня, очнувшись, я обнаружил себя в сточной канаве на окраине Клифа, в одном исподнем, мучимого мигренью и едва живого. От меня разило джином так, что шарахались лошади. И ощущал я себя так, будто выпил целую цистерну этого пойла. Как выяснилось, этот джентльмен решил не терять даром времени и предпринял увеселительную прогулку по всем злачным местечкам Нового Бангора. Разумеется, ему хоть бы хны, у информационного слепка сознания не бывает похмелья, я же чуть не расплатился за его опыт собственной поджелудочной железой.

– Это было настоящим свинством с его стороны! – невольно возмутился Герти.

Питерсон ответил на это печальной усмешкой.

– Если бы только это… На заре моей карьеры темпоральной шлюхи не все складывалось гладко. Меня лягала лошадь – какой-то идиот, впервые ее увидевший, попытался подергать ее за хвост. Меня трижды выгоняли из публичных домов. Я не стану рассказывать за что, хоть мы все с вами и джентльмены. Лучше поверьте мне на слово: в будущем свобода нравов зачастую граничит с чем-то невообразимым… Не менее пяти раз меня избивали где-то в Шипси. Дважды я приходил в себя в полицейском участке. Один раз я чуть не утоп. Около десяти раз попадал под парокебы. А один раз подрядился надсмотрщиком на филиппинские сахарные плантации и, придя в себя, чудом успел удрать с отходившего корабля…

Герти ощутил невольное уважение к этому щуплому неказистому человеку. Судя по всему, в свои тридцать с небольшим лет он вместил множество жизней. Пусть и прожитых не им, а другими людьми.

– Сочувствую вам, – сказал он смущенно.

Питерсон лишь махнул рукой.

– Пустое. С тех пор я поумнел и давно поставил дело на надежную основу. Мое тело слишком дорогой товар, чтобы предоставлять его первому встречному без обязательств. Нет, сэр. Теперь каждый желающий арендовать мое тело подписывает со мной трехстраничный контракт. Я составил его с въедливостью лучших адвокатов. Там перечислено, чем позволяется заниматься в моем теле и чем нет. Указаны нормы потребления выпивки и диета, которой стоит придерживаться. Я не поленился предусмотреть все мелочи. Уличенный в несоблюдении контракта пожизненно лишается возможности иметь со мной дело. Если хотите, можете взглянуть…

Питерсон достал из кармана сложенный лист бумаги, пестрящий знаками параграфов и выглядящий весьма внушительно. Количеству его пунктов и подпунктов, прикинул Герти, мог бы позавидовать любой лондонский судья. Не собираясь читать текст, некоторые пункты он машинально выхватил взглядом.

– Запрещается фотографировать самого себя, – прочитал он с удивлением.

– Был один случай. – Питерсон смущенно усмехнулся. – Какому-то дураку вздумалось сфотографировать самого себя практически в упор. То есть самого меня. От вспышки магния я получил чувствительный ожог лица, в придачу чуть не ослеп.

– Запрещается целовать полисменов…

Питерсон смутился еще больше.

– У них там и в самом деле очень свободные нравы. Очень.

Герти с показной внимательностью перевернул несколько страниц.

– А как насчет стрельбы, мистер Питерсон? Стрельбу в живых людей ваш контракт, случайно, не предусматривает?

Питерсон вздернул голову.

– Любому моему клиенту запрещено умышленно причинять вред людям. В любой ситуации. Как вы понимаете, я не хочу одним прекрасным днем очнуться на каторге или того хуже…

– Значит, речь идет не только о покушении на убийство, но и о нарушении контракта. – Герти попытался воспроизвести хищную улыбку мистера Беллигейла и, судя по выражению лица Питерсона, вполне преуспел. – Если не возражаете, я задам вам несколько вопросов.

– Конечно! Именно за этим я вас и пригласил.

– Когда вы… снова стали собой?

– Этим утром, – с готовностью ответил Питерсон. – Обычно я работаю по шесть дней в неделю без перерыва, но в этот четверг позволил себе выходной. Немного побаливает колено. Подозреваю, кто-то из моих клиентов в нарушение контракта увлекается долгими прогулками…

– Вы заметили что-то странное после того, как восстановили контроль над собственным телом?

– В нашем деле акт приема-передачи не подписывается, – Питерсон натянуто улыбнулся, – но у меня есть обыкновение проверять сохранность всего того, что принадлежит мне. Все члены были на месте, боли отсутствовали, лицо не расцарапано, так что я счел, что имущество возвращено без дефектов. Мне, правда, показалось, что я улавливаю легкий запах сгоревшего пороха от правой руки, но до момента вашего визита я не был в этом уверен.

– Попытайтесь вспомнить, кто арендовал ваше тело вчера.

– Минутку, минутку… – Питерсон ожесточенно потер подбородок, припоминая. – Ах да, вчера была среда, день, который я выкраиваю для постоянных клиентов. Сейчас… Ага, был мистер Паддз, очень воспитанный пожилой джентльмен, обычно любуется морем и лакомится пирожными с заварным кремом. Потом еще Мистер Боуз, точно. Этот без ума от старых британских пабов и готов сидеть в них днями напролет, но мы договорились, что я не позволяю ему более трех пинт пива. Я-то не хочу превратиться в бочонок! Так… Мисс Лентингтон. Очень милая особа. Ее интересует мода викторианской эпохи и ничего кроме. Мистер Брейтман, ученый, почтенный историк. Мистер Лоувер, студент, пишет научную работу по теме банковского дела конца девятнадцатого века. Мистер Троут, пишет исторический роман. Даже обещал сделать меня в благодарность одним из персонажей… Вот, кажется, и все. Конечно, я могу свериться с журналом и бухгалтерией, но уверен, что всех назвал. Все мои клиенты очень благонадежные и законопослушные люди, никому из них не пришло бы и в голову стрелять в служащего Канцелярии!

– В таком случае потрудитесь сообщить, кто занимал ваше тело вчера около восьми вечера?

Питерсон задумался.

– Последняя смена, значит, с семи до полуночи… Чтоб меня черти взяли! Мистер Брейтман.

Герти насторожился.

– Вы сказали, он ученый?

– Да, историк. Мой постоянный клиент уже много лет. И, смею заверить, ни разу он не совершал, используя мое тело, чего-нибудь дурного. А уж стрелять в человека!.. Нет, совершенно невозможно. Здесь какое-то недоразумение.

– Может, кто-то похитил ваше тело? Угоняют же лошадей, так отчего бы какому-то лихачу не украсть такой ходовой товар?

– О нет, это технически невозможно. Без моего одобрения никто не может воспользоваться моим телом. Мистер Брейтман использовал его законно, в порядке запланированной очереди.

– Очень интересный джентльмен этот ваш Брейтман. – Мистер Беллигейл прищурился так, что у Герти засосало под ложечкой. Судя по мгновенной бледности, охватившей Питерсона, взгляд второго заместителя с одинаковым эффектом воздействовал на всех. – Пожалуй, я бы не отказался от беседы с ним. Когда это можно устроить?

– Ну… – Питерсон замешкался. – Следующая его смена только через неделю. Если вам удобно…

– Не очень-то благородно со стороны тех, кто управляет временем, заставлять себя ждать. Я бы хотел переговорить с мистером Брейтманом немедленно. Это возможно?

Питерсон вяло запротестовал:

– Исключено. Есть установленные правила и смены. Нарушение установленного порядка может плохо сказаться на деле…

– Я думаю, Канцелярия в силах нанести вашему делу еще больший урон, – флегматично заметил мистер Беллигейл. – Как вы думаете, снизится ли поток ваших клиентов, если единственным их развлечением в теле мистера Питерсона будет разглядывание Нового Бангора через решетку?.. Впрочем, наверняка найдутся любители и подобного времяпрепровождения: вы сами сказали, что в будущем царят весьма странные нравы.

– Уникальная возможность ощутить на собственном опыте атмосферу колониальной тюрьмы девятнадцатого века, – не удержался и Герти. – Настоящие цепи, всамделишные крысы и самая подлинная гнилая каша из всех, что когда-либо приходилось пробовать. Ради подобного аттракциона клиенты попрут к вам валом!

Питерсон быстро скис. Он явно не относился к людям, способным на долгое и упорное сопротивление. Впрочем, Герти легко мог его понять. Общество двух канцелярских крыс, удобно рассевшихся на кухне, могло лишить душевного равновесия даже самого выдержанного человека. Питерсон же к такому типу людей явно не относился.

– У меня на сегодня не назначено посетителей, – пробормотал он. – В принципе, я могу по своей инициативе предложить ему встречу…

– Подходит, – мистер Беллигейл степенно кивнул. – Не бойтесь, Канцелярия оплатит вам это время согласно вашему прейскуранту.

– В таком случае я согласен.

– Правильное решение, мистер Питерсон.

– С вашего позволения, джентльмены, я начну немедленно.

Герти ожидал, что Питерсон откроет тайник и извлечет из него что-то наподобие машины времени из романа. Что-то громоздкое, со множеством проводов и кабелей, плюющееся разноцветными искрами… Но его ожидало разочарование. Ничего подобного темпоральный проститут делать не стал. Он откинулся поудобнее в кресле и прикрыл глаза.

– Вам ничего не требуется для установления связи? – уточнил Герти.

– Ничего, – негромко произнес Питерсон. – У них есть аппараты, настроенные на частоту моего мозгового излучения. В течение десяти секунд я свяжусь с диспетчером и передам мистеру Брейтману ваше предложение.

– А если он не согласится? – спросил Герти.

Ответа не последовало. Питерсон лежал с закрытыми глазами и запрокинув голову. Дыхание его выровнялось, стало глубоким. Со стороны он выглядел как обычный человек, задремавший в кресле после сытного обеда.

«Может, так все и есть? – Герти поморщился от этой болезненной мысли. – Что, если этот Питерсон всего лишь умалишенный, страдающий раздвоением личности? Выдумывает себе несуществующих компаньонов, явившихся из будущего, и настолько поднаторел в этом искусстве, что умудрился провести даже Канцелярию…»

Была и другая мысль, еще более неприятная, которую Герти пытался не додумывать, укрыв за первой. Потому что, как только она проникала в мозг, рассудок охватывало что-то сродни окоченению, а все мыслительные процессы сами собой замирали.

Почему кто-то в будущем хочет его, Гилберта Уинтерблоссома, смерти?

Питерсон негромко застонал и внезапно открыл глаза.

– Что-то случилось? – спросил Герти взволнованно. – Какая-то ошибка?

Он ожидал, что Питерсон смущенно улыбнется в своей обычной манере. Но тот, пробормотав что-то неразборчивое, вдруг резко поднял голову. От неожиданности Герти пошатнулся на стуле. И едва не упал, когда встретил взгляд Питерсона, устремленный прямо на него.

Но это не был взгляд Питерсона. С лица темпорального проститута на него смотрели чужие глаза. Они сохранили голубой цвет, но более не казались ни смущенными, ни наивными.

С лица Эрсиваля Котта Питерсона на Герти взирали невыразительные и блеклые глаза убийцы. Те самые, что он видел вчера до тех пор, пока ночь не разорвало пороховым пламенем.

– Добрый день, полковник, – человек с лицом Питерсона заворочался, поднимаясь, – а вы, кажется, живучее, чем я думал…

* * *

«Это Питерсон», – подумал Герти, не замечая, что пятится к стене.

«Нет, это не Питерсон», – подумал он тремя секундами позже, ощутив, что отступать уже некуда.

Человек, вставший из кресла, был Питерсоном и в то же время не был им. Он оправил галстук не как Питерсон: было видно, что тот затянут туже, чем ему привычно. Он повел плечами совсем не как Питерсон, точно разминаясь после долгого сна. Он несколько секунд разглядывал, хмурясь, собственные пальцы, как если бы пальцы Питерсона показались ему недостаточно гибкими и послушными.

Он… У Герти закружилась голова. Человек, который был Питерсоном, уже не был Питерсоном. И вел себя так, как обычно ведет джентльмен, выходя из примерочной и пытаясь определить, не жмет ли ему новый костюм.

Но даже если бы Питерсон был гениальным актером, способным на полное перевоплощение, он не смог бы подделать глаза. А глаза не имели ничего общего с глазами Питерсона. Их новый взгляд, прямой, немного ироничный и необычайно ясный, заставил Герти несколько секунд нечленораздельно мычать.

Визитер, казалось, не испытывал ни малейшего смущения от ситуации.

– Постоянно забываю, до чего же у вас чудная мода, – пробормотал он, дергая воротник. – Совершенно никакого уважения к естественным потребностям человеческого тела. Впрочем, не удивлюсь, если скоро и у нас появятся подобные фасоны. В отличие от вшей и герпеса, мода имеет свойство распространяться даже через темпоральные связи…

Единственным, кто нимало не смутился подобной переменой, оказался мистер Беллигейл.

– Назовите себя, – его голос приглушенно лязгнул, как компостер, которым в Канцелярии пробивали дырки на мемокартах, – полное имя и род занятий.

Питерсон усмехнулся. Голос второго заместителя, от которого у обычного человека мигом сдуло бы краску с лица, не произвел на него особенного впечатления.

– Жеральд Уххамед Усейн Брейтман. – Он склонил голову на шее, которая вдруг стала казаться куда более подвижной, чем у Питерсона. – Что же до рода занятий – здесь есть некоторое затруднение.

– Вы ученый-историк?

– Ученый. Но не совсем историк.

– Кто же?

– Боюсь, в ваше время еще не существует подходящего понятия. Основы науки, которую я представляю, будут заложены, если не ошибаюсь, лишь спустя двести лет. Но, чтобы внести относительную ясность, можете считать меня физиком.

– На данный момент, мистер Жеральд Уххамед Усейн Брейтман, я считаю вас убийцей, – холодно обронил мистер Беллигейл, разглядывая собеседника. – Лицом, покушавшимся на жизнь сотрудника Канцелярии. И, чтобы я не уверился в этой мысли окончательно, вам стоит весьма откровенно отвечать на те вопросы, которые вам сейчас зададут.

Брейтман поморщился.

– Перестаньте, – посоветовал он, вновь усаживаясь в кресло. – Время моего темпорального сеанса ограничено, будет опрометчиво тратить его на нелепые игры. Мы оба знаем, что Канцелярия, при всем богатстве своих полномочий, бессильна вынудить меня к чему бы то ни было. У меня, видите ли, иммунитет особого рода, гораздо сильнее любой дипломатической неприкосновенности. Я в некотором роде экстерриториален.

Манера сидеть у него была неествественная. Брейтман сидел с прямой спиной, вытянувшись так, точно его настоящее тело не было привычно к мягким кожаным креслам – скорее, подумалось Герти, к жестким лабораторным табуретам.

– Очень многие люди недооценили ассортимент методов Канцелярии. – Мистер Беллигейл улыбнулся скупой улыбкой гробовщика. – Но очень немногие из них получили возможность раскаяться.

– С тем же успехом вы можете арестовать голос в телефонной трубке. – Брейтман пожал плечами. – Я всего лишь визитер, гость мистера Питерсона. Конечно, вы можете заточить его в своей крысиной норе и даже применить к нему свой хваленый арсенал методов дознания. Только вот до меня вам не добраться, мистер второй заместитель, и вы сами это прекрасно сознаете. Кстати, мне бы не хотелось, чтоб мистеру Питерсону был причинен какой-либо вред. Его нельзя назвать великим умом, но он по-своему славный малый и не раз мне помогал.

– В убийствах?

– Нет, – глаза Брейтмана потемнели, сразу став серьезнее, – не вздумайте обвинять его в том, чего он не совершал. Единственный раз, когда он взял в руки оружие, произошел по моей воле.

– Это было вчера, когда вы собирались убить полковника Уизерса?

Брейтман поразительно легко выдержал взгляд мистера Беллигейла.

– Да, – сказал он. – Когда я собирался убить полковника Уизерса.

Удивительно: он не стал ни увиливать, ни тянуть время, ни делать еще что-либо из того, что делают обычно обвиняемые преступники. Более того, лицо его осталось спокойным, не отразив и толики душевного волнения.

– Вы только что сознались в покушении на убийство должностного лица, – проскрипел мистер Беллигейл. – Вы осознаете, что это значит?

– В полной мере. И, прежде чем мы продолжим нашу беседу, которая по всем признакам будет интересной, вам, джентльмены, тоже стоит осознать две вещи. – Человек, бывший еще минуту назад Питерсоном, выставил вперед два тонких пальца. – Во-первых, я явился сюда лишь потому, что имел на то собственное желание. Этот разговор – демонстрация моей доброй воли, учитывайте это. Как минимум для того, чтоб не использовать на мне свои канцелярские фокусы.

Мистер Беллигейл кивнул.

– А во-вторых?

– Во-вторых, я буду говорить лишь с полковником Уизерсом. Наедине. Не сочтите это за неуважение к вашей должности, мистер Беллигейл, но это непременное условие нашей дальнейшей беседы.

– Исключено.

– В таком случае разговор не состоится, – холодно сказал Брейтман. – И я вынужден буду откланяться, как выражаются в вашем обществе. Будет ли это подходящей ценой за вашу щепетильность?

– Не далее как вчера вечером вы уже стреляли в полковника, – невозмутимо заметил мистер Беллигейл. – И только удачное стечение обстоятельств спасло его. Не думаете же вы, что я позволю вам исправить собственную ошибку?

– Мне не понадобится вторая попытка, довольно было и одной.

– Так легко отступаетесь от цели?

– Напоминаю вам, что я ученый, а не убийца. Револьвер не относится к списку моих излюбленных инструментов. Слишком примитивный механизм.

Брейтман-Питерсон остановил свой взгляд на Герти, который, все еще прижавшись спиной к стене, оставался безмолвным слушателем. И с удовольствием оставался бы таковым и далее.

– А что скажете вы, полковник?

– Я?

– Даю слово, что более не буду посягать на вашу жизнь. Взамен прошу лишь уделить мне немного вашего времени. К нашей обоюдной пользе. Дело в том, что нам с вами следует многое обсудить.

Герти сглотнул. Он слишком хорошо помнил эти глаза. И знал, что их обладатель, доведись ему еще раз спустить курок, сделает это без колебаний. Такие люди, как этот Брейтман, не колеблются. А во второй раз счастливая случайность уже не позволит ему растянуться на полу. Второй раз может стать для полковника Уизерса последним, как и для Гилберта Уинтерблоссома.

С мрачной мысленной усмешкой, вполне отвечающей моменту, Герти подумал, что на его могильной плите и в самом деле может быть написано два имени. Но это должно быть что-то броское и исполненное чувства. Например, «Под этой плитой нашли покой две мятущиеся души. Бесстрашный полковник Уизерс, доблестный сын Англии. И канцелярская сошка Уинтерблоссом, так и не понявший ничего до самой своей смерти».

– Ваше предложение мне подходит, – с достоинством кивнул он. – Мистер Беллигейл, вас не затруднит оставить нас с этим джентльменом наедине?

Мистер Беллигейл стиснул челюсти. Было видно, что предложение Герти совершенно его не вдохновляет. Но и резко возразить, в силу сложившейся ситуации, он не мог.

– Полковник, вы отдаете себе отчет…

– Все в порядке, – заверил его Герти. – К тому же я вооружен, а вы будете неподалеку.

– Этот человек не далее как вчера собирался вас убить, – напомнил второй заместитель. – Не очень-то дальновидно верить ему на слово.

Но Герти уже взял себя в руки. Его сумрачное альтер-эго, полковник Уизерс, принял штурвал на себя.

– Обыкновенно у людей есть лишь один шанс меня убить, – многозначительно улыбнулся Герти. – Второго шанса я им уже не даю. Со мной все будет в порядке. К тому же я не один. Со мной будет это.

Нарочито аккуратным жестом он достал из кармана револьвер и положил его на стол прямо перед собой. Брейтман практически не удостоил оружие взглядом, точно это был какой-нибудь примитивный прибор из древней эры, не представляющий никакого интереса, кроме археологического.

– Считаю своим долгом заметить, что этот человек опасен, – все-таки сказал мистер Беллигейл. – Он пытался вас убить и, следовательно, может совершить еще одну попытку. И при всем вашем мужестве…

– Вы не ученый, – в голосе Брейтмана прорезалось что-то вроде легкого презрения, – иначе бы вы давно уже поняли. Я пытался убить полковника Уизерса, не отрицаю. И именно поэтому я не совершу второй попытки. Не знаю, как в девятнадцатом веке, а там, откуда я прибыл, люди, способные раз за разом биться головой о кирпичную стену, редко достигают научных успехов.

– Я буду в соседней комнате, полковник, – сказал на прощание мистер Беллигейл, снимая шляпу со спинки стула. – На тот случай, если понадоблюсь.

– Конечно. – Герти улыбнулся подрагивающими губами.

Он только сейчас в полной мере осознал, что по доброй воле лишился единственного своего защитника. А ведь это вполне могло быть ловушкой. Примитивной ловушкой, в которую глупая мышь сама сунула морду, вынюхивая невесть что.

«Не мышь. – Герти попытался закрепить улыбку на лице, сделав ее более уверенной. – Крыса».

Человек, назвавшийся Брейтманом, не сразу отреагировал на перемену обстановки, точно и не заметил, как остался с Герти наедине. Некоторое время он рассеянно щелкал суставами, сооружая из пальцев Питерсона странные фигуры. Возможно, это помогало ему сосредоточиться. Впрочем, судя по его глазам, горевшим постоянным светом, ровным, как сияние гальванической лампы, этот человек постоянно пребывал в состоянии полного сосредоточения. Герти тоже молчал, не зная, с чего начать. Тишина вокруг них стала немного неестественной, как вокруг плохо знакомых джентльменов в курительной комнате какого-нибудь лондонского клуба. И даже как будто пропитанной едкими испарениями, по сравнению с которыми самый вонючий табак показался бы райским ароматом.

Когда Брейтман резко поднялся на ноги, Герти уже был так нагальванизирован, что мгновенно схватил револьвер. Но гость этого даже не заметил. Открыв буфет, он запустил туда руку, что-то нащупывая.

– Где-то здесь он держит бисквиты… – пробормотал Брейтман. – Наш хозяин, мистер Питерсон, во всех смыслах образцовый джентльмен и образец добродетели, но кормить гостей вчерашним пудингом… Если вы не против, я немного подкреплюсь. Тем более что разговор, скорее всего, предстоит долгий, а я чувствую себя чертовски вымотанным после этого темпорального скачка.

– Будьте как дома, – фальшивым голосом сказал Герти, – не стесняйтесь.

Судя по тому, как легко Брейтман вел себя на кухне Питерсона, он и был здесь как дома. Нимало не смущаясь, он налил себе чая и принялся за еду. Ел он неспешно, вдумчиво, подолгу жуя и подбирая пальцем даже мелкие крошки. Так ест воспитанный человек, испытывающий нечто большее, чем голод.

– Нравится местная кухня? – натянуто улыбнувшись, поинтересовался Герти. Сам он не смог бы сейчас съесть и макового зернышка.

Брейтман сдержанно кивнул.

– Необычайно. Возможно, это лучшее из того, что я здесь нашел.

Герти ощутил себя немного уязвленно. Как будто бисквиты и холодная телятина были единственным стоящим достижением Британской империи за все века ее существования.

– Могу одолжить вам поваренную книгу, – немного язвительно сказал Герти. – Если, конечно, ваша тамошняя полиция не конфискует ее.

Брейтман дернул щекой, не обратив внимания на сарказм.

– Все равно мне не найти ингредиентов. Знаете, полковник, никогда не страдал чревоугодием. Но оказавшись здесь… Фунтов десять мистера Питерсона, боюсь, на моей совести. Ничего не могу с собой поделать, иногда мне приходилось нарушать контракт.

– На нем это не сказалось, у вашего хозяина, судя по всему, прекрасный обмен веществ.

– Счастливый человек, – согласился Брейтман. – А может, и несчастнейший из всех ныне живущих. Вдумайтесь только, каково ему приходится. Он тратит свою жизнь на праздность, похоть и чревоугодие, совершенно не получая от этого удовольствия. Все жизненные блага проходят мимо него, а точнее сквозь него. Он ест деликатесы в лучших ресторанах острова, но не чувствует их вкуса. Он проводит ночи с самыми обольстительными дамами, но даже не помнит их лиц. Он предается всем мыслимым порокам, но получает лишь звенящую наутро голову, изжогу и несварение. Справедливо ли это?

Философствующий и уничтожающий бисквиты Брейтман не был похож на убийцу. Глаза его остались так же внимательны и холодны, как и в ту памятную ночь, но Герти отчего-то немного расслабился.

– А что насчет ванили? – спросил он. – С ванилью у вас дома тоже не все просто?

К его удивлению, Брейтман красноречиво скривился, как если бы в мясе ему попалась дробинка.

– Так вот что меня выдало, – пробормотал он. – Что ж, сам виноват. Не сдержался. Полагаете, так-то просто впервые в жизни убить человека? Я почти пересилил себя. Убедил себя в том, что оказываю миру величайшую услугу.

– Но при чем здесь ваниль? – спросил окончательно сбитый с толку Герти. – Какой-то ритуал? Этот запах что-то значит?

– Только то, что между мной и вами, полковник, лежит шесть сотен лет с небольшим. За это время человеческое тело подверглось… многим изменениям. И не всегда, увы, запланированным. Не бледнейте, все не так ужасно. Мы не превратились в каких-нибудь разумных кальмаров. Но наша физиология в отдельных мелочах показалась бы вам немного необычной. Что поделать, столетия генетических модификаций, направленных мутаций и природных катаклизмов не могли пройти даром.

Несмотря на набитый рот, голос Брейтмана оста-вался уверенным и звучным. Его напевные интонации обладали свойством успокаивать собеседника, настраивать его на собственную волну, увлекать за собой. Незаменимое качество для человека, которому часто приходится читать лекции, но едва ли полезное для уличного убийцы.

– В каком смысле необычной? – несмело спросил Герти, не будучи уверенным в том, что хочет услышать ответ.

– Определенные вещества, заключенные в стручках семейства Orchidaceae, обладают способностью стимулировать нашу нервную систему. Схожее воздействие на вас самих оказывают опиаты. Впрочем, с вашего позволения, я не стану читать лекцию на тему биохимии. У нас мало времени, к тому же это не совсем моя область.

– Ваниль воздействует на вас как наркотик?

Брейтман поморщился.

– Допустим, что так. Только не вздумайте читать мне мораль! Ваш век, знаете ли, тоже вызывает у наших историков многочисленные вопросы. Некоторые даже считают его колыбелью всех современных пороков…

– Но ваниль…

– Все растения семейства Orchidaceae вымерли приблизительно в двадцать втором веке, – нетерпеливо пояснил Брейтман, мусоля в пальцах бисквитную корку, которой подбирал подливку. – Генетического материала не сохранилось. В ваше же время ваниль распространена повсеместно, правда, преимущественно в качестве пряности. Ничего удивительного, что темпоральные туристы зачастую не способны отказаться от соблазна. Для многих из них это единственный способ отведать запретный плод.

– Так вот отчего тело мистера Питерсона расписано на много лет вперед! – воскликнул Герти, не удержавшись и вызвав тем самым болезненную гримасу на лице собеседника.

– Нет, черт возьми, – саркастично буркнул Брейтман, откладывая кость. – Просто тысячи людей загорелись желанием изучать викторианскую архитектуру и прочесть «Север и Юг»[48] в подлиннике!

– Теперь я понимаю, отчего вы промахнулись, – протянул Герти. – Слишком много ванили, а?

Брейтман досадливо махнул рукой.

– Ерунда. Спорить не стану, я немного закинулся ванилью перед тем, как отправиться за вами. Но я принял лишь пять гран[49], достаточная доза, чтобы взбодриться и убрать неприятную дрожь в руках. Я хотел поразить вас первым же выстрелом. В сердце. Наверняка. Тогда я еще не понимал…

Герти подавил внутреннюю дрожь. Человек, задумчиво кусающий бисквит и сидящий напротив, лишь по счастливой случайности не пробил ему вчера грудь. Если бы не та благословенная помойная лужа на тротуаре, лежать бы ему сейчас на холодных металлических носилках под светом яркой лампы…

– Отчего вам вздумалось меня убить? – резко спросил Герти, хлопнув ладонью по столу так, что жалобно звякнул заварочный чайник. – Я не оставил наследства вашему прапрадеду? Или мой потомок станет новым Бонапартом? Или это своего рода развлечение в вашем времени: отправляться в прошлое, чтоб застрелить ничего не подозревающего человека? Темпоральное сафари?

Брейтман перестал есть.

– Все немного сложнее, полковник, – вздохнул он. – Кстати, раз уж на то пошло, не стоит ли мне обращаться к вам по настоящему имени, мистер Уинтерблоссом?

Герти ощутил некоторое окоченение членов, хоть и знал, что мистер Беллигейл не в силах их подслушивать. От того, как запросто Брейтман назвал его истинное имя, по телу слабым гальваническим разрядом прошла паника.

«Слишком долго прожил под чужой личиной, – подумалось Герти. – Вот нервы и шалят. Как жаль, что в моем случае ваниль, скорее всего, не поможет…»

– Откуда вы знаете? – прошипел Герти.

Брейтман безмятежно улыбнулся.

– Я мог бы сказать, что будущему все ведомо. Но лучше скажу правду. Ваше имя я узнал из вашего бумажника. Да, того самого, похищенного в первый же ваш день на острове. Дело в том, что его похитили по моему приказу.

Герти вновь вспомнил бродягу, перхающего угольной пылью.

– Негодяй! Значит, вы не только убийца, но и вор?

– При этом я еще и ученый. – Брейтман не очень изящно сплюнул в блюдце крошку. – К вашим услугам. Впрочем, призываю вас отбросить эмоции. Наше дело и так непозволительно запуталось.

– Какое еще наше дело? – спросил Герти, не скрывая презрения. – У меня не может быть никаких дел с такими, как вы!

– Слишком поздно, мистер Уинтерблоссом. Потому что вы уже по шею в этом деле. Я бы и сам рад обойтись без вашего участия, но…. Вы не поверите, насколько все сложно.

Герти демонстративно взял в руки револьвер.

– Тогда начинайте говорить, мистер путешественник.

Брейтман вздохнул.

– Некоторые лекции я начинаю с вопросов. Это хороший прием. Вместо того чтоб погрузить слушателя в море чужих мыслей, они подстегивают его собственные. Заставляют сконцентрироваться и заново оценить все, ему известное. Я буду задавать вам вопросы, мистер Уинтерблоссом. Едва ли вы сможете ответить на них. Но в тот момент, когда вы задумаетесь, возможно, вы откроете для себя что-то новое.

– Прекратите ваши словесные фокусы!.. – потребовал Герти.

– Что такое Новый Бангор?

* * *

Этого вопроса он не ждал.

– Простите?..

– Отвечайте, мистер Уинтерблоссом. Отвечайте не задумываясь. Что такое Новый Бангор?

– Это… остров, – беспомощно сказал Герти, все еще сжимая в руке револьвер. – Самая южная колония Ее Величества в Полинезии.

– Прекрасно. В каком году она основана?

Герти уставился на него, ничего не понимая.

– В тысяча семьсот… Или позвольте, в тысяча шестьсот… Господи, да какая разница?

– Кто является ее генерал-губернатором на настоящий момент?

– Н-не помню. Вылетело из головы.

– Кем был открыт остров?

Брейтман задавал вопросы быстро, один за другим, так же, как стрелял из револьвера. Это были очень простые вопросы, но Герти, к собственному своему смущению, ощутил, что не может на них ответить. Ответы были очевидны и давно ему известны, но в тот момент, когда требовалось извлечь их на поверхность, Герти обнаруживал, что не может ничего произнести.

– На какой широте находится Новый Бангор?

– Стойте… Погодите…

– Какой у него флаг?

– Какое отношение все это имеет ко мне?

– Когда вы узнали о существовании Нового Бангора?

– Давным-давно, в детстве.

– Откуда?

– Из учебника, надо думать, откуда еще?

– Вы помните карты острова из учебника? Может, что-нибудь еще? Норму климатических осадков? Количество выращиваемого в год сахарного тростника?

– Отстаньте вы от меня с дурацкими вопросами! – крикнул наконец Герти, вконец сбитый с толку и донельзя смущенный. – Что вам от меня надо?

Брейтман промокнул губы салфеткой.

– Мне надо, чтоб вы начали думать, – мягко сказал он. – И вы уже близки к этому. Не расстраивайтесь, сейчас вы пробиваетесь через своего рода ментальный барьер. Это нелегкий процесс. Иногда даже страшный. Но неизбежный, если вы хотите взглянуть правде в глаза.

«Он попросту дурачит меня, – устало подумал Герти, не зная, что делать с револьвером. – Пускает пыль в глаза, пытается запутать. Для того и эти бессмысленные вопросы. Вот к чему он ведет…»

– Продолжаем, – мягкость в голосе Брейтмана быстро уступила место жесткому напору. – Вспомните то время, когда жили в Лондоне.

Герти вспомнил.

На удивление это далось ему не без труда. Все воспоминания о Лондоне показались вдруг смазанными, тусклыми, как контуры на картине, которую повесили слишком близко от камина и краски на которой поплыли от жара. И сам Лондон на краткий миг вдруг показался ему картиной. Зыбкой и едва видимой картиной, которую он увидел в чужой квартире через мутное стекло. Он помнил гул трамваев на Пикадилли, помнил запах сырого лондонского рассвета, помнил беспокойные звоночки в канцелярии мистера Пиддлза, помнил густой угольный смог, стелющийся над неприветливой Темзой… Он помнил много вещей, но все эти вещи отчего-то отказывались соединяться друг с другом, как кусочки сложной головоломки, которая упала с каминной полки и разбилась на тысячу фрагментов.

Что ж, это было ожидаемо. За три месяца, проведенные на острове, свежие впечатления успели полностью перекрыть воспоминания о лондонской жизни, которая уже казалась ему далекой и блеклой, будто выцветший холст в позолоченной и порядком рассохшейся раме.

– Воспоминания не кажутся вам смазанными?

– Немного, – натянуто произнес Герти, не желая признаваться в этом даже самому себе. – А вы откуда знаете?

– Это влияние острова. Так обычно и происходит.

– Что происходит? И что с моей памятью?

– С вашей памятью все в порядке, – грустно улыбнулся Брейтман. – Все дело в острове. Вы только что начали ломать его собственную защиту. Ту самую, которой он оцепил ваше сознание. Продолжайте вспоминать, мистер Уинтерблоссом. Вы часто читали газеты в своей прежней жизни?

– Да.

– Попытайтесь вспомнить какую-нибудь новость о Новом Бангоре. Любую, пусть даже самую незначительную.

Герти попытался.

И ничего не вспомнил.

Это тоже было удивительно, ведь он всегда с удовольствием читал газетные заметки, посвященные колониальному быту. Новости о постройке первой железной дороги в Индии, описание быта аборигенов с Британских Виргинских остров, дневники покорителей Тринидада и Антигуа. Не раз, читая их, он воображал себя то не знающим жалости охотником с островов Юнион, идущим по следу легендарного белого ягуара, то негоциантом, добывающим слоновью кость в устье Ориноко, то капитаном, беспечно преодолевающим шторма Южной Австралии.

Лондонская канцелярия мистера Пиддлза была бедна на события. Герти работал допоздна, до тех пор пока стрекот бесчисленных пишущих машинок не превращался в скрежет, от которого ломило виски, а аккуратные бланки одним своим видом вызывали мигрень. Газету он читал лишь урывками, десять минут за ланчем и полчаса после работы, трясясь на жестком сиденье омнибуса. Газеты часто писали о колониях, находя в этой теме отдушину для читателя, с точки зрения которого Европа давно превратилась в слишком тесный и слишком грязный дом, к тому же то и дело сотрясаемый подземными толчками. Давясь остывшим чаем и корпя над формулярами, Герти не раз представлял себя бронзовым от загара гребцом где-нибудь у берегов Новой Гвинеи или следопытом, исследующим таинственные, кишащие мятежниками острова Питкэрн. Именно поэтому он испытал ни с чем не сравнимую радость, увидев в руке мистера Пиддлза свое новое назначение. Новый Бангор. Другая сторона света. Остров в самом центре Полинезии, до сих пор не укрощенной и дикой, но мало-помалу подчиняющейся белому человеку…

Цепко поймав это воспоминание, Герти отчего-то вместо радости ощутил болезненную неуверенность. Как человек, попытавшийся схватить бабочку, но в последнюю секунду цапнувший пальцами зло гудящего шершня. В этом воспоминании было что-то не так.

Он явственно помнил свою радость от нового назначения, но отчего-то, хоть убей, не мог вспомнить ничего о самом острове. Он не припоминал ни единой газетной статьи, а ведь газеты не могли обойти своим вниманием столь большую территорию, являющуюся истинной жемчужиной в богатом созвездии британской короны. Но ведь газеты должны были писать о нем! С чопорной газетной индифферентностью сообщать о планах на урожай этого года и назначениях чиновников колониальной администрации, перечислять возведенные памятники и именовать вошедшие в порт корабли… Герти не мог вспомнить ни единой статьи, посвященной Новому Бангору.

Он попытался вспомнить карту Полинезии, висящую в его лондонской гостиной. Герти недаром был на хорошем счету на службе: он обладал прекрасной зрительной памятью и легко мог воспроизвести сложный узор, сложенный из многих островов Южного полушария. Он хорошо помнил контуры Соломоновых островов, Новой Зеландии, Науру, Южного Уэльса. При должной концентрации можно было восстановить абрис Тасмании, островов Савидж, Норфолк, Картье… Не было среди них лишь одного. По какой-то причине Герти, как ни напрягал память, не мог вспомнить очертаний Нового Бангора. Они смылились, истерлись, растаяли, растворились, рассыпались…

Герти вдруг сделалось жутко. Настолько, что револьвер пришлось вернуть в карман, чтоб Брейтман не заметил, как подрагивают держащие его руки.

– В чем дело? – с преувеличенным беспокойством осведомился Брейтман, пощипывающий свой бисквит. – Вы выглядите не очень-то обнадеженным. Плохие воспоминания?

Герти потребовалось добрых полминуты, чтоб собраться с мыслями и посмотреть ему в глаза.

– Я не помню.

– Попробуйте вспомнить хоть что-нибудь. Ведь не может вся Англия бойкотировать такой большой остров! Должно быть что-то. Разговоры на улицах. Споры сослуживцев. Скучные воспоминания ветеранов.

Герти попытался вспомнить – и вновь безо всякого результата. Память, хранившая в себе тысячи самых разнообразных мелочей, готовая отозваться на знакомый звук, при упоминании Нового Бангора отчего-то хранила самое зловещее молчание.

Это было страшнее всего. Часть его памяти попросту исчезла, а он даже не заметил как и когда. Что-то вторглось в его разум, стерев его составляющую. Что-то вплелось в него, Гилберта Уинтерблоссома, уже здесь, на острове. Когда и как это произошло? И почему он забыл только то, что знал о Новом Бангоре, пока жил в Лондоне?

Брейтман милосердно отвел взгляд.

– С вами все в порядке, мистер Уинтерблоссом, не терзайте себя. Память не лжет вам. Вы не могли ничего знать о Новом Бангоре. Ни в одной газете не появлялись статьи, посвященные Новому Бангору. Ни на одну английскую карту не нанесены его контуры. Его координаты неизвестны капитанам флота Ее Величества.

Герти поперхнулся, словно в дыхательное горло провалилась бисквитная крошка, хотя он-то как раз ничего не ел. Просто воздух стал неожиданно сухим и плотным.

– Вы смеетесь!

– А похоже? – осведомился Брейтман с некоторой насмешливостью. – Нет, мистер Уинтерблоссом, я совершенно серьезен. Более того, я много лет изучал историю Нового Бангора и, как ученый, могу лично засвидетельствовать, что этот остров попросту отсутствует в привычной вам ноосфере. О нем не пишут книг, не издают воспоминаний, его не рисуют на картинах и не отмечают на лоцманских картах. Ни в одной библиотеке Британии вы не найдете даже его упоминания. А если вы вздумаете расспрашивать о нем людей, те будут только пожимать плечами.

– Заговор молчания? – криво усмехнулся Герти, не зная, как еще реагировать на подобную бессмыслицу. – Остров засекречен?

– Ну что вы! Как можно засекретить остров, на котором живет под триста тысяч человек? Это не под силу даже секретной службе Ее Величества. Все проще и вместе с тем сложнее. Но вам может не понравиться то, что вы сейчас услышите.

Герти поднялся. Несмотря на то что последние полчаса он сидел, ноги гудели так, точно он целый день грузил мешки с песком.

– Не собираюсь и слушать. Вы перепутали время, мистер Брейтман, вам стоит отправиться в эпоху, где люди попроще и подоверчивее. Если вас не затруднит, верните мистера Питерсона… Я устал от этих фокусов.

– Устали? – Брейтман желчно усмехнулся, забыв про недоеденный бисквит. Когда он поднялся на ноги, то показался еще более худым, чем владелец тела. – Тогда разрешите показать вам последний на сегодня. Прошу!

Он резко открыл один из ящиков буфета и запустил туда руку. Быстрее, чем Герти успел бы отреагировать. Наверно, он долго к этому готовился, усыпляя его бдительность. Закружил голову нелепыми вопросами. Сбил с толку. Смутил. И вот теперь…

Герти едва не застонал от запоздалой и оттого вдвойне мучительной злости. Он уже видел блеск металла в вынырнувшей руке Брейтмана. И знал, что секунду спустя прямо в лицо ему ударит пороховой взрыв, багровый вперемешку с черным, разрывающий все сущее, швыряющее мгновенно окоченевшее тело обратно в кресло…

В этот раз он не промахнется. Ворвавшийся спустя секунду мистер Беллигейл обнаружит лишь окровавленное тело полковника Уизерса, на лице которого застынет выражение недоверчивого удивления.

– Вам бы тоже чего-то съесть, мистер Уинтерблоссом.

– Простите? – едва слышным голосом спросил Герти.

– Выглядите нездоровым. И как будто побледнели.

В руке Брейтмана не было револьвера. Он держал что-то другое, что, кажется, не было оружием.

– Воздух, – выдавил Герти. – Из-за здешнего зноя у меня часто прыгает артериальное давление, не обращайте внимания. Что это у вас?

Брейтман молча продемонстрировал находку, держа ее на ладони.

– Думаю, вы узнаете эту вещицу.

– Мой бумажник!

– Да. Собственность У. П. Уинтерблоссома, если верить тиснению. Кстати, неплохая кожа. В наше время такой не раздобыть.

– Верните его! – потребовал Герти, забыв, что спрятал оружие.

– Охотно. Тем более что его содержимое не так уж и впечатляет. Десять фунтов банкнотами, чек, еще какая-то мелочь…

Брейтман молча раскладывал на столе шуршащие бумажки.

– А… а визитные карточки? – не своим голосом спросил Герти, обмерев и наблюдая за быстрыми движениями Брейтмана, который точно раскладывал сложный пасьянс.

– Лишь две или три. Большая их часть, судя по всему, попали в чужие руки. Мы оба знаем чьи, но не будем об этом. Тем более что самое интересное уцелело. Узнаете?

Он вытащил из специального отделения конверт коричневой бумаги. От его хруста у Герти отчего-то сдавило сердце.

– Мои документы! – воскликнул он.

Он потянулся было за конвертом, но Брейтман молча убрал руку подальше.

– Раз это ваша собственность, вы, конечно, знаете, что внутри.

– Что за глупый вопрос! Разумеется!

– Перечислите.

– Кхм… Мое командировочное удостоверение из лондонской канцелярии. Рекомендательное письмо. Формуляр о переводе в Новый Бангор. Все, что мне выдали в Лондоне при назначении на новое место службы.

– Вы уверены? – с непонятной мягкостью спросил Брейтман.

– Еще бы! Верните мои документы!

Брейтман молча подал Герти хрустящий конверт.

– Прошу.

Герти принялся вытаскивать из него бумажные листы. Пальцы с трудом его слушались, бумага под ними едва не рвалась. Наконец ему удалось вытащить содержимое и торопливо расправить на столе. Даже не разворачивая, он знал каждую бумагу из этого конверта наизусть, вплоть до последних печатей и виз. Поэтому заранее предвкушал, как изменится самоуверенное лицо Брейтмана, когда он сунет документы тому под нос.

Но еще прежде, чем он успел развернуть листы, в сердце кольнуло тупой и теплой иглой. Как если бы он заранее ощутил какой-то подвох.

Он расправил листы и торжествующе улыбнулся Брейтману. А потом почувствовал, как улыбка эта начинает поскрипывать. Точно ее нанесли на краску, но краска эта от постоянной жары облупилась и теперь крохотными невесомыми кусочками осыпалась, напоминая своими чешуйками мертвых мотыльков.

Листы бумаги, лежащие на столе, были пусты. Единственным их украшением было несколько маленьких чернильных пятен.

Герти обратил мутнеющий взгляд на Брейтмана. Удушье подкатило к горлу и мгновенно пережало его так, что кухня сразу потемнела. Что-то мягко взяло его за плечо и удержало на ногах, не позволив сползти на пол.

Но усмешку Брейтмана он все-таки заметить успел.

– Добро пожаловать в Новый Бангор, – проговорил тот. – На остров, которого не существует в природе.

* * *

Герти терпеть не мог жасминовый чай, но иного на кухне Питерсона не нашлось. Герти пил его маленькими глотками, почти не ощущая вкуса и не обращая внимания на обожженный язык, лишь бы занять руки. Но это не особо помогало. Точнее, не помогало вовсе.

– Нервы у вас слабоваты, – ворчал Брейтман, возившийся с чайником. – А еще считается, будто в ваше время нервная система была куда крепче, чем у нас, ваших потомков… Может, все-таки бисквита? Вам не помешало бы укрепить силы.

– Не стоит, – вымученно улыбнулся Герти. Он не в силах уже был пить чай, но чашка будто приросла к пальцам. А может, только она и позволяла им не дрожать самым постыдным образом.

– Ну как хотите. А я, если вы не против, возьму еще. Отличные бисквиты. Только не рассказывайте Питерсону, сколько я съел. Бедняге наверняка придется мучиться несварением желудка, не хочу, чтоб он винил меня…

Брейтман спокойно отломил себе еще кусок бисквита и принялся есть с выражением подлинного удовольствия на лице, иногда даже прикрывая глаза. Про Герти, казалось, он совершенно забыл. А может, это была изощренная пытка, своего рода месть за те неприятные мгновения, когда Герти угрожал ему револьвером.

Как бы то ни было, Герти пришлось нарушить молчание первым.

– Что, черт подери, вы имели в виду, когда сказали, что острова не существует?

Брейтман бросил на него удивленный взгляд, искусно делая вид, что эта мысль совершенно вылетела у него из головы.

– Как ни странно, именно это я и имел в виду. То место, которое вам известно как Новый Бангор, не существует в реальности.

– Ерунда, – вырвалось у Герти невольно.

Брейтман фыркнул в чашку.

– Ну, вам виднее, полковник…

– Не называйте меня полковником!

– Как вам будет угодно, мистер Уинтерблоссом.

– Я нахожусь на этом острове без малого сто дней!

– И, разумеется, за весь период времени ни разу не заметили ничего необычного.

Герти прикусил язык. Заметил. Еще с первого дня. И замечал регулярно, так часто, что в какой-то момент попросту бросил обращать на это внимание. Сработал какой-то защитный психологический механизм, должно быть, своего рода предохранительный клапан… Ревущие подземные поезда, охваченные демонической яростью. Удивительно совершенные автоматоны. Пугающие и чарующие одновременно рыбьи грезы. Безумный профессор, отдавший душу Сатане и заключивший его в счислительную машину.

И Канцелярия.

Канцелярия была замком, венчающим утес, вишней на верхушке дьявольского торта. Управляемая сонмом деловитых и острозубых крыс, она проросла своими корнями во все, что ее окружало, сделавшись душой этого безумного города, но душой пугающей и темной, вобравшей в себя что-то, разлитое вокруг острова, что-то, чего Герти отчаянно пытался не замечать с того самого дня, как неповоротливая «Мемфида» зашла в порт.

– Ладно, допустим, с этим островом не все гладко, – признал он сквозь зубы. – Теперь моя память и верно немного прояснилась. Я никогда не видел этого острова на картах и не представляю себе его координат, знаю лишь, что он расположен в южной части Полинезии. Я ни разу не видел заметок о нем или статей. Ни один мой знакомый не бывал здесь и не упоминал остров в разговоре. Это странно, но, в сущности, объяснимо. По некой причине на остров наброшен покров тайны, который я каким-то образом поколебал. Вероятно, что-то политическое… Так что в некотором смысле, если взять обособленную информационную реальность, Нового Бангора в ней действительно нет…

Брейтман покачал головой.

– Вы не поняли. Точнее, поняли, но ваша психика инстинктивно пытается удержать свои рубежи. Естественный процесс, и вполне объяснимый. Нет, мистер Уинтерблоссом, Новый Бангор не просто отсутствует на картах. Он отсутствует в объективной реальности. Его нет. И никогда не было. Новый Бангор – фикция, миф. Игра воображения. Фата-моргана. Туман над морем.

Герти рассмеялся, и смех вышел лающим, нервным. Чай совершенно не мог смочить высохшее горло.

– Что случится, если я выроню эту чашку?

– Полагаю, вы доставите нашему хозяину, мистеру Питерсону, еще больше неудобств. Ему придется собирать осколки.

– Значит, она реальна?

– Она всего лишь порождение острова, как и все прочее здесь.

– Я держу ее в руках. А ведь я вполне реален.

Произнося это, Герти ощутил какой-то неприятный холодок в горле, как от случайно проглоченной мятной лепешки.

Уверен ли он в том, что в самом деле реален? Что, если остров не только дал ему многое, но и забрал кое-что, заставив породниться с собой, сделав плотью от своей плоти?.. Может, он, Гилберт Уинтерблоссом, сам не заметил, как стал призраком, законным обитателем этого странного, безумного и не имеющего права на существование мира? Стоит взойти солнцу – и морок под названием «Новый Бангор» попросту растворится в плеске океанских волн. Пропадут медные купола Коппертауна и величественные громады Майринка, пропадут шумные трущобы Скрэпси и мрачная обитель канцелярских крыс, торчащая из города зловещей иглой. А вместе со всем этим в зыбком тумане растворится и Гилберт Натаниэль Уинтерблоссом, деловод двадцати двух лет.

В комнате сделалось необычайно душно, а может, ему так лишь показалось. Словно прочитав его мысли, Брейтман открыл окно, но легче от этого не сделалось. Наоборот, воздух с улицы казался еще более густым и плотным.

– Отчаянно парит, – пробормотал Брейтман, щурясь. – Не иначе, к вечеру будет гроза. Она здесь такая… Долго собирается, но когда ударит – кажется, что небо вот-вот лопнет подобно суповой тарелке, по которой угодили молотком…

– К черту вашу погоду! – не сдержался Герти. – Объясните, что здесь происходит! Я ведь реален? Но если так, как я могу находиться на острове, которого не существует?

Брейтман задумчиво поковырял ногтем лацкан пиджака.

– На дворе тысяча восемьсот девяносто пятый, – пробормотал он. – А значит, Шрёдингеру только исполнилось восемь. И лишь через сорок лет он напишет свою знаменитую работу о квантовой запутанности. Значит, вы никак не могли с нею ознакомиться. Досадно.

– Я не физик, – раздраженно сказал Герти.

– Представьте себе кота, запертого в стальном ящике. Вместе с ним находится хитрое устройство, своего рода реле, которое с точки зрения теории может с равной вероятностью сработать в любой момент и разбить ампулу с синильной кислотой. Если это случится, кот неизбежно умрет. Но пока ящик закрыт, стороннему наблюдателю будет совершенно неизвестно, жив кот или нет. Вот вам пример квантовой запутанности. В некотором смысле кот с равной вероятностью может быть и жив, и мертв, а значит, в каком-то роде он одновременно двуедин в различных состояниях. Гипотетически он мертв и в то же время жив, пока коробка не открыта. Я доступно излагаю?

– Вполне, – осторожно сказал Герти. – Но я не собираюсь наблюдать за тем, как меня, подобно коту, запихивают в стальной ящик. Терпеть не могу замкнутого пространства и синильной кислоты.

– Это не потребуется, – усмехнулся Брейтман. – Вы уже в нем. Весь Новый Бангор в некотором роде стальной ящик. В котором вы обитаете три с лишним месяца, находясь именно в подобном, квантово-запутанном состоянии. Проще говоря, сейчас вы одновременно существуете и не существуете.

Герти поборол желание рефлекторно ощупать себя. Дурацкое и нелепое желание, но что еще может прийти в голову, когда слышишь подобное?

«Я существую! – мысленно воскликнул он. – Еще как существую, чтоб тебя, ванильный любитель чужих бисквитов!»

– Подлейте мне еще чая в эту наполовину существующую чашку, – попросил он. – Наполовину существующий жасминовый чай отлично утоляет мою наполовину существующую жажду.

Брейтман одобрительно улыбнулся, протянув руку к чайнику.

– Быстро схватываете. Что ж, теперь, когда ваша нервная система подверглась некоторой встряске и готова принять истинную картину, я могу рассказать все с самого начала.

– Давно пора, – проворчал Герти.

Брейтман устроился поудобнее в кресле и скрестил на груди руки.

– Все началось, когда наша машина впервые пробила ткань времени. Звучит немного напыщенно, но, пожалуй, ни к чему утомлять вас техническими деталями. Достаточно будет сказать, что в две тысячи шестьсот восьмом году от Рождества Христова увенчался успехом наш главный проект. Темпоральная связь. Возможность переносить информацию между разными слоями темпорального пространства. Разумеется, мы немедленно ею воспользовались. Мы начали поиски. Но искали не залежи драгоценных металлов или нефть, а людей – тех особенных людей, которые, благодаря особенному сочетанию нейронов своего головного мозга, могут служить для нас своеобразными приемниками. В каждом временном слое существует определенное количество таких людей. К примеру, в двадцатом веке их всего сорок шесть – на всю планету.

– А в нашем?

Брейтман почесал переносицу – еще один совершенно несвойственный Питерсону жест.

– Тридцать один. Не очень много, не очень мало – вполне средний показатель для этого хронологического горизонта. Можно сказать и так. Сто сорок четыре удачных результата для тысяча восемьсот девяносто пятого года. Весьма неплохой улов. К примеру, для двадцатого века хорошим считается годичный показатель в семьдесят человек.

– Не боитесь доверять мне тайны вселенского масштаба? Я ведь тоже служащий Канцелярии, если вы не забыли.

– Вы не житель острова. Это совсем другое. Вы, как и я, здесь лишь квантовый гость. Человек, который в силу всех законов физики не мог здесь оказаться, но оказался.

– Рассказывайте дальше.

– Извольте. Что удивительнее всего, из этих тридцати одного целых пятеро оказались жителями Нового Бангора. По законам статистики удивительный показатель. Сразу пятеро человек могли вступать с нами в контакт – очень и очень впечатляющий показатель для маленького острова, затерянного на краю Тихого океана!

– Вы, конечно, ужасно удивились.

– Не буду врать, изрядно. Но еще больше мы удивились, когда выяснилось, что никакого Нового Бангора в нашей реальности не существует. И никогда не существовало.

– В каком это смысле?

– Мы изучили на собственных картах каждый дюйм этой части света, включая архаичные, составленные в далеком прошлом. Ни на одной из них не было ничего похожего контурами на этот остров. Теперь вы, наверно, в силах представить наше замешательство. Сродни ощущению человека, который умудрился взять в руки телефонный аппарат и позвонить в город, где отродясь не было телефонной связи. В такой же ситуации оказались и мы, установив связь с отсутствующим островом.

– Вы проверяли только карты?

– Что вы. Нет, конечно. Мы проверили все корабельные журналы за последние три века, но тщетно. Ни один капитан в своей жизни не заходил в гавань Нового Бангора и даже не проходил мимо острова.

– Остров-невидимка?

– Кот-невидимка в запертом ящике, – усмехнулся Брейтман. – Ох, как хочется курить. Но я обещал Питерсону, что впредь не стану: у него астма. Удивительно душистый табак у вас водится… Мы разыскивали остров, как булавку, угодившую в стог сена. Самыми совершенными приспособлениями мы обшаривали морское дно, пытаясь найти его следы. Звучали самые невероятные предположения. Что он был стерт с лица земли одной из атомных войн, разразившихся в конце двадцатого столетья. Что его уничтожило извержение вулкана, а останки затонули. Мы перебрали множество самых фантастических гипотез, прежде чем пришлось смириться с простой, в сущности, мыслью. В нашей реальности Нового Бангора попросту не существует. И никогда не существовало. Мы обратились к архивам девятнадцатого века, но и там ничего не обнаружили. Этот остров никогда не входил во владения Британской империи. Он не фигурирует ни в каких бумагах, официальных или личных. На него никогда не назначались губернаторы. Из него никогда не поступали колониальные товары. Сто третий полк морской пехоты, расквартированный на острове, никогда не создавался в британской армии.

– Это значит…

– Что этого острова никогда не существовало. Ни в прошлом, ни в будущем. Нигде. И я бы лично расписался в этом собственной кровью, если бы не имел завидную возможность навещать его в глубоком прошлом: благодаря мистеру Питерсону.

– Но если острова Новый Бангор не существует, где же мы в таком случае находимся?

– В Новом Бангоре, – ответил Брейтман с непонятной улыбкой. – Где же еще?

– Вы что, хотите свести меня с ума? Как мы можем находиться на острове, которого не существует?

– Ну, в моем случае это проще, я ведь нахожусь здесь не непосредственно, а благодаря посреднику, мистеру Питерсону, который является полноправным жителем острова, здесь же и родившимся. А вот как попали сюда вы – отдельный и крайне интересный вопрос…

Герти попытался сосредоточиться, чтобы среди множества вопросов, колющих его в затылок тупыми гусиными перьями, найти нужный. Самый большой и главный вопрос.

– Что такое Новый Бангор? – глухо спросил он.

Брейтман улыбнулся, будто ждал этого вопроса.

– Никто не знает, – просто ответил он. – У нас есть две дюжины теорий, но едва ли они вам что-то скажут. Тем более вы не специалист по квантовой физике, насколько я помню. Скажем так… – Брейтман вздохнул, – Новый Бангор – это пласт рассинхронизированной реальности. Остров, заблудившийся во времени и пространстве. Реально существующий и одновременно бесплотный. Он движется по темпоральной оси вместе с привычным вам миром, из которого вы явились, но… Вам знакома легенда о корабле-призраке?

– Да, – механически ответил Герти, – конечно.

– Легенды говорят, что он носится по океану, сотканный из тумана и пены. Никто не может приблизиться к нему или коснуться его. Находились смельчаки, пытавшиеся ступить на его палубу, но у них ничего не выходило. Корабль-призрак для них был нематериален, он принадлежал другому миру. Но иногда… Иногда, раз в сто лет, а может, и реже, этот корабль делается реальным. Настолько реальным, что туман превращается в дерево, а пена– в рваный такелаж. В такой миг, который длится очень-очень недолго, корабль-призрак существует в нашем мире. Вот что такое Новый Бангор, мистер Уинтерблоссом. Он не существует в нашем мире в привычном смысле, но иногда по какой-то причине он делается материален. Почти материален. Всплывает на миг из той пучины, в которой живет. Чтобы стать частью нашего мира. Именно в такие моменты устанавливается кратковременная связь между ним и нашей настоящей реальностью.

Герти захотелось схватить чашку с недопитым чаем и швырнуть ее в стену, чтобы услышать тонкий немелодичный звон осколков. Захотелось так, что стали зудеть кончики пальцев. Чтобы сдержать это желание, он заставил себя глубоко и размеренно дышать.

– Это все нелепица, – наконец выдохнул он, дождавшись, когда собеседник замолчит. – Вы нарочно путаете меня с какой-то дьявольской целью. Новый Бангор реален. Я знаю это.

Брейтман удивился.

– Что может знать о квантовой путанице запертый в ящике кот? Новый Бангор – объект наших исследований, а вы, хоть и не по своей воле, слились с ним в одно целое.

– Этот остров существует, и я докажу вам! – Герти подавил желание закатать рукава пиджака. – У него есть сообщение с материком, и я доподлинно знаю это. «Граф Дерби» регулярно делает рейсы в Веллингтон!

В улыбке Брейтмана ему почудилась снисходительность.

– Вот только знают ли об этом в самом Веллингтоне?

– Что вы имеете в виду?

– Цеппелина с таким именем не существует в архивах королевского воздушного флота. Он не закладывался ни в одном городе мира. Я не знаю, куда он совершает рейсы каждый четверг, только ни в Веллингтоне, ни в Канберре его никогда не видели.

– Но в нем путешествуют люди!

– Вы знакомы с кем-нибудь из них?

– Нет, но… – Герти почувствовал, что задыхается, хотя произнес не так уж и много слов. – Куда деваются эти люди?

Брейтман пожал плечами.

– Не имею ни малейшего представления.

– А корабли! В порт постоянно заходят корабли! Они регулярно доставляют грузы в колонию! Уголь, сахарный тростник, железо…

– Если вы встанете на берегу моря и начнете кидать в волны камешки, значит ли это, что кто-то будет их ловить? – не очень понятно спросил Брейтман. – Эти корабли – порождения острова. Ни один из них не заходил в порты Новой Зеландии или Австралии. Никто не знает, по каким морям они странствуют, в дебрях каких измерений и эпох. Не сомневайтесь, в свое время я потратил огромное количество сил и времени, чтобы разобраться с этой картиной. Корабли не растворяются в воздухе, лишь отчалив от берега. Они и в самом деле держат путь согласно картам и лоциям. Капитаны ведут судовые журналы, а матросы бездельничают, играют в карты или драят палубы. Более того, корабли достигают пункта своего назначения, разгружаются, простаивают, болтаются на рейде… Попробуйте расспросить какого-нибудь капитана о последнем рейсе и узнаете множество интересных, правда, не для науки, подробностей о портах других континентов. Есть лишь одна маленькая загвоздка. Если верить миллионам людей, живущих в обычном мире, такого корабля никто и никогда не видел.

– Абсурд!

– Всякая невыявленная закономерность зачастую кажется нам абсурдной. Новый Бангор существует, мистер Уинтерблоссом. В некотором роде. А в некотором роде он мираж, вымысел, морок. Мы не знаем, как и когда он синхронизируется с привычным нам миром, знаем лишь, что время от времени это происходит. Иногда очередному счастливчику удается ступить на палубу корабля-призрака.

– И сегодня это я.

– Сегодня это вы, – эхом отозвался Брейтман, мусоля свои проклятые крошки. – Ни один корабль не может обойтись без команды. Поэтому иногда Новый Бангор подыскивает себе попутчиков. Не знаю зачем, не знаю как. Просто время от времени он испускает… зов. Звучит предельно глупо, согласен, но так мы его называем. Вероятно, это что-то вроде излучения непонятной нам природы. И непонятных свойств. Каким-то образом оно воздействует на мозговые волны отдельных людей.

– Я…

– Никто не отправлял вас в Новый Бангор, мистер Уинтерблоссом, – твердо сказал Брейтман, глядя ему в глаза. – Вы сделали это сами. В какой-то момент попросту вышли из привычной вам лондонской канцелярии, собрали вещи, сели на корабль и отправились в путь. Без командировочного удостоверения, без документов, без приказа. Вы услышали зов острова. И прибыли.

Не в силах сдержать себя, Герти разразился истерическим смехом.

– Никакого зова я не слышал!

– Если бы вы его не слышали, вы бы попросту не смогли сойти на остров. Вы могли бы месяцами рыскать по всей Полинезии, но не увидели бы даже маяков Нового Бангора. Этот остров защищен от незваных гостей тем, что надежнее любой крепости и эффективнее минного поля. Но если вы тут оказались – можете порадоваться: это означает, что вас включили в список избранных посетителей. В своем роде это почетней, чем аудиенция у королевы Виктории. Уж не знаю, насколько приятнее…

– Но вместе со мной на «Мемфиде» плыло множество людей! Что же вы хотите сказать, все они услышали загадочный зов, повелевающий им отправиться к черту на рога?

– Едва ли. Новый Бангор очень привередлив по части приглашений. Ни один из ваших попутчиков не сошел на берег. «Мемфида» покинула остров, избавившись от одного-единственного человека. От вас.

– Куда же они все плыли?

– Туда, куда и направлялись. На острова Фиджи, или на Соломоновы острова, или в Австралию. Короткую стоянку в порту Нового Бангора они попросту не заметят. Кто-то, как окажется, спал в эти сутки без памяти, кто-то мучился морской болезнью и не выглядывал в иллюминатор, кто-то и вовсе поклянется, что никакой суши поблизости не было, а судно весь день шло сквозь густой туман.

– Черт знает что! Я отлично помню, как говорил с офицером на палубе!

– Скорее всего, он этого не вспомнит. Из всех людей, бывших на борту «Мемфиды», вы один имели в кармане пригласительный билет от Нового Бангора. И вы единственный, кто ступил на остров.

– Но я был в списке пассажиров! Неужели никто не обратит внимания на то, что я пропал посреди океана?

– Ну отчего же… Обратят. И дополнят судовой журнал соответствующей записью. Например, о том, что пассажир второго класса Гилберт Н. Уинтерблоссом таинственным образом исчез из своей каюты во время плавания. Они сойдутся на том, что он, вероятно, предпринял прогулку вечером по верхней палубе и, не удержавшись, упал за борт, не замеченный вахтенными. В высшей степени досадный случай, однако подобные случаи иногда имеют место.

– Замечательная манера приглашения, – буркнул Герти. – И много у меня товарищей по несчастью?

– Гости из большого мира здесь редкость, но время от времени они прибывают, причем ни один из них не подозревает о том, что вокруг него происходит что-то странное. За последний год прибыло около дюжины.

– Все из Лондона? – нервно поинтересовался Герти.

– Ну почему же… Какой-то шотландец чудом спасся после кораблекрушения возле острова Окленд. К берегу его прибило вместе с обломками, за которые он цеплялся. И, подобно вам, он был уверен, что ничего экстраординарного с ним не случилось, если не считать чудесного спасения. Это тоже способ приглашения. У Нового Бангора их много. Я помню одного денди из Нью-Йорка. Он прибыл на остров, будучи уверенным, что едет на встречу со своей невестой, с которой познакомился по переписке. Он вел с ней переписку несколько лет, мистер Уинтерблоссом. А потом со слезами на глазах рассыпал передо мной пустые картонные листки, которые прежде казались ему фотографическими карточками его нареченной. Письма, которые она писала ему, оказались счетами из прачечной или газетными вырезками. Остров попросту позвал его. Не знаю зачем.

– А… другие?

– Помню одного отчаянного парня, который сбежал из поместья «Брикендон и Вулмерс»[50], убив двух охранников. Его самодельный плот разбился о портовый мол. Был какой-то ученый, решивший, что Новый Бангор – идеальное место для изучения Hippopotamus amphibius amphibius Linnaeus[51]. И только потом с изумлением сообразивший, что тому попросту неоткуда взяться в Полинезии. Было пару коммивояжеров, эти прибывали торговать патентованными велосипедами и зонтами. Был какой-то пожилой армейский офицер, возомнивший, что Новый Бангор – последний оплот Ее Величества перед русским флотом, и совершавший, как он полагал, военную инспекцию с целью укрепления острова и рекогносцировки. Тут побывали всякие люди, мистер Уинтерблоссом. Рыбаки, биржевые маклеры, фермеры, финансовые инспектора, матросы, бродячие цыгане… Для каждого Новый Бангор находит свой безошибочный зов, влекущий того за тридевять земель.

– Зачем? – прошептал Герти. – Зачем он это делает?

– Я уже сказал вам. Не знаю. И никто не знает. Некоторые из этих людей, погостив на острове, отправляются обратно, так и не поняв, что с ними произошло. Иные застревают на многие годы. Дело в том, что покинуть остров не проще, чем получить пригласительный билет. Никто не знает условий. Даже я, хотя изучаю Новый Бангор много лет. Некоторые считают, это его метод развлечения. Как новые куклы для ребенка. Он попросту развлекается с ними, пока не забудет или они ему не наскучат…

– Он? – напряженным голосом спросил Герти. – Вы полагаете…

Брейтман лишь отмахнулся.

– Ничего такого я не полагаю, всего лишь одна из теорий. Да, некоторые считают, что остров обладает собственным разумом. Отсюда проистекает множество парадоксальных теорий. Только я их не поддерживаю. Мне, как ученому, сложно признать наличие подобного разума, неподконтрольного, непознаваемого, да еще и нарушающего законы природы. Я предпочитаю считать Новый Бангор… кхм… зоной аномального воздействия неизученных сил. Физическим феноменом, но и только. Кораблем-призраком, заблудившимся между мирами и вечно блуждающим со своим экипажем сквозь время и пространство.

Герти съежился в своем кресле.

Ему вдруг показалось, что он воочию видит то, о чем говорит Брейтман. Прогнившие скрипучие доски палубы под ногами. Трепещущие лохмотья парусов. Оскаленные в ухмылках беззубые черепа, смотрящие на него со всех сторон. Летящие в лицо соленые брызги, от которых, однако, пахнет не освежающим морем, а тленом и запахом разложения… Вечный бег в направлении, неизвестном ни одному компасу. Сквозь ткань пространства и времени.

– Теперь я понял, – пробормотал Герти, ощущая во рту синильную горечь. – Я приговорен к Новому Бангору, верно? Я заточен здесь.

– Скажем так, вас пригласили погостить, – уклончиво сказал Брейтман.

– И заперли входную дверь. Теперь я понимаю. Все стало ясно. Мои неуклюжие попытки бегства с самого начала ведь были обречены на неудачу? Когда я покупал билет, корабль или отменял заход в порт, или отправлялся на ремонт. Когда я решил отправиться воздухом, «Граф Дерби» мгновенно вышел из строя. Затем «Лихтбрингт» устроил хаос в порту… Да, теперь я понимаю. Остров не отпускает меня, да? Если бы мне взбрело в голову отправиться вплавь на бревне, я бы все равно не преодолел его невидимое притяжение? Полагаю, меня развернуло бы обратно каким-нибудь загадочным океанским течением и прибило обратно к берегу?

– Полагаю, что-то в этом роде.

– Чего он хочет от меня?

Требовательность в голосе Герти заставила Брейт-мана нахмуриться.

– Что?

– Чего он хочет от меня? – медленно и раздельно повторил Герти, чувствуя себя раздавленным, выпотрошенным и очищенным от костей, как разделанная на доске рыба. – Он заставил меня покинуть Лондон. Он позвал меня сюда. А теперь не хочет отпускать. Значит, ему что-то от меня нужно? Но что?

Брейтман сложил из гибких пальцев очередную несимметричную фигуру.

– Похоже, что вы еще не заработали на обратный билет, мистер Уинтерблоссом.

– И поэтому вы решили облегчить мою участь при помощи револьвера? Именно таким способом вы избавляетесь от задержавшихся гостей? Неудивительно, что у вас мало друзей!

– Не будьте столь язвительны, – поморщился Брейтман. – Это уже в прошлом. Согласен, метод был радикальным, но этого требовал момент. Дело в том, мистер Уинтерблоссом, что вы не обычный гость острова.

– Что это значит? – насторожился Герти. – Я в списке особо важных гостей?

– Не знаю. Но попытаюсь объяснить. Дело в том, что аномальное расположение острова сыграло с ним злую шутку. Запертый между измерений, блуждающий в пространстве, он неизбежно ощущает на себе влияние множества самых парадоксальных, неизученных и неопознанных сил. Обычный ветер не может наполнить паруса Летучего Голландца. Их наполняют совсем другие ветра, не дующие в нашем мире.

При упоминании Летучего Голландца Герти вновь ощутил короткий желудочный спазм. Снова повеяло растворенной в соленом морском воздухе гнильцой… Но он не отвел взгляда.

– Что это значит?

– Вы и сами должны были заметить, что на острове иной раз происходят… странные вещи. Странные со всех точек зрения. Противоречащие как логике, так и более точным наукам.

– Безумные поезда под землей? Удивительно продвинутые автоматоны? Рыба, дарующая наркотические грезы? Ужасные мутации? Счислительные машины размером с город?..

Чистые и ясные, как свет мощных гальванических ламп в лаборатории, глаза Брейтмана на миг прикрылись.

– Вы все верно подметили. Ничего из названного вами попросту не может существовать в… реальном мире. Но это кости и плоть Нового Бангора. Такова уж его природа, что вещи невозможные и неосуществимые составляют его естественную часть. Органически-естественную. Мы пытались проанализировать программы, которые управляют здешними автоматонами. Они абсурдны и бессмысленны, они не могут действовать. Но, – фигура из пальцев Брейтмана рассыпалась сама собой, – они действуют. И ни один человек, будь он хоть профессором всех существующих наук одновременно, не способен ответить, как это получается.

– Я знал это! – воскликнул Герти. – Чувствовал с самого первого дня!

– Это естественная атмосфера Нового Бангора, несуществующего острова. Вспомнить хотя бы недоброй памяти «Лихтбрингт», детище покойного профессора Неймана. Я видел его схемы и чертежи. Они бессмысленны. Уверяю вас, если бы лучшие умы Европы попытались создать что-то подобное «Лихтбрингту» в привычном вам мире, они потерпели бы полное и сокрушительное фиаско: ни одна машина не может функционировать при таких условиях. Ее заставил работать не гений профессора Неймана, тоже услышавшего загадочный зов из глубин нематериального, а он. Он! Сам Новый Бангор!

– А рыба…

– Самая обычная. – Брейтман помассировал пальцами виски. – Мы полгода проводили самые изощренные химические анализы, но так и не нашли ни единого активного химического агента, способного воздействовать на нервный центр человека. Это самая обычная рыба. Но именно Новый Бангор делает ее чем-то большим, чем самая обычная рыба.

– А Канцелярия? – жадно спросил Герти, забыв обо всем. – Что это такое?

Брейтман улыбнулся. Немного устало, немного насмешливо. Как улыбается старик, у которого дотошный внук спрашивает, отчего солнце ходит по небу.

– Никто не знает, что такое Канцелярия. Еще одно порождение этого блуждающего мира. Своеобразный стержень, пронизывающий его насквозь, но совершенно непригодный для анализа. Я давно бросил попытки понять, откуда взялась Канцелярия и как она работает. Советую и вам поступить подобным образом. Просто свыкнитесь с мыслью, что она существует. Как автоматоны, как рыба, как все прочее…

– Вы и меня собирались препарировать? – поинтересовался Герти. – Как рыбу? Выяснить, отличаются ли служащие Канцелярии по своему строению от обычных людей?

– О господи, нет! – Брейтман даже скривился. – С вами был отдельный случай, мистер Уинтерблоссом. И я не случайно называю вас особенным гостем Нового Бангора. Дело в том, что остров реагирует на вас.

Он многозначительно замолчал, как будто ожидал, что все остальное Герти поймет самостоятельно. Но Герти ничего не понимал. Тишина, повисшая между ними, была выхолощенной и пустой, лишенной каких бы то ни было подсказок или строительного материала для мыслей.

– В каком смысле… реагирует? – спросил Герти, отчаявшись понять хотя бы что-то.

– У острова есть своеобразное поле, которое мы фиксируем. Что-то вроде гальванически-магнитного, но… Ладно, вы не поймете. Скажем так, мы ощущаем степень искажения им законов реального мира. Это что-то вроде циферблата, где единица – полное единение с привычными нам физическими и логическими законами, а двенадцать – неупорядоченный хаос, при котором невозможна даже молекулярная связь.

– Часы нормальности? – со слабой улыбкой спросил Герти.

– Можно назвать и так. При единице подкинутое вами яблоко через какое-то время приземлится на землю в соответствии с законами физики. При пятерке его траектория может измениться таким образом, что образует в небе вензель Ее Величества, к примеру.

– Ну а при двенадцати, надо думать, оно превратится в сэра Исаака Ньютона и станцует матросский танец, – сардонически заметил Герти, вызвав на лице Брейтмана очередное непонятное выражение.

– Не совсем. При условной полуночи концентрация хаоса, если так можно выразиться, сделается невозможной для нормального функционирования материи на молекулярном уровне. Нереальность пожрет саму себя, не в силах сдерживаться, как древний змей Уроборос. Но общую идею вы, кажется, поняли. Чем дальше стрелка продвигается по невидимому циферблату, тем больше вероятность нарушения законов материального мира. Все время, что мы наблюдаем за этим блуждающим островом, часы показывали, грубо говоря, от двойки до тройки. Показатели колебались, но в пределах допустимого. Все эти автоматоны и счислительные машины хоть и колебали Новый Бангор относительно естественного течения жизни, но все же радикально на нем не сказывались.

– Замечательно, – прокомментировал Герти. – Но при чем здесь я?

– А при том, мистер задержавшийся гость, что все изменилось в тот день, когда вы впервые ступили на землю острова.

– В каком смысле изменилось?

– Стрелка качнулась вперед сразу на несколько делений.

– И это из-за меня? – недоверчиво спросил Герти.

– Сперва мы даже не знали, что это связано с вами. Просто отметили внезапный скачок напряжения поля. На одну двенадцатую оно стало ближе к тому моменту, когда пространство и время скручиваются друг с другом, как макаронины. Как будто кто-то завел долго дремавшие часы. Не стану скрывать, это вызвало у нас панику. Новый Бангор для нас – заповедник, научный объект, который мы стараемся изучать по мере сил, не допуская никаких действий, способных повлиять на его судьбу. Мы наблюдатели и сознаем свою роль. Но это… Это нас до чертиков напугало, честно говоря. На наших глазах поле Нового Бангора набирало силу. Стрелка неумолимо двигалась дальше, тем самым увеличивая вероятность событий, которые полностью исключены в обычном мире.

– Ваш привычный мирок под стеклом микроскопа стал разрушаться? – язвительно осведомился Герти. – И вы перепугались насмерть, верно?

Брейтман пожевал губами.

– Да. Полагаю, можно и так сказать. Мы сбились с ног в поисках причины, которая могла дать ход этому процессу.

– И вы уверены, что полуночи Новый Бангор не переживет?

– Скорее всего, он попросту растворится в первородном хаосе. Сейчас его в некотором роде удерживает притяжение нашего реального мира, но если связи окончательно распадутся… Это будет самый запоминающийся и странный конец света из всех возможных. Остров попросту разорвет нереальностью. Возможно, дома превратятся в китов, воздух сделает карамельным сиропом, звук станет цветом… Словом, самое жуткое полотно художника-авангардиста покажется вам воплощением классицизма по сравнению с тем, что суждено будет увидеть жителям острова.

– А вы, разумеется, этого не хотите. Так привязались к своему объекту исследования?

Брейтман усмехнулся уголками губ. Так, что на миг его истинное лицо проглянуло сквозь черты Питерсона, и сделалось ясно, что Брейтман вовсе не молод, несмотря на ясный взгляд голубых глаз. Еще не старик, но, без сомнения, уже отмерил половину своей жизни. Его истинный возраст просвечивал сквозь арендованную плоть Питерсона.

– Напоминаю вам, мистер Уинтерблоссом, что вас и меня в темпоральном отношении разделяет шесть столетий. Вы – наше глубокое прошлое. И Новый Бангор, как ни странно, тоже. Очень странный кусочек странного прошлого, но нашего прошлого. Если он растворится во взрыве хаоса, никто не может предположить, как это повлияет на нас. Новый Бангор – это мерцающая глубинная бомба, сорвавшаяся с якоря и двигающаяся по непонятному течению. Если она взорвется, последствия могут быть совершенно любыми. Как для вас, так и для нас. Надеюсь, я объяснил причину нашего беспокойства.

– Объяснили, – заверил Герти. – Но не хотите же вы сказать, что…

– Да, – Брейтман неожиданно жестко ударил кулаком по столу, – это вы были тем ключом, который завел механизм. Мы сопоставили все известные факты и убедились в этом. Стрелка шевельнулась ровно в тот миг, когда ваша нога коснулась пристани три месяца тому назад. Не знаю почему, но у вас с Новым Бангором, по всей видимости, какие-то особенные отношения.

Герти фыркнул.

– Он начал пугать меня с первой же минуты. Едва ли это хороший фундамент для длительных отношений.

Брейтман мотнул головой, точно не слышал его.

– В первый же день стрелка сдвинулась на два деления. Два! Этого было недостаточно для того, чтоб в городе пошел дождь из расплавленного сыра или птицы стали насвистывать «Короля Лира» азбукой Морзе, но все же… Вы и сами стали свидетелем первых преображений. Стоило вам явиться в Канцелярию, как пробудилось дремавшее в «Лихтбрингте» несколько месяцев зло. Которое не имело бы шансов, будь оно в обычных условиях. Но стрелка пришла в движение.

– Это… из-за меня? – растерянно спросил Герти. – Но ведь профессор Нейман за несколько месяцев до этого подселил зародыш Сатаны в машину!

– Верно. Но проклюнулся этот зародыш именно после вашего визита. Это было не единственным знаком того, что Новый Бангор стремительно обгоняет всех прочих претендентов на звание «Самый безумный город – 1895». Были и другие. Много других. Некоторые так и остались сокрыты от вас, другие, напротив, хорошо знакомы.

– Какие еще знаки?

– Подумайте, – предложил Брейтман с несколько мстительной интонацией.

Герти хотел было сказать, что не имеет ни малейшего представления. В день прибытия он был слишком сбит с толку чередой неприятнейших недоразумений, чтобы оглядываться по сторонам и замечать странности. Но не успел даже открыть рта. Новая мысль, жуткая, отдающая затхлой кровью и ночной сыростью, вторглась в его мозг и завладела им.

Был еще один знак. Страшный, бросающийся в глаза, отвратительный знак, который он до поры до времени не воспринимал.

– Бангорская Гиена.

– Совершенно верно. Его первое убийство по странному стечению обстоятельств тоже пришлось на день вашего прибытия. Пробуждение Дьявола, появление серийного убийцы… Кажется, Новый Бангор нахватался от вас не самых лучших идей, а? А ведь это только то, что мы заметили. Как знать, сколько ростков хаоса еще возникло на острове? Сколько из них набираются сил, чтоб сдвинуть чертову стрелку еще на одно деление…

– Я не имею к этому ни малейшего отношения! – воскликнул Герти с негодованием. – Не смейте…

Брейтман осадил его одним взглядом. Оказывается, у него это получалось не хуже, чем у мистера Беллигейла.

– Имеете, – буркнул он. – Еще как имеете. Просто сами не представляете, каким образом. И никто не представляет. Достаточно знать, что вы являетесь своего рода катализатором для всего ненормального, что начало происходить в Новом Бангоре. Вы – как капля воды, которая упала на смесь кристаллического йода и алюминиевого порошка. Без вас это была обычная смесь. Но именно вы вызываете огонь и дым.

– Можно подумать, у меня был выбор! – возмутился Герти. – Вы сами сказали, что остров позвал меня! Будьте уверены, я бы охотнее попал в плен к новозеландским каннибалам, чем в Новый Бангор!

– Никто вас и не обвиняет, – примирительным тоном сказал Брейтман. – Вы всего лишь часть реакции. Вопрос в том, что в наших интересах эту реакцию быстрее прекратить. Пока она не вырвалась из-под контроля и не превратила остров в первозданный хаос.

Герти улыбнулся, вспомнив записку, полученную в холле «Полевого клевера». «Бегите с острова немедленно. Пока еще живы. И никогда не возвращайтесь». Записку, распространяющую слабый аромат ванили. Видимо, мистер Брейтман нервничал и в тот раз. Интересно, сколько гран он вынюхал?..

– И вы попытались вытащить меня с острова, – утвердительно произнес он.

– Это первое, что мы попытались сделать, когда определили в вас причину наступивших катаклизмов. Убрать катализтор. Вышвырнуть его из пробирки, если вы меня понимаете. Простите нас за зловещую таинственность, но мы не собирались раскрывать карты и действовать в открытую.

– Правильное решение, – согласился Герти.

Он помнил душевные муки и пытки неизвестностью, которым подвергался в «Полевом клевере». Он был растерян, смущен, но все еще полагал, что находится на самом обычном острове. Если бы к нему в тот момент заявился мистер Брейтман в теле мистера Питерсона и объявил, что он посланец из будущего… Пожалуй, психика могла бы и не выдержать подобного. Это сейчас она закалена благодаря множеству самых невероятных событий, произошедших за последние три месяца…

– Решение, может, и правильное, но в конечном итоге оказавшееся бесполезным, – неохотно заметил Брейтман. – Мы убедились в том, что остров не хочет вас отпускать. Даже с деньгами, даже с билетом в кармане вы оставались прикованы к нему невидимой цепью. Это значило, что катализатор остается в пробирке, а реакция продолжает течь.

Герти заметил, что Брейтман по какой-то причине перестал смотреть на него. Более того, отводит взгляд.

– Вы решили гарантированно остановить реакцию.

У Брейтмана дернулась щека. Удивительно, прежде он хорошо владел своим лицом. Точнее, лицом Питерсона, если на то пошло.

– Да.

– Для этого достаточно было уничтожить катализатор.

– Да.

– Я вспомнил, – тихо сказал Герти. – Та безумная авантюра с Муаном, которая едва не отправила нас на корм рыбам. Была ведь еще одна записка, верно? На этот раз адресованная не мне, а Бойлу. Я почти забыл о ней. Там было написано…

– «В твой аквариум на Херринг-стрит заплыли две рыбки. Если поспешишь, успеешь их перехватить», – криво усмехнувшись, продекламировал Брейтман. – Я не прошу прощения или снисхождения. Мы хотели спасти от катастрофы Новый Бангор. И, возможно, весь мир.

– Вы хладнокровно отдали нас на съедение пираньям! – рявкнул Герти, сам не ожидавший, что воспоминание о притоне Бойла, насквозь пропахшем тиной и рыбьей чешуей, всколыхнет в его душе подобный гнев. – И вы называете себя ученым! Нас могли нанизать заживо на крючья!

– Методы науки зачастую жестки, – признал Брейтман. – Поскольку мы не могли никаким образом убрать вас с острова, единственным вариантом, прекращающим реакцию, была ваша смерть. Нам пришлось пойти на этот шаг.

– Руками головорезов!.. – Гнев все еще клокотал в груди Герти, злой и едкий, как кашель чахоточного больного. – Заманив в ловушку!..

– В Новом Бангоре живет триста тысяч человек, – ровным голосом произнес Брейтман. – Среди них есть в высшей степени странные, которых близкое соседство с хаосом изменило до крайности, но эти люди в том или ином смысле существуют. И обмен трехсот тысяч к двум показался нам на тот момент довольно разумным.

Он был прав. Даже понимая это, Герти не мог полностью задавить разгоравшуюся злость.

Катализатор.

Досадная крупинка, угодившая в стерильную лабораторную колбу. Крупинка, которую можно брезгливо достать ногтем и стряхнуть на пол. Беспомощная, вертящаяся в круговороте крупинка по имени Гилберт Уинтерблоссом.

– Ладно, – у Герти поникли плечи, – не будем об этом. Считайте, что я разделяю вашу позицию. Хоть и не совсем принимаю по некоторым соображениям. Что дальше? Та попытка тоже оказалась неудачной, и после этого вы решили сделать все собственноручно?

В этот раз Брейтман не стал отводить взгляд.

– Да, – сказал он просто. – Как говорит старая британская пословица, если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам. Вы извернулись, выскочив из пасти Бойла, но все еще оставались источником наших проблем. Мне пришлось взяться за это лично. Кстати, с большим сожалением. Я изучал вас долгое время, мистер Уинтерблоссом, и вы показались мне по-своему весьма интересным явлением.

– Польщен, – сухо сказал Герти. – Что было дальше, я отчасти знаю.

– Я промахнулся.

– Верно. А сейчас вы сидите напротив меня и заявляете, что не собираетесь меня убивать.

– Так и есть.

– Вы хотите сказать, что-то переменилось за одну лишь ночь?

– Да… – Брейтман внезапно стал молчалив и задумчив. Настолько, что ответы из него приходилось едва ли не вытягивать.

– Стрелки вернулись на свое место? – с надеждой спросил Герти.

– Увы, нет. Как и раньше, они демонстрируют необъяснимую активность поля.

– Тогда почему…

– Я переоценил обстановку, – как-то по-будничному произнес Брейтман, складывая из пальцев подобие колодца. – Пришлось.

– Да почему же? – теряя терпение, спросил Герти.

– Вы сами сказали. Я промахнулся.

– И не могу сказать, что очень обижен на судьбу за этот факт, – пробормотал Герти, машинально потерев грудь. – Между прочим, это стоило мне лучшего костюма.

– Вы не понимаете. Я, конечно, куда лучше управляюсь с микроскопом, чем с револьвером, но дать четыре промаха с расстояния в пару футов… Даже для меня это маловероятно.

– Я поскользнулся. Случайность.

– Случайности играют не последнюю роль, когда речь заходит о Новом Бангоре, – произнес Брейтман с непонятной Герти интонацией. – Ну а вокруг вас случайностей происходит удивительно много.

– Неужели?

– Жеймс-Семь-Пуль. Этот человек был превосходным стрелком. Убил больше дюжины человек, всех с исключительным мастерством и меткостью. Не считая еще восьми, погибших во время перестрелки в «Полевом клевере». Вы остались с ним один на один. Безоружный клерк против вооруженного грабителя-психопата.

– Хотел бы я забыть эту встречу! – вырвалось у Герти.

Снова вспомнился хруст стекла и хлещущая по столам багрово-коричневая жижа – смесь крови, мозгов и вустерского соуса…

– Он умер. Вы живы. Случайность?

– Еще бы. Он по глупости выстрелил в люстру. Она-то его и убила.

– Случайная пуля. Разумеется. Теперь вы начали понимать?

– Кажется… Возможно.

– То же самое произошло и в притоне Бойла. Даже у человека на порядок более ловкого, хладнокровного и опытного не получилось бы выбраться оттуда живым. Вы выбрались. Это было частью вашего плана, мистер Уинтерблоссом?

Герти смутился, что в его ситуации было совершенно лишним.

– Тоже в некотором роде случайность. Экспромт. А потом эта рыба…

Долгий внимательный взгляд Брейтмана заставил Герти сглотнуть накопившуюся в горле слюну. Кислую и отдающую медью от тревожного предчувствия.

– Жук, угодивший в контакты «Лихтбрингта» и уничтоживший его за миг до обретения Сатаной полного могущества, – тоже случайность? Как минимум четыре раза вы должны были погибнуть. Со стопроцентной вероятностью. И четырежды остались живы. Таких случайностей не бывает. Только не на этом острове.

– Что вы имеете в виду?

– Только то, что у вас, кажется, есть могущественный покровитель, – Брейтман не удержался от усмешки, – догадываетесь кто?..

– Что за глупость!

– Остров не хочет вашей смерти. Не знаю, по какой причине. Но он оберегает вас.

– Но вы сами сказали, что Новый Бангор – это не разумное существо!

– А еще я сказал, что он совершенно непознаваем и его природа для нас неизвестна. Единственное, что я могу утверждать: между вами и островом определенно существует мощная, хоть и непонятная связь. Вы влияете друг на друга. Вы части одного уравнения, если можно так выразиться.

– Почему? – выдохнул Герти, подаваясь вперед. – Что ему от меня надо?

Брейтман молчал недолго, секунд пять, но этот промежуток показался Герти вечностью вроде той, в которой парил Новый Бангор.

– Я не знаю. Могу лишь предполагать.

– Предположите!

– Быть может, остров не отпускает вас и защищает потому, что ему от вас что-то надо. Вы должны выполнить какое-то условие вашего негласного договора. Какое – я не знаю.

– Какое? – каменными непослушными губами спросил Герти.

– Я думаю, остров ждет, что вы уничтожите Бангорскую Гиену.

Герти оставалось лишь порадоваться тому, что в его руках уже не было чашки с чаем. В противном случае она уже разлетелась бы осколками.

– Бангорская Гиена!..

– Слишком много знаков вокруг, – невозмутимо сказал Брейтман. – Вы явились на остров в один день. Уже это само по себе многое значит. Далее. У Гиены с вами, кажется, свои особенные счеты. Близкая родственная связь, уж простите неуместную иронию…

Герти ощутил ноющую боль в животе. Одна только мысль о том, что между ним и чудовищем, терроризирующим город, могла быть какая угодно связь, заставляла его корчиться, как от желудочных колик.

Внутренности, растянутые меж столбов подобно бельевым веревкам.

Пирамида из черепов.

Содранные тупым мясницким ножом лица.

– Гиена отчего-то представляется вашим именем, – безжалостно продолжал Брейтман, не замечая, какие муки испытывает Герти. – И это тоже странно. Из трехсот тысяч жителей острова он почему-то остановился на имени Гилберт Уинтерблоссом. Это ли не странно? Далее. Охотится Бангорская Гиена не на юных девушек, а на молодых джентльменов вроде вас. Вашего возраста. Вашей комплекции. Совпадение? В Новом Бангоре не бывает совпадений…

– Чушь! Ерунда! Нелепица! – Герти сам не заметил, как оказался на ногах. – Даже не продолжайте! Я не собираюсь выслеживать этого кровожадного ублюдка!

– Серьезно? – почти правдоподобно удивился Брейтман. – Мне казалось, вы планомерно собирали информацию о Гиене и проявили в этом деле завидную настойчивость.

– Только для того, чтоб убедиться, что у меня есть время убраться с острова! Я хотел быть в курсе расследования, только и всего.

– У вас не возникает ощущения, что остров ненавязчиво подталкивал вас к этому с первого дня? Вы должны найти Бангорскую Гиену, чтоб вернуть собственное имя. Вы должны найти ее, чтоб уцелеть. Вы должны найти ее, чтобы получить возможность покинуть остров. Неправда ли, возникает ощущение, что ваши с Бангорской Гиеной жизни переплетены как пара бечевок? Опять совпадения…

– Прекратите, – губы Герти из каменных сделались мягкими и обвисшими, как осенние листья, – я не тот человек, который идет по следу серийных убийц. Остров где-то ошибся. Я деловод, слышите! Я в Новом Бангоре по ошибке! Моя работа – переставлять чернильницы и кропать квартальные отчеты! Я едва не падаю в обморок, когда вижу оружие! Этот зов неправильно сработал, он призвал меня вместо кого-то другого! Вам нужен специалист. Сыщик, или охотник, или…

– Разве я сейчас говорю не с лучшим клерком Канцелярии? – делано удивился Брейтман. – О нюхе полковника Уизерса, несмотря на всю таинственность, царящую вокруг ведомства мистера Шарпера, уже ползут слухи.

– Я не полковник Уизерс! Меня лишь принимают за него!

– А почему? – вкрадчиво спросил Брейтман, ухмыляясь непонятно чему и крайне пугая Герти этой ухмылкой.

– Потому что… – Герти умолк, не договорив.

– Совпадение? Еще одно?

Герти молча опустился в кресло. У него уже не было силы на крик. Секунду назад еще была, но внезапно вытекла, как вода сквозь пальцы.

– Бангорская Гиена… – одними губами, без участия легких и горла, проговорил он.

Брейтман ободряюще потрепал его по плечу. Приложи он чуть больше сил – и услышал бы, как дребезжат внутри Герти внутренности.

– Я думаю, это то, чего хочет от вас остров. Он хочет, чтоб вы расправились с Бангорской Гиеной.

– И после этого он отпустит меня?

– Полагаю, что так. Сможете вернуться в канцелярию мистера Пиддлза, в которой по вам уже начали скучать, и остаток жизни развлекать приятелей и дам рассказами про порабощенные Дьяволом счислительные машины и людей с рыбьими головами. Думаю, вам все равно никто не поверит, но, по крайней мере, сможете себе скрасить не один вечер…

– А иначе что? – горько усмехнулся Герти. – Проведу остаток жизни, заточенный на острове, подобно Наполеону?

– На вашем месте, мистер Уинтерблоссом, я бы счел подобную возможность подарком судьбы. Есть варианты куда хуже.

– Какие же? – без особого интереса спросил Герти.

– Гиена может найти вас первым. Не забывайте, он тоже идет по следу. Вашему следу. И, судя по тому, что мы о нем знаем, ему решительно все равно, из кого сделать очередную художественную инсталляцию – из обычного человека или служащего Канцелярии.

– Благодарю покорно! – Герти почувствовал, как скрипят его собственные зубы. – Но разве не вы натравили на меня это чудовище?

Брейтман изумился.

– Я?

– Визитные карточки! Они были в моем бумажнике, в этом самом. Вы похитили мои документы, а после передали карточки Гиене, разве не так? Так что лучше выкладывайте, мистер ученый несуществующей науки, что вас связывает с Бангорской Гиеной!

Брейтман выставил руки ладонями вперед. Жест, долженствующий изображать миролюбие и покорность. Но отчего-то плохо вязавшийся с выражением его лица.

– Ровным счетом ничего, уверяю.

– Значит, еще одна случайность?

– Скорее, зловещая закономерность… Признаю, за похищением вашего бумажника стоял я. Конечно, это был поступок, недостойный джентльмена, но, надеюсь, вы меня понимаете. Весь остров начало лихорадить, поле набирало интенсивность с каждой минутой, до сантиментов ли… Мы определили, что его возмущение напрямую связано с вами, вы были единственным человеком, прибывшим в Новый Бангор этим днем. Новая переменная, внезапно забравшаяся в уравнение. Однако об этой переменной мы не знали ровным счетом ничего. Ни имени, ни рода занятий, ни цели прибытия. Требовалось срочно прояснить это, чтобы понять, с чем мы имеем дело. Или, точнее, с кем. Для этого мне пришлось действовать решительно и дерзко.

– Похитить мои документы, чтоб узнать, кто я такой и откуда взялся? Вам не приходило в голову, что можно было попросту спросить?

– Документы надежнее, – Брейтман неприятно улыбнулся, – я действовал наверняка.

– Но тот человек, который вырвал у меня бумажник…

– Наемный специалист. Не мог же я собственноручно стащить у вас бумажник! Убийца из меня неважный, признаю, но карманник, надо думать, еще хуже. К тому же в мои планы не входило вступать с вами в контакт. Вы были неучтенным фактором, объектом исследования. Нельзя было допускать, чтобы вы запомнили меня, пусть даже и в личине нашего дорогого мистера Питерсона. На тот момент я еще самоуверенно предпочитал работать чужими руками.

– Что было дальше?

– А что могло быть?.. Я столковался с исполнителем и указал издалека на вас. После этого оставалось только ждать. Исполнитель, надо сказать, сработал мастерски. Вытащил у вас из-за пазухи бумажник так, что вы и не заметили.

Герти не счел возможным разделить его восхищение.

– Да, – сказал он холодно, – прекрасная работа. Кто это человек?

– Его настоящего имени я не знаю, лишь кличку, под которой он работает. Изгарь. Обычная кличка для угольщика.

– Он угольщик? – почему-то удивился Герти.

– Именно. Мне нужен был не первый попавшийся воришка, а специалист особого рода. Исполнительный, не болтливый и готовый на все. И еще такой, который будет молчать до смерти, даже если за него возьмутся канцелярские крысы. Таких в наше время можно найти только среди угольщиков.

Герти в который раз вспомнил золу, сыплющуюся из распахнутого рта бродяги. Точно тот целый день грыз уголь. Так значит, воришка работал угольщиком?.. Это многое объясняло.

Когда-то прежде, до наступления бурной и стремительной гальванической эры, профессия угольщика повсеместно считалась прибыльной и даже вполне уважаемой. Целыми днями жгущие уголь, вечно закопченные и распространяющие вокруг себя запах лесного пожара, угольщики со скрипучими тачками с рассветом обходили дома, предлагая служанкам и домохозяйкам свой товар. Но новые времена оказались безжалостны к пережиткам прошлой эпохи, кормящейся чадящим углем.

Газ и гальваника безжалостно вытесняли уголь, урезая с каждым днем тающие заработки угольщиков. Новой эпохе не требовался уголь. Новая эпоха, с газовыми каминами и гальваническими лампами, не любила копоть и смрад, как и марающую все вокруг угольную пыль. Угольщики все чаще оставались без работы. Даже в Лондоне, где многие по традиции жгли уголь в каминах, угольщики неуклонно превращались в касту грязных полуотверженных оборванцев, которые на рассвете злыми хриплыми голосами тревожили сон спящих. Неудивительно, что в их среде расцветали все возможные пороки, а полисмены со временем стали провожать подозрительным взглядом всякого чумазого субъекта с тачкой.

Судя по услышанному от Брейтмана, положение угольщиков в Новом Бангоре было омрачено еще более, если они столь охотно вербовались на подобные авантюры. Но Герти сейчас было не до жалости. Напротив, он сжимал кулаки, вспоминая перепачканного золой бродягу. Значит, вздумал пощипать беспечного, только прибывшего с континента джентльмена?.. Наверняка в Канцелярии найдутся специалисты, после общения с которыми незадачливый Изгарь раскается в своих прегрешениях и преисполнится христианского смирения.

– Что случилось после того, как он стащил мой бумажник?

– Десятью минутами позже он уже передал его мне для дальнейшего изучения. С этого момента я знал, что наш неучтенный фактор, поднявший муть в застоявшемся болоте, зовется Гилбертом Н. Уинтерблоссомом и прибыл он из Лондона. Ситуация стала проясняться.

– Дальше!

– К сожалению, я уже рассказал почти все, что мне известно. В вашем бумажнике я обнаружил интересующую меня информацию, включая визитные карточки. Разумеется, мне и в голову не могло прийти, что исполнительный Изгарь позаимствует пару десятков на собственные нужды. Да и к чему? Для него это не просто бумажный мусор, но и компрометирующие улики.

– По какой-то причине он передал их Бангорской Гиене. Причем в тот момент, когда тот еще не был Бангорской Гиеной. Зачем он это сделал?

– Не имею ни малейшего предположения. Наш с ним контракт был краткосрочен и выполнен обеими сторонами, дальше наши с Изгарем пути разошлись. И, похоже, навсегда. Больше я его не видел.

– А пытались?

Брейтман кивнул.

– Пытался. Спустя несколько месяцев, когда подыскивал кандидатуру на роль вашего убийцы. Мне все-таки отчаянно не хотелось влезать в это дело самому. И я вспомнил про своего угольщика, специалиста для поручений как раз такого рода.

– Карманник и убийца в одном лице? – недоверчиво спросил Герти.

– Он угольщик, – спокойно сказал Брейтман таким тоном, будто это все объясняло. – Нет ничего такого, что он отказался бы совершить за соответствующее вознаграждение. В любом случае нашему сотрудничеству не суждено было продлиться.

– Что с ним случилось?

– Исчез. Сразу после того, как выполнил мое поручение. Исчез с концами. Я оставлял несколько условных меток в знакомых ему местах, но он так и не вышел на связь.

– Если он был связан с Бангорской Гиеной, не удивлюсь, если он никогда более и не выйдет на связь, – мрачно усмехнулся Герти. – У мертвецов часто возникают проблемы с общением.

– Среди жертв Гиены угольщиков не значится. С другой стороны, не стоит полагать, будто нам знакомы все жертвы Гиены. Не исключено, что некоторые свои трапезы она обставляет не так помпезно, где-нибудь на задворках…

– Значит, мне надо найти вашего подручного, – решил Герти. – Это единственная ниточка, ведущая к Гиене. Что еще вы о нем знаете?

– Почти ничего, в сущности. Мало кто желает водить дружбу с угольщиками.

– Где он живет?

– Не знаю. Видимо, там же, где и прочие из его касты. Думаю, вам стоит расспросить мистера Беллигейла. По роду своей деятельности он наверняка сможет вам многое о них рассказать.

– Что-нибудь еще? – спросил Герти уже без особой надежды.

Брейтман прищурился, что-то вспоминая.

– В последний раз, когда я его видел, он вел себя довольно необычно.

– Когда передавал вам украденный бумажник?

– Да. Изгарь был необычно возбужден и нервозен. Дергался, словно его жгло изнутри, уж простите за каламбур.

Герти каламбура не понял, но и не пытался.

– Но вы не обратили на это внимания?

– Работа была выполнена, мне оставалось лишь рассчитаться с ним. Кроме того, подобное поведение для угольщиков едва ли можно назвать странным. Я, помнится, подумал, что он, утаив от меня пару фунтов из вашего бумажника, поспешил купить себе порцию рыбы… Некоторые сорта дают похожий эффект. Какой спрос с угольщика…

– И верно, – сказал Герти, не задумываясь, о чем говорит. – Значит, мне остается только отыскать в Новом Бангоре мистера Изгаря и хорошенько его расспросить. Один угольщик на триста тысяч живых душ! Недурной расклад.

Брейтман лишь развел руками.

– Больше ничем помочь вам не могу. Лишь пожелать удачи. И еще – наискорейшей возможности вернуться домой. Думаю, мы все вздохнем с облегчением, когда вы получите обратный билет. Новый Бангор перестанет лихорадить, и жизнь вернется в нормальное, почти не искаженное влиянием хаоса русло. Вы же…

Герти безотчетно улыбнулся.

– Клянусь, что не покину Лондон, даже если мне будут предлагать должность секретаря в любой части света! Пожалуй, с меня хватит приключений.

Брейтман отчего-то хмыкнул. Как если бы не вполне разделял чужой энтузиазм. Тщательно стряхнув крошки с ладоней, он откинулся в кресле.

– Мое общество вам уже не требуется, мистер Уинтерблоссом. Если вы не возражаете, я вернусь к своей привычной жизни. Здесь, конечно, очаровательно, но я и так провел у вас излишне много времени. Моему научному институту это и без того влетит в копеечку.

– Погодите! Вы уходите?

– Даже властелинам времени иногда приходится спешить, – улыбнулся Брейтман, устраиваясь поудобнее. – К тому же после нашей с вами беседы у меня появилась одна любопытная мысль. Стоит ее проверить.

– Стойте! – не выдержал Герти. – Останьтесь! Вы еще многое должны мне рассказать!

– До встречи, мистер Уинтерблоссом. Если вам удастся разделаться с Бангорской Гиеной, позовите меня. С радостью выпью с вами кружку стаута на прощанье, прежде чем вы покинете остров. За счет мистера Питерсона, конечно…

Глаза Брейтмана закрылись, голова безвольно запрокинулась, по пальцам прошла короткая дрожь.

Не отдавая себе отчета, что делает, Герти схватил его за плечи и несколько раз сильно встряхнул. Без толку: голова болталась на шее, как перезрелый плод, губы едва заметно трепетали.

Единственный человек, понимавший, что происходит в Новом Бангоре, судя по всему, уже плыл по невидимому течению, отдаляясь от кресла, в котором сидел, на десятилетия и века…

– Не смейте уходить! – Герти едва не залепил пощечину безвольному телу. – Не смейте бросать меня вот так!

Ресницы Брейтмана задрожали, веки внезапно распахнулись, ярко-голубые глаза уставились на Герти в немом удивлении.

– Ч-что такое?

– Хотите, чтоб я в одиночку охотился на Бангорскую Гиену? А сами бежите?

– Простите, полковник Уизерс, я не совсем… – Брейтман закашлялся. – О чем вы?

В его движениях было что-то странное: они казались разболтанными, лишенными привычной четкости. Даже взгляд изменился. Глаза, оставшись голубыми, потеряли уверенность и свойственную им прежде насмешливость. Взглянув в них единожды, Герти сразу понял, что случилось.

Брейтман перестал быть Брейтманом. Вместо него в кресле восседал немного удивленный, немного смущенный и немного сбитый с толку Питерсон.

– Все в порядке, – Герти заставил себя улыбнуться в ответ, – мы с мистером Брейтманом славно побеседовали. Будьте уверены, Канцелярия оплатит счет за потраченное вами время в полном объеме.

– Рад помочь Канцелярии. – Питерсон со вздохом приложил руки к животу. – Скажите, пожалуйста, он не очень налегал на еду? У меня непривычное чувство тяжести в желудке… Надеюсь, этот пройдоха не добрался до бисквитов? Он же знает, у меня неважное пищеварение…

– Н-нет, я не заметил.

– Вы уверены?

– Нет, он вел себя крайне благоразумно. У меня еще будет возможность с ним увидеться?

– Разумеется, в любое время. Моя дверь всегда открыта для служащих Канцелярии!

– Не сомневаюсь, – пробормотал Герти, пряча бумажник и нахлобучивая котелок. – Желаю приятного дня, мистер Питерсон. И спокойных клиентов.

* * *

Мистер Беллигейл ждал его на крыльце. Худощавый, неподвижный, стоящий в неестественно прямой для живого человека позе, он напоминал огородное пугало, разве что одет был неуместно: едва ли кто-то пожертвует пугалу такой хороший, пусть и траурного цвета, костюм.

– Вы закончили, полковник?

Герти тряхнул головой.

– Да. Я получил от клиента мистера Питерсона все необходимые данные. Он был удивительно любезен.

– Правда? – вежливо удивился второй заместитель, дыша на пенсне и придирчиво глядя сквозь стекло на небо. – Лучше бы вам держаться настороже с этой публикой. Мне приходилось с ними работать, в прошлом. Уверяю вас, эти люди могут выглядеть вполне безобидно, но они отлично понимают, что делают.

Они зашагали к локомобилю, внутри которого изнывал от жары Муан.

Едва выйдя за порог, Герти мгновенно вспотел. За все время, что он провел внутри, воздух не сделался прохладнее, он по-прежнему напоминал ком влажной горячей ваты, присыпанный песком. Поднялся ветер, но ветер этот не освежал, он был сухим и острым, как наждачная бумага. Ветер порывисто шелестел вдоль стен, поднимая каскады пыли и рассыпая по мостовой опавшие листья. Он был слишком слаб даже для того, чтобы сорвать с головы шляпу, но Герти он показался беспокойным и мятущимся, как иногда бывает накануне грозы. Сейчас он превосходно аккомпанировал его мыслям, тоже мятущимся и беспокойным, тоже ощущающим близость возмущенного воздушного фронта.

Однако на небе не было видно ни единой грозовой тучи, ни единого пятна. Это означало, что ветер скоро уляжется. Буря, предсказанная мистером Шарпером, определенно обойдет остров стороной.

– О чем вы говорили с этим Брейтманом? – спросил мистер Беллигейл, привычно усаживаясь на место водителя.

Сиденья успели раскалиться до такой степени, что кожа, которой они были обшиты, едва не скрипела. Но второй секретарь не замечал подобных неудобств.

– О чем говорили? Ах, это… – Герти издал смешок. – Дело и в самом деле оказалось несколько личное. Не стоит беспокойства. Один мой праправнук оказался довольно бойким юношей. Вздумал, видите ли, спровадить своего предка пораньше, чтоб тот не успел переписать завещание.

– Я думал, вы холосты, полковник.

– Что?

– Раз у вас есть праправнуки, значит, имеются и дети?

Герти почувствовал, что краснеет.

– Это… неважно. Запутанная история. Тянущаяся еще с тех времен, когда я воевал в Алжире.

– Ни слова больше, – мистер Беллигейл понимающе кивнул, – мне достаточно знать, что Канцелярия к этому делу касательства не имеет.

– Ни малейшего.

– Это меня устраивает. – Мистер Беллигейл тронул рулевое колесо.

Локомобиль он, как и прежде, вел безукоризненно, мягко снижая скорость на поворотах. Герти делал вид, что пялится в окно, но ловил себя на том, что то и дело поглядывает в зеркало заднего вида, ловя в нем силуэты: черный, острый, похожий на занозу силуэт мистера Беллигейла и широкий, кряжистый, на заднем сиденье – Муана.

Он привык их считать людьми. Почти приятелями. Но были ли они людьми на самом деле, в полном смысле этого слова? Аборигены несуществующего острова, матросы не знающего направления и курса корабля-призрака. Можно ли их вообще считать реально существующими? Или они попросту порождение неизученного парадокса, причудливое сплетение нескольких нематериальных волн? Что с ними станется, как только он покинет остров? Растворятся в воздухе? Канут в пучину несуществования?..

– Выглядите усталым, мистра, – сказал Муан беспокойно. – С вами все в порядке?

«Нет, – мысленно ответил Герти, изнывая от духоты, – не все. Я заточен на острове, которого не существует. Я в плену сделавшегося материальным безумия. Я приговорен к обществу призраков и парадоксов. Я лишняя запчасть, ускоряющая бег чудовищных часов. Нет, мой дорогой Муан, со мной, кажется, не все в порядке… Очень может быть, что не все…»

– Небольшая мигрень, – он слабо улыбнулся, – это все барометр…

– Примите рюмку мятной настойки – снимет как рукой, – посоветовал ему мистер Беллигейл, не отрываясь от дороги. – Нам, европейцам, тропический климат всегда дается непросто, но если мы чем-то и сильны, так это своей приспосабливаемостью. Через пару лет здесь вы и замечать этого не будете…

Герти едва сдержал нервный смех, колющий его изнутри.

Через пару лет!.. Едва ли в его распоряжении столько времени. Если неумолимые часы Брейтмана не замедлят своего хода, через пару лет Новый Бангор может превратиться в чан чечевичной похлебки. Если, конечно, кто-нибудь другой милосердно не избавит остров от его, Герти, присутствия.

Например, Бангорская Гиена.

«Остров не хочет вашей смерти, – сказал человек из будущего, – он оберегает вас».

Но что он на самом деле знал про Новый Бангор?..

– Отвезти вас домой? – спросил мистер Беллигейл, не поворачиваясь.

– Не сейчас. У меня остались важные дела.

– Какие же?

– Мне нужно разыскать угольщика.

Мистер Беллигейл вздрогнул. И сделал то, чего не делал всю дорогу: забыв, что сидит за рулем, уставился на Герти. Мгновенно ощутив слабину сдерживающей его руки, локомобиль запыхтел и стал рыскать носом, опасно сближаясь то с фонарными столбами, то с другими транспортными средствами. Герти застыл на своем месте. Он не знал, что его пугало больше: перспектива въехать с облаком осколков в витрину ближайшего магазина или взгляд мистера Беллигейла, устремленный в упор, мрачный и изучающий.

По счастью, мистеру Беллигейлу потребовалось лишь полторы секунды, чтобы восстановить контроль над локомобилем.

– Кого вам нужно разыскать? – немного сдавленным голосом спросил он.

– Угольщика, – ответил Герти, чувствуя себя совсем не так уверенно, как минутой ранее. – А что, в Новом Бангоре это проблема?

– Все, что связано с угольщиками, уже проблема. – Мистер Беллигейл дернул шеей, стиснутой удавкой черного галстука. – Ради вяленого леща, полковник, в какую переделку вы влезли на этот раз?

«Кажется, в Новом Бангоре угольщики имеют даже более скверную репутацию, чем в Лондоне, – подумал Герти, стараясь сохранить естественный цвет лица. – Удивительно. Или, может, чертова стрелка сдвинулась еще на пару делений?..»

– Да что странного в том, что мне нужен угольщик?

– Никто не ищет угольщиков, мистра, – пробормотал сзади Муан, тоже выглядевший необычно напряженным. – Разве уж если дело совсем плохо.

«Не мой случай, конечно. Я всего лишь пытаюсь поймать безумного психопата, орудующего тупым ножом, на острове, который постепенно погружается в кромешный хаос… Нет, определенно, мои дела не настолько плохи, чтоб искать угольщика».

– Да что не так с угольщиками? – воскликнул Герти, теряя терпение. – Почему вы оба на меня так смотрите?

Муан потупился.

– Это плохие люди, мистра. Сильно плохие.

– Мне приходилось бывать в Скрэпси, Муан, я знаком с плохими людьми не понаслышке.

– Только вот угольщики редко бывают в Скрэпси.

– Почему?

– Им там лучше не показываться, мистра. Слишком уж там их боятся.

Герти удалось побороть изумление прежде, чем оно отразилось на лице. Он-то полагал, что Скрэпси заслуженно считается сточной канавой города, в которой находят себе место отбросы Нового Бангора, слишком обозленные на весь мир или слишком злоупотреблявшие рыбным дурманом, чтобы сосуществовать с обычными людьми. Теперь же, со слов его референта, выходило, что это едва ли не элитарный джентльменский клуб, право входа в который еще надо заслужить.

«Мой Бог, – подумал Герти потрясенно, – что же должен совершить человек, чтоб считаться неудобным гостем даже в Скрэпси?..»

– Почему их боятся в Скрэпси? – спросил он.

Он уже ощущал то, что следовало понять с самого начала. Угольщики из Нового Бангора были чем-то отличным от привычных ему угольщиков Британии. Но, возможно, если он будет задавать наводящие вопросы, ему откроется часть правды.

– Потому что они все сумасшедшие, – с явной неохотой вынужден был ответить Муан. – С ними страшно ссориться, а еще страшнее дружить. Все угольщики не в ладах с головой, давно известно. Никогда не знаешь, когда угольщику придет что-то на ум…

– Они непредсказуемы, – негромко произнес мистер Беллигейл. – Это и делает их опасными. Они дерзки и наглы, как никто другой в этом городе. Настолько, что даже последние рыбоеды остерегаются иметь с ними дело. Опасные люди.

– Мне приходилось видеть опасность, – с достоинством сказал Герти. – И последние три месяца куда чаще, чем обычно. Если вы думаете, что полковник Уизерс спасует перед какой-то бандой чумазых оборванцев…

– Бандой чумазых оборванцев? – Мистер Беллигейл изменил собственному правилу, скосив на Герти удивленный глаз, благо локомобиль как раз катил по пустой улице. – Простите, я иногда забываю, что в вашей груди бьется удивительно бесстрашное сердце. Даже я не смог бы говорить об угольщиках с подобным презрением.

– Только не утверждайте, что они и Канцелярию заставили считаться с собой!

– Так и есть. Ваш референт прав, это очень плохие люди. И совершенно неподконтрольные. Они не боятся Канцелярии.

– Возможно ли это?

– К сожалению.

– Но почему?

– Они знают, что даже Канцелярия не может причинить им больше страданий, чем они и так испытывают.

Герти испытал потребность ударить изо всех сил ладонью по борту локомобиля. Остановило его только то, что подобное проявление эмоций было не к лицу служащему Канцелярии. Он заставил себя улыбнуться. И успел заметить, как стайкой прыскают с тротуара перепуганные его улыбкой дети.

«Скоро я стану выглядеть как зловещий призрак, тень самого себя, – уныло подумал он, пряча улыбку. – Неудивительно, что люди шарахаются, когда видят меня в этом лакированном гробу на колесах. Локомобили Канцелярии, пожалуй, вызывают здесь те же эмоции, что и кладбищенские вороны, а уж люди, которые в них разъезжают…»

– Расскажите мне про угольщиков.

Этим он заслужил еще один удивленный взгляд второго заместителя.

– Зачем? Разве вам не приходилось с ними сталкиваться в разных уголках света? Едва ли угольщики Нового Бангора чем-то отличаются от своих собратьев по несчастью.

– У меня есть подозрение, что это именно так. Просто расскажите мне про них. Так, как если бы я вовсе ничего не знал.

– Используете какой-то новый прием?

– Вроде того, мистер Беллигейл. Возможно, ваши слова станут ключом, который отпирает один хитрый логический замок…

Прозвучало в меру загадочно и, видимо, вполне в духе таинственного полковника Уизерса. Поскольку мистер Беллигейл не выразил удивления или скепсиса.

– Расскажу, – согласился он. – Хоть и без особой охоты. Сами понимаете, у нас на острове это не самая любимая тема для разговоров. Честно говоря, многие и вовсе считают опасным поминать угольщиков. Мол, это притягивает их внимание. Ерунда, конечно.

– Начнем по порядку, – мягко, но настойчиво сказал Герти. – Откуда они появились?

Смешок мистера Беллигейла походил на скрежет жесткой металлической щетки по оружейному стволу.

– Этого никому не дано знать, полковник. Некоторые говорят, прибыли вместе с британскими поселенцами. Другие утверждают, что угольщики были и среди полли, задолго до того, как остров включили в Британскую Полинезию…

– Брехня, – не очень почтительно отозвался Муан с заднего сиденья. – У нас, конечно, всякие болезни бывали. Слоновья болезнь, сыпучая лихорадка… Но вот угольщиков на острове не было, пока бледнолицые не появились.

– Не будем разбираться в первопричине, – торопливо сказал Герти. – Так значит, среди угольщиков свирепствует болезнь?

Он успел малодушно порадоваться: дело приобретало зримые очертания. Про болезни угольщиков ему доводилось слышать и в Лондоне. Мельчайшая угольная пыль, неизбежно попадавшая в легкие рабочих, постоянно занятых обжигом, с годами оседала там, вызывая ужаснейшие расстройства дыхания и мучительную смерть. Герти даже вспомнил название из какого-то журнала. Антракоз, «шахтерская астма». Если все дело в этом…

– Это не всегда считалось болезнью, – произнес мистер Беллигейл, щелкая пальцем по манометру, чтобы проверить давление в котле. – Если не ошибаюсь, некогда бытовало мнение, будто это сродни проклятью…

– Наши шаманы тоже об этом болтали, – пробормотал Муан. – Мол, угольщиком делается тот, кто нарушал свои табу. Только, как по мне, больно уж это наказание суровое…

– Допустим, это болезнь. – Герти нетерпеливо дернул плечом. – Что нам о ней известно?

– Немногое, – отозвался мистер Беллигейл. – А проще сказать, почти ничего. К некоторым людям она цепляется, а некоторых – обходит стороной. Как лепра, или чума, или…

– Ну и какие у нее симптомы?

В этот раз на него с удивлением взглянули оба – и мистер Беллигейл, и Муан.

– Симптомы очень просты, полковник, трудно спутать. Человек сгорает заживо.

– Ну конечно… Ужасный жар, лихорадка…

– Нет. – Мистер Беллигейл улыбнулся одной стороной рта, отчего Герти ощутил противнейший зуд, точно сидел не на обтянутом кожей кресле, а на термитнике, полном голодных и злых насекомых. – Они и в самом деле сгорают. Кто за пару лет – те, говорят, легко отделались. Некоторые горят гораздо дольше. Десять лет, двадцать…

– Слышал я об одном угольщике, который дожил до пятидесяти. – Муан почесал пятерней свой подковообразный подбородок. – Говорят, он был похож на тлеющее бревно, которое вытащили из костра. Где он шел, оставалась дорожка из пепла. А если ступал на палас или ковер, то сразу можно было выкидывать. Даже на половицах подпалины оставлял, вот как…

– Домыслы, – возразил второй заместитель равнодушно. – К тому моменту он давно был бы мертв. Тело сдалось бы гораздо раньше. Поражение внутренних органов, отказ почек, болевой шок, наконец…

– Они… горят? – Герти порадовался тому, что не видит в зеркале локомобиля собственного лица. В эту минуту, должно быть, на нем застыло довольно глупое выражение.

– Не так, как чучела на пятое ноября[52]. Скорее тлеют. В любом случае зрелище не из приятных. Уверяю, увидев вблизи угольщика, вы еще нескоро закажете себе бифштекс!

Герти ощутил легкую дурноту, хотя его желудок уже несколько часов был пуст. Едкая отрыжка невыносимо отдавала жасмином.

– Как это возможно?

– Это сродни спонтанному самовозгоранию, полковник. Сложный химический процесс, окисление в жировых тканях. В человеке ведь немало жира, полковник. Меньше, чем в свече, но все же. Этот жир становится пищей для огня. Ну а сам человек исполняет роль своеобразного фитиля.

– Сгорание заживо? – недоверчиво спросил Герти.

– Растянутое на годы. Впрочем, тут уж кому как повезет. Говорят, зависит от конституции и обмена веществ. Некоторые сгорают как порох, в считаные месяцы. Это везунчики. Другие могут годами тлеть.

– Но ведь это… ужасно! Это…

– Должно быть. – Острые плечи мистера Беллигейла приподнялись на дюйм и опустились. – Может, потому из десяти угольщиков девять имеют обыкновение сводить счеты с жизнью, не дожидаясь, когда болезнь примется за них всерьез. Это ведь чудовищная пытка – кормить своим телом пирующий внутри огонь. Стократ более мучительная, чем муки сжигаемой ведьмы. Та, по крайней мере, мучится лишь несколько минут…

– И нет никаких лекарств от этой ужасной болезни?

– Этот огонь нельзя потушить. Хотя некоторое время медицина и пыталась совладать с болезнью угольщиков. Внутривенные впрыскивания, специаль-ные мази для изоляции очагов возгорания, асбестовые повязки, морские купания… Все тщетно. Если этот огонь селится внутри тебя, то уже не оставит, пока не превратит в кучу золы.

– Незавидная участь, – пробормотал Герти. – Страшная…

– Вся их жизнь – одна нескончаемая мука. Чтобы облегчить боль, угольщики пытаются глушить ее всем, что только удается раздобыть. Морфий, опиум, рыба… Но все это дает им лишь небольшую передышку.

В горьком выхлопе локомобиля Герти почудился смрад горелого мяса. Столь явственный, что он едва поборол позыв перегнуться через борт, как поступают мучимые морской болезнью пассажиры корабля.

– Несчастные бедняги, – только и выдавил он.

Мистер Беллигейл неодобрительно покосился на него.

– Лучше воздержитесь от того, чтобы выказывать им сочувствие, полковник. По крайней мере, в обществе.

– Это еще почему? Или здесь предосудительно сочувствовать несчастным, заживо пожираемым адским пламенем?..

Локомобиль мягко остановился на перекрестке, пропуская следующих через дорогу пешеходов. Среди них выделялся долговязый и похожий на торшер автоматон с бессмысленно-дружелюбным выражением лица, деловито несущий ящик вина. У самого тротуара он споткнулся и выронил свою ношу. Жалобно зазвенело битое стекло, по брусчатке разлились маслянистые винные лужи. Нимало не смутившись, автоматон подобрал ящик, заботливо протер его металлической ладонью и пошел по своим делам, не обращая внимания на хрустящее под ногами стекло. Видимо, он полагал бутылки несущественным дополнением к главной своей ноше.

– Скажем так, у нелюбви к угольщикам есть три причины. Первая…

– От них плохо пахнет?

– От них пахнет как от куска пережаренной баранины, – пробормотал мистер Беллигейл. – Проблема не в этом. Во-первых, все угольщики безумны. Примите это как данность, чтобы не допускать ошибок при общении с ними. Вообразите себе страдания человека, которого годами сжигают заживо. Чудовищный огонь, пирующий внутри, пожирает не только мясо и жир. Он становится источником страшной боли, которая медленно сжигает рассудок, испепеляя все, кроме первозданных рефлексов и самых животных мыслей. К тому же, как я уже сказал, многие из них пытаются снять боль, используя рыбу или те средства, которые только могут отыскать. Может, это помогает им облегчить страдания, но уж точно не способствует ясности мышления. Они безумцы и ведут себя как безумцы.

– Понял, – кивнул Герти. – Что еще?

– Второе. Они ничего и никого не боятся. И это понятно. Самая страшная пытка, которую вы только в силах вообразить, – для них что неумелая щекотка. На свете не существует такой боли, которую человек способен им причинить. А люди, которые ничего не боятся, – это опасные противники, полковник. Самые опасные из всех возможных. Ну а в-третьих… Третье – прямое следствие первого и второго. Угольщиков часто используют в качестве наемников – для самых скверных, грязных и неприятных дел. Они склонны к жестокости и полубезумны, это верно, но оцените и другую сторону: будучи пойманными, они никогда не выдадут имени нанимателя. Они будут молчать даже под пытками, и неудивительно – даже самый кровожадный палач не сможет вообразить пытку, которая бы причинила им настоящую боль…

«Вот почему Брейтман нанял этого Изгаря, угольщика, – подумал Герти, делая вид, что внимает каждому слову второго заместителя. – Чтобы сохранить инкогнито. Ученые ведь сплошь мудрые джентльмены с благородной сединой в волосах, если они кого и умерщвляют, то только неразумные организмы в интересах науки. Если им требуется устранить организм покрупнее или выполнить другую работу, способную замарать кровью их белоснежные халаты, они нанимают специальных людей…»

Но иногда привычный инструмент дает сбой. Например, ломается прослуживший много лет микроскоп. Что-то случилось с Изгарем, угольщиком. Похитив бумажник, он вдруг проявил своеволие, совершенно непонятное и необъяснимое. Передал визитные карточки Гиене. Зачем? И почему Гиена только с этого момента начал убивать? Чего ждал раньше?

Вопросов было слишком много. Они громоздились друг на друга, как папки с неразобранными бумагами на рабочем столе, нарушая привычный порядок. Чтобы развеяться, Герти попытался на время изгнать из головы все мысли и просто смотреть по сторонам. Это давалось с трудом. Мысли с крайней неохотой оставляли свои позиции, а если и покидали голову, то оставляли внутри свои шевелящиеся мышиные хвосты, отчего было решительно невозможно подумать хоть о чем-то, кроме Гиены, Изгаря и распроклятых угольщиков.

Многие фонарные столбы оказались заклеены броскими объявлениями, набранными в типографии или написанными от руки. Герти стал машинально читать их, чтобы отвлечься, но слова юркими рыбешками проскальзывали мимо сознания, как мимо рыболовной сети.

Объявление о продаже швейной машинки компании «Туккер, Уоллес и Компания» соседствовало с призывом покупать минеральную воду, разлитую из кристальночистых родников Шотландии, а театральные афиши возвещали о громкой премьере шекспировской «Бури» в текущем сезоне. Люди, которых Герти никогда не видел, продавали подержанные ружья, лакрицу, соду и шелковые отрезы. Они покупали несгораемые шкафы с секретом, газовые рожки и патентованные синтетические чернила первого класса, не оставляющие пятен на руках. Эти люди никогда не задумывались о том, что живут на острове, которого не существует в природе, их больше беспокоили дамские зонты, почти не ношенные штиблеты и прекрасные германские бритвы нержавеющей стали. Герти искренне завидовал им.

«Рады сообщить публике, что всем известный дирижабль “Граф Дерби” после долгого ремонта наконец возвращен в строй и с удовольствием предложит свои услуги леди и джентльменам, собирающимся в ближайшее время посетить Веллингтон и не привыкшим отказывать себе в комфорте. Первый рейс состоится восемнадцатого июня, во вторник. Цена взрослого билета – четыре фунта, детского – три».

Еще недавно эта новость возбудила бы любопытство Герти, теперь же он встретил ее лишь усталой усмешкой. Было совершенно очевидно, что услугами «Графа Дерби» ему воспользоваться не доведется, как бы ни заверяли его владельцы публику в том, что машина полностью отремонтирована. Стоит ему взять билет, как дирижабль мгновенно поломается вновь, и дай бог, чтобы обошлось без человеческих жертв. Остров не хочет разлуки с Гилбертом Уинтерблоссомом, и, раз так, помочь ему бессилен даже самый современный и надежный дирижабль. Есть силы куда более могущественные и авторитарные, чем законы физики…

– Допустим, мне надо найти одного угольщика, – произнес он в пустоту перед собой. – Как я могу это сделать?

Мистер Беллигейл побарабанил по рулевому колесу пальцами.

– Непростая задача. У угольщиков нет адресов.

– Их настолько презирают? – понимающим тоном спросил Герти.

– Их настолько боятся. Никто не хочет проснуться в охваченном огнем доме.

– Как же они в таком случае живут?

– Как дикие звери, полковник. Они сбиваются в небольшие стаи и селятся подальше от людей, где-нибудь на окраине города или в разрушенном портовом пакгаузе… Их склонность к уединению можно понять. Если вам нужен определенный угольщик, можно порасспрашивать его компаньонов. Несмотря на то что подобных стай в Новом Бангоре больше десятка, мир угольщиков тесен, они хорошо знают друг друга. Вот только подобное мероприятие по степени своей опасности граничит с охотой на стаю тигров с зонтом вместо ружья. Из всех человеческих грехов угольщики менее всего жалуют любопытство.

– Мне нужно их логово, – твердо произнес Герти, подрагивая душой от собственной смелости. – Самое большое. Вы ведь знаете, где оно расположено?

– Допустим. Но это не значит, что я позволю одному из самых ценных работников Канцелярии отправиться туда на свой страх и риск.

– Я буду осторожен, – пообещал Герти. – Вы даже не представляете, насколько сильно мне надо разыскать этого угольщика.

Мистер Беллигейл провел пальцем по усам, хотя те и так были в полном порядке, волосок к волоску.

– Вы необычайно рисковый джентльмен, полковник, – произнес он задумчиво. – В жизни не видел человека, которому настолько не сиделось бы в безопасном кабинете. Все чаще мне кажется, что даже самые невероятные истории, которые о вас рассказывают, истинная правда.

Герти попытался расправить плечи. Получилось не особенно внушительно, да и пиджак предательски затрещал.

– Я не создан для кабинетной работы, – со сдержанным достоинством сказал он. – Мне тесно в Канцелярии, мне нужен свежий воздух, нужна охота…

– Мистер Шарпер приказал мне во всем вас поддерживать, и только потому я вынужден удовлетворить ваше любопытство, хоть и нахожу его крайне опасным. Кроме того, я бессилен предложить вам свое общество.

– Почему? – спросил Герти, сердце которого, потяжелев, опустилось на два или три дюйма с того места, где обыкновенно располагалось.

– Мне нет пути в логово. Я невольно спугну вашу добычу. Многие из угольщиков хорошо знают меня в лицо. А еще у них превосходный нюх на клерков Канцелярии. В лучшем случае они просто бросятся врассыпную. И больше на насиженное место не вернутся.

– Благодарю за заботу, я при оружии. И меня зовут полковник Гай Норман Уизерс, это тоже кое-что да значит!

– Ржавый рубец.

– Что?..

– То логово, что я знаю, расположено в Ржавом Рубце.

– Это еще что?

– Одно местечко на окраине Коппертауна, мистра, – сообщил Муан, сохранявший хмурое выражение лица на протяжении последних минут поездки. – Там когда-то был пороховой завод, пока не рванул в семьдесят восьмом… Сплошные руины. От завода только ржавые башни и остались. С тех пор так и называют, Ржавым Рубцом…

– Славное, должно быть, местечко, а? – слабо улыбнулся Герти.

– Необычайно. Ни единой живой души.

На миг Герти сам ощутил себя угольщиком. Зашипели в груди угли надежды, начавшие тухнуть, подергиваясь серым пеплом. Герти попытался пробудить в себе дух настоящего полковника Уизерса, авантюриста, романтика и бесстрашного охотника, но вместо этого пробудил лишь очередную насыщенную жасмином отрыжку.

– Не будете ли вы любезны подвезти нас с Муаном до Коппертауна? – осведомился он.

Мистер Беллигейл отстучал на рулевом колесе короткую и незнакомую Герти мелодию.

– Разумеется, я могу это сделать. Могу даже не спрашивать, для чего вам понадобился угольщик. Но вот чего я сделать не могу, так это отпустить вас, не уведомив о том, что ваша затея необычайно опасна. Я прошу лишь одно слово. Вы уверены, что вам действительно надо в Ржавый Рубец?

Герти попытался прислушаться к собственным ощущениям. Но расслышать их оказалось не так и легко: на какое-то время внутренний голос превратился в разноголосый оркестр, точно сразу несколько десятков Гилбертов Уинтерблоссомов вознамерились напомнить о себе.

«Нет, – сказал голос осторожного Герти, – это совершенно напрасная затея, из которой ничего хорошего не выйдет».

«Нет, – сказал голос испуганного Герти, – что угодно, только не это. Не хочу умирать среди ржавчины!»

«Нет, – сказал голос расчетливого Герти, – по всем признакам, с моей стороны это будет опрометчивый, бессмысленный и неблагоразумный поступок».

«Нет, – сказал голос усталого Герти, – с меня хватит безрассудных авантюр. Чудо то, что я до сих пор жив!»

– Да, – сказал голос настоящего Герти.

И только после этого воцарилась настоящая тишина.

* * *

Первым чувством, подсказавшим ему о близости Ржавого Рубца, было обоняние. Герти считал, что привык к особенному воздуху Коппертауна, кислому, отдающему чем-то химическим, сродни жидкости для чистки труб. Но здесь запах был иным. Он пах металлом.

Этот запах был столь густым, что на языке у Герти возникало ощущение, будто он несколько минут облизывал старую медную трубу. Очень много металла. Как запах крови дракона, подумал Герти, осторожно перелезая через изгородь, чтобы не порвать брюки; дракон давно мертв, а запах его пролитой крови на века въелся в землю. Ядовитой, чужой, отдающей химикалиями и нефтью крови.

Он не догадывался, насколько метко оказалось сравнение, прежде чем, поплутав по пустырю, не завернул за останки каменной стены и не увидел сам Ржавый Рубец.

Он и в самом деле был похож на мертвого дракона, причем с расстояния сходство было удивительным. Огромная выпотрошенная медная туша, разлагающаяся под жарким солнцем. Когда-то это, должно быть, было целым комплексом заводских цехов, по площади равным нескольким городским кварталам. Теперь это было жутковатым и нелепым памятником безудержной технической экспансии, навеки вросшим в почву Нового Бангора. Коробки заводских цехов, разрушенные чудовищным взрывом много лет назад, казались окаменевшими костями исполинского древнего ящера, слежавшимися и хрупкими. Поваленные остовы градирен[53] – исполинскими берцовыми костями. Пунктир рухнувшего трубопровода – позвоночником. А еще мертвого дракона окружали россыпи стекла, выбитого из окон и ярко сверкавшего на солнце. При должном воображении их можно было принять за чешуйки из драконьей шкуры, истончившиеся за долгие годы и ставшие прозрачными.

То, что этот ржавый дракон больше никогда не поднимет головы, сделалось ясно сразу же, стоило миновать забор, отделяющий его от громады Коппертауна. Рана, нанесенная ему, была не менее чудовищна, чем он сам. Сквозь месиво фрагментов, бывших прежде заводом, хорошо можно было рассмотреть длинную котловину, оставленную взрывом, настолько глубокую, что для желающих посетить ее дно пришлось бы, наверно, оборудовать лифт. Однако желающих, похоже, не находилось. Лишь одинокая фигура Муана махала издали рукой, провожая Герти. Муану были даны строгие инструкции поднимать тревогу в том случае, если Герти не вернется в скором времени. Но инструкции эти служили скорее для облегчения совести. Оказавшись на пустыре перед лицом мертвого ржавого дракона, Герти уже знал, что даже если он будет кричать во все горло, референт его не услышит. Слишком велика площадь, слишком много металла вокруг – металла, в котором человеческий голос потеряется быстрее, чем мышиный писк.

Удивительно, даже бурьян здесь казался ржавым, точно еще в земле он впитал в себя ядовитый сок мертвых цехов. Герти поначалу старался обходить наиболее густые заросли, потом махнул рукой и устремился к мертвому заводскому корпусу напрямик. И это заняло у него куда больше времени, чем он поначалу рассчитывал. Он то и дело оступался на выпирающих из земли кусках камня, прежде бывших, видимо, кровлей и фрагментами заводского забора. В какой-то момент он даже пожалел, что оставил на попечение Муана свою трость со спрятанным клинком: с ее помощью шанс переломать себе ноги, добираясь до разрушенных цехов, был бы ощутимо меньше. Герти потратил добрую четверть часа, прежде чем дошел до остова ближайшего цеха, поврежденного менее своих собратьев.

Но сложнее всего оказалось зайти внутрь. В ржавой шкуре мертвого дракона было огромное количество прорех: прогремевший когда-то взрыв превратил каждое окно в подобие выпученной, опаленной огнем глазницы. Внутри царил полумрак, пронзенный сотнями солнечных лезвий, попадающих внутрь через бесформенные дыры в крыше и стенах. Внутри пахло застоявшейся водой, ржавчиной и пылью. Внутри было тепло, как в остывающей доменной печи. Внутри было страшно. Герти нащупал в кобуре рукоять автоматического пистолета, но в этот раз это ощущение не дало и толики спокойствия. Она тоже была металлической и лишь сильнее растревожила саднящее между ребер сердце.

– Эй! – Герти подождал десять ударов сердца, но пауза оказалась недолгой, поскольку они уложились в две-три секунды. – Господа угольщики! Вы здесь? У меня есть частный разговор! И деньги!

Герти поднял стиснутую в пальцах десятифунтовую банкноту, как парламентер поднимает перед собой белый флаг. Тщетно. Никто не отозвался на голос, не было и звука шагов. Если угольщики и были здесь, они явно не стремились познакомиться с незваным гостем. О том, что станется, если его поведение будет расценено как дерзкое вторжение, Герти старался не думать. В одном только котловане можно было упокоить останки как минимум пары сотен слишком дерзких или слишком самоуверенных посетителей. Если кто-то вообще озаботится тем, чтобы прятать останки.

– Я иду внутрь! Мне нужно поговорить! Кто-нибудь! Я не из полиции!

Герти двинулся внутрь, размахивая банкнотой и не вытаскивая правой руки из кармана пиджака. Должно быть, он смотрелся до крайности нелепо, пробираясь в своем костюме через завалы, бывшие когда-то механизмами и кусками кровли. Ориентироваться было тяжело, Герти пожалел, что не захватил с собой фонарик и компас. Впрочем, от компаса здесь толку, пожалуй, что и не было бы – сколько металла кругом…

Даже ослабленный прочными стенами, взрыв выжег цех изнутри, образовав лабиринт из мятой стали, просевших каменных плит и превратившегося в крупную крошку кирпича. Герти шел мимо каких-то огромных барабанов, на которые были намотаны измочаленные остатки кабелей, мимо треснувших чанов, чье содержимое давно высохло или испарилось, мимо сорванных со своих мест лестниц, чьи ступени превратились в частокол, и скрученных под самыми причудливыми углами труб. Темнота, пусть и рассекаемая золотистыми копьями света, пугала его, но еще сильнее пугали звуки.

Ветер без труда пробирался сквозь разворошенную крышу внутрь и шуршал металлом, качая и трепля рассыпающиеся потроха цеха. Это звучало по-настоящему жутко. Иногда как тревожный грубый шорох, иногда как железный рев, точно где-то по цеху носилась гаргулья, в приступах животной ярости атаковавшая все, что ей попадалось под руку, и полосующая каменными когтями обшивку стен.

Герти с беспокойством отметил, что ветер делается все сильнее и сильнее. Теперь это был не просто ласковый морской бриз, трепавший его с утра по волосам, это был набирающий силу штормовой порыв, беспокойный, тревожный и злой. Когда на улице задувает такой ветер, лучше укрыться дома, закрыть все окна и не высовывать носа за порог.

– Мне нужен Изгарь! – Как Герти ни надрывал голосовые связки, соперничать с ветром он не мог. – Плачу наличными! Десять фунтов стерлингов тому, кто знает Изгаря!

Несколько раз он испуганно вскрикивал, когда нога внезапно уходила на полфута вниз, пробивая каблуком прогнивший деревянный настил. Один раз едва не всадил пулю в громоздкий бак, который ветер заставлял скрипеть дверцей.

«Мне нечего бояться, – твердил он про себя, с трудом балансируя на узкой трубе, чтоы перебраться через образовавшееся в полу миниатюрное ущелье. – Меня охраняет остров, ведь так? Я нужен ему, я нужен Новому Бангору. Он позвал меня, Гилберта Уинтерблоссома, и у него на меня планы. Едва ли он хочет, чтоб я свернул себе здесь шею…»

Только благодаря этой мысли он и нашел в себе силы залезть в Ржавый Рубец. Новый Бангор защищает его своей невидимой рукой, той же самой, что отводила от него пули и ножи, заставляя выбираться из самых безнадежных ситуаций. И верить в нее у Герти были все основания. Провидение и в самом деле хранило его, хотя прежде он полагал, что все дело в цепи случайностей и его собственной удачливости.

Он не рухнул, изрешеченный пулями, в расстрелянном ресторане «Полевого клевера». Его не пустили на рыбную похлебку вместе с карасями подручные Бойла. Даже сам Дьявол, явившийся на землю во плоти, не смог сожрать упрямого мистера Уинтерблоссома с потрохами. Не говоря уже о том, что выпущенные Брейтманом в упор пули тоже самым невероятным образом не задели его.

Остров берег его, как театральный режиссер бережет исполнителя главной роли. У него, у острова, были на Герти Уинтерблоссома какие-то свои, никому не ведомые планы. Это значило, что Герти находится под покровительством, невидимым, но от этого не менее могущественным. Сознавать подобное было жутко, но лучше уж было размышлять об этом, чем позволять работать воображению, разглядывая темные закоулки Ржавого Рубца…

– Заткнись, сыряк. Чего разорался?

Страх пришел двумя секундами позже, отчего-то неуместно запоздав, когда Герти ощутил, как кто-то хлопает его ладонью по плечу. Ладонь была твердая, неприятная, от ее тяжести мгновенно ослабли ноги в коленях. Герти сглотнул.

– Приношу извинения за вторжение, – пробормотал он, не рискуя обернуться. – Я разыскиваю человека по прозвищу Изгарь и был бы крайне благодарен, если бы…

– Зря только сюда залез. – Человек за его спиной негромко хмыкнул. – Тут ржавчины полно и порезаться немудрено. Или столбняка не боишься?

Герти ощутил себя так, словно его тело уже разбито столбняком. Кроме того, им завладели по меньшей мере пять разных лихорадок, каждая из которых трясла его своей собственной дрожью.

– Я… Видите ли, в чем…

– Только шевельнись, – зловеще сказал голос, приблизившись. Таким тоном, что у Герти пропало всякое желание не только шевелиться, но и дышать.

Цепкие сильные руки быстро ощупали его плечи, бока и талию. У левой подмышки они замерли, как натренированные ищейки, обнаружив выпуклость кобуры. Герти попытался что-то сказать, но ему не дали. Пока одна рука стальной хваткой впилась ему в шею, другая проворно нырнула под пиджак и извлекла из кобуры автоматический пистолет.

– Экая милая вещица. – Стоящий позади человек насмешливо цыкнул зубом. – Палит, наверно, будь здоров, а? Обжечься не боишься?

– Н-не боюсь, – пробормотал Герти, пытаясь совладать с собственным голосом, чтобы предательская дрожь не передалась и ему. – Я не потому взял, что… Это на всякий случай.

– Ах, на всякий… – Человек щелкнул языком, пристально изучая оружие. – Только это надо совсем головой тронуться, чтоб в Ржавый Рубец забраться. Ты даже не представляешь, сыряк, какой случай тут может с тобой приключиться…

Герти не собирался сопротивляться, позволив пистолету исчезнуть в чужой ладони, напротив – поблагодарил судьбу за то, что не заявился в Ржавый Рубец во всеоружии, прихватив весь тот арсенал, который навьючил на себя, опасаясь встречи с Гиеной. Трость с клинком осталась у Муана, миниатюрный дирринжер он отстегнул еще дома – слишком поздно, натертая потайной кобурой щиколотка до сих пор немилосердно болела… Оставался, впрочем, еще небольшой револьвер в кармане пиджака, который отчего-то не обнаружили ловкие пальцы его нового знакомого, но Герти решил, что не станет на него уповать, тем паче пытаться использовать. В его ситуации пользу может принести лишь одно оружие – ясный и трезвый ум. И это оружие он намеревался использовать со всей возможной эффективностью.

Если в голове у здешних угольщиков сохранилась хотя бы толика разума, они поймут, что он, Герти Уинтерблоссом, явился сюда открыто, по доброй воле, что он не враг им, несчастным забившимся под землю бедолагам, а скорее союзник, и что в их интересах незамедлительно вступить с ним в дипломатические переговоры.

– Я бы хотел поговорить с мистером Изгарем, – поспешно произнес Герти, выждав несколько секунд. – Видите ли, у меня к нему…

– Нет, сыряк. Ты хотел не этого. Сейчас ты бы хотел заткнуться, прикусить язык и двигать за мной.

Этот человек едва ли воспринимал его как сторону дипломатических переговоров, скорее как… Герти услышал холодный маслянистый щелчок, в котором с ужасом узнал звук взводимого затвора. Скорее как заложника. Чему он сам, надо сказать, немало способствовал.

– У меня к нему важное дело! – торопливо произнес он. – И я…

– Токо[54]! Вперед! Иначе твое дело закончится прямо здесь. И шарами по сторонам не свети. Не оглядываться.

Чувствуя лопатками жесткое прикосновение ствола, Герти послушно двинулся вперед, огибая ржавые руины и бесформенные оползни. Он не имел представления о том, куда они идут, и ни в малейшей степени не ориентировался среди нагромождения развалин, но его спутник оказался толковым лоцманом: без помощи голоса, одним только нажимом ствола он доходчиво объяснял, в какую сторону сворачивать. Они перебрались по перекинутому мостку над бесформенной дырой, оставленной падением потолочной балки, миновали несколько шатких лестниц, чьи ступени неприятно поскрипывали, перелезли через полдюжины больших и малых завалов… С каждым шагом, уводившим его прочь от солнечного света, во власть царства ржавых развалин, Герти ощущал все большую подавленность, но развеять ее не представлялось возможным: его спутник не испытывал ни малейшего желания болтать на ходу, а двигаться предпочитал целеустремленно и быстро. Лишь единожды, когда они перебрались через огромную, полную ржавой воды лужу, он открыл рот:

– Кто ты такой?

У этого просто вопроса было слишком много ответов. И некоторые из них могли оказаться роковыми.

«Я Гилберт Натаниэль Уинтерблоссом, деловод».

«Я полковник Гай Норман Уизерс».

«Я Иктор Накер, лучший рыбный повар острова».

«Я служащий Канцелярии».

«Я борец с темными силами, победитель Сатаны».

«Я случайный гость Нового Бангора».

«Я…»

– Меня зовут Уизерс, – Герти надеялся, что конвоир не расслышит лязга его зубов за скрипом ветра, – полковник Уизерс.

– Молодой ты как будто для полковника. Впрочем, плевать. Теперь уже без разницы.

Селезенка засаднила так, точно в нее угодили футбольным мячом.

Голос угольщика звучал странно, будто бы с каким-то причудливым акцентом, растягивающим гласные и немного подвывающим в окончаниях слов. Герти такого слышать прежде не приходилось. Новозеландский? Индийский?

– Послушайте! Не обязательно тыкать меня оружием. Я здесь просто потому, что…

– Замолчи. – В спину снова ткнули твердым. – Мне плевать, кто ты и чего ищешь. Хоть сам Джон, мать его, Булль[55] собственной персоной. Какое у тебя дело к Изгарю?

Человек приблизился к спине Герти настолько близко, что тот почувствовал исходящий от него запах. Не слабый аромат ванили, как от Брейтмана, и не стойкий запах хорошего табака, как от мистера Шарпера. Это был другой запах, знакомый и немного тревожный.

– Дело в том, что мистер Изгарь в некотором роде одолжил… Скажем так, некоторая моя собственность… Кхм. Он как бы… В общем, я хочу кое-что у него спросить.

– У тебя было с ним дело?

Вопрос был задан почти безразличным тоном, но Герти расслышал слабое шипение, несвойственное для обычного человеческого голоса. Как будто шагавший позади выдыхал воздух через неплотно сомкнутые губы.

– Нет, у меня с ним дел не было. Но у одного моего знакомого…

– Заткнись.

Герти покорно заткнулся. От непривычного чужого запаха у него неприятно щекотало в носу.

Они спустились еще на несколько пролетов по чудом уцелевшей лестнице, спускаясь в глубины развороченного фундамента, окаймленные раздробленными бетонными плитами.

– Сюда.

Он заставил Герти протиснуться в узкую щель, безжалостно нажимая стволом пистолета на позвоночник. Герти хотел было попросить его действовать помягче, даже откашлялся, но неожиданно разглядел, где находится, и легкое кхеканье само собой превратилось в протяжный рудничный кашель.

Прежде здесь, должно быть, располагался подземный склад или что-то вроде того. По крайней мере, вдоль стен можно было разглядеть стеллажи, когда-то наверняка блестящие, а сейчас покрытые пятнами ржавчины, бурыми, как океанские водоросли. Неудивительно, что Герти подумал о водорослях: здесь было непривычно сыро. Как только глаза несколько привыкли к полумраку, Герти разглядел маслянистый блеск воды. Вода, судя по всему, была дождевой, скопившейся здесь за много месяцев, мутной, несвежей и зловонной. Она колыхалась в углублениях, выкопанных кем-то в земле, удивительно ровных и симметричных, каждое со среднего размера шкаф. Герти отчего-то вспомнились виденные когда-то на открытке купальни Хай-лигендама. Разве что там были изображены элегантные эмалированные ванны, а не грязные, выкопанные в земле норы…

Но закашлялся он в тот момент, когда увидел, что эти импровизированные ванны не пусты. Там кто-то копошился, едва видимый, слышно было, как плещет вода и кто-то упоенно фыркает. На миг даже вспомнился бедняга Стиверс, обратившийся в рыбу… А потом Герти увидел людей.

Их было не меньше дюжины. Все тощие, угловатые, корчащиеся в своих ямах как грешники в адских котлах. И запах… Здесь он скопился в достаточной концентрации, чтоб в носоглотке возникла резь. Тот самый запах, что померещился Герти с того момента, когда его взяли в заложники. Запах, отголоски которого можно встретить в недорогих ресторанах, обремененных нерадивым поваром.

Запах подгоревшего мяса.

Сопровождающий сильно толкнул Герти в спину, вынуждая шагнуть на середину комнаты.

– Джентльмены! – рявкнул он. – Довольно скулить и жаловаться на судьбу! Только посмотрите, какой изысканный гость вознамерился посетить нас сегодня!

* * *

Люди стали выбираться из заполненных водой углублений. К немалому облегчению Герти, полумрак в подземной купальне оказался достаточно густым, чтоб милосердно сокрыть детали. Но это длилось недолго.

– Свет! – рявкнул чей-то раздраженный голос, острый, как осколки битого стекла, усеявшие пустырь вокруг Ржавого Рубца. – Какого дьявола я должен щуриться?

– Будет тебе свет, Тефра, – буркнул кто-то из темноты.

Хлестко щелкнул рубильник. Секундой позже комната оказалась залита неуверенным светом ламп, подслеповато мигающих под потолком. Герти показалось удивительным, как здесь могла сохраниться гальваническая проводка, тем более в такой сырости, но как только он проморгался, мысль о ней мгновенно перестала его беспокоить.

Угольщики выбирались из своих ям. С них потоками стекала вода, грязная настолько, что тоже казалась ржавой, босые ноги шлепали по земляному полу. Герти наконец смог их рассмотреть. И ощутил, как ужас холодной скользкой муреной скользит внутри его живота.

В полумраке их действительно можно было принять за людей. Но теперь, когда свет безжалостно обнажил их тощие тела, сорвав с них покровы темноты, иллюзия рассеялась. Это были мертвецы, которых кто-то швырнул в печь, чтобы превратить в пепел, но отчего-то передумал, не доведя дела до конца. И теперь эти полусожженные мертвецы, щурясь, прикрывая глаза, переваливаясь с ноги на ногу, приближались к Герти.

Лица их были серы, но не от недостатка солнечного света. Герти с ужасом убедился в том, что они покрыты тонким слоем копоти, как головешки, только сунутые в костер. На их обнаженных телах выделялись ожоги, причем не зарубцевавшиеся, застарелые, а курящиеся паром, багровые, отделенные от здоровой кожи черными угольными контурами. Герти показалось, что он слышит звуки сжигаемой плоти. Едва слышимое шипение тлеющего жира и треск паленой кожи.

Это были не просто ожоги, Герти видел в их глубине зловещее янтарное свечение. Похожим образом светятся в камине одиночные угли, не успевшие превратиться в золу. Только эти угли тлели внутри человеческих тел. Живых человеческих тел.

Когда угольщики выбрались из воды, некоторые из них скрипели зубами от боли. Получив доступ к воздуху, жгущие их угли, судя по всему, разгорелись с новой силой. Похожим огнем горели глаза, впившиеся в Герти. Столь похожим, что он ощутил липкий жар по всему телу, словно сам очутился в кольце пламени.

– Сыряк…

– Молодой еще, ты смотри!

– Дай хоть ущипнуть его!

– Да у тебя пальцы отгорели давно, чем щипать-то будешь?

– А костюмчик ничего пошит. Мне пойдет, пожалуй.

– Брось, Шкварка, на тебе он истлеет за час, уступи мне…

– Что смотришь, красавец, холодно тебе? Согреть, что ли?

– Смотри, мясистый какой, жир аж капать будет!

– Пасть заткни, Горелый!

– И при котелке! Прямо джентльмен! Мое почтение, сэр!

– За костюм получишь два шиллинга.

– На трон его, что тут говорить!

– Искра! Оплавок! Бросьте зубоскалить!

– Поверить не могу, что сыряк сам на Пепелище заявился…

– Интересно, он как любит, полупрожаренный или на углях?..

– Подальше держись, слышь!

Они наступали на него, заставляя пятиться к стене, толкая друг друга локтями, ухмыляясь, гримасничая и отпуская злые уличные колкости. Они все были увечны, на каждом из них природа или злой рок оставили несмываемую отметину принадлежности к проклятой касте.

У того, что держался ближе всех, была лишь одна рука. Вместо второй на плече чернел обгоревший обломок вроде того, что остается на обугленном древесном стволе после лесного пожара. Другой топтался на месте, прижимая руки к животу, меж пальцев у него курился легкий, едва заметный дымок. Третий стоял сгорбившись и ожесточенно тер предплечье, словно охваченное невидимым огнем. Герти видел, как под его пальцами от кожи отделяются крохотные частички пепла, осыпающиеся на пол. Четвертый подвывал вполголоса, прижимая руки к паху. Стоило ему хоть на мгновение убрать пальцы, там начинало шипеть, как шипит на раскаленной сковороде масло.

Были и другие. С почерневшими от копоти губами, с выкрученными от жара пальцами, с сочащимися дымом язвами по всему телу. Они все невыносимо страдали, выбравшись из воды, но не отходили от Герти, напротив – тянулись к нему. От них, еще мокрых, валил густой пар, и выглядели они как демоны, изувеченные адским пламенем. Их жуткие лики оплывали как восковые маски, текли, сочились сукровицей, местами под ними проступали кости, посеревшие, уже начавшие превращаться в уголь от внутреннего жара. Многие судорожно кашляли, извергая из себя золу, и терли глаза, потерявшие привычный человеческий цвет и ставшие молочно-белыми, как белок сваренного вкрутую яйца.

– Сыряк.

– Сыряк!

– С-сыряк…

Охваченный ужасом, Герти безотчетно пятился, пока что-то твердое не ткнуло его промеж лопаток, заставив вскрикнуть от боли. Обернувшись, Герти увидел ствол автоматического пистолета. А над ним…

Конвоир, приведший его сюда, выглядел многим лучше своих медленно сгорающих компаньонов, по крайней мере, его тело не несло на себе видимых ожогов или незаживающих, исходящих дымом сгорающего мяса язв. Чего нельзя было сказать про его лицо. Щеки его давно лопнули и сгорели, обнажив кости челюстей, и казалось удивительным, что уцелел язык, ворочавшийся во рту и похожий на ком розового непропеченного мяса. То, что Герти принимал за акцент, не было акцентом. Когда угольщик открывал рот, он делался похожим на страшного огнедышащего дракона. Из его глотки наружу выбивался сизый дым, а в самой глотке горело розовое дрожащее пламя, как если бы он проглотил целую пригоршню тлеющих углей и часть из них застряла в горле. Нёбо алело, как раскаленная до розового свечения сталь. Удивительно было, как голова его еще не превратилась в обугленную головешку…

– Нравится? Что, думаешь, каково это? – Без щек усмешка выглядела жутким оскалом пылающего черепа. – Немного неприятно, зато не приходится просить спички, чтоб подкурить папиросу…

Когда он говорил, остатки языка соприкасались с раскаленным нёбом, издавая негромкое шипение. Дым он выдыхал прямо Герти в лицо.

– Это Пепелище. Тут коптятся те, кто уже не может выйти в город. Пансион для обожженных жизнью, кхе-кхе…

Едва ли кому-то из собравшихся здесь было больше тридцати, но они и в самом деле выглядели дряхлыми остовами человеческих тел. Огонь, выедавший их изнутри много лет, не спешил пожирать подчистую своего носителя, но неумолимо объедал его, оставляя лишь обугленную, осыпающуюся жирным пеплом кость.

– Чего морщишься, сыряк? Не привык? Такой чистый, мягкий. Такой холодный…

Угольщик положил руку Герти на плечо, оставив на ткани пиджака явственно видимый пепельный след. Метку. Должно быть, подобную метку в свое время носил каждый из них. Прежде, чем их одежда начинала тлеть прямо на теле.

– Я тоже когда-то был холодным, – мечтательно прошамкал один из живых факелов, половина головы которого походила на обожженную дочерна корягу, а когда он тряс ею, из пустой обугленной глазницы сыпался пепел. – Сейчас даже вспомнить странно… Холодным как лед. Ванну принимал через день. И пальцы на месте были… Воротничок… Я… Я билеты продавал в порту. Или нет… Дьявол, не помню. Иногда мне кажется, что мозги мои совсем растаяли от этого проклятого жара… Воротничок белый, да. Непременно белый. На нем не оставалось копоти. Никакой копоти, джентльмены…

– Заткнись, Трубочист, – беззлобно прикрикнули на него из толпы. – Снова завелся…

Угольщик с обугленной головой стал мелко трястись, отчего в его черных деснах задрожали пожелтевшие, рассыпающиеся от жара зубы.

– Помню, помню… Ох, хорошо помню. Невеста была, как там ее звали… Арта? Аргарет?.. Не помню. Миленькая такая, жимолостью еще пахла. У меня ведь все и началось, когда я, возвращаясь от нее, под дождь попал. Промок до нитки. На следующий день слег с температурой. Жар был, аж дышать не мог. Доктор подумал даже: тиф… Ах, если бы тиф!.. Подворотнички мои… Билеты продавал… И жар… Неделю в бреду метался. Потом на ладони язва появилась. Небольшая, но будто шилом раскаленным проткнули. И сама тоже горячая. Как я на ноги встал, доктор в больнице мне ее вскрыл. Ланцетом вжик! Хороший доктор, тоже с подворотничком был, в халате… А из нее вместо крови дымом тянет! Так он побледнел, белее своего халата стал. Руками на меня замахал, значит, и…

Рассказывая, угольщик пошатывался из стороны в сторону и разглядывал свою руку. То, что от нее сохранилось, напоминало обгоревшую конструкцию из обугленных прутьев, слишком хрупкую даже для того, чтобы прикоснуться к ней. Кто-то сочувствующе цокал языком, кто-то кричал непристойности и просил его заткнуться.

Герти понял, что сойдет с ума в обществе этих тлеющих человекоподобных созданий, если немедленно не обратит на себя внимание.

Он попытался набрать в легкие побольше воздуха, но с первым же глотком втянул в себя угольную гарь, обильно парившую в воздухе. Пепел заживо кремированных человеческих тел.

Герти успел ощутить его соленый привкус, прежде чем его вырвало. Угольщики встретили проявление этой слабости скрежещущим хохотом и потоком оскорблений.

– Слабое нутро у сыряка!

– Ты смотри-ка, хоть не пеплом блюет!

– Не по нраву ему Пепелище, карасю копченому…

– Да что с ним говорить, на трон его!

– На трон!

Наконец Герти удалось разогнуться.

– Я… Меня зовут Гилберт Уинтерблоссом, – выдохнул он, цедя воздух крошечными глотками и едва удерживаясь от нового приступа. – Я пришел… Пришел, чтоб попросить… Мне нужен Изгарь!

– Тебе уже ничего не нужно. – Угольщик с пистолетом сплюнул сквозь зубы крупной пепельной крошкой. – Или ты думал, что всякий сыряк может прийти на Пепелище и уйти когда ему вздумается? Нет, брат. Здесь таких порядков нет.

Герти поднял руки ладонями к стоящим, надеясь, что у угольщиков этот жест означает то же, что и у обычных людей. Но его ждало разочарование. Увидев бледную кожу на его руках, угольщики вновь разразились криками и руганью. Их взгляды испепеляли не хуже живого огня. Ощущая со всех сторон неумолимый жар, Герти с ужасом начал понимать, насколько сильно его ненавидят. Не за то, кто он и зачем пришел. За другое, намного худшее.

За то, что в нем не пылает внутренний огонь, пирующий крохами его тела. За то, что в нем не сидит огненный демон, пожирающий кости и превращающий их в ломкие угольные обломки. Выжигающий кровь и скручивающий жилы. За то, что на нем белая рубашка, не тронутая копотью. За то, что его глаза ясны, а не похожи на разваренные, лопнувшие от жара ягоды. Даже если бы он оказался самой Бангорской Гиеной, его бы не ненавидели больше.

Старая крыса Беллигейл был прав. Нельзя было соваться в логово угольщиков, да еще и в одиночку. Еще одна ошибка в длинной цепи его ошибок, берущей начало с того момента, как он ступил на остров. Эти безумцы, ослепленные терзающей их болью, не проявят милосердия или жалости. Те давно превратились в пепел, усыпавший пол наравне с пеплом, что остался от их плоти. Боль сделала их рычащими и воющими животными, не способными рассуждать, лишь впитывать чужое страдание. В их взглядах, жадных и мутных, Герти прочел это мгновенно. Они не хотели слушать, что он говорит. Они хотели наблюдать его мучения. Впитывать его запах.

– Трон!

– На трон его!

– Чего ждать, Паленый?

– Тащи!..

– Погодите, – заикаясь, пробормотал Герти, пытаясь высвободиться из десятка зловонных, обожженных, покрытых серыми пятнами лап. – Что вы себе… Я же сам пришел к вам! По доброй воле!

Все они по отдельности были слабы, у многих мышечные волокна превратились в спекшуюся массу или были тронуты пеплом, осыпавшимся на глазах. Но их было много, и они были в ярости, той самой слепой ярости, рожденной болью, которой Герти нечего было противопоставить. Разве что…

Револьвер! В кармане его пиджака остался револьвер. Если бы ему удалось извернуться и опустить в карман руку…

– Зря ты сюда полез, сыряк. – Угольщик с пистолетом, которого прочие звали Паленым, выдохнул короткую серую струю, такую густую, что ее можно было принять за табачный дым. Но папиросы в его пальцах не было. Струя дыма была крошечным сгустком его обугливающихся легких. – Сыряки отсюда не выходят. Такое уж правило. Нам же не надо, чтоб ты навел на Пепелище полицейских или, чем черт не шутит, канцелярских крыс?..

– Не надо! – подтвердили с готовностью десятки обожженных глоток.

– Но вы же нанимаетесь на работу! – запротестовал Герти, чувствуя, как подошвы его ботинок едут по удобренной пеплом земле против его воли. – Вы же берете деньги!

Паленый приблизил свое ужасное лицо к Герти. Достаточно близко, чтоб тот увидел копоть на его губах и ощутил кожей щек исходящий изнутри угольщика жар. Смертельный, пережигающий человека жар, едва слышно трещащий.

– Это закон города, сыряк. Но на Пепелище свои законы. Тут живут те, кто отошел от дел. И всякий сыряк, который сюда сунется, кончит плохо. Как ты сегодня.

Герти с трудом поднял руку с зажатой в ней банкнотой. Смятая и перепачканная пеплом, она могла стать его билетом к свободе.

– У меня есть деньги! Я плачу!

Лицо Паленого жутким образом скривилось. Оплавившаяся от жара кожей, кажущаяся блестящей, точно смазанная патокой, утратила способность собираться в морщины, отчего гримаса получилась еще более страшной.

– Посмотри на нас, сыряк. Посмотри внимательно. – Шершавые пальцы впились Герти в шею, силой развернув голову. – Ты думаешь, тем, кто живет здесь, нужны твои деньги? Здесь они стоят не дороже, чем растопка для камина. Посмотри на нас! Это Пепелище. Мы как догорающие дрова, слишком сырые, чтобы попросту превратиться в золу. Ты знаешь, что такое боль, сыряк? Ты ничего не знаешь о боли. Ты не знаешь, каково это – выть, чувствуя, как тебя сжигают заживо изнутри тысячи дьявольский огней. Ты не знаешь, как ощущает себя тот, чей жир, выплавляясь, вытекает из брюха. Ты не знаешь, что чувствует человек, чьи волосы тлеют у него на голове. Ты не знаешь, как мучаются люди, внутри костей которых вместо костного мозга течет жидкий огонь… Твои деньги?

Паленый вырвал из руки Герти банкноту и, скомкав, сунул себе в рот, точно фокусник, исполняющий старый трюк с пропавшей купюрой. Но она не пропала. Когда Паленый вытащил ее изо рта, банкнота горела зеленоватым пламенем, скручиваясь и чернея.

– Во всем мире нет достаточно денег, чтоб облегчить нашу боль, сыряк! – выдохнул Паленый в лицо Герти, мешая слова с пеплом. – Раствор морфия для нас не действеннее сельтерской воды. Даже рыба давно не помогает. Посмотри на нас! Сутками напролет мы валяемся в лужах с грязной водой, как свиньи. Мы не спали неделями. Наши мысли давно превратились в зловонный дым!

– Я не хочу вам зла! – выкрикнул Герти, все еще пытаясь упираться и чувствуя себя мелкой рыбешкой, вздумавшей плыть против сильного течения. – Мне нужна помощь!

– Ты хочешь от нас помощи… А знаешь ли ты, какую помощь дал нам город? Хочешь знать, как помогают нынче угольщикам? Мы вынуждены скрывать нашу страшную болезнь до тех пор, пока она не делается явной! Мы бежим от врачей и полисменов! Мы прячем внутри нашу горящую душу, занявшуюся от одной рожденной в человеческом теле искры! Но нас находят. Рано или поздно предательские следы на теле выдают нас. И тогда мы получаем все сполна. Нас вышвыривают из домов, даже если это грязные лачуги в Скрэпси. Они все боятся пожаров… Нас гонят отовсюду, где мы пытаемся найти работу или кров! Нас встречают и провожают руганью, как прокаженных. Нас! Тех, кто на собственной шкуре познал адские муки, в то время как вас ими только пугают раскормленные священники! Ты плохо понял, куда попал, сыряк. Но у тебя будет время понять. К трону его!

– Трон! Трон! – принялись скандировать угольщики, таща упирающегося Герти куда-то. – На трон его!

С трудом повернув голову, Герти увидел, куда его тащат.

То, что обитатели Пепелища называли троном, стояло наособицу и в первую секунду показалось Герти единственным здешним предметом мебели. Но это был не просто стул с высокой спинкой. Он был металлическим, уродливым, неуклюжим, собранным из всякого хлама, найденного здесь же. Подлокотники были сложены из труб, спинку образовывали самые разные детали, сбитые и сваренные вместе. Когда-то, по всей видимости, блестящий, трон потемнел от жара и местами был основательно закопчен.

Лязгая зубами от страха и неизвестности, инстинктивно сопротивляясь тащащим его рукам, Герти подумал, что все, может быть, не так уж и плохо. По всей видимости, трон угольщиков представлял собой разновидность позорного столба, издревле известного на континенте. Судя по тому, как грубо он был сработан и как торчали из него заклепочные шипы, провести в таком кресле даже час было бы чрезвычайно неудобно, если не сказать мучительно. Но он сможет это пережить. Если угольщикам надо подвергнуть его унижениям и страданиям, Гилберт Уинтерблоссом сможет принять это как полагается британскому джентльмену: с пренебрежительной улыбкой и ледяным спокойствием.

Когда его подтащили ближе, Герти заметил странную деталь, укрывавшуюся от него прежде. Под седалищем трона располагался металлический куб с заслонкой, напоминающий печь. Судя по многим признакам, это и было печью. Закопченной примитивной печью. Когда Герти заметил вторую странность в конструкции трона, то ощутил, как моча в его мочевом пузыре превращается в клокочущий крутой кипяток. Подлокотники трона были обмотаны толстой обугленной проволокой. Весьма спорный элемент оформления, если расценивать трон с точки зрения предмета интерьера. Но весьма обоснованный, если представить, что…

– Нет! – заорал Герти, преисполнившись новых сил. – Не надо! Не туда!

Угольщики взвыли от возбуждения.

– На трон его! Средней прожаренности! С корочкой!

– Г-господа, это какая-то дурная шутка, это… Вы ведь… Я… – Слова стали изливаться из него сами собой, будто рождали их не голосовые связки, а содрогающийся в спазмах желудок. – Это ведь нелепо, в конце концов, я… Я ничего дурного вам не сделал!

– Устраивайся поудобнее, мистер сыряк, – удовлетворенно заметил Паленый, наблюдая за тем, как его собратья, перхая и хрипя, тащат Герти к почерневшему от копоти. – Эту штучку мы называем троном. Не сучи ногами, или боишься, что перепачкаешь сажей брюки?.. Ну да, немного закопчено, не обессудь, видать, кто-то из предыдущих гостей перепачкал. Да не бейся ты, сыряк, никто еще от щепотки пепла не умирал… Мы сейчас ее тряпочкой…

– Оставьте меня! – взвыл Герти, ожесточенно вырываясь и суча ногами, чувствуя, как страшный жар уже разгорается у него в животе. – Прочь! Прочь!

Паленый ухмыльнулся, протирая куском грязной ветоши сиденье, густо покрытое жирной сажей и тусклыми потеками желтоватого жира.

– Да, выглядит, может, не сказать чтоб изящно. Не как те роскошные штуки, что мистер Чипендейл у себя в витринах выставляет и на которых вы, сыряки, нежите свои роскошные упругие задницы. Это, брат, конструкция другого рода, куда более сложная. Философская. Не веришь? Она позволяет человеку выйти за пределы его скудного мировоззрения, ощутить себя в другом теле. Ощутить чужие чувства так явственно, как свои собственные. Удивительный аппарат, тебе он понравится. Ты думаешь, что ты, такой чистенький, налитый влагой, припудренный, можешь понять нас, презренных угольщиков? Можешь сверкнуть своими беленькими зубами и бумажником, чтоб мы рухнули перед тобой на колени? Нет, мистер сыряк, ни черта ты не понимаешь нашего брата. Даже краешком не понимаешь. Но ты не переживай особо. Потому что этот философский аппарат покажет тебе, каково это – быть угольщиком.

Герти взвыл, рванувшись всем телом, но угольщики держали на совесть. Их обожженные, полуистлевшие, грязные, покрытые копотью и коростой руки были сильны, как стальные прутья. И даже там, где запеченная плоть трещала, сдаваясь и осыпаясь, он не мог вырвать себе и дюйма свободы.

– Регулятора тут покамест нет. – Паленый вздохнул, выбросив в воздух еще одно облачко быстро тающего пепла через сгоревший нос. – Это ведь в некотором роде прототип, несовершенная конструкция… Поэтому интенсивность ощущений приходится вручную подбирать. Тут, в общем-то, весь вопрос в том, сколько дров подложить в топку и каких. Если сухих и побольше, моральное воздействие начинается практически сразу. Некоторые сперва кричат, потом затихают. Другие наоборот. И этот запах… Ты никогда не узнаешь всю подноготную человека, если не увидишь его глаза, когда он вдыхает запах своего же паленого мяса. Удивительное ощущение. Ну а для тех, кто поупрямее, есть и сырые дрова. Это долгий метод, иногда может занимать день или два… Тоже интереснейшее воздействие. Сыряк сперва вырывается и кричит, потом успокаивается, потом начинает ерзать, а лицо делается задумчивое, ну как у философа…

– Оставьте меня! – взвыл Герти, судорожно дергаясь в хватке обугленных конечностей. – Канцелярия! Я из Канцелярии!

Паленый с жуткой ухмылкой, обнажавшей тронутые пеплом губы, потрепал его по плечу.

– Да тут, почитай, все из Канцелярии, приятель. И, заметь, это пока еще трон холодный. А как станет припекать, у тебя фантазия еще и не так разойдется, это уж ты мне поверь. Хоть Папой Римским себя назовешь. Верно говорю?

Угольщики одобрительно загудели.

– На трон его!

– Жареный король! Коронация Жареного Короля!

– Топку-то прочистите, золой все забито…

– Одежду срывай! Кто ж в кожуре запекает?

Герти знал, что у него только один шанс. Другого ему никто не даст. Смертельный ужас, охвативший его, придал не только сил, но и находчивости, коротким сполохом породив единственно возможный план действий.

Смело и дерзко. Как полковник Уизерс.

Как только с Герти стали стаскивать пиджак, он сделал вид, что сопротивляется, но только для того, чтобы хохочущие угольщики, борющиеся с рукавами, оказались совсем близко.

Один шанс из сотни. И помоги ему невидимый покровитель из Нового Бангора…

Герти дернулся вниз, вынуждая наседавшего угольщика нависнуть над ним, а потом резко выпрямился, вложив в короткий рывок всю силу спины и ног. Удар, с которым его голова врезалась под подбородок противнику, нельзя было назвать ни сильным, ни стремительным. Будь на месте угольщика обычный человек, какой-нибудь грабитель из Скрэпси, ему не удалось бы вышибить из его пасти даже старого зуба. Но угольщику этого хватило. С жутким хрустом его нижняя челюсть оказалась смята, обнажив крошащуюся, как уголь, кость. Вниз посыпались куски кости, черные и неровные, как вытряхнутый из печи шлак.

– Ау-у-уа-а-ах! – Угольщик от изумления и боли выдохнул целое облако пепла, отчего на несколько секунд все помещение оказалось затянуто черным туманом, точно чернилами осьминога.

Это и требовалось Герти. Он рванулся в одну сторону, в другую, ослабляя хватку, ткнул кого-то кулаком (попал в мягкое), ударил коленом (не попал никуда) и, отчаянно потянувшись, вдруг нащупал рукой карман наполовину сорванного с него пиджака.

Все остальное произошло еще быстрее. Рукоять револьвера сама прыгнула в руку, удивительно легко и ловко, точно сомкнулись две детали, друг для друга созданные.

– Назад! – изо все сил рявкнул Герти. – Стреляю!

В облаке черной пыли он почти ничего не видел. Со всех сторон кричали угольщики, заглушая друг друга. Кто-то рычал от ярости и трепал его рукав. Тогда Герти направил ствол револьвера вверх и нажал на спусковой крючок.

Револьвер выбросил в потолок оранжевый сухой язык пламени, хлопнувший подобно детской шутихе. Но угольщики прыснули в разные стороны, как перепуганные бродячие псы. Лишь один остался неподалеку. Глухо стеная, он ползал на корточках, ощупывая землю и выковыривая из пепла собственные зубы. Герти ткнул его стволом револьвера в то, что осталось от лица.

– Прочь, – бросил он. – Все назад! И ты тоже! Вон! Пока не наделал дырок! Пистолет на пол! На пол, кому сказал!

Его так и подмывало спустить курок еще раз. Возможно, он бы так и сделал, если бы Паленый дернулся. Нервы были напряжены так, что звенели, как телеграфные провода на сильном ветру. Но Паленый оказался достаточно хитер. И достаточно осторожен. Сделав успокаивающий жест, он выронил автоматический пистолет.

– Спокойно, сыряк. – Отмеченное печатью болезни лицо изображало насмешливую улыбку. – Устроил тут фейерверк…

– Шаг назад! И вы все! Назад!

Герти все еще всхлипывал, давясь дыханием, после короткой, но яростной потасовки. Чей-то пепел попал ему в глаза, запорошив их, он же облепил носоглотку. Но Герти знал, что, если хоть один из угольщиков дернется по направлению к нему, промаха он не даст.

Вероятно, это знали и угольщики. Они сбились вместе, глухо ворча, скалясь и отпуская на счет Герти ругательства, столь же черные, как и перепачкавшая их сажа.

– Ты слабый и трусливый, как и все сыряки. – Паленый сплюнул на пол черной слюной. – У вас всех недостает того, что закаляет человека. В вас нет истинного жара, выжигающего сомнения. Сырое мясо, вялое и слабое. Убирайся отсюда. Убирайся с Пепелища.

Герти покосился на выход. Он знал, что может беспрепятственно добраться до него, пятясь и удерживая угольщиков на мушке. По сравнению с тем, что ему удалось пережить, это уже было ерундовой затеей. Спустя несколько минут он выскользнет из разрушенного цеха на свежий воздух, оставив позади подземное царство ржавчины и пепла, мир поврежденных механизмов и столь же поврежденных людей.

Но это будет означать, что он уйдет без того, что искал здесь. Без ответов.

– Не так быстро. – Герти переложил револьвер из одной руки в другую, точно сталь была раскалена. – Я уйду, когда сам захочу. Но сперва вы мне кое-что расскажете, джентльмены.

Смех Паленого показался Герти треском смолистого полена в печи.

– Здесь нет джентльменов. Здесь лишь угольщики. Но они тебе ничего не скажут. Проваливай к себе домой, сыряк. Ты не угодил на трон, но не считай, будто это позволяет тебе что-то требовать.

– Мне нужны ответы.

– Здесь ты их не получишь.

– Эта штука позволяет мне считать, что получу. – Герти с нескрываемым удовольствием прицелился Паленому в лицо.

Тот не выглядел испуганным. И, кажется, вовсе не был испуган. На Герти он глядел с выражением насмешливого интереса. Как смотрят на запекаемое в печи мясо, пытаясь определить, достаточно ли оно пропеклось. От этого взгляда Герти вновь захотелось повернуться и броситься наутек из Ржавого Рубца. Ему потребовалась вся сила воли, чтобы воспрепятствовать этому желанию.

– Ну и что ты сделаешь? – поинтересовался Паленый. – Выстрелишь в меня? Стреляй. Поверь, боль от свинцовой пилюли – ничто по сравнению с той болью, которая мне знакома. Я ее даже не замечу. Глупо угрожать болью тому, кто с нею накоротке, сыряк.

Он был прав. Герти до боли закусил губу. Ситуация, как ни посмотри, выходила патовая. С оружием в руках он добыл себе жизнь и свободу, но больше не добыл ничего. Беллигейл был прав: в мире не существует силы, способной заставить угольщиков говорить. Какая бы пытка ни пришла ему на ум, она покажется этим людям детской шалостью, насмешкой. Они и так уже испытали самое страшное, что только можно вообразить.

Тупик. Клинч, как говорят у боксеров. Ситуация, когда противники сдавливают друг друга в объятьях, не в силах ни высвободиться, ни нанести удар.

Ему нужна Бангорская Гиена. Он – ключ от острова, ключ, который ему необходим, чтобы убраться отсюда. Но единственной ниточкой, ведущей к Гиене, остается таинственный Изгарь. Возможно, он среди этих обожженных людей, смотрит сейчас украдкой на Герти пылающим от злости взглядом. Если он знает истинное лицо Гиены, если знает, где его найти…

«Мне нужен полковник Уизерс, – подумал Герти. – Бог свидетель, он нужен мне как никогда…»

Он попытался вызвать в себе то чувство, которое охватило его в притоне Бойла. Настроиться на частоту полковника Гая Уизерса, как аппарат Попова настраивается на определенную волну. Окажись настоящий полковник Уизерс здесь, в обществе заживо тлеющих отбросов, он наверняка бы нашел, что можно предпринять. Такие люди, как он, отчего-то всегда это знают. Такая уж у них натура.

«Что бы на моем месте сделал полковник?» – мысленно спросил сам себя Герти.

И вдруг почувствовал подсказку, похожую на дуновение восхитительно-прохладного ветерка, дующего в раскаленном чреве доменной печи. Мгновением позже это ощущение превратилось в чувство полной уверенности. Герти мысленно улыбнулся. Он знал, как поступил бы полковник. Человек, которым он не являлся, но с которым его неведомым образом связала судьба, влекомая безумным «Лихт-брингтом», поступил бы так, как поступал всю жизнь в таких ситуациях.

Повысил бы ставки и пошел ва-банк.

– Я не уйду просто так. – Герти кивнул собравшимся угольщикам. – Допустим, мне не вытащить из вас ответов силой или угрозами. Что ж, ладно. Но ведь это не единственный способ. Есть и другие.

Перемена в его настроении заставила Паленого нахмуриться.

– Будешь снова предлагать деньги?

– Не деньги. Кое-что другое.

– Может, векселя? Еще какие-нибудь бумажки, которые истлеют у меня в руках?

– Нет. Кое-что другое. – Свободной рукой Герти попытался поправить на плечах безнадежно порванный и перепачканный пиджак. – Вы, я слышал, безразличны к опасности и боли. И у меня была возможность в этом убедиться. Это и в самом деле так. Признаю.

– Наша плоть безразлична к боли. Что же до опасности… Ты все еще не понимаешь нас, сыряк. Смерть для нас освобождение. И если мы живы, то лишь из-за упрямства.

Герти адресовал ему улыбку, немного неровную из-за все еще дрожащих губ.

– Или же вы просто кичитесь этим, а? Быть может, не так уж сильно вы отличаетесь от сыряка вроде меня по части умения рисковать собственной жизнью?

– Что ты имеешь в виду?

– Мы можем превратить все это в маленькую игру.

– Кему[56]? Что это значит?

– Аэ. Объясняю правила. Ты знаешь, как играют в «рулетку по-русски»?

* * *

Паленый осклабился. Так, что из его пасти пролилось малиновое свечение жара.

– Хочешь сыграть со мной?

Герти покачал головой.

– Еще лучше. Я сыграю в нее сам. Здесь шесть патронов, верно? Я буду задавать вопрос и каждый раз, когда получу ответ, буду спускать курок. Шесть пуль в барабане. Шесть вопросов. Смотри.

Больше всего он боялся, что угольщики бросятся на него и сомнут, стоит ему опустить револьвер. Но этого не произошло. Они смотрели на него как зачарованные. Но все же, отмыкая барабан, Герти волновался так, что пальцы прыгали, точно у девяностолетнего старика, страдающего пляской святого Витта[57], скользили самым отвратительным образом по латунным окружностям гильз.

– Один, два, три, четыре… – вслух считал он, роняя тяжелые цилиндры в подставленную ладонь.

Среди угольщиков раздался ропот. По крайней мере, подумал Герти, ему удалось их удивить. О да, вполне удалось.

– Пять, шесть… Ну как? – Герти позвенел шестью патронами перед угольщиками.

Расстояние между ними было достаточным, чтобы он мог понадеяться на то, что некоторые детали, как у хорошего фокусника, останутся не в центре их внимания. Например, то, что из шести тусклых цилиндров, катающихся в его ладони, лишь пять были снаряженными патронами. Шестой была пустая стреляная гильза.

– Теперь бросаю их в карман…

Герти демонстративно бросил патроны в карман пиджака и стал перебирать их там пальцами. Если он все правильно рассчитал, этот трюк будет не очень сложен. Требуется лишь на ощупь определить пустую гильзу. Не самая трудная штука, если обладаешь достаточно ловкими и чувствительными пальцами. Пальцы Герти, привыкшие управляться с огромным количеством документов, печатей, штампов и писчих принадлежностей, хоть и не могли соперничать с пальцами опытного пианиста, ловко перебирали в кармане звенящие цилиндры.

«В веселенькую игру вы решили сыграть, мистер Уинтерблоссом, – раздался в голове у Герти незнакомый голос, спокойный и вместе с тем ироничный. – Надеюсь, вы взвесили свои шансы. В такой игре расплачиваться приходится чем-то большим, чем опустевший бумажник…»

Проклятое воображение. Этот голос мог бы принадлежать самому полковнику Уизерсу, подумалось Герти. Он и так знал цену проигрыша. Именно поэтому собирался играть по своим собственным правилам.

Пальцы нащупали пустую гильзу.

– Оп! – Герти достал один из цилиндров и быстро, чтобы никто не успел опомниться, вставил его в гнездо барабана. – Ну как? Как вам такая игра?

– Неплохо задумано, – согласился Паленый. – Как для сыряка, конечно. Значит, хочешь поиграть в вопросы? И готов рискнуть головой?

Вместо ответа Герти позвенел патронами в кармане. Револьвер он держал в опущенной руке, но, против его опасений, ни один из угольщиков не попытался воспользоваться этой ситуацией. Они расселись вокруг, жадно наблюдая за ним. Некоторые как будто даже перестали шипеть от боли. Они ждали зрелища, понял Герти. Ждали, как незваный гость снесет себе половину головы. Не так интересно, как поджарить его на железном троне, но тоже неплохо для скучного пятничного вечера. Едва ли на Пепелище часто можно развлечь себя подобным.

– Начнем. – Обожженные губы Паленого скривились в том, что некогда могло служить улыбкой, а теперь походило на отставшую корочку скверно пропеченного лимонного пирога. – Первый вопрос.

Герти поднял руку с револьвером и упер холодный металлический ствол повыше правого уха. Он знал, что в барабане лишь стреляная гильза, но все равно поежился: ощущение взведенного оружия у виска оказалось крайне будоражащим и неприятным.

«Все в порядке, ты выиграл уже тогда, когда заставил их играть по своим правилам».

«Подумай, каким ты будешь дураком, если эта штука у твоего уха сейчас выстрелит».

Герти испытал легкое головокружение. Обе мысли были его собственными, но отчего-то прозвучали они дуэтом, будто их нашептывали два разных голоса.

– Где Изгарь? – спросил Герти и быстро, не давая себе времени опомниться, нажал на спуск.

Курок отрывисто стукнул, издав звук, похожий на разочарованный крик механической птицы.

– Хорошее начало, – одобрил угольщик. – Не знаю.

Герти лишь клацнул зубами.

– Я надеюсь на откровенность, – заметил он.

– Будь уверен, я играю по правилам.

– В самом деле не знаешь?

Паленый сделал приглашающий жест.

– Ты забыл нажать на спуск.

– Это не другой вопрос!

– Один вопрос – один выстрел. И можешь задавать его хоть до бесконечности.

Во второй раз получилось легче. Но Герти, чтобы не выдать себя, некоторое время делал вид, что борется с собственным пальцем. И даже вздрогнул самым естественным образом, как только клацнул курок.

– Нет, я в самом деле не знаю, где сейчас Изгарь. Можешь задавать следующий вопрос.

Герти пожалел о том, что опустошил барабан револьвера. Возможно, стоило бы прострелить этому подлецу колено, просто чтобы посмотреть, действительно ли он так хорошо справляется с болью.

– Следующий вопрос, – медленно проговорил Герти, борясь с желанием оглянуться. – Он здесь?

Он видел, как напряглись многие угольщики. Вероятно, они утешали себя тем, что в третий раз им должно повезти. Герти собирался их серьезно разочаровать.

Клац.

– Я жду ответа.

Паленому не потребовалось озираться. Как всякий хороший вожак, он знал свою стаю на память.

– Нет, его здесь нет. А ты хорошо справляешься. Даже руки почти не дрожат. Могу сэкономить тебе пару патронов и несколько фунтов мозгов. Он был здесь. Давно.

– Как давно? – быстро спросил Герти и только потом сообразил, что это было ловушкой.

– Прошу.

Чтобы не портить игру, Герти добрые полминуты делал вид, что не решается спустить курок. Дошло до того, что некоторые угольщики стали от нетерпения по-собачьи ворчать. Они все еще были уверены, что получат зрелище, и Герти не хотел их расстраивать раньше времени. В конце концов, они не были виноваты.

Клац.

Паленый одобрительно кивнул, прежде чем открыть рот.

– Это было в апреле. Не помню, когда именно. В середине, должно быть. Мы перекинулись с ним парой слов.

Герти ощутил азарт сродни азарту ищейки, обнаружившей затоптанный и несвежий, но явственный след. Апрель. В апреле он прибыл на остров. Если середина… Это могло быть в канун кражи или через несколько дней после нее. Ему нужно было знать больше, гораздо больше.

Некоторое время Герти перебирал возможные вопросы. Вопросов было много, удивительно много, и Герти едва сдерживался, чтобы не выпалить какой-нибудь из них вхолостую.

Угольщик по прозвищу Изгарь похитил у командированного деловода бумажник с документами. В тот же день он передал бумажник Брейтману, организатору кражи, утаив при этом несколько визитных карточек. В тот же день они оказываются у Бангорской Гиены, приступившей к своей кровавой трапезе. Изгарь же пропадает без следа. Тут может не хватить и сотни вопросов. Какие отношения возникли между угольщиком и психопатом с ножом? Сообщники они или же палач и жертва? И как с ними оказался связан Гилберт Уинтерблоссом?..

– Как он выглядел? – тщательно выговаривая слова, спросил Герти.

Еще одно нажатие на спусковой крючок, нарочито затянутое, перемежаемое показными приступами слабости. Под конец Герти сумел даже вспотеть, вызвав оживление среди зрителей. Впрочем, секундой позже, когда курок стукнул по пустому месту вместо капсюля, его наградили разочарованными криками.

– Хороший вопрос. – Паленый взял перерыв на несколько секунд, что-то обдумывая. – Наконец хороший вопрос, сыряк. Он выглядел… скверно.

Герти испугался, что ответ на этом будет закончен, и даже приготовился спорить. Однако не пришлось. Паленый отхаркнул сгусток черной слюны на стену и некоторое время его молча рассматривал.

– Можешь сэкономить пулю и не спрашивать «Почему он так выглядел?», я и сам спрашивал у себя это не раз. Изгарь выглядел… не так, как обычно. Что ты о нем знаешь, сыряк? Ничего не знаешь! А я знал… Он ведь был молодым, Изгарь. Лет двадцати. Совсем мальчишка.

Герти вспомнил посеревшее лицо бродяги, выдернувшего у него бумажник. Болезненного вида кожу с раздувшимися порами, нездорового вида глаза. Черную копоть, вылетавшую из его легких при кашле. Тот, кто показался ему престарелым бродягой, на самом деле был юнцом, пораженным смертельной болезнью, сжигающей его заживо…

– С утра, выбравшись из ванны, он ушел в город. У него был какой-то заказ там, наверху. Мы не уточняли. У нас тут не принято проявлять любопытство и лезть в дела друг друга. Но, верно, заказ был не очень хлопотный, потому что вернулся он через какой-нибудь час. Вот только…

– Что? – жадно спросил Герти.

Паленый усмехнулся, отчего его челюсти издали сухой жутковатый скрип несмазанных петель.

– С ним что-то случилось за это время. Потому что вернулся он совсем другим. Да, отчетливо помню это. Он был здесь, стоял ровно на том месте, где сейчас стоишь ты. Только он… Сперва мне показалось, что он пьян, смертельно пьян. Знаешь, пьянеть не в нашей природе. Боль делает нас почти нечувствительными к спиртному, каждый из нас в силах выпить кварту виски и даже не захмелеть. А он выглядел так, словно выхлебал бочку чистого спирта. Покачивался, едва держась на ногах, испуганно вскрикивал, не узнавал нас, своих братьев. Многие из нас сходят с ума, когда огонь начинает пожирать мозг. Но Изгарь был молод, и голова у него работала лучше, чем у многих других. До того злосчастного дня.

– Что… что дальше? – спросил Герти, затаив дыхание, не ощущая тяжести револьвера в руке.

– «В чем дело, парень?» – спросил я его. Он посмотрел на меня с таким ужасом, словно я был чудовищем из его кошмаров. Скорчился и забормотал что-то, всхлипывая. Я не разбирал и половины, но то, что разбирал, было полной абракадаброй. Еще одно подтверждение того, что наш бедняга Изгарь повредился умом. «Остров! – всхлипывал он, содрогаясь в рыданиях. – Клянусь, с этим островом что-то не так… Я чувствую это… Бежать! Надо бежать отсюда. Чертов остров… Здесь какая-то ошибка. Почему я здесь? Мне было так хорошо в Лондоне, в канцелярии мистера Пикклза…»

– Пиддлза, – деревянным языком произнес Герти. – Наверно, он имел в виду мистера Пиддлза.

– Аэ. Может быть. – Паленый тряхнул головой, отчего на пол упало еще несколько черных хлопьев. – Он говорил много того, чего я не понимал. И прочие тоже не понимали. Дрожал от страха, все бормотал про остров. Про то, что надо убираться отсюда, пока не поздно. Домой, в Лондон. Я пытался накормить его рыбой, но тщетно. Изгарь выглядел как… Знаешь, как выглядят люди, потерявшие направление в густом лесу?

Герти кивнул. Или ему показалось, что кивнул.

– Так вот, он выглядел как человек, который потерял сам себя. Да, вот так это выглядело. Мы попытались привести его в чувство. «Эй, Изгарь! – сказал ему я, отвесив пару пощечин, – а ну-ка очнись, приятель! Что это с тобой?» А он посмотрел на меня. И, знаешь, мне вдруг показалось, что с ним что-то произошло. Его глаза были мутные, а тут вдруг прояснились. Точно тучи ушли с неба. Но мне совсем не понравилось то, что я увидел за ними… Он посмотрел на меня с удивлением. «Почему ты называешь меня Изгарем?» – спросил он совершенно искренне. «Потому что так тебя зовут, голова садовая!» – рассердился я. А он так посмотрел на меня, что на миг даже показалось, будто нутро у меня не горит жидким огнем… Посмотрел и сказал: «Меня зовут не Изгарь. Меня зовут…»

Паленый замолк, хмыкнув себе под нос.

– Как? – забывшись, рявкнул Герти. – Как?!

– Ты, кажется, забыл заплатить обещанную цену за этот вопрос. Позволь напомнить, я принимаю платежи авансом.

Собственная рука показалась Герти такой же бесчувственной и тяжелой, как и зажатый в ней револьвер. В этот раз ему не требовалось изображать душевное волнение. Должно быть, в эту секунду он выглядел как приговоренный к смерти, собственной рукой исполняющий приговор. Лицо обсыпало ледяным, липким и самым настоящим потом.

Клац.

Паленый равнодушно кивнул, принимая плату.

– Уинтерблоссом.

– Что? – спросил Герти.

Точнее, хотел спросить. Горло дало осечку, как и револьвер, слова не прозвучало.

Уинтерблоссом. Лондонская канцелярия мистера Пиддлза. Остров.

Эти слова с грохотом сшибались друг с другом, точно исполинские каменные ядра, но высекаемых при их ударах искр не хватало для того, чтобы хоть на секунду разогнать темноту. Напротив, темнота делалась все страшнее и глубже, он тонул в темноте, как в озере сырой нефти.

– Что? – спросил Герти, совладав с собой. – Как, он сказал, его зовут?

– Уинтерблоссом, – повторил Паленый медленно, точно пытаясь распробовать на вкус незнакомое вино, которое пока что не очень ему нравится. – Так он сказал. «Меня зовут Гилберт Натаниэль Уинтерблоссом».

Герти расхохотался бы, если бы был уверен, что этот смех не приведет к обмороку. Напряжение последних часов истощило его больше, чем десятимильная пробежка во весь опор. Положительно, климат Нового Бангора слишком плохо сказывается на его здоровье. И единственное, что в силах ему помочь, – порция сырого, липкого и зловонного лондонского тумана…

Гилберт «Бангорская Гиена» Уинтерблоссом.

Судя по всему, на этом острове обитают два Герти Уинтерблоссома, один из которых ведет утомительную жизнь клерка Канцелярии, в то время как другой шинкует людей на улицах тупым мясницким ножом. Только один из них настоящий, в самом деле прибывший из Лондона, а другой – рехнувшийся угольщик.

Изгарь не передавал никому визитных карточек. По какой-то причине он стал доппельгангером, фальшивым двойником Герти Уинтерблоссома. Тем самым двойником, от которого лучше отгородиться более прочным и надежным препятствием, чем поверхность зеркала.

– С тех пор мы его больше не видели. – Паленый, судя по всему, был слишком поглощен собственными воспоминаниями, чтобы обратить внимание на замешательство собеседника. – Он не вернулся в Ржавый Рубец, да и наверху мы его больше не встречали. Верно, погиб наш бедный приятель Изгарь.

Улыбка на губах Герти была немощной и слабой, как умирающая птица.

– Благодарю, – пробормотал он Паленому, бесцельно крутя в руках револьвер. – Вы очень меня выручили, мистер Паленый. Доброго вам дня и наилучших пожеланий.

Герти двинулся было к проему, ведущему прочь из Пепелища, но угольщики не спешили освобождать ему дорогу. На Герти они глядели насупившись, как зрители, разорившиеся на билет, но не увидевшие того, за чем пришли. И что-то в их взглядах подсказало Герти: зря он вытащил из барабана лишние патроны.

– Не спеши, сыряк, – произнес Паленый тоном, от которого у Герти оборвалась какая-то тонкая, скручивавшаяся в душе ниточка. – Не годится так быстро хорошую компанию покидать.

– Я полагал, мы уже решили наши разногласия, – с достоинством сказал Герти, одновременно прикидывая, в какую сторону броситься, если дело вновь дойдет до потасовки. – И я заплатил за свои вопросы. Разве не так?

Паленый сделался задумчив. Он несколько раз выдохнул воздух из пылающей глотки, рассматривая, как дым поднимается вверх, – ни дать ни взять рассеянный курильщик, занятый размышлениями.

– Так-то оно так. Только вот закавыка есть. Может, мозги у нас местами и прожарились, только считать мы умеем.

– И что? – с нехорошим чувством спросил Герти, чувствуя предательскую слабость в немеющих пятках.

– А то, что револьвер твой шестизарядный. И выстрелил ты шесть раз. Уж мы считали. Нехорошо как-то получается, а?

Паленый ничего не сказал, но угольщики, как и полагается своре, умели воспринимать команды без всяких слов. Сразу трое или четверо выдвинулись вперед, отрезав Герти путь наружу. Чернеющие сажей лица по-волчьи скалились, обнажая обугленные зубы. Жуткие зубы, как у людоедов Полинезии, про которых писал Спенсер в своей брошюре. Только те нарочно натирали зубы углем, а эти…

– Назад! – крикнул Герти, выставляя перед собой револьвер. – Иначе первый, кто ко мне прикоснется, схлопочет пулю!

Паленый не случайно был за главного на Пепелище. Властно отстранив угольщиков, он шагнул к Герти, ухмыляясь своей безобразной полурасплавленной гримасой. Которая стала только гаже, когда Герти ткнул в ее направлении стволом револьвера.

– Назад! Назад, не то снесу голову!

– Стреляй, сыряк, – прошипел Паленый, мягко приближаясь. – Давай и я сыграю в твою игру. Ну же. Чего ждешь?

Следующий его шаг оказался стремительным и быстрым. Призванным сбить уверенность, напугать, смутить. Паленый все просчитал верно, но ошибся лишь в одном. Он не представлял, насколько Герти напуган и без того. И, наверно, даже не успел удивиться, когда палец Герти рефлекторно дернулся на спусковом крючке.

Для того чтобы удивиться, у него было лишь короткая доля секунды между щелчком курка по капсюлю и огненным выхлопом, ударившим его в лицо, мгновенно превратившееся в грязное облако из сгоревшего пороха, угольной взвеси и фрагментов кости. Паленый зашатался и рухнул лицом в золу.

Герти был так потрясен этим, что даже не подумал о бегстве. Стоял и молча таращился на зажатый в руке дымящийся револьвер, пока кто-то из угольщиков не двинул его по затылку, отчего в голове появилась тягучая мягкая слабость, быстро наливающаяся темнотой, как сумерки Нового Бангора. Секундой спустя он сам уже падал в непроглядную и бездонную угольную шахту.

* * *

Угольщики готовились к празднику. Ковыляя на своих обугленных конечностях, норовивших подломиться в суставах, они стаскивали к трону все топливо, которое могло найтись на Пепелище. Старые доски, пережившие, должно быть, гибель Ржавого Рубца, обгоревшие корневища, мелкий древесный сор, даже угольную пыль. Их энтузиазм был так велик, что, пожалуй, если бы в их распоряжении не оказалось достаточного количества топлива, многие пожертвовали бы своими собственными членами, больше похожими на полуобгоревшие поленья. Герти с мрачной усмешкой подумал о том, что это было бы примером истинно христианской жертвенности. С другой стороны, с учетом подготовляемого торжества, кипящего вокруг трона, в этом можно было рассмотреть и языческие корни…

За приготовлениями он наблюдал из крохотной клетушки, стоящей неподалеку. Недостаточно высокая, чтобы позволить ему встать на ноги, собранная из ржавого хлама, являвшегося здесь самым распространенным материалом, она, к досаде Герти, оказалась достаточно прочна, чтобы уверенно противостоять всем его усилиям. Скорчившись в ее углу, он вынужден был наблюдать за тем, как угольщики оживленно снуют кругом, запасая топливо для праздника. Топлива набралось уже много – целая груда, достаточная для того, чтобы топить обычный камин несколько месяцев кряду, но угольщики все не успокаивались. Хрипло смеясь, они стаскивали к трону все новые и новые припасы. Все, что им удавалось обнаружить в своем ржавом, пропитанном пеплом логове.

«Они не просто хотят меня сжечь, – подумал Герти. Ужас в нем разгорался тем сильнее, чем больше дров собиралось возле трона, точно они уже питали это внутреннее, горящее в нем пламя. – Они нарочно запасают такую груду топлива. Хотят, чтобы праздник длился как можно дольше. Они будут поддерживать пламя в троне долго, очень долго, заботливо подкармливая его щепками и углем. Достаточно долго, чтобы человек, привязанный к нему, изошел криком до такой степени, что глотка превратится в обожженную язву. Возможно, это будет длиться целыми днями. Много-много часов, заполненных одной лишь болью…»

Герти пытался протестовать, потом ругаться, потом призывать на головы угольщиков всевозможные кары, включая те, что имеются в арсенале Канцелярии, но ровным счетом ничего не добился. На него попросту не обращали внимания. Все его мольбы и ругательства значили для оживленных угольщиков не больше, чем клокотание гуся, которому судьбой уготовано этим же вечером обливаться собственным жиром в печи. Слова уже ничего не могли изменить. И ничто не могло.

Идиот. Круглый идиот, сам забравшийся в печку, точно ведьма из старой сказки. Мистер Беллигейл предупреждал, что не стоит лезть к угольщикам. Муан предупреждал. Собственные инстинкты – и те предупреждали. Но вместо того, чтобы послушать их, он устремился очертя голову в самый омут, который вот-вот утащит его на глубину. Доверился ерунде, что нес любитель ванили, явившийся из будущего. Остров хранит Гилберта Уинтерблоссома… Острову нужен Гилберт Уинтерблоссом… У острова особенные планы на Гилберта, чтоб его, Уинтерблоссома…

От злости на самого себя слюна во рту делалась едкой, как кислота из аккумулятора. Увы, разъедать железо она была не властна.

С другой стороны… Герти вновь и вновь вспоминал щелкающий у виска револьвер.

Клац. Клац. Клац.

Разряженный револьвер, клацнувший ему в ухо ровно шесть раз. После чего превративший лицо Паленого в подобие разбитого цветочного горшка. Капсюль не сработал. Выстрела не было.

Уже в клетке Герти дрожащими пальцами вытащил из кармана оставшиеся пули. Сперва ему показалось, что их пять. Пять латунных цилиндров приятной тяжести. Но оказалось, что только четыре. Пятый был лишь пустой гильзой, слабо пахнущей жженым порохом. Это значило, что он ошибся. На ощупь сунул в револьвер снаряженный патрон, будучи уверен в том, что сует стреляную гильзу. И по какой-то причине не снес себе голову, спустив курок шесть раз подряд.

Что это значило? Что Новый Бангор и в самом деле имеет свои планы на мистера Уинтерблоссома? Или что невидимые часы отсчитали еще одно деление, а их минутная стрелка оказалась где-то поблизости от двенадцати, за той чертой, где заряженные револьверы стреляют лишь по собственному желанию?.. Герти отчаянно не хотелось испытывать судьбу и дальше. Стоит ли надеяться, что раскаленный трон остынет сам собой? Слишком слабая надежда.

Герти тоскливо наблюдал за тем, как растет куча дров. С каждой новой доской его отчаянье разрасталось внутри, как раковая опухоль, от нее по всему телу неслись метастазы, вызывающие дрожь и слабость. Еще немного – и, пожалуй, угольщикам придется на руках нести его к трону…

Его Поджаренное Величество король Гилберт Первый.

Герти лихорадочно пытался сообразить, как выбраться из клетки. Но мозг, парализованный страхом, действовал вяло и медленно, как наглотавшийся успокоительных таблеток старик. К тому же, даже возникни в нем блестящая мысль, оперировать было бы нечем. Весь арсенал Герти, на который он не так давно возлагал надежды, оказался утрачен в силу различных причин. Трость с клинком так и осталась у Муана. Разряженный револьвер утащили угольщики. Автоматический пистолет достался Паленому вместе с осколками черепа и угольной трухой. На память о потайной кобуре с дерринжером у него самого осталось лишь саднящее ощущение на голени, следствие натертой кожи. Впрочем, это ощущение, наверно, перестанет ему досаждать после того, как его ноги ощутят весь жар трона…

На всякий случай Герти тщательно обыскал одежду, перепачканную, как у бродяги, и висящую клочьями, надеясь найти хотя бы позабытую портным булавку, но ровным счетом ничего не нашел, если не считать болтавшихся в кармане патронов и собственного бумажника, чье содержимое представляло собой несколько чистых листов, некогда бывших его командировочными документами. С таким арсеналом ему не справиться и с кухонной мышью. Патроны совершенно бесполезны без ствола, а из бумаги не изготовить ничего серьезнее веера.

«Ты влип, Уинтерблоссом. Теперь ты по-настоящему влип. Остров долго вытаскивал тебя из неприятностей, как непоседливого ребенка, но, видно, и ему надоело маяться с тобой. Он наигрался. И дал понять, что с него довольно».

Эту мысль, ноющую и неприятную, как несварение желудка, не удавалось выгнать из головы. И чем больше Герти размышлял об этом, тем сильнее убеждался: именно так все и обстоит.

Остров позвал его, испустив зов на особенной волне, недоступной для человеческого уха. Но отчего Брейтман решил, будто Герти предначертано выполнить в Новом Бангоре какую-то миссию? Что, если он с самого начала был лишь покорной воле острова игрушкой? Остров попросту забавлялся тем, как лондонский деловод, слишком простодушный и наивный, чтобы замечать неладное, попадает в неприятности, которые сам же и обрушивает на свою голову. Как иначе объяснить то огромное количество самых невероятных и скверных историй, в которых он оказался замешан, сойдя три месяца назад с палубы «Мемфиды»?.. Остров забавлялся, вытаскивая его из лужи в совсем уже безнадежных ситуациях, стрелки невидимых часов порхали, отмеривая тщательно выверенные порции невозможного, для того чтобы мистер Уинтерблоссом не сложил голову преждевременно. Но у всякой игрушки, будь она самой дорогой и купленной в лучшем универмаге Сити, есть существенный недостаток. Рано или поздно про нее забудут. Детям не свойственна ностальгия, они не ценят прошлого. Наигравшись с любимым плюшевым медвежонком или игрушечной яхтой, рано или поздно они оставляют своих любимцев валяться на садовых дорожках.

Быть может, остров по-своему тоже ребенок, вынырнувший из океана небытия и слишком ветреный, чтобы иметь что-то общее с незыблемыми контурами материального мира, неумолимо зафиксированного в миллионах карт и атласов. Вздорный, легкомысленный, слишком непоседливый ребенок, который творит то, что ему заблагорассудится, и знать не знает о серьезных взрослых вещах вроде законов физики, которые не дозволяется менять, и законах логики, сложных и скучных. Он попросту играется с часами нереальности Брейтмана, переводя стрелки как ему вздумается, и, радостно смеясь, наблюдает за образовавшимся хаосом. Это ведь так по-детски… А серьезные джентльмены из будущего ломают головы, убеленные благородными сединами, пытаясь разобраться, что тут, черт возьми, происходит. И никак не могут найти ответ.

Они безнадежно забыли, как сами были детьми.

«Я игрушка, – подумал Герти, ощущая себя опустошенным, как автоматон с севшим зарядом. – Что-то вроде медведя с оторванной лапой. Мною наигрались. Все кончено. Остается только предаться неутешительным размышлениям, наблюдая за тем, как песочные часы моей жизни отмеривают последние крохи песка…»

«Отличная мысль, приятель, если ты вознамерился превратиться в рождественского гуся с поджаристой кожей!»

Герти открыл глаза, точно его щелкнули по носу. Эта вторая мысль тоже принадлежала ему, но как-то очень уж внезапно ворвалась в сознание, разметав все прочие, точно лихая шхуна, влетевшая в гавань впереди прочих судов в нарушение установленной очереди.

«Смешно, – подумал Герти, пытаясь вновь обрести утраченный на миг фаталистический настрой. – Смешно и нелепо. Но отчасти справедливо. В конце концов, я сам…»

«Ты сам сидишь здесь, как дубина, вместо того чтобы соображать, нельзя ли сделать ноги из этой клетки для канареек!»

Эта мысль… Герти чуть не прикусил язык. Эта мысль принадлежала ему, но была какой-то… другой. Отличной от прочих. В противовес уставшим и вялым, как течение в заболоченной реке, мыслям деловода Гилберта Уинтерблоссома, эта мысль казалась удивительно энергичной и сильной. Она безжалостно разрушила все предыдущие построения, на миг образовав в голове Герти сверкающий хаос.

«Крайняя степень душевного истощения, – безрадостно отметил он. – Смятение мыслей. Мне приходилось слышать, что многие приговоренные к смерти перед казнью, напротив, испытывали подъем интеллекта и душевное спокойствие. Что ж, я, видимо, не из их числа…»

«Дохлые герои тем и хороши, что им можно приписать любые помыслы, – грянула все та же мысль, оборвав его. – И ты сам станешь таковым, приятель, если быстро не возьмешь голову в руки!»

Герти почувствовал, как у него спирает дыхание. Точно среди душного тропического дня он вдруг набрал полную грудь ледяного сибирского воздуха.

Это была не его мысль. Это было что-то чужое, то ли родившееся в его сознании, то ли пришедшее извне, пробившееся, как звонкий ручей пробивается через завал из многотонных валунов. И оно, судя по всему, поселилось у него в голове.

«Кто это?» – спросил Герти у пустоты, чувствуя себя теннисистом, вышедшим на площадку без партнера и посылающим мяч в густой туман.

«Адмирал Горацио Нельсон, кто же еще! Драная сельдь, я всегда знал, что ты тупица, Гилберт Уинтерблоссом, но видит Бог, ты находишь все новые способы меня удивить! Долго еще ты намерен валять дурака?»

Герти вскочил, совсем позабыв о том, что его клетка не рассчитана на его рост. Наградой за быст-рую реакцию стал удар головой о прутья, от которого мир на миг рассыпался по полу звенящими оранжевыми искрами.

– Ах, дьявол… – выдохнул он, беспомощно моргая.

«Поосторожнее с этой штукой, приятель. Для тебя, быть может, она не полезнее старой кладовки, годной лишь хранить морковь, но мне бы не хотелось лишиться своего обиталища!»

Придерживая раскалывающийся череп, Герти опустился на пол. Удивительно, но боль и в самом деле помогла. Пока он считал оранжевые искры, не оставалось времени на мысли и страх.

«Кто ты?»

«Я бы предложил тебе подумать, Герти Уинтерблоссом, но не стану. Бог свидетель, каждый раз, когда ты это делаешь, поток неприятностей удваивается!»

У этой мысли, теребившей его сознание, не было ни тела, ни лица. Но что-то в манере разговора показалось Герти знакомым. Смутно знакомым, будто бы виденным в иной жизни. Или домысленным беспокойным воображением. Герти попытался представить, как выглядел бы этот человек, существуй он в реальности. Это оказалось на удивление легко.

Из обрывков чужих мыслей соткался портрет, зыбкий, словно нарисованный струями табачного дыма, норовящими рассеяться. Уверенный бульдожий подбородок, короткая стрижка с бакенбардами, мощный, как у дредноута, лоб. Щеточка усов над губой, то ли седых, то ли выбеленных солью…

И глаза. Глаза он почему-то представил особенно отчетливо.

Неукротимые, ледяные, немного прищуренные. Взгляд их казался звенящим, как ледяная махина айсберга, способная протаранить любое препятствие, вне зависимости от того, из какого материала оно создано. Взгляд человека, который видел изнанку мира, – мудрый, властный и одновременно немного мальчишечий. Такие глаза не мутнеют с возрастом, оставаясь ясными и синими, как океанские волны. Герти померещился даже запах – сухой аромат трубочного табака с примесью какого-то старомодного одеколона.

Человек, возникший в воображении Герти, был воплощением Британской империи, существом, настолько точно соответствующим представлениям о покорителях дикой природы, что казался воплощенным авантюристом и исследователем, сошедшим с газетных полос, живописующих покорение Южного полюса и экспедицию Ливингстона[58].

Это был человек, привыкший повелевать морями и континентами. Завоевывать острова в Индийском океане во славу короны и охотиться на львов в Кении. Преодолевать со стиснутыми зубами циклоны экваториального пояса и приступы алжирской малярии. Неделю брести по австралийской пустыне без глотка воды и с горсткой солдат сдерживать натиск кровожадных таитянских дикарей. И все это с ледяным презрением истинного джентльмена к опасности и непоколебимой верой в собственные силы.

Человек, не просто умеющий совершать невозможное, но и привыкший это делать наперекор всем превратностям судьбы и неизменно делающий – назло мирозданию…

«Полковник Уизерс». – Пытаясь выдавить эти слова, Герти ощутил, что даже мысль способна заикаться.

«Собственной персоной, приятель. Прибыл на помощь и заряжаю ружья. Кажется, как раз вовремя».

«Все ясно, – понял Герти, отчего-то даже с облегчением. – Последнее потрясение оказалось чересчур сильно для моей и без того изможденной нервной системы. Мой рассудок напоследок разродился галлюцинацией, нарочно взяв образ человека, который меня погубил…»

«Не будь сопляком, Уинтерблоссом. Во всех своих бедах виноват исключительно ты сам. Кроме того, не тебе жаловаться. Это не ты три месяца подряд был заперт в сознании беспомощного хлыща, не способного справиться даже с самой ерундовой ситуацией!»

Эта отповедь заставила Герти вздернуть голову. Не похоже на галлюцинацию. Или же это была самая грубая и непочтительная галлюцинация из всех возможных.

«Полковник?..»

«Наконец-то ты соизволил обратить на меня внимание, приятель. Я уже думал, здесь и умру, на самом дне твоего сознания, похожего на выпотрошенный трюм рыболовного траулера… Никогда бы не поверил, что в человеческой голове может умещаться столько ерунды».

«Вы… живы?»

«Последнее время я сам часто задаюсь этим вопросом. – Герти ощутил чужой смешок, грубоватый и как будто отдающий жевательным табаком. – Прости, но придется отложить его на потом. Сейчас я размышляю о том, как избавить тебя от грядущей коронации. И вовсе не из благородных побуждений. Мне, как истому британцу, претит мысль, что на троне может восседать ничтожество вроде тебя».

«Где вы?»

«Ты еще не понял? В твоей голове, тупица. И, видит Бог, тут достаточно свободного места, чтобы я мог уместить хорошую софу, пару шкафов и изящный мебельный гарнитур!»

Герти прижал руки к вискам, словно это могло заглушить засевшую в его сознании чужеродную мысль.

Это уже чересчур. Это какое-то безумие. Это…

«Торопись, Уинтерблоссом! Клянусь печенью трески, если то, что я вижу, правда, у нас с тобой осталось в запасе не больше четверти часа. По счастью, я уже кое-что сообразил, пока ты убивался, точно безутешная вдова. Возможно, у нас с тобой будет шанс. Твой чертов бумажник все еще при тебе? Достань его! Там был лист бумаги, он нам понадобится…»

Герти демонстративно сцепил руки в замок.

«И пальцем не пошевелю».

«Скоро у тебя и пальцев не останется! Живо делай то, что я говорю, если хочешь выбраться из этого переплета живым!»

«Кем бы вы ни были, вы крупно ошибаетесь, если думаете, что я стану вам подчиняться».

Кажется, полковник вспылил, на миг потеряв самообладание, потому что мысли обдало жаром.

«Что еще за фокусы, Уинтерблоссом! Ты вознамерился превратиться в жаркое?»

Герти покачал головой.

«Я совершил слишком много ошибок, ступив на этот остров. Мой первый шаг уже был ошибкой, потом я лишь неумолимо множил их число, только потому, что позволял себе действовать вслепую, не понимая, что многое из того, что здесь существует, вовсе не то, чем кажется. Я не хочу обжечься еще раз, выполняя приказы бесцеремонного призрака!»

«Если не будешь пошевеливаться, скоро ты обожжешься в последний раз!»

«Я не знаю, кто вы такой и как попали ко мне в голову. Но не сомневаюсь в одном: вы еще одно дьявольское создание острова, которое желает заполучить власть надо мной. И я определенно не собираюсь идти у вас на поводу».

«Меня зовут полковник Гай Норман Уизерс, тупица! И я собираюсь вытащить нас отсюда! И если ты ожидаешь, что я предоставлю тебе верительные грамоты и рекомендательные письма, то скоро тебе предстоит услышать треск собственных волос!»

«Делайте что хотите, но оставьте меня в покое. Благодарю вас за желание спасти мою жизнь, но лучше сосредоточьтесь на спасении своей собственной, это будет разумнее».

«Хотел бы я иметь такую возможность! – невидимый голос скрипнул, по всей видимости, невидимыми же зубами. – Да только не могу, черт побери! Я привязан к тебе крепче, чем капитан Одиссей к мачте своего флагмана. К тому же, откровенно говоря, мне нечего спасать. Твоя шкура, Уинтерблоссом, единственное мое имущество, поэтому неудивительно, что я ею немного дорожу».

«Тогда надеюсь, что вы ничего не имеете против запаха горелых волос».

«Упоко оки[59]! Ты погубишь нас обоих!»

«Это уж мне выбирать».

Собственные нервы казались Герти струнами скрипки, натянутыми так туго, что неосторожное касание смычком могло заставить их лопнуть. Поэтому он вел игру так осторожно и тонко, как только мог. Привалился спиной к прутьям и принялся наблюдать за тем, как угольщики, перекрикиваясь хриплыми голосами, скребут трон ржавыми щетками, очищая его от копоти тех несчастных, что имели удовольствие воспользоваться им до Герти.

Нервы полковника могли дать фору стальным якорным цепям, но спустя несколько минут начали сдавать и они. Дело было не в страхе: полковник Уизерс, судя по всему, не боялся ни Господа Бога, ни черта. Но для его пылкой и властной натуры само бездействие было пыткой.

«Чего ты хочешь, Уинтерблоссом?» – устало спросил он.

«Хочу ответа».

«Тогда тебе лучше поскорее задать вопрос, черт возьми».

Герти испустил вздох облегчения.

– Кто вы такой и как оказались в моей голове?

Забывшись, он спросил это вслух. Но никто из угольщиков не обратил на него внимания. Если кто-то и услышал шепот Герти, то принял, по всей видимости, за судорожную молитву.

«А других вопросов у тебя нет, Уинтерблоссом? – недовольно отозвался полковник. – Мой ответ может занять слишком много времени, а именно со временем у нас сейчас наибольшие сложности».

«Тогда вам лучше поспешить, не так ли?»

Полковник вздохнул. Герти не слышал этого вздоха и не видел, но отчего-то ощутил.

«Всегда терпеть не мог бумагомарак, клерков и прочую канцелярскую шелуху. Как случилось, что из всех остолопов в Новом Бангоре я оказался именно в твоей голове, Уинтерблоссом?..»

«Будьте уверены, при возможности я тоже выбрал бы себе другого постояльца, – мысленно буркнул Герти. – Уж не обижайтесь…»

«Заткнись. Значит, хочешь узнать, кто я? Меня зовут Гай Норман Уизерс, я полковник британской армии. Сорока шести лет, холост, родился в Колчестере, что в графстве Эссекс…»

«Кажется, вы стали известны далеко за пределами Эссекса», – заметил Герти, не удержавшись.

«Меня изрядно поносило по миру, – без особого энтузиазма согласился полковник. – Причем не по самым приветливым и спокойным его уголкам. Так уж сложилось, что всю жизнь меня тянуло туда, куда нормальных людей не заманишь даже генеральскими погонами. Если где-нибудь в Западной Африке, в тысяче миль от цивилизации, обнаруживалась дыра, в которой пресной воды не найти даже за золото, где солнце выжигает все живое, окрестности кишат ядовитыми гадами, а туземцы используют в качестве валюты уши бледнокожих, судьба непременно складывалась так, что я оказывался там в течение недели».

«Беспокойная у вас, должно быть, жизнь».

«И, уверяю, я бы не променял ее на жизнь кабинетной крысы! – не слишком вежливо отозвался полковник. – Да, судьба порядком потрепала меня, но я вроде бродячего пса, который побывал в большем количестве потасовок, чем имеется родинок на заднице королевы Елизаветы. Никак не мог остепениться. То отправлялся подавлять бунты на плантациях, то собирал экспедицию в Анды, то подписывал контракт с Королевским географическим обществом на поиски экспедиции Франклина… Беспокойные были времена, не стану спорить. Но знаешь, Уинтерблоссом, даже кусок черствой маисовой лепешки, запитый затхлой трюмной водой, кажется сладким, когда понимаешь, какой ценой его добыл. Черт. Тебе не понять. Жидкая кровь, другое поколение… Вам бы лишь пачкать бумагу, сочиняя меморандумы и формуляры. Иногда я с ужасом думаю, что ждет Британию, когда подобные вам начнут заводить повсеместно свои правила. Из нации дерзких исследователей и отважных покорителей мы сделаемся подобием разваренной овсяной каши, размазанной по глобусу!..»

«Ближе к делу, полковник, – пробормотал уязвленный Герти. – Как вы оказались у меня в голове? Не припоминаю, чтобы я рассылал приглашения».

Полковник Уизерс печально усмехнулся. Герти отчего-то ощутил это, причем в мелочах, вплоть до морщин на лице полковника, опаленном светом тропического солнца, обожженном морозами и выдубленном тысячей разных ветров. Кажется, морщины были единственным способом, которым это лицо было способно выражать чувства.

«Будь уверен, я бы не полез в твою голову даже если бы мне заплатили соверен за вход, – пробормотал он. – Дело в том, что я имею сомнительную честь именоваться единственным в мире победителем Нового Бангора. И, раз на то пошло, единственным его пленником».

«Мы все тут пленники, – заметил Герти. – Я уже знаю, как работает эта штука. Остров не спрашивает, он просто зовет. И сопротивляться этому зову невозможно. Поверьте, я знаю, что такое быть приговоренным к заточению здесь: я живу в Новом Бангоре уже несколько месяцев!»

Полковник невесело усмехнулся.

«Зов!.. В свое время я отдал бы правую руку по локоть за то, чтобы услышать его! Увы, единственное, что мне приходилось слышать в океане, – это зов ищущих друг друга китов и крики чаек. Я никогда не слышал зова Нового Бангора, хотя и представляю, как он звучит».

«Так вы не слышали зова?» – удивился Герти.

«Остров не звал меня. Это очень древний, хитрый остров. Он чувствовал, он знал, что полковник Уизерс в силах вырвать все его мерзкие тайны, стоит ему только пришвартоваться у берега. Да, он боялся меня».

«Боялся? Это ведь фигура речи или…»

«Нет, – резко ответил полковник, и Герти показалось, что его ледяные глаза в этот миг сверкнули. – Никакая не фигура. Этот твой Брейтман, как и многие чистоплюи, горазд болтать, но он не рассказал тебе главного. Новый Бангор не просто существует в каких-то там слоях и глубинах. Это не просто аномалия, зона клокочущего нематериального, это…».

Для того чтобы задать следующий вопрос, Герти понадобилось не меньше мужества, чем для того, чтобы взглянуть на готовящийся к обряду трон, уже очищенный от копоти и блестящий.

«Что такое Новый Бангор?»

Ему показалось, что полковник посмотрел на него с необъяснимым сочувствием. Как человек, который единожды увидел брезжущий рассвет, смотрит на того, кто всю свою жизнь прожил под землей в вечном мраке.

«Не знаю, – ответил он непривычно тихо. – И иногда кажется, что не хочу знать. Знаешь, на своем веку я повидал многих существ, с которыми не хотел бы встретиться вновь и о которых определенно не стал бы рассказывать дамам на благотворительном обеде. Деспотичные князьки из Южной Америки, вершащие кровавое правосудие по своему усмотрению. Опьяненные зельем каннибалы Соломоновых островов, соревнующиеся друг с другом в изуверских ритуалах. Хладнокровные тигры-людоеды из Индии. Коварные и смертельно-опасные ядовитые змеи Суматры… Иногда мне кажется, что Новый Бангор взял от них всех понемногу, но… Черт, – полковник кашлянул, – это, верно, звучит полной сумятицей, и неудивительно. Пока я был материален, куда чаще упражнялся в стрельбе из винчестера, чем в риторике…»

«Вы хотите сказать, что Новый Бангор…»

«Да. Это не просто кусок суши, болтающийся в бездне вне времени и пространства. Это существо. Оно способно чувствовать. Реагировать. И, по всей вероятности, мыслить».

Герти выругался. Не по-британски – по-полинезийски. В глубине памяти он вдруг обнаружил множество непристойных и грязных маорийских ругательств, некоторые из которых были витиеваты, но как нельзя лучше отвечали моменту. Он не помнил, чтобы зубрил их на память, – должно быть, это был багаж полковника Уизерса…

«Какое оно? – жадно спросил Герти, отдышавшись. – Что оно такое?»

Полковник молча покачал головой. Резкий, не лезущий за словом в карман, точно отставной моряк, избороздивший все существующие моря вдоль и поперек, он сделался задумчив и тих.

«Не знаю, приятель. Я положил на это половину жизни, но до сих пор знаю о нем не больше, чем слепой, ощупывающий хвост слона. Оно такое, каким мы его видим, а ведь человеческий глаз – весьма примитивный оптический прибор. А уж то, к чему он крепится, и подавно нельзя назвать надежным инструментом… Для кого-то оно божество – и неудивительно. Оно управляется с материей и временем с невообразимой легкостью, распарывая ветхую ткань бытия, как хороший портной – старый пиджак. Для кого-то – всеблагой демиург, созидающий жизнь, пусть и в чертовски странных формах. Но я привык именовать его Левиафаном».

«Простите?» – вырвалось у Герти.

«Левиафан, – повторил полковник. – Древнее библейское чудовище, живущее в толще вод. Слишком большое и слишком древнее, чтобы существовать с человеком бок о бок, но слишком могущественное, чтобы попросту раствориться в эфире. Иногда, темными ночами, Левиафан всплывает к самой поверхности, чтоб поплескаться в волнах. Именно в такие моменты мы его и замечаем, но все, что нам доступно, – описать плеск воды под огромным плавником или отражение света его глаз в воде. У нас нет категорий, пригодных для того, чтобы судить о его истинном размере или устройстве, как у пигмеев тропических лесов нет логарифмических линеек или несгораемых шкафов. Когда-нибудь, возможно, у нас появится что-то подобное, но тех времен, по всей видимости, не увидим ни ты, ни я, ни сама Британская империя…»

«А я думал, вы разбираетесь только в ружьях и лодках», – пробормотал Герти, ощущая легкое удушье: созданные полковником образы заставили его глотать воздух, как рыбу».

«Истинный джентльмен должен разбираться во всем, – поучительно заметил полковник Уизерс. – В том, как потрошить медведя, и в том, как строить железные дороги, в том, как оберегать от влаги порох, и в том, какой рукой держать вилочку для трюфелей на приеме у герцогини…»

«Умоляю, ближе к сути!»

Полковник невесело усмехнулся.

«Жжение в пятках, Уинтерблоссом? Ты сам хотел услышать историю целиком. Впрочем, сама история, если выкинуть из нее требуху и чешую, не столь уж и длинна. По собственной самонадеянности я вздумал бросить вызов Левиафану. Охваченный гордыней, как другой безумный охотник, старик Ахав[60], я стал разыскивать Новый Бангор. Я не собирался сидеть и ждать зова. Левиафан был слишком хитер и опытен, чтобы звать меня. Что ж, я намеревался явиться без приглашения».

«Но откуда вы знали, что он существует? Этого острова нет ни на одной карте!»

Полковник хмыкнул.

«Карты – это лишь бумага, годящаяся на самокрутки. Он любит плескаться в волнах, понимаешь? Его нельзя увидеть – по крайней мере, человеческим глазом, – его невозможно обнаружить никакими приборами, но иногда, может, раз в сто лет… Иногда некоторые люди по случайности замечают – не самого Лефиавана, конечно, но следы его существования, что-то вроде изменившегося рисунка волн, вспоротых его древней тушей. Нечто подобное случилось и со мной. Должно быть, я счастливчик. В какой-то миг я вдруг ощутил его присутствие, как старый китобой ощущает присутствие огромного нарвала под своим шлюпом. Я не знал, что это, я не знал, как оно выглядит и на что похоже, но одно я знал наверняка: я доберусь до него, чего бы мне это ни стоило, даже если мне придется потратить на это остаток своей жизни. Я сделался одержим им».

«Но ведь это невозможно, – вяло возразил Герти. – Насколько я понял мистера Брейтмана, ваш Левиафан принимает только тех гостей, которых хочет видеть. Прочим он даже не покажется на глаза».

«Верно, – согласился полковник. – Он не существует в привычной нам реальности, но иногда невольно оставляет на ней случайные оттиски. Отпечатки. Странные слухи, оговорки, помарки в старых бортовых журналах, пропавшие корабли, лепечущие вздор моряки в портовых кабаках… Прежде я не обращал на это внимания – мало ли необъяснимых вещей происходит в мире, – но стоило мне самому столкнуться с Левиафаном, как все эти крошечные знаки обрели смысл. Я начал считывать их, как опытный охотник считывает следы зверя в джунглях. Не медля ни минуты, я отправился на охоту, не подозревая, что эта охота в скором времени сделается смыслом всей моей жизни».

«Безумие, – пробормотал Герти. – Кому придет в голову охотиться на остров?»

Кажется, полковник Уизерс улыбнулся – Герти ощутил его улыбку холодком в собственном затылке.

«Меня и прежде редко упрекали в благоразумии. Я отправлялся в самые опасные и странные экспедиции, которые только можно вообразить. Покорял жестокую и дикую Амазонку, поднимался на головокружительную высоту, выслеживал хищников, которых не существовало в природе… Но на фоне той цели, что я перед собой поставил, все это напоминало детские игры в песочнице на заднем дворе. Левиафан должен был стать вершиной моей стези. Моим личным крестом Виктории. Приколотив его голову к охотничьему щиту на стене в своей гостиной, я мог бы позволить себе отойти от дел, зная, что ничего более достойного человек совершить уже не в силах, и беззаботно покуривать трубочку до конца своих дней».

«Вы… очень увлеченный человек».

«Это еще слабо сказано. Я буквально помешался на этом проклятом острове. Я знал, что он существует, хотя он не был описан ни одним капитаном и ни одним лоцманом. Я искал его двенадцать лет, Уинтерблоссом. Разговаривал со странными людьми в портовых пабах, которые после пинты шотландского горького несли вздор про морскую деву с Фиджи[61] и гигантскую ремору[62], удерживавшую корабль под полными парами. Я собирал показания людей, которые человеку думающему и отдающему себе отчет показались бы несвязными галлюцинациями. Я по крохам восстанавливал истории пропавших судов и их экипажей. Остров был там. Я знал. Мой Левиафан плавал на любых широтах и глубинах, но всегда оставался в одном и том же месте. Проблема была в том, что место это располагалось там, куда трудно добраться на парусах, веслах или угле».

«А вы не пытались искать остров собственноручно?»

Полковник расхохотался.

«Не пытался ли я? Мальчик мой, я провел несколько лет, рыская по Полинезии во всех направлениях, как морская вошь по спине морской собаки. Я знал наизусть каждый остров крупнее двух футов в диаметре и, будь у меня шлюпка с веслами, способен был бы на ощупь дойти от Марианских островов до Самоа даже после ящика рома!»

«И вы все-таки его нашли», – констатировал Герти.

«Нашел. Поэтому я и говорю, что являюсь единственным в мире победителем Нового Бангора. Я нашел своего белого кита, своего Левиафана. Впрочем, учитывая, что я уже несколько месяцев болтаюсь у него в брюхе, это он меня нашел. Видимо, он в какой-то момент разглядел мою страсть. И… Не знаю, что это было. Быть может, наказание за излишнюю дерзость в попытке настичь то, по сравнению с чем человек не значительнее планктона. Или, напротив, высочайшая награда из тех, что остров может предложить. Не знаю. Последнее, что я помню, – сильнейший туман, окруживший мою шхуну “Гарпун” в районе двадцать четвертого градуса северной широты… Я попытался кликнуть вахтенного, но не смог. И провалился в забытье. А когда очнулся… – Полковник вновь усмехнулся своим лишенным мелодичности смешком, похожим на скрип старого матросского сундука. – Когда очнулся, оказалось, что уже сошел на берег и приписан к Новому Бангору так же надежно, как ядро к ноге старого каторжника. Точнее, приписан к юному остолопу Герти Уинтерблоссому, который спустился по трапу “Мемфиды” и бредет по Новому Бангору с глазами как у полли, впервые увидевшего механическое пианино!»

Герти в отчаянье сжал кулаки.

«Как будто я был за это в ответе! Я сам не знал, где оказался, я…»

«Ты почувствовал зов, я знаю, – проворчал полковник. – Как и все прочие. Это не твоя вина. Но, право слово, тебе следовало пораньше сообразить, в какую кашу угодил! Кстати, можешь принять мои поздравления. Кажется, у тебя, приятель, и в самом деле сложились запутанные отношения с Новым Бангором».

Герти не был уверен, является ли это основанием для того, чтобы почувствовать себя польщенным.

«Вы так считаете?»

«У меня сложилось такое впечатление, – осторожно произнес полковник. – Последние три месяца, как тебе известно, я провел в несколько скованном состоянии, особенно мучительном для того, кто считает себя человеком дела. Но это состояние позволило мне немного пораскинуть мозгами – раз уж ты так редко пользовался своими собственными!»

«Я…»

«Я дал себе труд замечать те странности, которые сопровождают тебя с самого начала и которые складываются в самые странные рисунки. Поверь, ты не заметил и половины. Одно могу сказать точно: остров определенно имеет насчет тебя какие-то виды. Насчет тебя и…»

«Бангорской Гиены?»

«Да. Как ни крути, ты здорово связан с этим отродьем, уж не знаю, какими узлами и для какой цели. Слишком много пересечений на ваших курсах, слишком много случайностей».

«Ничего нас не связывает! – чуть было не выкрикнул Герти вслух. – Бангорская Гиена – это Изгарь, несчастный угольщик, возомнивший себя мной! Судя по всему, он попросту сошел с ума и взялся за нож!»

«Я знаю. Но это мало что объясняет. Единственное, что могу сказать наверняка, – тебе почти наверняка придется встретиться с этим ублюдком».

«Для чего? – с беспокойством спросил Герти, ощущая от этих слов металлический привкус во рту. – Чтобы поймать его? Это та роль, для которой остров меня призвал? Изловить Бангорскую Гиену?»

«Никогда не пытайся понять Левиафана, приятель, – в лучшем случае заработаешь мигрень. Слишком уж разные ветра нас ведут, если ты понимаешь, о чем я».

«Не понимаю», – признался Герти.

«И плевать. Я надеюсь, у тебя больше не запасено вопросов? Если ты помнишь, мы остановились на том, что я пытался спасти твою шкуру».

«Еще один, – поспешно сказал Герти. – Как вышло, что я слышу вас только сейчас?»

Полковник тяжело вздохнул.

«Ты не представляешь, как тяжело до тебя докричаться. Я пытался сделать это с самого первого дня, только ты, приятель, глух как тетерев. Впрочем, иногда у меня это почти получалось».

«Когда это?»

«Когда ты торчал, как идиот, со своим полли в рыбном притоне Бойла. Мне пришлось подсказать тебе, как действовать».

Герти вспомнил свой порыв, больше похожий на безоглядный штурм, в духе авантюр полковника. Порыв, который позже сам вспоминал с недоумением. Оказывается, это полковнику Уизерсу, запертому у него в голове, надоело быть молчаливым зрителем…

Но что за каприз судьбы свел их вместе? Герти надеялся, что этот слой его мыслей скрыт от невидимого собеседника. Полковником Уизерсом его нарек «Лихтбрингт», безумная счислительная машина, на тот момент уже пребывавшая в лапах Сатаны. Но очевидно, что и сама машина, и Сатана были порождениями острова, одним из проявлений того «фактора невозможного», о котором толковал Брейтман, следствием очередного перевода часовых стрелок. Остров просто показывал ему различные свои лики, то ли пугая, то ли пытаясь смутить, то ли попросту развлекая себя, как дурачится ребенок, по случайному принципу собирая вместе свои игрушки. Лишь в детской игре деревянная утка всегда может выпить чаю с игрушечным карапузом, а оловянный солдатик – побиться с нарисованным драконом…

Возможно, он тщетно ищет логику там, где она значится среди лженаук и не имеет никакого касательства к окружающему миру. Возможно, никакой логики здесь и нет.

Еще одна горькая мысль ввинтилась червячком в сознание. Мысль о том, что настоящий полковник Уизерс при всех своих достоинствах все же наивен. Он все еще полагал, что заточение в тюрьме под названием «Герти Уинтерблоссом» может быть его наградой за упорство. Но Герти доподлинно знал, что это было наказание. Изощренная пытка Нового Бангора, придуманная для того, кто проявил слишком много настойчивости, охотясь за Левиафаном.

Что может быть ужаснее для решительного, деятельного и бесстрашного человека, чем бесправное заточение в сознании того, кто привык дышать канцелярской пылью и отроду не поднимал ничего тяжелее чернильной ручки? Того, кто самым ярким приключением полагает поход в итальянский ресторан, а опасности предпочитает изучать исключительно при помощи «Трибьюн» или «Таймс», а вовсе не с винчестером в руках. Это то же самое, что подсадить душу викария в тело разбитного ловеласа или душу выдающегося ученого – в тело шахтера из Ньюкасла. Если разобраться, тюрьма «Герти Уинтерблоссом» – худшее, что могло произойти с полковником. В ней нет надзирателей и ледяных карцеров, но в ней есть то, что несопоставимо хуже. Бездействие.

Задумавшись, Герти не сразу заметил, что в его голове стоит тишина. После получасовой мысленной беседы эта тишина с непривычки казалась пугающей. На миг он сам ощутил себя ребенком, брошенным родителями в пустом и гулком доме.

«Полковник Уизерс! – робко позвал он, стараясь не шевелить губами. – Вы еще тут?..»

«Фаршированный судак! Конечно тут, куда же я еще денусь! – Полковник и не пытался скрыть презрение. – Только не думай, что я задержусь на чай. Я не всегда могу достучаться до тебя. Это, видишь ли… Как выныривать с глубины. Мы с тобой в разных слоях. Можно перекрикиваться, но никогда не знаешь, что выйдет. Иногда я тебя не слышу, иногда ты меня. Только сейчас и поговорили… Может, еще доведется, как знать… Только позже…»

Герти с испугом понял, что голос полковника истончается, слабеет. Вместо прежнего уверенного рокота он звучал едва слышным шорохом, как песок в приливной волне. Видимо, сила, позволявшая ему дотянуться до своего носителя, была не бесконечной. Слишком долгой получилась беседа, слишком много сил потрачено.

«Устал я, – полковник тяжело вздохнул, уже едва слышимый. – Упрямый же ты сукин сын, Уинтерблоссом, совсем вымотал старика…»

«Подождите! – Герти едва не вскочил вновь. – Подождите, полковник! А как же я?»

«А что с тобой, Уинтерблоссом?»

«Меня все еще собираются сжечь! Вы, кажется, говорили, что вы знаете способ сбежать отсюда?»

Голос полковника уже казался треском крыльев легкого ночного мотылька.

«А ты, кажется, в нем усомнился?»

«Я согласен! – выпалил Герти, молитвенно сжимая руки. – Что мне делать?»

«То, что я делал всегда, когда оказывался в дрянном положении. Используй то, что есть под рукой. Однажды на Суматре мне удалось заколоть леопарда, использовав клюшку для гольфа и кусок проволоки».

«У меня ничего нет!»

«Ерунда. Проверь карманы».

Герти торопливо разложил перед собой все содержимое карманов: горсть бесполезных патронов и бумажник. Ни то ни другое не выглядело достаточно внушительным, чтоб играть роль оружия или ключа. К его удивлению, полковника это ничуть не смутило.

«Отлично. Достань из бумажника чистый лист. Разверни. Надеюсь, ты умеешь сворачивать самокрутки, а?..»

«Я н-не курю».

Полковник испустил вздох – тяжелый, хоть и едва слышный.

«В Новом Бангоре триста тысяч душ, а меня угораздило попасть к этакому слюнтяю… Ладно, я все объясню, а ты слушай внимательно. Это просто…»

Полковник не соврал. Действительно, оказалось несложно.

* * *

Это было похоже на настоящую церемонию. Да и было ею. Угольщики не спешили наброситься на Герти толпой, они выстроились двумя шеренгами, образовав живой коридор, ведущий к трону, – ни дать ни взять герольды, встречающие прибывающего монарха. Наблюдая за тем, как Герти выбирается из клетки, разминая затекшие ноги, они скалились и пихали друг друга обугленными конечностями.

– Шагай, Ваше Величество! – Кто-то больно ткнул его в спину кулаком, состоявшим, кажется, из острого пучка закопченных костей.

Наверно, они ждали, что Герти начнет сопротивляться, цепляться пальцами за решетку, молить о помощи. Если так – им предстояло серьезно разочароваться. Герти выбрался из клетки с видом если не короля, то наследного принца, покидающего комфортабельную карету. И сам сделал шаг вперед, к трону.

Угольщики выли за его спиной, бормотали на смеси английского с маори, желая ему, по всей видимости, долгих мучений. Герти не вслушивался. Отчасти потому, что все его силы уходили на то, чтобы сохранять спокойствие, тающее точно шарик ванильного мороженого, оставленного в вазочке. Он больше не ощущал присутствия полковника. Старый авантюрист пропал без следа, оставив лишь сосущую пустоту в той части сознания Герти, которую он недолгое время занимал. Возможно, погрузился в те глубины, где Герти не мог его слышать. Или же стал первым заключенным тюрьмы «Уинтерблоссом», обретшим свободу. Герти хотелось в это верить.

– Тере! Тере! – Кто-то с хохотом отвесил ему пинка пониже спины, заставляя шевелиться быстрее. – Не смущайся, сыряк, двигай! Сейчас твоя белая шкурка порозовеет! Ух и запах пойдет!

– Перцем его натрите! – ухал другой, с выжженными дотла глазами.

– Дровишек надолго хватит, ты не бойся.

Дров и в самом деле было запасено с избытком, груда вышла выше человеческого роста. Угольщикам, должно быть, пришлось немало постараться, собирая ее по щепкам со всех концов Ржавого Рубца. И теперь они готовились славно повеселиться, наблюдая за тем, как бледный сыряк ощутит на своей шкуре все то, что они терпят годами.

Герти не смотрел на них. Его взгляд прилип к трону, как кусок теста прилипает к раскаленной добела сковороде. Трон еще не был разогрет, в распахнутой настежь печке у его основания коптила растопка, но Герти казалось, что у него мгновенно надуется волдырь, стоит лишь прикоснуться пальцем к седалищу.

Каждый следующий шаг давался тяжелее предыдущего, точно ноги его постепенно наливались чугуном. К тому моменту, когда до трона оставалось пять или шесть шагов, Герти уже ощущал себя так, будто весит добрых двести фунтов. Но он знал, что должен пройти эти оставшиеся шаги, пусть даже придется закусить до крови губу и закрыть глаза. Этого требовал замысел полковника Уизерса, показавшийся Герти безумным с самого начала, но единственный из тех, что имелись в его распоряжении.

Когда до трона оставалось два шага, кто-то из шеренги угольщиков вышел вперед, встав у него на пути. Герти не сразу узнал его. Отчасти в этом виновата была муть, повисшая у него перед глазами, застилавшая зрение облаком пепла.

– Нду чч-ч-тдо, сыдяк, г-г-готов погредь св-в-ввою задницу?

Это был Паленый, но выглядел он так, что Герти ощутил нестерпимое жжение в пищеводе, как если бы хватанул одним глотком целый стакан хваленого неразбавленного ямайского рома. Револьверная пуля, угодившая ему в лицо, не убила угольщика, лишь раздробила кости его черепа, вышибив нос и изувечив то, что осталось. Кто-то потратил немало сил, собирая обугленные черепки воедино и соединяя их при помощи проволоки и кровельных скоб. Но, несмотря на все усилия безвестного мастера, это более не выглядело как человеческая голова, скорее как разбитая головоломка, куски которой едва держатся вместе.

Неровные пластины черепа дребезжали всякий раз, когда Паленый открывал рот, связывающий их проволочный каркас вибрировал, что придавало голосу угольщика диковинный акцент. Кое-где с костей свисали лохмотья кожи, опаленные пороховой вспышкой и похожие на старые отслаивающиеся обои. Вместо носа чернел провал размером с кулак, обнажающий тонкие перегородки носоглотки, похожие на истончившиеся пластинки внутри грецкого ореха. Один глаз перекосился в глазнице и лишился века; налитый кровью, он походил на какую-то жуткую ягоду, втиснутую в череп. Второй смотрел без всякого выражения, но Герти в его взгляде померещилось нечто такое, по сравнению с чем даже вечность на раскаленном троне могла показаться мелочью.

Паленый, плотоядно глядя на Герти, стискивал костлявую руку на рукояти пистолета, торчавшего за поясом. Было видно, что больше всего на свете ему сейчас хочется уставить ствол пистолета Герти между глаз и спустить курок. Его буквально трясло от злости, наверно, впервые в жизни даже сильнее, чем от боли. Но он знал, что тем самым испортит себе основное удовольствие, и держался изо всех сил, как гурмэ сдерживается, чтобы не закусить в привокзальном буфете, испортив тем самым аппетит перед роскошным ужином, ожидающим его дома.

– Ког-г-г-гда ты пдопечешься, я буду отгрызадь от дебя кусоч-ч-ч-чки, – его голос шипел, квакал и дребезжал, обжигая щеку Герти, – вкусдые кусоч-ч-чки жареной плоди. Я с-с-с-съем ее без подливки, макая в твой собственный горячий жир…

Жар в недрах его тела трещал, в открытом рту трепетали отблески пламени, сжигающие его утробу. Герти стоило большого труда не отшатнуться в сторону, ощущая смрад, доносящийся от Паленого. Смрад живого крематория, заключенного в человеческую оболочку, уже распадающуюся, но все же удерживаемую какой-то злой силой. Еще один каприз несуществующего города. Еще одно порождение существа, которое экспериментировало с человеческой сущностью, извращая ее самыми страшными методами. Еще одно истинное дитя Нового Бангора, который всегда останется для Герти чем-то чужим, противоестественным и непонятным.

– Благодарю, я сяду сам, – спокойно сказал Герти, когда к нему потянулись обожженные руки. Показное спокойствие далось ему ценой неимоверного напряжения нервов, дребезжащих под кожей, как шатуны разношенного механизма. – Но разве мне не полагается последнее желание?

– Чего? – толкавший его в спину угольщик нахмурился, отчего обгоревший кусок брови почти закрыл его глаз.

– Даже французы дают приговоренным право на последнее желание.

Паленый зарычал. Это выглядело жутко: связанные проволокой фрагменты его черепа задребезжали, угрожая рассыпаться.

– Ч-ч-чег-го ды хоч-ч-ч-ч-чшь?

Очень тяжело принять беспечную позу, когда к твоим ногам будто привязали пушечные ядра, а желудок от страха прилипает к позвоночнику. Но Герти это удалось, хоть и не без труда. Удалась и насмешливая улыбка, раздражавшая рокочущую публику своей бледностью.

– В другой ситуации я бы попросил бокал хорошего коньяка. Но боюсь, что здесь его раздобыть будет непросто… Но хоть выкурить папиросу я могу?

Все взгляды обратились к Паленому. Поразмыслив, тот внезапно улыбнулся, отчего с его обнаженной челюсти со звоном соскочила медная скоба.

– Эт-т-т-то уж забдосто. Побадуйся д-д-д-дымком… П-п-п-папиросу дадь?

– Не стоит утруждать себя. – Герти позволил себе еще одну легкую улыбку, надеясь, что его собственные зубы не звенят друг о друга. – Наверняка вы здесь курите всякую дрянь. У меня есть свои.

Из кармана перепачканного и разорванного пиджака он бережно достал свернутую из обычного листа папиросу. Неумело обмял гильзу, стараясь не держать ее вертикально. Удивительно, но в этот момент пальцы его отчего-то перестали дрожать. Однако он был слишком измучен ожиданием и страхом, чтобы этому обрадоваться. Мысли смешались в кучу и трепетали мышиными хвостами. Как жаль, что рядом нет полковника, его твердая рука здесь пригодилась бы как нельзя кстати…

– Ну, чего стоишь? – рявкнул кто-то из угольщиков, раздраженный затянувшейся паузой. – Или тебе огня дать, сыряк?

– Спасибо, имеется, – пробормотал Герти, набирая полную грудь воздуха.

Никто не понял, почему он подносит к губам так и не зажженную папиросу. Быть может, понял Паленый, он всегда был сообразительнее своих обгоревших собратьев, но понял слишком поздно, когда поделать уже ничего не мог.

Направив папиросу в лицо Паленому, Герти дунул в бумажную гильзу. Так сильно, как только мог, так что даже легкие, казалось, затрещали подобно старым джутовым мешкам…

В уцелевшем глазе угольщика полыхнуло удивление. А мгновением позже полыхнул он сам, когда в недрах его черепа раскрылся и вырос трепещущий огненный цветок. Ему потребовалось несколько секунд, чтоб испепелить все еще висящие на костях обрывки плоти, а вслед за этим лопнул мгновенно вскипевший глаз. Паленый утробно завыл, схватившись руками за череп, который остервенело обнажало бьющееся внутри него оранжевое пламя.

Полковник был прав. Температуры тлеющих тканей в глотке Паленого было достаточно, чтобы воспламенить гранулы пороха, высыпанные из револьверных патронов. Даже с излишком. Сухой порох послужил катализатором для процесса горения, много лет тянувшегося в тканях, и пробудил его аппетит.

Огонь выплеснулся наружу, жадно пожирая все то, что прежде лишь пробовал на вкус. Паленый выл, когда пламя пожирало остатки его языка и выл до тех пор, пока его череп не превратился в подобие китайского фонарика с изломанным абажуром, внутри которого бесновалось пламя.

Герти едва не опалил собственное лицо, когда приблизился к извивающемуся человеку, чья голова постепенно превращалась в шипящий факел, чтобы вытащить у него из-за пояса пистолет. Ребристая рукоять показалась ужасно неудобной, а мушка зацепилась за ремень Паленого, оттого вытащить оружие удалось не сразу. Герти спасло только то, что угольщики несколько секунд, как зачарованные, наблюдали за бьющимся пламенем, которое еще недавно было человеком. Но это не могло долго продолжаться. И не продолжалось.

– Режь паскуду! – взвыл один из тех угольщиков, что стояли ближе к трону. – На ножи!

Герти торопливо выстрелил, вскинув руку с пистолетом. Из-за того, что рука у него дергалась, а спуск был тугим, пуля ударила угольщика не в лоб, а в подбородок. Но хватило и этого. Вниз посыпались черные и белые осколки кости, угольщик всхлипнул и повалился на пол.

К Герти уже тянулись другие руки. Жадные, с обнаженными, выпирающими костями, покрытые коркой ожогов и золы, они уже походили не на руки – скорее на конечности каких-то чудовищ.

Какой-то жуткий тип, кожа на лице которого оплавилась и прилипла к черепу, схватил Герти за руку и тряхнул, пытаясь вырвать пистолет, но заработал дырку меж ребер, откуда потянулся дымный хвост, завопил и отскочил в сторону. Другой, чьи руки напоминали обожженные ветви дерева, впился Герти в грудь. Выстрел снес ему часть макушки, обнажив серую от пепла иссохшую губку.

Окруженный со всех сторон огнем, кашляя от дыма и почти не разбирая ничего вокруг из-за облаков пепла, Герти продолжал стрелять. В тянущиеся к нему руки, в лица, что угадывались за ними, в изувеченные и чадящие тела. Кому-то пуля попала в глаз – образовавшееся отверстие полыхнуло огнем, вышибив наружу тлеющие влажные куски плоти. Кто-то, хрипло визжа, пытался пристроить обратно отстреленное плечо, рассыпающееся жирным пеплом. Кто-то проклинал все на свете, катаясь на земле и пытаясь сбить пламя…

При всей ярости, горевшей в них вечным огнем, угольщики не способны были слаженно действовать без вожака, но вожак, превратившийся в прилипшее к стене дергающееся чучело в лохмотьях горящей одежды, уже ничем не мог им помочь. Они рычали, выли, сталкивались друг с другом, испуганные шипением и треском горящей кожи, их оглушали выстрелы и слепило пламя.

Поняв, что огонь, вырывающийся из пистолета Герти, хоть и бьет вслепую, но жжет весьма отчаянно и зло, угольщики бросились врассыпную. Отталкивая друг друга и рыча нечленораздельные проклятья, обитатели Пепелища забивались в щели и выскакивали прочь, рассыпая тлеющие искры и подволакивая ноги. Один за другим они исчезали в темноте, оставляя после себя лишь запах паленой плоти.

Герти продолжал стрелять до тех пор, пока пистолет сам собой не замолчал, оставив в ушах звенящий гул. Не оттого, что хотел внушить убегающим угольщикам ужас, – просто палец заклинило судорогой на спусковом крючке. К тому моменту, когда ему удалось разжать кулак и выронить оружие в золу, Пепелище было уже покинуто. Лишь трещал в углу остов Паленого, сделавшийся похожим на ворох осенних веток. Расколотый череп ухмылялся Герти, темнея на глазах и медленно рассыпаясь.

Все еще оглушенный, чувствующий себя одновременно и смертельно пьяным, и истощенным, Герти машинально попытался оттереть испачканные в пепле ладони. Тщетно: гарь въелась в них так основательно, что едва ли помогло бы и дегтярное мыло. Не кровь, всего лишь пепел. Но Герти делалось дурно, когда он видел собственные ладони, запятнанные серым. Во рту он до сих пор ощущал едко-кислый привкус пороха.

«Полковник был бы доволен, – подумал он отстраненно, все еще шатаясь и безуспешно пытаясь сообразить, в какой стороне лежит выход. – Интересно, сколько времени у меня уйдет, чтоб выбраться отсюда?..»

* * *

За то время, что он был вынужден дышать затхлым воздухом Ржавого Рубца, погода в Новом Бангоре разительно переменилась. Лишь оказавшись на поверхности, среди руин старых цехов, Герти понял, что имел в виду мистер Шарпер, когда говорил о непредсказуемости климата в тропических широтах.

Сначала ему показалось, что он провел в царстве угольщиков целый день и выбрался лишь к вечеру, – слишком уж темно было кругом. Как будто на город упали густые сумерки, совершенно скрывшие свет солнца. Вместо удушливой сухости летнего дня его встретил порыв ветра, показавшийся ледяным. И достаточно сильный, чтобы сбить с его головы котелок, если бы тот находился на привычном месте.

Задрав голову, чтобы понять, где солнце, Герти пробормотал:

– Сушеный карась…

Неба не было. Вместо прозрачной стеклянной чаши с обжигающим желтком солнца над Новым Бангором от горизонта до горизонта раскинулся еще один океан. Пугающий, нехорошего цвета океан, не имеющий ничего общего с ласковой акварельной лазурью, свинцовый, тяжелый, подступающий к берегу грозными белыми утесами волн. В этом океане бурлила еще не высвобожденная энергия, и от одного его рокочущего дыхания поневоле хотелось спрятаться в убежище, пусть даже разоренном остове цеха в Ржавом Рубце…

Грозы еще не было, но Герти не сомневался в том, что это лишь вопрос времени. То, что скопилось в небе Нового Бангора, не могло рассосаться само по себе, оно должно было извергнуть из себя злую энергию, которой были буквально пропитаны черные глыбы облаков. Порывы ветра стегнули Герти вдоль спины, точно кнутом, яростно и нетерпеливо. Удивительно, он взял с собой целый арсенал оружия, но позабыл то, что действительно могло бы ему пригодиться: обыкновенный зонт! Герти рассмеялся нервным, царапающим легкие изнутри смехом.

Обратная дорога до границ Ржавого Рубца заняла считаные минуты. Герти уже не щадил обувь и не пытался отыскать троп, он бросался вперед, прямо сквозь бурьян, лишь бы скорее оказаться подальше от разоренного Пепелища, над которым бушевал небесный океан. И испытал облегчение лишь тогда, когда миновал остов забора и обнаружил в сгущающейся предгрозовой темноте фигуру Муана, скорчившуюся в боковой экседре[63] ближайшего дома. Муан выглядел одиноким, промокшим и уставшим. Но, точно верный пес, терпеливо ожидал его в условленном месте, крепко сжимая в руках оставленную Герти трость.

– Тангароа! Мистра!

Референт смотрел на приближающегося хозяина едва ли не с ужасом. И Герти хорошо мог представить отчего. Перепачканная пеплом рубашка висела лохмотьями, пиджак лишился рукава и превратился в подобие половой тряпки, котелок пропал, а ботинки пришли в совершенно непотребное состояние. Что творится у него на голове, Герти не хотел и представлять. Надо думать, то, что некогда именовалось «персидским каштаном», давно превратилось в грязные, обильно засыпанные золой опаленные вихры.

Но сейчас Герти менее всего на свете был занят мыслями о том, что являет собой внешне. Пережитый на Пепелище шок, все еще отзывающийся гальванической дрожью в пальцах, толкал тело вперед наперегонки с мыслями, и надвигающаяся буря лишь распаляла его. Что-то подсказывало ему, что времени очень мало, но Герти сам не мог понять что. Разбуженное приближающейся грозой чувство немилосердно саднило, заставляя едва ли не бежать вприпрыжку.

«Это все нервы, – уговаривал он сам себя, стуча зубами. – Я перевозбужден. Лучше всего вернуться домой и попытаться забыть все то, что было со мной сегодня. Гиена никуда не денется. Ему не покинуть остров, как и мне. Надо успокоиться и выпить чего-нибудь покрепче. И привести себя в порядок, конечно. Я больше похож на угольщика, чем на канцелярского клерка…»

Но чувство это не унималось. Оно шептало ему: «Торопись, Уинтерблоссом!» – и шепот этот накладывался на порывы ветра, делающиеся все более нетерпеливыми и злыми. Гудели потревоженные ветром крыши, звенело в рамах оконное стекло, шипели мятые газеты, которые гнало по улицам. Возможно, это был голос самого острова, вплетающийся в его мысли.

Лицо Муана, обычно невыразительное и похожее на боевую маску полинезийского воина, делалось все более обескураженным и растерянным с приближением Герти. Он смотрел на хозяина так, точно видел перед собой не его тело, а потрепанную душу, вырвавшуюся из ада. В некотором смысле так оно и было.

– Как же я рад тебя видеть! – выдохнул Герти, едва удержавшись от того, чтобы обнять своего рослого референта. – Думал, уже и не свидимся…

– Ох, мистра! – Муан схватился за голову. – Вы целы?

– Если не считать дюжины синяков. И еще эта проклятая резь в горле… Никогда бы не подумал, что у пороха столь отвратительный вкус…

– Вам бы принять ванну и переодеться!

Мысль об этом согревала уставшие потроха, съежившиеся на своих местах. Горячая ванна, чистая одежда, бутыль хорошего бренди с сахаром и лимонным соком, полыхающий камин… Возможно, после этого даже буря за окном не будет казаться ему столь зловещей. Возможно, ему даже удастся уснуть этой ночью…

«Торопись, Уинтерблоссом».

– Поймай мне кеб!

– Сейчас, мистра!

Им приходилось кричать, чтобы услышать друг друга, и Герти с тревогой посматривал в небо, ожидая, что его вот-вот расколет пополам первой же молнией. На Новый Бангор надвигалась гроза, самая страшная и в то же время самая величественная из всех, что Герти приходилось видеть за двадцать с лишком лет. Ничего подобного нельзя было вообразить в похожем на кисель небе Лондона. Гроза, которая приближалась к городу, впитала в себя ярость тропических штормов. И Герти едва не захлебывался от ужаса и восхищения, наблюдая за тем, как она обкладывает город своими черными свинцовыми волнами.

Им улыбнулась удача. Муан обнаружил старенький парокеб, несущийся по улице, и стремительно шагнул ему навстречу. Локомобиль разразился негодующими гудками клаксона: судя по всему, даже обещание щедрых чаевых не заставило бы кебмена в такую погоду принимать пассажиров. Но Муан умел выглядеть красноречивым. Ему стоило лишь сжать руку в кулак, размером более напоминающий какой-нибудь крупный тропический фрукт, чтобы парокеб покорно остановился.

– Внутрь, мистра!

Герти забрался на пассажирское место – и вовремя. Не успел он захлопнуть за собой дверцу, как в небесах грохнуло, точно там, за тучами, разорвался снаряд тяжелой мортиры, и по крыше тяжелыми шрапнельными пулями, забарабанили дождевые капли. Так сильно, что казалось удивительным, как они не оставляют вмятин на тонкой поверхности.

– Адская погода, – пробормотал Герти, вымученно улыбаясь. – Никогда подобного не видел. А ведь с утра не было ни облачка…

Кебмен ничего ему не ответил, он сердито косился на незваных пассажиров и явно не собирался вдаваться в беседу, пусть даже на столь привлекательную тему.

– Это еще не гроза, мистра, – вздохнул Муан, с трудом втиснувшийся на соседнее место. – Это духи кастрюлями на небе гремят. Настоящее представление позже будет. Ох, плохая ночь, злая ночь…

– Будет еще хуже? – не поверил Герти.

– Много хуже, – заверил Муан. – На острове три месяца грозы не было. Если уж сейчас собралось… Плохая ночь. Кебмен, в Редруф!

– Стой… Не надо в Редруф.

– Разве вы не собираетесь домой?

– Нет. Рано нам домой, Муан, рано… Сегодня особенная ночь.

Муан уставился на него с непонимающим выражением на лице. Ему пришлось наблюдать своего хозяина во многих видах, но сейчас, казалось, он пытается понять, не повредился ли тот в уме.

«Может и так, – мысленно ответил ему Герти. – Только я чувствую это. Не просто гроза ждала своего часа три месяца. Что-то еще, скопившееся в городе. Я не знаю, какое отношение имеет к этому Гиена, но какое-то чувство подсказывает мне: что-то этим вечером случится…»

– Так куда ехать? – недовольным тоном поинтересовался кебмен.

– Прямо поезжай! Куда глаза глядят, – приказал ему Герти. – Там разберемся!

Кебмен исторг из себя звенящую связку маорийских ругательств, в которых для уха Герти разборчивыми были лишь отдельные элементы вроде «сумасшедших джентльменов» и «канцелярских крыс». Последнее его даже не удивило. Видимо, правду говорят про кебменов – видят любого человека насквозь без всяких оптических приборов или рентгеновского излучения…

– Понимаешь, Муан, у меня есть ощущение… – сбивчиво попытался объяснить Герти, – что-то, связанное с Гиеной. Для него этот вечер тоже будет особенным. Он что-то готовит. Мне кажется, я знаю что. Этим вечером он вновь выйдет на охоту. Снова покажется на улицах. Отличный вечер для охоты, а? Все прячутся по домам, но кто-то не успеет… Гиена ни за что не пропустит такую возможность. Это время его пиршества, его триумфа. Это как обед под аккомпанемент изысканного оркестра, понимаешь?

– Понимаю только то, что странное дело вы затеяли, мистра, – неохотно заметил Муан, ежась от ветра. – Не кататься же нам теперь всю ночь по улицам?

Он был прав, Герти и сам понимал это. Лучшие специалисты Канцелярии и полиции искали Бангорскую Гиену по всему городу. Глупо надеяться, что он отыщет его случайно, раскатывая на парокебе по Новому Бангору. Но у него было что-то, чего не было ни у полиции, ни у крыс мистера Шарпера.

Что?..

– Мы с ним связаны, – убежденно заговорил он. – Я не знаю как, не знаю почему, но связаны. Я и Гиена. Точнее, я и Изгарь, несчастный угольщик, возомнивший себя Уинтерблоссомом.

Муана было непросто удивить.

– Угольщик? Уинтерблоссом?

Герти даже не обратил на него внимания. Сейчас ему нужен был не собеседник, а фон. На этом фоне, как на шахматной доске, он пытался выстроить, подобно фигурам, собственные мысли. Получалось плохо, фигур было откровенно мало, и, как он ни перебирал варианты, рисовалось лишь жалкое подобие тех шахматных этюдов, что публикуются в газетах и где белые непременно должны дать мат в три хода.

– Что-то случилось в тот день, когда я прибыл в Новый Бангор, – бормотал Герти, не замечая ни удивленного взгляда Муана, ни хлещущих по стеклу струй дождя. – Что-то, что может объяснить только сам Новый Бангор. Какая-то реакция… Я прибыл на остров потому, что услышал зов. Остров сам звал меня. Но Изгарь – угольщик, а значит, родился тут. Почему он возомнил себя мной? Что такого произошло между нами, что он в мгновение ока, меньше чем за день, уверился в том, что его зовут Уинтерблоссом?

– Что это вы бормочете, мистра? – осторожно осведомился Муан, поглядывая на хозяина с явственной опаской.

«Пожалуй, еще немного – и он отвезет меня к врачу, чтобы тот сделал какое-нибудь успокаивающее впрыскивание, – подумал Герти, но затем мысль его скакнула: – И плевать! Неважно!»

– И ведь он, готов поспорить, не притворяется! Это не игра, это не маневр, это не ловушка, он и в самом деле полагает, что он – это я. Только другой я. Другой Герти Уинтерблоссом, который с наступлением вечера выходит на улицы Нового Бангора с ножом. Двойник явно вышел хуже оригинала…

– Вы что-то странное говорите.

– Нет, он не притворяется. – Герти прижал разгоряченный лоб к стеклу, но это не очень-то помогло. – Он знает обо мне гораздо больше, чем полагается. Про канцелярию мистера Пиддлза, где я работал… Можно было бы допустить, что он прочел все это из моих командировочных документов, которые сам же и украл. Если бы они не оказались чистыми листами! Нет, Муан, он не притворяется.

Первая молния с оглушающим хрустом распорола небо, как короткий стальной нож вспарывает податливую брюшину. Гром выжидал неполные две секунды, прежде чем обрушился на город. От его удара Герти подбросило на продавленном сиденье кеба.

На миг ему представилось, будто вспышка молнии высветила на несуществующей шахматной доске позицию, которая прежде не приходила ему в голову. Которая была проста, но при этом столь безрассудна и бессмысленна, что ее отказались бы публиковать в любой газете. Фигуры, ее образующие, стояли на совершенно несвойственных им местах. На тех местах, на которых никогда бы не смогли оказаться, ведись здесь обычная шахматная партия по классическим правилам. И вместе с тем…

На какой-то миг, между вспышкой молнии и раскатом грома, от которого задребезжало стекло парокеба, Герти ухватил всю ситуацию одним взглядом, и от одного этого взгляда ощутил кипящую испарину между лопаток и на груди.

Что, если Изгарь и в самом деле стал Гилбертом Уинтерблоссомом? Не просто навязчивая идея, осенившая сходящего с ума от боли угольщика, а нечто большее. Еще одно проявление скакнувшей минутной стрелки Нового Бангора, безапелляционно отсчитывавшей деления на циферблате Хаоса?

В тот краткий миг, когда Изгарь и Герти соприкоснулись, произошло немыслимое. Исчез нищий, промышляющий кражами, угольщик по прозвищу Изгарь. Стерся, как стирается карандашный набросок, стоит провести по нему ластиком. Пропал. Сожран Левиафаном. Вместо него на берег выбрался невольный двойник Герти, его доппельгангер, подобие, копия. Причем копия ущербная, с полной убежденностью полагающая себя оригиналом.

У Герти заныли корни зубов, точно он откусил огромный кусок пломбира. Только ощущения сладости по рту не возникло, напротив – какой-то слизкой и неприятной во всех отношениях жижи, точно он хлебнул застоявшихся помоев.

Этот другой Гилберт Уинтерблоссом оказался с дефектом. Бракованная копия. Из тех, что получаются, когда в самый неподходящий момент вздрагивает рука прилежно перерисовывающего оригинал художника-подмастерья.

– Мистра?

Муан осторожно положил руку ему на плечо. И хоть весила она добрых двадцать фунтов, Герти даже не ощутил ее.

В Новом Бангоре жило два Гилберта Уинтерблоссома. Но пути, в силу обстоятельств, они избрали диаметрально разные. Один стал Канцелярской Крысой, другой – Бангорской Гиеной.

И миром разойтись они не могли, Новый Бангор мог иметь бесконечную протяженность, но для них двоих он был слишком тесен. Вот чего хотел от него остров. Уничтожить бракованную копию. Вот почему Бангорская Гиена охотился за теми, кто был похож на Герти. Все это время он тоже стремился уничтожить копию.

Неправильную – с его точки зрения! – копию.

– Он искал меня, – одними губами прошептал Герти, не замечая, понимает его Муан или нет. – С самого первого дня. В мире не могут существовать одновременно два Гилберта Уинтерблоссома. Даже если этот мир застыл в одной минуте от безумия. Возможно, сам остров не знает, кто из нас лишняя копия. Он хочет, чтоб мы определили это сами. Или это игра. Страшная безумная игра, которой древнее чудовище развлекает себя, устав играть в кости…

– Кто он? О чем вы говорите? Чья копия?

Герти устало откинулся на сиденье. По шее градом катил пот, но сейчас он не замечал и этого.

– Нам надо найти меня. – Удивительно, как Муан разобрал что-то в его лихорадочном шепоте. – Мы не случайно связаны с Гиеной. Он – это тоже я. Понимаешь? Мое жуткое подобие. Мой личный мистер Хайд[64], который вырвался из заточения и обрел собственное тело.

– Нет, мистра, и не хочу понимать. Вы выглядите… Немножко тэ маэрэ. Странно.

– Знал бы ты, как я себя чувствую! – Герти едва не расхохотался безумным смехом.

– Выходит, мы ищем вас?

– Именно так, Муан. Считай, что мы в поисках моего преступного близнеца. Человека, который предпочитает перу и чернильнице тупой мясницкий нож. Почти наверняка он будет вести себя так, как я, и думать так, как я. Его изначальная личность стерта. А то, что оказалось поверх нее, здорово похоже на мой собственный modus operandi[65].

Муан почесал своей широкой лапой в затылке.

– Вот так новость. Интересное дело получается. Искать близнеца…

– Он не точная моя копия. Не зеркальная. Будь он зеркальной копией, поселился бы в «Полевом клевере» одновременно со мной. Но нет. Он достаточно осторожен и не будет слепо копировать мои поступки. Он всегда будет где-то неподалеку, но всегда слишком хитер, чтобы попасться в сети. Чертов Уинтерблоссом… Ох, как не хватает полковника с его охотничьим инстинктом! Сейчас он был бы как нельзя кстати!

– Это вы – полковник, – очень осторожно произнес Муан, благоразумно не совершая более попыток положить руку Герти на плечо. – Это ведь вас зовут полковник Уизерс.

– Да нет же! Настоящего полковника! Он, видишь ли, заперт у меня в голове, как в Тауэре[66], но иногда выбирается наружу…

– Сдается мне, джентльмены, я знаю, куда вам надо, – подал голос кебмен. – Тут неподалеку в Редруфе есть как раз то заведение, что вам подойдет, с прочными войлочными стенами…

Герти даже не удосужился прикрикнуть на него. Стиснув голову руками, не замечая раскалывающей небо грозы и проносящихся мимо фонарей, он лихорадочно думал, вновь и вновь трогая фигуры на невидимой шахматной доске.

Что полагается делать, когда ищешь своего двойника? Попытаться найти самого себя. Представить себя в качестве совокупности признаков и создать мысленный образ. Но что он знает о человеке, которого зовут Герти Уинтерблоссом?..

Герти издал неприятный смешок.

Многое. Это человек, слишком близорукий для того, чтобы обнаружить неладное. Слишком самоуверенный, чтобы допустить, будто не все в мире происходит именно так, как ему видится. Слишком увлеченный, чтобы иметь верное суждение об этом мире. Слишком трусливый и, пожалуй, слишком себе на уме.

«Я ищу остолопа, – с горечью подумал Герти. – Который всегда оказывается слишком глуп, слишком медлителен и слишком неуверен в себе. Вот кто моя цель. Человек-недоразумение, способный влипнуть в великое множество самых скверных историй. Человек-оболтус, готовый вдохновенно делать тысячи предположений, но обладающий слишком бурной фантазией. Человек – чернильное пятно. Человек-мошка. Человек-парадокс. Где можно найти такого человека? Только там, где ему совершенно не место. Но в Новом Бангоре этот метод ничего мне не даст…»

– Будем искать, – решительно произнес Герти, хлопая себя кулаком по ладони. – Будем искать, даже если придется перевернуть весь Новый Бангор вверх ногами! Хотя, в сущности, это то же самое, что искать запонку в ящике, полном детских игрушек. Или оброненную на немыслимую глубину, в царствие древнего Левиафана. Вперед, кебмен! Поддай пару! Мы будем колесить до самого рассвета, если понадобится, но найдем его.

– В такую собачью погоду? Вот еще! – Кебмен даже выпустил на миг никелированный рычаг своей разбитой повозки. – Да хоть соверен заплатите, даже не подумаю! Ни одного локомобиля на улице!

И верно, город давно уже вымер. Хлещущие из грохочущих небес, перемалывающих самих себя, струи прогнали с улиц всякую жизнь, включая бродяг, полисменов и бездельничающих мальчишек. Даже собаки поспешили найти укрытие, рассудив, что в такую ночь нет никакого смысла оставаться на улице. Молнии вспыхивали одна за другой, ветвистые и сияющие, как деревья неизведанных измерений, существующие ровно миг. Хлопали незапертые окна, то и дело рискуя вытряхнуть стекло на мостовую, грохотала черепица, едва удерживаемая на крыше, тревожно и гулко трещали деревья, выгибаемые порывами лютого ветра под самыми немыслимыми углами.

– Именем Канцелярии! – крикнул Герти, и одно это слово удивительным образом пересилило оглушающие громовые раскаты. – Мы будем ехать, даже если эта колымага развалится на части!

Глаза кебмена, отразившиеся в зеркале заднего вида, заиндевели от страха. Он поспешно вернул руку на рычаг, и парокеб, то и дело вздрагивая и покачиваясь на изношенных рессорах, двинулся вперед.

– Не лучше ли отложить охоту? – осторожно спросил Муан, озабоченно разглядывавший небо. – Погода и верно ни к черту. Как бы остров целиком на дно океана не провалился…

– Нет, – отрезал Герти. – Именно сегодня Гиена покажется вновь. Сегодня та самая ночь. Если мы не доберемся до него сегодня, как знать, представится ли нам еще один шанс… Вдруг он изменит правила игры? Не хочу провалиться навеки в пучину вместе с Новым Бангором. Не хочу стать членом проклятой команды. Впрочем, ты, конечно, не поймешь… Едем! Будем искать, пока хватит угля в топке!

Муан поправил воротник рубахи, чтоб прикрыть тяжелый подбородок от пробивающегося внутрь парокеба ветра.

– Черти бы разорвали эту вашу Гиену, – проворчал он. – Будь у нее хоть капля мозгов в голове, давно бы убралась подальше отсюда. Ни один хищник в такую погоду и носа из норы не высунет…

Что-то в его словах заставило Герти напрячься. Что-то, скользнувшее мимо, пока он лихорадочно пытался расставить на доске свои фигуры, то и дело роняя их и складывая в немыслимые вариации. Что-то, что смог обнаружить неграмотный слуга-полли, но чего в упор не видел поглощенный своей охотой человек – чернильная клякса.

– Повтори! – потребовал Герти. – Что ты сказал?

Его тон заставил Муана вжаться в пассажирское сиденье. Учитывая массивность его мускулистой фигуры, подпиравшей головой крышу парокеба, в иной ситуации это выглядело бы забавно. Но, подумалось Герти мимолетно, сейчас они оба находятся совсем не в такой ситуации…

– Я сказал… Сказал, что хищник в такую погоду…

– Нет. До того.

– Ну… Сказал, что будь у нее хоть капля мозгов в голове, убралась бы отсюда подальше. Ничего удивительного. Погода самая дьявольская. Вы на небо-то посмотрите…

Герти не стал смотреть на небо. Он смотрел в собственную ладонь, но при этом почти ничего не видел.

– Идиот… – пробормотал он. – Если он мой невольный двойник, доппельгангер, тогда наши желания неизбежно должны совпадать. Хоть в малости, хоть отчасти, но совпадать… А чего я страстно желал с того самого дня, как очутился в Новом Бангоре?

– Рыбы? – несмело предположил Муан.

– Нет. – Герти почувствовал, что улыбается, хотя смешно ему совершенно не было, просто губы исказило судорогой. – Я желал убраться отсюда подальше. Это была моя главная мечта. Еще до того, как я понял, куда меня занесло. Покинуть остров. Это значит, что и он истово желает того же. Бангорская Гиена тоже чувствует себя здесь запертой. И сделает все, чтобы покинуть свою клетку.

– Ну, это-то у нее едва ли получится, – рассудительно заметил Муан. – Порт пассажиров не принимает. В лучшем случае через неделю будет первый корабль…

Он был прав. Пассажирские корабли, напуганные «Лихтбрингтом», были разметаны по половине Тихого океана и не спешили заходить в порт, разве что пополнить запасы угля и воды. Это означало, что Гиена, подобно самому Герти, рвет и мечет, пытаясь найти выход, как и полагается заточенному в клетку дикому зверю. Но Муан, как обычно, прав: пока не налажено пассажирское сообщение с континентом, Гиена заточен в Новом Бангоре надежнее, чем Корсиканец на своем острове[67].

Если только не…

– Остановись у афишной тумбы! – крикнул Герти кебмену. – У ближайшей!

По лицу кебмена было видно, что он до смерти перепуган, причем непонятно, чем больше: разыгравшейся бурей или своими странными пассажирами. Спорить он не стал. Взвизгнув изношенными тормозами, парокеб затормозил возле афишной тумбы, в сполохах молний похожей на громаду какой-то старой крепости. Забыв про дождь и ветер, Герти выскочил из локомобиля.

И почти сразу пожалел об этом. Порыв ветра ударил его в лицо, помешав сделать вдох, ледяная плеть дождя больно хлестнула поперек спины. Приклеенные к тумбе объявления судорожно трепетали – казалось удивительным, как они еще остаются на своих местах. Ветер набрал такую силу, что, казалось, мог бы вырывать гвозди из дубовых досок…

Герти принялся рвать объявления, не обращая внимания на ревущий мир вокруг. Это было неудобно: пальцы мгновенно онемели, бумажные листки норовили выскользнуть из них подобно вертким крошечным птицам, ветер остервенело вырывал их из рук. Стиснув зубы, Герти расправлял пальцами мятые бумажные листы, пытаясь рассмотреть их в тусклом свете фары парокеба. Взгляд метался меж рукописных и типографских строк, но выхватывал лишь какую-то ерунду.

Германская бритва нержавеющей стали. Мужские ботинки, почти не ношенные. Лучший тростниковый сахар с плантации «Роза Данаи», заказ от ста бушелей. Наилучшие брокерские услуги «Биржевой компании Олдриджа». Полная подписка газеты «Справедливость» за тысяча восемьсот девяносто второй год…

Сотни самых разнообразных объявлений расхваливали свой товар. Люди, которые жили в Новом Бангоре, не подозревали, что обитают на спине Левиафана. И не считали себя детскими игрушками, над которыми властвует высший разум. Они искали недорогие уроки игры на пианино и мелкий французский тальк. Шейные платки того фасона, что когда-то носил Красавчик Браммел[68], и хорошую говядину. Брошюры о вреде лакрицы и серебряные подсвечники.

Герти в ярости отбрасывал трепещущие листы бумаги, и ветер с готовностью швырял их в грохочущую ночь. Возможно, его силы хватит на то, чтобы унести их на много миль от острова и разметать над океаном. Может, некоторые клочки даже долетят до Самоа или Новой Зеландии. Но Герти в этом сомневался. Эти отправленные в никуда письма были не более чем чешуйками со шкуры Левиафана. Никто в окружающем мире не увидит их.

Как не увидит и самого Гилберта Уинтерблоссома, если тот не поспешит.

– Должно быть здесь… Я же видел… Господи, да куда же они все запропастились?

Он нашел то, что искал, но к этому моменту уже настолько промок и замерз, что не смог даже обрадоваться.

«Рады сообщить публике… всем известный дирижабль “Граф Дерби”… наконец возвращен в строй и с удовольствием… в ближайшее время посетить… в комфорте. Первый рейс состоится восемнадцатого июня, во вторник. Цена взрослого билета – четыре фунта, детского – три».

– Цена взрослого билета – четыре фунта, – пробормотал Герти, не слыша сам себя. – Копченый минтай! Какой сегодня день?

– Что?..

– День! Какой день?

– Вторник, – испуганно сказал кебмен, явно испытывавший желание выскочить из собственного экипажа и броситься бежать в ночь. – Восемнадцатое.

Герти скомкал объявление в мокрый комок.

– Вот оно. Сегодня. «Граф Дерби» возвращается после ремонта. Сегодня его первый рейс.

– Забудьте, мистра, – вздохнул Муан, помогая мокрому до нитки Герти забраться в парокеб. – В такую погоду ни один дирижабль даже из эллинга[69] не выведут. Куда ему… Молнии садят одна за другой. Отменят рейс, как дать пить отменят.

– Может, и отменят. – Герти улыбнулся жуткой улыбкой, от которой поежился даже референт. – Это остановило бы его, будь он обычным человеком. Но это Бангорская Гиена. Он попытается вырваться с острова во что бы то ни стало. При первой же возможности. Остров пугает его так же, как меня, но фальшивый Уинтерблоссом при этом психопат и убийца. Нет, он не станет ждать. Если рейс «Графа Дерби» отменят, тем хуже для него. В аэропорт! На всех парах, бога ради! В аэропорт!..

Взвизгивая каучуковым шинами и дребезжа рессорами, парокеб рванул вперед.

* * *

Они неслись через Новый Бангор подобно демоническому поезду, вырвавшемуся на поверхность. Ведомый до смерти перепуганным кебменом, локомобиль делал добрых сорок миль в час, а котел раскалился настолько, что едкий запах дыма ощущался даже в пассажирском отделении.

Герти поблагодарил судьбу за то, что улицы города опустели. Аэропорт, где был расположен эллинг «Графа Дерби», располагался в Лонг-Джоне, что в обычной ситуации означало бы получасовую поездку с остановками на каждом перекрестке.

– Двигатель сорву, – всхлипывал кебмен, впившийся в свои рычаги. – Чертова Канцелярия… Чум-ные крысы…

– Гони! – Герти потрясал тростью, едва удерживаясь от желания подстегнуть его.

На одном из поворотов обезумевший, мчащийся в ночи локомобиль снес уличную урну. На другом вышиб сноп быстро потухших искр из водосточной трубы.

– Помедленнее бы, мистра! – взмолился Муан, когда локомобиль крутануло так, что он едва не завалился набок. – Расшибемся прежде, чем доедем! Дался вам этот дирижабль!

– Мы успеем, – твердил Герти, впившийся потерявшими чувствительность пальцами в бесполезную трость. – Мы опередим Гиену. Он не должен взлететь.

– Да пропади он пропадом вместе с дирижаблем! – взревел полинезиец. – Что ж нам плохого-то? Только попытается подняться, его молнией и того… Бам! Дирижабли в грозу не летают, это и дураку известно, а уж особенно в такую… Нам даже лучше! Не придется кандалы на эту Гиену надевать! Сам сгорит!

– Я не могу его отпустить, – сказал Герти с непривычной для самого себя твердостью. – Ты не поймешь. Если Гиена улизнет или погибнет, он может счесть это нарушением соглашения…

– Он? Кто?

– Остров! Левиафан! Я же говорил, не поймешь… Извини, Муан. Я только сейчас сам сообразил… Возможно, все куда сложнее, чем мне казалось поначалу. Он моя копия, мой испорченный слепок. Но с чего я взял, что мне непременно надо убить его или поймать? Что, если задумка острова хитрее? Мы с ним не просто близнецы. Мы две несимметричные половины одного целого. Только он воплощает в себе все худшее, что было свойственно Гилберту Уинтерблоссому. Он мое отражение в черном зеркале. Злая пародия. Искажение. Может быть, остров не хочет, чтоб я убивал его или сажал за решетку.

– Чего ж он хочет? – пробормотал, нахмурившись, Муан, явно не поспевая за мыслью Герти, но и не имея желания спорить.

– Не знаю. Возможно, он хочет, чтоб мы встретились. Два Герти Уинтерблоссома, порождения разных миров. Я как плод обычной жизни – и он, моя безумная производная. Он ведь тоже в каком-то смысле я. Только поддавшийся царящему вокруг безумию, природному полю острова. Он то, кем я мог бы стать, если бы не нашел в себе достаточно сил. Если бы не выдержал службу в Канцелярии, если бы опустился и пошел на поводу у низменных страстей… Это что-то вроде моего неудачного брата, выбравшего иную тропу. Возможно, остров хочет, чтоб мы воссоединились. Может, для него это станет решением какой-то сложной философской концепции, а может, это что-то вроде шутки, которой можно поделиться с приятелями за обедом. У Нового Бангора есть приятели, как думаешь?.. Едва ли, мне показалось, он весьма нелюдим… Неважно. Мне надо встретиться с Бангорской Гиеной лицом к лицу. Никак иначе. Разглядеть свое отражение в черном зеркале.

– Ничего не пойму, что вы несете, мистра, – поморщился Муан. – Вы после того, как у угольщиков погостили, сам не свой. Только вот знаю, что, если вы вздумаете поболтать с Гиеной, дело может выйти плохо. У него, небось, нож всегда при себе… А ну как решит с вас шкуру снять?

От этих слов Герти проняло по всем членам нехорошим холодком, а тело на несколько секунд ощутило, что на нем нет ничего, кроме мокрых до нитки обрывков одежды.

– Он ничего мне не сделает.

– Это вы отчего так решили?

Вопрос был подходящий. Но Герти знал, что не может доверить Муану ответ. Кто такой Муан, в сущности? Надежный компаньон по неприятным историям, преданный слуга, даже отчасти приятель. При всех своих достоинствах его слишком многое роднило с островом, чтобы Герти мог позволить себе откровенность. Муан не просто оказался рекрутирован на борт корабля-призрака, скользящего сквозь волны времени и пространства, он родился на нем и, соответственно, был его законной частью. В отличие от Герти, ставшего невольным членом команды и мечтавшего прыгнуть за борт при первой возможности. Как он расценит то, что его наниматель, «мистра из шестнадцатого», принадлежит совершенно другому миру, бесконечно чужому и непохожему? Сможет ли понять те особые отношения, что выстроились между островом и Герти? И странное покровительство, которое Новый Бангор оказывает мистеру Уинтерблоссому?..

Остров не допустит его смерти. Левиафан не собирается отказываться от своей новой любимой игрушки.

И даже если законы физики потребуют его смерти, остров попросту изменит их. Как изменял уже не единожды, спасая незадачливого клерка из самых неприятных историй. Герти вспомнил клацанье курка у виска. Если даже фокус с револьвером не смог отправить его на тот свет, Бангорской Гиене и подавно ничего не светит.

– Гиена ничего мне не сделает, – сказал Герти, заметив, что Муан все еще ждет ответа.

Судя по хмурому лицу референта, ответ, которого он ожидал, был иным.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, мистра, – вздохнул он. – А то ваши прежние планы не очень-то удавались…

Герти ободряюще ему улыбнулся.

– Все будет в порядке. Я чувствую это. Но знаешь, мне будет тебя не хватать.

– Что это значит?

– Ничего, пустое. После того как мы разберемся с Гиеной, мне, возможно, придется на какое-то время покинуть остров. Что-то вроде командировки.

– Хорошо, мистра.

– Приехали, – с облегчением произнес кебмен, останавливая локомобиль. – Аэропорт.

Не раздумывая, Герти распахнул дверь и выскочил наружу, мгновенно оказавшись по щиколотку в ледяной воде. Небеса в очередной раз задребезжали, как расколотое блюдо, и сходство это усиливалось трещинами-молниями, почти безостановочно сияющими в темноте. Их света хватало, чтоб Герти разглядел в отдалении выпуклую громаду эллинга, похожую на саркофаг.

– Глядите-ка, они не убрали «Графа Дерби» внутрь, – озадаченно заметил Муан, с трудом вытягивая свое массивное тело из парокеба. – О чем они думают? В такую бурю его попросту разорвет на части или разрубит пополам о причальную мачту…

Зрение у него было острее, чем у Герти, он заметил то, что Герти смог разглядеть лишь хорошенько присмотревшись. Рядом с эллингом покачивалась, привязанная к серебристой спице причальной мачты, туша дирижабля, пузатая и вытянутая, похожая на немного изношенный мяч для регби. Герти никогда прежде не приходилось видеть «Графа Дерби», разве что на открытках, где его парящий силуэт неизменно сопровождали витиеватые надписи «Гордость Нового Бангора» и «Самый современный дирижабль южного полушария».

Впервые увидев летающую машину собственными глазами, Герти понял, что фотографии совершенно не передавали ее истинного размера. «Граф Дерби» был огромен. Казалось невероятным, что столь огромное сооружение размером с цирковой шатер вроде тех, что разбивают на ярмарках, вообще способно подняться в воздух, а между тем оно покачивалось на высоте добрых шестидесяти футов[70] и, если бы не судорожные порывы ветра, дергающие его в разные стороны, выглядело бы даже непринужденно. Корпус аэростата издалека казался сложенным из одинаковых прямоугольных заплаток, отчего у Герти возникли тревожные ассоциации с рыбьей чешуей.

«Вот он какой, истинный Левиафан, – подумал он, пытаясь мысленным смешком прогнать навалившуюся мгновенно слабость. – Реющий над городом древний хищник. Такой, пожалуй, сожрет одним махом целый кавалерийский эскадрон, не удовлетворившись старым худым Иовом…»

Увеличивая и без того неприятную связь с древним морским хищником, под аэростатом тянулась гондола, схожая с узким вертикальным плавником. Герти не мог разглядеть, вращаются ли ее винты, но хорошо видел горящие иллюминаторы – редкий ряд тусклых искр вдоль ее борта. Это значило, на борту кто-то есть.

– Быть может, они не успели отчалить до бури и теперь пытаются посадить машину, – предположил Муан, но без особой уверенности в голосе. – Дело-то опасное, мистра. Чудо еще, что дирижабль не разломало пополам, как сигару…

– Или, напротив, кто-то пытается взлететь, – пробормотал Герти, разглядывая мятущуюся в воздухе тушу Левиафана со смесью восхищения и ужаса.

– В таком случае, мистра, это должен быть полный хауранги, то есть безумец. Даже если «Графа Дерби» не размолотит о мачту и не разорвет ветром, он вспыхнет как свечка, едва поднимется на сотню футов над землей. Посмотрите, как молнии садят, одна за другой…

Герти и сам понимал, что поднимать дирижабль в грозовое небо – сущее безумие. То же самое, что запускать воздушный шарик в бочке, усеянной изнутри гвоздями. Он не пролетит и трети расстояния до Веллингтона. Да что там треть, он не преодолеет и мили! Но кто-то на его борту, судя по всему, так не считал. На глазах Герти один из едва видимых шнурков, соединяющих дирижабль с мачтой, – причальный конец – лопнул, отчего «Граф Дерби» стал еще сильнее рыскать своим тупым носом в грозовом небе. Возможно, сейчас на высоте шестидесяти футов в бушующем небе Герти Уинтерблоссом – другой Герти Уинтерблоссом – отчаянно пытается перерезать тупым ножом прочные канаты, в панике и отчаянии борясь с тем, с чем бороться не в человеческих силах.

Едва лишь пассажиры вышли, парокеб, истерично взвизгнув по мокрой брусчатке шинами, унесся прочь, но Герти даже не бросил ему вслед проклятья. Напротив, испытал мимолетное облегчение. Судьба, неумолимая, как рок, сама подсказывала ему дорогу. Дорогу, с которой он свернул бы при первой возможности, если бы таковая отыскалась.

Он должен был встретить свое альтер-эго лицом к лицу, завершив начатое Новым Бангором, чем бы оно ни было – экспериментом, уравнением или попросту фарсом. Взглянуть в глаза существа, которое, с одной стороны, было с ним единым целым, а с другой являлось полной его противоположностью. С чудовищем, которое обладало частичкой души Уинтерблоссома, с чудовищем, по всей видимости, перепуганным, сбитым и толку и панически пытающимся улизнуть из клетки, не понимая, что эта попытка заранее обречена на провал.

И только потом Герти заметил очевидную деталь, которой не замечал прежде.

– Мне не подняться, – с отчаяньем сказал он, до зуда в глазных яблоках вглядываясь в контур дирижабля. – Трап убран!

– Вы могли бы воспользоваться мачтой, мистра, – заметил Муан. – Внутри нее есть лестница, а по причальным концам можно перебраться внутрь. Так курьеры доставляют на борт срочные депеши и мелкий груз перед отправкой.

– По мачте?!

От одной мысли о том, что ему придется подниматься по торчащему из земли металлическому шипу и карабкаться по мокрому канату, Герти охватил смертельный ужас, от которого поджилки затряслись как причальные концы в бурю.

– Другого пути нет, мистра, – вздохнул Муан, разводя руками. – Только не советовал бы я вам туда лезть. Ничего не стоит шею свернуть…

– У меня нет выхода. Мне надо остановить его.

– То изловить Гиену пытаетесь, то едва не брататься лезете… Как по мне, лучше бы кликнуть ваших сослуживцев из Канцелярии…

– Увы, это личное дело, Муан. Между мной и ним. Сейчас он слишком сильно напуган, чтобы соображать, бежит не глядя. И мне предстоит остановить его.

– Насколько я знаю про эту Гиену, останавливать ее не проще, чем остановить отведавшую крови белую акулу. А вы по доброй воле к ней в пасть…

– Он не чудовище, – с горькой уверенностью сказал Герти. – Всего лишь моя производная, в которую заключили часть злой крови. Мой личный мистер Хайд. Остров проверяет меня. Это все – одна большая и хитрая проверка. Что-то вроде экзамена, понимаешь?

– Давно перестал вас понимать, мистра, – вздохнул полинезиец. – Только вы ведь от этого все равно не отступитесь, верно?

– Экзамен… – Герти понравилось, как звучит это слово в аккомпанемент громовым раскатам. – Вот именно. Знаешь, меня никогда нельзя было назвать смельчаком. Когда мальчишки из приюта били камнями фонари и награждали друг друга синяками, я учился красиво выводить буквы в тетради. Меня и тогда уже называли канцелярской крысой, но, если начистоту, я всегда был лишь перепачканной в чернилах канцелярской мышью. С юности мечтал о том, как буду служить в обычной канцелярии, подшивать бумажки да работать штампами… Знал бы я, куда угожу! Это проверка. Остров отпустит меня, если убедится в том, что мне по силам совладать с собственным страхом. И нет, он не ребенок, как я когда-то полагал, отнюдь не ребенок. Не переживай, я вернусь в целости. Дай-ка трость… Мне не нужно оружие, мне нужен балансир. Сейчас, разомну руки…

Герти принялся делать подобие атлетических упражнений, хоть и знал, что это не придаст его рукам крепости, а сердцу – смелости. Скорее – это было последней отчаянной попыткой его инстинкта самосохранения оттянуть неизбежное.

– Жди меня внизу, – бросил он Муану, мимоходом удивившись тому, как уверенно звучит его голос, рожденный звенящими от страха голосовыми связками. – И не беспокойся. Я сделаю все как надо. Может, впервые в жизни…

Он не услышал, что ответил ему Муан, – очередной раскатистый удар грома украл слова референта, смешав их с прочими звуками и бесследно развеяв.

* * *

До причальной мачты Герти добрался удивительно быстро, если учесть бурлящие под ногами потоки воды и пласты липкой грязи, на которых он время от времени поскальзывался. А может, напротив, удивительно медленно: чувство времени, оглушенное ударами грома вперемешку с ударами сердца, мгновенно ему отказало.

Вблизи причальная вышка оказалась массивным сооружением, металлическим и узким, неприятно походящим на огромный трехгранный стилет, который установили вертикально в попытке проткнуть небо. На ней была металлическая лестница, и только взявшись за холодную перекладину пальцами, Герти понял, что взбираться предстоит весьма высоко.

– Смелее! – бросил он сам себе, пытаясь зажать зубами выскальзывающую трость.

Он стал карабкаться наверх, подтягивая уставшее тело, кажущееся то невесомым, как раздуваемый ветром полотняный мешок, то неподъемным, как набитый отсыревшим сеном тюк. Перед глазами мелькали отполированные тысячей рук перекладины, удивительно ребристые и неудобные. Герти оставалось смотреть лишь на них. Глядеть вниз было страшно, там темнела стремительно удаляющаяся земля, мокрая, но кажущаяся теперь невероятно надежной и родной. Глядеть вверх было еще труднее. Там колыхалась туша «Графа Дерби», из этой перспективы напоминавшая уже не регбийный мяч, а приспущенную медицинскую спринцовку. С мачтой ее соединяло лишь два каната, тянущихся из открытого проема двери. Где-то там, как знал Герти, должна была располагаться швартовочная площадка с дежурным офицером…

То что дежурного там не окажется, он понял слишком поздно, когда протянутая рука вместо скользкого ребристого железа ухватила что-то мягкое и податливое, что-то, что Герти непременно заметил бы раньше, если бы смотрел вверх.

Это был рукав форменного кителя, черного или темно-синего – в освещении кипящих вокруг голубых молний различить было сложно. Китель болтался на лестнице не сам по себе. Обнаружив то, на что он был натянут, Герти вскрикнул от ужаса и едва не сорвался со скользкой лестницы. Последнее могло оказаться роковым – под ним уже находилось не меньше двадцати футов пустоты, пронизанной лишь тугими струями дождя.

Он знал, что остров не позволит ему умереть, тем более столь глупым способом, но человеческое сердце имеет свойство неприятно сжиматься всякий раз, когда ощущает опасность. Рефлекторно Герти приник к мокрой стальной лестнице так, что затрещали ребра. Ему потребовалось несколько судорожных вздохов, чтобы заставить себя вновь взглянуть на то, что преграждало путь.

Это был человек, по всей видимости, служащий с «Графа Дерби», быть может, сам дежурный офицер. Запутавшись в фермах причальной вышки, он болтался на ней, как тряпичная кукла, безвольно вытянув руки и равнодушно глядя вниз. Высота уже не могла его испугать, как не могло испугать и ничто иное. Поверх кадыка, торчащего из форменного воротника, виднелась ярко-алая борозда, столь неаккуратная и разлохмаченная, словно ее оставило не лезвие, а грубый иззубренный лемех плуга. Но Герти знал, что это был нож. Большой, давно не точенный кухонный нож. Кто-то перерезал офицеру горло, прежде чем вышвырнуть из гондолы дирижабля.

Глядя в мертвое мокрое лицо, глаза которого сделались невыразительными и тусклыми, Герти пытался заставить себя дышать размеренно. Бангорская Гиена – хищник, но он не в силах причинить ему вред. Остров защищает Гилберта Уинтерблоссома от любой опасности надежнее, чем если бы заключил с ним письменный контракт.

– Извини, приятель, но мне надо именно туда, – пробормотал Герти.

Его зубы сжимали трость, но он был уверен, что офицер и так его понял. По крайней мере, его раскачивающиеся на ветру руки ни разу не задели Герти, пока тот карабкался мимо мертвеца.

Страшнее всего оказалось на вершине причальной мачты. Несмотря на свою массивность, она ходила ходуном и жутким образом вибрировала, отчего у Герти возникло ощущение, что он забрался не на металлическую конструкцию, а на старую сухую яблоню. Защищал его остров или нет, а в низу живота начинали копошиться ледяные муравьи всякий раз, когда порыв ветра заставлял причальную вышку скрипеть от напряжения. Если сейчас эта стальная спица, пронзившая небо, подломится…

Герти почувствовал дурноту, едва взявшись за причальный конец. Намертво примотанный к подобию портовой швартовочной тумбы, он был толщиной с мужскую руку, при этом то провисал, то натягивался до звона подобно струне скрипки за мгновение до того, как лопнуть.

«Меня ждут, – напомнил себе Герти, не в силах сделать последний шаг и, точно загипнотизированный, рассматривающий ревущую бездну под ногами. – В этом болтающемся на ветру шаре, вот-вот готовом оторваться от земли, сейчас сидит до смерти перепуганный и несчастный человек. И я то единственное, что может его спасти. Между нами пропасть, но я то, что должно стать таким же канатом, перекинутым над пропастью…»

Слова утешали душу, вот только не могли уменьшить дрожь в пальцах, сделавшихся скрюченными, как птичьи когти. Чтобы зацепиться ими за канат, Герти потратил неоправданно много времени. Но еще страшнее, чем смотреть вниз, было смотреть в небо. Молнии расцветали так близко, что, казалось, царапали затылок.

– Я иду, – пробормотал Герти, обхватывая прыгающий канат, который теперь казался тончайшей ниточкой, натянутой в небесах. – Подожди меня, Уинтерблоссом… Еще минуту… Я спасу тебя. Спасу нас обоих.

Он знал, что будет дальше, словно в какой-то миг в его тело, как в тело Питерсона, вселился всезнающий дух из будущего. Он переберется на борт «Графа Дерби» целым и невредимым. И протянет руку тому, кого прозвали Бангорской Гиеной, несчастному узнику не только проклятого острова, но и собственной изувеченной души.

«Он убийца, – зло бросил бесплотный голос, столь едкий, что сделался похож на голос полковника Уизерса. – Он кромсал людей ножом и устраивал из их внутренностей экспонаты! Ты ждешь, что, лишь увидев тебя, он раскается, а по его щеке пробежит слеза искреннего сожаления, как в дешевом чтиве?»

Источником этого голоса, как знал Герти, был не полковник. А его собственный страх. Тот самый страх, что обустроил себе крысиное гнездо в его душе с первого дня пребывания на острове. Тот страх, который все время был его главным врагом, искусно притворяясь то благоразумием, то осторожностью. Он и был настоящим чудовищем, которое, благодаря безумным часам Нового Бангора, обрело способность материализоваться, воплотившись в несчастном угольщике. Его собственный страх вырвался на свободу в жутком обличье ночного мясника. Но Герти не понадобится револьвер, чтобы справиться с ним.

«Вперед, – приказал он себе, чувствуя, как сердце то медлит с ударом, то, напротив, заходится в лихорадочном стуке. – Вперед, Гилберт Уизерс-Уинтерблоссом, канцелярская крыса! Тянись!»

Он и сам не заметил, как оказался на середине провисшего каната, вцепившись в него руками и ногами. Должно быть, сознание милосердно обрезало самые страшные мгновения. Герти поспешно полз, сдирая ногти о просмоленные пеньковые волокна и помогая себе ногами. Наполненная струями воды бездна под ним казалась глубже самого ада. Что случится, если его руки разожмутся? Позволит ли остров болтаться своему протеже в воздухе? Или опустит на землю совершенно целым и без единого синяка? Герсти стиснул зубы так, что едва не перекусил трость. Менее всего на свете ему хотелось узнать это. Если бы не уверенность в собственной неуязвимости, он бы в жизни не забрался на причальную вышку, не говоря уже о том, чтоб встретится со своим страшным отражением лицом к лицу.

«Вперед! Ух!.. Вперед, слюнтяй! Вперед, конторская промокашка! Будь ловок, как крыса! Будь хитер, как крыса… Ох… Впе…»

Когда Герти, протянув руку, прикоснулся к шероховатым заклепкам порога, он чувствовал себя так, будто дюжину лет провел в качестве камешка огромной погремушки. Несколько футов прогулки над бездной сильно вымотали его, по меньшей мере минуту он потратил только для того, чтобы вспомнить, как работают его пальцы, и вцепиться ими в поручень.

Внутрь «Графа Дерби» он скорее ввалился, чем вошел: ноги совершенно перестали держать, а в мышцах осталось не больше силы, чем в лапах вареной курицы из бульона. Если бы не поручни, в которые мертвой хваткой впились руки, Герти, скорее всего, рухнул бы прямо на швартовочной площадке.

Удивительно, он почти не ощущал того, что впервые в жизни находится на воздушном судне. Пол под ногами подрагивал, как у идущего полным ходом поезда, временами взбрыкивая и отбрасывая Герти к стене, но не спешил встать вертикально и опрокинуть его.

«Встанет, – подумал Герти, ощупывая себя дрожащими руками. – Непременно встанет, как только в этот летающий баллон с водородом угодит первая молния… Возможно, ты даже успеешь это заметить, прежде чем “Граф Дерби” превратится в исполинский, подвешенный между землей и небом факел…»

На швартовочной площадке не было ни души. Торчала лишь одинокая тумба с хитрыми фиксирующими устройствами, на которую были намотаны тросы. Из всех тросов уцелел лишь один, тот самый, по которому полз Герти. Все остальные обратились в бесформенные измочаленные огрызки. Кто-то перерезал их, один за другим, причем, судя по количеству отметок, времени на это ушло немало.

Бангорская Гиена здесь. Возможно, устав терзать тросы, ушел за более удобным инструментом. Герти показалось, что он ощущает его запах, тревожный и страшный запах дикого зверя – сродни тому, что царит в вольерах лондонского зоопарка: вонь испражнений, шерсти, гниющей пищи и разложения. Герти с содроганием увидел алую россыпь капель, щедро усеявшую бронзовый порог. Но Гиена явился сюда не пировать. Его привел страх.

Герти, с удовольствием выпустив трость из онемевших от напряжения челюстей, заглянул в центральный коридор гондолы, тянущийся от швартовочной площадки. Если на площадке горели гальванические лампы, то коридор оказался погружен в кромешную темноту, лишь поблескивали в свете молний по обеим его сторонам никелированные ручки дверей. Судя по всему, это был отсек второго класса, разделенный на небольшие комфортабельные купе, примыкающие к общему коридору. Когда-то здесь наверняка было уютно. Звучали оживленные женские голоса и благодушные смешки джентльменов, дети липли к иллюминаторам, расплющивая носы, чтобы посмотреть на медленно уходящий вниз город, стюарды с шипением откупоривали вина…

Сейчас же «Граф Дерби» показался Герти склепом, удушающе-мрачным и затхлым. Он стал чертогом воплощенного страха, охотничьими угодьями существа, порожденного злой волей острова.

– Э-э-э… Мистер Изгарь, сэр… – Герти попытался кивнуть, стоя в дверном проеме, но обнаружил, что от длительного напряжения голова намертво приросла к позвоночнику, лишив подвижности шею. – Вы здесь? Я… Меня зовут Гилберт Уинтерблоссом. Это имя наверняка вам знакомо, поскольку…

Держа трость в опущенной руке, так чтобы она не выглядела оружием, Герти осторожно ступил в темноту коридора, оставив за спиной освещенную швартовочную площадку. По обе стороны тянулись отгороженные друг от друга купе с жестковатыми на вид скамьями и провалами иллюминаторов, похожими на ослепшие глазницы. В одном из них свет близкой молнии высветил лицо самого Герти – искаженное от напряжения, с жутко блестящими глазами. Герти едва не шарахнулся от собственного отражения, приняв его за зловещий лик Бангорской Гиены.

– Мистер Изгарь! Нам надо объясниться. Не бойтесь, я пришел сюда как друг, один и без оружия! Вы меня слышите? Не бойтесь меня! Выйдите на свет! Или вы хотите, чтоб я называл вас мистером Уинтерблоссомом? Что ж, вполне понимаю. При таких обстоятельствах…

Даже в те моменты, когда снаружи не гремел гром, «Граф Дерби» производил множество звуков сродни тем, что производит даже неподвижный корабль. Его внутренности были полны шорохов, скрипов и шипения. Быть может, в толстой шкуре дирижабля даже сейчас текли какие-то невидимые процессы, а может, все эти звуки лишь мерещились Герти, словно нарочно усиливая беспокойство.

Купе, мимо которых он проходил, были пусты и безлюдны. Похожие друг на друга, они тянулись по обеим сторонам коридора и казались отчего-то отгороженными безжизненными кельями подземного монастыря. Здесь не пахло ни духами, ни табаком, ни разлитым портвейном, лишь краской, смолой и клеем, как пахнет обычно в новом железнодорожном вагоне.

– Мистер Уинтерблоссом!..

Ему показалось, что в дальнем конце коридора кто-то есть. Там, за дверью, должен был располагаться пост стюардов, если Герти правильно помнил схему дирижабля, и дверь, ведущая к нему из салона второго класса, была приоткрыта, освещая крохотный участок пола. В этом участке Герти почудилось движение. Краткое, прерывистое, точно кто-то, сидевший возле двери на корточках, дернулся, но не двинулся с места.

– Мистер Уинтерблоссом! Мне надо поговорить с вами! Как джентльмену с джентльменом! Не бойтесь меня. Я знаю, что вы сейчас перепуганы. Знаю, что вы чувствуете. Вы в ужасном смятении. Я вас понимаю. Но я не собираюсь вас к чему-либо принуждать. Я в том же положении, что и вы, и мы с вами в некотором роде братья по несчастью. Как два Робинзона Крузо, выкинутые на необитаемый остров, только еще и проклятый в придачу. Вместе мы найдем путь к спасению!

Теперь уже Герти различал фигуру человека, скорчившуюся у противоположного конца коридора. Фигура это была мужская, угловатая, приникнувшая к полу. Она была напряжена настолько, что даже казалась оцепеневшей. Ни дать ни взять хищник, все мышцы которого напряжены до предела, готовые швырнуть его навстречу опасности.

Бангорская Гиена во плоти. Человек, на руках которого кровь более десятка невинных людей. Убийца, психопат и безумный инсталлятор.

«Он напуган, – напомнил себе Герти, стараясь делать шаги как можно короче и мягче, отчего ноги едва не подламывались. – Напуган гораздо сильнее меня. Он чувствует во мне родственную душу, но боится сделать шаг навстречу. Остров заставил его ненавидеть весь свет. А ты единственный, кто может показать ему, что остров не всесилен. Что можно столкнуться с его дьявольской сущностью и сохранить душу. Иди. Протяни ему руку. И тот, кого считают зверем, вернет себе человеческий облик».

«Как в сказке, – с издевкой хмыкнул бесплотный голос, похожий на голос полковника Уизерса. – Бесстрашное сердце разрушает проклятье. Чудовище становится принцем».

Герти велел ему заткнуться.

Подбираясь все ближе к неподвижной Гиене, Герти твердил себе, что сам находится в полнейшей безопасности. Более основательной, чем бортовая броня дредноута, и более надежной, чем покровительство самого Господа Бога. Это всего лишь проверка его духа. Гиена, даже окажись он в плохом настроении, неподходящем для единения братьев по несчастью, не в силах навредить ему.

– Вот моя рука, – Герти вытянул вперед дрожащую правую руку, в левой оставив трость, – держитесь за нее. И не бойтесь. Вместе мы с вами преодолеем все препятствия. Давайте руку!

Расстояние между ним и прижавшимся к полу мужчиной медленно сокращалось. Двенадцать футов, десять футов, девять футов… Герти безотрывно смотрел на Гиену, забыв про все прочее, и даже не мигал, когда за иллюминаторами расцветала очередная молния, похожая на ярко-голубую трещину в небосводе. Однако, минуя предпоследние купе второго класса, он поневоле замедлил и так не быстрый шаг. Ему что-то померещилось в правом, какая-то выступающая деталь, которой там не предполагалось. Что-то, нарушающее ровные симметричные линии пустых пассажирских скамей. Это не имело никакого значения, но Герти вдруг ощутил неуверенность в сердце. Точно кто-то легонько провел по предсердиям колючим крысиным коготком.

«Ничего там нет. Твое воображение вновь старается тебе напакостить. Сейчас вспыхнет очередная молния, и ты сам увидишь, что…»

Молния вспыхнула быстрее, чем мысль Герти успела сформироваться и обрести окончание. Герти даже не сразу понял, что именно сумел разглядеть. Просто ощутил вдруг, что задыхается и что палуба дирижабля под ногами словно бы проседает, а может, это его самого неведомой силой тянет к полу…

Просто показалось. Еще одна иллюзия проклятого острова.

«Спокойно, Уинтерблоссом, дыши глубже, тебе померещилось…»

Ему не померещилось. В краткой голубой вспышке, длившейся менее секунды, он вдруг увидел всю обстановку последней каюты, причем в столь мелких деталях, словно разглядывал их часами. И обмер, открывая и закрывая рот, – его легкие вдруг забыли, как надо втягивать в себя воздух. Сердце же заскрипело и задергалось, точно набитый песком мешочек, привязанный вместо груза к старым перхающим часам.

Каюта выглядела так, точно над ее убранством поработал безумный декоратор, руководствующийся своими собственными принципами относительно симметрии и пропорций. Кроме того, материалы, которые он выбрал, могли бы показаться необычными. А при ближайшем рассмотрении – ужасными.

Человеческие руки, сцепившись пальцами, обрамляли лампу, точно причудливый абажур. Распятые внутренности опоясывали каюту по периметру, гроздьями свисая по углам подобно спелому винограду. Гирлянды из лоскутов кожи сползали с низкого потолка, еще кровоточащие, хотя кровь в голубоватой вспышке и казалась черной. На тончайших нитях висели, покачиваясь, глазные яблоки, точно диковинные плоды несуществующего дерева, взгляд их казался задумчивым и удивленным одновременно. Осколки костей, соединенные друг с другом под самыми замысловатыми углами, расположились на скамьях, напоминая собой авангардные скульптуры, выстроенные в каком-то определенном порядке. Человеческие уши и носы аккуратными горками расположились по углам.

Декоратору пришлось потратить немало сил, чтобы украсить каюту сообразно своему вкусу. И немало материала. Тщетно пытаясь протолкнуть воздух в легкие, Герти пытался не думать о том, сколько человек находилось в последней каюте, превращенной в извращенную выставку психопатического искусства. Пятеро? Шестеро? Если посчитать команду дирижабля, получится не меньше десятка, а ведь среди них могли быть и пассажиры…

Гиена заворчал, поднимаясь на ноги. Герти ощутил, что вместо воздуха легкие вбрасывают в его кровь едкий аммиак, разъедающий сосуды изнутри. Он попятился. Точнее, попятилось его тело, причем совершенно самостоятельно, оторвавшись от управляющих им ниток и заодно сделавшись бесчувственным и неуклюжим, как старая кукла.

– М-мистер Уинтерблоссом…

Гиена ухмыльнулся. Когда он стоял, то был ростом меньше Герти, но от этого отчего-то было лишь более жутко. Крупные хищники редко бывают кровожадны, они убивают сразу. Мелкие, напротив, любят пировать своими ранеными противниками, утоляя голод не только их плотью, но и их страхом.

– Зачем ты пришел?

Голос у Гиены был шипящим, негромким. И каким-то острым, точно из произносимых им слов выпирали фрагменты сломанных костей. Едва видимая угольная пыль сыпалась через его губы, казавшиеся непривычно толстыми, словно опухшими. Герти не мог видеть его лица, лишь угадываемые контуры носа, подбородка, скул. Контуры, которые отчего-то казались неправильными и удивительно естественными одновременно. С ним что-то было не так. С его лицом.

Отступая спиной назад по коридору, Герти молился только о том, чтобы никогда не увидеть этого лица. Он уже понял, что совершил самую страшную в своей жизни ошибку.

Существо, которое медленно двигалось к нему, издавая шипящие звуки, не требовало к себе ни милосердия, ни жалости. Оно было хищником по своей природе. Отвратительным, безумным и страшным хищником, которого не могли породить ни природа, ни человеческая цивилизация.

«Дурак, – каркнул в голове Герти голос, незнакомый, не принадлежавший ни ему, ни полковнику Уизерсу, – ты хоть понимаешь, что натворил?..»

По доброй воле залез в логово пирующего хищника. Вознамерился протянуть руку помощи одному из самых страшных порождений Нового Бангора. И сейчас вот-вот этой руки лишишься. Как и всего прочего. Быть может, Гиене не хватило материала для оформления каюты, подумал кто-то вместо Герти Уинтерблоссома, поскольку сам Герти Уинтерблоссом обратился в ледяную статую.

– Зачем ты пришел? – повторил Бангорская Гиена.

Он приближался медленно, немного прихрамывая, и каждый раз, когда он переставлял ногу, раздавался неприятный липкий шлепок. Темный коридор дирижабля вдруг показался Герти кромешной шахтой, из глубин которой к нему движется дьявольское отродье.

– Помочь, – выдохнул Герти, но так слабо, как если бы с его губ слетело дыхание умирающего старика. – Только помочь…

– Ты самозванец. Почему ты называешь себя Уинтерблоссомом?

– Я и есть Уинтерблоссом.

– Ложь! – Рука Гиены с хрустом врезалась в деревянную обшивку коридора, вспоров ее, как лезвие топора вспарывает трухлявую кору. – Не смей присваивать мое имя. Не смей присваивать мою жизнь. Ты не Уинтерблоссом. Ты лжец. Ты вор.

Человек, которого называли Бангорской Гиеной, пошатывался как пьяный, но Герти отчего-то знал, что это ни в малейшей мере не скажется на его скорости в тот миг, когда он устремится на свою добычу: ему хватит одного прыжка. Гиена тяжело переступал ногами, плечи его обвисли, руки, суставы которых казались распухшими, едва не волочились по земле. В одной из них, той самой, что разорвала деревянную обшивку, Герти заметил холодный, как январская льдинка, отсвет металла. Нож.

– Все не так, как вы думаете. – Герти медленно пятился, выставив вперед руки, зажатая в них трость уже не казалась весомым оружием. – Я могу объяснить… Случилось в некотором роде дьявольское совпадение… Я не виноват… Это все остров…

– Ложь! – рявкнул Гиена, тяжело надвигаясь на него. – Ты всего лишь двойник. Мерзкий, коварный, дьявольский двойник. Мое жалкое подобие. Ты украл мою жизнь. Ты украл мое лицо. Ты украл мое имя.

Герти попытался запротестовать, но слова лишь булькали в горле.

– Я… Позвольте… Мне…

– Я – Герти Уинтерблоссом. Единственный на земле Герти Уинтерблоссом! – Зола изо рта Гиены тяжелыми хлопьями оседала на пол, тая в темноте. – Не думай, что я ничего не знаю. Я все понял. Ты двойник, фальшивка. Видимость. Дрянь, напялившая мою шкуру. Но тебе не получить меня. Нет.

Герти попытался выхватить из трости спрятанный клинок. Но Гиена успел быстрее. Он рванулся вперед, ударив Герти невероятно тяжелым плечом в живот и отшвырнув. Трость с полуобнаженным лезвием прыгнула в сторону и упала на пол. Герти уцепился рукой за дверной проем и только потому остался на ногах. От страха и боли он ослабел настолько, что, даже если бы сумел удержать в руках клинок, не смог бы заколоть и кролика. Гиена, сладострастно сопя, надвигался на него, неумолимый, как довлеющий над островом рок.

– Послушайте… – Говорить было больно, но необходимо. И Герти говорил, отчаянно надеясь, что его слова, ударив в ковыляющего хищника, хотя бы задержат его, как град мелкокалиберных пуль способен сдержать медведя или льва. – Вы не понимаете, что случилось… Это ведь я Уинтерблоссом. Я прибыл из Лондона. Меня командировали… Но случилось непредвиденное. Это все остров, его фокусы… Он заставил вас думать, что мы одно существо. Внушил вам, что…

Герти взвизгнул, отпрянув назад. Удар Бангорской Гиены, который должен был раздробить его череп, разбил в мелкие осколки коридорный светильник.

– Не смей, – сказал Гиена, скрежеща золой на зубах, – не смей. Это я прибыл из Лондона. Из канцелярии мистера Пиддлза. И надо мной Новый Бангор сыграл эту отвратительную шутку. Он лишил меня всего. Попытался сорвать с меня шкуру. Заживо. Я все помню, ты, жалкий двойник!

– Что… помнишь? – выдавил Герти, пятясь.

– Я ехал на парокебе. Несчастный дурак. Все еще думал… Дурак, дурак, миллион раз дурак… Тогда это и случилось. Остров вырвал мою душу из тела и сунул ее в другое. В умирающее тело, блюющее золой. У меня ушло много времени, чтобы понять, что со мной случилось. Дьявольская шутка. Он зашвырнул мою душу в тело поганого угольщика. А мое собственное забрал себе. Сделал послушной куклой, словно в насмешку надо мной. Крысой. Дьявольская шутка. Отдай его мне! Отдай!

Нож в лапе Гиены прыгнул вперед, вспарывая темноту. Герти отшатнулся в сторону, едва сохранив равновесие. Лезвие задело его предплечье, оставив полосу кипящей боли и заставив вскрикнуть. Герти слышал шипение, с которым сталь рассекла рукав, и рефлекторно прижал к себе поврежденную руку. В темноте не было понятно, как глубока рана. Рука была насквозь мокрой, и в какой-то миг Герти с ужасом решил, что истекает кровью. Но кровь была слишком холодна и жидка. Дождевая вода. Он мокрый до нитки, вот в чем дело. Просто вода…

– Вы украли меня! – ревел Гиена, клокоча от ярости. Он не спешил, медленно оттесняя его к швартовочной площадке, откуда, как знал Герти, у него не будет пути к спасению. Если не считать таким путем тоненькую нить, натянутую между землей и громыхающим небом. – Но я все понял! Я раскусил эти фокусы! Я верну себе все, что вы отняли у меня! И лицо, и тело, и имя! Я снова стану единственным Гилбертом Уинтерблоссомом!

Он замахнулся ножом, и Герти судорожно попытался прикрыть беззащитный живот опущенными руками. Это было ошибкой.

Лезвие ударило его в левое плечо. Оно оказалось так близко от его глаз, что Герти вдруг сумел разглядеть его в мельчайших подробностях. Неровное, много раз точенное, из дрянной стали, покрытое разводами ржавчины. Боли не было. Лишь когда Гиена вырвал нож, заляпав щеку Герти теплыми брызгами, он ощутил, как под кожу проникает, въедаясь все глубже, жидкий огонь. Точно кто-то впрыснул ему в плечо стальным медицинским шприцем расплавленную смолу. Боль мгновенно перекинулась на грудь и бок, едва не обездвижив его.

Герти закричал, прижимая правую руку к ране и пятясь. Похоже, его крик показался Гиене райской музыкой. Он едва не замурлыкал, подняв вверх свое страшное лицо, невидимое в темноте.

– Кричи, – попросил он, причмокивая. – Еще раз. Ты будешь долго кричать, двойник. Раз уж я не могу заставить кричать сам остров…

Обливаясь потом и кровью, Герти продолжал отступать, спиной чувствуя сокращающееся расстояние до швартовочной площадки. Он знал, что если попытается повернуться и броситься бежать, тупой нож в ту же секунду вонзится ему под лопатку. Гиена разделает его мгновенно, как птицу. Сейчас он играл с ним. Наслаждался его беспомощностью. Мстил. Мстил так, как мстят звери, сладострастно впитывая кровь еще живого врага.

«Не Гиена, – понял он внезапно какой-то частью мозга, не покрытой морозной паутиной парализующего страха. – Это и есть он. Я. Гилберт Уинтерблоссом. Злая моя копия. Остров оказался куда хитрее, чем я думал. Он создал слепок моей души, подселив его в тело угольщика. И теперь этот слепок пребывает в полной уверенности, что именно он и есть истинный Герти Уинтерблоссом, я же – дьявольская сущность, завладевшая его телом…»

– Думал, так просто одержал верх? – спросил Гиена. Глаза его мерцали в темноте, едва разгоняемой вспышками молний. – Забрал себе все то, что принадлежит мне, и точка? Устроился в Канцелярию, чтоб держаться от меня подальше? Зря! Зря! Зря!

Каждый выкрик сопровождался выпадами, неумелыми, но стремительными и яростными. От двух Герти уклонился, сам не понимая как, третий едва не лишил его уха.

– А ведь я уже думал, что не доберусь до тебя, – пробормотал Гиена. Когда он облизывал губы, раздавался отвратительный звук, как будто что-то мягкое ворочалось в липкой жиже. – Слишком много провел здесь времени… Проклятый остров… Я уже решил бросить тебя и убираться из Нового Бангора. И тут ты. Удивительно вовремя. Превосходно.

– Ты еще не понял? Никто из нас не покинет остров, – с трудом сказал Герти, зажимая рану в плече. – Ни на дирижабле, ни вплавь. Остров не отпустит ни одного из нас. Ни тебя, ни меня. Мы оба Герти Уинтерблоссомы. В разных телах. И мы не покинем остров, пока сам Левиафан этого не захочет.

Гиена засмеялся, и от его смеха Герти ощутил болезненное ощущение в ребрах. Словно кто-то скоблил их тупым лезвием.

– Ложь, – процедил он, надвигаясь, – все ложь. Ты и есть порождение острова. И ты хочешь запугать меня. Но я смогу сбежать. Остров не всесилен… Я заслужил это. Я выиграл. Ему придется отпустить меня.

– Ты провалил свой экзамен, – тихо сказал Герти. – Стал убийцей. Превратился в чудовище. Ты уже не тот Уинтерблоссом, что покидал Лондон. Ты изменился.

Судя по тому, как светлело с каждым шагом у него под ногами, от освещенной швартовочной площадки его отделяло не более двадцати футов. Совсем небольшое расстояние, с учетом того, сколько его отделяет от земли.

«Похоже на прогулку по доске, – вспорхнула смешная и неуместная мысль, – вроде тех, что были у пиратов. Или у этих… как их там…»

– Я чудовище? – Бангорская Гиена ухмыльнулся.

По мере приближения к лампе, горевшей на швартовочной площадке, черты его лица выплывали из темноты, и это было страшное зрелище. Как будто еще минуту назад лица вовсе не существовало, а теперь оно постепенно выплавлялось из пустоты, из проклятой плоти самого острова, делаясь реальным и осязаемым. Но эти черты не походили на черты бродяги-угольщика, который когда-то стащил его бумажник. Скорее они походили на…

– Я не чудовище. Слышишь меня? Все эти люди, которых я якобы убил… Их не существует на самом деле. Они всего лишь порождения острова. Его куклы. Галлюцинации, не имеющие материального воплощения. Боль, которую они испытывали, такая же фальшивая, как воздух, которым мы дышим. Всего лишь куклы. Хотя, не буду спорить, перед смертью они выглядели очень убедительно. Очень.

Герти всхлипнул от ужаса, мгновенно забыв все то, что собирался сказать. Потому что из темноты к нему, пошатываясь, шло то, что не могло родиться даже в кошмарном сне.

К нему шел он сам.

У Гиены было лицо Гилберта Уинтерблоссома, его собственное.

Страшное лицо. Возможно, оттого, что привычные Герти по собственному отражению в зеркале черты на нем казались немного искаженными, неестественными и разнородными. Слишком припухшие губы. Слишком бледный нос. Родинка на щеке в том месте, где у Герти никогда ее не было. Немного неестественный разрез век. Ямочка на подбородке. У него никогда не было ямочки на подбородке…

– Мне удалось вернуть часть того, что ты у меня украл, – вкрадчиво произнес Бангорская Гиена. – Знаешь, это было непросто. Пришлось серьезно поработать.

Его лицом была маска, сшитая из десятка фрагментов грубой дратвой. Маска, почти идеально копирующая лицо настоящего Герти. Но не из папье-маше или глины. Материалом нового лица Гиены была человеческая кожа. Чьи-то вырезанные тупым ножом веки. И уши. И нос. И ямочка на подбородке.

Герти ощутил себя так, точно сам падал в бездонную угольную шахту.

Бангорской Гиене, должно быть, потребовалась уйма времени и сил, чтобы создать подобное. И много, много материала.

«Перед смертью они выглядели очень убедительно. Очень».

Он подбирал их, понял Герти. Вырезал по частям у своих жертв, заимствуя недостающие фрагменты, чтобы создать из них нечто целое. Жертвы Гиены были молоды, все одного возраста с Герти. Но никому не пришло в голову, что он находит их по одному ему известному признаку… У каждой жертвы он брал кусочек, напоминающий ему лицо Гилберта Уинтерблоссома, лицо, которое он считал своим собственным. И сшивал его с прочими.

Герти смотрел в лицо, сшитое из десятка разрозненных и местами тронутых некрозом лоскутов. Лицо Гилберта Натаниэля Уинтерблоссома, ставшего истым жителем Нового Бангора.

Герти прохрипел что-то неразборчивое, не в силах оторвать взгляда от этой страшной лоскутной маски. Глаза Гиены в прорехах вздувшейся побагровевшей кожи сверкали от нетерпения. Он поигрывал ножом, лезвие которого плясало из стороны в сторону, но издавало не легкое шипение сродни тому, что издает хорошо заточенная сталь, рассекающая воздух, а что-то сродни шелесту.

– Сперва ты вернешь мне мое лицо, – прохрипел двойник. – Я сниму его с тебя. Ты слишком долго носил то, что принадлежит мне. Потом ты вернешь все остальное… Все до последнего пенни. Не сомневайся. До последнего.

Герти знал это. Ощущал всеми порами обнаженной и ставшей вдруг беззащитной души. То, что к нему приближалось, было не просто порождением острова. Не просто злом. Это было зло, смешанное с его собственной сущностью. Не маскировка, не обман, не искусно наложенный грим. Это была альтернативная версия Гилберта Уинтерблоссома, имевшая полное право на существование. Ожесточившаяся, отчаявшаяся и позволившая острову свести себя с ума. И никакое объединение с ней было невозможно, как невозможно объединение двух различных организмов, каждый из которых регенерировал из рассеченной надвое половины некогда единого целого.

Выпады следовали один за другим. Неаккуратные, резкие, они не были похожи на фехтовальные выпады рапиры в руках опытного дуэлянта. Но каждый из них, без сомнения, был смертоносен. Герти, зажимая одной рукой раненое плечо, ускользал только потому, что какая-то доля сознания подсказывала ему, пусть и шепотом, следующее движение Гиены. И еще потому, что у него был небольшой запас пространства за спиной. Запас, который медленно, но неизбежно подходил к концу, по мере того как Герти вынужден был приближаться к швартовочной площадке.

Он знал, что случится, когда он упрется спиной в стену гондолы. Гиена, забавлявшийся с ним, не потратит ни единой лишней секунды. Просто всадит свой уродливый нож ему в живот, заглядывая в лицо и наслаждаясь тем, как лишний Гилберт Уинтерблоссом испускает дух. Быть может, пока есть выбор, распорядиться им наилучшим образом?.. Добравшись до края, попросту сигануть в распахнутую дверь? Не глядя вниз, не размышляя, не давая себе времени на колебания, как пловец бросается в воду с хорошо знакомой ему вышки. Очертя голову – в сверкающую и гремящую ночь. Вниз головой. У него будет мгновение вечности между небом и землей, прежде чем остров встретит его и подарит окончательное забвение. Об этом стоило подумать, пока есть возможность…

Если бы не боль в плече и ужас, медленно затапливающий его, подобно тому как ледяная океанская вода затапливает отсеки медленно тонущего корабля, Герти бы расхохотался.

Клерки всегда считают себе хитрее других. Хитрее начальства (самодуры, годные лишь пускать пыль в глаза), хитрее подчиненных (самоуверенные мальчишки), хитрее всех прочих обывателей, теряющихся при заполнении простейших формуляров и не способных различить, в какой очередности надо обходить кабинеты начальников департаментов. Он и себя считал самым хитрым, когда впервые ступил на землю острова. И даже потом, когда понял, в какую ловушку угодил. Утешал себя тем, что сможет всех перехитрить. И мистера Шарпера с его зловещей Канцелярией, и мистера Иггиса, странного жильца из семнадцатого номера, и головореза Бойла, и Паленого, и самого Дьявола… Он даже был уверен, что достаточно хитер, чтобы обмануть остров. Улизнуть с него, оставив древнего Левиафана с носом.

И вот, пожалуйста, перехитрил сам себя. Внушил себе, что остров защитит его, Гилберта Уинтерблоссома. Что он пользуется покровительством Нового Бангора.

Ерунда. Теперь, приближаясь спиной к последней черте, он понимал это. Остров ничего ему не обещал. Левиафан нарочно впутал его в эту историю с двойником, расколов душу Герти на две половинки, с тем чтобы наблюдать за его мучениями. За последним поединком доктора Джекила и мистера Хайда, разразившимся в шестидесяти футах над землей. И если Гиена пырнет его ножом в живот, никакая сверхъестественная сила не остановит этот нож, как остановила пулю в револьвере. Остров, подобно хитроумному постановщику, долго сводил Герти и его двойника вместе в последнем акте, трепетно оберегая от всех опасностей. Но здесь он вмешиваться не станет.

Следующий удар Гиены едва не вспорол Герти шею, не хватило половины дюйма. Зато он оставил влажную, сочащуюся алым полосу на груди. Лоскутная маска чудовища оскалилась в торжествующей гримасе. Багровые губы, тронутые разложением, улыбались.

– Остановись, – попросил Герти едва ли не шепотом. – Хватит. Тебе не обязательно меня убивать. Мы можем найти выход. Мы, вместе…

– Нет никаких «вместе», чертова фальшивка. Отдавай мое лицо!

Гиена рыкнул, попытавшись всадить лезвие ножа ему в бок. Он уже не играл, не забавлялся, этот удар был нанесен со всей возможной скоростью и внезапностью. Герти заметил его слишком поздно, когда нож уже вынырнул из-под руки противника, намереваясь с хрустом воткнуться между ребрами.

Герти попытался сделать быстрый шаг назад и с полусекундным опозданием понял, что совершил еще одну ошибку. Неверно определил оставшееся до последней границы расстояние за своей спиной. Неверно оценил предел своей оставшейся жизни. Порог швартовочной площадки оказался гораздо ближе, чем он думал. Зацепившись за него пяткой, Герти рухнул спиной назад.

Падение его было коротким, но от неожиданности оно показалось Герти падением в бездонную пропасть ночного неба. Тело скорчилось, как от удара гальваническим током. Но почти сразу же мучительно выгнулось от боли, встретив спиной и затылком металлическую палубу. Перед глазами затанцевали, сплетаясь друг с другом, причудливые тропические цветы.

Распластавшись на палубе, все еще оглушенный падением, Герти мог лишь наблюдать за тем, как Гиена медленно подступает к нему, держа нож в занесенной для удара руке. Это был миг его триумфа. Миг победы над ненавистным островом и проклятым двойником, его воплощением. Миг, когда Гилберт Уинтерблоссом – другой Гилберт Уинтерблоссом, ставший чудовищем, – мог торжествовать.

Герти застонал. Распахнутая в ночь дверь была футах в трех от него, но даже если бы он решил броситься в нее, было уже слишком поздно. Не добраться ему и до изрезанного каната, тянущегося из дирижабля к причальной мачте. Гиена всадит нож ему в спину быстрее, чем Герти успеет шевельнуться.

– Теперь ты отдашь мое лицо, – пробормотал, роняя слюну, Гиена, нависая над ним. – Теперь ты отдашь мне все… А потом я улечу отсюда. Со своим именем и своим лицом. К черту с этого острова, вот как… Но сперва… Потерпи, фальшивка, быть может, будет немного щекотно…

Это был миг перед смертью, тот самый миг, о котором Герти не раз приходилось читать. Тот краткий момент жизни, когда разум осознает окончание существования, а тело подхватывает последним порывом, безрассудным и стремительным. В такой миг люди зачастую совершают то, чем прославляют себя после смерти и что запечатлевает их в памяти очевидцев. Герти читал про смертельно раненных солдат, перед смертью закрывающих своим телом сослуживцев от русских пуль. Про моряков, бросающихся за борт, чтоб сохранить товарищам по несчастью глоток пресной воды. Про врачей, которые на смертном одре завещают свое тело науке.

Сам он, к собственному стыду, оказался бессилен совершить что-нибудь подобное или хотя бы принять смерть лицом к лицу, как пристало мужчине и джентльмену. В тот миг, когда нож Гиены завис над ним, пуская щербатым ржавым лезвием гальванически-солнечные сполохи по стенам, Герти подчинился инстинктивному желанию тела, оглушенного страхом и не способного ни к каким героическим порывам. Сжался, лежа на боку, обхватив себя за ноги, как ребенок.

Строки молитвы не шли на ум, прыгали вразнобой, как звуки фортепиано, по клавиатуре которого долбит кулаками пьяный докер. Не было ни благочестивых мыслей, ни мелькающих перед глазами памятных отрезков жизни. Только глухое отчаянье загнанной в угол крысы, над которой нависает тень кошачьей лапы. И совсем уже глупая и неуместная мысль: «Что это у меня, черт побери, привязано к ноге?..»

Пальцы, не слушаясь более Герти, точно в этот смертный миг решили действовать по собственной воле, не сообразуясь с мозгом, рванули штанину на правой ноге, обнажая грязную тощую щиколотку. И на миг замерли, встретившись с тем, чего никак не ожидали обнаружить под истрепанной грязной тканью. С чем-то вроде повязки из прочной поскрипывающей кожи, назначение которой еще несколько мучительно долгих долей мгновения оставалось непонятным.

«Вот что натирало мне ногу, – была первая мысль. – А ведь я был уверен, что снял эту штуку раньше…»

Вторая мысль, неспешная и столь же никчемная, тянулась слишком долго. Обрывая ее, Герти позволил пальцам и дальше действовать самостоятельно. Не стесняемые более ничем, они справились наилучшим образом. Потащили, надавили, повернули…

– Ах ты дрянь, – изумленно выдохнул Гиена, все еще стоящий с занесенным ножом над Герти. – Ах ты фальши…

Сдвоенный выстрел из дерринжера прозвучал почти беззвучно – раскат грома скрал звук едва ли не полностью, оставив лишь приглушенный хлопок вроде того, что бывает, если чересчур поспешно откупорить бутылку игристого вина. В первое мгновение Герти даже показалось, что никакого выстрела не было. Осечка. Еще одна насмешка Левиафана.

А потом он увидел лицо Гиены.

Он отчего-то не пытался опустить занесенный нож. Состоящая из лоскутов маска на миг разгладилась, а глаза в ее щелях, прежде блестевшие влажным звериным торжеством, сделались как будто задумчивы и… Спокойны. Впервые за все время – спокойны.

– Фальшивка, – неожиданно тихо произнес Гиена, сглатывая. Губы его начали мелко подрагивать. – Это было нечестно. Он ведь тебе подыграл, да?

Уронив нож – тот жалобно задребезжал по металлической палубе, – Гиена прижал руку к животу. Наверно, рука была в чем-то испачкана, потому что ткань под ней мгновенно стала мокрой.

– Это все… нечестно. – Гиена с недоумением посмотрел на собственную руку. – Так не должно было. Неправильно.

Из его живота на палубу плеснуло красным. Потом еще раз. Кровь толчками выбивалась из Гиены, оставляя вокруг его стоптанных башмаков грязно-алые разводы. Герти подумалось, что стюардам «Графа Дерби» придется немало повозиться, чтобы убрать все это…

Гиена упал неподалеку от самого Герти, зашипев от боли. А может, от ярости. Перестав быть опасным, он мгновенно сделался жалким, как всякий умирающий зверь. С трудом поднявшись, Герти некоторое время смотрел на него, елозящего по палубе тощим телом. Бесполезный дерринжер с обоими разряженными стволами сам выпал из его руки.

– Ты сам виноват, – сказал Герти, обращаясь к своему близнецу в маске из вздувшейся багровой кожи, перехваченной дратвой. – Мы могли закончить все это иначе. Но ты все сделал неправильно. Я все сделал неправильно.

Гиена ухмыльнулся. Даже поверженный, корчащийся в луже собственной крови, он смотрел на Герти с яростью, ничуть не притупленной болью.

– Думаешь, ты выиграл? – проскрежетал он, пытаясь нащупать что-то окровавленной рукой. – Черта с два! Я все равно получу что хотел, ясно? Проклятый остров, ты зря думаешь, что справишься с Гилбертом Натаниэлем Уинтерблоссомом!

Гиена схватил нож быстрее, чем Герти успел бы отпрянуть. Но он не пытался его ударить. Лезвие в его руке дрожало, как осенний лист на ветру. Оно уже не могло никому повредить. И не стремилось.

– Я все равно тебя перехитрил, проклятый остров. Я все равно сбегу отсюда. Так или иначе. Ты не сможешь меня задержать.

Лезвие стало пилить швартовочный трос, последний из тех, что держал «Графа Дерби» у причальной мачты. И без того изрезанный и истончившийся, он, к ужасу Герти, таял буквально на глазах, когда по нему скользило зазубренное лезвие.

– Стой! Что ты делаешь, безумец! Тебе не улететь отсюда, неужели ты не понял? Новый Бангор не выпустит тебя!

Гиена ухмыльнулся, между его пожелтевших зубов потянулся густой карминовый сгусток.

– Мы сделаем это вместе, фальшивка. Ты и я. В небо. К черту остров. Он нас не остановит. Вы взмоем над ним, понял? Понесемся прочь. До самого Лондона. Я так давно не был в Лондоне… Не хочу умирать у черта на рогах, в Полинезии. Знаешь, здесь отвратительный климат. Слишком жарко. Слишком…

– Не будь дураком! – крикнул Герти, расширенными глазами наблюдая за тем, как с треском лопаются волокна троса. – Над городом гроза! Ты не пролетишь и мили! Ни единого шанса! Ты сгоришь вместе с дирижаблем!

Он поймал взгляд Гиены. Тот более не был яростным. Скорее уставшим и печальным. Полным какой-то неизъяснимой грусти, похожей на заслонившую отгоревший летний небосвод легкую осеннюю дымку.

Такой взгляд бывает у человека, который, закончив сложное и утомительное дело, наконец возвращается домой и оглядывает ставший привычным пейзаж, стоя на трапе корабля.

– Слишком жаркая здесь погода. Она царит здесь четыреста семьдесят дней в году. Так мне сказал один офицер с «Мемфиды». А мне казалось, что в году гораздо меньше дней… Он был прав. Год на Новом Бангоре длится очень долго. Бесконечно долго. Я даже не представлял, что так долго…

Герти успел расслышать треск лопающихся волокон. Но не успел по-настоящему испугаться. Даже тогда, когда его тело, неуклюже изогнувшись, бросилось к дверному проему – черному прямоугольнику пустоты, пронизанному трещинами молний. В лицо хлестнуло ледяной водой, а порыв ветра едва не вдавил его обратно в чрево дирижабля. Потеряв на пороге равновесие, Герти взмахнул руками, пытаясь прогнать прочь мысль о том, что он стоит на краю пропасти.

Он не помнил, как его руки нащупали мокрый трос, помнил лишь, как горят ладони, скользящие по грубым волокнам. Помнил, как перебирался навстречу причальной мачте, чувствуя себя крысой, взбирающейся на палубу корабля по швартовочному тросу. Некстати вспомнилось: в порту на швартовочные тросы вешают специальные металлические круги, чтоб грызуны не забирались на борт. Но это не всегда помогает. Иногда крысы бывают слишком хитры. И слишком проворны…

Трос лопнул в тот момент, когда Герти коснулся дрожащей мокрой рукой металлического поручня причальной мачты. Туго натянутая струна, связывавшая «Графа Дерби» с землей, мгновенно ослабла и шлепнулась вниз дохлой змеей. Впившись мертвой хваткой в ограждение мачты, Герти прижался к холодному мокрому железу. Ему потребовалось много времени, чтобы заставить собственные пальцы разжаться. И еще больше, чтобы понять, что стремительно удаляющийся грузный силуэт, похожий на приспущенный мяч, – это и есть «Граф Дерби».

Дирижабль поднимался неторопливо и плавно. Утратив связь с землей, он сделался спокоен даже в разгар бури и теперь неспешно двигался в глубь свинцовых клочьев неба, озаряемый вспышками молний. Он походил на какую-то огромную и древнюю рыбу, поднимающуюся к поверхности. Забыв про хлещущий по спине дождь, Герти наблюдал за полетом «Графа Дерби», неуправляемым, но от того не менее величественным.

Дирижабль делался все меньше и меньше, быстро сливаясь с грозовым небом, таял в нем, выхватываемый из темноты лишь вспышками молний. Вскоре от него остался лишь едва видимый силуэт, несущийся в неизвестную Герти сторону.

«Нет, – подумал Герти, не замечая, что зубы его стиснуты до скрежета, – в известную. Здесь есть только одна сторона. Прочь от острова. И, кажется, он ее нашел…»

Он затаил дыхание, наблюдая за тем, как махина дирижабля поднимается все выше и выше, вливаясь в бурлящий и рокочущий небесный океан, сотрясаемый штормом. Где-то внутри нее, привалившись к окровавленной палубе, сидело уставшее умирающее чудовище. Сделавшее то, на что оказался неспособен истинный Гилберт Уинтерблоссом. Разорвавшее проклятье. Пошедшее наперекор самому Новому Бангору.

– Он не отпустит тебя, – прошептал Герти в кипящую пустоту перед собой. – Нельзя победить того, кто придумывает правила. Нельзя сразить Левиафана.

Какое-то время ему казалось, что «Граф Дерби» так и растворится в грозовом небе. Он до хруста сжимал холодный поручень мачты, не думая даже о том, что станется с ним самим, ударь в нее молния. Он смотрел вверх, изнывая от благоговения и ужаса одновременно.

Белая вспышка в небе показалась совсем не яркой на фоне расцветающих то и дело молний. Но Герти заметил ее. Быть может, только потому, что знал, куда смотреть.

«Граф Дерби» медленно падал, объятый трепещущим белым пламенем, которое неспешно распространялось по аэростату, делая его похожим на распускающийся в ночном небе причудливый цветок. Дирижабль несся к земле в ореоле дрожащего света, распространяемого полыхающим под его обшивкой водородом. Внутри него, должно быть, сейчас царил настоящий ад. Занимались огнем комфортабельные каюты, по коридорам полз удушливый черный дым, палуба под ногами дрожала так, что вылетали прочь стальные заклепки… Но со стороны это выглядело как бесшумно распускающийся бутон, медленно тлеющий, пережигающий сам себя и опадающий…

Герти с удивлением ощутил на своем лице слезы. Злые и острые, как осколки вдавленного в кожу стекла. Не кровь, не дождевая вода.

– Дрянь! – закричал он, грозя громыхающему небу кулаком. – Ненавижу тебя! Значит, только по правилам? Не мог его отпустить, да?

Небо, словно в насмешку, ответило ему очередным ударом грома, но более приглушенным, чем остальные. Ударившая следом молния показалась Герти бледнее, чем предыдущие. Ледяная плеть дождя, хлещущая по лицу, стала осекаться, точно выскальзывая из безвольной руки. Спустя еще несколько минут он увидел в грохочущем океане бури прорехи, сквозь которые можно было разглядеть серебристую сыпь. Звезды.

Отгрохотав и выпустив накопленную ярость, гроза отступала от острова. На глазах у Герти из-за облака показалась луна – идеально круглое янтарное блюдо, похожее на насмешливый глаз какой-то огромной рыбы, мелькнувший в приливной волне.

* * *

Герти пришел в себя лишь на рассвете, сам толком не зная, где провел остаток ночи.

Окружающее он стал сознавать лишь тогда, когда на мостовую лег грязно-серый предрассветный отпечаток, заявляющий о пришествии нового дня. Скоро он превратится в обжигающий жар солнца, беспощадно стекающий на улицы города и пропитывающий Новый Бангор до самого основания, до самых погребов. Еще один день в Полинезии, жаркий, душный и пыльный.

Герти устало улыбнулся этому новому дню, пока еще серому и зыбкому. Он сам не заметил, до чего замерз. Неудивительно, учитывая, что от рубашки не осталось даже лоскутов. Крайне сомнительный вид имели и ботинки, брюки же попросту превратились в прилипшие к ногам лохмотья.

Он чувствовал себя опустошенным и выжатым, как белье, пропущенное через паровой барабан прачечной, но удивительно спокойным. Как будто весь его внутренний мир съежился до размеров небольшой тихой комнаты, почти лишенной обстановки и совершенно безлюдной. Настолько, что можно с упоением наблюдать за парящими в луче солнца пылинками или с наслаждением слушать стук капель из крана. Должно быть, похожим образом себя ощущают душевнобольные, вынырнувшие из пучины беспамятства, но не сознающие, кто они и где находятся. Спокойное, немного болезненное умиротворение, как никогда подходящее к разгорающемуся, но пока холодному рассвету.

– Ты выиграл… – бормотал Герти, куда-то бредя и почти не глядя по сторонам. – Сукин ты сын… Тебя ведь невозможно обмануть, да? Высшую силу не обманывают. Что ж, понимаю. У Бога нельзя выиграть в кости. Ты просто забавляешься, верно? Просто вертишь свои дурацкие стрелки как придется и наблюдаешь за тем, как ползут складки реальности… Как ползут волны… Прекрасное занятие, если подумать. Я бы тоже занялся чем-нибудь таким, если бы не был клерком.

Рассвет быстро брал свое. Ночные лужи таяли на глазах, оставляя серую сырость камня. Взъерошенные ночной бурей деревья как-то сами собой приглаживались. На улицы Нового Бангора выбирались его обитатели, все еще с опаской поглядывая на небо и качая головами при виде разбитых окон. По соседней улице дребезжал локомобиль молочника, чихающий на каждой остановке. Из подворотен выбирались коты, имеющие, как всегда на рассвете, особенно тревожный и подозрительный вид. Загудела в отдалении мостовая – должно быть где-то под землей уже спешил, пыша нечеловеческой злобой, первый демонический поезд. Дворник, пытающийся вправить сорванную с петель дверь, взглянул на Герти с явственной неприязнью…

– Шатаются тут господа из Шипси… – пробормотал он сердито. – Видно, и котелок уже пропил…

Герти лишь улыбнулся ему. На слова сил не оставалось. Как и на мысли. Ноги сами несли его вперед, а куда – он и сам не знал. В сущности, ему было плевать на это. В какую из четырех сторон света ни поверни – направление будет одно и то же.

Лишь когда ноги остановились, Герти встрепенулся, немного придя в себя. Он стоял возле чьей-то двери, даже не сознавая, чьей именно. Получившие свободу ноги, кажется, отнесли его по знакомому маршруту, но вот куда?.. Голова была набита комьями смоченной в эфире ваты, мысли между ними совершенно не проходили.

Канцелярия? Нет. Канцелярию он сразу узнал бы, даже если бы находился в бреду или при смерти. «Полевой клевер»? Нет, там была стеклянная веранда, он хорошо помнил, да и район города как будто не похож… Куда это его занесло?

Осознав куда, Герти расхохотался. Прохожих в этой части города не было, так что никто даже не обернулся в его сторону. Повезло, иначе могли бы и забрать в полицию.

Дверь, к его удивлению, была не заперта. Отворив ее, Герти ступил внутрь. Утренний полумрак просторного дома показался ему неимоверно приятным. Пахло так, как пахнет обычно в пустующем доме: пылью, старым лаком и деревом.

– Кто это? – раздался тревожный голос из соседней комнаты. – Кто пришел?

– Гилберт Уинтерблоссом!

Мистер Питерсон вышел в прихожую шаркающей походкой, неловко переставляя ноги. Выглядел он непривычно вялым, даже изможденным.

– Кто?.. Как?.. Ах да. Конечно, немедленно заходите, мистер Интерфлосс, прошу вас. Не желаете ли горячего чаю с овсяным печеньем? Заходите, заходите… Как приятно снова вас увидеть, мистер Интерфлосс! Вы совсем позабыли про своего приятеля Питерсона, а! Не видел вас уже тысячу лет!

Питерсон вел себя странно. Он держался суетливо и вместе с тем неуклюже, двигался неловко, постоянно извинялся и теребил руки. Взгляд у него был добродушным и чистым, но каким-то мигающим и щурящимся, как у старой леди, забывшей свои очки. Что-то подобное было и в манере держаться, несвойственной для мужчины его возраста. Как если бы он внезапно сбросил добрых сорок фунтов веса и излечился от ломящего кости артрита, но еще не вполне привык к этому.

– Вообще-то я был у вас вчера, – сказал Герти, внимательно глядя на суетящегося вокруг стола Питерсона. – Вместе с мистером Беллигейлом.

Питерсон прижал ко лбу руку.

– Ах да. Вылетело из головы. Иногда я бываю ужасно рассеян. Особенно после грозы. Так о чем мы вчера с вами условились?..

– Мы договаривались, что с утра я зайду за вами, мистер Питерсон.

– Ну конечно! Как меня угораздило забыть, старина?

– Мы с вами собирались предпринять небольшую прогулку пешком. Миль на восемь. А потом зайти в паб и пропустить по хорошей порции шотландского двойного крепкого.

Питерсон улыбнулся, но не радостно, а как-то беспомощно.

– В самом деле, в самом деле… – забормотал он. – Как неловко получилось. Конечно же, с удовольствием составлю вам компанию. Только позвольте сперва предложить вам чаю. Усаживайтесь к камину, он еще теплый. Где-то тут было ежевичное варенье… Нельзя предпринимать долгие прогулки на пустой желудок. А вот и чай…

Усадив Герти в кресло и заботливо прикрыв пледом, он принялся хлопотать с заварочным чайником и розетками для варенья. Движения у него были осторожные и излишне аккуратные, как будто он боялся что-то не то сделать или разбить. Герти наблюдал за ним, пытаясь скрыть улыбку.

– А вот и ваш чай, приятель. Берите-ка, пока горячий…

– С ванилью? – поинтересовался Герти.

Питерсон вздрогнул и едва не разбил ложечкой блюдце, отчего смущенно улыбнулся и хихикнул. Он выглядел обескураженным.

– Простите?..

– Чай с ванилью? – Герти, блаженствуя, грел руки горячей чашкой.

– Я…

– Вы ведь не Питерсон, так?

Плечи Питерсона поникли, глаза смущенно потупились.

– Так заметно?..

– Эм-м-м… Немного. Совсем чуть-чуть. Как вас зовут?

– Можете называть меня миссис Мак-Класки, – вздохнул Питерсон, садясь в кресло и осторожно пробуя чай. – А вы, наверно, приятель Эрсиваля?

– Да, пожалуй, что так. Близкий приятель. Зовите меня Гилбертом.

– Неудивительно, что я вас прежде не встречала, я редко сюда захожу, – заметил Питерсон, щурясь. – В моем возрасте долгие прогулки противопоказаны, даже если они исчисляются сотнями лет, а не милями… В этом году мне стукнет восемьдесят.

– Нравится Новый Бангор?

– Спрашиваете! – Питерсон в восхищении прикрыл глаза. – Удивительное место, удивительное время. Вы даже не представляете, Гилберт, в какое прекрасное время вам выпало жить.

Герти пожал плечами.

– Наверно, есть и получше. Конец девятнадцатого века – шумное местечко. Войны, грипп, все прочее…

Питерсон хлопотал, накладывая Герти ежевичного варенья, и благодушно улыбался. Несмотря на то что в его волосах не было ни единого седого волоска, а облачен он был отнюдь не в вещи из дамского гардероба, у Герти мгновенно возникло безотчетное ощущение того, что он находится в одной комнате с преклонных лет дамой, дружелюбной и любящей поболтать.

– Вы не понимаете. Впрочем, ничего удивительного. Мы не ценим ни тех вещей, которые имеем, ни той эпохи, в которую живем. В наше время ваш викторианский период считается золотым. Что-то вроде отгоревшей не до конца сказки, если вы меня понимаете. Здесь даже воздух этим проникнут…

– Скорее угольным дымом, – заметил Герти, пригубив чай.

Против его опасений, чай оказался отменным и превосходно заваренным, что его немного успокоило насчет будущего. Какие бы катаклизмы ни довелось пережить современникам Брейтмана, чай заваривать они не разучились. А значит, старая добрая Англия еще не так плоха, как может показаться.

– Я бы с удовольствием взглянул на вашу эпоху. Наверно, это что-то замечательное. Страшно представить, до чего дошел технический прогресс.

Миссис Мак-Класки отчего-то поежилась.

– Да, – сказала она, кивая, – страшно представить. Прогресс, дорогой мой Гилберт, всегда будет палкой о двух концах. Он всегда что-то дает нам, но что-то и отнимает. Ваши новомодные телефоны постепенно лишают вас настоящих бесед друг с другом, а путешествия, меняющие окружающий мир, превращаются в обыденность.

– Так можно сказать про любое время, – рассмеялся Герти. – Когда-то ругали и фонограф за то, что он убивает живую музыку.

Миссис Мак-Класки улыбнулась ему улыбкой Питерсона.

– Вы правы. Но все равно, до чего же приятно иногда бывает окунуться в иную эпоху, иной мир. Сидеть вот так спокойно, пить чай, слушать цоканье лошадиных копыт… Вы лишены этого удовольствия, мой милый, но вы молоды, а оттого еще не успели понять вкус сентиментальности. Каждому напитку, знаете ли, приходит свой черед…

– И лучше оценивать его до того, как подали счет, – понимающе кивнул Герти.

Миссис Мак-Класки мелодично рассмеялась, причем ее смеха не портил даже мужской баритон.

– Вы прелестный молодой человек, Гилберт. Надеюсь, мы с вами еще увидимся.

– Уже уходите? – удивился Герти, глядя на часы. – До которого часа вы забронировали тело?

– До десяти. Однако возникли непредвиденные обстоятельства. Дело в том, что один настойчивый джентльмен хочет вас увидеть.

– Где он? – удивился Герти, озираясь.

– Правильнее было бы спросить, не где он, а когда он.

– Простите?..

– Мистер Брейтман, мой современник. Он настаивает на том, что должен срочно с вами поговорить по неотложному делу.

При упоминании ученого Герти лишь поморщился.

– Как-нибудь в другой раз. Сейчас у меня нет настроения с ним беседовать.

– Да, – согласилась миссис Мак-Класки, – он весьма резкий джентльмен. Впрочем, многие ученые таковы.

– Этот, с вашего позволения, ученый, едва не застрелил меня третьего дня. Исключительно из научных соображений, разумеется.

– О. – Миссис Мак-Класки возвела глаза к потолку. – Да, от него можно чего-нибудь такого ожидать. Но в этот раз он, судя по всему, настроен не менее серьезно. Утверждает, что срочно должен вас увидеть. Прямо сейчас.

– Я не стану оплачивать его время.

– Он берет все расходы на себя.

Герти вздохнул.

– Если это так уж необходимо…

– Надеюсь, мы с вами еще увидимся, Гилберт.

Он не успел попрощаться. Миссис Мак-Класки откинулась в кресле, как когда-то сам Питерсон, а когда вновь открыла глаза, в них появился нетерпеливый, совсем не старческий блеск.

– Наконец-то! – Питерсон щелкнул суставами пальцев. – Долго же вас ждать приходится…

Герти собирался было что-то съязвить, но не стал. Он чувствовал себя слабым до беспомощности, горячий чай совершенно разморил его.

– Искали меня? – осведомился он.

– Искал? Сбился с ног! – буркнул Брейтман, поднимаясь и отряхиваясь.

На собственные руки он взглянул с брезгливостью, видимо его представления о чистоте ногтей отличались от представлений Питерсона.

– Я должен кое-что вам сообщить. Нечто крайне важное.

– Тогда вам придется поторопиться, – заметил Герти, – потому что ровно через минуту я собираюсь покинуть этот дом.

– Куда направляетесь? – с подозрением осведомился Брейтман-Питерсон.

– В порт, где возьму билет на первый же корабль, который отчаливает из Нового Бангора, даже если он везет гуано на острова Фиджи.

Брейтман мотнул головой и сделал несколько глубоких вдохов. На Герти он смотрел как-то странно, не так, как при их первой встрече. И взгляд его Герти совершенно не понравился. Похожий взгляд был у Брейтмана в ту ночь, когда между ними оказался револьвер. Немигающий, пристальный взгляд, от которого сами собой обмякают ноги.

Брейтман некоторое время молчал, не замечая того, как демонстративно Герти глядит на часы. Сделав несколько шагов по комнате, он машинально поднял недопитый его предшественницей чай, отхлебнул из чашки и тут же поперхнулся.

– Великий боже, сколько ванили!.. С кем это вы тут развлекались, а? С миссис Мак-Класки, этой старой мегерой?

– К делу, – бросил Герти, ощущая себя безмерно уставшим. – Что вам от меня надо в этот раз?

Брейтман переменился в лице, и перемена эта понравилась Герти еще меньше, чем взгляд, хоть он и не мог точно сказать, в чем она заключалась.

– Вы не можете покинуть Новый Бангор.

Герти едва не подкинуло в кресле.

– Что?!

– Вы не можете покинуть Новый Бангор, – сдавленно повторил Брейтман, стараясь не глядеть на него. – В ваших же интересах. И… наших.

– Идите к черту! – воскликнул Герти. На его крик жалобным звоном отозвались чайные чашки. – Я убираюсь отсюда, и немедленно. Теперь я, кажется, имею на это право, а? Если вы еще не знаете, Бангорская Гиена мертв. Этой ночью количество Гилбертов Уинтерблоссомов на этом острове сократилось вдвое. А вскоре, заверяю вас, навсегда станет равным нулю!

Улыбка Брейтмана была достаточно кисла, чтобы в молочнике свернулись сливки.

– Не будем спешить. Открылись новые обстоятельства. Достаточно… необычные.

– Что бы у вас там ни открылось, я не имею к этому ни малейшего отношения! – бросил Герти. – Моя работа здесь закончилась. Новый Бангор призвал меня, чтоб стравить с самим собой. С собственными страхами. Не знаю, что им двигало, желание развлечься или научный интерес, как вас, но я выполнил все условия. Уверяю вас, это не было приятной задачей.

Герти на миг вспомнил страшное лицо умирающей Бангорской Гиены. Свое собственное лицо. И рассыпающийся среди грозовых туч огненный шар «Графа Дерби».

– Вы не понимаете, мистер Уинтерблоссом.

Герти захотелось схватить его за тощую бледную шею, пусть и принадлежащую Питерсону, чтобы хорошенько встряхнуть.

– Я понимаю главное! То, что через несколько дней взойду на палубу корабля и, бьюсь об заклад на тонну ванили, ни разу не обернусь, когда он будет отчаливать от пристани! Я вернусь в Британию, на континент, в свой родной город. Поступлю обратно на службу в канцелярию мистера Пиддлза и буду делать то, что умею делать. И то, чем занимался всю жизнь. Подшивать бумаги, регистрировать корреспонденцию и делать выписки. И если вдруг какой-нибудь идиот меня спросит: «А не приходилось ли вам бывать, случайно, в Новом Бангоре?», знаете, что я отвечу? Я отвечу: «Нет, приятель, а что это за место? Никогда о таком не слышал». Вот что я отвечу! Я сыт по горло вами и вашим островом! Это безумное место, и я буду счастлив позабыть о нем. Вернуться к нормальной жизни, в которой существуют законы логики и физики, в котором стрелки на часах вращаются в одном, раз и навсегда выбранном направлении!..

– Вы не можете, – тихо сказал Брейтман.

Герти осекся.

– Что вы хотите сказать?

Брейтман вздохнул и долго не выпускал из легких воздух, зачем-то разглядывая потолок. Эта пауза показалась Герти мучительной. Еще более мучительной, чем боль от зазубренного ножа, воткнутого в плечо.

– Вы не можете вернуться в Лондон, мистер Уинтерблоссом.

– Это еще что значит? О господи! Что-то случилось с Лондоном, пока меня не было? Умоляю, скажите что!

– Дело не в Лондоне. Дело в вас.

– Перестаньте говорить загадками, я и так сбит с толку. Значит, Лондон все еще существует?

Брейтман очень серьезно взглянул на него. Так, как если бы смотрел на неизвестный препарат в окуляр микроскопа. Неизвестный, но потенциально опасный препарат, которого стоит опасаться и с которым нечего нежничать.

– Все дело в вас, мистер Уинтерблоссом, – сказал он тихо. – Лондон существует, как и прежде. Но вернуться туда вы, боюсь, не в силах. И дело здесь не в билете.

Герти уставился на него, открыв рот и не зная, как реагировать. Отчего-то хотелось воскликнуть «Ах так?!», но это прозвучало бы глупо. Впрочем, все другие возможные слова в этой ситуации прозвучали бы не лучше.

– Потрудитесь сказать, мистер Брейтман, что вы имеете в виду.

Ученый вздохнул, но в этот раз обошелся без мучительной паузы.

– К сожалению, именно это я и имел в виду, – с усталой торжественностью сказал Брейтман, не меняя позы. – Сразу, как только мы расстались, я принялся за дело. Темпоральные шлюхи обитают не только в Полинезии, хватает их и на континенте. А уж в Лондоне… Я поднял на ноги всю нашу лондонскую агентуру. Между прочим, обошлось недешево. Но информация того стоила.

– Какая еще информация?

– Информация о человеке по имени Гилберт Уинтерблоссом.

Герти расхохотался.

– Вам мало было стащить мой бумажник? Ваши шпионы принялись разнюхивать все, связанное с моей лондонской жизнью? Превосходно. На чем еще специализируется ваш институт? Вымогательство? Кражи со взломом?..

Кажется, Брейтман его не услышал.

– Мне надо было догадаться с самого начала, – с досадой пробормотал он, ковыряясь ложкой в вазочке с ежевичным вареньем. – Но я позволил обмануть себя. С первой минуты зациклился не на том вопросе. На вопросе «Что связывает Новый Бангор и мистера Уинтерблоссома?».

– И что? – настороженно спросил Герти.

– Этот вопрос изначально был неверен. Мне с самого начала следовало задать себе другой.

– Какой же?

– «Что есть мистер Уинтерблоссом?»

– Вы сошли с ума, – твердо сказал Герти, поднимаясь на ноги. – А теперь убирайтесь прочь. Время Питерсона слишком дорого обходится, чтоб сумасшедшие вроде вас безжалостно его тратили. И вот еще: верните миссис Мак-Класки. Мне она показалась весьма славной дамой.

Брейтман не совершил попытки перегородить ему дорогу, но Герти, сделав два уверенных шага в сторону выхода, отчего-то остановился сам.

– Что вы имели в виду, когда это сказали? Каков ответ на этот нелепый вопрос?

– Он вам не понравится, – тихо сказал Брейтман, все еще разглядывая варенье. – Потому что дословно он звучит так: «Мистер Уинтерблоссом – миф».

– Дурацкая шутка, – буркнул Герти невольно.

– К сожалению, не шутка. Человек по имени Гилберт Уинтерблоссом никогда не жил в Лондоне.

Это было столь нелепо, что Герти несколько секунд переваривал услышанное. А когда захотел заговорить, выяснилось, что язык его частично онемел, как в тот раз, когда он случайно отведал рыбы.

– Похоже, темпоральные перемещения сильно повлияли на ваш рассудок, мистер Брейтман. На ва-шем месте я бы воздержался от них на какое-то время. Я прожил в Лондоне всю свою жизнь.

– Вы никогда не были в Лондоне, – твердо сказал Брейтман, глядя ему прямо в глаза. – Понимаю, вы сейчас растеряны и смущены. Но это так. Ни один ныне живущий там человек не знает вас. Не существуете вы и в документах. Вообще никаких следов вашего пребывания в столице метрополии. Мои темпоральные шлюхи перерыли все архивы, регистрационные бюро, полицейские журналы, реестры и записи. Ни одного Гилберта Н. Уинтерблоссома в Лондоне не значится. Более того, человек с таким именем никогда там не проживал.

– Что за вздор?

Брейтман покачал головой.

– На тысяча восемьсот девяносто пятый год в Лондоне и окрестностях проживают трое Уинтернайтов, шестеро Уинтерсов, добрая дюжина Уинтерблишей и, кажется, даже один Уинтерблум. Ни одного Уинтерблоссома.

– Вы сумасшедший! – выпалил Герти. – Я прожил там двадцать два года!

– Стокиш-лайн, сорок три?

– Откуда у вас мой домашний адрес? Ах да, визитные карточки… Да, я последние шесть лет я живу именно там. Если сомневаетесь, отправьте какую-нибудь темпоральную шлюху к моей домохозяйке, миссис Андерсон. Уж она скажет вам, кто такой Герти Уинтерблоссом. Только, бога ради, не вздумайте рассказывать ей что-нибудь про Новый Бангор, старушку хватит удар…

– Я уже говорил с миссис Андерсон, – невозмутимо отозвался Брейтман. – Она никогда не слышала про человека, которого зовут Уинтерблоссом. Последние пятнадцать лет у нее снимает комнату мистер Эндрю Миллер, главный бухгалтер компании «Риддлерз и Браун», специализирующейся на печатных машинках.

– Миллер? Какой еще Миллер? Что за ерунда?

– Вы ведь росли в сиротском приюте, если не ошибаюсь? В каком?

– Именно так. Приют Святой Агаты, это в…

– Я знаю, где это, мистер Уинтерблоссом. Не так давно я имел беседу с его настоятелем. В приюте Святой Агаты никогда не было ребенка с вашим именем.

– Какая-то мистификация, – выдавил из себя Герти, дрожащими руками пытаясь нащупать на столе чайную чашку. – Какой-то идиотский трюк! Вы что, хотите, чтоб я поверил, будто сам – призрак? Ерунда! Не знаю, что вы задумали, мистер Брейтман, и кого представляете, только меня вам не провести! А что насчет службы, а? Что насчет службы? Вы были в канцелярии у мистера Пиддлза? Уж он-то превосходно меня знает, смею заверить! Он считал меня самым многообещающим клерком и прочил в свои заместители!

Брейтман поднялся и мягко вынул из руки Герти прыгающую чашку.

– Я лично говорил с ним. В его канцелярии никогда не работал никакой Уинтерблоссом. И он был очень удивлен, когда я назвал это имя, поскольку слышал его впервые в жизни.

Герти вдруг почувствовал ужасную тяжесть, навалившуюся ему на темя. Такую, что, кажется, хрустнул позвоночник. Удивительно, какая в доме Питерсона духота, совершенно нет кислорода, как они здесь живут, в этом чертовом доме, в этом чертовом городе, в этом…

Брейтману пришлось подхватить его под руки и усадить обратно в кресло.

– Эй, полегче. Мне показалось, вы готовы лишиться чувств.

Герти попытался улыбнуться, но ужасная слабость распространилась, как выяснилось, и на мимические мышцы. Он мог лишь едва шевелить языком, да и тот был слаб, как умирающий угорь.

– Отличная шутка, мистер Брейтман. Вы меня проняли. Но, боюсь, я слишком устал, чтоб ее оценить.

– Это не шутка, – обронил Брейтман, озабоченно щупая пульс Герти. – И, честно говоря, я вам крайне сочувствую, но ничего не могу поделать. Лучше было сейчас рассказать вам правду, чем позволять и дальше гулять в потемках, рискуя на каждом шагу разбить лоб. Во всем Лондоне нет ни единого вашего следа. Ни малейшего. Я досконально проверил все, что мог. Человек по имени Гилберт Уинтерблоссом – миф. Он никогда не получал образования в том университете, который вы окончили. Его никогда не видел портной, чьи бирки находятся на вашем костюме. Он не платил налогов, не вступал в брак, не покупал в рассрочку, не был записан в библиотеках, не заказывал столиков в ресторанах, не обращался в прачечную, не вызывал водопроводчиков, не имел проблем с полицией, не писал объявлений в газету, не жертвовал на развитие богаделен и парусного спорта, не ездил железной дорогой… Неужели вы еще не понимаете?

– Он стер меня, – Герти казалось, что вместо слов он выжимает из себя соленую океанскую воду, невыносимо едкую, вперемешку с тиной, – эта дрянь стерла меня. Отовсюду, где я был. Как она стирает воспоминания других людей, да? Я прикоснулся к бесплотному чудовищу, победил его, но и сам стал бесплотен…

Во взгляде Брейтмана Герти померещилось сочувствие. Удивительно, прежде он не думал, что внимательный профессорский взгляд может выражать что-то подобное…

– Вы не поняли, – мягко сказал Брейтман, все еще удерживая Герти за руку. – Вас не стерли из Лондона. Вы никогда там не существовали. Вся ваша память о событиях, которые случались с вами до прибытия на остров, ненастоящая. Что-то вроде декораций.

– Ерунда. Я услышал зов и потому прибыл. Вы сами…

– Не было никакого зова. Не в вашем случае. Вы никогда не прибывали на остров.

– Но как…

– Вы всегда здесь были.

Только невероятная слабость помешала Герти вскочить на ноги. Брейтман мягко удержал его и перехватил руку.

– Спокойно… Все в порядке.

– Дайте мне револьвер, – процедил Герти, – и я разнесу вашу голову, как перезрелую тыкву! Вы с ним заодно, да? С островом? Это какой-то безумный заговор, еще одна попытка свести меня с ума. Вы этого хотите?

– Успокойтесь, пожалуйста. Поверьте, мне тоже было нелегко смириться с подобным положением вещей. Я считал, что привык к самым невероятным теориям и фактам, но вы… Простите. Даже не представляю, каково вам ощущать нечто подобное.

– Вы лжете! – Герти сделал еще одну попытку вырваться, не более успешную. – Я прибыл на остров! На «Мемфиде»! Я помню это! Это было три месяца назад! Я помню!

– «Мемфида» и в самом деле прибыла в порт три месяца назад. Только пассажира Гилберта Уинтерблоссома на ней не значилось. Все можно объяснить, хотя не уверен, что это объяснение вам понравится. Вы возникли именно в тот момент, когда корабль заходил в гавань. И это было первой минутой существования мистера Уинтерблоссома в реальном мире.

– А до того…

– До того вас просто не существовало. Вы материализовались именно тогда, когда впервые увидели Новый Бангор. Все остальное – я имею в виду ваши воспоминания о прежней жизни – не имеет связи с действительностью. Проще говоря, эти события никогда не происходили. Вы абориген, мистер Уинтерблоссом. Самый настоящий абориген Нового Бангора.

– Лейтенант на верней палубе… – Герти вспомнил офицера с непонятным нарукавным знаком, – первый человек, с которым я говорил здесь. Он спросил, как меня зовут…

– Неудивительно. Он видел вас впервые в жизни.

Герти вспомнил Новый Бангор таким, каким впервые его увидел с покачивающейся палубы «Мемфиды», устало заходящей в бухту, подобно тому, как неуклюжая морская корова заходит в стойло. Вспомнил дрожь палубы под ногами. Пронизывающий соленый запах океана. Себя самого – с новым саквояжем в руках, в костюме из светло-серой хлопковой саржи.

Улыбающегося непонятно чему, немного возбужденного Гилберта Натаниэля Уинтерблоссома, жадно глядящего в сторону приближающегося острова и готового впервые ступить на землю Полинезии. Человека, которого никогда не существовало. Который обрел плоть и разум лишь тогда, когда впервые вдохнул воздух острова.

– Будьте вы прокляты. – Должно быть, Герти на секунду все же лишился чувств, потому что обнаружил себя поддерживаемым Брейтманом и с холодной салфеткой на лбу. – Это все ложь. Вы мне врете! Меня зовут Гилберт! Натаниэль! Уинтерблоссом! Я прибыл из Лондона! Я деловод!

Он думал, что Брейтман будет с ним спорить. Что возразит. Или, еще лучше, закричит в ответ. Но ничего подобного не случилось. Брейтман лишь покачал головой:

– Мне очень жаль.

Некоторое время Герти просто молча сидел, глядя на свое отражение в остывшем чае. Отражение было знакомым вплоть до мелочей. Разве что волосы, когда-то элегантно причесанные, сейчас торчали во все стороны опаленной щеткой, а на лице повсеместно красовались ссадины и царапины. Непозволительный внешний вид для ответственного канцелярского работника. Это лицо он знал с детства.

Но у него никогда не было этого лица и этого детства.

Герти допил чай одним глотком, так резко, что Брейтман вздрогнул.

– Так значит, никакого Уинтерблоссома не существует? – спросил Герти, отставляя пустую чашку. – Выходит, меня нет и никогда не было?

Брейтман попытался протереть очки, которых у него не было. Точнее, не было у Питерсона.

– Ну почему же… Если рассуждать логически… Вы занимаете объем в пространстве, вы говорите и, вероятно, мыслите. Вы существуете. Вас зовут Гилберт Уинтерблоссом, и ваш возраст составляет немногим менее ста дней. В общем-то, вы еще очень юное существо, Гилберт Уинтерблоссом. – Брейтман улыбнулся, но улыбка получилась усталой и какой-то угловатой, точно неумело вырезанной ребенком из картона при помощи ножниц. – И кто знает, что из вас вырастет…

Теперь Герти стала понятна его скованность, как и его смущение, спрятанное за двумя покровами – за лицом Питерсона и высокомерием Брейтмана. Ученый смотрел на него как на странный и непонятный инструмент, созданный кем-то или чем-то, чуждым человеческой расе. Как на загадочный артефакт в прочной скорлупе, восхитительно манящий и одновременно пугающий. Способный скрывать в себе как величайшие открытия, так и смертоносное излучение.

– Раз я существую, скажите, кто я? – требовательно спросил Герти, всматриваясь в его лицо.

Брейтман коротко и даже с некоторой досадливостью развел руками.

– Откуда мне знать? Созданная островом сущность с непонятными свойствами и столь же туманным предназначением. Я даже не знаю, механизм вы, запрограммированный по определенному алгоритму на совершение каких-то задач, или самостоятельно мыслящее существо. Выполняете вы волю острова или свою собственную.

Герти отчего-то ощутил себя угольщиком. Человеком, чьи внутренности медленно обращаются в пепел. Только в его теле не было смертоносного жара. Одни лишь холодные и липкие хлопья золы.

– Злая ирония. – Герти протянул руки к камину, чтобы согреть внезапно озябшие пальцы. – Все это время остров казался мне чужеродным и враждебным. Я ждал малейшей возможности оторваться от него, не представляя, что это столь же нелепо, как палец, пытающийся оторваться от руки. Я его часть.

– Вы его часть, – согласился Брейтман. – И, как знать, может, не самая худшая, а?..

Герти вдруг вспомнил взгляд Сатаны, устремленный на него в упор.

«КАКАЯ НЕЛЕПАЯ ШУТКА! КАК ЭТО ВОЗМОЖНО?»

В тот миг, когда этот взгляд проник в душу Герти, случилось что-то, что разрушило связь счислительной машины и вселившегося в нее духа. Все это время он, как и мистер Беллигейл, полагал, что виной всему был безвестный жук, угодивший на контакт гальванической цепи. Но что, если…

Что, если Сатана попросту увидел в тот момент его истинную природу, настолько его потрясшую, что счислительная машина не смогла функционировать, приняв за данное величину «Герти Уинтерблоссом»? Невозможную, несуществующую, невероятную величину, чье появление не было обусловлено никакими физическими или логическими законами.

Величину, возникшую в один прекрасный день на раскаленной палубе корабля из воздуха по капризу неизвестной сущности.

Одну очень наивную, очень смешную и очень самоуверенную величину…

– Зачем вы мне все это рассказали? – устало спросил Герти.

– Чтобы вы не покинули остров. Я пытаюсь предотвратить те последствия, которые невозможно предсказать. Никто не знает, что произойдет, если часть Нового Бангора попытается отделиться от целого. Ни одна наша теория не предполагала чего-то подобного.

– Разумеется, – пробормотал Герти, вспоминая горящий дирижабль, медленно падающий сквозь облака, рассыпающийся и сплющивающийся под напором ветра. – Разумеется…

Бангорская Гиена тоже был переменной «Герти Уинтерблоссом», пусть и принял немного иное значение. Остров не отпустил его.

– Сохраняйте веру и самообладание, – посоветовал Брейтман. – Я понимаю, какой груз обрушился на вас только что, но стоит обращать внимание на положительные стороны. Например, теперь мы точно знаем, почему Новый Бангор заботился о вас. Он защищал свое лучшее творение.

– Или свой эксперимент, – пробормотал Герти. – Или свой парадокс. А может, свое произведение искусства. Или свою шутку…

Брейтман не смог возразить. Лишь беспомощно пожал плечами.

Герти поднялся на ноги. Удивительно, он больше не чувствовал слабости, хотя пальцы все еще были озябшими и слегка дрожали. Может, он вообще не способен чувствовать слабость, как и все прочее, что обыкновенно чувствует человек, и все это было обычным самовнушением?.. Пошевелив левой рукой, Герти зашипел от боли в плече. Нет, некоторые ощущения, судя по всему, ему придется терпеть. А вот как долго?..

– Куда вы направляетесь? – с беспокойством спросил Брейтман.

Он даже сделал полшага к Герти и напрягся, как будто собирался задержать его, положив руку на плечо. Но не задержал.

– Какая разница? – устало улыбнулся Герти.

– Не хочу, чтобы вы попали в… неприятности.

– Разве у меня могут быть неприятности? Я же уполномоченное лицо острова, если подумать. Кто мне сможет помешать?

Брейтман вновь попытался протереть несуществующие очки. И вновь едва не выбил себе глаз пальцем.

– Я могу что-нибудь для вас сделать? – только и спросил он.

Герти задумался.

– Да, – сказал он, – кое-что можете. Вы можете одолжить мне пиджак.

* * *

Ял, который Герти обнаружил в порту, не производил впечатления нового.

Это был потрепанный швертбот с облупившейся от соли и солнца краской, но вполне крепкий, насколько мог судить Герти. Он плохо разбирался в больших лодках, и весь его опыт сводился к лодочным прогулкам по Темзе, но он рассудил, что ял находится во вполне пригодном состоянии и не собирается развалиться, лишь только отчалив от берега.

Весь его опыт… Герти рассмеялся, заботливо укладывая обнаруженные под банкой паруса. Он никогда не был на Темзе. Все, что происходило с ним за пределами Нового Бангора, было сном, одним большим затейливым миражом. Но сейчас это уже не имело значения.

Герти погрузил несколько ящиков консервов и два больших бочонка пресной воды. Места в лодке осталось порядочно, и неудивительно – других вещей он брать не планировал. У него не было ни инструментов, ни теплых вещей, ни лекарств, ни даже карты. Карта – самая бесполезная на свете вещь, когда собираешься отплыть от Нового Бангора. С тем же успехом можно отправиться в плавание по направлению к ближайшей звезде, захватив для навигации старый кроссворд.

Новый Бангор выглядел как обычно. Со стороны заброшенной пристани, облюбованной Герти, город походил на самую настоящую свалку вещей, высыпавшихся через прореху в мешке старьевщика, пеструю и бесформенную. Новый Бангор выглядел в точности таким же, каким Герти увидел его три месяца назад. Впрочем, в этот раз его взгляд уже выхватывал больше. Герти видел медные купола Коппертауна, унылые громады Олд-Донована, однообразные склады Клифа и лоскутные кусочки Редруфа. Где-то там, среди нагромождения домов, церквей, лавок, гостиниц и казарм, кипела истинная жизнь Нового Бангора. Непонятная, пугающая, странная, которая всегда останется для него чужой, несмотря на то, что он сам по себе – живое воплощение острова.

«Здесь я всегда буду чужим, – подумал Герти, погрузив последнюю бочку и вытирая со лба пот. – Этот город невозможно понять, даже если прожил здесь тысячу лет. Даже если сам являешься плотью от его плоти. И забыть его тоже невозможно. Другого такого нет и, скорее всего, никогда не будет. Безумный, страшный, невероятный город. Который не может существовать, но наперекор всему сущему существует. Не корабль-призрак, а просто город на спине огромной древней рыбы. Мудрой и насмешливой одновременно. Удивительное дело – кажется, иногда я буду по нему скучать».

Герти улыбнулся на прощание городу. Неожиданно искренне.

«Если не пойду ко дну, налетев на невидимую стену, – подумал он. – Если не окажусь раздавлен каким-нибудь нарвалом, отойдя на милю от берега. Если не умру от голода и жажды, оказавшись в бескрайнем океане. Если не сойду с ума от одиночества и страха. Если не…»

«Заткнись, приятель, – буркнул полковник Уизерс, все утро находившийся в раздражительном состоянии. – Лучше проверь еще раз гафель и запасной гик. Я не хочу оказаться на этой консервной банке в хороший шторм, лишившись управления».

Несмотря на возбуждение от предстоящей дороги, Герти ощутил, что покидает остров с тяжелым сердцем. Как будто оставил в нем что-то помимо теплых вещей и карты, что-то, что обязательно надо было захватить с собой…

Жаль, не успел попрощаться с Муаном, хоть и оставил для него записку вместе с внушительной суммой выходного пособия. Рассудительный полинезиец попросту не отпустил бы его в подобную авантюру. Неплохо было бы повидаться на прощание и с Питерсоном, он, судя по всему, славный малый, хоть его постояльцы и беспокойны. Герти поймал себя на мысли, что даже зловещую Канцелярию вспоминает с некоторой ностальгией. Последнее было удивительнее всего. Настолько, что даже пугало.

«Я слишком долго пробыл крысой, – подумал Герти, качая головой. – Должно быть, это наложило на меня свой отпечаток».

«Пошевеливайся, – окликнул его полковник Уизерс, тоже, кажется, немного нервничающий в преддверии плавания. – Будет жаль, если упустим хороший ветер. Если не врет чутье, поднимается славный отвальный пассат. Будем делать добрых пять узлов. И не забудь шкоты, Уинтерблоссом, дырявая голова».

Герти отошел от яла, чтобы подобрать уложенный в бухту трос. И споткнулся на ровном месте, обнаружив, что на этой бухте сидит и непринужденно курит человек.

Облаченный в строгий костюм абсолютно черного цвета, этот человек выглядел весьма нелепо на фоне заброшенной пристани и слизанного тысячами волн мола. Впрочем, так же искусственно и неестественно он, наверно, выглядел бы в любом ином окружении. Такова уж была его природа. Которая, как и природа Герти, едва ли поддавалась какому-то изменению.

– Хорошая погода, – заметил он задумчиво, сплевывая табачную крошку в набегающую волну. – В самом деле, хорошая погода. Люблю запах океана. Надо почаще выбираться из кабинета, чтоб вспомнить его.

Герти остановился, забыв, зачем шел. Удивительно, что страха он не испытывал. А может, это была какая-то новая категория страха, не порождающая ледяных муравьев на спине, которую ему прежде не приходилось испытывать.

Герти был безоружен. Где-то в яле должен был лежать узкий рыбацкий нож, но сама мысль о том, чтобы взять его в руки, показалась столь нелепой, что Герти поневоле улыбнулся.

– К вечеру будет буря? – только и спросил он.

Человек в черном костюме неожиданно внимательно посмотрел ему прямо в глаза. Ветер, вечно терзающий гавань, тормошил воротник и полы его пиджака, делая человека похожим на взъерошенного черного ворона, наблюдающего за морем.

– Нет, – серьезно сказал человек. – Бури не будет. Будет хороший солнечный день. Бури здесь, в Новом Бангоре, весьма редки. Если одна отгремела, следующая будет нескоро.

Герти чувствовал себя слишком уставшим, чтобы пытаться найти в этих словах скрытый смысл.

– Почему вы здесь, мистер Шарпер?

Секретарь Канцелярии мягко улыбнулся. Его зеленые, с дымкой, глаза сейчас напоминали цвет самого океана.

– Мне показалось, нельзя отпускать моего лучшего служащего в путь просто так. В конце концов, мы с вами проработали бок о бок немало времени. И, поверьте, это время я всегда буду вспоминать с удовольствием. К тому же я кое-что должен вам передать…

Герти побледнел, когда узкая ладонь мистера Шарпера скользнула в карман пиджака. Он не знал, что увидит в ней, когда она вынырнет обратно. Не хотел знать. А может, просто боялся.

– …я счел себя обязанным передать вам рекомендательное письмо. Быть может, оно пригодится вам на следующем месте службы, куда бы вы ни направились.

В руке мистера Шарпера появился самый обычный конверт без всяких отметок и штемпельных оттисков. Герти протянул к нему руку. Так осторожно, точно это была смертельно ядовитая змея. На ощупь конверт оказался мягким и почти невесомым. Герти стал вертеть его в руках, не находя смелости распечатать.

– Вы…

Он хотел что-то сказать, но, встретившись с насмешливым взглядом мистера Шарпера, замолчал. Кажется, это была та самая ситуация, когда слова оказались не нужны.

– Вы знали, – только и сказал Герти.

К его изумлению, секретарь рассмеялся. Искренне и раскатисто, как человек, услышавший замечательную шутку.

– Господи, полковник! Я же не какой-нибудь хозяин бакалейной лавки! Я же секретарь Канцелярии, черт возьми! Разумеется, я все знал.

– С самого начала, – тихо сказал Герти.

– С самого начала, – эхом повторил мистер Шарпер.

Отсмеявшись, он с удовольствием сделал затяжку и выпустил в море густую табачную струю. В его зеленых глазах все еще сверкали озорные чертики, из-за которых Герти тянуло отвести взгляд.

– В конце концов, это моя работа – знать все, что происходит на этом острове. Простите, мне стоит называть вас мистер Уинтерблоссом?

Герти безразлично махнул здоровой рукой.

– Называйте как хотите. Какая разница?

– Верно, – согласился мистер Шарпер, – никакой. Так значит, решили предпринять небольшую морскую прогулку?

– Что-то вроде того, – неохотно сказал Герти, разглядывая шелестящие ультрамариновые волны и стараясь не замечать угловатого черного вкрапления на их фоне. – Так вы позовете своих крыс? Или не хотите уступать никому удовольствие взять меня?

– Взять вас?.. – Мистер Шарпер непонимающе уставился на него. – Это было бы крайне глупо с моей стороны, не так ли?

– Значит, вы не собираетесь мне мешать?

– И в голову не приходило. Я здесь, чтоб пожелать вам приятного пути.

– Выходит, у Канцелярии нет ко мне вопросов? – недоверчиво уточнил Герти.

Мистер Шарпер улыбнулся. Улыбкой, похожей на пробоину в боку тонущего корабля.

– Запомните, мистер Уинтерблоссом, – медленно и внушительно произнес он, – у Канцелярии никогда не бывает вопросов. Она сама – ответ на любой существующий вопрос. Просто вы этого еще не поняли.

Герти не хотел понимать. Перекладывая из руки в руку трепещущее на ветру письмо, он спросил:

– Что будет со мной? Там, дальше?

Мистер Шарпер пожал плечами.

– Представления не имею. Я знаю, что происходит на этом острове – и только. Все, что дальше, – он сделал протяжный жест, охватив весь видимый горизонт, – вне пределов моей юрисдикции. Если вы понимаете, что я имею в виду.

– Понимаю, – Герти кивнул ему, – конечно.

Он не знал, уместно ли будет повернуться к сидящему секретарю спиной. И сможет ли он это сделать. Поэтому он остался стоять на месте, изучая до блеска начищенные черные ботинки мистера Шарпера. Тот молча курил, щурясь в сторону океана.

– Пожалуй, у меня еще кое-что для вас, мистер Уинтерблоссом. В придачу к рекомендательному письму и пожеланию удачи.

– Что?

– Предложение, – спокойно произнес секретарь. Его изумрудные глаза мягко светились. – Я бы хотел предложить вам новую должность. Скажем, должность третьего заместителя в моей Канцелярии.

Герти попытался рассмеяться, но не смог.

– Вы с ума сошли.

Секретарь просто улыбнулся.

– Мне отчего-то кажется, что вы станете самым удачным приобретением нашей Канцелярии. Если, конечно, согласитесь остаться.

– Вы предлагаете мне остаться? – Герти едва не закашлялся. – Мне? Вы даже не знаете, кто я. Я и сам не знаю, что заложил в меня остров. Быть может, я тикающая бомба в человеческом обличье. Или шкатулка Пандоры. Или…

– …или мистер Гилберт Уинтерблоссом, – невозмутимо заметил секретарь, – в каком качестве вы мне и пригодитесь.

– Вы не понимаете. Я непредсказуемо воздействую на остров. Я та сила, которая колеблет стрелки часов. Быть может, я появился для того, чтобы когда-нибудь уничтожить Новый Бангор. Или превратить его во что-то совершенно другое. А вы, вместо того чтоб избавиться от такого подарка, предлагаете мне место в вашей Канцелярии? Вы смеетесь?

Глаза мистера Шарпера действительно смеялись, но сам он при этом каким-то образом сохранял самую внушительную серьезность.

– Или же вы станете той силой, которая будет хранить Новый Бангор. Как знать?

– Держать меня здесь – то же самое, что жонглировать колбой с нитроглицерином. Мне понадобилось немногим больше двух месяцев, чтобы вызвать явление Сатаны. Вы уверены, что вам нужен именно такой человек на острове?

Выражение на лице мистера Шарпера оказалось невозможно прочесть, несмотря на то, что все черты его лица по отдельности казались вполне тривиальными. Это было сродни попытке читать книгу на несуществующем языке: буквы не складывались в слова.

– Мне отчего-то кажется, что Новый Бангор с этим справится. К тому же мне кажется, вы сами не так уж и спешите покинуть остров.

– Это то, о чем я мечтал с первой минуты, – искренне сказал Герти.

Мистер Шарпер медленно затушил папиросу об истертый камень мола, задумчиво наблюдая за тем, как садятся на поверхность океана крошечные пылинки сгоревшего табака.

– Вы любопытны, мистер Уинтерблоссом. И гораздо более любопытны, чем вам кажется. Вас манят тайны и вещи, которые невозможны в принципе. Вам было бы скучно в Лондоне. А в Новом Бангоре для вас всегда найдется пара новых тайн. Кроме того… – Мистер Шарпер поднялся с канатной бухты и отряхнул свои черные брюки. Без всякой нужды – на них и так не осталось и пылинки. – Кроме того, мне кажется, с каждым днем вашего пребывания здесь их количество будет только увеличиваться. А теперь извините, вынужден откланяться. К сожалению, не смогу наблюдать за вашим отплытием, у меня ужасно много дел в Канцелярии. Вы даже не представляете, как мы завалены делами в последнее время…

Приподняв двумя пальцами черную шляпу, мистер Шарпер улыбнулся на прощание и зашагал в сторону берега. Он держался неестественно ровно, даже шагая по истершимся ступеням мола, отчего казалось, что это не человек, а безмолвно движущаяся тень. Или уменьшающаяся в размерах стрелка часов.

Герти несколько секунд смотрел ему вслед. Потом, усмехнувшись, разорвал пополам конверт, который все это время держал в руках. И совершенно не удивился, обнаружив его содержимое.

– Эй! Господин секретарь?

Часовая стрелка на мгновение остановилась.

– Да, мистер Уинтерблоссом?

– Ваш конверт! Он ведь пуст!

Герти не видел улыбки мистера Шарпера, который стоял к нему спиной. Но отчего-то знал: секретарь Канцелярии сейчас улыбается.

– Я знаю. А какие еще рекомендации может получить человек, который умеет делать невозможное? И который невозможен сам по себе?

– И в самом деле…

Герти рассеянно взглянул на пустой конверт, а когда мгновением позже поднял глаза, мистера Шарпера уже не было. Мол был совершенно пуст. Но Герти стоял и смотрел на него довольно долго, сам не зная зачем. До тех пор, пока его не окликнул сердитый голос полковника Уизерса: «Не стой как столб, чтоб тебя! Время отчаливать! Пропустим ветер!»

«Одну минуту, полковник. Мне надо подумать».

«О чем еще ты собрался думать, садовая голова?»

Герти не ответил. Все еще сжимая в пальцах пустой конверт, он опустился на канатную бухту, на которой прежде сидел сам секретарь. Как и всякий человек, любующийся утренним океаном, в эту минуту он выглядел отстраненным.

Но смотрел он не на океан.

Он смотрел на город.

Одесса. 2015

От автора

Меня зовут Константин Соловьев. Родился в 1982-м году в Одессе.

Считать себя писателем не привык, в душе я все еще обычный русский литератор. Человек, пишущий для себя, по велению души, и пишущий довольно… странные вещи. Мертвые немецкие солдаты, поднимаемые раз за разом на безнадежный штурм траншей имперскими некромантами. Гензель и Греттель, блуждающие по изъеденному генетической скверной Железному Лесу. Таинственный остров на окраине британской Полинезии, на котором отчего-то вся рыба объявлена табу, колониальным управлением ведает гигантская паровая машина, а зловещие крысоподобные клерки таинственной Канцелярии выглядят так, словно не прочь сожрать всякого гостя, сующего свой нос в здешние порядки…

Многие читатели считают, что пишу я вещи мрачные и подчас откровенно страшные, полные натуралистичных подробностей, жутких существ и самых неприятных допущений, даже относят к «темной волне» фантастической литературы. Не берусь спорить, мне и в самом деле ближе темные оттенки палитры, но только лишь потому, что мой основной литературный интерес – это человек.

Неважно, будет ли это давно потерявший человекоподобную форму мутант, живой мертвец в кайзерской форме, одержимая адскими демонами ведьма или простодушный клерк Герти Уинтерблоссом, впервые ступивший ногой на землю Нового Бангора в «Канцелярской крысе», облаченный в щегольский саржевый костюм, еще не представляющий, с какого рода материями отныне предстоит иметь дело его скромной натуре…

Что такое человек? Как долго человек будет оставаться человеком, если его поставить в запредельные для существования условия? Какие формы способен принять человеческий рассудок, силясь уцелеть? Какие черты, пороки и склонности сохранит, какие безнадежно утратит?.. Чтобы ответить на эти вопросы не подходят теплые и уютные пастельные цвета. Нужны угольно-серые и черные, иногда даже откровенно жуткие, которых и на свете-то не бывает, что ж, таких у меня тоже запасено с избытком.

Впрочем, книги не всегда правдиво рассказывают об авторе. Человеком мрачным себя не считаю, напротив, скорее добродушным, спокойным и ироничным.

Константин Соловьев

Примечания

1

Пер. С. Маршака.

2

Капитан Джон Франклин – глава пропавшей в 1847 году британской экспедиции по поиску северо-западного прохода из Атлантического в Тихий океан.

3

Франко-прусская война 1870–1871 гг.

4

«Панч» (англ. Punch) – британский литературно-сатирический журнал, издававшийся с 1841 года.

5

Фрагмент старобританской песни Cam Ye O’er Frae France («Из Франции прибыли?»), датируется серединой XVIII века. Впервые была опубликована в сборнике Джеймса Хогга.

6

Эдвард Бенсон – епископ Кентерберийский, глава англиканской церкви до 1896 года.

7

Килдеркин – старинная английская мера жидкости, приблизительно равная 83 литрам.

8

«Тетя Энн» – роман британской писательницы Люси Клиффорд, 1893 г.

9

«Зубы Ватерлоо» – устоявшееся название для британских зубных протезов, материалом для которых долго время оставались зубы погибших в битве при Ватерлоо солдат.

10

Битва при Абукире (1798) – решающее морское сражение между Великобританией и Францией.

11

Александр Генри Халидей (1807–1870) – ирландский энтомолог.

12

Джордж Буль (1815–1864) – английский математик и логик, один из основоположников математической логики.

13

Феликс Х. Клейн (1849–1925) – германский математик.

14

Реноме (фр. renommee) – репутация, слава.

15

Митральеза (фр. Mitrailleuse) – скорострельное многоствольное оружие второй половины XIX века, предвестник пулемета.

16

Хаудах (англ. howdah) – короткоствольное крупнокалиберное оружие под патрон охотничьего типа.

17

Томас А. Эдисон (1847–1931) – американский изобретатель и предприниматель, а также популяризатор электрической техники.

18

Джабир ибн Афлах – арабский математик и астроном XII века.

19

Шарль Мерэ (1835–1911) – французский математик, основоположник теории вещественных чисел.

20

Ракета Конгрива – пороховая ракета, разработанная Уильямом Конгривом в первой половине XIX века.

21

113° по Фаренгейту равны 45° Цельсия.

22

В отличие от католиков, допускающих одержимость дьяволом и, соответственно, ритуалы экзорцизма, протестанты вплоть до начала XX века не поддерживали подобную теорию, полагая ее не соответствующей Святому Писанию.

23

«Малый Ключ Соломона» (лат. Lemegeton Clavicula Salomonis) – известный средневековый гримуар, посвященный христианской демонологии и содержащий описания 72 демонов.

24

Зах 3:1.

25

Мк 1:32.

26

Лк 4:33.

27

Мк 5:1.

28

Лк 8:30.

29

Текст обряда экзорцизма на латыни. «Изгоняем тебя, дух всякой нечистоты, всякая сила сатанинская, всякий посягатель адский враждебный» и далее.

30

Градус Реомюра – единица измерения температуры, предложенная естествоиспытателем Р. А. Реомюром в XVIII веке.

31

Двойной шаг – мера длины в Древней Греции, равная 1,48 метра.

32

Эмма Гамильтон (1765–1815) – любовница адмирала Нельсона.

33

Руритания – вымышленная европейская страна, фигурировавшая в литературе XIX века.

34

Либераталия – вымышленное Даниэлем Дефо государство пиратов.

35

«У короля много!» – клич, приписываемый английским морякам, произносимый в момент гибели человека или корабля.

36

Пер. А. Гутермана.

37

В соответствии со Священным Писанием, Моисей голодал сорок дней, записывая слова Завета.

38

Тангароа – божество неба в некоторых частях Полинезии.

39

Дерринжер – общее название для небольших короткоствольных пистолетов скрытого ношения.

40

Англо-персидская война (1856–1857).

41

Персивал Харрисон Фосетт (1867–1925) – британский путешественник и археолог, совершивший несколько экспедиций по Бразилии и Боливии.

42

Шрифт, разработанный мастерской Miller & Richard в середине девятнадцатого века.

43

«Куантро» – марка крепкого французского ликера.

44

Роберт Джеймс Фитцсиммонс (1863–1917) – известный британский боксер в тяжелом весе.

45

Атуа – духи в мифологии народов Полинезии.

46

Аркбутан (фр. arc-boutant) – наружная каменная полуарка с опорным столбом.

47

В 1886-м году шотландский писатель Роберт Стивенс издал книгу «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

48

«Север и юг» – роман британской писательницы Элизабет Гаскелл, издан в 1855 году.

49

Гран – британская мера веса, приблизительно 65 мг.

50

Поместье «Брикендон и Вулмерс» (англ. Brickendon and Woolmers Estates) – одно из каторжных поселений в Австралии.

51

Hippopotamus amphibius amphibius Linnaeus – подвид бегемота, обитающего в Африке.

52

Пятого ноября в Великобритании отмечается «Ночь порохового заговора», во время которой традиционно сжигают чучело Гая Фокса.

53

Градирня – устройство для испарения или охлаждения большого количества воды, своего рода большая труба.

54

Toko (язык маори) – шагай.

55

Джон Булль (англ. John Bull) – собирательный архетипический образ англичанина.

56

Kèmu (язык маори) – игра.

57

Пляска святого Витта (хореический гиперкинез) – синдром, характеризующийся беспорядочными, отрывистыми, нерегулярными движениями.

58

Давид Ливингстон (1813–1873) – британский путешественник и исследователь Африки.

59

Upoko oki (язык маори) – дубовая голова.

60

Ахав – персонаж романа «Моби Дик» (1851) Германа Мелвилла, капитан китобойного судна, посвятивший свою жизнь охоте на белого кита.

61

«Фиджийская русалка» – общее название популярного в XIX веке фальшивого музейного и ярмарочного экспоната, представляющего собой рыбий хвост, пришитый к верхней половине туловища обезьяны.

62

Ремора – в греческой и римской мифологии гигантская рыба с присоской, которая приклеивалась к кораблям и задерживала их.

63

Экседра – полукруглая ниша в стене.

64

Мистер Хайд – персонаж романа «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Роберта Стивенсона, воплощение злого начала доктора Джекила.

65

Modus operandi (лат.) – образ действия.

66

Вплоть до 1941 года лондонская крепость Тауэр использовалась и в качестве тюрьмы.

67

Корсиканец – прозвище Наполеона Бонапарта, приговоренного к заключению на острове Святой Елены.

68

Джордж Брайан Браммел (1778–1840) – английский законодатель моды и образец для подражания.

69

Эллинг – ангар для дирижаблей.

70

60 футов – приблизительно 18 метров.

Content

Константин Соловьев
Канцелярская крыса. Том 2

Часть 4 Машины и демоны

Часть 5 Охотники на левиафана

От автора

Примечания