Котов Алексей Николаевич

Записки церковного сторожа

Записки церковного сторожа

01. Страж. Утро.

Кто – я?..

Я – все и ничего.

Я разделен на «все»

и «ничего» спервоначала —

я тот, кто уплывал

и тот, кто на причале

встречал себя же самого.

… Пол-пятого в январе не утро, а торжествующая ночь. В моих руках широкая «снежная» лопата и замок, и поэтому мне приходится толкать высокую, заиндевелую дверь храма плечом. Дверь издает тяжелый листовой грохот, медленно открывается и угрюмый железный звук сливается с беззвучной метелью. Уже через секунду он бесследно растворяется в первозданном хаосе черно-белого, меня обнимает ночь и кружащийся снег.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного!»

Я еще не надел перчатки и замок в руках мгновенно теряет теплоту. Такое ощущение, что я держу в руках кусок льда. Теплая молитва гаснет как свеча на ветру.

Продеваю дужки замка в дверные проушины. Ключ… Вот дьявольщина! Не поворачивается. Холод железа жжет пальцы и просачивается до костей. Рывками дергаю ключ: ну, ну же!.. В спину хлещет метель. Возле самого кончика носа, как стена, черная дверь. Я чувствую ее ледяной, железный запах. Ключ неохотно поддается, но только наполовину. Господи, не успел выйти, а уже проблемы. Я трясу замок. Давай-давай, а то убью!.. Ключ, наконец-то, поворачивается до упора.

Оглядываюсь… Ну и намело! Два десятка порожков уходят вниз, к земле, и их почти не видно под сплошным, похожим на скомканное одеяло, сугробом.

Сильно тошнит… Вчера вечером мне не нужно было пить аспирин, но снова поднялась температура. Рот заполняет слюна, я торопливо глотаю ее, но спазм снова сжимает желудок. В храме тошноты не было. Наверное, проблема не только в том, что я плохо переношу аспирин, даже не в простуде, а еще и в холоде.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного…»

Молитва словно долетает до меня оттуда, из-за двери теплого храма, к которому я стою спиной. А здесь, на порожках, только отчуждение, ночь и холод… Метель швыряет в лицо очередную горсть колючих, холодных снежинок.

Как же мне плохо!.. Тошнота отступает, но ее тут же сменяет кашель. Я сгибаюсь, опираясь на лопату. Движение отдается ломотой в спине, ребрах и шее. Кажется, что кашель начинается в самой глубине тела и не в легких, а в судорожно сжатом желудке. Господи, словно перемололи всего, потом вывернули наизнанку и выплеснули наружу все теплое и живое. Сейчас бы стакан кофе, сигарету, а потом нырнуть под толстое одеяло и ни о чем не думать. Ни-о-чем! Чтобы слабость вдруг стала сладкой истомой, а не ноющей болью… Чтобы я смог отшатнуться и послать куда подальше эту темную метель… «И чтобы лампа на столе загорелась…»

Я, наконец, справляюсь с кашлем, и думаю, откуда вдруг взялась «лампа на столе». Кажется, это из «Мастера и Маргариты» Булгакова… Из просьбы Маргариты к Воланду.

Принимаюсь за работу. Первым делом освобождаю от снега крохотный пятачок на площадке возле двери. Потом провожу лопатой черту вдоль – рву снежное «одеяло» надвое. Начало положено. Я как старый, заржавевший робот с потухшими лампочками-глазами – каждое усилие дается с трудом, а машинная программа, не та, что в опустевшей голове, а та, что на уровне живота, выдает только одно: надо, надо, надо!.. Надо чистить снег.

Полностью закончив с верхней площадкой перед дверью, я принимаюсь за порожки. Стоя на верхнем, очищаю тот, что ниже. Сначала сгребаю снег налево, потом – направо. Три метра туда, три – сюда. Но снега слишком много и мне приходится делать не один заход, а два или даже три, подчищая остатки. И только потом я спускаюсь на ступеньку ниже.

Надо, надо, надо!.. «Надо» – это смысл всего сущего и единственная ниточка, которая связывает меня с реальностью. Я вижу снег и понимаю только то, что его нужно чистить. Больше ни о чем не нужно думать и вспоминать. Даже о лампе в зеленом абажуре.

Изнутри, пытаясь заполнить собой пустоту, снова выплывает почти неслышимое: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного…»

Слова молитвы врублены в память, как в холодный, оледеневший гранит. Но я не прошу Бога. Просят тогда, когда чего-то хотят…

А чего хочу я?

Кофе и сигарету.

Теплоты и покоя.

А еще я знаю, что все можно перетерпеть: холод, снег, болезнь и даже первозданный, снежный хаос. Такое уже было. Нужно просто сжать зубы и работать. Это все!.. Это – истина. Она сиюминутна, но кроме нее ничего нет. И, наверное, поэтому так тихо, едва слышимым шепотом у самых губ, звучит молитва.

Вы-жи-ва-ние… К моему теперешнему положению и состоянию подходит именно это слово – выживание. Оно кажется мне неприятным, потому что похоже на «выжимание». Сильные руки могу легко выжать мокрую губку, бросить ее на кухонный стол и она впитает в себя ту влагу, на которую упадет. Я сейчас и сам такой – губка, наполненная чем-то неопределенным: случайными мыслями, вынужденными движениями, терпением…

Снова тошнит. На секунду останавливаюсь и понимаю, что вспотел. Что-то слишком уж быстро. Наверное, опять поднимается температура. Влажное лицо до боли остро чувствует холод и уколы снежинок.

«Разозлись!..» Нет, это не мысль и не команда самому себе, а, скорее, очередная жалкая попытка заполнить болезненную пустоту внутри.

Лопата врезается в снег. Сгребаю вяло ненавидимое, белое и рыхлое налево, потом направо… Снова налево и направо. Пятый порожек, шестой… Девятый. Злость гаснет без следа. Для нее нет причины, потому что невозможно ненавидеть снег. Вокруг меня безразличное белое море, местами заляпанное, а местами перерезанное как проводами, тенями черного. Этот мир слишком огромен для выдавленной через силу злости.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного…»

Кофе и сигарету…

Теплоты и покоя…

Молитва звучит как эхо… Эхо чего? Не природа, а человеческая сущность не терпит пустоты. Обращенные – нет, не к Богу, а в пустоту! – слова единственное, что дается мне без усилия. Да, я молюсь… Но во мне нет веры. Нет ни капли. Я просто тупо и бездумно повторяю слова погасшей еще там, у двери храма, молитвы. На что я надеюсь? На то, что я знаю, а я знаю лишь то, что все можно перетерпеть. Мне только не на что опереться… Хотя бы на миг. И что-то сжатое холодом внутри меня раз за разом пытается опереться на молитву, которой я разучился верить. Она сильнее, чем придуманная ненависть к снегу, но такая же крошечная, как пар от дыхания изо рта.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного…»

Когда что-то пишешь в «ворде», можно легко скопировать фразу – выделил и скопировал. А потом, нажимая на кнопку «мышки», ее можно повторить хоть тысячу раз. Сейчас я делаю примерно то же самое – бездумно копирую фразу. Возможно, в церковном тепле и перед иконой это имело какой-то смысл, но сейчас?..

Лопата скребет снег… Налево и направо. Это мой мир, он узкий, не более шести метров, ребристый и ведет в низ. А внизу такие огромные сугробы, что кажется мне придется рыть в них нору.

Вдруг всплывает нелепая мысль: я умру сейчас, да?.. Улыбаюсь одними губами: с чего это вдруг? Темнота внутри заметно оживает. Она говорит: ты умрешь, потому что в тебе нет страха смерти, а значит, ты беззащитен. Сейчас ты можешь взлететь в небо или шагнуть в бездну и совсем не удивишься и не испугаешься этому. В тебе нет ничего, кроме меня, – темной пустоты – понимаешь? Ты уже часть меня здесь, а может быть уже там, за забором, в мешанине из гаражей между холодных стен, похожих на могильные плиты.

Вздрагиваю… Чушь, бред! Снег ссыпается с лопаты, и нижний порожек сравнивается с верхним. А черт!.. Уснул в хомуте, да? Греби снег, греби! Все пройдет. И это утро, похожее на ночь, и хмурый день, похожий на вечер и длинная-длинная ночь, спасти от которой может только сон.

Приходит ощущение жажды… Нет, пить не хочется – сейчас меня просто стошнило бы от воды – но жажда так же реальна, как и пустота. Это жажда слов. Человек не может ни о чем не думать.

Я думаю слова: «Все пройдет».

Напираю на лопату: давай, давай!..

Я понимаю только слова: «Все пройдет и это тоже…»

Темнота смеется. Все пройдет, Алеша, все… Как там в кинокомедии? «Все пройдет, и я тоже пойду». Смешно, да?..

Нет! Уйди, прошу тебя!..

Я поднимаю лопату и переваливаю гору снега за каменные перила. Смешно совсем другое – спорить ни о чем с придуманной пустотой и медленно сходить с ума.

Лопата снова врезается в снег. Пустота спрашивает: а почему ни о чем, Алеша? Ведь ты уже боишься, а страх – соль пустоты. Понимаешь, глупенький, я, сама по себе не имею вкуса, как не имеет его яд, а значит, я могу заполнить собой все, и ты даже не почувствуешь этого. Неужели ты думаешь, что этому может помешать твоя жалкая молитва, в силу которой ты разучился верить?..

Обрываю мысль. Я рисую слова на темной пустоте: Господи… Иисусе Христе… и читаю их. Я словно разрываю пальцами черную бумагу, и в ее разрывах светятся буквы: …Сыне Божий… помилуй… меня… грешного.

Легче… Становится чуть легче, но мне нельзя останавливаться. Нужно работать дальше.

Через двадцать минут порожки очищены. Я сую в рот сигарету и торопливыми, жадными затяжками пытаюсь заглушить никотиновую тоску. Разгоряченное лицо уже не чувствует холода, а желудок не сводят спазмы. Я смотрю на падающий снег. Он стал реже, а ветер чуть тише. Ночь все-таки уходит.

Табачный дым раздражает легкие до кашля. Кашель тяжелый и булькающий, как кипящая смола. Плохо, плохо!.. Мотаю головой. Ладно, успокойся, ты же сам говорил, что все пройдет. Наконец, справляюсь с кашлем, выпрямляюсь и вытираю рот.

Человек так устроен – он верит, в то, что, как ему кажется, обязательно будет. Когда будет?.. Потом, позже. А сейчас я стою один в черно-белом и неживом вакууме.

Оглядываюсь по сторонам и думаю о том, что если в пустоте найти точку опоры, она перестает быть пустотой. Дому нужен фундамент, а человеку – земля под ногами. Но когда ты остаешься один, ты можешь найти опору только в словах. А что такое слова?.. Они – либо бессильный снег, который легко поддается лопате, либо они вдруг превращаются в острые, рвущие плоть гвозди.

Темнота внутри смеется, она пытается что-то сказать, и я обрываю ее болезненным криком:

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного!»

Я уже не рисую слова на тьме, потому что понимаю, что моя молитва, это только страх… Низкий и звериный страх. Желание выжить и вера на животном уровне.

Гашу окурок в снегу, кладу его в полиэтиленовый пакет, а сам пакет сую в карман куртки. Ладно, хватит, заниматься философским самокопанием. Кто я?.. Церковный сторож, а не психолог и уж тем более не психопат. Ты только сторож, Алеша, пусть и простуженный до самого желудка. Ну, температура… Ну, переел вчера аспирина, а поэтому и тошнит… Ну, выпал снег. Что еще?.. А ничего кроме физической слабости и бардака в голове. Но любой бардак это только отсутствие здравого смысла. Кстати, а особенно глупо то, как ты поймал простуду. Помнишь?.. Ты забыл закрыть форточку, сидел за компьютером и сочинительствовал. Когда жена вошла в комнату, она закричала, что я сошел с ума, и бросилась к окну. Кстати, а что я писал?..

Вопрос остается без ответа – физические усилия останавливают движение мысли. Теперь нужно проложить дорожку справа от храма. Там почти никто не ходит, но там – котельная. Иногда, и особенно в сильные морозы, котел гаснет – перемерзает газовый стояк на улице. До котельной метров пятнадцать и еще столько же до газового стояка огороженного решеткой. Тут снег плотнее и тяжелее. Когда я пробиваюсь через очередную застывшую «волну», ее высота достигает колен.

Давай, давай!..

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного!..»

И тут же: главное, не думай больше ни о чем, баран. Не думай, чисти снег и молчи.

Смешно, честное слово!.. Во мне все перемешано: молчание и крик; ненависть к пропитанной потом, прилипшей к спине майке и жажда найти хоть какой-то смысл в ускользающих словах; отторжение ночи и понимание, что я, помимо своей воли, верю только в эту ночь, потому что вокруг, и во мне самом, больше ничего нет. Я верю в ночь почти тем же животным чутьем, что и в слова молитвы.

Да, это только выживание и не более того. Если долго держать руки на морозе и войти в теплый дом, руки не будут чувствовать тепла. Наверное, я сейчас такой же… Я не верю, что меня может согреть молитва. Меня согревает холодный, неподвижный снег, в который я раз за разом с силой вгоняю лопату.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного!..»

После того, как дорожка к котельной расчищена, я сбиваюсь с пути и сильно забираю в сторону. Газовый стояк левее. Стоп!.. Вытираю со лба пот и оглядываюсь по сторонам. Я не столько думаю о том, как выпрямить тропинку к стояку, сколько пытаюсь вспомнить, а что же все-таки я писал позавчера?..

Усмехаюсь: может, хватит, а? Лопата погружается в снег. Да я и в самом деле не помню, что писал… Кажется, начал какой-то рассказ. Но какой? Невозможно сосредоточится. Для этого нужно остановиться, воткнуть лопату в снег, но нельзя… Я уже не помню, почему мне нельзя останавливаться, но знаю это совершенно точно. Такое ощущение, что закручивается спираль. Не к добру это…

Ветер справа, а значит и снег нужно бросать в ту же сторону. То есть навстречу ветру. Тогда будет хоть какая-то защита от метели и дорожку занесет не так быстро. Направо… Право и лево. Добро и зло. Где они сейчас, когда внутри нет ничего кроме пустоты?

Чтобы бросать снег направо мне приходится разворачиваться всем телом, а это не очень удобно. Кроме того, в лицо бьет ветер. Лопата с силой натыкается на вмерзший в лед кирпич. Мне кажется, что я слышу треск пластика. «Ах, ты ж!..» Поднимаю и осматриваю лопату. Цела. Нет ни радости, ни злости. «Цела» – это только констатация факта. Примерно такая же, как «ночь», «болезнь» и «снег».

Я все-таки пинаю кирпич ногой. Сволочь, притаился тут!.. Кирпич намертво вмерз в окаменевшую лужу. А я стою на льду. Я хорошо знаю эту лужу. Она возникает сразу после дождя или оттепели и топит все от котельной до стояка.

На всякий случай я пробую рукой пластмассовое полотно лопаты. Оно упруго, без треска, пружинит. «Повезло…» Кстати, недавно узнал, что часть лопаты, которая соединяет полотно и черенок называется тулейка. Смешное слово! Тулейка. Детское, какое-то…

Я оглядываюсь и смотрю две пятиэтажки напротив главного входа в храм. В их окнах нет света и строчки из точек темны, а сами пятиэтажки торчат как два тупых зуба в черно-белой пасти. Сегодня суббота и люди встанут поздно. Часа через три, не раньше… Я отгорожен от них временем, которое крепче любой двери. Именно так… Иногда время сильнее любого физического препятствия и даже пространства. Оно – замок со вставленным внутрь ключом, но этот ключ поворачивается слишком медленно и его движение не зависит от твоего усилия.

Отворачиваюсь от пятиэтажек и прикидываю расстояние до самодельных железных решеток, ограждающих стояк. До них еще метров шесть… Последняя снежная волна поднимается едва ли не до половины решетки.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного!»

Снимаю перчатки и растираю лицо снегом. Рассказ… Какой же я писал рассказ?

Усмехаюсь… Да, я животное, Господи. Я простое и откровенное животное, которое умеет думать, но которое не умеет прекращать этот вдруг ставший страшным и лживым процесс. Мне хочется по-настоящему только одного: теплоты и покоя. И больше ничего, понимаешь, Господи? Прости меня, пожалуйста. Что я могу и что я умею сейчас? Только бездумно чистить снег. И я совсем не думаю о том, что я – писатель! – расчищаю для людей дорогу к храму. К газовому стояку я расчищаю, а не к храму… И в моей работе нет ни красоты, ни смысла. Она – только набор вынужденных движений. Она – только «надо» и ничего больше. Рано или поздно лед, на котором сейчас я стою, снова превратится в теплую лужу, а вода уйдет в землю. Все проходит без следа, Господи… Или все-таки нет?.. Потому что если «да», то снова наступает пустота и одиночество, и никогда-никогда-никогда не кончается ночь.

Лопата врезается в снег. Снег успел слежаться, и похож по плотности на опилки. Я с трудом поднимаю отяжелевшую лопату, чтобы перевалить ее через бурт, насыпанный рядом с тропинкой.

«Давай, давай!..»

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного!..»

Снег, проклятый снег!.. Впрочем, лопата значительно легче скользит по льду и глубже погружается в сугроб. Потому она и такая тяжелая…

Поднимая в очередной раз лопату с грудой снега, я поскальзываюсь на льду. За долю секунды я успеваю понять, что, во-первых, падаю на спину, а, во-вторых, после вмерзшего в лед кирпича я сделал всего три небольших шага и это расстояние примерно равно моему росту. А кирпич – не подушка, на которую приятно упасть затылком. Время замирает… Нет! Оно умирает, и я вишу в пустоте.

01. Мысли. Схватка ветряными мельницами.

Я хотел бы поговорить только о литературе. Не стоит замахиваться пусть даже наполненной до краев кружкой на океан или, измеряя сантиметром тень облаков на земле, судить о том, как скоро будет дождь. Человек может понять только то, что он любит. Я люблю литературу. Вместе с тем, отлично известно, что бескорыстная любовь неуправляема, и довольно часто она принимает откровенно чудаковатые формы. И особенно, когда наступает творческий кризис. Сейчас, в данную минуту, я не могу существовать в поле литературы, но, находясь за ним (не хочется говорить высокомерное над ним), мне кажется (мерещится, мнится?), что я все-таки смогу взглянуть на это поле сверху.

Я хочу начать с того, что плохо понимаю слово «духовность». Нет, я не собираюсь спорить с православным «Символом Веры» или утверждать, что не существует духовного мира человека. Все гораздо проще, я говорю о том, что… впрочем, нет… если быть честным до конца, то речь идет не столько о непонимании самых разных общечеловеческих определений духовности, сколько о том, что эти определения попросту не умещаются внутри меня. А попытки втиснуть их с помощью некоей логики похожи на вторжение чего-то откровенно враждебного.

Мне не нравится, что духовное, превратившись в существительное духовность, вдруг обрело материальную, поддающуюся изучению и определению плоть. Мне не нравится всеядность и автономность определений духовности. Они закончены, изящны и научны по форме, но обессмысленны по содержанию.

Я – только писатель. И я не могу создать текста со словом духовность. Потому что оно – не литературное слово, а философская, научная категория. Попробуйте найти слово духовность в «Войне и мире» Льва Толстого, «Мастере и Маргарите» Булгакова, «Бесах» Достоевского, «Мертвых душах» Гоголя, в «Вишневом саде» Чехова или в словаре Даля, составленном в середине ХIХ века. Там ее нет. У Владимира Ивановича Даля вы найдете «Дух» и никаких производных существительных от него.

Словари довольно странно относятся к слову духовность. Вот словарь Ушакова: «Духовность, духовности, мн. нет, ж. (книжн. устар.). отрешенность от низменных, грубо чувственных интересов, стремление к внутреннему совершенствованию, высоте духа (в 1 знач.)».

Здесь стоило бы удивиться: как это «книж. устар.»? Когда же духовность успела устареть, если у Даля этого слова нет?

А-а-а!.. Вот почему: четыре тома «Толкового словаря русского языка» Дмитрия Николаевича Ушакова вышли в 1935 – 1940 году. Вне сомнения, что духовность устарела сразу после Октябрьской революции 1917 года. Хотя в пояснении к прилагательному «духовный» у Ушакова есть такая фраза: «кто дал контрреволюционной буржуазии духовное оружие против большевизма в виде тезиса о невозможности построения социализма в нашей стране? (троцкизм). Сталин».

«Духовное оружие» тут звучит едва ли не как синоним духовности. Тут любопытно еще и то, что, сочтя возможным строительство социализма в одной стране, Иосиф Виссарионович поставил во главу идеологического угла именно «стремление к внутреннему совершенству и высоте духа» народа. Всего народа. Те, кто не хотел понять этот новый дух – вычитались из народа за ненадобностью. Ведь если в определении духовности Ушакова, она, пусть как «книж. устар.» все-таки говорит о человеке, как личности, то Сталина интересовал только весь народ целиком, как масса. Можно предположить, что именно так идеология рождает свою младшую сестру – идеологическое искусство. И даже «отрешенность от низменных, грубо чувственных интересов» легко уместилась в плане строительства сталинского социализма. Замените «низменных» на «материальных» и получится работа в колхозе за гроши.

Возьмем следующий словарь – Ожегова: «Духовность -и, ж. свойство души, состоящее в преобладании духовных, нравственных и интеллектуальных интересов над материальными».

Здесь вдруг вместо «отрешенности» (видимо автор счел ее слишком пассивной) появляются «нравственные и интеллектуальные интересы». Если учесть, что С.И. Ожегов, бывший одним из основных авторов «Толкового словаря русского языка» Д. Н. Ушакова, выпустил свой первый словарь в 1949 году, то откуда там – снова при Сталине! – могли взяться такие «интересы»?

Снова покопаемся в справках. При жизни С. И. Ожегова вышли шесть изданий словаря, дополненных и исправленных. А последний (ставший 4-хтомником) уже в 90-х годах под редакцией Л.И. Скворцова.

Я никогда не держал в руках словарь Ожегова 1949 года, но смею предположить, что изначально в определении духовности «нравственных и интеллектуальных интересов» там все-таки не было. Они наверняка появились позже, во время «хрущевской оттепели». Тогда все встает на свои места, учитывая отношение Н.С. Хрущева к Православной Церкви, когда вместе с храмами разрушались и слова. Но хрущевский «чистый ленинизм» оказался всего лишь бульдозером в «белых одеждах» с минимумом духовного горючего в идеологических баках. Ленинизм – кровавая практика революции – в конце концов, не мог не заглохнуть, а на прощание одолжил свои «одежды», (а может быть саван) и искореженные слова диссидентству выросшему из «шестидесятничества». Именно так активные «интересы» заменили пассивную «отрешенность».

Можно взглянуть в БСЭ (Большая Советская Энциклопедия). Никаких определений духовность там нет. Но неведомо какими путями в энциклопедию пробралась вот эта статья:

«МИННЕ ЖОРЖ

Минн (Minne) Жорж (30.8.1866, Гент, – 18.2.1941, Синт-Мартенс-Латем, близ Гента), скульптор… виднейший представитель символизма и «модерна» в бельгийском искусстве. М. обращался к традициям средневековой скульптуры; подчёркивая напряжённую духовность своих образов, придавая изломанность формам, предвосхитил появление бельгийского экспрессионизма…»

Опаньки, экспрессионизм, духовность и «изломанность форм»!.. Последнее звучит примерно как пластичность вывертывания наизнанку.

Третье (последнее) издание БСЭ выходило в свет с 1969 по 1978 год. А-а-а, эпоха застоя, пустеющие магазины и «наш дорогой Леонид Ильич Брежнев»!.. До духовности ли было тогда? Падающий и постоянно нуждающийся в повышении «духовный уровень комсомольцев» не в счет. Чем, а, главное, зачем его можно было измерить?

Помню, сидел в институтской библиотеке и конспектировал работы В.И. Ленина: смотришь на номера страниц, записанные на лекции, и переписываешь в конспект цитаты из ленинского тома. Нужные студентам страницы тома за много лет истрепались до состояния промокашки. Когда работа над конспектом была закончена, я решил полистать и посмотреть, что еще писал Ленин. И вдруг увидел, что большинство страниц просто не были разрезаны. Их никто никогда не читал.

Чуть позже М.С. Горбачев все-таки попытался вытащить на свет Божий духовность в виде «социализма с человеческим лицом». Но проиграл диссидентской, куда более опытной духовности набравшейся опыта и слов с новыми смыслами на фронте борьбы с «тоталитаризмом». Я хорошо помню, как духовно-кухонные интересы переросли в идеологию, не менее страшную, чем сталинская. Главное было погромче крикнуть в телевизоре и газетах. Вы смеете возражать?.. Да мы бежали перед немцами в сорок первом по сто километров в день!.. Да мы угробили сто пятьдесят миллионов крестьян в Сибири! Вам мало?.. Ну, тогда мы «могем исчо». Во имя побеждающей новой духовности, мы придумаем новые цифры и факты, мы перевернем все с ног на голову, но мы заставим вас верить и «голосовать сердцем».

Не знаю как «за бугром», но наш российский лакей, укравший барские сапоги, способен на нечто совестливое разве что у Федора Достоевского. Когда Советская Власть на прощание вильнула хвостиком, и дело дошло до дележа государственных закромов, духовность, казалось бы, всегда преобладающая над материальным вдруг нырнула в грязную политику, и – черт бы ее побрал! – наилегчайшим образом превратилась в силу, наглость и прожженный материальный интерес. С рухнувшей и обвиненной во всех смертных грехах страной можно было делать все, что угодно… Главное было сделано раньше. Приговор новой духовности – «эта страна не имеет права на жизнь», – пересмотру уже не подлежал. В России рождалась новая элита на старых дрожжах. Она расставляла все на свои места: слова имели право быть только словами, а деньги – большими, решающими все, капиталами.

Я встаю из-за стола и отхожу к окну. Закуриваю и смотрю на облачко дыма… Наверное, из меня получится плохой теоретический исследователь. Я всегда подозревал, что теоретик, заранее зная конечную цель своей теории, пытается выстроить логическую цепочку доказательств некоей системы. То есть клетки из слов. Смешно, честное слово!.. Но именно клетки. Сиди в ней и чирикай, философ.

Где-то слышал, что даже самое простое слово может иметь целый куст понятий. Но для меня эти понятия только оттенки слова и я всегда пользуюсь ими интуитивно. Художник не может рассуждать о смысле отдельно взятого голубого или красного цвета. Художник всегда враг системы логических доказательств.

Но я – не философ, а только художник! – все-таки спрошу, а как давно началась эта каша с духовностью? На мой простецкий взгляд – давным-давно, то есть сразу за райскими воротами. Она продолжается до сих пор и этому поистине дьявольскому вареву никогда не будет конца.

Упрощенно эту мысль можно понять из двух текстов.

Вот первый:

«Страшная резня ознаменовала первые часы и дни после взятия Иерусалима. Сарацин кололи на улицах, в домах, в храмах, сбрасывали со стен и башен, не щадя ни женщин, ни детей. Город наполнился стонами и воплями жертв; мстители носились по улицам, попирая трупы ногами, обагренными кровью, и выискивали, где могли укрыться ищущие спасения. По словам историка, число жертв, заколотых мечом, намного превзошло число победителей.

Краткий перерыв в убийствах обозначило благочестие… Готфрид Бульонский первым из князей подал пример благочестия. Безоружный и босой, направился он в церковь Гроба Господня; за ним, скинув окровавленные одежды, последовали другие, наполняя храм рыданиями и покаянными молитвами, обнаруживая столь сильную и горячую набожность, что трудно было поверить, будто именно эти люди несколько часов назад топили город в крови стариков и младенцев».

Жозеф-Франсуа Мишо, «История крестовых походов»

Вот второй текст:

«ДУХОВНОСТЬ – высшие стороны внутреннего мира, которые проявляются в человечности, сердечности, доброте, искренности, теплоте, открытости для других людей. Духовность основывается на широте взглядов, эрудиции, культуре, общем развитии личности. Потеря духовности равнозначна потере человечности. Длительный кризис духовности у отдельной личности ведет к ее деградации. Духовность несовместима с черствостью, эгоизмом, ориентацией на материальные выгоды…» «Психотесты Ру»

Короче говоря, я могу понять испуганное человечество. Религиозность, лишенная человечности, сердечности, доброты и т.д. может быть ужасна. И за примерами не стоит ходить так далеко, в средневековье. Включите телевизор, и сегодняшние примеры из Сирии окажутся у вас перед глазами.

Да, религиозное варварство существует. И хотя бы потому что «дьявол – обезьяна Господа Бога». Подхватить идею и довести ее до идиотизма старый как мир способ ведения борьбы.

Но христианство – не идея и уж тем более не идеологическое поле, куда его так усиленно пытаются сейчас втиснуть. Идеология, «как совокупность норм, принципов и правил» материальна уже потому что эти нормы и правила «устанавливают и регулируют отношения внутри сферы общественного производств и потребления».

Но именно так – идеологически – думали и поступали товарищ Сталин во времена коллективизации 30-х годов двадцатого века и другой «товарищ» – папа Урбан II на Клермонском соборе в Оверни в ноябре 1095 года. Первому была нужна «страна победившего социализма» и скорейшая индустриализация, а второму – укрепление христианства перед лицом общего врага и «Царство Христа на земле» в Иерусалиме. Нужна была вера. А когда верят, то голосуют сердцем с результатом 99%. Как говорили в Оверни, «этого хочет Бог», а в Москве – «так сказал товарищ Сталин».

И они получили веру. Веру, основанную на ими же созданной новой, автономной и острой как копье римского легионера духовности. Что было дальше хорошо известно: страна «победившего социализма» простояла чуть больше семидесяти лет, а крестовые походы потеряли свою силу примерно через сто двадцать, хотя формально продолжались вдвое больше.

Идеология – смертна. Ставшая духовностью, то есть плотью, поддающейся изучению, а значит и изменению, она рано или поздно побеждается другой идеологией.

Какой?.. Той, которую создал кто-то поумнее человеческого гения.

Это война? Нет, это игра. И игра не только потому, что нет никакой принципиальной разницы между определением духовности как «отрешенности» и «преобладания» или как «человечности, сердечности и доброты». Когда изобретенная очередная духовность рушится в политику и идеологию, выигрывает не тот, кто хорошо играет, а тот, кто создает правила игры. Важно только одно, чтобы духовность была только «собственным стремлением человека» (С. Соловейчик). А некоего бога, полубога товарища Сталина, демократию и права человека можно присобачить и потом, поверху вбитых в человеческие головы стремлений.

Игра! Есть старая поговорка: хочешь рассмешить Господа Бога – расскажи ему о своих планах. Здесь можно добавить, а если хочешь рассмешить Бога еще больше – расскажи Ему о своих стремлениях.

Игра в самосовершенствование, нравственность и доброту внутри человека лишенного истинного Бога всегда делала и будет делать человека идеальной, политической и социальной игрушкой в «сфере общественного производства и потребления». Ты главное жуй!.. Потребляй. Кто больше сожрет – тот и выиграл, а значит и более счастлив.

Однажды я писал легкий и смешной рассказ и вдруг споткнулся на неизвестно откуда пришедшей фразе «Бог прекращает игру».

Наверное, сначала я растерялся… А когда попытался вставить неожиданную фразу в рассказ, текст вдруг приобрел совершенно иные нотки. Чуть позже на смену растерянности пришло удивление, когда я обнаружил, что «Бог прекращает игру» можно вставить рядом с едва ли не любым предложением во второй части моего рассказа. В сущности, эта фраза была вне текста, и я как никогда ясно вдруг понял, что Бог прекращает любую игру, в том числе и авторскую.

Улыбнусь: ах, ты, бедный, потерянный писатель!.. Я вдруг нашел фразу, которая оказалась значительно больше меня самого. Да, тогда я уже знал, что смешное и трагическое – неразделимы. Хочешь написать что-то смешное? Чтобы твой текст не выродился в пошлость постарайся найди в нем крохотную нотку трагедии. Хочешь написать трагедию? Чтобы твой текст не стал похож на зубную боль, постарайся найти в нем микроскопическое зернышко смешного. В сущности, это очень часто похоже игру… Но фраза «Бог прекращает игру» – Бог! – прекратил и ее.

Помню, я сидел растерянный и не знал что делать… И я так и не закончил тот рассказ.

Я стою у окна и смотрю на падающий снег. Закуриваю вторую сигарету и тру лоб тыльной стороной ладони. Тогда… Попытайся вспомнить! Тогда, когда ты поскользнулся возле котельной и вдруг понял, что упадешь на спину, что ты вскрикнул? Неужели что-нибудь о своем стремлении быть более нравственным или нечто героическое типа «и все-таки она вертится»? Разумеется, нет. Хотя Земля действительно вертелась. Она уходила мне за спину, но маловероятно, что в тот момент меня интересовали астрономические познания. Допустим, если человек падает возле книжного шкафа, ему разумнее (разумнее на уровне инстинкта самосохранения) ухватиться не за книгу, а за сам шкаф. За что-то несоизмеримо более и устойчивое, чем сам человек.

Так что же я вскрикнул и за что пытался «уцепиться»?..

Лоб под ладонью становится горячим. Я вдруг вспоминаю определение интеграла: «упрощённо интеграл можно представить себе как аналог суммы для бесконечного числа бесконечно малых слагаемых». Почему я вдруг вспомнил об интеграле?.. Потому что там, у котельной, я вскрикнул что-то бесконечно малое. Именно малое, а не весь «аналог суммы», ведь у меня не было времени на всю сумму. На пороге смерти я выкрикнул очень маленькое духовное, свое, а не огромную духовность, которую сумели в меня напихать за долгие годы.

Удивительно, но длинные философские рассуждения и определения боятся времени, потому что дефицит времени может изуродовать их смысл. А это уже нехорошо. Уважаемое рассуждение-определение, изволь быть честным всегда! И как бы не делило тебя время, то есть, как бы оно не укорачивало возможность твоего понимания, – например, я был ли хозяином своего времени, когда падал? – ты не имеешь права терять своего первоначального смысла.

Например, природа так и поступает… По крайней мере, по отношению к живому. Это легко доказать. Возьмем лягушку. Самую простую (и ради гуманизма!) не живую лягушку. Отрежем от нее кусочек. Как будет называться этот кусочек? Допустим, лапка. Но чья это лапка? Лягушки. То есть природа кусочка не изменилась. Отрежем от несчастной лапки гораздо меньший кусочек. Как будет называться он? Думаю, в силу своей крошечности и уже неопределенности формы его можно будет назвать биологическим материалом. Но чей это материал? Упрямая природа подсказывает: лягушки. Отрежем еще, совсем-совсем крохотную часть – одну живую клетку. Как она будет назваться?.. Так и будет – клетка. Клетка лягушки.

Лягушку можно резать и дальше, до ниточек ДНК, но и это будет ДНК лягушки. До атомов кромсать не будем. И не потому что атомов лягушки не существует, а потому что мы все-таки говорим о мире состоящим из слов, а не из букв.

Теперь напишем определение: лягушка это существо, состоящее из мертвой лягушачьей материи. Это неверно, потому что лягушка все-таки состоит из живой материи? Спорно, спорно, спорно!.. Отрежьте у живой лягушки лапку и вряд ли они обе останутся живыми – лягушка и уж тем более ее лапка. Но суть совсем не в этом. Давайте немного побалуемся со временем. То есть, сократим определение «что такое лягушка» до пары слов. Итак, «лягушка это…» Стоп! Теперь подумаем есть ли смыл в таком определении? Разумеется, нет. Сама по себе «лягушка» это только словесный атом. Чуть удлиним определение: «лягушка это существо…» Уже заметно светлее. Я признал за лягушкой право быть существом. То есть, я признал ее право на существование и, наверное, даже то, что мучить лягушек аморально.

Снова стоп! А стоит ли продолжать определение дальше? Пока, по крайней мере, в этом укороченном определении, лягушка еще жива, она не состоит из мертвой материи, а бодро прыгает по болотцу. А вот если я продолжу – будет состоять именно из неживой. Общеизвестный факт: чтобы понять что-то с научной точки зрения, человеку нужно расчленить это «что-то» на составные части. Как говорил Галилей, «зажать природу в испанские сапоги». С живым это получается, только если идти вперед к свету знаний, но вот назад уже не вернешься, потому что из кусков лягушки не соберешь живую квакающую тварь. Нет, я хочу сказать не о несовершенстве методов человеческого познания, это давно и хорошо известно всем. Я хочу сказать о времени, которое кардинально меняет философские определения, если время стремится к нулю.

Конечно же, утверждение, что «лягушка это существо, состоящее из мертвой лягушачьей материи» только шутка. Но сожмите время, и мы получим из этой шутки гуманистический принцип применимый не только к лягушке, а к любому живому существу вообще.

Да, время просто удивительная штука!.. Например, минута, час, сутки, год – наша личная, человеческая собственность. Чего не скажешь, допустим, о столетии или мгновении длиной в десятую долю секунды, ведь и мгновение уже не наша собственность.

Так что же я вскрикнул там, у котельной, когда понял, что падаю на спину?.. Я вскрикнул не ложь. Мир детерминирован и человек погружен в океан причинно следственных связей. Утро, снег и лед под ногами – это сложная система. А когда я понял, что могу погибнуть в этой системе, я… не знаю как точно сказать… я попытался выскочить из нее… Нет! Подняться над ней. Как там, в теореме Геделя? Нельзя доказать, что система непротиворечива, не выходя за рамки этой системы, если эта система действительно непротиворечива. Не знаю, насколько правильно я понял теорему великого математика, но, пытаясь написать очередной смешной рассказ, я перевел ее на общепонятный язык примерно так: человек, который находится в запертом доме, не сумеет доказать себе, что он не сможет выбраться из этого дома, пока он не осмотрит этот дом снаружи. И в самом деле, немножко забавно, да? Но, тем не менее, на мой взгляд, эта «переведенная» теорема Геделя все-таки имеет смысл. Суть в том, что для того, чтобы выбраться из запертого дома человеку нужно действительно осмотреть дом снаружи. Ведь только таким образом он сможет увидеть окна, замки на дверях и, возможно, какую-то лазейку или слабое место. Но этот «осмотр снаружи» можно представить и как попытку уйти в другую систему, в которой нет запертых дверей.

А теперь давайте представим себе, что запертый в доме человек – не один. Второй – его товарищ – находится вне дома. Что он будет делать, чтобы выручить своего собрата по человечеству? Подсказывать ему. И возможно, соединенными усилиями, они выбьют одну из дверей. Это хорошо?.. Да. Правда, меня почему-то беспокоит мысль, а все ли наши собратья по человечеству так мудры, что можно без опаски слушать их советы? Но есть и еще что-то более важное. Когда человеку помогает кто-то за пределами дома, у запертого в доме уже нет необходимости самому осматривать дом снаружи. Человек так устроен, что он предпочитает возможное невозможному. И мне искренне жаль человека, слышащего сотни, а то и тысячи философских подсказок, и начисто лишенного возможности совершить невероятное.

Человек должен оставаться один на один с самим собой. Хотя бы иногда. И только тогда он поймет, что невозможна не его попытка совершить что-то невероятное, а невозможно другое – его одиночество.

«Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно». Евангелие от Матфея 6:6.

«…вне Бога для твари жизни нет. Но, как удачно выразился блаж. Августин, для твари бытие и жизнь не совпадают. И потому возможно существование в смерти». Протоирей Георгий Флоровский.

Когда там, у котельной, я вдруг потерял опору под ногами, время действительно умерло. Но я существовал в смерти не только когда поскользнулся. Остановившееся время только высветило пустоту, о которой я знал и которую принимал с животной покорностью. Так о чем же я кричал Богу?.. О жизни. О той жизни, которую потерял в пустоте.

Окурок уже жжет пальцы. Я выбрасываю его форточку (опять жена будет ругаться за горку истлевших до фильтра сигарет под окном), и возвращаюсь к компьютеру.

Во мне оживает насмешливый голос: да цель философии – человек, но, споря с философскими определениями, не философствуешь ли ты сам, писатель? Можно легко догадаться, что ты скажешь дальше: если взять любое определение духовности, то некая «производная» (которую ты обязательно придумаешь, спекулируя дальше на математических понятиях) на бесконечно малом отрезке пути и времени укажет нам на «дух». Только на «дух», потому что он корень слова духовность. Натянуто и наукообразно, друг мой. Попробуй взять другие, куда более реальные, образы. Ну, например, как в книге Михаила Шолохова солдат Иван Звягинцев молился под немецкими бомбами. Что потом – уже стыдясь своей слабости – он сказал?.. «Не очень лепо у меня все как-то получилось». Мол, довели человека, сволочи, что он Богу молиться стал.

А вот отрывок из интервью с академиком Николаем Амосовым, которое ты недавно смотрел на «ютубе»: «Вера в Бога заложена в человека биологически… Потребность в подчиненности, потребность в авторитете у маленького ребенка заложена тем, что он держится за юбку матери и боится ее отпустить».

Прекрасные люди – русский солдат, защищающий свою Родину, и заслуженный, умнейший академик – низводят веру до животного уровня. Она – зоологический страх и стайная потребность в авторитете. А тогда какая разница, что именно ты вскрикнул там, у котельной?.. Ты мог позвать маму, черта, Бога, – все это только следствие – но причина твоего крика все равно была одна – инстинктивное желание жить. И даже твоя молитва, которую ты бубнил про себя была лишь натянутой в пурге веревкой – от дома до дома. Ты держался за эту веревку, потому что хотел выжить. Если бы ты был индусом, ты шептал бы про себя индусскую молитву, если бы ты был мусульманином – мусульманскую, а если бы атеистом – попытался найти какую-то другую «веревочку».

Но разве я спорю?.. Разве я отвергаю животный уровень веры? И разве не о нем говорил Франсуа Мишо в «Истории крестовых походов»?

Что я делал тем утром? Чистил снег. Думать и чистить снег может любой человек. О чем я думал? О том, что все пройдет. Но верил ли я в законченную и высшую разумность своих действий и мыслей? В их необходимость – да. Ведь снег необходимо чистить, а мысли нужно как-то успокоить. Эта «необходимость» и «нужность» и есть животное принятие жизни и ее вера. Такая вера не свободна, сколько раз не повторяй слово Бог, потому что она опутана тьмой, метелью, холодом и болезнью. Она и в самом деле только следствие причины. Но откуда, из какого пространства над запертым домом, раз за разом ко мне приходила реальная тоска по Богу и молитва к Нему, в реальность исполнения которой я, больной и опустошенный донельзя, и верил, и не верил, крохотным краешком оскудевшей души и которую все-таки кричал вслед уходящему Богу?..

Алеша, Алеша!.. Инстинкт и привычка это как татуировка на коже.

Только лишь?.. Я не собираюсь отрицать ни инстинкта, ни привычки, но инстинкт и привычка – однозначны и однородны. В них нет противоречий. Человек инстинктивно отдергивает руку от огня и привычно ловко попадает ключом в хорошо знакомую замочную скважину в двери своего дома. При этом он не делает ни единого лишнего движения. Там, у котельной я чистил снег, и все было одинаково холодным: работа, мысли, верие-неверие. Но почему потом, вскрикнув в казалось бы необитаемую пустоту и обрушившись не на спину, а на колени, во мне вдруг все перевернулось? Мертвая, холодная лягушачья материя души, вдруг стала живой, горячей и пульсирующей. Это было как ослепительная вспышка света, переворачивающая абсолютно все, включая окоченевшее от холода верие-неверие. Слова умерли и воскресли вместе со мной. Уже стоя на коленях, я верил и не верил в то, что меня спас Бог. Верил потому что был безмерно благодарен Ему и мне не нужен был мир без Него, и не верил, потому что не хотел оскорбить Бога тем, что я – сама опустошенность и болезнь – вдруг оказался так близко к Нему. В ту пронзительно благодарную, полную любви секунду, я был готов умереть за Него и был готов зарыдать от горя, понимая, что моя жертва – безмерно ничтожная и абсолютно лишняя – не нужна Ему. А что было у меня тогда кроме своей жизни?.. Ну, разве что лопата, да и ту я уронил в снег.

Что я понял тогда? Что спасает не движение Божьего пальца и «ладно, ползи дальше, букашка», а Божья любовь. И я почувствовал ее… Я задохнулся ей, как задыхается воздухом всплывший на поверхность воды человек. И – как нищий, у которого ничего нет кроме жизни – был готов заплатить за этот единственный вздох этой своей жизнью.

Нелепость?.. Да. Но это безумие веры, о котором еще две тысячи лет назад говорил грекам апостол Павел. И я не говорю о чуде, я только спрашиваю, разве могут «инстинкт и привычка» породить такое?.. Сыграть, – да. Но нельзя за одно неожиданное мгновение сыграть то, что приходит не от тебя. Как нельзя быть готовым с радостью отдать за секундное озарение все и вся, если перед тобой только пустота и ничто.

Сознательный выбор – выбор неигровой – делается человеком значительно раньше, еще в пустоте и хаосе и очень часто сам человек не отдает себе отчета, какой же выбор он сделал. Да, существует и такая штука, как самообман, но это уже совсем другая история. Сейчас я хочу сказать другое: человек разорван своим верием и неверием. И я готов – пусть и очень осторожно – принять слово духовность только в одном случае, как понимание человеком своей духовной разорванности, а не как нечто религиозно-благое или общечеловеческое под нравственным соусом.

Человек – дышит. Но его духовный вдох – верие – не всегда истинная вера, а выдох – отрицание – не всегда неверие…

02. Страж. Утро.

… Уже пол-седьмого. Я заканчиваю расчищать от снега узкую, длинную площадь между трапезной и церковью.

Я чувствую… Нет, не так! Я готов понимать и принимать в себя только радость. Она очень похожа на счастье телесного выздоровления и детское, беспричинное веселье. От ночной болезни остался только жар, но это уже не горячечный недуг, а физиологическое торжество ожившего организма.

Смеюсь… «Господи, как же хорошо!»

Лопата режет снег. Площадь, вообще-то, чистить легко – ткнул под углом полотно лопаты в снег и – пошел… Направо и налево. Снега еще довольно много, но он кажется мне легким, как пена. С сущности, я уже не работаю, а играю, как играет ребенок в песочнице.

Направо и налево… Одна освобожденная от снега полоса ложится рядом с другой. Монотонные движения кажутся мне забавными, и я нахожу в них какой-то смысл. Он – само движение, я побеждаю снег, и его становится все меньше-меньше-меньше. Снег отступает к буграм на границах площади. Бугры растут, а за ними прячутся обессилевшие, мрачные тени.

Направо и налево… Я улыбаюсь и смотрю на пятящийся снег. Удивительное состояние!.. Оно похоже на ослепительно светлую точку как собранные линзой солнечные лучи. Мне ничего не нужно и я ничего не хочу. В голове нет ни единой мысли, нет никакого другого, привнесенного в меня «я», а есть только действительное и реальное «я» существующее сейчас, вот в эту реальную секунду. Это состояние сравнимо с чистым и белым листом бумаги на столе, когда ты вдруг понимаешь, что любое слово бессильно перед чистотой или когда ты долго-долго-долго ничего не ешь, просыпаешься рано утром и, чему-то улыбаясь, смотришь на потолок. В тебя ничего нет лишнего, а только удивительный и светлый душевный покой.

Пустота и чистота – не синонимы… Это разные, диаметрально противоположенные человеческие состояния. В пустоте ничего нет кроме ее самой, запаха пыли и тоскливого ожидания. Чистота – еще не выявленный, огромный и прекрасный мир. Он – здесь рядом и он пахнет солнцем, свежим снегом…

Мимо проходит женщина в яркой красной куртке. Она идет от островка «хрущевок» и старых бараков, спрятавшихся за храмом, к автобусной остановке на углу длинной, изогнувшейся двумя выпяченными углами, «девятиэтажки». Остановка там, за всегда оживленной автомобильной дорогой, которая отсекает от микрорайона островок «хрущевок» и церковь.

Женщина внимательно смотрит на меня, улыбается и я вижу в ее глазах что-то ищущее… Она словно хочет что-то спросить, но не находит слов.

Когда остается всего пять шагов, женщина вдруг громко смеется:

– Здравствуйте! – громко говорит она.

И облегчение в глазах – нашла, значит.

Я отвечаю и улыбаюсь в ответ.

– Я гляжу, у нас тут только один мужик остался? – шутливо спрашивает женщина.

Вчера была пятница… Шутка довольно прозрачна. Я прихожу на работу к семи вечера и не так часто встречаю в пятницу по дороге трезвых мужчин.

Надо что-то ответить – наверное, в моих глазах тоже появляется что-то ищущее – и я говорю первое, что приходит на ум:

– Все пройдет.

Не глупо ли?!..

– Пройдет… – улыбка на лице женщины начинает гаснуть, но она, вдруг мотнув головой и оглядываясь по сторонам, спрашивает: – Как снег?.. Тяжелый, наверное?

– Чем светлее – тем легче.

– Устали?

Я вижу в ее глазах сочувствие и жму плечами.

– У меня дед говорил, если человек устал – это полбеды. Плохо, когда лошадь устает – ей человек отдохнуть не даст.

– Это точно…

Женщина поворачивается к церкви и крестится. Я думаю о том, что женщина ничего не попросит у Бога. Она просто здоровается с Ним.

На прощанье женщина говорит мне:

– Спасибо, что расчистили дорогу.

Я снова киваю. Она уходит… А я думаю, насколько логично здороваться с Богом, то есть желать Ему здоровья. Не логично. Ну, ни капельки!.. Вот только Бог все простит и улыбнется в ответ. Я улыбаюсь сам… Да-да… Это пожелание здоровья только радость от встречи, с Тобой, Господи. Ну, а что еще, на самом-то деле, может пожелать человек Богу?

«Отче наш Сущий на небесах, да святиться имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя на земле, как на небесах…» В нас, Господи, да будет воля Твоя в нас. А если сам человек по сути своей – воля Божья, то, о каком рабстве может идти речь? Ведь «вы – боги». Светлее не скажешь и больше уже не дашь. Недаром сатана и потянулся к этим словам…

Мысль обрывается. Через десять минут я заканчиваю работу на площади. Решаю отдохнуть, вгоняю лопату в снег и отхожу ближе к киоску. Достаю сигареты… Несколько раз кашляю после первой жадной затяжки, но кашель тут же стихает.

Хорошо, что сейчас никого нет рядом. Обычно, сердобольные прихожанки, увидев меня после вечерней службы с сигаретой где-нибудь за трапезной или за церковной территорией, говорят о «сатанинском служении». Смотрю на сигарету… Сейчас я почти готов согласиться с таким суровым суждением. Хотя, конечно, никакое это не «служение», а просто чертова привычка. И я бы уже давно справился с ней, если бы не писательство. Когда сидишь за компьютером и пишешь, сигарета, как живая, сама прыгает в рот. «Вдохновение это торжество автора над текстом». Ага, жди!.. Просто забываешь обо всем на свете, а в это время что-то или кто-то торжествует над тобой.

С удовольствием вдыхаю табачный дым. Тяну шею вверх и прогибаю уставшую спину. Легкая тяжесть в пояснице исчезает без следа. Я чувствую силу разгоряченных мускулов и желание двигаться.

«Спасибо Тебе, Господи!..»

А насколько логично говорить Богу не только «здравствуйте», но и «спасибо», то есть «спаси Бог»?.. Может быть, лучше «благодарю»?

Что-то внутри меня усмехается: снова выдумывать начал?.. Соображаешь, философ, да?

Я морщусь… Холодная, насмешливая мысль приходит не одна. Там, за ней уже существует некий сопротивляющийся эмоциональный фон. Он – слаб, он – почти ничто, но он есть.

Устал все-таки… Смотрю на церковь. У нее очень высокий фундамент – метра два. А потому и порожки такие высокие и длинные. Но церковь не может быть низкой, вросшей в землю. Да, «Бог не в бревнах, Бог – в ребрах», но человеку нужна светлая и просторная комната, войдя в которую, он бы мог закрыть за собой дверь. Человеку нужна комната с высоким потолком.

Перевожу взгляд на дорогу… Территория возле храма – проходная. Наша церковь построена на пустыре между «островком» старых пятиэтажек и основным массивом района. Старая дорога, она же бывшая тропка, разрезает территорию на две неравные части: справа церковь, слева – трапезная, киоск и большой кусок еще неосвоенной земли. Церковь не смогла победить старую дорогу. Дорога была до строительства, есть и сейчас.

Вспоминается фраза из фильма Тенгиза Обуладзе «Покаяние»: «Если дорога не ведет к храму, то зачем эта дорога?» Красиво сказано!.. Но наш храм стоит возле старой дороги и для того, чтобы войти в него, нужно свернуть с привычного пути. Нужно свернуть к храму своей волей. А еще надо подняться по порожкам. Потому что нет такой дороги ведущей к храму, по которой можно было бы идти с закрытыми глазами и, в конце концов, уткнуться в двери храма лбом.

Я смотрю на порожки. Метель давно кончилась, но порожки снова припорошило снегом. На сантиметр, не больше… Убрать такой снег можно за пять минут. Это не утреннее толстенное «одеяло». А потом кончится моя работа. Придет дежурная и я пойду домой.

Улыбаюсь… Чему? Я не знаю.

Снова: «Спасибо Тебе, Господи!»

Если Ты спросишь меня, за что я благодарю Тебя, то… Я и этого не знаю. Даже «за все» будет слишком мелким и ничтожным. Человеческий мир делится на человеческое «я» и все остальное. Но это «остальное», какими бы мудрыми оно не казались, не вмещает Тебя. Ведь Ты всегда выше этого «всего» и дома, в котором заперт человек. И только Ты можешь собрать тысячи свобод в единый яркий лучик света.

Заканчиваю со снегом. Из-за киоска появляется батюшка:

– Плохо чистил, Алексий, – он смеется, щуря черные, с хитринкой, глаза.

Я протягиваю лопату:

– Одолжить?

– Не-е-е, Леша… Кто на что учился, тот тем и заниматься должен, – улыбка священника становится еще шире. – Ну, как ночевал?

Молчу… Только улыбаюсь и молчу. Разве обо всем расскажешь, да и надо ли?

– Притомился?

Киваю:

– Скорее, поизносился чуть-чуть, – я тру шею. – Кофе бы…

– Иди в трапезную, попей.

– Дома вкуснее.

– Ага… Ляжешь на диван и на телек глазеть будешь.

– После трудов праведных, батюшка, лично я согласен и на диван, и телек.

02. Мысли. Поединок с ветряными мельницами.

Я хочу поговорить только о литературе… Но сказал ли я о ней хоть слово? Ни одного. Теперь я хочу задать два вопроса:

Первый вопрос: духовна ли вся литература?

Мой ответ: нет.

Вопрос второй: значит, вся литература бездуховна?

Мой ответ: нет.

Тут возможно у кого-то появится третий вопрос: а насколько корректно задавать вопросы обо всей литературе и тем самым ставить, например, Льва Толстого и Михаила Булгакова рядом с бездарными графоманами?

Увы, вопрос некорректен. Беда не в том, что Лев Толстой и Михаил Булгаков вдруг встанут в один ряд с бездарностями, а в том, что им нельзя – категорически нельзя! – стоять рядом друг с другом. Если человек прочитавший «Войну и мир», понявший и принявший точку зрения автора, так же «поймет и примет» «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова – он утонет в пустоте. И проблема тут не в том, что Толстой гениальный писатель, пришедший к убеждению, что «Христос не воскресал», а Булгаков написал откровенно сатанинские «исторические главы» в «Мастере и Маргарите», проблема в том, что книги Льва Толстого и Михаила Булгакова это совершенно разное понимание духовного мира человека. И ничто в мире так не способно разъединять людей, как книги, которые мы читаем.

Книги и их авторы часто спорят друг с другом? Общеизвестно и несомненно. Но может ли такой спор быть духовным и возможен ли духовный спор вообще? Сильно сомневаюсь. Духовность, даже не с религиозной точки зрения, все-таки подразумевает некую внутреннюю целостность, иначе она просто иначе называлась бы. Например, спиритизмом или шаманством.

Решение вопроса насколько духовна литература и духовна ли она вообще, на мой взгляд, немыслим без веры. Я уже говорил о порожках ведущих к дверям храма и не нахожу лучшего сравнения для литературы. Но если дорога к храму – еще не сам храм, то и порожки, поднимающие человека к его дверям, тоже не храм. Даже если верен путь, литература – какой бы прекрасной и гуманной она не была – всегда останется за порогом церкви. Богу нужен человек, а не то, что он думает или то, что он прочитал.

Ведь Бог прекращает игру.

Когда-то давно, когда моей дочке Женечке было всего три годика, после просмотра очередного мультфильма, она спросила меня: «Папа, а почему зло такое глупое?.. Разве оно не знает, что добро всегда побеждает?»

Я до сил пор чувствую свое бессилие… Как я мог объяснить крохе, что для того, чтобы добро победило, должен измениться сам добрый человек каким бы добрым он не был? Нет, не во имя победы над злом, которое умеет стремительно менять маски, а для того, чтобы осмотреть снаружи «дом», в котором он заперт. Конечно же, литература – великий подсказчик – но все-таки есть то, что человек должен понять сам. Иначе его жизнь превратится не просто в игру, а в игру в худшем понимании этого слова – духовный балаган.

В сущности, вопрос насколько духовна литература, не имеет ответа, потому что ответ – улыбнусь, а он все-таки есть! – находится внутри читателя. Иначе говоря, я не верю в то, что литература, какой бы прекрасной она ни казалась, имеет право менять человеческую суть. Помочь, подержать, показать человеку дорогу – да. А вот изменять человеческую сущность – это уже власть равная власти человека над самим собой, и именно такая власть, а не политический «тоталитаризм», способен превратить человека в раба.

Но тогда утверждение, что «духовность это собственное стремление человека» не так уж и страшно? Да, не так. Лишь бы оно не было только собственным устремлением или так называемым гуманистическим. В замечательном фильме Андрея Тарковского «Солярис» звучит фраза: «Человеку нужен человек». Я бы дополнил эту фразу: «Человеку нужен человек, но человеку человека мало».

Всегда мало.

Не так давно наткнулся вот на эти строки:

«…Бездуховность, как уже неоднократно подчеркивалось, – антипод духовности. В ней личность отгорожена от мира, закрыта от него. Имеется в виду, конечно, не физическая изолированность, а нечто иное – внутреннее неприятие, отторжение мира, иначе говоря, субъективное отпадение от мира. Но раз мир для человека репрезентирован в первую очередь другим человеком, это означает, что бездуховность есть отпадение, отгороженность от другого, есть отношение к другому не как к самоценному и равному существу, а как к вещи. Бездуховность, таким образом, несовместима с гуманизмом. Личность, которой свойственна бездуховность, не развивает, не пестует в себе те начала, которые делают ее принадлежащей к роду человеческому. В такой личности происходит отпадение от родовой сущности человека, добровольное превращение себя в вещь наряду с другими вещами. Можно сказать, что бездуховная личность есть случай деградации родовой человеческой сущности… Рудольф Львович Лившиц. Доктор философских наук, профессор».

Господи, но это же про меня!.. Разве выйдя из храма чистить снег, я не отпал от церкви и всего человечества не только физически, но и внутренне? Что и сколько стоила моя молитва и та тончайшая ниточка, которая не рвалась во мне каким-то чудом? Была ли это вера или только привычка веры?.. Кто ответит? Я сам не буду. А та отгороженность от других людей, пусть только в силу сложившихся обстоятельств? Чему бы я обрадовался больше: другому человеку или стакану горячего кофе? Разве другой человек помог бы мне чистить снег? Вряд ли. А вот стакан кофе согрел бы меня. Кроме того, насколько я помню, я и не думал развивать и пестовать в себе «те начала, которые делают меня принадлежащим к роду человеческому». Был бы здоров и придумывая дома в тепле, за столом, очередной рассказ, может быть и подумал бы о чем-нибудь таком… Но если жжет температура, в лицо бьет пурга, а желудок сводят спазмы – особо не разгуляешься. И, честно говоря, до гуманизма ли мне было тогда?

Помню лет десять назад, а может и больше, однажды ранним майским утром в храм вошли две очень молоденькие девушки лет шестнадцати. Одна, видно, пришла не впервые и хорошо знала, к какой иконе подойти, какую свечку поставить и какую молитовку прошептать. А вот вторая растерялась, в храме, наверное, давно не была, а может быть, и вообще впервые пришла. И пока первая подружка деловито обходила иконы одну за другой, вторая, прижав к груди руки, робко подошла к первой попавшейся.

До сих пор не могу забыть ее глаза!.. Удивительно чистые, огромные, а в них то ли тоска по Богу, то ли просьба, в которой нет мольбы о чем-то для себя самой. Виноватилась перед Богом?.. Да, наверное, но так виноватилась, словно в колени маме лицом уткнулась. Чтобы только она и мама знали… Нет, не о грехе! Там другое что-то… Ведь растет человек, глядишь и какие-то смутные желания у него появляются. Бог человеку чистоту дает. Великую чистоту!.. Как к ней прикоснуться не испугавшись?

Ах, ну что за глаза были у той девчонки! Только дураки говорят, что Бога нет, а другие, поглупее, вроде меня, доказательства Его бытия ищут. Да вот же оно, это доказательство и яснее его быть не может! Если бы Бог был только на небесах, молись – не молись – где Он там?.. И докричишься ли до Него? А тут вдруг вот – совсем рядом. Нет, не Бог – чистота Божья и такая, что… не знаю… нет таких слов, не придумала их еще современная русская литература.

Не одна человеческая книга, а прочитанные и привнесенные в человеческую душу многие книги, их смысловая разновекторность, духовный хаос, это и есть поле человеческой духовности, которое часто – а, по-моему, всегда – превращается в «запертый дом». Да, время может остановиться и человека вдруг коснется что-то удивительно светлое и неведомое, разрушающее любую ложь, любой «запертый дом», превратившийся в тюрьму. Но рано или поздно, казалось бы, безмерное и живое пространство человеческой духовности все-таки снова превращается в глухие стены.

Сам ли я стал на колени у котельной?.. Нет, я просто поскользнулся. А кто кого из нас быстрее вспомнил: я Бога или Бог меня?

Уже сказал: решение вопроса о духовности литературы лежит не в самой литературе, а в читателе. А это значит то, что общего – усмехнусь: общечеловеческого! – ответа на этот вопрос нет. Он есть – был и будет – только в глазах той удивительной девочки пришедшей в храм впервые и стоящей перед иконой с прижатыми к груди руками.

Милая, добрая, светлая девочка!.. Однажды я поймал себя на крамольной, а может быть даже кощунственной мысли, что если бы не было Бога, я бы придумал Его только ради тебя.

Впрочем, я очень рад тому, что Бог опередил меня…

03. Страж. День.

– Ну, хватит спать!.. Вставай.

Лень!.. Мне лень говорить, двигаться и даже открывать глаза.

Все-таки спрашиваю:

– Сколько времени?

Жена с недоумением:

– А где мой телефон?

Я слышу движение в комнате.

Наташка смеется:

– Ой, Рыжик, уйди!.. (это коту) Леша, вставай, уже пол-второго.

– Всего-о-о?..

Я спал три часа. Не так уж и мало. Боже, но какая же лень!..

Снова движение по комнате. От большого движения отделяется совсем маленькое и направляется к дивану. Мой нос осторожно трогает что-то дышащее и мягкое.

– Рыжик, уйди.

Дышащее превращается в мурчащее. Открываю глаза. Кот стоит рядом с диваном, положив на край передние лапки. Рыжик тянет носом воздух, словно хочет вынюхать что-то за моей спиной. Слабо улыбаюсь: там нет ничего кроме лени, Рыжик…

Я глажу кота. Первое движение после сна кажется мне тяжелым и грубым. Но кот охотно принимает ласку и закрывает глаза.

– Сном одолжиться пришел, да? – спрашиваю я.

Кот мурчит и ничего не отвечает.

– Наташ, чайник горячий?

– Сейчас подогрею. Вставай.

Зеваю. Ложусь на спину и тяну руки к потолку.

– Ы-ы-ы!..

Пустота какая-то… Ничего не хочется. Ну, разве что… Впрочем, я не знаю.

Наташка на кухне за полуоткрытой дверью. Она гремит посудой и мне не нравится этот дребезжащий звук. Может быть, еще тишины хочется?.. Улыбаюсь: а потом глазки смежить и еще поспать?

Снова тяну руки к потолку:

– Ы-ы!..

– Это ты воешь или кот? – спрашивает Наташка.

– Я-я-я-ы!..

Трико, майка и тапочки. Сигарета. Окно… Опять снег идет, чертяка! Я пью кофе и рассматриваю телепрограмму на подоконнике. Под ногами вертится Рыжик. У нашего кота есть удивительный талант существовать вплотную с человеком с самым минимальным зазором. И Рыжик умеет поразительно ловко уворачиваться от неприятностей связанных с таким существованием. Точнее говоря, вовремя подавать голос. И спасая хвост или лапку кота, ты – свободный человек! – имеешь право начать свободное падение в любую сторону: на стол, стул, аквариум или просто на пол. Я не зря сказал о свободе. В начале падения ее, конечно же, нет, – ты попросту валишься в самую неожиданную сторону, но зато потом!.. Ты вдруг понимаешь всю безмерность и жуть своей свободы, ведь за долю секунды тебе нужно сделать правильный выбор – куда упасть с наименьшими потерями. Кто делает этот выбор?.. Ты сам? Нет. Твои рефлексы, твои ноги и твои руки. И эта истинная свобода, к твоему ужасу не зависит от тебя самого.

Я прерываю свое очередное падение, едва не сорвав штору и громко ору:

– Рыж!

Кот рыжей молнией брызгает из-под моих ног в сторону кухни.

– Не кричи на кота, – смеется жена. – Ты есть будешь или писать пойдешь?

– Работать.

Работать значит писать. И я никогда не ем перед работой.

– Надолго? – интересуется Наташка.

Я молчу… Меня вдруг настораживает мое настроение: оно легкое, и тупое, как игрушечный, пластмассовый топорик.

Иду к раковине в ванной комнате – умоюсь, и все пройдет. Подумаешь, настроение не нравится… Ерунда. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Если утром с лопатой справился, то и этот текст одолеешь. Я уже думаю о тексте… Как там?.. А-а-а!.. Поярче нужно, поярче.

Я шумно умываюсь, и перед закрытыми глазами вдруг снова начинает маячить воображаемый пластмассовый топорик с зеленой ручкой и голубым топорищем. Однажды, когда я впервые увидел эту нелепую игрушку, я не мог поверить в ее существование. Жена попыталась что-то объяснить мне, мол, не может же Дед Мороз вместе с мешком игрушек таскать за поясом настоящий топор. Но объяснение все-таки показалось мне странным. Зачем перегружать детскую веру в Деда Мороза, и зачем ребенок должен поверить еще и в пластмассовый топорик, которым нельзя срубить елку?

Я с силой тру мокрыми руками лицо, слушаю звук журчащей воды и буквально чувствую ладонями свою усмешку.

Механически говорю про себя: нехорошо, это нехорошо…

А что не хорошо-то?

На мгновение мысль перебивает жена:

– Леша, снег нужно почистить, – виноватым голосом говорит она.

Я не беру полотенце. Да-да, не хорошо… Нехорошо что-то с рассказом? Вроде бы нет… А что же тогда нехорошо?

Наташка подходит ближе. Она знает, что я встал в четыре утра и чистил-чистил-чистил снег.

– Конечно, я уберу снег, но чуть позже, – соглашаюсь я.

Жена улыбается… Мягко и просто. По-доброму.

Я тупо смотрю на экран монитора и злюсь на самого себя. Всего полчаса не столь большого умственного напряжения выматывает меня до предела. Перечитываю написанный текст и морщусь как от боли. Бред!.. Выдавливание и размазывание иронии из ничего. Игра в слова. Так анекдоты пишут, а не рассказы…

Я откидываюсь на спинку стула и не могу оторвать глаза от текста. Я перечитываю мертвые строчки и понимаю причину своей недовольства. В том, что я написал, нет главного – легкой, радостной остроты. А мое настроение – в чем-то шутливое и невесомое с женой – во время работы вдруг словно превратилось в дурацкий и бесполезный пластмассовый топорик.

Я кусаю губы… Говорю себе: ты это понял сразу, как только проснулся, когда усмехался неизвестно чему и твердил «нехорошо, нехорошо».

Господи, почему я не сел за работу сразу, утром, после того, как пришел домой?! Тогда бы я смог справиться с текстом… Я помню, как засмеялась жена, когда я ввалился в дверь – заснеженный, усталый, радостный и помолодевший лет на двадцать. Я ничего не боялся и был глуп, как только что проснувшийся медведь.

– Ты что, тундру от снега чистил? – спросила жена.

– Не-а, не тундру, а до тундры.

Нужно было хлебнуть кофе и сразу же сесть за компьютер. Конечно, я бы сразу ошибся и стал писать какую-нибудь ерунду, но разве дело в ошибках и словах? Не глупая детская радость создает настоящие слова, а ее причина.

Почему-почему-почему тогда я не сел за компьютер?!..

Я тру ладонью горячий от перенапряжения лоб и несколько раз, сжав ладонь, бью по нему кулаком. Дурак!.. Да-да, конечно же я ошибся, но тогда я мог сто раз исправить написанное. Может быть, не сразу, а потом. Из тысячи слов осталось бы только одно, но именно из него и выросло что-то живое. Это даже не слово, а состояние… Его помнишь, им живешь, и оно превращается в целый мир.

Почему я не сел за работу сразу?!

Это уже крик и у меня нет ответа. Кстати, а что я делал, после того, как пришел домой? Ничего… Бродил между компьютером, телевизором, телефоном и вчерашней газетой. Я играл в шахматы, о чем-то долго говорил с Сережкой по телефону и краем глаза смотрел телевизор. Или наоборот: краем глаза читал газету, краем другого косился на телевизор и рассказывал жене что-то веселое.

Все!.. И не было никакого ощущения катастрофы. Я просто жил… Мне было хорошо, легко и радостно. Возможно, это даже было похоже на счастье… У меня было все: еще ноющая во всем теле, но уже побежденная усталость, красивая и добрая жена, разговорчивый друг, компютер-интренет, шахматы, телевизор и все последние новости на выбор.

О какой катастрофе ты говоришь, Алеша?!..

О той, в которой была незаметно побеждена моя настоящая радость.

Я поднимаю кулак на монитор.

«Убью, сволочь!..»

Мысль похожа на вопль сумасшедшего. Я не хочу убивать монитор, я вообще никого не хочу убивать, разве что самого себя. Но не до смерти. Что бы только потом сказать самому себе, лежащему на полу, понял, гад, что за такое делают?!.. А теперь вставай.

Выключаю компьютер. Жена просила почистить снег возле дома. Вот и иди!.. Чуть было не добавляю «… иди к черту!» Недовольство бурлит как кипяток.

На ходу надеваю свитер. Уже в прихожей – ботинки, шапку, перчатки.

Жена удивляется:

– А куртку?

Сжимаю зубы: к лукавому куртку!.. Мне и так горячо как в аду.

Я беру на веранде лопату и буквально набрасываюсь на снег. От порожек веранды до калитки – метров двенадцать и я прохожу со скоростью взбесившегося трактора. У калитки мне приходится сбросить обороты – мешает сама калитка, столбы забора и намерзший лед под водосточной трубой.

Останавливаюсь, чтобы отдышаться. Смотрю на белесое, неживое небо… Потом вокруг. Ничего интересного – снег, и крыши домов под снегом. В осеннем лесу так торчат из листвы толстые шляпки грибов.

Передергиваю плечами: бр-р-р!.. Холодно почему-то. Хотя в пять или шесть утра наверняка было холоднее, но мне так не казалось.

Ералаш в голове немного успокаивается и я вдруг ловлю себя на мысли, что мне неприятно вспоминать и сравнивать себя с тем, каким я был, когда чистил утром снег возле храма. В одну реку нельзя войти дважды… А почему? Река течет и в ней другая вода? Не только. Еще идет время и меняешься ты сам.

Смотрю себе под ноги и лениво бью лопатой по намерзшему льду под водосточной трубой. Потом снова осматриваюсь вокруг. Действительно холодно, почему-то… Работа не согрела, и особенно сильно мерзнут руки.

Я медленно, волоча за собой лопату, возвращаюсь домой.

Наташка сидит на кухне. У нее испуганные и какие-то пустые глаза.

– Леша, ты же болел вчера…

Это снова про то, что я не надел куртку.

Я не даю договорить жене и отмахиваюсь:

– Хватит!

– Что значит, хватит? – Наташка делает вид, что обиделась: – Почему ты такой сегодня?

Я не был таким утром, когда пришел. Ты же видела это, Наташенька. Утром я был самым счастливым и самым добрым человеком на свете. Но я все потерял… Даже не потерял, а растратил. Как, почему и что я купил на растраченное, я не знаю.

Наверное, если бы я сразу ушел писать, Наташка стала самой несчастной в мире женщиной. Радостный и счастливый муж вдруг заперся в своей комнате, и она имела полное право спросить: «А как же я?..» Сначала женщине нужна только крохотная часть того, что ты принес домой, потом половина, а потом – все. Но я не ушел и не заперся. И я – ошибся.

Наташка слабо улыбается. Она не умеет ссориться. Я сажусь за стол. Мы молчим.

Потом я ем картошку с котлетой и салат.

– Ладно, ты не волнуйся, – говорю я жене. – Все пройдет.

Кажется, я говорил утром эти слова женщине в красной куртке. Что пройдет, куда пройдет и что останется?..

Я исподлобья смотрю на жену. Она о многом догадывается… Утром, после каждого дежурства, я приношу с собой радость, как воду в сомкнутых ладошках. Я – не жадный. Я пью ее сам, пью как животное – бездумно, ненасытно и жадно – и даю пить другим: треп в интернете, по телефону или разговоры с Наташкой еще не самое страшное. Я влюблен в игру. В любую игру: в игру в слова, в шахматы, сиюминутные мысли да хоть в белый, высокий потолок, который можно долго, молча и улыбаясь неизвестно чему, рассматривать перед сном.

Круговерть!..

А потом: «Леша, вставай, уже пол-второго».

Я снова ухожу в свою комнату. Сажусь за компьютер. Удаляю начатый файл, открываю новый и смотрю на чистый, белый экран.

Как же больно, черт!.. Больно потому, что больше ничего не будет. Будет только вот этот белый как снег экран, и ты ни за что не сможешь убрать этот «снег». В груди рождается какое-то непомерно длинное тоскливое чувство… Это, как зубная боль, ноет пустота. Господи, если бы Ты сейчас дал мне хотя бы десятую часть того, что дал там, возле церкви! И не важно до того, как я споткнулся возле котельной или после. Я был тогда живым всегда, а сейчас я – умер.

Я ненавижу сам себя. Да, моя работа требует одиночества и поэтому она довольно жестокая штука. На секунду перед моим мысленным взором мелькают растерянные и потухшие глаза Наташки. Да, они стали бы такими, если бы я сразу ушел в свою комнату. Но теперь я сам такой… Середины не дано. Никому, в том числе и нам с Наташкой.

Усмехаюсь. А что ты хочешь, Алеша?.. Середина – это рай на земле. А возможен ли он?..

Смотрю на часы – уже пять часов. Наташка, наверное, смотрит телевизор. Она не любит боевики, приключения и фантастику. И когда я вхожу в комнату, она смеется и говорит:

– Все!.. Хозяин-домомучитель пришел.

Я ложусь на диван и нашариваю пульт.

– Что будем смотреть? – деловито спрашиваю я.

– Что хочешь, – притворно вздыхает Наташка. – Только сделай звук потише.

И она берет в руки журнал…

03. Мысли. Поединок с ветряными мельницами.

Я всегда смутно подозревал о том, что зла попросту не существует. Существует другое – вирусы зла и, как следствие, болезнь человека. Когда-то давно, еще юнцом, я написал такую строчку: «Меланхолия это состояние души свернутой в трубочку». Именно эта свернутость в «трубочку», а не что-то другое – мысли, желания, духовность и прочее – и определяют состояние души. Но если развернуть душу человека, если привести ее в нормальное состояние, если уничтожить «вирусы», что тогда будет?..

Все что угодно и это общеизвестно. Вылечившийся от алкоголизма или наркомании человек может стать последним мерзавцем, а сквалыга, потерявший интерес к деньгам, начнет тратить их на пьянку и разврат.

Тогда что же такое зло?

Зло – лично. Для меня зло, когда я ненавижу слова. Нет, не все, а те, которые должен был бы любить. Когда я не имею власти над ними, и когда легковесное – обыкновенные мысли обыкновенного человека – превращаются в хаос. Я могу думать о плохом и о хорошем, о злом и добром, да хоть о кислом и сладком, но не видя и не понимая ни разницы между словами, вдруг превратившимися в простое сотрясение воздуха, ни грани между образами и обыкновенными валунами.

Страшно быть «просто человеком». Пусть даже добрым мужем и хорошим отцом. Должно быть что-то еще… Нет, я имею в виду не только свое писательство. Что-то!.. Но, Господи, почему это «что-то» вдруг разрывает меня пополам? Либо ты – «нормален как все», либо стоишь посреди проезжей части дороги и, задрав голову, рассматриваешь звезды.

В человеке должна быть целостная духовность?

А что это?..

Несколько лет назад, менял у себя дома окна. Разговорился с рабочими «за жизнь» и один из них рассказал какую-то (уже не помню точно какую) историю, которую закончил словами: «Короче говоря, этот мужик молодцом оказался. Хапнул свое – и в норку!..»

Что мне запомнилось больше всего? Убежденность в его словах. Она была равнозначна целостности. Целостная – крысиная! – духовность: «хапнул свое – и в норку». Это была именно духовность, пусть и довольно низкого уровня, как «собственное устремление человека». Ведь не своровал же тот мужик, не нарушил заповедь, а «хапнул свое», а что касается «норки», то такая целостность не может существовать без автономии. Забился в угол своей норки с большим куском, и – плевать на весь мир. Попробуйте меня оттуда достать. И вообще, вы не имеете на права меня трогать.

Помню, после этого случая мне очень захотелось написать рассказ четко и ясно – однозначно! – доказывающий существование Бога.

Это и смешно, и горько. Есть такая хорошая китайская поговорка «Учитель приходит тогда, когда ученик готов». Черт с ними, с этим хапнувшим мужиком и его рассказчиком, но я был готов стать их учителем. Я был уверен, что обладаю несравненно более высокой (по моему мнению) духовностью. Если бы я написал такой рассказ, я бы сам не заметил, как в «награду» получил свою и целостность, и автономность. Все, художник!.. Бог есть – вон там, вон тот премудрый бородатый красавец в самом центре твоего полотна – и картина мира завершена. Кстати, мастер, намыленная веревка в чулане, а осина – за окном. Что значит, откуда они взялись?.. Осина выросла, пока ты писал свою картину. Кстати, потом из нее можно сделать рамку для твоего полона.

Тогда чего же ты хочешь, если убегаешь от духовности, боишься ее целостности и шарахаешься от автономии? Разве целомудрие – целостная мудрость – не основа Православия?..

Но разве можно хотеть целомудрия? И разве там, у котельной, я воскликнул Богу о нем? Как ни крути, а коротка любая человеческая «хотелка» рожденная его разумом или инстинктом. Хотеть можно многое: просто выжить и бутерброда с икрой, новую машину и красивую жену, рая себе и ада соседу. Но для того чтобы захотеть нужно время: секунда, две, а то и десять. А если времени умерло и осталось только одно текущее мгновение?.. Зачем мне целомудрие на этот срок? Я не просил его, но то, что я просил, превратилось именно в целомудрие, которое я растратил.

Если это так, то мне страшно, Господи… Лучше уж чистить снег темным утром, чем лежа в тепле на боку на клиросе, выдумывать какие-то доказательства Божьего бытия. Какими бы мудрыми они не казались, подлее их уже вряд ли что придумаешь. Ведь человек, будучи всесильным по своему внутреннему содержанию, не всесилен во внешнем мире. Не может, – не имеет он Божьего права! – переделывать ближнего по своему образу и подобию. Рай набитый придуманными клонами – хуже ада.

А реальный мир вот он – рядом – иди и живи. Если сможешь…

Лет пять тому назад на нашей церковной территории прижились кот и две кошки. Храм готовили к большой реконструкции – нужно было поднимать стены и купол – и на земле, рядом с церковью стоял огромный, защитный короб с новой, большой деревянной маковкой внутри. Этот короб и стал «домом» для бездомных животных.

Начиналась зима… По вечерам, когда я оставался один, кот и кошки часто (почти всегда) подходили ко мне или, по крайней мере, вертелись рядом. Я уже говорил, что территория храма проходная и на ней часто появляются бродячие собаки. Короче говоря, я был защитой кошачьего племени… Хотя и не очень хорошей. Когда я уходил в церковь (а чем холоднее была погода, тем это случалось раньше) у кошек оставалась только одно спасение – большой деревянный короб с маковкой внутри и толстый слой опилок в нем.

Кот мне не очень нравился… Он был черным, с белыми усами и белым «галстуком» на груди. Длинношерстный и какой-то мягкий, он был малоподвижен (может быть с силу возраста) и не очень умен. Несчастных животных подкармливали женщины из киоска и трапезной, понедельник, и вторник были не самыми сытыми днями в их нелегкой жизни, а неуклюжий Профессор частенько опаздывал на эту раздачу и оставался ни с чем. Кошки (судя по всему сестры) были более живучи и подвижны. Первая из них (сначала я называл ее про себя Старшей) была вполне обычной русской кошкой, но с характерным сиамским окрасом. Она ходила широко расставив лапки, то есть не быстро и деловито, иногда трясла головой (наверное, побаливали простуженные на холоде ушки) и была постоянно была занята поисками чего-то. Ее сестра – трехцветная кошка – отличалась удивительно игривым и легким характером. Если она не наскакивала на свою сестру, она могла играть со случайной бумажкой и даже со мной, но, не нападая на штанину или ботинок (это привилегия домашних кошек), а просто прогуливаясь рядом или следом за мной. «Трехцветка» не подходила только к черному Профессору, но играла даже со снегом. Снег выпал в конце ноября и «Трехцветка» – единственная из трех кошек – приняла его с обычной радостью, как принимала все в своей жизни.

Зима выдалась холодной, и когда мороз становился слишком сильным, я пускал кошек в колокольню. Там, у единственной батареи парового отопления, лежала горка старых ковров, и нужно было слышать то восторженное мурчание, с которым замерзшие животные приветствовали свое временное пристанище. Гора опилок на улице возле церковной маковки и неплотно сбитые деревянные щиты, продуваемые всеми ветрами, были не очень хорошей защитой от холода.

Кот и кошки никогда не оставляли после себя следов, которые мне проходилось бы за ними убирать. Когда я заходил в колокольню в шесть утра, черный Профессор, как правило, уже стоял у входной двери и ждал. Иногда мне казалось, что в его глазах был вопрос: «Простите, а я вас не очень побеспокоил своим присутствием?» Ах, интеллигент, ты несчастный!.. Когда я чистил снег, кот (судя по всему опять-таки из интеллигентской вежливости) какое-то время вертелся рядом со мной и уходил только после того, как во дворе появлялись люди.

«Две сестры» вставали позже – к семи – и шли на улицу куда менее охотно. Они спали вдвоем, и иногда мне приходилось поднимать их силой. Два почти слипшиеся в единое целое тельца были настолько теплыми, что мне поневоле становилось стыдно за свою негостеприимность.

Сиамская шла к двери неохотно и тяжело, как ходила всегда, а Трехцветная отказывалась покидать колокольню, пока ее сестра первой не выходила наружу. Там их ждал снег, ветер и мороз… Кошки спешили к трапезной, где (увы, но не всегда!) их ждал скудный завтрак.

Иногда, идя на дежурство, я забывал взять с собой еду кошкам и тогда (прости Господи!) скармливал им по паре печенья или куску булки с канона. Отказывались они крайне редко – сытость никогда не была у них правилом – и ели все, что им давали. Профессор кушал (именно кушал, а не ел или жрал) чуть в стороне от кошек и если какая-нибудь из них вдруг начинала интересоваться, что там ест Профессор, черный кот тут же отходил в сторону.

Так мы провели всю зиму… Я был рад, что кошки пережили ее, но наступившая весна – (начало апреля когда, казалось бы, было уже совсем не холодно) забрала их всех. Первым пропал Профессор, потом Сиамская и почти сразу вслед за ней – Трехцветная. Кошки смогли пережить зиму, но она все-таки догнала их… Кота и кошек убили болезни и осложнения после холодной зимы.

Почему я вспомнил о них сейчас?.. Не потому, что меня мучает совесть и что, мол, я мог бы сделать для несчастных животных чуть больше. Разве это спасло бы их от смерти? Их мог спасти только теплый дом. Профессору был нужен мягкий диван, на котором он дремал бы длинными вечерами, а кошкам хватило бы и холодного коридора с половичком возле батареи и хоть какой-то более-менее сытной еды, но не время от времени, а каждый вечер. Я вспомнил о трех кошках потому, что никогда не смогу написать рассказ о них. Нет, не только потому, что это будет рассказ о бессилии доброты, а из-за (все-таки усмехнусь собственному бессилию) торжества давящей художественной духовности в этом рассказе. Да кошка – не человек, но мне все равно пришлось бы оправдываться за все человечество. А значит искать причины и следствия, и обвинять тех (простите!) мерзавцев, которые подбросили животных в расчете на то, что вы, мол, вы тут в церкви Богу молитесь, вы – добренькие – вот и помогите Профессору, Сиамской и Трехцветной.

Но может быть, ничего этого не было, а?.. Не было чужой мерзости, не нужно моего оправдания и при чем тут озлобленная художественная духовность, которая, так или иначе, скатится в моем рассказе к уничижению человеческой сущности?

Все было гораздо проще: на территорию церкви подбросили кота и двух кошек. Не добренькие люди, а просто люди, как-то попытались облегчить жизнь животным, но зима оказалась сильнее. Это все!.. А вот если я начну писать рассказ, то вольно или невольно все-таки нашарю в своем тексте дурных и подлых людей и скажу о них все, что думаю. И может быть даже то, что они – выбросившие приученных к дому животных – опустились в моем понимании ниже уровня самих животных. Но стоит ли это говорить?.. Нет, даже не говорить, а верить в это и тратить на это слова?

Чуть выше я сказал, что человек, будучи всесильным по своему внутреннему содержанию, не всесилен во внешнем мире, но не только это является причиной его раздвоенности. Там, внутри себя, человеку нельзя заигрывая с духовностью становиться судьей и, изображая своего ближнего, рисовать его крохотной, жалкой фигуркой, как на древнеегипетских фресках. «Не судите и да не судимы будете…» Ненависть к другому человеку, – пусть даже вызванная состраданием – всегда останется только ненавистью, как трупный яд всегда останется только ядом.

Любого из нас можно сжать почти до полной потери человечности, почти уничтожить духовно, стереть как пыль со стекла, но человек никогда не останется, а если в нем жива хоть капелька веры, то и не сможет остаться один. Говоря «сжать» и «уничтожить» я имею в виду не только внешние обстоятельства, но и внутренние состояние человека. И не спасает ли тогда нас – обычных людей – наша же болезненная раздвоенность между земным «я хочу!» и другим, часто смутным и слабым, но куда более высоким, духовным пониманием, что чего бы ты не хотел, кроме этой «хотелки» все-таки есть еще что-то такое, что нельзя ни трогать руками, ни забывать сердцем… Достигнешь ты цели своей очередной «хотелки», достигнешь! Упрям человек и не так уж это плохо. Только не соединяй в себе все в единое целое и не говори, вот это мое «я» и ничего в этом «я» больше нет. Есть!.. Да, малое, да, часто почти умирающее, но что не умерло, то и не воскреснет.

Максим Горький написал: «Все для блага человека… Все во имя человека!» Хорошо бы… А вот если поблизости нет земного душевного блага? Если вокруг пустыня, и ты уже почти не веришь, не то что в какое-то благо, а в стакан воды, без которого скоро умрешь от жажды, кто же ты тогда?..

Не всегда побеждает человек. Всему свое время и когда тебе за пятьдесят ты понимаешь это особенно остро. Да, часто человек придумывает для себя некую тайну от страха, мол, я умру, а на том свете меня обязательно оживит добрый Боженька. Но разве страх смерти доказывает небытие Бога? Как-то спорил с одним умником, и он мне говорит: «Все эти ваши рассуждения о вере и слова о смирении – только хомут на шее. А вот, например, богатые значительно дольше живут». Пришлось ответить: «Они не дольше живут, они длиннее умирают». И в каком бы эскорте не умирали богатые (как там, в «Мастере и Маргарите» у Воланда?.. «Не лучше в веселой компании с лихими друзьями и хмельными красавицами…») этот эскорт не избавит, а казнит еще более страшным одиночеством. К Богу не вваливаются глумливой, веселой толпой.

Соедините автономную и целостную – оторванную от Духа! – духовность с нравственностью, гуманизмом, интеллектом, интеллигентностью – да еще один черт знает с чем, пусть даже с лихими друзьями и хмельными красавицами – разве из этого месива можно будет вылепить, то, что сможет противостоять Великой Пустоте? И не отсюда ли – от дороги выложенной благими намерениями гуманизма – облегчить, поддержать, возвысить – и, казалось бы, ведущей к общечеловеческому храму – и рождается настоящее одиночество человека?

Нет, я не хочу спорить с Горьким. Общество и в самом деле должно жить по правилу: «Все во имя человека, все для блага человека», но разве человек так силен внешне, чтобы он смог удержать все эти блага в своих руках? Рук-то хватит? И разве мы можем создать рай на Земле, пусть даже – опять вспомнились Профессор, Сиамская и Трехцветная – кошачий рай? Смешно!.. Ведь если мы не сможем создать даже такого рая, о каких еще райских кущах для человека вообще может идти речь?

Слова, слова, слова, Алеша!.. Только слова. Человека может убедить или переубедить только личный опыт, а если его нет?

Есть! Как бы это глупо не звучало, я убежден, что внутри каждого из нас есть неизвестный нам личный опыт. Нет, я не собираюсь нырять в буддизм или придумывать какую-то свою теорию. Все гораздо проще. Однажды я беседовал с двумя довольно… нет, не столь интересными, сколько честными людьми. Улыбнусь: ну, работа у меня такая, приходят люди в храм и вдруг с удивлением узнают, что батюшки – с которым им очень-очень нужно поговорить – нет, а есть только ночной сторож. Часто такие ночные (или вечерние) беседы бывают довольно заурядными, и мне каждый раз приходится предупреждать собеседников, что я не священник и грехов не отпускаю. Но иногда случаются и очень интересные диалоги, как эти два…

Так вот, оба моих собеседника (мужчина и женщина) признались мне в жутком страхе, который они вдруг испытали, поднимаясь днем по порожкам к дверям храма. Страх был таким огромным, что они не смогли войти в церковь.

После этого женщина ушла в секту пятидесятников и уже теперь агитировала меня за нее, потому что «у них» нет даже тени страха, а только «прекрасные люди» и некий «Живой Бог». Что же касается мужчины… о нем как-то не просто сказать… он никуда не ушел. Не ушел к сектантам и не вошел в храм. Он словно так и остался стоять на порожках церкви. Наверное, внутренне он понимал, что уходить нельзя, а идти вперед ему мешал страх.

Что это, как ни внутренний, пусть и жуткий, опыт? У мужчины даже мысли не возникло пойти в секту, а женщина, особо не сомневаясь, объявила, что Православная церковь «плохая» и «не истинная», если она так отпугивает от себя людей.

Повторюсь, такие решения – уйти или остаться – принимаются только на основании личного опыта. И никакие слова (я имею в виду и свои, в разговоре с теми двумя людьми), тут никакой роли не играют. Потому что духовная жизнь человека всегда опережает его физическую жизнь. Именно этот опыт я и имею в виду. И у мужчины, и у женщины, уже было решение, еще до того, как они столкнулись со своим страхом.

Женщина убежала от страха, а мужчина, пусть и не справившись с ним, пусть оставаясь не месте, все-таки понимал куда ему нужно идти. Два выбора и два опыта. Какой из них правильнее?.. Верить, увернувшись от страха, как от вопиющей по отношению к себе несправедливости или еще не верить, но понимать, что правильна именно эта дорога, ведущая к вере? Пусть ты только стоишь на ней, пусть тебя остановила незримая и непонятная сила, но ты все-таки не уходишь с выбранного пути.

Глупый вопрос: если бы я был богом (именно таким, с маленькой буквы) кому бы из тех двух людей я первому попытался помочь и кого легче простил? Несомненно, я бы помог мужчине. Я объяснил бы ему, что нужно понять суть своего страха, вспомнить все, но уже не оправдывать это все, как раньше и как следствие какой-то причины, а взять всю вину на себя. Только на себя. И тогда страх отступит… Нет, он отступит не из жалости Бога к перегруженному грехом человеку, а просто так всегда бывает… И мне не хочется говорить здесь лишние слова о любви.

А почему бы я первой простил все-таки женщину? Потому что я часто вижу, как она возвращается вечером домой перегруженная сумками. У нее какие-то большие проблемы с дочерью и женщина всеми силами – как и любая мать – пытается ей помочь. Со своей православной «колокольни» я мог бы сказать, мол, она что-то не поняла, что-то недомыслила, чего-то испугалась… Но было ли у нее время на все эти понимания, в том числе и на размышления об истинности той или иной духовности? Сомневаюсь… Это с одной стороны, а с другой еще Достоевский устами отца Зосимы говорил о «деятельной любви к человеку». А что это как не деятельная любовь, когда мать всеми силами пытается спасти свою дочь?..

Мне, маленькому богу, очень жалко этих двух людей. Жалко до виноватой улыбки от горького чувства вины. Честное слово, как дети… Ведь один шаг, сделай только один шаг вперед, малыш! Но не возьмешь взрослого человека за руку, как ребенка и не потащишь за собой в Царство Небесное. Разве ты сталкер, церковный страж?..

Человек всегда один?.. Нет! Ведь если есть маленький бог, должен быть – не может не быть! – Большого. Я ли могу снять грех с души человека или Он? И мне ли самому Он не говорит: «Что же ты?.. Ну, сделай только шаг!» А я?.. А я научился ждать и терпеть. Ждать неизвестно чего и терпеть неизвестно зачем…

Боже, почему так жарко?!.. И почему мне трудно дышать? Я пытаюсь поднять руку и не могу. Вокруг – только тьма. Тьма пышет жаром так, что на груди жжет кожу.

Мысли начинают путаться… О чем я думал? Откуда-то выныривает и проплывает перед глазами, как ярко освещенное окно вагона в серой мгле, безразличная мысль: «Да какая разница о чем?.. Кажется, о мужчине и женщине, которые побоялись войти в церковь. А еще раньше котах… О Профессоре, Сиамской и Трехцветной».

А у них и имена были?

Да, были. Ты же сам их им дал. Удивительно, да?.. Кот и кошки имели имена, но не знали их. Наверное, этим человек отличается от животного – он знает не только свое имя.

Жар вокруг становится почти невыносимым. Я все-таки поднимаю руку, и пытаюсь разорвать темноту… Рука проваливается как в бездну.

Подожди, подожди просыпаться!.. А ты помнишь, как изменились глаза Профессора, Сиамской и Трехцветной, перед тем, как они исчезли? Они стали пустыми и тусклыми. Да, скорее всего животные не умеют думать как люди, но они – все трое – вдруг поняли, что у них больше нет надежды найти себе настоящий дом. А когда старый кот и кошки не только поняли, но и поверили в это, им вдруг стали не нужны ни люди, ни теплая колокольня, ни трапезная, ни огромный ящик с маковкой возле церкви.

Ты что-то о личном опыте говорил, а такой опыт, полученный в зимней стуже, и есть самый крайний и самый острый, как зазубренное лезвие. Конечно, тебе было жалко кошек, но чем ты мог помочь им и как?.. Разве ты мог дать им дом или, хотя бы, новую лживую надежду? А теперь подумай, разве такая надежда спасает, да и была ли она у них?.. Может быть, она просто делает гибель более мучительной, но во имя чего? Во имя человеческой доброты и нравственного отношения к более слабому?.. Но даже примитивному языческому идолу не приносят такие жестокие жертвы.

Жара проникает в мозг… Я вижу, как плавятся мои мысли. Они становятся красными и, медленно вращаясь по кругу, сливаются во что-то единое, похожее на расплавленную сталь.

Да, я все помню… И я знал, что Профессор, Сиамская и Трехцветная рано или поздно погибнут. Знал и, тем не менее, приносил им еду. Потому что у меня тоже была надежда. А когда они ели у моих ног, жалость в моей груди вдруг превращалась в зазубренное лезвие, потому что останавливалось время.

Это тоже личный опыт… И у каждого он свой. Но каким бы он не был, я верю, что свой личный опыт человек создает, а главное переделывает, сам.

Сам!

Вы слышите, дети? Нужно только сделать один маленький шаг…

Страж. 04. Ночь.

… Меня трясет за плечо жена.

Она испуганно говорит:

– Леша, Леша, проснись!

Я с трудом открываю глаза, вижу темноту и крохотный кусочек света откуда-то сбоку. Я лежу, уткнувшись носом в жаркую подушку, и не понимаю, что со мной происходит: это очередной сон или я уже проснулся?

– Ты кричал во сне, – говорит жена. – И ты горячий, как утюг.

Я поворачиваюсь на спину. Тело тяжелое и непослушное, как выброшенный на берег допотопный дредноут. Плохо… Я пытаюсь что-то сказать, но тут же сбиваюсь с мысли. Странное ощущение, что я еще сплю и вижу сон, не проходит.

Жена приподнимает мою голову, и я вижу горсточку таблеток на ее ладони.

– У тебя температура под сорок. Выпей…

Я снова пытаюсь сказать какие-то слова, но они приходят снова оттуда, из сна:

– Я не хотел… То есть я хотел просто погладить Трехцветную по голове, а потом… А потом она исчезла.

Жена громко говорит:

– Открой рот.

Я подчиняюсь и тут же чувствую медикаментозную горечь во рту.

– Пей.

Я послушно пью воду и, немного придя в себя, говорю:

– Только аспирин не нужен.

– Я знаю. Господи, зачем ты выходил чистить снег голый?!

Я пытаюсь улыбнуться… Что, совсем голый и даже без трусов, да?

Наташка кричит, что я последний дурак.

– Ты утром совсем здоровый пришел. У тебя же все прошло!.. Ты был веселый и добрый, как новогодний медведь. Неужели нельзя было надеть куртку?!

Можно было, можно… Только я очень сильно расстроился из-за рассказа. У меня ничего не получалось, понимаешь? Уже сейчас я не помню, что именно не получалось. Какие-то слова… Но, они, эти слова, уже давно стали мне чужими.

Кружится голова… Наташка сует мне под мышку термометр.

– Если за сорок, я вызову «скорую».

– Сколько сейчас времени? – я плохо вижу после сна без очков. Круглые часы на стене напротив плывут в густом тумане.

– Пол-третьего. Ты уснул, примерно, в десять и сразу стал храпеть и метаться. Потом заговорил…

Я перебиваю:

– Что?

– Бред какой-то про то, что все кончается… А, мол, вечность похожа на букет из ромашек и оборванных кончиков электрических проводов.

Я сажусь. Жена пытается меня удержать.

– Лежи, глупый.

Но мне просто необходимо встать.

– Мне в туалет нужно, – я опираюсь на плечо Наташки и встаю на ноги.

Ого!.. Меня тут же сильно бросает в сторону. Наташка ойкает и, что было силы, рвет меня за талию на себя. Она хватает меня за руку и шею, и валюсь я уже на нее. Наташке приходится удерживать меня от очередного крена.

– Может быть, пойдем ползком? – шучу я.

….Когда я снова ложусь на диван, Наташка снимает с меня майку и вытирает мокрое от пота тело прохладным полотенцем. Я чувствую сильный, какой-то кислый и удивительно неприятный запах своего пота.

– Наташ, тебе не противно?

– Что? – удивляется Наташка. Она на секунду замирает и смотрит на меня огромными, перепуганными глазами, но потом снова оживает, сердится и говорит: – Опять бредишь. Давай градусник.

Она недоверчиво и долго рассматривает блестящую стеклянную трубку.

– Сколько там?

– Тридцать девять и пять. Я все-таки вызову «скорую».

– Подожди… Я таблетки только что выпил.

– А сколько ждать?

– Ну, хотя бы полчаса.

Я закрываю глаза… Темнота похожа на ночную метель. Белые искры хлещут мне в лицо. Жарко!

«Снег лучше… Он – холодный».

К моему лицу снова прикасается влажное полотенце.

Я улыбаюсь и спрашиваю:

– Ты еще тут?

Жена принимает шутку.

– Нет, я это не я, а твое очередное литературное привидение.

Наташка в чем-то права… В определенной ситуации литературные привидения бесполезны как цветные бабочки над солнечным, ромашковым полем. Это все красиво, конечно, но реальная жизнь куда круче и жестче. Например, если бы не Наташка, часть пути в туалет мне пришлось бы проделать ползком. Чертова физиология очень ловко расправляется с любыми привидениями. Философствуешь ты или болеешь, рано или поздно физиология возьмет тебя за шкирку и вытряхнет из пыльного мешка с призраками.

Не открывая глаз, я нахожу руку жены. Она мягкая и прохладная. Наверное, это тоже физиология – ощущать в своей горячей руке прохладную женскую руку.

– Хочешь, про котов расскажу? – спрашиваю я. – У нас как-то раз зимой жили при церкви целых три штуки.

– Что значит жили? А где эти коты теперь?

– Люди разобрали. Весна пришла и их разобрали…

– Разбирают машины и товары в магазине, – говорит жена. – Кому нужны ваши драные коты?

– Вот представь, оказались нужны, – убежденно говорю я и даже принимаюсь кивать головой. – Черный кот был похож на Профессора с седыми усами, а кошки – одна Сиамская, а другая Трехцветная – на его верных жен.

– Твой Профессор что, не православный кот-многоженец был?

– Котам это можно…

Я начинаю погружаться в темноту. Спать хочется…

– А кошки? – спрашивает жена.

– Какие кошки?

– Ну, не, которых ты «женами» Профессора назвал. Их тоже взяли?

– Конечно.

– Врешь, наверное…

– Да что б я сдох.

– Согласна, но только не сейчас. Лет через сто – можно, – Наташка касается рукой моей груди. – Ты как?..

– Пока живой.

Темнота становится ближе и обволакивает меня со всех сторон.

– Ты поспи, я с тобой рядом посижу, – говорит Наташка. – Пить хочешь?

Ее голос уходит дальше и дальше… Его можно вернуть, сказав «да, хочу», но я уже выпил целых две кружки воды, и теперь они выходят из меня испариной.

– Нет…

Я не слышу ответа Наташки. Темнота побеждает меня. Я чувствую только руку жены, и только она связывает меня с исчезнувшим куда-то миром. А потом тает и это ощущение.

В голове всплывают слова Ветхозаветного пророка: «Жив Бог, перед Которым я стою!..» Я повторяю их снова и снова: «Жив Бог!..» А если жив Бог, значит, жив и я.

Тьма становится горячей и злой. Она похожа на песчаный ветер из пустыни, и я иду ему навстречу. Ветер останавливает меня и едва не опрокидывает назад. Я захлебываюсь им и падаю на колени. Колени врезаются в мягкий, горячий песок и я слышу чей-то смех за спиной.

Что, опять испугался?

Кто меня спросил?.. Нет-нет, я не испугался! Я пытаюсь встать, но ветер слишком силен, и, главное, мне не на что опереться… Вспоминаю: лопата! Со мной была лопата, потому что я убирал снег. Где она? Я вслепую шарю руками по горячему песку.

Шепчу снова и снова: «Жив Бог, перед Которым я стою!»

Я снова слышу смех: так что тебе нужно, человек, лопата или Бог? Ты не стоишь, нет!.. Ты ползаешь по песку на карачках. Ты хочешь и еще можешь встать, но зачем? Что бы снова упасть? Неужели ты не понимаешь, что твои попытки иллюзорны, как и все остальное, что сейчас окружает тебя? Или, может быть, ты снег с горячим песком перепутал?

Я понимаю… Я понимаю, что мне снится сон, но этот сон настолько реален, что я по-настоящему ненавижу окружающую меня пустоту и жар. Я не знаю, куда и зачем я иду, и я понимаю только одно – Бог жив.

Я снова слышу хохот и вдруг ясно осознаю, насколько огромна пустота вокруг меня. А кто я сам? Букашка… Ничтожество… Тля!

Сколько миллиардов людей жило до тебя и где они сейчас? А сколько еще будут жить потом? Понаехали тут!.. Устроили блошиный цирк на песчинке по имени Земля в бесконечной Вселенной. И Бога от страха придумали. Мол, я, – букашка! – бессмертна. Пойди на любое кладбище, умник, и полюбуйся. Вы – толпа. И вы всегда были только толпой. Ты думаешь, что ты умеешь думать, человек?.. Нет, ты умеешь только видеть, обонять, слышать, осязать и чувствовать вкус. Все это – животная органолептика, метод определения качества продукции. Волк оценивающе смотрит на худющего зайца и оценивает, стоит ли тратить силы на погоню за ним. Человек обнюхивает и ощупывает новый холодильник и пытается сообразить, стоит ли он таких денег. И ты – то есть вы все – лепите из органолептики слова. Вы всегда что-то оцениваете, что бы это «что-то» купить. Вы любите скидки и рассуждения на тему соотношения цены и качества: вот эта книга слишком толстая и на нее неохота тратить время, а вот эта слишком тонкая и хитрюга автор в нее чего-то явно не доложил. Тебе духовность не понравилась?.. Так ведь взяли и вылепили словцо! Да, не для тебя, потому что ты и в самом деле не сможешь написать рассказ с таким словом, но его-то вылепили для толпы. Чтобы одни сторона толпы обладала духовностью, а другая, противостоящая ей – нет. Чтобы была элита и чтобы был – нет, не демос, – а охлос. И чтобы «собственные устремления» одной стороны толпы вдруг стали хороши, а другой – плохи. А потом кто-то спросит, что же мы стоим, господа?!.. Если вы слишком слабы, чтобы уничтожать врага физически, уничтожайте его морально. Это даже более гуманно, потому, во-первых, уничтоженный останется жив, и, во-вторых, более изощренно и умно. На хрена, спрашивается, уничтоженному морально жизнь после ее моральной переоценки до нуля?..

Меня укрывает одеяло то ли из песка, то ли из снега. Постепенно оно становится тяжелым и давит, как плита. Можно нырнуть глубже – и все… Нет, нырнуть не в песок или снег, а толпу. Незримая, она там – ниже. Это темная, безликая масса, и в ней нет ни одного человеческого «я».

Что меня держит?.. Радость. Я не знаю, откуда она приходит, но она неимоверна. В ней столько силы и света, что я знаю, что я не умру. А еще я знаю, что эта радость не мое «собственное стремление», а другое, противоположенное ему. Да, это стремление, но не мое. И перед ним бессильна органолептика. Я не могу видеть эту радость, обонять, слышать, осязать и чувствовать ее вкус. Но она есть и ничто без нее не имеет смысла.

«Жив Бог, перед которым я стою!..»

Мне больше ничего не нужно. Можно убить меня, но нельзя убить эту невообразимую радость. Прежде чем встать, я, еще стоя на коленях, я снова и снова повторяю «Жив Бог!.. Жив Бог перед Которым я стою!» Я верю в эту истину так же, как верю в свое дыхание и стук сердца. Но не они – не физиология и физическое тело – рождает мою радость, а то, что несоизмеримо выше всего.

Разве может существовать – быть! – сам Бог без такой неимоверной радости?..

Меня будит Наташка:

– Тридцать восемь и пять, – ее теплый шепот приятно щекочет мне ухо. – Температура падает.

Я что-то ворчу и, чуть толкаю Наташку локтем. Хочу извиниться и не могу… Я еще там – во сне.

– Спи, спи!.. – шепчет Наташка.

Она ложится за моей спиной, но тут же привстает на локте и смеется мне в ухо:

– Я знаю, что ты все слышишь… Так слушай. Я давно хотела тебе сказать, что завидую тебе. Ну, как же вам везет, писателишкам несчастным! Честно слово, вы как мелкие карточные шулеры, которых уже давно пора выбросить из-за стола с почтеннейшей публикой, но почему-то никто не спешит сделать это. Вы сидите в своих потертых пиджаках среди раззолоченных королей и надутых лордов, бросаете на игровой стол гроши, но кто-то – кто, Алеша?! – вдруг превращает ваши деньги в золото. Вы не очень-то умны, но никто не может вас переспорить, вы не очень-то нравственны, но кто-то легко прощает ваши мелкие, полудетские грешки, вы даже не очень талантливы, но кто-то любит вас несмотря и на это… Кто, Алеша?!

Температура действительно падает, я чувствую, как уходит жар, хотя я никак не могу выйти из вязкого, как болото, сна.

Да, кто-то любит, Наташенька… Кто-то обязательно любит.

Наташка снова смеется:

– Что ты там мычишь?

Ничего… У меня просто нет слов. Пока нет…

04. Мысли и боль

Я хорошо знаю, насколько – до отвращения! – может быть бессильно слово и, наверное, поэтому и привязался к чисто философскому понятию духовность. Улыбнусь: нашел себе игрушку!.. Кстати, именно понимание этой слабости помогло мне с технической стороны (если она есть, эта сторона) в литературе. Я просто понял, что главная мысль рассказа должна умереть и родиться заново. Нет, это не игра в отвлеченные смыслы, потому что смерть и воскресение слова, проходящие через сердце и разум автора, не могут не стать настоящими. Ведь если слово не духовно, оно мертво изначально.

Но вместе с тем все-таки есть то, перед чем бессильны любые человеческие слова. Даже те, которые проходят через сердце.

Наверное, прошло уже лет восемь или даже больше, но я до сих пор ярко помню ту девушку. Справа от нашего храма, там, где расположена котельная и где редко заметишь прихожанина (все подходят к главному входу слева), за забором, часто ночуют бомжи. Осенью, когда опадает листва кустарника, там можно увидеть целую кучу старых матрасов, сломанных ящиков и прочей дребедени. Но летом листва надежно скрывает «стойбище» бомжей и поскольку ведут они себя довольно тихо днем, об их местоположении знают только они сами, любители выгуливать собак и я, ночной сторож.

Эта девушка пришла оттуда – из «стойбища». Она была одета в белесые шорты и обвислую майку с короткими рукавами. Я не назвал бы ее одежду и стоптанные кроссовки грязными, хотя какой-то отпечаток несвежести, разумеется, чувствовался. Она попросила воды. В то время кран находился в паре метров от стены алтаря, бомжи всегда вежливо спрашивали разрешения пойти к церкви и никогда не слышали отказа.

Чуть позже я назвал девушку про себя «Скрипачка», хотя сначала наградил совсем другим прозвищем. У нее были худые руки, тонкая, благородная шея и чуть удлиненное, нежное лицо. На нем не было… как бы это мягче сказать?… ни следа нездорового образа жизни. Обращаясь ко мне с просьбой, «Скрипачка» не смотрела мне в глаза, но я вдруг скорее почувствовал, чем увидел, что они спокойны, точнее, безразличны, а когда она заговорила, я удивился тихой мелодичности и интеллигентности ее голоса.

Девушка набирала воду в грязный и мятый пластиковый бачок, я старался не смотреть в ее сторону, но все-таки краем глаза рассматривал ее. В ее фигуре – довольно высокой и чуть нескладной – было что-то беззащитное и по-детски угловатое. Это был выросший ребенок, в сущности, еще подросток, вытянувшийся росток. Но теперь этот росток живет не в центре ухоженного сада, а где-то на его окраине, там, где жгут обрубленные ветки, где садовник не разбивает тяпкой ссохшиеся комья земли и где деревья пьют только дождевую воду.

Сначала «Скрипачка» довольно неумело пыталась вымыть грязный бачок. Он то и дело выскальзывал из ее неловких рук, а потом у бачка оторвалась изношенная ручка. Девушка уносила бачок, прижимая его к груди, и смотрела только себе под ноги. Она чувствовала на себе чужие взгляды, но ни в первый раз, ни потом, никогда не краснела и не волновалась, а просто не отвечала на рассматривание.

Именно поэтому, увидев ее первый раз, я назвал ее не «Скрипачкой», а «Девушкой в футляре». Я довольно быстро забыл бы о ее существовании – мало ли какие люди собираются на «стойбище»? – но той ночью меня разбудили пьяные крики бомжей. Я долго лежал с открытыми глазами и вдруг понял, что пытаюсь расслышать в общем хоре пьяных голосов ее голос. Но был слышен только один женский, явно пропитой дискант, и, скорее всего, он принадлежал немолодой даме. Тогда я и дал девушке второе имя – «Скрипачка». Даже если она что-то и говорила там, ее тихий, мелодичный голос вряд ли был бы слышен в общем оре голосов.

Я мучительно долго вспоминал ее нескладную фигуру, опущенные глаза и худое лицо. Сколько ей было лет?.. Вряд ли больше двадцати пяти. Откуда появилась она там, в «бомжатнике», и зачем?..

Это была жалость. Обыкновенная, туповатая и почти животная жалость. Примерно такое же чувство человек испытывает к брошенному котенку, щенку или подраненной птице. Мои размышления (уже после того, как бомжи успокоились, и наступила тишина) привели меня к мысли написать рассказ о «Скрипачке». Вырисовывалась довольно любопытная тема: молодая девушка попала в компанию бомжей. Это был острая и, я бы даже сказал, душещипательная тема для писательского исследования.

Я долго ворочался с боку на бок и так и уснул в «обнимку» с этой идеей, которая, кажется, тогда заканчивалась тем, что «Скрипачка» стояла на коленях в церкви возле иконы и тихо плакала… А я – автор этого опуса – в это время уже громко храпел. Ни капли не сомневаюсь в последнем, потому что Наташка как-то раз сказала мне, что чем худшую по смыслу идею я обдумываю перед сном, тем громче храплю ночью. Моя жена неплохо научилась разбираться в творческих задумках своего мужа. С другой стороны, я мало и тревожно сплю, когда идея рассказа не придумана, а рождена, рано встаю и вообще стараюсь, как можно меньше попадаться жене на глаза.

– Когда тебе везет, ты маскируешься, как хамелеон, – однажды заключила Наташка. Она скорчила страдательную гримаску и запричитала:– Ой, лишь бы меня не трогали. Ой, мне работать нада-а-а. Ой, отстаньте вы все от меня!..

На следующее утро я едва не проспал. Но встал бодрым и готовым к работе. Уже дома, через пару часов после возвращения из церкви, я написал три страницы, и (была суббота) прочитал их жене.

Наташка вдруг помрачнела. Она взглянула на меня, словно видела впервые и сухо сказала, кивнув на отпечатанные на принтере листы:

– Сожги эту чушь.

Я удивился и обиделся. Я начал написать рассказ о том, как духовность поднимает человека из грязи и…

– А духовность это кто? – недобро усмехнулась Наташка. – Ты, что ли?.. Мысленно выжимаешь пятитонную духовную штангу, спортсмен?

Мне стало стыдно только потом, следующим вечером, когда «Скрипачка» снова пришла за водой. Наверное, я все-таки покраснел и, с каким-то особенным, болезненным интересом, снова принялся рассматривать ее. Худая и нескладная девушка в грязной одежде… Мало ли таких сейчас? Но тогда почему мне так неловко перед ней?

«Скрипачка» только еще хотела задать свой вопрос, можно ли взять воды, только на секунду подняла свои глаза, но я тут же испугался, что она заметит мой стыд, и торопливо махнул рукой в сторону крана:

– Бери-бери!..

Пока «Скрипачка» стояла возле крана, я понял еще одну простую вещь: я ничем не могу помочь ей. Например, у меня в кармане лежали пятьдесят рублей, но даже под угрозой расстрела, я не протянул бы ей эти деньги. Впрочем, деньги – ладно, я знал, что в колокольне лежат два десятка чистых пластиковых бачков, но даже это крохотное благодеяние оказалось мне не по плечу.

Почему так?.. Ответ, который я тогда нашел, был довольно простым: потому что, чтобы я ни попытался дать «Скрипачке» это стало бы ее унижением. Мое мелкое подаяние без ее просьбы ставило на ней клеймо – «бомж». Между нами было только одна реальность – пустота. Эта пустота спасла и ограждала «Скрипачку» от всего остального мира и попытка перейти через эту невидимую грань или, хотя бы, протянуть сквозь нее руку, – на, возьми! – казалось чем-то надуманным, а, главное, жестоким.

Я удивлялся собственному бессилию, клял себя за него, и смог поднять глаза только когда «Скрипачка» шла к воротам с полным бачком.

Мелькнула мысль: рассказ о ней написать хотел… Ах, гадина! «Человеку нужен человек». Но разве так литературно-виртуально – теоретически – нужен? Ты еще добавил, мол, человеку человека мало. О Боге хотел сказать?.. Но отшатнулся Бог от твоего бессилия.

… Я взял шланг и ушел в самый дальний конец двора, за киоск, поливать цветы. Пустота в душе редела, но я почему-то часто, как обиженный ребенок, всхлипывал носом.

Скоро я заметил, что цветы, которые я бездумно поливаю из шланга, почти засохли. К ним долго и никто, в том числе и я, не подходил, о них просто забыли. Теперь, когда густые капли бодро и мягко стегали по иссушенным лепесткам и листьям, они вдруг заблестели, и в этом блеске была сама жизнь.

«Заждались…»

Я подумал, что если бы не «Скрипачка», я бы не пришел сюда и сегодня, и цветы – уже неделю стояла сильная жара – наверняка завяли.

Я поливал цветы долго, словно решил вернуть им весь запас влаги, которого их лишали. Настроение постепенно уравнивалось и чем ниже опускалось солнце, тем увереннее я себя чувствовал.

Я забыл «Скрипачку». Я заставил себя забыть ее. Думай, думай о другом!

А о чем?.. Вдруг потянуло в улыбку, и ниоткуда вынырнула мысль: «Теперь, главное, в этих засушенных цветочках, очередного котенка не найти… А то получится как с Бобром».

Я подобрал крошечного, неимоверно орущего черного котенка сентябрьским промозглым утром. Стоял сильный туман, в котором глохли звуки проезжающих по шоссе машин и только один звук – надрывный крик котенка – не умолкал ни на секунду. Это была пытка!.. Если бы котенок замолчал хотя бы на минуту, я бы не подошел к нему. Но котенок кричал так, что, в конце концов, я не выдержал.

Он сидел у входных ворот, рядом с лужей, и был похож на крохотный и черный кусочек войлока. Когда я взял его, котенок быстро успокоился и через полминуты буквально затаился во внутреннем кармане куртки. Это был его новый дом, наверное, решил котенок. «Дом» пах сигаретами, был тесным и темным, но в нем было тепло, и кто-то огромный и сильный был совсем-совсем рядом.

– Кого ты принес?! – возмутилась дома Наташка, с ужасом и отвращением глядя на мою «находку». – Ты, посмотри-посмотри, это же чудовище какое-то, а не котенок. И у нас уже есть Рыжик, которого ты притащил весной из церкви.

Ну, не из церкви, конечно, притащил, а со двора.

Черный котенок действительно оказался очень некрасивым, а его свалявшаяся, похожая на мокрый войлок шерсть, никак не способствовала желанию взять его на руки. Он жадно ел и его крохотный животик надувался прямо на глазах.

– Нестандартный какой-то, – чуть успокоилась Наташка, но, тем не менее, не перестала пренебрежительно морщиться. – Во-первых, у него лапки короткие и кривые, а, во-вторых, мордочка как у бобра. Кормить это чудовище сам будешь, я к нему близко не подойду. Пусть он в коридоре живет, чтобы я его не видела.

Потом к нам на кухню пришел Рыжик. Полугодовалый, уже довольно крупный котенок тут же заинтересовался «бобром» и – я не сомневаюсь! – принял его за игрушку. А игрушки созданы для того, чтобы в них играть. «Бобер» отчаянно защищался, но был слишком мал, чтобы хоть как-то противостоять куда более сильному противнику. Он бросился под стол, но Рыжик нашел его там; «Бобер» забрался за газовую плиту, но Рыжик выгнал его и оттуда.

– Так его, – азартно заулыбалась Наташка. – Рыжик, давай-давай!..

Несколько раз «Бобер» жалобно вскрикнул от хотя и игрушечного, но все-таки довольно чувствительного укуса. Если бы я не взял его на колени, черному «куску войлока» пришлось совсем туго.

– Отдай, – возмутилась жена. – Рыжик его съест, и тогда у нас будут два кота, но в одном Рыжике.

Наташка всегда довольно безразлично относилась к кошачьему роду-племени, хотя именно она готовила Рыжику еду, купала его, когда требовали обстоятельства, и даже лечила. Но она никогда не испытывала ни к Рыжику, ни к тем котам, что жили у нас раньше, никакой привязанности. Это было спокойное и деловое отношение хозяйки дома к живности. Примерно точно так же Наташка относилась бы к корове (если бы она у нас была) или попугаю (которого у нас никогда не будет).

Прошло всего два месяца, и – чего уж я никак не ждал – Наташка буквально влюбилась в Бобра. Это ее первая «кошачья любовь» оказалась настолько сильной, что ее смело можно было назвать страстью. Мои напоминания, что, мол, Наташка крайне неласково встретила «несчастного бобрика», уже теперь вызывали у нее только раздражение.

– Подумаешь, ну, и что?!.. – жена сразу повышала голос. – Ты посмотри, как он Рыжику сопротивляется. Какая удивительная воля к жизни! А мордочка у него очень даже красивая, ты посмотри-посмотри.

– Бобриная морда, – пытался возражать я и тут же шел на легкую провокацию: – Может быть, все-таки выбросим его?

– Я тебя, а не его выброшу, – пообещала жена. – И вообще, не смей подходить к Бобрику, он тебя почему-то боится.

Бобрик и в самом деле очень скоро стал игнорировать меня – своего спасителя – и отдал свое предпочтение Наташке. Улыбнусь: ах, любовь!.. Черный котенок оказался довольно большим эгоистом, но уже теперь Наташка легко прощает ему и ночные ужины, которые часто требует Бобер, и ночные прогулки, возвращаясь с которых, кот спрашивает эти ужины.

Ночью мне не спалось – да и слишком хрупок сон у ночного сторожа – и я снова вспомнил «Скрипачку». В сущности, я не мог не вспомнить о ней… Вокруг стояла ночь, а бессонница навязчиво требовала мыслей.

Мне почему-то казалось, что у «Скрипачки» никогда не было семьи, и свое детство она провела в детдоме. Там ее плохо учили, воспитывали в отрешенно-казенном стиле, а в школьном классе из-за своей худобы, высокого для девочки роста и застенчивости, ей наверняка придумывали обидные прозвища. «Скрипачка» удивительным образом сочетала в себе безобидность, утонченность и полное отсутствие так называемой «воли к жизни». Я не сомневаюсь, что она никогда ничего ни у кого не просила, и не потому что не хотела чего-то, – ведь хотят все дети – а потому что стеснялась просить; никогда ни на кого не жаловалась, не потому, что боялась жаловаться и новых, уже озлобленных насмешек, а еще и потому что не умела этого делать. И она – тоненький и слабый росток – слишком рано научилась терпеть и прощать обиды.

После детдома «Скрипачка» либо не получила квартиру, либо быстро потеряла то немногое, что ей дали. Она не смогла сопротивляться… У нее оказалась слишком хрупкая душа и слишком беззащитное сердце, чтобы устоять перед чужой наглостью, напористостью и подлостью.

Иногда мы говорим, что о человеке, что он «не от мира сего» в худшем, уничижительном понимании этого выражения. Мол, слабый характер, что с такого возьмешь?.. Но в жизни забирают все именно у таких, слишком незлобивых, чтобы огрызнуться, слишком мягких, чтобы дать иногда очень нужный и жесткий отпор.

«Не от мира сего…» Ах, господа, господа! Но неужели тот мир, который вы называете реальным, так уж истинен? И что вы называете истиной? Вырванный у другого и утащенный в норку кусок мяса или кучу денег? В ночные сторожа бы вас всех, сволочей!.. В пустую церковь, в одиночество и в бессонную ночь. Там все вспомнишь…

Есть действительная воля к жизни, а есть «воля к жизни» как противоядие против совести: забудь-забудь, к черту все, не помни!.. Водка и наркотики – только оболочка, только фантик, к этой дьявольской конфетке. Но многие обходятся и без них. Для таких людей главное – свобода. Правда, если ты перезабудешь и перечеркнешь три четверти, а то и все девять десятых своей жизни, о какой человеческой свободе можно говорить?.. Вот оно – ярко освещенное, узкое пятно света, в котором ты стоишь, а дальше – глухая, непроглядная тьма. Все в тебе высвечено, все в тебе ярко, и даже не просто «я» в тебе, а огромное, непомерное «Я!» готовое осветить весь мир. Но шаг в сторону – и уже тьма. К какой иконе ты подойдешь, а если подойдешь, что увидишь? Ее темный контур, «Черный квадрат» Малевича, а не лик.

Но бывает страшно человеку, еще как бывает!.. Кто из нас крикнет: «Бога нет!»? Единицы. Умеет, человек, все мы умеем ускользнуть, просочиться, уползти от главного. Ну, а если тебя все-таки поймала депрессия и сжала в своих страшных старушечьих кулачках, то можно поверить не в Бога, а в его психоаналитический кусочек. Когда-то давно, читал книжку по психологии. Уже не помню, что там писал автор, но врезалось в память как, уже в конце своего опуса, он предложил читателю придумать очень умного, очень сильного и очень доброго человека. Придумать и раскрыть ему свою душу. Мол, легче станет. А что?.. Черт возьми, и станет же! Но тут уж поневоле засмеешься: что же ты, психолог, свой самый главный рецепт у других спер? Давным-давно уже придумали люди такого умного и сильно человека – добренького бога – и кто по ночам (ну, разве что последний мерзавец) не молится ему? Добренький бог – все поймет, добренький – все простит, добренький – и утешит, и по головке невидимой рукой погладит. У тебя мешок грехов? Не волнуйся, ведь у каждого греха есть своя причина, а значит ты и твой грех – только следствие. Спи, мол, спокойно, следствие!.. Все хорошо.

Жизнь пройдет, так и умрешь во сне, а добренький бог все так же будет гладить по голове уже несуществующее и давно потухшее твое «я». Мелкое амебное самолюбие в крысиной норке… Тебя уже нет, ты распался на две-четыре-восемь-шестнадцать – миллион! – новых амеб, те наплодили еще и это огромное «еще» уже исследуют не как твое «я», а как «общечеловечество» и – молчание. Возникают новые слова, новые понятия, новые боги. Но вперед, вперед, снова вперед!..

Куда?

В бездну и мрак?.. Ведь нет же уже ни изначального тебя, ни добренького бога, ни того, что ты видел в последний раз, закрывая перед сном глаза. А если нет тебя, что – Кто! – есть?.. Есть добренький бог, который тебе все прощал или есть Тот, стоя перед Которым, ты вдруг понимал самого себя? Ты понимал то, что был не в силах понять в одиночестве, как умирающий от голода и жажды человек в запертом и глухом доме. Кто научил тебя бить молотком в толстые, метровые стены?..

Бог!

Кто давал тебе силы, когда твое жалкое оружие выпадало из твоих рук?

Бог!

Кто поднял тебя над разрушенным, – нет, разрушенном не тобой! – домом, когда ты уже без сил обрушился на колени и сказал: «Во мне больше ничего нет, Господи…»?

Бог!

Какой дурак сказал, что мужчины не плачут? Перед людьми – да, не стоит. Мало кто поймет и даже тот, кто поймет, только прикоснется к твоему мизинцу. И какой другой дурак сказал, что человек и Бог – не сопоставимые по величине сущности? Бог – как огромное Солнце, а человек – песчинка. Нет, как не крути, а не выходит так. Песчинку попирают ногами, песчинки сыплют в цемент и глину, чтобы выложить стены дома, но ее не поднимают к свету на Божьей ладошке.

«Свой я, Господи… Свой я, Родненький!»

Глупые слова? Да, глупее не придумаешь. Но чего в них больше: глупости и отчаяния или все-таки наивной и чистой детскости? Это уже от тебя самого зависит. И рецепта, как, что и когда сказать, тебе никто не даст. Один перед Богом стоишь и «эсэмеску» с подсказкой по сотовому не получишь.

Одним только «обидел» Бог человека, только одно ограничение дал его свободе – желание любить. Маскируй его любыми другими мелкими «хотелками», хоть с головой в них заройся, душу до стальной иголки высуши, а любить-то все равно хочется. Ведь не только вдыхает в себя воздух человек, но и выдыхает. От-да-ет!..

Один мой знакомый сказал: хочу лежать с шикарной блондинкой на берегу теплого моря где-нибудь во Франции и время от времени руководить фирмой здесь, в России. Мол, вот это жизнь, да?!..

Ну, почему же не жизнь?.. Жизнь. И даже любовь в ней есть к грудастой блондинке, но какая-никакая, а все-таки любовь. Правда, не она такая любовь, в такой жизни главное, а разнообразие. Вот к этому-то разнообразию любовь уже почти настоящая, как к новенькому «Феррари». И во имя этого разнообразия можно время от времени менять блондинок, страны, – например, Францию на Италию – и фирмы в России. Беда только в том, что неуемен человек и дна в нем нет. Блондинок он будет менять на все более грудастых, моря и страны – на все более теплые, а фирмы – на все более близкие Кремлю. А потом что?.. Кончится такая любовь, как кончаются шкафы с нарядами в королевском доме какой-нибудь сумасшедшей миллиардерши. И последние две створки, уже не просто створки шкафа, а двери на выход…

Моя жена Наташка страшненького черного котенка полюбила… Пусть так, как любят животное, но полюбила же! Животное любви достойно, а почему не человек? Почему не достойна ее «Скрипачка», девушка с удивительным, почти иконным лицом и опустошенными глазами?..

Да, но ночам в пустой церкви может стать страшно. Но не из-за надуманной и вздорной мистики, а вот от таких мыслей. Мы часто слышим слово «цивилизация», «цивилизованное общество», «цивилизованный мир». А что такое цивилизация?.. Только продвинутое «техно» или к этому нужно что-то еще?..

Что?..

Неприятие безразличия и жестокости по отношению к человеку, вот что! Я даже о любви не говорю, а просто о неприятии зла. Пожалуйста, сойди с ума человек, сядь, закрой руками уши и, раскачиваясь как китайский болванчик, повторяй про себя: зла нет, зла не существует, зла нет… Сумасшествие? Да. Но уж лучше такое, чем черное и беспросветное в ярко освещенном круге или выдуманный, добренький бог. И это как первый шаг на первый порожек лестницы ведущей в храм. А там Бог спасет от окончательного безумия. Но сначала – откажись!.. Откажись урвать, хапнуть, обнюхать ворованное и запихнуть поглубже, откажись от крысиного мышления.

Ах, «Скрипачка», «Скрипачка»!.. Она-то отказалась… Нет, она даже не знала его. И что теперь с ней?

Закричать хочется: люди, да что же вы такие сволочи?!.. Неужели отнятое у «Скрипачки», дало вам какое-то особое счастье?

Ну, хорошо, давайте рассуждать хотя бы так: если человек свободен, то он не может не быть хозяином своего времени. Но только своего – минут, часов, дней и лет. Слишком большое время – тысячелетия – и слишком маленькое – доли секунд и мгновения – человеку неподвластны. В огромном и маленьком – уже другие законы. И тут встает очень интересный вопрос, что является для человека большей трагедией его бессилия: неподвластное то, что царит над ним – сотни и сотни веков – или неподвластное то, что, казалось бы, он держит в своих руках – маленькое время, состоящее из крохотных мгновений?.. На мой взгляд, все-таки второе. Например, если вы держите в сомкнутых ладонях золотую пыль, но не можете назвать ни одну песчинку своей, – ведь дунет независимый от вас ветерок и нет ее – то как вы можете назвать своим то золото, которое держите в руках?..

Но ведь из мгновений и состоит жизнь. Да, мы умеем думать, точнее говоря, вбирать в себя весь мир, как собирает свет выпуклая линза, и именно это и дарит нам ощущение жизни. Но общеизвестно, что в нас есть то, что «думает» гораздо быстрее формального человеческого мышления – это интуиция и талант. И если формальное мышление это крепкая рабочая лошадка, то интуиция и талант… ну, как быстрокрылые Пегасы, что ли? И именно они могут приблизить нас к обладанию бесценным «крохотным временем». А что для этого нужно?.. Власть и деньги? Дворцы и яхты? Может, блондинки?..

Ах, пижоны, пижоны!..

Я ворочаюсь с боку на бок, понимаю, что начинаю злиться и смотрю на часы. Пол-второго. За высокими церковными окнами – глухая ночь. И я уже знаю, что не усну.

Встаю. Господи, о чем я думаю?!.. Призываю все человечество к совестливости? Вспоминаю «Скрипачку», хотя уже прошло лет восемь или даже больше? О, Боже, помилуй меня грешного!.. Совсем обалдел церковный страж – в морализаторство ударился. Художник взял топор и пошел на гражданскую войну сражаться за правое дело. Бей плохих и да здравствуют хорошие. Идиот, одним словом.

Выхожу на улицу, спускаюсь по порожкам и, отойдя в тень от близкого фонаря, достаю электронную сигарету. Осматриваю ее и невольно усмехаюсь… Тоже хитрец! Не смог бросить курить, но все равно просочился и нашел «запасной выход».

Курю… То есть дышу паром глицерина и полипропиленгликоля с крохотной долькой никотина. Смотрю на звезды… Хорошая ночь, чистая и светлая. Стены церкви едва ли не светятся… Почти рай. А то, что на Земле живем, только далекий собачий лай и редкие машины на шоссе напоминают.

Обхожу вокруг церкви. Сегодня в «становище» бомжей тихо – даже шороха не слышно. Временное затишье…

Однажды я стал свидетелем, как одного бомжа забирали домой его родственники. Дорогая «иномарка» стояла прямо перед въездными воротами, а пьяного донельзя мужика – за руки и за ноги – грузили на заднее сиденье. Не смотря на свое состояние, бомж возмущался тем, что из его карманов сыпется милостыня – мелочь и цветные бумажки. Позже мне сказали, мол, сестра приезжала. Он, бомж, с ней поругался и из дома ушел, а она его три месяца искала.

Я завершаю свой обход и возвращаюсь на прежнее место. Снова смотрю на небо и звезды… Это хорошо, что сестра искала. Может быть и «Скрипачку» кто-нибудь нашел? Ведь она молодая совсем… А чем я-то ей мог помочь? Что, как котенка в карман положить?

В последней мысли мелькает какая-то тоскливая нотка. А может быть, все-таки смог бы?.. Ты просто никогда не думал, как это нужно сделать. Наташка сказала: тебе только литература интересна, ты даже на дочку внимания не обращаешь. В общем, живешь в придуманном мире, как премудрый пескарь в своей норе. А что особенно меня самого настораживает, какие-то философские «производные» и определения придумывать стал. Зачем тебе это, художник? Разве идет урок, тебя вызвали к доске и ты должен доказать некую теорему духовности? Кому доказать, зачем и почему тебе не стыдно за такие умствования?

Усмехаюсь: разве Наташка не права?.. А по ночам я еще «воюю» со злом. Тоже мне, философ-самоучка! Восемь лет назад, ты не смог помочь реальному человеку – «Скрипачке» – тогда о каком добре и зле ты рассуждаешь сейчас? Неужели ты не понимаешь, что и на твою жизнь можно взглянуть совершенно иначе и приговор может оказаться адом. Разве ты – ты сам! – не чувствуешь этого? Так что не записывайся в негодующие святые. Стать мерзавцем-моралистом, обвиняющим других людей во всех смертных грехах слишком просто, а вот выбираться из этой ямы возможно ли?..

Что защитит от этого?

Истина.

Ты знаешь ее?

Нет… Только направление. А еще то, что дорога очень и очень трудна. И не столько внешним, сколько внутренним сопротивлением. Слишком уж разнообразна и цветаста, слишком игрива и слишком умна Великая Полная Пустота.

Снова поднимаю глаза к небу… Ладно, не нужно думать. По крайней мере, сейчас. Не нужно доводить себя до состояния крайней вымотанности ведь и такой дорогой приходят к бездне. Белке в колесе нужен отдых.

Я отгоняю все мысли. Это приносит какое-то облегчение и даже робкую надежду. Надежду на что?.. Я точно не знаю. Наверное, на то, что «Скрипачке» может быть все-таки повезло; что завтра я допишу рассказ, который вымучиваю уже целый месяц и что… Все будет хорошо, да?

Я – только человек. Я не могу смотреть на звезды постоянно и рано или поздно мне придется опустить голову. Я не могу постоянно помнить о звездах, потому что реальный мир требует других мыслей. Но мне, человеку, мало только время от времени вспоминать, что они есть… Что во мне поддерживает надежду, когда я опускаю глаза к земле? Только мое стремление? Но не слишком ли этого мало для внутренней человеческой безмерности и свободы? Я не верю в судьбу, но я верю в дорогу. Человек абсолютно свободен на этой дороге, потому что настоящая свобода рождается в самом человеке, а не в экономических или политических законах, которые он придумывает. А как часто мы понимаем то, что дорога это не только движение вперед, но и опора под ногами?.. И звездное небо над головой такая же опора, а не просто физика и оптика глаза.

Вы говорите, что люди в гуманном обществе должны опираться друг на друга? А молиться мы будем тоже друг на друга? Ведь если нет в человеке даже крохотного места для молитвы, и иконы превращаются в «черные квадраты» Малевича, как же человек будет любить, во имя чего он будет страдать, и что он поймет, пройдя через эти страдания?.. Ничего. Или только то, что страдание не нужно, что оно мучительно и там – уже за ним – нет никакого нового смысла. Какой гуманизм, какая нравственность вдруг согласятся со страданием человека? А автономная духовность?.. Высока эта гора и круты у нее склоны. Разве запретишь любить только блондинок и деньги, а страдать только от гонореи?.. Разве запретишь, действуя только «в рамках закона» отнять у такой, как «Скрипачка», последнее?

Только Бог дает человеку дорогу, а не сажает его в клетку: иди, будь свободен и помни, что зла не существует до тех пор, пока ты не пустишь его внутрь себя. Каким бы ужасным и чужим не казалось зло, оно начинается только с человека, а не с общественных отношений, классовой борьбы или отсутствия демократии. Не низводи себя до причины, какой бы вынуждающей к этому действию она тебе не казалась, и не умоляй себя до ее следствия, каким бы справедливым оно не выглядело. Наш мир, вмещающий триллионы вселенных, слишком тесен для таких мелочей.

Ночь… Стихли машины на шоссе. Лунный свет борется со светом фонаря и рождает свои, лунные и прозрачные тени. Храм… Вот он рядом. Храм реален не только потому, что выложен из кирпичей и я могу потрогать его рукой. Он реален еще и потому что я уже третий день мучаюсь бессонницей, и я, – ночной сторож – могу войти в него, лечь на клиросе и просить Бога о капельке сна.

Да, я знаю, что все кончается, кончится и эта ночь. Я знаю, что не нужно выдумывать лишнего и делать ночь длиннее. Но это только знания, а не вера. А разве существуют на свете знания, способные победить бессонницу человеческого сердца, разума и души?

Господи, усну ли я сегодня хотя бы на час?

Кто мне ответит, разве сам Бог? Нет, я сам, если молитва победит бессонницу. Главное потом не забыть сказать Богу живое, теплое и любящее спасибо. Даже если я не усну до утра…

Формула таланта

Как написать смешной анекдот

21 января 2012 года, «Проза ру»

Но сначала пару слов о том, зачем вообще писателю нужно сочинять анекдоты. Нет, не только для некоего «развития чувства юмора». Есть куда более сложная задача – научиться работать с сюжетом рассказа. А анекдот парадоксален по своей сути и именно он учит видеть парадокс, а не только формальную идею текста. Есть много способов, как написать анекдот. Я расскажу о самом простом – этот способ похож на разгадывание кроссворда и, по сути, он не требует навыка.

Возьмите любой юмористический журнал. Разверните на странице с анекдотами. Прочитайте любой из них… А потом попробуйте чуть изменить ситуацию с которой «стартовал» анекдот.

Например, читаем:

– Товарищ милиционер, вон мужик бежит, он вырвал у меня сумочку, догоните его!

– Гражданка, вы, что не знаете, что милиции у нас больше нет, у нас теперь полиция!

– Ой, простите, товарищ полиционер, догоните…

– Гражданка, что за слово вы придумали – полиционер!

– Простите, я волнуюсь, товарищ полицейский, скорее…

– Гражданка, к полицейскому не обращаются со словом «товарищ».

– Ой, простите господин полицейский.

– Ну, наконец-то!

– Ой, уже убегает, скорее!

– А это не мой участок.

На мой взгляд, этот анекдот длинный и не очень смешной. Что ж, попробуем его исправить!..

Итак, действующие лица: милиционер и женщина. Женщина просит, милиционер отвечает и не торопится бежать за преступником. Теперь давайте изменим только ОДНО слово в начале диалога.

В результате получится:

Женщина:

– Товарищ милиционер, вон мужик ЛЕЖИТ, он вырвал у меня сумочку.

Стоп-стоп!.. Улыбнусь: а теперь давайте повнимательнее присмотримся к ситуации. Мужик, укравший сумочку, уже не убегает, а лежит. Казалось бы это полная ерунда. Но нет. Это как раз тот парадокс, о котором я говорил выше. И из этой парадоксальной ситуации нужно найти выход. Кстати, именно тут и может пригодиться чувство юмора, а так же умение нешаблонно мыслить.

Подумайте, что бы ответил женщине милиционер на ее странную фразу? Наверное, он бы удивился…Что ж, продолжим анекдот и, так сказать, подчеркнем нелепость ситуации:

Милиционер говорит женщине:

– Если грабитель лежит, значит все в порядке?

Снова улыбнусь: вот он – «момент истины». Зачем же потребовался милиционер женщине, которая сама уложила вора на асфальт? А все очень просто: ведь грабитель вырвал сумочку и эта сумочка… Тоже лежит на асфальте.

Итак, вот анекдот в своем новом, законченном варианте:

Женщина:

– Товарищ милиционер, вон мужик лежит, он вырвал у меня сумочку.

Милиционер:

– Если грабитель лежит, значит все в порядке?

Женщина:

– Товарищ милиционер, вы – бездельник! Сейчас же подайте даме сумочку.

По-моему, этот – думаю уже мой собственный – анекдот короче и ярче.

Нельзя сказать, что подобное сочинительство приносит писателю некую особую пользу. Например, с его помощью не станешь добрее, талантливее и не научишься видеть мир другими глазами. Тут речь скорее идет о технической тренировки взгляда на текст, тренировке умения видеть мелочи и использовать их… Но именно это и необходимо для работы с сюжетом рассказа. А вы как думаете?..))

Как написать смешной анекдот

(продолжение темы)

«Парус» № 54, июнь, 2017 года

Первую заметку «Как написать анекдот» я опубликовал на «Прозе ру» пять лет назад. Удивительно, но все пять лет, во всех «поисковиках», она стоит на самой верхней строчке. Мне остается только улыбнуться: если бы читатели проявляли такой же интерес к моим книгам, я был бы счастлив.

Но вернемся к искусству сочинительства анекдотов. Для начала вот такая ситуация: представьте, что вы рассматриваете бриллиант. У вас нет бриллиантов? Это не проблема, ведь у вас есть воображение. Итак, вообразите, что вы можете увидеть. Ну, наверное, грани камня. Они довольно маленькие и если огранка сложная, вы вряд ли охватите осмысленным взглядом – подчеркну, именно осмысленным – весь рисунок. Я имею в виду, что вы не сможете понять алгоритм рисунка граней. Уберите камень и 99,99 процентов из нас не смогут воспроизвести его на бумаге. И чем мельче будет камень, чем тоньше грани рисунок, тем сложнее будет его рассмотреть.

Зачем я это говорю? Затем, что анекдот почти всегда довольно «мелкий бриллиант». Нам нужно что-то покрупнее, что бы увидеть его грани получше. Кстати, я говорю не гранях смысла, а о «технологии изготовления». Уверяю вас, они есть и, часто даже хорошо видны, но… Только тому, кто с ними работал.

Итак, прежде чем перейти к анекдотам, давайте сначала возьмем небольшой рассказ. Он называется «Одной веревочкой». Как я его придумал?.. Точнее, с чего начал и где «исходная точка» этого рассказа?

Знаете, раньше, когда мне не хватало тем, я брал в руки «Орфографический словарь», открывал три случайные страницы и выбирал наугад три случайных слова. Улыбнусь: иногда это чертовски здорово срабатывало! Правда, сначала эта система выдавала уж слишком несуразные результаты, но их количество росло в прогрессии катящегося с горы снежного кома, содержание становилось все более здравыми, а потом приходила неожиданная и парадоксальная мысль. И она приходила, казалось, ниоткуда.

Немного отвлечемся и поговорим об этом загадочном «ниоткуда». Например, на сегодняшний день, насколько мне известно, так и не решена старый вопрос: есть ли связь между гениальностью и шизофренией? На мой взгляд, между ними, как и между гением и злодейством, общее только одно – раскованное мышление просто-напросто больного человека и человека «больного» гениальностью. Это мышление похоже на хаотичный полет бабочки и невозможно предугадать, куда эта бабочка порхнет в следующее мгновение. Теперь вы, надеюсь, вы поймете, почему я брал три случайных слова и пытался объединить их в единое целое? Сначала я создавал хаос из трех слов, а потом – в отличие от просто больного человека – пытался не усилить его, а систематизировать. Иными словами, создавая мир из хаоса, я симулировал гениальность. Впрочем, не только не только симулировал. Я подражал Господу Богу. Ведь именно Он создал на мир из ничего с помощью «большого взрыва».

Увы, но систематизировать хаос удавалось не всегда. КПД такой «технологии» был очень уж не высок и, как говорится, всегда работал только под хорошее, работоспособное настроение. А если это хорошее настроение «не включается»? Как разогнать его и прыгнуть выше головы?.. Снова улыбнусь: как взять быка за рога, чтобы потом, все остальное, сделал рассерженный бык?

Тогда я и обратил внимание на «связанные слова». Вот примеры этих «связанных слов»: дать по рукам, валять дурака, напиться в стельку, спать в хомуте, только что сказанные выше «прыгнуть выше головы» и т.д. Я не лингвист, то есть я никогда не задумывался, как и откуда появились эти «связанные слова». Ну, наверное, из поговорок, сказок, притч, присказок и, довольно часто, из Библии. Короче говоря, чтобы немного упростить себе задачу, я стал рассматривать не совсем уж случайные слова, а так называемые «связанные».

Теперь вернемся к тому, как я написал рассказ «Одной веревочкой». Улыбнусь: догадались уже?.. Он родился именно из этой одноименной пары связанных слов про одну веревочку.

Я сидел за столом, смотрел в окно и по привычке подбирал к этой паре подходящие и не очень подходящие по смыслу слова: одна веревка – дерево – сук… Господи, это петля, что ли?!.. Слишком мрачно. Идем дальше: одна веревка – лодка – люди тащат ее по берегу… Бурлаки на Волге. Не то! Одна веревка – ведро – колодец… Кто-то упал в колодец?.. Или улетел в небо, а веревка не пустила. Звучит?.. Нет, не то! Последний вариант слишком уж примитивен: упал, а если не упал, то улетел. Бездна вверху – бездна внизу. На таком «контрасте» работают только современные режиссеры-луареаты. У них есть одна мысль и они, как удав из мультика, ее думают. Только ее единственную. Как только этой одинокой мысли не скучно в пустой голове?..

Стоп-стоп… О чем это ты?.. Думай о связывающей что-то или кого-то веревочке.

Думаю-думаю… Ты, знаешь, а про колодец не так уж и плохо… А? Хотя… Слушай, а если вдруг горы? Ну, альпинисты и все такое прочее. Они ведь то же связаны этой самой «одной веревочкой» – страховкой…

Стоп!!

Я хорошо запомнил тот момент: я вдруг понял, что веревочка-то ОДНА. То есть в единственном числе. Вот в чем ограничивающий смысл «связанной пары» слов – веревочка должна быть одна. У меня вдруг возникло ощущение, что я разбил окно и в лицо ударил свежий, прохладный воздух. Одна веревочка-то, одна!.. Вот в чем суть и истина. И, оказывается, она совсем не в том, что лежит сверху и сразу бросается в глаза – в самой веревочке – не в надуманных от лени и тупой логики «безднах» внизу и вверху, а в количестве веревочек. Если, допустим, человек упал в колодец, то не каждый выберется из него по ОДНОЙ веревке. Человек может сломать руку при падении, вывихнуть плечо, а если к тому же он явно не спортсмен, его проблема станет неразрешимой.

Стоп, что ты там говорил про альпинистов? Гора – падение вниз – страховка. И тут я окончательно понял, что я нашел. Кажется, я даже вскочил со стула и стал расхаживать по комнате. Я понял, КАК сорвавшийся вниз и раненый человек может подняться вверх имея под рукой только один-единственный страховочный трос. Стопроцентно отличный рассказ!..

И я сел писать этот рассказ. Все было просто: муж и жена пошли в горы. Он – альпинист, а она просто приревновала его к какой-то девушке. То есть она в горах – никто. До лагеря альпинистов, – судя по всему, мужчина опоздал, а теперь догонял своих – было не так уж и далеко и ничто не предвещало беды. Вдруг мужчина сорвался вниз. Страховочный трос потянул следом, в бездну, и молодую женщину. Она падает, скользит по снегу и ее удерживает только огромный камень, о который она ударяется головой. Пауза!.. Она приходит в сознание. Муж кричит ей снизу, он пытается объяснить ей дорогу назад, потому что ему, с вывихнутой рукой, ни за что не подняться наверх. Кроме того, он знает, что это лавинно опасное место, недавно прошел снег и к вечеру прогноз погоды обещал повышение температуры. Оставаться на месте равносильно самоубийству. Но женщина словно не слышит мужа и что-то делает там, наверху. Когда он начинает уже откровенно ругаться на нее, женщина кричит в ответ, что вытащит его. Как?!.. Женщина молчит. Мужчина грозит перерезать страховочный трос уже сейчас. Женщина молчит. Она продолжает обвязывать страховочный трос вокруг огромного валуна. Потом она встает и… Крича от ужаса прыгает в бездну. Женщина едва ли не обрушивается на голову мужа. Он ошарашено смотрит на нее и спрашивает: ты что сделала и зачем?!.. Она протягивает ему второй трос. И говорит, что из двух тросов, если на них закрепить поперечины, можно сделать лестницу. А по лестнице, даже с вывихнутой рукой, они – они, уже двое! – смогут подняться наверх.

Стоп-стоп-стоп!.. Уважаемые читатели, мне, автору этих строк, не нужно обладать даром предвидения, чтобы услышать гул возмущенных голосов. Например: а зачем же прыгать самой, лучше бы привязала камень ко второй веревке. Отвечаю: в подобной ситуации пусть уж вам свалится на голову живой человек, чем тяжелый камень. Кроме того, как бы ее муж закреплял поперечины одной рукой? Снова вопрос: а как они их там закрепляли?.. Ответ: не знаю, но, у человека находящегося в, казалось бы, безвыходном положении очень хорошо работает соображалка. Вопрос: а вы профессиональным альпинистам свой рассказ показывали? Ответ: нет, потому что я писал художественный рассказ, а не инструкцию по самоспасению в горах. Вопрос: а как же правда жизни, ведь ваш рассказ выглядит, мягко говоря, искусственным? Ответ: а отвяжитесь-ка вы с этой «правдой жизни»!.. «Правды биологического существования белковых тел» просто не существует в природе. Есть писатели, которые спекулируют на ней, а вот самой этой «правды» просто нет.

Улыбнусь: в общем, сочинителю всегда приходится спорить с собой. Помогает уверенность в том, что ты прав?.. Да, она очень и очень важна. Без нее лучше вообще не заниматься любой формой творчества. Но… не знаю как сказать… долго думал и назвал это «эффектом чуть-чуть приоткрытой форточки». Уверенность – да, но когда я писал рассказ, мне не давали покоя сомнения – но сомнения уже мои, собственные – что в рассказе чего-то не хватает. Чего именно, я не знал. Но упрямо продолжал писать дальше. Когда до конца рассказа оставался всего десяток строк, я вдруг понял, что… снова не знаю… закопался в ситуации что ли? Мол, все вроде бы, хорошо, все прекрасно и даже как-то святочно: она спасает его, потом он – ее и все чудесно. Но… Ох, уж это чертово сомнительное «но»!..

Сомнение. Оно действительно было похоже на еле заметный сквознячок из приоткрытой форточки. Такое легкое-легкое движение воздуха возле кожи щеки и уха. Я чувствовал его. И я понимал, что оно – это сомнение – справедливо.

Улыбнусь: дураки говорят, что Бога нет. Бог есть и я уже, казалось бы, закончив рассказ, вдруг увидел его продолжение – крохотную главку в двадцать строк: комната в домике горных спасателей. Двое играют в шахматы. Один из них вдруг замечает, взглянув в окно, что по пологому и широкому склону горы медленно спускаются двое очень сильно измотанных людей – мужчина и женщина. Спасатель говорит, что это наверняка «чайники». Второй спрашивает его, а почему? Первый говорит, что «эти два балбеса не отстегнули страховочный трос и он мешает им идти». Потом мужчина берет женщину на руки, и трос снова остается неприкосновенным. Когда я нашел эту последнюю фразу, точнее говоря, действие, я понял, что я написал действительно неплохой рассказ и… Так я стал писателем.

О любви можно говорить красиво и много, о ней даже можно петь со сцены, что это, мол, за кайф такой – любовь. Но настоящая любовь очень часто выглядит со стороны довольно нелепо. Она – как страховочный трос, который человек или забыл снять после перенесенного шока или просто боится – еще боится! – это сделать. Но она – есть и она также реальна, как этот трос. Она мешает широко шагать по жизни?.. Да. Скорее всего да. Но она-то, только эта «веревочка» и спасает, вдруг превращаясь в лестницу в небо если тот, кто тебя любит, не бросает тебя.

Впрочем, вернемся к анекдотам. Чтобы переход не казался вам слишком резким и принижающим, напомню, что анекдот по своей сути – крохотная притча, но с более выраженным парадоксом. Он – как излом: идет вроде бы идет совсем простой диаложек или возникает совсем уж элементарная житейская ситуация и вдруг… как говорил один из героев замечательного фильма «Большая перемена»: «Ходишь-ходишь, вдруг – бац – вторая смена!»

«Связанные слова» удивительно четко и просто работают на анекдоты. Вот хотя бы простейшая пара: «отбить мужа (мужика, любовника и т.д.)» Хронология рассуждений автора выстраивается как элементарная цепочка: отбить – как отбить? – «каменная баба»… да-да, где-то слышал это выражение – а каменные мужики бывают? – ой, а статуя Веры Мухиной совсем не каменная – ну, и что? – поехали!..

Беседуют три роковые женщины.

– Я отбила мужей у пяти жен,– хвастает первая.

– А я у десяти, – говорит вторая.

Третья презрительно усмехнулась:

– Вы скульптуру Веры Мухиной «Рабочий и колхозница» видели?

– Видели.

– Ну, так вот, вчера я отбила от нее рабочего.

Идем дальше.

Есть такое выражение «я бы не пошел с тобой в разведку». Тут логическая цепочка кажется сложнее, но это только кажется. Итак: я бы не пошел – а если пошел? – то есть кто-то бравый пошел в разведку, а с ним одни проблемы? – почему проблемы? – а если он пьяный?! – в разведку пьяных не пускают… – с другой стороны, вроде бы на войне и трезвых-то не очень много.

Тут нужно заметить вот что: нельзя застывать на чисто киношной картинке, как ночью солдаты ползут в разведку. Пожалуйста, запомните, не ситуация («картинка») владеет вами, а вы ей. Люди в анекдотах могут ползти где угодно и по чему угодно. Хоть по облакам, хоть по дну реки, хоть по тоненькой травинке.

Я советую делать перебор как можно быстрее. Например, вы знаете, почему в КВН как правило дают одну минуту на размышление? Не потому чтобы не тянуть эфирное время, а потому что наиболее производительной бывает именно первая минута.

Вернемся к анекдоту. Знаете, вообще-то, логика анекдота очень хорошо вписывается в три вопроса: «Что? Где? Когда?» И поэтому если вам говорят, что придумывая анекдот, нужно сначала придумать героев, потом место, время и т.д. – не верьте! Обратите внимание, в «Что? Где? Когда?» нет «Кто?» и сначала нужно найти «Что?» То есть идею анекдота. У нас она – кто-то идет или не идет в разведку. Как бывает на настоящей войне? Если ранят разведчика, товарищи пытаются его вытащить. А если перевернуть ситуацию с ног на голову?.. Это разведчики тащат раненного к врагам, что ли?! Улыбнусь, не совсем, конечно… Но как там в сказке про хитрую лису и волка? «Битый не битого везет».

Короче говоря, у меня получилось вот это:

Дом. Неработающий лифт. После разгульной вечеринки прапорщик тащит на спине своего пьяного товарища на десятый этаж.

Тот висит у него за спиной и жарко шепчет в ухо:

– Хороший ты мужик. Я бы с тобой пошел в разведку.

Второй с иронией:

– Завтра?

Первый:

– А пошли прямо щ-щ-щас!..

Теперь об оценке анекдота. Она, примерно, на троечку. Тогда почему я привел в качестве примера, если так можно выразиться, не очень сильный анекдот? Потому что когда пишешь анекдоты, только одному или двум из десятка можно поставить «четыре» и только одному из тридцати – «пять». Кстати, я не особенно расстраивался, когда у меня получались вот такие «тройки». Улыбнусь: нужно всегда верить в светлое будущее. Нет не свое, а анекдота-троечника. Но об этом чуть позже.

Еще пример. Мы часто слышим выражение «рубль упал». Пусть пусть эти «связанные слова» будут идеей анекдота, то есть очередным первостепенным «Что?». Далее «Где?» Думаем… ну и где же? Если быть честным до конца, то следующий анекдот родился сразу после наугад взятой фразы: «Рубль и доллар выходят из бара…» Дальше рубль, конечно, падает… Диалог между ними. Какой?.. Опять-таки мы часто слышим «поддержка рубля». Подчеркну: эти слова уже давно связанны, кажется на веки вечные.

А если у нас только два главных «героя», кто кого поддерживать будет?..

Рубль и доллар выходят из бара.

Рубль споткнулся и кричит:

– У, ё!.. Чуть не упал.

– Давай поддержу, – говорит доллар.

– Знаю я, как ты поддерживаешь, – обиделся рубль. – Пока ты меня до дома доведешь, я тебе червонец должен буду

Снова анекдот на «троечку». Кстати, а ведь есть и совсем неудачные, которые я, конечно же, не буду тут приводить как примеры. Их куда, в мусоринг, что ли? Нет. Очень часто неудачный анекдот превращается в маленький юмористический рассказ. Тут я не удержусь и все-таки приведу пример, тем более что рассказик совсем короткий:

Цветок

Матерый шпион Ганс Грубе шел на конспиративную встречу. Он затравлено осматривался по сторонам и нервно курил одну сигарету за другой.

Возле гостиницы «Hotell Славянская» шпион остановился и сделал вид, что читает объявления на столбе. Его напряженный взгляд скользнул по окнам гостиницы… В шестом окне от угла, на третьем этаже, стоял цветок.

«Провал!», – мелькнуло молнией в голове Ганса.

Шпион прикурил очередную сигарету и оглянулся. Редкие прохожие не обращали на него внимания. Прежде, чем направится к автобусной остановке, Ганс бросил последний взгляд на окно… Цветка не было.

Шпион открыл рот от изумления. Сигарета упала за ворот куртки. Запахло паленым… Гансу удалось вытащить сигарету за горящий кончик. Окурок увял в сугробе.

Шпион поднял глаза. В окне снова стоял цветок.

«Мамочка родная Матильда, – подумал Ганс – Что там творится-то, а?!»

Растерянный взгляд шпиона уперся в объявление на столбе.

«Приворожу любого мужчину, – механически прочитал Ганс. – Оплата вперед».

На окне колыхнулась штора и цветок исчез. Ганс громко икнул. Мимо прошла молодая женщина с маленьким мальчиком. Мальчишка оглянулся и показал матерому шпиону язык.

Через полминуты цветок снова появился на подоконнике.

«Такого не может быть, – подумал Ганс – Бред какой-то!..»

Он жадно выкурил сигарету до фильтра и нерешительно направился к отелю. Поднявшись на лифте, он подошел к двери 314 номера и приложил к ней ухо. За дверью пел веселый женский голосок.

Ганс перевел дух и осторожно постучал. Дверь распахнулась – перед шпионом предстала молоденькая горничная в белом передничке. В руке она держала мокрую тряпку.

«Пыль вытирала, – мелькнуло в голове шпиона, – потому и переставляла цветок с места на место».

Ганс облегченно вздохнул и нарочито грубо спросил:

– Сам-то где, хозяюшка?

– А где ж ему быть? – пожала плечами девушка. – Дрыхнуть изволят после вчерашнего.

Ганс шагнул в номер… Грубые руки тут же схватили его за запястья и принялись деловито их выкручивать. Его втащили в комнату. Там, за столом, сидел майор с папироской во рту. Он деловито перелистывал бумаги найденные во время обыска.

– Лейтенант Петрова, – строго спросил майор, обращаясь к горничной, – так ты не помнишь, когда мы предыдущего гада брали, стоял все-таки цветок на подоконнике или нет?

– Да не помню я, товарищ майор, – ответила горничная, снимая фартучек. – Честное слово, не помню.

Ганс опустился на стул и закрыл руками лицо.

«Приворожу любого мужчину, – вспомнил он объявление – Оплата – вперед».

Теперь попробуйте ответить что это: маленький рассказик или длинный анекдот? Да, конечно же, это все-таки рассказик, но он «вырос» из длинного анекдота.

Как он родился? Очень просто: я мысленно рассматривал светофор. Обыкновенный, дорожный, трехцветный: красный – «стой», желтый – «внимание», зеленый – «иди». Я подумал о том, а как мог сработать этот светофор в замечательном фильме «17 мгновений весны», когда профессор Плейшнер впервые шел на явку в Берне и забыл посмотреть на окно этой явки? Цветок на подоконнике, да и саму ситуацию я, кстати, «украл» оттуда. С красным и зеленым светом все понятно – «нельзя» и «льзя» – а вот возможен ли в такой ситуации некий желтый цвет?.. Нелепость, да? Какой еще такой светофор может стоять на окне шпионской явки?! Там есть цветок, он-то и выполняет роль «светофора». Значит, желтый цвет невозможен?

Казалось бы, ответ однозначен – да. А теперь давайте представим себе следующую ситуацию: контрразведчики пытались взять хозяина явочной квартиры, возникла драка, а после нее вдруг все заметили, что горшок с цветком лежит на полу. Но он не просто лежит, а лежит на боку. Где он стоял до этого – на подоконнике или на полу, неизвестно. Улыбнусь: конечно же, контрразведчики смотрели фильм «17 мгновений весны» и они отлично знают, что цветок в явочной квартире играет очень-очень важную роль. Вот так я и придумал «желтый цвет» – цветок то появляется на подоконнике, то исчезает. Разумеется, простодушный шпион захочет выяснить, что же происходит квартире, а тут ему подсунут горничную с тряпкой в руках. Как бы не был простодушен шпион, он все-таки «догадается», что цветок переставляла она.

Вот, в сущности, и вся логика построения рассказа. Где тут «связанные слова»? Их роль выполнили эпизоды из «17 мгновений весны» с профессором Плейшнером. Анекдот немыслим без этого «паразитизма», и поэтому может уместить целые характеры.

Снова вернемся к анекдотам.

Муж – жене:

– Дай на бутылку, и я тебе все прощу.

Жена возмущенно:

– А за что ты меня должен прощать?

Муж:

– Как это за что? За бутылку.

Здесь связанны не слова, а выражение «простить за…» с подменой понятия. Это уже несколько другой способ, я назвал его «неправильным прочтением», но некая связанность все-таки существует. Кстати, «неправильное», а часто буквальное прочтение, фразы встречается едва ли не чаще, чем «связанные слова». Но это немного другая история и о ней стоит рассказать позже.

Еще например:

В военкомате.

– В каких войсках вы хотели бы служить, Петров?

– В десанте.

– Что, хотите научиться драться?

– Да, настоящий мужик должен уметь выстоять в схватке с десятком дебилов.

– Понятно… В общем, Петров, вы идете служить в стройбат.

Здесь есть целая «связанная фраза» – настоящий мужик должен уметь выстоять в схватке с десятком дебилов – и ее перепонимание: мол, зачем далеко ходить, будешь драться с дебилами в своей же армии. Кстати, во времена моей молодости о «стройбате» ходили примерно такие слухи.

Больница "Скорой помощи". Врач заходит в палату и осматривает больных: у всех травма головы.

Врач спрашивает у первого пострадавшего:

– Чем это вас так ударили?

– Скалкой.

Врач спрашивает второго:

– А вас?

– И меня скалкой.

Третьего:

– А вас?

– И меня тоже скалкой.

Врач удивился:

– Это что, эпидемия, что ли такая?!

Голос с дальней кровати:

– Нет, доктор. Вы вон того мужика без сознания видите? Ну, так вот, он убегал от своей жены и попытался затеряться в толпе.

Здесь одни «связанные слова» – «подвернуться под руку» вообще не звучат в тексте, за то хорошо озвучены другие – «затеряться в толпе».

Кстати, попробуйте придумать этот анекдот, начав, допустим, не с его идеи, а с «Где?» Ну, ясно, что действие происходило в толпе. Вы представляете себе толпу. Что дальше? Толпа может быть любой: очередью за чем-то, рыночной гурьбой и даже свадебной процессией. Без идеи, без чего-то «прошивающего» эту толпу, без поднимающего над ней, на мой взгляд, просто не обойтись. Да можно начать принципиально с «Где?», но суть в том, что потом все равно придется искать некую идею.

Что ж, поскольку анекдот краток, пора завершать свою работу и мне.

Кстати, уже уходя от «анекдотического творчества» пару раз я пытался вставлять анекдоты целиком в рассказы. Перемешать смешное и трагическое. А, может быть, просто уходило мое время сочинять крохотные миниатюры, и поэтому вдруг появилась эта трагическая нотка?

Похоже, что все так и всему свое время.

Ее Величество

( или исповедь анекдотчика)

Анекдот рождает пауза.

Например:

Семейный ужин.

Муж лениво отодвигает пустую тарелку, и спрашивает жену:

– Что у нас на второе?

Жена игриво:

– Я.

Взгляд мужика становится более заинтересованным.

Пауза.

– Гм!.. Послушай, дорогая, а где же первая?

Паузу нужно любить и лелеять. Пауза – это не просто тишина, а восьмая и, может быть, самая прекрасная нота.

Переполненный трамвай. На скамеечке сидит большая… Нет-нет! Очень-очень большая женщина.

Очень-очень большая женщина рассказывает о своей жизни:

– Он просил у меня прощения. Он ползал у меня на коленях!

Пауза.

Вопрос из толпы:

– Простите, а на чьих именно коленях?..

Все великое и смешное рождает пауза. Все ужасное – от ее отсутствия. Человек слишком очарован временем и ему кажется, что он живет на его вершине – на вершине огромной пирамиды. Смешно!.. Кто сказал, что фараон умер?

Диалог в магазине:

– Скажите, эти консервы в масле?

Пауза.

Лаконичный ответ:

– Нет, в банке.

Не стоит бояться даже дурацкой паузы. Только пауза способна разделить дурацкое надвое и только тогда человек способен взглянуть на себя со стороны.

Мужик сидит на лавочке возле своего дома и читает газету. Подходит группа выпивох.

– Мужик, у тебя стакана нет?

Мужик идет в дом и выносит стакан.

Веселые ребята присаживаются на лавочку неподалеку. Через пару минут звучит еще один вопрос:

– Мужик, может у тебя и закуска есть?

Мужик идет в дом и выносит закуску.

Ребята пьют. Потом косятся на мужика. Мол, жалко его. И стакан нам дал и закуску.

– Мужик, может быть, с нами выпьешь?

Мужик вздыхает:

– Ребята, вам бы мою жену.

Пауза.

– Ладно, мужик, веди и жену.

Все – существует. Даже пошлость. Но смертельный яд, разделенный на крохотные доли, может лечить, а не убивать. Именно поэтому пауза – бессмертна.

В собесе старичок увешанный орденскими планками требует прибавки к пенсии. Старичка не понимают.

Старичок кричит:

– Я же только в Куликовской битве не участвовал.

Чиновник, не отрываясь от работы, чисто механически спрашивает:

– А почему не участвовал?

Пауза.

Чей–то голос:

– Дезертир, наверное.

Если бы человек чаще делал паузу, то пауза, как и сама жизнь, не казалась бы ему столь ужасной. Делайте паузу, граждане!.. Пауза – это шанс. В конце концов, даже века – это тоже всего лишь Ее Величество крохотная пауза.

Что хочется сказать в заключение? Сочинительство анекдотов может стать простенькой формой отдыха, типа решения кроссвордов, а может здорово помочь начинающему писателю. Тут все дело в том, какую сверхзадачу вы перед собой ставите. Лично для меня сочинительство анекдотов стало бесценным опытом, который я, уже спустя много лет, не променял бы ни на какой другой. Да, это только «техника литературы» и она не прибавит человеку ни на копейку доброты или таланта, но все-таки эта «техника» может стать толчком к настоящему творчеству. Умение видеть мелкие, казалось бы ничего не значащие мелочи, умение понимать не только поступок главного героя, а его предысторию – его идею – с таки опытом, я уверен, мало что сравнится.

Отрывок из интервью «Когда Бог создавал человека,

Он все-таки улыбался»

«Парус» №40  29 июля 2015 года

– …Давайте разовьем тему «рождения произведений». У каждого писателя есть своя, выработанная упорным трудом, литературная техника. Можете раскрыть свой секрет?

– Наверное, ничего существенного не скажу о «литературной технике». Но я могу кое-что рассказать о «технике литературы».

– Я понимаю, по образованию Вы – инженер-автомеханик…

– Спасибо за улыбку. А теперь скажите, пожалуйста, что общего можно найти между древнегреческим скульптором и его современным коллегой?

– Молоток и зубило?.. Мрамор, из которого скульптор высекает статую?

– Нет, не то. Чтобы вы лучше поняли мой будущий ответ, я задам еще один вопрос: что общего между «Дон Кихотом» Сервантеса и, допустим, гайдаевским фильмом «Самогонщики»? Ничего?.. Это не так. На мой взгляд, общее – типажи героев: «Трус», «Балбес» и «Бывалый». Где они в «Самогонщиках» – понятно, но эти же типажи несложно найти и в книге Сервантеса. Чем ее главный герой не «Балбес», воюющий с ветряными мельницами, а Санчо – не «Бывалый»? Где там «Трус»? Тот, кто читал «Дон Кихота» легко отыщет его, например, в несчастном, сошедшем с ума от любви, молодом человеке или в образе его невесты, согласившейся выйти замуж за другого. А близкие люди Дон Кихота?.. Тут же замечу, что типажный «Трус» самая сложная и динамичная фигура. Он может быть не только и не столько трусом (как у Гайдая), а человеком, хранящим некую тайну или душевную травму, миролюбцем на войне и воином во время мира, интеллигентом, воющим с системой, или просто городским сумасшедшим. Но всегда его роль похожа на эпизод в фильме Гайдая «Кавказская пленница», когда Бывалый и Балбес держат Труса за руки, стоя посередине шоссе, и пытаются остановить автомобиль со сбежавшей пленницей «товарища Саахова». То есть, главное отличие типажного «Труса» в том, что он несвободен в силу обстоятельств, попросту «зажат» между Балбесом и Бывалым.

Я отлично понимаю, что одного примера мало, давайте поищем эти же типажи еще. Да простит меня великий Лев Николаевич Толстой, но условных «Труса», «Балбеса» и «Бывалого» можно без труда найти и на страницах его грандиозной «Войны и мира». Например, Андрей Болконский – умный и храбрый офицер с твердым характером. Этот человек хорошо знает, что такое честь, и может за себя постоять. Улыбнусь: я понимаю, что назвать графа «Бывалым», мягко говоря, не вполне корректно, но снова напомню, что речь идет о типажах героев, и в гайдаевских «Самогонщиках», на мой взгляд, они названы наиболее точно.

Далее: Пьер Безухов… Типичный «Балбес», ведь верно? Пьер живет в придуманном мире (чего только стоит его сцена фехтования с воображаемым противником в самом начале романа), ему везет с наследством отца, но он тут же попадает в сети Элен. Пьер неумел, добр, как простодушный слон, и напрочь лишен практического рассудка.

Наташа Ростова… Она – ребенок, наивный и милый. Как я уже говорил, «Трус» – только условное название типажа и он не обязательно испытывает страх. В случае с Наташей Ростовой речь идет, скорее, о болезнях роста личности. Снова вспомним сцену на шоссе из «Кавказской пленницы» и комично дергающегося в чужих руках «Труса». Да, это только юмор, комедия положений, а вот Толстой пишет о несоизмеримо более серьезных вещах. Но давайте также вспомним трагедию Наташи Ростовой, когда она влюбилась в Анатоля Курагина. Я уже говорил, что Трус «зажат» между другими типажами, и не то же ли самое происходит с Наташей, тем более что Толстой описывает Курагина как глупого человека? Выбор Наташи оказался трагически неверным, но ошибки удалось избежать. И что тоже очень важно: Наташа вышла замуж именно за «Балбеса» Пьера Безухова.

Прервусь… Я буквально слышу возмущенные крики поклонников классики: как можно сравнивать гениальную «Войну и мир» и простеньких, смешных «Самогонщиков», пусть даже речь идет о типажах героев?

Мой ответ прост: знаете, я почему-то уверен, что физически все люди устроены одинаково. И у гения, и у простого смертного есть голова, руки и ноги. А, например, сердце обычного человека никак не меньше сердца гения. Примерно так же устроены и книги. И прошу вас заметить, что, говоря об их физическом устройстве – типажах героев, я не претендую на объяснение духовности мира творчества.

Еще примеры… Возьмем старые добрые советские фильмы «Белое солнце пустыни» и «Приключения Шерлока Холмса». Я уверен, что в них вы и без моей помощи отыщите «Труса», «Балбеса» и «Бывалого». Напомню вам их главных героев: солдат товарищ Сухов и Шерлок Холмс, Петруха и доктор Ватсон… «Бывалые» и «Балбесы». Но с «Трусами» снова сложнее. В «Белом солнце пустыни» их два: Саид и «Таможня». Саид то уходит от Сухова, то возвращается, потому что для него важно вернуть «долг» Джавдету, а «Таможня» мечется между желанием помочь красноармейцам и просьбами жены не вмешиваться в опасную схватку. Конечно же, Саид и «Таможня» никакие не «трусы», но именно их метания – их ситуационная зажатость! – и делают их определенными типажами. С «Трусами» в «Приключениях Шерлока Холмса» чуть проще: это те преступники, с которыми борется великий сыщик. Враги Холмса очень разные, но их литературная задача – спрятаться, не быть пойманным, – что, несмотря на их агрессивность и опасность, все-таки делает их именно типажными «Трусами».

Тут уместно спросить, а как же тогда работает писатель? Неужели он берет лист бумаги, чертит на нем три графы, называет их именами гайдаевских персонажей и вписывает в них своих будущих героев?

Нет. Подобным образом работают только графоманы. Творчество несовместимо с формальной логикой. Точнее говоря, на каком-то отрезке их пути могут совпадать, но полное совпадение не только невозможно, но и невероятно.

Как мне помогает «теория» о типажах? Улыбнусь: как костыль. Иными словами, когда я «спотыкаюсь», я пытаюсь расставить героев по своим местам… Но чем реже это происходит – тем лучше. Здоровому человеку не нужна третья точка опоры в виде литературной теории. Кстати, «Трус», «Балбес» и «Бывалый» это векторные типажи. Они скорее указывают направление, в котором нужно (точнее говоря, желательно) рассматривать поступки того или иного героя, но не его характер. Нельзя «кастрировать» и уродовать душевный мир человека, превращая его в реального труса, туповатого балбеса и грубого бывалого. К тому же, типажи не столь уж редко меняются местами и один становится на место другого… Например, это часто случается в юморе.

– Подождите, Алексей, мне понятна ваша мысль о типажах. Но объясните, пожалуйста, где и кто «Трус», «Балбес» и «Бывалый», например, в книге Даниэля Дефо «Робинзон Крузо»?»

– Да, казалось бы, там только один герой, ведь Пятница появляется ближе к концу текста. А как разделить одного героя на три типажа? Оказывается, это просто, нужно только вчитаться в текст. Когда Робинзона выбросило на остров, кем он был? Элементарным «Трусом». Первые ночи он проводил на дереве, и страх (плюс тоска) были его основными чувствами. Робинзон оказался буквально сдавленным между реальной, трагической действительностью и желанием вернуться в свой прежний мир. Потом, когда он успокоился, и попытался как-то обустроить свою жизнь, он превратился в «Балбеса». Например, выяснилось, что одному человеку очень трудно сделать не только стул и стол, а простую ровную доску. Робинзон построил лодку, но прорыть канал до моря так и не сумел. «Бывалым» герой этой чудесной книги становится только в конце повествования.

Вчитайтесь в тексты, допустим, «Они сражались за Родину» Михаила Шолохова и «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова. Типажи, о которых я говорил, есть и там. Ну, например, чем Воланд не «Бывалый», а Берлиоз и Бездомный – не «Балбесы»? Берлиоз быстро становится жертвой Воланда, а Иван Николаевич попадает в сумасшедший дом – и более реального «Балбеса» просто невозможно представить. С «Трусами» снова чуть сложнее. Во-первых, это окружение Воланда – Коровьев, Азазело и Кот-Бегемот. Они «зажаты» между реальным миром и миром Воланда и полностью подчинены последнему. Именно эта несвобода и делает их агрессивными, ведь не приказывал же Воланд устраивать бардак в «Торгсине» или сжигать «ресторан Грибоедова». Вторая категория «Трусов» в «Мастере и Маргарите» (но уже с изрядной долей «балбесности») – москвичи. Они стиснуты «квартирным вопросом» и бессилием перед Воландом. Как бы они ни «дергались» в руках Воланда и его шайки, изгоняют Воланда из Москвы не они, а наступающее Пасхальное Воскресение.

Теперь мне пора напомнить вопрос, который я задал в начале: что общего между древнегреческим скульптором и его современным коллегой?

Ответ прост: трехмерное пространство, в котором они работают. Время может разрушить мрамор, уничтожить инструменты, в конце концов, смертны и сами люди, но скульптура – итог творчества – всегда существует в трехмерном пространстве.

Но если физическое пространство вокруг нас трехмерно (без учета времени), то, может быть, существует и трехмерное литературное пространство, и «Трусы», «Балбесы», «Бывалые» совсем не случайные типажи в литературе? Я уверен, что да. Все из нас хорошо знают, что такое декартова система координат: это оси Х, У и Z, расположенные в пространстве под прямым углом друг к другу. Система Декарта определяет местоположение точки в пространстве с помощью трех координат. Но не то же ли самое делают три основных литературных типажа? А тогда о какой точке идет речь? Я уверен, что эта точка – автор. Автор – бог текста, его главный герой, и хотя бы потому что именно он владеет его временем, только он и может создавать объемный смысл. Да, многие писатели жалуются, что, мол, их герои выходят из-под их контроля и живут своей, уже независимой от автора жизнью, но… Разве автор перестает быть их богом? Такое может случиться только в одном случае, – когда некая идея пожирает самого автора. Например, это Мастер в уже упомянутом романе Булгакова «Мастер и Маргарита». Я уверен, что Михаил Булгаков хотел показать, как идеи ловят человека и, главное, какова природа этих идей.

Теперь перейдем от «техники литературы» к реальным людям. Все уже не раз слышали хвалебное определение дара писателя: «он описывает все, как в реальной жизни». Улыбнусь!.. Как говорил Шурик своей соседке в «Иван Васильевич меняет профессию», если бы Вы были моей женой, я бы повесился. Иначе говоря, если бы «реальная жизнь» была мерилом литературной ценности произведения, искусства просто бы не было. Тут дело не только в том, что, создавая так называемый «реалистичный текст», писатель перестает быть его богом, а в том, что он попросту превращается в репортера. Не он владеет временем, а время буквально пожирает его самого и его произведения (кто их помнит через пять-десять лет?), и не он рождает идею, а идея (либеральная, коммунистическая, национальная, лю-ба-я!) ловит его в свои сети. И ей нужно правдоподобие – «все, как в реальной жизни». Господа реалисты, да кто же из вас знает, что такое реальная жизнь?! В нашем детерминированном мире все зависит от причинно-следственных связей – сегодня идет дождь, потому что вчера было жарко над Средиземноморьем, человек споткнулся, потому что кто-то бросил на дорогу камень и т.д. Но если Иммануил Кант поднимает человека (возвышает!) над этим безбрежным океаном обстоятельств, причин и следствий, то писатель-«реалист», расследуя события, превращается в мелкотравчатого судью. Иногда ему и не обязательно произносить приговор вслух, но он написан на его «литературном лице» – это или презрение к человеку, или разочарование им, или… Короче говоря, черт его знает! Но это знает именно черт, а не бог, которым писатель перестает быть. «Не судите и да не судимы будете».

Да, «Труса», «Балбеса» и «Бывалого» не существует в «реальной жизни». Но тогда почему, казалось бы, придуманный, искусственно созданный с их помощью мир куда притягательнее и, главное, реальнее того, в котором нет ни намека на прощение и улыбку? Может быть, точка, «координаты» которой дают придуманные «трусы», «балбесы» и «бывалые», и есть куда большая реальность, чем все остальное?..

В 1999 году в возрасте 72 лет немецкий писатель Гюнтер Грасс был удостоен Нобелевской премии в области литературы. А не столь давняя статья с сайта «mignews.com», посвященная этому писателю, сообщает о скандале, разгоревшемся вокруг знаменитого писателя-антифашиста, «совести немецкой нации». Гюнтер Грасс признался, что служил некоторое время в войсках СС – хотя не ясно, был ли он добровольцем или его призвали принудительно.

«Сам Грасс постоянно преследовал буквально каждого из тех, кто скрывал свою политическую карьеру в нацистский период – это двуличие и чудовищное лицемерие, я крайне разочарован», – приводит слова известного литературного критика Гельмута Карадзека агентство Euronews.

Признание Грасса привлекло всеобщее внимание к его новой автобиографической книге «Счищая с луковицы шелуху». Многие поклонники творчества Нобелевского лауреата потрясены новым фактом его биографии, но не разочарованы в писателе.

«Как бы то ни было, Гюнтер Грасс – один из крупнейших мировых писателей. Именно благодаря таким людям Германия стала тем, что она есть сегодня – сильной демократической страной»,– считает один из читателей и почитателей Грасса…» (http://mignews.com/news/scandals/world/170806_174048_05936.html)

Я совсем не собираюсь рассуждать на тему, был ли Гюнтер Грасс убежденным эсэсовцем или нет. На мой взгляд, тут дело совсем в другом – во лжи и отсутствии личного покаяния. Но вот «покаять»… «покаивать»… Господи, да даже слова такого нет!.. А правильное литературное «призывать к покаянию других» звучит натянуто. Но именно этого Гюнтер Грасс и хотел. Вот так писатель перестает быть главным героем своих книг, той единственной «точкой», в которой сходятся все образы, и богом вне зависимости от того, есть ли в его книгах какие-то прообразы автора или там их нет. По большому счету, дело тут не только в Гюнтере Грассе, его ошибках или «трусах», «балбесах» и «бывалых». Ошибаться может любой из нас, а «оси» литературного пространства могут быть названы иначе. Но если писатель пытается изменить человека, пусть даже с помощью возвышенного искусства и пусть даже в лучшую, по его мнению, сторону, это является высшей степенью насилия над человеческой личностью и духовной свободой человека. Этим, на мой взгляд, и отличается христианская литература от «иешуанской». Человек должен меняться сам, осознавая и понимая себя перед Богом, и его не нужно менять, перепрограммируя его психику в сторону любого вида толерантности или идейной убежденности. Да, человеку можно и нужно помочь, поддержать его, показать дорогу, но нельзя вкладывать в это знание поймавшую тебя некую идею, какой бы благородной она ни казалась. Я признаю только три вида писательского «насилия» над читателем: его добрую улыбку, его чистое сердце и его личный опыт покаяния.

– Напоследок: как прозвучит пожелание от нашего автора нашим читателям?

– Знаете, в жизни любого человека есть обстоятельства, которые нельзя победить, но можно пережить. Нет, я желаю читателям не терпеливости, я желаю им мужества и любви.

Смешинка

Журнал «Парус» № 53, май 2017 года.

1.

Не любить справедливо можно только март с его неопределенной погодой, слишком рано расползающимися вечерами и тающими, как прощальный взмах руки, снегопадами. Март только пахнет весной, как пахнут вкусным кремом красивые руки кондитерши.

Катя шла следом за Наташей и, кажется, слишком близко к ней. Один раз она задела носом плечо подруги, а в другой едва не уткнулась лицом в ее спину. Молодые женщины аккуратно огибали огромные лужи, те победно отражали свет фонарей, который, в свою очередь, был похож на блеск глаз притаившихся крокодилов.

Катя не любила все на свете: март, погоду, вечер, сумку с бутылкой сухого вина в левой руке и особенно сильно – несправедливость. Кате очень хотелось рассказать Наташке, как она рассталась с мерзавцем Колей, а потом, уже мягко и понимающе улыбаясь, выслушать, как та разогнала Мишку. Несправедливость же заключалась в том, что мама Наташки на удивление участливо отнеслась к разогнанному зятю. Это было похоже на предательство. Ольга Павловна работала в театре костюмером, жила искусством и, тем не менее, как поняла Катя из крайне скупых слов подруги, встала на сторону зятя.

– Счастья своего не понимает, – гордо заявила Катя, хотя и сама точно не знала, в чем заключается тещино счастье. – Радоваться надо, а она…

– Хватит, пожалуйста, – оборвала подругу Наташка.

Наташка все переживала молча. Если бы Катя не вытягивала из подруги слова, как вытягивает их следователь во время допроса близких родственников подозреваемого, наверное, Наташка стала еще бледнее, ее вдруг ожившая после трагедии красота еще тоньше, а глаза, огромные и влажные, еще печальнее.

Наконец лужи кончились и подружки подошли к подъезду.

– У тебя окна горят, – сказала Наташка. – Ольга Павловна с Игоречком пришли?

Наташка уже открывала дверь подъезда.

Не оглядываясь, она безнадежно сказала:

– А кто же еще?..

Последние две недели Игоречка, трехлетнего симпатичного малыша, ежедневно уводила с собой Ольга Павловна. Упрямство бабушки невольно наводило на мысль, что она готовит дочери какую-то ловушку, каждый вечер оставляя ее совсем одну.

2.

В прихожей подозрительно сильно пахло дешевым мужским одеколоном.

«Это пришел он!» – вспомнила торжественную фразу из «Иронии судьбы» Катя. Внутри молодой женщины тут же вспыхнул ядовито синий, скандальный огонек.

Наташа неторопливо положила ключи на тумбочку и так же вызывающе не спеша прошла в зал. Катя едва сдержалась, чтобы не оттолкнуть подругу и не войти в зал первой. Наташа остановилась в дверях, и Кате пришлось выглядывать через ее плечо, как незваной гостье.

На диване сидел Мишка. На нем был надет какой-то странный, явно старомодный пиджак, слева лежала фуражка с увядшим цветком, справа – старинная деревенская гармошка.

«Жаних пришел», – уже чисто механически подумала Катя. Она подумала именно так – «жаних», а не «жених» – и совсем не удивилась этому. От Мишки разило не только одеколоном, но и глухой сценической деревней начала двадцатого века. Торжество, которое всего секунду назад мерещилось Кате, вдруг исчезло, и все превратилось в дурацкую комедию.

«Это Ольга Павловна его так вырядила», – догадалась Катя.

– Куртка твоя где? – спросила мужа Наташа.

«Какая куртка? – все-таки удивилась Катя. – При чем тут куртка?!»

– Ольга Павловна забрала, – Мишка не знал куда деть глаза от стыда.

Наташка молча повернулась и вытолкала сопротивляющуюся Катю в кухню. Как только захлопнулась дверь, Наташка зажала ладошками рот и засмеялась. Катя забыла про куртку и удивилась смеху подруги.

– А что тут смешного? – спросила Катя.

Наташа на мгновение оторвала от зарозовевшего лица ладони, с тихим «Боже мой» втянула в себя воздух и снова накрепко зажала рот. В ее огромных, страдающих глазах было столько неподдельного веселья, что Катя возмутилась еще больше.

– Да что тут смешного-то?! – прошипела она.

– Подожди… – с трудом и сквозь пальцы простонала Наташа. – Подожди… Я это… Я сейчас.

Она метнулась к двери. Прежде чем выйти, Наташа перестала смеяться и целых полминуты терла ладонями лицо.

– Чай будешь? – совершенно спокойным, отрезвленным голосом спросила она Мишку.

– Буду, – тихо согласился разогнанный муж.

– Есть хочешь?

– Нет, спасибо.

Наташка вернулась на кухню. Она взглянула на Катю так, словно только что вспомнила о ее существовании.

– Все, – сказала Наташка и снова тихо засмеялась. – Иди домой.

Сильные руки отняли у Кати полиэтиленовую сумку, развернули ее за плечи и мягко вытолкали в коридор.

– Ладно, я уйду, – обиделась Катя. – Но ты мне скажи, что во всем этом смешного?

Катя ждала ответа, но его не было; и перед тем как сильные руки вытолкали ее на лестничную клетку, теплые губы благодарно поцеловали Катю в ухо.

– Иди домой.

– Да что же тут смешного-то, дура?! – не выдержала и закричала Катя в захлопнувшуюся дверь.

3.

Расстроенная Катя шла к автобусной остановке, не обращая внимания на хищно блестевшие лужи, а уже на самой остановке она только через минуту поняла, что стоит в очередной, причем довольно глубокой. Ойкнув и шарахнувшись из лужи, Катя едва не сбила с ног молодого мужчину с хмурым лицом.

– На вашем месте я бы извинился, – сказал мрачный незнакомец.

– Спасибо за совет, – дерзко ответила Катя.

Она отошла на три шага в сторону и тут же забыла о незнакомце. Катя могла думать только о Наташке.

«Просто ей в рот идиотская смешинка попала, – пыталась объяснить себе случившееся Катя. – Детство какое-то, честное слово. Ольга Павловна откровенную клоунаду устроила, а Наташка, как дура, попалась».

Объяснение казалось разумным, но только на первый взгляд. Во-первых, прямодушная Ольга Павловна никогда не хитрила, а во-вторых, Наташа не была дурой. Тем не менее первая устроила глупый спектакль с переодеванием Мишки в деревенского «жаниха», а вторая удивительно легко в него поверила.

«Боже мой, – простонала про себя Катя, обводя глазами автобусную остановку и стоящих вокруг людей. – Да что же там такого смешного было?!.»

4.

Она вдруг вспомнила о куртке. Точнее, о том, что куртку забрала Ольга Павловна, и если бы Наташка выгнала Мишку, то сейчас, вот в эту самую минуту, Мишка стоял на остановке в своем глупом наряде.

Воображение Кати услужливо нарисовало ей Мишку в мятом «спинжаке», в картузе с увядшим цветком и гармошкой под мышкой. Синий от холода Мишка стоял за дамой в богатой зимней шубе и тянул губы к ее уху. Наверное, он бы спросил: «Гражданочка, можно об вас погреться?»

Катя невольно улыбнулась. Вызывающий «жаниховский» костюм Мишки лишал своего обладателя малейшего шанса на женское сочувствие. Выряженный Мишка словно олицетворял собой все то смешное, что частенько встречается и в современном мужском самомнении: глупость, нагловатость и неотесанность. Катя улыбнулась уже смелее и подумала о том, чтобы стал делать Мишка после того, как его прогнала дама в шубе. Фантазия Кати заработала на удивление легко, и представилось ей, как Мишка стал бы выпрашивать шарфик «во временное пользование» вон у того парня в длинном демисезонном пальто. Далее последовали такие же неуклюжие попытки Мишки обменять ненужную гармошку на куртку у пожилого, явно подвыпившего, гражданина.

Катя улыбнулась смелее. Она буквально наслаждалась потерянной и жалкой физиономией Мишки. Стоп!.. А еще у Мишки не было денег. То есть если они и были, то наверняка остались в куртке. А значит, ему нечем заплатить за «маршрутку». Катя вообразила, как Мишка стал бы уговаривать водителя пустить его в маршрутку. Картина получилась настолько яркой, что Катя засмеялась вслух.

«Тебя из театра только что выгнали? – спросил Мишку водитель. – Или ты, брат, прямиком сбежал из сумасшедшего дома?»

«Перестань смеяться, – одернула себя Катя. – Тебя саму ненормальной посчитают».

Она подняла руку и потерла рукой горячий лоб. Но смех оказался сильнее, как вдруг ставший огромным детский плюшевый мишка. Смех тряс Катю за плечи, заглядывал ей в глаза веселыми бусинками и целовал в щеки мягким носом.

«А-а-а, пусть думают, что хотят, – решила Катя. – Я сюда злая как все пришла, а значит я, как и все, совсем нормальная».

Она оглянулась и подумала о том, как вон тот мрачный тип, который советовал ей извиниться, был наверняка вынужден дать такой же совет и замерзающему на ветру Мишке.

«Подрались бы, наверное, – сообразила Катя. – Мишке ведь терять нечего, ему в милицейском “обезьяннике” теплее будет».

Она снова засмеялась. Ответный взгляд мрачного типа вдруг дрогнул. В нем появилось сначала недоверие, потом сомнение, а затем и недоумение.

«Не верит, – подумала Катя. – Ну и пусть себе не верит. Хотя глупо это все, конечно».

Подошла и остановилась ярко освещенная «маршрутка». Катя шагнула в большой сноп света возле ее распахнувшихся дверей и вдруг все поняла. Все до самой последней капельки.

«Господи, да ведь Наташка смеялась, потому что все это увидела, – догадалась Катя. – Но ей, как мне, совсем не нужно было идти на остановку. Наташка все увидела сразу, все поняла и все-все-все простила этому дураку Мишке. А потому и засмеялась».

Катя не знала, что происходит за ее спиной, но она догадалась о том, что парень, тот самый парень, лицо которого перестало быть мрачным, вошел следом за ней в «маршрутку».

Катя подошла к окну и ткнулась разгоряченным лбом в холодное стекло.

«Идет, – подумала она и улыбнулась. – Жаних идет!..»

Предисловие к рассказу «Смешинка» Ирины КАЛУС

Философские споры о смехе могут быть бесконечны. Какое место занимает смех в цепи нашей эволюции: животные (за исключением, пожалуй, собак) ещё не смеются, Христос уже не смеялся. Правда, Алексей Котов как-то заметил в своём интервью: «Когда Бог создавал человека, Он всё-таки улыбался». Не будем оспаривать этот тезис – возможно, так всё и было.

Получается, что смех – исключительно человеческая прерогатива («…Человеческое, слишком человеческое»)?

«Смех может только придавить», – писал Василий Розанов о высмеивании и сатире, подразумевая нелюбимых им Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Но добрый объединяющий смех мог бы сохранить жизнь самому Пушкину. По мнению Розанова, в семье Пушкина не было единства душ, поэт не мог смеяться вместе с Гончаровой над Дантесом, а смех снял бы напряжение и конфликт был бы исчерпан; «семья именно там, где есть одно… У Пушкиных всё было двое: Гончарова и Пушкин. А нужно было, чтоб не было уже ни Пушкина, ни Гончаровой, а был Бог». И мы согласимся с философом: не злая едкая насмешка, а добрый тёплый смех, улыбка – как символ принятия мира (смирения перед ним и смирения с ним), символ любви к сущему, слияния с ним – способны творить чудеса и разрешать любые споры, устранять любые «несправедливости».

Неслучайно в своём маленьком рассказе Алексей Котов выводит читателя на линию «справедливость – несправедливость». Можно ли, например, не «любить что-либо справедливо»? Существует ли «справедливая любовь»? Такими же категориями мыслит одна из героинь – Катя.

Надо сказать, понятия справедливости, правопорядка и т.п. выводят нас за рамки отечественной традиции, где всегда правили «совесть», «милосердие» и «сострадание», а «свобода» равнялась «воле» плюс «закон». Борьба за справедливость и свои права («права человека») – на наш взгляд, не что иное, как попытка увести русского гражданина в сторону от своего истинного начала и занять чуждой и бессмысленной деятельностью вместо добрых дел на благо ближних и Отечества. Там, где есть справедливость – часто нет любви.

Нелюбовь Кати «ко всему на свете» и поиск «справедливости» приводят к отсутствию счастья в её собственной жизни – серьёзной, «нормальной», обычной жизни, без всяческих несерьёзных и «несправедливых» вещей. Показательны реплики героини: «Перестань смеяться, – одёргивает себя Катя. – Тебя саму ненормальной посчитают»; «Я сюда злая, как все пришла, а значит я, как все, совсем нормальная»; «Детство какое-то, честное слово».

Нежелание принять этот мир – «несправедливый» и предательский, нежелание «быть как дети», неумение прощать лишает жизнь главной героини чудес, нелогичностей, закрывает ей дорогу к полёту свободного воображения, к гибкости мысли. Человек перестаёт быть подобным Творцу.

«Да что же там такого смешного было?» – размышляет героиня над историей подруги Наташи. – «Просто ей в рот идиотская смешинка попала».

И мы видим, как одна маленькая («дурацкая») смешинка способна перевесить тонны злости, несправедливости, скандалов и предательства. Комедия побеждает трагедию; абсурд, «откровенная клоунада», «глупый спектакль» оказываются сильнее и добрее «справедливого» распорядка жизни.

Дар воображения, которым наделена Наташа (неслучайно при упоминании об этом автор произносит имя Творца: «Господи, да ведь Наташка смеялась, потому что всё это увидела»), позволяет ей простить и принять изгнанного мужа («Наташка всё увидела сразу, всё поняла и всё-всё-всё простила этому дураку Мишке, а потому и засмеялась»). Умение прощать и прощать до конца, по-настоящему («всё-всё-всё») присуще только тем, кто по-настоящему умеет смеяться.

Как любая душа ждёт своего Великого Жениха, так и обычная девушка, мечтающая о счастье, а не о «нормальности» («ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом»), девушка, не превратившая злобу в свою обыденность, не обременённая поисками «справедливости», в какой-то момент совсем по-земному, даже по-деревенски, вдруг воскликнет, весело засмеявшись:

«Идёт… Жаних идёт!..»

Письмо Алексея Котова от 2 июня 2017 г.

Здравствуйте, Ирина Владимировна!

Огромное спасибо за предисловие. Вдруг подумалось, а ведь, пожалуй, я написал бы его совсем по-другому. Нет, на мой взгляд, вы ни в чем не ошиблись, и я не обираюсь вас поправлять, а просто «Смешинка» – интуитивный рассказ и хотя я его автор, я все-таки имею право рассуждать о нем и как читатель, и как критик.

Так вот, на мой взгляд, в рассказе есть крохотная загадка. Вот дословный текст – «вызывающий «жаниховский» костюм Мишки лишал своего обладателя малейшего шанса на женское сочувствие». Тем не менее, его жена, женщина, которую он, судя по всему, сильно обидел (ну, недаром же его выгнали из дома), прощает его. То есть все женщины мира ни за что не простили бы выряженного Мишку, а жена – не только смеется, но и прощает.

Почему так?.. Автор наврал? Не уверен, и хотя бы потому, что мне было трудно это сделать. Повторюсь, «Смешинка» – рассказ интуитивного типа и когда набрасываешь на «холст» (монитор) «краски» (слова и фразы), то работает не черепашье логическое мышление, (оно-то как раз соврать может, у него есть время), а быстрое подсознательное. Ты просто понимаешь, что сейчас с «мольберта» нужно почерпнуть ложку вот этой зеленой краски, а чуть позже – капельку вон той, голубенькой в синий горошек. Так что тип мышления голосует за правдивость автора.

Проверить текст на ложь можно и следующим, самым простым способом – по достоверности, а, точнее говоря, правдоподобности общей картинки рассказа. Взглянем на «Смешинку» как движущийся рисунок: две молодые женщины идут после работы в гости к одной из них. Наверное, они собираются поболтать «за жизнь», может быть, чуть-чуть выпить сухого вина, а, может быть, даже излить душу друг другу. Судя по всему Катя – резкая и холодная – готова к этому, а вот Наташа – молчаливая и словно ждущая чего-то – не очень. В квартире женщины застают переодетого деревенским «жанихом» мужа. Одна женщина – смеется, вторая – нет. Такое может быть?.. Может. В картинке рассказа нет ничего фантастического, хотя маленький «цирк», конечно же, все-таки присутствует. Разница реакций женщин тоже в рамках разумного. Кстати, есть старый анекдот про жирафа, который смеялся по ночам и мешал зверям спать.

Идем дальше. Та женщина, которая засмеялась, выставляет за порог недоумевающую подругу, чтобы – ну, это уж совсем понятно – остаться наедине с мужем. «Выставленная» ничего не понимает и идет на автобусную остановку. И только там, глядя на людей, она вдруг понимает, почему засмеялась ее подруга. Картинка заканчивается. На мой взгляд, в ней нет несуразностей. А вот смысл рассказа спрятан в полутонах и между фразами.

Итак, о смысле рассказа. Почему засмеялась Наташа? Неужели только глядя на дурацкий костюм мужа? Если только поэтому, тогда зачем было писать рассказ?

На мой взгляд, Наташа засмеялась не только от облегчения от снятой с души чужеродной тяжести зла. Наверное, автор хотел как-то подчеркнуть почти детскую искренность Наташи.

Вы сказали чуть-чуть иначе: «И мы согласимся с философом: не злая едкая насмешка, а добрый тёплый смех, улыбка – как символ принятия мира (смирения перед ним и смирения с ним), символ любви к сущему, слияния с ним – способны творить чудеса и разрешать любые споры, устранять любые «несправедливости».

Где же мы с вами разошлись и где тут некая нестыковка?

А вот она: вы говорите, что «дар воображения, которым наделена Наташа, позволяет ей простить…»

Воображения ли?.. Может быть, это дар предвидения? Ведь Наташа «увидела», а не «вообразила», а это уже иной Божий подарок. Помните, как в «Цирке Абигайль» героиня просчитывала действия бандитов с удивительной точностью? Знаете, я – автор – спросил сам себя: а если по-честному, то возможно ли такое, и ты-то сам веришь в это? И знаете, что я понял? Что мне легче поверить в дар предвидения Абигайль, чем в ее уникальные счетные способности, которыми не обладают даже современные компьютеры. Точнее говоря, там были и феноменальные счетные способности, но был и дар предвидения, а вот чего было больше, я, честное слово, уже не знаю.

Но вернемся к «Смешинке». Итак, просто «увидеть» или «вообразить» и «предвидеть» – очень разные действия и в последнем можно поискать что-то большее.

Ирина Владимировна, я вам уже говорил, что мое мышление – мышление анекдотчика хотя и бывшего. Улыбнусь: я привык сначала находить ответы и только потом задавать к ним вопросы. Я думаю, чуть выше, рассуждая о воображении и предвидении, мы нашли только ответ на вопрос. А теперь я задам и сам вопрос: а за что Бог наградил Наташу радостью? За то, что она простила мужа?

Тут… я не знаю… наверное, можно посчитать и так и в этом не будет большой ошибки… Но мне не дает покоя мысль: а Бог всегда награждает только за поступки? Есть такая присказка (совершенно не знаю откуда): «Бог целует намерения». Часто намерение это предтеча поступка. Кстати, разве мало жен прощают своих мужей и всех ли Бог награждает? Тут вопрос в том, как прощать и что стоит за прощением.

В общем, не буду мудрствовать лукаво и скажу сразу: в сущности, Бог наградил Наташу за то, что вы уже упоминали – за смирение.

Теперь давайте подумаем, как простила Наташа, и что произошло с ней самой во время акта прощения.

Сначала очень простой вопрос: можно ли простить человека стоящего выше тебя?

Мой ответ – нет. Если ты считаешь, что человек стоит выше тебя, то он так и останется выше и что ему твое крохотное прощение? Оно ничего не меняет.

Второй вопрос: а можно ли простить человека стоящего ниже тебя?

Мой ответ – снова нет. Но тут я уточню, нет, если только оно ничего не меняет. А вот если меняет?..

Повторюсь, вы совершенно точно сказали о смирении Наташи. Оно в том, что Наташа «спустилась вниз» к выряженному мужу-балбесу. Тут по телевизору в рекламе часто звучит фраза, мол, «вы этого достойны». А Наташа-то совсем не думала о том, что она достойна лучшего мужа, а не выряженного клоуна. И она его простила как равного. А потом рухнула тяжесть с души и она засмеялась.

На мой взгляд, это смирение равно покаянию. Наташа не требовала покаяния от мужа за свой проступок, она – нет, не покаялась за него, но стала на позицию покаяния. Примерно так же, как становится перед иконой человек вместо больного, который не может встать сам. Знаете, что я тут думаю?.. Что то, что произошло с Наташей можно назвать именно позицией смирения, но смирения активного и деятельного. Помните, как Достоевский говорил не просто о любви к человеку, но о любви деятельной?

Диалог. Продолжение темы

Биографическая справка:

Ирина Владимировна Калус – доктор филологических наук, главный редактор литературного журнала «Парус», член Союза писателей России, литературный критик, автор книг и статей по истории русской литературы.

– Да, это очень интересно, Алексей! И я готова согласиться с Вами. Но не могли бы Вы рассказать подробнее об этом «деятельном смирении»?

– Тут можно спросить, а чем отличается смирение перед Богом, от смирения перед людьми и жизненными обстоятельствами.

– Мы выделяем разные виды смирения?

– Улыбнусь: ни виды, ни роды, ни природы!.. Смирение едино по своей сути, как един Бог. Это с одной стороны. А с другой, оно все-таки бывает разным. Например, когда я стою дома перед иконой или в храме на службе, меня не тянет смеяться. И не потому что нельзя, а потому что мое внутреннее состояние никак нельзя назвать смешливым.

– А Наташа все-таки засмеялась…

– Вот именно! Вы знаете, я работаю церковным сторожем. Иногда общаюсь, скажем так, с проходящими мимо людьми. Среди тех, кто ищет дорогу к вере, я часто замечаю некую настороженность: мол, а если я стану «совсем верующим», не надену ли я хомут на шею и шоры на глаза?.. И не стану ли я эдаким елейным и сладеньким «смиренным», похожим скорее на мягонькое масло, которое жесткая жизнь размазывает по дороге?

– Получается, что смирение бывает «жёстким»? Оно ведь даёт человеку некий внутренний стержень.

– Именно! Вера и смирение не уродуют человека, не делают его жизненную позицию пассивной и вялой. Поэтому Наташа засмеялась – ей улыбнулся Бог. Теперь представьте себе эту же ситуацию, но развивающуюся по-иному: Наташа подходит к выряженному мужу, садится рядом с ним и, взяв его за руку, начинает говорить возвышенные слова о своей любви к нему…

– Тогда засмеялись бы читатели.

– И правильно бы сделали. Литература – жестокая штука. В ней либо смеешься ты, либо смеются над тобой. Помнится, Гоголь говорил, что ему хочется написать пьесу в которой «сам черт ходуном ходит». Скажите, эта пьеса была бы атеистической или, спаси и сохрани Боже, антирелигиозной?

– Совсем нет. А еще я знаю, что Вы – хитрый и недаром припомнили Гоголя.

– Я знаю, почему он сжег второй том «Мертвых душ».

– В контексте сказанного можно предполагать…

– …Что его герой стал слишком праведным и правильным. А Гоголь перестал улыбаться. Ушла радость. А зачем тогда все?.. Уж лучше рассмешить Бога своей глупостью, чем разгневать Его своей праведностью.

– Алексей, Вы – и сторож, Вы – и страж тоже. Полагаю, что назвала Вас так не случайно.

– Отложим в сторону комплементы, тем более что в них начинает звучать ирония. Ирина Владимировна, а теперь давайте снова вспомним «Труса», «Балбеса» и «Бывалого» из «Техники литературы». Снова взглянем на «Смешинку»: чем Наташа – не «Бывалый», Мишка – не «Балбес», а Катя – не «Трус»?

Снова-снова эти три «вектора»! Снова «Балбес» выглядит и ведет себя как настоящий балбес, снова «Трус» – прежде всего ситуационная зажатость, потому что Катя пытается решить, казалось бы, непосильную задачу: «Почему смеялась Наташа?» И только у Наташи – «Бывалого» – все получается довольно быстро и без видимых проблем…

– Я ничуть не иронизирую, но теперь, кажется, начну. Помнится, при социализме, в институтской «Истории КПСС», изучали «три источника, три составные части марксизма». Вы понимаете, насколько опасна для писателя не «история КПСС», а именно ваша теория?

– Отлично понимаю. Но я не собираюсь проверять алгеброй гармонию и не призываю пользоваться этой теорией в конкретной литературной работе. Я снова заговорил о «Трусе», «Балбесе» и «Бывалом» потому что эти три «вектора» указывают на главное действующее лицо любого произведения – его автора.

– Подождите, Алексей, по Вашим же словам герои рассказа «Смешинка» должны рассказать читателю о Вас, своем авторе. Что же они рассказали?

– Я не знаю. Но что рассказали – это точно.

– Да, забавно. Вы действительно не знаете? Как же так получается?

– Потому что человек состоит не только из видимой им части своего «я».

– Вы имеете в виду подсознание? Это фрейдовское «Оно» или может быть то, что христианство называет душой человека? А может быть, это скрытый от всех духовный мир личности?

– Да. И если существует духовный мир, то что-то или кто-то должен его создавать.

– Писатель – тоже своего рода «создатель». Но я понимаю, что конечно в одиночку выстоять ему не под силу. Имею в виду, что сам по себе человек не может быть создателем какого-либо значительного духовного явления. И при сотворении великих шедевров где-то – незримо – всегда есть «Соавтор». Не зря ведь Пушкин сказал: «…Гений и злодейство – две вещи несовместные». «Злодейство» появляется как раз там, где исчезает тот самый «Соавтор». Но не знаю, согласитесь ли Вы со мной или нет. Может быть, Вы скажете, что создатель Вашего духовного мира Вы сами?

– Улыбнусь: вопрос на засыпку, да?.. Конечно же, не я. Хотя есть масса творческих личностей, которые считают себя его первопричиной. Но я уверен, что это не так. Разве рождаясь на свет человек создает этот свет? Свет создается в нем самом и не только тем миром, в котором он рождается, а еще и тем, из которого он приходит. Знаете, здесь, на мой взгляд, есть парадокс: человек сам, своим усилием, приходит в духовный мир, но – как мы только что выяснили, – например, я не знаю, что же конкретно рассказала обо мне «Смешинка». Тогда, казалось бы, получается, что человек слеп в духовном мире? Очень хочется воскликнуть, нет, не слеп. А с другой стороны, разве Данте Алигрьери врал в своей «Божественной комедии» утверждая, что ад – существует? Я скажу так, человек не всегда зряч. Точнее, он не всегда достаточно хорошо видит плоды своего усилия – они там, дальше во времени и пространстве духовного поля.

А вот ад это полное не видение Бога. Это донельзя опухшее человеческое «я», которое считает себя центром Вселенной, всем и вся.

– Отложим в сторону ад. Разве не обидно, что человек не видит плоды своего духовного усилия?

– Нет, что вы!.. Знаете, очень часто человек бывает похож на собаку, которая все понимает, но не может сказать – а человек выразить словами – что же такое особенное они понимают. Но человек все чувствует душой и сердцем, даже когда у него нет слов. Улыбнусь, и это воистину необозримое чувство! Необозримое хотя бы потому что лежит вне поля формальной человеческой логики. Оно где-то там, дальше-дальше-дальше.

– А на ваш взгляд, как понять, не является ли то чувство, о котором вы говорите, эфемерным?

– На мой взгляд, талант это высшее проявление искренности. Тут можно спросить, а искренности перед кем или Кем? Если только перед самим собой, то не мало ли этого?.. Человек может совершать ошибки как в достижении, так и в выборе цели. По большому счету их не избежать. Да, к сожалению, цель может оказаться эфемерной, то есть человек может придумать своего, какого-то особого бога. Чтобы этого не случилось – есть Церковь. Есть ее опыт. Именно он не позволяет человеку остаться наедине с собой, в замкнутом кругу собственных ошибок.

– Кое-кто, даже многие, считают церковь закостеневшей, замкнутой на ритуалах, организацией.

– Тут уж, знаете ли, какими глазами смотришь на Церковь, то тебе и кажется. Наверное, мне повезло больше чем другим, я вошел в Церковь не поднимая к небу глаз, словно нес на спине огромный, тяжелый мешок. У меня не было ни времени, ни сил, ни желания придумывать что-то. Я пришел к Богу, и были только я и Бог. Остальное – люди вокруг, их отношение к чему-то, их мнения, манера их поведения – меня не интересовали. Повторю еще раз – мне было легче, чем другим.

– А потом?

– Дорога не кончается за дверью храма. Проблемы тоже. Но это уже несколько другая история.

– Хорошо. Но давайте снова вернемся к трем «векторам» – «Трусу», «Балбесу», «Бывалому». Алексей, а если эти «векторы», скажем так, вырываются из идеального духовного мира и рассказывают не об авторе, а, например, указывают на пороки общественного строя?

– Тогда литература превращается в публицистику и перестает быть литературой. Тут дело даже не в том, «что в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань», а в том, что их – «коня» и «лань», литературу и публицистику – вообще невозможно приблизить друг к другу, а не то что впрячь куда-то для общей работы.

Сравните одну книгу Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита» и все написанное Александром Солженицыным о Советской власти. Даже с точки зрения простой информативности «Мастер и Маргарита» на несколько порядков выше не говоря уж о более тонких материях.

– А что Вы скажете о развлекательной литературе? Там «векторы» указывают куда угодно, только не на авторов.

– Вот именно там, сознательно или подсознательно, и работают по самым разным технологиям приготовления литературных «гамбургеров». При всем своем кажущимся многообразии эти книги лишены главного – в сущности, у них нет авторов.

– Формально они все-таки есть.

– Формально, да, есть. А суть в том, что «стандартно-развлекательную» книгу может написать любой. Имена и фамилии могут быть разными, но автор книги не человек, а технология, по которой они созданы. Например, вспомните, сколько было написано книг и снято фильмов в «бессмертном» жанре «ее все предали, а она всем отомстила»?

– Много и я тоже не ценитель подобных жанров. Алексей, а в чем все-таки, на Ваш взгляд, главное отличие литературы от публицистики и прочих окололитературных жанров?

– Мы уже касались этого – в способности или неспособности автора и его героев к покаянию. Это не значит, что автор, во время или, хотя бы, перед написанием рассказа, должен пасть на колени и стукнуться головой об пол. Мы говорили с вами о «Смешинке», давайте продолжим этот пример. Она написана совсем не по теории, она уместилась в ней сама по себе. Но могла бы обойтись и без нее.

Помню, гулял по заснеженному церковному двору, думал, а не сочинить ли какую-нибудь простую темку для забавного рассказа и представил себе следующую картинку: женщина заходит в квартиру и видит недавно выгнанного мужа, переодетого в «жаниховский костюм». Спросил себя: муж сам это сделал или его кто-то другой переодел?.. Больше всего понравился ответ, мол, это сделала теща. Потом подумалось: а смешно ли, это?.. И почти тут же одернул себя: ничего смешного! Дальше – уже пересказать трудно, тут и навык работы, и доведенная почти до автоматизма привычка сначала находить ответы и уже к ним «приделывать» вопросы.

– Звучат слова явно не из творческой, а какой-то другой мастерской: «автоматизм», «привычка», «приделывать»… А как же вдохновение, талант?

– Вдохновение покаяния, то, что равно или почти равно молитве, вот что движет литературой. Иначе никакое вдохновение и никакая «любовь», та, о которой поют с концертных сцен или пишут в слезливых романах, не поможет. Тысячу раз был прав Андрей Тарковский, когда ответил молодому американскому режиссеру у которого «было все»: «Теперь вам осталось поверить в Бога».

Давайте вспомним рассказ Гоголя «Шинель». О чем он?.. О любви и сострадании к маленькому человеку. Мелкий чиновник Акакий Акакиевич Башмачкин, вся жизнь которого свелась к тому, чтобы купить себе новую шинель, был ограблен и не получил помощи. Простой вопрос: а что, читатель вот так запросто может взять и полюбить (или, хотя бы посочувствовать) бедному Акакию Акакиевичу? В том то и суть, что сразу – а, главное, легко! – это не получится. К Акакию Башмачкину нужно «спуститься» примерно так же, как сделала это Наташа в «Смешинке» «спустившись» к мужу. В «Шинели» уже ничего смешного нет, но суть-то одна!..

– А что такое талант, Алексей? Как-то раз Вы сказали, что «талант – это язык, которым Бог разговаривает с людьми». И чуть выше, что «талант – это высшее проявление искренности». А как-то раз Вы упомянули, что знаете «Формулу таланта». Существует ли она на самом деле, эта «формула»?

– Да.

– И Вы – ее автор?

– Нет. Улыбнусь: я же не сумасшедший. Я только прочитал эту «формулу». Кстати, «Формула таланта» было, так сказать, рабочим названием. Вначале я думал переделать название на «Алгоритм таланта». А потом вдруг понял, что именно «формула» является наиболее математически точным…

– Почему именно математически?

– Из-за жесткой связи «функции» и «аргумента» «формулы». Если не выполняются главные условия – все теряет смысл.

– Она сложна, эта формула?

– Нет. Это Библейский текст об Иосифе Прекрасном. В сущности, многие если не читали его, то слышали о нем. Но чтобы рассказать «Формулу таланта», мне нужно пройтись по нему дважды: первый раз как по «картинке», чтобы напомнить самую общую, я бы сказал, простую информацию и второй раз – уже более осмысленно, вдумываясь в смысл истории Иосифа.

– Алексей, надеюсь, что это не будет «профанацией»? Имею в виду Ваше упоминание о «картинках». Мягко говоря, Библия – не совсем обычная книга.

—Да, необычная. Но понимаете, суть в том, что три четверти наших читателей обращаются к Библии не как к Священной книге, а как к источнику информации. Тут уж как говорится, «вы хочите песен? их есть у меня». И я буду рассказывать не о своем отношении к Библии – уже теперь у меня оно неизменно – а давать информацию к размышлению. Кстати, мои первые попытки осмыслить «Формулу таланта» относятся к тому периоду моей жизни, когда меня нельзя было назвать православным верующим.

– Были таким как все?

– Был таким, каким сейчас является мягкое и податливое большинство, верящее во что угодно.

– Что ж, давайте поговорим о «Формуле…». Начинайте.

– Ко времени Библейского повествования Иосифу исполнилось семнадцать лет. Он был любимым сыном Иакова, в отличие от своих братьев, мягко говоря, брезговал черной работой, и носил красивую «разноцветную одежду». Иаков любил Иосифа больше других сыновей, а тот, в свою очередь, отвечал тем, что «доводил худые слухи до отца их». Братья недолюбливали Иосифа. Особенно сильно эта нелюбовь стала проявляться после того, как Иосиф рассказал свои сны: как его «сноп встал и стал прямо, а ваши снопы… поклонились моему снопу»; как «солнце, луна и одиннадцать звезд поклоняются мне».

В конце концов, братья решили убить Иосифа. Когда отец послал его к братьям разузнать о делах, они схватили его и только вмешательство одного из братьев – Рувима – спасло Иосифа от смерти. Иосифа продали в рабство купцам-измаильтянам. Отцу братья отослали одежду Иосифа вымаранную в крови козла и сказали, что того растерзали хищные звери. Иаков был безутешен в своем горе.

Иосифа продали в Египте начальнику телохранителей фараона Потифару. Прошло немного времени «и увидел господин его, что Господь с ним и что всему, что он (Иосиф) делает Господь в руках его делает успех». Потифару понравился умелый и красивый слуга, и он поставил его домоправителем.

Но Иосиф понравился не только своему господину, но и его жене. Женщина попыталась соблазнить его, но Иосиф отказался: «Как же сделаю я сие великое зло и согрешу перед Богом?» Уязвленная отказом женщина прилюдно обвинила Иосифа в том, что он попытался изнасиловать ее. Потифар поверил жене, «взял Иосифа … и отдал его в темницу»

Но Бог не оставил Иосифа и в новой неволе. Умелый слуга понравился начальнику темницы и тот «отдал … в руки Иосифу всех узников… и во всем, что они там не делали, он был распорядителем».

Однажды в немилость к фараону попали виночерпий и хлебодар и он заключил их в тюрьму. Тем вскоре приснились странные сны: в руке виночерпия расцвела и созрела виноградная лоза, а хлебодару, – что птицы клевали хлеб из корзины на его голове. Иосиф верно отгадал сны – он предрек, что виночерпия вернется во дворец фараона, а хлебодар будет казнен.

Прошло два года и странные сны стали сниться фараону: как семь худых коров пожрали семь тучных и как семь худых колосьев пожрали семь тучных. Поскольку смысловое содержание снов было похожим, фараон понял, что они приснились не просто так и попытался узнать их разгадку. Но никто в его царстве не мог помочь ему.

Тогда виночерпий вспомнил об Иосифе. Его привели к фараону, и он открыл ему тайну снов: после семи лет великого изобилия настанут семь лет голода. Удивленный прозорливостью Иосифа фараон сказал: «Найдем ли мы такого, как он, человека, в котором был бы Дух Божий?.. Ты будешь над домом моим, и твоего слова будет держаться весь народ мой».

«До наступления годов голода у Иосифа родились два сына, которые родила ему Асенефа, дочь Потифера, жреца Илиопольского». Жену ему дал сам фараон.

Иосиф отлично подготовился голодным годам. «И из всех стран приходили в Египет покупать хлеб у Иосифа».

Именно этот голод привел в Египет и десятерых братьев Иосифа.

«И увидел Иосиф братьев своих и узнал их; но показал, будто не знает их, и говорил с ними сурово и сказал им: «Откуда вы пришли?»»

Среди братьев не было Вениамина – младшего брата – и Иосиф поставил условие: один из братьев будет сидеть в тюрьме, а остальные отвезут домой купленный хлеб и возвратятся с Вениамином. В противном случае их всех обвинили бы в том, что они вражеские соглядатаи. Уже оставшись одни, братья сказали, что «точно мы наказаны за грех против брата нашего», а Рувим напомнил, что он предупреждал их.

Иосиф вернул братьям их деньги, незаметно подложив серебро в мешки с хлебом. «И отошел от них < Иосиф > и заплакал». Когда братья рассказали своему отцу Иакову о беде, постигшей их в Египте, тот в горе воскликнул: «Вы лишили меня детей: Иосифа нет, и Симеона нет, и Виниамина взять хотите, – и все это на меня!» Рувим попытался уговорить отца, но тот был непреклонен.

На следующий год голод усилился. Но снова пойти в Египет за хлебом братья могли только с Вениамином. Иосиф приветливо встретил братьев и ввел их в свой дом. Те вспомнили о серебре в мешках и признались в этом домоправителю. Тот успокоил их и привел к ним Симеона.

Когда в дом пришел Иосиф, братья поклонились ему до земли и показали Вениамина. Вид любимого брата произвел на Иосифа такое сильное впечатление, что «поспешно удалился Иосиф, поскольку вскипела любовь к брату его, и он был готов заплакать, и вошел он во внутреннюю комнату и плакал там».

Когда братья покидали Египет, слуги Иосифа снова тайно вернули им серебро, положив его в мешки, а Вениамину подложили серебряную чашу. Вскоре братьев задержала стража и нашла серебро. Их спросили и о чаше. Братья попытались оправдаться тем, что честно признались в том, что им подбросили серебро, когда они первый раз приходили в Египет. Что же касается чаши, «у кого из рабов твоих найдется < чаша >, тому смерть, и будем мы рабами господину нашему». Чашу нашли. «И разодрали они одежды свои, и, возложив каждый на осла своего ношу, возвратились в город». Иосиф сказал, что тот, у кого нашли чашу, будет его рабом, а остальные могут уйти. И тогда старший из братьев Иуда предложил себя вместо Вениамина. В сущности, он жертвовал своей жизнью ради брата.

«Иосиф не смог более удерживаться при всех стоявших около него и закричал: удалите от меня всех. И не осталось при Иосифе никого, когда он открылся братьям своим… И пал он на шею Вениамину, брату своему, и плакал: и Вениамин плакал на шее его. И целовал всех братьев своих и плакал, обнимая их».

Тут стоит еще отметить, что сказал Иосиф о своем рабстве: «… Я – Иосиф, брат ваш, которого вы продали в Египет; но теперь не печальтесь и не жалейте о том, что вы продали меня сюда, потому что Бог послал меня пред вами для сохранения вашей жизни… ибо <остается> еще пять лет, в которые ни орать, ни жать не будут…»

Братья Иосифа, их семьи и их отец Иаков переселились в Египет. Вот, в сущности, и вся история Иосифа в кратком изложении. Уже в следующей книге – «Исход» – говорится о более чем полумиллионом еврейском народе.

– Алексей, спрошу сразу, поясните подробнее, пожалуйста: как в этом тексте можно разглядеть «формулу таланта»?

– Суть в том, что Иосиф простил своих братьев. Простил и поэтому они остались живы. Это значит, что «Формула таланта» отвечает на вопрос, почему гибнут и возникают народы. Это, во-первых, а во-вторых, «если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму». Иосиф не был слепым и это значит, что талант немыслим без дара предвидения. У него был такой дар.

– Все так просто?

– Да, просто. Только нужно суметь простить. А еще сделать как в сказке – «пойти туда, не знаю куда и принести то, не знаю что». То есть «пойти» впереди братьев, чтобы спустя много-много лет спасти их.

– Вторая задача действительно сложна…

– Но первая-то еще сложнее! Давайте подумает над, казалось бы, очень простым вопросом: почему Иосиф отказался от жены Потифара? Он сам говорил о совести, и это действительно так. Но почему его совесть не умерла, после того, как родные братья продали его в Египет? Разве невинно осужденный не имеет право на что-то такое, что если и не бросает вызов угнетающей его системе, то позволяет хоть как-то обхитрить ее, урвать нечто такое, что хоть на каплю облегчит жизнь?

Казалось бы, да. Ведь любой из нас, окажись он на месте Иосифа, задумается о таком праве вседозволенности. Взгляните на литературу о ГУЛАГе. Разве там не так?.. Но Иосиф так не думает. Снова спросим себя: а почему?..

– Вы уже упомянули совесть…

– Безусловно. Кстати, взгляните на имена чиновников: Потифар и Потифер. Жена Потифара и дочь Потифера. Разница в именах только в одной букве. Казалось бы, эта разница ничтожна, но… Жена Потифара могла подарить Иосифу только иллюзию свободы. А дочь Потифера, которую Иосифу дал сам фараон, была уже не наградой, а подтверждением истинности его свободы.

– То есть вы хотите сказать, что если бы Иосиф соблазнился женой Потифара, он остался бы рабом?

– Возможно даже худшим из всех. В Евангелии есть слова «Много призванных, но мало избранных». Иногда мне кажется, что худшие из людей получаются из призванных не ставших избранными. Наверное, подсознательно они понимают свою ущербность.

Но дело не только в этом. Иосиф несколько раз повторяет перед братьями «потому что Бог был со мною». Что он имел в виду? Только удачу в делах, которая постоянно сопровождала его? Я уверен, что не только. Я думаю, что Иосиф все-таки понял небеспричинность своего рабства. Бог наградил Иосифа даром видеть вещие сны и разгадывать сны других людей. В юности Иосиф словно играл с этим даром, как ребенок играет с красивым, и непонятым ему своей немыслимой ценой бриллиантом. Безусловно, он не понимал, что причинят своим братьям боль, наушничая на них и превозносясь перед ними. Это были жестокие поступки, но это были поступки ребенка, а наказание за них вышло чудовищно чрезмерным. Иосиф простил именно эту чрезмерность и огромная внутренняя работа (точнее, борьба) началась в нем еще до случая с женой Потифара. Именно тогда он и выбрал свой путь.

– Алексей, понятно, что человек не выбирает, быть ли ему призванным, ведь не он призывает себя сам. И можно ли выбрать «избранничество»?

– Можно. Только этот выбор делается не с помощью «хотелки» и заявления, мол, я так хочу, а всей внутренней сутью человека без псевдофилософской шелухи . В Библии Иосиф недаром назван Прекрасным. Он смог.

Теперь давайте взглянем на современных детей с обозначенными чертами таланта. Например, они пишут стихи или часами рисуют… Вам не кажется, что они чем-то удивительно похожи на Иосифа Прекрасного?

– Чем и в чем?

– Ну, наверное, своей убежденностью, что их ждет великая судьба. А еще что они не такие как все.

– Избранные?

– Да. Но потом им всем предстоит сделать выбор между действительной свободой и свободой мнимой; выбор между прощением людей за чрезмерность, которую обязательно подарит им судьба и правом вседозволенности.

– Выбора избежать нельзя?

– Даже Господу Богу нельзя избежать того, чтобы Земля получилось круглой. Вопрос только в диаметре этого круга.

Я уже говорил, а вы вспоминали, что «талант это язык, которым Бог разговаривает с людьми». Нельзя сделать так, чтобы этот язык молчал, а если все-таки это получится – народ умрет, как умерли бы братья Иосифа, если бы тот не простил их. Кстати, взгляните, как непросто прощал Иосиф своих братьев. А ведь только захоти, и он предстал бы перед ними во всем блеске славы, – как великий слуга великого фараона. Поклонились бы ему братья?.. Уверен, что да. Раскаялись бы они в своем давнем грехе? Безусловно. А тут еще и сам фараон наградил бы Иосифа какой-нибудь премией. Ну, например, «За принципиальность и стремление к истине». А потом можно было прогнать своих братьев. Чтобы унизить, дать им хлеба даром – «Смотрите, какой я добрый!» – но все-таки прогнать. Казалось бы красиво, правда?..

– Мне это напоминает кое-что из современной жизни…

– Мне тоже. Но, повторяю, такой поступок Иосифа означал бы смертной приговор для его братьев. Они вряд ли смогли пережить пятилетний голод, а снова прийти к Иосифу в Египет им не позволила бы совесть. Фактически это было бы убийством…

– Убийством ради чего?

– Ради себя любимого. Ради своего тщеславия и ощущения некоей победы над несправедливостью. Сатана часто прячется за высокими словами. За таким «забором» не видно его рогов.

– Алексей, а все-таки, не слишком ли сильно это сказано: «формула таланта» объясняет, почему возникают и гибнут народы?

– А разве они вечны? И разве свою судьбу выбирает сам народ благодаря стечению обстоятельств или какому историческому случаю? Нет, даже «кирпич просто так не падает». И знаете, что я думаю… В «формуле таланта» речь идет не просто о доброте. Мол, прости всех и будь добреньким. Тут что-то иное… Это какая-то внутренняя, очень чистая и … не знаю… сверхразумная доброта дарованная человеку Богом. Нужно уметь сохранить ее, вот в чем суть!

Вот зачем мы молимся Богу? Разве Он не знает лучше нас, что нам нужно; чем мы больны; или что случится с нами? Тогда в чем смысл стояния перед Ним?

Я думаю, что в понимании и перепонимании самого себя. Человек – не батарейка, он не заряжается от потустороннего мира некоей духовной энергией (хотя, в какой-то мере, я признаю и это, но не как главное), а … снова слов не хватает… суть в самом стоянии перед Богом?! В некоей внутренней работе, без которой бессмысленно любое стояние. Ты пришел?.. Ну, так поработай хотя бы ради себя, не стой столбом. Понимай!.. Думай!.. Люби!.. Но люби уже не только себя и ради себя.

Эх, тут бы сказать о поэтике молитвы, да ведь не поймут…

– Не все не поймут.

—Да. Но тем, кто понимает, зачем мои слова? Бог в пропаганде не нуждается.

– Суммируя сказанное, как Вы думаете, чем может помочь людям «Формула таланта»?

– Нужно быть всегда не просто добрым, а разумно добрым. Но это немыслимо без веры в Бога, потому что просто прощение не равно покаянию перед Богом. Уверен, что это мое утверждение есть обратная сторона бессмертной фразы Достоевского о деятельной любви к людям.

И вот еще что, немаловажное… В Евангелии есть, казалось бы, странная фраза: «гнев агнца возгорится вскоре». Мне, как верующему человеку, она понятна, но вдумайтесь в ее прямой смысл: как может ягненок – самое беззащитное в мире существо – гневаться и почему Евангелие предупреждает, что ничего хорошего от этого ждать не стоит? Здесь стоит вспомнить финал гоголевской «Шинели». После смерти призрак Акакия Башмачкина – чем не литературный ягненок? – стал нападать на людей и сдирать с них шинели. И никто не мог преодолеть его силу. Силу «ягненка», понимаете?.. Он успокоился только тогда, когда отомстил «одному значительному лицу». (курсив Гоголя) И вот именно здесь стоит подумать о том, почему в 1917 году Россия стала на принципиально иной путь развития. На мой взгляд, это был гнев агнца и плата за ту чудовищную чрезмерность, которую не выдержали и не смогли простить миллионы «башмачкиных». Все остальное, как говорится, – от лукавого.

– Алексей, Вы хотите сказать, что при, казалось бы, огромной отвлеченности от реальной жизни, именно литература отвечает на главные вопросы современности и прошлого?

– Да. Лишь бы ее не завалил вал так называемой «злободневной публицистики», дешевеньких детективов и пошлых романов «о любви».

– Будем на это надеяться!

Маленький опыт большого прочтения

«Мастер и Маргарита»

Заметки на полях

Каким бы гениальным не был писатель, он не знает, сколько времени будет жить его книга, а это значит, что он не знает и ее финала. Гениальную книгу дописывает Бог.

Автор исследования полностью согласен с мнением дьякона Андрея Кураева: «Сразу скажу: так называемые «пилатовы главы» «Мастера и Маргариты» кощунственны. Это неинтересно даже обсуждать».

Первая страница романа

Улыбнусь: едва усевшись писать эту статью, я сразу понял, насколько горек будет мой хлеб. Небольшой по объему текст вдруг оказался для меня не сопоставимым по трудности с любым рассказом и даже маленькой повестью. Слова, слова, слова!.. Откуда они только берутся? И если во время работы над любым другим текстом я вижу сравнительную ценность слов, выбираю те из них, которые лучше передают смысл и краски, то сейчас… Короче говоря, моя краткость будут вынужденной. Именно так и никак иначе. Автор эти строк не социолог, не историк и не философ. Я – писатель. Но, как и скульптор, я вынужден отсекать все лишнее. Впрочем, только ли отсекать? Может быть и упрощать?

Когда-то я занимался анекдотами…

(Снова улыбнусь: во-первых, я не разделяю общелитературного презрения к этим крохотным притчам, а, во-вторых, ведь должен же кто-то придумывать то удивительно смешное, парадоксальное и живое, что, потеряв имя своего автора, а иногда и пережив первоисточник, все-таки продолжает быть.)

… И, стараясь понять великий «принцип анекдота», я понял одну очень важную вещь: главное не в умении найти ловкий ответ на поставленный вопрос, а в том, чтобы правильно построить сам вопрос. Парадокс?.. Нет. Ведь правильно построить вопрос (правильно с точки зрения эффективности его решения) можно только заранее зная на него ответ. А тогда, казалось бы, о каком вопросе может идти речь, если ответ известен? Впрочем… Разве можно увидеть шесть сторон кубика сразу, не вращая его?

…Для того чтобы понять замысел Булгакова, заложенный в «Мастера и Маргариту», во-первых, не нужно лезть в философические дебри потому что роман писан не для исследователей теории заговора, а для простых читателей. Во-вторых, этот замысел потрясающе прост и для его понимания просто нужно разобраться в смыслах первой и последней строк романа. Я уверен, что теперь уже улыбнулись вы. Мол, и все?!.. Да, все. И я берусь доказать это. Не ужасайтесь, пожалуйста. Я отлично знаю, что в некоторых голливудских фильмах продюсеры именно так читают сценарии: они открывают начало рукописи, потом ее конец и выносят свое суждение. Я не поклонник данного метода, но и не я написал «Мастера и Маргариту».

Теперь нам пора открыть великий роман Булгакова.

…Так кто ж ты, наконец?

– Я – часть той силы,

что вечно хочет зла

и вечно совершает благо.

Гете. «Фауст»

Пора задуматься. Да, «Мастер и Маргарита» – роман о дьяволе; да, Булгаков любил оперу «Фауст»; да, тут можно бесконечно долго (ведь мы уже не раз перечитывали роман от корки до корки) рассуждать на тему, какое благо принес героям романа Воланд. Но зададим простейший вопрос: а что может считать благом дьявол? Стоп, стоп, стоп!.. Повторяю еще раз, я не собираюсь демонстрировать фокусы софистики. К тому же я не Коровьев или Кот-Бегемот и мы с вами не в Варьете. На этом основании я утверждаю, что Воланд мог принести любое благо кроме того, которого он… Боится! На мой взгляд, это простейший и самый верный ответ. Впрочем, он довольно неожиданный, не правда ли? Казалось бы, ну чего может бояться дьявол? Если он – олицетворение зла, то, наверное, бояться он должен доброты и милосердия, то есть всего того, что по своей природе является антиподом зла. Но – казалось бы, парадокс! – в романе Булгакова добро довольно мирно уживается со злом, а Воланд совсем не боится «высокой моральности».

Например, после бала, во время ужина, когда Маргарита просит Воланда чтобы Фриде не подавали платок, Сатана отвечает:

«– Ввиду того, – заговорил Воланд, усмехнувшись, – что возможность получения вами взятки от этой дуры Фриды совершенно, конечно, исключена я уж не знаю, что и делать. Остается, пожалуй, одно – обзавестись тряпками и заткнуть ими все щели моей спальни!.. Я о милосердии говорю, – объяснил свои слова Воланд, не спуская с Маргариты огненного глаза. – Иногда совершенно неожиданно и коварно оно проникает в самые узенькие щелки. Вот я и говорю о тряпках… Вы, судя по всему, человек исключительной доброты? Высокоморальный человек?»

Сказано не без усмешки. Милосердие, в понимании Воланда, едва ли не ассоциируется с тряпками. При чем оно по-мышиному проникает в щели. Вряд ли Воланд, рослый и сильный мужчина да к тому же вооруженный шпагой, боится «мелкого грызуна» – милосердия.

А вот размышления Воланда в Варьете, когда зрители попросили вернуть конферансье голову:

«– Ну что же, – задумчиво отозвался тот, – они – люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги… Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних…»

Воланд снова удивительно снисходителен не только к жадности, но и к доброте. Странно?.. И да, и нет. Нет, если Воланд считает себя равным Богу. Тогда почему бы ему не быть судьей всего, в том числе и милосердия? Но тут, правда, стоит подумать о том, что внутреннее содержание всегда и, как правило, таинственнее своей внешней формы.

Давайте попробуем рассуждать следующим образом: допустим, что значит для банкира цифра «три»? Наверное, это могут быть «три копейки», «три тысячи рублей» и «три миллиона долларов». То есть «цифра» три обозначает количество частей, но не качество содержимого. Три копейки – кусочек дешевой меди, три тысячи рублей – уже чуть-чуть серебра, а вот три миллиона – конечно же, золото. Короче говоря, для банкира цифра «три» ничего не значит, пока не известен материал монеты. В случае с платком Фриды Воланд сам оценил милосердие Маргариты как «тряпичное». И он оказался прав. Ответ Маргариты: «Она ждет, мессир, она верит в мою мощь», не имеет к милосердию ни малейшего отношения. Скорее всего, задавая Маргарите вопрос о ее «высокоморальности», Воланд, как умный «врач», поинтересовался, не больна ли его клиентка бледной, вялой добротой и насколько тщательно омыла ее «быстрота и нагота».

Рассмотрим другой еще один простой пример на тему внутреннего содержания. Допустим, некоего человека попросили выпить «в знак дружбы и взаимного доверия» некое дорогое вино из сосуда, напоминающего своей формой человеческий череп. Наверное, любой здравомыслящий человек, во-первых, поинтересовался бы, а почему у сосуда такая странная форма? Вопрос не лишен здравого смысла, потому что из подобного сосуда человек пьет не каждый день. Предположим, что ему ответили, мол, это только шутка и нужно проверить, насколько крепка ваша нервная система. Но тогда возникает следующий вопрос: а что за вино в сосуде и можно ли взглянуть на бутылку, из которой оно было налито? Если бы человеку предъявили не бутылку, а мертвого барона Майгеля, он сразу бы понял, что форма «бокала» совсем не случайна. И речь идет прежде всего о его – человеческой – внутренней сущности, которая, после того, как вино будет выпито, станет совсем другой. Живое рождает живое, а мертвое – мертвое.

Как-то раз я стал свидетелем спора между священником и школьной учительницей. Молодая женщина пыталась доказать своему оппоненту, что преподавание в школе основ христианской веры должно «повысить мораль и нравственность подрастающего поколения». Священник пожал плечами, улыбнулся и сказал, что: а) христианин имеет полное право быть безнравственным и б) христианину не возбраняется быть злым человеком. Школьная учительница открыла рот… но так и не нашла что ответить. Священник продолжил свою мысль и пояснил, что христианину все дается по его вере и она, эта вера, и является корнем его нравственности. Иными словами, христианская мораль и нравственность – только плоды. А воспитывать эти плоды в молодых людях без веры в Бога, все равно что забивать микроскопом гвозди. Есть и еще одно принципиальное отличие религиозной духовности, от гражданской нравственности. Первая – сугубо личная и имеет отношение только к конкретному человеку.

«Сказываю вам: в ту ночь будут двое на одной постели: один возьмется, а другой оставится; две будут молоть вместе: одна возьмется, а другая оставится; двое будут на поле: один возьмется, а другой оставится. (Иисус Христос, Евангелие от Луки 17:26-36).»

Мы немного отвлеклись от главной темы, но продолжим ее. Воланда интересуют те люди, которые «останутся», потому что их обезбоженные милосердие, нравственность и доброта легко превращаются в «тряпку». Воланд «опасается» таких человеческих качеств примерно так же, как пожарник сгоревшей спички.

Теперь снова о страхе Воланда. Где, на каких страницах романа он испытывает беспокойство и страх? Вот фрагмент текста (несколько сокращенный) встречи Воланда с Берлиозом и Иванушкой на Патриарших прудах.

«…Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства:

– Вы – атеисты?!

– Да, мы – атеисты, – улыбаясь, ответил Берлиоз…

– Позвольте вас поблагодарить от всей души!

– За что это вы его благодарите? – заморгав, осведомился Бездомный.

– За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, – многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак.

Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно (выделено авт. «Заметок») обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту…»

Спрашивается: неужели Воланд боится увидеть много атеистов?.. Судя по тексту, да. Но почему? Вспомним, зачем приехал в Москву Воланд – он собирался устроить «весенний бал». На этом балу он и Маргарита выпили вино, в которое превратилась кровь барона Майгеля из кубка, который был когда-то черепом Берлиоза. А тогда что искал Воланд прогуливаясь под липами на Патриаршем прудах? Кубок для вина, что ли?!..

Да. И да, потому что никакого другого ответа просто нет. Берлиоз – атеист, Майгель – предатель, а «причастие» Воланда – кровь предателя в черепе-кубке неверия. То есть по Булгакову неверие (атеизм) – сосуд предательства, то, что придает ему форму и, как бы это неприятно не звучало, форму человеческой головы.

Тогда становится ясным приведенный выше фрагмент встречи на Патриарших: Воланду не нужно много «кубков», ему нужно много вина. Именно поэтому он тревожится и испуганно обводит глазами дома. Сначала Воланд радуется (прожженный атеист – удачная находка), но потом он начинает беспокоиться, а не попал ли он в город, где нет «вина» для его «причастия»? И не затем ли Воланд хочет посмотреть на народ «в массе» чтобы понять, как изменились москвичи?

(Улыбнусь: знаете, роман Булгакова построен потрясающе просто и логично! И, кстати говоря, я ли ставлю простые вопросы или их задает сам автор? Здесь снова возникает масса вопросов. Например, почему Воланд решил поделиться своим «причастием» с Маргаритой? )

Казалось бы, больше нигде на страницах романа Воланд не испытывает страх. Но он есть!.. Воланд покидает Москву накануне Пасхального воскресения. Он больше не может оставаться в ней.

Мир «князя мира сего» – мир, начинающийся с полного неверия. Он приближается к миру веры и Пасхи, он даже уродливо имитирует его, но не может перейти незримую границу. Но на подвластном ему поле Воланд действует в полную силу. Ограничивает его самое простое чувство – страх.

Последняя страница романа

Вот два последних абзаца страницы романа «Мастер и Маргарита»:

«…Тогда луна начинает неистовствовать, она обрушивает потоки света прямо на Ивана, она разбрызгивает свет во все стороны, в комнате начинается лунное наводнение, свет качается, поднимается выше, затопляет постель. Вот тогда и спит Иван Николаевич со счастливым лицом.

Наутро он просыпается молчаливым, но совершенно спокойным и здоровым. Его исколотая память затихает, и до следующего полнолуния профессора не потревожит никто. Ни безносый убийца Гестаса, ни жестокий пятый прокуратор Иудеи всадник Понтийский Пилат».

Теперь давайте разбираться по порядку. Зададим простой вопрос: почему Ивану Николаевичу снится убийца Гестаса? Я смею утверждать, что последняя строка любого романа имеет особый смысл. Об убийце Гестаса мы не знаем ничего, а при чем тут сам Гестас, о котором на страницах романа Булгаков говорит очень мало?

Давайте посмотрим, что именно. Впервые Гестас упоминается во время допроса Иешуа Пилатом. Пилат спрашивает арестованного проповедника: «Не знаешь ли ты таких, некоего Дисмаса, другого – Гестаса и третьего – Вар‑раввана?»

Ниже Пилат говорит о том, в чем обвиняют Гестаса: « … Итак, Марк Крысобой, холодный и убежденный палач, люди, которые, как я вижу, тебя били за твои проповеди, разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец, грязный предатель Иуда – все они добрые люди?»

Затем имя Гестаса снова появляется во время беседы Пилата с Каифой и во время произнесения приговора. В частности Пилат говорит о Гестасе и его соратнике Дисмасе, что эти «двое, вздумавшие подбивать народ на бунт против кесаря, взяты с боем римскою властью, числятся за прокуратором».

Вот Гестас во время казни:

«С ближайшего столба доносилась хриплая бессмысленная песенка. Повешенный на нем Гестас к концу третьего часа казни сошел с ума от мух и солнца и теперь тихо пел что‑то про виноград, но головою, покрытой чалмой, изредка все‑таки покачивал, и тогда мухи вяло поднимались с его лица и возвращались на него опять».

Описание смерти Гестаса и того, что имеет отношение к его похоронам, информации о Гестасе не добавляют. Предпоследнее упоминание о нем в романе уже во сне Ивана Николаевича :

«Будит ученого и доводит его до жалкого крика в ночь полнолуния одно и то же. Он видит неестественного безносого палача, который, подпрыгнув и как‑то ухнув голосом, колет копьем в сердце привязанного к столбу и потерявшего разум Гестаса. Но не столько страшен палач, сколько неестественное освещение во сне, происходящее от какой‑то тучи, которая кипит и наваливается на землю, как это бывает только во время мировых катастроф».

Итак, кто же такой Гестас? Это «преступник, арестованный в Ершалаиме за убийства, подстрекательства к мятежу и оскорбление законов и веры». В тексте романа он мелькает, казалось бы, только как часть фона других событий. Но, тем не менее, страдающий Иван Николаевич просыпается, словно в сердце укололи его, а не только Гестаса. А при чем тут некая туча, «которая кипит и наваливается на землю, как… во время мировых катастроф»? На мой взгляд, здесь можно сделать только один вывод: Иван Николаевич… чувствует, что его ждет судьба Гестаса. Тогда кто же он – неужели будущий мятежник-революционер?! Я уверен, что да. Правда, Иван Николаевич – странный революционер. И странный не потому что ему приходится утаивать что-то, а потому что в нем самом утаивается что-то помимо его воли.

«Ивану Николаевичу все известно, он все знает и понимает. Он знает, что в молодости он стал жертвой преступных гипнотизеров, лечился после этого и вылечился. Но знает он также, что кое с чем он совладать не может. Не может он совладать с этим весенним полнолунием. Лишь только оно начинает приближаться, лишь только начинает разрастаться и наливаться золотом светило, которое когда‑то висело выше двух пятисвечий, становится Иван Николаевич беспокоен, нервничает, теряет аппетит и сон, дожидается, пока созреет луна. И когда наступает полнолуние, ничто не удержит Ивана Николаевича дома. Под вечер он выходит и идет на Патриаршие пруды».

(«Лунная тематика» Булгакова очень любопытна. В последнем абзаце романа, который я уже приводил здесь, луна «начинает неистовствовать… обрушивает потоки света прямо на Ивана».

Примерно также видит Маргарита Мастера во время их последнего полета:

«Маргарита видела на ботфортах его то потухающие, то загорающиеся звездочки шпор. Подобно юноше‑демону, мастер летел, не сводя глаз с луны, но улыбался ей, как будто знакомой хорошо и любимой…»

Как-то раз моя бабушка сказала моей маме: «В одной воде можно искупать только двух близнецов». Мама удивилась. Тогда бабушка пояснила: у детей не будет аллергии. Я сказал это только затем, что лунный свет в «Мастере и Маргарите» по стилистике изображения очень похож на воду…)

После посещения Патриарших прудов Ивана Николаевича тянет к дому Маргариты. Это поступок выше его понимания и «домой он возвращается совсем больным». Его жена «знает, что на рассвете Иван Николаевич проснется с мучительным криком, начнет плакать и метаться». Поэтому и «лежит перед нею на скатерти под лампой заранее приготовленный шприц в спирту и ампула с жидкостью густого чайного цвета». Нет сомнения в том, что это за жидкость. С помощью примерно такой же Ивана Николаевича оглушили в больнице Стравинского.

В Иване Николаевича что-то спит и ждет своего часа. Его болезнь только затаилась и регулярно напоминает о себе.

У Герберта Уэллса есть роман «Когда спящий проснется». Его главный герой Грэхем погружается в летаргический сон на двести лет и, проснувшись, вдруг обнаруживает, что он стал самым богатым человеком Земли. Вокруг ничего не понимающего Грэхема плетутся интриги, в которых он сначала ничего не понимает. Но затем он становится на сторону восставшего против диктатора народа и гибнет, спасая его. Уж не доля ли это Ивана Николаевича?!.. Правда, есть существенная разница. Если Грэхем спит и наверняка видит безмятежные сны, то мучения Ивана Николаевича во время праздничной недели очень похожи на попытку проснуться.

Снова вернемся к связи Ивана Николаевича с судьбой бунтовщика (революционера) Гестаса. Если Гестас – местный буян, то судьба Ивана Николаевича гораздо более емкая и связана с грядущей мировой катастрофой. Я уверен, что под этой катастрофой, под тучей, которая «наваливается на землю» Булгаков имел в виду крушение СССР. А что было причиной распада Союза? Экономический кризис?.. Падение цен на нефть?.. Или все-таки, как сказал бы профессор Филипп Филиппы Покровский из «Собачьего сердца», разруха, которая начинается ни где-нибудь, а в головах людей?

Видел ли эту причину этой катастрофы Булгаков? И как понимать последние слова умирающего писателя о романе: «Пусть знают…» Что знают? Булгаков хотел сказать, пусть знают о моих личных мучениях, моих врагах и о той чудовищной системе, которая, как бетонная плита, придавила страну? Или он все-таки хотел сказать о том, как рухнет эта система, а главное благодаря каким «проснувшимся» революционерам она рухнет и какой катастрофой это закончится для самой страны?

Образ благородной Маргариты

Маргарита хорошая или плохая? На этот вопрос нет ответа. Но, безусловно, одно Маргарита – ведьма и она сама признает это. Поэтому, задавая вопрос, что в ней хорошо, а что плохо, рано или поздно придется отвечать на другой – главный! – вопрос: Маргарита хорошая или плохая ведьма?

Вот небольшой фрагмент текста из книги Иоахима К. Феста «Адольф Гитлер»:

«Согласно описаниям, которыми мы располагаем, Гитлер был долговязым, бледным, робким и всегда тщательно одетым юношей, обычно он ходил, помахивая тросточкой с набалдашником из слоновой кости, и по внешнему виду и поведению казался студентом…

…Он по-прежнему не способен к какому-либо систематическому труду и постоянно нуждается во все новых и новых занятиях, раздражителях, целях… Куплен лотерейный билет – и вот он уже на какое-то время переселяется в ирреальный мир и проживает там на третьем этаже барского дома (Линц-Урфар, Кирхенгассе, 2) с видом на другой берег Дуная. До тиража остаются ещё недели, а он уже подбирает обстановку, ищет мебель и обивку, рисует образцы и разворачивает перед другом планы своей жизни в гордом одиночестве и щедрой любви к искусству, такой жизни, которая должна будет опекаться «немолодой, уже немного поседевшей, но необыкновенно благородной дамой», и он уже видит, как она «на празднично освещённой лестнице» встречает гостей, «принадлежащих к одухотворённому, избранному кругу друзей»…»

Улыбнусь: блестяще!.. Я имею в виду, как блестяще угадал Булгаков сходство Гитлера и Воланда. Тут и «любовь к искусству» (ведь нужна же Воланду книга Мастера), и «гордое одиночество», и даже лотерейный билет, который переселяет своего владельца в ирреальный мир. Правда, последнее относится, конечно же, к Мастеру, а не к Воланду. Но главное, «прекрасная и благородная дама встречающая гостей». Что это за гости «принадлежащие к одухотворенному (одухотворенному кем?! – авт. «Заметок») кругу друзей» думаю, уже пояснять не нужно.

Так все-таки какая ведьма нужна Воланду? Ни хорошая, ни плохая, потому что ее оценка – вне системы человеческих ценностей. Воланду нужна ровнодушная ведьма. В этом определении нет грамматической ошибки. Именно «ровнодушная», а не «равнодушная». И «причастие» на балу только увеличивает именно ее ровнодушие.

Вот два фрагмента текста. В первом Коровьев и Маргарита встречают гостей на балу Сатаны, во втором Маргарита на ужине после бала решает судьбу своей служанки Наташи.

«– Первые! – воскликнул Коровьев, – господин Жак с супругой. Рекомендую вам, королева, один из интереснейших мужчин! Убежденный фальшивомонетчик, государственный изменник, но очень недурной алхимик. Прославился тем, – шепнул на ухо Маргарите Коровьев, – что отравил королевскую любовницу. А ведь это не с каждым случается! Посмотрите, как красив!»

«– Что ты хочешь, Наташа? – спросила Маргарита, – возвращайся в особняк.

– Душенька, Маргарита Николаевна, – умоляюще заговорила Наташа и стала на колени, – упросите их, – она покосилась на Воланда, – чтобы меня ведьмой оставили. Не хочу я больше в особняк! Ни за инженера, ни за техника не пойду! Мне господин Жак вчера на балу сделал предложение. – Наташа разжала кулак и показала какие‑то золотые монеты.

Маргарита обратила вопросительный взор к Воланду. Тот кивнул головой. Тогда Наташа кинулась на шею Маргарите, звонко ее расцеловала и, победно вскрикнув, улетела в окно…»

На балу перед Маргаритой прошла масса гостей, но первыми были все-таки «господин Жак с супругой». Могла ли не понимать Маргарита, что монеты, которые ей показывала Наташа – фальшивые, а предложение, которое ей сделал господин женатый Жак – лживое? Повторяю еще раз, Булгаков недаром сделал «господина Жака с супругой» первыми гостями, ведь первые, как известно, и запоминаются. Если бы Маргарита на секунду задумалась, то есть сделала усилие ради Наташи, она смогла бы вспомнить, как охарактеризовал Коровьев «господина Жака». Но много ли значит для Маргариты судьба служанки? Наташу ждет смерть, потому что господин Жак тем и прославился, что отравил королевскую любовницу. Пусть Наташа не любовница короля, но она все-таки служанка королевы бала.

Почему Маргарита фактически предала Наташу?.. Не только потому что она ничего ей не обещала (в отличие от Фриды), просто Маргарите нет никакого дела до Наташи. А ее вопрос «Что ты хочешь?» едва ли не подчеркнуто безразличен. На «ровной» душе Маргариты нет ни единой «зацепки». Ее душа – стекло, по которому скользит все, что не задевает лично Маргариту.

Маргарита можно назвать отличной ведьмой, но отличная только по отношению «задания» полученного ей от Воланда. Например, в ее любви к Мастеру определенно есть что-то странное. Когда Мастер решил сжечь свой роман и Маргарита возвращается к нему, она не стучит в дверь, а царапает в окно. Почему так?.. Да потому что Маргарита пока не знает точно, зачем она вернулась. Ее словно тащит какая-то сила и примерно такая же, какая тащит Ивана Николаевича на Патриаршие пруды. Да, женская любовь может быть выше повседневного разума, она по сути своей – иной разум, и мотивация поступков этого разума порой очень сложна. Но не хотел ли Булгаков подчеркнуть тем, что Маргарита по-кошачьи «царапает в окно» что ее любовь не очень-то высока по своему уровню? Это видно и тогда, когда она говорит Мастеру:

«– Я тебя вылечу, вылечу, – бормотала она, впиваясь мне в плечи, – ты восстановишь его. Зачем, зачем я не оставила у себя один экземпляр!»

Что дороже Маргарите: Мастер или его кощунственный роман, который фактически был написан по заказу Воланда? И зачем по-кошачьи «впиваться в плечи» больного человека? В этой сцене возвращения Маргариты все словно поставлено с ног на голову. Сначала звучат малозначащие фразы «Кто там?» – «Это я» – «Ты… Ты», а потом торопливое «…и мы побежали вниз. Она освободилась в передней от пальто, и мы быстро вошли в первую комнату». Почему «побежали», а не пошли, почему «вошли быстро» и почему Маргарита – ведь она видит, что Мастеру очень плохо! – ни о чем его не спрашивает? Она словно видит совсем другую цель и стремится к ней. Это стремительность кошки, а не человека. А о лечении Мастера сказано только в контексте того, что он должен восстановить роман.

После того, как Маргарита «аккуратно сложила обгоревшие листки, завернула их в бумагу, перевязала лентой» диалог любовников начинает звучать совсем по другому:

«– Бедная моя, бедная, – сказал я ей, – я не допущу, чтобы ты это сделала. Со мною будет нехорошо, и я не хочу, чтобы ты погибала вместе со мной.

– Только эта причина? – спросила она и приблизила свои глаза к моим.

– Только эта.

Она страшно оживилась, припала ко мне, обвивая мою шею, и сказала:

– Я погибаю вместе с тобою. Утром я буду у тебя».

Понятно, что «вылечить» и «погибнуть вместе с тобой» – совершенно разные вещи. Конечно, некий сумбур есть в любом диалоге возбужденных людей. И все-таки объяснение Маргариты, почему она будет у Мастера только утром по своему внутреннему содержанию очень похож на тот, который она высказала Воланду, почему она хочет чтобы «Фриде не подавали платок». Она говорит Мастеру: «я не хочу…», «я осталась бы…», «мне не хочется…», «я не хочу…», «я убежала от него…» Этот запальчивое высказывание с многочисленными «я» и «мне» явно противоречит другой общеизвестной форме любви – «любовь своего не ищет». Эта иная любовь может быть даже и «своего не видит» и действует не на основе того, чего хочет она, а того, что нужно тому, к кому она направлена.

Любопытно, как сама Маргарита говорит о желании любви до встречи с Мастером: «что с желтыми цветами в руках она вышла в тот день, чтобы я наконец ее нашел, и что если бы этого не произошло, она отравилась бы, потому что жизнь ее пуста».

Маргарита не произносит слово «яд», но, как известно, без яда отравиться невозможно. Яд еще дважды упоминается на страницах романа:

«И тут прокуратор подумал: «О, боги мои! Я спрашиваю его ( Иешуа ) о чем‑то ненужном на суде… Мой ум не служит мне больше…» И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. «Яду мне, яду!»

Полная, абсолютная опустошенность Пилата похожа на ту, что владела и Маргаритой. Но Маргарита нашла Мастера, а Пилат слышит голос Иешуа: «Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова…» И пустота заполнилась. Заполнилась примерно так же, как заполнилась душа Маргариты после встречи с Мастером, и как наполнился «вином» кубок-череп на балу Сатаны.

Очередное упоминание о яде вот здесь:

«Но нет, нет! Лгут обольстители‑мистики, никаких Караибских морей нет на свете, и не плывут в них отчаянные флибустьеры, и не гонится за ними корвет, не стелется над волною пушечный дым. Нет ничего, и ничего и не было! Вон чахлая липа есть, есть чугунная решетка и за ней бульвар… И плавится лед в вазочке, и видны за соседним столиком налитые кровью чьи‑то бычьи глаза, и страшно, страшно… О боги, боги мои, яду мне, яду!..»

Опустошенная душа требует заполнения. Пусть даже ядом. Но если рядом нет Воланда или, хотя бы Азазело, и яд некому дать? Тогда происходит это: после того, как «вдруг за столиком вспорхнуло слово: «Берлиоз!!» и «взметнулась волна горя при страшном известии о Михаиле Александровиче» опустошение заполнилось совсем другим, пошлейшим: «Но ведь мы-то живы!» Булгаков повторяет эту фразу несколько раз. Снова «наполнение» душ!.. Нет, их наполняет не Воланд. Но именно здесь Булгаков создает некий контраст, когда чисто человеческое «наполнение» кажется гораздо худшим, в сравнении с воландовским, «облагороженным». Ну, живы… пока живы… ну, поживете еще… Как буфетчик Соков и как «чахлая липа».

Куда и к кому приходит в романе Воланд? Не в ресторан к Грибоедову, там ему просто нечего делать, поскольку лучший из атеистов прогуливается на Патриарших прудах. Воланд приходит к уже опустошенному человеку – Мастеру, не желающему «наполнятся» полусвинским, получеловеческим смыслом – и дарит ему… жизнь? Или все-таки что-то другое? Может быть, игру в жизнь, (игру в яд?! Авт. «Заметок») которую прекращает опять-таки «всевластный бог» Воланд?

Например, Маргарита сдержала свое слово – она погибла вместе с Мастером. Это по-воландовски благородно?.. Казалось бы, да. Ведь ведьма просто-таки обязана быть похожа на того, кто ее создал. Я имею в виду не поступки Воланда, а его образ.

Воланд – Сатана – благороден?!

Несомненно. По крайней мере, он так выглядит. Но давайте рассмотрим это «благородство» поближе.

Вот Воланд на балу:

«Тогда произошла метаморфоза. Исчезла заплатанная рубаха и стоптанные туфли. Воланд оказался в какой‑то черной хламиде со стальной шпагой на бедре. Он быстро приблизился к Маргарите, поднес ей чашу и повелительно сказал:

– Пей!»

Все мы читали «Три мушкетера» Дюма. Для русского (и для российского читателя любой национальности) шпага – едва ли не синоним силы, чести и благородства. Именно таким Воланд и предстает на балу. И опять-таки но!.. Где еще упоминается шпага в «Мастере и Маргарите»?

Вот Иван Николаевич мечется и сходит с ума после смерти Берлиоза:

«…На Бронной уже зажглись фонари, а над Патриаршими светила золотая луна, и в лунном, всегда обманчивом, свете Ивану Николаевичу показалось, что тот (Воланд) стоит, держа под мышкою не трость, а шпагу.»

Только что погиб Берлиоз. Что означает шпага Воланда?.. Вряд ли это только символ благородства. В свете только что свершившегося, она скорее олицетворение орудия убийства, при чем довольно подлого.

А вот так Булгаков описывает гостиную Воланда во время визита буфетчика Сокова:

«Так, на спинку стула наброшен был траурный плащ, подбитый огненной материей, на подзеркальном столике лежала длинная шпага с поблескивающей золотом рукоятью. Три шпаги с рукоятями серебряными стояли в углу так же просто, как какие‑нибудь зонтики или трости…»

Шпаги стоят в углу, как простые зонтики. Вряд ли уважающий себя благородный мушкетер так поступил бы, так поступили бы только ночные, наемные убийцы, для которых шпага – только большой нож. Чуть дальше Азазелло использует шпагу как шампур для жарки, а затем с нее снимаются куски мяса на тарелку буфетчика:

«Тут в багровом свете от камина блеснула перед буфетчиком шпага, и Азазелло выложил на золотую тарелку шипящий кусок мяса, полил его лимонным соком и подал буфетчику золотую двузубую вилку».

Так использовать свое оружие может только наемник на привале.

А вот этот эпизод – полный блеск!

«– Что вам еще? – спросила его проклятая Гелла.

– Я шляпочку забыл, – шепнул буфетчик, тыча себя в лысину. Гелла повернулась, буфетчик мысленно плюнул и закрыл глаза. Когда он их открыл, Гелла подавала ему шляпу и шпагу с темной рукоятью.

– Не мое, – шепнул буфетчик, отпихивая шпагу и быстро надевая шляпу.

– Разве вы без шпаги пришли? – удивилась Гелла».

Напомню, что шпаг в гостиной было четыре. Судя по всему, Гела взяла первую попавшую. Улыбнусь: сколь жалок удел благородного оружия, которое (без разбора!) пытаются вручить случайному посетителю.

В романе шпага, как оружие, используется только во время боевых действий на… шахматной доске. Да и то для того, чтобы звать в бой не просто пешек, а пешек-ландскнехтов (наемников).

Еще на страницах романа шпагу используют как простую палку, трость, волшебную палочку (типа той, которой пользовался Гарри Поттер), а еще кот Бегемот ловит ее концом кольца дыма от сигары Азазелло. Поэтому когда Воланд появляется со шпагой на балу, это не более чем бутафория. И примерно таким же выглядит благородство Маргариты. Она не идет сама, ее «тащит» по жизни сила, которая вне ее самой.

Особо я хотел бы остановиться на фрагменте из 29 главы «Судьба мастера и Маргариты определена»:

«На закате солнца высоко над городом на каменной террасе одного из самых красивых зданий в Москве, здания, построенного около полутораста лет назад, находились двое: Воланд и Азазелло…

Воланд сидел на складном табурете, одетый в черную свою сутану. Его длинная широкая шпага была воткнута между двумя рассекшимися плитами террасы вертикально, так что получились солнечные часы. Тень шпаги медленно и неуклонно удлинялась, подползая к черным туфлям на ногах сатаны…»

Дьякон Андрей Кураев в своей работе «Мастер и Маргарита» – за Христа или против?» пишет по этому поводу:

«Эта подробность непонятна без знакомства с либретто оперы Шарля Гуно «Фауст» (у Гете этой сцены нет).

Мефистофель шпагой протыкает бочонок, нарисованный на вывеске таверны и просит «господа Бахуса» излить вина. Из рисунка хлещет вино. Брат Маргариты Валентин отказывается принять такой дар – тогда вино вспыхивает огнем. Упоминание Мефистофелем имени Маргариты заставляет Валентина обнажить шпагу. Но его шпага разбивается на куски в воздухе, даже не входя в соприкосновение со шпагой Мефистофеля… Валентин понимает, что перед ним сатана.

Тут Валентин и его друзья обращают свои шпаги острием вниз, а, значит, крестообразными рукоятками – вверх. И так, зажав в руках шпаги, которым они придали значение Креста, они наступают на Мефистофеля.

Но в Москве Храма Христа нет. Кресты снесены. Осталась лишь тень от креста. Тень не может бороться с «повелителем теней»; она покорно «подползает к туфлям».

Булгаков демонстрирует хорошее знание церковного богословия: геометрическое перекрестие не есть Крест. Точнее – и оно может стать Крестом, если тот, кто смотрит на него, сопрягает с ним смысл Креста…

Поскольку же христианина рядом с Воландом на московской крыше не было, а сам Воланд явно не намерен действием своего ума отождествлять тень от шпаги с Крестом Христовым, то для него тень остается тенью, геометрия – геометрией…»

На мой взгляд, Андрей Кураев верно говорит о том, что «тень не может бороться с «повелителем теней»; она покорно «подползает к туфлям». Но вот то, что «Воланд явно не намерен действием своего ума отождествлять тень от шпаги с Крестом Христовым», на мой взгляд, в корне ошибочно. Тогда зачем же Воланду роман Мастера? Это ли не попытка отождествить Евангелие с кощунством? Причем с бутафорски благородным. Кстати, ведь и в основу «исторических глав» положены именно «благородные» чувства человеческой мести. Это с одной стороны, а с другой, написанное Мастером «евангелие» покорно ползет к ногам Воланда.

Щедрый Воланд

Воланд щедр и постоянно что-то предлагает людям. Например, поэту Бездомному – папиросу; проснувшемуся в состоянии жестокого похмелья «симпатичнейшему» Степану Богдановичу Лиходееву – «две стопки водки с острой и горячей закуской»; Никанору Босому – взятку; буфетчику Андрею Фокичу Сокову – не только деньги, но и «шипящий кусок мяса»; Маргарите – для начала крем, а потом много чего еще; зрителям варьете – деньги и модную женскую одежду; заведующему городским филиалом «облегченных развлечений» – организацию хорового кружка и т.д. Улыбнусь: даже дяде Берлиоза Максимилиану Андреевичу Поплавскому он дает… телеграмму. Если давать, то давать всем! Поэтому визит Поплавского в Москву не случаен, хотя он и кажется нелепым и ненужным. Но принцип Воланда – давать всем – соблюден и здесь.

Ни к чему хорошему эти подарки, конечно же, не приводят. Вместе с папиросой Иван Бездомный получает шизофрению; Степан Лиходеев оказывается сначала в Ялте, а потом в тюрьме; деньги Воланда превращаются в бумажки, а женская одежда попросту исчезает и т.д. и т.п.

Простой вопрос: неужели ничего реального Воланд людям не подарил?

Ответ, да, подарил. Что?.. То, что он хотел, иными словами, свой замысел. И хотя этот подарок не материален, он переходит от героя к герою. На последней странице романа Мастер называет Ивана Николаевича своим «учеником». Вывод напрашивается сам собой, их судьбы связаны не только чисто механически, (один дает знания, другой получает) но и чем-то большим – тем подарком Воланда, о котором сказано чуть выше. Правда, Мастер уже подошел к финалу своей жизни, а Ивану Николаевичу, судя по всему, предстоит еще что-то сделать.

Рассмотрим все с самого начала. Какие метаморфозы произошли, например, с Мастером после выигрыша ста тысяч рублей? (То, что это щедрый спонсорский взнос, точнее говоря, аванс Воланда – сомневаться не приходится). Мастер сменил комнату и сел писать роман. Наверное, тогда он испытывал вдохновение?.. Несомненно!

А что произошло с Иваном Николаевичем после его встречи с Воландом на Патриарших прудах?.. Испытал ли он вдохновение? Безусловно! Но поскольку творческие способности советского поэта Воланду тогда не требовались, это «вдохновение» приняло форму забега по Москве в кальсонах, драки в ресторане и попытки выброситься в окно в сумасшедшем доме. Но это тоже подъем сил. При чем не меньший, чем у Мастера во время написания романа. Иванушка тоже «написал» книгу, правда, эта книга пока вдруг приняла форму медицинской карты с записями дежурного врача. Но только пока, иначе зачем в финале книги Мастер говорит Иванушке о продолжении романа?

При кажущейся разнице жизненного пути Мастера и Иванушки, они похожи своей внутренней сутью. Вот Мастер рассказывает о себе:

«Статьи не прекращались. Над первыми из них я смеялся… Что‑то на редкость фальшивое и неуверенное чувствовалось буквально в каждой строчке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный тон. Мне все казалось, – и я не мог от этого отделаться, – что авторы этих статей говорят не то, что они хотят сказать, и что их ярость вызывается именно этим…»

А Иванушка?.. Ему тоже вдруг приспичило обвинять своих ближних в грехе неискренности.

«– Типичный кулачок по своей психологии, – заговорил Иван Николаевич, которому, очевидно, приспичило обличать Рюхина, – и притом кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария. Посмотрите на его постную физиономию и сличите с теми звучными стихами, который он сочинил к первому числу! Хе‑хе‑хе… «Взвейтесь!» да «развейтесь!»… А вы загляните к нему внутрь – что он там думает… вы ахнете! – и Иван Николаевич зловеще рассмеялся».

Мне почему-то совсем не хочется говорить, что оба – и Иванушка, и Мастер – неправы. Воланд определенно дал им некий дар видеть (или чувствовать) в ближнем ложь. Впрочем… Он ли дал? Может быть, только открыл, а дар был заложен изначально Кем-то Другим? Давайте представим себе следующую ситуацию: допустим, вы подошли к окну, стекло покрыто слоем грязи, и вы почти ничего не видите. Причина неприятности – брызги из-под колес машин и уличная пыль. Добрый прохожий решил помочь вам и протер носовым платком стекло с наружной стороны. Образно говоря, после такой помощи у вас открываются глаза. Но кто создал окно? Разве прохожий? Нет, строитель.

Есть ли еще что-то общее в том, что стало происходить с Мастером и Иваном после встречи с Воландом?

Улыбнусь: огромное да!

Во-первых, Иванушка встречается в больнице с профессором Стравинским, который, призывая его «рассуждать логически» (человеческая логика против логики Сатаны!) фактически убеждает своего пациента не столько в том, что он сошел с ума, а в том, что у него нет выхода кроме смирения перед тем, что с ним произошло. «Кислород попробуйте и ванны…» – вот и все что может предложить врач. Конечно, глупо гоняться за «консультантом» на мотоциклете с пулеметом, но и выход «по Стравинскому» – ванна – не менее нелепа с точки зрения противостояния Воланду. Во-вторых, знакомый Мастера Алоизий Магарыч делает, примерно, то же самое, то есть «совершенно точно объясняя Мастеру, почему роман не мог быть напечатан». Задачи Стравинского и Магарыча, при всей разнице ситуаций в которые попали Иван и Мастер идентичны – заставить своих «пациентов» прекратить попытки найти какой-то выход. Ни-че-го не делать!.. В больнице Мастер так и говорит Иванушке: «Вы уже попробовали и хватит».

А что общего между профессором Стравинским и Алоизием Могарычом? Их незаурядный ум. После того, как Мастер и Иванушка начинают верить своим новым знакомым, их болезнь вступает в жесткую фазу обострения.

Казалось бы, между Стравинским и Алоизием есть и существенная разница – Алоизий предал Мастера, «написав на него жалобу с сообщением о том, что он хранит у себя нелегальную литературу», а Стравинский ничего подобного не делал. Но если Мастер сам написал свою книгу, то «книгу» Иванушки врачи написали за него. Книга Мастера – кощунственное и лживое «евангелие», а «книга» Иванушки?.. Насколько верна была помощь Стравинским, если встреча Ивана с Воландом все-таки была реальна?

В более ранних вариантах «Мастера и Маргариты» (варианты 1934-36гг.) Иванушка, после разговора со Стравинским просит Евангелие в надежде разобраться в ситуации.

«– Понял, – твердо сказал Иван, – прошу выдать мне бумагу, чернила и Евангелие.

– Вот и славно! – воскликнул покладистый Стравинский, – Прасковья Васильевна, выдайте, пожалуйста, товарищу Попову бумагу, коротенький карандаш и Евангелие.

– Евангелия у нас нет в библиотеке, – сконфуженно ответила Прасковья Васильевна.

– Напрасно нет, – сказал Стравинский, – нет, нет, а вот, видите, понадобилось. Велите немедленно купить у букинистов».

Кстати, эту главу Булгаков так и назвал «Ошибка профессора Стравинского». Но в чем ошибся профессор?.. В том, что Иванушке так и не дали Евангелие?

Давайте представим себе еще одну гипотетическую ситуацию: в комнате, на подоконнике стоит стакан воды. В комнату заходят два человека. Один из них хочет пить, другой – нет. Вопрос: кто из вошедших увидит стакан воды? Ответ прост: тот, кто хочет пить. Иванушка несомненно хотел «пить», хотя его рывок к вере (иконка!) был и спровоцированным и чисто инстинктивным. Но подчеркну: жажда была! Не было «воды».

В одной из своих притч Кафка рассказывает о человеке, который очень долго стоял у распахнутых ворот и боялся войти в них, потому что перед воротами стоял ангел с огненным мечом. В конце концов, измученный человек спросил ангела: «Для кого открыты эти ворота?» Ангел ответил: «Эти ворота были открыты только для тебя одного. Теперь я пойду и закрою их». Но в Москве лишенной веры, в Москве, где на месте храма Христа Спасителя – «маленькие, обреченные на снос лачуги» – этих ворот просто нет. А в больнице Стравинского возле некоего подобия этих ворот не ангел, а санитар со шприцем, а позже – жена и с тем же медицинским приспособлением.

Если сравнивать дальнейшее течение болезни Мастера и Ивана, в них снова можно найти общее и это общее – упадок и деградация личности. У мастера это выражается в откровенном проявлении страха, при чем не связанном с появлением критических статей.

«А затем, представьте себе, наступила третья стадия – страха. Нет, не страха этих статей, поймите, а страха перед другими, совершенно не относящимися к ним или к роману вещами. Так, например, я стал бояться темноты. Словом, наступила стадия психического заболевания…»

Говоря простонародным языком Мастер превращается в дурака. А Иван?.. А у Ивана Николаевича после «горячего молока и укола» появляется «интерес к Воланду», при чем сам Воланд квалифицирует «нового» Ивана как дурака:

«Он личность незаурядная и таинственная на все сто. Но ведь в этом‑то самое интересное и есть! Человек лично был знаком с Понтием Пилатом, чего же вам еще интереснее надобно? И вместо того, чтобы поднимать глупейшую бузу на Патриарших, не умнее ли было бы вежливо расспросить о том, что было далее с Пилатом и этим арестованным Га‑Ноцри?»

Каким бы диким не было сумасшествие Иванушки на Патриарших, в его основе все-таки было естественное человеческое сопереживание и если угодно, живой протест против смерти. А теперь и вместо него?.. «Спокойный интерес» Ивана Николаевича никак нельзя назвать не то чтобы нравственно здоровым, а просто здоровым с физической точки зрения.

Не менее любопытно и то, что и Мастер и Иван Николаевич предают, один – свой роман, другой – свои прежние стихи. Но если Мастер выжат до предела и уже ничего не сможет написать, то Ивану, – ученику мастера! – судя по всему, еще предстоит что-то создать. Встретившись с Иванушкой в сумасшедшем доме (а то, что эта встреча подстроена Воландом, сомневаться не приходится) Мастер предстал перед ним не только как очередной «умный человек», но и как страдающий «Иешуа». И если Воланд с профессором Стравинским буквально опустошили разум и душу Ивана Николаевича, то Мастер – страдающий «Иешуа», не вызывающий к себе ничего кроме сочувствия! – наполняет Ивана новым смыслом. «Учитель и ученик!..»

Эстафетная палочка передана из рук в руки.

Продал ли душу Мастер?

Да. И это видно вот здесь, когда Мастер рассказывает о себе:

«…Историк по образованию, он еще два года тому назад работал в одном из московских музеев, а кроме того, занимался переводами».

Оказывается, Мастер не был писателем?.. И стал им – отличным писателем! —практически за год? Это не менее трудная задача, чем, допустим, последующий рывок Ивана Николаевича Понырева, который за семь лет профессором. Я почему-то уверен, что без магических слов «Ах, право, дьяволу заложил бы душу…» и тут и там не обошлось.

Здесь нужно напомнить, что сам Булгаков работал над «Мастером и Маргаритой» одиннадцать лет, а замысел романа родился еще раньше. Можно ли написать гениальный роман за год? Наверное, да, если у человека есть большой литературный опыт. Но был ли он у Мастера?.. Об этом не было сказано ни слова.

В Мастере любопытно еще вот что:

«– Вы – писатель? – с интересом спросил поэт.

Гость потемнел лицом и погрозил Ивану кулаком, потом сказал:

– Я – мастер, – он сделался суров и вынул из кармана халата совершенно засаленную черную шапочку с вышитой на ней желтым шелком буквой «М». Он надел эту шапочку и показался Ивану в профиль и в фас, чтобы доказать, что он – мастер. – Она своими руками сшила ее мне, – таинственно добавил он».

Странная реакция, не так ли?.. Если до этого Мастер «грустил, дергался» и «пугливо оглядывался», и это еще куда не шло. А вот явная, преувеличенно болезненная реакция на вопрос, писатель ли Мастер, как раз и показывает ту больную точку, через которую Воланд «достал» Мастера. Чем ближе к ране – тем больше болезненные ощущения.

А кем же был Мастер до того, как написал роман? Здесь нетрудно представить себе мелкого клерка работающего за гроши в музее. О своей комнате на Мясницкой он вспоминает «У-у-у, проклятая дыра!», а его личная жизнь была настолько бедна, что он не может толком вспомнить имя своей бывшей жены – то ли Варенька, то ли Манечка – и еще одной крохотной детали – «полосатого платья».

О знакомстве Мастера с Воландом говорит вот эта фраза: «Первые же речи этого профессора рассеяли всякие мои сомнения. Его нельзя не узнать, мой друг!»

А вот еще не менее любопытное высказывание: «А Берлиоз, повторяю, меня поражает. Он человек не только начитанный, но и очень хитрый. Хотя в защиту его я должен сказать, что, конечно, Воланд может запорошить глаза и человеку похитрее».

Почему Мастер использует именно это выражение «запорошить глаза»? У него был собственный опыт общения с Воландом? Безусловно. Потому что «запорошить глаза» можно только при близком общении. Ко времени встречи с Иваном Мастер уже возненавидел и предал свой роман, а это значит, что и договор с Воландом Мастер стал считать обманом.

Тут интересно узнать, а какую плату потребовал Мастер за написание своего труда? Щедрый аванс – сто тысяч – ему был выдан сразу, а основная плата?.. Как правило, она выдается, когда работа закончена или близится к концу. Это – Маргарита. Но почему в тусклой жизни Мастера она играет огромную и едва ли не направляющую роль?.. Ну, подарил бы Воланд Мастеру красивую и не очень умную женщину и – радуйся! Но Маргарита необыкновенно деятельна. Моя жена, читая роман, как-то раз сказала: «Такой дамы хватит на двух мужей». И ведь хватало же, потому что Маргарита, сожительствуя с мужем, так и не ушла к Мастеру при жизни. И именно Маргарита приводит к Ивану Николаевичу каждую «праздничную неделю» Мастера. Тут стоит вспомнить, что поцелуи приближенных Воланда могут быть крайне опасны. Геллы, например.

Например, стоит вспомнить и о том, как «отпрашивался» у Воланда поцелованный Геллой Варенуха:

«Варенуха повесил голову, вздохнул и тихо сказал:

– Отпустите обратно. Не могу быть вампиром. Ведь я тогда Римского едва насмерть с Геллой не уходил! А я не кровожадный. Отпустите».

«Не кровожадный!..» У Варенухи говорящая, «мягкая» фамилия и вряд ли из него получится бы действительный злодей. А впрочем, как знать?.. Если бы Гелла поцеловала Варенуху еще разок, может быть, что и вышло? А три раза, а десять?.. Ведь недаром Маргарита говорила о Воланде «Всесилен!.. Всесилен!» И если Гелла – просто служанка, то Маргарита – королева бала Сатаны поверившая в свою «мощь».

Но вернемся к «ученику» Ивану Николаевичу и «учителю» Мастеру. Есть такая старая загадка «два конца, два венца, посередине – гвоздик» (ножницы). Если из ножниц вынуть гвоздик, они распадутся и не будут работать. Пассивность обоих мужчин – Ивана Николаевича и Мастера просто поражает! Иван Николаевич во время своей болезни, на последних страницах романа, дрыхнет на диване и видит сон, а Маргарита выводит к нему Мастера. Вот он и «гвоздик», соединяющий два «конца и венца» – Мастера и Ивана – Маргарита!

Вот первая встреча Ивана Николаевича с Маргаритой:

«– Вот она, – ответил мастер и указал на стену. От белой стены отделилась темная Маргарита и подошла к постели. Она смотрела на лежащего юношу, и в глазах ее читалась скорбь.

– Бедный, бедный, – беззвучно зашептала Маргарита и наклонилась к постели.

– Какая красивая, – без зависти, но с грустью и с каким‑то тихим умилением проговорил Иван, – вишь ты, как у вас все хорошо вышло. А вот у меня не так, – тут он подумал и задумчиво прибавил: – А впрочем, может быть, и так…

– Так, так, – прошептала Маргарита и совсем склонилась к лежащему, – вот я вас поцелую в лоб, и все у вас будет так, как надо… В этом вы уж мне поверьте, я все уже видела, все знаю.

Лежащий юноша охватил ее шею руками, и она поцеловала его.

– Прощай, ученик, – чуть слышно сказал мастер и стал таять в воздухе. Он исчез, с ним вместе исчезла и Маргарита. Балконная решетка закрылась».

Картина похожа на классическую сцену умирания молодого человека. Но Иванушка жив, значит что-то умирает в нем самом?..

Маргарита действительно выполняет роль «гвоздика» соединяющий «ножницы» Два поступка Маргариты полностью перевернули жизнь Мастера: во-первых, она подтолкнула его напечатать отрывок, во-вторых, она «вытащила» его из психушки. Первый поступок спровоцировал арест Мастера, второй – его физическую смерть. Благостный финал романа – Мастер и Маргарита получают последний приют в виде домика и цветущего сада – не в счет. Когда на последней странице романа Маргарита «выводит к Ивану за руку пугливо озирающегося обросшего бородой человека. Иван Николаевич сразу узнает его». Неужели на Мастера так действует весенний сад и близость любимой женщины? Скорее Мастер похож на заключенного из одиночки.

В главе «Явление героя» есть такое замечание к поведению Маргариты:

«Настали совершенно безрадостные дни. Роман был написан, больше делать было нечего, и мы оба жили тем, что сидели на коврике на полу у печки и смотрели на огонь. Впрочем, теперь мы больше расставались, чем раньше. Она стала уходить гулять…»

Усидит ли деятельная ведьма рядом с опустошенным Мастером? Сомнительно!..

Роль Маргариты – не давать покоя.

«Иван Николаевич во сне протягивает к нему руки и жадно спрашивает:

– Так, стало быть, этим и кончилось?

– Этим и кончилось, мой ученик, – отвечает номер сто восемнадцатый, а женщина подходит к Ивану и говорит:

– Конечно, этим. Все кончилось и все кончается… И я вас поцелую в лоб, и все у вас будет так, как надо.

Она наклоняется к Ивану и целует его в лоб, и Иван тянется к ней и всматривается в ее глаза, но она отступает, отступает и уходит вместе со своим спутником к луне».

Что «все» и что «надо»? Ивана Николаевича, во время праздничной недели, каждый раз кружит по одной и той же дороге – сначала на Патриаршие пруды, а затем к дому Маргариты. Так «надо»?.. Надо, чтобы не забыть некое все?

Я уже говорил, что иконка распахнула душу Ивана Николаевича. Каким бы не был человек, но у него всегда есть «тоска по Богу». Вот эту «тоску» и караулит Маргарита. В сочетании с морфином «защита» от Бога получается достаточно прочной.

Ненавидимый город

Как-то раз я беседовал со старым священником о том, что такое грех и как он подчиняет человека. Священник сказал примерно следующее: «Сначала ты замечаешь грех, потом беседуешь с ним и даже в чем-то не соглашаясь, все-таки впускаешь его в себя. А уже после этого ты соглашаешься с ним уже во всем».

В романе Булгакова часто звучит фраза «ненавидимый прокуратором город». Но в начале исторических глав Пилат не испытывает этой ненависти. Точнее говоря, причина и предмет его ненависти несколько другой.

«Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя…»

Впервые о ненависти Пилата говорит Каифа:

«– Знаю, знаю! – бесстрашно ответил чернобородый Каифа, и глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал: – Знает народ иудейский, что ты ненавидишь его лютой ненавистью и много мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит его бог! Услышит нас, услышит всемогущий кесарь, укроет нас от губителя Пилата!

И только потом, во время вынесения приговора, Булгаков говорит о уже ненависти Пилата к Ершелаиму:

«Ненавидимый им город умер, и только он один стоит, сжигаемый отвесными лучами, упершись лицом в небо. Пилат еще придержал тишину, а потом начал выкрикивать:

– Имя того, кого сейчас при вас отпустят на свободу…»

Был ли прав духовный глава города Каифа в споре с Пилатом? Безусловно, да. Каифа действительно спасает город, потому что народ согласившейся с проповедью Иешуа, что «всякая власть есть насилие» мог попасть «под римские мечи». Но первосвященник действует аморально – с помощью предательства. Он посылает на смерть человека только за его слова. Мог ли Каифа противопоставить слову Иешуа свое слово?.. В романе этой попытки нет. Вера Каифы выглядит как что-то омертвелое и сугубо догматическое, лишенное живого слова. Исторический роман ставит Иешуа несоизмеримо выше Каифы. Первосвященник бессилен перед бродячим проповедником примерно так же, как был бессилен весь идеологический аппарат ЦК КПСС во главе с Сусловым против какого-нибудь захудалого кухонного диссидента.

Но насколько неуязвима проповедь самого Иешуа, если взглянуть на нее внимательнее?

«– Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее».

Тут сразу возникает вопрос: как создастся?.. Ход мысли Иешуа довольно прост, если человек – добр, если «злых людей нет на свете», значит, человек достоин истины. Сразу и в полной мере. И этот храм создастся из «добрых людей».

Давайте на минуту представим Иешуа на балу Сатаны. Как и чем он мог бы помочь, допустим, Калигуле и Мессалине? Наверное, ничем. Потому что Калигула и Мессалина не запутавшиеся во зле, неумные человечки, а люди служившие злу вполне сознательно. Ну, а смог бы помочь Иешуа, например, Фриде?.. Да, но так же, как и Маргарита – попросить не подавать ей платок. Иешуа попросту больше нечего дать ей, потому что Фрида уже совершила зло, а вместо раскаяния у нее – желание потанцевать на балу.

А вот реплика Иешуа о Марке Крысобое:

«Если бы с ним поговорить, – вдруг мечтательно сказал арестант, – я уверен, что он резко изменился бы».

Булгаков недаром говорит о мечтательности Иешуа. Беда Иешуа в том, что он не всесилен? Нет. Беда Иешуа в том, что та вера, которую он проповедует – карикатура на христианство, она может воспитать сотни и тысячи «овец» уверовавших в то, что «все люди – добрые», но она бессильна против сознательных носителей зла. Эта вера может только обезоружить человека перед злом, ведь даже ее основатель – Иешуа – перед смертью вспоминает не Бога, а произносит «Игемон…» Вот и вся дорога.

Как сказал Воланд «каждому будет дано по его вере».

Что есть истина?

Почему Матфей появляется перед Воландом на крыше ипатьевского дома в довольно странном виде? «Выпачканный в глине мрачный человек в хитоне, в самодельных сандалиях, чернобородый». Читая эти строки, невольно улыбнешься: неужели за две тысячи лет нельзя было отряхнуть глину и привести себя в порядок? Почему время в «историческом романе» застыло так, словно в нем действовали не живые люди, а… идеи, что ли?!

Давайте возьмем любой талантливый рассказ, ну, например, «Воля к жизни» Джека Лондона. Как вы думаете, его изголодавшийся герой, который неимоверным усилием воли победил тундру, все-таки дополз до моря, до сих пор плывет на шхуне и прячет в матрас сухари?.. Наверное, все-таки нет. Этот герой ушел от нас, но не в бездну как Воланд, не по лунной дороге, как Иешуа и Пилат и не в нескончаемую и бесплотную весну, как Мастер и Маргарита. Можем ли мы предположить, как сложится жизнь героя «Воли к жизни» дальше, когда корабль пришел в порт? Наверное, нет. Герой Джека Лондона, не смотря на чудовищные обстоятельства, опустившие его до уровня голодного животного, все-таки был свободен изначально, и его автору попросту не от чего было его освобождать. Холод, голод и боль – не есть истина. И когда они отхлынули, человек стал распрямляться сам, как дерево, согнувшееся под слоем снега.

В чем принципиальная разница между «историческими главами» в романе Булгакова и этим рассказом Джека Лондона? Героя Джека Лондона не награждают. Потому что награждает, как правило, тот, с кем заключают договор. А с кем мог заключить договор герой Джека Лондона? Ни с кем. Тут можно возразить, что, мол, есть старая истина – оставьте человека одного на необитаемом острове или в пустыне, и он ни в чем не согрешит: ему не у кого будет украсть, некого обмануть, некого предать. Но давайте оставим на необитаемом острове Иешуа. Его идея – «все люди добрые» сразу потеряет свой смысл. И тут дело даже не в том, что ему некому проповедовать эту идею, а в том, что… Богу нужна не идея, а человек и его усилие. Быть добрым – важно и нужно. Но быть как?.. Быть убежденным другим человеком с помощью некоей игры в слова или для этого нужна не игра, а особая работа души?

«От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его…» Матфей 11 – 12.

Человек

Человек – двойственен и это его изначальная природа.

Кто я?

Я – все, и – ничего,

Я разделен на все и ничего спервоначала:

Я тот, кто уплывал

И тот, кто на причале

Встречал себя же самого…

Человеческое «я» разделено, и человек может взглянуть на себя со стороны. Привнесенное в человека человеком убеждение в чем-то, пусть даже в том, что он – добрый, нивелирует это разделение и лепит его «я» в единое целое. Первый признак такого «единения» в человеке – сектантский фанатизм и отсутствие сомнение в своей правоте.

( Шел 1994 год… Тогда я не имел весьма отдаленное представление о вере. Правда, я носил православный крестик. И где-то там, в глубине души, уже происходила огромная и таинственная работа. Улыбнусь: ах, ты дитё тридцатилетнее!..

Ну, значит так… Однажды этот довольно простодушный малый шел с работы домой. Вокруг царила милая и теплая, как лисья шуба осень. Рядом с лужами, в которых отражались желтые деревья, лежали желтые листья. Тишина осени – свежая, влажная и тоже желтая – скрадывала любые звуки, и они становились похожими на звуки лисьих шажков.

Улыбнусь: а знаете какое действие оказывает на человека стакан коньяка, выпитый им после тяжелого физического труда? Уверяю вас, едва ли не чудесное. Мир кажется ему добрым, бесхитростным и удивительно свежим.

Потом меня догнали два худощавых парня с одинаковыми и невыразительными лицами. Один из них спросил, верю ли я в Бога.

Я кивнул… Снова улыбнусь: я до сих пор сомневаюсь, был ли тогда мой ответ правдивым. Попросту я тогда еще мало думал об этом.

Второй парень (с такими же тусклыми интонациями в голосе) спросил, а что знаю я о вере?

Теперь можешь улыбнуться и ты, читатель. Я заявил, что знаю все.

Ребята заговорили об Иегове. Я уже не помню точно, что они говорили мне, и как я возражал сектантам. Наверное, мои возражения, как и их доводы, были крайне неубедительными. Правда, никто из нас не нервничал… Я был добродушен как сытый слон после водопоя, а ребята просто выполняли свою работу.

Любопытно другое – как закончился наш диалог. Все дело в том, что, отвечая, я смотрел то на лицо справа от себя, то на другое слева… Я невольно сравнивал эти лица и удивлялся их потрясающей, «матрешечной» похожести. Впрочем, дело было не только в лицах, а в одинаковом тоне слов моих собеседников, в их выверенных жестах, и тщательно поставленной мимике.

Я рассмеялся и спросил:

– Ребята, да что же вы такие одинаковые, а?!..

Вопрос прозвучал как пощечина. Сектанты мгновенно потеряли ко мне интерес и свернули на другую дорогу.

Что такое вера?..

Она – некий невроз навязчивых состояний, когда нивелируется, а то и уничтожается человеческая личность, или она то, – единственное то! – что делает человека свободным?)

У Иешуа был единственный ученик – Левий Матвей, ученик проклявший Бога ради учителя. Сильно звучит?.. Да! В одной из самых древних частей Библии – книге Иова – такое проклятие равносильно смерти. Жена Иова, видя страдания мужа, говорит ему: «Похули Бога и умри». Матвей не знает сомнений. Он готов защищать своего хозяина с примерно таким же фанатичным отчаянием, с каким собака Банга защищала бы Понтия Пилата. Тут же стоит заметить, что примерно так же, была готова защищать Маргарита Мастера, а Пилат – Иешуа. Эта повторяющаяся связка – человек и его защитник, четырежды встречается в «Мастере и Маргарите». Но никто из «защитников» не смог справиться со своей задачей в полной мере. В случае же с Мастером и Маргаритой все решается «благополучно» только благодаря Воланду. Воланд всесилен?.. Нет! Он запер своих героев в круг, из которого нет выхода.

Когда-то довольно давно меня сильно зацепила фраза, прозвучавшая в замечательном фильме Андрея Тарковского «Солярис» – «Человеку нужен человек». Да, нужен!.. Но шло время, и годы спустя я продолжил эту фразу – «Человеку нужен человек, но человеку человека мало». Тогда это было еще только интуитивное понимание того, что замкнутая только на человеке система – это не имеющий выхода круг в котором рождаются, зреют и взрываются человеческие трагедии. А что нужно еще?.. Воланд утверждал: «Иисус Христос существовал». Но существовал как?.. Как человек, как очередной круг человеческих взаимоотношений и страданий, из которого нет другого выхода кроме пути через все ту же человеческую трагедию.

А в христианстве?

«Истинно также говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы они не попросили, будет им от Отца Моего Небесного, ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» Евангелие от Матфея, 18, 19-20.

Беда проповедей Иешуа не в том, что в них нет упоминаний о Боге, а в том, что его истина заключена в только в человеке. Мало!.. Катастрофически мало, потому что если нет Бога – придется просить Воланда. Он – всегда рядом и недаром же он говорит, что «лично присутствовал при всем этом».

Система «человек-человек» не незыблема и, как правило, разрывается как под действием внутренних сил, так и внешних обстоятельств. А что потом?.. Маргарита потеряла Мастера, – круг разорвался. Глухая сталинская система не оставила ей ни единой лазейки, чтобы хоть как-то помочь Мастеру. И именно тут стоит задать один из самых главных вопросов: а как относилась к этой системе Маргарита?.. Странно, но мы не слышим от нее ни одного дурного слова о Советской Власти, пусть даже завуалированного. Примерно так же был молчалив Пилат по отношению к римскому императору Тиверию – человеку, ради которого он послал на смерть Иешуа.

Заканчивая эту главу, я снова вернусь к теме двойственности человека.

«Что такое целомудрие? Целомудрие – это целостное мировоззрение, в центре которого наша вера в Бога. В Бога, который есть Дух…»

Епископ Смоленский и Вяземский Пантелеимон. «Нескучный сад»

Как видно, цель христианской веры не в нивелировании личности человека и механическом соединении его разорванного «я», а в объединяющей их истине. И если рядом – Дух, то значит нет Воланда. Ведь человеку человека всегда мало!..

Понтий Пилат

В ночь убийства Иуды прокуратор путешествует с Иешуа по лунному лучу.

«Он даже рассмеялся во сне от счастья, до того все сложилось прекрасно и неповторимо на прозрачной голубой дороге. Он шел в сопровождении Банги, а рядом с ним шел бродячий философ…»

Сладкая иллюзия. Пилат во сне не может поверить в то, что казнь была. Да, он оказался способным на жертву, но она уже опоздала.

«Но, помилуйте меня, философ! Неужели вы, при вашем уме, допускаете мысль, что из‑за человека, совершившего преступление против кесаря, погубит свою карьеру прокуратор Иудеи?

– Да, да, – стонал и всхлипывал во сне Пилат.

Разумеется, погубит. Утром бы еще не погубил, а теперь, ночью, взвесив все, согласен погубить. Он пойдет на все, чтобы спасти от казни решительно ни в чем не виноватого безумного мечтателя и врача!»

Это единение Пилата с Иешуа кажется странным, потому что бродячий проповедник уже умер и вот-вот умрет Иуда. А как может спасти мертвого Иешуа смерть Иуды и уж тем более как она может погубить прокуратора Иудеи?

Многое проясняет встреча Пилата и Матвея, когда Матвей, «смягчаясь», просит кусочек чистого пергамента. Судя во всему этот «козлиный пергамент» с его маловразумительными «Смерти нет… Вчера мы ели сладкие весенние баккуроты…» будет переписан. Не без помощи куда более грамотного Пилата он превратится в нечто несоизмеримо большее, чем был. Ведь именно Пилат пообещал Каифе, что «не будет тебе, первосвященник, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему». Кроме того, Пилат уже сделал первый шаг и распустил слух, о самоубийстве Иуды. Ведь чем более невинной окажется жертва преступления Каифы, тем ужаснее будет выглядеть преступление первосвященника.

Так, по мнению Воланда, и были написаны четыре канонических Евангелия. Да, Иисус Христос существовал, но не был Сыном Божьим. А его образ создали простые законы человеческого бытия: жестокость Каифы, трусость Пилата и болезнь Матфея, на время оторвавшая его от учителя.

Есть и еще кое-что немаловажное – император Тиверий.

«Так, померещилось ему, (Пилату) что голова арестанта уплыла куда‑то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризною губой. Пилату показалось, что исчезли розовые колонны балкона и кровли Ершалаима вдали, внизу за садом, и все утонуло вокруг в густейшей зелени Капрейских садов. И со слухом совершилось что‑то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: «Закон об оскорблении величества…»

Не будь Тиверия, трагедия в романе могла быть совсем другой. Но слишком, слишком тверда была власть императора Тиверия в России!.. То есть генсека Сталина в Риме. Ой, извините!.. Ну, конечно же, я имел в виду Сталина и Россию.

Правда, со временем эта власть стала трескаться. Нет, дело не в любителях кукурузы или бровеносных строителях «развитого социализма». Трещало что-то совсем другое… И если я, в далеком 1994 году, беседуя с двумя сектантами, все-таки смог понять, что не стоит рушить в себе то, что только начало расти, что еще не окрепло и нуждается во времени, свежих мыслях и… я не знаю… в человеческом понимании самого себя, что ли?.. То сколько людей тогда, когда рушилась страна, смогли понять, что же происходит?

А о чем беседовали во сне Ивана Понтий Пилат и Иешуа, прогуливаясь по лунному лучу на последней странице романа?.. Только ли о том, что казни не было? А может быть еще о том, что вина императора Тиверия безмерна и Римская империя должна обязательно умереть?

Должна! Именно поэтому Иванушка обязательно напишет книгу-продолжение (ту, которая выйдет в свет за рубежом или, пока жива империя, будет существовать только в его голове) – продолжение о Понтии Пилате… Или о Сталине. И тогда империя умрет.

А насколько правдивой она будет? Иешуа Га-Ноцри, который однажды заглянув в козлиный пергамент Левия Матвея, сказал: «Но я…. Ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил».

Это не только разгадка того, почему Мастера не взяли в Свет. Ведь судя по всему, не возьмут туда и Иванушку. Иешуа все-таки не заказывал роман о мести. У романа был другой заказчик.

Уроки ненависти

Из предисловия Александра Яковлева к изданию «Черная книга коммунизма»:

«После ХХ съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества /…/ группа истинных, а не мнимых реформаторов разработала, (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А в случае успеха Плехановым и социал-демократами бить по Ленину, либерализмом и «нравственным социализмом» по революционализму вообще. Советский тоталитаризм можно было разрушить только через гласность и тоталитарную дисциплину партии, прикрываясь при этом интересами совершенствования социализма. Эта хитроумная, но весьма простая тактика – механизмы тоталитаризма против системы тоталитаризма – сработала» М., 2001 год.

«Свехузкий круг» горбачевской перестройки оказался не таким уж узким.

Я уверен, что профессор Иван Николаевич Понырев однажды, проснувшись после очередного укола, (не в сердце Гестаса!) понял, что пришла пора действовать. Он вдруг вспомнил, что ему есть за кого мстить: за замученного в «психушке» Мастера. Очередной поцелуй Маргариты придал ему сил.

Наступило великое время солженицевского «Нельзя проверить, но как-то верится!» Обцелованные ведьмами, объезженные чертями, заштампованные премиями самого разного пошиба, нечистая сила рванулась в бой. Шепот превратился в вопль, а одинокие голоса – в рев толпы.

Бедный, бедный Михаил Афанасьевич Булгаков!.. Предупреждая страну о катастрофе, он понятия не имел, сколько нечисти вылезет на свет Божий. Ну, казалось бы, страдающий и исписавшийся Мастер, заключивший с Сатаной договор и его деятельная подружка Маргарита, продавшая тому же Сатане душу – эка невидаль для России! Мало ли их было и будет еще?.. Но гляди, как и сколько этих бесов повылазило! Такое впечатление, что крем Азазело теперь продается в любой аптеке, а «причастие» Воланда – в любой забегаловке.

На свете нет ничего дороже здравого смысла. А талант – это язык, которым разговаривает Бог с людьми. Он – не самовыражение, не самолюбование, не самовыпячивание, а именно язык Божий.

Низкий поклон Михаилу Афанасьевичу Булгакову!

«Степь». Антон Павлович Чехов.

Дар предвидения. Революция.

Знание?.. Вы говорите, знание, и для того, чтобы познать человека, нужно узнать его страсти? Я только улыбнусь в ответ: так ли важно знать, изучая рыбу, устройство сети, в которую она попадает?

Писательство как способ двойного мышления

Почему я люблю Чехова? Потому что в нем нет, обрезанной, сладенькой и сектантской любви к человеку. Врач по профессии, он остался им и в литературе, принимая человека таким, каким он есть на самом деле.

Но сначала несколько слов о Рене Декарте и его общеизвестном: «Я сомневаюсь, значит мыслю; я мыслю, значит существую». Спасибо разбитой военной дороге, холодному, осеннему дождю и изматывающей усталости, которые и загнали продрогшего офицера Декарта внутрь теплой голландской печки на пепелище неизвестной деревеньки. Оказывается, человек может быть счастлив и на войне, если он хоть на час выйдет из строя грубых, охрипших солдат. Да, любая война бесчеловечна, но главная ее беда в том, что она не оставляет человека одного ни на секунду. Война это, прежде всего, – четкий строй. Человек живет в строю, думает в строю и умирает в строю. О, благословенная печка!.. Твоя непроглядная тьма, тепло еще не остывших кирпичей, абсолютная тишина и желание сосредоточится хоть на чем-то, кроме войны и насилия, и привели Декарта к парадоксальной, самодоказывающей человеческое «я» идее: «Я сомневаюсь, значит мыслю…»

Антон Павлович Чехов сомневался, что в России в России будет революция.

Вот что он писал Плещееву 9 февраля 1888 г.: «…Вы пишете, что Вам понравился Дымов, как материал… Такие натуры, как озорник Дымов(извозчик в «Степи), создаются жизнью не для раскола, не для бродяжничества, не для оседлого житья, а прямехонько для революции… Революции в России никогда не будет, и Дымов кончит тем, что сопьется или попадет в острог. Это лишний человек».

Через тридцать лет – не такой уж большой исторический срок примерно равный одному поколению – революция в России все-таки совершилась. Чехов ошибся?.. Но по Рене Декарту сомнение или ошибка доказывают, прежде всего, существование самого человека. Да, казалось бы, ошибка дает неверное знание и искажает информационное поле. Но дело в том, что в литературе, в отличие от точных наук, именно человеческий талант рождает информационное поле, а не ищет и не открывает уже объективно существующее. Талантливый писатель может дать больше, чем просто информация уже самим фактом своего видения мира. Поэтому дар предвидения, без которого литературный дар не немыслим в принципе, дает не просто формальные знания, а, главное, те, которые выше человеческого понимания в сегодняшнем дне. И если предположить, что талант – язык, которым Бог разговаривает с людьми – Чехов не ошибался. Работая над «Степью», Чехов ошибся только в своем личном, человеческом определении будущего России. Но разве сопоставима эта ошибка и то, что было сказано им в «Степи»?

Теория и практика революции

Знание – не всегда основа цивилизации, потому что первые, действительно толковые географические карты придумали вандалы во время жестоких допросов пленных римских солдат на пути в Рим…

Пока отложим в сторону «Степь». Поговорим о другом. Уже давно не секрет (и особенно сейчас), что для того, чтобы совершить революцию нужна бешенная энергетика. Украинский Майдан 2014 года тому подтверждение. К сожалению, российская революционная энергетика 1917 года осталась только в книгах.

8 сентября 1914 года Александр Блок написал строки посвященные Зинаиде Гиппиус:

Рожденные в года глухие,

Пути не помнят своего.

Мы – дети страшных лет России —

Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!

Безумья ль в вас, надежды ль весть?

От дней войны, от дней свободы —

Кровавый отсвет в лицах есть…

В свое время сама Гиппиус (1902 год) посвятила двенадцать строк А. Карташову:

О вере

Великий грех желать возврата

Неясной веры детских дней.

Нам не страшна ее утрата,

Не жаль пройденных ступеней.

Мечтать ли нам о повтореньях?

Иной мы жаждем высоты.

Для нас – в слияньях и сплетеньях

Есть откровенья простоты.

Отдайся новым созерцаньям,

О том, что было – не грусти,

И к вере истинной – со знаньем —

Ищи бесстрашного пути.

Ответ на строчки Гиппиус можно найти в конце блоковского «Рожденные в года глухие…». По мнению поэта, поиск «веры со знанием» и «бесстрашный путь» кончаются так:

…Есть немота – то гул набата

Заставил заградить уста.

В сердцах восторженных когда-то,

Есть роковая пустота.

И пусть над нашим смертным ложем

Взовьется с криком воронье, —

Те, кто достойней, боже, боже,

Да узрят царствие твое!

Блоковский набат – безусловно знак (или крик) беды. Но почему он «заграждает уста» человека?.. И почему в его, когда-то восторженном сердце «роковая пустота»? «Смертное ложе» тоже не добавляет оптимизма, хотя Блок и говорит о «достойных, которые узрят царствие твое». Может быть, Бок знал – и верил – в простую истину: «Революция как Сатурн, она пожирает своих детей… Берегитесь, боги жаждут!» приписываемую Дантону, Демулену и даже Верьньо?

Нет, Блок просто предвидел будущее. Правда, в учебнике советской литературы написали бы, что «Гиппиус звала», а «Блок поддакивал, но сомневался». Но тогда кто из них существовал?.. По Рене Декарту только Блок. Революция, как и любая война, начинается с яркой вспышки, а заканчивается пепелищем. И хорошо, если на нем останется хотя бы одна теплая голландская печка…

Автор этих строк прочитал свою главную жгуче-антисоветскую книгу еще в юности, во времена брежневского застоя. И это был не «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына и не «Колымские рассказы» Варлама Шаламова. Это была совсем другая книга – сборник «Служу революции» – в которую входила повесть Виктора Кина (Суровкина) «По ту сторону» написанная в далеком 1928 году.

Вот что писал об этой книге еще во времена Советской власти Виктор Шнейдер:

«… Роман вышел несколькими изданиями. Его инсценировали для театра и кино… Романом зачитывались рабочие и студенты, юные «фабзайцы» и седоусые ветераны подполья. Комсомольцы тридцатых годов, уезжая на стройки первых пятилеток, укладывали его в кожаные чемоданчики со своим нехитрым скарбом. В страницах романа, полной страстной веры в торжество своего дела, полных любви к людям и тонкого юмора, живет и будет жить Виктор Павлович Кин, настоящий коммунист и большой писатель…»

Теперь о чем эта книга. Двое друзей, Бейзас и Матвеев, едут на Дальний Восток – последнее прибежище белогвардейцев для связи с революционным подпольем. В дороге они спасают девушку Варю от банды пьяных партизан, а затем знакомятся со скупщиком Жукановым. Свой путь (уже вчетвером) они продолжают на санях пленного скупщика. На одном из постов белых Жуканов пытается избавиться от своих спутников, но не удачно – Матвеев обезоруживает часового белых. Понимая, что скупщик может повторить свою попытку, его хладнокровно убивают.

В Хабаровске, во время боя с белыми, Матвеева ранят в ногу. Ногу приходится ампутировать. Силач и боец-революционер превращается в инвалида. Варя просит его остаться у нее дома. Девушка влюблена в него. Но Матвеев любит другую – Лизу Воронцову. Но Лиза отказывается от инвалида…

«Через два дня он узнал, что такое настоящая скука. Это было как болезнь. Каждый час ложился на него непереносимой тяжестью, и к концу дня он чувствовал себя разбитым, как после хорошей работы. У него пропал сон и поднялась температура; Варя говорила – лихорадка, но Матвеев знал, что это такое…

Он повертывался на бок и лежал несколько часов, не двигаясь, пока не засыпал. Но даже во сне скука не покидала его.

Когда Лиза вышла из комнаты, он думал, что все кончено, а оказывается, дело только начиналось. Никогда в жизни он не любил так…»

Подпольная организация большевиков попадает в тяжелое положение. Матвеев предлагает соратникам свои услуги, но его считают инвалидом.

Матвеев начинает думать о самоубийстве. Он справляется со слабостью, потому что понимает, что: «…в этом городе, в его холодных, острых углах, люди делают свою работу. Люди схвачены этой работой, как обойма схватывает патроны, – а он, истраченный патрон, выброшен из пачки и лежит, вдавленный в землю, и на него наступают ногами…»

Матвеев идет расклеивать ночью листовки. Один, без приказа и без оружия.

Когда Матвеев наткнулся на белый патруль, он не смог убежать и «кинулся в узкий угол, черневший между двумя дворами и замер, прижавшись пылающим лицом к ледяным камням».

Там Матвеев и принял свой последний и страшный бой. Автор описывает его на четырех страницах.

«Он упирался, вертелся как бешенный, и не давался никак. Его можно было только бить, и они (солдаты) отводили душу, колотя от всего сердца, неторопливо, старательно, как выбивают из матраца пыль…»

Когда Матвеева выволокли наружу, драка продолжилась.

«Это была его последняя драка, и он старался, как только мог. Иногда им удавалось прижать его, но потом снова одним движением он вдруг вырывался и бил, что было мочи. Времени у него оставалось немного, и он спешил, одновременно нанося несколько ударов…

Жизнь уходила из тела с каждым ударом сердца, на снегу расползалось большое вишневое пятно, но он был слишком здоров, чтобы умереть сразу…

– Здоровый… дьявол, – донеслось до него. – Помучились с ним.

Это наполнило его безумной гордостью. Оно немного опоздало, его признание, но все-таки пришло наконец. Теперь он получил все, что ему причиталось. Снова он стоял в строю и смотрел на людей, как равный и шел вместе со всеми напролом, через жизнь и смерть…»

Почему я назвал эту книгу контрреволюционной? Не только потому, что талантливый автор Виктор Кин, – пусть помимо своей воли – поставил человека и его желание жить полноценной жизнью – его энергетику – выше революции. Ведь если бы революции не было, рано или поздно Матвеев в похожей ситуации проделал тот же самый путь от «скуки» до своего последнего, решающего боя. Все могло быть иначе по форме, но не по содержанию его жизни. Если сравнить человеческую энергию с весенним ручейком, то человек и не познанное им самим его собственное «я» – только бумажный кораблик, плывущий по этому ручью. Тысячи, миллионы ручейков могут слиться в один (как и почему – уже другой вопрос) и тогда происходят революции, покорение Сибири или открытие Америки. Но человек не выбирает время, в которое он рождается на свет. Человеку свойственно сражаться за себя и суть в том, что, сражаясь, одни становятся миллиардерами, другие – революционерами, а третьи – святыми.

Самый прямой и наивный вопрос, который можно задать здесь: Матвеев плохой или хороший человек? Если кому-то не нравится Октябрьская революция, он, наверное, ответит, – плохой. Другие (не смотря хладнокровное убийство скупщика Жуканова) сочтут его хорошим. Но если мы будем судить о человеке, окрашенном временем в те или иные революционные цвета, не может быть и речи о его личной свободе. Ведь общеизвестно, что там, где нет свободы – там нет ответственности, и не может быть ни права, ни нравственности. Например, Кант говорит, что отрицать свободу человека – значит отрицать всю мораль. Но тогда получается, что… Судить Матвеева нельзя, потому что этот суд перечеркнет любую мораль какой бы она не была: сверхкоммунистической или супердемократической.

Что остается?.. Снова только первоисточник – энергетика человека. Весенний ручеек текущий неизвестно откуда и неизвестно куда. И бумажный кораблик, плывущий по нему.

Для справки: 3 ноября 1937 Виктор Кин арестован как «враг народа». Расстрельный приговор подписан 21 апреля 1938. Роман из времен первой мировой войны «Лилль», написанный лишь на три четверти, а также незаконченная повесть из жизни журналистов, написанные во время работы за рубежом, были конфискованы НКВД в 1937, равно как и весь архив писателя. Реабилитирован в 1956.

Дорога в Степи

Знание – столь драгоценная вещь, что его не зазорно добывать из любого источника.

Фома Аквинский (ок. 1224-1274)

Сюжет Чеховской повести «Степь» удивительно прост – купец и священник едут продавать шерсть и берут с собой мальчика Егорушку, чтобы он продолжил учебу в другом городе. Но поскольку мы говорим о революции и необходимой ей человеческой энергетике, на героев повести стоит взглянуть так, как смотрит наблюдатель через инфракрасный видоискатель: все, что дышит энергией, станет другого цвета, а то, что лишено ее – сольется с естественным фоном.

Героев переполненных энергией в повести трое: мальчик Егорушка, брат трактирщика Моисея Моисеевича Соломон и уже упомянутый выше извозчик Дымов. Энергетику остальных можно назвать обычной или природной, это энергетика сытых и довольных собой людей. Например, сопровождающий Егорушку «N-ский купец Иван Иваныч Кузьмичов… о чем-то сосредоточенно думал и встряхивал головою, чтобы прогнать дремоту; на лице его привычная деловая сухость боролась с благодушием человека, только что простившегося с родней и хорошо выпившего…» А о. Христофора Чехов, в приведенном выше отрывке письма, называет попросту «глупеньким». «Отец Христофор Сирийский, настоятель N-ской Николаевской церкви… влажными глазками удивленно глядел на мир божий и улыбался так широко, что, казалось, улыбка захватывала даже поля цилиндра; лицо его было красно и имело озябший вид».

В описании сопровождающих Егорушку купца и священника определенно есть что-то общее. И даже когда, казалось бы, Чехов говорит о том, в чем и чем не похожи эти два человека, в тексте прослеживаются четкие фоновые нотки, подчеркивающие именно одинаковость купца и священника, причем такие, словно автор описывает две стороны одной монеты.

Вот путешественники отдыхают на дневном привале.

«…Кузьмичов всегда, даже во сне и за молитвой в церкви, когда пели «Иже херувимы», думал о своих делах, ни на минуту не мог забыть о них, и теперь, вероятно, ему снились тюки с шерстью, подводы, цены, Варламов… Отец же Христофор, человек мягкий, легкомысленный и смешливый, во всю свою жизнь не знал ни одного такого дела, которое, как удав, могло бы сковать его душу. Во всех многочисленных делах, за которые он брался на своем веку, его прельщало не столько само дело, сколько суета и общение с людьми, присущие всякому предприятию. Так, в настоящей поездке его интересовали не столько шерсть, Варламов и цены, сколько длинный путь, дорожные разговоры, спанье под бричкой, еда не вовремя…»

Это суета. Если у Кузьмичева она – деловая, то у отца Христофора та, которая сопряжена с деловой и человеческим общением. Но суета, какой бы она не была, полностью лишена высшей человеческой энергетики, а значит и свободы. Жизнь Кузьмичева и отца Христофора течет как Волга, и она может влиться только в Каспийское море. Как бы не была огромна Степь дорога о. Христофора и купца Кузьмичева идет из пункта «А» в пункт «Б» со строго определенной целью – продать подороже шерсть.

На секунду прервусь. Кстати, «слово грех – перевод греческого слова αμαρτια которое буквально означает промах или непопадание в цель. Грех и есть несоответствие человека цели своего существования, неправильное осуществление человеческой природы…» (Azbyka.ru)

Значит, отсутствие свободы воли человека, его внутренняя выхолощенность деловыми заботами или пустое благодушие – грех? С учетом того, что грех рождает смерть, нам стоит поискать ее где-нибудь поблизости.

Снова вернемся к извозчику Дымову.

«…Один из подводчиков, шедших далеко впереди, рванулся с места, побежал в сторону и стал хлестать кнутом по земле. Это был рослый, широкоплечий мужчина лет тридцати, русый, кудрявый и, по-видимому, очень сильный и здоровый. Судя по движениям его плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое. К нему подбежал другой подводчик, низенький и коренастый… разразился басистым кашляющим смехом и закричал:

– Братцы, Дымов змея убил! Ей-богу!

…Кончив хлестать, русый Дымов поднял кнутом с земли и со смехом швырнул к подводам что-то похожее на веревку.

– Это не змея, а уж, – крикнул кто-то…»

Какое живое описание дает Чехов! «…По жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое». Хищная энергетика, лучше не скажешь.

Второй фрагмент:

«…Первый подбежал пить Дымов. Он пил со смехом, часто отрываясь от ведра и рассказывая Кирюхе о чем-то смешном, потом поперхнулся и громко, на всю степь, произнес штук пять нехороших слов. Егорушка не понимал значения подобных слов, но что они были дурные, ему было хорошо известно. Он знал об отвращении, которое молчаливо питали к ним его родные и знакомые… Он вспомнил убийство ужа, прислушался к смеху Дымова и почувствовал к этому человеку что-то вроде ненависти…

…Русый, с кудрявой головой, без шапки и с расстегнутой на груди рубахой, Дымов казался красивым и необыкновенно сильным; в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену. Он поводил плечами, подбоченивался, говорил и смеялся громче всех и имел такой вид, как будто собирался поднять одной рукой что-то очень тяжелое и удивить этим весь мир. Его шальной насмешливый взгляд скользил по дороге, по обозу и по небу, ни на чем не останавливался и, казалось, искал, кого бы еще убить от нечего делать и над чем бы посмеяться. По-видимому, он никого не боялся, ничем не стеснял себя и, вероятно, совсем не интересовался мнением Егорушки… А Егорушка уж всей душой ненавидел его русую голову, чистое лицо и силу, с отвращением и страхом слушал его смех и придумывал, какое бы бранное слово сказать ему в отместку…»

Дымова трудно представить без движения. Он – внутренне пуст и, казалось бы, замри он – его сила превратится в ветер или даже бурю.

На мой взгляд, Егорушка не любит Дымова не только за бранные слова, силу и насмешливый взгляд, а еще чисто интуитивно, как любой из нас «не любит» и пытается обойти стороной гудящую под напряжением трансформаторную будку.

Второй человек равный по энергетике Дымову – брат трактирщика Моисея Моисеевича – Соломон.

«Соломон… невысокий молодой еврей, рыжий, с большим птичьим носом и с плешью среди жестких кудрявых волос… Теперь при свете лампочки можно было разглядеть его улыбку; она была очень сложной и выражала много чувств, но преобладающим в ней было одно – явное презрение. Он как будто… ждал подходящей минуты, чтобы уязвить насмешкой и покатиться со смеху. Его длинный нос, жирные губы и хитрые выпученные глаза, казалось, были напряжены от желания расхохотаться… Сделав около стола свое дело, он пошел в сторону и, скрестив на груди руки, выставив вперед одну ногу, уставился своими насмешливыми глазами на о. Христофора. В его позе было что-то вызывающее, надменное и презрительное и в то же время в высшей степени жалкое и комическое, потому что чем внушительнее становилась его поза, тем ярче выступали на первый план его короткие брючки, куцый пиджак, карикатурный нос и вся его птичья, ощипанная фигурка…»

Если Дымов – весь внешнее движение, то Соломон его полная противоположность. При его внешней «птичьей ощипанности» и некрасивости («жирные губы, хитрые выпученные глаза») он полностью сосредоточен именно на своем внутреннем мире. Его движения – минимальны и вызваны, как правило, просьбой брата.

Объединяет Соломона и Дымова одно – они оба полностью открыты и для них нет никаких тайн. Соломон говорит о себе, что он лакей у брата, брат – у проезжающих, а те – лакеи у Варламова. Вот и вся, ободранная донельзя, до лакейской «глубины», тайна жизни Соломона.

Это отвратительно? Безусловно, да. Но давайте вспомним Рене Декарта и его ««Я сомневаюсь, значит мыслю; я мыслю, значит существую». Соломон – мыслит, правда, он ни в чем не сомневается. А купец Кузьмичев и о. Христофор? Они не мыслят вообще. И именно поэтому Соломон – даже не смотря на те черные краски, которым его рисует Чехов – гораздо умнее, а в чем-то и честнее, своих собеседников. Ну, и, конечно же, в силу отсутствия сомнений он энергичнее, сильнее и свободнее спутников Егорушки.

«…Немного погодя Егорушка сквозь полусон слышал, как Соломон голосом глухим и сиплым от душившей его ненависти, картавя и спеша, заговорил об евреях; сначала говорил он правильно, по-русски, потом же впал в тон рассказчиков из еврейского быта и стал говорить, как когда-то в балагане, с утрированным еврейским акцентом.

– Постой… – перебил его о. Христофор. – Если тебе твоя вера не нравится, так ты ее перемени, а смеяться грех; тот последний человек, кто над своей верой глумится.

– Вы ничего не понимаете! – грубо оборвал его Соломон. – Я вам говорю одно, а вы другое…»

Именно другое!.. Соломону не нужна «старая» вера, которую Гиппиус называет детской, ему нужна «вера со знанием». Поэтому Соломон и не отдал свои деньги брату, оставленные отцом, а сжег их. Ему, в его внутренних рассуждениях, нужен (и гораздо важнее!) человек и знания о нем, а не деньги.

Но сделали ли счастливым Соломона его знания?

«Никого он не любит, никого не почитает, никого не боится…», – говорит о нем брат Моисей Моисеич.

На мой взгляд, Соломон очень похож на «пламенного революционера» Льва Давидовича Троцкого. Дайте Соломону кожаную тужурку, пару томов Маркса, маузер (что, впрочем, не обязательно) и в итоге получится великолепный комиссар. Как остра, как яростна и свобода энергия Соломона! Он – субъективно честен?.. Безусловно, да, и до нелепости. Затем и палил деньги в печке. А когда жег, наверное, думал, что их слишком мало и нужно бы спалить все, чтобы люди не гнули друг перед другом спины.

Есть такая взрывчатка, которая называется «бинарной». Она состоит из двух компонентов и каждый из них сам по себе абсолютно безвреден. Но если их соединить вместе получится вещество огромной разрушительной силы.

Извозчик Дымов убил ужика… Мелочь! Но для этого нужно быть свободным от «иллюзий» и без малейшего колебания использовать свою энергию пусть на маленькое, но злое дело. Соломон спалил деньги. Не велик «подвиг», но для этого тоже нужно быть свободным. Меньше чем через тридцать лет найдется сила, которая объединит извозчика и брата трактирщика. И я имею в виду не только российский октябрь 1917 года. Здесь можно снова вспомнить киевский майдан 2014.

Свобода!..

Революция!..

Очищение!..

И разве не были правы те, совершал их? Были! Но правы с точки зрения «знаний» полученных через левое плечо от того, кто всегда прячется сзади человека. А рядом с революционерами были благодушные и вялые «о. Христофоры» и погрязшие в делах «купцы Кузьмичевы». На одну силу не нашлось другой.

Как написали бы раньше, увы, нам! Мы слишком много говорим о «силе права» и, как цивилизованные люди, учимся презирать «право силы». Но, вдумайтесь, упало ли бы пресловутое яблоко на голову Ньютона, если бы его не потянула вниз сила тяготения? По какому закону падало яблоко: под действием силы тяжести – права силы – или по некоей «силе права»?

Наверное, тут нужно вспомнить о разуме человека. Но разум – не отвлеченное понятие, и «голова профессора Доуэля» – человека, состоящего только из головы – изобретение фантаста Александра Беляева.

«… О. Христофор снял рясу, пояс и кафтан, и Егорушка, взглянув на него, замер от удивления. Он никак не предполагал, что священники носят брюки, а на о. Христофоре были настоящие парусинковые брюки, засунутые в высокие сапоги, и кургузая пестрядинная курточка. Глядя на него, Егорушка нашел, что в этом неподобающем его сану костюме он, со своими длинными волосами и бородой, очень похож на Робинзона Крузе. Разоблачившись, о. Христофор и Кузьмичов легли в тень под бричкой, лицом друг к другу, и закрыли глаза. Дениска, кончив жевать, растянулся на припеке животом вверх и тоже закрыл глаза.

– Поглядывай, чтоб кто коней не увел! – сказал он Егорушке и тотчас же заснул.

Наступила тишина…»

Жаль!.. Мне почему-то очень жаль, что о. Христофор и в самом деле не был Робинзоном Крузо. Почему?.. Вот что говорит о себе о. Христофор:

«– М-да… – согласился о. Христофор, задумчиво глядя на стакан. – Мне-то, собственно, нечего Бога гневить, я достиг предела своей жизни, как дай Бог всякому… Живу со своей попадьей потихоньку, кушаю, пью да сплю, на внучат радуюсь да Богу молюсь, а больше мне ничего и не надо. Как сыр в масле катаюсь и знать никого не хочу. Отродясь у меня никакого горя не было и теперь ежели б, скажем, царь спросил: "Что тебе надобно? Чего хочешь?" Да ничего мне не надобно! Все у меня есть и все слава Богу. Счастливей меня во всем городе человека нет…»

А вот отрывок из книги Даниэля Дефо «Робинзон Крузо»:

«… Особенно сильно терзали меня мысли на второй и на третий день моей болезни, и в жару лихорадки, под гнетом жестоких угрызений, из уст моих вырвались слова, похожие на молитву, хотя молитвой их нельзя было назвать. В них не выражалось ни надежд, ни желаний; то был скорее вопль слепого страха и отчаяния. Мысли мои были спутаны, самообличение – беспощадно; страх смерти в моем жалком положении туманил мой ум и леденил душу; и я, в смятении своем, сам не знал, что говорит мой язык. То были скорее бессвязные восклицания в таком роде: «Господи, что я за несчастное существо! Если я расхвораюсь, то, конечно, умру, потому что кто же мне поможет! Боже, что станется со мной?» Из глаз моих полились обильные слезы, и долго потом я не мог вымолвить ни слова…» (Даниэль Дефо, «Робинзон Крузо»).

Графиня Драницкая

«Серафима. Что это было, Сережа, за эти полтора года? Сны? Объясни мне. Куда, зачем мы бежали?.. Я хочу все забыть, как будто ничего не было!..»

«Бег» Михаил Булгаков.

Стремительный приезд на постоялый двор графини Драницкой ломает спокойную и полусонную картину. «Впечатление, произведенное приездом графини, было, вероятно, очень сильно, потому что даже Дениска говорил шепотом…» Красавице-графине-графине, как и всем остальным, нужен купец Варламов. Между делом она успевает заметить мальчика.

«…Егорушка протер глаза. Посреди комнаты стояло, действительно, сиятельство в образе молодой, очень красивой и полной женщины в черном платье и в соломенной шляпе… Вдруг, совсем неожиданно, на полвершка от своих глаз, Егорушка увидел черные, бархатные брови, большие карие глаза и выхоленные женские щеки с ямочками, от которых, как лучи от солнца, по всему лицу разливалась улыбка. Чем-то великолепно запахло.

– Какой хорошенький мальчик! – сказала дама. – Чей это? Казимир Михайлович, посмотрите, какая прелесть! Боже мой, он спит! Бутуз ты мой милый…

И дама крепко поцеловала Егорушку в обе щеки, и он улыбнулся и, думая, что спит, закрыл глаза…»

Революция в России – не смотря на чеховское неверие в нее – все-таки совершится и если после гражданской войны, Егорушка наверняка оказался в далеком Константинополе. Что и кого он вспоминал в своих снах? Скорее всего графиню Драницкую… Ушедшую Россию. Той, которой уже больше никогда не будет.

Здесь любопытно и вот что. Мальчик Егорушка и графиня Драницкая – антагонисты извозчика Дымова и Соломона. Богатырю-извозчику и умному еврею противостоят женщина и мальчик. Трудно сказать, как сложится жизнь первых двух (возможно Дымов и сопьется, а Соломон угодит в сумасшедший дом, ведь далековато еще до революции), но Чехов, собираясь продолжить «Степь», писал, что «графиня Драницкая живет прескверно…» Виной тому некий Казимир Михайлович, который «здорово обирает ее». Что же касается Егорушки, то Григорович советовал Чехову продолжить «Степь» и «описать семью и в ней 17-летнего юношу, который забирается на чердак и там застреливается… Такой сюжет заключает в себе вопрос дня; возьмите его, не упускайте случая коснуться наболевшей общественной раны; успех громадный ждет Вас с первого же дня появления такой книги» (ГБЛ; Слово, сб. 2, стр. 209).

Удивительно?.. Да! Тут дело даже не в том, что сейчас никто не вспомнит ту «наболевшую общественную рану», ради которой юнец пустил бы себе пулю в лоб, а в том, что в реальной жизни обязательно появятся новые «Дымовы» и «Соломоны», а вот силы, противостоящие им в «Степи», по самому Чехову, сходят на нет.

Ночь, длинные ножики и скучное человеческое счастье

«Странная она какая-то», – Чехов в письме о «Степи» Леонтьеву (Щеглову) 22 января 1888 г.

Обоз останавливается на ночь в степи. Дымов рассказывает страшную историю о том, как косари «изрезали» купцов.

«…Дымов стал на колени и потянулся.

– Да, – продолжал он, зевая. – Все ничего было, а как только купцы доехали до этого места, косари и давай чистить их косами. Сын, молодец был, выхватил у одного косу и тоже давай чистить… Ну, конечно, те одолели, потому их человек восемь было…»

Его рассказ короток и конкретен. Дымов не сопереживает ни купцам, ни разбойникам.

К костру выходит незнакомый человек.

«…Все при первом взгляде на него увидели прежде всего не лицо, не одежду, а улыбку. Это была улыбка необыкновенно добрая, широкая и мягкая, как у разбуженного ребенка, одна из тех заразительных улыбок, на которые трудно не ответить тоже улыбкой… Это был высокий хохол, длинноносый, длиннорукий и длинноногий; вообще все у него казалось длинным и только одна шея была так коротка, что делала его сутуловатым…»

После короткого знакомства человека приглашают присесть у костра. В разговоре с возчиками гость – Константин – рассказывает о своей необыкновенной любви к женщине и борьбе за свое счастье.

«…Константин откинул назад голову и закатился таким мелким, веселым смехом, как будто только что очень хитро надул кого-то.

– Гляжу, она с парубками около речки, – продолжал он. – Взяло меня зло… Отозвал я ее в сторонку и, может, с целый час ей разные слова… Полюбила! Три года не любила, а за слова полюбила!

– А какие слова? – спросил Дымов.

– Слова? И не помню… Нешто вспомнишь?..»

Удивительна реакция слушателей на этот рассказ и особенно реакция Дымова:

«…При виде счастливого человека всем стало скучно и захотелось тоже счастья. Все задумались. Дымов поднялся, тихо прошелся около костра и, по походке, по движению его лопаток, видно было, что он томился и скучал. Он постоял, поглядел на Константина и сел… Дымов подпер щеку рукой и тихо запел какую-то жалостную песню. Константин сонно улыбнулся и подтянул ему тонким голоском. Попели они с полминуты и затихли…»

Здесь очень интересно то, что все герои «Степи» воспринимают счастье как что-то скучное и малоподвижное, как застоявшуюся теплую воду в пруду. Оно не освежает, а усыпляет. И поэтому оно чуждо активному Дымову. Ведь «попели с полминуты и затихли». Тут уместно вспомнить революционера Матвеева из «По ту сторону» Виктора Кина, ведь жизнь в доме влюбленной в него Вари тоже кажется ему скучной. Ручеек человеческой энергетики не хочет течь в застоявшийся пруд. И он течет туда, куда его направляют другие силы.

Чем все-таки «странна» чеховская «Степь»?

Я не вижу в рассказе Константина о любви никакой поэтики. Скорее, он рассказывал о своем упрямом стремлении к счастью. А «слова забыл…» это все равно, что забыть дорогу, которая и привела человека к его счастью. Но возможно ли такое?..

Ночь… Необъятная, как мир, степь. Горит костер и человек рассказывает о счастье. На мой взгляд, тут стоит задуматься и о беззащитности этого счастья. Россия тысячу лет воевала со Степью и называла его Диким Полем. Конечно, уже давно исчезли половцы и монголы, а разбойники, о которых рассказывал Дымов, не такие уж частые гости в Степи. Да и сами возчики, рассказывая друг другу страшные истории, не боятся Степи.

Война

Я столько раз видала рукопашный,

Раз наяву. И тысячу – во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Юлия Друнина

Наступает следующая одна ночь и это уже не тихая ночь, а канун сильнейшей грозы.

«…Подводчики… варили кашу. На этот раз с самого начала во всем чувствовалась какая-то неопределенная тоска. Было душно; все много пили и никак не могли утолить жажду. Луна взошла сильно багровая и хмурая, точно больная; звезды тоже хмурились, мгла была гуще, даль мутнее… »

Предгрозовое состояние природы люди переносят по-разному.

«…У костра уж не было вчерашнего оживления и разговоров.

…Дымов лежал на животе, молчал и жевал соломинку; выражение лица у него было брезгливое, точно от соломинки дурно пахло, злое и утомленное…

… Дымов выхватил из рук Емельяна ложку и швырнул ее далеко в сторону. Егорушка, давно уже ненавидевший Дымова, почувствовал, как в воздухе вдруг стало невыносимо душно, как огонь от костра горячо жег лицо; ему захотелось скорее бежать к обозу в потемки, но злые, скучающие глаза озорника тянули его к себе. Страстно желая сказать что-нибудь в высшей степени обидное, он шагнул к Дымову и проговорил, задыхаясь:

– Ты хуже всех! Я тебя терпеть не могу!.. На том свете ты будешь гореть в аду! Я Ивану Иванычу пожалуюсь! Ты не смеешь обижать Емельяна!

– Тоже, скажи пожалуйста! – усмехнулся Дымов. – Свиненок всякий, еще на губах молоко не обсохло, в указчики лезет. А ежели за ухо?

Егорушка почувствовал, что дышать уже нечем; он – никогда с ним этого не было раньше – вдруг затрясся всем телом, затопал ногами и закричал пронзительно:

– Бейте его! Бейте его!

Слезы брызнули у него из глаз; ему стало стыдно, и он, пошатываясь, побежал к обозу. Какое впечатление произвел его крик, он не видел. Лежа на тюке и плача, он дергал руками и ногами, и шептал:

– Мама! Мама!

И эти люди, и тени вокруг костра, и темные тюки, и далекая молния, каждую минуту сверкавшая вдали, – все теперь представлялось ему нелюдимым и страшным. Он ужасался и в отчаянии спрашивал себя, как это и зачем попал он в неизвестную землю, в компанию страшных мужиков? Где теперь дядя, о. Христофор и Дениска?..»

Чехов называет Степь «неизвестной землей». А на неизвестной земле, как правило, живут неизвестные и непонятные люди.

Чуть позже Дымов все-таки подошел к мальчику. Но не затем, чтобы извиниться, а затем, чтобы подставить лицо для удара. Дымову снова скучно и ему не нужно «скучного счастья» Константина, как точно также такого же счастья не нужно инвалиду-революционеру Матвееву и брату трактирщика Моисея Моисеича Соломону. Ни у Дымова, ни у Матвеева, ни у Соломона нет понятия о добре и зле. Для них все делится на «скучно» и «не скучно», и даже мысль Матвеева «признают ли меня равным или нет» значит то, будет ли ему «скучно» или нет.

Следующим вечером в Степи начинается большая гроза.

«…Страшная туча надвигалась не спеша, сплошной массой; на ее краю висели большие, черные лохмотья; точно такие же лохмотья… Этот оборванный, разлохмаченный вид тучи придавал ей какое-то пьяное, озорническое выражение…

– Скушно мне! – донесся с передних возов крик Дымова, и по голосу его можно было судить, что он уж опять начинал злиться. – Скушно!

Вдруг рванул ветер и с такой силой, что едва не выхватил у Егорушки узелок и рогожу; встрепенувшись, рогожа рванулась во все стороны и захлопала по тюку и по лицу Егорушки…»

Буря оказалась настолько сильной, что мальчику почудилось, что он остался один в темноте. Его пугают молнии и разряды грома. Потом Егорушка увидел новую опасность: «за возом шли три громадных великана с длинными пиками. Молния блеснула на остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были люди громадных размеров, с закрытыми лицами, поникшими головами и с тяжелою поступью…»

Егорушка настолько перепугался, что «уж не крестился, не звал деда, не думал о матери и только коченел от холода и уверенности, что гроза никогда не кончится…»

Степь показала всю свою воинственную мощь. Все: дорога, рассказы возчиков у костра, о. Христофор, Кузьмичев, счастливый Константин – все это растворила и заслонила собой чудовищная гроза.

Гроза в «Степи» – чеховский прообраз революции, тем более что во тьме появляются фигуры великанов с пиками?.. И да, и нет. Да потому что Чехов-художник понимал и видел больше, чем Чехов-человек. А нет, потому что гроза кончается и Егорушка видит, что великаны «оказались обыкновенными мужиками, державшими на плечах не пики, а железные вилы». Да и так лишь редки сильные грозы в Степи?

Или все-таки «да»?.. Ведь писал же Чехов, что русская жизнь бьет русского человека так, что мокрого места не остается, бьет на манер тысячепудового камня. «В Западной Европе люди погибают оттого, что жить тесно и душно, у нас же оттого, что жить просторно… Простора так много, что маленькому человечку нет сил ориентироваться…» (Григоровичу о 5 февраля 1888 года)

Что ж, действительно, когда тебя бьют или когда вокруг тебя необозримый простор и в самом деле трудно сориентироваться. И не потому ли так бессмысленны и беспощадны русские бунты? Но в 1917 году все-таки нашлась сила, которой удалось пересилить – нет, не беспощадность! – но бессмысленность бунта и превратить его в революцию. Как?.. Как удалось большевикам объединить, казалось бы, заведомо несоединимое, как вода и масло – людей типа Дымова и Соломона? Ответ прост. Во-первых, не их самих (уж слишком они малограмотны), а их детей. Герои «По ту сторону» Бейзас и Матвеев – уже следующее поколение героев «Степи». Энергетика этих людей осталась такой же сильной, но если раньше она была похожа на бурный океан разнонаправленных векторов движения, то теперь – на широкую, могучую реку, текущую в одном направлении.

Революция умеет многое. А главное, она умеет объединять людей: монархистов и кадетов, большевиков и анархистов, физиков и лириков, атеистов и верующих против «скучного счастья» жизни, о котором говорилось выше. Иными словами революция объединяет «бога» и дьявола во имя себя самой. Ведь недаром же Достоевский, обдумывая продолжение «Братьев Карамазовых», сделал своего самого чистого и сердечного героя Алешу – революционером, а в романе Булгакова «Мастер и Маргарита» Воланд пытается сыграть роль бога.

Кстати, о киевском Майдне-2014. Разве не было попов на его сцене перед беснующейся толпой?

Иван Каляев

Любить тогда, когда, казалось бы, разум может только презирать и ненавидеть, это – Крест.

Любить тогда, когда в сердце уже нет даже капельки тепла и надежды, это – Дорога.

Любить с немым шепотом: «Прости их, Господи, ибо они не ведают что творят!..», это – Голгофа.

Любить… Любить уже почти не понимая зачем и почему это нужно, теряя рассудок от боли, страданий и сиюминутного торжества зла; любить на последнем судорожном выкрике: «Господи, почему ты оставил меня?!»… Но – любить! Это уже – Вера.

2 февраля 1905 года террорист Каляев не бросил бомбу в карету великого князя Сергея, потому что увидел в ней жену князя Елизавету и его детей.

Вот что пишет об этом Борис Савинков в «Воспоминаниях террориста»:

«…Каляев прошел в Александровский сад. Подойдя ко мне, он сказал:

– Я думаю, что я поступил правильно, разве можно убить детей?..

От волнения он не мог продолжать. Он понимал, как много он своей властью поставил на карту, пропустив такой единственный для убийства случай: он не только рискнул собой, – он рискнул всей организацией. Его могли арестовать с бомбой в руках у кареты, и тогда покушение откладывалось бы надолго. Я сказал ему, однако, что не только не осуждаю, но и высоко ценю его поступок…»

Савинкова совершенно не волнуют моральные проблемы, он думает о том, что Каляев «рискнул всей организацией». Он утешает «террориста-гуманиста» как маленького ребенка – ложью. Савинков терпелив и он добивается своего. 4 февраля, на территории Кремля, Каляев все-таки бросил бомбу.

А вот довольно любопытные характеристики, которые дает Савинков двум революционерам-террористам, Каляеву и Сазонову:

«Сазонов был социалист-революционер, человек, прошедший школу Михайловского и Лаврова, истый сын народовольцев, фанатик революции, ничего не видевший и не признававший кроме нее. В этой страстной вере в народ и в глубокой к нему любви и была его сила. Неудивительно поэтому, что вдохновенные слова Каляева об искусстве, его любовь к слову, религиозное его отношение к террору показались Сазонову при первых встречах странными и чужими, не гармонирующими с образом террориста и революционера. Но Сазонов был чуток. Он почувствовал за широтою Каляева силу, за его вдохновенными словами – горячую веру, за его любовью к жизни – готовность пожертвовать этой жизнью в любую минуту, более того, – страстное желание такой жертвы. И все-таки, в первый из наших харьковских дней, Сазонов, встретив меня в Университетском саду, подошел ко мне с такими словами:

– Вы хорошо знаете «Поэта»? Какой он странный.

– Чем же странный?

– Да он, действительно, скорее поэт, чем революционер…»

Факт: двое совершенно разных людей объедены одним общим делом. То есть если бы не революционный террор, Сазонов и Каляев никогда не нашли общего языка.

В романе Кина «По ту сторону» Бейзас и Матвеев – та же самая ситуация. Когда Матвеева ранят, он остается в полном одиночестве, потому что негоден для «дела». Нет, товарищи не оставляют его совсем, но Матвеев страдает именно от одиночества. А пытаясь доказать свою способность к борьбе – он гибнет с бесстрашием достойным христианского мученика. Но отдать свою жизнь только за то, чтобы доказать, что ты все-таки способен к борьбе – мало. Нужна еще вера.

В «Степи» Чехова мы видим, что семена уже брошенные в землю: Соломон яростно отрицает веру своих отцов, у него она «другая». А Дымова, который еще хотя и может повиниться перед обиженным мальчишкой («На бей!») или «затянуть какую-то жалобную песню», спокойно рассказывает об убийстве купцов и сам, без нужды, убивает ужа. Дымов – вне веры, она только прикасается к его душе и сердцу и тут же уходит от этой «скуки». Я уже говорил, что между двумя этими персонажами – Соломоном и Дымовым – казалось бы, нет ничего общего. Но сила, способная объединить их все-таки нашлась… Если общество людей сравнить с каменной стеной, то февральская революция 1917 года сначала ударила по ней кулаком. Позже, по той же стене били уже растопыренными пальцами, ломая и выворачивая их и не потому что появились «красные» и «белые» и полилась кровь, а потому что время морально лживых «утешений» Савинкова прошло.

На картине Делакруа «Свобода на баррикадах» посвященной революции 1830 года, художник написал лицо женщины со знаменитой парижской революционерки – прачки Анны-Шарлотты, которая вышла на баррикады после гибели брата от рук королевских солдат и убила девятерых гвардейцев.

Один человек (брат Анны) плюс девять гвардейцев – десять человек.

У человека – десять пальцев. Вы слышите хруст их костей?..

И последнее, Свобода у Делакруа босая – так в Древнем Риме было принято изображать богов. Что ж, свершилось!.. Бог взял винтовку и сошел на землю, правда, не для того, чтобы быть распятым. Да, он способен на жертву, но Бог ли он или тот, который может только играть роль Бога?..

P.S. В начале предыдущей главы я вставил четыре строчки поэтессы Юлии Друниной. Напомню читателю, что она, видевшая ужасы Великой Отечественной Войны, покончила жизнь самоубийством 21 ноября 1991 года.

Вот одно из ее последних стихотворений, посвященных «демократической революции» того же года:

Ухожу, нету сил. Лишь издали

(Все ж крещенная!) помолюсь

За таких вот, как вы, – за избранных

Удержать над обрывом Русь.

Но боюсь, что и вы бессильны.

Потому выбираю смерть.

Как летит под откос Россия

Не могу, не хочу смотреть!

Повторюсь: если талант, который немыслим без дара предвидения, – язык, которым Бог разговаривает с людьми, над этими строчками и чеховской «Степью» стоит задуматься…

Content

Котов Алексей Николаевич Записки церковного сторожа