Таран Хант

Похититель бессмертия

Taran Hunt

The Immortality Thief

© Е. Трубецкая, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

1. Безымянный корабль и умирающая звезда

Ничто, в котором болтаешься между здесь и там во время сверхсветового прыжка, на самом деле не является адом. Ад – это когда нет ни Бога, ни других людей, что-то в этом роде. А сверхсветовые двигатели просто… ну, как будто схватили пространство и дернули его вперед, словно простыню, а наш корабль застрял в мятых складках.

Но ощущалось это как истинный ад. В промежутке между прыжком и выходом пространство словно сузилось. Сидя один в кабине, я пытался сморгнуть блики, плавающие перед глазами. Отблески нестерпимо яркой вспышки, полыхнувшей перед самым прыжком: будто Вселенная скомандовала «Стоп!» за миг до того, как я нажал рычаг. Когда эти блики рассеялись, в иллюминаторе была одна лишь тьма.

В которой раз я пожалел, что Бенни выбрал корабль с такой тесной кабиной. Места хватало только для пилота, то есть для меня. Остальных отсюда было даже не видно, а повернуться и посмотреть я не мог: проскочил бы точку выхода. Нельзя было даже никого окликнуть: стоило чуть отвлечься – и промахнешься.

Впрочем, все и так молчали. Словно на корабле никого, кроме меня, не было. Что я там говорил про ад – «это когда никого и ничего нет»?

Ничего, кроме тьмы за передним иллюминатором. Ни стен, ни пола, ни потолка. И все же я чувствовал, как пространство вокруг сужается, словно сходятся края могилы, как начинает давить клаустрофобия. А я совсем один, и…

Вот она, точка выхода. Я переключил двигатели, и тьма в иллюминаторе словно взорвалась, расцвела ярким, мощным светом. Я продолжал постепенно выходить из прыжка, медленно разворачивая корабль, регулируя гравитатор. Когда мы перестали обгонять свет, я посмотрел прямо перед собой и увидел чудо.

Мы вышли совсем рядом с заброшенным кораблем. Это потому, что я отличный пилот и летаю так же классно, как выгляжу. Ну и потому, что мне дали очень четкие координаты этого заброшенного судна. Оно медленно, величественно вращалось впереди, и древний, испещренный выбоинами металл бортов тускло поблескивал в слепящем свете близкой распухшей звезды.

Звезды, которая вот-вот взорвется сверхновой.

Досадно, что из-за вышеупомянутой тесноты я был единственным, кто это видел.

– А что, у этого корабля и правда нет имени? – выдохнув, спросил я.

В ответ раздался лишь скрип ремней-стабилизаторов. Я вывернул шею так, чтобы глянуть на остальных в маленькой каюте: Бенни с закрытыми глазами прислонился спиной и затылком к стене, Квинт маленькими побелевшими ручками вцепилась в стабилизатор, а Лия, оседлав скамью, разложила на ней детали разобранной пушки и протирала их.

– Ну так что, – повторил я, – как он называется?

– У него нет имени, – ответила Квинт.

– Неужели?

Я повернулся обратно к иллюминатору: пора было подстраиваться под вращение корабля, чтобы нашу «Гадюку» не шарахнуло о его борт, а нас не измельчило, как сыр на терке.

– Наверное, когда-то было. У каждой важной вещи есть имя.

«Гадюку» тряхнуло: ну да, я действительно поторопился сменить наклон. Но управлять кораблем – это как говорить на чужом языке. Есть строгие правила, которым надо следовать, чтобы не ошибаться в грамматике, но, если уловить суть, начнешь говорить «с лету», и тебя отлично поймут.

– Я знал девочку, которая удочерила камень, – сказал я, – и нарисовала на нем глазки. Знаете, как назвала?

– И как же? – Судя по тону, Лия ожидала концовки, что по кульминации будет равна взрыву мины.

– Роксаной.

– Будь любезен, завязывай с именами и удели внимание стыковке, – велела Квинт.

Соприкосновение с древним судном было самой опасной частью полета. Если я слишком сильно сброшу скорость или, наоборот, прибавлю, мы не зафиксируемся четко и плотно. Корабль будет «козлить», а в космосе это отнюдь не такая безопасная забава, как, например, в гравитационном колодце. Здесь это вызовет повреждения корпуса, утечку воздуха и неминуемую гибель. Наверное, поэтому Квинт так нервничала. Совершенно зря: это же не сверхсветовой прыжок. Я вел корабль, контролировал его движение. И был хорош в этом деле.

Мы подошли еще ближе, я нажал рычаг, и «Гадюка» выпустила манипуляторы захвата, разжимающиеся, словно когти. В иллюминатор было видно только широкую плоскую поверхность корпуса – изъеденную солнечным ветром и побитую космическим мусором. За тысячу лет обшивка успела прохудиться, сквозь пробоины виднелись внутренние перегородки и элементы каркаса. Древняя и мощная машина, которую бросили здесь тысячу лет назад. У этого корабля должно было быть имя, хоть никто из ныне живущих, наверное, его не помнит.

– Я буду называть его «Безымянный», – решил я.

– Ну, он же такой и есть, верно? – отозвалась Лия.

«Гадюка» теперь подобралась совсем близко. Я быстро ввел нужную команду на панели управления, и манипуляторы захвата сомкнулись, корабль слегка дрогнул. Успешно.

– А имена так и даются, – сказал я, запуская программу, которая начнет стыковку и откроет шлюзовой отсек в дальнем конце корабля. – Или, по крайней мере, раньше давались. Мы, то есть люди, используем в качестве имен определенный набор слов, взятый из старого языка. Например, «Бенни», или «Квинт», или «Лия», или «Шон». – Да, можно было бы просто пробить корпус «Безымянного» нашим стыковочным кольцом, но, если на нем есть шлюз, лучше уж воспользоваться им. – Но исходно имена – это просто описания. Притти[1], например, или Уиллоу[2], или…

– Шон, – сказал Бенни, – заткнись, а?

«Гадюка» перестала раскачиваться, я выключил двигатели и обернулся. Остальные забрали свои вещи и двинулись в сторону круглого люка на потолке – там был передний шлюзовой отсек. Бенни уже стоял под ним, стуча по клавиатуре настенного компьютера. Ортез у него на запястье чуть поблескивал. Бенни был изобретатель. Да-да, необходимость – мать изобретений и все такое. И он, и я выросли в изгнании, вдали от оккупированного родного мира. У нас не было денег, чтобы что-то купить, вот он и выучился делать все нужное сам. Например, этот уникальный ортез со встроенной мелкокалиберной однозарядной пушкой – радикальное средство самообороны на крайний случай.

– Давление близко к атмосферному, кислорода достаточно, температурный диапазон безопасный, – сообщил Бенни, глядя на монитор. – Скафандры не понадобятся.

Он нажал кнопку, и раздалось тихое шипение: люк открывался. Воздух двух кораблей начал смешиваться, застывшую атмосферу «Безымянного» потревожили впервые за тысячу лет. И вот Бенни, мой старый друг, самый близкий мне человек и последний выживший из моего города, шагнул на навесную лестницу и стал подниматься. Вскоре ноги его исчезли из виду, когда он добрался до верха и вылез.

Следующей была Квинт, но она не спешила подниматься – медлила, глядя в темный провал, ведущий в чужой корабль. При виде ее безмолвного ужаса я ощутил прилив сострадания, хотя из них троих меньше всех должен был жалеть ее. Но я знал, каково это, быть одиноким и напуганным.

– Он вряд ли укусит, – сказал я, чтобы ее подбодрить. – Опыт мне подсказывает, что космические корабли не кусаются. Чаще всего.

Квинт глянула на меня с брезгливой жалостью, словно я был роботом, которого плохо собрали на заводе, и теперь он несет всякую чушь. Она последовала вслед за Бенни.

– И как тебя такого вообще занесло сюда вместе с нами? – поинтересовалась Лия, но без особого интереса. Не дожидаясь ответа, она последовала за Квинт.

Я остался один. В «Гадюке» было тихо, точно в гробу. Словно ее, как «Безымянный», покинули много-много лет. Я поспешно полез вверх за остальными.

Морозные узоры проступили на перилах лестницы там, где они примыкали к корпусу «Безымянного», за сотни лет выстудившегося в вакууме почти до абсолютного нуля, прежде чем наша «Гадюка» подняла здесь температуру на пару сотен градусов по Кельвину. Я быстро преодолел этот холодный рубеж, вылез из люка в полу на тусклый красноватый свет. Одна стена помещения представляла собой сплошное окно, от пола до потолка. Точнее, раньше представляла, пока время и космический мусор не истерли его до потери прозрачности. Теперь окно превратилось в мутный кусок пластика, сквозь который нельзя было разглядеть ничего, кроме рассеянного сияния гибнущей звезды, по орбите которой вращался «Безымянный».

Кроме нее, других источников света здесь не было. Некоторые компьютеры «Безымянного», может быть, и работали, но вот лампы погасли давным-давно. Длинное, темное, тихое и пустое помещение напоминало жертвенный зал перед входом в гробницу. Покрытые пятнами стены потрескались и крошились. Я закашлялся.

– Не забывайте, – громко сказала Квинт, когда я вылез, – до взрыва сверхновой всего неделя, и мы должны сначала полностью осмотреть корабль. Все, что найдете по пути и захотите забрать, – ваше. Но главное – найти данные.

Или столкнуться с последствиями – ужасными, гибельными, катастрофическими. Спасибо, Квинт, мы в курсе. Не удостоив ее ответом, я стал осматривать зал в поисках чего-нибудь полезного, и луч фонарика скользнул по надписи, вырезанной в дальней стене.

Я поспешил туда, встал на колени и пробежался пальцами по царапинам в металле. Это, несомненно, были буквы, хоть и не те, что я знал с детства. Они не принадлежали ни к одному из ныне используемых языков: ни к моему родному кийстромскому, ни к сестринскому классическому, на котором я теперь был вынужден говорить. Нет, это был исчезнувший, мертвый язык, причем уже тысячу лет мертвый. Аменг. Здесь, прямо у меня перед глазами.

Я снова провел пальцами по буквам, вырезанным кем-то, чей прах я, возможно, сейчас вдыхал. Послание, которое никто не читал целое тысячелетие, пока не явился я. Словно именно для меня его и оставили. Я тщательно ощупывал буквы, и они складывались в слова.

ЭТО ПРАВДА.

Справа что-то зашуршало. Бенни, подумал я, или Лия. Глядят, можно ли отковырять что-нибудь годное. Я приник еще ближе к стене и давно забытым буквам на ней.

МЫ БУДЕМ ЧУДОВИЩАМИ.

Шорох стал громче.

ОТРЕЗАННЫМИ ОТ МИРА.

Кусок металла отвалился от стены рядом со мной, цимбалом звякнул об пол. От неожиданности я отшатнулся, не удержал равновесия и упал назад, больно ударившись об пол ладонями.

Из стены протянулись грязные скрюченные пальцы с обломанными пожелтевшими ногтями. Потом появилась голова с темными, свалявшимися волосами, падающими на лицо и плечи.

Существо, обитающее в заброшенном корабле, вылезло целиком и свалилось на пол. Потом поднялось на ноги и убрало волосы с лица. Это была женщина, в полумраке выделялось ее худое костистое лицо с огромными янтарными глазами, полными голода.

Все, кто шевелился, замерли на месте. Мы изумленно уставились на нее, а она – на нас.

Затем она запрокинула голову и закричала.

2. Щедрое предложение для трех заключенных

Внесем ясность: считалось, что корабль полностью необитаем. Будь иначе, нас ни за что бы сюда не послали.

За неделю до того, как женщина-призрак оглушила меня своим криком на заброшенном космическом корабле, какие-то господа в строгих костюмах пришли около полуночи и забрали меня из камеры. Нет, я не знал наверняка, что республиканские власти на планете Парнас любят «избавляться» от беженцев-нелегалов – зачастую воров и несостоявшихся, но раскаявшихся убийц. И все же такая вероятность не была равна нулю. Но меня и раньше преследовали всякие авторитетные личности, так что я знал, что паниковать раньше времени не стоит. Меня завели в какой-то грузовой лифт, он долго ехал и вдруг остановился между этажами. Мы вышли в пустой коридор без камер наблюдения. Это стало самым интересным событием за последнюю неделю, с того момента, как нас арестовали. Тогда толпа копов орала нам приказы на классическом сестринском, но так отрывисто и с таким сильным республиканским акцентом, что я с трудом понимал, чего они хотят. Потом, правда, сообразил – когда нам с Бенни приставили стволы к головам.

– Где Бенни? – спросил я, когда мы пошли по коридору, но ответа не дождался.

Может, они не понимают этот язык? Или понимают, но не говорят на нем? Я повторил свой вопрос на кийстромском, илленийском и патрианском. И даже вроде бы на местной форме языка жестов. Но они так и не подали виду, что понимают. Это означало одно – меня намеренно игнорировали. Что ж, я привык. После порабощения моей родины уцелела лишь горстка кийстромцев, которые, наверное, давно рассеялись по Республике. А здешние власти решили притворяться, будто ничего не случилось, не желая признавать, что они бросили нашу планету на произвол судьбы. Здесь нормой было захлопывать двери и отводить глаза при виде нас, но меня эта притворная слепота обмануть не могла.

Мой конвой остановился перед закрытой дверью. Самой обычной, ничем не отличающейся от других дверей в этом коридоре без камер. Но мне почему-то не хотелось, чтобы она сейчас открылась.

– Вы знали, что существуют диалекты языка жестов? – спросил я своих провожатых, не сводя глаз с дверной ручки. – Спасибо Посланникам за существование унифицированной версии, но даже она имеет региональные особенности. Принцип тот же, что и в устных диалектах…

Один из охранников повернул ручку, открыл дверь и с силой пихнул меня внутрь. Еле удержавшись на ногах, я обвел взглядом хорошо обставленный кабинет, в углу которого стоял…

– Бенни.

Он теребил ортез на запястье – самый простой, больничный, который ему выдали взамен родного огнестрельного. Услышав мой голос, поднял голову, поджал губы. Ну и взгляд. Я словно налетел на кирпичную стену.

В кабинете было еще двое, их я видел впервые. На обитом кожей красивом стуле задом наперед сидела женщина в точно такой же тюремной робе, как у нас с Бенни. При виде нее почему-то представился ржавый нож рядом с блестящим серебряным. Она мне сразу понравилась. Позже я узнал, что ее зовут Лия.

У второй женщины была точеная фигура и щегольская короткая стрижка. Она стояла у полированного деревянного стола, под вереницей закрытых жалюзи окон. Руки скрестила на почти плоской груди, так, что ткань дорогого пиджака натянулась под мышками. Ее, как мне предстояло узнать, звали Квинт.

Они втроем расположились в комнате по законам собраний криминальных авторитетов: каждый спиной к своей стене. Мне даже заботливо оставили четвертую, с открытой дверью посередине.

Напротив стола Квинт, почти в самом центре кабинета, стоял стул. Я доплелся до него и плюхнулся на шикарное кожаное сиденье.

Квинт некоторое время глядела молча, нацелив на меня острый носик. Потом сказала:

– Вы трое совершили весьма тяжкие преступления. Убийство…

На миг у меня перехватило дыхание. Неужели тот пацан мертв? Но она, сказав это, кивнула не на меня, а на Лию.

– …или попытка убийства очень важной персоны, – закончила Квинт, глядя уже на нас с Бенни.

Значит, я все-таки не убийца. Никогда им не был, не стал и теперь. Выдохнув с облегчением, я покосился на Бенни, но тот смотрел не на меня.

– Ничего мы не совершали, – огрызнулась Лия, вонзив ногти в спинку стула. – И суда еще не было.

– Но он будет, и вам вынесут приговор, – сказала Квинт. – Доказательств против вас более чем достаточно. После оглашения приговора вам предоставят право выбора: пожизненное заключение либо смягчение наказания путем приема на военную службу в добровольном порядке.

Значит, либо провести всю жизнь в тюрьме, либо подохнуть по милости Посланников на какой-нибудь отдаленной захудалой планетке. А еще говорят, будто в Республике отказались от смертной казни.

– В добровольном, как же.

На столе у Квинт стояли старинные часы. Они сияли полированной бронзой и громко тикали. Разглядывать их было однозначно приятнее, чем думать о новой встрече с Посланниками. Я взял часы в руки, чтобы было не слишком заметно, как те трясутся.

– Это же не посланнический суд в Марии Нова, где все куплено, – сдавленно прошептала Лия. – Дайте слово нашим адвокатам.

– У нас с Бенни нет гражданства, – сообщил я. – И вряд ли есть адвокаты.

Я перевернул часы, чтобы рассмотреть их корпус сзади. А точнее, чтобы не встретиться взглядом с Бенни. Не припомню, чтобы видел его когда-нибудь настолько злым.

– Мой босс предлагает вам третий вариант, – сказала Квинт. – Полное помилование. Снятие всех обвинений.

Снятие обвинений? Не смягчение приговора, не сокращение срока или еще какое крючкотворство, ничего в реальности не меняющее, – а самое настоящее помилование? Я снова смогу работать переводчиком и не дергаться каждый раз при виде полиции? Смогу путешествовать, изучать удивительные новые глаголы и найти в конце концов место, где странным, непостижимым образом вдруг почувствую себя дома?

Вот черт. Прошлое никуда не денется, и я бы вряд обрадовался, если бы мне сказали, что это не так.

– И кто же ваш босс?

Наши с Лией вопросы прозвучали одновременно, только она спросила: «В чем подвох?»

– Некий заброшенный космический корабль вращается по орбите звезды, цикл жизни которой заканчивается. По мнению наших экспертов, взрыв сверхновой произойдет в течение ближайшего месяца, вероятнее даже, двух недель. Мой босс хочет, чтобы вы забрали с этого корабля некие данные до того, как его уничтожит взрывом.

Легкое и простое задание. До того простое, что непонятно, зачем понадобились трое заключенных и тайный кабинет без камер. Старинные часы тяжело лежали у меня на коленях, громко отсчитывая секунды. Я подцепил ногтем крышку на обратной стороне их корпуса и начал аккуратно ее отжимать.

– У каждого из вас есть опыт работы на погибших кораблях… и обхода таможенного контроля, – добавила Квинт, глядя, как я откручиваю крышку часов. – А профессионализм и секретность – как раз то, что нужно моему боссу.

Внутри оказалось множество колесиков и шестеренок, которые крутились вместе, цепляясь друг за друга, и составляли единый, ровно работающий механизм.

– Зачем же ему нужна такая секретность?

– Данные, которые он хочет получить, носят конфиденциальный характер.

Я вынул из часов одну шестеренку.

– Кто же он такой, что хочет тайно получить засекреченные данные?

– Вас это не должно волновать. Важно то, что он в силах вам помочь.

– И где эта звезда, – спросила Лия, – которая вот-вот взорвется? Хотите, чтобы мы что-то украли? А потом нам еще и это припаяют? Нет, на Марию Нова мы не летим. – Она наставила на Квинт палец, словно дуло пистолета. – Воровать у Посланников… спасибо, но лучше мы сразу вернемся за решетку.

– Факт, – согласился я, – я бы тоже предпочел Посланникам тюремную камеру.

Или иголки под ногти, или любую другую пытку.

Шестеренки, которые я извлек из часов, больно врезались в ладонь.

– Корабль находится в нейтральной зоне, точные координаты знает только мой босс. Кроме вас, там никого не будет.

– Что конкретно мы должны там найти?

– Данные. Подробную информацию получите перед вылетом. Корабль и все необходимые припасы – тоже.

– Припасы! – фыркнула Лия. – Да откуда вы знаете, что нам может понадобиться?

– Вы сами сможете выбрать, что вам нужно. Бюджет практически не ограничен.

– Понадобится быстроходный корабль, – сказал я. Шестеренок набралась уже полная горсть, корпус почти опустел. – Если звезда в нейтральной зоне и у нас меньше четырнадцати дней до того, как она взорвется, долететь нужно за несколько часов. Нужно что-то с новейшим ССД.

Я разжал ладонь, высыпал шестеренки от часов на стол. Они сверкали и звенели, словно монетки.

Сверхсветовой двигатель, или ССД, изобрели совсем недавно, меньше сотни лет назад, как и родственную ему технологию искусственной гравитации. В Республике, где их придумали, ССД были широко распространены и постоянно совершенствовались в процессе гонки вооружений между двумя Системами-Сестрами. Никто не знал, насколько они в ходу во второй системе, Марии Нова. Страшные Посланники – жестокая, злобная раса пришельцев, под гнетом которых веками томилось человечество, – все еще повелевали людьми в Марии Нова. И держали в строгой тайне все, что там происходило. Известно было только, что сами Посланники тоже летают на сверхсветовиках.

Разумеется, новейшие, самые быстроходные корабли стоили очень дорого. Цена некоторых могла превышать денежный эквивалент стоимости какой-нибудь внешней колонии. Вроде Кийстрома, моей родной планеты.

– Получите все необходимое, – повторила Квинт.

Часы больше не тикали, слишком много деталей я из них вынул. В кабинете воцарилась полная тишина. Квинт снова скрестила руки на груди, будто в подтверждение своих слов.

Мы с Лией переглянулись. Бенни все так же отводил взгляд, но мы с ним бок о бок работали целых восемь лет, и мне не нужно было видеть его глаза, чтобы догадаться, о чем он думает.

– Сколько заплатите? – спросил я.

– Пятьсот тысяч терраков, – ответила Квинт.

Столько мог стоить сам корабль. И она предложила эту сумму без малейшей заминки.

– Звезда вот-вот взорвется… Опасное дело, а? – сказала Лия. – Значит, столько, по-вашему, стоят наши жизни?

Обхватив спинку стула, она все так же впивалась ногтями в его кожаную обивку.

– Что ж, тогда миллион терраков.

Я бросил на стол еще колесико от часов.

– Лично я меньше чем за два даже с кровати не встал бы.

– Получите, – сказала Квинт после небольшой заминки.

– Каждому.

На этот раз пауза была долгой. Такой долгой, что я ожидал услышать «нет».

– Договорились.

Я пальцем подвигал детальки от часов, выкладывая их в ровный ряд. Много у кого в Республике есть такие деньги? Вряд ли.

– Щедрое предложение. Но действительно ли ваш босс настолько платежеспособен?

– Мой босс имеет… огромное влияние в Республике. У него есть средства и полномочия привлечь вас к этой работе. И заплатить за нее столько, сколько обещано.

Значит, ее босс – сенатор. Сколько в Республике всего сенаторов – двадцать пять? Тридцать? А у скольких есть такие деньги?

Я по одной выдвинул шестеренки из ряда: раз, два, три.

– Полагаю, теперь вы понимаете, – добавила Квинт, – почему важна строгая секретность?

– Понимаем, – кивнул я, не поднимая глаз от трех шестеренок, которыми продолжал играться.

– То есть вы готовы принять наше предложение?

– Да, – ответила Лия, – я в деле.

– Я тоже, – добавил Бенни.

– Прекрасно, – кивнула Квинт, хлопнув в ладоши. – Итак, я подготовила небольшой обзор информации о заброшенном корабле и о том…

– Стоп-стоп-стоп! – Я поднял руку, замахал над головой, чуть не задев Квинт по лицу. – Вы забыли спросить меня.

Квинт явно подавила досадливый вздох.

– Вы принимаете наше предложение, мистер Рен?

Я поднял на нее взгляд и улыбнулся:

– Нет.

3. Утраченный язык

Вечером за мной вернулись те же самые охранники.

– Приветик, – сказал я, пока они вели меня в таинственный грузовой лифт, чтобы отвезти на новую секретную встречу с этой сучкой Квинт. – Давно не виделись.

Охранники снова промолчали, и я повторил это на нескольких языках, которые не использовал при нашей первой встрече. На всякий случай – ну вдруг они правда не понимают?

Кончилось тем, что меня втолкнули в изящный кабинет без камер еще грубее, чем в прошлый раз.

Квинт теперь сидела за столом, переодевшись в новый сшитый на заказ пиджак. Россыпь шестеренок, которые я извлек из старинных часов, все так же сверкала на столе. Похоже, тут обсуждают сугубо темные делишки, подумал я. Ни Бенни, ни Лии уже не было, зато на столе стоял набор рагинианских хрустальных бокалов и бутылка вина, марку которого я не узнал, несмотря на свои обширные знания.

– Располагайтесь, мистер Рен, – с притворно гостеприимной улыбкой сказала Квинт. – Хотите выпить?

– Просто умираю от жажды, – ответил я, чтобы полюбоваться, как фальшивая улыбка застывает у нее на лице. Сел на свое прежнее место: напротив нее, перед россыпью блестящих деталек. – Спасибо.

Она подала мне бокал. Свой держала как полагается, изящно обхватив пальцами округлую чашу. Я намеренно взял бокал за ножку и сжал ее в кулаке. Теперь мы сидели и молча улыбались друг другу, причем ее улыбка становилась все более неестественной.

Но в конце концов Квинт, видимо, поняла, чего я дожидаюсь, и чуть пригубила из своего бокала. Только после этого я решился попробовать. Вряд ли ее босс стал бы мудрить и портить ядом вино (ух ты, оно и впрямь элитное!), когда мог запросто сделать так, чтобы я «покончил с собой» прямо в камере, с помощью простыни. Но республиканскому правительству я не особо доверял, так что осторожность была нелишней.

– Мой босс полагает, я предложила вам недостаточно щедрую награду, – сообщила Квинт. – По его мнению, я неправильно поняла ваши ключевые мотивы.

– Ну, не надо себя корить, – успокоил я ее. – По большому счету свои мотивы я и сам не очень понимаю.

Квинт с потрясающей решимостью поперла напролом.

– Хочу, чтобы вы знали, как нам удалось обнаружить заброшенный корабль. Дело в том, что его локация делает невозможным любой поиск: радиация гибнущей звезды гасит все сигналы. Нужно либо исходно знать координаты, либо быть очень большим везунчиком. И вот нам как раз повезло: несколько недель назад мы уловили сигнал, который шел с того корабля. Вот, – она вынула из кармана коммуникатор, доведя количество электронных приборов в этой тайной комнате до целой одной штуки, – здесь его запись.

Щелкнув по экрану, она протянула коммуникатор мне. Сначала шли только громкие, режущие слух помехи – неоднородные шумы, результат бешеного излучения готовой взорваться звезды. Но потом я расслышал в них живой голос.

Его выдали горловые звуки. В каждом языке есть свои критерии мелодичности, и чтобы отличить, скажем, уэнтрийский от темарианского, я бы прежде всего послушал звук, который в древнем алфавите обычно обозначался буквой «р». Но здесь звучало необычное «р»: язык словно прижимался к небу средней частью. Получался ровный, расплывчатый звук, напоминающий долгий скрип немазаной двери. Но не рычание, клекот, перестук или любой другой гортанный звук, типичный для современных языков.

Необычное горловое «р» вкупе с характерным сочетанием ударных и безударных слогов позволяло безошибочно определить язык. И я чуть не поставил бокал мимо стола. Вино плеснулось через край, потекло у меня по пальцам.

– Это аменг, – севшим голосом сказал я.

На записи с погибшего корабля звучал аменг. Самый настоящий.

Тысячу лет назад, после Первой Посланнической Войны, когда их раса захватила Системы-Сестры, старые языки запретили. Вместо них стали использовать единый, упрощенный, на котором в Сестрах говорят и по сей день. А среди старых языков самым распространенным был аменг. Теперь от него мало что осталось: редкие записи, запыленные книги в библиотеках, корни слов и костяк грамматического строя современных языков.

Но эту запись я слышал впервые. И когда она докрутилась до конца и запустилась по новой, стал жадно вслушиваться, мысленно складывая звуки в текст. Его содержание было незамысловатым: сигнал бедствия с обесточенного корабля. Несколько раз прозвучало одно и то же имя – Мара Чжу, но остальное было не разобрать.

Квинт снова коснулась экрана, выключая запись.

– С точки зрения человека, звезда эволюционирует до сверхновой очень медленно, – сказала она. Я протянул было руку за коммуникатором, но она нарочно положила его так, чтобы я не достал. – По нашим оценкам, погибший корабль вращается по ее орбите уже около тысячи лет.

То есть прилетел он туда еще до Первой Посланнической Войны. И до языковой реформы. Значит, тот, кто оставил послание, не просто знал аменг. Он был его родным языком.

– Мой босс наслышан о ваших исключительных способностях, – продолжила Квинт, не спеша разглаживая на груди лацканы пиджака. – У вас небольшое частное бюро переводов, которое обслуживает лагерь беженцев и смежные территории за пределами города, работая как минимум с четырьмя разными языками. Ваши переводы не считаются официальными, поскольку у вас нет аккредитации, но по качеству они не уступают лучшим работам переводческих программ на базе искусственного интеллекта.

Не уступают, значит? Да чего они стоят, эти программы! Никакой искусственный интеллект не вникнет в подтекст, не «считает» культурный код. Это под силу только человеческому мозгу. Могу поспорить, что сама Квинт знает только один язык – на котором говорит.

– Нам известно, что в числе прочих языков вы работаете с аменгом.

В Республике осталось всего двадцать или тридцать человек, способных худо-бедно говорить на аменге, и я один из них. Я расслабленно откинулся на спинку стула, положил на колени те самые часы, которые разбирал.

– Не стану скромничать, я его действительно хорошо знаю.

– Наши эксперты утверждают, что в этом сообщении содержится сигнал бедствия.

Точно припомнив, как располагались шестеренки в часах, я принялся аккуратно вставлять их назад.

– Ваши эксперты совершенно правы.

– Разумеется, мы с боссом понимаем: вы интеллектуал и материальными наградами вас не завлечь…

– Да нет, отчего же. Я люблю деньги.

Квинт чуть подалась вперед, короткие локоны заплясали у висков.

– Этот корабль никто не тревожил уже тысячу лет. Он представляет огромную ценность для истории и археолингвистики. И вы можете быть первым, кто обнаружит все эти сокровища. Что бы вы там ни нашли, захотели забрать и исследовать – все ваше. Кроме некоего материала, который нужен моему боссу.

– Что же это за материал?

Глаза Квинт широко распахнулись, блеснули золотистыми искорками неприкрытой алчности. Очевидно, при встрече тет-а-тет ее уполномочили ответить на этот вопрос.

– Философский Камень, – благоговейно прошептала она.

4. Шон Рен и Философский Камень

Давным-давно, еще в детстве, на Кийстроме, меня окликнула на улице Избранная.

До того, как Посланники перебили всех жителей моего родного города и захватили остальную планету, у нас бытовало несколько верований насчет них. Большинство считало, что пришельцы-Посланники явились тысячу лет назад из ниоткуда, сами по себе. Что эта напасть сродни стихийному бедствию: столь же необъяснимая и непреодолимая. В это верили мои родители, этому меня учили в школе, и у меня не было причин думать иначе.

Но были и те, кто придерживался совсем другой точки зрения. Они утверждали, что появление Посланников – это благословение для человечества. Говорили, мол, вон как хорошо живется на Марии Нова, где Посланники по-прежнему управляют расой людей: во всем полный порядок, везде спокойно – словом, идеальное общество. Я до сих пор не могу без горечи думать об этих инакомыслящих. Об этих предателях, которые радовались, когда Посланники убили моих родных и впоследствии поработили всю планету.

Избранные же не верили ни в то ни в другое.

– Эй, мальчик! – окликнула меня та женщина. Мне еще только предстояло «выстрелить» в росте на три фута сразу и с тех пор смотреть на всех сверху вниз. – Ты Избранный?

Избранным во все времена фатально не везло: Посланники их всегда преследовали и несколько раз чуть не уничтожили полностью. Если б боги определяли Избранных сугубо по черному невезению, мне бы уже стоило к ним присоединиться.

Но маленький я, разумеется, ответил «нет».

На самом деле критерии гораздо строже. И меня бы не приняли в сообщество Избранных ни тогда, ни теперь.

Женщина явно расстроилась, услышав «нет». Она чего-то хотела и никак не решалась сказать. Но на улице никого не было, солнце клонилось к горизонту, и она явно спешила.

– Ты можешь мне помочь?

Я кивнул, и она протянула мне сосуд с пеплом.

– Мои родные далеко, а в одиночку нельзя, – пояснила она. Банка легла мне в ладонь, тяжелая и холодная. – Возьми немного пепла на палец и проведи по моей голове.

Я понял: у нее сегодня день покаяния. Избранные верили, что Посланники, столь внезапно явившиеся невесть откуда, посланы самим Богом в наказание людям. Это не живые существа, но материальные воплощения божественной кары. Они не могут попасть ни в рай, ни в ад, у них нет души. Их единственная цель – нести людям страдания. И вот Избранные каются, чтобы Бог услышал и простил их. И забрал своих Посланников назад. Избранная, которую я встретил, должна была в этот день посыпать себе голову пеплом – но ни в коем случае не сама. А кроме меня рядом никого не было.

По вере Избранных, Бог наказывал нас, людей, за то, что мы создали Философский Камень.

В опытах по его созданию отразилось все, чего достигло или могло достичь человечество. Непосредственно перед тем, как Посланники явились и поработили людей, наша научная мысль находилась на пике своего развития. Только теперь, с изобретением ССД и искусственной гравитации, мы постепенно начали приближаться к тогдашнему уровню технического прогресса. В точности никто не знал, чем закончились эксперименты с Философским Камнем, но ходили слухи, что они позволили открыть секрет вечной жизни.

Однако Избранные считали, что Философский Камень стал отнюдь не победой человечества, а, напротив, началом его упадка. Мы зашли слишком далеко, говорили они, поэтому Бог направил своих бессмертных Посланников покарать нас. И вот, один день в неделю Избранные выделяли на то, чтобы напомнить себе: людям отказано в вечной жизни и когда-нибудь мы все умрем.

Наверное, я все-таки мог поверить, что это божья кара. Не важно, послал ли ее Бог Избранных или Проливший Кровь За Нас, в которого верили мои родители. Эти существа прошлись по Итаке, моему родному городу, подобно полчищам саранчи, оставляя за собой жуткую пустоту в загубленных полях и сожженных домах. И горы трупов. Посланники напоминали людей, но людьми не были: древние, но нестареющие, живые, но бессмертные. Говорили, впрочем, что, хотя они не умирают от старости, убить их все-таки можно. Но я, спасаясь от бойни в моем родном городе, среди всевозможных ужасов не видел ни одной смерти Посланника.

Я опустил палец в пепел, он был мягкий и рассыпчатый. Вспомнив, как выглядят пепельные знаки у других Избранных, я провел пальцем по лбу женщины.

– Пепел к пеплу, пыль к пыли, – прошептала та на давно мертвом аменге, искаженном спустя стольких лет, но все еще узнаваемом. Само словосочетание «Философский Камень» тоже пришло из этого языка, на современном сестринском оно звучало бы примерно как «мудрый булыжник». Все мы когда-нибудь умрем, в этом Избранные правы, но языки никогда не умирают полностью.

– Ты сегодня совершил добро, – сказала Избранная, принимая из моих рук сосуд с пеплом. Он рассыпался по ее коже легкой пылью. Такой же пылью суждено было рассыпаться и ей самой несколько лет спустя, когда Посланники, как и предрекали Избранные, явились. – Пусть Бог сохранит тебя и направит.

* * *

Но в потрясающей гипотезе Квинт была одна серьезная нестыковка.

– Все материалы по опытам с Философским Камнем утрачены, – напомнил я.

Они исчезли еще в начале Первой Посланнической Войны. Пришельцы-захватчики уничтожили их, чтобы легче было управлять расой людей.

– Не утрачены. Просто надежно спрятаны.

– Но это же самая важная информация за всю историю человечества, зачем было ее прятать?

– Этого мы не знаем. Возможно, древние хотели уберечь от Посланников это сокровище. И когда те выиграли войну, его потеряли.

– Откуда же вы тогда знаете, где искать?

– Нам удалось изучить некоторые источники, где упоминается корабль, на котором создавался Философский Камень. Описание этого корабля совпадает с параметрами обнаруженного судна.

Я медленно откинулся на вычурную спинку стула. Секрет вечной жизни и мало ли чего еще. Самые важные, самые сокровенные знания, которые только могла накопить человеческая цивилизация. Знания, канувшие в небытие на тысячу лет. Теперь понятно, почему босс Квинт требовал скорости и секретности.

И все-таки это дело ощутимо попахивало западней.

– Как я понял, вы не хотите привлекать к этому кораблю лишнего внимания, – сказал я, – ведь если его обнаружат Посланники, то сразу уничтожат и вы останетесь с пустыми руками. Но если бы речь шла о легальной экспедиции, ваш босс послал бы туда республиканский спецназ, а не троих жалких узников. Что-то тут нечисто.

Я вставил в часы последнюю оставшуюся шестеренку, нашел заводную головку и прокрутил. Шестеренки дернулись и пришли в движение. Часы затикали так ровно, будто вовсе и не останавливались.

– Я полечу с вами, если вас это успокоит. Ради босса я готова рискнуть и жизнью, и будущим. Я на него работаю давно, он никогда меня не обманывал.

– Да, но вы-то не преступник, которого могут навсегда упрятать за решетку.

Квинт молчала. Очень многозначительно.

– Квииинт! – восхищенно протянул я.

– Раньше он привлекал меня к другим заданиям, – сказала она, – связанным с денежными переводами. Некоторая часть этих денег оставалась неучтенной и оседала на моем банковском счету. Значительная часть, по правде говоря. Настолько значительная, что с точки зрения закона это поставило меня в положение, схожее с вашим. Тогда босс сделал мне одно предложение, и я его приняла. С тех пор я выполнила еще несколько мелких поручений, и он всегда платил, причем весьма щедро. Так что ему можно доверять.

Она положила руки на стол, сцепив пальцы и крепко сжав. Мне внезапно стало ее жаль.

– Не о такой жизни вы мечтали, а?

– Если вам мало свободы, денег и научных открытий, подумайте вот о чем. – Квинт посмотрела мне в глаза. – Создав сверхсветовые двигатели, мы получили возможность выступить наконец против гнета Посланников в системе Терра Нова. У нас появилась Республика. А представьте, чего может достичь человечество, если получит Философский Камень?

Предлагают свободу, пытаются купить, разжигают любопытство, теперь еще на моральные устои давят. Похоже, они не планируют останавливаться.

– Мы наконец сможем на равных противостоять Посланникам, – продолжала Квинт. – То, что случилось десять лет назад на Кийстроме, не повторится больше никогда. В Республике воцарится безопасность.

Очаровательно. И так по-республикански! Неужели она действительно рассчитывает, что меня, кийстромского беженца, волнует безопасность ее драгоценного государства?

– Мой ответ по-прежнему «нет».

Она тоже откинулась на спинку стула, выражение пылкого патриотизма как волной смыло у нее с лица. Ненавидит она меня, что ли? Но нет, эта «волна» скрывала не ненависть, а лишь безразличие и легкую неприязнь: так смотрят на собаку, которая громко разлаялась в комнате.

Наверное, лучше бы ненавидела. Ведь если есть ненависть, значит, нет равнодушия. А Квинт, судя по всему, было абсолютно все равно, что со мной сделают.

– Если вас беспокоит судьба Бенджамина, – сказала она, – мы можем вывести его из этого уравнения. Мой босс с легкостью заменит его любым другим контрабандистом.

Как интересно.

– Но моих навыков нет больше ни у кого?

– Именно так. Значит, вот чего вы хотите? Чтобы ваш деловой партнер не участвовал в этой операции?

– Нет, мы с Бенни идем в комплекте, – возразил я.

– Надо же, какая привязанность к подельнику.

Да много она понимает.

– Так чего же вы хотите, Шон? – снова спросила она. Интересно, Квинт – это имя или фамилия? – Ну давайте, не стесняйтесь. Любое желание. Мой босс в силах сделать многое – и готов это сделать. Чего бы вам хотелось?

– Хотелось бы, – сказал я, – повернуть время вспять. Чтобы Кийстром не захватили. Чтобы мои родные были живы.

От такой откровенности мое горло сжало.

Ее взгляд будто перенес меня туда, на Кийстром, в детство. Вот с такой же досадой глядел на меня учитель, когда я в третий раз кряду неправильно ответил на вопрос, потому что невнимательно слушал.

– Я имею в виду сейчас, – уточнила Квинт. – Чего вы сейчас хотите?

5. На привязи

Когда те же люди в деловых костюмах явились в третий раз, я уже почти не удивился.

– Приветствую вас, господа.

Один из них крепко ухватил меня за руку. Что-то новенькое: зачем так-то? Я ведь ни разу не попытался сбежать.

– Сегодня вы особенно любезны, – начал я, и тут второй зашел мне за спину, и что-то кольнуло меня в шею.

В какой-то момент я очнулся – лежа на животе, с жесткой фиксирующей маской на лице. Что-то острое по-прежнему впивалось в основание шеи.

Один. Это была единственная мысль, оставшаяся в моей пустой голове. Знание, являющееся основой всех моих воспоминаний, такое же постоянное и саморазумеющееся, как сердцебиение.

Здесь никого. Никого не осталось. Только я.

– Гляди, щас очухается, – заметил кто-то. Кто же тут так по-простецки выражается, ошеломленно подумал я. А больше ничего не успел подумать: очередной укол снова погрузил меня в темноту.

Полностью я пришел в себя уже в лифте. Мышцы, по ощущениям, превратились в желе. Двое охранников держали меня под локти, не давая упасть. Еле-еле заставив себя удержаться на ногах, я поймал равновесие и дернул рукой, высвобождаясь из хватки охранника. Коснулся пальцами затылка. Там, под кожей, у самого основания позвоночника, ощущалось что-то твердое. Что именно, не понял: двери лифта открылись, меня выволокли в коридор и в третий раз пихнули в знакомый изящный кабинет.

На этот раз Бенни тоже был здесь. Стоял рядом со столом, за которым сидела Квинт, и смотрел на меня холодно и недобро.

Я изо всех сил пытался не свалиться на пол.

– Мой босс, – начала Квинт, – полагает, мы неверно поняли ваши ключевые мотивы.

– И какова его версия на этот раз? Вино и женщины?

– Вас обвинили в покушении на убийство, – сказала Квинт, постукивая костяшками пальцев по столу и не поднимая на меня глаз. – Если бы вы убили того копа, вас бы не поймали. И сейчас вы не стояли бы здесь.

Теперь она подняла голову. Я поймал ее взгляд, надеясь увидеть там ненависть, или сочувствие, или хоть что-нибудь. Но нет, никаких эмоций – только пренебрежение.

– Вы готовы послать Республику ко всем чертям, но не позволите кому-то умереть прямо на ваших глазах.

С этими словами она перевела взгляд на Бенни.

– Шон, если ты откажешься, ни меня, ни Лию туда не отправят, – сказал Бенни, сложив руки на груди. В исполнении Квинт это был жест превосходства. Но Бенни, наоборот, явно сдерживался, чтобы не броситься на меня с кулаками. – И тогда нам всем конец. Ты в курсе, что они засунули нам в головы?

Я подавился тем, что хотел сказать. Слова теснились в горле, и наружу вырвалось только одно:

– Что?

– Бомбы. Этот чертов сенатор запихнул нам в головы бомбы. – Бенни трясло от ярости, я отчетливо видел, как у него вздрагивают плечи. – Такие крохотные штучки, прямо у основания черепа. Они вышибут нам мозги, если взорвутся. Так что либо мы согласимся, либо он нажмет кнопку.

6. Бес противоречия

Моя мать называла это бесом противоречия. Ее послушать, так все мое детство она только и делала, что не давала мне прыгать с утесов и совать пальцы в огонь. Учился я кое-как, уделяя внимание только интересным предметам. И дерзил взрослым, которые говорили, что так нельзя. Я за неделю мог освоить незнакомый язык, но в математике дальше алгебры не продвинулся. Поэтому в качестве наказания меня регулярно оставляли после уроков.

Не был исключением и тот день, больше восьми лет назад, когда явились Посланники. Я допоздна задержался в школе, вместо того чтобы пойти домой, к родителям и сестре. И только поэтому остался жив. Пришел я лишь через несколько часов после того, как Посланники высадились на Кийстроме и напали на его крупнейший город, Итаку, чтобы ради демонстрации силы вырезать население подчистую.

Пошатываясь, я вышел из родного дома – казалось, спустя целую вечность после того, как вошел. Корабли Посланников все еще кружили в небе, переливаясь разными цветами в лучах медленно заходящего солнца. На улице я встретил Бенни, серого от пепла. В глазах у него застыло то же потрясение, что, наверное, и у меня.

– Они мертвы, – сказал я, когда мы сошлись посреди улицы, стянулись, словно два магнита, два чудом уцелевших осколка прошлой жизни.

Его глаза, побелевшие от ужаса, странно выделялись на перемазанном сажей лице.

– Я знаю, – сказал он.

Я подумал: может, он не понял.

– Бриджит умерла.

Моя сестра. Ее больше нет.

У дяди Бенни был крошечный космический корабль. Единственное, на чем можно было незаметно проскользнуть мимо Посланников, и Бенни повел меня к нему. Мы пробирались по городу, прячась при виде захватчиков, а они, полные смертоносного спокойствия, прочесывали улицы, убивая всех, кого увидят. Когда мы наконец дошли, Бенни стал подбирать код разблокировки, пробуя дни рождения и домашние прозвища родных. И вдруг сказал:

– Это все из-за Республики.

Я едва понял, что он сказал. Язык – единственное, что у меня было всегда, что-то, что было только моим, но в тот момент мне казалось, что я потерял даже его.

– Чего?

За день до прибытия Посланников республиканцы покинули планету. Я вспомнил, как по дороге в школу наблюдал за их кораблями, летящими над головой. День был ясный, солнечный, и они, удаляясь, сияли в голубой атмосферной дымке, как маленькие луны. Зрелище было величественное и прекрасное, но я, полюбовавшись, быстро выбросил это из головы.

– Посланники явились на Кийстром только потому, что здесь были республиканцы, – пояснил Бенни, которому наконец удалось разблокировать корабль.

Я не особенно задумывался, почему улетели республиканские корабли. Но родители были чем-то глубоко подавлены, и учителя в школе тоже. Они нервно, беспокойно перешептывались и умолкали, стоило кому-то из учеников зайти в кабинет. Даже лицо Бриджит, моей младшей сестренки, было странным: она будто предчувствовала, что что-то грядет. Так мы смотрим на светлеющее небо на востоке и понимаем, что скоро взойдет солнце.

Интересно, чувствуют ли люди что-то подобное, когда понимают, что смерть близка?

А я вообще не интересовался политикой. Да и сейчас не особо интересуюсь. Но теперь понимаю, чем обернулось для Кийстрома присутствие республиканских властей. И их неожиданное бегство.

Кийстром был независимой планетой. Люди открыли ее, когда изобретение ССД позволило разбросать человеческие колонии в самых дальних уголках нашего сектора галактики вместо того, чтобы тесниться в Системах-Сестрах. Таким образом, Кийстром не входил в подконтрольную Посланниками систему Мария Нова. Не был он и частью Терры Нова, ныне именуемой Республикой. У него была даже своя звезда класса К и собственное правительство. А вот мощного оборонного комплекса, в отличие от Сестер, не было. Да что там, у нас не было даже космофлота. Кийстром не участвовал в непрерывной войне между Марией Нова и Республикой: он казался слишком маленьким и незначительным, и воюющие стороны не предъявляли на него права.

Но со временем в Республике задумались о том, что пора создать базу в этом секторе галактики. И не приняли вежливый отказ местного правительства.

Республиканцы знали, что Посланники явятся на Кийстром. Знали задолго до нас. Но вместо того, чтобы остаться и защищать планету, которую эксплуатировали, они подняли в воздух свой небольшой флот и попросту сбежали. И Посланники, явившись, не встретили никакого сопротивления. Они уничтожили до основания мой родной город Итаку и убили всех его жителей – кроме меня и Бенни. И когда от столицы не осталось камня на камне, правительство планеты капитулировало.

Мы с Бенни улетели с Кийстрома на корабле его дяди. И, прорвавшись сквозь плотные слои атмосферы в открытый космос, где корабль пошел ровнее, осознали со всей четкостью: мы одни, больше никого не осталось.

– Знаешь, что я ей самое последнее сказал?

Бенни даже головы не повернул.

– Да вы с ней вечно ругались, и это все знали. Какая разница, какую дурь ты ей наболтал.

– Это неправда.

В голове все никак не укладывалось: мы с Бенни сидим в корабле его дяди в открытом космосе, а все, что было до этого, превратилось в пепел.

– Мы с ней были лучшими друзьями.

– Шон, у меня вообще-то тоже все погибли, – сказал Бенни, начиная злиться. Теперь я уже много раз видел, как он закипает, но тогда это было непривычно. – Не только ты остался один. И куда теперь, на хрен, деваться? У меня вся семья была там, на Кийстроме! Так куда мне теперь, черт возьми?

Он сорвался на крик, мгновенно заполнивший крошечное пространство корабля, такой громкий, как будто мы оказались внутри колокола.

– Ты не один! – тоже заорал я, чтобы перекрыть этот крик, не слышать его. – Я здесь!

– И что дальше-то? Ты мне не брат. И то, что мы на одном корабле, не делает нас друзьями.

Тут у меня случился проблеск разума. Или, в кои-то веки, приступ самосохранения. Не уверен, что в моем случае одно отличается от другого. Как бес противоречия сильнее всего искушал на краю высокого утеса, так и мозг особенно хорошо соображал сейчас, когда пришла беда.

Я потерял всех родных. Их любовь, их поддержку ничто не сможет заменить. Но люди могут доверять друг другу. Даже если они друг друга раздражают. И годы дружбы с Бенни потом не раз это доказали.

– Слушай, давай договоримся, – сказал я ему в тот день, много лет назад, когда мы на корабле его погибшего дяди спасались от резни. – Давай дадим клятву: всегда, что бы ни случилось, поддерживать друг друга. Защищать, помогать и заботиться сначала друг о друге, а потом о себе.

Бенни отер с лица черноту, и стало видно, какие у него красные, опухшие глаза. Он был так же одинок, как и я. Ему, как и мне, отчаянно нужно было чье-то плечо и хотя бы иллюзия поддержки.

И он согласился. С тех пор ни один из нас не нарушил клятву.

* * *

Теперь, спустя восемь лет, в кабинете Квинт, Бенни впервые ошарашил меня своей враждебностью. А потом сказал, что нас убьют.

Забыв, что Квинт и слышит каждое наше слово, я ляпнул:

– Мы можем взломать этот имплант, чтобы он не взорвался.

– Имплант сдетонирует при любой попытке извлечь его без кода разблокировки, – вмешалась Квинт. – Код разблокировки состоит из двадцати девяти цифр, и его знает только мой босс.

Бенни все так же сидел со скрещенными руками, злобно пялясь на меня. За эти восемь лет наши дороги могли разойтись много раз, возможностей хватало. Даже можно было вернуться на Кийстром: уничтожили только Итаку, а остальную планету пощадили, правительство ведь сдалось Посланникам. Но как жить под властью чудовищ, которые убили твоих друзей и родных? Как вернуться туда, где больше нет дома, каким ты его помнишь? Мы лишились всего: дома, родных, даже гражданства – только сами остались друг у друга. Поэтому и держались вместе все эти годы.

Доверие не обязательно должно идти в связке с привязанностью, если есть общая цель. Нашей общей целью было выжить.

– Откуда нам знать, что вы действительно установили эти ваши импланты? – требовательно спросил я.

– Импланты безболезненны и не выявляются при стандартном медицинском сканировании, – призналась Квинт. – Но вы почувствуете их, если прикоснетесь к определенному участку черепа.

Я поднял руку, провел пальцами по затылку там, где болело. И почувствовал: что-то маленькое, плотное, твердое. Будто горошина под кожей.

Рука опустилась. Можно же сбежать, подумал я, только бы добраться до корабля, и мы сбежим. Найдем врача или хакера, который сможет достать эту…

– Имплант сдетонирует, если его носитель окажется дальше обозначенных границ, – сказала Квинт, словно прочитав мои мысли. Ни сочувствия, ни раскаяния в голосе – только легкая досада. – Босс может сам активировать детонатор, если узнает о намеренном срыве операции: перепродаже данных, копировании их для личных целей, нарушении секретности путем разглашения деталей операции и так далее. Во избежание подобных нарушений с вами отправится наблюдатель, а именно я.

Да, они действительно загнали нас в угол. Возможно, этого можно было избежать, прими я их предложение раньше. Но пока не нырнешь, разве поймешь, глубоко или мелко? Не мог я принять предложение ее босса, не узнав, сколь упорно он будет настаивать.

Дух противоречия… Попав в переплет, я всегда сделаю еще хуже.

Бенни по-прежнему стискивал пальцами свои локти. Казалось, стоит ему разжать руки, и грудная клетка лопнет, выпустив наружу накопившуюся ярость, словно языки пламени.

– Что ж, я согласен, – сказал я.

– Отлично, – кивнула Квинт. – Взрыв сверхновой ожидается через одиннадцать дней, поэтому мы вылетаем немедленно.

Бенни отвернулся. Это была его единственная реакция на мою уступку, и она ранила сильнее, чем внезапная хирургическая операция, которую мне сделали по милости Квинт.

– Корабль болтается там уже тысячу лет, – напомнил я. – Уверены, что никто за это время не нашел то, что вы ищете?

– Знания, которые становятся общим достоянием, теряют ценность, – отозвалась Квинт. – Если бы у босса были хоть малейшие сомнения, экспедиция бы не состоялась.

Вот так я и узнал, что на «Безымянном» никого не должно быть.

7. Огнеглазка и Посланник

Душераздирающий вопль незнакомки вывел нас всех из ступора.

– Откуда она тут взялась, черт ее дери? – рявкнул Бенни. Краем глаза я заметил, как Лия поднимает пушку.

– Стой! – крикнул я, но Лия шагнула вперед, держа оружие наготове. Я вклинился между ней и незнакомкой и схватил ту за плечи, оказавшись к Лии спиной.

Женщина вдруг умолкла. Лицо у нее было грязное и очень худое, как от долгого недоедания, огромные глаза казались еще больше из-за впалых щек. Возраст не угадывался, но она точно была взрослая. Возможно, старше меня.

Может, Лия уберет пушку, если будет меньше бояться? Для этого нужно, чтобы странная незнакомка села, и я слегка нажал ей на плечи, увлекая вниз. Она чуть напряглась, но потом послушно опустилась на пол. Я присел рядом.

На ней было что-то вроде драной, много раз латанной военной формы, непонятно даже какого цвета. Но под грубой тканью ощущались неожиданно крепкие мышцы рук и плеч.

Ее огромные глаза были светлее и ярче кожи, почти янтарные. Как огоньки в тыквах-фонариках, которые мы на Кийстроме зажигали каждый год. Когда я сел, их взгляд скользнул мимо, сфокусировался на моих спутниках.

– Вы говорили, корабль пустой! – возмутилась Лия. Судя по тону, оружие она не опустила.

– Мы были в этом уверены. – Голос Квинт был непривычно высоким. – Она явно сумасшедшая. Убейте ее.

Я удивился. Такой кровожадности можно было ожидать от Лии или Бенни, но не от рафинированной неженки Квинт.

– Э, нет, погодите! Нельзя же просто так взять и убить, она ничего вам не сделала! – возмутился я. – И может быть, знает что-то важное.

Я вновь глянул в ее странные глаза-огоньки.

– Меня зовут Шон. А тебя как?

– Да она просто из какой-нибудь пиратской шайки. Застряла тут и тронулась умом, – с презрением бросила Квинт. Она нервно расхаживала позади меня из стороны в сторону: я мог отследить это по движению глаз странной женщины, которыми она следила за происходящим через мое плечо. – Нет, ну точно сумасшедшая, только гляньте на нее!

Но безумием от этой Огнеглазки не пахло, в буквальном смысле. Не было смрада бесприютности, который исходил от потерявших все бедолаг, да и от меня самого, после того, что случилось на Кийстроме. Да и грязь у нее на лице выглядела совсем свежей, не въедалась в кожу долгими месяцами.

И все-таки было очевидно, что эта женщина оказалась здесь не вчера. И корабль продолжал транслировать сигнал бедствия. Давным-давно, столетия назад, на нем жило множество людей. Людей, которые искали способ достичь бессмертия.

– Что ж ты такая злая-то? – бросила Лия.

– А вас для чего наняли? – огрызнулась Квинт. – Стрелять в кого надо.

– Меня, – холодно ответила Лия, – никто не нанимал. В кого хочу, в того и стреляю.

Я решил не обращать внимания на нарастающую перебранку, крепче сжал плечи незнакомки с глазами-фонариками и улыбнулся ей.

– Ты не говоришь, как тебя зовут, – сказал я, – но как-то ведь тебя называть надо. Может, Огнеглазка?

Огнеглазка нахмурилась.

Я перешел на барколанский диалект сестринского, второй по популярности в Системах.

– Ты меня понимаешь?

– Если вы что-то знали и скрыли, – сказал позади меня Бенни, обращаясь к Квинт, – значит, вы нас просто кинули!

Вот так же он хамил и копу, перед тем как нас арестовали. Тому самому, которого чуть не убил.

– Я вам рассказала все, что было мне известно, – процедила Квинт.

Взгляд Огнеглазки метался по пространству за моей спиной, внимательный и пристальный. Но она продолжала молчать. Интересно, подумал я, понимает ли она хоть что-то из наших разговоров? И сколько времени провела на этом корабле?

– Ты знаешь что-нибудь о Философском Камне? – спросил я на аменге.

На фразе «Философский Камень» ее взгляд перестал метаться, остановился на мне. Она раскрыла губы, собираясь заговорить.

– Вот дерьмо, – вдруг сказал Бенни, так тревожно, что я тут же повернулся от Огнеглазки к нему. – Радар «Гадюки» засек корабль Посланников, он летит сюда.

Корабль Посланников…

Вот и на Кийстроме все начиналось точно так же: появилось несколько кораблей, сперва далеко. Они разбомбили немногочисленные суда на нашей орбите, те взрывались, вспыхивая, как сверхновые, и, падая, с грохотом рвали атмосферу. А потом Посланники высадились. Пугающе прекрасные, с бесстрастными лицами и сияющими на шеях огнями, они проходили по нашим улицам, похожие на ангелов древних культов, необоримые и гибельные, как вспышки на солнце…

В реальность меня вернула боль: я так стиснул руки, что ногти вонзились в кожу. К горлу подступила тошнота, и била дрожь, словно меня внезапно макнули в холодную воду. Огнеглазка тревожно смотрела на меня, но сама вроде бы не испугалась. Может, просто не понимала, о чем мы говорим.

– Про этот корабль никто не знал, так? – усмехнулась Лия. – А сейчас сюда слетятся правительственные делегаты с обеих Сестер. Все, Квинт, мы в глубокой заднице.

– Они далеко? – спросила Квинт.

– Быстро приближаются, – ответил Бенни, – слишком быстро. Никогда не видел такого скоростного корабля – это посланническая разработка, ультрасовременная. Надо срочно убираться отсюда. Объясним боссу…

– Что объясним?! – рявкнула Лия. – Он просто рванет нас, и…

Что-то зашипело, потом треснуло. За стеклом появилась размытая тень. Откуда-то из-под нее вынырнул раскаленный докрасна клинок, пронзил окно, просунулся внутрь. С него падали капли расплавленного пластика.

– Уходим! – заорал Бенни. Из окна наружу вывалился кусок в форме правильного круга.

Воздух в помещении колыхнулся и устремился вон. Но отверстие в окне тут же затянулось маслянистой пленкой, радужной, как мыльный пузырь. Сквозь нее беспрепятственно проник темный силуэт, и пленка тотчас стянулась снова, запечатывая оставшийся воздух.

Едва он оказался внутри, полыхнуло рыжим, по стенам заметалось эхо выстрела пистолета Лии. Посланник легко слетел на пол. Поднял руку, и пуля ударила во что-то вроде щитка у него на запястье. Потом молниеносно встал, будто перетек в вертикальное положение, и выбросил руку вперед, в сторону Бенни. Тот не добежал до «Гадюки» – забуксовал на месте и рухнул лицом вниз, его тело проскользило вперед по инерции.

Посланник бесшумно скользнул к Квинт, которая судорожно рылась в сумке. Из-под запястья у него словно что-то выстрелило, Квинт покачнулась и упала на пол.

Он развернулся и двинулся ко мне. Обычно не поймешь – это он или она, Посланники с виду андрогинны, странные и бесполые. Однако в свете шейных огней я разглядел лицо – оно было скорее мужское. Мерцающие огоньки Посланников на кольцах-коммуникаторах: это был их уникальный безмолвный язык. Их армия пронеслась по Итаке беззвучно, полыхая, как разноцветные зарницы.

Я выпрямился и шагнул вперед, заслоняя Огнеглазку от Посланника. Тот поднял руку.

Что-то ударило меня под колени, и я тяжело свалился на пол, так, что аж дух вышибло. Оказывается, это Огнеглазка сбила меня с ног. Посланник невозмутимо направил руку уже на нее, но вдруг резко дернул в сторону. Поймал своим щитком вторую пулю Лии.

Огнеглазка тем временем забралась в свой пролом в стене и пыталась закрыть его изнутри отвалившимся листом металла. Посланник рванулся вперед, словно сгусток тьмы. Я отшатнулся, стал отползать на локтях, царапая их о проржавевший пол. Он достиг стены в тот самый момент, когда Огнеглазке удалось-таки «закрыть дверь». Посланник ударил в нее кулаком, и грохот многократно отразился от стен.

Сзади меня ухватили за плечо. Я обернулся – Лия. Она помогла мне подняться на ноги, но Посланник уже двинулся к нам.

Лия встала со мной плечом к плечу, и я вдруг понял, что она сейчас сделает. И что ей за это будет.

– Нет! – крикнул я, но Лия успела вскинуть пистолет и выстрелить в третий раз.

Он отбил пулю так же, как первые две, – щитком на запястье. Опустил руку и, не меняясь в лице, другой рукой достал из ножен за спиной длинный клинок.

– Нет, – прошептал я, безуспешно пытаясь оттолкнуть Лию назад, но ему хватило одного шага, чтобы вонзить нож ей в горло. Раздался жуткий полувсхлип-полувздох, потом бульканье. Оно словно пульсировало у меня в ушах.

Я сполз на пол, спиной к стене. И отрешенно ждал, когда этот нож и мне перережет горло.

8. Индиго и Ультрафиолет

Не только Избранные верили, что у Посланников нет души. Мои родные почитали Бога, Пролившего Кровь За Нас, и его церковь тоже придерживалась этого мнения.

Все они были правы: наши священники, Избранные, мой отец. Я убедился в этом, когда Посланники прибыли на Кийстром. Посреди улицы лежал, не в силах встать, беспомощный раненый. Я прятался за изгородью и сквозь переплетение ее ветвей наблюдал, как по пустой, словно вымершей улице к нему неспешно подошел Посланник. Страшный и прекрасный, неопределенного пола, с гладко выбритой головой и кроваво-красными огнями, пляшущими на шейном кольце.

Посланник встал над умирающим, опустив руку с мечом так, чтобы острие не касалось земли. Меч покрывал багрянец, более темный, чем шейные огни. У Посланников были и огнестрел, и бомбы, и взрывчатка, и прочее современное оружие, но все это они использовали только на первом этапе захвата. А теперь, высадившись, отдавали предпочтение молчаливой ярости клинков.

Умирающий что-то пролепетал, так тихо, что я из своего укрытия не расслышал. Посланник опустил взгляд – мне показалось, что на его лице отразилось любопытство, когда он осматривал несчастного с головы до ног.

Но я ошибся. Лицо Посланника не выражало ничего, когда он перерезал раненому горло и спокойно ушел, оставив того умирать в грязи.

* * *

По руке текло что-то мокрое и теплое. Я осознал, что это кровь Лии. А еще – что Посланник меня не прикончил. Я моргнул, и мрак перед глазами немного рассеялся. Острие ножа замерло в дюйме от горла.

Его шейные огни были глубокого темно-синего цвета, почти индиго. В их холодном свете бледное лицо казалось почти серым, как у трупа. У Посланников две кровеносные системы, медная и железная. Медная больше подходит для холодной или низкокислородной среды, и по ней течет голубая кровь. Этот, с синими огнями, был в открытом космосе без скафандра, и кровообращение наверняка переключилось на медную систему. Как будто выходец с того света явился сюда и приставил к моему горлу свой призрачный нож.

Я закрыл глаза и сглотнул. При движении мой кадык задел отточенное лезвие – слегка, даже царапины не появилось. Снова открыв глаза, я обнаружил, что Посланник все так же неотрывно глядит на меня, но уже вроде без намерения убить. Я машинально повернул голову туда, куда указывало острие ножа, чтобы глянуть, что сделалось с Лией.

Плоской стороной ножа Посланник развернул мою голову обратно.

Квинт и Бенни без сознания валялись на полу. Посланник с огнями цвета индиго оставил меня сидеть и подошел сперва к Квинт, потом к Бенни. Бегло обыскал их, забрал оружие, но оставил Бенни его ортез. Потом приподнял их обоих, словно они ничего не весили, отволок в угол и усадил у стены под окном. Я не смел шелохнуться. Потом Посланник поманил меня рукой. Я тупо встал и поплелся с ним в тот же угол, и он усадил меня рядом с остальными. Потом протянул руку и накрыл мне глаза, заставляя опустить веки.

Я зажмурился и продолжал так сидеть, даже когда он убрал руку. А когда наконец решился открыть глаза, на месте Лии темнело какое-то размытое пятно: Посланник нашел в одном из наших мешков одеяло и накрыл им труп.

Сидевшие рядом Бенни и Квинт дышали спокойно и ровно. Значит, живы, просто чем-то одурманены. Я обхватил руками колени, сжался в комок. Тусклый красноватый свет, заливавший помещение, начал медленно гаснуть. Неужели звезда уже готова взорваться? Нет, агония, наоборот, увеличила бы ее яркость за мгновения до того, как нас разнесет на атомы. А сейчас между нами и ее огненным светом словно наползала, разрастаясь, грозовая туча. Скоро стало совсем темно, только мигали наши брошенные фонарики да сияли темно-синие шейные огни Посланника.

Тень снаружи подошла вплотную и ткнулась в борт корабля. Мягко, но от удара у меня лязгнули зубы. И мгновение спустя явились остальные Посланники.

Их было семеро, все в темной военной форме. Ткань, из которой она была сшита, наверняка остановила бы пулю так же эффективно, как щиток Посланника-Индиго. Стройные, прямые как стрелы, легкие, как тени, они хранили абсолютную невозмутимость на лицах, подсвеченных шейными огнями, у всего разного цвета. Казалось, их отлили по единому образцу – неопределенного пола, но зловеще прекрасными.

Седьмая, последняя, спорхнула из отверстия в окне на пол легко и бесшумно, словно сова. Огни у нее на шее горели глубоким и темным пурпуром. Почти черным ультрафиолетом, и он слепил, даже если не смотреть.

Когда она оказалась внутри, Посланник-Индиго коснулся своего шейного кольца, и оно замерцало таким же темным ультрафиолетом. Посланница стремительно поднялась с пола и развернулась к нам. У нее было молодое лицо, но волосы цветом напоминали полированную сталь. Она очень стара, почему-то сразу понял я. Очень стара и вселяет ужас, как этот тысячелетний безымянный корабль. Как звезда, что вот-вот взорвется рядом с ним.

– Разбудите их.

Голос у нее был чистый и пронзительный, как звон металла о металл.

Другая Посланница, с зелеными огнями, подошла и вколола что-то Бенни и Квинт. На лице у нее не отразилось ни сочувствия, ни чего-либо еще. Закончив, она отошла в сторону.

Бенни рядом шевельнулся, и меня пронзило облегчение, резкое, словно боль. Посланники бродили вокруг, осматривали стены, пол, потолок и погасший столетия назад сенсорный экран. И перемигивались своими разноцветными шейными огнями, ведя безмолвный разговор. Да, здесь и сейчас я наблюдал, как говорят на световом языке. В голову лезло глупое «можно его освоить, если не сдохну прямо сейчас».

Когда Бенни с Квинт оклемались настолько, что могли сами сидеть, и болезненно щурились в темноту, Посланница-Ультрафиолет заговорила:

– Мне сказали, кто-то из вас стрелял из пистолета во Второго. Огнестрельное оружие нельзя применять на космических кораблях, особенно таких древних. Обшивка слишком хрупкая, пуля может ее повредить. Начнется декомпрессия, Посланник способен ее перенести, а человек – нет.

Бенни и Квинт все так же сидели по обе стороны от меня, но под пристальным взглядом Посланницы я чувствовал себя одиноким. Да и чем бы они помогли? Она сделает со мной все, что захочет, и никто ее не остановит.

– Я задам вам несколько вопросов, – сказала Ультрафиолет, – и жду честных ответов. Как вы нашли этот корабль?

Если она с нами еще разговаривает, значит, чего-то хочет. А следовательно, убивать пока не собирается.

– Мы приняли сигнал с него, – ответил я.

– Кто передал этот сигнал?

– Я… Мы не знаем.

– Кто та женщина, которая укрылась от Второго в стене?

– И этого мы не знаем.

– Зачем вы здесь?

Я замялся. Квинт ловила каждое слово. Сможет ли она сама взорвать наши импланты и захочет ли? Я не знал, но рисковать было нельзя. А значит, ни слова о ее боссе.

– Хотели чем-нибудь поживиться.

Она взглянула мне в глаза с леденящим кровь терпением бессмертного существа. Страх липким комком подкатил к горлу: мы не сказали ничего важного, нас сейчас убьют!

И я решился.

– Мы искали Философский Камень.

9. Три жизни и Первая

– Шон! – возмущенно прошипел Бенни, но я решил не реагировать. Интересно, уважает меня Посланница за такую честность – или презирает? Если она вообще умеет испытывать эмоции.

– Зачем вам Философский Камень? – спросила она.

– Эээ… чтобы продать, – соврал я, старательно не глядя на Квинт.

– Воры, – констатировала Ультрафиолет. Спокойно и мягко, но по спине у меня побежали мурашки. – Как вы узнали, что он находится здесь?

Соображать пришлось очень быстро.

– Из сообщения, которое мы приняли. Оно было на аменге, я его перевел.

На самом деле в сигнале бедствия ничего не говорилось о Философском Камне. Речь шла только о зависшем корабле и о ком-то по имени Мара Чжу, но ведь часть сообщения так и не удалось разобрать. Хотелось верить, что и Посланникам не удалось, если они перехватили тот же самый сигнал и решили, что про Философский Камень говорится в его невнятной части.

– Этот язык давно уничтожен. Как вам удалось его перевести?

Я никак не ожидал, что допрос свернет в такое русло, но был рад, что можно не упоминать некоего сенатора.

– Кое-где в колониях, да и в Системах-Сестрах, остались отдельные источники… Если поискать, можно даже собрать небольшую библиотеку. А я хорошо разбираюсь в языках.

– Докажите, что понимаете аменг.

– Каким образом? Стишок вам прочитать? Или…

– Откройте центральную дверь, – велела Посланница, указывая на панель в дальней стене. Ее кнопки слабо светились: Посланники своим присутствием как-то умудрились оживить электричество на этом пятачке мертвого корабля.

Я поднялся на ноги. Они дрожали, но я заставил себя сделать несколько шагов в сторону стены. Посланники занимались своими делами: один внимательно осматривал лист железа, за которым скрылась Огнеглазка, другие сканировали стены, анализировали воздух. Один исчез в недрах «Гадюки». Но я знал, чувствовал: все они за мной следят. Самый высокий встал у стены с панелью. Его шейные огни мягко мигали желтым.

Кнопки панели были снабжены надписями. На миг у меня упало сердце, рухнуло куда-то в пустоту: буквы показались незнакомыми, лишенными смысла. Не осталось ни плана дальнейших действий, ни мыслей, ни цели – ничего, кроме липкого ужаса. А потом я глубоко вздохнул, и скованная страхом память начала оживать. Надписи, к счастью, были совсем простыми. В помещении было три двери, по каждой на сплошную стену. Я знал, как на аменге будет «дверь». Всегда путал слова «левый» и «правый», но, по логике, кнопки допуска располагались в соответствии с дверями. По крайней мере, я надеялся, что это так. Древним еще можно было простить то, что они открыли секрет вечной жизни и тут же спрятали его в сердце сверхновой, исключительно с целью подгадить мне спустя тысячу лет. Но если бы они преднамеренно разместили кнопку «правая» слева и наоборот, это не имело бы никакого оправдания.

Кнопок на панели оказалось больше, чем дверей. Я пробежался по ним глазами, читая обозначения на аменге. Те, что отвечали за свет, явно не работали. А остальные?

– Центральная дверь, – сказал я вслух и нажал соответствующую кнопку. В стене раздался металлический перестук, дверь заскрипела и завизжала. Посланница с зелеными шейными огнями, стоявшая рядом, вытащила из ножен длинный нож, потом взялась за ручку и потянула. Дверь тяжело поехала в сторону. Посланница осмотрела открывшийся коридор и кивнула той, что разговаривала со мной.

– А теперь попробуем правую, – сказал я и нажал правую кнопку. Раздался глухой щелчок. – И левую. – Я нажал кнопку слева. Тот же эффект. – Теперь я закрою правую дверь, – сообщил я, нажал кнопку, и новый щелчок заблокировал дверь. – А теперь последний фокус: закрываем шлюз.

С этими словами я нажал кнопку, которая, как я рассчитывал, перекроет выход на «Гадюку».

Пол под ногами дрогнул, и переборка шлюза между «Безымянным» и «Гадюкой» начала медленно, подергиваясь, закрываться, словно гигантский металлический глаз. За мгновение до того, как ее край сомкнулся со стеной, изнутри выметнулась рука и остановила ее. Раздался надсадный скрежет.

Ах да, конечно: там же остался Посланник.

– Сейчас открою, – пообещал я и снова нажал кнопку. Переборка поехала назад, ушла в пол. Через миг Посланник с красными огнями выбрался из «Гадюки», вид у него был угрюмый и зловещий.

Посланница-Ультрафиолет очень внимательно глядела на меня своими холодными бессмертными глазами.

Я заложил руки за спину, чтобы не было видно, как они дрожат. Сцепил пальцы.

– Довольны?

* * *

За неделю до высадки Посланников на Кийстром я, по пути из школы домой, нашел на обочине дороги кону. Ее длинные уши безвольно обвисли, маленькие лапки чуть подергивались. Шкурка была в крови, а глаза неотрывно смотрели вверх, на дерево, под которым она лежала. Я поднял голову и увидел сидящую на ветке сову. Сова глядела своими немигающими глазами вниз, на нас, а когти у нее были измазаны кровью.

В системе Республики водится много видов кроликов, но коны – особенные. Я забрал зверька, принес его домой и отдал Бриджит. Сестра несколько недель безуспешно умоляла родителей подарить ей котенка, однако раненому детенышу коны требовался гораздо более сложный уход. Биопластырь – имитатор кожи для лечения порезов и царапин – продается где угодно. Но годится только для людей. А вот биошкура для коны вряд ли найдется в магазине за углом. Мама сердито уставилась на меня, но Бриджит уже бережно держала зверька обеими ладошками, и пути назад не было.

Коны не оказалось в доме, когда я вернулся туда после высадки Посланников. Родителей и сестру нашел, а кону – нет. Не знаю, сбежала она или Бриджит ее выпустила. Если бы ее убили Посланники, то бросили там же, как мою сестру.

Но сейчас на ум пришла не кона, а та сова. Когда я стоял там, под деревом, рядом с раненым зверьком, в какой-то миг сова чуть повернула голову и перевела взгляд с него на меня. Птицы на людей совсем не похожи, но смысл этого движения был до жути понятен: она прикидывала длину своих когтей и толщину моей шеи.

* * *

Посланница-Ультрафиолет подошла ближе. Я еще крепче сцепил пальцы за спиной, но отчего-то был уверен: она знает, что меня колотит от страха.

Нас теперь разделяло меньше фута, так что наши лица освещали не расставленные Посланниками фонарики, а ее зловещие фиолетово-черные огни.

– Как вас зовут, юноша?

– Шон Рен, – ответил я.

– Кийстромец, – констатировала она с той же уверенностью, с какой я назвал свое имя.

Я его всегда произносил с родным выговором. Можно было, конечно, от него избавиться, с моими способностями к фонетике я мог научиться говорить на сестринском как на родном. Итаку уничтожили восемь лет назад, и я навсегда покинул родную планету. Я знал, как произносить свое имя с республиканским выговором – но тогда оно перестало бы быть моим.

Ультрафиолет глядела на меня так, будто все это знала.

– И вы действительно свободно говорите на аменге?

– Разумеется, – кивнул я, и тут до меня кое-что дошло.

Во-первых, эти Посланники сами не говорят и не читают на аменге. Что странно, ибо все знают: Посланники не умирают от старости. Их можно убить, значит, взамен убитых должны рождаться новые, но упоминания об их расе появились в человеческих хрониках примерно в то время, когда потерпел бедствие этот корабль. То есть старшие из Посланников могли свободно говорить на аменге. Я решил, что Ультрафиолет как раз из таких, но если бы она знала аменг, то не стала бы тратить время на проверку моих способностей. Из их слов было ясно, что они перехватили тот же самый сигнал, что и сенатор. Значит, знали, что здесь, на «Безымянном», понадобится аменг. Но почему они, бессмертные, не отправили сюда кого-то достаточно старого, чтобы говорить с древним кораблем на его языке?

И во-вторых, им здесь что-то очень нужно – и почти наверняка это данные по Философскому Камню. Задумай они довершить то, что начали тысячу лет назад, и просто уничтожить их, то взорвали бы корабль прямо здесь, на орбите. А не высаживались бы на него и не проявляли интерес к переводчику.

– Это полезный навык, – добавил я, – но бесплатно я не работаю.

Посланница склонила набок свою древнюю голову, над которой не властно время.

– И какова цена этого вашего навыка, мистер Рен?

Я вспомнил переговоры с Квинт и решил повысить ставку.

– Три жизни.

Индиго, стоявший за плечом Ультрафиолет, пристально взглянул на меня.

– Да он и вашей-то жизни едва стоит, что уж говорить о двух других, – сказала Посланница.

– Три жизни, – повторил я.

– Я видела ваши руки. И знаю, что кийстромцы метят пальцы ранами в знак траура.

Все так же держа руки за спиной, я скользнул пальцами по шрамам на тыльной стороне другой ладони. Они покрывали ее от запястья до кончиков пальцев.

– Должно быть, при освоении Кийстрома погибло много ваших друзей, – продолжала Ультрафиолет, – и я понимаю: вы не хотите потерять оставшихся. Но сами вы пережили войну, сохранив руки, ноги и все прочее, верно? Так стоит ли эта услуга трех жизней и ваших целых костей в придачу?

Горло вдруг перехватило, и отнюдь не только из-за сухого воздуха.

– Если я буду ранен, это вас задержит. Три жизни и целые конечности. Это мое последнее слово.

Она молча рассматривала меня. Вокруг глаз и у рта у нее виднелись тончайшие морщинки. Сколько же лет должно быть нестареющей Посланнице, чтобы они появились?

– Значит, три жизни, – наконец сказала она. – Седьмой, заберите у них оружие.

– Погодите! – вырвалось у меня, когда она отвернулась. – Как хоть к вам обращаться?

– Я – Первая.

Она, значит, Первая, Индиго – Второй, а тот, красный, что обыскивал сейчас Квинт и Бенни, – Седьмой. Цвета означают ранги, и имена, возможно, тоже.

Индиго, то есть Второй, подошел ко мне. Трудно называть живое существо по номеру, даже такое бездушное, как Посланник, – получается как-то неестественно. К тому же теперь надо каждый раз мысленно пересчитывать цвета радуги. Первая прямо сказала, что ее номер – это имя, но остальные ничего подобного не говорили. Значит, буду мысленно называть их по цветам, решил я. Первая развернулась и пошла прочь, я смотрел ей в спину, а Индиго в это время принялся меня обыскивать.

Было ясно: босс Квинт при подготовке нашей операции не знал кое-чего важного. Но если сейчас смыться, договор утратит силу, и он запросто может с нами покончить, чтобы замести следы. Это если импланты не рванут еще раньше – когда мы покинем разрешенный периметр. Выход только один: найти-таки нужные данные и надеяться, что Посланники оставят нас в живых.

Индиго закончил с обыском и аккуратно подтолкнул меня к остальным. Первая мигнула ему темно-синим, я двинулся к Бенни и Квинт, а Посланники разделились и вышли через двери в стенах: Желтый и Голубой – через одну, Оранжевый и Зеленая – через другую, одинокий Индиго – через третью. Красный и Первая остались. Нас от них отделяло вполне приличное расстояние, но только круглый идиот решил бы, что теперь можно сбежать.

– Надо валить сейчас, пока их нет! – зашипела Квинт.

– Совсем рехнулись? – воскликнул я, забыв об осторожности. – Да любой из них может прикончить нас одним мизинцем!

– Тот темно-синий, что убил Лию, ушел. Он явно самый сильный и опасный из них, иначе они бы не выслали его вперед. Другого такого шанса не будет!

– Мы сбежим, – шепнул я, решив пока не спорить. – Обязательно сбежим, при первой возможности. У нас нет выбора, они только и ищут повод нас убить…

У Квинт в горле как-то странно булькнуло.

– …но пока не собираются, – поспешно добавил я. – Нельзя просто так свалить, нужны благоприятные обстоятельства. Для начала надо выбраться отсюда.

– Я знаю как, – подал голос Бенни.

– Как?

Вместо ответа он поднял руку, на которой тускло поблескивал ортез. Его родной, самодельный. С крохотной однозарядной пушечкой на самом запястье.

Красный, когда обыскивал Бенни, не обратил на эту штуку внимания – просто не знал, что это такое.

Я проследил за взглядом Бенни – он уперся в спину Первой.

10. Прах и кости

Первая по-прежнему стояла к нам спиной. Даже Красный, отвернувшись, смотрел в коридор. Пальцы Бенни скользнули по предохранителю на запястье…

В проеме за левой дверью мелькнули темно-синие огни. Я резко дернул Бенни за руку, и тот успел ее опустить прежде, чем вошел Посланник-Индиго.

– Мы собираемся выбраться из этой переделки так, чтобы никто не погиб, – сказал я тихо, наклонившись к нему, – просто доверься мне.

Позади нас быстро замерцало темно-фиолетовым: Индиго, видимо, говорил какую-то сложную фразу. Когда он вошел, замигало и в других коридорах: остальные тоже возвращались. Момент для идиотских выходок был упущен.

– Мистер Рен, – позвала Первая, когда мигание прекратилось, – за мной.

С этими словами она вышла в левый коридор, свет ее ультрафиолетовых огней пронзал кромешную тьму.

Остальные Посланники молча смотрели на нас.

Я, не говоря ни слова, последовал за ней.

* * *

Сверхсветовой двигатель и искусственная гравитация – две грани одной и той же технологии, придуманной каким-то самодовольным изобретателем в звездной системе, известной на тот момент как Терра Нова. Тогда в ней правили Посланники, как сейчас в Марии Нова.

Говорят, когда новость об этом разлетелась, ученые, конструкторы и инвесторы толпами устремились на крохотный спутник, где изобретатель развернул свою лабораторию. И узрели там плоды его трудов – со старыми гаечными ключами в качестве подпорок и пластиковыми стяжками вместо крепежей. Два компонента основного механизма держались на местах только благодаря шарфу одного из аспирантов. Если бы не он, столкновение противоборствующих материй спровоцировало бы взрыв, который разнес бы в клочья половину спутника.

Как только лабораторию «разминировали», Терра Нова тут же принялась осваивать новую технологию. Спустя неполные десять лет ее жители получили возможность носиться по всему галактическому сектору, то тут, то там создавая заделы для будущих внешних колоний. А также поспешили обрадовать известием о новых технологиях соседей в системе Мария Нова. В те времена власть в Системах-Сестрах принадлежала одному правительству – посланническому. И оно не считало важным делиться знаниями.

«Безымянный» был на сотни лет старше ССД и антиграва. Он имитировал гравитацию путем центростремительного ускорения. Древнее космическое судно вращалось, а мы шли по ободу этого исполинского колеса. Возможно, именно поэтому я так нетвердо шагал по длинному темному коридору вслед за Первой. Вестибулярный аппарат уверял, что мы идем по прямой, но визуально пол впереди еле заметно изгибался.

Темнота была непроглядная, и в стенах ни одного, даже мутного, окошка, куда мог бы проникать свет звезды снаружи. Посланники погасили свои огни, чтобы те их не слепили, и пользовались только фонариками. Нам, «поисковой группе», фонариков не оставили – забрали все, кроме запаса еды и воды. Пространство вокруг теперь состояло из отсветов фонариков, пляшущих по стенам, потолку и неровному полу. В этом скудном свете еле заметно угадывались очертания дверей в стенах да местами свисала их отвалившаяся окантовка. О размерах коридора можно было судить только по тому, как в нем отражается звук.

Первая шла впереди, ее легкая фигура маячила в нескольких шагах передо мной. В отличие от Индиго, чей длинный нож виднелся из-за плеча, ее парные клинки были прикреплены к поясу на бедрах с каждой стороны и торчали вниз, словно маховые птичьи перья.

Воздух здесь был безвредный – я заметил, как Зеленая сверяется с карманным сканером, – но тяжелый, спертый. Неприятно пахло вроде бы прогоркшим маслом, я все никак не мог вспомнить, откуда мне знаком этот запах. Потом вспомнил.

– Здесь, на корабле, водятся тараканы, – сказал я.

Сзади донеслось брезгливое фырканье Квинт.

– Спасибо за предупреждение, мистер Рен, – сказала Первая.

Она это и так знала. Но если здесь есть тараканы – и, судя по запаху, достаточно много, хоть они и прячутся от фонарей, – значит, на «Безымянном» могли остаться живые. И остались – по крайней мере, Огнеглазка.

– Это корабль поколений, – добавила Первая. Она шла с фонариком и, в отличие от меня, не думала, куда поставить ногу. – У него надежная система самовосстановления. И, скорее всего, где-то есть возобновляющиеся ресурсы воды и пищи – всего, что нужно людям.

– Людям больше не нужны корабли поколений, – сказал я. – Мы из них выросли, как из детских ботинок. Они утратили свое значение, как и Посланники.

Первая устремила на меня неподвижный холодный взгляд: так горная вершина смотрит на солнце, хоть и близкое, но неспособное растопить ее древний ледник. Бес внутри меня возликовал: один – ноль в пользу Шона Рена!

До изобретения сверхсветовых двигателей люди рождались, взрослели, старели и умирали на кораблях, летящих в межзвездном пространстве. Поэтому мы и нуждались в Посланниках – именно «нуждались», в прошедшем времени. Их власть во многом проистекала из способности тратить на межпланетное путешествие не всю жизнь, а лишь крошечную ее часть. Несколько десятилетий попросту не имели для них значения.

Но потом ССД все-таки изобрели, и технологии Посланников стремительно устарели. А поскольку в масштабах меньше полувека Посланники мыслить не привыкли, они долго не могли осознать угрозу, которую несет им новое изобретение людей. Так, первый и единственный раз, человеческие технологии опередили посланнические, и это имело серьезные последствия. Со временем до Посланников все-таки дошло, какое преимущество дает людям новая технология, они приняли меры для восстановления своего авторитета, но так и не осознали, насколько ситуация успела выйти из-под их контроля.

– Женщина, которой удалось скрыться, тоже из вашей группы? – спросила Первая.

– Какая женщина?

– Та, что спряталась от Второго в стене.

– Я ничего о ней не знаю.

– Значит, она не была вашим связным на этом корабле?

Связным? Да никаких связных здесь быть не может, люди покинули его тысячу лет назад… Если только не верна моя догадка, что Огнеглазка – член его исходного экипажа и что ее сначала обессмертили, а потом бросили здесь на веки вечные.

Но в таком случае она должна говорить на аменге. И значит, я здесь единственный, кто сможет с ней общаться.

– Повторяю, я ничего не могу сказать об этой странной женщине. А если бы и мог, разве вы бы мне поверили?

Первая оглянулась на меня через плечо. В непроглядной тьме ее лицо подсвечивали только темно-фиолетовые огни, да и то не полностью. Глаза оставались в тени и были двумя черными провалами, а высокие скулы, наоборот, выделялись и белели, словно голые кости черепа. На меня глядела потусторонняя вечность. Сколько еще мой внутренний бес сможет испытывать ее бессмертное терпение? И что будет, когда оно иссякнет? Она внушала ужас, причем совсем иной, нежели босс Квинт.

На следующем шаге нога куда-то провалилась, под ней хрустнуло в темноте, и лодыжку словно сжали чьи-то челюсти. Сзади протянулись руки, подхватили и помогли выпрямиться. Индиго не дал мне упасть.

Первая остановилась, остальные через некоторое время тоже. Индиго наклонился и посветил фонариком туда, куда я наступил.

Там блеснуло что-то желтоватое, с острыми, сколотыми краями, похожее на клетку из слоновой кости. Очень характерной, узнаваемой формы.

Это была человеческая грудная клетка. И я проломил ее ногой.

11. Знаки во тьме

Индиго ухватил мою ступню и высвободил из костяного захвата. Острые концы обломанных ребер поцарапали искусственную кожу ботинок, но насквозь не пробили. Я поспешно выдернул ногу из его пальцев, но Посланника интересовала не она, а грудная клетка. Древняя, пожелтевшая, без единого ошметка плоти, она своими тонкими, точными изгибами напоминала музыкальный инструмент. Индиго кончиками пальцев осторожно перевернул ее.

Я наклонился рассмотреть получше. С ребрами было что-то не так.

– А это что? – спросил я, указывая на второй пролом в грудной клетке, рядом с тем, который остался от моей ноги.

– Смертельная рана, – ответил Индиго.

Голос оказался мягкий, негромкий, словно он привык говорить в тишине библиотеки. Я вздрогнул от неожиданности: думал, ответит Первая.

– Можете сказать, что именно его убило?

Индиго вертел грудную клетку так и эдак, подцепив пальцем за ребро.

– Или это посланническая тайна?

– Не совсем, – отозвался Индиго, убирая руку. Грудная клетка неустойчиво закачалась на полу. – Когти.

Я глянул еще раз и теперь заметил не только пролом на месте одного из ребер, но и царапины на соседних. Там, где что-то прорвало плоть и добралось до костей. Решил измерить отверстие: положил руку на ребра и стал сдвигать пальцы, пока они не совпали с отметинами.

На ребрах отчетливо просматривались четыре одинаковых зарубки, по одной напротив каждого пальца, а большой я загнул вниз. Для моей руки все же было узковато.

Я скользнул взглядом по ладони Индиго – узкой, длиннопалой. Вот она идеально подходила под размер раны. То, что вонзило когти погибшему в грудь, было размером примерно с человека, только с более узкими кистями. С чем же столкнулись наши предки здесь, на безымянном корабле, в последние дни его жизни?

Первая замигала в нашу сторону огнями цвета индиго. В конце фраза посветлела, перешла в почти голубой. Вопросительная интонация?

Индиго ответил – полным спектром, в порядке возрастания интенсивности: от красного до темно-фиолетового. Первая кивнула каким-то своим мыслям и обратилась ко мне:

– Поднимайтесь, мистер Рен.

– Как думаете, что могло его убить?

– Что-то, обитавшее здесь тысячу лет назад.

Первая мигнула белым так, чтобы видели остальные Посланники, и они снова двинулись вперед.

– Подождите!

Индиго просто бросил грудную клетку на пол, и она чуть покачивалась в пыли, среди осколков ребер. Опустившись на корточки, я собрал эти осколки и попытался пристроить на место – туда, где они были, пока я не наступил.

– Это необходимо, мистер Рен? – спросила Первая.

Я сгреб в кучку то, что совсем раскрошилось, ссыпал внутрь, поближе к позвоночнику.

– Не хочу, чтобы его дух разозлился на меня и начал преследовать.

– Мертвые – последнее, чего вам стоит бояться на этом корабле.

В Республике бытовало много религий, но сейчас большинство верило в Искупителя. На Кийстроме нас всех с детства учили дарить жертвенную кровь Богу, Пролившему Кровь За Нас, что в Республике по большей части полагали варварством. Избранных было так мало, что они вообще не считались за отдельную конфессию, а у Посланников, как я слышал, и вовсе не было никаких богов. Так что я понятия не имел, кому молился тысячу лет назад обладатель этих костей.

Но что мог сделать, то сделал. И надеялся, что покойный не слишком на меня обидится. Я прижал ладонь ко лбу, потом к сердцу, потом скрестил руки на груди, как учили священники на Кийстроме. Для правильной отходной молитвы требовались три человека, которые встали бы над костями священным треугольником. Но здесь был только один – я сам…

Чья-то рука коснулась моей протянутой вперед ладони. Я спутал слова, сбился, открыл глаза. И увидел Индиго, который склонился над останками с другой стороны, положив свою ладонь поверх моей. Другую руку вытянул в сторону – туда, где должен стоять третий скорбящий, дополняя треугольник.

Двое – по-прежнему мало, но все же лучше, чем один. Индиго выжидающе смотрел на меня темными, нечеловеческими глазами, и я продолжил молиться. Когда закончил, он убрал руку с моей руки, и от его прикосновения не осталось даже намека на тепло.

– На ритуальные шрамы у нас нет времени, – равнодушно сообщила Первая, когда я выпрямился.

Я стал бы резать руку только в память о ком-то, кого знал лично. А эти останки принадлежали незнакомцу. Странно, подумал я: почему Индиго так хорошо осведомлен о кийстромских обрядах, а Первая – нет?

Мы двинулись дальше. На полу виднелись еще кости, и мне кое-как удавалось на них не наступать. Я глядел под ноги, гадая, сколько здесь останков, сколько мужчин и женщин погибло в этом зале тысячу лет назад

Первая снова остановилась: мы вышли к перекрестку. Она посветила фонариком в один коридор, потом в другой. Потом над развилкой, и луч выхватил из темноты вырезанные в стене полустертые надписи на аменге.

– Читайте, мистер Рен.

Я поднял глаза: буквы еле различались.

– Я должен найти что-то конкретное?

– Просто прочитайте.

– Ну, мы сразу отправимся на поиски информации или осмотрим достопримечательности?

– Мистер Рен. – В голосе Первой зазвучало нетерпение, если это слово вообще применимо к бессмертному существу. – Сверхновая взорвется со дня на день и уничтожит корабль со всем содержимым, включая нас. Мы не смотрим достопримечательности, мы ищем лабораторию Мары Чжу. А если вы не прекратите тратить мое время, я могу передумать насчет вашей так называемой полезности.

Лабораторию Мары Чжу? Значит, вот где хранится Философский Камень?

– Хорошо, – послушно сказал я, задрал голову и сощурился. Интересно, вон та буква – это «а» или «с»? Нет, «а», точно «а». Капитанское – что? Капитанский…

– Капитанские апартаменты, – вслух сказал я. – Каюта капитана, туда.

– А в другой стороне что? – спросила Первая, продолжая светить.

– Вы знаете, было бы гораздо легче читать, если бы я сам держал фонарик, – проворчал я. – Когда его держит кто-то другой, то непроизвольно шевелит рукой, и луч движется, понимаете? Так всегда бывает, потому что нельзя совсем застыть, как камень. И от этого очень устают глаза.

Луч ее фонарика был абсолютно, противоестественно неподвижен, а фиолетовый взгляд ничего не выражал. Потом она подняла руку к шейному кольцу и мигнула темно-синим.

Сзади зашевелились, и Индиго вложил мне в ладонь что-то твердое и холодное: мой же собственный фонарик. Я включил его, наклонив голову вбок, чтобы скрыть свое удивление. Интересно, получится ли убедить Посланников отдать Бенни с Квинт и их фонарики тоже?

– Читайте, мистер Рен, – велела Первая тем древним, холодным тоном, от которого кровь стыла в жилах. Я послушно направил фонарик на стену.

– Путь над водой, – прочитал я. – Имеется в виду мостик, командный центр. Это дорога к нему.

– Очень хорошо, мистер Рен, – кивнула Первая и свернула в сторону капитанских апартаментов.

На миг мне почудилось какое-то движение в противоположном коридоре, ведущем к мосту. Словно мелькнула быстрая тень. Я поспешно навел туда фонарик, но луч осветил только стены и черный провал коридора.

Мы двинулись за Первой и довольно долго шли вдоль корабельного «обода». Я не следил за расстоянием – все внимание поглощали тени вокруг и зияющие проемы дверей в пустые залы.

А потом коридоры кончились.

Первая подозвала меня, я подошел, встал рядом. Похоже было, что коридор с одного конца специально перекрыли листами металла, на которых виднелись криво запаянные швы, как от древнего сварочного аппарата. Поперек этого импровизированного заграждения было нацарапано какое-то слово.

С одного края лист железа прорвали, открыв доступ внутрь и наружу. Значит, барьер больше не сдерживал то, от чего его ставили.

– Что здесь написано? – спросила Первая, наведя фонарик на буквы.

Тут даже думать не пришлось.

– Опасность.

12. Тупик

Квинт, нахваливая свое деловое предложение, утверждала, что корабль здесь «укрыли». Теперь, читая надпись на листе железа, я в этом очень сомневался. Сотни лет назад кто-то нацарапал здесь это слово. Не вывел краской, не написал, а именно нацарапал, хотя это труднее и дольше. Значит, очень хотел, чтобы его предупреждение со временем не исчезло.

И что же, мощное древнее судно просто бросили здесь, как недочитанную книгу? «Случайно» выбрав для этого звездную корону, где его за многие столетия никто не заметит? Но если кто-то не хотел, чтобы корабль нашли, почему его не уничтожили сразу? А если наоборот, то можно было оставить его в более безопасном месте. Точно рассчитать заранее, когда звезда взорвется, было невозможно, мы успели до него добраться благодаря чистому везению. Или вовремя посланному сигналу бедствия?

Нет, «Безымянный» вовсе не укрыли здесь тысячу лет назад. Его просто бросили, в панике сбежав.

Первая коснулась шейного кольца, мигнула темно-синим. Индиго опустился на колени, посветил фонариком в отверстие. Потом сам протиснулся туда.

– А вас не волнует, что может оказаться там, за стеной? – спросил я.

– Второй в силах о себе позаботиться, – отозвалась Первая.

Ждать возле надписи «Опасность» пришлось долго. Я с трудом удержался, чтобы не начать расхаживать туда-сюда, Первую это наверняка раздражало бы. Зато стал нервно теребить подол рубашки, где ткань истончилась. Посланник-Индиго все не возвращался, и я успел проковырять в рубашке такую дыру, что туда пролезал палец. Ждать я вообще никогда не умел. Но сейчас, по крайней мере, никакие тени вокруг не мелькали – если допустить, что по дороге сюда мне не показалось.

Наконец по ту сторону заграждения мелькнул темно-синий огонек, и Индиго выбрался наружу. Щеки у него почернели от пыли, но лицо было совершенно спокойное. Он что-то сказал короткой серией ярких белых вспышек.

Белый – это обращение ко всей группе, понял я. Должно быть, рассказывает, что он там увидел.

Первая мигнула синим, он кивнул. Повернулся к остальным и заговорил вслух, очевидно, специально для людей:

– Впереди очень узкий участок.

Он повысил голос, но прозвучало все равно тихо. Квинт с Бенни подошли поближе, чтобы ничего не пропустить.

– Большую его часть придется ползти, местами на животе. Длина этого участка от десяти до двадцати ярдов, дальше начинается обычный коридор.

Я не переставал ковырять дыру в рубашке.

– Но почему там так тесно?

Посланник-Индиго помедлил. Совсем как Квинт, когда вечность назад, у себя в кабинете, затруднялась ответить на мои неудобные вопросы. Но, в отличие от нее, он сориентировался гораздо быстрее.

– Полагаю, в какой-то момент в коридоре за этой стеной взорвалась бомба. Система самовосстановления оперативно устранила повреждения корпуса для поддержания температурного режима и нужного уровня кислорода, но не ликвидировала завал внутри.

Это что же за хрень могла заставить людей взорвать бомбу на собственном корабле?!

– Участок труднопроходим, – продолжал Индиго, – но, чтобы найти иной путь, нужно сначала вернуться обратно.

– Идем вперед, – решила Первая.

– Нет, погодите, – подала голос Квинт. – А там… насколько узко?

– Как будто у нас есть варианты, – буркнул Бенни.

– Нет, но все же… если мы там застрянем?

Меня этот вопрос тоже волновал: Индиго стройный и невысокий, остальные Посланники не слишком отличаются от него телосложением. Я же на голову выше Желтого, самого высокого из них, и уж точно шире их всех в плечах.

– Номер Второй проверял проходимость тоннеля, учитывая ваш рост и параметры, – ответила Первая. Ее голос сочился презрением, словно талый снег – ледяной водой.

– А если его просто прорубить? – спросила Квинт.

– Толща обломков над проходом может осыпаться и заблокировать его окончательно, – пояснил Индиго. Жуткое предположение, что мы можем сами обрушить себе на головы полкорабля, совсем не вязалось с его спокойным тоном. – Это слишком рискованно. Тоннель проходим, и мы его пройдем.

– Но все же… – не унималась Квинт.

– Я пойду первым, – сказал я. – Я крупнее вас, и если пролезу, то и вы тоже, не сомневайтесь.

– Но я…

– Да все будет в порядке. – Я улыбнулся и хлопнул ее по плечу, стараясь хоть немного подбодрить. Первая неотрывно глядела на нас тем же совиным взглядом, прикидывая, стоит ли результат усилий. – Просто следуйте за мной, окей?

Не дав ей возразить, я опустился на четвереньки рядом с Индиго.

– Ведите.

Он окинул меня бесстрастным взглядом, развернулся и вполз в дыру.

Насчет узости прохода он ничуть не преувеличивал. Заползая внутрь, я чуть не ободрал о стены плечи. Начал продвигаться понемногу, на ощупь: свет шел только от огней Индиго, а стены были неровные. Где-то еле протискивался, где-то, напротив, можно было даже плечи расправить. Местами было тесно только потому, что сверху, словно острые клинки, торчали железные прутья. Тогда я выдыхал, втягивал живот и осторожно скользил между ними.

Квинт ползла следом, тяжело дышала и бурчала себе под нос что-то вроде молитвы, слов я не мог разобрать. Тока воздуха здесь не было, отчего ход казался еще теснее.

И тут Индиго внезапно пропал из виду. А мои ладони уперлись в сплошной завал без единой щелочки.

Сзади в меня врезалась Квинт.

– Шон? – истерично пискнула она.

– Минутку.

В такой близи фонарик больше мешал, чем помогал: его белесый свет бил по глазам. К тому же не освещал впереди ничего, кроме древнего металла, покрытого толстым слоем пыли.

Выключив его, я сглотнул и прикрыл глаза, чтобы цветные круги перед ними рассеялись. И чтобы не видеть наступившую темноту. Вытянул руку вперед, начал ощупывать завал в той части, где скрылся Индиго. Пальцы снова скользнули по иззубренному железу, окунулись в пыль.

Никакого прохода больше не было. Индиго просто исчез, а я угодил в ловушку.

13. Выход

– Шон! – окликнула Квинт.

Сердце колотилось, отчаянно громыхало в ушах. Застрял.

Квинт ухватила меня за бедра, попыталась пропихнуть вперед.

– Шон…

– Погодите, – сказал я и открыл глаза. Повернул голову, слепо таращась во тьму, и вдруг увидел какой-то отсвет. Протянул туда руку и не нащупал преграды.

Глубоко вздохнул, чтобы хоть немного восстановить сердцебиение.

– Здесь ход круто сворачивает вправо, – сообщил я Квинт нарочито спокойным тоном, – но пролезть можно.

Я развернулся и обнаружил, что это вовсе не поворот, а неровный зигзаг. Уму непостижимо, как Индиго вообще смог здесь протиснуться. Я снова глубоко вздохнул, отгоняя назойливую мысль, что теперь-то назад уже точно никак: там Квинт, Бенни и еще шесть Посланников, все ждут своей очереди.

Тысячу лет никто не нарушал покой этого корабля, напомнил я себе, пытаясь извернуться так, чтобы не застрять в зигзаге. Сердце продолжало бешено стучать, в голове в такт ему бились мысли: еще миг, и меня здесь совсем заклинит, и я сдохну, как крыса в капкане. А потом, столетия спустя, какие-нибудь археологи найдут…

Впившись пальцами в шершавый пол, я дернулся вперед и вырвался-таки из проклятого зигзага. Впереди слабо светился темно-синий огонек. Боль в руках, которую я не замечал от страха, вернулась с удвоенной силой. Они изрядно ослабели от напряжения, но я пополз дальше.

Сколько, он сказал, ярдов? Десять, двадцать? Да нет, наверняка больше. А корабль нависал надо мной, давил всей массой тысячелетних обломков, которые за эту самую тысячу лет ни разу не потревожили. А вдруг я, протискиваясь вперед, задену что-нибудь, нарушу этот хрупкий баланс, и тонны металла, пластика и углерода рухнут нам на головы? Индиго уверял, что здесь достаточно воздуха, но я все больше в этом сомневался.

Посланника по-прежнему не было видно, но меня вдруг ослепил яркий свет. Я зажмурился, а открыв глаза, понял, что свет не бьет в лицо, а направлен мимо, вперед, чтобы дать мне обзор. Индиго впереди лежал на животе, лицом ко мне, и его шейные огни мигали синим. Узкий участок заканчивался.

Я вздохнул было с облегчением, но тут увидел, что именно Индиго подсветил фонариком. И похолодел.

Перед тем как мы сюда полезли, Индиго предупредил, что местами надо будет ползти совсем по-пластунски. Я пока продвигался на четвереньках, скорчившись и обдирая ладони с коленями. И все же продвигался.

Но лаз впереди, казалось, был высотой дюймов шесть, не больше. И просочиться туда у меня шансов не было.

– Шон? – Квинт сзади похлопала меня по спине. – Дальше, дальше, не останавливайся!

Она принялась меня толкать, но я не двигался с места, загородив проход всем остальным. Бог мой, обратно ведь тоже не получится: мне ни за что не пролезть задом через этот зигзаг! Все, я окончательно застрял. Мы все тут как в капкане и не можем ничего сделать.

Яркий свет хлестнул по лицу, как струя воды, выдергивая из оцепенения: Индиго светил мне фонарем прямо в лицо. Я часто, нервно дышал: по-другому просто не мог.

– Поверните голову набок, – велел он. Мелькнула глупая мысль: а на каком языке он думает? На сестринском или огоньками?

Потом до меня дошел смысл сказанного.

– Издеваетесь?

– Нужно двигаться вперед, иначе погибнете.

Погибну, а что остается? Воздуха в этой крысиной норе уже, считай, нет. Лицо Индиго стало жестким, почти злым, он протянул вперед руку, указывая на тоннель. Она замерла в паре футов от моего лица, я пялился на нее и думал: от этой руки погибла Лия.

Квинт снова толкнула меня в спину, что-то прокричала. Я не слушал: решил ничего не замечать и ни о чем не думать. Лег на пол, дотянулся до руки Индиго, ухватил за запястье. Что было сил оттолкнулся и полез в узкий проем. Индиго, держа меня за запястье, как клещами, тянул вперед. Мне пришлось свернуть голову набок, чтобы протиснуться, по щеке чиркнуло что-то металлическое.

И внезапно голова освободилась из этого капкана, а за ней и плечи. Я выдернул свою руку у Индиго, чтобы опереться на нее и поскорее выбраться полностью, обдирая о железный свод кожу на ногах и спине. Меня трясло, в тесном тоннеле я успел взмокнуть и теперь начал замерзать.

– Сядьте там, – велел Индиго, указывая на дальний, почти пустой угол. Похоже, мы оказались в заброшенном санузле: я заметил расколотые раковины и перегородки между туалетными кабинками, сложившиеся, как стены карточного домика.

Квинт все не показывалась. Я подполз к Индиго, снова улегся на живот и, заглянув в пролом, увидел ее побелевшее от ужаса лицо.

– О, вот и вы, Квинт! – попытался я улыбнуться, но губы застыли в неживой гримасе. – Готовьтесь, сейчас будут кое-какие знакомые ощущения.

– Что ты несешь, какие ощущения? – прохрипела она. Судя по тону голоса, Квинт была готова потерять сознание от страха. Я подполз еще ближе и сунул руку в тоннель, как сделал Индиго, чтобы меня вытащить.

– Как при появлении на свет. Вы разве не помните этот момент своей биографии?

– Да что за бред…

– А вот я помню, – жизнерадостно сообщил я, не давая ей опомниться, и просунул руку еще глубже. – Был вторник, раннее утро. Знаете, что я сделал сразу, как только родился? Передразнил доктора, объявившего «Мальчик!».

Это я сказал на родном кийстромском, хотя и знал, что она не поймет. Просто хотел напомнить, кто я и откуда. Но потом пришлось перейти обратно на сестринский, иначе она бы вообще перестала соображать.

– Давайте руку. Вытащу вас, так и быть. А доктора я тогда перепугал до ужаса: понимаете, на Кийстроме новорожденные обычно не умеют говорить.

Квинт машинально протянула руку, я взял ее за запястье.

– А вот на других планетах бывает, что и умеют. Я слыхал, на Сирене вообще поют, когда рождаются. Лягте на живот и дрыгайте ногами, а руками отталкивайтесь от стен. Младенец, готовясь покинуть материнское чрево, начинает двигаться очень ритмично, как под метроном. Ну-ка, поверните голову набок.

Еле-еле шевеля ногами, Квинт продвигалась вперед – в основном потому, что я тащил ее за руку. Весила она, к счастью, немного, но под таким углом тянуть было жутко неудобно.

Индиго молча сунул руку в пролом, ухватил Квинт за воротник и тоже потянул.

– Тамошние доктора могут… эээ… выманить младенца наружу, просто включив в родильном зале музыку. Мать вообще ничего не делает, все само собой получается. О, ну вот.

Из пролома показалась голова Квинт, затем плечи. И наконец она словно вышла из ступора. Выползла наружу, пошатываясь, встала на ноги, не удержалась, упала на колени. И вдруг рванулась к дальней стене, я даже не успел ее перехватить. Добралась до разрушенных туалетных кабинок, где ее вырвало.

Порядок, подумал я. Развернулся обратно к пролому.

– Привет, Бенни.

– Я выберусь, Шон, – бесцветным голосом сказал он и стал проталкиваться вперед. Помощь – моя или Посланника – ему вроде была не нужна. Скоро он вылез наружу, отошел к дальней стене, где сидела дрожащая Квинт, и стал проверять, в порядке ли его ортез.

Оставив Индиго у пролома, я присоединился к спутникам, устроившимся возле кабинок. За тысячу лет конструкция туалетов существенно не изменилась, что было логично.

Квинт сидела, обхватив руками колени. Ее все еще трясло, шикарная стрижка потеряла вид: волосы намокли от пота и облепили голову, сверху их припорошила серая пыль. Не понравился мне ее взгляд: еще хоть малейшая неожиданность, и она сорвется.

– Ну что, – спросил я, – кто хочет в туалет по-маленькому?

Квинт чуть приподняла голову. Ровно настолько, чтобы угрюмо поглядеть на меня.

Бенни защелкнул на руке застежку ортеза, встал, подошел к ближайшему унитазу и расстегнул ширинку.

– Эй! Это была шутка, а не руководство к действию!

– А я не собираюсь на свободу с мокрыми штанами.

– Тут хоть слив работает?

– Нет.

Он умолк, раздалось гулкое журчание жидкости по металлу.

– И в кранах воды тоже нет. У этого корабля хорошая система самовосстановления, иначе он давно бы развалился. Но так близко к наружным стенам она, видимо, не работает. А вот в глубине вода должна быть.

Журчание прекратилось, Бенни подпрыгнул, стряхивая.

– Я не желаю нюхать вашу мочу все время, что мы будем здесь, – проворчала Квинт, по-прежнему уткнувшись лицом в колени.

Он развернулся, одновременно запихивая свое хозяйство в штаны.

– Лучше б подумали головой и сделали то же самое. А насчет «будем здесь» – это к Шону. Ты обещал все устроить, так скажи, когда мы сваливаем?

Я оглянулся на Индиго, все еще приникшего к пролому в осыпавшейся стене. Оттуда он нас не слышал. Может быть.

– Сейчас он здесь один, – прошептала Квинт, – остальные еще не вылезли.

Один, да – но он из них самый опасный, не считая Первой. Это ведь он в одиночку разобрался с нами несколько часов назад, причем тогда у нас было оружие.

– Нужно ждать, – сказал я. – Если дернемся сейчас, он моментально нас схватит.

Позади нас раздался лязг и скрежет. Я тут же обернулся и увидел, что Индиго скрючился возле лаза, ставшего, казалось, еще уже. Рука Посланника уходила туда под очень странным углом, плечи напряглись. В толще обломков что-то сместилось, понял я, они готовы рухнуть. На остальных Посланников. И рухнут, если Индиго уберет руку.

14. Упущенный шанс

Посланник удерживал свод одной рукой. Ему нужна помощь, подумал я и вдруг осознал: он прикован к этой дыре и не может двинуться с места.

И не сможет нас преследовать, если мы сейчас рванем отсюда.

Я нагнулся к Квинт, помахал рукой – вставай, мол. Она медленно, не говоря ни слова, стала подниматься. Я осмотрелся, нашел взглядом дверь. Мы однозначно успеем добежать до нее прежде, чем Посланник освободится. А он, похоже, вообще не обращал на нас внимания: слишком тяжело было держать. Узкие плечи перекосило от напряжения.

Он изо всех сил боролся, чтобы спасти их. Своих собратьев, застрявших там, внизу.

Краем глаза я заметил, как Бенни поднимает руку с огнестрельным браслетом.

То же самое было, когда погибла Лия: еще до выстрела я знал, что будет. Как будто предвидел кровопролитие и смерть. Но на сей раз не смерть Бенни. Индиго уже засунул в пролом обе руки и не сможет остановить пулю, как в прошлый раз. Бенни попадет, но такой мелкий калибр не убьет Посланника мгновенно, а мой приятель еще и стреляет не очень метко. Индиго будет медленно умирать от раны. Может быть, не прекращая держать свод лаза, чтобы спасти своих. Истекая кровью и постепенно угасая.

Бенни не успел выстрелить – я ударил его по руке.

Посланник заметил движение. Стремительно, текуче развернулся и направил на нас щиток на запястье. Тот самый, который стрелял усыпляющими иглами.

– Сидеть, – велел он тихо, но твердо.

Я пихнул Бенни в плечо раз, другой, и он наконец уселся на пол рядом. Квинт так и не успела подняться и стояла на коленях, дико водя глазами.

Индиго перестал грозить нам своим щитком, а вместо этого поднял руку к шее и постучал по кольцу. Замигало белым, схема сигналов была простая: серия коротких и один долгий. Потом снова вытянул руку в нашу сторону, а другой принялся шарить в проломе, сосредоточенно сведя брови.

Наконец, видимо, нашел, что искал. Рука перестала шарить, он на миг замер, потом снова коснулся шейного кольца, переключился на зеленый и выдал яркую вспышку.

Зеленая показалась из-под его руки, полезла из пролома. Ее темные кудрявые волосы цеплялись за острые зазубрины развороченного металла. Я почти физически ощущал злость Бенни: Посланников теперь двое, шанс упущен навсегда.

Индиго оставил нас под надзором Зеленой и сосредоточился на сигналах: серия коротких, один длинный. Потом снова зашарил рукой в проломе, выбирая удобное положение, напряг плечи. Потянул, раздался металлический скрежет. Индиго снова замигал, на этот раз желтым, и через мгновение Желтый выбрался из пролома.

Красный и зеленый свет, сообразил я. Он говорит «стоп» очередью коротких вспышек и одной длинной. А потом короткой, но мощной – «вперед».

– Придумал бы лучше план, – со злостью прошипел Бенни мне прямо в ухо.

– Придумаю, – так же сквозь зубы ответил я.

Наконец выбралась и Первая, сияя темно-фиолетовыми огнями. Обвела цепким взглядом зал, подмечая все: сломанные унитазы, разрушенные стены кабинок, разбитые раковины. И нас, сидящих на полу.

Индиго вытащил руку из пролома, и вся масса, нависавшая над ним, колыхнувшись, со стоном рухнула вниз, уничтожив тоннель и взметнув облако пыли.

Путь назад был отрезан.

15. Первая и Второй

– Мистер Рен, – донесся сквозь пыль спокойный голос Первой, – можно вас на пару слов?

Я никогда не считал себя трусом. Во мне, как я уже говорил, живет дух противоречия, бес, который всегда тут как тут при малейшем намеке на опасность. Оттого что ты обожжешь руку, свеча гореть не перестанет, предупреждала мама, но я предпочитал ходить в волдырях, нежели сидеть и гадать: какое оно, пламя?

– Давай, беги к мамочке, – бросил Бенни, когда я не двинулся с места.

Пропустив это мимо ушей, я встал и последовал за Первой.

Из основной ванной был выход в какую-то маленькую комнатку – наверное, бывшую раздевалку. Здесь еще держались на стенах разломанные шкафчики для одежды и висели друг напротив друга два ряда зеркал. Мы шли между ними, и фонари многократно отражались, напоминая ряд угасающих звезд.

– У вас уже готов план побега? – спросила Первая, пристроив фонарь на раковине.

Я положил рядом свой. И вызывающе ляпнул «правду» – вдруг купится?

– Разумеется. Причем безупречный, вам его ни за что не разгадать.

– Мне все равно, останетесь вы в живых или нет. Но вы, мистер Рен, напрасно принимаете мое равнодушие за снисходительность.

Вряд ли хоть что-то можно принять за снисходительность, если это исходит от Первой, подумал я. Ее лицо в фиолетовых бликах, подсвеченное еще и фонариком на раковине, было страшным и в то же время прекрасным. Нечеловеческим, неземным в своем андрогинном совершенстве.

И тут внутренний бес вцепился мне в горло обеими руками.

– Посланнический совет Марии Нова не курсе, что вы здесь, так?

Ее молчание придало мне смелости, чтобы продолжить.

– Наверняка ведь есть Посланники, в совершенстве владеющие аменгом. Только их тут почему-то нет. Вы старше всех своих спутников, верно? И все же недостаточно стары, чтобы помнить этот древний язык. Совет не направил с вами старейших Посланников, поскольку вы свою экспедицию от него утаили.

Первая не сводила с меня совиного взгляда, фиолетовое сияние облекало ее, как саван.

– Я заметила, – сказала она, – что люди, пережившие большое потрясение, часто оказываются «заперты» в этом отрезке своего прошлого. И вечно пытаются исправить то, что уже нельзя.

– Что за бред… – возмутился было я, но Первая еще не закончила. Как только я это понял, рот захлопнулся сам собой, так что я аж язык прикусил. А внутренний бес позорно сбежал от ужаса.

– Попытки меня разозлить не помогут усыпить мою бдительность, – продолжала Посланница. Слова падали тяжело, размеренно, словно звуки похоронного марша. – Того, кто отправил сюда вас и ваших друзей, не очень заботило, погибнете вы или останетесь живы. В противном случае он бы дал вам гораздо больше информации. Мою экспедицию утвердил Посланнический совет, а вот о вашей, полагаю, в Республике даже не знают. Так кто же вас сюда послал? Какой-нибудь республиканский проныра, жаждущий пробиться наверх в той гадючьей яме, которую они называют Сенатом? Или вы сами не знаете?

В зеркале напротив я увидел, как моя рука медленно, словно во сне, сама потянулась к голове и не останавливалась, пока пальцы не легли на основание шеи. Туда, где под кожей прятался имплант. Увидел бледное, заросшее щетиной лицо, увидел спину Посланницы и свои широко раскрытые глаза. Все это многажды повторялось, уходя в бесконечный зеркальный коридор и теряясь в нем, как в невидимом прошлом.

Первая внимательно, но без интереса проследила за моим движением.

– Чем вас купили? Пообещали гражданство? Или шантажировали криминальным прошлым?

Рука у меня расслабленно опустилась вниз.

– Что вам нужно?

– Мистер Рен, мне семь сотен лет. Я видела ужасы, которые вы и вообразить не можете. И, словно щит во тьме, берегла от них людей. А чем они отплатили? Восстаниями, мятежами и убийствами. Очень горько, когда стараешься кого-то защитить, а он отвечает черной неблагодарностью. Я хочу, чтобы вы оставили свои попытки сбежать.

Я почти не мог говорить, так сдавило горло.

– Вы же не думаете, что я так просто сдамся?

– Ваши друзья вас не уважают, – прямо, безжалостно сказала она. – Любой план побега провалится, и не столько из-за нашей бдительности, сколько из-за вашего взаимного недоверия. Вселенная преподает нам всем уроки, мистер Рен, только некоторые люди живут слишком мало, чтобы их усвоить. А другие, получив урок, упираются изо всех сил, не желая запоминать. Ваши жертвы в пользу друзей совершенно напрасны. Они не заодно с вами, вы одиноки.

Я содрогнулся: вспомнил мертвую тишину в Итаке после нападения. Вспомнил, как Посланники без всякой жалости резали на улицах мирных жителей. И как республиканцы улетели накануне, бросив нас на погибель. И как Бенни даже не пришел ко мне, когда все произошло. Я только потом с ним столкнулся – чистая случайность, каприз равнодушной судьбы. Тогдашнее жуткое одиночество так никуда и не ушло и все еще тяжело билось внутри, словно эхо мрачного колокольного звона.

Это создание живет и дышит уже целых семьсот лет. Я больше не был уверен, хочет она помочь мне или навредить. И была ли хоть какая-то разница в ее понимании. Но вспомнил вдруг, как Индиго плоской стороной клинка отвернул мою голову в сторону, чтобы я не смотрел на убитую спутницу. Что это было, доброта по-посланнически?

– Я, мистер Рен, далеко не так милосердна, как Второй, – сказала Первая. – Если вы или ваши друзья снова попытаетесь сбежать, я вас всех убью.

* * *

Я почему-то страшно боялся учителя, который был у нас во втором классе. Он задался целью выучить нас математике и пытался заставить любой ценой вызубрить таблицу умножения. Лично я не видел в этом никакого смысла. У меня был свой отличный способ умножать: девять на три – значит девять плюс девять плюс девять. А складывать я уже умел.

Учителя это доводило до белого каления.

– Что ж ты будешь делать, когда мы начнем умножать большие числа? – спросил он, и его пронзительный голос наполнял класс до краев, противно ввинчиваясь в уши. – Восемьдесят один умножить на девятнадцать. А? Не будешь же ты прибавлять восемьдесят один девятнадцать раз?

– Буду, если понадобится, – ответил я.

Учитель открыл рот, и я понял, что он сейчас начнет на меня орать. Но он закрыл его и молча отошел. Лучше бы орал – эта тихая ярость пугала еще сильнее.

После уроков учитель поймал меня, отвел в сторону.

– Ты же умный мальчик и легко можешь выучить эту таблицу, – сказал он. Только сейчас я понял, что, оказывается, не помню его имени – возможно, потому что нас теперь разделяло много лет. – Я понимаю, тебе не даются абстрактные методы, но поверь, если перестанешь упрямиться и выучишь, потом это очень пригодится тебе в жизни.

– Хорошо, – сказал я и продолжил в том же духе, то есть не стал учить никакую таблицу. Тест-то все равно по ней сдал.

Потом, конечно, выучить-таки пришлось, когда начались более сложные примеры. Но сделал я это собственным способом, то есть не так, как требовал учитель: вместо того чтобы заучивать таблицу, я запомнил, как она выглядит. И каждый раз, когда требовалось быстрое решение, она послушно всплывала в памяти.

Мораль этой истории проста: тот мой учитель, Первая, да и вся Вселенная, включая таблицу умножения, могут смело пойти в задницу.

Если нужно усвоить урок, я сделаю это по-своему.

* * *

Мы вышли из разрушенного санузла в коридор и еще не успели далеко отойти, когда я услышал тихий не то шорох, не то скрежет. Как будто ветер вдалеке чем-то гремел.

– Что это за звук? – спросил я.

– Мы находимся возле внешней стены корабля, – ответила Первая, направив луч на стену слева от меня. Я не заметил в ней ничего необычного, просто пластина разъеденного ржавчиной старого металла. – Этим бортом он повернут к звезде, ее радиация очень сильно истончала корпус снаружи.

– Что произойдет, если обшивка не выдержит?

– Автоматическая система герметизации заблокирует этот отсек – если допустить, что она исправна. После чего нас выбросит в открытый космос.

Однажды такое произошло на моих глазах, и я наблюдал, как человек хватает ртом несуществующий воздух и задыхается, как наливаются кровью белки его глаз. А так близко от гибнущей звезды с ее бешеной радиацией мы одновременно поджаримся и замерзнем. Я шарахнулся вправо, подальше от изъеденной стены и открытого космоса за ней.

Плечо впечаталось в небольшой выступ в противоположной стене. Посветив туда, я разглядел внутри него металлическую пластину. Наверное, часть системы герметизации, о которой говорила Первая. Если начнется декомпрессия, эти пластины вылетят из стены и заблокируют сектор, оставшийся без воздуха.

Интересно, подумал я. Если придумать, как внушить бортовому компьютеру, что здесь произошла утечка воздуха, эти гермозатворы захлопнутся. Может быть, сможем таким способом отгородиться от Посланников. То есть те, конечно, пробьются – разрезал же Индиго обшивку, когда они сюда прилетели. Но не сразу, и несколько минут у нас будет. Только надо быстро сообразить, как это сделать.

Я завертел головой, пытаясь понять, как они расположены. И, в какой-то момент оглянувшись назад, увидел наконец то, что кралось за нами во тьме: белесая, как рыбье брюхо, кожа, длинные тощие конечности и горящие голодные глаза.

16. Трудный выбор и тонкая стена

Я, должно быть, вскрикнул. Какой-то звук точно издал: Индиго остановился, все остальные тоже развернулись в нашу сторону. Лучи фонариков зашарили по коридору позади нас. И то, что там таилось, все-таки мелькнуло в их свете. Не знаю, что это было, но размером оно не уступало никому из Посланников, а может, даже и мне. Первая коротко мигнула – похоже, отдала приказ, и Красный отделился от группы, вытянул из ножен на поясе длинный узкий нож и беззвучно помчался по коридору за той длиннолапой тварью. Его путь можно было отследить по колеблющемуся лучу фонарика.

– Что это было? – вскрикнула Квинт.

Я шагнул к ней, но впечатался в плечо Индиго. Он толкнул меня ладонью в грудь, вынуждая отступить.

– Не двигаться.

Посланники действовали как винтики единого механизма: быстро, четко перестроились, взяв нас в кольцо. Снаружи обшивка корабля гудела и трещала, лучи фонарей плясали по стенам, потолку и полу.

Внезапно весь свет, кроме моего фонаря, погас. Я как будто нырнул в темную воду, она же поглотила и всех моих спутников. Чужая узкая ладонь накрыла мою, нажала выключатель фонаря.

– На пол! – скомандовал Индиго прямо мне в ухо.

Посланники выключили и шейные огни тоже. Теперь, в полной темноте, я их только слышал: скрип шагов по полу, шорох одежды, тихий шелест ползущего из ножен клинка. И вдруг, справа, глухое рычание.

Это точно был не Посланник.

Я припал к полу, как велел Индиго, и мертвой хваткой вцепился в фонарь, стараясь дышать ровно. Кто сейчас меня видит? Только Посланники? Или та тварь из коридора продолжает кружить здесь, словно гриф, высматривая поживу? Я и раньше чувствовал на себе чей-то взгляд, краем глаза видел движение во тьме. На этом корабле, судя по всему, водятся не только тараканы. А Посланники, интересно, знали, что оно нас преследует? Наверняка знали, но молчали. Известно ли им, что это вообще за тварь? И могли ли ей подобные убить экипаж «Безымянного»? Я вспомнил глубокие отметины от когтей на ребрах.

Попытался утешить себя мыслью, что Индиго меня защитит. Но тут же спохватился: с чего это я так решил? Ведь именно он убил Лию, а меня захватил в плен.

– Бенни! – прошептал я, не в силах больше молчать.

– Я здесь, – откликнулся он неожиданно близко. Я протянул руку, пальцы неуклюже обхватили чью-то ладонь. Я чуть сдвинул их, нащупал запястье. Где-то рядом всхлипнули – значит, Квинт тоже здесь.

Слева долетел пронзительный вопль и скрежет когтей по металлу. Я развернулся, и в тот же миг полыхнула белая вспышка, яркая и мощная, как молния. То, что мелькнуло в ее свете, словно отпечаталось у меня на зрачках: Первая, одной рукой взявшись за шейное кольцо, а в другой сжимая нож и какое-то человекоподобное существо, безволосое, с бледной, как у мертвеца, кожей и неестественно длинными руками. Больше всего оно напоминало манекены, которые у нас на Кийстроме ставили в День Мертвых: те же непропорциональные руки и шея, та же мертвенно-бледная кожа. А здесь такие манекены ожили и бродят по пустому кораблю, безмолвные, как призраки. Только пластмассовые ступни топают по полу.

Мощная вспышка оказалась сигналом к атаке. Невидимые во тьме, Посланники пронеслись мимо нас и бросились на тварь все вместе. Они не издали ни звука, а чудовище кричало пронзительно и яростно, как хищная птица. Я сжал руку Бенни: это был наш шанс.

– Вставай, ну же! – Я тянул его за рукав, пока он не поднялся. Квинт пискнула от неожиданности: должно быть, он и ее подцепил. Фонарик я включать боялся: Посланники хоть и отвлеклись на чудовище, но луч света для них будет все равно что объявление по громкой связи «Внимание, ваши пленники убегают!». Мы помчались по коридору, но очень скоро я остановился, уловив движение воздуха. Такое, как будто что-то мчалось нам навстречу.

Я отпрянул, врезался в Бенни, и в тот же миг впереди раздался злобный вой. Он пробирал до самых костей, звенел в ушах, как скрежет металла по бетону. Я попытался отступить, но в темноте не видел ни приближающегося манекена, ни даже Бенни с Квинт. Так что просто натолкнулся на них, и мы слепо затоптались на месте, мешая друг другу. Пустота впереди зашипела, в паре дюймов от моего лица что-то со свистом втянуло воздух…

Вспышка, звон металла о металл. Кто-то толкнул меня сбоку, отбросил назад. Я, потеряв и без того хрупкое равновесие, свалился частично на пол, частично на что-то мягкое, вскрикнувшее голосом Квинт. На нас не успели напасть, но темнота впереди опять свирепо зарычала. Вдруг коридор озарил темно-синий свет, как на большой глубине. Я ошалело заморгал, силясь понять, куда делась кромешная тьма и как спастись от этого чудовища рядом. Потом сообразил, что это Индиго, а синим светятся его шейные огни. Он встал между нами и пустотой, откуда несколько мгновений назад готовилась прыгнуть когтистая и зубастая смерть.

Но теперь коридор позади него был пуст, в свете синих огней он хорошо просматривался. И все-таки что это было за существо? В любом случае оно сумело ускользнуть, скрыться в каком-то из многочисленных темных углов, но Индиго не двигался с места, все так же ограждая нас от опасности. И не пуская на свободу.

Другие Посланники остались позади и все еще дрались: до нас долетали слабые отзвуки. Индиго был здесь один. Я увидел, как Бенни поднимает руку с ортезом и второй раз начинает целиться в Посланника.

Я успел ухватил его за руку и дернуть вниз. Для этого пришлось подняться с пола и с Квинт. Теперь мы глядели друг на друга в упор, по его лицу плясали синие блики.

– Он только что спас нам жизнь, – прошептал я одними губами, чтобы услышал только Бенни.

– Он наши жизни погубил, – прошипел тот.

– Мы выберемся, – твердо сказал я, – но так, чтобы все остались живы.

Бенни с каменным лицом уселся обратно на пол. Я глянул на Квинт в надежде, что она понимает. Она ответила абсолютно пустым взглядом. Полное безразличие. Уж лучше бы ненавидела, снова подумал я.

Огни теперь двигались по коридору, приближаясь к нам: Посланники победили своего противника. Я сощурился, пытаясь разглядеть на полу его труп, но там было пусто. В который раз мелькнула мысль: что же за тварь способна пережить схватку с целым отрядом Посланников? Первая так и не вложила в ножны парные изогнутые ножи, и они казались продолжением ее рук, словно острые крылья. С одного капала кровь, непривычно темная. Посланница мигнула серией красных вспышек, слегка темнеющих в конце, – задала вопрос.

Красный ответил снижением по всему спектру, от фиолетового к красному.

Спросила, нашел ли он что-то, понял я. И он ответил «нет».

Индиго подошел ближе, встал над нами. Я поднялся с пола, оказавшись с ним бок о бок. Спросил:

– Нашел ли что-нибудь Красный?

Индиго покачал головой.

Ну что ж, пора отвечать за свои поступки. Никто не усомнится, что мы снова пытались бежать, – но может быть, я успею преподнести это Первой в каком-то ином свете прежде, чем она казнит меня. Или, что еще хуже, остальных.

– Повезло нам, что вы подоспели, – сказал я Индиго. – А то мы тут в темноте совсем заплутали.

Посланник вздохнул. Взял меня под локоть и, используя его как рычаг, потащил вперед.

– Темно было, хоть глаз коли, – продолжал я, пока он волок меня через коридор туда, где стояла Первая. – Если б вы не разогнали этих тварей, они бы… наверное, сожрали нас? Как думаете, они едят человечину?

Тут я понял, что вовсе не хочу знать ответ на этот вопрос. И погнал дальше, пока он не успел опомниться.

– В этой темнотище мы уже не разбирали, где пол, где потолок. Стали убегать от этих чудищ и вот заблудились. А вы их там, сзади, гоняли, вот мы и…

– Дать вам совет? – перебил меня Индиго.

– Валяйте, – с интересом ответил я.

– Думайте головой, – сказал он, – а не языком.

То есть «заткнитесь»? Я спас ему жизнь и упустил ради него свой шанс на побег, а он мне – «заткнитесь»?

Я уже машинально оглянулся на Бенни и Квинт. Бенни снова держал руку на запястье.

Они сидели бок о бок позади меня. Впереди собрались Посланники, сияя разноцветными огнями. Рядом вздыхала и скрипела стена корабля, такая тонкая, что хватит одной-единственной мелкокалиберной пули. А посередине, между людьми и Посланниками, между Бенни и мной, выступал из стены один из гермозатворов. Который в случае декомпрессии отрежет нас от остального корабля.

Вот теперь картинка сложилась.

Я выдернул свою руку у Индиго, протянул к Бенни.

– Не надо!

Бенни поймал мой взгляд. И все с тем же каменным лицом поднял руку и выстрелил.

И мир раскололся.

17. Посланник Индиго и я

Меня словно раскрыло, как цветок, легкие будто взорвались. Внутренние органы чуть не размазало по полостям тонким слоем. Один бок, обращенный к умирающему солнцу, будто засунуло в духовку, а другой мгновенно промерз до состояния ледышки: если потрогать, рука прилипнет. Я был как оригами в виде птички, которая горит, разворачиваясь, из сгибов сочится кровь, а плоть обугливается, осыпается пеплом…

Что-то ударило меня в грудь, с размаху бросило на пол.

Я судорожно вдохнул, и в легкие – о чудо – хлынул воздух. Слезы брызнули из пересохших глаз, потекли по щекам. Я таращился в потолок, перед глазами плыли темные пятна.

Индиго склонился надо мной, его лицо в бликах огней было синюшным, как у трупа. Одной рукой он крепко схватил меня за воротник сзади, тот больно впился в горло. А в другой был нож, острие которого смотрело мне в сердце.

Я жадно хватал ртом воздух: чтобы заговорить, нужно было еще отдышаться. Индиго ждал, не сводя с меня сурового взгляда. Пятна перед глазами рассеялись, и я попытался жестами объяснить, что хотел помешать Бенни. Будь у меня шейное кольцо, я бы замигал светлеющими вспышками: нет, нет, нет! И с огромным усилием прошептал это вслух – на кийстромском, языке моего погибшего народа.

В темной глубине его глаз что-то неуловимо мелькнуло. Так уже было, когда он убил Лию и приставил мне нож к горлу. Вот и сейчас отвел клинок от моей груди, разжал хватку на шее.

Голова у меня бессильно запрокинулась, стукнув затылком об пол и выбив искры из глаз. Сами глаза болели, из них текли слезы, ползли по вискам в волосы.

Индиго ухватил меня за плечо и перевернул на бок. Задрал подол моей рубашки, и тут моя нервная система наконец включилась: я заорал от боли. Она была невыносимой – на боку, который оказался повернут к звезде, кожа обгорела до мяса.

На рану начало оседать, как из спрея, что-то прохладное и влажное. Там, куда оно попадало, плоть теряла чувствительность. Посланническое средство от ожогов, сообразил я, гораздо более действенное, чем наше.

Боль ослабела, а вместе с ней и последняя ниточка, удерживающая сознание. На другом боку таял иней, меня колотило от холода. Обожженные веки опустились, и я провалился, словно в яму, в гулкую темноту.

* * *

– Очнитесь.

Я открыл глаза, но по-прежнему ничего не видел. В голове вихрем пронеслось: их выжгло, я ослеп!

– Молчите и не двигайтесь.

Я узнал голос Индиго. Холодные пальцы коснулись лица, сняли что-то, прикрывающее мне веки. Я поднял их, и глаза резанули одновременно кромешная тьма и яркий луч фонарика.

Индиго и сам выглядел… противоречиво: бледное лицо, черные брови, мрачно сведенные над измазанными сажей веками. Губы были сжаты в такую жесткую линию, что она казалась нарисованной. В руке у него был бинт, его резкий медицинский запах щекотал ноздри.

Глаза жутко чесались, но уже не болели.

– Мы не одни здесь, – еле слышно предупредил Индиго.

Я зябко обхватил себя руками. Рубашка так и осталась задранной, куртка болталась на одном плече. Но, ощупав обгоревший бок, я обнаружил там только гладкую кожу, без всякого воспаления. На ощупь она была слегка резиновая, как и положено биопластырю. Грудь и живот болели так, словно меня избили, но дышать и двигаться было можно. Индиго чуть отступил, взял меня под локоть, помогая подняться. И я, одернув рубашку и как следует надев куртку, осторожно зашагал рядом с ним.

На ходу последние обрывки тумана в голове окончательно развеялись, и теперь я тоже слышал, как рядом во тьме шевелится что-то большое.

Индиго погасил фонарь.

Полная темнота, впрочем, не настала – откуда-то сзади шел слабый свет. Я обернулся, оцепенел от ужаса: в стене дыра, нас сейчас вынесет в открытый космос, и на этот раз навсегда! Прошло несколько секунд, прежде чем я сообразил: дыра действительно есть, но ее затянуло той же прозрачной пленкой, которую Посланники использовали при высадке на «Безымянный». Индиго поймал меня в вакууме, прорезал дыру в корпусе, запихнул меня внутрь, залатал дыру своей пленкой, и все это – за несколько секунд. Сквозь радужные разводы сочился слабый оранжевый свет. В каком отсеке «Безымянного» мы теперь оказались, оставалось только гадать.

Индиго пригасил свои огни, оставив еле заметное мерцание. И начал медленно, осторожно отступать, по-прежнему держа меня под локоть. То, что таилось во тьме, придвинулось ближе.

В ладонь ткнулось что-то твердое, я на ощупь узнал фонарик Индиго. Мой потерялся, когда нас вынесло в открытый космос. Послышался тихий шелест металла по дубленой коже: Посланник вынимал из ножен свой длинный нож.

Его фонарь слегка оттягивал мне руку. Если не будет выхода, вполне сойдет за дубинку, вот только, расколотив его о чей-нибудь череп, я лишусь последнего источника света, не считая огней Индиго.

Тот вдруг резко толкнул меня, и я тяжело рухнул на что-то жесткое. Оно тут же подломилось подо мной. Какая-то дряхлая полуразвалившаяся мебель, понял я. Темноту разорвало рычание, но не похожее на собачье – скорее что-то среднее между звериным рыком и человеческим воплем. Кто-то с силой вмазался в стену, что-то с грохотом разлетелось по полу. Влажно хрустнула разрубаемая кость, по ушам хлестнул крик боли. Это мог быть или Индиго, или тот… то, что бродило во тьме вокруг нас. Я судорожно нащупал фонарь, который уронил при падении, нажал кнопку.

В луче мелькнул Индиго с занесенным ножом. И – на миг – бледная длиннолапая тварь. Она шарахнулась подальше от света, на полу остались пятна темной крови.

– Бежим, – скомандовал Индиго.

И рванул вперед с характерной, нечеловеческой скоростью. Мне приходилось гнать на пределе сил, чтобы хотя бы не терять его из виду.

Луч фонаря дергался и подскакивал в такт моему отчаянному бегу. Никакой дороги он нам, конечно, уже не освещал, а просто очумело метался по полу, стенам и потолкам, выхватывая из темноты отдельные бессмысленные картинки. Непонятно было, как Посланник выбирает дорогу, но он уверенно вел, сворачивая то вправо, то влево. Вокруг замелькали какие-то пустые залы – еще, еще, еще! Каждое мгновение я слышал, как за нами мчатся, скрипя когтями, страшные манекены с пластиковой кожей и черной кровью.

И вдруг мы в темноте налетели прямо на них. Индиго занес нож, я увидел бледную спину, хребет, вывернутую под странным углом конечность. Но тут ко мне подкрались сзади, и я, дико размахнувшись, с такой яростью ударил тварь фонарем, что рука аж до самого плеча онемела. Фонарь погас.

Позади меня кто-то хрипло, со свистом втянул воздух. Я нутром чуял, что это Индиго и что он ранен. И как идиот на ощупь протянул руку, надеясь его поддержать. Но он схватил меня за нее и потянул вперед:

– Бежим!

И мы опять помчались сквозь тьму. Неработающий фонарик теперь только мешал. Мы спотыкались и снова вставали, упирались в стены и сворачивали, и понемногу хриплое рычание и скрежет когтей за спиной стали утихать. Наконец исчезли совсем, остались только наши собственные шаги и дыхание. Индиго вдруг так дернул меня за руку, что чуть ее не вывихнул. И толкнул на пол.

Хлопнула дверь, и в помещении зажегся свет. Я заслонил ладонью глаза, но успел заметить, что Посланник нажимает скрытые кнопки на боку своего кольца. Он прибавил яркость до максимума и засиял, словно холодная синяя звезда, полностью освещая наше убежище. Его сияние выгнало из гнилых углов все тени, заполнило весь этот пятачок мрачной могилы, бывшей когда-то кораблем.

Здесь, видимо, когда-то была детская. Неподалеку оттуда, где я сидел, валялся разломанный манеж, краска на его пластмассовых рейках потрескалась и облупилась. Было похоже на развалившуюся клетку. Я с безмолвным ужасом пялился на полуистлевшую подвесную игрушку – улыбающееся солнышко.

– Фонарь работает? – спросил Индиго, опираясь на входную дверь. Одна рука у него была в крови. Ярко-красной – физическое напряжение требовало переключиться с медного кровообращения на железное. На его кольце виднелись кровавые отпечатки, огни стали фиолетовыми.

Я с облегчением выдохнул: фонарь, оказывается, просто растрясло. Я закрутил его обратно, и он послушно загорелся.

Протянув руку к шейному кольцу, Посланник снова убрал яркость огней до слабого свечения, попутно стерев кровь.

– На сколько у него хватает заряда? – спросил я.

– У него есть встроенное динамо, – ответил он, отступая от входа и направляясь ко мне. – Если разрядится, нужно потрясти.

– А у вашего шейного кольца?

Усевшись рядом и пристроив нож в ножнах между колен, он принялся выкладывать на пол содержимое поясных подсумков. Только тут я понял, что запасы провизии мы оба потеряли.

– Метаболический преобразователь. Заряжается от тепла тела, от электрических импульсов кожи. Работает бессрочно, пока находится на живом теле. Если я умру, будет светиться еще семь дней на минимальной мощности, до двух часов – на максимальной.

То есть прямо сейчас остаться без света нам не грозит. Я положил фонарик на пол, направив на дверь. Включать не стал: рассеянного света огней Индиго хватало, чтобы видеть его лицо. Он тем временем начал выкладывать из карманов медицинские принадлежности.

– Вы знаете, где мы находимся?

– Нет.

– А как мы вернемся?

– Мы не станем возвращаться, – ответил Посланник, осматривая все еще кровоточащую рану у себя на руке. – Двинемся дальше, к офису Мары Чжу.

– Мы? Оба?

Он со стуком поставил на пол аппарат для первой помощи.

– А нужно было бросить вас задыхаться?

– Я очень рад, что вы меня не бросаете на съедение манекенам, – сказал я.

– Мане?.. Эти существа живые.

– Знаю, просто похожи.

– Независимо от того, что они собой представляют и на кого похожи, – сухо сказал Индиго, – вас нельзя оставлять без присмотра, вы слишком опасны. Если попытаетесь еще что-то предпринять, я вас убью.

– Да я и в тот раз не пытался!

– Не знали о готовящемся побеге?

– Это была импровизация с их стороны.

– А о скрытом оружии?

Любимый браслетик Бенни…

– Об этом знал.

– Значит, участвовали в подготовке побега. Еще одна попытка, в любой форме, и я вас убью.

Но пока он спас меня, когда рвануло стену. Я глядел, как он поднял аппарат для первой помощи, поднес к ране. Пальцы у него дрожали.

– Как думаете, остальные живы?

Аппарат начал распылять на рану биопластырь, кровь остановилась.

– Пятый стоял ближе всех к стене, он мог не успеть добраться до корпуса вовремя и вернуться на корабль. Остальные, скорее всего, живы и держатся вместе. Насчет ваших спутников судить не могу.

Пятый – это Желтый. Я отчетливо представил его лицо, когда он выплывал в открытый космос, не в силах повернуть обратно, к спасительному кораблю. Представил, как он медленно горит и столь же медленно задыхается.

Злейшему врагу не пожелаешь такой смерти.

Индиго тем временем бинтовал раненую руку. Биопластырь плохо держится на открытой коже, а Посланнику, очевидно, понадобятся обе руки в рабочем состоянии.

Интересно, подумал я, правда ли он верит, что его спутники живы? Требует двигаться дальше, искать офис Мары Чжу – так, может, подозревает, что остался один? Близко ли он знал Желтого и давно ли?

А вслух спросил о другом:

– Как у нас с едой и водой?

– У меня есть фляга и несколько сухих пайков, – ответил Индиго, продолжая бинтовать. – Есть базовый набор первой помощи. Это все.

Итак, нам предстояло отправиться дальше с одним ножом, одним фонарем, одной флягой воды и несколькими пачками еды, которая в сухом виде несъедобна.

– В недрах корабля должна быть вода, – припомнил я, – Бенни говорил. И потом, здесь есть тараканы. Им, конечно, много не надо, но совсем без воды они не могут.

Индиго обрезал бинт кончиком ножа и начал затягивать узел. Следы когтей доходили до щитка на запястье и там обрывались: усиленное покрытие остановило то, что рассекло ему руку. Не знаю, что за когти у этих тварей, но они все-таки не пробили посланнический доспех, и это немного успокаивало.

– Не волнуйтесь, Индиго, – сказал я, глядя, как он запаковывает обратно аппарат для первой помощи. – Где-нибудь пополним наши припасы.

– Почему вы меня так называете?

Я и не подозревал, что он меня слушает.

– Потому что это ваше имя, – ответил я. – Ну, то есть я его придумал. Уж лучше так, чем Второй.

Он недоверчиво скосил на меня темные глаза.

– Индиго, – повторил я, и тут снова вмешался бес: я протянул руку к шейному кольцу Посланника, нащупал кнопки сбоку. Пары секунд хватило, чтобы разобраться, как переключать цвета и в какую сторону крутить колесико, чтобы достичь соответствующего оттенка.

– Видите? Индиго.

Он скептически поджал губы.

– Вы говорите на нашем языке?

Вместо ответа я просигналил кнопками на его кольце нисходящим спектром, от фиолетового к красному: Нет.

Он сощурился.

Я тут же убрал руку.

– Нет, просто наблюдал за вами и по ходу действия кое-что сообразил. Но не подслушивал, клянусь!

– Сколькими языками вы владеете?

– Бегло я говорю только на кийстромском и сестринском. Знаю еще несколько, могу без труда на них объясниться. У меня вообще талант к языкам. И аменг я действительно более-менее понимаю. Так что без меня вам до цели не дойти.

– Мы в вас никогда не нуждались, – бесстрастно возразил Посланник. – Можно было просто взломать бортовой компьютер или пробиться через стены. Мы легко обошлись бы без вас, просто так было удобнее. И Первая хотела выяснить, что еще вы знаете.

Дай, как говорится, дураку веревку – он и повесится. Ну что ж, я успешно сунул голову в петлю.

– Поэтому вы не взяли никого из своих переводчиков?

– При вас есть скрытое оружие? – сменил тему Индиго.

– Как у Бенни? Э-э, нет.

– Если бы вам его дали, вы бы сумели им воспользоваться?

– Ну, я же проломил фонарем череп той твари.

– Фонарем не бейте. Если что-то заметите, отступайте и держитесь позади меня. А я…

Он резко умолк. Я насторожился, повернул голову и увидел, как он вглядывается в дальний темный угол комнаты, а пальцы сжимаются на рукояти ножа.

– Быстро прячьтесь за меня, – скомандовал он.

Я поднялся и встал за ним, держа фонарь так, чтобы освещать ему пространство впереди. Сам я ничего там не увидел, но между нами и дальней стеной был ряд манежей, их решетчатые стенки отбрасывали тени, где могло таиться что угодно.

И мне пришла в голову мысль.

– А эту вашу масляную пленку можно использовать как барьер?

Какое-то время он обдумывал мой вопрос, потом сказал:

– Корпусный клапан? Он непроницаем для воздуха и жара, но движущиеся объекты с достаточным динамическим усилием пропускает. Это же просто мембрана, а не щит.

Я хотел уточнить, каков порог этого динамического усилия. Если бы здесь, в этой комнате, была достаточно высокая температура или давление, стал бы этот клапан пропускать воздух? А если легонько потрогать пальцем, он поддастся? Или надо бить с размаху?

Но ничего этого я спросить не успел: по руке саданули с такой силой, что я выронил фонарь. Он упал на пол и погас.

Индиго молниеносно, как тень, бросился вперед. Что-то тяжело, с грохотом рухнуло на пол.

Я упал на колени и принялся судорожно шарить в поисках фонарика. Индиго сделал еще выпад, и еще, и еще. То, что ему противостояло, размером и очертаниями напоминало человека. Что-то со свистом рассекло воздух, металл со звоном ударил о металл.

Нащупав фонарь, я схватил его, быстро довернул колпачок, включил и посветил на нападавшего.

Действительно, выглядит как человек: руки, ноги и голова, покрытая густыми темными волосами. Светло-карие, широко посаженные глаза и драная военная форма.

– Эй, стойте-ка! – заорал я и бросился к ним. Индиго с шипением – проклятием? – дернулся в сторону, сжимая в руке нож. Огнеглазка коротко замахнулась и ударила, но попала не по мне, а по полу. И чем! Самодельной булавой или моргенштерном – в общем, какой-то штукой вроде дубинки с шипами.

– Ну привет, Огнеглазка, – сказал я, становясь между ней и Индиго. Она тоже спасла меня, когда Посланники сюда прилетели. – Тише, не бойся. Все хорошо.

Она глянула на меня так, словно большего идиота в жизни не встречала. И бросила на чистом, классическом сестринском:

– Не дури, парень. Это же Посланник.

18. Посланник и лейтенант

Огнеглазка свирепо смотрела на меня, все еще сжимая свою огромную дубину. Я чувствовал себя редким тупицей: успел нафантазировать безумную обитательницу корабля. Реальность, стоявшая передо мной во плоти, не имела с этой фантазией ничего общего.

– Ты из Республики.

– Она из Республиканской армии, – равнодушно уточнил Индиго.

Теперь, когда он это сказал, я и сам узнал характерный крой потрепанной формы. Жесткие наплечники обтрепались, выцветшая ткань кителя пестрела заплатками, но исходный темно-красный цвет все равно угадывался. Пурпурную форму с широкими плечами носили офицеры Республиканской армии. Похожая, только гражданская, была на копах, арестовавших меня неделю назад.

Огнеглазка, то есть солдат Республиканской армии, сощурила на Индиго свои огромные янтарные глаза и коротко пояснила:

– Он тебя прикончит, как только ты добудешь нужную информацию.

– Тогда пускай занимает очередь, – невесело пошутил я.

– Но я тебя убивать не собираюсь, – добавила она.

Дальше пошло быстро. Я услышал, как Индиго позади меня шевельнулся, и рука Огнеглазки тут же дернулась к бесформенному комку проводов, закрепленному на бедре. Пальцы Посланника чиркнули по моему плечу, и мир раскололи гром и молния.

Открыв глаза, я обнаружил, что валяюсь на полу, лицом почти вплотную к почерневшему от времени игрушечному солнышку. Второй раз за день перед глазами замельтешили яркие всполохи, словно въевшиеся в сетчатку. Комнату заполнил газ со странным кисловато-металлическим запахом.

Огнеглазка упала на четвереньки прямо передо мной, дубинка стукнула об пол. Ее, судя по виду, так не накрыло, как меня.

– Уходим, – скомандовала она.

Светошумовая граната, запоздало понял я: мозг тормозил, как старый компьютер. Она рванула гранату.

А Индиго? Он же в момент взрыва находился позади меня.

– Просто оглушило, – сказала она, когда я обернулся и увидел его на том же месте. Он стоял на коленях и хрипло, тяжело дышал, невидяще глядя перед собой. Вдыхал этот газ со странным запахом.

Вдруг резко повернул голову и уставился прямо на меня пустыми стеклянными глазами. Теперь его андрогинное лицо стало попросту жутким.

Посланник или республиканский солдат… Это все равно что выбирать между толченым стеклом и гнилым мясом на ужин – первое, возможно, не столь противно, зато коньки отбросишь вернее.

Я, пошатываясь, встал и поплелся за Огнеглазкой через всю комнату, спотыкаясь о сломанные манежи. Позади нас Индиго тоже поднялся. Уж если он не погиб, вылетев в открытый космос, то дымовая граната Огнеглазки вряд ли причинит ему вред.

За манежами в стене таился лаз. Она привела меня туда и толкнула на пол.

– Внутрь! – гаркнула она зычным командирским голосом. Я глянул мимо нее: Индиго, сияя огнями, приближался сквозь густую дымку.

Огнеглазка ухватила меня одной рукой за шиворот, другой за куртку на спине и пихнула в лаз. Я завозился, бряцая по стене фонариком Индиго – и как умудрился его не выронить? Пополз, обдирая руки, пока не выбрался в совсем другой части корабля. Это тоже было жилое помещение. На стенах виднелись длинные глубокие царапины, словно их драли когтями до тех пор, пока металл не поддался. Больше в слабом свете фонарика нельзя было ничего разглядеть.

Огнеглазка выкатилась из лаза следом за мной, вскочила на ноги и дернула какой-то штырек из стены. Исполосованная ее часть поехала вниз и с грохотом уперлась в пол, целиком закрыв узенький ход, из которого мы вылезли. Двигалась моя новая спутница как машина: точно, быстро, деловито.

Эта «спасательная операция» явно не была спонтанной. Она ее спланировала.

– Теперь наверх, – велела она и тут же скрылась во тьме. Я полез следом, неуклюже размахивая фонариком.

– Кто ты? Неужели правда солдат Республиканской армии?

– Лейтенант. Не шуми.

В темноте я не видел, куда мы идем. Лейтенант Огнеглазка определяла направление сама, вела в непроглядную тьму. Но шла быстро, уверенно, как по хорошо знакомой дороге. Пришлось ускориться, чтобы не отстать.

– Я думал, ты из исходной команды этого корабля, – сказал я, послушно понизив голос. – Появилась откуда ни возьмись, а ведь считалось, что он пуст. Тут ведь искали способ достичь бессмертия, так? Но если ты из Республики, то тоже прилетела недавно? И скоро прилетят еще республиканские военные, да? Это из-за Посланников?

Главное-то не спросил, дошло до меня.

– И как тебя зовут?

– Подкрепление прибудет через несколько дней. Командование направило меня сюда пять лет назад, найти данные о Философском Камне. Те самые, о которых ты кое-что знаешь. Но если, – добавила она, – ты не заткнешься прямо сейчас, то нас обоих разорвут местные хищники.

– Погоди, – не понял я, – тебя что, отправили сюда одну?

Откуда-то сзади, из-за стен, донеслось громкое БАМ! Как если бы, например, разъяренный Посланник ломился по узкому тоннелю. И впечатался головой в толстый лист железа, который специально для этого поставил там какой-нибудь республиканский офицер.

– Надолго это его не задержит, – сказала Огнеглазка. Я глянул на нее – она как раз доставала из-под не по размеру просторного кителя армейский черный пистолет.

– Нам надо идти – и будь добр, иди молча.

19. Лейтенант Огнеглазка

Держать его Огнеглазка явно привыкла: не напрягала руку и не клала палец на спуск. Что у нее там еще, черт возьми, может быть припрятано под кителем?

В стене позади меня снова звонко бамкнуло: Индиго, похоже, пытался пробиться с помощью одних только кулаков. И я сомневался, что не получится. Огнеглазка зашагала дальше, теперь еще ускорившись: похоже, была уверена, что я последую за ней.

Ну конечно: приказали – значит, должен выполнить. Очень республиканский подход. Вот сбежать бы прямо сейчас, пока Индиго не выбрался из-за стены, а она не смотрит в мою сторону. Да, сбежать и действовать самому. Найти Философский Камень, разыскать Бенни – и ходу отсюда. Огнеглазке все равно нельзя доверять: это ведь по вине Республики я оказался в этом дерьме.

Но по кораблю бродят чудовища, а мне сейчас нечем с ними сладить.

Огнеглазка тем временем ушла уже так далеко, что фонарь доставал до нее самым кончиком луча. Еще пара шагов, и совсем исчезнет.

Я поспешил догнать ее.

И все-таки почему Республика послала сюда только одного человека? И точно ли одного? В армейской субординации я не силен и понятия не имел, можно ли отправлять лейтенанта в одиночку на задание. А может, она вообще не из армии, а из космофлота? Я толком не разбирался в родах войск. Вдруг здесь есть и другие республиканские солдаты – затаились в темноте, наблюдают и ждут. Чего? Философский Камень здесь, на корабле, и если республиканцы, сколько бы их ни было, торчали тут целых пять лет, то почему они его раньше не нашли и не свалили? И кстати, зачем республиканскому сенатору вообще понадобилось посылать нас, когда военные и так уже были здесь?

Но кем бы лейтенант ни была на самом деле, зачем бы ни явилась сюда в одиночку и где бы ни было – если вообще было – ее подкрепление, корабль она вроде знала хорошо. И вела меня через темные залы и разломанные дверные проемы, резко сворачивая то туда, то сюда. У нее явно был в голове какой-то маршрут, которому она четко следовала. Я боялся, что шум, поднятый Индиго, привлечет сюда чудовищ, которые за нами гнались, но за все время на нас с Огнеглазкой никто не напал. Может, просто повезло, а может, она выбрала какой-то тайный, неизвестный им путь. И все же я старался особо не топать.

А если сенатор вообще не в курсе, что лейтенант здесь? Если это сверхсекретная миссия, то о ней вообще может знать только президент. Или, если сенатор все-таки знал, он мог решить, что Огнеглазка уже мертва. Иначе зачем посылать нас, да еще не предупредив, что военные уже на корабле? Квинт-то о них ни слова не сказала.

Только Огнеглазка, идущая в нескольких шагах впереди, могла ответить на все эти вопросы. Я сгорал от любопытства, но помалкивал. И не только потому, что звуки могли привлечь тварей. Просто надо было очень хорошо обдумать, что ей говорить. Если ляпну что-то о сенаторе, чего она не знает, у него из-за этого будут проблемы. Он дознается, что это я виноват, – и тогда все. Бум, хлоп, попрощайся, Шон Рен, со своим черепом.

Да пошла она, эта Республика, серьезно. Мало им было облапошить независимые планеты, так они еще друг друга потом облапошили – а через это и нас, обитателей независимых планет, по второму кругу.

Я шагнул вслед за Огнеглазкой в дверной проем и остановился: моя провожатая исчезла. Посветив вокруг, я не увидел впереди прохода, а только крохотную каморку – бывший кабинет. Толстый слой пыли покрывал обломки письменного стола, из их горы торчали его ржавые железные ножки. Куча стеклянно-пластикового крошева, должно быть, раньше была компьютером – из тех давних времен, когда информацию хранили на кварцевых носителях.

Сзади что-то зашевелилось, и я резко развернулся, готовый размозжить голову врага трофейным фонариком. Но это оказалась Огнеглазка. Она взяла меня за плечи, развернула в нужном направлении и толкнула вперед. То есть в соседнюю комнату – оказывается, рядом с кабинетом тоже был проход, а я и не заметил. Там она бесцеремонно, словно куклу, поставила меня перед очередной закрытой дверью.

Потом наклонилась, что-то нащупывая на стене рядом. Что именно, я не разглядел – мешала пола ее слишком длинного кителя. Дверь распахнулась, оттуда хлынул тусклый свет. И все же самый яркий, что я видел с того момента, когда Индиго выкрутил свои огни на максимум. Привыкшие к темноте глаза болезненно сощурились.

– Сюда, – велела она, и я зашел внутрь, гася фонарик. Тесная комната с низким потолком напоминала коробку. Для сна здесь места хватило бы, но и только. Стены и пол были очень чистыми. Особенно пол – с него можно было есть. Может, она так и делала, потому что столов я не увидел. У одной стены высилась аккуратная стопка латаных-перелатаных одеял. У другой, напротив кровати и строго под прямым углом, стояли стеллажи с армейскими пайками, рассортированными по типу. Свет исходил от панели, вмонтированной в стену где-то на уровне пояса. Древняя система аварийного освещения, дошло до меня. Либо чудом сохранилась, либо Огнеглазка регулярно ее чинила. Так или иначе, лампы работали, наполняя комнату мягким белесым сиянием, и иногда мерцали, словно бабочка взмахивала крыльями.

Третью стену, между кроватью и стеллажами, занимала коллекция оружия, которой хватило бы на небольшую армию. Я сразу заметил ручные гранаты, дымовые, световые, ножи всех мыслимых размеров, дубинки и какие-то еще незнакомые «ударные инструменты». Гранаты были вроде тех, что она использовала против нас с Индиго. Маленькие и на вид легкие, как раз поместятся у меня в кармане. Против нас оказались вполне эффективны и к тому же не были смертельными.

Алчно глазея на эту коллекцию оружия, я вдруг сообразил: оно, так же как и сухие пайки, тщательно рассортировано по типу. Одни только ножи лейтенант разложила чуть ли не в алфавитном порядке. Я начал подозревать у нее легкое нервное расстройство.

Позади меня что-то тяжело ударило о стену. Обернувшись, я увидел, что Огнеглазка закрыла дверь, через которую мы вошли, и теперь запирает. Замки буквально усеивали дверь сверху донизу, вдоль и поперек. Помимо них еще была гнутая труба, ее лейтенант использовала как засов. Всего я насчитал примерно двадцать замков, а петли у двери были внутренние. Сдержит что угодно, вплоть до апокалипсиса.

– Где твои товарищи? – спросил я. – Неужели правительство правда послало тебя сюда одну?

– Погибли, – коротко ответила Огнеглазка, закрывая очередной замок.

В маленькой комнатке с единственной койкой сразу стало как-то неуютно.

– Мне жаль.

– Почему? Их убили монстры, а не ты.

– Да, я видел эти живые манекены, – кивнул я. – Они за нами гнались.

Огнеглазка покончила с замками и осуждающе на меня уставилась. Осуждающе-высокомерно, в лучших республиканских традициях.

– Живые манекены? Это ты про модификацию ноль-девятнадцать? Это лишь один вид тварей на этом корабле из тех, что способны убить тебя.

Она двинулась к дальнему углу, мимо аккуратных стеллажей с припасами. Пистолет куда-то делся, возможно, обратно в кобуру под кителем. В углу стояло что-то большое, квадратное и черное. Я пригляделся и понял: это мощнейший сверхсветовой передатчик. Такая техника генерирует сигнал, с легкостью способный пройти сквозь обшивку корабля. Да ему даже радиация звезды не помеха. Он может отправлять целые пакеты данных на сверхсветовой скорости. Логично, иначе сообщения по межпланетной связи шли бы медленнее, чем летают корабли. Такие передатчики можно увидеть только в инженерных отсеках крупных звездолетов.

– Давно они погибли?

– Почти два года назад.

И с тех пор она здесь одна…

– Но почему ты не вызвала подкрепление раньше?

С таким мощным передатчиком отправить сообщение в Терра Нову – раз плюнуть.

Огнеглазка не ответила. Присела рядом с прибором, вытащила из-за него что-то и протянула мне. Это оказался планшет, и довольно новый – вышел всего несколько лет назад. Не чета кварцевому хламу, который усеивал корабль.

– Переведи это, – потребовала Огнеглазка. Я поднес планшет поближе к глазам: экран пестрел текстом на аменге.

20. Эксперимент Мары Чжу

– Спасибо, конечно, что спасла, но я рассчитывал, что ты ответишь мне на пару вопросов, прежде чем припрячь к работе, – сказал я, опуская руку с планшетом. Текста было не просто много, а очень много. Я люблю как следует поработать, а лучшего переводчика не найдешь ни в Системах-Сестрах, ни в независимых колониях. Но такой объем работы с аменгом – это долгие-долгие часы и гарантированная головная боль.

– Я тебя не спасла, а отбила, – возразила Огнеглазка. – Так ты знаешь аменг?

– Я знаю все языки понемногу.

Она двумя пальцами приподняла планшет, подсовывая мне под самый нос.

– Тогда переведи это.

Теперь, когда мы ни от кого не отбивались и не убегали, она почему-то упорно отводила взгляд. Непривычно, особенно после Индиго – тот при разговоре имел обыкновение смотреть в глаза чуть дольше, чем принято, отчего становилось не по себе.

– Что «это»?

– Если б я знала, ты бы мне не понадобился.

Оставив меня читать, Огнеглазка отошла к дальней стене и принялась возиться с оружием: повесила свою дубинку на место, сняла с бедра один нож, прицепила другой. До этого момента я даже не видел при ней никакого ножа.

– Здесь данные с компьютеров командного центра, – сказала она, пряча в рукавах несколько ножей поменьше. – У меня в команде была переводчица с аменга, но она погибла, не успев закончить работу.

С аменга? Но нас таких по пальцам можно пересчитать.

– Как ее звали?

– Кого?

– Вашу переводчицу. Может, это кто-то из моих знакомых.

– Да хоть сестра родная, мне-то что? Ты мне нужен, чтобы перевести эти записи и выяснить, где Философский Камень.

– Это я и так могу сказать, – усмехнулся я, больше не глядя на планшет. – В кабинете главного исследователя, Мары Чжу.

– Его там нет, – ответила Огнеглазка. – Мы искали.

Мы искали… Пять лет, она сказала? Пять, три из них – в составе группы. Конечно, они искали и запросто могли начать именно с кабинета Мары Чжу.

Вот и Посланники рвались в первую очередь туда. А значит, Первая и ее спутники ошибались и искать следовало в другом месте.

Огнеглазка вроде закончила со своим арсеналом. Прислонилась спиной к стене рядом с устрашающей шеренгой дубинок, сложила руки на груди. На белесом мигающем свету ее глаза перестали отливать тыквенно-рыжим, став просто карими.

– И что же вы предприняли, не обнаружив его там? – спросил я. – Сели и стали ждать, когда с неба на вас свалится переводчик?

Лейтенант угрожающе свела брови.

– Корабль огромен. Здесь около пятидесяти лабораторий, а еще жилые и технические отсеки, склады и фермы. Моя группа тщательно осмотрела примерно пятьдесят процентов его площади, и позже я одна – еще двадцать. Неисследованной, таким образом, остается примерно четверть корабля, самая опасная. На осмотр менее опасной части у меня ушло целых два года, а теперь до взрыва сверхновой остаются считаные дни. У нас больше нет времени обыскивать каждое помещение. Я знаю, что Философский Камень должен быть в дальней четверти корабля, но нужно выяснить конкретнее. Тогда по прибытии подкрепления можно будет сразу отправиться туда и забрать его.

Опередив Посланников.

– А оно действительно летит?

– Я вызвала его, прежде чем забрать тебя у Посланника. Прибудет через несколько дней.

Что-то в этом сроке меня смутило, но планшет сейчас был гораздо интереснее. Огнеглазка оставила открытым один документ – возможно, пыталась постичь его смысл сама. Но файлов было огромное количество: тексты, картинки, видео. Порывшись в папках, я стал изучать гигантский текст, который, видимо, предстояло переводить с ходу.

– И вообще, зачем Посланникам эти данные? – спросил я, просматривая один за другим древние видеоролики. Потрясающе. Даже если мы не найдем Философский Камень – этот лингвистический материал произведет фурор в республиканских научных кругах! – Тысячу лет назад они пытались уничтожить его. Так сбили бы «Безымянный» с орбиты, и дело с концом.

– «Безымянный»? Ты всему подряд придумываешь такие дурацкие названия?

– Ну а ты его как называешь?

– Просто корабль.

Голос у нее странно смягчился, но тут я дошел до последнего видео, что она выгрузила из древнего компьютера. Зацепился за него взглядом. Открыл, не запуская, и увидел на экране смутно знакомое женское лицо: узкое, с тревожными темными глазами и высокими угловатыми скулами.

Я не мог отделаться от чувства, что где-то видел эту женщину. Повернул планшет экраном к Огнеглазке и спросил:

– Кто это?

Она скользнула по экрану взглядом.

– Мара Чжу.

Значит, я никак не мог видеть ее раньше – она уже тысячу лет как мертва. Если здесь кто и мог ее знать, то уж скорее кто-то из Посланников.

Кстати, о них: вопрос-то мой остался без ответа.

– Так для чего, по-твоему, Посланникам нужны эти данные?

– Понятия не имею, для чего конкретно, но думаю, они ищут свою личную информацию.

– Личную? Какую, телефон мамочки?

Огнеглазка посмотрела на меня в упор первый раз с момента, как мы пришли.

– Ты проделал такой долгий путь сюда и не знаешь, чем закончился эксперимент с Философским Камнем?

– Что, булыжник оказался не таким уж мудрым? – попытался сострить я.

– В ходе этого эксперимента были созданы Посланники.

21. Сорок замков

Посланники бессмертны. Их можно убить, но сами они не стареют и не умирают.

Посланники гуманоидны. Характерная одежда и движения подчеркивают их отличие от нас. И все же их можно принять за людей, только маленького роста и неопределенного пола.

В истории человечества Посланники появились ниоткуда: неизвестно, как они возникли или с какой планеты прилетели. Но появились в то самое время, когда прошли эксперименты с Философским Камнем. И когда данные по этим экспериментам были утеряны.

– Тысячу лет назад сверхсветовые двигатели еще не изобрели, – сообразил я, размышляя вслух. Огнеглазка молча смотрела на меня. – Путешествие между звездными системами занимало больше времени, чем длится человеческая жизнь. Сократить расстояния наши предки не могли, вот и пытались увеличить продолжительность жизни.

Посланники были лучше приспособлены к межзвездным перелетам, и все их отличия от людей были связаны с этим. Более долгая жизнь, например. Или компактные тела, чтобы было удобнее в тесных космических кораблях. Даже двойная система кровообращения – в этом я сам убедился на примере Индиго. Он пробыл в безвоздушном пространстве гораздо дольше меня, а вернувшись в среду с нормальной температурой и давлением, пришел в себя намного быстрее.

А я-то считал их пришельцами с далекой-далекой планеты. Или карой грозного бога, как учила вера Избранных.

– Они тоже люди, – прошептал я.

Не знаю, правда, что за люди способны на зверства, которые творили Посланники на Кийстроме. Я был там в день его захвата, видел все собственными глазами. Но если они люди, которых модифицировали для жизни в космосе, то у них должна быть человеческая ДНК.

– Люди уже миллионы лет занимаются генной инженерией растений, – заметила Огнеглазка. – Мы довели кукурузу до совершенства, но одно дело – зерно, а другое – люди. В любом магазине можно купить флакон жидкости с человеческими клетками, чтобы заживлять раны, но биопластырь – все-таки не настоящая человеческая кожа. Посланники – монстры, и не важно, из чего они там сделаны. Зачем они ищут данные? Чтобы создать других таких же. Как будто нам этих мало…

– Создать новых? А разве они не способны… – Я замялся.

Огнеглазка вызывающе глянула на меня – мол, давай, договаривай.

Не то чтобы я собирался молчать.

– Разве они не могут делать новых Посланников, ммм… естественным путем?

– Не знаю, – отчеканила Огнеглазка, – не спрашивала.

– Ну, кто бы сомневался.

– По данным разведки – не могут, и, похоже, размножаются только клонированием. Но, по тем же данным, легко клонируют сами себя, поэтому и неясно, зачем им понадобились результаты экспериментов с Философским Камнем. – Лейтенант резко выдохнула. Слишком резко. – Но я знаю Посланников слишком хорошо. Не важно, зачем им понадобились данные по Философскому Камню, для людей это точно обернется бедой. Поэтому я намерена найти Камень первой.

– Найдем, – заверил я ее, уже начиная думать, как спрятать его на себе так, чтобы ни лейтенант, ни ее подкрепление не нашли.

– Как вам вообще удалось обнаружить корабль, если вы даже не знали, что здесь находится? – спросила она.

– Мне очень подфартило, – ответил я, снова пристроив планшет на ладони. Смахнул картинку с тревожным лицом Мары Чжу и открыл текстовый файл – притвориться, что читаю. – А может, и наоборот, как посмотреть. Я принял сигнал бедствия – ну, ты понимаешь, о чем я?

– Этот сигнал было очень сложно поймать. Почти невозможно, если специально не искать что-то именно здесь, в этом районе.

– Ну Посланники-то поймали, – возразил я.

– Они сотни лет разыскивали этот корабль. В целом представляли, где он может быть, вот и прочесывали космос, – пояснила лейтенант. – А ты почему прилетел именно сюда?

– По наитию, как обычно, – ответил я.

– А Кийстром они захватили десять лет назад, да?

Когда до меня дошел смысл вопроса, я аж задохнулся от возмущения.

– Да ты что, думаешь, я их шпион?

– А кто тебя сюда послал? – спросила она, прожигая меня своим огненным взглядом.

Ответить честно значило обречь себя и Бенни на смерть. Не сейчас, так потом, когда сенатор узнает, что мы его сдали.

– Если, по-твоему, я посланнический шпион, зачем надо было спасать меня от Индиго?

Тяжелый удар в дверь положил конец нашей перепалке. Все сорок замков дрогнули, полезли из пазов, и при следующем ударе дверь поддалась.

Сорок замков лейтенанта Огнеглазки выдержали бы, может, и не один апокалипсис. Но сдержать свирепого Посланника не смогли. Дверь рухнула внутрь, и я увидел Индиго. Сияющего темно-синими огнями и с каменным выражением на почти человеческом лице.

22. А, чтоб тебя!

– Лезь за передатчик! – заорала Огнеглазка, бросаясь на Индиго с дубинкой. Он плавно скользнул ей навстречу и принял удар своим длинным клинком, глянув так, что и меня пробрало. Но лейтенант только отдернула дубинку, чтобы вновь замахнуться.

– Лезь за передатчик, твою мать! – рявкнула она снова. Индиго наступал, и она отскочила назад, уворачиваясь от его клинка. Я опустился на колени рядом с громоздким черным прибором, отодвинул его в сторону.

За ним скрывался очередной лаз в стене. Еще у́же, чем предыдущий, еле-еле хватит протиснуться. И насквозь он не просматривался.

– Шон, лезь! – орала Огнеглазка, слепо шаря рукой позади себя, чтобы нащупать гранату. Нашла, швырнула в Индиго, тот поймал ее острием клинка. Снаряд разлетелся вдребезги, заклубился густой белый дым.

Индиго поглядел на него, потом опять на Огнеглазку. На его лице, обычно таком бесстрастном, появилось нехорошее выражение. Я вдруг решился: шмыгнул к ее упорядоченному арсеналу и на ощупь начал искать те самые дымовые шашки. Сгреб четыре и поскорее отскочил: не нравилось мне, как смотрит Посланник. Встал на колени, рассовал трофеи по карманам и кое-как вполз в лаз. Сзади громыхнуло.

Я полез вперед, обдирая ладони о шершавый пол, а стены будто давили с двух сторон. Выскочив наконец куда-то, я поспешно набрал в легкие воздуха, как после глубокого нырка, и, тяжело дыша, отполз как можно дальше от этой дыры. Обхватил себя руками, но толком даже и не почувствовал. Тупо сидел на полу, пытаясь отдышаться.

Выбрался! Выбрался, и пусть они даже погонятся за мной – главное, я не застрял в этом тоннеле, узком, как гроб. Еще немного отдышавшись, стал медленно подниматься. Не важно, кто оттуда вылезет, Огнеглазка или Индиго, – надо быть настороже.

И только тут я понял, что не один здесь.

Планшет так и остался в руке. Фонарик лежал в кармане и каким-то чудом не выпал, пока я судорожно продирался по этому лазу. В слабеньком свете экрана нельзя было ничего разглядеть, но рядом явно кто-то дышал.

Я медленно поднял взгляд и увидел напротив горящие глаза.

Руки все еще тряслись. Окончательно выпрямившись, я очень осторожно, без резких движений сунул руку в карман. Глаза тоже поднялись выше. В темноте не угадывалось ничего, кроме них, только слышалось размеренное, тяжкое дыхание.

Я включил фонарь, но не стал туда светить, чтобы не спровоцировать тварь.

В норе, из которой я вылез, загремело, кто-то отчаянно завозился, захрипел. На пол тяжело вывалилась лейтенант с кровоточащей раной на голове.

Краем глаза я заметил, что существо во тьме придвинулось ближе.

– А, чтоб тебя! – воскликнула Огнеглазка, кидаясь вперед, чтобы схватить существо за ноги.

Но оно успело прыгнуть, и мы свалились на пол все втроем. Тварь рухнула прямо на меня, я ощутил ее холодную тяжесть и вонь грязного тела. Она запыхтела мне в ухо, начала давить, подминать под себя. В плечо вонзилось что-то острое.

Я дико забился, замахал руками и ногами, пытаясь стряхнуть с себя это. Забытый фонарик продолжал светить, луч заполошно метался по комнате. Он не мог мне ничем помочь, я был слеп. Только чувствовал холодную, словно резиновую кожу твари, слышал ее рык прямо над ухом. Шеи коснулось что-то холодное, тонкое и острое, прямо рядом с яремной веной.

Над головой влажно хрустнуло. В лицо мне плеснуло густым и теплым, тошнотворно запахло кровью и сырым мясом. Холодная хватка на горле ослабла, и, когда я снова пихнул тварь, она с меня свалилась. Чьи-то пальцы сомкнулись на запястье, я бешено задергал рукой, испугавшись, что это снова манекен.

– Хватит, Шон, она сдохла! – рявкнула Огнеглазка и дернула меня за руку вверх.

Оглядываться я боялся. Был уверен, что лейтенант дубинкой размозжила голову твари, но если та еще жива…

Ноги все так же дрожали, и переставлял я их в основном благодаря Огнеглазке, которая вела меня за руку во тьме. Здесь она тоже прекрасно ориентировалась без фонарика.

И вдруг резко остановилась.

В следующей комнате, куда мы собирались войти, тоже светились глаза. С полдюжины пар.

23. Бета-версия

Вряд ли они не заметили фонарик, сиявший, словно маяк. И не услышали, как мы ломились через все залы, словно за нами гнался сам дьявол.

– Отступаем? – шепотом спросил я.

Даже при таком слабом свете было видно, что лицо у лейтенанта посерело от ужаса. Она сглотнула.

– Нет смысла, они слишком быстрые.

Я вспомнил тот ее маленький пистолет.

– Сможешь подстрелить?

– У меня только один патрон.

– Но что тогда…

– Будем драться, – сказала Огнеглазка, и лицо у нее вдруг преобразилось: страх словно стек с него, будто плоть слезла с костей, осталась одна лишь непреклонная решимость. Мрачное и страшное зрелище.

Выхода нет, мы здесь погибнем. Карман чуть оттягивал куртку. Я положил на него ладонь, ощупал краденые снаряды.

И тут манекены атаковали всей стаей.

Двигались они молниеносно, почти как Индиго. Луч фонарика уперся одной твари прямо в лицо, и та отпрянула, как от боли. Канула в темноту, но другие стлались по полу, готовясь прыгнуть. Огнеглазка бешено размахивала дубинкой, но манекены уворачивались, легкие, словно ветер. И постепенно окружали нас.

Я крутился на месте, чтобы хоть как-то уследить за ними, сжимая в одной руке гранату, а в другой – фонарик, пытался найти хорошую цель для броска. Твари шарахались от луча света, как тараканы. Жутко было слышать их, знать, что они здесь, вокруг, – и при этом не видеть. Чуть шагнув в сторону, я уперся спиной в спину Огнеглазки: кольцо вокруг нас сжималось.

Надо кидать гранату, решил я. Просто наобум, куда-нибудь – вдруг кого-то зацепит. Открыл было рот, предупредить Огнеглазку, но тут одна из тварей с силой ударила меня в бок.

Я так треснулся об пол головой, что перед глазами вспыхнуло, словно и правда рванула граната. Тварь всем весом прижала меня к полу, что-то впилось в грудь. Аккурат туда, где на костях, что мы нашли, были следы когтей. Я сжал пальцы и понял, что безоружен: и фонарь, и гранату выбили из рук.

И вдруг тьму расколола синяя вспышка. Манекен, завизжав, отпрянул. Металл грянул о металл, тварь бешено закорчилась на клинке, пронзившем ей спину, отчаянно царапая его. На другом конце клинка обнаружился Индиго в ореоле синих огней, все такой же невозмутимый.

Он вылез, выключив огни, чтобы твари его не заметили. Но теперь они его обнаружили и дружно кинулись в атаку. Соображают, подумал я. Чувствуют, кто здесь самый опасный.

Я отполз назад, одновременно пытаясь нашарить свою амуницию. Гранату так и не нашел, зато фонарь увидел сразу: упав на пол, он не погас. Лейтенант воспользовалась тем, что манекены отвлеклись, и сшибла одного с ног, достав кончиком дубинки по голове. Подскочила к скалящейся твари, ударила снова, и еще, и еще.

Индиго мелькал между тварями, словно синяя молния в тучах. Вот одна упала, за ней другая – обе живы, но в крови. Огнеглазка, разделавшись со «своей» тварью, бросилась к стае, окружившей Индиго. Взяла одного из манекенов на удушающий, ухватив локтем за горло, и свалила на пол.

Индиго стоял неудачно, спиной к уцелевшему манекену, и не видел, как он подкрадывается. Я ослепил тварь фонариком, пока та не успела прыгнуть, и она замерла на месте. Вот уж точно, порождение тьмы! Индиго наконец развернулся к ней лицом, а я впервые как следует рассмотрел то, что нам противостояло.

Длина рук, ног и шеи, неземные, андрогинные черты лица – все это балансировало на грани красоты и уродства. Все неуловимо чуждые черты, отличающие Посланников от людей, были и у этих тварей. Только гротескно усиленные, и потому внушали ужас. Индиго смотрел на это существо, склонив голову набок. И оно – точнее, она, как я теперь заметил, – застыла напротив в той же позе, словно смотрясь в зеркало.

Они тоже были Посланниками.

24. Очень-очень злобные камни

Манекен, ощерив тупые, совсем человеческие зубы, кинулся на Индиго. Широкий замах, и тварь взвыла от боли – отточенный клинок со звоном ударил ее по руке. И не отрубил только потому, что к запястью была примотана металлическая пластина. Такая же самодельная броня защищала предплечья. Вот, значит, что так звенело и громыхало, когда они гнались за нами.

Справа от меня Огнеглазка, оседлав своего противника, продолжала яростно лупить его дубинкой по чему попало. Тварь билась и корчилась, в свете огней Индиго и моего фонарика белело безволосое человеческое лицо с оскаленным ртом.

Ну, не совсем это Посланники, понял я, осторожно шагнув назад. Что-то в них было грубое, топорное, чего не было в Индиго. Посланников создали здесь, на «Безымянном». Логично было предположить, что это получилось не сразу и манекены – просто черновой вариант.

Индиго мигнул огнями, резко крутанувшись на месте. Синий ореол затмила черная тень: один из раненых манекенов вскочил и, скрючив пальцы, как когти, кинулся на Посланника: безумная ярость оказалась сильнее страха. Манекен, которого свалила Огнеглазка, приподнял ее и скинул с себя. На мертвенно-белом подбородке чернели потеки крови.

Гранаты Огнеглазки по-прежнему оттягивали мне карман, но бросать их сейчас было нельзя: могли пострадать не только враги, но и союзники. Дым вырубит Индиго, а вспышка ослепит обоих.

Я сделал еще шаг назад, наступил на что-то и, потеряв равновесие, полетел носом вперед. Успел подставить руки, и под одной из них оказался кусок старой трубы.

* * *

Кийстром был зеленым, цветущим миром садов. Местная флора и фауна не несла угрозы человеку, хотя фрукт под названием «питка» был такой кислый, что мы вечно подначивали друг друга: а слабо съесть? Я быстро усвоил: укусишь его больше пары раз – весь день будешь блевать и мучиться жаждой. И все равно каждый раз на спор съедал питку целиком, просто чтобы доказать: нет, не слабо.

Нетронутые фрукты рано или поздно раскрывались, превращаясь в полупрозрачный легкий шар, такой большой, что не хватало обеих рук его обхватить. Ветер начинал гонять такие шары, оторвавшиеся от стеблей, и в начале лета они около месяца кружили над полями и городами, как гигантские пушистые одуванчики или летающие медузы. А потом наконец лопались, обрушивая на землю поток крошечных блестящих семечек.

Созревшая питка могла лопнуть сама, а могла и с чьей-то помощью.

В это время года мы после уроков собирались втроем, я и двое соседских мальчишек, Ган с Питером. Бриджит не любила эту игру и не ходила с нами. А мы брали камни, палки, да и просто что под руку попадется, шли в поле, вставали в ряд и соревновались, кто разобьет самый дальний шарик. Семечки потом блестящим слоем покрывали поле, хозяину которого на следующий год приходилось выкорчевывать минимум полсотни молодых побегов.

Я храню в памяти эти моменты, радужные, сверкающие, словно семечки питки: мы трое выстроились в ряд, вопим, хохочем, и каждый пытается сбить одну и ту же цель. Так что кидать камни я научился очень неплохо.

* * *

Манекену, напавшему на Огнеглазку, кусок трубы прилетел аккурат в висок. Тварь качнулась, и лейтенанту хватило этого мгновения, чтобы вскочить.

Я присел, зашарил по полу в поисках нового снаряда.

Индиго держал оборону в вихре синих огней, и все-таки три манекена постепенно его теснили. Если они подберутся ближе, чем на расстояние ножа, тот уже не будет столь эффективен в битве. Останется только сила против силы. Он ударил одну тварь локтем в лицо, та пошатнулась. Но две другие кинулись на него одновременно, словно гадюки на раненую птицу.

Пальцы сомкнулись на чем-то продолговатом. Я швырнул это что-то, и оно впечаталось в грудь манекену, оказавшемуся между мной и Индиго. Наш противник потерял равновесие, и, пока ловил его, Посланник успел развернуться и вонзить нож в горло другому. А обратным движением раскроил спину чудовищу, которое подбил я. Хотел бы сказать, что рад такому союзнику, как Индиго, если бы верил, что он действительно мой союзник.

И тут откуда-то извне, из коридора, донесся новый звук, едва различимый сквозь грохот металла и хруст костей. Я посветил туда, мимо Посланника и Огнеглазки, – посмотреть, что еще за новая адская напасть. В той стороне, почти у самой земли, что-то двигалось в нашу сторону.

Оно было… даже не знаю, как описать. Без рук, без ног и без головы, но все же перемещалось, ползло, почти как слизень, выпячиваясь вперед и потом подтягиваясь. Грубой, шероховатой на вид шкурой оно напоминало оживший камень.

Вот снова подтянулось, и из его поверхности, будто кит из воды, что-то вынырнуло и сразу же погрузилось обратно. Но я успел разглядеть характерную форму и цвет дочиста обглоданной кости.

– Огнеглазка! – окликнул я, не в силах оторвать взгляд и одновременно сдерживая подкатившую тошноту.

Она как раз отбросила своего противника. Глянула через плечо туда, куда я светил. Увидела. И дико заорала:

– БЕГИ!!!

– Да что это за хрень?

Но она уже рванула прочь, тормознувшись, только чтобы ухватить меня за плечо и дернуть. Индиго тоже отступал, но медленнее. Недобитые, окровавленные манекены растянулись цепочкой живых мертвецов, рыча нам вслед. Но завидев, что ползет к ним из коридора, умолкли один за другим и начали пятиться.

Не знаю, что его спровоцировало. Если честно, то, похоже, я сам: что Огнеглазка, что Индиго – опытные воины и умеют двигаться бесшумно. А я кто? Всего-то лингвист-любитель. Нет, лучше вообще свалить все на манекенов – удобно, когда кругом чудовища, на которых можно повесить вину. Так или иначе, кто-то издал какой-то звук, который точно не следовало издавать, или опрометчиво пошевелился. Потому что оживший камень перестал катиться и замер.

А потом из него выметнулись во все стороны тонкие, длинные желтые щупальца. Расплеснулись по полу, зазмеились по стенам и потолку, с невероятной скоростью приближаясь к нам.

Первыми на их пути оказались манекены. В луче фонарика было хорошо видно, как щупальце коснулось мертвенно-белой кожи, и та зашипела, запузырилась. Тварь дико, пронзительно взвыла – я и не думал, что они могут так орать. Попыталась отскочить или хотя бы откатиться в сторону, но щупальце стремительно оплетало ее тело, растекалось, словно вода. И плоть под ним начинала шкворчать.

Коридор наполнился жутким, чудовищным воем. Манекены бежали и падали, а желтые щупальца жгли их кожу, утаскивали живьем к неподвижной каменной глыбе. И стлались по полу дальше, неумолимо подбираясь к нам.

Огнеглазка снова дернула меня за рукав.

– Шон, беги!

Только теперь я сообразил, что стою как вкопанный и в ужасе пялюсь туда. Индиго все еще был между мной и тварями, подобравшись для атаки и держа клинок наготове.

Новое щупальце выстрелило из неподвижной массы, и Индиго достал его в воздухе, перерубил пополам. Отрубленный конец упал на пол, из него потек прозрачный гель и зашипел, соприкоснувшись с металлом.

Мы мчались изо всех сил, но щупальца все равно нас догоняли. Я с размаху наступил на одно, скользнувшее мимо Индиго прямо ко мне, оно мерзко лопнуло под подошвой. Огнеглазка шарахнула дубинкой по полу, припечатывая целый пучок, нацелившийся на ее ногу.

Я обернулся и посветил назад: потолок, стены и пол оплетали желтые нити. Они трепетали, свисая вниз, роняя на пол капли геля. А из дальнего конца комнаты медленно наползала каменная глыба, из которой то и дело высовывались желтоватые кости. Мертвые манекены превратились в сгустки желтой пузырящейся массы, из которых сочилась темная жидкость. Пахло горелым салом.

– Двигайся, – велел Индиго и взмахнул ножом у меня над головой. Я пригнулся: на голову посыпались желтые ошметки.

Огнеглазка пока справлялась сама, колошматя дубинкой щупальца, подбиравшиеся слишком близко. Но они ползли по стенам и потолку так быстро, что уже свешивались прямо перед ней. Она оказалась в ловушке.

Индиго одним замахом срезал с ближайшей к ней стены желтую паутину, клинок с визгом прочертил борозду в металле. Щупальца перед лицом у лейтенанта вдруг обвисли. Я планшетом припечатал к стене одинокую нить, тянувшуюся ко мне, и снова отступил назад.

– Помогайте! – рявкнул Индиго Огнеглазке. Я и не знал, что он умеет повышать голос.

Лейтенант широко раскрыла глаза, потом жестко сощурилась. Размахнулась и что есть силы ударила по стене. Словно гигантский гонг, она отозвалась тяжелым, низким звоном, таким мощным, что загудело во всем теле.

Щупальца стремительно поменяли курс и всей массой устремились к месту удара. Огнеглазка снова широко, от плеча, замахнулась и ударила, словно молотом. Звук опять был такой, что скорее ощущался, чем слышался.

Вокруг меня щупалец уже не было. Огнеглазка на ходу колотила дубинкой по стене, подманивая оставшиеся, а когда те подползали, Индиго отсекал их. На полу уже дымились желтые кучи ошметков.

Мы уже прилично оторвались от той ожившей каменюки, она постепенно теряла к нам интерес: некоторые щупальца потянулись обратно, всосались назад в темную бугорчатую поверхность. Само существо, переваливаясь, поползло к мертвым манекенам на полу.

Огнеглазка уже свернула в боковой коридор, все еще выманивая оставшиеся щупальца. Индиго шел следом и сейчас был к каменюке ближе всех. Он отсекал последние желтые нити, оставляя их шипеть и пузыриться на полу. Оба отошли от меня довольно далеко.

И когда один из уцелевших манекенов выбрался из своего укрытия, то увидел только одну потенциальную жертву.

– Ох, – выдохнул я, и язык будто прилип к небу. Отчаянно хотел позвать Индиго, или Огнеглазку, или обоих, или хоть кого-нибудь… никого. Только измазанный кровью манекен, сгорбившийся перед прыжком на разъеденном кислотой полу. Гуманоидное и все же отвратительно иное создание: слишком узкий торс, слишком длинная шея. Кошмарная пародия на человека, похожая и непохожая одновременно.

Тварь ощерила кровавую пасть, ее до жути человеческие глаза горели ненавистью.

Она отделяла меня от Индиго и Огнеглазки.

И я бросился прочь.

25. В ловушке (про Шона Рена, который не умеет обращаться с гранатами)

Я где-то читал, что раса людей возникла на просторе бескрайних саванн, под куполом синего неба. Что ж, на открытой местности, где можно гнать по прямой без оглядки, я бы, может, и убежал от этой твари. Но здесь, на «Безымянном», были слишком узкие коридоры и проломы дверей, слишком крутые повороты и неровный пол. Существо, которое гналось за мной, приспособили для жизни в тесноте и мраке космического корабля, а я родился на просторной, светлой планете. Я спотыкался, падал, кое-как поднимался снова, петлял, теряя скорость, а тварь настигала: все ближе и ближе цокотали когти по металлическому полу.

Еле дыша, я сунул руку в карман, нащупал гранаты, позаимствованные у Огнеглазки. Всего три штуки, но ведь и одной должно хватить? На Посланника такая подействовала, так что, по идее, должна накрыть и манекен. Даже если от дыма ему ничего не будет, светом ослепит точно – в прошлый раз же сработало, когда я наводил луч фонарика.

Я легонько подергал за круглое колечко внизу гранаты. Если честно, я не был уверен, что именно нужно делать. Ее надо выдернуть, так?

Колечко вытащилось само, застряло между пальцами. Я понятия не имел, через какое время граната взорвется и взорвется ли вообще. И если да, что тогда будет с моей рукой. Поэтому поспешно отшвырнул ее назад как можно дальше. По полу стукнуло, разбавив мерный цокот когтей, – и все.

Либо это обманка, либо я чего-то напортачил. Уже сунул руку за следующей, когда наконец рванула первая.

В коридоре ярко, мощно вспыхнуло – будто молния сверкнула. Хорошо, что я кинул гранату за спину и успел довольно далеко отбежать. Иначе точно бы ослеп. Тварь душераздирающе завизжала от ярости, но погоню не прекратила – оглянувшись, я по-прежнему увидел в пляшущем луче фонарика, как она приближается. Значит, граната не причинила ей вреда. А может, просто разорвалась слишком далеко. Я полез в карман за новой.

Теперь-то я понял принцип, жаль только, не отсчитал в прошлый раз секунды до взрыва. И поэтому опять не знал точно, сколько до него осталось. Размахнулся как следует и бросил. Попал твари в плечо, та легко отшвырнула от себя гранату, которая, крутясь, отлетела и врезалась в стену. Взорвалась она, уже когда я снова бросился бежать – опять слишком далеко.

Я нащупал в кармане третью. Мой последний шанс, если сейчас не удастся свалить тварь, больше у меня против нее ничего не останется. И она разорвет меня своими жуткими металлическими когтями. Это я так, напомнил себе на всякий случай.

И все-таки через сколько они взрываются? И на каком сейчас расстоянии от меня манекен? Я никак не мог подсчитать и тупо сжимал в кулаке последнюю гранату, не решаясь выдернуть чеку. Посчитал на бегу, сбился, начал снова. Впереди было слишком темно, чтобы заранее глядеть, куда сворачивать, – я просто несся, куда доставал луч фонарика, все глубже и глубже в лабиринт коридоров. Но, хоть и бежал со всей доступной мне скоростью, бледная тварь все-таки меня настигала.

И вдруг луч уперся в сплошную голую стену. Она словно выступила из тьмы, и я, не успев затормозить, с разгона в нее вмазался. Уронил гранату – правда, вместе с чекой. Вскочил на ноги, повел фонариком туда-сюда. И справа, и слева одно и то же: металл сплошняком.

Попался, угодил в ловушку, как крыса! Опустил фонарик вниз, стал лихорадочно высматривать гранату. Луч скользнул по дверному проему, и я увидел там тварь. Наверное, когда я остановился, она тоже решила выдохнуть и застыла черной тенью, отрезав путь.

Шаг назад – и все, уперся спиной в стену. Грудь ходила ходуном, я хватал ртом воздух. Где-то рядом тихо зашипело, словно через вентиляцию пустили газ. И тут тварь на меня бросилась.

Я вскинул руку с фонарем, выставил его перед собой, и луч метнулся прямо в лицо манекену. Тварь дернулась, будто от настоящего удара, затормозила, буксуя, посреди комнаты, вскинула руки – прикрыть лицо. Воспользовавшись паузой, я грохнулся на колени, зашарил в поисках гранаты. Наконец пальцы сомкнулись на знакомом шероховатом корпусе. Вынув ее из слоя каких-то обломков на полу, я поднялся на ноги. Шипение вроде стало громче, в нос шибануло каким-то странным, металлическим запахом. Я нащупал чеку, еле-еле сжал трясущимися пальцами, зачем-то все еще пытаясь мысленно отсчитать секунды. Тварь шагнула ко мне. И упала.

Запах становился все крепче, все неприятнее. Я тупо смотрел, как тварь пытается приподняться на локте, уцепиться за дверной косяк и снова падает. Шипение газа резко прекратилось, но металлический запах никуда не делся. А манекен так и остался неподвижно лежать на полу.

26. Из человеческого материала

Я ждал, что тварь бросится на меня, словно змея, но она все не вставала. Судя по тишине, газ сюда больше не поступал, но его тяжелый, дурманящий запах висел в воздухе. Сам я пока ничего не ощущал, кроме желания зажать нос, но что бы это ни было, на манекен оно подействовало. Уж не таким ли газом «заряжены» гранаты Огнеглазки?

Я не знал, насколько основательно тварь вырубилась, поэтому подошел очень осторожно. Присел рядом на корточки. Она была женского пола и дышала неестественно ровно, как при глубоком обмороке. Я аккуратно прижал два пальца к шее там, где у человека проходит сонная артерия. Ощутил два пульса с разным ритмом: работали обе кровеносные системы.

Без сознания, но жива. Здешний газ пах так же, как белый дым, что Огнеглазка использовала против Индиго. Значит, она нашла где-то на корабле запас баллонов. Либо просто набирала газ в ловушках типа этой. Логично: древние ученые как-то же должны были при необходимости усмирять свои творения. И явно использовали для этого такие вот камеры: газ пошел, только когда существо переступило порог. А судя по тому, что система работала даже спустя тысячу лет, ловушки ставили на века. К тому же, если бы это было дело рук лейтенанта, она бы зарядила их газом, который убивает тварей, а не парализует.

Так или иначе, мне очень повезло сюда влететь. Я спасся – и получил возможность прикоснуться к одной из тайн этого корабля.

Наклонился чуть ближе к неподвижному телу, посветил прямо на лицо. У «куклы» не было волос – вообще никаких, в том числе бесцветных пушковых волосков, которые есть у всякого человека почти на всем теле. И ресниц тоже не было. Лишенная пигмента кожа была не просто бледной, а белой как мел. И полупрозрачной – по всей узкой спине насквозь просвечивали кровеносные сосуды. Интересно, подумал я, чем еще она отличается от человека? Что у нее внутри? Как устроено сердце? Легкие? Печень?

В свете фонарика что-то блеснуло, и я осторожно развернул ее руку ладонью вниз. Тонкие металлические полоски – обломки хирургических скальпелей – были стянуты вместе проволокой и примотаны к кистям. Получилось что-то вроде кастета, только с лезвиями. То же самое было и на ногах. Вспомнилось, как птицы вьют гнезда из клочков шерсти, обрывков веревочек и газет. Мысль мелькнула и зацепилась в голове. Но манекен – не птица, она произошла от людей. Сколько в ней осталось от человека? Достаточно, чтобы сделать хотя бы такие примитивные орудия. И пользоваться ими. Мы с ней, если можно так выразиться, двоюродные брат с сестрой.

Интересно все же, почему они нападают? Потому что я чужак? Вот, допустим, я тысячу лет где-то живу, и вдруг туда заявляется шумная толпа незваных гостей, которые начинают крушить мои стены. Я бы тоже разозлился.

А может, она и на аменге говорит?

Был только один способ это выяснить. Но я медлил, склонившись над распростертым телом. Эти существа напали на меня. И на Посланников, но это логично, они тоже непрошеные гости. Посланники разумны, с ними можно договориться. А вдруг это просто другие Посланники, которые всю жизнь торчали здесь, вместо того чтобы заниматься геноцидом других народов?

Если смогу объяснить этому манекену, что я ей не враг, может, она мне и дорогу к Философскому Камню покажет?

Мой внутренний бес снова встрепенулся. Что, мол, так и уйдешь, даже не проверив?

Я сел, скрестив ноги, напротив лежащего тела и стал ждать, когда она очнется.

Это происходило медленно. Неизвестный газ с металлическим запахом не убивал, но действовал мощно. Пальцы существа начали подергиваться, как лапы у спящего животного. Я отвернул фонарик в сторону, чтобы луч не бил ей прямо в глаза. И, словно в ответ, они чуть приоткрылись, в щелочках блеснули радужки. Я поразился: они были бледно-серые. Такие же бесцветные, как она сама.

Глаза медленно сфокусировались на мне.

– Привет, – сказал я на аменге.

Тварь зарычала, вскочила и кинулась на меня. Но дурманящий газ все еще действовал, поэтому ее хватило только на то, чтобы бессильно шлепнуться на пол. Но намерения были предельно ясны: чуть больше координации, и лежать бы мне с перегрызенной глоткой.

Я благоразумно отошел подальше.

– Прости, – сказал я, снова на аменге, и она опять зарычала, брызжа кровавой слюной из скособоченного рта. Искусственные когти скребли по металлическому полу, словно гвозди по плитке, рефлекторно сжимаясь и разжимаясь. Словно она представляла, как вонзает их мне в шею.

Я сглотнул. «Беги, пока можно», – пронеслось в голове, но я твердо решил: нет. Доверие не заслужить парой слов – оно зиждется на действиях, на способности показать себя уязвимым. Это существо сейчас тоже уязвимо, вот и надо ей показать, что я могу стоять рядом, не причиняя ей вреда.

– Я ничего тебе не сделаю, – пообещал я. Тварь, все еще рыча, как побитая собака, поползла через комнату, подальше от меня. Добралась до стены, привалилась к ней спиной, уперла в пол трясущиеся руки, пытаясь сесть. Мне вдруг стало ее жалко.

И тут она подняла голову и уставилась мне прямо в лицо, все еще дрожа.

– Ты ведь меня понимаешь, да? – негромко спросил я. – Ты знаешь этот язык, хоть и не слышала его целую вечность. А сама говоришь на нем? И вообще, умеешь говорить?

Возможно, подумал я, они от нас отличаются еще и строением гортани, тогда она физически не способна на человеческую речь.

Да, но ведь у Посланников есть этот их язык света. А вдруг он гораздо древнее, чем я полагал? Вдруг тоже возник здесь, на борту «Безымянного»? Я нашарил фонарь, чуть опустил, направив луч примерно ей в колени, и просигналил одно из немногих слов, которые знал: ИДИ.

Тварь болезненно сощурилась. Наверное, свет жжет ей глаза, подумал я, и еще чуть опустил фонарь. И тут она встала.

Сердце у меня снова панически забухало о ребра. Но из чистого упрямства я не шелохнулся, когда тварь осторожно, шаг за шагом, пересекла комнату и присела на корточки напротив меня.

От нее как-то специфически пахло. Не то чтобы грязным телом, я вообще не мог идентифицировать этот запах. Что-то странное, на грани между человеком и зверем.

Что до выражения ее лица, то я бы назвал его задумчивым.

Меня охватил восторг, хотя сердце продолжало трусливо колотиться: я это сделал! Я вступил с ней в контакт! Показал свою уязвимость, дал понять, что не представляю угрозы, – и вот, пожалуйста: она в ответ демонстрирует доверие. Эти твари на самом деле никакие не твари, а просто не совсем обычные люди. И с ними можно договориться, как с любым другим существом. Кроме Посланников и солдат Республиканской армии.

Выражение ее лица тем временем изменилось, и не нужно было много думать, чтобы его охарактеризовать: она смотрела на меня, как смотрят на ребенка, который, будучи несмышленышем, сделал ну очень большую глупость.

А потом ее пальцы сомкнулись у меня на горле.

27. Та самая сцена

Когти мгновенно рассекли кожу, но тварь не пыталась перерезать мне горло – она собиралась меня задушить.

– Прекрати, – прохрипел я на амеге, – зачем?

Но она только крепче сжимала пальцы. И глядела с холодным безразличием, как я тщетно хватаю ее за костлявые запястья, силясь оторвать от себя. Судорожно пытался хоть чуть-чуть вдохнуть – не получалось.

Поэтому я отпустил ее руки и зашарил по полу. Тварь мельком глянула туда и снова уставилась мне в глаза, словно желая увидеть, как в них угаснет жизнь…

Пальцы задели гранату. Перед глазами уже мельтешили черные точки, жуткое бледное лицо понемногу расплывалось. Я не колеблясь дернул чеку.

Очнулся уже на полу, чуть не ослепнув от вспышки. Тварь каталась по полу, остервенело терла глаза. На этот раз я не стал дожидаться, пока она придет в себя, вскочил и бросился бежать.

Можно было попробовать вернуться туда, где остались Огнеглазка и Посланник. Но я рассудил, что не стоит: избавившись от этой жуткой каменюки, они вспомнят, что пытались прикончить друг друга. И попадать меж двух огней совершенно не хотелось. Да, они оба успели спасти мне жизнь, но каждый ради своей цели. И зачем мне помогать кому-то из них искать Философский Камень, а потом ждать, пока меня придушат?

Я бежал по пустым коридорам, то и дело сворачивая, пока не убедился, что тварь осталась далеко позади. Притормозил и огляделся: меня занесло в небольшое пустое помещение. То есть абсолютно пустое: ни зрение, ни слух, ни обоняние не улавливали ничего.

Как бы далеко я ни убежал, меня еще могли догнать. Ладно еще Огнеглазка или Индиго, хотя тоже не сахар. Но манекены или тот хищный камень были бы гораздо хуже. Поэтому я погасил фонарик и втиснулся в маленькую темную нишу в стене, чтобы не заметили сразу. Зажал фонарик в руке и напряженно вслушивался в темноту: вдруг кто-то – или что-то – действительно явится сюда за мной.

* * *

Вспомнилось, как сестра сидела на кухне за столом, спиной ко мне, подставив лицо солнечным лучам. Это было одно из тех детских воспоминаний, где времени словно бы не существовало и ни часы, ни дни недели не имели значения. Я видел только силуэт сестры за столом, и солнце золотило ее длинные волосы, превращало воду в стакане в сгусток света.

Только увидев этот стакан, я осознал, как хочу пить. От безумной жажды язык присох к небу, и ни о чем, кроме воды, думать было невозможно. Тихонько обогнув стол, я подошел к сестре, свистнул у нее стакан, торопливо пригубил. Вкуса никакого, я словно глотал воздух.

Сестра даже не шелохнулась. Ее волосы ниспадали густой волной, занавешивая лицо: она склонилась над простенькой электронной цепью. Эта сцена всплывала у меня в памяти часто: Бриджит всегда нравились пазлы и электроника. Я с ними не очень дружил, но сестра, с ее терпением и логикой, обожала такие головоломки.

Стакан у меня в руке казался чем-то чужеродным, будто из другого мира.

– Давай помогу, – предложил я.

Завеса волос по-прежнему мешала увидеть ее лицо.

– Не надо, я сама, – как всегда, ответила сестра.

Страшная жажда мучила, кружила голову. Я снова попробовал глотнуть из стакана – опять сухость и никакого вкуса, словно я пытаюсь пить не воду, а свет.

– Да ладно, давай вместе попробуем, – просипел я, но Бриджит уже не соединяла конденсаторы с резисторами: перед ней лежали кукольная голова, руки и ноги. Все это она скрепляла проволокой, а посреди туловища была батарейка, которая пульсировала, будто сердце. Вот она шевельнула своими маленькими детскими пальчиками, и я увидел, что они измазаны темно-красным.

Жажда стала невыносимой, сдавила горло, и я уже не глядел, что творилось под пальцами сестры. Третий раз поднес стакан к запекшимся губам, и третий раз ни капли не вылилось. А когда опустил, то заметил, что в нем действительно не вода, а свет: я держал в руке слабо светящееся шейное кольцо Посланника.

Под окровавленными пальцами Бриджит обретало форму неживое пластмассовое тело в красных пятнах на белой как мел коже.

Теплый золотистый свет, заливавший комнату, сменился на холодный серебряный, будто вместо солнца вышла луна. Я так и не видел лица сестры за ее волосами. Отдельные его черты помнил хорошо: пухлые щечки, обиженно надутые губы и голубые глаза, совсем как мои собственные. Вот только целиком вспомнить не мог, как ни старался. Все, что у меня осталось в памяти от ее лица, – беспорядок из разрозненных деталей, которые я не мог сложить в общую картинку.

Я положил шейное кольцо на стол, рядом с замученной коной, которую моя сестренка переделывала в манекен. И наклонился, чтобы наконец увидеть ее лицо, в самый последний раз. Она повернулась ко мне, завеса волос качнулась в сторону.

Окровавленная плоть, разрубленный до мозга череп, выбитые зубы…

Дернувшись, я проснулся во тьме «Безымянного». Меня трясло, сердце оглушительно колотилось в ушах. И страшно, невыносимо хотелось пить. В ожидании погони я, оказывается, уснул. И увидел сон.

Воспоминания со временем блекнут, выветриваются, как аромат засохших цветов. Но сны всегда одинаково яркие. Иногда могли привидеться какие-то события из прошлого, а порой вообще то, чего никогда не было. Но чтобы мне ни снилось, в конце всегда была одна и та же сцена.

В день, когда явились Посланники, сестру я нашел самой последней. На полу, где ее бросили. Кровь лужицей натекла под голову, запеклась в волосах.

Следующее, что я помню, – как, пошатываясь, вышел с окровавленными руками на безлюдную улицу. И даже во сне ни разу потом не мог четко вспомнить, что именно видел.

Я забыл лицо сестры. Но не только живое, смеющееся – забыл даже, как она выглядела после смерти.

Я лежал на полу «Безымянного», тяжело дыша, словно рыба, хватая ртом воздух. Он больно царапал горло. Я закрыл рот и попытался сглотнуть – стало еще больнее, потому что сглатывать было нечего.

Я убежал от Огнеглазки и Посланника безо всяких припасов. И плохо дело, если в скором времени не найду источник воды.

Из моей ниши было видно всю комнату целиком. Здесь по-прежнему стояла жутковатая тишина, ее нарушали только мои хриплые вздохи. Снова попытался сглотнуть и почти затаил дыхание, напряженно вслушиваясь. Ничего. Решился включить фонарик, и луч заметался по голым стенам.

Тогда я вылез из укрытия и, пошатываясь на затекших ногах, побрел в другую сторону.

Вышел в пустой коридор с двумя рядами дверей через каждые несколько ярдов и двинулся вперед как можно тише. Но по-прежнему слышал только свои шаги, да и те глушил слой пыли, который здесь казался толще. Никаких других следов в нем, кроме моих, не было. Попутно я открывал двери и светил внутрь фонариком, надеясь обнаружить санузел, кухню или хотя бы какую-то протекающую трубу. Но везде было абсолютно, неестественно пусто. Не было ни гор мусора, ни обветшавшей мебели – вообще ничего. Отсюда либо все убрали, либо уничтожили, стерли в пыль.

Как будто намеренно.

Одно помещение встревожило меня больше других: здесь в самом центре лежала высокая куча пыли, которая, судя по смазанным очертаниям, раньше была чем-то вроде письменного стола. А в стене напротив входа располагались три массивные, прекрасно сохранившиеся двери. Либо слишком прочные, либо то, что регулярно уничтожало содержимое остальных комнат, не смело к ним даже подойти.

Но если все чудовища, что населяют корабль, за целую тысячу лет не решились тронуть эти двери, мне тем более не стоило.

С другой стороны, подумал я, что терять? Если повезет, там окажутся душевые кабины.

Крепко сжав фонарик, я зашел в камеру, пересек ее и встал перед тремя дверями.

28. Три двери

Выбрал центральную. С такой длинной ручкой, что за нее не только я мог бы ухватиться обеими руками, но и Бенни вместе со мной. И даже Индиго с Огнеглазкой, если б решили помочь мне ее открыть. Оцарапал ладонь – то ли поверхность была слишком шершавая, то ли кожа так пересохла.

Так или иначе, дверь не поддавалась. Я сначала нажал одной рукой, потом плюнул на предосторожности, аккуратно уложил фонарь на пол, взялся за ручку обеими руками и налег всем весом. Дверь заскрипела и дюйм за дюймом начала открываться. Толщиной она была в целый фут, не меньше.

Тяжелое движение взметнуло в воздух облако пыли, какой-то особенно мелкой и летучей, как пепел. Я зашелся отрывистым кашлем и никак не мог остановиться. Выплюнуть пыль тоже не мог – не было слюны. Только сухо, рефлекторно перхал, согнувшись пополам и зажав рот ладонью, пока легкие хоть немного не очистились.

Продышавшись, я обнаружил, что сижу на полу перед приоткрытой дверью. Горло болело, а голова кружилась. Луч лежащего рядом фонаря падал косо, не попадая в образовавшийся черный провал. Я напряженно вслушивался: мало ли кого – или что – могла потревожить моя возня и кашель?

Но из коридоров и камер позади меня не донеслось ни звука и никто не выскочил. Я кое-как встал, стараясь больше не поднимать пыль, подцепил с пола фонарик и посветил в дверной проем.

Там было пусто, только валялись на полу какие-то металлические обломки, местами почерневшие – будто от сильного жара. Похоже, какие-то полки, которые со временем либо попадали вниз, либо их что-то сорвало. И теперь лежали там, наполовину занесенные тончайшей пылью, которая покрывала здесь все. Эта кладовка – или камера, кто ее знает, – была очень узкой и глубокой. Можно было лечь на одну из полок, и ноги почти достали бы до противоположной стены.

Там, в дальней стене, чернела древняя металлическая решетка. Очень похожие я видел в храмах, в исповедальнях. Недоставало только священника.

Голова трещала так, что я уже не мог определить, летают ли вокруг хлопья пепла или перед глазами мельтешат черные точки. Снова попытался сглотнуть, и снова безуспешно.

Что там говорят на исповедях? Я не был в церкви уже много-много лет. За пределами Кийстрома мало где молятся Богу, Пролившему Кровь За Нас. Начинается вроде так:

Все мы блуждаем во тьме грехов. Но Бог, Проливший Кровь, сделал это ради нас, и нам дано вернуться к свету. Веруешь ли ты в Свет и Кровь?

– Да, – просипел я, но пепел и пыль поглотили это короткое слово.

– Отчаяние – ложь, которую нашептывает нам Тьма. Готов ли ты отвратиться от Тьмы и Отчаяния?

– Да, – выдохнул я, хотя говорить становилось все больнее.

– Клянешься ли ты творить добро и нести свет по примеру Его, пусть и ценой крови твоей?

– Да.

Чего бы я не сделал, чего бы не отдал за стакан воды… Даже призрачной, как в том сне.

– В чем грех твой?

– Я дурно обошелся с сестрой, – сказал я вслух, и на этот раз слова тяжко упали в пепельную пустоту, словно комья мокрого снега.

Здесь не было воды, в этой странной кладовой, и я только терял время. Выходя обратно, я заметил, что на двери с внутренней стороны нет ручки. И если бы она захлопнулась, выбраться бы не удалось.

Я направился обратно к коридору. Три двери мрачно глядели мне в спину, безмолвные и тяжелые, словно могильные камни.

* * *

В тринадцатый день рождения Бриджит я гнался за ней через весь парк. Она не хотела звать меня в компанию своих друзей, хотя половина из них были нашими общими друзьями. Но нет, она хотела погулять с ними одна, без надзора старшего брата. «Тебе к нам нельзя», – сказала она и убежала. И я тут же с глупым бесовским упрямством решил догнать ее – просто так, назло.

Бегала она быстро. Некоторые ее друзья тоже, особенно легконогая Лиза, способная обогнать почти кого угодно. Но никто из компании не жаждал избавиться от меня так, как Бриджит, поэтому они постепенно отставали, кучкуясь между клумбами и наблюдая за погоней. Бриджит неслась со всех ног, вот только они были короче моих, и я довольно быстро ее догнал. Она тут же накинулась на меня, возмущенно ударила обеими ладонями в грудь.

– Какого хрена! Я же сказала, не смей ходить с нами!

– Ну попробуй помешай мне.

– Я все маме расскажу!

Мою маму звали Келли. Ее девичья фамилия была Петерсон, и, выйдя замуж, мама не стала ее менять. Но у нас с сестрой фамилия вовсе не Рен, а Харт. Просто на заднем дворе нашего дома в маленькой старой дуплянке гнездились крапивники[3], и мы каждое лето наблюдали и ухаживали за птенцами. Покинув Кийстром, я решил в память о прошлом взять себе такой псевдоним. Нашего отца звали Дэвид, но мама его называла Рыжий, за цвет волос. Сама она была блондинкой, и мы с сестрой оба волосами пошли в нее. Но вот овалом лица оба были точной копией папы. Так, по крайней мере, все говорили. У меня не осталось ни одной фотографии родителей. Я ничего не взял с собой из дома, кроме неясных, блекнущих воспоминаний.

Я помню, мы с Бриджит еще долго орали друг на друга и успокоились, только когда вмешался отец. А вот все остальное почти стерлось из памяти. Я забыл даже, что именно мы друг другу наговорили. Вспоминается только лицо сестры, зареванное, красное. Еще бы – я испортил ей день рождения.

А, нет, все-таки вспомнил: Бриджит в запале крикнула, что лучше б я умер. А я в ответ ляпнул, что лучше бы она никогда и не рождалась.

* * *

В горле стоял комок, который не получалось проглотить. Я машинально потянулся вытереть глаза, но кожа под пальцами была сухая.

Головную боль я уже просто не замечал – привык. Потому что боль ощущаешь при изменениях, а в моем состоянии не менялось ничего. В какой-то момент треснула губа, я ощутил на языке кровь. Тоже жидкость, вот только ею жажду не утолить.

Сбежав от своих спутников, я совершил ужасную ошибку. Гранаты-то я с собой захватил, чтобы защититься, но ни еды, ни воды не было. Как и представления, куда дальше идти. Если б я хоть на миг остановился и подумал, то сообразил бы, чем это может кончиться. Но нет, приспичило рвануть куда глаза глядят. А все дух противоречия… Бенни вечно твердил: однажды он меня погубит.

И вдруг я уловил движение внизу, на полу: что-то маленькое метнулось вбок, прочь от луча фонарика, и скрылось в темноте. Рефлексы уже настолько притупились, что я запоздало вздрогнул и, покачнувшись, чуть не упал. Занес руку с фонариком, чтобы, если кто-то нападет, треснуть его по черепу.

Но никто так и не напал. Я постоял, шатаясь, словно на ветру, потом снова направил фонарик на пол. Луч протянулся далеко вперед, и что-то опять шарахнулось от него в темноту. Но на этот раз я разглядел: таракан.

Первое живое существо, которое я здесь встретил после того, как оставил Огнеглазку и Индиго добивать тех тварей. Тупо пялясь вслед таракану, я вдруг сообразил: даже насекомые не могут выжить без воды.

Круто развернувшись, я двинулся за ним.

29. Таракан

Теперь я искал не воду, а тараканов. Тот, первый, довольно быстро юркнул куда-то, но постепенно стали попадаться еще и еще. Они разбегались от луча фонарика, шурша в темноте хитиновыми лапками.

Наконец донесся желанный звук, очень слабый и такой неуместный здесь, в тишине мертвого корабля: где-то капала и журчала вода. Забыв про тараканов, я пошел прямо на этот звук, уже невзирая на опасность повстречать манекен. И в конце концов нашел его источник: старую раковину с выломанным смесителем. Из дыры, где он был, тонкой струйкой стекала вода. Разливалась по полу, оставляя белесые разводы на древней плитке. Я опустился на колени рядом, положил фонарь на пол, подставил под струю сложенные чашечкой ладони, наклонился и пил, пил, пока хватало духу. А потом приподнялся, сел на корточки и стал осматриваться, пытаясь сообразить, куда меня занесло.

Судя по обстановке, либо в лабораторию, либо на кухню. В центре кучей громоздились обломки мозаичной столешницы, а на стене еще держалась вытяжка, под которой когда-то была плита. Наверное, все-таки лаборатория, судя по тому, что еще есть в этой части корабля. Я снова от души напился и захлопал себя по карманам в поисках хоть какой-то емкости. Но увы, с тех пор как я их последний раз проверял, содержимое не поменялось. Все тот же фонарик, все тот же планшет Огнеглазки. Нашелся и блокнотик с ручкой во внутреннем кармане куртки – совсем про них забыл, лежат там уже целую вечность. Блокнотик в твердом пластиковом переплете был исписан вдоль и поперек какими-то каракулями, я сам уже не мог их разобрать. Можно вырвать листок и сложить чашечку-оригами, но толку в ней будет маловато.

Я стал осматривать руины шкафов и полок. То и дело попадались мутные осколки какой-то стеклянной посуды – стаканов или бутылок, – но они были бесполезны. Каждый раз, когда луч фонарика скользил в темный угол, из него с неистовой энергией разбегались тараканы.

Наконец под руку попалась старая помятая консервная банка. Я понятия не имел, что в ней было раньше. Покореженный металл выцвел, но хотя бы не проржавел насквозь. Крышка гнулась, но пальцем не продавливалась. Как можно тщательнее вымыв банку под струей воды, я наполнил ее до половины. Потом закрыл крышку и осторожно загнул внутрь острые края, чтобы хоть как-то держалось. Протекать, конечно, будет – но это лучше, чем ничего.

Я как раз заканчивал возиться с крышкой, когда очередной таракан, спасаясь от света, бросился мне прямо под ногу, доверчиво спрятался в ее тени. У меня заурчало в животе.

* * *

– Ты должен ее съесть! – категорично заявила Лиза, зажав в руке многоножку. Та извивалась, шевелила лапками, силясь освободиться.

– Не-а, не должен, – возразила Бриджит, валяясь на спине прямо в грязи. Лиза, соседская девчонка, в раннем детстве была мне как вторая сестра. Потом, когда мы подросли, она отдалилась от меня, зато еще сильнее сдружилась с Бриджит.

Я не видел ее мертвой в тот день, на Кийстроме. Но дом ее родителей, выжженный изнутри, наполовину обрушился.

– Это же условие пари! – упорствовала Лиза.

– Дурацкое какое-то пари, – фыркнула Бриджит и выразительно глянула на меня: а ты, мол, дурак, что согласился на такое!

– Условия надо выполнять. – Лиза задрала нос и напустила на себя суровый вид, протягивая мне многоножку. На лице, уже не совсем детском, заиграла плутовская улыбка. Что-то в этой улыбке было такое, отчего мой внутренний бес опять встрепенулся.

– Да не вопрос, – ответил я и взял многоножку двумя пальцами. Она яростно, отчаянно извивалась.

– Давай ешь быстрее, пока мама не видит, – поддразнила меня сестра.

В те времена я никогда не оставался один. Меня окружали друзья и семья, и все, кого я любил, находились не дальше, чем в соседней комнате.

Насекомое продолжало извиваться уже у меня во рту, пока я не сжал зубы. Хитин лопнул, на язык брызнуло чем-то непривычно соленым. Я мог бы поклясться, что, когда глотал, многоножка еще шевелилась.

– Фу, ну и гадость! – сморщилась Бриджит, хохоча. А Лиза поглядела на меня со странной полуулыбкой, как будто даже зауважав. Я запомнил ее, давно погибшую, именно такой: высокомерной и одновременно восторженной.

* * *

Я схватил таракана.

Нет, не так: я попытался его схватить. Но эти засранцы чертовски шустрые, и хватать их особо не за что. Вот он вроде бы неподвижно замер в безопасной тени моей ноги, а через секунду его и след простыл.

Это всполошило остальных тараканов, и вот уже вся колония, обитавшая у источника воды, взбурлила и ринулась наутек. Я сунул руку в поток насекомых, но он отхлынул в разные стороны, словно вода. С досады я попытался изловить первого попавшегося, но получил лишь оторванную лапу. Отбросил ее с отвращением, однако бывший владелец уже успел сбежать, и увечье ему нисколько не помешало. Понемногу тараканья лавина иссякла: насекомые рассредоточились по новым темным щелям. Но я заметил, что основная масса укрылась под перевернутым обломком, бывшим когда-то столешницей.

Тихонько подкравшись, я подцепил ее двумя пальцами и уронил на пол.

Тараканы прыснули в разные стороны. Но теперь я был настороже: топая и загребая руками по полу, выгнал несколько штук на открытое место. Сразу выделил одного, особенно жирного и оттого менее шустрого. И принялся гонять по кругу, пока не поймал прямо в ладонь.

Взял двумя пальцами, приподнял, чтобы посмотреть ему в глаза, и встряхнул, ругаясь про себя. Таракан возмущенно сучил лапками. Я немного помял его, когда ловил, если б сжал чуть сильнее, экзоскелет бы лопнул. Вблизи был виден каждый шип на рыжеватых лапках. К горлу вдруг подкатила тошнота. Я знал, вкус будет просто отвратный, но лучше уж съесть чертову букашку, чем подохнуть с голоду. В конце концов, мне приходилось глотать и не такое.

Лапки задергались еще отчаяннее. У тараканов в принципе нет мозга. Я даже не уверен, могут ли они чувствовать боль. Да, тараканы мерзкие, но беззащитные: не кусаются, как муравьи, не жалятся, как осы, не впрыскивают яд, как пауки. Они вообще не хищники – просто шныряют по углам и жрут отбросы.

Таракан не переставал бороться за жизнь, дергая лапками все яростнее. Я опустил руку, пленник вывернулся, неприятно зацепив кожу тоненькими шипами, и мгновенно дал деру.

Точнее, они все успели разбежаться, пока я разглядывал свой потенциальный обед. Ни осталось ни одного. Я посветил туда-сюда: идеально чистый пол, как в лучших ресторанах Республики.

Странно. Пусть тараканы раньше где-то прятались, но все равно себя выдавали: парой усов, случайно высунувшихся из-под кучи мусора, шорохом лап во время «марш-броска» из одного укрытия в другое. Но вот я поднял тот же самый обломок столешницы – тараканов не было вообще.

Если б я не блуждал столько времени – долгие часы, не иначе – в абсолютной тишине, то сейчас даже и не уловил бы этот тихий отдаленный звук. Либо просто не обратил бы внимания, как на работающий электроприбор. Но слух обострился до предела, и поэтому я услышал: гул или даже жужжание, как из пчелиного улья. И что бы это ни было, оно двигалось сюда.

Я погасил фонарь и залег за неисправной раковиной, стараясь дышать как можно тише. Гул усиливался, становился четче. И перемещался теперь к двери в дальнем конце помещения, напротив той, через которую я вошел.

А потом за ней зажегся свет.

30. Семейные фото

Свет был голубоватый, слабый и рассеянный. Неужели Индиго сюда добрался? Нет, он не дал бы себя так по-глупому обнаружить. И даже я бы из своего укрытия заметил проходящего мимо Посланника. Значит, либо он умеет превращаться в пчелиный рой, либо это что-то другое.

Я бы и не увидел выплывшее из-за двери светящееся облако, если б не блики на стенах. Да и то проще было отслеживать звук. Животный, первобытный страх взял верх над любопытством, и я прямо-таки вжался в пол. Гудящее облако – или все-таки рой, кто его знает, – медленно проплыло у меня над головой и вылетело в дальнюю дверь. Звук стал удаляться и в конце концов утих совсем.

Наступила тишина, но свечение в соседней комнате не гасло. Прямо перед носом у меня пробежал таракан.

Если уж насекомые перестали бояться, значит, и мне можно, рассудил я. Встал и, призвав на помощь все свое благоразумие, несколько минут помедлил. Но внутренний бес все же оказался сильнее осторожности, и я вошел в комнату, откуда светило голубым.

Это оказался небольшой кабинет. Значит, я угадал: помещение с раковиной было все-таки лабораторией, а не кухней. Большая часть здешней мебели была уничтожена, хоть и не так планомерно, как в залах, через которые я шел. Но на полу, к счастью, не было ничего, кроме обломков.

Источники света висели вокруг меня на стенах. Это были электронные фоторамки. Как они могли все еще работать, спустя столько времени… Ах да, система самовосстановления. Неужели гудящее облако, которое тут летало, – это она и есть? Страшноватая, надо сказать: жужжит, как растревоженный улей. Плюс от нее разбегаются тараканы. Да, всего лишь глупые насекомые, их действиями руководят примитивные инстинкты. Но они способны выжить после ядерного взрыва. Что же это такое, что приучило разбегаться таких неубиваемых существ?

Нет уж, хватит фантазировать. Тараканы думать не умеют, напомнил я себе. Если с их помощью удалось найти воду, это не значит, что я теперь должен толковать все их действия, как шаман, гадающий на внутренностях животных. И между прочим, у корабельных систем самовосстановления есть программа дезинсекции.

Я двинулся вдоль стены, опустив фонарик – сияния рамок хватало, чтобы рассмотреть фотографии. Они сильно выцвели от возраста и воздействия электроники. На некоторых осталась только «метель», другие превратились в фантастические абстрактные картины из повторяющихся узоров. Но кое-где все же угадывались исходные сюжеты.

Друзья и родные, на каждом фото, снова и снова. Один мужчина попадался чаще прочих: высокий, с круглыми, как у совы, глазами, так глубоко посаженными, что, когда он щурился, улыбаясь, их почти не было видно. Его лицо тоже показалось мне смутно знакомым, как до этого лицо Мары Чжу, хотя никого из них я раньше не видел.

Вот кадр, где он одной рукой обнимает за плечи женщину, а другой – двух маленьких девочек. Вот рядом с другим мужчиной, очень похожим, но явно на несколько лет младше. Вот он один на берегу, глядит в море. А вот – в лаборатории, в белом халате, окруженный аналогично одетыми коллегами. Все напряженно улыбаются, как часто бывает, когда фотограф собрал большую толпу для общего фото и мучает, снимая кадр за кадром.

В центре этой толпы была Мара Чжу, я узнал ее сразу, хотя фото ужасно выцвело. Она тоже улыбалась, выглядела лет на десять моложе и почему-то уже не казалась такой знакомой.

Я стоял в окружении друзей и близких давно умершего человека. Всех, кого он любил и чья любовь осталась с ним здесь, на корабле, который превратился в склеп. Горло снова сдавило, так же резко и болезненно, как полчаса назад, когда я еще не успел напиться.

Память о счастье, навечно застывшем на стенах в мертвом корабле, словно заворожила меня. Медленно-медленно я сунул руку в карман и извлек планшет Огнеглазки. Нужно было выяснить, что здесь случилось в последние дни жизни «Безымянного». Или хотя бы понять, зачем его привели к гибнущей звезде, почему твари, обитающие здесь, были полны ненависти, что сталось с этой улыбающейся командой ученых. И с Философским Камнем.

Маленький экран планшета ожил, на нем появилось лицо Мары Чжу, жутковатое в резком белесом свете. Я включил видео.

31. Последние слова Мары Чжу

Часть первая

Переводить ролик Мары Чжу, последний в судовом журнале «Безымянного», пришлось довольно долго. Воспринимать на слух речь носителя языка – совсем не то же самое, что читать текст. Особенно если носитель говорит так эмоционально. А прибавить громкость я опасался: мало ли кто из обитателей корабля мог услышать.

Вот и переводил медленно, фрагмент за фрагментом. Как будто снова собирал старинные часы в кабинете у Квинт.

Начиналось так: «Перед будущими поколениями нас может оправдать только одно – то, что расе людей угрожало полное вымирание. Людей губили (убивали? уничтожали?) неблагоприятные условия на новых планетах (именно планетах, не «на новой родине» – Мара Чжу, как ученый, придерживалась научной лексики) и враждебные существа, населяющие их. Они и сейчас нам угрожают, но это уже несущественно. Четыре миллиарда эмбрионов, которые мы отправили, устранят эту угрозу, ради чего и были созданы (сделаны? подготовлены? выращены?)».

Теперь, когда я видел Мару Чжу в движении, ощущение дежавю опять усилилось. Что-то очень знакомое сквозило в форме ее скул. Тяжкая скорбь превратила лицо в застывшую трагичную маску, уголки губ все время были опущены – казалось, она вот-вот заплачет. Но вот она сглотнула, подняла подбородок, устремив на меня взгляд, полный тяжкой печали.

«Сперва они были добровольцами, позже их принудили (сначала «согласились», затем «заставили согласиться»). Но мы перестали воспринимать их как людей задолго до этого. Не могу сказать, когда я… Я не понимала…

То, что здесь произошло, – страшное зло. Его нужно предать забвению, чтобы подобное никогда не повторилось. Я сделала все, что в моих силах. Повредила (испортила, загубила, отравила) эмбрионы. Успела подвести корабль максимально близко к сверхновой до того, как другие заглушили двигатель. Теперь я не могу врезаться непосредственно в звезду, но и они не могут улететь отсюда. Рано или поздно звезда взорвется и все здесь превратится в пыль».

Как оказалось, скорее поздно. И вот я сижу здесь тысячу лет спустя и слушаю, как Мара Чжу мечтает, чтобы звезда взорвалась и разнесла на атомы ее саму и все ее разработки.

«Остальные, забрав с собой результаты, укрылись в лаборатории номер семнадцать. Я не могу добраться до них, но и они не смогут покинуть ее. Я приняла меры (позаботилась?). Если вы обнаружите корабль до взрыва сверхновой и найдете эту запись, прошу (пожалуйста?), не тревожьте призраков прошлого. Это последняя запись доктора Мары Чжу».

Экран неумолимо погас. Действительно, прозвучали последние слова на этом корабле – по крайней мере, компьютеры больше ничего не записывали.

Ну что ж, вот и ответ. Разгадка тайны, которую все так отчаянно искали: Философский Камень спрятан в лаборатории номер 17.

32. Грехи отца

Какое-то время я просто сидел в темноте с выключенным планшетом на коленях. В глазах Мары Чжу прятался бездонный ужас, который был мне хорошо знаком. После падения Кийстрома я видел его не раз, что у Бенни на лице, что в зеркале. На миг вдруг захотелось протянуть ей руку через столетия: тысячу лет назад она оставила это послание именно мне, и я хотел ответить. Потому что, как и она, видел в своей жизни ужасное зло.

Но что именно видела Мара Чжу? В своем ролике она говорила загадками, подразумевая, что все и так знают, о чем идет речь. Но даже от этих недомолвок становилось очень не по себе.

Что ж, теперь у меня был источник воды. И даже условно съедобной пищи, если станет совсем невмоготу. А хищные твари в этой части корабля, похоже, не водились. Теперь, в относительной безопасности, разумнее всего было не тратить драгоценное время, просто так перелопачивая гору лишней информации, а поискать хоть какой-то план отсека, выяснить, далеко ли отсюда семнадцатая лаборатория. Но я, конечно, первым делом полез в файл с кадровыми данными: Мара Чжу упоминала добровольцев.

Ничего интересного не нашел и хотел уже закрыть, но тут меня охватило какое-то смутное беспокойство, странное подозрение, слишком страшное, чтобы оформиться в четкую мысль. Я как будто снова увидел ужас и боль в глазах Мары Чжу, увидел те странные тяжелые двери, узкую глубокую камеру с полками, где можно уложить штабелями множество людей… И вместо плана отсека открыл грузовые ведомости.

С этого момента полная картина стала разворачиваться передо мной с кошмарной четкостью.

В те времена, когда на «Безымянном» кипела работа, сюда доставили какое-то безумное количество людей. Гораздо больше, чем могло нормально разместиться на корабле. И в каждой ведомости значились все новые и новые прибывшие – вот только обратно никто не улетал. Я проверил: из грузовых отсеков эти «добровольцы» попадали прямиком в лаборатории, где ученые присваивали им цвета и порядковые номера. После чего аккуратно фиксировали все изменения, которые с ними происходили от прибытия до самой смерти.

Опыты по созданию Философского Камня проводились на живых людях.

Я с мрачным упорством разбирал отчеты по экспериментам, и к горлу подкатывала тошнота. Читал о том, как людей переделывали, что-то изменяли в них, что-то добавляли. И как они в итоге умирали. Ученые вывели несколько теорий насчет того, как добиться бессмертия. Но ни одна из них не продлила жизнь подопытных особей. Скорее уж наоборот.

А настоящего прорыва исследователи добились вовсе не с «добровольцами», а с эмбрионами, которые генетически сконструировали из собственных ДНК. Опираясь на знания, полученные в ходе экспериментов с «человеческим материалом», они создали несколько более или менее удачных модификаций бессмертных и полубессмертных существ.

Конечным результатом стала раса полулюдей: разумных, стремительных, беспощадных и бессмертных. Довольные успехом, ученые наделали и разослали по другим планетам несколько миллиардов эмбрионов именно этой модификации. Мара Чжу как раз говорила о поставках…

И тут я аж вздрогнул – сообразил наконец, на кого похож человек с совиными глазами, в чьем кабинете я сейчас сидел. Странные, нечеловеческие черты лица Первой все-таки в чем-то повторяли отцовские. Значит, получается, что Индиго…

Я снова глянул на экран, откуда на меня мрачно и тревожно смотрела Мара Чжу, печально сжав губы. Что ж, теперь понятно, почему у нее такое знакомое лицо.

Здесь действительно творилось страшное зло. И оно породило Посланников. А их создательница пыталась уничтожить свои творения в запоздалой попытке все исправить. Трудно представить судьбу ужаснее…

Очень горько, когда стараешься кого-то защитить, а он отвечает черной неблагодарностью, сказала, помнится, Первая. Человечество забыло свою историю. Я сам только сейчас узнал из ролика Мары Чжу, что когда-то давно системы Терра Нова и Мария Нова были опасны для людей из-за враждебных тварей. Мне даже в голову не приходило, что здесь, в Системах-Сестрах, вообще кто-то жил до нашего появления. А вот Посланники, видимо, никогда об этом не забывали.

Сейчас, сидя один в темноте среди призраков давно умерших людей и чудовищ, я вдруг горько, отчаянно пожалел Посланников. В жизни от себя такого не ожидал.

И тут снаружи раздался какой-то звук. Шорох шагов по замусоренному полу.

К кабинету приближалось что-то гораздо крупнее таракана.

Я вскочил, сжимая в одной руке планшет, а в другой – фонарик. Он уцелел, когда я проломил им череп одному манекену. Если потребуется, проломлю и другому, главное – не обращать внимания на отвратительный хруст, и тогда я…

На пороге появился темный силуэт, и я замахнулся, метя фонариком ему в голову. Одна рука легко перехватила мою, другая вырвала фонарик. Я сжался: сейчас железные когти и жизнь из меня вырвут вместе с кишками. Но вместо этого в темноте зажегся второй фонарь.

В дверном проеме стояла лейтенант Огнеглазка: в одной руке – мой фонарик, в другой – свой, а под мышкой – дубинка. Стояла и недобро глядела на меня.

– Ну что, набегался?

33. Лейтенант (опять)

– О, привет, – поздоровался я. – Как раз тебя вспоминал.

– Ну, конечно. Тебе не надоело искать способы подохнуть? Надеюсь, надоело, потому что теперь ты идешь со мной.

Я был дюйма на четыре выше и фунтов на семьдесят тяжелее Огнеглазки. Но учитывая, как легко она отняла у меня фонарь, это жалкое физическое преимущество ничегошеньки мне не даст. А еще у нее было оружие, я же теперь лишился последнего. И допустим, я не умру от жажды, но как быть с едой?

– А у тебя есть печеньки?

Непроницаемая броня Республиканской Военной Мощи не выдержала и дала трещину.

– Чего?

– Накормишь – пойду, – пояснил я. – Ну, как бездомный котик.

Некоторое время Огнеглазка молча глядела, все еще не опуская руку с моим фонариком. Потом подозрения вроде улеглись, взгляд стал спокойнее.

– Как легко тебя купить, – усмехнулась она.

* * *

Огнеглазка уверенно вела меня через темные залы, в одной руке держа выключенный фонарь, а другой – помахивая дубинкой. Вот мы вышли в просторное гулкое помещение, и я решился посветить на потолок и стены. Увидел подножие лестницы и уходящую вверх шахту.

Огнеглазка тоже включила фонарик, чтобы оценить путь, впервые с тех пор, как мы встретились. Ближайшие к ней ступеньки обвалились, нижнюю целую от следующей отделяло фута три, не меньше. Между ними торчало несколько гнутых проржавевших арматурин. Так просто не залезешь.

– А, ты все-таки не можешь совсем без света, – заметил я.

Она погасила свою крошечную ручку-фонарик.

– Источников питания здесь в обрез. И при свете я со всех сторон как на ладони, любая тварь заметит.

Я глянул на мощный луч своего, точнее посланнического, фонаря.

– Мне тоже погасить?

– Чтоб споткнуться и рухнуть на ровном месте? Знаешь, какая тут хорошая слышимость? Гораздо лучше, чем видимость. Иди сюда.

Я вдруг с ужасом представил, как поднимаюсь по этой разломанной лестнице все выше и выше и оказываюсь в холодной, удушающей пустоте вакуума.

– А куда она выводит, прямо к внешней стене корабля?

– Наоборот, в глубь него. Корабль имеет форму колеса, лестница ведет к его внутренней окружности. Давай, Рен, полезли. Ноль-девятнадцатые уже могли учуять твой след по новой.

– Ноль-девятнадцатые?

– Ну, «манекены», – вздохнула она.

Ступенька заскрипела, угрожающе прогнулась подо мной, но выдержала. Чтобы дотянуться через пролом до следующей, пришлось выпрямиться во весь рост. Но я лез следом за Огнеглазкой, внимательно глядя, куда она ставит ноги, и у меня получилось. Как по мне, верхний уровень от нижнего мало отличался, но Огнеглазка явно ориентировалась лучше. Футов через тридцать она остановилась и открыла какую-то дверь.

– На корабле есть места, куда не суются ни они, ни прочие твари, – вполголоса сказала она. – Здесь безопасно, если не шуметь.

Прочие твари…

– А как насчет той каменюки?

– Меня больше тревожит Сновидец, – прошептала она и, увидев мое вытянувшееся лицо, пояснила: – Здешний искусственный интеллект. Заходи и садись.

За дверью оказалась небольшая комната типа кабинета. Всю мебель здесь уничтожили, стерли в пыль столь же тщательно, как и везде, где я побывал. Только Огнеглазка эту пыль смела в сторону и выставила вдоль стены стратегический запас воды и сухих пайков, как в той каморке внизу.

Садиться было некуда, и я просто опустился на пол, привалился спиной к стене. Веки тут же потяжелели, начали опускаться.

Меня ухватили за запястье и вложили что-то в ладонь. Я машинально сжал пальцы и открыл глаза. Огнеглазка, оказывается, сунула мне бутылку воды. Убедившись, что я ее держу, уселась у стены напротив и стала распаковывать какую-то странную штуковину.

– Что это?

– Походная горелка. Я обещала тебя накормить, а пока пей.

Я так и держал бутылку в вытянутой руке. Потом достал свою побитую консервную банку.

– Вот, у меня своя есть.

– Это что еще за хрень?

– Ну… фляжка?

– Да неужели?

– Какая есть. Выбирать было не из чего.

– Как вас вообще угораздило не взять запас воды?

– Ничего подобного, я взял. Просто не ожидал, что на меня нападут Посланники, а потом выбросит в открытый космос.

Она покачала головой:

– Пей давай. А эту дрянь выброси.

Исключительно назло ей я аккуратно убрал жестянку в карман куртки. Открутил крышку бутылки и осушил ее одним глотком.

Отдышавшись, я пристегнул пустую бутылку к бедру и глянул на Огнеглазку. Горелка мягко светилась, дышала теплом. Лейтенант, пристроив на ней помятую металлическую миску, сыпала туда сухой паек.

– Манекены и Посланники созданы из ДНК ученых, работавших здесь, – сказал я. – Значит, это люди.

– Нет, не значит, – спокойно возразила Огнеглазка, и я заподозрил, что она сама долгие часы сидела тут в темноте, размышляя над вопросами, которыми я задавался сейчас. – Во-первых, они не могут скрещиваться с людьми.

– Они и друг с другом не могут, – поправил я. – Но они производят и используют орудия труда. Разве это не признак человеческого разума?

– Вороны и дельфины тоже так делают.

– И те и другие разумны, – парировал я.

Спорить с ней оказалось интересно, даже захватывающе. С таким азартом, наверное, фехтовальщики скрещивают клинки. За словом лейтенант в карман не лезла, что было неожиданно, если вспомнить, как она молчала при нашей первой встрече.

– Но Посланники…

– Никто не сомневается, что они разумны, – бросила она. – К сожалению.

– А манекены?

– Примерно на уровне ворон. Осознают причинно-следственную связь, столетиями могут помнить обиду, но не понимают концепцию «другого», то есть не могут поставить, например, себя на мое место. Могут только реагировать, но не способны планировать или учитывать чужие действия. Такая картина очень отличается от сознания человека либо Посланника. При этом и у манекена, и у Посланника хромосомный набор гораздо шире человеческого и принципиально иная система кровообращения. Они – не люди, чтобы ты ни вкладывал в это понятие.

Слишком много научной терминологии, сказанной подряд. Что называется, уела так уела.

– А ты неплохо в этом разбираешься.

– Я проходила медицинскую подготовку, – пояснила лейтенант, осторожно взяла миску за края и подула на содержимое. – С этими существами нельзя взаимодействовать. У них нет ни логики, ни разума, одни инстинкты.

Я вспомнил, как в газовой ловушке тварь схватила меня за горло. Вспомнил выражение ее лица. Нет, это был не слепой инстинкт, она понимала, что делает. А еще она ненавидела.

С манекенами действительно нельзя взаимодействовать, в этом Огнеглазка, наверное, была права. Вот только насчет причины ошибалась.

Она протянула мне миску, и я не подумав принял ее дном на ладонь. Зашипел от боли и поспешно отдернул руку. Лейтенант придержала посудину и терпеливо дождалась, пока я перестану трясти рукой. Я смущенно взял у нее миску обеими руками за края, как делала она сама. Внутри было густое бурое месиво с какими-то кусками.

– Что это такое? – спросил я, машинально взяв у нее вилку.

– Даже не спрашивай, – ответила лейтенант, ставя на горелку вторую миску. Высыпала туда еще один паек, залила водой. Интересно, сколько всего у нее таких помятых, побитых мисок? Взяли с запасом или исходно было по одной на каждого члена команды? И теперь в память о мертвых товарищах она хранила коллекцию их посудин? Чья же досталась мне?

Но как бы мерзко ни выглядела эта еда, тараканы на вкус были бы точно хуже. После первого же глотка непонятного студенистого месива со вкусом мяса я почувствовал прилив сил. Чуть вытянул ноги, чтобы поудобнее пристроить миску на коленях, зацепил вилкой еще.

– Слушай, Огнеглазка, помнишь, ты говорила…

– Меня зовут Тамара Гупта.

Хорошее имя. «Тамара» можно сказать со множеством разных интонаций: со злостью, страхом, теплотой, раздражением… не то что «лейтенант», тут больше двух вряд ли наберется. Теперь передо мной был не безликий республиканский солдат, а просто живой человек с настоящим именем.

– Так что, может, прекратишь называть меня этим дурацким прозвищем?

– Конечно, Огнеглазка. Так ты, значит, врач?

Она фыркнула:

– Я прошла курс врачебной этики.

– Угу, – кивнул я с полным ртом. – Значит, поэтому тебя сюда направили?

– Поэтому.

Она нажала какую-то кнопочку сбоку горелки. Та погасла, мою ногу сразу же перестало обдавать теплом.

– А правительство знало, с чем вы столкнетесь на этом корабле? – спросил я.

Если сенатор обладал полной информацией и все равно послал нас сюда, я его убью.

– Нет, – ответила Огнеглазка. – Все знали только, что здесь должен быть Философский Камень и что эксперименты по его созданию имели цель раскрыть секрет бессмертия. Нетрудно было догадаться, что такие эксперименты сопряжены с некоторыми этическими трудностями. Мы только рассчитывали, что это гипотетические трудности. А не реальные, живые и способные разорвать человека на части.

Что и случилось с ее товарищами. Я глядел, как она тщательно соскребает остатки еды со стенок миски, как облизывает вилку. Потом налила туда немного воды и поболтала столовым прибором, чтобы смыть остатки. Привычный, доведенный до автоматизма ритуал отшельника-одиночки.

Больше года, правильно я помню? Больше года одна на этом мертвом корабле. А я когда расстался с Бенни, два дня назад? Перед глазами снова встало его лицо, отстраненное и мрачное, каким я видел его последний раз – тогда, у стены, перед разгерметизацией.

Как там сказала Первая? Они не заодно с вами, вы одиноки. Ну, сейчас я не был одинок: напротив сидела Огнеглазка.

– Тамара, сколько вас всего было?

Вилка перестала звякать о стенки миски.

– Двенадцать, – помолчав, ответила Тамара.

Во время резни на Кийстроме я потерял гораздо, гораздо больше близких. Отца и мать, сестру и друзей, соседей и одноклассников. Потерял всех тех, кого видел по телевизору, чьи голоса слышал по радио, о ком читал в новостях. Когда они погибли, я потерял и то, что меня с ними связывало: общие тайны, воспоминания, благодарности, обиды… Потерял целый мир, остался один только Бенни.

Но двенадцать человек на заброшенном корабле, населенном чудовищами, – это тоже целый отдельный мир, совсем как у меня был на Кийстроме.

– Как их звали?

– Не помню.

Теперь уже я «завис», уронив вилку в полупустую миску.

– Как это не помнишь?

– А вот так. Забыла.

– Разве можно такое забыть?

– Прошло двадцать месяцев, – жестко бросила Огнеглазка, вновь прячась за свою непробиваемую броню. Поднесла к губам миску и выпила всю воду, оставив посудину абсолютно чистой.

* * *

Через несколько часов после того, как мы с Бенни улетели с Кийстрома, я уселся на заднем сиденье угнанного корабля и достал нож, с помощью которого Бенни пробился в ангар. Сам Бенни сидел в этот момент за штурвалом. Будучи старше меня на несколько лет, он уже успел получить летную лицензию. Тогда это меня еще волновало.

Я взял нож, почистил как следует, потом достал зажигалку, которую утром стянул у отца. Подержал лезвие над огоньком, пока оно не раскалилось. Потом уселся поудобнее и стал вспоминать слова заупокойной молитвы. Как и все привычное с детства, они словно жили в подсознании, но при этом плохо вспоминались, если специально стараться. А стоило перестать, как начали всплывать в памяти. И я, сидя в одиночестве на пассажирском сиденье, прошептал все слова, какие сумел вспомнить. А потом принес жертву Богу, Пролившему Кровь За Нас.

Первый разрез, у самого кончика мизинца, я сделал за Бриджит. Потекла кровь, но больно не было. Испугавшись, что шрама не останется, я полоснул чуть глубже. Казалось, стоит сделать что-то не так, и Бог Крови не примет мою жертву. Второй разрез был за отца, третий – за мать. Потом я остановился: погибли слишком многие, трудно было выбрать.

Вспомнил двоих двоюродных братьев и двух теть с маминой стороны, отметил рядом с «ее» разрезом. Потом дядю, папиного брата, у которого не было ни жены, ни детей. Потом сделал еще семь разрезов – по одному на каждого из самых близких друзей. Вспомнил соседей: девчонку, которая сидела со мной, когда я был маленький, а потом уехала учиться и вернулась на каникулы. И пожилую даму, жившую дальше по улице, – она всегда угощала меня фруктами из своего сада. Я резал и четко проговаривал каждое имя: казалось, так они навечно впечатаются в мою плоть, останутся в крови. И в памяти.

Я был уже на полпути к предплечью, когда явился Бенни.

Первым делом он выхватил у меня свой нож.

– Совсем охренел? – заорал он и зашвырнул его в дальний угол. Я стоял на коленях, меня уже слегка пошатывало, а голова начинала кружиться. От кровопотери, не иначе: кровь струей текла по локтю, заливала колени.

– Ты что творишь?

– Надо шрамы… – начал я объяснять, хотя Бенни принадлежал к той же церкви и, по идее, должен был понимать.

– Не хватало, чтоб ты тут кровью истек! – рявкнул он. Глаза у него были опухшие, красные: явно плакал. Я молча глядел на него. Не помню, чтобы я сам плакал, – возможно, оттого он и смотрел на меня с таким ужасом и такой злостью.

– Придурок, – бросил он внезапно дрогнувшим голосом и сунул мне какую-то тряпку, вытереть кровь. Собственную футболку, как я потом заметил.

– Я не просил об этом, Шон, – сказал он. Я хорошо помню, каким тоном. – Не просил.

Я обернул футболкой руку. Она уже плохо гнулась и болела.

– Прибери тут, – добавил он и вышел.

Я уже не помню всех имен, которые тогда перечислил. Не помню даже всех лиц. Так усиленно и скрупулезно вспоминал каждое из них, что память «устала». Так бывает, если долго-долго нюхать цветок: сильный, приятный аромат становится назойливым, и обоняние перестает его фиксировать.

Но с тех пор прошло не двенадцать месяцев, а целых восемь лет. И я все еще пытался, изо всех сил пытался удержать эти имена в памяти, сохранить в сердце.

* * *

– Я так понимаю, ты успел прочитать, что исследователи создали этих тварей из собственных ДНК, – сказала лейтенант Гупта, когда я доел. Она аккуратно убрала миски, горелку и упаковки из-под пайков, не оставив ни единого следа нашего присутствия. – А не выяснил случайно, где они спрятали Философский Камень?

Что будет, если я признаюсь? Она меня прикончит, бросит где-нибудь в углу и выкинет из головы, как всех тех, кто жил и погиб рядом с ней? Ведь лейтенант Гупта заботится обо мне вовсе не по доброте душевной. Информация, которой я владею, – мой единственный ключ к выживанию. Просто так я ее не выдам.

И еще одно: не знаю, сколько этой Огнеглазке лет, – здесь темно, а она сильно отощала, так что не угадаешь. Но вполне достаточно, чтобы служить в армии уже в те времена, когда республиканцы сбежали с Кийстрома.

– Пока нет, – ответил я.

34. Поле и лес

– Нельзя сидеть тут и ждать непонятно чего, – решила лейтенант Гупта. – Я знаю, в каком секторе корабля должен быть Философский Камень: в том, где больше всего ловушек и чудовищ. Все остальные я осмотрела, остался последний. Двинемся туда, а ты по пути можешь переводить.

– А вообще ты там бывала?

– Один раз. И то мы не очень продвинулись. В тамошних лабораториях погибла большая часть моей группы.

Те, чьи имена ты позабывала, да, лейтенант?

– Понятно, – кивнул я.

– Вот, возьми, – она сунула мне несколько пайков и бутылку воды, – и двигаем.

И снова повела меня по лабиринту темных коридоров, мимо мрачных безмолвных залов. Хорошо, что она знала дорогу: я бы теперь даже не сумел вернуться в каморку, где мы ели. Дергающиеся лучи фонариков давали плохой обзор, не позволяя различить в темноте хоть какие-то ориентиры, и казалось, что пейзаж вокруг вообще не меняется.

Некоторое время спустя наш путь через недра корабля прервался: увы, возле очередной крысиной лазейки.

– Как ты держался-то так долго? – спросила она уже из дыры, куда протиснулась бы разве что мышь.

Я опустился на колени и глянул туда, особо отметив зазубренные края пролома в стене.

– Если застряну в этой душегубке, точно помру.

– Не бойся, с той стороны гораздо просторнее.

– А что там?

На тощем, костистом лице Огнеглазки читался расчет.

– Лезь и сам посмотри.

С этими словами она как-то умудрилась развернуться и исчезла из виду: выползла наружу.

С ее стороны наивно было предполагать, что я, оставшись без надзора, упущу шанс сбежать. Стоя на коленях возле дыры, я напряженно размышлял, стоит ли это делать.

И все же что там, с той стороны?

Я спустился и полез следом за Огнеглазкой.

Она ждала меня, спрятавшись вроде бы в каких-то зелено-коричневых зарослях. Как только я показался, ухватила меня за локоть и помогла вылезти.

Под ногами оказалась самая настоящая земля, влажная и мягкая. Впереди простиралось широкое поле, над высокими травами и корявыми, развесистыми фруктовыми деревьями светило яркое солнце.

– Ух ты! – выдохнул я, ошалело моргая.

– Рассчитывалось, что экипажу предстоит провести здесь несколько десятилетий, а то и больше, – быстро зашептала Огнеглазка, – нужен был автономный возобновляемый источник пищи. Солнечный свет генерирует отдельная замкнутая система, Сновидец тщательно следит за ее состоянием. Когда на корабле иссякнет вся электроэнергия, это солнце погаснет последним.

– Невероятно! – потрясенно прошептал я. Интересно, сохранились здесь растения и животные, которые в Системах-Сестрах уже вымерли? Или, может, тут возникли свои, эндемичные виды, которых нет ни в Сестрах, ни на далекой-далекой сказочной Земле?

Лейтенант Гупта еле заметно дернула уголком рта, похлопала меня по руке.

– Здесь много пищи, она притягивает разных существ, – сказала она уже без всякого намека на улыбку. – Это кратчайший путь до другой стороны корабля, но идти нужно очень тихо.

Когда-то у этих угодий была четкая схема, подумал я, глядя на колышущееся пшеничное поле и рощицу узловатых деревьев. Давным-давно, тысячу лет назад, здесь все располагалось в строгом порядке. Он и сейчас еще угадывался в том, как были разбросаны деревья разных пород. Так в современном сестринском частично сохранился грамматический строй аменга.

В данном случае – очень частично. Поля, за которыми больше никто не ухаживал, бесконтрольно разрастались. Колосья росли слишком плотно и оттого местами сгнили. Кое-где их выдрали – безжалостно, отнюдь не фермерской рукой. Стволы деревьев искривились от возраста. Некоторые выросли слишком большими, и искусственная земля больше не могла их питать. Старый мертвый лес продолжал стоять на месте благодаря поддержке собственных детей – молодая поросль не давала деревьям упасть.

Стояла неестественная тишина. Нигде даже птица не чирикнула – здесь их не было. Один раз только я услышал гудение вроде пчелиного, и в тот же миг лейтенант Гупта напряглась, швырнула меня на землю и распласталась рядом. Колосья качались над нами, отбрасывали на ее лицо узорную тень.

Гудение стало удаляться, но лейтенант жестом велела мне лежать на месте. Она молча что-то отсчитывала, только губы шевелились. Вот уловила какой-то недоступный мне сигнал, поднялась и зашагала дальше. Между колосьев мелькали ее тонкие, как у антилопы, ноги.

Я понимал: здесь опасно, и все же любовался этими угодьями. Замедлил шаг, запрокинул голову, подставил лицо искусственному солнцу и заметил, что по небу местами идут трещины. А когда опустил голову и глянул вдаль, через поле, то увидел на опушке леса двух детей.

Этого не могло быть и все же было: двое детей сидели на корточках и возились в грязи. Серьезно, самые настоящие дети, лет семи-восьми, не больше: они рылись в земле, а над ними смутной тенью нависал прогнивший ствол дерева. Меня они не замечали: и сами сидели спиной ко мне, и я стоял по пояс в пшенице.

Вспомнилась Бриджит, безотчетно, внезапно, так что аж сердце заныло. Я вдруг ясно увидел их двоих, Бриджит и Лизу. У обеих были светлые волосы и всегда оставались такими, даже немытые, даже измазанные в грязи. Две головки склонились друг к другу: девочки шушукались, извозившись по плечи в земле. Казалось, это стерлось у меня из памяти, а сейчас взяло и всплыло. Я словно вернулся на Кийстром, и Бриджит с Лизой играли на заднем дворе, оставив рядом свободное местечко для меня…

В живот словно вонзилось копье. Я упал, откатился в сторону, раскрыв рот – ударом из легких вышибло весь воздух. Огнеглазка тут же применила все свои армейские навыки обезвреживания противника: уселась сверху, взяла на удушающий, закрыла ладонью рот.

– Ну хоть бы раз инстинкт самосохранения включил, – прошипела она мне в ухо.

Я пытался промычать хоть что-то сквозь ее пальцы, но воздуха не хватало. Нахмурившись, лейтенант убрала руку, но на всякий случай не стала отводить ее совсем, готовясь, если что, зажать мне рот снова.

– Извини, – просипел я и жадно задышал ртом: воздуха не хватало, Огнеглазка по-прежнему давила мне на грудь всем весом.

Она смотрела поверх моей головы вдаль, на лес. Ее волосы свисали мне на лицо, почти заслоняя ее собственное, и все же на нем безошибочно читался страх. Она снова закрыла мне рот и сурово зыркнула – явный приказ не издавать ни звука. Потом скатилась с меня, да так ловко, что ни один колосок не дрогнул. Распласталась рядом, чуть подняв голову, продолжая внимательно смотреть на лес.

Я осторожно перевернулся на живот и глянул туда же.

Две девочки вдруг вскочили на ноги – видимо, услышали, как Огнеглазка меня сшибла. Сначала я ничего не заметил и хотел возмутиться, что она на меня набросилась, в то время как маленькие дети совсем одни в лесу и, возможно, нуждаются в помощи. Маленькие дети одни в лесу… что-то в этом было странное. Неправильное.

У одной девочки через все лицо тянулся шрам, рассекал щеку, так что видны были зубы и десны. Шрам уходил вниз, по шее к плечу, – грубый, выпуклый, словно перекрученная веревка. И очень старый. Слишком старый для такого маленького ребенка. У обеих девочек щеки выглядели непропорциональными, будто они чего-то напихали в рот. И – хотя, может, это свет так падал – под рыжеватыми ресницами не было видно радужки, только влажный черный блеск.

Светленькие головки поворачивались туда-сюда точными, хищными движениями. Та, что была без шрама, со змеиным шипением втянула носом воздух. Рот чуть раскрылся, и стало понятно, что с ним не так: желтоватые зубы в несколько рядов выпирали наружу. Но тут она снова сомкнула челюсти. Обе маленькие фигурки развернулись и полезли в заросли, растворились в тени нависающего мертвого ствола.

Солнце припекало по-прежнему, но мне вдруг стало холодно.

– Почему у них столько зубов? – прошептал я.

Сейчас, на неумолимо ярком солнечном свету, морщинки вокруг глаз-фонариков лейтенанта Гупты прорисовались четче и стали как будто глубже.

– Скорее всего, детские зубы – ну, молочные – просто не выпадают вовремя. А новые растут постоянно. Их развитие остановилось в этом возрасте.

– Развитие остановилось в этом возрасте?

– Да, – кивнула Огнеглазка. Приподнялась, опираясь на ладони, встала на четвереньки. – Модификация ноль-сорок восемь. Скорее всего, плод эксперимента с вечной молодостью.

Меня не прекращало трясти.

– Но почему они выглядят как дети?

По идее, вечно юный человек – это молодой взрослый. Который достиг половой зрелости и остался таким. Достаточно взрослый, чтобы… в общем, взрослый. Большой. Не ребенок.

– Думаю, это лишь одна из методик, которые применяли исследователи, – сказала Огнеглазка. – Остановка взросления. Есть насекомые, которые функционально бессмертны, поскольку никогда не достигают зрелости.

– И эти дети, получается, насекомые?

Все еще хуже, чем я думал.

– Нет, просто их сделали вечно юными по сходному принципу. Пошли дальше. Модификация ноль-сорок восемь просто падальщики, но где они, там могут быть и манекены.

Теперь она кралась еще осторожнее, согнувшись почти вдвое. Темно-красный китель, потертый, испятнанный и запыленный, на ярком свету все равно бросался в глаза. Я шел следом, тоже стараясь пригибаться.

Впереди, над верхушками колосьев, маячила граница возделанного поля, постепенно приближаясь. Еще немного, и дойдем.

Солнечный свет вдруг померк.

Я дернул Огнеглазку за полу чересчур просторного кителя. Она остановилась, обернулась.

– Что это такое? – шепотом спросил я, взглядом показывая на небо. Гроздь ламп, дававшая «солнечный» свет, начала тускнеть. Неужели система вышла из строя?

– Плановый ливень с грозой, – шепотом пояснила Огнеглазка. – Не стой, надо идти…

Она развернулась было вперед – и тоже встала как вкопанная.

Я ничего не слышал, только колосья рядом тихонько шелестели, словно от ветра.

– Что там?

– Этот чертов сукин сын, – вздохнула лейтенант. Я глянул вперед, туда, где заканчивалось поле. На его кромке возвышался темный силуэт с темно-синей искрящейся звездой на шее.

Посланнику-Индиго все же удалось нас выследить.

– Сукин сын, – согласился я.

Пальцы Огнеглазки стиснули мне локоть.

– Надо уходить. Посланник сейчас не главная наша проблема.

Это стоило бы записать, чтобы потом удостовериться: лейтенант сказала именно то, что я услышал. Индиго стоял с обнаженным клинком в вытянутой руке, но глядел не на нас, а прямо перед собой. На колосья, которые ветер гнул в его сторону. Странно, подумал я, и тут словно мороз продрал по коже: я вспомнил, что никакого ветра здесь нет.

Завертел головой и увидел, что неподалеку от нас с Огнеглазкой пшеница тоже ходит ходуном. Словно что-то приминает ее, и это что-то прямо, как по струнке, приближается к нам.

– Шон, беги! – крикнула Огнеглазка, и первый манекен вынырнул из золотистого моря колосьев.

35. Посланник, лейтенант и я

Дубинка Огнеглазки врезалась манекену в череп. Хрустнуло, брызнула темная кровь. Тварь рухнула на землю, задергалась в агонии.

– Беги!

Становилось все темнее, и тут корабль словно застонал. В потолке-небе открылись тысячи крошечных отверстий. Я это понял, только когда вокруг застучали капли дождя. Оглянулся и легко разглядел во мгле Посланника: силуэт в синем ореоле – и бледные фигуры, с рычанием окружающие его.

Заметил и еще одну тварь: она стояла посреди поля, не обращая внимания на ливень, и глядела нам вслед. Потом упала на четвереньки, скрылась в золотистом море пшеницы. По нему в нашу сторону покатились длинные волны.

Теперь к нам приближались минимум пять манекенов. Сбегались со всего поля, шлепая по быстро растущим лужам. Ливень превратил мягкую землю в вязкую грязь, ноги у меня скользили, я то и дело терял равновесие. Дальний край поля приближался, но медленно. Слишком медленно.

– Нам не успеть! – крикнул я Огнеглазке.

Она словно не услышала, продолжая с мрачной решимостью рваться вперед. Дождь ревел, как водопад, и хлестал ей в лицо, словно небесная кара.

Впереди, за краем поля, виднелась дальняя стена. А в ней – дверь, та самая, к которой стремилась Огнеглазка. Но манекены уже почти догнали нас.

Индиго тем временем двигался по кругу грациозно, как танцор. Шейное кольцо подсвечивало капли дождя, превращая их в хрусталь. Нападавших тварей он отбрасывал без особого труда.

Совсем рядом сверкнули когти, мелькнула бледная мокрая кожа. Раздался яростный рык, и что-то ударило Огнеглазку в бок, повалило на землю. Я заорал и без раздумий кинулся на перекатывающийся клубок из двух тел. Гладкое мокрое тело выскользнуло из захвата, в ногу вонзилось что-то острое. Я остервенело лягнулся, перекатился и опять что было сил схватил тварь. Нужно было оттащить ее от Огнеглазки и при этом не дать развернуться, иначе она выпустит мне кишки одним ударом.

Над головой что-то грохнуло, да так, будто рядом ударила молния. Тело, которое я удерживал, вдруг обмякло, я заморгал, поднял голову и увидел лейтенанта Гупта с окровавленной дубинкой в руке. Мокрые волосы облепили ее впалые щеки. Манекен уже не двигался.

– На, держи, – выдохнула лейтенант, и у нее в руке оказался огромный нож, возникший, очевидно, из воздуха.

– Где ты его прятала?

– Нашел время болтать, – прошипела она. Подцепила меня за локоть и дернула, поднимая на ноги, другой рукой все еще сжимая дубинку.

Мы снова рванули вперед, устремились к дальней стене и маленькой дверце. Четыре манекена уже почти догнали нас, один даже прыгнул, мы еле успели шарахнуться от него в разные стороны. У меня был нож Огнеглазки, но это не значит, что я смогу им воспользоваться.

– Надо звать Индиго, – выдохнул я.

– Рехнулся? – прошипела Огнеглазка. – Ему несколько сотен лет, а тебя он знает всего пару дней. Если подойдет, прикончит и нас тоже!

Вполне может быть. Он это обещал, и не раз – особенно если я попытаюсь сбежать. Что я и сделал. И все же он спас меня, когда рвануло корпус корабля. Встал между мной и той жуткой каменюкой. Протянул мне руку, когда я застрял в узком тоннеле, оцепенев от страха.

Мы с Тамарой одновременно впечатались в дальнюю стену, прямо рядом с дверцей. Я даже не успел подняться на ноги, а она уже вскочила и схватилась за ручку, невзирая на потоки воды. Повернула, дернула, но дверь не поддалась.

Либо заперта, либо намертво приржавела к косяку.

Я обернулся: четыре бледных твари как раз выскочили из высокой пшеницы. Длинные руки тянулись к нам, мокрые железные когти блестели. А далеко позади посверкивал огнями Индиго, без труда расправляясь с теми, что наседали на него.

– Зови своего Посланника, – велела Тамара.

– Я… что? Серьезно?

– Зови своего Посланника, – повторила она и бросилась на тварей, замахиваясь дубинкой, словно битой.

Я не стал терять время. Нашел глазами мерцающую синюю звезду, сложил ладони рупором и завопил:

– ИНДИГО!

Звезда развернулась в мою сторону. Я включил фонарик, высоко поднял и промигал на языке света одно из немногих слов, которые знал: Иди!

Тамара закричала: манекены все-таки сомкнули кольцо вокруг нее. Ливень приглушил крик, но Индиго и так знал, где мы. Либо придет на помощь, либо нет. Я вынул из ножен здоровенный нож, который дала Тамара, и бросился к ней.

Ну, попытался: не успел сделать и пары шагов, как из серого марева на меня вылетела очередная тварь. Ее рыка я не услышал из-за шума дождя. Спасла меня размокшая грязь под ногами: я поскользнулся и упал, а тварь по инерции перескочила через меня. Я вытянул вперед руку, судорожно сжимая нож, вот только не умел им драться. А если бы и умел, все равно не смог бы. Прости меня, Бог Крови.

И тут темно-синее свечение наконец разлилось над головой. Клинок Индиго взметнулся, блеснул и пронзил шею манекена.

Я весь извалялся в грязи и, пошатываясь, пытался встать. Мокрые волосы Индиго облепили голову. Он холодно глянул на меня и, оставив возиться в луже, поспешил на помощь Тамаре: она яростно визжала, силясь сбросить с себя окровавленную тварь. Еще взмах клинка, и черная вязкая кровь потекла по разрубленным ребрам. Огнеглазка вскочила, схватила дубинку и размозжила череп другому манекену, который подбирался сзади к Индиго.

Я не мог ничем им помочь. И, покрепче стиснув рукоять здоровенного ножа Огнеглазки, поспешил к дверце. Если она просто заржавела в закрытом положении, можно попробовать расшатать и открыть. Но если заперта…

Да, заперта: там, где она прилегала к косяку, не было ни следа ржавчины, хотя по стыкам текла вода. На стене рядом обнаружилась электронная панель управления, давным-давно вышедшая из строя. Я оглянулся проверить, как там Индиго с Огнеглазкой. Манекены двигались очень быстро, почти неуловимо, ничуть не уступая Посланнику в скорости. Вот Индиго распластал одного, вот подставил щиток под зубы другого. Дубинка Огнеглазки врезалась в живот третьему, который готовился прыгнуть на Посланника сзади. Тому хватило пары секунд, чтобы легко уклониться. Индиго молниеносно менял положение, держась между Огнеглазкой и стаей манекенов. Если какая-то из тварей высовывалась и пыталась его обойти, лейтенант, пригибаясь, бросалась на нее с дубинкой.

Заклинившую дверь можно открыть разными способами. Я провел пальцами по краю и нащупал узкую щель между ним и косяком. Достал блокнот, раскрыл, прижал к груди, чтобы не намокал. Просунул в щель угол в твердой пластиковой обложке и аккуратно поддел.

В древнем замке что-то щелкнуло, сместилось, и щель начала расти.

Я развернулся к полю, где все еще кипела битва, и позвал:

– Огнеглазка! Индиго!

Тщетно – голос тонул в шуме дождя.

– ТАМАРА! ИНДИГО! – заорал я во всю мощь легких.

Огнеглазка услышала первая и, прихрамывая, бросилась ко мне. Дубинка у нее была вся в крови, и лицо тоже. Мокрые волосы лезли в глаза, она смахнула их рукавом, оставив черные кровавые полосы.

– Уходим, – сказал я, открывая дверь пошире. Она шагнула было через порог, но вдруг замерла. Оглянулась.

Индиго тоже отступал, только пятясь: не рисковал поворачиваться к тварям спиной.

– Ты первый, – велела Огнеглазка и толкнула меня к двери. Я шагнул в темноту, непривычно тихую и сухую.

И в свете фонарика блеснуло полдюжины горящих глаз.

Здесь тоже прятались манекены: возможно, пережидали дождь. Я метнулся обратно, врезался в Огнеглазку.

– Назад!

Она глянула мимо меня в темноту. Выругалась.

– Назад нельзя.

Дальше все случилось быстро, буквально за несколько секунд. В луче фонарика будто мелькала череда стоп-кадров: вот Огнеглазка замахивается дубинкой, вот Индиго рвется из сжимающегося кольца. И глаза, глаза: свирепые, горящие, полные ненависти.

В какой-то момент луч выхватил из темноты толстую металлическую трубу прямо над головой, настолько ржавую, что она уже крошилась. На стыках блестели капельки воды.

Ну да, сообразил я, здешнему дождю тоже надо откуда-то взяться.

Сойдет.

– Берегитесь! – заорал я своим спутникам, стараясь перекрыть шум битвы. И со всей силы вдарил рукоятью этого гребаного тесака по ветхой, старой трубе.

Рвануло.

Потоком воды меня сшибло с ног. Невозможно было что-то услышать сквозь ее рев, разглядеть в сумасшедшем водовороте. Я вынырнул, пытаясь отдышаться, и ощутил, как что-то острое вонзилось в лодыжку. Манекены, как и мы, могли захлебнуться, но, невзирая на это, стремились нас загрызть. Вряд ли чтобы добыть пищу или защитить свою территорию. Нет, они просто нас ненавидели.

Вода все поднималась, гулко плескала в стены, с ревом вырывалась из трубы. Я отпихнул тварь, нащупал ногами пол, выпрямился. Завертел головой в поисках Индиго или Тамары. Или обоих. Вроде бы заметил синий отсвет, двинулся туда, но тут стены сотряс зловещий рокот.

Пол и перекрытия под ним, обветшавшие за тысячу лет, не выдержали веса воды. И рухнули вниз, увлекая нас за собой.

36. Олень и река

У моего друга Кенни за домом журчал ручеек. Ничем особо не примечательный, неподалеку были реки и пошире, и поживописнее. C водопадами, порогами и длинными ленивыми отмелями, где сновали изумрудные рыбки. А ручей Кенни можно было даже перепрыгнуть, если хорошо разбежаться.

Но в глубину он был гораздо больше, чем в ширину. Может, даже больше, чем в длину. Возможно, когда-то давно здесь возник разлом, который потом заполнился водой, и в ее темной толще никогда не удавалось разглядеть дно. Родители запрещали нам с Бриджит там купаться: хотя ручей тек медленно и спокойно, ходили слухи, что в его глубине есть быстрое подводное течение и что туда попадет, то уже не выплывет. Но я все равно купался. Можно было подняться повыше по течению, просто залезть в воду и неспешно дрейфовать вниз, не цепляя ногами песок.

Вот только мне это быстро наскучило.

Чтобы нырнуть поглубже, я прыгнул в ручей с высоты. Веревка, обвязанная вокруг пояса, натянулась, затем обмякла – Кенни постепенно ее травил. Если подстраховаться, это не будет прямым нарушением родительского запрета, рассудил я. Мальчишеская лихость подсказала нам с Кенни, что уж если мы подумали о веревке, то ничего с нами не случится.

Чем глубже я погружался, тем темнее становилось вокруг, тем сильнее сдавливало голову и уши. Берега вертикальными стенами уходили вниз, в расщелинах там и тут виднелись пышные кусты водорослей. Я храбро набирал глубину и наконец увидел внизу настоящее чудо.

Ручей только с поверхности казался узким. Здесь, в глубине, берега раздавались в стороны, образуя огромную подводную пещеру. Дно с трудом угадывалось далеко внизу, а стен вообще не было видно. Крохотный ручеек оказался самой большой рекой в этой части Кийстрома, но его темная вода хранила эту тайну от посторонних глаз.

Зависнув на своем страховочном тросе, я любовался этим чудом, и тут меня подхватило подводное течение – стремительное, необоримое. И повлекло вниз.

* * *

Я из последних сил вынырнул, закашлялся, судорожно хватая ртом воздух. Река была холоднее, чем мне запомнилось, а вокруг почему-то было темно. И держала меня не веревка, а чьи-то руки.

– Тише, – раздался у самого уха знакомый голос. Индиго. Тут до меня дошло, что мы вовсе не на Кийстроме, а на «Безымянном».

Мы подгребли к возвышавшейся над водой куче ржавого и мокрого мусора. Я как-то умудрился не потерять здоровенный нож Тамары. Сунул его за пояс, заодно по-быстрому проверил оставшуюся амуницию. Итого нашлись: блокнот (раскисший и совершенно непригодный), фонарик и планшет (оба, к счастью, водонепроницаемые и поэтому невредимые), бутылка воды и пара пайков (промокших) и собственно нож (мокрый и все еще заляпанный кровью).

Фонарик не горел, и единственным источником света в помещении было кольцо Индиго. Место, куда нас вынесло, я видел впервые. Огнеглазки нигде не было.

В соседнем помещении затрещало, хлопнуло и сверкнуло.

– Короткое замыкание. Вода заливает электроприборы, – шепотом пояснил Индиго.

– Где Огнеглазка?

– Не знаю. Тише, эти повреждения могут запустить систему самовосстановления. Нам надо попасть в кабинет Мары Чжу до того, как это произойдет.

Голова еще кружилась от недостатка кислорода, так что смысл его слов дошел до меня не сразу.

В кабинет Мары Чжу.

Значит, он не знал.

Я кашлянул.

– А другие Посланники? Вы знаете, где они?

Индиго покачал головой. Удивительно, как он это умеет – ничего не сказал, но как отрезал.

– Они вне зоны покрытия моего коммуникатора.

– Коммуникатора?

Индиго коснулся шейного кольца.

Ну правильно, не может же средство связи иметь только одну функцию, можно прицепить еще генератор и фонарики. С виду в такое тоненькое кольцо не поместится все и сразу, но с другой стороны, посланнические технологии на несколько веков опережают наши. Кстати, именно поэтому Посланники так всполошились, когда мы изобрели сверхсветовой двигатель.

– Обычная дальность – несколько сотен ярдов, но сейчас еще меньше из-за стен и излучения от звезды.

– То есть вы не сможете узнать, что с ними, если только не окажетесь случайно в нескольких сотнях ярдов? – переспросил я.

Значит, он теперь тоже остался один. Совсем как Огнеглазка. И я.

– А как добраться до кабинета Мары Чжу, вам известно?

– Надо идти, – сказал он, поднимаясь на ноги.

Все-таки он ничего не знал. Не знал даже, где мы сейчас, – как и я, впрочем. А вот Огнеглазка наверняка бы знала. Сердце снова болезненно сжалось от непривычной и нелогичной жалости к врагу, к Посланнику. Одинокому, всеми брошенному, окруженному чудовищами, давшими начало его роду. И выбравшему неверный путь.

Возможно, именно жалость помешала мне промолчать. Возможно, чувство благодарности. А может быть, снова мой внутренний бес.

– Индиго, там ничего нет.

– Чего нет? – бросил он тоном «заткнись-а-то-тварей-накличешь».

– Данных по Философскому Камню. Их нет в кабинете Мары Чжу, Огнеглазка уже смотрела.

Вот теперь он меня услышал. Резко развернулся, в темных глазах блеснули голубовато-белесые отсветы.

– Где же они?

– Ну, это… этого я не могу сказать.

– Не можете?

– Не буду, – уточнил я.

* * *

Там, в глубине подводной пещеры, куда меня затянуло, глазам открылось жутковатое зрелище.

«Страховочный трос» сделал свое дело. Лучше, чем можно было ожидать от такой непродуманной меры безопасности и в таких сложных условиях. Меня успело протащить всего на несколько футов вглубь, а потом веревка больно врезалась в живот и держала, пока я не вывернулся из потока и не нашарил скользкую от тины стену пещеры.

Воздух в легких почти кончился. Цепляясь за стену, я рванулся вверх, к солнечному свету, и краем глаза увидел, как внизу мотает потоком туда-сюда нечто белесое. Не сумевшее высвободиться, как я.

Всплывая, я увидел, как это что-то отцепилось и тоже стало медленно подниматься.

Я вынырнул с жуткой болью в ушах, стал жадно глотать теплый послеполуденный воздух. Кенни тянул за веревку, звал меня, кричал еще что-то. Не помню, что именно: то ли плохо расслышал из-за звона в ушах, то ли просто забыл. Выполз на берег, так и не отвязав впившуюся в живот веревку, захрипел, закашлялся. Прошло некоторое время, прежде чем я смог встать и снова глянуть на темную воду ручья.

Бледная штуковина всплыла почти там же, где вынырнул я. Она попала в небольшой водоворот около выступающего из воды камня. Размером она была примерно с каждого из нас, белесая и словно поросшая травой. С одного бока вроде бы торчали ветки. Кенни затошнило от жуткого смрада, мне тоже пришлось зажать нос. Непонятную дрянь медленно развернуло водоворотом. С другой стороны, она оказалась коричневая, в гладких блестящих ветвях запутались клочья водорослей. Наверно, просто груда сучьев, в которую набился всякий мусор, подумал я, и тут заметил, что «ветви» растут из мокрого бурого меха. Заметил узкую морду и провалы на месте сгнивших глаз. Вот течение подхватило голову оленя в венке из водорослей, длинная шея плавно ушла в воду. Тело перевернулось и неспешно поплыло раздутым брюхом вверх. Тонкие ноги вертикально торчали из него, напоминая обломанные ветки.

Мы с Кенни молча стояли и смотрели, как маленький тихий ручей медленно, безмятежно несет утонувшего оленя вдаль.

* * *

Сейчас, глядя в глаза Индиго, я почему-то вспомнил, как поднимался со дна реки тот олень с белесым брюхом.

– Не скажете, – повторил Посланник.

Я сглотнул. В голове словно зазвучал голос Огнеглазки: «ему несколько сотен лет». И на меня ему плевать.

– Не скажу. Так что вам придется сохранить мне жизнь, если хотите найти Камень.

– От Камня зависят жизни.

– Ага, – кивнул я, вспомнив о Бенни. И о крошечном взрывном устройстве у меня на затылке. – Моя, например.

– Вы… – начал было Индиго и вдруг умолк, резко повернув голову.

Я уже открыл рот спросить, что он имел в виду, но тут и до моего, далеко не такого острого, слуха долетел встревоживший его звук. Как будто жужжал пчелиный рой. Звук приближался, становился громче. Это включилась корабельная система самовосстановления.

Я зажал рот рукой, поскольку все еще дышал громко и хрипло. Индиго молча нашарил кнопку сбоку шейного кольца и стал убавлять свечение, пока оно не погасло.

Мы оказались в полной темноте. Теперь еще отчетливее слышалось мое прерывистое дыхание. И громкое, тревожное гудение, которое опускалось все ниже и ниже, к нам. От Индиго веяло слабым теплом.

Что-то опустилось мне на плечо, так легко, что я через куртку едва почувствовал. Жужжало теперь буквально у самого лица.

– Индиго, – прошептал я, и его синие огни вспыхнули снова.

Это были крошечные роботы. Нанотехнологии. Пчелы-боты, если можно так сказать. Управлял ими, похоже, бортовой компьютер – тот самый искусственный интеллект, что отвечал за самовосстановление. Как же Огнеглазка его назвала? Каким-то пафосным словом, не в ее стиле. Ах да, Сновидец.

Его летучие агенты были размером меньше половинки ногтя. Крошечные крылышки трепетали быстро-быстро, я толком не мог их разглядеть – казалось, боты просто висят в воздухе, окруженные дрожащим ореолом. Иногда они перелетали с места на место, деловито гудя, словно шмели.

Я скосил глаза на Индиго и увидел, что его, в отличие от меня, окружили не несколько летунов, а целое облако. Он им явно больше приглянулся, хоть и непонятно чем.

Что-то коснулось моей руки. Я вздрогнул, и в кожу словно уперлись пять тонких иголочек: агент Сновидца крепко впился в нее.

Я замахнулся и со всей силы шарахнул рукой – и роботом – об пол. Огнеглазка бы одобрила. Тонкий металл разлетелся вдребезги, словно раковина улитки. Кожу слегка царапнуло, но зато эта штука отцепилась.

Агенты Сновидца загудели в унисон, окружая меня. Это напоминало песню – или боевой клич. А потом все как один ринулись мне в лицо.

Нет, все же вряд ли Огнеглазка бы меня похвалила.

– Шон! – крикнул Индиго. А может, мне показалось. Наверняка показалось: даже если б Посланник захотел окликнуть меня вот так просто, по имени, воспроизвести правильный кийстромский выговор ему бы уж точно не удалось. Так или иначе, верить своим ушам было поздно: агенты Сновидца, неприятно ерзая, полезли во все отверстия головы.

37. Еще какая-то хрень

Крошечные агенты Сновидца кишели у меня на языке, протискивались между зубами. Я чуть не поперхнулся, пытаясь их выплюнуть, и старался случайно не разгрызть, чтобы не наглотаться осколков и какой-нибудь токсичной дряни. Тончайшие острые лапки роботов начали втыкаться в веки. Я стал тереть глаза, но этих гадов было слишком много, они ползли между пальцами. Те, что оставались на ладонях, впивались прямо под ногти.

И тут кто-то оторвал мои руки от лица с гораздо большей силой, чем это сделал бы я сам. Я протестующе завопил – точнее, завопил бы, не будь рот набит этими штуками. Что будет, если они влезут мне в горло или в глаза? Если вбуравятся в череп?

Что-то сухое и холодное зажало мне лицо, впечатывая агентов Сновидца в кожу. Сверху навалилась непонятная тяжесть. Все кончено, я погибну здесь, умру от удушья с полными кишками ботов…

Я изумленно выдохнул: во рту вдруг стало пусто. Последний, выскакивая, зацепился лапкой за губу. Я плотно сжал челюсти, чтобы обратно в рот уж точно ни один не пролез. Страшный зуд в ушах постепенно утихал.

То, что зажимало лицо, отодвинулось в сторону. Я глубоко втянул носом воздух раз, другой и только потом осмелился открыть глаза.

Индиго сидел рядом на корточках, вытянув руку вперед. В бликующем голубом свете она казалась безобразно изуродованной. Я нашарил фонарь, посветил туда.

Ее сплошь покрывали агенты Сновидца, словно пчелы руку пчеловода. Индиго держал ее абсолютно неподвижно, не сводя с этой живой перчатки пугающе напряженного взгляда.

Потом с шипением втянул воздух сквозь зубы, тряхнул рукой, и несколько ботов слетело. Лениво покружив вокруг, они сели обратно, но под ними успело мелькнуть что-то красное.

От этого зрелища сердце тревожно заколотилось. Положив фонарь на пол, я снял куртку и протянул Посланнику:

– Надо их накрыть.

Индиго вытянул руку до предела и аккуратно положил на пол, а я накрыл курткой и сжал коленями с обеих сторон. Боты сердито зажужжали, оказавшись в ловушке. Стоя на коленях, я как следует прижал ладонями ткань вокруг его запястья.

– Давайте.

Он выдернул руку из этой импровизированной норы, сбитые агенты Сновидца остались внутри. Куртка, вздувшись, дергалась и яростно гудела, будто живая. Я сглотнул подступивший к горлу комок.

Несколько ботов все же вырвалось наружу, прежде чем я успел зажать дыру. Индиго поймал и раздавил их одной рукой. Лицо было мрачное, крошечные ранки на руках сочились капельками крови.

Куртка тем временем попыталась вырваться.

– Окей, – прокомментировал я, больше самому себе, пытаясь удержать ее на месте. – Следующего пункта действий в моем плане не было.

Индиго встал, подошел ко мне вплотную. Поднял ногу, задев меня коленом по лицу, и с размаху опустил на колышущуюся куртку, чуть не наступив мне на самое сокровенное. Я отпрянул, насколько было возможно, одновременно держа куртку, и глядел, как этот непобедимый бессмертный воин, богоподобный завоеватель планет, топчется между моих ног, давя насмерть рой механических пчел.

Когда куртка замерла, он шагнул назад. И кивнул мне, как кивают друг другу воители на поле боя. Я попробовал представить, как Первая приплясывает на месте, круша наноботов. Не получилось.

Вдалеке, за несколько помещений от нас, стало снова нарастать зловещее гудение.

Опять агенты Сновидца. Больше некому.

– Да что ж такое! – не выдержал я. – Это не корабль, а рассадник всякой хрени!

– Насколько вы успели освоить наш язык? – быстрым шепотом спросил Индиго. Хорошо хоть, никак не среагировал на мою вспышку.

Схитрить или прикинуться дурачком? Выбирать пришлось быстро: низкий, растущий гул роя-убийцы не оставлял времени на раздумья. И я решил сказать правду:

– Я могу сказать «да», «нет», «иди», «стой» – и, наверное, на этом все. Еще вроде бы понял, как строится вопрос и вежливая форма.

– Покажите.

Я взял фонарик и принялся «говорить» на языке света: несколько раз помигал быстро-быстро, затем включил, подержал, погасил. «Стой». Потом мигнул резко, коротко – «иди».

– «Да» и «нет» сказать не могу – нужны цвета.

– Достаточно приглушить свет, и вас поймут. Вот здесь, сбоку, есть колесико, его можно поворачивать и регулировать яркость. Первое ваше слово я бы перевел как «жди», а второе – «подойди». В целом все верно, если не считать… – он умолк, подбирая слова, – изъянов в произношении. Не исключено, что нам придется общаться без слов, в таком случае используйте эти сигналы. Идемте.

Он нагнулся и протянул мне руку в черном щитке. Ладонь была сжата в кулак. Я ухватился за его запястье, другой рукой подцепляя с пола куртку. На пол хлынул поток блестящих обломков.

Гул еще усилился, достигнув угрожающей громкости. И быстро приближался. Что-то подсказывало: хотя Индиго успешно отогнал от меня несколько десятков этих «пчел», с основным роем не справится даже он. Я крепко стиснул фонарик и наскоро проверил карманы: планшет и бутылка были на месте. Нож – по-прежнему за поясом. Стараясь ступать бесшумно, двинулся следом за Индиго, аккуратно обходя осколки ботов. Хотелось верить, что Посланник знает, куда идти, а то мне все помещения корабля с некоторых пор стали казаться одинаковыми.

Огнеглазка, наверно, сориентировалась бы…

У входа в следующую комнату Индиго остановился и вытянул из ножен клинок: пространство за порогом пронизывал тусклый красноватый свет. Сзади по-прежнему долетало приглушенное гудение: погоня не отставала. Я схватил Индиго за руку, безмолвно спрашивая, что случилось. Он как будто машинально тронул шейное кольцо и показал незнакомое мне слово: медленная вспышка и медленное угасание.

– Это означает «все в порядке», – тихо перевел он, когда я снова потянул его за рукав. И повел меня по уходящему в сторону коридору.

Не успели мы отойти подальше, как в нос ударил какой-то едкий запах. Воздух был тяжелый, спертый, в луче фонаря кружились какие-то хлопья.

– Что здесь случилось? – прошептал я.

– Когда трубу прорвало, большая часть воды потекла сюда, – так же тихо пояснил Индиго. – Полагаю, она вывела из строя электроприборы.

Значит, впереди нас ждут еще агенты Сновидца. Это обнадеживало: если они рассредоточились по помещению, значит, точно не сбились в огромный кровожадный рой.

Еще несколько шагов, и Посланник, не глядя протянув руку назад, нашарил и выключил мой фонарик. Я хотел было возмутиться, но тут и сам заметил: откуда-то спереди падал неровный дрожащий свет.

Мы шли, стараясь не попадать в него. Но по мере продвижения свет становился все ярче и разливался шире. Серверная, сообразил я. Вот куда нас занесло. Просторная, со множеством стоек, которые стояли ровными рядами, напоминая книжные шкафы. Большая часть не работала, их светодиоды давно погасли. Многие просто рухнули и рассыпались.

Внезапно меня подняло в воздух за плечи и бедра и предельно аккуратно опустило на пол. От изумления я потерял дар речи, зато сразу попытался встать. Между лопаток тут же легла ладонь, прижала к полу.

– Не двигайтесь, – прошептал Индиго.

Стало понятно: он уложил меня на пол, чтобы не заметили. Отсюда, с пола, видны были только обломки металла и пластика в бледном свете его огней. И чего-то еще, мерцающего впереди.

Опять донеслось гудение. Сперва нарастающее, потом начало удаляться, затихать.

Я снова дернулся встать, на этот раз Индиго не стал меня удерживать. Но руку не убрал, и она по-прежнему лежала в опасной близости от импланта. Стоит чуть сдвинуть пальцы, и он его почувствует. И тогда не избежать смертельно опасных вопросов. Я открыл было рот, но Посланник предостерегающе надавил большим и указательным пальцами.

Значит, нельзя. Небезопасно. Я сглотнул и, когда Индиго двинулся дальше, последовал за ним, пробираясь между обломками. И вскоре обнаружил источник света вдалеке, между грудами битых серверных стоек.

Оказалось, это горели электроприборы. Вдруг на один очаг возгорания как будто набежало облачко, и огонь погас: наноботы делали свое дело. Судя по всему, явные повреждения корабля были для них приоритетнее странных чужаков. Но как скоро они закончат с ними и возьмутся за нас?

Индиго выпрямился, я последовал его примеру. Мы прокрались между обломков и пошли вдоль узкого ряда неработающих серверных стоек. У последней Индиго остановился. Выглянув из-за его плеча, я увидел сотни и сотни агентов Сновидца: негромко жужжа, они планомерно уничтожали очаги возгорания в этой электронной библиотеке.

Когда они улетели, Индиго осторожно шагнул вперед, потом еще и еще, ступая почти бесшумно. Мы были уже у выхода, когда я глянул направо.

Там была открытая часть помещения, она хорошо просматривалась через щель между серверными стойками. Возможно, бывшая зона отдыха: здесь могли стоять кресла, столики, диваны. Может быть, действительно читальный зал, только все книги были в цифровом формате? Но теперь не осталось ничего, кроме пустоты, кропотливо и неустанно прочищаемой системой самовосстановления. Только элементы декора частично уцелели: массивные металлические статуи мужчин и женщин таились в нишах стен, чуть выдаваясь вперед. Казалось, они грозно и неусыпно следят за всем, что здесь происходит. Вот стайка ботов снова пересекла зал, нацеливаясь на языки пламени в ногах одной из статуй. Их отблески плясали по отлитому из металла лицу, делая его до жути похожим на живое.

А в центре зала, прижимая к груди распухшую руку, стояла на коленях лейтенант Тамара Гупта.

38. Враг моего врага

– Шон, – окликнул меня Индиго, снова с кийстромским выговором. Потянул за локоть, но я уперся. Огнеглазку окружили враги. Пока они ее как будто не заметили, но это вопрос времени. А она словно вообще их не видела. Стояла лицом ко мне, едва различимая в неровном тусклом свете. Я вытащил фонарик и посветил на нее.

Посланник с шипением выдохнул сквозь зубы, но боты не среагировали: слишком много еще оставалось очагов возгорания. Луч упал на лицо Огнеглазки, и я понял, почему она не двигается.

Лицо сплошь покрывали механические пчелы.

Она, должно быть, крепко зажмурилась, чтобы эти «насекомые» не лезли в глаза, но они так облепили лицо, что оно казалось сплошной колышущейся маской. Огнеглазка была в ловушке: ослепшая, раненая, беспомощная. Да, она изучила этот корабль досконально, спланировала все до последней мелочи – но стоило плану дать осечку, и она крепко влипла. И никто не выручит, ведь вся ее группа сгинула здесь еще год назад. Лейтенант Гупта сейчас умрет прямо у меня на глазах, просто потому что ей некому помочь. Индиго тоже мог умереть по этой причине. Как и я.

Через щель между стойками я видел, как Огнеглазка наклонилась вперед, вытянула уцелевшую руку, зашарила по полу. Позади нее, чуть справа, далеко за пределами досягаемости, валялась в груде обломков окровавленная дубинка, а рядом – разбитый фонарик. Она отчаянно, упорно пыталась нащупать свое оружие или хотя бы фонарь. Ослепленная, раненая, одинокая и все же несломленная благодаря своей железной воле.

– Шон, нам нужно идти, – шепотом поторопил Индиго.

– Что? Нет! – прошипел я, гася фонарик. – Надо вытащить ее оттуда!

– Она уже мертва. И мы погибнем, если позволим себя обнаружить.

– Вовсе она не мертва, – отрезал я и выдернул у него свой локоть. По инерции Посланник качнулся вперед-назад, его темные брови удивленно взлетели. – Все с ней в порядке. Нам просто надо привлечь ее внимание.

– Но как? Офицер…

– Тамара, – уточнил я. Индиго задумался, словно пытаясь мысленно перевести с сестринского это незнакомое ему слово. – Ее зовут Тамара Гупта.

– Тамара Гупта ничего не видит. – Индиго произнес ее имя осторожно, будто гранату в руки взял. – Если окликнете ее, компьютер услышит.

– Значит, надо просто подойти и увести. Меня же вы спасли от этих штуковин!

– Нет смысла. Стоит нам туда выйти, и боты атакуют всех нас.

– Но вы-то с ними справитесь!

– Вы напрасно считаете, что меня нельзя одолеть, – ответил Посланник низким и жестким голосом, напомнившим мне скрытые течения темной воды. – Можно, и они это сделают. Но я не могу умереть, не найдя Философский Камень.

– Так идите, – кивнул я назад, – ищите свой Камень без меня. Желаю удачи.

– Ваши знания мне не так уж и нужны. Главное вы сказали: Камень в лаборатории.

– Да, но я не уточнил, в какой именно. Думаете, вам повезет?

– Лучше рискнуть, чем заранее смириться с провалом.

С генетической точки зрения он немного человек, напомнил себе я. По крайней мере, проявлял человеческие эмоции, я видел.

– Вы же дрались на одной стороне с ней.

– Да, потому что иначе нас всех ждала неминуемая смерть. И если бы мы сейчас поменялись местами, она бы сделала такой же выбор.

Ты же не знаешь наверняка, хотелось мне сказать. Но дело в том, что он как раз знал. И я тоже. А еще я знал, что, погибнув здесь, подставлю под удар Бенни, где бы он ни был. А если Индиго найдет, что ищет, это подставит под удар вообще всех людей. В Республике, вольных колониях и прочих уголках, где есть хоть эфемерная вероятность их присутствия.

Но Тамара Гупта присутствовала здесь и сейчас отнюдь не эфемерно. Она стояла на четвереньках, ее трясло от ужаса, а вокруг роилась смерть. И все же она храбро искала оружие и путь к спасению.

– И я тоже, – сказал я, оборачиваясь к Индиго. Тот смотрел на меня со странным, непривычным выражением.

– В принципе, можно было бы ударить вас по голове и просто выволочь отсюда, – сообщил он абсолютно безразличным тоном.

– Прошу, не надо, – взмолился я. – Ее еще можно спасти.

Его лицо было бесстрастным, как у литой статуи из тех, что окружили Огнеглазку, словно зрители, собравшиеся на казнь. Наконец он вздохнул:

– Двигайтесь как можно тише.

Крадучись, он пошел между рядами серверных стоек в сторону Тамары. Я поспешил за ним.

Пытаясь нащупать дубинку и фонарь, Огнеглазка отползла еще дальше от нас. Индиго дошел до конца ряда и замер, спрятавшись за последней стойкой. Если двинемся дальше, лишимся даже этого ничтожного прикрытия, окажемся на открытом месте, и компьютер «Безымянного» нас засечет. По другую сторону от стоек деловито гудели его агенты: понемногу устраняли возгорания, озарявшие зал блеклым, дрожащим светом. Уцелевшая рука Огнеглазки все так же шарила по полу, на костяшках темнели ссадины.

Она была слишком далеко. Я скорчился за стойкой рядом с Индиго, глядя, как боты методично перелетают от одного очага к другому, как вьются вокруг литых статуй. Туда, к статуям, и ползла Огнеглазка в поисках дубинки. Механические «пчелы» лениво взлетали с ее лица и садились обратно.

Я провел рукой по полу в поисках метательного снаряда и нащупал кусочек металла размером с ноготь: наверное, старую шайбу. Поднял, как следует прицелился и кинул в нее. Шайба стукнулась о плечо, отскочила в сторону.

Тамара замерла.

Я потянулся за новым «снарядом», но Индиго удержал меня за руку: движение встревожило ботов, сидевших у Тамары на лице. Теперь они постепенно успокаивались, снова начали мерзко ползать по коже, путаться в длинных темных волосах.

Я снова тщательно прицелился и бросил вторую шайбу. Она попала точно туда же, куда и первая, и на этот раз Тамара обернулась. Меня аж замутило: лицо полностью покрывала шевелящаяся масса. Ни глаз, ни рта, ни носа было не различить, и конечно, сама она тоже ничего не видела. Но все же развернулась в нашу сторону. И стояла, по-прежнему дрожа и прижимая к груди сломанную руку.

Потом медленно, неуклюже, опираясь на пол одной рукой, поползла к нам. Кругом были враги, это она понимала, даже не видя.

Только чуть ошиблась с направлением: взяла немного правее того промежутка между стойками, где прятались мы. Поэтому, когда подползла ближе, я прошептал:

– Огнеглазка!

Она снова будто окаменела. Агенты Сновидца опять рассерженно зажужжали, несколько штук отвалились от толщи на лице, закружились над головой.

Индиго ощутимо напрягся. Я глянул мимо Тамары, на другие скопления ботов. И на металлические, подсвеченные огнем статуи. Было очень трудно отделаться от мысли, что они следят за нами.

– Сюда, – еле слышно прошептал я, и Тамара, слегка развернувшись, поползла в нужную сторону.

Когда она оказалась в зоне досягаемости, я остановил ее, положив руку на плечо. Костлявое, тощее, но твердое, словно там, под истрепанным, мешком висящим кителем, вместо мышц был камень. Она молчала, потому что не могла говорить сквозь слой «пчел», залепляющий рот. Теперь, когда я вблизи видел вместо человеческого лица эту сплошную массу, меня чуть не стошнило.

Индиго протянул руку, прижал ладонь к ее щеке. Однако «пчелы» среагировали еще раньше: взлетели, зажужжали вокруг его руки, стали садиться, пока не покрыли ее так же плотно, как до этого лицо Тамары.

Я быстро и тихо снял куртку, намереваясь разобраться с «насекомыми» уже проверенным способом. Тамара все так же неподвижно стояла на коленях и молчала, хотя у нее на коже не осталось ни одного нанобота. На лице проступили сотни красных точек – крохотные ранки.

Вот она сглотнула и с усилием открыла глаза. Огромные, темно-янтарные, они расширились еще больше при виде склонившегося перед ней Посланника. И роя «пчел» над его рукой.

Улучив момент, я набросил куртку, а Индиго выдернул руку – все как в прошлый раз. Я прижал куртку к полу, навалился всем весом. Несколько ботов хрустнули под моими ладонями.

Гудение, наполнявшее зал, резко прекратилось. Умолкла не только стая, преследовавшая Тамару, но и весь остальной рой. Наступила абсолютная, мертвая тишина.

– Вот дерьмо, – выдохнул я.

И вокруг снова загудело: глухо, тревожно, яростно. Это был боевой клич, и он доносился из каждого угла, все нарастая: агенты Сновидца всем роем ринулись на нас.

39. Электродинамика экспромтом

На Кийстроме нет диких роящихся насекомых, а пчелы и осы давно сосуществуют с человеком и никакой угрозы не представляют. Только пчеловодам надо как следует охранять свои ульи, на случай если – чисто теоретически, конечно, – хулиганистым пацанам вздумается залезть на пасеку и полакомиться на халяву вкуснейшими сотами. Меня ужалили только один раз, и я это полностью заслужил.

Поэтому я никогда раньше не видел настоящий рой. Но как-то раз мы с Бриджит забрались на высокий холм и смотрели, как меняется погода. Еще светило яркое солнце, однако дальние поля стремительно заволакивало клубящейся мглой: надвигалась гроза.

– Пора бежать! – сказала Бриджит, которая всегда чувствовала направление и скорость ветра. Но я медлил, как завороженный глядя на серое марево, с огромной скоростью несущееся к нам. А когда наконец решил, что пора, было уже поздно. Ливень обрушился на нас, как тяжелая завеса, молниеносно захлестнул и буквально придавил к земле.

Сейчас, скорчившись вместе с Индиго и Тамарой за серверными стойками посреди разгромленного зала, я как будто снова глядел, как через поля к нам мчится грозовой фронт. И нутром чувствовал: поздно спохватились, нас вот-вот накроет.

Но стоять и тупо ждать не собирался.

– Что ж, будем отбиваться. Нужна мухобойка, да побольше.

– От них не отобьешься, – прохрипела Тамара: возможно, металлические букашки таки повредили ей гортань, пытаясь пролезть глубже.

– Почему это? Мы же с Индиго только что передавили целую кучу.

– Их слишком много.

Индиго встал. На миг почудилось: решил бежать один и бросить нас на растерзание. Но он вместо этого круто развернулся на пятках и всадил клинок в нижнюю часть ближайшей серверной стойки. Острая сталь вошла в металл как в масло, и он зашипел на срезе.

Точно, я и забыл: его клинок режет любой металл. При мне он уже дважды прорезал внешний корпус «Безымянного». Лезвие было явно не из простой стали: в руке у Посланника клинок раскалился и теперь еле заметно мерцал. Первые два раза я этого не замечал, но тогда вокруг не было так дьявольски темно. Сияя синим и мерцая красноватым, Индиго скомандовал:

– Возьмите эту полку.

Ничего особенного, но прозвучало до странности зловеще – однако, если вдуматься, напугать может любая фраза из уст Посланника с раскаленным клинком в руке.

– Из нее мухобойку сделаем?

А что – удобная, широкая, вот только тяжеловата, махать будет неудобно.

– Да берите же!

И рванул прочь, молнией пронесся через зал, но вовсе не к спасительному выходу, а почему-то к статуям, созерцающим из своих ниш площадку, откуда мы вытащили Тамару.

Со всех сторон загудело еще громче: агенты Сновидца достигли нашего ничтожного укрытия. Больше нас от них ничего не отделяло. Я выключил мозг и просто сделал, что было велено: с оглушительным скрежетом свернул полку с места, где она стояла несколько веков.

Сзади, в зале, загрохотало еще громче. Индиго перерубил суперклинком ноги одной статуи, и та рухнула со своего постамента. Повалил дым, едко потянуло гарью. Теперь, лежа на боку, статуя снова глядела на меня, как живая, ее лицо гримасой боли напоминало театральную маску. За ней открылась ниша в стене: крошечное углубление, окруженное стенами с трех сторон: едва-едва хватит места для Посланника и двух человек.

Стало быть, Индиго тоже не жаждет биться.

Глаза у Тамары расширились от страха, но она, плотно прижимая к груди раненую руку, уверенно пошла к Индиго, застывшему у ниши. Остановилась, только увидев свою дубинку и фонарик. Наклонилась. Я думал, схватит дубинку, но пальцы со сбитыми костяшками сжали фонарь.

Я шел следом, с дребезгом волоча по полу отрезанную полку и не заботясь о том, что меня увидят и услышат. Металл поблек от времени, но, судя по весу, она была еще вполне крепкой. Я сдуру оглянулся и застыл: рой механических «пчел» догонял меня, как тот грозовой фронт в холмах – огромный, стремительный, в стальных розблесках, поглощающий все на своем пути.

И тут Тамара здоровой рукой дернула меня сзади за полу куртки, втягивая в нишу. Индиго без всяких усилий перехватил полку и пристроил так, чтобы она полностью загораживала вход. Потом провел лезвием вдоль всего стыка полки и стены. Здесь было так тесно, что меня обдало жаром, когда клинок прошел мимо. Края стойки шипели, оплавлялись и намертво приваривались к стенам, запечатывая нас, как в железном склепе.

Плечами я упирался в противоположные стены. Тамара оказалась прижата к моей спине, я впечатался в Индиго. Единственным источником света были его огни, и их с лихвой хватало, чтобы озарить наше крошечное убежище. Я то старался не шевелиться, то пробовал хоть как-то поменять положение. Сердце гулко колотилось о туго сдавленные ребра. Надо было убегать, это лучше, чем замуровать самих себя в импровизированном гробу. Я хотел прокашляться, но наружу вырвался какой-то сдавленный сип.

– А как выбираться-то будем?

Индиго шевельнулся – я понял это по тому, как дрогнули его огни. В следующий миг клинок вонзился в стену прямо возле моего уха, распарывая ее сверху донизу. Я чуть не задохнулся от жара и вони плавящегося металла и пластика. А когда наконец сумел выдохнуть, задняя стена стала падать.

Я рухнул навзничь – частично на Тамару, частично на металлический пол. По ощущениям, резко стало гораздо просторнее, но я все равно нашарил фонарик, чтобы убедиться. И точно: мы прорубили себе путь назад в коридор. Успешное спасение.

Я кашлянул и заявил:

– Вообще, думаю, мы бы с ними справились.

Индиго, в отличие от меня, легко и изящно шагнул из ниши, сияя огнями. Эффект немного портил только гневный взгляд, адресованный мне.

– Нет, не справились бы, – возразила Тамара. Выглядела она паршиво: не только рука была сломана, но и по лбу ползла струйка крови. Хоть села самостоятельно, упрямо сжав побелевшие губы. – Сновидца не одолеть.

– Да мы же только при тебе передавили несколько десятков.

– Всего несколько десятков. А их на корабле больше, чем ты можешь вообразить. И они самовосстанавливаются. Те, которых вы передавили, уже наверняка чинятся. И делаются новые. Да, с ними можно бороться, но, что бы ты ни делал, эффект будет очень кратковременный. Несколько минут, и они тебя завалят.

– Именно поэтому мы предпочли укрыться, – добавил Индиго.

Но Тамара только покачала головой.

– Через несколько секунд они прогрызут металл.

И тут, в подтверждение ее слов, в нашей импровизированной стенке что-то визгливо заскрежетало, словно снаружи по ней прошелся резец. Я дернул Индиго за руку, хотя он и сам прекрасно все слышал. Развернувшись, мы увидели, как в корпусе стойки появилось маленькое, с монетку, отверстие. Сперва оно пропускало лишь пляшущие отсветы огня в зале. Но потом через него вереницей потянулись наноботы. Отверстие было настолько узкое и они летели таким плотным потоком, что казалось, будто из стены высунулся длинный призрачно-серебристый палец.

Индиго выдернул у меня свою руку, вошел в нишу и закрыл отверстие ладонью. Дернулся, как от боли.

– Нужно чем-то заблокировать, – сказал он.

Заблокировать. Ясно. Надо найти что-то типа заслонки. Я зашарил по полу лучом фонаря, пытаясь отыскать в куче металлических обломков достаточно большой.

– Держи, – сказала Тамара, протягивая плоский кусок металла, отвалившийся от стены. Посланник оторвал руку от дыры в стойке – на ладони мелькнуло красное пятно – и с размаху пришлепнул туда этот кусок, сминая успевших протиснуться «пчел». Они серебристым дождем посыпались вниз, блестя и переливаясь в луче фонарика. Индиго по периметру обвел раскаленным клинком металлическую «заплатку», приваривая к стойке, и тут же отдернул руку.

Сердце бешено колотилось.

– О Бог Крови, да неужели они правда жрут металл? – вырвалось у меня. Дети-людоеды, мертвенно-бледные злобные манекены, живые, плюющиеся кислотой камни – что еще нас ждет на этом проклятом корабле? Он и так полон чудовищ, не хватало только выедающих глаза пчел, которые не брезгуют и металлоконструкциями.

Тамара продолжала что-то искать в проломе стены.

– Не знаю насчет «жрут», – отозвалась она, – но прогрызть точно могут.

Справа от меня Индиго привалился к боковой стене, тяжело дыша. Последние десять минут, казалось, утомили его сильнее, чем все наши стычки с манекенами. Меня вдруг пронзил страх.

– Что с вами? – спросил я.

Он глубоко вдохнул.

– Этому клинку для нагревания нужна метаболическая энергия.

То есть чтобы раскалиться до такого состояния, он сосет силы из Посланника? Какая-то ошибка в конструкции, не иначе.

– Как же это не учли перед запуском в производство?

– Основной источник питания разрядился несколько часов назад, а вспомогательная система так и должна работать.

А новых батареек здесь, на корабле, не найти… Мне показалось или гудение за стойкой стало громче?

– Раз их нельзя уничтожить, – сказал я, – значит, надо уносить отсюда ноги!

– Ничего не выйдет, – приглушенно отозвалась Тамара: она уже по плечи влезла в пролом. – Не успеем и на несколько футов отойти, как они прорвутся.

– Значит, поставим барьер потолще!

– Они от нас не отстанут, – сказала лейтенант, выбираясь обратно. В руках она держала какую-то трубку и вроде бы моток проволоки. – Обнаружили угрозу для корабля, то есть нас, перешли в ловчий режим – и все, будут теперь преследовать, пока не ликвидируют.

Гудение «пчел» по ту сторону стало еще громче – возможно, они вгрызались в металлическую заплатку. Или просто дело было в полной воцарившейся тишине.

– Хочешь сказать, – решился я, – эти твари не успокоятся, пока не убьют нас?

– Пока не убьют кого-нибудь, – уточнила Тамара. Она занималась какой-то ерундой: наматывала проволоку на трубку, или что она там нашла. – Эти боты довольно примитивные. Они знают, что есть угроза и что ее надо уничтожить. И не успокоятся, пока не сделают это. Но что именно собой представляет эта угроза, они не запомнили.

– Значит, если кто-то один останется и задержит их, остальные спасутся, – заключил Индиго.

– Никто из нас не останется на растерзание этим тварям! – отрезал я.

Треснуло, и кусок стойки отлетел в сторону. Боты Сновидца широкой полосой ринулись в пролом, прорезав темноту, будто луч света сквозь дыру в занавеске. Я зашарил по полу за стеной в поисках новой железной заплатки, а Индиго взмахнул мечом, пытаясь рассечь их поток. Бесполезно – они просто обтекли его с двух сторон и еще ускорились.

Ничегошеньки больше не удавалось найти за этой проклятой стеной. И вдруг что-то легко коснулось моего плеча.

– Индиго…

– В сторону, – прошипел он сквозь стиснутые зубы. Я поспешно отпрянул, и в ту же секунду еще часть стены завалилась назад, вырезанная раскаленным клинком. Я ухватил ее, прикрылся, как щитом, подскочил к издырявленной полке и пристроил туда. Боты тут же облепили спину, заползли в ушные раковины. Я старался не дергаться и даже не вздрагивать. Только держал и держал кусок стены, единственное, что отделяло нас от основного роя. Индиго, бледный, изможденный, присоединился ко мне и припаял этот новый заслон так же, как и предыдущий. Я свалился обратно на пол, судорожно пытаясь стряхнуть «пчел» с головы и шеи. Почувствовал в волосах пальцы Индиго: он точными движениями вылавливал ботов, бросал на пол и давил, прежде чем они успевали взлететь. Я кое-как встал на колени, пытаясь отдышаться и понять, ползают они еще по спине или мне уже кажется.

– Если мы никем не жертвуем, то нужно найти одного из манекенов, и он задержит ботов, – спокойно сказал Индиго.

– Может сработать. – Тамара одобрительно хмыкнула, смотря при этом на обмотанную проволокой трубу, которую она вытащила ранее из стены. Теперь лейтенант принялась разбирать собственный фонарик.

– А может быть, все-таки найдем решение, которое не предполагает вообще ничью смерть? – предложил я, и тут боты прогрызли заслон в левом нижнем углу.

Индиго немедленно вырезал еще кусок, я прилепил его туда. Сердце все так же безумно колотилось о ребра. Едва он закончил паять, как отлетела первая заплатка. Внутрь лениво потянулись серебристые ручейки, словно первые завитки дыма, предвещающие большой пожар. Мы и эту дыру запечатали, но уже напрасно: полка разошлась посередине.

Готов поклясться: в следующий миг наступила мертвая тишина. Никто не смел шелохнуться. Огромный рой механических пчел, сверкая, вращался на месте. Каждая из них двигалась по хитрой, неуловимой траектории, которую никак не удавалось отследить. Чем дольше я вглядывался, тем больше убеждался, что это действительно невозможно. И что мириадами глазок этих «пчел» на меня смотрит одно-единственное гигантское око, подчиненное одному враждебному, могучему, непостижимому разуму.

Манекены меня ненавидели, но Сновидцу я был абсолютно безразличен.

В следующее мгновение рой нас атаковал.

Тамара была права, теперь я это понял. Мы бы действительно не отбились, этих тварей было слишком много. Я замахал руками, но «пчелы» уклонялись так же легко, как от клинка Индиго. Бесполезно было дергаться и крутиться на месте, они все равно на меня садились. По отдельности такие крошечные и легкие, вместе они тяжко облепили голову и плечи. Тоненькие лапки царапали лицо. Будет очень больно, когда они вбуравятся в кожу? В барабанные перепонки, в горло, в глазные яблоки? Сейчас я чувствовал только легкое покалывание и не мог даже представить, что будет, когда они все-таки прогрызут себе путь внутрь и…

И тут они опилками посыпались вниз. Проморгавшись, я увидел вокруг сверкающие сугробы, абсолютно неподвижные. Индиго, оказывается, пытался одной рукой прикрыть мои плечи от нападающих «пчел» – правда, не очень помогло. И теперь, как и я, изумленно моргал.

А посреди моря осколков на корточках сидела Тамара Гупта, тяжело дыша. Рядом лежало что-то металлическое, обмотанное медной проволокой. Сразу вспомнилась Бриджит с ее электросхемами.

– Что это такое? – спросил я, поспешно заталкивая подальше горькие воспоминания и позволяя липкому страху снова выйти на первый план.

– Электромагнитный излучатель.

То есть она сделала электромагнитно-импульсное оружие из металлолома и собственного фонарика. Это… мягко скажем, впечатляло. Вот только мне хотелось ее придушить.

– А раньше нельзя было сказать?

– Надо было сосредоточиться и доделать. Он сработал, но это ненадолго, скоро они очухаются. Вставайте и бежим отсюда, если хотите жить.

Она первая поднялась на ноги, держа сломанную руку за пазухой, и скрылась в темном провале. Разобранный фонарь остался валяться на полу. Мы бросились за ней. Тамара даже без света выбирала дорогу уверенно и не останавливалась – так можно бежать, только зная дорогу как свои пять пальцев. Все дальше и дальше, по длинным коридорам с крутыми поворотами, пока наконец мы не оказались в небольшой пустой камере. Здесь лейтенант подошла к стене и сдвинула в сторону панель в ее верхней части. Открылся узкий лаз: вентиляционная шахта.

– Подсадите меня, – попросила Тамара.

– Ты что, собираешься лезть туда? – ужаснулся я. Это была очередная «крысиная нора»: даже на четвереньках не протиснуться, только по-пластунски.

– Да, и с одной рукой я сама не смогу. Скорее, или нам конец!

Индиго захлопнул и запер дверь – на всякий случай, вдруг поможет. Я присел у стены, сцепил руки в замок, чтобы Тамара туда встала, и подсадил ее, словно акробатку, наверх. Миг, и ее ноги скрылись в темной дыре.

И тут донеслось гудение, пока далекое и негромкое. Или просто показалось? Может, да – а может, и нет. Но шахта выглядела слишком уж тесной, а я и так вдоволь наползался здесь по всяким шкуродерам. Взять хотя бы «гробик», в котором мы застряли полчаса назад.

– Может, лучше остаться тут, – размышлял я вслух, – вдруг…

Рука Тамары высунулась из стены, как в фильмах ужасов. Лейтенант схватила меня за шиворот и дернула, словно желая силой втащить внутрь. Я ухватился за какую-то балку, подтянулся, залез. И застрял, сразу и накрепко: голова и плечи в тесной норе, а все остальное снаружи, в полном распоряжении механических насекомых, которые смогут свободно облепить меня и впиться в кожу своими крошечными, дробящими металл челюстями. Тамара продолжала безжалостно тянуть меня к себе за плечи – бесполезно, я застревал…

И вдруг больно треснулся об пол. Подтянул ноги, вытаскивая их из шахты, и скорчился на полу, пытаясь отдышаться. Здесь, в открытом пространстве, хотя бы было чем дышать.

И еще было относительно светло. На полу вокруг валялись большие плоские куски металла, похожие на лопасти гигантского вентилятора. Давным-давно, когда на корабле все работало, здесь была часть вентиляционной системы. На стенах с равными промежутками размещались неоновые полосы: аварийное освещение. Они и давали блеклый голубоватый свет, позволявший оглядеться вокруг. Как огни Индиго, подумал я, и в тот же миг Посланник вывалился из шахты, все еще сжимая в руке нож, и тоже болезненно рухнул на пол.

Теперь мне уже не казалось: там, позади, отдаваясь эхом в пустых камерах, действительно гудели боты Сновидца.

Сердце словно подскочило к горлу.

– Ну хоть теперь-то мы в безопасности? – вырвалось у меня. – Их не уничтожишь и от них не убежишь – ладно, пусть. Но здесь-то надежное укрытие? Они нас не найдут?

– Найдут, – мрачно покачала головой Тамара. – Но тут рядом есть логово манекенов. Будем надеяться, его они найдут раньше.

– Так это и был твой грандиозный план? Скормить ботам манекена?

Тамара опустила заслонку шахты, пристроила на место, наглухо ее закрывая.

– Я уже говорила: Сновидца нельзя одолеть. Можно только надеяться, что он убьет кого-то другого. А теперь лучше заткнись, не то они нас обнаружат, – сказала она, подняв палец к губам, словно строгая библиотекарша.

Индиго приподнялся на локтях и даже дыхание затаил. Я обхватил колени похолодевшими потными руками. Стена пока еще глушила гудение, тихое и зловещее. Но оно быстро, неотвратимо приближалось, становясь все отчетливее. Я услышал, как внизу открылась дверь, которую запер Индиго. Как рой заполнил камеру, заклубился прямо под нами, глухо шумя, словно дождь, который не остановить и от которого не укрыться.

Тамара прижалась спиной к стене. По щеке текла кровь, сломанная рука по-прежнему пряталась за пазухой, но на лице отражалась мрачная решимость. Индиго все еще сдерживал дыхание. Точно, вспомнил я, Посланники же могут не дышать гораздо дольше нас. Он сел и привалился к заслонке шахты: что бы ни проникло сюда, столкнется сначала с ним.

Гул нарастал, становился все громче и громче, как радиопомехи в эфире. И словно первые капли по стеклу, агенты Сновидца дробно застучали, садясь на заслонку шахты с той стороны.

40. На разных языках

Рой все гудел и гудел снаружи нашего убежища. Так прошел час, и неотступный липкий страх все-таки начал понемногу сменяться усталостью и отупением. Индиго сидел, положив свой нож на колени, и неотрывно глядел на заслонку шахты. Огнеглазка в такой же позе устроилась напротив. Дубинку она так и бросила в серверной, зато теперь у нее на коленях лежал очередной здоровенный тесак – и где только прятала?

Я никогда не любил ждать. И, невзирая на недовольство близких и друзей, предпочитал не мучиться, а с ходу делать то, что на самом деле требовало терпеливого ожидания. Кроме того, чем понапрасну тратить время, лучше просто вздремнуть. А Огнеглазке полезно как следует примериться к новому оружию, если уж «пчелы» до нас доберутся.

Короче, я тут же заснул.

* * *

Мне приснился Кийстром. В принципе, ничего необычного: я часто видел во сне родную планету. Вот только сейчас почему-то не узнавал место, где оказался, хотя картинка была реальной, как в самых ярких воспоминаниях: широкое поле, ранняя весна. Уже тепло, но в траве еще местами белеет снег, искрящийся и тающий на солнце.

И тут я вспомнил: Бриджит! Мы с ней поругались в тот день, и крепко. Казалось, она вообще навсегда перестала со мной разговаривать. Глупость, конечно, – теперь уже даже и не вспомнить, из-за чего мы поссорились. Но я стоял один посреди поля и нянчил свою обиду, а она прибежала ко мне извиняться.

Сейчас я оказался на том самом поле, но сестры, самой моей близкой подруги, рядом не было.

– Философский Камень, – донесся вдруг чей-то голос.

Я круто развернулся, задрал голову и увидел наверху, на холме, Мару Чжу. Она сказала еще что-то, уже на другом языке и слишком быстро. Мозги во сне соображали плохо, и я не уловил суть, но понял, что это был аменг.

– Помедленнее, – попросил я, поскольку разобрать удалось только «смерть» и «мне жаль».

– Что за ерунду она несет? – вопросил другой голос, более знакомый: в нескольких футах от меня на траве сидела Огнеглазка. На ярком солнечном свету она выглядела еще болезненнее, чем в темноте: кожа да кости, одна рана на другой. Сгусток напряжения и ярости.

– Она слишком быстро говорит, не могу понять, – пояснил я.

Тамара странно глянула на меня:

– Чего?

Я всегда видел сны только на родном языке. И, похоже, сам говорил в них на кийстромском. А лейтенант Гупта – на сестринском, разумеется.

– У меня не получается перевести, – повторил я на ее языке, но с губ почему-то все равно слетали кийстромские слова.

– Я тебя не понимаю, – сказала она.

По плечу скользнул луч знакомого темно-синего оттенка: чуть ниже на склоне стоял Индиго, глядя мимо меня на Мару Чжу. А та продолжала умоляюще лепетать на аменге, и Индиго ответил: промигал что-то коротко и быстро.

– Вы ее понимаете? – спросил я, и он мигнул «нет».

– Что же вы ей тогда сказали? – растерялся я, и он разразился серией частых взблесков, но их грамматический строй оказался слишком сложным.

И вообще, многовато разных языков звучало вокруг. Мозг даже во сне напряженно пытался все это перевести, и я чуть не проснулся.

– А хотя бы меня вы понимаете? – спросил я его и сам удивился: с чего бы Посланнику знать кийстромский?

– Я вообще ни слова не могу разобрать! – с досадой сказала Тамара.

– А чего еще ждать от вас, республиканцев, – сказал третий голос – к счастью, по-кийстромски. – Вам же языки учить неохота.

Чуть подальше, напротив Тамары, стоял Бенни.

– Слава богу, – выдохнул я, увидев его, – хоть с кем-то можно поговорить.

Но он только с досадой покачал головой:

– Ты вообще ничего не понимаешь.

Мара Чжу вдруг повысила голос, заговорила громче остальных: явно хотела донести до нас что-то важное. Огнеглазка умолкла, Индиго погасил свои огни. Я поискал глазами Бенни, но тот и вовсе исчез. А голос Мары Чжу звучал все громче и громче, аменг гремел в ушах, но слова во сне не были настоящими. И все же я силился перевести, чужая грамматика и синтаксис отчаянно сопротивлялись, и от напряжения меня все-таки выдернуло из сна.

* * *

Я вздрогнул и открыл глаза. Вокруг по-прежнему был голубоватый полумрак, шея затекла, плечи болели. А гудение по ту сторону заслонки вроде как утихло. Я прислушался и понял: не только там. Больше нигде не жужжало вообще.

Горло вдруг сдавило от жалости. Значит, агенты Сновидца, не найдя нас, выбрали другую жертву. Кто это был? Манекен? Один из «детей»? Кто-то другой, кого я здесь пока не встречал? Теперь уже не узнать.

Тамара и Индиго сидели там же и в тех же позах, с оружием на коленях. Оба были живы. Просто чудо какое-то, сонно подумал я.

– Не понимаю, как ты уснул, когда там такое творилось, – сказала Тамара.

Неудивительно: она так взвинчена, что не уснула бы при всем желании.

– Ну, я же знал, что вы меня спасете, – отозвался я.

Пальцы ее уцелевшей руки аж побелели на рукояти ножа. Лицо Индиго по-прежнему ничего не выражало, но знакомый опасный блеск в темных блестящих глазах говорил о многом.

Никто не шелохнулся, не бросился на меня. Никто даже ничего не сказал.

Что ж. В отличие от них, мой внутренний бес молчать не собирался.

Откашлявшись, я спросил:

– Так, может быть, мы втроем сумеем договориться?

41. Три чужака и безумное предложение

Восемь лет назад мы с Бенни столкнулись на улице гибнущего города. Раньше были едва знакомы, но в тот день сражались плечом к плечу, чтобы выжить и спастись. А когда спаслись, мы, двое малознакомых людей, поклялись оберегать и защищать друг друга. И за все восемь лет ни разу не нарушили этой клятвы.

Конечно, в случае с Индиго и Огнеглазкой о таком единстве и думать было нечего. Еще бы: Бенни мне как брат, нас роднил Кийстром, роднила Итака. В детстве мы знали одних и тех же людей, мы говорили на одном языке, с одинаковыми интонациями. Это был общий жизненный опыт, с которым даже близко не сравнится краткое путешествие с Посланником и республиканским офицером. Мы, все трое, враги и врагами останемся. В отличие от нас с Бенни. Но тот наш давний договор научил меня: когда грозит серьезная опасность, продуктивный союз можно заключить не только с незнакомцем, но даже и с неприятелем.

Огнеглазка бросила на меня странный взгляд: то ли раздраженный, то ли усталый, но жесткий и решительный.

– Зачем, Шон? Чего ты хочешь добиться? Прекрасно ведь знаешь, что он, – она махнула здоровой рукой в сторону Индиго, – все равно не даст мне уйти, а я – ему.

Посланник сидел у стены, под диодной полосой аварийного освещения, положив клинок на пол рядом.

– Здесь и сейчас у нас перемирие, нравится нам это или нет, – сказал он с уверенностью единственного обладателя нормального оружия на случай, если переговоры не заладятся. – И я готов соблюдать это перемирие – по крайней мере, пока мистер Рен не озвучит условия предполагаемого договора.

Ага, теперь я, значит, снова мистер Рен.

– А если я не готова? – сказала Тамара. Я обернулся к ней, и вовремя: она как раз достала пистолет.

С одним патроном. Совсем про него забыл.

Она навела его на Посланника, и единственная здоровая рука даже не дрогнула. Индиго тоже не шелохнулся и не выказал ни малейшего напряжения, хотя пуля в стволе затаилась всего в четырех футах от его сердца.

Они сверлили друг друга взглядами, словно вообще забыв обо мне. Я подобрался, сел на корточки. Ну а что я мог сделать? Броситься под выстрел?

– Да погодите вы, – с нервным смешком вклинился я, – ну зачем, в самом деле…

– А вы правда можете уклониться от пули? – спросила Тамара.

Любопытство угадывалось в ее голосе, как старые цвета на поблекшем фото. Бес опять тянул меня за язык, я прикусил щеку, чтобы его унять.

– Нет нужды уклоняться от пули, которая не будет пущена, – ответил Индиго.

Тамара еще долго, целых четыре или пять ударов моего сердца, сверлила его пристальным взглядом янтарных глаз. Потом фыркнула и опустила ствол.

– Ну вот! Значит, так, – заторопился я, – предлагаю вам хотя бы пять минут не пытаться убить друг друга, а спокойно поговорить. Можете?

– Чего ради? – бросила Огнеглазка, засовывая, правда, пистолет обратно в кобуру.

Я чуть не задохнулся от возмущения.

– Чего ради? Да можно подумать, ты бы дала мне открыть рот, если б не знала, что я предложу. Так вот: мы все в глубокой заднице. Ты, – я наставил палец на нее, суровую и полную мрачной решимости, несмотря на сломанную руку за пазухой слишком просторного кителя, – торчишь здесь уже несколько лет, но так и не выяснила, где Философский Камень. А если бы и выяснила, местные твари не дали бы тебе до него добраться. И вы, – я повернулся к Индиго, на первый взгляд спокойному, хотя это спокойствие было сродни затишью перед ночной грозой, – тоже не знаете, где Камень и как его найти. Если будете бесцельно бродить по кораблю, твари сцапают вас и разорвут в клочья. И это если звезда, – добавил я, обращаясь к обоим, – не рванет до того, как мы вообще успеем что-то предпринять.

– А что насчет тебя? – спросила Тамара.

– Меня? Да меня просто прикончат, если кто-то из вас отвернется хоть на пять минут. Но зато именно я знаю, где находится Камень.

– Ублюдок, – прошипела Тамара, даже не озаботившись понизить голос.

– Я могу найти Философский Камень и без вашей помощи, – сказал Индиго.

– Нет, не можете, – возразил я. – Мои друзья затерялись где-то здесь вместе с вашими сородичами, но где именно и живы ли они вообще, неизвестно. А твое, Тамара, подкрепление ждать еще несколько дней, и не факт, что они найдут тебя, когда прилетят. Мы здесь одни, – подвел я итог, – и выбираться из этой задницы нам придется самостоятельно.

Тамара еще крепче прижала к груди сломанную руку.

– Допустим, я поверю в ту картинку, что ты нарисовал. Но ты упускаешь еще кое-что важное.

– Что именно?

– Я буду вынуждена довериться тебе.

– Ты же уже доверялась.

– Потому что у меня не было выбора. И у него тоже. – Она кивнула на Индиго. – Давай, Шон, посмотри Посланнику в глаза. Вы, Индиго, готовы нам доверять?

Чтобы понять выражение его лица, не нужен был ни перевод, ни даже собственно язык.

– Не важно, доверяем мы друг другу или нет, – сказал я. – Главное, это единственный способ выбраться отсюда живыми.

– Нет, важно, – уперлась Тамара. – Только доверие и имеет значение, и единственный человек, которому я доверяю свою жизнь, – это я сама. Я уже пять лет пытаюсь выполнить свою миссию и не провалю ее за последние пять дней.

– Если останешься одна – считай, уже провалила, – сказал я. – Индиго, ну хоть вы-то со мной согласны?

– Мое дело слишком важно, чтобы доверять его людям, – равнодушно ответил Посланник. – Особенно тем, кто лично заинтересован в моем провале.

– То есть предпочитаете провалить все в одиночку, и пусть манекены вас разорвут? А помните, вы говорили, что иногда нужно рискнуть?

Тут я осекся и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, а то уже почти сорвался на крик. Мне не нравится выходить из себя; жизнь была намного приятнее, когда в ней отсутствовала ругань. И потом, мои крики тут запросто может услышать кто-нибудь зубастый, когтистый и очень-очень недружелюбный.

Поэтому я как следует отдышался, успокоился и только потом продолжил:

– Поймите, я тут не продвигаю никакой глобальный межрасовый мирный договор. Да, у меня есть личный интерес: остаться в живых. И данные, которые мы ищем, нужны мне не меньше, чем вам обоим. Но они никому не достанутся, если мы не объединимся.

Тамара вздохнула:

– Допустим, я соглашусь. Допустим, это реально сработает, мы не перебьем друг друга по пути, звезда не успеет взорваться и мы так или иначе доберемся до Философского Камня. И как тогда быть с нашим договором?

– Ну вот когда доберемся, тогда и решим, – пожал я плечами.

Огнеглазка только поморщилась – уж очень ей, любительнице четких планов, претил такой подход.

– Суть в том, что поодиночке нам не справиться. Так что либо объединяемся, либо можем передраться прямо здесь и сейчас. Тот, кто выживет, сдохнет через пару дней сам, а Камень не достанется никому. Ну, что скажете?

В старой вентиляционной шахте настала тишина. Прижимая к груди сломанную руку, а здоровую держа на кобуре, Тамара не сводила глаз с Индиго. А тот все так же сидел, привалившись к стене, рядом со своим ножом и молча глядел перед собой. Я похолодел: а вдруг они поняли, что я блефую, и выберут второй вариант – с немедленной дракой до смерти?

Но тут Посланник поднял голову, посмотрел на Тамару, потом перевел взгляд на меня. Вот теперь я не мог «прочитать» выражение его лица, и от этого стало не по себе.

– Я согласен, – наконец сказал он.

– И я согласна, – тут же отозвалась Тамара.

Я так оторопел от легкости и быстроты ее ответа, что даже забыл про странный отрешенный взгляд Индиго.

– Вот так запросто? Мне казалось, что я тащил тебя, как брыкающегося и кричащего ребенка, когда уговаривал, а теперь вдруг согласна?

– Не о моем согласии тебе стоило беспокоиться, – мрачно намекнула она. И тут же смазала этот эффект, язвительно добавив: – А что, надо было отказаться? И ты сам-то не сказал, согласен ли с собственным предложением?

– Целиком и полностью, – кивнул я.

Она странно усмехнулась: криво и как-то горько. И подняла взгляд на Индиго, который положил нож на колени и принялся прямо ладонью медленно, размеренно стирать кровь с острого как бритва лезвия.

Я знал: эти двое обязательно попытаются друг друга уничтожить, как только мы найдем Камень. У Индиго физическое преимущество: он сильнее и быстрее, а еще опытнее. Но зато Огнеглазка лучше ориентируется на корабле. И даже сейчас, пока мы тут сидим, в ее неутомимом мозгу уже зреет какой-нибудь план. Не знаю, кто победит, но сцепятся они насмерть, наплевав на меня, безобидного и ничтожного.

А потом победитель сохранит мне жизнь в обмен на переводческие услуги. Они оба согласны на это – выбора-то нет. Все выкладки о Философском Камне написаны на аменге. Здесь, на корабле, я один в состоянии их прочесть.

По той же причине никто и мысли не допустит, что полученные данные неверны. Не заподозрит скромного, добросердечного переводчика в сокрытии настоящего материала для собственного пользования – скажем, с целью спасти жизнь себе и другу. Победителю, захватившему переводчика в плен, не придет в голову, что его драгоценный материал только с виду настоящий.

Да, я дал обещание и собирался его сдержать. Как тогда, с Бенни. Но стоит нам добраться до Камня, и перемирию конец. И тогда не важно, кто выживет в битве, – так или иначе, данные по Философскому Камню окажутся у меня.

42. Упрямые придурки и долгое перемирие

– Хочу уточнить у тебя кое-что насчет места, где спрятан Камень, – сказала Огнеглазка.

– Эээ… – Похоже, я неправильно оценил наш договор. Ну, или ее умственные способности. – Видишь ли, если я его тебе сообщу, то потеряю свой козырь, и тогда…

– Я помню суть договора, – ответила Тамара, с большой натугой изобразив любезность, – но мне нужно провести вас туда. А для этого надо понимать, в правильный ли сектор мы идем. Полагаю, Камень находится в одной из нечетных лабораторий.

А именно, в семнадцатой.

– Интересное предположение, – сказал я.

Тамара поморщилась – непонятно только, от моего ответа или просто неудачно шевельнула сломанной рукой, устраиваясь поудобнее.

– Значит, предстоит идти через двигатель, – сказала она.

Индиго отложил нож.

– Поясните.

– А та несчастная жестянка с водой еще у тебя? – неожиданно спросила Тамара.

– Ты хотела сказать «новейшее устройство, героически сконструированное в опасных условиях и при очень ограниченных ресурсах»? – уточнил я. – Нет, потерял. А что?

– И блокнот с ручкой тоже?

– Нет, но блокнот промок насквозь и никуда не годится.

– А планшет мой хоть цел?

– Ну, с ним-то все в порядке, – кивнул я, достал планшет из кармана и протянул ей. Она осторожно взяла, стараясь не тревожить искалеченную руку. – А вот что с твоим переломом делать?

– Ну, если бы ты не потерял свою жестянку, можно было бы сделать лубки. Ладно, перед уходом найду пару полосок металла и разрежу.

– Не нужно, – сказал Индиго.

Опустившись на колени и оставив клинок на полу, он вынул что-то из набедренных карманов. Я узнал портативный аппарат для первой помощи, которым Посланник лечил мои солнечные ожоги и свои порезы от когтей.

– Он лечит не только открытые раны? – удивился я.

Индиго понажимал сбоку прибора какие-то кнопки, и из конусовидного наконечника медленно выдвинулась длинная толстая игла.

– У него много функций.

– Спасибо, лучше все-таки лубок, – сказала Огнеглазка.

– Чтобы срастись естественным путем, человеческим костям требуется от шести до восьми недель, – сказал Индиго. – С этим устройством ваша рука восстановится через два часа. Вам нужна здоровая рука, лейтенант Гупта?

Тамара закусила треснувшую нижнюю губу.

– Дайте посмотреть.

Индиго подался вперед, протягивая аппарат иглой к себе. Тамара, очень осторожно, чтобы случайно не коснуться пальцев Посланника, взяла аппарат, пристроила у себя на коленях и около минуты изучала с очень понимающим выражением лица. Она явно разбиралась в таких устройствах куда лучше меня.

– Ты понимаешь, что это за штука? – спросил я.

– Не совсем… Она рассчитана на Посланников, а не на людей, верно?

Индиго молчал. Тамара здоровой рукой вцепилась в устройство, пожирая его глазами, как бедняк – пригоршню золотых монет.

– На человеческую кость тоже подействует, – сказал наконец Индиго.

– Что ж… впечатляет, – выдохнула Тамара и вернула ему прибор. Нехотя – или мне только показалось? – Да, Посланник, мне нужна здоровая рука.

Индиго взял аппарат.

– Шон, – сказал он, и Тамара подняла брови, удивившись такой фамильярности, – вы мне понадобитесь. Я совмещу кости, а вы после этого зафиксируете руку.

Тамара вытянула больную руку, поддерживая ее здоровой. Индиго встал, подошел и закатал выше локтя свободно болтающийся рукав ее выцветшего кителя. Она не отрываясь смотрела на пальцы Посланника, избегая глядеть ему в лицо. Придвинувшись ближе, я уперся коленями ей в бедро и ободряюще улыбнулся.

Ее застывшее суровое лицо вроде бы дрогнуло – так по воде расходятся круги от брошенного камня. Я не успел понять, злится она или, наоборот, рада поддержке. Тут Индиго резко вправил на место сломанные кости.

– Твою мать, – выдохнула Тамара сквозь зубы, уже отнюдь не хладнокровно.

– Шон, одной рукой держите здесь, другой вот здесь, – велел Индиго. – Следите, чтобы она не двигала рукой, и сами не двигайте.

Я послушно наклонился над Тамарой, удерживая ее руку на весу. Моей щеки касалось ее прерывистое дыхание. Посланник взял с пола аппарат с огромной иглой.

– На это тебе, наверно, лучше не смотреть, – посоветовал я.

– Это почему это?

– Ну я, например, смотреть не хочу.

Игла была толще и длиннее чем все, что я добровольно втыкал себе в руку за всю свою жизнь.

– На что? Как он воткнет эту штуку мне в кость? Можно подумать, ты не знал… ТВОЮ МАТЬ!!!

Индиго одной рукой крепко держал аппарат с иглой, до основания погруженной в руку Тамары. А другой что-то набирал на его экране.

– Ждите и не шевелитесь, – напомнил он нам обоим. Из-под иглы текла кровь, Индиго сунул руку в тот же набедренный карман, достал небольшую марлевую салфетку, прижал к месту прокола. На салфетке тут же расплылось ярко-красное пятно.

Тамара еще минуту со свистом дышала сквозь стиснутые зубы. Потом Посланник отложил салфетку и осторожно вытащил иглу, по всей длине покрытую кровью.

– В течение пятнадцати минут рукой нельзя двигать. Еще два часа ее не следует напрягать, – сказал Индиго, вытирая с иглы кровь так же буднично, как до этого протирал свой клинок. – И все будет в порядке.

Тамара никак не могла выровнять дыхание. Аккуратно устроив ее неподвижную руку у нее же на коленях, я отстранился.

– Я бы хотела поподробнее рассмотреть это устройство, – сказала она Посланнику.

Тот втянул теперь уже чистую иглу обратно в корпус.

– Нет.

– А как же ваши руки? Их вы лечить не будете? – спросил я, глядя, как он убирает аппарат обратно в карман. У него самого на ладонях краснело еще множество порезов.

– Расходного материала осталось всего на несколько ран, – пояснил он, – и чем серьезнее они будут, тем быстрее он закончится. Моя рука в лечении не нуждается. Лейтенант, изложите план пути через двигатель.

Тамара кивнула и протянула мне руку. Я передал ей планшет. Неловко пристроив его на коленях рядом с больной рукой, она открыла несколько окон и начала чертить.

– Вот, смотрите: это корабль.

Она нарисовала что-то вроде колеса, но по очертаниям сразу было понятно, что это «Безымянный». Оно даже точно так же чуть заваливалось на бок. Непонятно только, специально она так сделала или просто плохо умела рисовать.

– Вот к этому шлюзу вы оба пристыковались, – поставила она крестик на внешней окружности, а я утвердился в мысли, что художник из нее действительно так себе.

– Начали бродить вокруг, рванули внешний корпус, скрылись от ноль-девятнадцатых и так далее…

Она провела кривую замысловатую линию, которая то свивалась петлями, то делала зигзаги, не выходя, впрочем, за пределы одного сектора.

– …и в итоге оказались тут.

Она поставила второй крестик, удручающе близко к первому.

– Так все и было, – кивнул я.

– Лаборатории с четными номерами расположены здесь, – продолжала Тамара, обводя участок, который мы миновали примерно в середине нашего запутанного маршрута. – А с нечетными – вот здесь. – Она провела пальцем через весь корабль, к противоположной стороне «колеса». Бесконечно далеко от нашего нынешнего крестика. Там, на другой стороне, она обвела в кружок площадь побольше.

Точно, вспомнил я, она же говорила, что ее группе не удалось до конца обследовать ту часть корабля.

– А здесь находится кабинет Мары Чжу, – как бы между прочим добавила лейтенант и нарисовала еще один кружок примерно посередине между местом нашей высадки и нечетными лабораториями. Пометила буквами МА.

– Корабль огромен, – продолжила она. – Помните, сколько вы прошли за все эти дни? Так вот, вы даже за пределы одного сектора не вышли. Правда, часто петляли и шли обратно, но тем не менее. Можно было бы пойти по окружности, это «официальный» путь на другую сторону, – она нарисовала прерывистую линию вдоль половины колеса, – но это долго, медленно и очень опасно. Если даже по пути нас не успеют прикончить ноль-девятнадцатые или Сновидец, то звезда за это время наверняка взорвется.

– Почему вы называете компьютер Сновидцем? – полюбопытствовал Индиго.

– Система самовосстановления – это же искусственный интеллект. Глубокое обучение. Видит решения во сне. Понимаете?

– Глубокое обучение – это устаревшая технология, – заметил Посланник.

– Но она работает, – с нажимом сказала Тамара. – Компьютер восстанавливает, что может, но прошла уже целая тысяча лет. Ресурсы иссякают, и сам он не всегда адекватно понимает, что нужно чинить, а что нет. В принципе, он никого не трогает, если не почувствует угрозу.

Я живо вспомнил, как крошечные жужжащие штуковины с острыми как бритва лапками лезли мне в глаза, пытались протиснуться между сжатыми губами.

– Нас он тронул, и еще как. Значит ли это, что нас, по его мнению, не должно здесь быть?

– Думаю, кто-то изменил его настройки, чтобы он воспринимал людей как угрозу.

Я вздрогнул. Они не могут покинуть лабораторию, сказала Мара Чжу, я приняла меры.

Стоп. А Посланник?

– Но ведь на Индиго они тоже нападают, – сказал я, – и даже с большим энтузиазмом. Они же набросились на него, как и на нас с тобой, просто не сразу.

Индиго хранил молчание. Судя по бесстрастному лицу, ответ Огнеглазки его вообще не интересовал.

– Похоже, они не могут определить, что он собой представляет, – сказала она, искоса глянув на него. – Он не человек, но и не мане… не модификация ноль-девятнадцать. Возможно, они все-таки восприняли его как почти человеческое существо.

– У них довольно необычный способ умерщвления жертв, – спокойно заметил Индиго, будто и не его только что обозвали почти человеческим существом. – Они настойчиво атакуют естественные отверстия тела, чтобы проложить путь к внутренним органам?

Звучало на удивление мерзко.

– То есть прогрызть путь внутрь? – уточнил я.

– Не возьмусь сказать точно, как именно они убивают, – отозвалась Тамара, – мне так и не удалось осмотреть жертвы вблизи без риска для жизни. Но в целом мои наблюдения позволяют предположить, что они стремятся исключительно к мозгу. Как только в черепную коробку попадает достаточное их количество, жертва перестает сопротивляться. Не уверена, лишают ее сознания или просто обездвиживают. Большинство ботов остается на поверхности тела, возможно – на страже. Время от времени еще один-два проникают внутрь черепа. Обычно через глазницы, реже через ушные отверстия. Некоторое время, от тридцати минут до двенадцати часов, жертва лежит неподвижно, затем начинаются конвульсии. После смерти жертвы боты покидают труп. Посмертный осмотр предполагает, что они пробивают тоннели в мозгу и частично его разжижают. От чего именно зависит продолжительность этого процесса, неизвестно.

Настоящий медицинский отчет, беспристрастный и холодный, как металлические стены вокруг. Но его жуткий смысл не оставлял сомнений. «Сколько же товарищей умерло вот так, у тебя на глазах», – чуть не ляпнул я, но тут даже мой бес счел за лучшее промолчать.

Я кашлянул, чтобы хоть как-то нарушить гнетущую тишину.

– И все-таки какие опасные твари здесь водятся?

– По-настоящему опасны только четыре вида. Хуже всего модификация ноль-девятнадцать, ты их называешь манекенами. Они быстры, хитры и кровожадны. Потом идет модификация ноль-сорок восемь, они похожи… на детей. Потом сам Сновидец, которому подчиняются боты. И, наконец, модификация ноль-восемьдесят два. Сновидец все время пытается ликвидировать ее, поэтому она самая редкая. Судя по тому, что видели мои люди и я, это какая-то мутация коралла.

Значит, тот булыжник, что плевался в нас кислотой, – это мутировавший коралл. Очень хотелось верить, что торчавшие из него кости принадлежали съеденным жертвам. А то вдруг это ученые смешали свои ДНК с коралловой в рамках очередного чудовищного эксперимента по поиску бессмертия? Тут уже не знаешь, чего ждать, на этом проклятом корабле.

– Значит, чтобы максимально обезопасить путь, вы намерены идти через центр? – уточнил Индиго.

Тамара кивнула, тряхнув гривой темных волос.

– Здесь, – она ткнула в центр «колеса», где пересекались все его спицы, – главный двигатель. Он давно не работает. Искусственный интеллект Сновидца уже многие века поддерживает в рабочем состоянии приводы вращения корабля, благодаря чему на нем сохраняется сила тяжести. Но ходовой двигатель кто-то вывел из строя тысячу лет назад, и система самовосстановления не хочет или не может его починить. Поэтому корабль тут и завис. Во всех «спицах» есть подходные тоннели, некоторые до сих пор проходимы. Поскольку двигатель не работает, рядом с ним проблем возникнуть не должно. Это самый быстрый путь, к тому же в тоннелях меньше опасных тварей.

– Но если мы там натолкнемся на препятствие, которое никак не сможем обойти? – спросил Индиго. – Придется возвращаться и терять день или даже несколько.

Тамара выпрямила спину, сверкнула глазами.

– Кто из нас проторчал тут полдесятка лет, а кто, считай, вчера заявился? Говорю же, это единственный способ добраться до лабораторий вовремя и живыми. А если встретим препятствие, возьмете свой суперклинок и прорежете в нем дырку. Не хотите – сидите тут в одиночестве и ждите, пока ноль-девятнадцатые не разорвут вас, в то время как мы с Шоном будем идти через центр.

Индиго еще раз оценил нарисованную карту, поднял взгляд.

– В этом вопросе я доверяю вашему опыту, лейтенант, – сказал он, – и не хотел бы, чтобы меня разорвали манекены.

Я мог бы поклясться: на его лице мелькнуло что-то вроде злорадства.

– Ну так что, откуда начнем? – поспешно вклинился я, чтобы разрядить обстановку.

Тамара выключила планшет, со вздохом протянула мне.

– К счастью, подходной тоннель начинается тут недалеко. Что насчет припасов?

– Несколько сухих пайков, полупустая фляга с водой, аппарат для первой помощи, клинок и корпусный герметик, которого хватит на несколько пробоин в зависимости от размера, – отчитался Индиго.

Тамара перевела взгляд на меня.

– Ну… ручка. Еще промокший блокнот, фонарик, твой планшет и нож. Ах да, и мозги!

– Всего-то? – сощурилась Огнеглазка.

– Нас же выкинуло в открытый космос, – счел нужным напомнить я.

Она медленно поднялась на ноги. Раненую руку все еще берегла, но уже меньше.

– За мной, – скомандовала она, – возьмем кое-что в дорогу.

* * *

Ближайший Огнеглазкин склад провианта таился аж за четырьмя дверями, каждая из которых открывалась хитро и по-своему. Я глядел, как лейтенант распутывает шнур, который крепил к стене большой лист искореженного пластика. Лист, как выяснилось, скрывал последнюю дверь, оснащенную двумя разными засовами.

– А это точно безопасно? – спросил я, пока она с ними возилась.

– Следи лучше за коридором, – велела лейтенант, толкнув дверь. Как большинство дверей на «Безымянном», она должна была отъехать в стену, но вместо этого сдвинулась совсем чуть-чуть – видно, заклинило от времени. Огнеглазка в эту щель еле пролезла.

– Индиго уже следит, – напомнил я. Он действительно стоял в нескольких футах от меня, развернувшись в ту сторону, откуда мы вышли.

– Шон, – Тамара выглянула в щель между дверью и стеной, – твое дело – другая сторона. Сосчитай до десяти, развернись. Еще раз сосчитай, повернись обратно. Повтори четыре раза.

Заинтересовавшись, я обернулся в противоположную сторону, но не увидел ничего нового – только темные проемы распахнутых дверей.

– Не понял, – сказал я, досчитав до десяти. – Считать-то зачем и почему четыре раза?

Из-за двери доносились шорохи и скрежет: Огнеглазка что-то искала.

– А потому, – ответила она, – что если три раза подряд что-то проглядишь, то на четвертый заметишь. На, возьми. И продолжай считать.

Она пропихнула через щель потрепанную сумку с гербом Республиканской армии. А вот нашивка с именем владельца была спорота. Очень тщательно и аккуратно, хотя я не сомневался, что Тамара орудовала армейским ножом.

Она наконец выбралась, прихватив еще две сумки. Щелкнула языком, чтобы привлечь внимание Индиго, и тот подошел. Если и обиделся, что его подозвали как собаку, то виду не подал.

– Вот. – Она подала ему одну сумку, максимально вытянув руку, чтобы не подходить близко. – Здесь, на корабле, не так-то просто добыть припасы. Так что вы их, уж пожалуйста, не теряйте.

Я заглянул внутрь. Все было уложено очень плотно, чтобы больше влезло: сухие пайки вроде тех, что я уже видел, фляги с водой, коробок спичек, второй фонарик, веревка и нож.

– А где солонка с перечницей? – спросил я.

– Чего?

– Остальное-то все есть, только их не хватает.

– Смеешься? Да я за пакетик соли убить готова.

– Именно соли? А что б ты сделала за пачку сахара?

– Лучше тебе не знать.

Я достал из сумки новый фонарик, помигал. Он оказался послабее того, что дал Индиго, но работал. Сунув его назад, я достал предыдущий и протянул законному владельцу.

– Оставьте себе, – покачал он головой. И добавил, обращаясь к Тамаре: – Сколько всего у вас здесь таких складов?

– Примерно двадцать – двадцать пять. Моя группа старалась оставлять припасы по всему кораблю.

Тамара расстегнула свою сумку, тщательно проверила содержимое. Возможно, для этого она тоже выработала некое правило типа «трижды пересчитать фляги с водой». Еще, оказывается, вооружилась новой дубинкой – крушить чудовищ. Интересно, подумал я, а здоровенными тесаками тоже заново обвесилась?

– Оставшись одна, я старалась питаться тем, что удавалось украсть с полей, – пояснила она, – а эти запасы беречь на черный день.

– Очень разумно, – кивнул Индиго. Если бы не абсолютно равнодушный тон, это могло бы сойти за похвалу.

– Готово, – сказала Тамара, закидывая сумку на плечо. – А теперь за мной.

Идти пришлось недолго: не успели мы толком удалиться от склада, как лейтенант остановилась у какой-то двери. Большой, тяжелой и до невозможности ржавой. Она жалобно застонала, когда Огнеглазка налегла на нее, но не поддалась. Пришлось мне тоже упереться обеими руками и навалиться всем весом.

Когда дверь наконец открылась, Огнеглазка первая шагнула в проем и подняла голову.

– Ну вот, джентльмены, – объявила она, – перед вами путь на ту сторону корабля.

Я тоже поднял глаза – и застыл с открытым ртом.

«Безымянный» – очень большой корабль, это я знал изначально. Да в конце концов, сам сидел за штурвалом «Гадюки», когда мы к нему подлетали. Так что габариты вполне представлял.

Но одно дело – глядеть на чужой корабль размером побольше иных спутников сквозь иллюминатор собственного. И совсем другое – физически ощутить, что ты всего лишь крохотный хрупкий человечек, над которым нависает чудовищная, невообразимая громада. И сердце замирает, и ты задыхаешься от восторга и трепета перед этой страшной мощью.

Шахта уходила вертикально вверх, прямиком в центр корабля. И лестница на стене, и сами стены шахты сходились в одну точку где-то на невообразимой высоте, в пыльной дымке на том конце луча моего фонарика. Столетия назад людям удалось создать эту потрясающую машину, исполинскими размерами способную сравниться с небесными телами. Такую высокотехнологичную, такую мощную, что ей не страшны ни время, ни тлен – только взрыв сверхновой. Это было невероятно, это внушало благоговейный ужас. Это было настоящее бессмертие.

Долго же нам придется лезть.

43. Худший поход в моей жизни

Подъем начался вполне нормально. Путь наверх представлял череду узких лестниц с сетчатыми ступенями, площадок и промежуточных платформ. Все это спиралью закручивалось вверх.

Ой, нет, я неправильно выразился. Надо так: подъем начался бы вполне нормально, если бы не «дети».

Похоже, не мы одни догадались, что самый быстрый путь на ту сторону – по центральным шахтам. И что там чуть меньше риск встретить опасных тварей вроде манекенов. Сперва я думал, что «дети» мне просто мерещатся. Стены шахты укрепляли несколько слоев арматуры, но за прошедшие столетия они сильно посыпались. В результате вокруг темнели глубокие ниши и даже целые пещеры, откуда вроде бы выглядывали иногда маленькие лица с угольно-черными, влажно блестящими глазами.

Мои надежды, что хрупкие пальчики между трубами мне только почудились, были полностью уничтожены, когда Индиго спросил:

– Лейтенант, как будем с ними обходиться?

Плечи Тамары под жесткими наплечниками кителя ощутимо напряглись.

– Пока никак. Таким малым числом они напасть не должны.

Это «не должны» мне как-то не понравилось. В сестринском языке его значение ближе к «очень запросто могут».

– Ты же говорила, они падальщики.

– Любой падальщик будет охотиться на живую дичь в отсутствие мертвечины. Здесь, на корабле, безобидных существ нет.

– И все же насколько они опасны? – поинтересовался Индиго так спокойно, словно спрашивал, почем бокал вина, которое он ни разу не пробовал и не был уверен, что понравится. Я скользнул взглядом мимо – в нише стены, к которой он стоял спиной, свернулось клубочком маленькое существо. Оно мусолило металлический уголок ниши, не сводя антрацитовых глаз с шеи Посланника.

– Атакуют как манекены, с помощью ногтей и зубов. Но они не такие быстрые, сильные и хитрые. И, в отличие от манекенов, они не пользуются… оружием. – Тамара сжала-разжала пальцы, изображая тот самодельный кастет. – Возможно, они вообще недостаточно разумны, чтобы делать какие-либо орудия. Но кусаются так, что ты не поверишь. Поодиночке слишком осторожны и нападают только стаей: бросаются на жертву все одновременно, как крысы. Их можно отогнать, если как следует напугать, но в стае они смелеют. Так что, если нападут, просто действуйте без колебаний, и не важно, на кого они похожи.

С нижней платформы на меня глянуло маленькое личико. С пухлыми детскими щечками, надутыми губками и пустыми кукольными глазами.

– Отпугнуть проще и правильнее всего, – продолжала Тамара. – Достаточно яркого света или резкого громкого звука. Он, конечно, может привлечь ноль-девятнадцатых, но это единственный выход, если вас окружили ноль-сорок восьмые.

То есть если вы оказались среди голодных падальщиков на корабле, который якобы необитаем. Я вдруг вспомнил, как Тамара заорала при виде меня, Бенни, Лии и Квинт. Хорошая уловка – на нас, к сожалению, тоже подействовала.

– Так что, уже пора кричать? – спросил я. – Пусть разбегаются подальше.

– Некуда им здесь бежать, шахта слишком длинная и узкая. Если сейчас отпугнем, они сразу же вернутся. Лучше приберечь это вариант на крайний случай, если они действительно соберутся напасть. И вообще, пора сделать привал и немного отдохнуть.

Она остановилась на очередной платформе, скинула с плеча сумку. Та свалилась так тяжело, что древние металлические ступени аж задребезжали. Детская головка тотчас скрылась в нише стены.

– Здесь? Сейчас?!

Она серьезно думает, что я могу уснуть, когда призрачные детишки глядят со всех сторон и наверняка представляют себе, каковы на вкус мои пальцы?

Тамара уселась спиной к стене, подальше от края площадки, чтобы случайно не свалиться на четыре уровня вниз, к исходной точке.

– Мы на ногах уже долгие часы, – пояснила она, – и большую часть этого времени бегали и дрались. Вот сядь, и сразу почувствуешь, как вымотался.

– Это вряд ли – я сейчас, кроме ужаса, ничего не способен чувствовать, – сказал я и глянул вниз, туда, откуда мы пришли. У подножия первой лестницы стояла маленькая фигурка. Покачивалась взад-вперед на мысках и глядела вверх. Черные глаза казались пустыми провалами в черепе.

Индиго шагнул мимо, чуть развернув корпус, чтобы не задеть меня, и тоже сбросил сумку. Ступени снова загудели, пол под ногами задрожал.

Ну ладно, решил я, что поделать, если двое против одного? Кинул свою сумку к остальным и тоже сел, напряженно озираясь вокруг. «Дитя», стоявшее внизу лестницы, бесследно исчезло.

Тамара распаковала походную плитку, установила в центре платформы, между нами, и повернула выключатель сбоку. Нагревательный элемент начал понемногу рдеть.

– Кто-нибудь захватил зефирки? – полюбопытствовал я, старательно отводя глаза от лестницы: вдруг маленькая фигурка с непомерно зубастым ртом мелькнет на несколько ступенек ближе?

– Нет, наверно, остались в другом тайнике, – равнодушно отозвалась Тамара.

– Ну и ладно, все равно бы не пожарили. Нужен открытый огонь, а тут его нет.

Я все-таки не удержался и огляделся. У подножия лестницы «ребенка» не было. Зато еще один лежал на животе на одной из ступенек, устремив на меня немигающий взгляд. Лежал так смирно, словно рассчитывал, что я не замечу и тогда можно будет подкрасться и вцепиться мне в горло этими кошмарными зубищами.

Я поспешно отвернулся.

– Можем сыграть в какую-нибудь походную игру. Например, «Отгадай, что я вижу». Могу начать: я вижу много-много злобных «детишек». Хотя нет, это как-то не очень забавно.

– Лейтенант, их здесь действительно уже слишком много, – согласился Посланник.

– Ну так сделайте одолжение, разберитесь с ними!

Индиго склонил голову набок.

– Знаю, вам очень хочется использовать меня как живой щит, но, может быть, если подумать, найдется другой выход?

– По-вашему, я всю жизнь мечтала карабкаться по этой проклятой лестнице? – огрызнулась Тамара. Краем глаза я заметил, что встревоженные «дети» отступили, скрылись в темноте. – Но это единственный шанс быстро пройти сквозь корабль. Или вы мне не верите?

То ли у нее голос как-то дрогнул на фразе про лестницу, то ли во взгляде что-то мелькнуло – но, так или иначе, картинка у меня в голове вдруг сложилась.

– Ты не очень любишь высоту, да?

Трудно было осознать, что у лейтенанта с ее неубиваемой логикой есть какие-то фобии.

Огнеглазка ответила мрачным, жестким взглядом. Вот так же она глядела, когда нас окружили манекены и когда за нами гнался Индиго: впереди верная смерть и деваться некуда, осталось только крепче сжать дубинку и встретить врага лицом. Страх, вязкий, осязаемый, буквально исходил от нее волнами и все же не мог сломить ее железной решимости. Так жар идет от раскаленного солнцем капота машины, но его металл остается твердым и надежным.

– А что, у меня есть варианты?

– Ну, выбор маршрута все-таки был за тобой, – напомнил я, и тут меня осенило: – Слушайте, Индиго, вы же, я так понимаю, родились на этом корабле? Может, видели что-то из своей пробирки и запомнили?

Индиго повернулся, поднял взгляд. И я замер, словно схваченный холодным течением, плеснувшим в темной глубине его глаз. Он глубоко вздохнул и… промолчал. Поднялся, прошел мимо, к краю площадки. Уж лучше бы высказал все, что обо мне думает. А так я чувствовал себя более одиноким, как тогда, в кабинете Квинт.

Раздался высокий, пронзительный то ли свист, то ли вопль. Зашлепали, удаляясь, торопливые шаги. Индиго невозмутимо подошел и сел на прежнее место.

– Или можем поиграть во что-нибудь другое, – сказал я. Опасливо глянул через плечо, вниз, но трупиков там не валялось. Значит, действительно просто спугнул. – Например, в карты. Есть у кого-нибудь колода?

Тамара помешала варево в миске.

– Нет. А зачем?

– Ну не знаю… Чтобы скучно не было?

Она только скептически глянула на меня. Развлечения, капризы, любые веселые чудачества настолько не вязались с ее характером, что я поневоле задумался: а была ли она вообще ребенком? Или, может, самозародилась на республиканском военном складе и вышла оттуда, завернутая в знамя? Я знал, как живут офицерские семьи в Республике: большой дом в Терре Нова, раннее и очень строгое обучение детей. По утрам – республиканский гимн, а потом сочинения на тему «Республика – самое лучшее и правильное место во вселенной, потому что только здесь люди по-настоящему свободны». В результате появляются такие вот сенаторы. А республиканские корабли удирают в один прекрасный день с Кийстрома, бросая нас, людей второго сорта, на произвол судьбы.

Над плиткой закурился пар. Тамара ее выключила и не глядя сунула миску влево. Индиго молча взял. Вторая миска появилась передо мной.

– Ешьте, – велела Тамара.

– Это самый скучный поход за сокровищами в моей жизни, – пожаловался я и взял миску с ложкой.

– А их было много? – Ничего не выйдет, лейтенант – столь любимые копами провокационные вопросы я чую на раз. – Шон, это же не увеселительная прогулка. На что ты рассчитывал, когда явился сюда? Просто поразвлечься и заодно обогатиться на пару миллиардов терраков?

Ну, не совсем… Явился я сюда, можно сказать, под дулом пистолета. И с сознанием того, что, завалив операцию, подпишу смертный приговор и себе, и единственному человеку, который помнит меня прежним, не потерявшим всех родных.

– Да, что-то в этом роде, – ответил я. В миске была комковатая бурая масса – похоже, ячменная каша. Но мне она почему-то до жути напомнила тот переваливающийся плотоядный коралл.

– Так все же зачем ты сюда прилетел? – повторила вопрос Огнеглазка.

Ну точно как коп на допросе.

– Ради денег, я же сказал. Ну и поразвлечься тоже.

– Но кто-то должен был сообщить тебе координаты корабля, сам бы ты его не нашел.

– Я принял сигнал бедствия.

– Значит, кто-то подсказал тебе, где ловить этот сигнал?

– Нет, просто повезло, – продолжал увиливать я.

Индиго глядел в одну точку и молчал, механически зачерпывая кашу из миски и отправляя в рот.

– Индиго, а вы хотите что-то спросить? Можете на контрасте сыграть в доброго копа.

– Ему все равно, – бросила Огнеглазка.

– А может, ему просто опротивел твой голос, – лукаво заметил я. На Бриджит такой тон всегда действовал безотказно: она впадала в ярость.

– Что ты несешь? – рявкнула она. – И с какой стати мне хамишь?

Индиго со стуком поставил на пол пустую миску.

– Я первый дежурю. Кто меня сменит?

В переводе с языка бессмертных Посланников на язык смертных людей это, видимо, означало, что ему надоела наша перепалка.

– Мне все равно, – пожал я плечами.

– Я сменю, – сказала Огнеглазка, и доедали мы уже молча. Почему-то сейчас, когда смертельная опасность не грозила, общаться стало труднее.

Я улегся на бок прямо на голом железе площадки, сунув под голову сумку с припасами. Темную шахту озаряли лишь бледные отсветы огней Индиго. Засыпая, я чувствовал себя совсем одиноким – как тогда, убежав от будущих союзников и оставшись во тьме лаборатории наедине с призраком Мары Чжу.

* * *

Казалось, Огнеглазка разбудила меня через пять минут после того, как я закрыл глаза, – трясла за плечи так яростно, что аж перед глазами потемнело.

– Дрыхнешь как убитый, – прокомментировала она.

Я в ответ широко зевнул. У нее опять сделалось очень странное выражение лица: так смотрит кошка, которую вдруг схватили на руки, и она не может понять, нравится ей это или нет. И тут я осознал, что тело буквально разваливается от боли. Хуже всего было с руками: ободранные ладони саднили нещадно. Болели стертые ступни, ныли ноги и плечи. Болела даже задница. Я и не думал, что там столько мышц, участвующих в борьбе за жизнь.

Когда я наконец-то уговорил свой обиженный пресс позволить мне сесть, лейтенант Гупта уже устраивалась спать на пятачке, который выбрала: вплотную к стене, как можно дальше от края площадки.

– Если подберутся близко, просто тресни их чем-нибудь, – посоветовала она. – Нападут вряд ли, их пока слишком мало.

– Извини, что? – не понял я: во-первых, еще толком не проснулся, а во-вторых, натруженные мышцы не слушались и мешали сосредоточиться. Потом наконец огляделся.

Включенный фонарик Огнеглазка приткнула рядом со мной, и теперь у нас был еще один источник света помимо призрачного сияния огней Индиго. Они, кстати, еле мерцали – очевидно, он их приглушил, когда пошел спать. Луч фонарика прорезал темноту всего на несколько футов. Его край падал на пару маленьких грязных ступней. Пальцы с неимоверно отросшими желтыми ногтями то поджимались, то распрямлялись.

Под ступнями была нижняя, ближайшая к нам ступенька лестницы наверх. Я осторожно взял фонарик и посветил туда. Там, немного подавшись вперед, стоял «ребенок» и смотрел вниз. Несколькими ступеньками выше устроился еще один, уцепившись за перила и не сводя с нас внимательного взгляда.

Тихий, мягкий звук за спиной заставил меня вздрогнуть. Я резко обернулся, подняв руку с фонариком, и увидел третьего «ребенка», скорчившегося на четвереньках внизу лестницы, по которой мы поднялись. Запрокинув голову, он тоже пристально наблюдал за нами.

В стене что-то задвигалось, зашуршало. Я посветил туда и увидел, что из крошечной ниши прямо на меня смотрят черные влажные глаза.

Пока мы спали, «дети» сбежались сюда и окружили лагерь.

44. Сестры, государственные тайны и целая толпа жутковатых «детишек»

Огнеглазка спала. Вот так запросто легла и спокойно уснула, зная, что вокруг лагеря собрались «дети». Просто невероятно!

А насчет Индиго я сомневался. Он лежал на боку и дышал очень ровно, но не так, как дышат во сне. Дремал, может быть, но в настоящий крепкий сон не проваливался: видно, недостаточно доверял нам, людям.

А может, просто не мог уснуть, зная, что «дети» таращатся на нас из темноты, как на витрину с сэндвичами. Если так, я его вполне понимал.

Я уселся там же, где и спал, примерно посередине между лестницами вниз и наверх. Постукивал фонариком по колену, размышляя… Как именно караулить? Надо просто пялиться на этих тварей так же, как они на меня? Или прогнать? На каком их количестве пора будить союзников, чтобы те их перебили и мы могли унести отсюда ноги?

Не то чтобы я очень хотел видеть, как этих «детей» убивают. Да, Огнеглазка предупреждала – в случае чего действовать без колебаний. Да, они выглядели жутко, теперь я уже никак не мог принять их за настоящих детей. И все же сходство было достаточно сильное, чтобы содрогаться, представляя, как дубинка Огнеглазки размозжит маленькую головку.

Справа зашуршало. Я обернулся, посветил: тощее бледное «дитя» юркнуло вниз по лестнице, в луче фонарика мелькнула только голая спина. Добежав до нижней площадки, оно засело в углу, обхватив руками колени, и подняло на меня глаза.

Выходит, подобралось достаточно близко, прежде чем я заметил. Обернулся обратно к лестнице наверх – тамошние «дети» стояли на прежнем месте, не шелохнувшись. Как будто чего-то ждали. И тоже не отрываясь глядели на меня.

Пять минут спустя я снова развернулся, посмотрел вниз. «Ребенок», что прятался на площадке, уже стоял посреди лестницы, подняв голову. Глаза на бледном лице были большие-большие и черные-черные.

Когда я смотрел на них, они тоже глядели на меня. Но когда не смотрел, кожей чувствовал их взгляды. И трудно было определить, что хуже. А еще – стоял ли вон тот именно на этой ступеньке или успел спуститься ниже, пока я не видел? Или я плохо посчитал, сколько между нами было ступенек? Долго пытался сообразить, не отводя от них взгляда, пока не вспомнил о тех, что внизу. Резко обернулся – черные глаза все так же неотрывно следили за мной.

По большей части «дети» не двигались с места, но нервничал я от этого не меньше. Да и, опять же, не любил ждать.

Индиго одного уже прогнал. И я встал на четвереньки, намереваясь… не знаю, погрозить им кулаком, что ли. Но стоило мне шевельнуться, как они бросились врассыпную. Я же в разы больше каждого из них, уныло подумал я, садясь обратно. От этой мысли почти стало стыдно.

Так я и сидел, вертя в руках фонарик и размышляя, скоро ли остальные проснутся. И тут слева как будто босая нога шлепнула по полу.

Я дернул фонариком, и в луче мелькнуло белое лицо: один из «детей» пробрался в лагерь. И теперь застыл на месте, не сводя с меня глаз и слегка приоткрыв рот, так что виднелись тупые края молочных зубов.

Я быстро развернулся и обнаружил, что на лестнице появились еще трое. Расселись там на корточках, словно лягушки, и дружно таращатся, нагоняя жути.

А тот, что замер слева, остался на месте. Ближе, гораздо ближе, чем мне хотелось.

Все, подумал я, хватит. Нечего дожидаться, пока они подползут совсем близко. Не ровен час, еще на коленки залезут. И обхватят своими ручонками, мягкими и холодными, как у трупа. Как там учила Огнеглазка? Ах да, точно.

Я несколько раз вдохнул-выдохнул, собираясь с силами. И услышал, как слева, там, куда не падал луч фонарика, кто-то сделал маленький, осторожный шажок. Теперь еще ближе.

Я набрал в легкие побольше воздуха, вскочил на ноги и взревел.

«Дети» бросились наутек. Я рванулся в их сторону, так что они еще ускорились, заскрежетав ногтями по ржавым ступенькам и визжа от ужаса. Я еще фонариком им вслед посветил, и они припустили так, словно за ними гнался сам дьявол: вот-вот схватит за грязные лодыжки, вопьется в тонкие шейки.

Наконец я развернулся обратно. Мои спутники сидели и молча смотрели на меня. Тамара выражением лица смахивала на строгую учительницу, которая сейчас потребует от меня сочинение в пятьсот слов с рассказом о том, как я пришел к такому решению и почему оно неверное. Индиго смотрел так, словно он в принципе не привык многого ждать от людей и все-таки я каждый раз разочаровывал его по новой.

– Извиняюсь. – Собственный голос показался мне очень тихим. Особенно после вопля, которым я прогнал падальщиков. – Они просто… ну я… всякий раз, как ни оглянусь, они опять поближе подкрались. Вот и не выдержал.

– Надо идти, – сказал Индиго.

– Может, они хотели в карты с тобой сыграть? – предположила Огнеглазка, вскидывая на плечо сумку.

* * *

– Да, меня они тоже нервируют, – сказала Тамара. Мы одолевали лестницу за лестницей, платформу за платформой и понемногу приближались к центру корабля. – Но их было всего четверо или пятеро, а нас трое. С таким раскладом они бы точно не напали.

Я начинал осознавать, что стал жертвой хитрой оптической иллюзии. Да, шахта и снаружи поражала своими гигантскими размерами. Отсюда, изнутри – тем более, но все-таки она не уходила вверх бесконечной широкой трубой, как мне показалось снизу. Она имела форму длинного конуса, и чем выше – тем у́же становилась.

С одной стороны, это было хорошо: нас не ждали впереди бесконечные мили лестниц. С другой – с каждым витком ступеньки становились круче, а площадки меньше. Шахта продолжала сужаться – еще немного, и начнется сплошная винтовая лестница, уже безо всяких площадок.

Не то чтобы меня радовала эта перспектива.

– Тамара, они все глядели на меня, – сказал я.

Но шахта не только сужалась: с каждым футом подъема искусственная гравитация в ней слабела. На «Безымянном» не было современного антиграва, только допотопная центробежная «сила тяжести». Соответственно, чем ближе мы подбирались к центру корабля, тем меньше она на нас действовала. Значит, в центре вообще исчезнет. А эта сила, как бы она там ни называлась, – останется. Меня уже сейчас пошатывало на ступеньках, тело и глаза как будто стали не совсем согласны друг с другом насчет того, что такое «прямо». Что же будет твориться с головой, когда доберемся до центра?

– Они и сейчас глядят, – заметила Тамара.

– Не напоминай, а?

«Дети» отнюдь не желали ограничиваться лестницами, площадками и переходами. О нет: они то и дело выглядывали прямо из стен, шныряли там, как тараканы в прогнивших досках. Луч фонарика выхватил из темноты худое тельце, висящее вверх тормашками. Маленькое личико покраснело от натуги.

– Мне кажется, их число растет, – сказал Индиго именно то, что я меньше всего хотел сейчас услышать.

– Будем надеяться, потом станет поменьше. – Огнеглазка попыталась скрыть тревогу за нарочито бодрым тоном, но получилось так себе. – Да, и запомните еще кое-что на случай, если они все-таки бросятся: они очень хорошо пружинят. Их тела упругие, как у маленьких детей. Знаете, как карапуз отскакивает от стены, если его в нее бросить?

Не нравилось мне, как у Тамары дрожит голос.

– И часто ты швыряла карапузов в стены?

– Шон, у меня шесть младших сестер.

– Шесть?! – разинул я рот. – Я и одну-то еле терпел! И мы с ней грызлись, как кошка с собакой, то есть…

Я умолк, до судорог стиснул челюсти. Глухая боль пронзила сердце: я забылся, и слова сами сорвались с губ. Это было как запятнать ее память, как намалевать граффити на надгробии.

– У вас есть сестра? – тихо спросил Индиго.

– Была, – ответил я. – А у вас есть братья-сестры?

– Нет, я же появился на свет из пробирки, – напомнил он.

Стоит признать, что в прошлый раз я не особо лицеприятно высказался – что есть, то есть.

– Но все же… – И тут я задумался: а знает ли он, что его ДНК – это ДНК ученых отсюда, с «Безымянного»? И что Мара Чжу не только его создательница, а в некотором смысле мать?

– Но может быть, вы знаете… ну… кого-то с таким же набором генов?

Индиго не ответил. Оно и понятно…

– А тот второй кийстромец, который был с вами, он кто? Твой кузен? – спросила Тамара.

– Бенни? Нет, мы не родственники, он мой друг.

– Понятно, – отозвалась она до того странным тоном, что я не решился переспрашивать.

– Что это? – вдруг насторожился Индиго. Я глянул туда, куда он показывал: что-то росло прямо из стены, покрытое зелеными ветвями.

Да нет, не росло. Ветви действительно были – торчали в разные стороны, вперемешку с обломками металла и пластиковыми трубами. А вот «листьями» оказались клочья ткани, которые связывали между собой все элементы конструкции, будто плот из бревен.

– Вот дрянь, – выдохнула Тамара, – здесь гнездо.

45. Гнезда?!

– Я не подумала, что «дети» здесь гнездятся, – сказала Тамара. – Должно быть, они перебрались в эту шахту уже после того, как наша группа прошла здесь.

– «Дети» гнездятся?!

Я попытался представить: «ребенок» сидит в гнезде, надувшись как голубь, и ухмыляется во все свои многочисленные ряды зубов.

– Но гнезда же вьют птицы! Неужели этим «детям» и птичьи гены впихнули? И разве бывают бессмертные птицы?

– Люди тоже вьют гнезда, – возразил Индиго, – на чем, по-вашему, вы спите?

– На кроватях? А Посланники на чем спят?

– Они не птицы. И это плохой признак, – мрачно прервала нас Тамара, – он означает, что впереди их действительно много. Возможно, так много, что они все-таки решатся напасть. Надо спешить.

– При необходимости мы сможем отбиться, – заметил Индиго.

– У меня, знаете ли, нет ни малейшего желания разбивать дубинкой детскую голову.

– Я думал, тебе все равно, – удивился я.

– Неправильно думал, Шон. Мне не все равно, – отрезала Тамара и быстрее полезла вверх.

Теперь сооружения из металла и пластика, набитые ветками, попадались все чаще и чаще. Я вдруг вспомнил двух «девочек», которых мы видели на опушке леса рядом с полем, – тех, что так напомнили мне Бриджит и Лизу. Интересно, они собирали ветки для гнезд? Последние, кстати, после слов Индиго действительно казались похожими на плетеные матрасы.

Птичья тема никак не хотела меня отпускать.

– Рядом с моим родным городом был здоровенный утес, – начал вспоминать я, – голая скала, в которой один из первых колонистов вырезал ступеньки до самой вершины. И построил себе там дом.

Каждый шаг давался теперь легче. Я как будто сам всплывал вверх… или это голова порывалась уплыть, позабыв о теле? Сам того не замечая, я то и дело отклонялся в сторону и чувствовал, что меня шатает, только когда задевал плечом стену или бедром перила лестницы. Наверное, так действовала сила инерции.

Но легкость была обманчива и крайне опасна: если не удержаться и упасть, быстро вспомнишь, что там, внизу, притяжение сильнее.

– А когда он умер, там устроили национальный парк, – продолжал я. В ступенях то тут, то там попадались прорехи: должно быть, «дети» растащили решетки для своих гнезд-матрасов. Но мне это не мешало: я с легкостью их перескакивал. – Можно было подняться на самый верх утеса и поглядеть на орланов, которые там гнездились. Мы с сестрой как-то раз перелезли через ограждение и забрались прямо в гнездо. Оно было огромное! Мы уселись в самой середине, и вокруг еще было полно свободного места. Это гнездо пустовало, и мы не боялись потревожить птенцов.

– Шон, – сказала Тамара, – я понимаю: «дети» нас уже засекли, и тишину можно не соблюдать. Но, может, прекратишь сотрясать воздух? Силы лучше тратить на подъем.

– Я же вроде и так поднимаюсь, – возразил я.

Хотя… переводить дыхание действительно становилось все тяжелее: начинало мутить, а шахта продолжала сужаться. Платформы и вправду кончились, осталась только бесконечная витая лестница, и та делалась все круче и круче. Наверно, когда тебя закапывают в землю, тоже чувствуешь себя невесомым, подумал я. Никуда не падаешь, просто вокруг тебя плотно-плотно трамбуют почву. Ну, может, слегка завалишься в какую-нибудь сторону, вот как сейчас сила инерции неустанно подталкивала меня к обрыву.

Но Огнеглазке я не собирался признаваться, что согласен с ней. Копам вообще не надо давать понять, что они правы, это слишком раздувает их самомнение.

– Так вот, кто-то нас там заметил и сообщил в город. Нам не разрешили самостоятельно выбраться и спуститься по лестнице в скале. Пришлось сидеть и ждать, пока подойдут спасатели с веревками и сетями и вытащат нас.

Бриджит, наверное, все же обрадовалась, когда бригада спасателей явилась со всей своей амуницией. Пожалуй, не меньше, чем когда мы залезли в гнездо. Уж больно она боялась идти назад – чтобы добраться до безопасной лестницы, надо было попрыгать по крошечным уступам. Я бы мог, конечно, ее уговорить, но не хотел. А еще мог сбежать без нее, но не бросать же ее было там одну! Вот мы и сидели вдвоем в гнезде. Эти воспоминания – такие живые и яркие, словно я вновь перенесся на Кийстром. Веселый солнечный день, такой светлый по сравнению с бесконечным мраком корабля. Залитые теплым светом поля, далекое море и две бледных луны Кийстрома рядом с солнцем. Бриджит сидит в гнезде, свитом из веток и каких-то цветных шнурков, и смотрит в синеватую воздушную дымку за краем утеса. Ветер треплет ее светлые волосы, они рассыпаются по лицу, закрывая его.

Снова закрывая, как всегда.

– Утес Даррингтона? – вдруг спросил Индиго.

Я шагнул мимо очередной ступеньки. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что виной тому было полное отсутствие решетки на ней, а вовсе не моя невнимательность. Ну почти. Хорошо хоть, гравитация здесь совсем ослабела, и я легко удержался.

– Да, так его называли, – тихо ответил я, – а откуда вы знаете?

– Утес Даррингтона находится рядом с Итакой.

– Да, это мой родной город, я там вырос.

Тамара перестала остервенело лезть наверх. Замерла.

– Так ты был там, – медленно произнесла она, и мне тоже пришлось тормознуться, чтобы не врезаться в нее. – Я имею в виду, в эпицентре конфликта во время высадки Посланников.

Я не понимал, почему у них обоих такой ошарашенный вид.

– Вы же давно знали, что я с Кийстрома.

– Итака – единственный город, который был захвачен, – сказал Индиго абсолютно безразличным тоном. Но это было настойчивое, агрессивное безразличие: он словно старался упихать под него, как в тесную коробку, какие-то эмоции, а они не помещались, лезли наружу. – После этого все остальные города сдались без боя. Но Итака была полностью уничтожена.

Итака была полностью уничтожена…

Голос Огнеглазки звучал глухо и как-то странно, словно я его слышал сквозь пленочный пузырь:

– Я и не думала, что там кто-то выжил.

Итака была полностью уничтожена. Улицы горели, вдалеке кто-то кричал – а в остальном было тихо. До жути тихо. В первый час, когда все началось, а я спрятался где-то на полпути между домом и школой, конечно, стоял оглушительный грохот. А потом все утихло. Там и тут, конечно, раздавались крики ужаса, но потом снова наваливалась тишина. Такая, что казалось, я здесь один живой, на этих мертвых улицах…

– Выжили очень немногие, – еле слышно прошептал Индиго. – Большую их часть отправили обратно на Марию Нова.

– А остальные жители Кийстрома? Их тоже переселили? – поинтересовалась Тамара.

– Нет. Им позволили остаться на планете, вернули их прежние дома, где они и живут до сих пор. Власть передана Посланническому правительству. Ни одной битвы на Кийстроме больше не было, так что пострадала только Итака. Выжившие, которых мы нашли…

– Хватит, – прохрипел я. Сам себя толком не услышал – дыхание оглушительным свистом отдавалось в ушах. Но наверно, было достаточно громко: они меня услышали и заткнулись.

Дышать действительно было все тяжелее. Наверное, оттого, что воздух стал разреженный, – отчего же еще? В горах ведь то же самое: чем выше поднимаешься, тем труднее дышать. Я лез вверх по витой лестнице внутри вращающегося колеса, и от этого двойного вращения уже не очень понимал, где верх, где низ. Еще хуже делалось оттого, что ноги больше не чувствовали крепкой опоры. А шахта все сужалась и сужалась, если так пойдет и дальше, подумал я, придется упираться руками в ее стены. А потом и для этого станет слишком тесно.

В одном из ближайших гнезд сидел «ребенок». Весь подобрался и все равно еле-еле умещался на своем узеньком «матрасе». Да уж, не сравнить с просторными гнездами орланов.

«Дети» расселись на ступеньках позади нас, столпились в нишах стен. И глядели, глядели, не сводя глаз.

– Кто-нибудь обратил внимание, – сказал я, с трудом узнавая собственный голос, – что их тут, кажется, опять прибавилось?

– Просто лезь, не останавливайся, – долетел голос Тамары как будто очень издалека.

И мы лезли. Лезли и лезли, а лестница все сужалась. Вскоре я начал задевать пальцами ступени с противоположной ее стороны в поисках хоть какого-то свободного пространства. Ярус за ярусом его становилось все меньше, но мы упорно лезли вверх. Сила притяжения уже так ослабела, что теперь почти не приходилось отталкиваться ногами от ступенек, достаточно было цепляться за поручни. И отовсюду, с расстояния вытянутой руки, на нас глядели «дети».

Тамара резко остановилась. Я был так сосредоточен на сужающейся лестнице и своем головокружении, что чуть не врезался в нее. Открыл было рот спросить, в чем дело, но тут увидел: винтовая лестница кончилась. Дальше надо было подниматься по навесной, узенькой и такой длинной, что ее конец терялся где-то высоко-высоко.

Но хуже всего было то, что шахта здесь совсем сужалась, превращаясь в трубу, узкую и тесную, словно гроб.

46. Мамин платяной шкаф

Однажды меня заперли в мамином платяном шкафу. Не очень надолго, и я это полностью заслужил. Мама никогда не любила выбрасывать вещи, уйму всего хранила «как память». Теперь я ее понимаю гораздо лучше, чем тогда. Вся память о ней осталась там, на Кийстроме, и превратилась в пепел. Иногда я жалел, что не удалось взять с собой хоть маленькую коробочку каких-то вещей. Но если бы удалось, это были бы чьи-то чужие воспоминания, не мои.

Я и до этого не любил тесные помещения, а уж потом – тем более. Многочисленные коробки с мамиными воспоминаниями давили со всех сторон, не давая даже развернуться. Но я все равно как-то умудрился и забарабанил в дверь, сперва ругаясь, потом умоляя Бриджит или хоть кого-нибудь выпустить меня.

Было тесно и темно. Я стоял на обеих ногах и не мог отделаться от мысли: а в гробу так же себя чувствуешь? Тоже ведь темное замкнутое пространство. А вдруг я уже в нем? С этой мыслью я бешено замолотил изнутри в дверцу, пока кто-то ее не открыл и я не вывалился наружу.

* * *

Я стоял на ступеньке чуть ниже Тамары, упираясь бедром в перила, а противоположным плечом – в стену. Уже здесь было слишком тесно, слишком узко. Насколько она длинная, эта навесная лестница? Ладно еще долго подниматься, когда вокруг просторно, как в основании шахты. Или проползти буквально пару футов по крошечному лазу вроде тех, что так любит лейтенант. Но лезть в такую душегубку на высоту больше собственного роста? Вот дерьмо…

Тамара подняла фонарик, посветила на хрупкую лестницу в узкой трубе. Нахмурилась.

– Ну да. Гравитация уже ослабела настолько, что подниматься по обычной лестнице было бы тяжелее. В микрогравитации навесные лестницы удобнее. Умеешь цепляться ногами за перекладины, чтобы не упасть?

И тут она увидела мое лицо.

– Эй, ты в порядке?

– Да, все нормально.

– Не похоже.

Тамара окинула меня оценивающим взглядом, как автомеханик – барахлящую машину. Да я на нее и смахивал – изможденный, жалкий, еле шевелящийся. И назад не вернуться: слишком далеко и слишком много опасных тварей.

– Справишься? – спросила она.

Сама боится высоты и все же без колебаний лезет вверх – потому что другого пути нет. Вот так же мне пришлось продираться через полузаваленный тоннель вместе с Индиго и другими Посланниками: двигайся вперед, или умрешь.

Вот только он был гораздо, гораздо короче. И рядом был Бенни. И Квинт, при которой трусить было стыдно.

А сейчас из нас троих трусил я один. И вместо Бенни рядом были чужаки. Если я упрусь и не полезу, они заставят меня силой. Или выпытают, где Философский Камень, а потом просто бросят здесь. А назад нельзя: там «дети» и черт знает что еще.

– А что, у меня есть выбор?

Тамара нахмурилась еще сильнее.

– Я пойду первой, – сказала она, – не отставай. Над нами двигатель, поднимемся туда – и полпути пройдено.

Только полпути… Может, лучше бы сенатор взорвал мой имплант прямо сейчас и избавил от мучений? Тогда и лезть не придется.

Тамара начала подниматься. Сначала я видел ее ноги от колен и ниже, потом только ступни. Потом и они исчезли, только подошвы звякали по металлическим перекладинам. Собственное дыхание снова оглушительно свистело в ушах, как несколько минут назад, когда они заговорили про Итаку. Вот вспомнил, и стало еще хуже.

А может, не только в ушах шумит? Может, это эхо идет от моего дыхания по узкой длинной трубе? В такой близости от центра корабля я физически ощущал его вращение и надеялся только, что Огнеглазкина походная каша удержится в желудке.

Ноги, казалось, просто не желали двигаться.

– Эй, Индиго, может, включите фиолетовый? – в шутку попросил я Посланника, бесшумно поднявшегося по последним ступеням и стоящего позади меня. – Я почувствую угрозу и полезу быстрее.

– Значит ли это, что страх перед Первой заставил вас тогда спуститься в тоннель? – поинтересовался он. Обычно тихий голос в здешней тесноте звучал чуть громче.

Да не столько Первой я боялся, сколько того, что она может сделать с Квинт, если та откажется лезть. Я тогда сознавал, что, если не двинусь дальше, Индиго может меня убить. Но мысль о том, что Первая угрожает смертью Квинт, стала почему-то гораздо более сильным стимулом.

Я шагнул под лестницу, поднял глаза на поднимающуюся Тамару. Труба была даже теснее, чем мне казалось. Вот лейтенант потянулась к следующей перекладине и ударилась локтем о стену. Вот чуть отклонилась назад, чтобы глянуть вверх – и ее волосы, развеваясь в микрогравитации, темным ореолом окутали голову и задели тоннель.

Нет, подумал я. Не могу. Там же нет воздуха! Я и здесь-то дышу тяжело и часто, а в легких его все равно недостаточно.

Индиго вдруг сказал что-то на сестринском.

– Что? – переспросил я. Это было единственное слово, которое удалось вспомнить. И на которое хватило дыхания.

– Первая меня вырастила, – повторил он на кийстромском.

47. Меня можно подкупить, но исключительно языкознанием

– То есть как вырастила? Первая?! Посланница-Ультрафиолет – ваша мать?! – вытаращил я глаза. И тут же спохватился: – Погодите, вы что, владеете кийстромским?

Этот вопрос Индиго оставил без ответа.

– Нет, она мне не мать, – сказал он на сестринском, – у Посланников не бывает родителей. Положите руку на нижнюю перекладину.

– Я… Что?

– Руку, – повторил Индиго, терпеливо и даже как-то ласково, что ли, хотя в лице ничуть не изменился. – На нижнюю перекладину.

Несколько мгновений я ошарашенно молчал, не в силах пошевелиться. Потом протянул руку, положил на перекладину на уровне глаз – первую из многих ступеней вверх – и поднял взгляд. Вот это зря – голова тут же закружилась от вида уходящей в бесконечность лестницы. Тамара тормознулась, очевидно не понимая, почему мы застряли. Но даже не могла повернуть голову и посмотреть, так было тесно…

– У Посланников нет семей, – донесся сзади голос Индиго, спокойный, как глубокое-глубокое озеро. – Я знаю свой набор генов, знаю, у кого сходный и чем мы друг от друга отличаемся. Меня вырастили в инкубаторе вместе с сорока другими Посланниками, но ни они, ни другие носители генов Мары Чжу мне не родственники. Да, – кивнул он, увидев мой потрясенный взгляд, – я знаю, что гены Мары Чжу составляют основу моих.

Я вспомнил ее последнее сообщение, ее потемневшее от горя лицо. Что-то похожее на это черное отчаяние сквозило и в манерах Индиго. Трудно было сказать, в каких именно: лицо-то у него всегда оставалось спокойным и бесстрастным. Но это как с мелодией, которая обрывками долетает издалека: если ты ее уже слышал, то без труда узнаешь. Возможно, Индиго просто по темпераменту меланхолик. У Первой тоже все время был мрачный вид, но может, это естественно, когда тебе несколько сотен лет? Может, как раз от нее он и набрался этой мрачности?

– Но воспитала вас Первая? – переспросил я.

– Уберите фонарик в карман, – велел он вместо ответа, – и положите другую руку на следующую перекладину.

Теперь до меня дошло: он не ответит, пока я не послушаюсь. Я медлил, балансируя, как на острие ножа, между страхом и любопытством, между досадой оттого, что меня считают слабым, и благодарностью за помощь.

Теперь я уже спокойно доверял Индиго свою жизнь – пока действует наш договор, конечно же. Но не мог себе представить ситуацию, когда потребовалось бы что-то другое. Тот род доверия, о котором нельзя договориться.

Примерно такие же ощущения были, когда я впервые взял в руки одну из Огнеглазкиных гранат: когда она взорвется? И взорвется ли вообще? И если да, насколько мощный будет эффект? Теперь узкую трубу озаряли только огни Индиго – послушавшись его, я погасил фонарик. И положил другую руку на перекладину выше.

– Нас последовательно воспитывают несколько разных наставников, давая все необходимые знания, – сообщил Индиго. – Когда мы становимся почти взрослыми, каждого из нас берет под опеку один Посланник и учит в соответствии со своим профилем. Для меня таким опекуном стала Посланница, которую вы знаете под именем Первой.

– Чему же она вас научила?

– Поставьте ногу на лестницу.

Я так и сделал. То, что Индиго рассказывал, действительно было потрясающе – возможно, мне повезло стать единственным, кому открылись такие тайны посланнической жизни! Главное теперь – сосредоточиться на этом, тогда будет легче не думать об узкой трубе, по которой надо карабкаться.

Я поставил на перекладину вторую ногу. И уже без напоминания шагнул на следующую.

– Первая научила меня защищать тех, кто нуждается в защите, – наконец ответил Индиго, теперь уже снизу. Лязгнуло: он тоже забрался на лестницу и начал подниматься…

Нет-нет, Шон, думай о том, что он сказал! А не о том, где он… где мы находимся.

– Она научила меня достигать целей оперативно и в полном объеме, без страха и колебаний. Это даже более важный навык. Я не отдельная единица, я часть системы Мария Нова. Это требует умения достигать цели быстро и качественно.

Ну и дела… Как у них с Тамарой, оказывается, много общего: им обоим знатно промыли мозги.

– А у вас были свои ученики?

– Да, были. Но за последние несколько лет ни одного.

Странное уточнение. И главное, он сам сказал, я не спрашивал.

– А почему?

– Посланнический совет и я взаимно согласились, что так лучше для общего блага.

Нет, подумал я, там наверняка не все так просто. Но зацепок для наводящих вопросов он мне не оставил.

– Поднимайтесь, – велел он.

– Но я же не ваш ученик, – возразил я, хотя уже машинально ухватился за следующую перекладину. Тамара высоко над нами тоже продолжила восхождение, ее шаги гулко отдавались в трубе. Меня передернуло.

– Как вас зовут, Индиго?

– Вы же сами дали мне имя.

– Нет, как вас по-настоящему зовут? Должно же быть у вас имя или какое-то звание? Иначе как бы к вам обращались другие Посланники? Не по цвету же? Тогда было бы множество просто красных и индиго, синих и зеленых. Это не имело бы никакого смысла.

– Мы не называем своих имен посторонним.

– И не надо, – сказал я, – то есть не говорите вслух. Тогда я не смогу случайно назвать вас этим именем при посторонних. Просто промигайте. Ой, а оно вообще произносится вслух? Или существует только на языке света?

– Мое имя можно произнести вслух, – кивнул Посланник. – Существует система транскрибирования, которая позволяет передать звуками слова на языке света. Я не стану учить вас этому, однако предлагаю сделку: если подниметесь с нами по этой лестнице до самого конца, я покажу, как выглядит мое имя на нашем языке.

Я рассмеялся. Ну, точно как зубной врач, который соблазняет упрямого ребенка конфетой.

– Это же подкуп.

– Посланники не занимаются подкупом, – ответил он так угрюмо, что я был почти уверен: шутит.

И мы полезли дальше.

На каждом шаге меня словно тянуло вверх за шкирку и при этом сносило к левой стене, хотя я и старался держаться ровно. Я понимал, что это сила инерции, и все равно трудно было не поддаться панике и отделаться от безумных мыслей: а вдруг стены сами собой начали смыкаться? А вдруг труба становится все уже и уже? Теперь я даже не лез по ней вверх, а скорее полз вперед. Понятия «верх» и «низ» исчезли, как не бывало. Здесь, в этой трубе, больше не было ни конечной точки, ни хоть какого-то притяжения. Голова кружилась, накатывала тошнота, и поэтому я зажмурился и крепко стиснул челюсти. И полез дальше уже просто на ощупь, отталкиваясь ногами и перебирая руками.

И тут под пальцами вместо очередной перекладины оказалась пустота. Я вывалился в открытое пространство. Судорожно нащупал фонарик и, открыв глаза, ошалел от грандиозного простора. Это был центр корабля.

Его, словно кольцом, охватывал технологический проход, огражденный поручнями. Навесные лестницы, точно такие же, как наша, спускались в равноудаленные отверстия в полу. Все шахты выходили сюда, в центр «колеса», под чудовищный двигатель странной, непривычной формы.

Его металл тускло блеснул в луче фонарика. Древняя, давно угасшая сила. Трещины в корпусе заделали агенты Сновидца, свежие «заплатки» блестели на почерневшем от жара корпусе, как серебряные молнии. Но сейчас он, разумеется, был холодный: двигатель не работал уже тысячу лет. С тех самых пор, как Мара Чжу завела корабль на орбиту гибнущей звезды и проследила за тем, чтобы он никуда не делся из этой ловушки. И все равно своим видом он внушал ужас и благоговейный трепет. Когда меня, оглушенного, выкинуло из шахты, я сначала по инерции полетел к этой черной громадине. Но потом траектория начала сама собой изгибаться, возвращаясь к проходу и унося меня вбок от центра. Я барахтался, не понимая, что происходит, и тут меня ухватили за ногу и стащили вниз. Сперва я мячиком отскочил от поверхности, едва опустившись рядом с Тамарой. Луч зажатого в руке фонарика бестолково дергался вверх-вниз. У меня хватило ума уцепиться за один из поручней и наконец зафиксировать себя в относительной неподвижности. В нескольких футах от нас Индиго цеплялся за стену – а может, за пол, поди здесь разбери.

Мы смогли, рассеянно подумал я. Мы добрались! Теперь он покажет мне свое имя.

И уже открыл рот спросить, как вдруг Тамара приложила палец к губам:

– Тссс!

– С чего теперь-то? – не понял я, а потом увидел.

На фоне громадного центрального двигателя, освещенного слабеньким лучом фонарика, двигались тоненькие черные тени, перелетали с места на место. Ползли по стенам, карабкались по потолку.

«Дети». И здесь они.

48. Центр всего

– Слушайте внимательно, – заговорила Тамара очень быстро и тихо, – если поторопимся и не будем шуметь, может, проскочим до того, как они надумают напасть.

Понимать это следовало так: если что, здесь численное преимущество за ними. Я нервно огляделся: множество маленьких теней порхали над нами в невесомости, выписывая причудливые изогнутые траектории. А если все-таки решат напасть? Сможем ли мы отследить их направление и намерение, перед тем как они спикируют нам на головы? Я вздрогнул и вжался в стену.

Порывшись немного в сумке, Тамара вынула один из сухих пайков и, легко замахнувшись, бросила вперед, в сторону двигателя. Пачка медленно поднималась, потом начала отклоняться вбок и опускаться и наконец опустилась на пол у стены чуть позади меня.

– Что ты делаешь? – с трудом выдавил я. Пришлось перевести дыхание посреди фразы – уж очень здесь был разреженный воздух.

– Проверяю силу Кориолиса, – ответила она. – Шон, нам надо перебраться на ту сторону, и мы это сделаем вот таким способом. Напрямую через центр нельзя, там двигатель, придется обходить вокруг. Корабль вращается, но мы, если отпустим стену, будем двигаться сами по себе. Нужно использовать это преимущество. Просто оттолкнись в сторону двигателя. Сначала ты к нему и полетишь, но потом начнет относить в сторону. Как долетишь до «дорожки» и упрешься в стену, хватайся за поручни и повторяй все снова.

– Так и будем прыгать всю дорогу? – скептически уточнил я.

– Это быстрее и проще, чем ползти, – пояснила Тамара. – Давай, за мной.

Она легко оттолкнулась от пола, взмыла над моей головой и через несколько секунд опустилась на «дорожку» уже в нескольких футах впереди. В центре грозно чернел корпус двигателя, единственное место на корабле, где сила притяжения вообще не действовала. Я переступил с ноги на ногу, уперся как следует в пол и прыгнул.

Долгий миг головокружительного свободного падения – и я очень, очень мягко ткнулся в стену. Неуклюже нащупал поручень, и тут Индиго приземлился рядом, грациозно, как птица. Впереди Тамара опять взлетела и сделала сальто в воздухе. Волосы, словно под водой, темным облаком колыхнулись вокруг головы. Твердо встав на обе ноги, я оттолкнулся снова.

Было даже забавно вот так кувыркаться в невесомости. И глядеть на гимнастические этюды Тамары и Индиго.

Но тут луч фонарика выхватил из темноты подо мной бледное личико с черными глазами и раскрытым, переполненным зубами ртом. Я отвлекся, поскольку крепко вмазался плечом в стену, а когда снова глянул вниз, «ребенка» там уже не было.

На самом деле, конечно, был, просто отпрянул и затаился. Пригнувшись и прижавшись к стене, я краем глаза вновь увидел, как призрачные детские тени шарахнулись от света, канули во тьму. И замер, силясь отдышаться.

– Шон, – донесся шепот Тамары. Повернув голову, я обнаружил, что она тоже остановилась: мы достигли другой стороны. – За мной, – скомандовала она, уже забравшись в отверстие в полу. Наверху осталась только голова, все остальное… я сказал бы «скрылось внизу», но «низ» – это там, где есть притяжение.

Эта шахта казалась еще уже предыдущей, Тамара едва-едва туда пролезла. Другого пути не было, я это понимал, но сердце заколотилось еще суматошнее – теперь не только от недостатка кислорода, но и от ужаса.

– Я не… – пролепетал я.

– Можешь, – твердо сказала Тамара, – просто следуй за мной.

* * *

Бриджит в детстве мучили ночные кошмары. Я сам испугался, когда она первый раз заорала посреди ночи. Потом это начало меня бесить: у нас с ней тогда была одна комната на двоих, и она своими воплями каждый раз безжалостно нарушала мой крепкий здоровый сон. Отвратительно, конечно, было с таким равнодушием относиться к страхам сестренки, но таким уж я был.

Примерно через неделю родители, не выдержав, записали Бриджит к психотерапевту и полностью поменяли ее ежевечерний ритуал в надежде, что кошмары отступят. А я спросил: почему она кричит, что ее так пугает?

«В комнате есть тени», – ответила Бриджит. Они двигаются и хотят причинить ей зло. Темные силуэты людей, но не высокие, как родители, а примерно с нее ростом. Они маячат в дверном проеме, прячутся за шкафом, а глубокой ночью выходят и толпятся вокруг ее неподвижного тела, словно плакальщики на похоронах.

И тогда я пообещал, что буду стеречь ее, так что никакие страшные тени и близко не подойдут. Она была слишком маленькая, чтобы не доверять, и сразу успокоилась, но этого было недостаточно. Поэтому теперь я каждый вечер перед сном отвлекал ее от тревожных мыслей: то поддразнивал, то убаюкивал. То есть делал почти как Индиго: рассказывал всякие истории и открывал разные секреты в обмен на согласие пойти спать. В общем, защищал сразу двумя способами. И постепенно ее ночные кошмары сошли на нет.

Что до меня, то я потом долгими ночами лежал без сна и глядел на тени за шкафом. И в какой-то момент уже мог поклясться: они дрожат, колеблются и тянутся к моей сестре.

* * *

«Дети» скользили мимо нас, подбираясь, как те черные тени, все ближе и ближе. Но уверенный голос Тамары помог успокоиться – я прямо почувствовал, как сердце забилось ровнее.

– Насчет имени Индиго придется тебе потерпеть, – сказала она. – Там, внизу, будет безопасно. Ты смог подняться по той лестнице, значит, сможешь и спуститься по такой же. Я пойду первой, расчищу путь, если что. Просто ставь ноги туда же, куда я, и спускайся только на одну ступеньку зараз. И не думай ни о чем, кроме следующего шага.

Индиго, бледно мерцая огнями, опустился на четвереньки в ожидании своей очереди.

– Ты, однако, умеешь уговаривать, – заметил я, стараясь думать только о следующем шаге. Дышать по-прежнему было тяжело, но больше ничего от меня не требовалось – только вдыхать достаточно кислорода, чтобы хватало сил двигаться.

– Ну, я же почти одна вырастила своих сестер, – сообщила она. И я наконец погрузился во мрак следом за ней.

Сердце тут же попыталось пуститься вскачь. Я сглотнул, сделал следующий шаг. И спросил:

– Серьезно?

– Серьезно. Отец постоянно работал, а мать… ну, не заморачивалась. Нет, она всегда была рядом, просто не умела заботиться о детях. Я сама поддерживала чистоту в доме, следила, чтобы все вовремя ходили в школу, делали домашние задания и все такое. Поэтому младшие, когда им было что-то нужно, обращались ко мне чаще, чем к маме.

– Вы идеально подходите для службы в Республиканской армии, – сказал где-то наверху Индиго. Странным таким тоном, словно поддразнивал… Нет, это у меня, наверное, что-то сделалось со слухом.

– В армии мне, помимо прочего, предложили бесплатно получить высшее образование. То есть оплатить учебу, чтобы родителям не пришлось выкладывать последние сбережения, – продолжала Тамара. – У нас-то в Терре Нова нет личных наставников.

Зато есть семьи, подумал я. Индиго категорически отмел предположение о родстве со знакомыми ему Посланниками. И прозвучало это очень одиноко.

Но начать самостоятельную жизнь, ради блага близких отказавшись от семейной поддержки, – это тоже одиночество.

– Ты не жалеешь?

– О чем? Что пошла служить? Что застряла здесь на пять лет, зная, что сестры наверняка уже меня оплакали? Нет смысла жалеть о том, что случилось, надо просто взять себя в руки и действовать. Смотри под ноги, Шон, – добавила она. И вдруг я покачнулся: перенес вес при следующем шаге, но вместо перекладины наступил на твердую дребезжащую поверхность. Чуть не потерял равновесие, но Тамара подхватила меня, удержала за бока.

Навесная лестница кончилась, я стоял на верхней площадке винтовой. Обернулся, включил фонарик. Тамара была тут как тут, стойкая, непоколебимая, как изваяние.

Какая она все-таки уравновешенная, подумал я. Как корабельные весы на грав-датчиках – безошибочно улавливающие гравитационное поле помещенного внутрь объекта сквозь всю тряску, болтанку, а то и сбоящий антиграв… Но меня не переставала поражать ее адекватность. Нет, нервное расстройство, конечно, есть – одно требование четыре раза проверять пустой коридор чего стоит! Не удивлюсь, если она и пули в пистолете регулярно пересчитывала. Но все самые здравомыслящие люди, которых я знал, были похожи на нее – вот этой способностью хладнокровно действовать, невзирая на обстоятельства.

– Подвинься, а то Индиго некуда наступить, – сказала она и потянула меня за рукав. В следующий миг спустился и Посланник, сияя бледно-голубым.

Едва встав на ступеньку, он повернулся ко мне. Поднес руку к шейному кольцу и нарочито медленно воспроизвел кнопками световой сигнал. От бледного к яркому, словно цветок раскрывался. И потом два коротких, резких – как удары сердца.

Его имя.

Закончив, он опустил руку.

– Сам цвет здесь не имеет значения, для имени можно использовать любой.

Потрясающе!

– То есть цвета только выражают форму вежливости, а сами по себе ничего не значат?

– Именно так, – кивнул он. – Синий обычно используется для нейтрально вежливых конструкций в беседе с незнакомцами. Чем ближе к красному, тем более неформальная фраза – или менее вежливая, смотря по обстоятельствам. Фиолетовый – это уважительное обращение.

– А если собеседников больше семи? – поспешил я спросить, пока Посланнику не надоело удовлетворять мое любопытство. – Как тогда…

– Вот дерьмо, – прошипела Тамара таким тоном, что я немедленно умолк и обернулся посмотреть, в чем дело.

Внизу, на каждой ступеньке, толпой стояли «дети». Еле различимые в слабеньком свете фонаря, не мигая они глядели на нас снизу вверх, живой стеной преграждая путь.

49. Чертовы детки!

– Вот дерьмо, – согласно повторил я, ибо это слово полностью отражало ситуацию. Индиго промолчал.

– А как будет «дерьмо» на языке света? – спросил я. Тамара уже тянула дубинку из импровизированного чехла, пристегнутого к спине.

Посланник покачал головой:

– В нашем языке нет бранных слов как таковых.

Прелесть какая.

– Ну, хоть какие-то неприличные слова должны быть?

– Слово становится приличным или неприличным в зависимости от того, как его произносят.

– Вам бы, Индиго, стоило научиться ругаться, – сказала Тамара, осторожно спускаясь еще на одну ступеньку и держа дубинку наготове, – говорят, помогает унять боль и тревогу.

– Может быть, позже, – кивнул Индиго и быстро протиснулся мимо. На узкой лестнице было трудно разминуться, он чуть не впечатал меня в стену. Вырвался в авангард и встал на нижней ступеньке, прикрывая нас. Я опасливо выглянул из-за плеча Тамары и спросил:

– Как будем пробиваться?

Индиго вытащил нож.

– Ну что ж, – выдохнул я, и он шагнул вперед.

Ближайший к нам ряд попятился. «Дети» заскакали вниз по лестнице, шипя и щерясь. Индиго в блеске огней и с грозно воздетым клинком погнал их дальше, а мы шли за ним, спускаясь все ниже и ниже. «Дети» продолжали отступать, и я успел подумать, что у нас есть шанс добраться до цели.

Но потом случайно скользнул взглядом по стене и увидел, что она буквально испещрена нишами. И в каждой сидят «дети», сверлят нас угольно-черными взглядами. Потом оглянулся назад – и там успели собраться несколько штук. Некоторые сидели на верхней ступеньке и глядели нам вслед. Из-за избытка зубов их щеки казались надутыми.

Я перегнулся через перила и глянул вниз: витая лестница уходила далеко-далеко, постепенно растворяясь во тьме. Бесконечные крутые ступени перемежались квадратными площадками.

Нам не дойти.

Одна площадка, почти под нами, сильно выдавалась вперед, к центру шахты. Передвинув сумку с плеча на живот, я принялся рыться в ней в поисках веревки. Точно видел, но в куче всякой всячины, как попало наваленной внутри, найти что-нибудь, да еще в темноте, было нереально. Если б сама Первая каким-то образом умудрилась там спрятаться, я бы и ее не нашел.

В конце концов пришлось сдаться.

– Эй, Огнеглазка! – окликнул я. – У тебя веревка есть?

– Зачем тебе? – спросила та, уже роясь в своей сумке. Из-за моей просьбы ей пришлось опустить голову и перестать смотреть по сторонам. Это было небезопасно – но между нами и «детьми» по-прежнему стоял Индиго. Стоял так неподвижно, что один, расхрабрившись, зашипел сквозь зубы и стал покачиваться с пятки на носок: готовился к прыжку. Я посветил туда, и в луче фонарика моментально застыли еще двое, которые как раз подбирались поближе.

Тамара уже доставала веревку из своей идеально упакованной сумки. Застегнула молнию и переспросила:

– Так для чего тебе веревка?

Я принял из ее рук небольшую бухту, размотал и перекинул один конец над перилами. Веревка, крутясь, начала опускаться, заметно отклоняясь в сторону под действием силы Кориолиса – спасибо Тамаре, я вспомнил, как она называется. И через некоторое время свилась кольцами на выступающей площадке несколькими ярусами ниже.

Тамара вытаращила глаза.

– Здесь нам все равно не пройти, – пояснил я, и один «ребенок» сделал еще шаг к Индиго. Тот бросился на него, стремительный, как кобра, взмахнул ножом, и «ребенок» отпрянул. Сощурил влажные черные глаза, спрятал за спину окровавленную руку.

– Дай мне, – велела Тамара, отбирая веревку. Частично вытянула обратно и соорудила что-то вроде скользящей петли. – Там их тоже полно, – сказала она, глянув вниз, – я спущусь первой.

«Дети» становились все смелее, Индиго сделал еще выпад вперед, отгоняя очередного.

– Побыстрее, если можно, – попросил он.

Огнеглазка уставилась вниз: до площадки было далеко-далеко. Я хлопнул ее по плечу.

– Не бойся, Огнеглазка, у тебя получится! А я сразу за тобой.

Она странно посмотрела на меня и вдруг рассмеялась. Всунула ногу в петлю, легко перемахнула через перила и с ловкостью профессионала заскользила вниз.

Я развернулся, и вовремя: «ребенок» уже тянулся грязными ручками к моей сумке.

– Нельзя! – сказал я и, махнув на него фонариком, крепко задел по голове. «Ребенок», пошатываясь, отступил.

– Ой, прости! – сдавленно охнул я: он упал на лестницу и оцепенело на меня пялился. – О боже! Ну прости, я…

Он бросился. Тупые зубы схватили мою руку и очень крепко сжали.

Если б меня спросили, у какой твари самый опасный укус, я назвал бы, например, змею или собаку – в общем, существо, способное впиться зубами глубоко в плоть. Но когда на коже сжимаются человеческие зубы, сразу понимаешь: они идеально приспособлены, чтобы разжевывать мясо и грызть морковку. А для этого нужна сила челюстей, которой хватит, чтобы раздробить, например, фалангу пальца. В мою руку «ребенок» вцепился далеко не так сильно, но я тотчас ощутил: эти зубы при первой возможности легко доберутся до моих костей и разгрызут их.

Тут меня ухватили за запястье и саданули им о перила. «Ребенок» с омерзительным хрустом врезался в них и разжал челюсти. Инерция отбросила его за ограждение лестницы, и он упал в шахту.

– О боже, – выдохнул я, со смесью ужаса и облегчения глядя, как маленькое тело кувыркается ярусах в семнадцать внизу и бьется о перила. Я прижал к груди свою покусанную руку, и тут же накатила тошнота.

– Спускайтесь, Шон, – мягко велел Индиго, держа клинок наготове. Кольцо вокруг него сужалось.

В руке пульсировала боль. На коже остались вмятины от зубов, и я не был уверен, что смогу сжать кулак. Но ничего не оставалось: я схватился за веревку, затянул петлю, как делала Тамара, и шагнул в пустоту.

Сначала держался с трудом: веревка выскальзывала, ссаживая кожу на ладонях, но потом удалось-таки всунуть ногу в петлю и закрепиться. Я торопливо начал спускаться, понимая, что Индиго остался наверху один и не сможет оттуда выбраться, пока я не окажусь внизу.

Наконец подошвы громыхнули о нижнюю площадку.

– Доставай нож, Шон, – сразу же скомандовала Тамара. Обернувшись, я увидел ее с поднятой дубинкой, а напротив – трех «детей», по-змеиному вытянувших вперед шеи. Один поглядел на меня и зашипел.

Выпутавшись из веревки, я протянул руку к ремню, нащупал рукоять висевшего там ножа. И едва успел его достать, как «дети» кинулись на Тамару.

Она не хотела их бить. Намеренно замахивалась и отдергивала руку. Не хотела – и они это знали. Вот подобрались поближе, все одновременно, и один, поднырнув ей под руку, впился зубами в бедро.

И тут у нее словно что-то переключилось в голове: схватив маленькую «девочку» за волосы, она отодрала ее от себя, швырнула на пол, замахнулась дубинкой. «Дитя» еще успело зашипеть, а потом тяжелая колотушка врезалась ей в лицо, разбрызгивая плоть и дробя кости.

Индиго мелькнул в воздухе падающей звездой, изящно приземлился и тут же взметнул клинок. Двое оставшихся «детей» упали, истекая кровью, а Индиго прошел между ними, хладнокровный, безжалостный, смертоносный, как и положено Посланнику. Позади него осталась лежать маленькая «девочка» со светлыми волосами и кровавым месивом вместо лица.

50. Мертвецы из прошлого

Мы не на Кийстроме, повторял я про себя. Не на Кийстроме, и Бриджит убил вовсе не Индиго. Я знал, что это был не он. Я знал это.

– Молодец, – выдохнула Тамара, хлопнув меня по плечу, – хорошо придумал с веревкой. А теперь пора убираться отсюда.

Индиго, стоя среди трупов, поднял взгляд. Я услышал прерывистый топот вверх по лестнице, глянул туда и увидел около сотни маленьких фигурок. Черные глаза неотрывно следили за нами.

Я двинулся вниз вслед за Тамарой. По мере спуска гравитация усиливалась, а голова от этого почему-то кружилась не меньше, чем на подъеме, когда она слабела. Но теперь в спину как будто толкали чьи-то руки, помогая идти.

Несколькими ярусами ниже, когда толпа «детей» осталась позади, со мной поравнялся Индиго.

– Вы в порядке? – спросил он.

Разгорающийся огонек – так наливаются цветом раскрывающиеся лепестки, – а потом две вспышки, короткие, как удары сердца. Теперь я знал его имя. А еще знал, что он не всегда был вот таким: холодным, сдержанным, бездушно-практичным. Это Первая его так воспитала. Интересно, каким бы он стал, если б не она?

Я хотел ответить «да», но вместо этого почему-то сказал:

– Мою сестру звали Бриджит.

Услышав это, он изменился в лице. А я как будто глянул в зеркало. Было уже не важно, как ему удалось ощутить мою боль, мое горе. Не имело значения даже то, что мою сестру оплакивает Посланник. Главное, он оплакивал. Нарастающая яркость, двойная вспышка.

– Бриджит Рен… – задумчиво произнесла Тамара. Я не стал ее поправлять и объяснять, что мы с сестрой носили фамилию Харт, а не Рен. – Хорошее имя. Пойдем, Шон, дальше будет легче.

* * *

И она не солгала. Думаю, Огнеглазка редко лгала, чтобы кого-то подбодрить. Возможно, могла солгать по долгу службы. Или младшим сестренкам во время поездки, когда те спрашивали, долго ли еще. Но только чтобы рассеять мою тревогу – вряд ли.

На ближайшей площадке мы еще немного отдохнули, потом двинулись дальше. Огнеглазка опять-таки была права: путь через центр корабля, сколь угодно трудный, был гораздо короче, нежели по его окружности. В шахте еще оставались «дети», но они благоразумно отсиживались в нишах, провожая нас взглядами.

Внизу гравитация наконец стала действовать как положено, и это немного успокаивало. Правда, тревожила вероятность новой встречи с манекенами. В какой-то момент сзади вроде бы мелькнула детская фигурка, юркнула за какую-то дверцу и затаилась. А может, просто почудилось. Я не стал говорить остальным – если бы опасность действительно была, Индиго бы уже среагировал.

Но не успели мы толком отойти от устья шахты, как он вдруг остановился.

Нет, я этого не услышал: Индиго ступал так тихо, что на слух практически невозможно было определить, идет он сзади или нет. Однако за время нашего совместного путешествия я уже как-то подстроился к нему, научился чувствовать. Вот и сейчас ощутил, что его сзади нет. Сразу же остановился, обернулся и увидел, что он застыл посреди коридора, напротив открытой двери в какое-то помещение. Что там внутри, я разглядеть не мог. Синие огни озаряли лицо Посланника, искаженное потрясением, болью и яростью. Так зарево городских огней подсвечивает черные ночные тучи.

Не говоря ни слова, он шагнул через порог.

– В чем дело? – спросила Тамара, но я, не отвечая, поспешил следом.

И обнаружил его в самом центре небольшого зала, среди резервуаров с каким-до древним, неизвестным составом. Он поочередно осматривал их, медленно поворачиваясь на месте. Что же там такое, подумал я, и посветил на ближайший контейнер.

Когда мозг наконец осознал, что плавает в этой мутной жидкости, сердце тяжело и болезненно садануло о ребра.

Во всех контейнерах были законсервированные трупы. И каждый принадлежал Посланнику.

51. Подопытные образцы

Ошибиться было невозможно, даже несмотря на мутную жидкость и такое же стекло. В одном резервуаре к нему прижималось лицо со скулами узнаваемой формы, в другом – характерно узкая ступня. Тела выглядели непривычно хрупкими для существ, способных выжить в вакууме, легко перенести большую кровопотерю и удары тупыми предметами, переломавшие бы ребра, например, мне.

Индиго остановился у ближайшего контейнера. Его огни подсвечивали жидкость внутри, и она казалась голубоватой. Медленно, шаг за шагом, он подходил все ближе и остановился почти вплотную. Жидкость в контейнере медленно циркулировала, и труп, жутковато вращаясь, повернулся профилем к Индиго, будто отражение в зеркале отвернулось.

– Удачные экземпляры, – прокомментировала Тамара.

Индиго даже не дрогнул – в отличие от меня.

– Вот сейчас обязательно глумиться? – не выдержал я.

– Я не глумлюсь, – ответила она, все-таки покосившись на Индиго. – Я говорю как есть. Это действительно удачные экземпляры, иначе зачем было их консервировать?

– Лейтенант Гупта, ваша способность эмоционально абстрагироваться поистине восхищает, – сказал Посланник, по-прежнему неотрывно глядя на профиль и закрытые глаза мертвого собрата в контейнере.

– Странно, что у вас ее нет, – отозвалась Тамара, – это же вроде визитная карточка Посланников?

Ну, нашла что ляпнуть тому, кто смотрит на мертвого сородича. Я направил луч фонарика ей прямо в глаза, а потом подсветил себе лицо, чтобы Тамара хорошо разглядела его красноречивое выражение.

Как и следовало ожидать, ее это ничуть не смутило.

– Он устроил резню в твоем родном городе, – напомнила Тамара, – это что, не повод эмоционально абстрагироваться? Я не пытаюсь вас судить, Индиго, я просто хочу понять.

– Посланники меняются, хоть и медленнее, чем люди, – тихо сказал он. – Многое из того, что произошло, не должно было случиться никогда.

Я не очень понял, что он имел в виду. Глянул на Тамару и обнаружил, что она одновременно обернулась ко мне, аж рот приоткрыв от удивления. Похоже, восприняла его слова совсем иначе, нежели я.

А Индиго все стоял и стоял, неотрывно глядя на контейнер, озаряя голубоватым светом лицо своего мертвого собрата. Для существа, которому несколько сотен лет, он выглядел сейчас очень молодым. И очень одиноким.

– Мара Чжу жалела об этом, – вырвалось у меня. Индиго чуть дернул головой, как будто хотел обернуться, но в последний момент удержался. – В конце концов она поняла, что натворила, и попыталась хоть как-то исправить. Нет, я не считаю, что она правильно поступила, утаив все это. Такие вещи нужно обнародовать. И помнить, как бы тяжко и стыдно ни было. Тогда те ужасы, которые здесь творились, больше никогда не повторятся. Но я хотел… хочу сказать другое: те, кто вас создал, не испытывали к вам ненависти. Нет, они сожалели.

– Мне нет дела до того, что обо мне думали Мара Чжу и другие ученые, – отстраненно произнес Индиго.

Я просто хотел его утешить. Но толком даже не понимал, что именно его расстроило. Потому что сам был рядом с ними обоими так же одинок. Словно три островка в огромном океане, мы тонули в этом одиночестве, каждый сам по себе.

И вот теперь между этими островками робко протянулись тоненькие, хлипкие веревочные мосты.

– Мара Чжу не должна была скрывать правду о том, что здесь произошло, – поддержала меня Тамара. – Но она слишком зациклилась на чувстве вины за то, какую роль в этом сыграла, чтобы подумать еще и о мертвых. Однако если бы опыты по созданию Философского Камня провалились, это был бы конец для человечества. Индиго, мне очень больно это признавать, но, если бы не Посланники, люди не выжили бы в первые века колонизации.

Уж на что Индиго иной, но Огнеглазку я иногда понимал еще меньше.

– Хочешь сказать, это оправдывает все, что здесь произошло?

– Этого не должно было случиться, – кивнула она, – и все же случилось. Я не знаю, какой была бы жизнь людей, если бы Посланников не существовало. И поэтому не могу с чистой совестью сказать, что мне жаль. В любом случае нет смысла мучить себя мыслями о прошлом. Единственное, что в наших силах сейчас, – не допустить, чтобы это повторилось.

– Лейтенант, а что, по-вашему, произойдет, если эти данные получит республиканское правительство? – спросил Индиго, кончиками пальцев коснувшись резервуара, словно проверяя температуру стекла. – Я полагаю, ровно то же, что и раньше.

– Эти данные можно использовать не только для создания Посланников, – возразила Тамара. – Я много чего видела здесь, на корабле. Что бы там ни было в данных по Философскому Камню, с их помощью мы сможем бороться с болезнями, лечить раны и другими способами менять жизнь людей к лучшему. А еще – защищать их от ваших сородичей. А что будет, если эти данные достанутся вам, Индиго? Вы так и не сказали, для чего ищете их, но ведь наверняка хотите с их помощью стать еще сильнее! Иначе бы не явились сюда. Что, по-вашему, предпримет Мария Нова, укрепившись еще больше?

– В посланническом правительстве, как и в вашем, есть противоборствующие фракции. Не все мы хотим войны.

– И какая фракция обычно выигрывает?

Я так вцепился в фонарь, что пальцы онемели. Совсем недавно они уже спорили на эту тему и чуть не поубивали друг друга в процессе. Но сейчас, несмотря на то что Тамара говорила на повышенных тонах, в ее голосе не было ярости. А Индиго спокойно и даже доверчиво повернулся к ней спиной.

– Мара Чжу виновата только в одном: в том, что сделала, столкнувшись с провалом, – сказал Индиго. – Она не довела дело до конца. Нужно было уничтожить и данные, и образцы. Но вместо этого она позволила забрать с корабля эмбрионы Посланников и не смогла уничтожить все копии данных по Философскому Камню. Те, кому ради этих результатов пришлось страдать и умирать, должны обрести покой. Нельзя, чтобы теперь какие-то ученые рылись в их данных, как стервятники в мертвой плоти. Но моему народу эти данные необходимы – без них не удастся завершить то, что начали наши создатели. В свете того, что Мара Чжу сделала и что сделать не смогла, уже не важно, Шон, что она к нам чувствовала. Что до вас, лейтенант, я понимаю, для какой благой цели вам нужны эти файлы, но цена, что заплачена за них, слишком высока.

Из того, что он сказал, я понял немного. Мог бы понять и больше, но это все равно что сидеть и складывать заново разбитый витраж: да, в итоге узор сойдется и будет обозначать то, что должен, но я знаю, что при этом изрежу в кровь все пальцы.

И все же его слова опять заставили меня вспомнить Кийстром.

Индиго, не отводя глаз от трупа в резервуаре, отступил на шаг назад, расправил узкие плечи. Положил ладонь на шейное кольцо и несколькими нажатиями сгустил цвет до фиолетово-черного. А потом замигал в каком-то странном, гипнотическом ритме. Тело в мутной жидкости продолжало медленно вращаться. В рваном, дергающемся свете казалось, что оно на время вновь обрело утраченную жизнь и жаждет повернуться так, чтобы взглянуть Индиго в глаза.

– Что это было? – спросил я, когда все кончилось.

Индиго опустил руку. Его шейное кольцо все еще мерцало темно-фиолетовым.

– Традиция.

Он не сказал «молитва», но уж ее я узнаю в любой форме. Вспомнилось, как я воздал последние почести чьим-то неупокоенным костям, еще в самом начале нашего безумного похода. И как Индиго тогда встал на колени рядом и протянул мне руку.

– Вам нужен кто-то еще, чтобы сделать все правильно?

Его взгляд впился мне в лицо, пронзительный, непроницаемый. А потом он обхватил за запястье мою руку с фонарем и поднял вверх.

– Вот так, – тихо сказал он и промигал какую-то фразу: часть четверостишия на языке света. Я, как мог, повторил, хотя и было ясно: точно воспроизвести не получается. Сложно повторять комбинацию, не понимая значения ее отдельных элементов.

Индиго покачал головой.

– Я объясню. Вот это, – он промигал часть сигнала, – означает «умер» или «уже умер». Но если добавить в начале вот эту часть, все вместе будет означать существительное. Понимаете?

Я вроде понял. И медленно промигал: «Те, кто уже мертвы».

Он коротко кивнул.

– А вот эти части в начале и в конце означают обращение. Попробуйте.

Световая фраза начиналась с тусклых сигналов, которые, впрочем, быстро набирали яркость. И заканчивалась тем же единичным тусклым отсветом, завершавшим «существительную» часть.

Надо же, на языке света вместо предлогов было обрамление.

– «Тем, кто уже мертвы», – перевел я.

– В следующей строке принцип тот же, – сказал Индиго и промигал еще часть фразы. – Набор сигналов, который повторяется в начале и в конце, означает «исходит от». А существительное в центре значит «не умрет» или «остается жить». В моем языке несколько форм будущего времени. Эта обозначает намерение.

Он промигал строчку целиком. В обоих фрагментах, обозначающих существительное, была одна и та же корневая форма глагола – длинная пауза между вспышками. Это, видимо, было слово «умирать».

– «Те, кто остается жить», – перевел я.

– «Я, остающийся жить», – мягко поправил Индиго, – так точнее.

Точно так же он показал и следующие две строчки, терпеливо объясняя структуру предложений, и я наконец запомнил каждую фразу полностью.

– «Ваши тела упокоятся здесь», – перевел я. Это была уже другая временная форма будущего, чуть иная комбинация ярких и тусклых сигналов. – «Но память о ваших жизнях пребудет». – Снова форма намерения.

Все время, пока длился этот неожиданный урок, я ждал, что Огнеглазка прервет его. Напомнит, что вокруг кишат чудовища и что пора двигаться дальше. Но она не проронила ни слова, пока Индиго учил меня молиться на языке его народа.

В конце концов он решил, что более-менее получается, и снова повернулся лицом к трупу в резервуаре. Я встал рядом, плечом к плечу, накрыв пальцами регулятор яркости моего фонарика. Пальцы ощутимо дрожали. Это снова давал о себе знать давний детский страх: а вдруг Бог не услышит, если произнести молитву неправильно? Нет уж, сейчас все нужно сделать как положено.

Индиго начал молиться, а я подхватил, подстраиваясь под его ритм, изо всех сил стараясь мигать как можно точнее.

– «Вам, умершим, от нас, остающихся жить. Ваши тела упокоятся здесь, но память о ваших жизнях пребудет», – глухо, но четко произнесла Тамара позади нас. Получилось даже в унисон с нашими сигналами.

Это был мой собственный перевод, слегка причесанный и собранный воедино. Индиго коснулся шейного кольца, переключая цвет на привычный темно-синий.

Был один вопрос, который мучил меня с того момента, как Посланники прибыли на «Безымянный». Вопрос, на который Индиго так до сих пор и не ответил. И сейчас, среди тел его сородичей, когда между нами странным образом воцарился хрупкий мир, я снова отважился спросить:

– Для чего же ваш народ так жаждет получить эти данные?

Не отнимая руки от шейного кольца, Посланник повернулся ко мне. Его лицо вновь превратилось в непроницаемую маску.

– Нужно найти место для ночлега, – сказал он, – мы сегодня проделали долгий путь.

И все. Странная хлипкая… ниточка, протянувшаяся между нами в этом мрачном зале, в тот же миг лопнула.

52. Чашечка горячего ароматного кофе с детками-монстрами

Я очнулся от глубокого и очень странного сна: Бриджит в компании призрачных жутких «детишек» подбиралась ко мне, пытаясь сказать что-то важное. Но я не понимал, потому что забыл кийстромский. Проснулся с тяжелым сердцем и лежал некоторое время, чтобы сон, а с ним и печаль, окончательно ушел, как вода в землю.

Потом повернул голову набок посмотреть, что делают мои спутники. Тамара сидела, привалившись спиной к стене, напротив нее дышала теплом походная горелка. Мы ночевали в очередном ее убежище. Раньше здесь, видимо, была кладовая, но все полки давно обрушились, а никаких припасов, естественно, не осталось. По другую сторону от Тамары лежал Индиго – на боку, подтянув колени к груди. Он спал.

Тамара дежурила, когда я засыпал. Значит, либо спал очень недолго, либо они договорились между собой поменять время караула.

Я сел, до сих пор плохо соображая. Прокашлялся. Тамара, подняв брови, глянула на меня с молчаливым вызовом.

Слова застряли у меня в горле. Я снова кашлянул, чтобы его прочистить, и сказал совсем не то, что собирался:

– Кофе, я так понимаю, у тебя нет?

– За чашку кофе, – прищурилась она, – я бы кого угодно зубами загрызла.

– Значит, нет?

– Значит, нет.

Индиго тоже проснулся, вытянулся во весь рост. Мне показалось, что он действительно спал, а не просто закрыл глаза и погрузился в состояние, которое заменяет Посланникам сон, когда те ежеминутно ждут удара в спину. Потер ладонью лицо, почему-то показавшееся вдруг очень молодым. Потом сел прямо, сложил руки на коленях, и этот эффект исчез.

Я тоже выпрямился, чтобы не казаться самым сонным.

– Ну как, далеко нам осталось?

– Здесь уже начинаются лаборатории, – ответила Тамара, выключая горелку. Мою руку тут же перестало обдавать теплом. – Рядом с нами находится первая, остальные дальше.

– Значит, нам нужно дальше, – сказал я.

– Я плохо знаю эту часть корабля, – проворчала Тамара, возясь с горелкой. – Моя группа была здесь только один раз и успела продвинуться лишь немного дальше последнего убежища, где мы сейчас находимся. Подготовить новые не хватило времени… да и подходящих безопасных мест мы не обнаружили.

– Значит, здесь погибли твои товарищи. – Теперь это стало очевидным.

– Да. С тех пор я здесь не бывала. Последние несколько месяцев исследовала более безопасные сектора. Но мне чертовски не повезло: файлы все-таки хранятся где-то здесь.

Более безопасные? До сих пор опасности вокруг нас так и кишели. Сколько же их будет тут?!

– А тебе как удалось спастись?

– Мы пытались строить заграждения – там, дальше. Ставили ловушки. Не очень-то они помогли, но благодаря им я успела уйти невредимой. Да, Шон, я сбежала и только поэтому осталась в живых. Те файлы, что мы искали, – последняя надежда человечества, я просто не могла позволить себе умереть. Поэтому спаслась бегством.

Я, оказывается, напрасно считал, что ее целеустремленность основана на циничном равнодушии. Напрасно думал, что она не оплакивает своих погибших товарищей. Нет, это просто была та же отчаянная решимость, что побудила ее прыгнуть в пустоту, держась лишь за тоненькую веревку. Она очень боится высоты и все же прыгнула – потому что так было надо.

Сам я даже представить не мог, как вернулся бы в Итаку. Как прошелся бы по улицам, где жили и погибли все, кого я знал. Интересно, каково Огнеглазке вновь оказаться здесь? Чувствует ли она что-то подобное?

– А эти ваши заграждения еще можно использовать? – поинтересовался Индиго.

Тамара мрачно покачала головой:

– Толку от них не будет. Отсюда и до конца отсека больше нет ни одного убежища. Нам не удастся ни спрятаться, ни добыть новые припасы. Карты тоже нет, дальше я ориентируюсь только по памяти.

– И все равно знаешь больше, чем мы оба, – вставил я.

Она коротко кивнула. Порылась в сумке, достала пару сухих пайков и протянула нам с Индиго. Он, в свою очередь, вынул из кармана небольшой пакетик, бросил ей.

Пакетик мягко шлепнулся ей на колени.

– Что это такое? – спросила она, распечатывая его.

От изумления она распахнула глаза. Даже я за несколько футов уловил терпкий, горький, ни с чем не сравнимый аромат кофе. Сунув руку в мешочек, Тамара достала несколько коричневых зерен. Вскинула взгляд на Индиго, тот кивнул. Она сунула зернышко в рот и принялась жевать, блаженно зажмурившись.

– Да ладно? Кофе? – удивился я. – Он что же, входит в стандартный посланнический паек? Или это только у вас кофейная зависимость?

Невероятно – он улыбнулся! Мимолетной, короткой улыбкой, но я ее видел! И мог в этом поклясться всеми богами Терры Нова, Марии Нова и независимых колоний в придачу.

Тамара протянула пакетик с кофейными зернами мне, но я отказался.

– Они, наверное, жутко горькие.

– Ага, – с восторгом выдохнула она, сунула в рот еще одно и вернула пакетик Индиго.

Мы не распаковывали сумки перед ночлегом, поэтому сборы заняли всего пару минут. Двинулись дальше: я следом за Тамарой, Индиго уже привычно замыкал цепочку. И скоро добрались до гигантского лабиринта из коридоров и лабораторий.

– Шон, как увидишь нужный номер, скажи мне, – велела Тамара.

У меня аж сердце екнуло.

– Что, скоро уже дойдем?

– Тебе виднее. Здешние лаборатории – не отдельные кабинеты, а целые комплексы. Все вот это, например, лаборатория номер один. В этом секторе расположены только нечетные, с первой по сорок девятую.

Я вспомнил, какую изрядную площадь Тамара обвела в кружок на той своей карте.

– И, видимо, они очень большие, эти комплексы.

– Да. Это значит, что двигаться нужно быстро, – сказала Тамара. – Мы и так потратили кучу времени, гоняясь друг за другом по кораблю.

Точно, я же совсем потерял счет времени!

– Когда, по-вашему, звезда взорвется?

– Максимум через три дня, – ответил Индиго. – Но если к концу второго дня не найдем Камень, то до взрыва не успеем покинуть корабль.

То есть осталось два дня до того, как мы перебьем друг друга.

– Блеск, – вздохнул я, и дальше мы шли молча.

Шли, и краем глаза я снова видел их – хрупкие, призрачные фигурки. Они то и дело выглядывали из дверных проемов, но всегда успевали спрятаться от луча фонарика. Я думал, нет смысла о них сообщать, но тут Тамара, которая, как всегда, шла первой, резко пригнулась и дальше двинулась крадучись, то и дело оглядываясь по сторонам. Спутанные темные волосы, стянутые в хвост, цеплялись за истрепанный воротник кителя. Она достала дубинку и держала наготове, крепко сжав.

– А, значит, не только я их вижу, – сказал я.

– Шон, в другой раз будь добр, не молчи, если обнаружишь опасность, – прошипела она.

– А ты их что, не замечала, пока я не сказал?

– Разумеется, я их заметила. И все же, на будущее, очень прошу тебя, сообщи.

– Они следуют за нами от самой шахты, – заметил Индиго таким будничным тоном, словно речь шла вовсе не о злобных призрачных «детишках».

– Я надеялась, что они отстанут, когда поймут, что нас так просто не взять. Или потеряют наш след, – призналась Тамара. В отличие от Индиго, гораздо более тревожным голосом.

– Что предлагаете? – спросил Посланник.

– Нам в любом случае нужно от них оторваться. Нельзя, чтобы нас снова зажали в угол, в тот раз помог только фокус Шона с веревкой. Если они навалятся всем скопом, то справятся даже с вами, Индиго. А если поднимут шум, то… на него может явиться кто-нибудь еще. С моей группой так и произошло: первыми нас обнаружили «дети».

Я посветил на черные дверные проемы вокруг. Самих дверей, похоже, не было либо уже, либо никогда. Только в паре мест они оказались раскрыты: уехали глубоко в стены и навечно замерли там, скованные давно заклинившими механизмами.

Едва оказавшись на «Безымянном», я вынужден был с ходу доказывать Первой, что знаю аменг. Для этого пришлось открыть и закрыть несколько дверей.

– Тут где-нибудь есть исправные компьютерные терминалы? Если да, сможем закрыть двери и отгородиться от «детей».

– А вручную не получится их закрыть? – спросил Индиго.

– Нет. Видите? – Я посветил на ближайший проем. – Они механические. Сновидец такие даже не пытается чинить, так что они насквозь прогнили. Может быть, какие-то удастся открыть и закрыть, но нормально запереть можно только те, которыми управляет компьютер.

– И мы поменяем одного монстра на другого, – с досадой бросила Тамара.

– Если компьютер работает, агентам Сновидца здесь делать нечего, – заметил я.

По тому, как она покосилась на меня, я понял – попал в самую точку.

– Надо зайти в сам лабораторный комплекс – возможно, там больше исправной техники, – наконец сказала она. – И может быть, работающие двери тоже есть.

– Нужно, чтобы кто-то остался здесь и отвлек внимание «детей» на себя. Иначе они заметят, что происходит, и найдут обходной путь прежде, чем вы организуете заграждения, – сказал Индиго. Кто этот «кто-то», было понятно по шелесту ползущего из ножен клинка.

Мне совершенно не хотелось снова смотреть, как он убивает «детей», пусть и ненастоящих.

– Что ж, удачи. А мы поищем исправную дверь, – сказал я и пошел не оглядываясь.

Тамара тут же догнала меня.

– Стой, не туда.

Она взяла меня за плечо и четко развернула в нужную сторону.

В первых нескольких залах было темно, пусто и пыльно. Я посветил во все углы, но нигде не обнаружил никакой электроники. Осмотрел двери – они навечно замерли в открытом положении, уехав глубоко в стены и там намертво приржавев.

Двинулись дальше, в глубь лабораторного комплекса. Из коридора не доносилось ни звука: либо «дети» не решились напасть на Индиго, либо он перерезал их бесшумно.

– Как только я думаю, что знаю про все твои навыки, так ты выкидываешь что-нибудь новенькое, – заметила Тамара.

Я бросил осматривать очередную дверь, обернулся.

– Чего?

Она посветила на дверной косяк.

– Ты понимаешь аменг и так быстро освоил язык света, что впечатлил Индиго. А еще, оказывается, знаешь, как определить, работают двери или нет.

Было не очень понятно, к чему она клонит и как на это отвечать.

– Ну, тут все просто, – сказал я.

Я действительно хорошо знал, как выглядит разъеденный коррозией металл: нам с Бенни часто приходилось чинить тот наш маленький кораблик. А здесь было почти то же самое.

– С другой стороны, ты не умеешь драться, отвратительно разбираешься в людях и не способен сориентироваться даже в четырех стенах. Ты в курсе, что ходил кругами перед тем, как мы все встретились? Я тебя поэтому и выследила, да и Индиго, наверное, тоже.

– Неправда, я умею драться, – возмутился я.

– Нет, – отрезала Тамара, – не умеешь.

Возражать, похоже, не имело смысла.

– Вот, – указал я на очередную дверь, – эта работает. Надо только найти пульт управления.

Тамара посветила вперед, мимо меня.

– Так за ней же не проходное помещение, а тупик, – сказала она тоном, словно подтверждающим: в пространстве я ориентироваться не умею. – Если закроемся, «детей», конечно, остановим, но и сами дальше не пройдем.

Пришлось искать дальше. Еще несколько дверей были сломаны, другие снова вели в тупики. Иногда попадались сквозные залы, но их было слишком легко обойти другой дорогой. В конце концов удача улыбнулась нам: в недрах лаборатории номер один обнаружился отдельный зал, превосходящий по размерам остальные. И там, в темноте, мягко мерцали датчики работающей электроники.

Бегло глянув на дверь, я сразу понял: она в полном порядке. Агенты Сновидца, видно, здесь здорово поработали. Я неторопливо посветил туда-сюда, внимательно оглядывая помещение, и обнаружил справа кое-что интересное: боковой кабинет с огромным окном из толстого мутного стекла. Луч фонарика худо-бедно проникал сквозь него, и было видно, что помещение за окном маленькое и пустое.

Под окном располагался пульт со множеством всяких экранов и счетчиков. От них и исходило разноцветное мерцание. Стало быть, подумал я, кнопка управления дверью тоже где-то здесь.

Подошел, рассмотрел вблизи. На панели не было ни ржавчины, ни плесени, только пыль. Датчики тускло светились сквозь ее толстый слой, а от моего прикосновения загорелись новые экраны. Вся электроника здесь была в полном порядке. Агенты Сновидца, похоже, трудились над ней без сна и отдыха. Интересно, почему?

– Тааак, – протянул я. Сновидец, оказывается, чинил только саму электронику, а маркировку по большей части не трогал – она так и осталась стертой и выцветшей. – Сейчас поглядим, где тут что…

– Получится закрыть? – спросила Тамара, встав в дверях с дубинкой наготове. Я представил, как она, услышав шаги, теряет голову от страха и бьет в лицо входящего Индиго.

Да ну, бред: она, когда боится, не размахивает бестолково руками, а, наоборот, замирает.

– Наверняка, только дай мне пару минут. Надо найти нужную кнопку. Как она может называться? «Дверь», «закрыть», «заблокировать»? Их здесь так много, трудно выбрать правильную.

– Так сосредоточься, и получится.

– Мне проще, когда я рассуждаю вслух, – отозвался я.

Кнопок действительно оказалось очень много. И стало еще больше, когда зажглись новые экраны. И нигде не было маркировки вроде «закрыть переднюю дверь, чтобы кровожадные детишки своими многочисленными зубками не перемололи в пыль ваши косточки».

Наконец я решил выбрать центральный экран панели. Вошел в древнее, подвисающее меню, начал листать, и тут по глазам ударил яркий луч света откуда-то спереди.

– Шон? – окликнула меня Тамара. Я опустил ладонь, которой заслонил глаза, и сощурился.

Свет загорелся в маленьком кабинете. Сам по себе не особо яркий, меня, за все эти дни привыкшего к темноте и жалкому лучу фонарика, он ослепил почти до боли.

Зато стало видно, что в той комнате на стене есть еще панель, металлическая. А на ней – маленький выключатель.

Случиться могло все что угодно, а Индиго остался позади, совсем один против стаи «детей». Надо было, как говорится, разделяться и властвовать.

– Тамара, – окликнул я, и она подошла тихо и быстро, не опуская дубинки. – Пойду проверю выключатель вон там. – Я показал на стену за стеклом. – А ты пока попробуй здесь, хорошо? Надо нажать всего пять кнопок.

– Как? Я же не знаю аменга.

– Смотри. – Я взял ее руку, поднес к панели в нужном месте. – Вот это означает «закрыть», это «запереть». Потом вот эти. – Я указал ее пальцами на основной экран, пестревший текстом на аменге. – Это меню, здесь точно есть какая-то команда, связанная с дверями. Понажимай вот эти кнопки.

Тамара коротко кивнула. Я отпустил ее костлявое запястье, положил рядом с панелью фонарик и устремился в залитый ярким светом кабинет.

Он действительно был крошечный, чуть больше чулана. Судя по затхлому воздуху, корабельная система вентиляции сюда не выходила. Двух шагов хватило, чтобы оказаться рядом со стеной и внимательно рассмотреть пластину. Там была одна-единственная маленькая кнопка и ячеистая решетка над ней.

«Говорите» – гласила надпись возле кнопки. Значит, опять не то. Я развернулся, чтобы выйти обратно, и в тот же миг дверь кабинета стремительно выехала из стены и с тихим шипением закрылась, отгородив меня от основного зала.

Здесь, внутри, ни ручки, ни рычага не было. Я постучал в стекло, разделяющее нас с Тамарой, хотя она уже и сама глядела на меня широко раскрытыми глазами, снова напоминающими фонарики.

– Может, выпустишь меня?

Она покачала головой, потом беззвучно что-то сказала.

Да нет, не беззвучно – это я через толстое стекло ничего не слышал. Вот, значит, для чего нужна та кнопка. Я снова шагнул к панели и нажал ее.

– Слышишь меня?

Тамара энергично закивала и снова что-то произнесла, но я опять не услышал ни слова.

– Поищи с той стороны такую же панель, – попросил я. – Пока не нажмешь на ней кнопку, я тебя не услышу. Должно… а, ладно, не важно. Можешь нажать любую из кнопок, которые уже нажимала, и выпустить меня?

Тамара сурово зыркнула на меня и вдавила в панель сразу два пальца.

– Окей, так не получается, – признал я. – Но я хотя бы сейчас в большей безопасности, чем ты. Попробуй пока остальные три. До возвращения Индиго надо выяснить, как закрыть внешнюю дверь. А потом уже эту откроете.

Она кивнула и сделала какой-то странный жест: провела пальцем по стеклу словно вокруг меня.

– Что? – не понял я.

Она сердито сощурилась, резко ткнула пальцем в меня, потом указала на свои глаза, потом снова обвела окружность. И наконец, отчаявшись, козырьком приложила ладонь к глазам, словно моряк, озирающий водную гладь.

Выглядело очень по-дурацки.

– Тут, кроме меня, ничего нет. Но если настаиваешь, я проверю, – пообещал я, пряча усмешку.

Тамара вновь склонилась над панелью, а я развернулся спиной к стеклу и принялся ходить взад-вперед по крошечному кабинету. Пара шагов в одну сторону и пара в другую – его ширины едва хватило бы, чтобы улечься на пол, не касаясь стен. Но ничего, я видел комнаты еще меньше. И не только здесь, на корабле, а и во многих квартирах в столице Республики. Так я успокаивал себя, одновременно разглядывая стены и потолок. Там тоже ничего интересного не нашлось, только в дальней стене виднелась небольшая решетка, от которой доносилось тихое шипение и вроде бы тянуло легким сквозняком. Наверное, включилась система очистки воздуха, только и всего.

Сзади раздался глухой стук. Я обернулся и увидел за стеклом Тамару. Убедившись, что я смотрю, она широко развела руки и произнесла одними губами: ничего.

– Ничего не сработало? – переспросил я, опершись на стекло. – Совсем?

Только сейчас я ощутил, какое оно толстое. Тамара не отводила от меня внимательного взгляда, моя тень как-то так падала на нее, что лицо казалось встревоженным.

Свет, лившийся из моего окна, освещал, хоть и неярко, весь зал за спиной Тамары. Он был действительно просторный, на одной стене виднелась треснутая плита – видимо, грифельная доска. На полу валялись остатки пластиковых стульев, гнутые железки и осколки стеклянных столешниц.

А на стене рядом с внешней дверью, почти незаметный под слоем многовековой пыли, висел еще один панельный компьютер, совсем небольшой.

Нажав кнопку селектора, я сказал:

– Тамара, посмотри, позади тебя, рядом с дверью, которую надо закрыть, висит еще одна панель, чуть ниже уровня глаз. Нет-нет, выше. Да, я имел в виду свои глаза.

Мне вдруг стало необъяснимо смешно оттого, что она ниже меня ростом. А Бриджит это всегда так бесило! Она была ростом примерно с Тамару, то есть довольно высокая, но я все-таки был выше. Мог взять какую-нибудь нужную ей штуку, поднять над головой и держать, а Бриджит прыгала, пытаясь ее у меня выхватить, как маленькая злобная собачонка.

Как же она это ненавидела. А меня ее злость забавляла. Утром того дня, когда они все погибли, я снова это устроил, просто чтобы ее позлить. Получилось – она чуть не лопалась от ярости. Вот так мы и пообщались в самый последний раз: она страшно злилась, а я смеялся над ней.

Мне не хотелось думать об этом, не хотелось вспоминать. Жгучий, застарелый стыд накатил поверх внезапной веселости, и мне стало дурно. Я сложился пополам, зажимая ладонями живот.

Тук-тук. Подняв голову, я увидел Тамару, которая чуть ли не носом уткнулась в стекло.

– Кто там? – спросил я и снова рассмеялся.

Она беззвучно сказала что-то, но я не понял – читать по губам оказалось слишком сложно.

– Тебе надо выучить язык жестов, – сказал я. – Или давай вместе учить световой. Индиго с ума сойдет.

В ее лице что-то неуловимо изменилось, и я никак не мог понять, что именно. Почему-то не удавалось сосредоточиться. А еще вдруг появилась одышка. Неужели у меня паническая атака? Да, кабинет маленький, но все же не настолько, чтобы словить приступ клаустрофобии.

На самом деле, я чувствовал себя довольно… забавно.

Она же больше не пытается угадать, что я сделаю! Эта простая мысль воздушным пузырем всплыла откуда-то из глубин подсознания. До этого момента Тамара всегда смотрела на меня с каким-то подозрением, всегда пыталась хоть на шаг опередить, чтобы суметь ответить на любой возможный выпад. А теперь впервые просто… смотрела.

Очень внимательно смотрела, очень пристально. Я смущенно улыбнулся через стекло.

Теперь всплыла другая мысль, совершенно не связанная с предыдущей.

– Погоди, – сказал я, – кнопка-то сработала? Дверь закрылась?

Ворочать языком почему-то получалось медленнее, чем обычно. Тамара в ответ подняла большие пальцы вверх, но брови оставались мрачно сведены. Совсем как Индиго, подумал я, тот вечно хмурится.

Кстати, а он-то где? Уже много времени прошло. Интересно, что там происходит? Неужели погиб? Или просто методично отрывает «детям» головы, одну за другой, словно цветки одуванчиков?

От этой невероятно жуткой мысли я снова расхохотался.

Шарах! Что-то ударило в стекло, сильнее, чем раньше. Я поднял взгляд. Тамара прильнула к окну с той стороны, ее глаза-фонарики чуть не лезли из орбит. Она лихорадочно тыкала во что-то на экране перед собой, стремясь показать это мне.

Я тоже прижался лицом к стеклу, пытаясь разглядеть, что у нее там такое. Вроде какая-то диаграмма, но что она означает?

– Понятия не имею, что это, – сказал я.

Но тут подумал, что ей, наверно, нужен перевод, и глянул еще раз. Буквы располагались вверх ногами, и мысленно перевернуть их почему-то было очень трудно.

– Это даже не слово, – сказал я, – просто какие-то отдельные буквы. А, Т, М… В общем, не знаю, что это за диаграмма. Может, про какой-то механизм. Нет, не понимаю. Я только слова понимаю.

Тамара снова шлепнула ладонью по стеклу, чтобы я на нее посмотрел. И заговорила – быстро, взволнованно. Я попытался глубоко вдохнуть – почему-то безуспешно – и сконцентрироваться.

Она беззвучно повторяла какое-то слово на сестринском. Ну а на каком же еще, отстраненно подумал я. Основные фонемы дают характерный выговор, узнаваемый по артикуляции. И потом, других языков она вообще не знает.

Вакуум, разобрал я наконец. Вакуум.

При чем тут вакуум, подумал я, ощутив внезапное, непреодолимое желание зевнуть. Широко раскрыл рот, хрустнул челюстью, и, как по сигналу, сознание на миг прояснилось.

Вакуум. Закрывшаяся дверь, толстенное стекло. Зевота, эйфория и одышка.

Я был в барокамере, и воздух постепенно уходил через решетку в дальней стене.

53. Шон Рен и ужасная гипоксия

Вот странно: теперь, когда я понимал, что происходит, сосредоточиться стало почему-то легче. Через вентиляционную решетку в дальней стене уходил не только загрязненный воздух, а вообще весь. Я заставил Тамару нажимать все кнопки с обозначением «дверь», а одна из них оказалась от механизма, который блокировал дверь камеры перед откачкой воздуха.

Эта мысль породила очередной приступ смеха, забулькавшего где-то в горле. Но умом я уже понимал: это совсем не смешно. Раз уж я не задохнулся в безвоздушном пространстве открытого космоса, будет как-то обидно отдать концы в этом здоровенном вакуумном колпаке. Но к счастью, со мной Тамара, и если у нас получилось запустить этот процесс, получится и остановить.

Голова уже начинала кружиться, так что пришлось опереться обеими руками о стекло.

– Ладно, – начал я и тут вспомнил про селектор. Нажал. – Значит, так: нужен экран с кнопками, из-за которых я тут застрял. Попытаюсь отсюда разглядеть, что там написано, и скажу, какие нажимать. Окей?

Она чуть отстранилась от стекла, положила ладони по обе стороны от экрана. Кивнула.

Читать отсюда было ужасно трудно.

– Так… Нет, не то, это просто таблица с параметрами.

Тамара жестом поторопила меня – мол, давай-давай, не теряй времени. Если там, например, график давления, она лучше меня разберется, что он показывает. Наверно, так она и поняла, что я угодил в барокамеру.

Что-то стукнуло по стеклу, я вздрогнул и поднял голову. Тамара пристально, неотрывно глядела на меня. Почему-то представилось, что я лампочка, питающаяся электроэнергией от ее взгляда, как от розетки. Стоит ей моргнуть, и я погасну.

Н-да, сосредоточиться получалось так себе.

– Ищи любое слово, похожее на «стоп», – сказал я, и только потом дошло: она же ничего не разберет на аменге. Там слишком мудреное написание слов, в отличие от сестринского, где почти все как слышится, так и пишется. По крайней мере, так было почти пятьдесят лет назад, пока Республика не перестала подчиняться Посланникам, и официальная языковая система, лишившись строгого контроля, стремительно породила сотни диалектов…

С трудом выдернув себя обратно в реальность, я сказал:

– Должно выглядеть вот так.

И, отпустив кнопку селектора, принялся выводить пальцем на стекле слово СТОП. Потом понял, что Тамара его видит задом наперед, и попробовал написать наоборот. Шевелить пальцем было все тяжелее.

Тамара по-военному коротко кивнула, снова склонилась над экраном. Внимательно вгляделась, осторожно коснулась большой черной кнопки, оказавшейся выводом очередного меню.

С того самого момента, как она сказала, что это барокамера, у меня в голове зрела одна мысль. В отличие от остальных, она не болталась на поверхности сознания, а поднималась откуда-то из глубины медленно, как огромный пузырь в закипающей патоке. Вот я стою здесь, в барокамере в рост человека. Мы в открытом космосе, до безвоздушного пространства, если надо, рукой подать. Зачем специально организовывать его еще и здесь, на корабле? Разве только затем, чтобы снижать давление воздуха намеренно, под контролем. И зачем делать камеру такой длины, чтобы на полу мог лечь человек? Наверное, чтобы его туда поместить.

Посланники очень хорошо переносят и воздействие самого вакуума, и перепады давления при входе и выходе из него. Я видел это на примере Индиго: он спас меня при разгерметизации, причем сил и ясности сознания ему хватило и раны мои обработать, и покараулить, пока я был в отключке. Я видел, как при высадке он проник на корабль непосредственно из вакуума, столь же бодрый и полный сил. Сразу же остановил рукой пулю и легко перерезал горло Лие.

Посланников создавали устойчивыми к вакууму. И нужно было как-то тестировать эту устойчивость, собирать данные по исследованиям и разрабатывать стратегии, позволяющие ее повысить. Очевидно, без экспериментов на живых объектах было не обойтись. Сколько же человек простилось с жизнью в этой камере?

В любом случае их станет на одного больше, если Тамара не поторопится.

Снова удар по стеклу, такой же сильный, но я уже почти не обратил на него внимания. Поднял взгляд – Тамара почти прижалась к перегородке носом. И взволнованно что-то говорила, пытаясь произносить слова как можно четче. Я силился их разобрать, но не мог.

Тогда она ткнула пальцем на экран и повторила несколько раз слово «НЕТ». Это было уже понятнее. Либо компьютер перестал работать как положено, либо ей не удалось найти кнопку выключения. Или же для выключения не было отдельной кнопки, как для включения.

Я надавил ладонью на стекло, примерно на уровне глаз. На руке проступали вены – толстые, выпирающие, синие. Я мог бы поклясться, что вижу, как они, пульсируя, вздрагивают. Это было отвратительно. Как будто прямо под кожей ползали голубоватые червяки.

– Не нравятся они мне, – заявил я.

Тамара снова постучала и, добившись, чтобы я поглядел на нее, недоуменно свела брови. На всех языках это означает «чего-чего?».

А, ну да. «Говорите». Протянул руку, нажал кнопку – правда, не сразу по ней попал.

– Червяки у меня в руке. Они мерзкие, – повторил я, безуспешно стараясь говорить членораздельно. – Грызут ходы там, внутри. Мне это не нравится.

Судя по выражению лица, Тамара сильно пожалела, что переспросила.

Я поднял руку показать ей. Это почему-то оказалось очень тяжело. Через пару мгновений рука безвольно повисла вдоль бока, а я тупо на нее пялился. Потом подумал: если руке настолько легче, когда она висит, то, может, и самому стоит присесть? И тяжело сполз на пол.

В стекло резко ударили чем-то тяжелым, я даже вздрогнул. Глянул туда, и увидел Тамару, с мрачной решимостью сжимающую в руке дубинку. Вот она широко замахнулась и ударила снова. Конец дубинки с силой врезался в стекло.

Оно завибрировало так, что Тамара едва удержалась на ногах от отдачи. Бесполезно, подумал я, только вывихнет себе плечо. А на стекле не осталось ни трещинки.

Но она замахнулась еще, потом еще и еще. Тяжелые удары странным образом сливались с грохотом пульса у меня в ушах. Я опустил голову на колени, тяжело дыша в выемку между ними и животом. Но, как ни старался, наполнить легкие уже не мог. А решетка в стене позади меня все сосала и сосала воздух.

И вдруг грохот стих. Я с трудом приподнял затуманенную голову. Такую тяжелую, словно череп из костяного стал металлическим. Глянув через стекло, я увидел, что Тамара отошла чуть подальше и целится в него из пистолета.

Дубинка не нанесла ему никакого вреда. Пуля, может, и пробьет, но скорее срикошетит и попадет в саму Тамару. А на звук выстрела сбегутся все чудовища, сколько их ни на есть. Я глядел на нее и тупо не мог вспомнить, как сказать «не надо». Ни на каком языке.

Тамара мрачно, упрямо сжала губы. Палец дрогнул на спусковом крючке…

И вдруг опустила руку, обернулась к двери. По лицу, меняя его почти до неузнаваемости, разлилось огромное, непривычное облегчение. В зал, сияя темно-синим, вошел Индиго.

Быстро глянул на Тамару, потом сразу на меня. Темные глаза-омуты широко распахнулись. Рука метнулась к шейному кольцу. Ряд быстрых темно-синих вспышек, одна долгая.

Жди, смутно вспомнился мне тот небольшой урок в библиотеке. Только сейчас он сказал это в темно-темно-синем цвете.

Значит, более вежливая форма. Не просто жди, а подожди, пожалуйста.

Что-то зашипело, как горячее масло. Громкий гудок прорвал муть у меня в голове, как кулак тонкую бумагу. Шипение сзади прекратилось, и в следующий миг в легкие хлынул воздух. Уши, глаза и даже лицо как-то странно, болезненно сдавило.

Я лежал на полу барокамеры и даже не помнил, когда успел упасть. От каждого вздоха было мучительно больно. Индиго склонился надо мной, неловко сжимая одной рукой нож, все еще раскаленный докрасна. Значит, он прорезал стекло. Что-то громко, пронзительно звенело – хотя, возможно, всего лишь у меня в ушах.

– Он в порядке? – спросила Тамара. Я слышал ее словно через слой ваты и даже потянулся к уху вынуть то, что глушило звуки.

Индиго перехватил мою руку, опустил обратно.

– Да, в порядке, – ответил он, тоже невнятно. – Шон, нужно уходить. Скоро система самовосстановления пришлет ботов, ликвидировать повреждения.

– О матерь божья! – еле слышно выдохнула Тамара.

Значит, звенело и гудело вовсе не у меня в ушах. Да и датчики на панели слетели с катушек – все как один мигали алым. Это был сигнал тревоги, и он означал, что с минуты на минуту здесь будут агенты Сновидца.

– Ладно, – прохрипел я пересохшим ртом. Индиго протянул мне свободную от раскаленного клинка руку, помог встать на ноги. А потом и вылезти через дыру в стекле, которое по краям еще чуть краснело от жара.

Тамара ждала нас в зале. Глаза у нее как-то странно блестели, по лицу плясали тревожные красные отблески. Как и было задумано, внешнюю дверь она заперла, чтобы сюда не пробрались «дети».

– Поверить не могу, что ты умудрился запереться в барокамере.

– Кнопку ты нажала, – выдавил я. Говорить было больно.

– Скорее, – поторопил Индиго, но я почти не услышал. И просто переставлял ноги, цепляясь за его руку.

Прошли, называется, тихо и незаметно. От «детей», может, и оторвались, зато на этот звон и красные огни сейчас сбегутся все манекены в радиусе ста миль.

Через пару минут Огнеглазка обогнала Индиго и пошла впереди, уверенно ориентируясь во мраке огромного лабораторного комплекса. Уши и глаза у меня болели, а пол под ногами словно бы качался. Индиго уже несколько раз не дал мне упасть. Его огни ровно сияли, освещая путь. Но я не мог подсвечивать фонариком – не хватало сил держать руку на весу.

Мы остановились так резко, что я аж вздрогнул. Индиго сказал что-то совсем невнятное. Тамара возразила, ее голос звучал громче и четче, но я все равно уловил какие-то обрывки:

– …надо остановиться…бежать, нельзя, чтобы он спотыкался. Дайте ваш прибор для первой помощи.

Тут Индиго потянул меня за руку вниз, заставляя сесть на пол, и они продолжили шепотом ругаться у меня над головой. Улавливал я только половину слов, а понимал и того меньше. Дожили: представители Республики и Марии Нова яростно спорят, что делать с раненым кийстромцем. Просто с ума сойти.

Тамара, видно, все-таки добилась своего. Присела напротив меня, поставив рядом прибор для первой помощи. Приподняла обеими руками мою голову, нащупала уши. Отсюда был виден длинный коридор, по которому мы пришли. Правда, его частично загораживал черный силуэт Индиго, стоящего на страже. Мы достаточно далеко отошли от лаборатории, где устроили погром, и отсветы сигнализации сюда уже не попадали. Только красноватое зарево еле-еле разгоняло тьму. Но здесь, на «Безымянном», глаза уже привыкли видеть даже при таких крохах света.

Я вздрогнул: к ушам прикоснулось что-то холодное. Но лейтенант Гупта не дала мне даже дернуться. Прижала уши ладонями и держала. Напряженный силуэт Индиго все так же чернел на фоне зарева.

Наконец Тамара отпустила меня, и звуки с новой силой хлынули в уши. Я заморгал. Голова еще болела, но уже меньше, и туман в ней рассеялся.

– От перепада давления у тебя лопнули барабанные перепонки, – тихо и быстро заговорила Тамара, – поэтому ты не держал равновесие и падал. Теперь должно пройти. Бог ты мой, а я-то не верила, что посланнические технологии превосходят наши. Теперь верю. И понимаю, почему в открытом противостоянии нам не победить.

– Да, наши технологии более совершенны, – кивнул Индиго. – Только расходный материал в этом устройстве почти закончился.

– Так что впредь берегите себя, – «перевел» я. Голос звучал вроде бы нормально, и в черепе больше не гудело.

– Если ты в порядке и можешь встать, надо уходить, – поторопила Тамара. – Мы должны убраться как можно дальше от источника сигнала.

– Поднимайтесь, – сказал Индиго так тихо, что я бы и не услышал, не вылечи Тамара мне уши. – У нас нет времени.

И тут зарево в коридоре погасло.

54. Доверьтесь мне

Часть первая

Либо свет датчиков что-то заслонило, либо агенты Сновидца уже явились и отключили сигнал. Так или иначе, задерживаться здесь было нельзя.

Я встал на ноги. Не знаю, что Тамара сделала с моими ушами, но это сработало как чудо-кнопка. Марафон я, конечно, прямо сейчас не пробежал бы, но и рухнуть на ровном месте уже не грозило.

Далеко в коридоре по полу заскрежетали когти.

– Бежим, – скомандовала Тамара, – скорее!

И бросилась вперед. Я рванул следом, Индиго тоже не отставал.

Вот странно: я уже почти привык бегать в полной темноте. Надо просто делать шаги поменьше, чтобы не растянуться во весь рост на полу, если вдруг наступлю на что-нибудь. К повадкам Тамары тоже привык, почти научился повторять ее внезапные рывки во тьму и при этом не отставать. Если честно, это не тот навык, который я ожидал развить на месте, когда мы сюда летели…

Я впечатался Тамаре в спину так, что аж воздух из груди вышибло, ее волосы защекотали мне лицо. «Привыкнуть» не значит «не врезаться, когда она встает как вкопанная».

– В чем дело? – прохрипел я, подхватив ее, чтобы не упала.

– Тупик, – выдохнула она, разворачиваясь обратно.

Раньше она не то что не ошибалась с направлением, а вообще особо не задумывалась, куда сворачивать.

– Тупик?

– Шон, я была здесь всего один раз!

Индиго поравнялся с нами, уже успев вытащить из ножен клинок.

– Не останавливайтесь! – предупредил он. Сзади снова донесся металлический скрежет когтей, далекий, но отчетливый.

Тамара нервно кивнула и свернула в другую сторону, я кинулся следом. Мысли суматошно метались в голове. Она была здесь всего один раз, и тогда погибла вся ее группа. Возможно, прямо тут, в этих самых коридорах.

И все равно Тамара знала о корабле гораздо больше нас с Индиго. В одиночку я бы тут заблудился за десять секунд.

Мы успели отбежать довольно далеко от тупика, и тут она снова остановилась: впереди была развилка. Я постепенно замедлил бег, стараясь выровнять дыхание. Сзади мелькали синие отблески: Индиго, сжимая нож, напряженно вглядывался в темный коридор, из которого мы выбежали. Скрежет когтей доносился оттуда еще отчетливее. Тихий, но очень назойливый, он тревожил гораздо сильнее, чем любой грохот.

– Так, – сказала Тамара. Обеими руками отбросила с лица волосы, сжала ладонями виски. Покрутила головой вправо-влево.

– Ну что, – спросил я, – куда дальше?

– Там, – она махнула рукой на правый отворот, – опасно. В смысле, нет хода. Нам, то есть моей группе, пришлось подорвать коридор. Манекены нас почти догнали, и мы обрушили на них потолок. Теперь не пройдем.

– А туда, – я указал на левый коридор, – можно?

Она снова запустила обе пятерни в волосы.

– Я не знаю.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что никогда там не бывала. Если бы я успела облазить каждый уголок этого проклятого корабля, то сейчас обошлась бы без тебя, Шон!

– Что ж, тогда попробуем справиться здесь, на месте, – спокойно сказал Индиго, и в голубом отсвете его огней мелькнул первый манекен.

Я отскочил в сторону, давая Посланнику возможность замахнуться как следует и при этом не попасть по мне. Увидел, как он отсек хищно протянувшуюся руку. Тамара, выругавшись, отшвырнула сумку, бросилась на противника. Взмахнула дубинкой, и второй манекен отлетел от Индиго. Я нащупал и сжал рукоятку ее здоровенного ножа. Но один окровавленный манекен уже лежал у ног Индиго, а второго Тамара повалила на пол и яростно била дубинкой. Манекен упрямо пытался вцепиться ей в ноги железными когтями.

К сожалению, мы стояли на развилке коридора, в самой широкой его части, и Индиго не удавалось полностью заблокировать подход. Даже несмотря на присутствие Тамары рядом, которая беспощадно избивала существ до полусмерти. И вскоре еще один манекен скользнул мимо него и кинулся на меня. В его рыке слышалась жуткая, многовековая ненависть. Я замахнулся было ножом, но в последний момент передумал и швырнул ему в лицо сумку. Манекен от неожиданности покачнулся и завалился назад. Я воспользовался этим и сразу ударил.

Куда бить, я рассчитал. И понимал, что клинок встретит сопротивление кожи и тугих мышц, а потому сжал рукоять как можно крепче. Длинная кривая рана пересекла живот твари, та взвыла от боли, отбросила с лица мою сумку. Снова кинулась, я замахнулся и ударил, но на этот раз прицелиться не получилось: нож тупой стороной скользнул по костяшкам пальцев. Аккуратно отсечь их, как сделал Индиго, не вышло.

Оба моих спутника хорошо умели убивать. Но я этим, как выразилась Тамара, навыком не владел вообще. Нужен был другой план. Я посветил на потолок у себя над головой.

Он был такой же проржавевший, как и все на этом корабле. Отовсюду торчали какие-то трубы и зазубренные куски арматуры, острые даже на вид. Примерно этого я и ожидал. Выбрав навскидку пару самых гладких и чистых, подпрыгнул что было сил и уцепился обеими руками. Как раз вовремя: манекен выпутался из ремня моей сумки.

Тварь прыгнула, но я подобрал ноги, и она схватила вместо них пустоту. Шмякнулась на пол и скорчилась прямо подо мной, злобно щерясь до жути человеческими зубами. Ростом она была гораздо ниже меня и второй раз так высоко подпрыгнуть не могла.

Одну проблему я решил, но возникла другая: я висел на потолке, а манекен глядел на меня и примеривался прыгнуть.

И вдруг я инстинктивно почувствовал, что нужно делать. Тварь не успела прыгнуть: я бросил раздумья, отпустил трубы и свалился ей на спину. Придавил всем весом к полу и, воспользовавшись скоростью падения, вогнал нож прямо в шею. Тварь дернулась и замерла, из раны плеснула черная кровь.

Удачно получилось, я и не ожидал. Оглянулся посмотреть, как успехи у спутников. Тамара превращала своего последнего противника в кровавую кашу, а на Индиго наседал какой-то особенно крупный. Он свирепо скалил заостренные зубы, злобные глаза поблескивали в свете синих огней.

Я поднялся на ноги, приглядел на потолке еще пару торчащих труб, подпрыгнул и повис. На турнике я не упражнялся давненько, зато часто и подолгу чинил обшивку корабля, а для этого приходилось как следует полазать по всяким конструкциям.

Я спрыгнул, обеими ступнями врезался манекену в лицо. Он отлетел от Индиго и упал навзничь, а я навалился сверху.

– Шон!

Может, в языке Посланников и нет бранных слов, но сейчас Индиго вложил в мое имя глубоко нецензурное значение. Оглушенный манекен не успел опомниться и вонзить когти мне в спину: раздался отвратительный скрежет длинного посланнического ножа о кость.

Я скатился с трупа на пол.

– Ну, как наши дела?

Тамара тяжело дышала, опираясь на дубинку, сверху донизу покрытую темной кровью. Индиго был невредим и пристально смотрел мимо меня, в коридор. Оттуда снова донесся скрежет когтей по полу. Только теперь их явно было больше.

– Стало быть, налево, – заключил я.

– Думаю, лейтенант, мы должны рискнуть, – поддержал меня Индиго.

– Ненавижу рисковать, – сказала Тамара. Она не спорила, просто констатировала факт.

Индиго шагнул в левый коридор первым, сочетая в себе поисковый прожектор и авангард. Я двинулся следом, крутя фонариком во все стороны, тщательно осматривая стены, пол и потолок. Здесь, на корабле, было мало мест, от которых Тамара не знала, чего ждать. И только теперь, когда мы шли вслепую, я осознал, как хорошо она меня всегда защищала.

А потом коридор кончился. Я судорожно дернул фонариком туда-сюда и понял, что он должен, по идее, уходить вправо – вот только потолок там почему-то взял и рухнул, наглухо завалив проход.

Индиго осматривал завал, а Тамара приложила ухо к стене, словно пыталась понять, что там, за ней. Я снова покрутил фонариком, отчаянно ища выход. Выхода не было. Как и смысла возвращаться – по пути нам не попалось ни одной двери, за которой можно было бы отсидеться.

Тамара выпрямилась.

– Это уже корпус корабля, – сообщила она, – если его прорезать, мы попадем в открытый космос.

Индиго оставил в покое груду обломков, подошел к стене. Посмотрел.

– Резать нельзя, она слишком хрупкая.

Вот теперь точно тупик. Мы рискнули – и проиграли.

– Что говорят, когда проигрывают в покер? – спросил я. – «Карта не зашла» – или «карты не зашли»? Или просто «фишка не легла»?

– Шон, если эта дурь про покер окажется последним, что я услышу перед смертью, – клянусь, я тебя убью! – проворчала Тамара.

Нелогично, лейтенант, крайне нелогично.

– Если ты будешь мертва, то ты не сможешь…

Снова по полу застучали металлические когти, но этот звук перекрыл вопль – высокий, пронзительный, полный тысячелетней ненависти. И манекены всей стаей кинулись на зажатую в угол добычу.

Индиго шагнул вперед, заслоняя нас. Его огни, синие, как морская глубь, полыхнули, осветив первый ряд злобных ощеренных лиц. А потом лавина разъяренных тварей снесла его.

Да и нас вместе с ним – их просто было слишком много. Я отлетел вбок, сжимая в руке бесполезный нож, и больно ударился о корпус. Тамара дико размахивала дубинкой, пытаясь отвоевать хоть клочок свободного пространства для замаха.

Очередной манекен бросился на меня из темноты, я едва уловил движение. Отчаянно замахнулся ножом и, конечно, промазал. Невредимая тварь лишь отпрянула. Справа Тамара все еще сражалась с первым противником, мешая остальным до меня добраться. В гуще боя на миг мелькнул Индиго, и тут один из манекенов мощно ударил его по груди.

Посланник покачнулся – тяжело, неуклюже. Никогда я его таким не видел. Манекен, которого я отогнал, воспользовался моментом и прыгнул снова. Я не успел уклониться: когти вонзились мне в спину, разодрав куртку сверху донизу. Кожу обожгло жуткой болью. И в голове словно нажали незнакомую доселе кнопку: я развернулся и всадил нож твари в живот. Та рухнула на пол вместе с ним, а я стоял и смотрел, как умирает живое существо. Чувствовал, как его еще теплая кровь течет у меня по руке.

Один из манекенов, с которыми билась Тамара, схватил ее за волосы. Она мощным пинком отшвырнула его, потом ударила следующего головой в нос, расчистив таким образом место вокруг себя. Можно было снова браться за дубинку, но я понимал, что это ненадолго и скоро они опять ее прижмут. Бросился к ним, отчаянно замахнувшись для удара – снова мимо.

И тут тварь, что удерживала Тамару, отлетела в сторону, словно сама темнота схватила и отбросила ее. Пахнуло горелым мясом, тварь дико, безумно закричала. А на ее месте уже стоял Индиго. Его раскаленный клинок все еще светился красным, одежда влажно поблескивала. И буквально на несколько мгновений пространство вокруг нас освободилось.

Индиго хрипло, тяжело дышал.

– Вы мне доверяете? – спросил он.

Я, почему-то не задумываясь, сразу же ответил:

– Да.

– Давайте уже! – прохрипела Тамара.

– Хватайтесь за меня, – велел он, – и выдохните.

Я обхватил за пояс одной рукой его, а другой – Тамару, и он вонзил во внешнюю стену свой огненный клинок. Воздух рванулся в прореху, вынося в открытый космос и нас, и манекенов.

55. Доверьтесь мне

Часть вторая

Я тяжело рухнул на металлический пол. Плотно набитая сумка попала под бок и, казалось, чуть не вышибла мне почки. Как только стараниями Индиго мы оказались в вакууме, из легких улетучился весь воздух. Теперь он снова был, и я жадно хватал его ртом.

Справа от меня в стене корабля зияла неровная дыра, затянутая масляно блестящей пленкой корпусного герметика. Сквозь нее проникало огненное зарево гибнущей звезды. Это был единственный источник света – свой фонарь я выронил там, в тупике.

Что-то холодное коснулось моей шеи, прямо над сонной артерией. Я дико дернулся, пытаясь сбросить это с себя и представляя, как в горло вот-вот вонзятся зубы. Но вместо этого кто-то ухватил меня за запястья. Перед глазами возник мутный силуэт.

Сморгнув, я узнал Тамару – она пыталась что-то сказать, но лишь беззвучно шевелила губами. Вид у нее был так себе: в невесомости сосуды глазных яблок полопались, на скуле постепенно набухал огромный синяк. В волосах засыхали потеки крови.

Внезапно и резко вернулся звук, и я услышал:

– Хватит, Шон! Перестань махать руками. Ты как, цел?

Глаза вроде были в порядке, уши тоже, да и дышать я мог. Поэтому кивнул, но молча: еще недостаточно отдышался, чтобы говорить.

Тамара кивнула в ответ, но лицо оставалось мрачным. Заметив, что она смотрит мимо меня, я тоже туда обернулся и увидел Индиго. Лежа на полу, он пытался приподняться на локтях. Чуть подальше валялся его нож. Уже немного остывший и потускневший, но пол вокруг все равно плавился и пузырился, отравляя воздух едкой вонью.

Индиго сделал еще усилие – и не удержался, рухнул, ударившись лбом об пол. Из-под его груди расползалось темное пятно, в рассеянном рыжем свете почему-то казавшееся ярко-фиолетовым.

Перешагнув через меня, Тамара подошла к Индиго. Сумки, похоже, ни у него, ни у нее не было – осталась только моя. Огнеглазка склонилась над ним, полы ее безразмерного кителя закрывали обзор. В ушах снова зазвенело, но теперь вакуум был ни при чем.

И сквозь этот звон я опять услышал скрежет когтей по металлическому полу. Куда бы Индиго нас ни закинул, оторваться не удалось.

Но может быть, теперь мы очутились там, где Тамара уже бывала? Я с трудом, но все же поднялся на ноги.

– Ты в курсе, где мы?

– Думаю, да, – отозвалась она, все так же склоняясь над Индиго. Завеса темных волос скрывала от меня ее лицо. Она протянула руку за спину и попросила:

– Дай дубинку.

Невероятно, подумал я. Не выронила! Ни пока мы болтались в открытом космосе, ни когда нас зашвырнули обратно. Я нащупал дубинку слева от себя, куда Тамара, наверно, свалилась, и вложил в ее протянутую ладонь.

Она наконец выпрямилась, и я увидел, что Индиго снова в сознании и пытается встать, до скрежета стиснув зубы.

– Вы как? – спросил я.

– Помоги ему, Шон, – велела Тамара.

Чуть привстав, он потянулся за своим клинком. Пальцы оплели рукоять, дернули, но нож не двинулся с места: остыв, он намертво вплавился в металлический пол.

И достать его можно было только одним способом – раскалить заново. Но глядя на измученное лицо Посланника, я очень сомневался, что ему это сейчас по силам.

– Оставьте, – сказал я. Скрежет когтей неумолимо приближался.

Индиго закрыл глаза, и я понял, что он меня послушается. Подцепил его под локти, чтобы поставить на ноги. Тело оторвалось от пола с мерзким хлюпаньем – ткань на груди пропиталась кровью насквозь.

– У вас сильное кровотечение, – сообщил я.

– Уходим, – скомандовала Тамара, уже отступая в глубь коридора. Я двинулся следом, уводя Индиго подальше от этого скрежета.

Сперва он переставлял ноги медленно и с трудом, то и дело спотыкаясь. Теперь дорогу нам освещали только его огни, и в их блеклом свете я мучительно пытался определить, куда дальше. Дорогу приходилось выбирать самому – Тамара прикрывала наше отступление.

Я понял, что нас догнали, когда услышал тяжелый хрясь дубинкой о чей-то череп. Кое-как поддерживая Индиго в вертикальном положении, я развернулся, чтобы оценить силы противника.

Они растянулись в цепочку по всему коридору. Горели глаза, поблескивали металлические когти. В голубых бликах мелькали гладкие трупно-бледные тела.

– Надо найти укрытие! – крикнул я.

– Я только за, Шон! – отозвалась Тамара, с размаху треснув по руке очередную тварь, попытавшуюся ее достать. – Твои варианты?

Один из манекенов крался мимо Тамары, за пределами ее досягаемости. И неотрывно глядел на нас с Индиго. Я потянулся за ножом и понял, что выронил его там же, где и фонарик.

– Это место ты помнишь? Может, тут где-то есть отдельная камера с закрывающейся дверью?

– Не знаю, и некогда искать!

Она ударила по голове следующего манекена, подобравшегося слишком близко. Он покачнулся, по лицу потекла черная кровь.

Меня очень тревожил тот, что крался к нам. Особенно теперь, когда я остался без оружия. Перехватил Посланника поперек тела, готовясь отодвинуть его назад и заслонить собой, если тварь бросится. Но тот вдруг с неожиданной силой оттолкнул меня в сторону.

Не удержавшись на ногах, я свалился на пол, а Индиго шагнул вперед, между мной и манекеном.

– Тамара! – сквозь сжатые зубы процедил он. Лейтенант обернулась через плечо и бросила ему свою дубинку. Он поймал, а она тотчас развернулась обратно, лицом к атакующей твари, одновременно выдергивая нож из ножен на поясе. Индиго так мощно ударил своего противника, что его голова буквально раскололась. Тварь свалилась замертво, но и сам Посланник бессильно упал на колени.

– Тамара! – снова позвал он, еще более сдавленно. Протянув руку, она почти не глядя поймала брошенную дубинку, а взамен кинула ему нож. Он схватил, но встать даже не попытался.

Поредевшая стая манекенов чуть попятилась назад, во тьму. Они оценивающе глядели на дубинку в руках Тамары. Передышка, но очень недолгая.

Я подполз к Индиго, увидел его лицо и обомлел. Впервые на нем читались настоящие, живые эмоции: печаль и сожаление.

Посланник готовился умереть. Я оглянулся на Тамару и по угрюмому, безнадежному взгляду, по стиснутым челюстям понял – она тоже.

Они оба уже попрощались с жизнью.

Второй раз на моей памяти. Ну уж нет!

И тут я вспомнил еще кое-что интересное насчет этого корабля.

– Тамара, вы вроде в прошлый раз строили здесь заграждения, которые помогли тебе спастись. От них осталось хоть что-нибудь? Или, может, тут есть газовые ловушки? Я видел такую в лаборатории на той стороне корабля. Манекен, который туда попал, вырубился.

Плечи Тамары ощутимо напряглись.

– Что? – не понял Индиго.

– Да, – ответила Тамара, – тут недалеко есть одна. Давай, поднимай его.

– Что за ловушка? – сурово переспросил Индиго. Я закинул его руку себе на плечи, вынуждая подняться. Было неудобно из-за разницы в росте, но сам он не смог бы даже стоять, не то что идти.

– Я покажу дорогу. Сможете бежать?

Проще будет взять его на руки и нести.

– Ага.

– Тогда бежим!

И я без предупреждения подхватил его под лопатки и колени. Он со свистом выдохнул сквозь зубы – не знаю уж, от боли или от досады. Но возмущаться было не время, и он промолчал. Я бежал вслед за Тамарой, а теплая влага сочилась из груди Посланника, пропитывая мою рубашку. Манекены не отставали, я слышал позади скрежет когтей и негромкое пыхтение. Хоть бы рычали, что ли, или выли – это пугало бы, наверное, меньше, чем такие вот тихие, зловещие звуки. Обхватив меня за шею, Индиго продолжал в той же руке сжимать нож, который ритмично лупил меня по спине. Интересно, подумал я, как он собирается им драться, вися у меня на руках?

Сколько же кровищи… Рубашка у меня на груди совсем промокла. Но медлить и осторожничать было уже нельзя, и я помчался за Тамарой во весь дух. Единственным освещением было слабое сияние на ошейнике Индиго, и я надеялся, что его хватит, чтобы не споткнуться и не упасть. Хотелось верить, что до ловушки недалеко: я не знал, сколько еще смогу пробежать с Посланником и тяжелой сумкой.

Теперь, когда мы неслись со всех ног, манекены начали отставать. Скрежет когтей стал тише. Совсем, правда, не исчез, но хотя бы перестал пугать до одури.

Тамара вдруг резко остановилась у открытой двери. Я почти проскочил мимо и постепенно замедлил бег, чуть не уронив Индиго. Он крепче ухватился за мою шею, и я решил попробовать поставить его на ноги, вдруг удержится. Вся рубашка, от шеи до пояса, была пропитана его кровью.

Тамара так запыхалась, что с трудом могла говорить.

– Здесь, – выдохнула она. – Индиго, когда войдем, газовая ловушка подействует и на вас. Сам газ безвреден, но сознание потеряете.

– Какой газ? – резко переспросил Посланник. – Что за ловушка?

– Потом объясню, – ответила Тамара, – просто доверьтесь мне.

– На этом корабле не должно быть ловушек, которые действуют на Посланников, – сказал Индиго. Его начало трясти, и с трудом верилось, что кровь еще не вся вытекла из жил. Скрежет когтей стал громче: твари приближались. – Когда Мара Чжу пыталась уничтожить Камень, Посланников на борту уже не было. Значит, ловушек на них здесь тоже быть не может – если только их не устроили позже. Так что за ловушка, Тамара? Откуда она взялась?

Огнеглазка молча глядела на нас, все еще тяжело дыша. Но постепенно ее худое лицо снова стало привычно жестким.

– У меня был приказ взять одного из Посланников живым, – ответила она.

56. Доверьтесь мне

Часть третья

– Моим заданием было не только найти Философский Камень, – сказала лейтенант Гупта, – но и захватить Посланника. Предполагалось, что ваши сородичи найдут этот корабль. Но время шло, вся моя группа погибла, а вы так и не явились. Если бы Республиканская армия организовала спасательный рейд, Посланники бы, конечно, обнаружили корабль – но тогда их не получилось бы застать врасплох. Поэтому я не стала просить помощи у армии, а просто отправила сигнал бедствия – чтобы привлечь ваше внимание.

Тот самый сигнал SOS. Вот, значит, откуда он взялся. Вот почему корабль обнаружили только сейчас, спустя тысячу лет. Но Огнеглазкин фокус заманил сюда не только Посланников, а, к сожалению, еще и меня.

– Что ж, у вас получилось, – устало сказал Индиго.

– Нет, – покачала головой Тамара. – Это не ловушка для вас, Индиго, это наш единственный шанс выжить…

– Так как меня используют? – перебил он ее. – Отправят на опыты, как сделала Мара Чжу? У вас…

– Ну давайте, скажите хоть что-нибудь, о чем я не успела подумать за это время! Индиго, я вам клянусь, – прохрипела она, так толком и не отдышавшись, но в ее голосе все равно прозвучала твердость, – если вы сейчас войдете в эту камеру и все мы останемся живы, ни один Посланник не будет взят в плен. Поверьте мне.

Индиго вдруг тяжело обмяк. Я перехватил его покрепче и, подняв голову, встретил умоляющий взгляд Тамары.

Вспомнилось, как прагматично и бесстрастно она рассуждала о решении древних ученых проводить здесь эксперименты на живых людях. И это она, хоть и косвенно, виновата в том, что меня сюда послали.

Когти манекенов скрежетали уже совсем близко, во тьме коридора заблестели несколько пар глаз.

– Я остаюсь с Индиго, – заявил я.

– Значит, оба погибнете, – ответила она, но не мне, а ему.

– Мы войдем туда, – так же хрипло сказал Посланник. Я вынужден был шагнуть вперед вместе с ним, просто чтобы не дать упасть.

В том, что он вдруг передумал, не было ничего странного: стоило нам переступить порог, как когти манекенов зацокали уже совсем рядом.

– Идите к дальней стене, – скомандовала Тамара. Она вошла в камеру последней и пятилась с дубинкой наготове, прикрывая нас. – Газ начнет действовать не сразу. Если останемся у входа, они успеют нас разорвать.

Откуда-то из невидимого вентиляционного люка негромко зашипело. Ловушка сработала.

Индиго вдруг покачнулся. Я подхватил его, но он больше не сделал ни шагу.

– Пойдемте же!

Можно было, конечно, и силой его потащить, но это могло навредить ему еще больше.

– Индиго, ну пожалуйста…

– Посланники вымирают, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Шон. Тамара. Посланники вымирают.

Ну нашел же время говорить загадками, подумал я.

– Нет-нет, все будет хорошо. Нам просто нужно отойти подальше, к стене.

– Посланники вымирают, – повторил он, но теперь шагнул вперед вместе со мной. Странный металлический запах уже начинал щекотать ноздри. – Это сбой… в нашем генетическом коде.

И тут меня словно током шарахнуло. Вспомнились слова Мары Чжу: я повредила эмбрионы, предназначенные к отправке.

Она имела в виду Посланников.

Мара Чжу отравила своих собственных детищ.

57. Пролитая кровь

Как живое напоминание об этом страшном преступлении, Индиго теперь тяжело висел у меня на руке.

– Нужны данные, чтобы спастись, – еле слышно прошелестел он, уже почти не держась на ногах. – Философский Камень.

Я оглянулся на Тамару: она, сгорбившись, как для броска, застыла у входа.

– Нужны данные, – повторил Индиго, и до меня наконец дошло, о чем он говорит.

– Вы их сами найдете, – сказал я не совсем то, что он хотел услышать. И тут первый из манекенов переступил порог камеры.

Тамара заорала, но это был крик ярости, а не боли, и я не стал оглядываться. Поддерживать Посланника было все тяжелее, в нос бил металлический запах, резкий и кислый. До дальней стены мы дойти не успели – колени Индиго подломились.

Последние несколько шагов я нес его на руках. Он прерывисто дышал, широко раскрыв рот, как вытащенная на берег рыба. Глаза начинали стекленеть.

– Тамара!

Она попятилась к нам, не отворачиваясь от манекенов, которые продолжали лезть внутрь.

– Прижми ему живот чем-нибудь!

Пол был грязный, не хотелось класть его прямо туда, особенно головой. Подложив ладонь ему под затылок, я лихорадочно осматривался в поисках хоть чего-нибудь, что можно постелить. Другой рукой осторожно подвернул одежду.

Там была даже не одна рана, а несколько: тварь успела рвануть его всеми когтями. Я попытался прижать разрезы, и рассеченная плоть чуть подалась с отвратительным хлюпаньем.

Позади меня снова закричала Тамара.

– Тебе помочь? – спросил я. Собственный голос звучал странно, как будто издалека.

– Оставайся с ним! – велела Тамара. – Следи, чтобы дышал!

Она сказала, от газа будет только обморок!

– А что, может перестать?!

– Потерял много крови плюс интоксикация! Просто следи за дыханием и прижми рану! – крикнула Тамара, отгоняя прочь еще одного манекена. Тот яростно шипел, но на ногах уже стоял нетвердо.

Я неловко скособочился, одной рукой все еще поддерживая голову Индиго, а другой коснулся его бока. Кровь там давно пропитала одежду и сочилась на пол. Сквозь четыре глубоких рваных раны проглядывали кости…

Мысли метались у меня в голове, как тогда, на Кийстроме, когда я нашел и перевернул тело Бриджит. Увидел его раны и сразу понял: мозг милосердно не позволит мне четко сохранить это в памяти. Поэтому просто прижал ладонь к изуродованному боку, как велела Тамара, и стал ждать.

Через какое-то время я осознал, что шум драки и шипение газа утихли. Осторожно, чтобы не уронить голову Индиго и не потревожить его бок, я приподнялся глянуть, как там дела у Тамары. На полу валялись бесчувственные тела манекенов, а лейтенант стояла среди них с дубинкой наготове.

– Давай я…

– Оставайся с ним, – повторила Тамара тем же жестким, спокойным голосом. И широко замахнулась.

Когда она закончила, пол потемнел от густой черной крови. Ее лужи растеклись почти дотуда, где сидел на корточках я, напряженно считая промежутки между слабыми вдохами и выдохами.

– Дышит? – спросила Тамара.

– Да, – дрогнувшим голосом ответил я.

– Бери его на руки.

Я взял, попытался пристроить его голову у себя на плече, но она все время запрокидывалась. Нести его и одновременно зажимать рану было почти невозможно, но я старался: приподнял повыше, чтобы ребрами он как раз лег на мою согнутую руку. И двинулся вслед за Тамарой вперед, по длинному коридору со множеством поворотов, которые сам нипочем бы не запомнил. Иногда она открывала какие-то двери и заглядывала в помещения, но потом шла дальше.

Наконец мы вышли в очередную серверную. Я насторожился, закрутил головой, высматривая агентов Сновидца. После того как мы передавили их целую кучу, а потом еще наделали дыр в корабле, бортовой компьютер должен нас очень не любить.

В дальнем конце серверной обнаружилась еще одна дверь. Она вела в маленькую, абсолютно пустую камеру, из которой тоже был запасной выход. Тамара жестом велела мне уложить Индиго на пол. Здесь он оказался немного чище, и я осторожно опустил свою ношу.

Тамара заперла дверь. Я уже привычно присмотрелся и отметил, что запирается она с обеих сторон: изнутри нашего временного убежища и снаружи, из серверной.

– Как он, жив? – спросила лейтенант.

Кровь, текущая из ран Посланника, изменила цвет. Теперь она была густого темно-синего оттенка, почти как его шейные огни. В обычной, гемоглобиновой, системе крови уже не осталось, понял я. Организм переключился на медную.

– Кровь не останавливается, – ответил я.

Тамара опустилась на колени рядом. Быстрыми, четкими, уверенными движениями достала из поясной сумки Индиго его аппарат для первой помощи.

– Вытри кровь и заверни рубашку наверх, чтобы ткань не касалась раны, – скомандовала она, и я без раздумий послушался.

Кожа у него была ледяная. Тамара оглядела раненый бок, потом аппарат. И, положив ладонь ему на солнечное сплетение, другой рукой стала наводить устройство на глубокие раны.

Медленно, постепенно их затягивала искусственная кожа. Бледно-розовая на фоне голубовато-белой плоти, она выглядела неестественно, как пластиковая. В какой-то момент Тамара неудачно прижала края, и они снова разошлись, пришлось заклеивать заново.

В конце концов искусственная кожа ровно легла на все четыре рваных борозды. Индиго давно был без сознания, и его с ног до головы покрывали пятна крови – трех разных типов. Я окликнул его, похлопал по щеке, но он не очнулся.

– Дышит? – снова спросила Тамара.

Дышал, но еле-еле: я поднес к его губам запястье и ощутил едва заметное колебание воздуха.

– Да, – кивнул я.

Она отложила аппарат в сторону, и он глухо брякнул. Значит, теперь точно пустой.

Впредь берегите себя, вспомнил я. Вскоре после этой фразы за нами погнались манекены.

– Ты сам-то в порядке? – поинтересовалась она. Темная прядь ее волос приклеилась кровью к костлявой, выпирающей скуле.

– Да, все нормально.

– Хорошо, – кивнула она. И повторила голосом, от которого я вздрогнул: – Хорошо…

Села, подтянула колени к груди, обхватила руками и опустила голову.

Я сбросил на пол сумку, о которой вообще успел забыть. Освободившиеся плечи свела резкая боль. Еще болела пара синяков – и все. Я был невредим. У Тамары с одной стороны лица было множество кровоточащих ссадин, Индиго лежал без сознания, почти обескровленный, – а я остался цел.

– Ты ведь не лгала, да? – спросил я. – Когда обещала ему не ловить Посланников?

Она подняла голову, размазала кровь по щекам грязными пальцами.

– Д-да, – прерывисто выдохнула она. И всхлипнула.

Меньше всего мне сейчас хотелось видеть, как железная леди Огнеглазка плачет. Откопав со дна сумки запасной фонарик, я поднялся на ноги и сказал:

– Мы, наверно, оставили за собой кровавый след. Пойду вытру, иначе нас по нему найдут.

Она кивнула. Я открыл дверь и вышел.

Скинул куртку – все равно манекен продрал ее насквозь – и принялся вытирать с пола кровь Индиго. Ту же самую кровь, от которой у меня уже заскорузли и рубашка, и штаны.

Кровавый след тянулся через пустую серверную и выходил в коридор. Вытерев его, я решил еще немного пройтись вперед – так, на всякий случай. И потом, не хотелось сразу возвращаться туда, где лежал полумертвый Индиго и сидела обессиленная, рыдающая Огнеглазка. Потому что где-то глубоко внутри затаилась и мучительно грызла одна простая мысль: мы не сможем убить друг друга, когда придет время. Не сможем – но будем вынуждены попытаться.

Не успел я уйти далеко, как услышал этот звук. Живых манекенов благодаря стараниям Огнеглазки здесь не осталось. От «детей» мы давно оторвались. Но машина умереть не может, а мы прошли сквозь ее владения, круша все вокруг. Здесь не осталось никого живого, теперь она могла выместить свою жажду убийства только на нас.

Агенты Сновидца деловито жужжали, летя по нашему следу.

58. Лаборатория номер 17

Какое-то время я стоял на коленях, слушая этот звук. На полу засыхали потеки крови Индиго.

Нет, я не хотел умирать. Никогда не хотел, даже после резни на Кийстроме. Жизнь – это дар Бога, Пролившего Кровь За Нас, и меня бесило, что этот дар отняли у всех, кто был мне дорог. Но отдавать заодно и свою жизнь не желал. Просто сейчас, в этом коридоре, вдруг навалилась дикая, смертельная усталость, и сил двигаться уже не было.

Нам не убежать, я это понимал. То есть бежать-то есть куда, у нашего укрытия два входа-выхода, потому, наверно, Тамара его и выбрала. Можно один заложить и выйти через другой. Индиго придется нести на руках. Но эти боты – часть бортового компьютера. Любую дверь с электронным замком они откроют, а если запереть вручную – выломают.

Да и потом, мы физически не способны бежать. И Тамара, и я просто валимся с ног. У Индиго, если его нести неаккуратно, точно откроются раны – в прошлый раз для этого хватило одного неосторожного движения. А биопластыря больше нет. И бинтов тоже.

Да даже если бы Индиго был на ногах, ничего бы не вышло. Боты Сновидца все равно летают быстрее. И будут неуклонно, без устали преследовать нас – если только не получат другую жертву. В прошлый раз мы сделали так, чтобы они нашли и убили манекена вместо нас. Но здесь, в этой части корабля, манекенов больше нет. Мы сами всех перебили.

И теперь могли жертвовать только собой.

Я вспомнил, как Индиго всегда заслонял меня от врагов, как делился тайнами своего народа, чтобы отвлечь от страха. Вспомнил, как Тамара, несгибаемая, стойкая, храбрая, вела и направляла меня, предупреждала об опасности. Как была готова потратить ради меня последнюю пулю, хоть и знала, что напрасно.

Вспомнил и поднялся на ноги. Развернулся, пошел обратно по коридору, через серверную. На пороге крошечной камеры я остановился. В мое отсутствие Тамара скинула наконец свой истрепанный китель, оставшись в армейской майке с широкими лямками. Теперь особенно бросалась в глаза ее страшная худоба. От плеч и рук остались буквально кожа да кости. Индиго неподвижно лежал, укрытый кителем с гербом Республиканской армии.

Возможно, это и помогло мне решиться.

– Тамара, – окликнул я, и она подняла голову. Глаза-фонарики смотрели ясно, хотя и припухли от слез. Все еще стоя на пороге, я положил руку на панель управления дверью из серверной.

– Философский Камень в лаборатории номер семнадцать, – сказал я и, прежде чем она успела среагировать, нажал «закрыть». Дверь скользнула вперед и закрылась. Путь в камеру был отрезан. Я заблокировал дверь и для верности разбил панель управления каким-то обломком, который нашел на полу. Теперь Тамаре придется повозиться, чтобы открыть ее изнутри. Но я знал, что она не станет этого делать. Наша Огнеглазка мыслит трезво и практично, и кроме того, ей надо позаботиться об Индиго. Она не пожертвует двумя жизнями, чтобы спасти одну.

Я вышел на середину серверной, сел на пол, скрестив ноги, и закрыл глаза. Больше не нужно было ни бежать, ни прятаться. Оставалось только ждать.

Гул становился все громче и громче, приближался неумолимо, как грозовая туча, и неотвратимо, как… как сама Смерть. Да уж, будет что рассказать Бриджит, когда мы наконец встретимся. Она будет в шоке, узнав, сколько всего невероятного я повидал. А может, наоборот, страшно рассердится: я ведь умер, спасая Посланника и республиканского офицера – тех самых извергов, что убили ее…

Когда первый бот сел на спину, я еле почувствовал сквозь рубашку легкое прикосновение его лапок. А потом остальной рой спустился вниз, окутал меня сверкающим, жужжащим облаком, и механические пчелы поползли по шее, полезли в глаза и в рот.

59. Что-то попало в глаз

Дернувшись, как от удара, я очнулся на холодном твердом полу, жадно хватая ртом воздух.

Вокруг слышались голоса – вроде знакомые, только я почему-то не мог их узнать.

– Пришел в себя? Как он, в порядке? Шон!

Проморгаться никак не получалось. Глаза пересохли и болели, словно туда насыпали песку. Перед ними плавали какие-то бесформенные цветные пятна и странные, ни на что не похожие фигуры. Я сглотнул, снова заморгал, и постепенно пространство вокруг пришло в норму. Странные цветные пятна резко выцвели и исчезли. Надо мной стоял Посланник Индиго.

Лицо у него было по-прежнему синюшно-бледное, и на нем застыло холодное, бесстрастное выражение. Посланник в упор глядел на меня немигающими совиными глазами. Я протянул к нему руку, почти ожидая, что это галлюцинация и рука пройдет насквозь. Но нет, кончики пальцев коснулись щеки Индиго, и тут начались новые странности.

Зрение вдруг стало глючить – другим словом и не назовешь. Индиго превратился в странную мозаичную картинку из множества образов. Мне там привиделась Первая, и падение Кийстрома, и трупы на его улицах.

Индиго аккуратно взял мою руку, отвел от своего лица. И в тот же миг узоры исчезли, как вода, которую вытерли полотенцем. Передо мной снова был только Посланник, все еще страшно бледный. У меня пересохло во рту.

– Шон? – снова раздался знакомый голос. Тамара. Через миг она уже стояла на коленях рядом с Индиго и с тревогой глядела на меня.

– О матерь… Ты как, цел?

Я почему-то с большим трудом ее понимал. Как будто она говорила на языке, который я едва знаю. Но с каких это пор у меня начались проблемы с сестринским?

– Я в порядке, – ответил я, а потом добавил: – Только с глазами что-то не то.

Отпихнув в сторону Индиго, Тамара склонилась надо мной, так что теперь я видел только ее обеспокоенное лицо. Она обхватила ладонями мои щеки, покрутила голову туда-сюда. Осмотрела уши, заставила широко открыть рот. Потом одной рукой надавила на лоб, а другой по очереди оттянула до упора нижние веки.

Было неприятно, и я отвернул голову в сторону.

– Индиго, – окликнул я. Говорить на сестринском тоже было трудно, и я старался не особенно думать о том, что это может означать. – Вы-то как?

Когда я видел его в прошлый раз, он лежал без сознания, практически обескровленный и с огромной дырой в животе.

– Он в норме, – сообщила Тамара. – Посланника не так просто убить. Да и биопластырь свое дело сделал.

Индиго глядел на меня поверх ее плеча и, похоже, действительно был в порядке.

Тамара снова оттянула мне веки.

– Ай!

– У тебя что-то в глазу.

Я перестал хватать ее за прохладные худые пальцы.

– Что? Что там такое?

Она убрала руки с моего лица.

– Не знаю. Но трогать боюсь. Это негигиенично. И вообще, ты должен быть в коме!

– Жалеешь, что это не так?

– Прекрати свои шуточки. Скажи лучше, что-нибудь болит или только с глазами проблемы?

Болела голова, но несильно. И пугало меня в первую очередь не это.

– Почему-то трудно говорить и понимать слова. Я прокручиваю в голове твою речь, пытаясь перевести, а раньше просто свободно отвечал.

Тамара нахмурилась:

– Давай тогда скажи что-нибудь на своем языке.

На этот раз, к счастью, задумываться не пришлось – слова вылетели легко и совершенно естественно.

– Рад, что с вами обоими все в порядке, – сказал я по-кийстромски.

– Хорошо, – кивнула Тамара, но неискренне: тревога с лица никуда не делась. – Если ты без проблем говоришь хотя бы по-кийстромски, значит, можно считать, что способность к смысловой обработке речи сохранилась. Это если ты действительно сказал по-кийстромски что-то осмысленное, а не что попало.

Я хотел успокоить ее, что у меня нет никаких проблем с родным языком, как вспомнил, что Индиго же тоже его понимает. Надо было сказать что-то другое – теперь не мучился бы от неловкости.

Но Индиго по-прежнему глядел на нас холодно и равнодушно, никак не показывая, что понял мою фразу. И вообще, почему я решил, что он знает кийстромский? Слышал ли я хоть раз, чтобы он на нем говорил? Или слышал, но только во сне?

И только сейчас до меня наконец дошло, что сказала Тамара.

– В смысле, можно считать?!  Хочешь сказать, у меня поврежден мозг?

– У тебя в голове побывала стая Сновидцев, – сообщила Тамара, – и я очень удивлюсь, если они его не тронули.

– О боже!

– Но повреждения наверняка незначительные! – поспешно добавила она, отчего-то думая, что меня это утешит. – Ты в сознании, ты все понимаешь и почти нормально говоришь…

– Надо идти дальше.

Первый раз я услышал голос Индиго после того, как он, тяжело раненный, потерял сознание. И контраст между тогдашней отчаянной мольбой и нынешним ледяным спокойствием почему-то пугал.

А вот Тамару, похоже, обнадеживал.

– Да, – кивнула она, протягивая мне руку. – Пора. Чем раньше мы найдем то, за чем пришли, тем скорее сможем доставить тебя к врачу.

Индиго уже стоял на ногах. Повернул голову в сторону коридора, и я заметил на его скуле глубокие царапины.

Пальцы Тамары сжали мое запястье, и в ту же секунду картинка перед глазами опять поменялась. Вместо серверной, где я отключился, вокруг была нелепая мозаика из совершенно разных, несопоставимых образов. Вместо Индиго перед глазами мелькали перья и когти, скрюченные бледные пальцы и кровавые следы на полу. Вместо Тамары вихрем кружились портреты счастливых ученых, среди которых появлялось и пропадало искаженное ужасом лицо Мары Чжу. Почему-то на фоне республиканских кораблей, уходящих в ясное голубое небо Кийстрома. Сквозь это безумие я силился разглядеть знакомые фигуры Тамары и Индиго.

И вдруг все так же внезапно кончилось, только еще немного мельтешили черные точки – я слишком резко поменял положение. Прижал ладонь ко лбу: голова все-таки болела.

Тамара похлопала меня по спине.

– Ты как? Еще что-нибудь не в порядке?

– Да вроде нет, – сказал я, опуская руку.

– Так, отлично. Теперь, если сможешь идти по прямой, значит, повреждений мозга совсем нет.

Она повела меня в сторону маленькой камеры. Дверь туда была открыта, и я вдруг увидел целехонькую панель управления на стене рядом. Моргнул, и наваждение исчезло – я ведь сам разбил эту панель перед тем, как явились агенты Сновидца. Интересно, как Тамаре удалось открыть дверь?

На полу камеры, там, где лежал Индиго, осталось пятно засохшей крови. Фиолетовое, но стоило мне моргнуть, как оно покраснело. И оказалось уже не в камере на «Безымянном», а в кухне нашего дома на Кийстроме. Широкая кровавая полоса от него тянулась дальше, в соседние комнаты.

Я снова моргнул и опять увидел просто темное пятно на полу крошечной камеры. Что-то все-таки случилось со зрением, и это уже не на шутку пугало.

– Ну вот, – сказала Тамара, когда мы остановились у дальней стены, где была вторая дверь. Несколько раз моргнув, я посмотрел туда и увидел прямо над дверью табличку с надписью «ЛАБОРАТОРИЯ 17».

– Да ладно, – не поверил я глазам, – это что, прямо здесь?

Вот он, центр лабиринта. То, что все искали и за что сражались на этом проклятом корабле. То, что Мара Чжу пыталась уничтожить ценой своей жизни, а ее коллеги пытались спасти – ценой своих. А мы наткнулись на это сокровище случайно, просто в поисках укрытия. И чуть не погибли, все трое, на пороге бессмертия.

Почему-то упорно не верилось, что мы наконец здесь. С таким трудом добирались, преодолели столько смертельных опасностей – и как-то уж слишком внезапно достигли цели. Даже никакое «последнее препятствие» не отделяло нас от Камня.

– Ну, рано или поздно должно было повезти, – сказала Тамара.

И открыла дверь.

Лаборатория номер 17 выглядела… не так, как я себе представлял. Насколько вообще можно было это представить. Едва я шагнул за порог вслед за Тамарой, как со зрением опять что-то случилось. Теперь перед глазами плыли, повторяясь, сюжеты из прошлого. Вот три массивные двери, похожие на входы в гробницы, – их я видел на той стороне корабля. Вот комната, а в центре – маленькая фигурка. Скорчилась и лежит неподвижно, светлые волосы рассыпались по полу, и… БРИДЖИТ!

Я яростно заморгал, галлюцинация пропала, но сердце продолжало бешено колотиться. Я находился не в комнате, а в небольшом зале. Здесь было темно и пусто, лишь в центре стоял лабораторный стол, на котором лежал камень.

Древние хранили информацию в кристаллах, вспомнил я, глядя на белый, глянцево блестящий камень на столе. Надо же, какая ирония: таинственный Философский Камень оказался камнем в буквальном смысле!

Вокруг него, кстати, не было ни пылинки.

– Осторожно, – предупредил я спутников. Никак не отпускало тревожное ощущение, что все не может быть так просто. – Возможно, здесь ловушки.

– Ученые, которые укрыли Камень, хотели, чтобы его нашли, – возразила Тамара, прячась в тени за дверью. – А Камень хочет, чтобы его забрали.

Индиго вошел следом за мной, стремительный, как ветер, и неуловимый, как тень.

Я открыл было рот, но тут он резко, уверенно замахнулся. Что-то сверкнуло в воздухе и глубоко вонзилось Тамаре в горло. Она судорожно схватилась за это что-то обеими руками, кровь алыми струйками полилась по ключицам, пропитала густые темные волосы. Пистолет, наполовину вынутый из кобуры, выпал и отлетел к моим ногам.

Индиго метнул в Тамару ее же собственный нож. И этот нож пронзил ей горло.

Тамара рухнула на колени, потом повалилась на бок. Кровь клокотала у нее в горле, лужей разливалась под столом, на котором покоился Философский Камень.

Сердце дико молотило о ребра. Нет, этого не может быть! Индиго не мог вот так взять и зарезать Тамару. Нет, это невозможно, невозможно…

Перед больными глазами тотчас встала новая картинка: первая встреча с Индиго. Когда Лия упала рядом со мной, и он хладнокровно перерезал ей горло. Я грохнулся на колени с неуместно громким стуком, а он как ни в чем не бывало подошел к столу и взял Камень.

Слишком просто, повторил я про себя. Никаких последних препятствий. Ну как я мог забыть, что мы сами должны стать друг другу последним и самым трудным препятствием?

Под руку подвернулся пистолет Тамары. Металл холодил пальцы, но держать его оказалось неожиданно легко. Там только одна пуля, сказала она как-то. Индиго с Камнем в руке поднял на меня взгляд, уже стоя под прицелом.

– Вам тоже нужен Камень, – спокойно, равнодушно сказал он с истинно посланническим безразличием к человеческой жизни.

Тамара пыталась вразумить меня, напомнить, кто он есть. Да я и сам это помнил с того момента, как мы встретились. Это он и ему подобные чудовища уничтожили мой народ, погубили миллионы жизней.

– Почему? – пролепетал я, глядя на безжизненное тело Огнеглазки.

– Таков был договор, – невозмутимо ответил Посланник, глядя на меня цепким, голодным взглядом хищной птицы. – Убейте меня, и Камень ваш.

Да, теперь я мог это сделать. И у меня получилось бы. Даже Посланник не сможет уклониться от выстрела в упор. И это будет справедливое возмездие за смерть лейтенанта Гупта.

Руки тряслись, а пистолет резко потяжелел – непонятно только когда. Я опустил его, положил рядом с собой.

– Нет, – покачал я головой, – он мне не нужен.

Через несколько секунд я все еще не умер и решился поднять глаза. Индиго все смотрел и смотрел на меня, держа Камень в руке.

– Вам что-то попало в глаз, – заметил он.

Непонятный, липкий ужас пополз по спине. Словно там, под кожей, шевелились сотни игольно-острых лапок.

– Что?

– Что-то попало в глаз, – повторил Индиго.

В затылке, под самым имплантом, вспыхнула дикая, слепящая боль. И все кануло во тьму.

60. Око за око

Открыв глаза, я увидел Посланника Индиго. Он склонился надо мной с тревогой на синюшно-бледном лице. Я вжался спиной в твердую холодную поверхность. Пол, вспомнил я. Я лежу на полу.

– Пришел в себя? – донесся откуда-то голос Тамары Гупта. – Как он, цел?

Но ведь с ножом в горле особо не поговоришь…

– Что? – прохрипел я, еле ворочая пересохшим языком.

Индиго отстранился, сел. Тревога на его лице сменилась привычным спокойным равнодушием. Но мне это спокойствие доверия не внушало. Ведь он только что стоял напротив, с Философским Камнем в руке, а у его ног растекалась кровь лейтенанта Гупта.

И тут лейтенант появилась собственной персоной: оттолкнула Индиго в сторону и сама наклонилась надо мной. Глянув поверх ее головы, я увидел потолок. Это не лаборатория номер 17, мы по-прежнему в серверной, где я очнулся в прошлый раз. Или только приснилось, что очнулся?

– Эй, Шон, – окликнула Тамара, – ты понимаешь, что я говорю?

Я понимал, но отчего-то все еще с трудом. Она опять как будто говорила на языке, который я плохо знал. Но это было и вполовину не так странно, как разговаривать с человеком, которому пять минут назад перерезали горло.

Меня вдруг кольнуло подозрение.

– Тамара, глянь, у меня есть что-то в глазу? А? Посмотри?

– Ладно, ладно! Сейчас посмотрю, не дергайся.

Она аккуратно прижала меня к полу, другой рукой снова оттянула веки. Было так же неприятно, как и в прошлый раз. Или прошлый раз привиделся? Нет, все это точно уже было. Да что происходит-то?

Тамара убрала руки.

– Я ничего не вижу. С чего ты взял, что там что-то есть?

С того, что ты умерла у меня на глазах.

– Я только что видел…

– На тебя напали боты Сновидца. Боюсь, они могли оставить какие-то следы там, куда проникли. В том числе в глазах.

Дышать тоже было трудно. А что, если они и в легких остались?

– Они могут вызывать… видения? Галлюцинации? – спросил я.

– Чего? Какие еще видения?

Индиго вдруг рванулся ко мне, оттолкнул Тамару. Увидев его так близко, я снова вздрогнул от страха: никак не мог выбросить из головы ту картинку: Камень в руке, холодное равнодушие в глазах.

Прохладные сухие пальцы коснулись моих век. Я затаил дыхание, с трудом подавляя порыв броситься бежать.

Наконец Посланник отвел ладони в стороны, и я увидел, что они пусты.

– Ботов там нет, – заявил он.

Точно, если бы были, то сразу набросились бы на него. Вам что-то попало в глаз. Да ничего туда не попало!

Почему-то резко захотелось встать с пола. Я сел, и тут же две пары рук удержали меня, мягко толкнули обратно.

– Полежите немного, – велел Индиго. Его взгляд на миг показался теплым – наверное, так падал свет.

– Ты минуту назад лежал мертвый! – с негодованием пояснила Тамара. – Не в коме, не без сознания и не больной – а мертвый! Понимаешь, Шон? Мы тебя реанимировали, но такие штуки просто так не проходят, вот и изволь полежать спокойно.

Я был мертв.

Но… ведь не был же? Да, я видел галлюцинации – мало того, я их слышал и чуял, я их проживал. Но не по-настоящему же? Вот Тамара, сидит передо мной живая и здоровая. И никакого Камня мы не нашли.

С другой стороны, своя безумная логика тут была. Судя по опыту Тамары, агенты Сновидца всегда убивают людей. Вот и меня, наверное, убили и бросили здесь. А Тамара с Индиго нашли и реанимировали. Но что же я тогда видел, пока был мертв? Кошмарный сон? Но мертвым сны не снятся.

И все-таки… Уже шагнув за последнюю черту, люди, возможно, что-то там видят. И помнят, если сумели вернуться к жизни.

– Кто-нибудь из вас верит в рай или ад? – спросил я.

Повисло тревожное, жутковатое молчание.

– Иногда, – начала Тамара, осторожно подбирая слова, – в пограничном состоянии мозг начинает галлюцинировать. Так возникают предсмертные видения. Если тебе что-то… привиделось, значит, просто нейроны разряжались один за другим

Да, это объясняло сюрреалистичный бред, который вставал перед глазами, – например, труп Бриджит посреди лаборатории, на месте стола с Камнем. И все равно большая часть того, что я видел, казалась до жути естественной. Настоящей.

– Как думаешь, что это может означать? – спросил я.

– Подсознание, угасая, могло вытолкнуть на поверхность образы, о которых ты и не подозревал, пока мозг работал как надо. Но было ли это «послание из загробного мира»? Вряд ли.

Индиго с нечеловеческим равнодушием глядел на меня из-за плеча Тамары.

– Ну ладно, давай поднимайся, – сказала она наконец. – Чем быстрее мы найдем то, за чем пришли, тем скорее уберемся отсюда и ты получишь медицинскую помощь.

Эти слова погребальным звоном загудели у меня в голове, тяжело отозвались во всем теле. Тамара ничего не заметила, помогла мне подняться и, больше не задерживаясь, снова направилась вперед, к двери из серверной в маленькую камеру. Индиго чуть отстал.

Мой внутренний бес не удержался, пустил в ход свои раскаленные вилы.

– А вы, Индиго? Что думаете насчет рая и ада?

Посланник обернулся. Я в который раз не смог разобрать, что таится в темных омутах его глаз. А ведь он казался таким простым и понятным, когда умирал от ран у меня на руках.

– Думаю, я никогда не узнаю, есть они или нет, – помолчав, ответил он.

Долго смотреть ему в глаза было трудно – реальную картинку опять вытесняло то жуткое видение с Камнем и взглядом жестокого убийцы. Я отвернулся и последовал за Тамарой.

Что это все-таки было? Бредовые видения умирающего мозга или предостережение свыше? И что оно могло значить? Что я напрасно доверился Посланнику и сострадание сыграло со мной злую шутку? То, что он мучился и страдал, не сделало его моим союзником. Тамара тоже попалась в эту ловушку, но теперь я не допущу, чтобы она из-за этого погибла. И буду гораздо внимательнее следить за Индиго.

Погрузившись в свои мысли, я не сразу заметил, что Тамара остановилась. Мы уже прошли маленькую камеру и теперь стояли у двери в ее дальней стене.

– Лаборатория номер семнадцать, – объявила лейтенант.

Та самая дверь, из видения. Я похолодел.

Стоп, что-то здесь было не так.

– Это написано на аменге. Как же ты смогла прочитать?

– Ну, я же не полная идиотка. Тут половина дверей с табличками «лаборатория такая-то», а цифры запомнить несложно.

Она как-то странно, завороженно глядела на эту надпись.

– Пошли. Он прямо здесь, за дверью.

Я не успел ее остановить. Не успел даже слов подобрать, чтобы объяснить, почему надо остановиться. Тамара взялась за ручку, толкнула, и дверь уехала в стену.

За ней оказалось помещение, очень похожее на то, из моих видений. И все же чуть-чуть не такое. Тоже небольшое и темное, только стены другой формы. Почему-то очень знакомой. В самой дальней даже была небольшая ниша. И тут я сообразил, что мне это напоминает: комнату Бриджит дома, на Кийстроме.

В самом центре, на дряхлом прогнившем столе под толстым слоем пыли лежал кристалл.

Философский Камень.

От ощущения дежавю меня замутило. Как такое могло присниться? И точно ли приснилось или мне это внушил Сновидец, проникнув в мозг? Так или иначе, я мог поклясться, что уже видел и это помещение, и кристалл.

Вот только он на этот раз был, как положено, мутный и ужасно пыльный. А в зале не царил непроглядный мрак – были видны все углы, все детали обстановки.

Индиго тенью скользнул внутрь следом за мной, бесшумный и стремительный.

Я резко развернулся к нему. В прошлый раз – не знаю уж, сон это был или видение, – я отвлекся и не успел. Роковой момент был упущен, Огнеглазка погибла. В этот раз я не совершу такой ошибки – если только он будет, этот раз. Я успею помешать ему…

Тишину разорвал грохот пистолетного выстрела. Голова Индиго дернулась назад, он качнулся и рухнул на пол. Темно-синяя кровь хлынула вниз, заливая шейные огни.

Подняв глаза, я увидел, как лейтенант Гупта опускает оружие.

– Хорошо, что я сберегла последнюю пулю, – заметила она, убирая пистолет в кобуру.

Я не понимал, что чувствовать. Поэтому не чувствовал уже ничего. Такая же пустота, наверное, бывает перед тем, как человека собьет поезд. Ничего: только дуновение ветра и вид тонны металла, несущихся по рельсам прямо к вам.

– Ты застрелила его, – словно не веря, сказал я.

Тамара Гупта подошла к столу, выковыряла из пыли Философский Камень. Подула на него, пустив по залу облако тысячелетней пыли. Освободившись от нее, камень искристо заблестел.

– А ты чего ожидал?

Лейтенант поворачивала Камень так и эдак, любуясь сверкающими гранями. Там, внутри, таилась информация, которую она так жаждала получить.

Республиканцы ничем не лучше Посланников. Я заново осознал это и даже вздохнуть не успел: неотвратимое горе тяжелым локомотивом налетело на меня, сбило с ног, раскатало в лепешку.

Это республиканцы виноваты в том, что Посланники явились на Кийстром. Точно так же, как Тамара – в том, что они прилетели сюда, на «Безымянный». А я и мои близкие просто попали под раздачу, что тогда, что сейчас.

– Ты дала ему обещание, – напомнил я.

Прицелилась она хорошо: аккуратная маленькая дырочка темнела точно между бровей Индиго.

– И я его сдержала, – спокойно ответила Тамара. – Ни один Поссланник не будет взят в плен живьем. Тут уж либо я его, либо он меня, третьего не дано. И нечего жалеть, что сделано, то сделано.

Она опустила руку с Камнем и двинулась мимо меня к выходу.

Не успев осознать, что делаю, я преградил ей путь.

Тамара замерла, недобро сощурилась. Солдат, приученный убивать и успевший за пять лет на проклятом корабле отточить этот навык до совершенства. Не менее хладнокровный и жестокий, чем Посланник. Но сейчас все это не имело значения. Важно было только то, что я крупнее, выше и сильнее. И если будет бой, я выйду победителем. Я это почему-то знал.

– Значит, тебе тоже нужен Камень, – сказала лейтенант.

Я про него уже почти забыл.

– Нет. Я хотел… Зачем ты его убила? Здесь и так погибло столько людей!

– Идет война, парень, так что подбери сопли!

– Хватит, я больше не могу смотреть на смерть.

– Можешь! И будешь. Ты не в силах это остановить – если, конечно, у тебя нет Камня.

Она протянула руку. Философский Камень лежал на ее ладони, как дымчатый хрусталь, в нем отражались наши лица.

– Имея Камень, ты сможешь обрести бессмертие. И подарить его всем, кого любишь.

Индиго и так был бессмертным. Но пуля Тамары все равно пробила ему лоб, отняла жизнь. Камень теперь у нас, но с его помощью пуля не вылетит обратно. И разбитая голова моей сестры тоже не станет целой.

– Он мне не нужен.

– У тебя что-то в глазу, – заметила Тамара.

Только теперь, в этот самый миг я осознал, что мы с ней, оказывается, говорили на аменге. Все это время.

– Что? – переспросил я.

61. То, что нужно видеть

Я очнулся оттого, что бился в истерике на холодном полу.

– Тихо, Шон, тихо! – прикрикнула Тамара на аменге. Индиго с явной тревогой в темных глазах прижал меня за плечи к полу. – Уймись! Все хорошо!

– Нет! Не хорошо! – заорал я в ответ. Теперь, осознав, что говорю на аменге, я начал путать и неправильно произносить слова.

– Поражение мозга? – обеспокоенно спросила Тамара, глянув на Индиго. Тот ответил ей таким же озабоченным взглядом.

– Нормально все с моим мозгом! – возмутился я. – Это с вами что-то не то!

Тамара зажала мне рот.

– Боты улетели, – сказала она, – но если будешь так орать, они вернутся.

Я лизнул ей ладонь, чтобы она ее отдернула. Нормальный, реальный вкус – соленый, чуть кисловатый пот и еще какая-то дрянь. Но то, что с ней происходит, ни черта не нормально! Она же не знает аменга, так как может говорить на нем? И как, черт побери, они вообще могут тут сидеть? Я своими глазами видел, как Индиго убил Тамару, а потом она убила его. Или я что, спал и только теперь проснулся?

– Что у меня с глазами? – спросил я. – Посмотрите, что у меня с глазами?

– Все с ними нормально, успокойся, – сказала Тамара.

А сама даже не глянула.

– Пожалуйста, проверьте, – взмолился я. – Индиго, потрогайте, вдруг там что-то внутри? Боты Сновидца или еще что?

Индиго коснулся моих век. Я замер в ожидании – вот сейчас будет больно или что-то зашевелится, поползет. Но ничего не произошло.

Он убрал руку, показал пустую ладонь.

– Ну вот, ничего там нет, – сказала Тамара. – А в чем дело? Ты плохо видишь?

– Нет! Что-то там должно быть! – запротестовал я.

– Ну ладно, хватит. – Лейтенант снова глянула на Индиго: – Поднимаем его, забираем Камень и уходим отсюда. Чем скорее, тем лучше – ему нужен врач.

– Да ты что, издеваешься? – не выдержал я.

– С какой стати? Тебе действительно нужна помощь. Давай-ка вставай!

На этот раз меня поднял Индиго. Я безвольно болтался, не принимая участия в процессе. Сказать по правде, я бы лучше еще немножко полежал тут, на полу. Все это уже происходило со мной дважды, и оба раза ничем хорошим не кончилось.

Индиго повлек меня вперед. Совсем недавно я вот так же тащил его на себе и понимал, насколько я тяжелее. Но в его обманчиво легком теле таилась страшная, нечеловеческая сила, против которой – я знал – нельзя выстоять.

Мы снова вошли в маленькую камеру, остановились у дальней двери. Как и в двух предыдущих кошмарах, над ней висела табличка «Лаборатория номер 17».

– Читай сама, – сказал я Тамаре, – ты же у нас теперь понимаешь аменг.

Она опять встревоженно глянула на Индиго и вполголоса спросила:

– Точно поражение мозга.

Он только мрачно кивнул.

– Да все у меня в порядке с мозгом! Огнеглазка, ну пожалуйста, не надо туда ходить!

Огнеглазка, лейтенант Тамара Гупта, эта республиканская сучка, назло мне отодвинула дверь и вошла.

Лаборатория номер 17 выглядела примерно так же, как и в двух предыдущих версиях, только еще больше напоминала комнату Бриджит. В дальнем углу, под потолком, даже виднелись такие же балки.

– Нет, это какой-то бред, – сказал я, но никто не слушал. – Что-то тут не так. Неправильно.

Когда я здесь оказался в первый раз, Индиго убил Огнеглазку. Во второй она убила его. Каждый раз я видел, как кто-то из них умирает, и уже не понимал, кого от кого защищать. Тамара прокралась мимо, не сводя глаз с Камня на столе. Индиго тенью скользнул по другую его сторону, неслышный, как ночной ветерок.

– Слушайте, ну хватит, а? – взмолился я, но они как будто не слышали. Огнеглазка достала пистолет, Индиго – нож, и грохот выстрела слился с мерзким влажным чавканьем вспоровшего горло ножа. Она схватилась за шею, забулькала, захрипела. По другую сторону стола Индиго рухнул на пол, из раны на груди хлынули последние остатки крови.

Я не мог подойти одновременно к обоим, они упали слишком далеко друг от друга. Слева истекал кровью Индиго, справа ею же захлебывалась Тамара. По обе стороны от стола растекались лужи, голубая и красная.

А на столе все так же таинственно мерцал Философский Камень. Ничей – подходи и бери.

У меня больше не было фонарика. И ни у кого не было: огни Индиго оставались последним источником света. Однако я почему-то все прекрасно видел, что в камере, что здесь.

Нет, это все не было правдой. Все это не было реальностью.

Я так и сидел между трупами спутников, уже и сам, по ощущениям, полуживой. Сидел, пока призрачный свет в Камне не погас и не настала тьма.

62. Третий глаз

Очнувшись в четвертый раз, я понял: произошло одно из двух. Либо я умер и оказался в каком-то странном чистилище, которое не устает надо мной издеваться, либо Сновидец проделывает с организмом такие штуки, о которых Тамара Гупта даже не подозревала. Например, вызывает яркие, четкие и совершенно безумные галлюцинации в последние часы перед смертью. Я склонялся ко второму варианту. В загробной жизни голова так не раскалывается.

Открыв глаза, я увидел, как надо мной склоняется Первая. Совиные глаза смотрели равнодушно и холодно, фиолетовые огни не сулили ничего хорошего.

– О, что-то новенькое, – удивился я.

– Вставайте, мистер Рен, – приказала она, отстраняясь.

Я сел. Тупая головная боль стремительно нарастала, она мучила меня уже три видения подряд, грозя перерасти в убийственную мигрень. Оглядевшись, я обнаружил вокруг и других Посланников, от Третьего до Седьмого. В темном углу с самым несчастным видом жались друг к другу Бенни и Квинт.

– Я так понимаю, вы не в курсе, где Индиго с Тамарой, – предположил я.

– Мы обнаружили в одной из соседних камер Второго, а также офицера Республиканской армии, – ответила Первая. – Оба мертвы. Второй, судя по всему, скончался от кровопотери, причиной которой стала серьезная рана в животе. Женщину-офицера растерзал какой-то зверь, у нее было вырвано горло. Если надеетесь, что вас кто-то спасет, советую это оставить.

Я уже дважды видел смерть Индиго и Тамары и теперь был абсолютно уверен: это такой же бред, очередная галлюцинация. Но сердце все равно сжалось от тоски, неожиданной и острой. Я представил, как они, отчаявшись открыть дверь, ищут обходной путь, чтобы добраться до меня. Как на них кто-то нападает и Индиго, невзирая на открывшуюся рану, пытается защитить Тамару. И как они оба погибают.

Я попытался внушить себе: лучше так, чем если бы они поубивали друг друга. И вдруг понял, что вообще ни при каком раскладе не хочу, чтобы они умерли. Вот странно: стоит отдать за кого-то жизнь, и сразу очень хочется, чтобы не напрасно.

– Вам очень повезло, что мы нашли вас, мистер Рен, – сказала Первая. – Без нашей помощи вы были бы уже мертвы. А ваши переводческие навыки нам еще пригодятся.

Если б я уже не знал, что брежу, сейчас бы наверняка догадался. Поднял взгляд и усмехнулся:

– Чтобы переводить с аменга? А на чем мы, по-вашему, сейчас говорим?

Первая недобро сощурилась.

– Четвертая, – скомандовала она, и Зеленая Посланница с темными кудрявыми волосами опустилась возле меня на колени. Достала портативный медсканер.

– Неужто позабыли этот ваш язык света? – сочувственно поинтересовался я. Она медленно водила сканером по моей голове, потом переключилась на грудь. – А может, просто здешний искусственный интеллект его не знает?

Это, кстати, объясняло, почему я в своих глюках говорю по-кийстромски, а воображаемый Индиго – нет.

Сканер пискнул, на экране всплыла надпись.

– Серьезные повреждения коры головного мозга в зрительной и слуховой зонах, – прочитала вслух Зеленая.

– Поясните? – спросила Первая.

– Возможно, он видит то, чего нет, и слышит не то, что ему говорят.

– Да уж, чего только галлюцинация не скажет, чтобы в нее поверили, а? – добавил я.

– Достаточно, – сказала Первая, – у нас нет времени. Поднимайте его.

Красный взял меня за плечи, заставил встать. Я не сопротивлялся – теперь-то уже какой смысл?

– И куда направляемся? В лабораторию семнадцать?

Даже в кошмарном видении взгляд Первой пронизывал насквозь.

– В лабораторию семнадцать, – кивнула она.

В ее голосе не было удивления. Настоящая Первая рвалась в кабинет Мары Чжу, но эта жила в моем больном мозгу. И, соответственно, знала все, что знаю я, – в том числе местонахождение Камня. Мы всей толпой прошли через серверную к маленькой камере, где я оставил Тамару с Индиго. Затылок тоже начинал ныть – как будто рези в воспаленных глазах было недостаточно.

В камере – по недосмотру Сновидца, не иначе, – на этот раз не было кровавых пятен. Мы подошли к двери с табличкой «Лаборатория 17».

– Так вот, значит, что пытается донести до меня Вселенная? – спросил я воображаемую Первую. – Что кругом жестокие враги, а я совсем один и должен сдаться?

Она развернулась, взглянула на меня в упор. И картинка перед глазами исказилась, как в тот, первый раз, когда я очнулся. С нечеловечески прекрасного лица Посланницы на меня таращились сплошь черные, бездонные глаза, как у «детей». Щерились металлические зубы, словно собранные из крошечных жужжащих ботов.

Миг – и передо мной снова была Первая, больше, чем когда-либо, похожая на человека: сказывался контраст с жутким видением. Она промолчала, скользнув по мне презрительным взглядом.

Лаборатория номер 17, разумеется, никуда не делась. Красный толкнул дверь, она отъехала, и мы вошли. Бенни и Квинт сразу отшвырнули к стене, и меня с ними заодно.

Я упал на пол рядом с Бенни, больно ударившись. Он сел, потирая запястье под ортезом.

– Сделай одолжение, а? – попросил я, заработав неприязненный взгляд. – Посмотри. Ты не хочешь сказать, что у меня что-то в глазу?

– Что ты несешь? – огрызнулся Бенни.

Стол был на месте, как и Камень. Сама лаборатория еще больше напоминала комнату Бриджит, только опять было темно и везде ржавел искореженный металл. Если сощуриться, получалось даже разглядеть угол, где должна была стоять кровать сестры.

Первая подошла к столу, взяла Камень. Поднесла к глазам. Бледный свет Камня отсветами заиграл на таком же бледном лице.

А потом распахнулась вторая дверь, которой раньше не было. И в лабораторию рыча ворвались манекены.

Они не стали тратить время на нас, людей, а сразу бросились на Посланников. Силы были равны – шестеро против шестерых, и в драке те и другие двигались одинаково, словно сражаясь с собственными отражениями.

То есть совершенно одинаково. Нет, Сновидец определенно обленился.

А вот кровью и кишками воняло вполне реально. Эта вонь густой волной поднималась над трупами перебивших друг друга манекенов и Посланников, по полу растеклись фиолетовые и черные лужи. Философский Камень лежал рядом с трупом Первой, в ее крови, и от этого казался ярко-сиреневым.

– Шон, – сказал Бенни, – давай забирай Камень.

– И ты туда же, – бросил я, стараясь не тратить воздух на разговоры. Вдыхать тошнотворные запахи смерти совсем не хотелось.

– Это единственный способ вернуться живыми, – добавила Квинт срывающимся от страха голосом.

В этом видении Индиго и Тамара лежали мертвые где-то здесь, на корабле. И я мог только надеяться, что в реальности это не так. Если уж мне суждено навеки застрять в этом странном чистилище, пусть Вселенная хотя бы им даст выжить.

– Шон, – снова окликнул Бенни.

– У тебя есть ноги, – ответил я. – Вставай и бери сам, если он тебе так нужен.

– А вам, значит, не нужен? – уточнила Квинт.

– Нет. Не нужен.

Она встала, а следом за ней и Бенни. Подобрала Камень из кровавой лужи. С него закапало фиолетовым.

Они оба оглянулись на меня уже у выхода.

– Последний шанс передумать, – напомнил Бенни. В реальности он так никогда бы не сказал.

– Нет, спасибо, – покачал я головой.

Прошло несколько долгих минут, и труп Первой открыл глаза. Черные, бездонные.

– Дайте угадаю, – сказал я, – у меня что-то в глазу, да?

Посланница открыла рот, кровавая лужа у нее под щекой колыхнулась.

– И в шее тоже, – сказала она.

63. Взгляд в прошлое

Когда я открыл глаза, светило солнце и щебетали птицы. А воздух был наполнен запахом, которого я не вдыхал долгих восемь лет – запахом кийстромских деревьев и сухих цветов. Через приоткрытую дверь спальни доносилась с первого этажа болтовня и веселый смех.

Я лежал на своей детской кровати, на мягкой перине. Знакомые звуки и запахи, ощущение родного дома окутывали меня, словно теплый кокон. Такие живые и настоящие, что сразу сделалось ясно: все, что я видел до этого, – просто дурной сон. Да, мне все приснилось: и резня на Кийстроме, и гибель родных, и то, что я остался один. Приснился тот странный космический корабль и какая-то древняя тайна… Просто дурной сон, только и всего.

Снизу долетел звонкий голосок Бриджит. Она говорила на повышенных тонах, на что-то ругаясь, но не всерьез. Папа ответил чуть тише, беззлобно поддразнивая. Мама засмеялась…

Увы, нет. Я не имел права забывать, это было бы жестоко. Они погибли – мама, папа, Бриджит. Вся Итака. Погибли, и я должен был об этом помнить.

Разговоры внизу умолкли. Яркие, теплые лучи потускнели, стали призрачно-серебряными. Я откинул одеяло, опустил ноги на половицы. Они даже не скрипнули.

С уверенностью, какая бывает только в кошмарных снах, я пошел туда, куда надо. Ноги сами несли, я двигался словно поезд по рельсам: ни остановиться, ни свернуть. Прошел через гостиную и остановился перед дверью в комнату Бриджит.

«Лаборатория номер 17» – гласила табличка на двери. Надпись была выведена затейливым девичьим почерком на клочке бумаги. Раньше – я помнил – там было только имя.

Это уже ни в какие ворота не лезло. И если б не было так страшно, я бы непременно посмеялся над жалкими попытками Сновидца сочетать кошмарное видение с детскими воспоминаниями. «Лаборатория 17» в финтифлюшках и завитках. Написано розовой ручкой с блестками. Ну смешно, ей-богу.

Я толкнул дверь и вошел.

Бриджит лежала там же, где я и видел ее в последний раз. На животе, раскинув руки по полу, головой к дальней стене. Как будто заскочила в комнату, спасаясь от преследователей, а они догнали ее и убили. Светлые волосы рассыпались вокруг головы. Отдельные пряди пропитала кровь – было похоже на красные прожилки в яйце. Я медленно подошел, совсем как тогда, почти десять лет назад. Страшно не хотелось этого делать, но я все равно присел рядом на корточки и перевернул тело на спину.

И с удивлением увидел целое и невредимое лицо. Сестра открыла ясные голубые глаза, моргнула и, когда я отпрянул, села.

Я долго глядел на нее, пытаясь хоть как-то это осмыслить. Черты лица стерлись у меня из памяти, и еще я помнил ее как свою ровесницу. Но Бриджит погибла в шестнадцать лет, а мне теперь было уже двадцать пять. Она должна казаться мне ребенком, только память никак не желала подчиняться логике.

– Что это у тебя в шее? – спросила она.

– Имплант, – ответил я, – электронный поводок.

– Но его ведь не должно там быть?

Я покачал головой:

– Это из-за него я полетел на тот проклятый корабль искать Философский Камень.

Бриджит вскинула брови. Вот только… она так никогда не делала, это была привычка лейтенанта Гупта.

– То есть с помощью Камня ты сможешь меня спасти?

– Не думаю, что он так работает.

Она коротко кивнула в знак признания. Этот жест тоже был не ее – так делал Посланник Индиго.

– Но если бы ты его взял, – продолжала Бриджит, – он не достался бы моим убийцам.

Рассеянный серебристый свет лился в комнату будто сквозь туман. Или помутневший от времени кристалл кварца.

– Но и тебя бы не вернул, – сказал я.

По виску у нее опять потекла кровь. Меня бросило в дрожь: вот сейчас лицо снова превратится в кровавое месиво! Но вместо этого оно пошло рябью, сделалось неузнаваемым. Теперь это словно был труп незнакомой, чужой девочки, а вовсе не моей Бриджит.

Призрачный свет начал тускнеть, угасать: кошмарный сон подходил к концу.

А вдруг это правда живая Бриджит? Вдруг я действительно вижу ее, а не блуждаю на краю смерти в дурных видениях искусственного разума? Я торопливо прошептал:

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Что каждый день помню о тебе и скучаю?

– Ты меня не любил, пока я не умерла, – ответила сестра, и все исчезло.

64. Видеть цель

Очнувшись в пятый раз – или уже в шестой, – я понял, что сыт по горло выкрутасами здешнего компьютера. Ну что ему стоит просто убить меня, как всех, кто прилетел на этот идиотский корабль? Зачем он мучает свою добычу?

Я открыл глаза и снова увидел над собой одинаково встревоженные лица Тамары и Индиго.

– Да ладно, – вздохнул я, – ну сколько можно-то?

– Поражение мозга? – обеспокоенно спросила Тамара у Индиго. Тот мрачно кивнул.

– В точку, – сказал я, наставив на нее палец.

Голова болела просто зверски. В глазах опять был песок, бугорок в основании шеи начал пульсировать тупой болью.

– Ему нужен врач, – сказала Тамара. Они с Индиго помогли мне встать, подхватив под руки.

– Ну никакой фантазии, – вздохнул я. – Четвертый сон подряд ты повторяешь одно и то же.

– Ладно, Шон, пошли.

– И знаешь что, – продолжил я, – тебе тоже нужен доктор, голову лечить. Ты без конца пересчитываешь свои патроны, снова и снова – и снова! – строишь безумно скрупулезные планы. А стоит чему-то пойти не так, зависаешь, как старый компьютер. Не знаю уж, ты сама по себе такая или это ПТСР, но это определенно не показатель отличного здоровья.

Они молча вели меня к двери в маленькую камеру, как уже было не раз. Индиго «успокаивающе» похлопал меня по руке.

– Вы-то хоть не начинайте! – взмолился я. – Не очень понимаю, чего вам от меня надо, но иногда кажется, что вы вот-вот заплачете.

– Шон, успокойся, все будет хорошо, – мягко ободрила меня Тамара. – Все будет отлично. Давай, пойдем.

Конечно же, мы подошли к дальней двери. Табличка, разумеется, гласила «Лаборатория 17». Но на этот раз, в отличие от предыдущих версий, буквы и цифры были выведены розовой ручкой и размашистым почерком Бриджит. Я расхохотался.

Дверь – для разнообразия, не иначе, – открыл Индиго, и мы вошли внутрь. В лабораторию номер 17. Она больше не напоминала комнату Бриджит, но было что-то гнетущее в ее нарочито унылом, безликом интерьере, который словно нашептывал «видишь, теперь мы тебе даже обстановку правильную создали». И верно – если бы табличка не подкачала, я бы, может, даже купился.

В центре, на столе, снова мерцал Камень. На нем не было ни пылинки.

– Вот он, – выдохнула Огнеглазка.

– Камень, – прошелестел Индиго.

– Ну, кто из вас кого убьет на этот раз? – поинтересовался я. – Вы уже пару раз прикончили друг друга, сначала по очереди, потом одновременно. Больше комбинаций не осталось, если только не захотите повторить. А может, наоборот, сольетесь в страстных объятиях, а я воспользуюсь случаем, стащу Камень и смоюсь?

Я представил себе эту сцену, она смущала и при этом почему-то завораживала.

– Ты что, я не могу убить Индиго! – с пафосом заявила Тамара, устремив взгляд куда-то в угол.

– Я скорее причинил бы вред себе, чем кому-то из вас, – тихо, проникновенно сказал Индиго, – вы спасли мне жизнь.

– А вы, Индиго, спасли мою! – воскликнула Тамара.

– Из всех… сценок, которые мне тут показали, эта самая неправдоподобная, – покачал я головой. – Тамара, где там твой пистолет? Давайте, что ли, я для разнообразия застрелюсь.

– Ты должен взять его, – сказала Тамара.

Как-то она уж слишком быстро согласилась.

– Кого, – переспросил я, – пистолет?

– Камень.

С минуту я пытался сообразить, какой в этом смысл, потом понял, что его нет.

– Эээ… почему я?

– Вы пожертвовали жизнью, чтобы спасти нас, – сказал Индиго. Он обошел стол с другой стороны, и свет Камня упал на его восхищенное лицо. – Считайте, что мы возвращаем долг.

– Так вы ведь тоже пару раз жертвовали собой ради меня, – напомнил я.

– Но он не отдал за тебя жизнь, – заметила Тамара.

И оба выжидающе уставились на меня, стоя бок о бок по другую сторону от стола. Они даже были похожи: военная выправка, темные волосы. И странная, пугающая, абсолютно нелогичная преданность на лицах.

Я вздохнул:

– Ладно, хватит нести чушь. Это же просто испытание, да? Вы каждый раз спрашиваете одно и то же и стараетесь добиться определенного ответа.

Они еще какое-то время продолжали синхронно пялиться на меня с немым обожанием, потом Тамара спросила:

– Тебе нужен Камень?

– Нет, вы серьезно? Да сколько можно-то? – не выдержал я. – Дался вам этот чертов Камень, забудьте о нем хоть на пять минут! Вас породил такой мощный искусственный интеллект, а вы никак не сообразите: эти данные мне ни к чему, пока компьютер держит меня в плену своих снов, доводя галлюцинациями до смерти…

Так в этом все и дело, разве нет? Философский Камень – это данные, которые хранятся в компьютере. Том самом, который завладел мною.

Я с опаской скользнул взглядом по своим спутникам. И Тамара, и Индиго – всего лишь программы, замаскированные под живых существ. Как и вся, чтоб ее, лаборатория! Они оба, как здешние стены и пол, не имеют вообще никакого отношения к реальности. Там, под кожей, у них нет ничего, кроме абстрактных кодов. Они только часть интерьера, бесплотная проекция на стене.

Я это знал, но все равно глядел им в лица, пытался понять, что за ними прячется.

– Вы все время спрашиваете про Камень, – начал я, заранее опасаясь услышать ответ. – Что это, запрос пароля?

Аватары Сновидца благостно смотрели на меня.

– Сновидец не выдаст тебе информацию, пока ты не назовешь правильный пароль, – сказала Тамара.

– А верный – это какой?

– Тебе нужен этот Камень? – снова спросила Тамара, указывая на мерцающий кристалл на столе.

Я уставился на него:

– Так просто? Не может быть.

– Так просто, – кивнул Индиго. Он по-прежнему глядел на меня, счастливо улыбаясь во весь рот.

Это почему-то пугало.

– Эээ… я вот только не понял, почему другие-то умерли? – спросил я, с тревогой пялясь на эту улыбку. – Раз тест такой простой.

И тут до меня дошло: нет, не простой. Он будет простым, только если понять вопрос, который тебе задают. С каждым видением головная боль становилась все сильнее и сильнее, и я начал понимать, что скоро не вынесу ее и умру. И единственный способ разорвать этот замкнутый круг – правильно ответить на вопрос искусственного разума. А чтобы понять вопрос, надо знать язык, на котором его задают. То есть аменг.

В группе Тамары аменг знал только один человек – переводчица. И либо ее убило что-то другое, либо она ответила неправильно.

От сумасшедшей головной боли темнело в глазах. Она билась, пульсировала в основании черепа, вокруг импланта. Я уже не понимал, как давно нахожусь на этом корабле. Помнил только, что звезда снаружи вот-вот взорвется и мир погибнет.

На Философский Камень я уже махнул рукой. Допустим, выдержу испытание, правильно отвечу на вопрос компьютера и получу данные. Но физически они хранятся где-то здесь, на корабле. А именно – в лаборатории номер 17. Индиго и Тамара уже на пути туда, и кто-то из них найдет то, что ищет. А может, и оба сразу.

Я, конечно, имел в виду настоящих Тамару и Индиго. А их фотореалистичные изображения по-прежнему были здесь, со мной. Их присутствие почему-то успокаивало, хотя я и не знал, хорошо это или плохо.

Я смирился со своей судьбой, когда заблокировал дверь серверной, оставив Тамару в маленькой камере. Теперь ничего нельзя было изменить. И сейчас, умирая, я хотя бы иллюзорно был не один.

– Нет, – повторил я, – этот Камень мне не нужен.

Обе иллюзии синхронно моргнули.

– Не нужен? – удивленно переспросила Тамара.

– Подумайте, какую власть он может дать, – напомнил Индиго.

– Нет.

– Представь, сколько добрых дел ты сможешь совершить! – горячо поддержала его Тамара, и глаза у нее жадно сверкнули, как у ученых на той фотографии.

Словно я опять был в плену у сенатора и выслушивал его щедрое предложение.

– Но какой ценой?

65. Последние слова Мары Чжу

Часть вторая

– Перед будущими поколениями нас может оправдать только одно – то, что расе людей угрожало полное вымирание, – сказала Мара Чжу.

На этот раз я очнулся не на полу серверной, а в маленькой каюте. Единственным источником света был экран компьютера, на его фоне темнел профиль сидящей женщины.

– Оно и сейчас нам угрожает, но это уже несущественно, – продолжила Мара Чжу. Сидя за компьютером, она записывала свое последнее сообщение. Я осторожно обошел вокруг кровати, встал у стола. Теперь ее было хорошо видно. Она писала то самое видео, которое я смотрел несколько дней назад.

Живьем она еще больше напоминала Индиго. А может, так только казалось, потому что я помнил, каким он был, когда умирал у меня на руках.

– То, что здесь произошло, – страшное зло, – сказала Мара Чжу. На столе, у самой ее руки, лежал пистолет. В объектив компьютерной камеры он не попадал. – Его нужно предать забвению, чтобы подобное никогда не повторилось. Я сделала все, что в моих силах. Повредила эмбрионы…

Вот, значит, почему Посланники сюда явились. И вот почему у Первой такой мрачный взгляд.

– Я успела подвести корабль максимально близко к сверхновой до того, как другие заглушили двигатель.

И я, явившись сюда спустя тысячу лет, вот-вот исчезну без следа по ее милости.

– Теперь я не могу врезаться непосредственно в звезду, но и они не могут улететь отсюда, – сказала Мара Чжу. – Рано или поздно звезда взорвется и все здесь превратится в пыль.

– Скорее поздно, – добавил я, но галлюцинация – или запись, или черт ее знает что – никак не среагировала. – Гораздо позже.

– Остальные, забрав с собой результаты, укрылись в лаборатории номер семнадцать. Я не могу добраться до них, но и они не смогут покинуть ее. Я приняла меры. Если вы обнаружите корабль до взрыва сверхновой и найдете эту запись, прошу, не тревожьте призраков прошлого.

Пульсирующую боль глубоко внутри черепа я уже почти не замечал. Но в затылок словно впились острые когти.

– Это последняя запись доктора Мары Чжу, – прошептала галлюцинация и отключила камеру.

Свет в комнате померк, но видение на этом не закончилось. Мара Чжу встала из-за стола, взяла пистолет, подошла к кровати. В глазах мельтешили какие-то темные блики, мешая смотреть. Стиснув голову ладонями, я попытался сморгнуть их.

Мара Чжу села на кровать. Медленно, плавно приставила к виску дуло пистолета.

И вдруг замерла.

Она увидела меня – сквозь тысячу лет, сквозь бесконечный сон искусственного разума.

– Вам что-то попало в глаз.

Конечно попало, и скоро он, наверное, уже лопнет.

– Я знаю, – выдавил я.

– Все остальные мертвы.

– Знаю. Это вы запрограммировали наноботов убивать?

– Да, – спокойно ответила Мара Чжу, не отводя ствола от виска. – За свои деяния мы заслуживаем смерти. Каждый из нас.

– Никто ее не заслуживает, – возразил я. Меня бросало в жар, а к горлу подступала тошнота. Становилось все тяжелее говорить на аменге и даже просто говорить членораздельно. И вообще говорить. – Да, здесь совершилось зло. Но вы даже после смерти продолжаете причинять его людям. Ради чего?

– Вы хотите забрать данные, – сказала Мара Чжу.

Казалось, еще немного, и голова у меня расколется. Пополам, совсем как у Бриджит.

– Да не нужны мне ваши данные, – поморщился я.

Мне суждено погибнуть здесь. Это стало ясно еще в серверной, когда я решил выйти навстречу Сновидцам. Просто умер не так быстро, как надеялся, но теперь уже недолго ждать.

Голова буквально лопалась. Слова Мары Чжу едва проникали сквозь завесу боли, в виде даже не звуков, а обрывков мыслей.

– У вас что-то в шее, – добавила она.

Перед глазами все плыло. Моргнув, я увидел, что она все так же сидит на кровати, но теперь чуть возвышаясь надо мной – похоже, я упал на колени. Дуло пистолета по-прежнему упиралось ей в висок, и, едва я успел моргнуть, она нажала на спусковой крючок. Половина лица разлетелась в стороны ошметками плоти, брызгами крови и мозгов. Как Бриджит, снова подумал я. Как Бриджит.

Тело безвольно рухнуло на кровать, словно тряпичная кукла. Пистолет упал на пол, отлетел в сторону. Я откуда-то знал: там был всего один патрон.

А потом перед моими воспаленными глазами за миг пролетела тысяча лет. Тело Мары Чжу раздулось и почернело, потом истлело до костей. Потом и кости рассыпались прахом, осталось лишь темное пятно на полуистлевшем матрасе. А вокруг нее, торжественные и мрачные, как ангелы смерти, собрались Посланники, сияя огнями. Значит, Первая с товарищами все-таки не погибли при разгерметизации корпуса. Они добрались до кабинета Мары Чжу – и ничего здесь не нашли.

В голове загудело, все громче и громче, зазвенело в ушах, запульсировало в глазах. Казалось, череп горит изнутри: сейчас расплавятся кости и что-то прорвется наружу. «Поражение мозга?» – мысленно спросил я себя, почему-то голосом Тамары. И едва не расхохотался, но мешали куски внутренностей, лезущие через горло наружу…

Я очнулся на полу серверной, лежа на животе. В голове по-прежнему звенело, резкая боль в шее отдавалась в плечах и затылке до самой макушки. Лицо залило чем-то липким, я на ощупь провел ладонью – она была в крови. Крови, которая вытекла из глаз, ушей и рта.

Я хотел приподняться, но не смог – холодные, трясущиеся руки и ноги не слушались. Еле хватило сил упереть ладонь в пол, и тут вдруг знакомый голос сказал:

– Лежи, не шевелись.

Мозг будто взболтало, как яичницу. Я чувствовал, что знаю этот голос, но чей он? Никак не мог сообразить. И просто лег обратно, щекой на липкий от крови пол.

Вспыхнул фонарик. Тот, кто говорил, подошел ко мне, присел рядом на корточки, и я его увидел. Сначала не узнал: мешала слепящая боль. Но постепенно мозг связал вместе черты окровавленного, грязного лица.

– Очнулся, – заметил Бенни, видя мои выпученные глаза, – вот и отлично.

66. Старый друг

Если это очередное видение, подумал я, то предыдущие были гораздо приятнее. Сглотнул кровь и с трудом прохрипел:

– Что?

Бенни поморщился. Сдвинулся куда-то в сторону, исчез из моего узкого поля зрения. И появился снова, на этот раз с помятой, полупустой бутылкой воды.

– Сесть сможешь?

Он говорил на сестринском. Первый раз в жизни я был так рад слышать этот язык.

Бенни помог мне сесть и придерживал бутылку, пока я пил. Слабость была жуткая, руки тряслись. Не знаю, сколько я пролежал тут, но кровь успела засохнуть на полу несколькими слоями. Значит, текла все время, пока я был без сознания. Хорошо хоть, упал не на спину, а то запросто мог бы захлебнуться, когда она шла носом.

Боты Сновидца исчезли. Нигде даже не жужжало.

Индиго и Огнеглазка, вспомнил я. Извернулся, глянул наверх, на дверь, еле заметную в слабом свете фонарика. Она по-прежнему была заблокирована, но боты починили панель, которую я разбил.

– Э-э, ты чего? – встревожился Бенни, когда я, собравшись с силами, встал и нажал кнопку разблокировки.

Дверь отъехала в сторону, перед нашими глазами предстала маленькая камера. Пустая.

Там, куда я уложил Индиго, темнело кровавое пятно, но самого тела не было. Как и моей сумки. А стало быть, Тамара и Индиго ушли оттуда на своих ногах и успели даже забрать припасы.

Часть, впрочем, оставили. Несколько сухих пайков, аккуратно сложенных в стопку.

Должно быть, Индиго убедил Тамару это сделать, подумал я. Она-то слишком практична, чтобы оставлять еду мертвецу на случай, если он воскреснет. А вот Индиго, наверное, мог. Либо эта кучка еды – эдакое посланническое подношение мертвым. Тебе, умершему, от меня, оставшегося жить.

Я с трудом сделал пару шагов и оказался внутри. Тяжело опустился на пол возле высохшего кровавого пятна, привалился спиной к стене.

– Ого, круто! – донесся сверху голос Бенни. Он вошел следом за мной, тоже заметил горку припасов и разворошил ее, выбирая что-нибудь повкуснее. Я откинул голову к стене, хрипло дыша.

В затылке стрельнуло болью – словно лопнула натянутая резинка. Я вздрогнул, потер шею в районе импланта. Там распухло и болело.

– Есть хочешь? – спросил Бенни. Зашелестело: он разорвал упаковку одного из пайков.

Я убрал руку с затылка.

– Это совсем невкусно, если не разогреть. А Квинт разве не с тобой?

– Ну, костер-то тут не особо разведешь.

– Бенни, где Квинт?

– Умерла.

Умерла. Мне она никогда не нравилась, да и ей на меня было по большому счету плевать… Но я ее знал. И мысль о том, что она теперь мертва, добавила еще толику к боли, из которой, казалось, я теперь состоял.

– Как?

Бенни разделался с упаковкой и внимательно рассматривал паек, не поднимая на меня глаз. Когда же он в последний раз ел?

– Корабль кишит чудовищами. Нарвалась на какое-то из них.

Что же это было? Стремительный, ловкий, свирепый манекен? Тогда все кончилось быстро. Или малышку Квинт с модной прической и большими испуганными глазами медленно разрывала на куски стая черноглазых «детишек»?

– А с тобой-то что за хрень приключилась? – спросил Бенни. – Я тебя нашел истекающим кровью. Причем вот тут, на груди, кровь вроде как чужая.

Я глянул, куда он показывал. Действительно, там темнело огромное пятно. Кровь Индиго размазалась по груди и животу, струйками натекла на штаны.

Значит, я жив. И даже в сознании. Хотя боты, несомненно, проникли в организм.

– Не знаю, – признался я, оглядывая ладони. Местами с них начала отваливаться кровавая корка. Ну и видок… – Я думал, мне конец. Мы шли втроем: я, Огне… та женщина, что вылезла из стены, когда мы высадились, помнишь? Она оказалась офицером Республиканской армии. Так вот, со мной шла она и Посланник Индиго.

– Ну ты даешь! Это как так вышло?

– Мы бы иначе не выжили. Корабль и правда кишит чудовищами.

В руке, на тыльной стороне ладони, тоже «стрельнуло», как до этого в затылке. Я потер ее – и замер.

Там, под кожей, что-то шевелилось.

В панике поднес руку к глазам, стал вглядываться, но ничего особенного не увидел – может, из-за темноты. Только краснели порезы и царапины, накопившиеся за все время этого безумного путешествия.

Бенни вроде бы не заметил, как я дернулся.

– И что, они пытались тебя убить? Или просто бросили тут умирать? – спросил он, всухомятку жуя паек.

Я надавил пальцами на тыльную сторону ладони. Нет, по-прежнему ничего.

– Ммм… да нет. Я сам остался, чтобы задержать чудовищ и дать им уйти. Индиго был ранен.

Вот оно. Прямо под пальцами, у самой поверхности, шевельнулось что-то крошечное.

Я уже привычно глянул на вторую дверь, ведущую из нашего временного убежища. Во всех моих видениях там была табличка «Лаборатория номер 17». В реальности никаких табличек не было.

Стало быть, действительно жив. И действительно в сознании. И боты Сновидца действительно у меня внутри. А Тамара говорила, они убивают всех, в кого проникают. Интересно, сколько мне осталось?

А Бенни, вопреки всему, сидел напротив меня. Живой. Я так и так был покойником, с имплантом или нет. Но у него оставался шанс выжить.

– Я знаю, где Философский Камень, – сказал я. – В лаборатории номер семнадцать.

Он вскинул брови. Потом мрачно, уверенно кивнул.

– Я примерно представляю, где это. Нумерация лабораторий возрастает в ту сторону. – Он неопределенно махнул рукой. – Двинемся, как только сможешь встать.

– Индиго и лейтенант тоже знают, где Камень, – добавил я. От этой мысли стало неуютно, хотя… а чего я ожидал? Встреча со Сновидцами лишь отсрочила наше противостояние, но я помнил, что его не избежать.

– Тогда вставай прямо сейчас, – сказал Бенни, откладывая в сторону пустую упаковку. В ее складках осталось немного еды, и я вспомнил, как Огнеглазка споласкивала миску и потом пила, чтобы ни капли не пропало. – У нас в любом случае мало времени. Радиация растет, еще день, и корабль начнет разваливаться на части.

– Всего день?

Да, я потерял счет времени задолго до того, как впасть в компьютерную кому, и все же… не думал, что нас разнесет в пыль так скоро.

– У Квинт были часы, – бросил Бенни.

Он не хотел говорить о Квинт, и я его понимал. Медленно, с трудом поднялся на ноги. Они тряслись, но теперь хотя бы не подгибались прямо сразу.

– Веди.

67. Стена

Единственный фонарик был у Бенни. Я тащился за ним по темным извилистым коридорам и надеялся только, что он действительно знает дорогу.

У Бенни, если вдуматься, были вообще все наши припасы. В этом плане я последний раз чувствовал себя таким ущербным, когда рвануло корпус и Индиго втащил меня обратно. Но даже тогдашняя ситуация казалась не такой плохой: рядом был Индиго, а это лучше рюкзака с провиантом и экипировкой. А теперь… теперь у меня была только пропитанная кровью, драная рубашка и такие же штаны. Ах да, еще Огнеглазкин планшет! Он обнаружился в кармане, и неумолимо черный экран означал, что либо нужно подзарядить, либо я на него упал и раздавил.

Мысли цеплялись одна за другую, и вдруг до меня дошло: Бенни же не в курсе!

– Бенни, я знаю, что такое Философский Камень. Данные по экспериментам, в ходе которых создали Посланников.

– Да, я знаю. Квинт сказала.

– Квинт?!

– Ага. Она – и ее босс – оказывается, знали гораздо больше, чем рассказали нам. Она даже знала, в каком примерно секторе надо искать. И успела бы отвести нас туда, если б Посланники не заявились так быстро. Под конец она вообще много болтала.

Квинт могла это узнать только от своего босса, сенатора. А если у сенатора была такая информация, то он не мог не знать про Огнеглазку. Но если он был в курсе, что лейтенант Гупта на корабле, зачем послал туда еще и нас троих?

В сущности, уже не важно. Я, скорее всего, умру, так и не успев это выяснить.

– Что случилось после разгерметизации? Как ты спасся? – Да, и еще вопрос: – Как меня нашел?

– Посланники думали, что данные хранятся в кабинете Мары Чжу. Меньше всего мне хотелось наткнуться на них. И потом, возникла одна догадка. Помнишь тот перегороженный тоннель, по которому мы ползли? Так вот, он там такой не один. В каких-то заграждения еще стоят, в каких-то можно пролезть. Я прикинул, что их ставили, чтобы перекрыть доступ к чему-то очень важному. Так что мы с Квинт какое-то время ползли назад, вдоль этих ограждений. Она непременно хотела первым делом добраться до Камня.

Бенни умолк, и некоторое время тишину нарушали только его шаги. Боль по-прежнему пульсировала в голове, в основном вокруг импланта. Потрогать затылок я не решался – мало ли, вдруг там уже опухоль в полголовы?

– Но когда мы первый раз напоролись на тварей, похожих на детей, – продолжил наконец Бенни, – она сменила пластинку. Захотела вернуться, обещала, что все объяснит своему боссу. Мы уже были далековато от «Гадюки», но как раз вышли к мостику. Там остановились и стали решать, отправить ли сигнал бедствия по передатчику или двинуть назад к «Гадюке» другим путем, чтобы не нарваться опять на чудовищ. Там рядом с мостиком такое здоровенное окно в открытый космос. Глядим – посланнического корабля нет. Как и нашего.

– В смысле, нет? Они что, улетели?!

Исключено. Первая не могла бросить такое важное дело.

– Не улетели, просто отвели подальше свой корабль, и наш заодно, – пояснил Бенни. – Чтобы мы не смылись. Оба корабля бросили где-то здесь, неподалеку. Лететь, наверно, было быстрее, чем ползать по этому лабиринту. В общем, так я и узнал, что Философский Камень где-то здесь. Добрался до этого сектора и нашел тебя.

– Разве вы не решили в итоге бросить поиски Камня и свалить отсюда?

– Ну, сначала Квинт призналась, что вряд ли сумеет оправдаться перед боссом за проваленную миссию. А потом она умерла, и все.

И все – он влип. И влип бы окончательно, если б не нашел меня. Это придало мне решимости. Я вытащу Бенни отсюда любым способом. И не важно, что там со мной сотворят оставшиеся внутри боты.

– Слушай, это даже хорошо, что Посланники увели наш корабль, – сказал я. – Он теперь стоит ближе к нам. Заберем Камень и точно успеем свалить до взрыва.

Бенни в ответ только хмыкнул. А у меня кольнуло на внутренней стороне предплечья. Я провел там пальцами и снова почувствовал: что-то шевелится, и даже в одном ритме с пульсирующей болью в затылке.

Луч фонарика вдруг уперся в массивную стену, и Бенни встал как вкопанный.

– Шон. Что это?

– Это стена, Бенни.

– Без тебя знаю, придурок. Что она тут делает?

Он повел фонариком вправо-влево, освещая стены коридора, по которому мы пришли. Стена пробкой перекрывала его. Я подвинул приятеля, коснулся ее ладонью. Она казалась очень прочной, но глухо загудела, когда я постучал по ней костяшками.

– Может, там, подальше можно пройти? – предположил я и вернулся немного назад, до ближайшего ответвления. Подождал Бенни, пропустил его вперед, и скоро слева по коридору мы наткнулись на дверь.

Помещение за ней оказалось проходное, в дальней стене виднелась другая дверь – наглухо забитая каким-то шершавым пластиком или металлом. И тут было не пройти.

– Интересно, – протянул я.

Бенни повел меня дальше, и скоро мы вошли в какой-то зал с жутко замусоренным полом. Вряд ли это была исследовательская часть лаборатории – скорее лекторий или даже курилка. Дальний ее конец тоже перегораживала стена.

Я провел пальцами по древнему металлу. Кто-то упорно, непреклонно возводил эти стены, одну за одной, во всех комнатах, во всех коридорах. Именно «стены», причем каждая состояла из разных материалов. И они точно не были частью исходной планировки: похоже, их наскоро собирали из того, что удавалось найти в каждом помещении. На стенах не было ни царапинки – собирали на совесть. Либо чудовища избегали эти лаборатории, как и некоторые другие по всему кораблю. Я постучал по неровной шероховатой поверхности, и она низко, глухо загудела.

И, словно эхо, у меня в голове отозвалась боль, завибрировала в унисон с этим странным гулом. Я потянулся было ощупать-таки затылок, но в последний момент передумал и отдернул руку.

– Там лаборатория семнадцать, – сказал я с уверенностью. – Кто-то построил вокруг нее эту стену. Возможно, Мара Чжу – чтобы остальные не выбрались оттуда. Или, наоборот, ее коллеги – чтобы защититься от чудовищ.

Я отступил чуть назад, еще раз оглядел стену и вздохнул:

– Да, это проблема. Для нас – но не для Посланников. Они запросто прорежут ее своими ножами.

– Вряд ли, – приглушенным голосом отозвался Бенни: он подтянул воротник рубашки так, чтобы она закрывала рот и нос, и зажал фонарик между щекой и плечом. Освободив таким образом руки, он отогнул от стены одну ржавую панель. И посветил внутрь.

– Погляди-ка вот на это.

Выглянув из-за его плеча, я увидел в глубине паутину спутанных проводов и какие-то непонятные здоровенные комки, похожие на раздувшиеся грибы. Они торчали между разнородными, заходящими друг на друга кусками стены.

– Гляжу. И что это такое?

Бенни осторожно указал на провода, не касаясь их.

– Они под напряжением. Питаются, наверно, от самого корабля. Напряжение реально высокое, поднеси руку, и почувствуешь. Только не трогай.

Я вытянул руку вровень с рукой Бенни и ощутил, как волоски становятся дыбом.

– А вот это, – указал он на странные раздутые штуковины, все еще прикрывая рот и нос, – бомбы. Не знаю, взорвутся ли они вообще, пролежав тут столько лет. Но уверен, что и внутри, и вокруг них заложено какое-то радиоактивное вещество. Скорее всего, плутоний.

– С чего ты решил?

Он поднял руку на уровень глаз, чтобы было хорошо видно ортез на запястье. И нажал на нем какую-то кнопку. В такой близи было слышно, как он тихонько вибрирует.

Миниатюрный счетчик Гейгера… что говорить, Бенни всегда был отличным изобретателем.

– Гениально, – сказал я.

Он опустил руку, подтянул воротник повыше.

– Период полураспада плутония – тысяч шесть лет или семь. Так что его там еще предостаточно. Но если не глотать и не вдыхать, ничего не случится.

С этими словами он предельно аккуратно пристроил панель на место.

– Значит, грязные бомбы, – заключил я.

Бенни кивнул.

– Так что, если прорезать стену, либо тебя ударит током, либо сдетонирует одна из них.

Он наконец опустил воротник.

– Как думаешь, далеко еще?

– До самого Камня? Вполне может быть, что далеко, – ответил я, – тут целые огромные лабораторные комплексы. И потом, бомбы вряд ли закладывали так близко, чтобы взрывом могло уничтожить Камень. И если б это было возможно, Мара Чжу рванула бы их еще тогда, тысячу лет назад. Нет, тот, кто ставил стену, просто очень хотел, чтобы туда никто не проник.

Бенни медленно кивнул, не опуская руку. Луч фонарика все так же упирался в массивную стену.

И тут сзади, в коридоре, из которого мы пришли, что-то прошуршало. Я уже так приспособился узнавать этот звук, что мгновенно улавливал его из тысячи тихих, незаметных шорохов, из вздохов и стонов умирающего корабля.

Бенни тут же погасил фонарик, все утонуло во тьме.

И из нее донесся новый шорох, шарканье по полу. В дальнем конце коридора.

– Бенни, – прошептал я, – у тебя оружие есть?

Я ощутил, как он шевельнулся рядом.

– Есть старый ржавый скальпель. Стянул в одной из этих проклятых лабораторий.

Н-да… Это называется «прийти с ножом на перестрелку». Нет, даже хуже – «отмахиваться маникюрными ножницами от стаи волков».

– Давай, иди сюда, только тихо. Надо спрятаться.

Я повлек его в сторону тихо и аккуратно – Огнеглазка бы мной наверняка гордилась. Мы забрались за кучу каких-то обломков в дальнем конце зала, и я заставил Бенни лечь на пол. Так мы и лежали в темноте, скорчившись, боясь лишний раз дыхнуть.

Сначала в коридоре разлился свет. Бледно-голубой, сияющий словно из-под воды, уже знакомый, как голос близкого друга.

А потом, озаренные этим сиянием, в зал бок о бок вошли Тамара и Индиго.

68. Шон Рен и его удивительная новая способность

Индиго так и не снял китель Тамары. На нем он смотрелся еще хуже, чем на законной хозяйке: ей он был впору хотя бы раньше, пока она не превратилась от недоедания в ходячий скелет. Но на Посланнике висел, как на вешалке со слишком узкими плечами. В синем свете его огней выцветшая красная ткань казалась темно-фиолетовой.

Тамара, похоже, изрядно нервничала: дважды обошла зал и Индиго по кругу, держа дубинку наготове и светя крошечным фонариком – наверно, нашла в моей сумке, которая теперь висела у нее на плече.

Бенни тронул меня за руку. Я наклонился к нему, и он еле слышно прошептал:

– Это они?

Я кивнул, не решаясь говорить вслух.

Благодаря поднятому воротнику кителя синие огни Посланника теперь светили направленно, как маяк. Но в данный момент этот свет был направлен не на нас.

Я мог просто встать. Этого было бы достаточно. Просто встать, и они бы меня увидели. Еще можно было окликнуть их, позвать по именам.

Да, они бы меня увидели и подошли. Я заговорил бы, просто чтобы те полные страха и отчаяния слова, что мы сказали друг другу в прошлый раз, не оказались последними. Просто чтобы забыть кошмарные видения с их трупами, подсунутые мне искусственным разумом.

Но я благодаря ему и сам скоро стану трупом. А они оба живы и полны сил, отсюда я это хорошо видел. Индиго, правда, двигался осторожно, но на ногах держался твердо. Ну да, подумал я, тяжело убить Посланника.

А если я заговорю и выдам себя, то лишусь единственного крошечного преимущества. Потому что теперь в любом случае должен добыть Философский Камень. Иначе Бенни погибнет.

Тихонько хлопнув его по плечу, я чуть привстал и крадучись двинулся в сторону двери.

– Что это? – встрепенулась Тамара, но мы успели прошмыгнуть в дверь до того, как она туда посветила. Сразу же донесся топот двух пар ног: она бежала первой, он чуть позади. Если б только удалось заблокировать дверь, мы выиграли бы чуточку времени…

В руке снова кольнуло – резко, болезненно. Словно из-под кожи что-то рвалось наружу.

Дверь позади меня сама собой выехала из стены и закрылась. Щелкнула блокировка.

Времени стоять разинув рот не было, и мы бросились прочь. Забежали в новый комплекс – но опять не лабораторный, а скорее офисный, с кабинетами и аудиториями.

– Скорее! – поторопил я Бенни, и мы запетляли по лабиринту небольших комнат, между куч полуистлевшего мусора. Иногда пролезали в какие-то проломы в исцарапанных стенах, стараясь не отдаляться от главной – защищающей лабораторию номер 17.

Наконец я решил, что мы оторвались достаточно и Тамара с Индиго не нагонят нас очень быстро. Остановился, и Бенни тоже замедлил шаг. Пару минут мы стояли, тяжело дыша, потом он включил фонарик. Стена все так же высилась слева. Делила пополам комнаты и пестрела разнородными панелями в заложенных дверных проемах.

– Как они нас нашли? – спросил Бенни.

– Они тоже знают, где хранятся данные, – ответил я, – поэтому шли туда же, куда и мы.

– Либо искали тебя.

Они же, по идее, думают, что я мертв.

– Может быть. Но это не важно. Нам надо проникнуть за стену.

– Не выйдет, пока они висят у нас на хвосте. Говоришь, Посланник ранен? Насколько серьезно? Добить сможем?

– Так, стоп! – Я встал посреди коридора и растопырил руки, на случай если Бенни рванет назад прямо сейчас. – Не будем мы никого убивать!

– Ты и про копа так говорил, – огрызнулся Бенни. – Тогда, на Парнасе, помнишь? Не надо, мол, никого убивать, и что в результате? Он вернулся и арестовал нас!

– Он же был совсем еще пацан.

– Пацан не пацан, а нас повязал, и вот мы в итоге здесь.

– И как же ты, Бенни, убьешь Посланника? Бросишься на него со своим жалким ножичком? Он и раненый так же силен. А женщина – офицер республиканского спецназа и выживала здесь одна целых пять лет. Любой из них прикончит тебя, не подпустив и на пять футов.

Казалось, Бенни сейчас меня самого пырнет скальпелем. В самом начале, когда мы только встретились, он частенько на меня срывался. Мы тогда обезумели от горя и терпели друг друга с большим трудом. Потом он перестал так делать: ярость уступила место тупому безразличию. Что ж, раны на сердце у каждого заживают по-своему.

– Ладно, не важно, – сказал Бенни, успокаиваясь.

– Ладно, – повторил я, потирая исцарапанную руку. Палец задел что-то липкое, я опустил взгляд и увидел, что одна из ранок открылась и из нее снова сочится кровь. Потер руку и почувствовал, как под кожей перемещаются наноботы.

Положив обе ладони на стену, Бенни прижался к ней ухом.

– Что ты делаешь?

– Ищу бреши.

– В стене?

– В ее защитной начинке.

Он пробежался по стене кончиками пальцев руки, на которой был ортез.

– Уже без разницы, насколько основательно их делали и с каким запасом закладывали взрывчатку. И не важно, чинил там что-нибудь бортовой компьютер или нет. Прошла целая тысяча лет, там точно есть брешь, а может, и не одна. И мы ею воспользуемся.

Похоже, он и впрямь знал, что ищет. Моя помощь тут была не нужна, если только при поиске бреши не требовалось спрягать глаголы. И я плелся вслед за Бенни через все залы, иногда потирая шею чуть пониже того места, где пульсировала боль. Казалось, теперь она буквально проросла в самые кости, и от этого делалось страшно.

А может, Сновидцу вовсе и не придется меня убивать. Будет достаточно случайно рвануть мой имплант – с тем же результатом.

Меня прошиб холодный пот. Только в затылке, в районе импланта, почему-то ощущался жар. Я убрал руку с шеи.

Переходя из зала в зал, Бенни продолжал методично ощупывать и простукивать стену, время от времени сверяясь с прибором на руке. Глядя на него, я вспомнил одного ветеринара с Кийстрома, он жил по соседству. Доктор Марко, экзобиолог на пенсии, очень любил все неизведанное. Мы с Бриджит вечно таскали к нему раненые порождения дикой природы. Иногда за нами увязывалась Лиза, но брезгливость не позволяла ей трогать животных, поэтому она просто стояла и глядела. Доктор Марко обычно брал раненого зверька и тщательно осматривал. Вот и Бенни сейчас так же внимательно изучал эту стену, осторожно, но уверенно ощупывал каждую вмятину и трещину.

– Помнишь доктора Марко? – спросил я.

– Кого? – спросил он, не поворачивая головы.

– Ветеринара с Кийстрома.

Бенни вздохнул:

– Шон, да я его сроду не видел.

Это была правда. Бенни жил на другом конце города, а доктор Марко был довольно замкнутым человеком. И Бенни, конечно, ни разу не ходил к нему с нами, не приносил диковинных инопланетных пациентов.

Если задуматься, я и не знал, были ли у него домашние животные. В памяти ничего не всплывало, хотя… вроде была собака? Маленькая такая, брехливая.

Ну вот, дожили. Меня тут медленно убивают боты, вгрызающиеся в череп, а я даже не помню, была ли у Бенни собака.

Только хотел спросить, как вдруг в коридоре позади нас полыхнуло синим. Вздрогнув, я обернулся и увидел Тамару и Индиго. Они выглядывали из дверного проема за несколько комнат от нас.

– Шон! – окликнула меня Тамара.

– Вот черт, – прошипел я. – Бежим!

69. Кто последний – тот и проиграл

– Да что ж за… – начала Тамара и осеклась. – Шон!!!

И снова по полу загрохотали шаги.

Бенни вдруг резко дернул рукой на бегу, луч фонарика метнулся вверх-вниз.

– У меня есть скальпель! – напомнил он. В руке сверкнуло что-то металлическое.

– Нет! – выдохнул я. – Не надо! Им нужен я. Давай разделимся и встретимся потом у стены.

Бенни молча кивнул – и так уже задыхался. Ну да, бегал он всегда хуже меня. Мы заскочили в следующий проходной зал, я метнулся вправо, а он – влево.

– Эй, Огнеглазка! – окликнул я. Миг, и она влетела следом за мной, гневно сверкая глазами, готовая немедленно опять сорваться в погоню.

Я помнил, насколько быстро она бегает: совсем недавно мы вместе мчались что было духу, спасаясь от неминуемой смерти. Но одно дело – убегать вместе, и совсем другое – когда она со всей яростной, непреклонной решимостью гонится по коридорам брошенного корабля за мной. Стало даже страшновато.

Дорогу мне освещал только ее фонарик. Собственная длинная тень маячила впереди, мешая разглядеть, куда я наступаю.

Догонит, понял я. Один раз она меня уже сшибла с ног – но тогда мы шли по полю, под ногами была земля. А сейчас мне вовсе не улыбалось с размаху впечататься лицом в металлический пол. Я огляделся, нашел искомое, замедлил бег. Вошел в очередную дверь, остановился и развернулся.

Тамара затормозила в нескольких футах от меня.

– Шон, что за хрень?!

– Где Индиго?

– Идет сзади. Пешком, у него вообще-то дыра в животе! А ты что вытворяешь? Какого дьявола вздумал убегать? И как умудрился найти своего приятеля?

– Извини, Тамара, – спокойно сказал я, поднимая руку. Решил проверить одну догадку.

– Нет, Шон, извинения мне не нужны. А нужны объяснения – и логичные, черт возьми!

– Да нет. Извини вот за это, – сказал я и повел рукой, приказывая двери закрыться. Ладонь болезненно кольнуло, еще одна царапинка вздулась изнутри, и оттуда вылез крошечный бот. Взлетел, серебристой пылинкой мелькнул в луче фонарика – и растворился в темноте рядом с дверью.

А через мгновение она скользнула из стены и закрылась, лишив меня возможности полюбоваться ошарашенным лицом лейтенанта Гупта.

Я постоял еще минутку, чуть не уткнувшись носом в закрытую дверь. Ничего особенного, обычное творение рук человеческих, ржавое и ветхое. Даже никаких обозначений нет. Воображение так и рисовало проступающее на ней лицо Тамары. Но слишком долго вглядываться не стоило. «Предатель!» – отчетливо читалось в ее взгляде. Да с чего бы? Мы же вроде заключили договор, еще тогда. А я просто повернул дело так, чтобы никого не убить.

Нужно было вернуться и найти Бенни. Если я не ошибся с направлением – а я, скорее всего, не ошибся, – надо вон туда. Я повернул «вон туда» и двинулся вперед на ощупь, в полной темноте. Наткнуться на манекена или «ребенка» я не боялся: здесь, похоже, не было ни одного живого существа, кроме нас. Все монстры, у которых есть мозги, да хоть одна нервная клетка – или чем там думает тот плотоядный коралл, – наверняка давно сообразили, что трогать эту стенку себе дороже.

Я прошел еще несколько залов насквозь и вдруг, зацепившись за что-то ногой, потерял равновесие и полетел носом вперед. Чуть выше колена чем-то резануло, ногу обожгла боль. Бояться надо было не чудовищ, а собственной неуклюжести. Я посидел минутку, пытаясь на ощупь определить, сильно ли порезался. По всему выходило, что сильно – рана кровоточила с завидным энтузиазмом. По-хорошему, стоило наложить швы.

Но эта травма не шла ни в какое сравнение со страшной, мучительной болью в голове. Тут уже не до швов, мне всего-то ничего осталось.

В помещении, где я сидел, вдруг заструился свет, бледный, как первые сероватые проблески зари. Я застыл, опасаясь даже дышать. Как будто он мог миновать меня. Как будто его обладатель не знал, что я здесь.

Через дальнюю дверь в комнату вошел Индиго, все еще в кителе офицера Республиканской армии. Синие отблески озаряли его спокойное лицо. «Должно быть, пошел в обход», – мелькнула смутная мысль. Тамара гналась за мной по прямой, а он понял, куда я собрался, и спокойно направился наперерез.

Глупо было рассчитывать, что он пройдет мимо. Я сидел на открытом месте, и меня было отлично видно. Какое-то время мы молча смотрели друг другу в глаза, а потом он подошел и протянул руку.

Меня отчего-то потряс этот простой жест. Огнеглазка повела себя логично и предсказуемо: потребовала подробных объяснений. Но чего ждать от Индиго, я даже представить не мог – ни теперь, ни когда-либо раньше. А он просто подошел и, ни о чем не спрашивая, протянул мне руку.

Боты завозились под кожей на ноге, порез начал гореть. Я вдруг понял, что не знаю, как они себя поведут там, внутри, почуяв присутствие Посланника.

– Нет уж, меня не проведешь, – сказал я. Встал и пошел прочь, понимая: он не станет меня преследовать бегом, иначе рана в животе откроется.

70. Сострадание к дьяволам

Я обнаружил Бенни, когда он замахнулся, чтобы ударить меня.

– Эй, полегче! – охнул я, отскакивая. Ржавый скальпель мелькнул в дюйме от моего носа.

Секунду спустя загорелся фонарик. В его свете стало видно Бенни, притаившегося у шероховатой стены лаборатории номер 17.

– Шон!

– Никуда не годится, – сказал я. – Ты и меня-то не смог пырнуть, так что даже не пытайся напасть на Индиго или Тамару.

Его взгляд метался мимо меня по коридору.

– Где они?

– А ты как думаешь? Там где-то, позади. Я оторвался от них.

От Тамары, потрясенно застывшей перед дверью, которую я закрыл. От Индиго, озаренного голубым сиянием, в безмолвной просьбе протянувшего мне руку. Где-то внутри нарастало, словно тошнота, чувство вины – глупое, нелогичное. Откуда оно взялось, все же исходно знали: найдем Камень, и наши дорожки разойдутся.

– Так они тебя ищут или Философский Камень? – уточнил Бенни.

Вот вопрос так вопрос – словно удар под дых.

– Камень. Их интересует только он.

Для Тамары эти данные – способ защитить Республику, сдержать натиск Посланников. А Индиго они нужны, потому что его народ болен и Философский Камень – единственная надежда его излечить. Миллиарды граждан Республики, миллиарды Посланников. С той и с другой стороны – миллиарды жизней.

А я пытаюсь спасти одну-единственную.

Нога болела. И внезапно навалилась страшная усталость, я еле дотянулся потрогать кожу над порезом. Боль в голове усилилась настолько, что буквально ослепляла. Поэтому, наверно, я и ляпнул не задумываясь:

– Я ушел, чтобы они поубивали друг друга.

– И что? – спросил Бенни, уже даже не глядя на меня.

А то, что Индиго так и не снял Тамарин китель…

– И теперь чувствую себя гадко.

– Шон, республиканцы и Посланники нас тупо использовали. Чего их жалеть-то?

– Я не умом выбираю, кого жалеть, а кого нет, – с досадой отозвался я.

Так всегда было: стоило в чем-то возразить, и Бенни начинал на меня орать.

– Да спустись ты с небес на землю! – рявкнул он. – Если тебя кто-то поимел, ты можешь только поиметь его в ответ!

– Ладно, проехали, – огрызнулся я. – Пусть прикончат друг друга, какая разница? А мы заберем данные, смоемся отсюда и надуем сенатора. Доволен?

Бенни промолчал. Нога чесалась и болела, уже почти так же, как пульсирующий комок в затылке. Я снова потер кожу над порезом, а подняв взгляд, увидел, что Бенни уже идет дальше, вдоль стены лаборатории номер 17.

Пройдя еще несколько залов, я остановился. Нагнулся осмотреть ногу, а Бенни, не обращая внимания, пошел дальше, тщательно ощупывая стену в поисках слабых мест. Я осторожно прошелся пальцами по краю раны, которую видел только мельком, в свете огней Индиго. Было очень больно, но кровь почему-то больше не текла.

Луч фонарика быстро удалялся – Бенни, похоже, вообще не заметил, что я отстал. Я уже не только рану, а вообще ничего не видел. Выпрямился и, прихрамывая, сделал пару шагов в его сторону, собираясь окликнуть. И вдруг что-то жесткое стиснуло мне горло, вбивая воздух обратно в легкие. А потом в глазах потемнело.

71. До ужаса профессиональное похищение

Очнувшись, я понял, что меня поймали разъяренный республиканский офицер и хранящий ледяное спокойствие Посланник.

Сработали они, надо сказать, до жути эффективно. Интересно, кто же из них так ловко привел меня в бессознательное состояние? Судя по скорости и бесшумности, Индиго. Хотя синяк на горле намекал, что это Тамара. А может, оба вместе. Удивительно, но их методы подействовали даже на мою головную боль – вместо резкой и пульсирующей осталась только тупая ноющая. Да, против некоторых болезней помогает одно простое средство – хорошая затрещина.

Повезло еще, что их союз скоро развалится. Страшно подумать, что стало бы с миром, если бы они и дальше действовали сообща.

– Приветик, – сказал я, все еще лежа на спине. Тамара сидела рядом на корточках, свесив руки между коленей. Ее фонарик лежал на полу. Индиго стоял напротив, в его темных глазах плясали синие отсветы.

Я обезоруживающе улыбнулся. На Тамару это не подействовало. Вряд ли что-то вообще могло пробить ее броню.

– Ну так что, объяснишь?

– Э… что именно?

– Что за хрень ты вытворяешь, Шон, – терпеливо, нарочито спокойно уточнила она. Это было не к добру. – Я услышала Сновидцев еще до того, как ты закрыл дверь. Открыть ее не смогла. Нам с Индиго пришлось долго идти в обход, а когда мы наконец добрались до серверной, тебя там уже не было. Так что произошло?

– Много всякого, – уклончиво ответил я и, кивнув на Индиго, спросил: – Он нынче «добрый коп», да?

Индиго молча глядел на меня сверху вниз.

– Ну. – Тамара похлопала меня по щеке, чтобы не отвлекался. – Говори, почему сбежал? Что случилось?

– Ну, поскольку наш договор скоро прикажет долго жить, я решил заиметь себе небольшое преимущество, – сказал я. – Ведь каждый из вас может запросто прикончить меня голыми руками. А лаборатория семнадцать уже совсем близко, вот я и начал опасаться, что вы захотите, скажем так… проредить ряды участников. Отсеять лишних. Это бы вам упростило задачу.

– Да неужели, – холодно бросила Тамара.

– Слушай, если я сяду, ты опять кинешься меня душить?

Она сердито зыркнула, но чуть подвинулась, давая возможность приподняться и сесть. Что я и сделал. Наскоро оглядевшись, понял: Тамара затащила меня в какую-то кладовку. И сбежать можно только одним способом: внезапно овладеть навыками рукопашного боя настолько, чтобы вырубить одновременно лейтенанта и Посланника. Индиго красноречиво занял позицию возле единственного выхода.

– Ну вот и все, да? – поинтересовался я, кивнув на закрытую дверь. – А я так надеялся не сойти с дистанции первым.

– Черт возьми, Шон, мы не собираемся тебя тут казнить! – поморщилась Тамара. – Ты сдал нам свой единственный козырь, рассказав, где Камень, а потом встал между нами и верной смертью. И если надеешься убедить меня, что сделал это ради блефа, чтобы первым добраться до Камня и надуть нас, то…

Она умолкла, закусила губу.

Почти поверила, дошло до меня. Она почти поверила в эту чушь. И испугалась – это Огнеглазка-то, которая ничего не боится!

Индиго пристально, молча смотрел, и этот спокойный взгляд без всяких слов рушил мою решимость.

– Шон, мы думали, ты мертв, – сказала Тамара. Невозмутимым, ровным тоном, но это почему-то подействовало на меня сильнее любой отповеди.

Моя воля, и без того хлипкая, как мокрая бумага, расползалась… собственно, как мокрая бумага. Не выдержав, я признался:

– Я мертв.

72. Вся правда

– Поясните, – потребовал Индиго.

Первый раз он обратился ко мне с тех пор, как я ушел, оставив его, умирающего, на попечении Тамары. Не считая, конечно, жутких видений, которые подсовывал мне Сновидец. Голос был осипший, надтреснутый. Вспомнилось: сильная кровопотеря вызывает обезвоживание.

– Мы перенесли вас в убежище, и я пошел затереть кровавый след, – начал я. Тамара кивнула: это она видела своими глазами. – Чтобы нас по нему не нашли. Когда вышел в коридор, услышал Сновидцев. Я понимал, что нам от них не убежать… а вы уже потеряли сознание. Не найдя никого в серверной, боты продолжили бы поиск и добрались бы до нас. Но если там кто-то будет, подумал я, то они, возможно, остановятся. И позволил им себя обнаружить.

– Но ты же живой, – не поняла Тамара.

– Это вопрос времени. Они все еще у меня внутри.

Тамара отшатнулась. Индиго, наоборот, шагнул ко мне, протянул руку. Его лицо исказила боль.

– Нет, – прошептал я каким-то чужим голосом, и Индиго замер, – не прикасайтесь.

Он моргнул и чуть отошел, опуская руку.

– Не понимаю, почему ты до сих пор в сознании, – проворчала Тамара, глядя в пол.

Огнеглазка в своем репертуаре: непременно хочет разобрать все по косточкам.

– Попав в организм, Сновидец порождает очень реалистичные галлюцинации. Они прекратятся, только если убедить его искусственный разум, что Философский Камень тебя не интересует. Это не удалось никому из тех, в чьи тела они проникали: компьютер знает только один язык, аменг, а из твоей группы на нем никто не говорил. Я убедил его меня отпустить, но боты остались внутри. Как скоро они меня убьют, неизвестно.

– А почему вы вообще решили, что они вас убьют? – спросил Индиго.

– Голова от них болит так, словно вот-вот расколется, – чуть ли не со стыдом признался я.

У Тамары на скулах заходили желваки. Индиго медленно опустился на пол, сел напротив нас.

– Эти боты исходно создавались, чтобы устранять и предотвращать неполадки, – сказал он, – но кто-то переделал, чудовищно исказил их, научив не восстанавливать, а убивать.

– Когда я очнулся, меня нашел Бенни, – продолжал я, – вы оба его помните, но не знаете, что… он мой единственный выживший земляк, из Итаки. Больше никого не осталось. Он мне почти как брат – разве я мог не пойти с ним?

Судя по лицу Индиго, он был потрясен. Я не понял почему и уже хотел спросить, но тут Тамара вскинула голову.

– Значит, вот зачем вам двоим понадобился Камень? Решили разбогатеть, а?

Глаза-фонарики гневно сверкали. Я недобро сощурился в ответ:

– Вас бы я ради денег не предал.

– Так почему же тогда сбежал? Объясни, Шон, мы хотим понять.

– Мы с Бенни дали друг другу обещание, – сказал я. – Заключили договор, почти как у нас с вами, только… навсегда. После падения Кийстрома у нас ничего не осталось. Ни родных, ни друзей, ни денег… вообще ничего. И мы поклялись, что станем братьями, будем защищать друг друга от смерти. Заботиться друг о друге и только потом о себе. Понимаешь?

Тамара кивнула.

Я перевел дух и продолжил:

– Мы занялись контрабандой. И отлично сработались: я мог говорить на одном языке почти с кем угодно, а Бенни постоянно измышлял новые способы обмануть республиканскую полицию. Поскольку у нас не было гражданства, то для Республики мы как бы и не существовали: толком не отследишь, а если поймают, то и выслать некуда. Так что местные власти обычно не хотели с нами возиться. Но во время последней ходки мы чуть не попались. Нас преследовали копы, и один, особенно упорный, увязался за нами до того самого старого дома на Парнасе, где мы скрывались. Бенни хотел его убить, чтобы нас не выследили, но этот коп был совсем ребенком, младше нас. Понимаешь?

Тамара промолчала.

– Я понимаю, – хрипло произнес Индиго.

Почему-то мне стало гораздо легче, когда это сказал именно он. Да, я и раньше знал, что сделал правильный выбор и поступил так, как нужно. И что сделал бы это снова, если бы пришлось. Позволив Бенни убить того парня, я бы сам себя потом сгрыз. Но от последствий своего решения страдал до сих пор. И Бенни то и дело гнобил меня за это, и Квинт считала мой тогдашний выбор проявлением слабости. А теперь, когда Индиго сказал, что понимает, меня словно отпустило.

– Поэтому я дал ему уйти, – продолжал я, – а он вернулся, и очень скоро. Мы не успели сбежать, и нас арестовали. Тот коп, скорее всего, сынок какого-то чиновника. Кроме контрабанды, на нас собирались повесить кражу и попытку убийства, поскольку Бенни все время твердил, что копа надо было прикончить.

– Но суда не было, – медленно произнесла Тамара. Так, словно откуда-то это знала.

– Нет. Мы как раз его ожидали, когда нам предложили альтернативный выход. Сделал это некий сенатор, но я его никогда не видел и даже имени не знаю. Мы должны были украсть для него Философский Камень, и тогда он посодействовал бы снятию обвинений, чтобы нас отпустили.

– Значит, вы явились, чтобы совершить заказную кражу, – заключила Тамара.

– Я отказался.

Она подняла взгляд первый раз с момента, когда я сказал, что Сновидец все еще во мне. Было страшно, когда кто-то из моих спутников смотрел вот так, в упор, – но страшно по-разному. Глаза Индиго были как темные омуты с невидимыми, но мощными подводными течениями. А Тамара глядела просто, открыто и пронзительно – под ее взглядом я становился голым, как скелет в пустыне, выбеленный степным солнцем, истертый песком.

– Но он не принял отказа, – продолжил я, – и приказал вставить нам импланты в головы. Мне, Бенни и Ли. Их нельзя ни достать оттуда, ни отключить. И если мы не выполним задание, он их взорвет.

Руки почему-то тряслись, пришлось сцепить пальцы в замок.

– Лично мне Философский Камень не нужен, – сказал я. – Независимо от импланта, я так и так покойник. Но если не добуду эти данные, Бенни тоже погибнет.

73. Братство распадается

– И ты только сейчас об этом говоришь? – ахнула Тамара.

– А что такого? – не понял я.

– У меня есть связи и в армии, и в правительстве, я могла бы найти того сенатора. Если ты предложил помочь Республике – именно Республике, а не какому-то конкретному политику – найти Философский Камень, то мог сам выбрать себе награду. Мой командир сразу же распорядился бы удалить этот имплант. И конечно, помог бы снять с тебя все обвинения. Что ж ты молчал, Шон? Почему не попросил меня о помощи?

Она умолкла, тяжело дыша. Широко раскрытые глаза блестели, как никогда напоминая фонарики.

Да если бы все было так просто…

– А чего ты ждала, Тамара? Чтобы я с ходу взял и поверил тебе? А ничего, что это вы, представители власти, меня сюда загнали?

– Но я могла бы…

– Что могла бы? Разрезать мне шею прямо здесь? Даже если бы эту штуку можно было достать, что вряд ли, сенатор наверняка ее рванет до того, как я попаду к нужному врачу. И у кого в правительстве власти больше, как ты думаешь? У лейтенанта, пять лет болтавшегося невесть где, – или у сенатора, которому есть что скрывать?

Тамара сидела спиной к стене, упрямо и сердито поджав губы. Нервничает, понял я. Надо же, лейтенант Тамара Гупта, несмотря на весь свой прагматизм, умеет эмоционально реагировать.

Во мне вдруг всколыхнулось сострадание к ней и ее несгибаемой воле. И я добавил как можно мягче:

– Знаю, тебе неприятно это слышать, но тут ты ничего не можешь сделать.

Она обхватила руками колени, сцепила в замок костлявые пальцы.

Индиго все так же молча глядел на нас, его огни неярко мерцали во тьме.

– Только не говорите, что посланнические технологии способны избавить меня от этой штуковины.

– У нас действительно есть такие технологии, – кивнул Индиго, – и более совершенные, чем в Республике. Но соответствующие инструменты мы с собой не носим. Если сенатор не солгал, даже мы не успеем вам помочь.

Его спокойные слова угнетали еще сильнее, чем прочувствованная речь Тамары. Та-то не сказала ничего нового: я и сам знал, что в Республике никто не может мне помочь. Но вот Индиго казался почти всемогущим, рядом с ним можно было ничего не опасаться, только его самого. И у Посланников действительно есть совершенно невероятные технологии. Но если уж он говорит, что меня не спасти, – стало быть, вообще никто в Системах-Сестрах не в силах достать у нас из голов эти штуковины.

– Ну вот, теперь вы знаете, почему я сбежал, – сказал я.

– Всего две жизни в обмен на миллиард других? – горько спросила Тамара.

– Так рассуждали республиканцы, решив сдать Кийстром Посланникам, да? – огрызнулся я. – Пожертвовать парой миллионов жизней, чтобы спасти миллиард? У тебя, Тамара, просто масштаб поменьше, только и всего.

Тамара вместо ответа сердито уставилась на свои руки, и я переключился на Посланника:

– А вы, Индиго? Жалеете, что я оказался обычным преступником, трясущимся за свою шкуру?

На последнем слове голос предательски дрогнул. Никто не произнес ни слова, но я болезненно, трудно сглотнул, словно колючие осколки злых слов царапали гортань, не желая упихиваться обратно в легкие.

– Я понял, что вы добры, – ответил Индиго спокойно и невозмутимо, словно и не слушал только что наши злые взаимные нападки. – Это одна из причин, почему я остался с вами, а не со своими товарищами, когда ваш Бенни взорвал стену корабля. Я верю, что у вас доброе сердце. Я должен делать то, что должен, независимо от того, хорошо это или плохо, но если вы считаете, что действуете правильно, – значит, пусть так и будет.

Я в жизни своей такого не слышал. По крайней мере, ко мне с такими словами никто не обращался. Они эхом отдавались в голове, слишком неправдоподобные, чтобы сложиться в связную фразу. А Индиго продолжал смотреть так безмятежно, словно за свои несколько сот лет начисто разучился испытывать смущение.

– Ну вы даете, Индиго, – только и сказала Тамара.

При виде ее вытянувшегося лица я согнулся пополам от смеха, который рвался откуда-то глубоко из груди. Или это напряжение отыскало выход? Я поочередно вытирал ладонью слезящиеся глаза, пока не отсмеялся.

Тамара снова глядела на меня, уже спокойнее, но пальцы так и не разжала.

– Если ты полностью, безоговорочно веришь в то, что делаешь, – что ж, я уважаю твой выбор, – сказала она. – Я тоже вынуждена выполнять свой долг, но тебе искренне желаю удачи.

А ведь мы сейчас прощаемся, понял я. Вот так, внезапно… Да, договор рано или поздно прекратил бы действовать. Да, я максимально приблизил этот момент, перечеркнув возможность любых переговоров. Но они меня поймали – и неужели вот так быстро все и закончится?

А главное – каким образом? Из памяти тут же полезли кошмары, которые показывал Сновидец.

– И что теперь?

– Мы с Индиго это уже обсудили. Пора разделиться, – ответила Тамара. Чуть поменяла положение, с привычной армейской уверенностью расправила плечи. – Индиго удалось связаться с другими Посланниками, они перестыковали свой корабль поближе.

Если верить Бенни, то и «Гадюку» тоже прихватили с собой. Индиго как-то говорил, шейное кольцо может работать как рация, только с очень малым радиусом действия. Значит, Посланники совсем близко – как и «Гадюка». А стало быть, у Бенни есть шанс.

– Что касается меня, примерно через час здесь будет республиканский спецназ, – продолжала Тамара. Нервно стиснула коленку пальцами, потом, опомнившись, расслабила. – Я пойду их встречать.

То есть они войдут в лабораторию 17 с противоположных ее концов.

– А что потом?

– А ты бы чего хотел «потом»? – горько спросила Тамара. Словно обухом по голове ударила.

Нельзя было просто сказать «не убивайте друг друга». Мы с самого начала знали, чем должно кончиться дело. А я еще и сбежал с Бенни. Они друг другу враги, но и я им такой же враг. Не имею никакого права указывать, что им делать, а что нет. Более того, может статься, что завтра Индиго приставит мне нож к горлу. Или Тамара – пистолет к виску. Или Бенни пустит в ход свой ржавый скальпель, и придется решать, останавливать его или нет.

– В стене лаборатории заложены бомбы, – предупредил я. Индиго снял и встряхнул китель Тамары, когда-то красный, а теперь грязный и выцветший. – Будьте осторожны.

– Мы в курсе, Шон, – ответила та, надевая его.

Я не мог допустить, чтобы они ушли. Просто не мог – ведь через несколько часов нам, возможно, придется убивать друг друга, и неужели все вот так и закончится?

– Слушайте, мы, наверное, можем что-то придумать… – начал я, но Тамара перебила:

– Я должна тебе кое-что сказать.

Не извиниться – просто сказать. Что ж, Огнеглазка в своем репертуаре…

– Поступок того сенатора не имеет оправдания. Такие методы недопустимы для представителя власти, а попытка заставить тебя украсть Философский Камень из-под носа спецслужб вообще преступна. Моему руководству неизвестно, почему выбрали именно тебя и каким образом сюда отправили, – за это я могу поручиться. Но что кто-то полетел к заброшенному кораблю, в правительстве знали.

Ничего себе заявление. Понять бы еще, к чему оно.

– Что?

– Сенатору, – сказала Тамара, – были даны четкие указания: найти гражданских специалистов, готовых отправиться в опасную экспедицию по заданию правительства. Готовых, заметь, – то есть добровольцев. Эти добровольцы должны были прилететь на гражданском корабле, пристыковаться и сразу же улететь, как только Посланники их там заметят.

В ушах глухо шумела кровь. Должно быть, я поэтому ничего не понимал.

– Что ты такое говоришь?

– Моя группа устроила ловушку, – спокойно продолжала Тамара, – но поймать в нее Посланника не смогла – они все не летели и не летели. Времени до взрыва у нас оставалось все меньше… точнее, у меня, – поправилась она, едва заметно дрогнувшим голосом, – все остальные к тому времени погибли. Можно было послать сигнал бедствия, но Посланники не купились бы на эту уловку, они слишком осторожны. А я хотела, чтобы они потеряли осторожность. Они могли почуять, что это западня, а надо было, наоборот, заставить их броситься сюда в спешке и ничего не опасаясь.

Она прерывисто вздохнула. И продолжила, уже спокойно и размеренно:

– Да, я могла запросить эвакуацию. Но если бы Посланники увидели здесь республиканские военные корабли, то явились бы во всеоружии, подозревая, что это ловушка и готовясь к ожесточенному сопротивлению. Как на Кийстроме. А вот если бы прилетел один-единственный гражданский корабль… да, они бы все равно занервничали, поскольку не могли допустить, чтобы Философский Камень достался людям. Но не стали бы отправлять сюда целую армию – вполне хватило бы «полного спектра», отряда из семерых. Который бы высадился, не ожидая встретить сопротивления. Так и вышло.

Индиго никак не среагировал. Либо она уже успела ему рассказать, либо сам давно догадался.

– Я знала, что смогу подготовить ловушку на семерых Посланников, – продолжала Тамара все тем же неестественно спокойным тоном. – Поэтому и посоветовала командованию направить сюда гражданское судно.

Она появилась сразу, как только «Гадюка» пристыковалась к «Безымянному». Вылезла из стены, чтобы поглядеть на нас, а мы потрясенно вытаращились на нее. И по нашим ошарашенным лицам поняла: что-то пошло не так. Заорала, и все решили, что она сумасшедшая. А она молча сидела и внимательно слушала наши разговоры. Из них можно было узнать все: по чьему заданию мы прилетели и раскрыли ли ее легенду. Потом явился Индиго: Посланники наконец клюнули на приманку. Но мы-то ничего не знали, и из-за этого все ее планы пошли насмарку. Мы слишком долго болтали, в итоге Посланники захватили нас, и ситуация вышла из-под контроля.

Сенатор выбрал меня, чтобы извлечь из правительственной операции личную выгоду. Квинт, возможно, именно поэтому требовала убить Огнеглазку на месте. Но в том, что я оказался здесь, виновата именно она, Тамара Гупта.

Она застегнула и одернула китель. Я посмотрел на Индиго. Именно он бы попался в ту ловушку, сработай она как надо. Он-то наверняка понимал, что я чувствовал теперь, зная, чьим махинациям обязан своим положением.

Индиго спокойно встретил мой взгляд.

– Я командовал операцией по захвату Кийстрома, – просто сказал он.

74. Искажение настроек

В ушах уже не шумело, а грохотало. Индиго и Тамара вышли в коридор вместе, а потом разошлись в разные стороны. Тамара забрала сумку, но оставила возле меня свой фонарик. Индиго до минимума убавил яркость огней: теперь они едва заметно мерцали бледно-голубым.

Пять минут назад я бы бросился их догонять. Звал бы по именам, умолял вернуться. А теперь просто сидел на полу в маленькой каморке на «Безымянном» и тонул в белом шуме в собственной голове.

Нужно было помолиться, только слова не шли. Я провел пальцем по шрамам на правой руке, что тянулись от мизинца к запястью. Последний раз чувствовал себя таким опустошенным и одиноким, когда навсегда улетал с Кийстрома на крошечном кораблике Бенни. Был бы нож или хоть тот ржавый скальпель, я бы восславил Бога Крови еще парой отметин. Хотя, боюсь, превратиться в настоящие памятные шрамы они бы не успели.

Но ведь на ноге и так есть готовая рана. Я до этого глянул мельком – довольно глубокая, шрам должен остаться. Можно разодрать ногтями, чтобы кровь потекла. По традиции так не положено – как, впрочем, и наносить шрамы в честь республиканского офицера и Посланника, убившего твою семью. А хороший шрам получится, длинный…

Я коснулся края раны, и кожу обожгло острой, пронзительной болью. Организм недвусмысленно давал понять: НЕ ЛЕЗЬ, ИДИОТ! Но я упрямо, несмотря на боль, провел пальцем прямо по ране. И не мог толком поверить в то, что ощутил.

Рана была действительно широкая. И кровь, которая из нее вытекла, еще не успела толком засохнуть на штанах. Но я с этой раной как-то шел, а потом даже бежал, и от этого кровотечение должно было еще усилиться. А оно почему-то прекратилось. Более того, рана вообще закрылась. Не превратилась в шрам, конечно, для этого она слишком свежая и глубокая. Но края стянулись.

Я нашарил фонарик Тамары – почему-то только с третьей попытки. Рука дрожала, луч прыгал и дергался. Кое-как направив его на ногу, я не увидел ни зияющей раны, ни запекшейся болячки. Только длинную тонкую красную линию. Словно рану зашили, только на поверхности не было никакого шва.

Это на поверхности. Но внутри у меня оставались боты Сновидца, и их острые лапки вполне могли сойти за иглы.

К горлу подкатила тошнота. Кто-то чудовищно исказил ботов, созданных устранять и предотвращать неполадки, сказал Индиго.

Созданных устранять неполадки…

Я посветил слабеньким лучом на свою руку. Там была длинная царапина с уже засохшей болячкой – один из манекенов достал когтем, когда мы убегали. Я подцепил струп двумя пальцами и дернул. Зажить полностью она, конечно, не успела и оторвалась «с мясом». В получившемся желобке выступила кровь. Нет, мало! Я ковырнул царапину ногтем, чтобы открылась полностью, и стал смотреть, как кровь струйкой стекает вниз, к локтю. И тут края царапины прямо у меня на глазах сомкнулись, как будто их что-то соединило изнутри.

Агенты Сновидца вовсе не убивали меня.

Они… чинили.

У вас что-то в шее, говорил компьютер в видениях. Он имел в виду имплант. И я ответил, что его не должно там быть…

А голова перестала болеть уже некоторое время назад.

Я поднял трясущуюся руку и поднес к затылку, не решаясь прикоснуться. Он никуда не делся, убеждал я себя, пытаясь дышать ровно. Сейчас дотронусь, и там будет та же опухоль, что и в прошлый раз. А если она уже рассосалась, то нащупаю горошину импланта в основании черепа, где она и была. И не важно, что голова уже не болит. Имплант никуда не делся.

Я осторожно, кончиками пальцев коснулся затылка, ожидая, что там снова вспыхнет боль. Кожа была ровная и прохладная – ни опухоли, ни воспаления. Провел пальцами вверх-вниз по шее. Ничего. Только гладкая, абсолютно здоровая кожа, под которой бугрятся шейные позвонки. Нажал посильнее, но нащупал только мышцы и кости. И больше ничего.

Имплант исчез.

75. Бенни

Я шел вдоль стены лаборатории 17, пока не увидел Бенни. Он стоял на коленях в углу, внимательно разглядывая хлипкую обшивку. Повезло, отстраненно подумал я. Если бы пошел в другую сторону, я без конца блуждал бы здесь и мы бы так и не встретились. Мысль мелькнула и исчезла, ее вытеснили другие. О ловушке, устроенной лейтенантом Гупта. О преступлениях Индиго. И о том, что в затылке у меня больше нет никакой бомбы.

– А, это ты, – сказал Бенни, опуская фонарик и скальпель, которым ковырял стену.

– Бенни.

Мысли метались так, что, кроме его имени, ничего на ум не приходило.

– Что произошло? Тебя преследуют?

Он посветил мимо меня, в темноту, словно ожидая кого-то там увидеть. Но я знал, что это невозможно. Ни Тамары, ни Индиго здесь нет. Они ушли, оборвав все связи со мной.

А этот древний корабль разорвал поводок сенатора.

– Нет, – ответил я, – мы с ними расстались. Навсегда.

– Ну, ты еще поплачь из-за этого, – буркнул Бенни, снова развернувшись к стене.

Я глядел на его профиль, на плечо, шею и голову. Имплант должен быть вон там, где заканчивается линия волос.

– Бенни, – окликнул я негромко. Тише, чем его скальпель шкрябал по стене. – У меня в голове больше нет импланта. Они его уничтожили. Эти наноботы не убивают, а чинят.

– Ты о чем?

– Сенатор теперь не может меня убить. Бенни, нам не обязательно красть Философский Камень.

– Да что ты несешь?

Он стоял на коленях, со скальпелем в здоровой руке. Фонарик лежал на полу, едва освещая его грязное лицо. Знакомое до боли, последнее родное лицо с Кийстрома. Я вдруг заново ощутил, как привязан к нему.

– Мы можем улететь прямо сейчас.

Он смерил меня взглядом.

– Ты рехнулся?

– Нет. Вот, смотри. – Я сел рядом, поджав ноги, и вытянул вперед руку. А потом внушил боту Сновидца вылезти и лететь к стене, заделать царапины от скальпеля Бенни.

Один из мелких порезов на ладони вдруг вспучился и разошелся. На поверхность выбралась, поблескивая, крохотная металлическая пчелка. Затрепетала крылышками и поднялась в воздух. Сверкнула в луче фонарика, устремилась к стене и села на одну из царапин.

Бенни в ужасе отпрянул – от стены, от бота и от меня.

– О Бог Крови, – прошептал он.

Я сжал кулак, пряча капельку, выступившую на ладони.

– В меня проникли боты здешней системы самовосстановления, – пояснил я. – Так было со всеми, кто сюда попадал. Но они умерли, а я нет. Пока мы шли, я думал, эти боты меня медленно убивают – а они, наоборот, устраняли повреждения. Имплант из головы тоже убрали.

Бенни с неприкрытым ужасом таращился на меня, тяжело дыша.

– И тебе они тоже могут помочь, – продолжал я. – Правда, сначала будут небольшие галлюцинации, там придется ответить на один вопрос на аменге. Но я помогу, научу, что надо говорить. И тогда мы сможем просто плюнуть на этот Камень, добраться до «Гадюки» и свалить отсюда.

– «Гадюка» у Посланников, – машинально отозвался Бенни. Он все еще глядел на меня широко раскрытыми глазами, как на что-то непонятное и опасное.

– Да ладно тебе. Что мы, не уведем ее у них? – ухмыльнулся я, разжав кулак. Ранка на ладони уже успела закрыться. – Нам так и так надо это сделать, иначе не выберемся. Или есть другие идеи?

Я так долго прокручивал в голове наши действия при самом плохом раскладе, что уже и забыл, как это – надеяться на счастливый исход. И вот теперь мы, благодаря негаданной помощи, внезапно обрели свободу. Можем убраться с этого корабля, можем отомстить сенатору, но это все ерунда. Главное – мы свободны!

– Шон, ты что, совсем с ума сошел?

Уничтожить имплант у него в голове, добраться до «Гадюки», рвануть подальше отсюда, выяснить, где сенатор хранит свои сбережения, и уменьшить его счет на пару миллионов терраков… Все эти хрупкие кусочки, из которых я начал мысленно складывать картину будущего, разлетелись в один миг, как осенние листья на ветру.

– Я…

– У тебя внутри какая-то хрень, ты понятия не имеешь, как она работает, и хочешь в меня ее запихнуть?

Как он не понимает?!

– Я жизнь тебе спасти хочу! Иначе бы не предлагал. Думаешь, было приятно, когда эти боты целой стаей полезли мне в глаза? Пойми, я не желаю тебе зла, а хочу помочь! Мы же обещали друг другу, помнишь?

– Мы обещали, – бросил Бенни. Голос был холодный и колючий, словно осколки металла, торчащие из снега. – Но ты последние несколько лет только и делал, что мешал мне выживать.

– Что за бред?

– Ты обещал заботиться прежде всего обо мне. Но всякий раз какие-то другие люди для тебя оказывались важнее. Иногда это ничего не значило, и я не обращал внимания, выбора-то все равно не было. Родители погибли, друзья тоже. Остался только ты.

– Так и у меня то же самое, – сказал я, но он словно бы не слушал. – Не понимаю, о чем ты? Какие «другие»?

– А иногда выходило как с тем копом, – продолжал Бенни. Даже Индиго не смотрел на меня так холодно и сурово. Ни разу, включая момент, когда приставил мне к горлу нож. – Мы могли уйти, это ты понимаешь? И остались бы живы. Но ты пожалел прежде всего копа – и вот мы здесь.

То есть мне важнее было пощадить копа, чем спасти его, Бенни? Да если бы им обоим приставили пистолеты к головам, а выбрать можно было кого-то одного, разве бы я стал колебаться? Конечно, спас бы друга. Но позволить ему убить человека, просто чтобы избежать проблем в будущем? Да неужто он думал, что я мог их предвидеть, эти проблемы? Сенатора, бомбу в голове, волшебный камень на древнем брошенном корабле?

– Мы сдохнем по твоей вине, Шон, – покачал головой Бенни. – И ты еще что-то болтаешь про свои обещания?

– По-твоему, надо было не жалеть его, а…

– Именно, – кивнул Бенни. – Как и всех остальных, кого ты рвался спасать, рискуя своей головой, да и моей заодно. Хотя мы были ни при чем и могли не лезть не в свое дело.

Во время наших с Бенни странствий я часто помогал людям, которые в этом нуждались. Иногда сущими мелочами: например, как-то мы наткнулись на корабль, которому нужна была одна запчасть, чтобы долететь до порта. А иногда попадал в опасные переплеты, как с той девчонкой на Рейке, которая что есть мочи убегала от отчима или приятеля, собравшегося ее проучить. Конечно, я им помогал. Нам с Бенни постоянно была нужна помощь, но получить ее мы могли не всегда. И помощь ближнему в глазах Бога, Пролившего За Нас Кровь, – такая же жертва, как нанесение шрамов. Им, этим людям, никто бы не помог, как никто не помогал нам. Они были одиноки в своей беде, как и мы, и поэтому я никому никогда не отказывал. Хотя у нас у самих запчастей не оставалось, а у отчима – или приятеля – девчонки был пистолет. Но как Бенни могло прийти в голову, что они все были для меня важнее него? Да, эти моменты иногда усложняли нам жизнь, но я и вообразить не мог, что он сделает такой вывод.

– Ты был не против, – напомнил я, – и сам говорил, что людям надо помогать…

– Нет! Я говорил, что надо сперва решать свои вопросы, а уж потом помогать людям. Ну как можно было кому-то отдать то, что было нужно нам самим? Я просил не делать этого, но ты уперся. И кому потом пришлось заботиться, чтобы нас не пристрелили? Чтобы мы не сдохли с голоду? Мне, и только мне. Потому что ты видишь проблемы, только когда они уже валятся нам на головы.

Мне было нечего сказать.

– Мы поступили правильно.

– Только по твоему мнению, Шон! Но кто ты такой, чтоб решать, что правильно, а что нет?

На заднем дворе нашего дома росло молодое, тоненькое деревце. Как-то летом – мне, наверное, было девять, а Бриджит восемь – мы ободрали с него кору. У молодого деревца кора мягкая и гибкая, не то что у взрослого. Мы наделали из нее игрушечной посуды: тарелок, мисок, чашек. Когда мама увидела ободранный стволик и наши кривые поделки, она страшно ругалась. А я не мог понять, чего она так злится, с деревом же все нормально. Ну, подумаешь, коры нет – листья-то свежие и зеленые.

А через несколько недель они побурели и осыпались, ветви иссохли и стали ломкими. И деревце еще до осени рухнуло на землю. Оно погибло в тот день, когда мы ободрали кору, просто внешне это не было заметно. Вот и я только сейчас понял, что мы с Бенни давно стали друг другу чужими.

Но самое странное, это почти не причиняло боли. Когда Тамара и Индиго рассказали правду, а потом ушли, было в разы хуже. А злость и отчуждение Бенни вызывали только глухую, безотчетную тоску – как по Кийстрому. Так ноют старые, не залеченные ботами раны.

– Что же ты теперь станешь делать, если отказываешься от моей помощи?

– Уничтожу Камень.

– Зачем?!

– Потому что его ищут и Посланники, и Республиканцы, – ответил Бенни. Его спокойный голос никак не вязался с нервным, напряженным лицом. – А я позабочусь о том, чтобы он не достался никому.

Философский Камень содержит результаты исследований, которые могут помочь миллионам людей, в том числе и медицинских. Не говоря уже о том, что он – щит для Республики и противоядие для Посланников. Да, это порождение боли, ужаса и смерти, и все же с его помощью можно творить добро.

И Бенни хочет его уничтожить?

– Просто так, всем назло? – спросил я. – Это и есть твой грандиозный план? То, за что стоит умереть?

– А что остается? У нас нет больше никого, Шон, Посланники всех перебили. И я скорее умру, чем дам им забрать то, что они хотят.

– Тебя это не должно заботить.

– Как и тебя.

Я прошелся пятерней по волосам, сжал их в кулаке. Хотелось взять его за плечи и встряхнуть, но он вряд ли позволит к себе прикоснуться.

– Корабль все равно разнесет на куски через несколько часов!

– Но те твои приятели могут успеть добраться до Камня раньше, чем звезда рванет.

– И что теперь, из-за этого умирать? Бенни, мы все еще можем убраться отсюда! Ты можешь!

– А знаешь, что поведала мне Квинт перед смертью? – сказал он, странно глядя перед собой, словно обращался не ко мне, а к полу под ногами.

– Что?

– Сенатор в любом случае собирался нас убить. Независимо от того, добудем мы Камень или нет. И именно Квинт должна была нажать красную кнопку.

Слова застряли в горле. Я отлично помнил, как с нами обходилась Квинт. Без ненависти, без сострадания – вообще без эмоций. Выходит, это равнодушие было неспроста? Как у фермера к скотине, предназначенной для забоя?

И тут в голову закралась еще одна тревожная мысль. Я смотрел, как Бенни держит скальпель, и эта мысль крепла, превращаясь в страшное подозрение.

– Бенни, а что все-таки случилось с Квинт?

– Она умерла.

– Как именно?

Он наконец оторвал взгляд от того, что видел в пустоте. И посмотрел мне прямо в глаза:

– А это имеет значение?

– Да, – ответил я, сглотнув, – имеет.

Бенни пожал плечами.

Картинка, которую я себе представлял, изменилась. Малышка Квинт вовсе не скорчилась где-то в углу, со следами детских зубов на ноге и щеке. Нет, ей перерезали горло маленьким ржавым скальпелем, причем сделал это человек, которого она знала. Квинт… имя это или фамилия? Я так и не узнал.

Возможно, мы с Бенни никогда не были ни родными людьми, ни даже друзьями. Возможно, после того, что случилось, мы должны разойтись в разные стороны и больше никогда не встречаться. Но почти десять лет мы зависели друг от друга. Это что-то да значит – хотя бы потому, что определенный кусок моей жизни всегда будет связан с Бенни, и я этого никогда не забуду. Нельзя просто взять и выбросить из памяти такой долгий период, что бы человек ни натворил.

– Бенни, – сказал я, – прошу, поверь мне в последний раз. Я все устрою и вытащу нас отсюда.

– Шон, да мне плевать, что ты будешь делать. Лично я найду Философский Камень и уничтожу его, – сказал Бенни и повернулся ко мне спиной.

В голове загудело, словно там роились сотни пчел – или Сновидцев. Неужели Бенни решил, что я буду стоять и спокойно смотреть, как он губит себя? Да, это я виноват, что наша дружба закончилась. Это я многие годы делал то, что считал правильным, наплевав на его мнение. Теперь я это понимал. Извиняться было поздно, зато еще не поздно его спасти.

Ладно, раз уж между нами все кончено, я – в последний раз – мог со спокойной душой сделать то, что должен. Нравится ему это или нет.

Гудение и дрожь роя все нарастали – в ушах, в глазах, в груди.

– Бенни, – прохрипел я, – запомни вот это слово: НЕТ. Это «нет» на аменге. Ты должен его сказать, если кто-то спросит, нужен ли тебе Философский Камень. Или вообще хоть что-нибудь спросит на аменге, или предложит взять любой булыжник, камень или там самоцвет.

Жужжание «пчел» уже пульсировало у меня в руках, во всех сосудах. Кожу начало словно крошечными иголочками покалывать изнутри.

– Запомнил? – спросил я уже громче, стараясь перекрыть шум в голове. – На любой вопрос отвечай «нет» – не важно, что ты увидишь или услышишь.

Первый из Сновидцев так и не успел прорвать кожу и выбраться – Бенни развернулся ко мне. Не знаю, что он увидел, но глаза от ужаса стали как блюдца. А потом он бросился на меня, сшиб с ног, повалил на пол.

Я не успел среагировать. Покалывание в коже прекратилось, но в голове по-прежнему гудело. Бенни рухнул на меня сверху, прижал к полу. Его лицо перекосилось от лютой ярости и ненависти.

Пусть себе ненавидит сколько влезет. Главное, он жив.

– Я просто хочу тебе помочь, – тихо сказал я.

– Придурок, в этом и дело, – прошипел Бенни. – Ты вечно хочешь всем помочь, но так нельзя. Рано или поздно надо выбирать сторону, черт возьми!

Он схватил меня за волосы, запрокинул назад голову. А другой рукой перерезал мне горло.

76. Шон Рен, неубиваемый человек-машина

Я ведь провел несколько дней с лейтенантом Гупта и Посланником Индиго. Должен был выработать нормальные рефлексы. А намерения Бенни были предельно ясны и сквозили в каждом его движении. Можно было вовремя их распознать, а распознав, предотвратить нападение. Но я даже руки не вскинул, чтобы защититься. Оцепенел, словно само тело не верило в то, что Бенни это сделает. И схватился за шею обеими руками, только когда ржавый скальпель рассек ее, как до этого горло Квинт. Между пальцами полезли пузыри воздуха, на вдохе в легкие плеснуло густым и теплым.

Последнее, что я увидел, – как Бенни отворачивается и идет дальше, ведя пальцами по стене. Потом он свернул в следующий зал и пропал из виду.

* * *

Я очнулся на жестком полу, щекой на чем-то липком. В первые секунды затуманенное сознание уверяло, что я все еще блуждаю в видениях искусственного разума и только что закончилась очередная жуткая галлюцинация. И что я найду этого Сновидца и разнесу его до последней микросхемы, чего бы мне это ни стоило.

Следующий вздох всколыхнул жидкость в легких. Я сложился пополам и закашлялся. Кашлял и кашлял – долго, мучительно, надсадно. Кровь выплескивалась в горло, не пропуская воздух внутрь. Я задыхался, барахтаясь на полу, словно в воде, пока наконец не выкашлял большую часть того, что скопилось в легких. Только потом парой прерывистых вдохов удалось закачать туда немного воздуха.

В свете фонарика я увидел, что лежу в огромной луже крови. Потрогал шею – она была мокрая и липкая. С тонкой, болезненно пульсирующей ниточкой раны, аккуратно зашитой изнутри.

Нет, это была не галлюцинация. Я действительно очнулся на полу, где Бенни бросил меня истекать кровью. Только боты Сновидца не дали мне этого сделать, стремительно стянув разрез.

Давно надо было поселить их у себя в теле. Теперь меня нельзя убить! Я, Шон Рен, человек-машина, непобедимый и всесильный.

Я осторожно сел, стараясь не крутить головой, чтобы шов случайно не разошелся. В вертикальном положении остатки крови резко отхлынули от головы, она закружилась, и я чуть не ткнулся носом в красную лужу. Еле удержал равновесие и замер, ожидая, пока давление хоть немного придет в норму.

Содержимое моих артерий большей частью разлилось теперь по полу, и вряд ли боты могли что-то с этим сделать. Значит, придется максимально себя беречь, избегать резких движений. Ничего, справлюсь – главное, я жив!

Не только жив, но и свободен. Впервые по-настоящему свободен. Индиго и Тамара разорвали наш договор, как и все связи со мной, и каждый из них пошел своим путем. Бенни перерезал все, что нас связывало, вместе с моей глоткой. А искусственный интеллект «Безымянного», убрав имплант, разорвал поводок, на котором меня держал сенатор. Я теперь сам себе хозяин и никому ничего не должен. «Гадюка» стоит где-то совсем рядом. Можно добраться до нее и лететь прочь отсюда. Мне-то Философский Камень ни к чему.

А что здесь начнется, когда я улечу? Самая настоящая война в уменьшенном масштабе: Посланники против Республики. Кровопролитная битва на борту древнего корабля. Но возможно, террорист-смертник по имени Бенни таки уничтожит последнюю надежду Посланников выжить, а республиканцев – обеспечить себе защиту.

Как там говорила Тамара? Миллиарды жизней с той и другой стороны. И я теперь могу просто свалить отсюда. Не мои проблемы. А если вмешиваться, то надо непременно выбрать сторону? Бенни напоследок сказал: всем помочь нельзя, рано или поздно надо выбрать сторону, черт возьми!

Ну что ж, ладно. Хрен тебе, Бенджамин.

Я тяжело поднялся с пола. Голова все еще кружилась. Теперь живот и грудь были заляпаны не только кровью Индиго, но и моей собственной. Не осталось ни одного чистого пятачка. Если меня кто-нибудь увидит, наверняка примет за дух мертвеца, уже тысячу лет скитающийся по кораблю. А если еще и заговорить на аменге, то вообще никаких сомнений не останется.

Я вытянул вперед руку ладонью вверх. Неясно было, ограничена ли как-то моя способность управлять ботами, все еще ползающими по жилам, – вот как раз и пришло время проверить. Начал я с главного. Приказал нескольким ботам покинуть мое тело и лететь вперед, мстительно дав одно-единственное задание: помешать Бенни, что бы он ни пытался сделать.

Несколько царапин на ладони тут же вскрылись изнутри, кожу кольнуло словно иголками. Над ее поверхностью зависло, мерцая, серебристое облачко механических «пчел». А потом они брызнули в разные стороны, затерялись во мраке.

Теперь пункт два, чуть попроще. Я внушил ботам задание деактивировать все защитные устройства, заложенные в стене лаборатории 17 на моем пути.

Над ладонью, уже сплошь покрытой капельками крови, поднялось второе сверкающее облачко. Скользнуло к стене, плавно опустилось на нее и всосалось в трещины, как вода в землю. Я стоял и ждал.

Когда решил, что они уже сделали все возможное, подошел ближе и стал ломать внешний слой. Посыпались ветхие панели и какие-то металлические осколки, поднялось облако серой пыли. Сквозь нее виднелась путаница проводов. Я осторожно поднес к ней руку, но волоски не электризовались. Медленно, опасливо прикоснулся к проводам – током не шарахнуло. Тогда я попросту рванул их и стал вытягивать, чтобы освободить место.

Получилось так себе – в узенькое отверстие я еле-еле пролез бы, особенно плечами. Но через него было видно, что там, за стеной. Лабораторный комплекс номер 17.

Здесь, на корабле, я видал дыры и поуже. А поэтому смело залез туда и пополз вперед.

77. Республика

Уже целую тысячу лет ничто не проникало за эту стену. В лаборатории 17 царила могильная тишина, и пыль лежала на полу толстым слоем, словно снег.

Насколько он большой, этот комплекс? Трудно было сказать. Но я решил выяснить это новым способом. Снова вытянул руку ладонью вверх и вызвал Сновидцев.

Они легкой сверкающей дымкой поднялись с ладони и разлетелись на все четыре стороны. Давайте, мои хорошие, летите! Я отгреб в сторону пыль, расчистив себе пятачок на полу, уселся и стал ждать.

Вернулись они далеко не сразу. Я успел испугаться, что план не сработал, и уже подумывал встать и пойти все осмотреть самостоятельно, по старинке. Но тут они прилетели, зажужжали вокруг меня, садясь на лицо. И усилием воли я заставил себя сидеть неподвижно, с широко раскрытыми глазами, чтобы не мешать им туда заползать.

Внутри, на сетчатке, замелькали образы, словно серия коротких, но четких и ярких снов. План лаборатории 17, который боты засняли по моему приказу.

В самом центре этого лабиринта, за множеством дверей, замков и засовов, находилось одно маленькое помещение. А в нем – пустота, слепое пятно, которое боты не видели или не могли распознать. Создатели Философского Камня защитили свое творение даже от бортового компьютера. Я знал: именно там, в этом слепом пятне, находится то, что мы все так упорно искали.

Сновидец показал мне также и Бенни: он дошел до дальнего конца стены и медленно, но все-таки пробивался внутрь, стряхивая с себя налетающих «пчел». Неподалеку от него сквозь стену проникли Посланники, и Первая стояла по щиколотку в пыли, глядя вокруг своими древними мудрыми глазами. Рядом мрачной тенью маячил Индиго, сияя темно-синими огнями. За спиной у него висел длинный нож – должно быть, соратники выдали взамен потерянного.

Между мной и Посланниками группа республиканских солдат тоже проломила стену и уже двигалась вперед по лабиринту. Тамара четкими, решительными жестами указывала направление. Ее китель был застегнут под горло, на все пуговицы, а кобура с пистолетом теперь открыто висела поверх него на поясе.

Я видел, что они направляются прямо к очередной ловушке, особенно живучей, раз уж она выдержала такое испытание временем. Им осталось пройти два сквозных зала до того, как она сработает. Накроет всю группу, а если кто-то выживет, то еще через пару залов столкнется с Посланниками.

Я встал, отряхнул пыль с пропитанных кровью штанов. Вытянул руку и послал новую стайку ботов к Бенни – пусть отвлекут его еще немного. Потом другую, чтобы разблокировали все двери между мной и группой спецназа. Третью отправил к Посланникам – запереть все открытые двери на их пути. Так они задержатся как раз на нужное время.

Закончив, я покачнулся и чуть не упал – голова кружилась. От предыдущих «приказов» ботам я никаких побочных эффектов не ощутил, но вот последний дался как-то тяжело. Должно быть, их запас внутри все-таки ограничен. Из тех, кого я разослал, пока вернулись только «разведчики» и заползли через глаза. Но даже они, показав мне, что видели, выбрались обратно и канули во тьму. Возможно, выполнение приказа разрывало программную связь между ними и мной. Если так, скоро они совсем закончатся.

До взрыва, который нас всех погубит, осталось всего несколько часов. А потом уже будет не важно, ползают у меня по венам механические пчелы или нет.

Я сунул руки в карманы – ткань, заскорузлая от высохшей крови, противно захрустела. И, насвистывая веселую песенку, отправился по пути, который себе расчистил. Через открытые двери, аккуратно обходя завалы рухнувших потолков. Я фальшивил, и свист странно, неравномерно отражался от поверхностей: металлический потолок его усиливал, покрытые пылью стены, наоборот, глушили. Но это было не важно: главное, республиканский спецназ слышал, что я иду. Даже и оставшиеся боты могли, наверное, залечить рану от пули – если только она попадет не в голову. Но проверять очень не хотелось. А Огнеглазка, как я помнил, стреляет весьма метко.

Я вошел в зал, где собрались военные, за миг до того, как они начали ломать дверь. Я знал, что взрывчатка возле нее заложена таким хитрым образом, что снесет всех, кто окажется рядом – минимум человек двадцать. Среди солдат я заметил Огнеглазку, но с трудом узнал: китель был застегнут, а волосы аккуратно собраны на затылке.

Оказавшись внутри, я поднял руки – смотрите, у меня нет оружия! – и шагнул в круг света их мощных фонарей. А также в полукруг солдат, каждый из которых тут же нацелил на меня пистолет.

Я перестал свистеть и замер. Солдаты изумленно вытаращились на меня. Логично – а как им еще реагировать на типа, по уши измазанного в крови и вылезшего из недр якобы пустого корабля?

Огнеглазка стояла подальше, у входа. Увидела меня, и глаза у нее тоже округлились.

– Могу я предложить свою помощь? – спросил я у присутствующих.

78. Сестра

Капитана спецназовцев – а может, старшину, кто их разберет, эти чины, – звали Джек Карсон.

– Я хочу знать, кто вы, черт возьми, такой и что делаете на этом корабле, – заявил он. Какой-то из его подчиненных тут же приставил ствол мне к виску. Тамара Гупта, стоя за их спинами, явно пыталась силой мысли отвести его в сторону, дабы самой прикончить меня свирепым взглядом.

К счастью, они хотя бы прекратили самоубийственную деятельность по открытию двери. Что, собственно, и было главной моей целью. Я улыбнулся этому господину/офицеру/командиру Карсону. Кто он, капитан? Генерал? Нет, это, пожалуй, перебор. Я бы сказал, лейтенант, только он явно старше Тамары по званию.

– Республиканское правительство поручило мне прибыть на корабль заблаговременно, до вас, – сказал я. – Разве ваше командование не поставило вас в известность?

Он обменялся взглядами с бойцом, державшим пистолет у моего виска.

– С какой целью?

– Чтобы заманить сюда Посланников, – ответил я, – но эту миссию я, пожалуй, перевыполнил. А также чтобы обеспечить поддержку лейтенанту Гупта. Я владею аменгом. Не так ли, лейтенант?

Карсон, резко развернувшись, в упор посмотрел на Тамару. Несколько хмурых бойцов, внимательно слушавших нашу беседу, тоже стали оглядываться на нее. Мой будущий палач тоже, скорее всего, обернулся, не отводя ствола от моей головы.

– Это правда, лейтенант? – спросил Карсон.

Огнеглазка пристально, жестко смотрела мне в глаза, словно силясь разглядеть, что творится там, в голове, прочесть мысли, выяснить намерения. Я похолодел, со всей уверенностью осознав: она не станет меня прикрывать, сдаст этому-как-его-там Карсону! И придется еще долго его убалтывать, чтобы вот этот бравый солдат не продырявил мне череп.

– Да, сэр, – сказала лейтенант Гупта.

Удивление и благодарность пришлось оставить на потом, даже в мыслях.

– По пути сюда мы подверглись нападению, – как на духу продолжал я. Карсон снова обернулся ко мне и теперь глядел уже не так подозрительно. – Монстры ранили меня и погнались за лейтенантом Гупта. Полагаю, она решила, что я мертв.

С этими словами я указал на тонкую красную полоску у себя на шее. Она все еще кровила, хотя края давно стянулись.

Натянуто, с явственной угрозой в голосе Тамара сказала:

– Ваше появление действительно несколько неожиданно, мистер Рен.

– Мистер? – не понял Карсон.

– Я гражданский консультант, – поспешно пояснил я. – Но это не важно. Важно, что я могу безопасно провести вас к Философскому Камню.

Карсон снова переглянулся с бойцом, державшим пистолет. Наверно, заместитель командира, подумал я. В каком же все-таки звании сам командир? Уж не проще ли называть этих двоих по привычной цветовой классификации «Фиолетовым» и «Индиго»?

– Как вы намерены это сделать? – спросил Карсон.

– Здесь, на корабле, хранится множество данных. Главное, знать, как их найти, – и суметь прочитать. Я знаю, куда двигаться и как обойти препятствия. Полагаю, вы уже поняли, что это место – лаборатория номер 17 – защищено целым комплексом соответствующих устройств на случай попытки проникновения. Так вот, мне известно, где расположены эти устройства и как их деактивировать.

Сквозь воинственную мину Карсона неудержимо пробивалось облегчение: есть кто-то, кто поможет выполнить его нереально сложную миссию! А вот Тамара, наоборот, глядела еще тревожнее.

– Разрешите? – попросил я. Карсон кивнул своему заместителю, и тот отошел, опуская руку с пистолетом.

– Благодарю, – сказал я и подошел к заминированной двери.

Она была просто закрыта на кодовый замок, чтобы любой, кто вздумает проникнуть внутрь, счел ее единственным препятствием. Однако если ее открыть, замкнется древняя микросхема, которой пять тысяч лет и которую бортовой компьютер прилежно поддерживает в рабочем состоянии. И это спровоцирует небольшой, но очень точно направленный взрыв.

– В источниках, которые я изучил, говорится, что вот здесь, в стене, находится бомба, – заявил я, указывая на стену. Точно над тем местом, где, как доложили боты, была взрывчатка.

Карсон кого-то окликнул, и тут же подошел взрывотехник с прибором типа сканера. Он стал водить этой штуковиной по стене там, где я показывал. Сначала сканер ничего не улавливал, но потом боец нахмурился. Опустился на колени, постукивая по древнему металлу и внимательно вглядываясь в показатели на экране. Тамара стояла в стороне, переминаясь с ноги на ногу, глядя то на меня, то на стену, то снова на меня.

– Вот здесь, внутри, звенит, – наконец заключил взрывотехник. – Твердый объект, по всем параметрам – посланническая шаровая бомба. Скорее всего, очень старого образца.

– Неразорвавшаяся? – уточнил Карсон.

Техник кивнул.

Карсон обернулся ко мне.

– В таком случае примите нашу благодарность, мистер Рен, – сказал он и позвал еще кого-то обезвредить бомбу, чтобы можно было открыть дверь. Я отошел в сторону, пропуская их и одновременно невзначай разворачивая ладонь к стене. Кольнуло, одна из царапин вскрылась, и крошечный бот лениво, плавно поднялся в воздух. Чтобы мгновением позже всосаться в стену и закоротить контур запала – так, на всякий случай.

Группа рассредоточилась по помещению: кто-то встал в караул у дальних выходов, остальные занялись бомбой и дверью. Можно было сказать, что выходы охранять необязательно, поскольку, кроме пыли, оттуда нам ничего не грозит. А грозит то, что впереди, за дверью. Но я не дам им столкнуться с этой угрозой. И не допущу кровопролития.

Тамара Гупта наконец дождалась, пока все остальные отвлекутся. И, улучив момент, когда я отошел в относительно тихий угол, приперла меня к стенке, мрачно и настороженно глядя. Заплетенные в косу волосы были стянуты в узел на затылке.

– Привет, сестра! – улыбнулся я, когда она подошла ближе. – Смотрю, почистила перышки?

– Что ты тут делаешь? – еле слышно прошипела она.

– Выручаю вас.

Она порывисто, нервно оглянулась через плечо. Эх, Огнеглазка, не умеешь ты все-таки справляться с неожиданностями…

– Когда мы в последний раз виделись, ты собирался добыть Камень для себя.

– У меня больше нет бомбы в голове. Знаешь, эти боты все-таки восстанавливают, а не убивают, – сказал я и потер затылок – гладкий, ровный, без всяких имплантов. – Похоже, они сообразили, что эта штука там лишняя, и разобрали ее. Так что Камень мне уже не нужен.

– И ты явился, чтобы помочь Республиканской армии его найти?

– Именно.

– Брешешь.

Фу, как грубо.

– Хочешь меня обидеть?

– Шон, послушай, – зашептала Тамара, – в случае чего я толком не смогу тебя защитить. Как только они узнают… или хоть заподозрят у тебя враждебные намерения, то пристрелят раньше, чем ты успеешь открыть свой болтливый рот. Если задумал очередную дурацкую хитрость, то сейчас вообще не время и не место. Пока я еще могу отвлечь их и дать тебе уйти, если хочешь, но чем ближе мы будем к Камню…

– Мистер Рен, – окликнул меня Карсон с другого конца помещения. Тамара вздрогнула, словно он опустил ей руку на плечо. – Мы можем двигаться дальше? За дверью безопасно?

Да – и будет безопасно еще минимум две минуты. Глянув поверх плеча Тамары, я увидел, что солдаты наконец вскрыли дверь.

– Разумеется, – бодро ответил я. У Тамары был испуганный вид, и я хлопнул ее по плечу: – Не надо так нервничать, Огнеглазка!

С этими словами я влился в первую группу солдат, которые двинулись вслед за Карсоном через открытую дверь.

За ней оказалось что-то вроде комнаты отдыха или столовой. В дальнем конце на полу валялся упавший набок здоровенный прямоугольный контейнер, похожий на выброшенный пустой гроб, – видимо, холодильник. Все остальное было в неестественно хорошем состоянии: чудовища здесь не появлялись и ничего не громили. Покоробившиеся, кривые столы стояли там же, где и тысячу лет назад. Несколько стульев было отодвинуто: кто-то встал с них, ушел, да так и не вернулся. Слой пыли на полу доходил до лодыжек, глушил шаги.

В дальней стене, прямо за останками холодильника, виднелась вторая дверь – выход. Она была заперта, и я поспешил туда, пытаясь не слишком навязчиво протолкаться сквозь толпу спецназовцев. Нужно было добраться до нее первым. И как можно скорее, если хочу избежать кровопролития. Тамара сперва рванула за мной, твердо решив не выпускать из виду, но на полпути кто-то из солдат отвлек ее вопросом про планировку комплекса. Я ускорил шаг. Уже сделал все, что мог, заперев с дюжину дверей, но Посланники даже стены режут, их не задержать на…

Дверь в дальнем конце комнаты отдыха приоткрылась, и внутрь хлынуло многоцветное сияние. А потом вошли и те, кто нес его в темные недра мертвого корабля.

Я все-таки не успел. Посланники явились.

79. Посланники

– Посланники! – заорал кто-то. Страх и ненависть в разы усилили республиканский акцент. Я нырнул за ближайший стол и скорчился на полу, глядя как призматический свет рассеивает тьму в древней столовой.

Посланники ворвались в зал, призрачно сияя, словно осколки звезд, – нечеловечески стремительные и жуткие. Ворвались так молниеносно и неотвратимо, что уследить за движением каждого в отдельности было нереально. Почти сразу одна легкая тень в огненно-красном ореоле взмахнула клинком, и бедолага-спецназовец рухнул как подкошенный. Хлынула кровь, в багровых отсветах она казалась еще краснее.

Мгновение спустя республиканцы открыли огонь. Я буквально распластался по полу, надеясь, что так меня не зацепит. И думая о том, как, должно быть, Первую взбесили неразумные люди, вздумавшие палить из огнестрельного оружия на космическом корабле.

Сквозь безумную канонаду до меня донесся чей-то вопль. Зажимая ладонями уши, я чуть выглянул из-за своего жалкого укрытия и увидел хаос из света и тени. Посланники добавили яркости своим огням – не максимально, но достаточно, чтобы слепить. Казалось, они сами себя демаскируют, но при такой скорости это мелькание, наоборот, скрадывало движения, мешало отследить. Разноцветные огни сверкали со всех сторон под непрекращающийся грохот выстрелов, и мозг уже попросту отказывался воспринимать то, что видели глаза.

Большая часть спецназовцев тоже укрылась за столами, некоторые пятились обратно в зал перед столовой. Отступали, отходили с боем – а Посланники неуклонно теснили их, разя и сияя. Они двигались так быстро, что вряд ли хоть одна пуля попадала в цель. А на полу уже лежали трупы, все в темно-красных республиканских мундирах, еле заметные в отсветах огней. Тысячелетняя пыль, поднятая с пола мечущимися телами, повисла плотной завесой, рассеивая свет, а тьму делая совсем непроглядной.

Я не хотел, чтобы так случилось. Но, увы, не успел предотвратить. Изначально собирался не допустить кровавой битвы между республиканцами и Посланниками – и вот не справился…

Тамара пока была жива, я краем глаза увидел ее у самой двери. Она угрюмо прижалась к стене, готовая в любой момент отступить вслед за товарищами. Но, в отличие от них, не выдавала себя пальбой.

За дальней дверью разлилось глубокое темно-синее сияние. Знакомое, как лицо старинного друга. Я повернул туда голову, и в этот момент в зал столовой шагнул Индиго. В руке у него действительно был новый клинок – наверное, соратники одолжили. Чуть другой формы и размера, но держал он его так же уверенно.

Они снова оба сражались, только теперь по разные стороны. А кровь уже текла по полу ручьями.

Нужно было немедленно что-то делать.

Исходный план был такой: первым войти в дальнюю дверь, заблокировать ее от солдат, после чего увести Посланников другим путем. Он с треском провалился, и настало время импровизировать. Глубоко вздохнув, я развернул ладонь вверх. Выгнать наружу ботов оказалось на этот раз еще труднее – как выдавить остатки зубной пасты из пустого тюбика. Значит, внутри их осталось примерно так же мало.

Защищайте меня, велел я им. Теперь оставалось надеяться, что крошечные механические пчелы способны изменить траекторию летящей пули. Я выбрался из укрытия и зашагал к двери, через которую вошли Посланники.

Во рту пересохло – успел наглотаться пыли и пороховой вони, висящих в озаренной вспышками тьме. Я развернулся лицом к залу и как можно громче крикнул:

– ПЕРВАЯ!

В глубине пыльной завесы полыхнуло фиолетово-черным. Посланница Ультрафиолет развернулась и увидела меня.

Так, теперь второй пункт нового плана. Совсем простой: бежать отсюда со всех ног.

И я побежал.

– ШОН!!! – вроде бы донесся сквозь пальбу и крики отчаянный вопль, полный ужаса пополам с яростью. Что ж, прощай, Огнеглазка.

Еще два сквозных зала, и они меня догнали. Надо же: не проткнули с ходу, а схватили за руку и швырнули на пол. Я тяжело рухнул на спину и увидел над собой Зеленую. Шейные огни подсвечивали изумрудным ее лицо в обрамлении кудрявых волос.

Я раскрыл ладонь – незаметно, поскольку успел завести руку за спину.

– За той дверью бомба, если открыть, она взорвется, – предупредил я. Боты прорвали кожу и поползли наружу, словно муравьи.

Индиго подошел как раз вовремя, чтобы это услышать. Набрав в грудь побольше воздуха, он развернулся и заорал:

– БОМБА! За дальней дверью!

Было странно слышать, как он кричит вместо того, чтобы воспользоваться языком света. Хотя в суматохе и шуме битвы световой сигнал и заметить-то трудно, не то что понять. Из столовой долетали отчаянные вопли спецназовцев: группа продолжала отступать.

Прошла целая вечность, прежде чем боты подключили обратно взрывное устройство, которое до этого помогли деактивировать. После сумасшедшего грохота битвы взрыв показался совсем слабеньким. Я специально приказал ботам контролировать его мощность. Изначально я хотел, чтобы на месте двери возник непроходимый завал, а группу при этом не задело. Но теперь уже сомневался. Если что и может помешать Посланникам и республиканцам перебить друг друга, так только рухнувший потолок.

Услышав взрыв, Зеленая даже не дрогнула, не отвела от меня сверхъестественно спокойного взгляда. А вот в глазах Индиго, стоявшего за ее плечом, читался страх.

Командовал, значит, операцией на Кийстроме? Тогда-то ему наверняка не было страшно. А вот Бриджит было, пока он ее не убил. Как и моим родителям.

Из темноты донеслись шорохи, огни поплыли в разные стороны. Зеленая опустила взгляд и тоже отошла. А на ее месте, мрачно сияя фиолетово-черным, возник стройный андрогинный силуэт. Совиные глаза словно пригвоздили меня к полу.

– Ну здравствуйте, мистер Рен, – сказала Первая.

80. Первая

Находиться под прицелом ее холодного хищного взгляда было не менее жутко, чем в прошлый раз. Я изо всех сил постарался изобразить беспечную улыбку:

– Давненько не виделись.

– Вы, кажется, хотели что-то сказать, – напомнила Первая. – Я слушаю.

Храни Бог Крови бессмертных с их терпением. Человек на ее месте меня, наверное, уже убил бы.

– Что ж… Знаете, я пока гулял тут, по кораблю, успел о многом подумать, – начал я. – О жизни там, о Вселенной, о выживании и вообще. И кое-что понял, особенно после вашего представления там, в предыдущей комнате. Впечатляет, что и говорить, – а у вас, наверно, никто даже и не ранен? Так вот, я понял, что если хочу выжить здесь, то должен быть на вашей стороне.

Она все так же глядела на меня, терпеливо и молча.

Ладно, основную мысль я донес. Теперь надо объяснить подробно.

– Я хочу помочь вам найти Философский Камень, – продолжал я, – так как прочел записи Мары Чжу и знаю, зачем он вам. И оттуда же знаю, где он и как его добыть. Сохраните мне жизнь, и я помогу вам.

Я снова улыбнулся. Первая по-прежнему молчала, сияя своим ультрафиолетом.

А потом вдруг резко опустилась, присела рядом, и холодные сильные пальцы, словно когти, сжали мне подбородок – ни вырваться, ни пошевелиться. Пристально, оценивающе вгляделась мне в лицо.

– Вы изменились, – сказала она.

Отчего-то я был почти уверен: она видит ботов, ползающих у меня под кожей, собирающихся, словно слезы, в уголках глаз. И от этой мысли делалось страшно. Я снова попытался улыбнуться, но мешали вонзившиеся в щеку ногти.

– Я усвоил урок, который вы преподали, – сказал я, молясь, чтобы она не разгадала мой блеф. – Я одинок. И должен сам о себе позаботиться.

– Вы усвоили только половину урока, мистер Рен, – возразила Первая, разжала пальцы и поднялась. Роста она была невысокого, но я, сидя на полу, глядел на нее снизу вверх. – И опять думаете, что вы умнее, чем есть на самом деле. Полагаю, снова измыслили какой-то безумный план.

Разговаривать, задрав голову, мне надоело. Я оперся кулаком о пол, чтобы встать, и внезапно ощутил под костяшками что-то твердое. Повернул голову посмотреть, что там, – и замер.

На меня смотрели черные пустые глазницы под сводом черепа, слегка рыжеватого в отсветах огней Оранжевого Посланника, стоящего рядом.

Кроме черепа, были и остальные кости. Потемневшие, едва проступающие из-под толстого слоя пыли, они лежали, укрытые ею от посланнических огней. Точно так же, как располагались в теле своего обладателя. Ну еще бы – здесь, в лаборатории номер 17, ничто не могло их потревожить.

Оглядевшись, я увидел и другие останки. Под покровом пыли скалились черепа, изгибались ребра – много, целые ряды, уходящие в глубь зала, насколько хватало глаз. Сам зал был темный, с четырьмя дверями, по одной в каждой стене. И пустой, если не считать костей. Значит, вот где нашли свою смерть остальные ученые. Когда я сюда влетел, Зеленая, догнав, швырнула меня как раз между двух скелетов.

– Что вам известно о Маре Чжу? – спросил я Первую.

– Только самое необходимое.

– Она ужасно сожалела о том, что сделала, – сказал я, глядя на останки последних жертв ученой. Ее коллег и, скорее всего, друзей. – Ее это очень мучило. И она покончила с собой – там, в своем кабинете, оставшись совсем одна. Вы говорили, я заперт в том моменте прошлого, когда потерял все. Так вот, теперь я из этого момента выбрался. И помогу вам добыть Философский Камень.

Перед глазами всплыла фотография ученого, похожего на Первую – и, несомненно, передавшего ей свои гены. Он улыбался, и на щеках играли веселые ямочки. Это же наверняка передается по наследству? Интересно, у его правнучки такие есть – и умеет ли она вообще улыбаться? Его кости, должно быть, тоже лежат где-то здесь, а она ступает между ними, бессмертная и равнодушная.

– Нет, – покачала головой Первая, – вы из него не выбрались.

С этими словами она протянула руку к ножнам на бедре и вынула один из двух кривых ножей, похожих на маховые птичьи перья.

– И уже никогда не выберетесь, – добавила она с ледяным, мертвящим состраданием. Мол, мне тебя жаль, но ничего не поделаешь. И занесла свой изящный клинок. Кончик лезвия сверкнул фиолетовой звездой, а я как завороженный глядел на него. Сновидец, наверное, может остановить замах обычного ножа или зашить заново перерезанное горло. Но есть ли сила, способная помешать этой Посланнице, жестокой, как сама смерть, нанести свой удар и…

Металл грянул о металл, пустив по этому склепу неожиданно гулкое эхо. Изогнутый нож Первой встретился с другим клинком. Я ошарашенно повел взглядом по длинному лезвию, по держащей его руке, поднимаясь все выше, до самого шейного кольца, знакомо сияющего темно-синим.

81. Брат

Их взгляды встретились над скрещенными клинками, в глазах Первой застыли шок и непонимание. А потом Индиго толкнул ее назад, чуть не повалив на пол. Схватил меня за локоть, вынуждая встать.

– Шон, бежим!

Я кое-как поднялся и чуть не упал обратно, когда он дернул меня за руку. Он повлек меня прочь из зала, через дальний выход, а Первая смотрела нам вслед. И мне очень не нравилось, как она это делала.

Едва мы выбежали, Индиго захлопнул дверь.

– Можете заблокировать?

Я отдал приказ, и сверкающие боты, прорвав кожу, стайкой скользнули в темноту между дверью и косяком, оставив на ладони россыпь кровавых брызг.

– Что это было? – спросил он.

Я опустил руку. И вздохнул, казалось, впервые с момента, когда Посланница занесла клинок.

– Боты Сновидца. Их внутри осталось совсем немного, но они выполняют мои приказы. А вы-то что творите? О чем вы думали?

– Я?! Это вы о чем думали? Знали же, что она собирается вас убить!

– Ну… Вообще я надеялся, что поговорю с ней и она передумает.

Он подошел почти вплотную, глаза совсем потемнели от гнева.

– Вы так поступили, потому что готовитесь умереть? И больше не дорожите своей жизнью?

– Нет, вообще-то не готовлюсь. Вы были правы насчет этих ботов, они действительно созданы, чтобы восстанавливать. Вот и меня вылечили… Погодите, вы думали, что я собрался умирать? Тогда сами-то куда полезли? Это кто еще из нас жизнью не доро…

– Поясните, – перебил меня Индиго, – почему вы не умираете.

– Эти боты на самом деле действительно не убивают, а чинят. Они разобрали тот имплант в моей голове, залечили рану на шее, когда Бенни меня…

Я характерным движение провел по горлу ребром ладони, и Индиго вдруг повел себя странно: повернулся ко мне спиной, отошел в глубь помещения. Без его огней сразу стало темно.

– Не знаю, что будет, когда они закончатся, но сейчас я в полном порядке.

Я глядел на темную фигуру Индиго и не мог понять, о чем он думает. Но, с другой стороны, разве когда-то было иначе? Догадался ли я хоть раз, что у него на уме? Будь так, давно бы понял, кто он такой. Даже странно: как можно было за столько времени не распознать палача своей семьи, своего народа? Я должен был понять с первого взгляда, мгновенно узнать Каинову печать убийцы.

Так или иначе, мыслей его я прочитать не мог. А когда он вновь заговорил, голос был, как всегда, спокойный и ровный.

– Полагаю, у вас и вправду есть план?

Я глубоко вздохнул. Никому, даже Огнеглазке, я не объяснил, почему пришел сюда, вместо того чтобы отыскать «Гадюку» и улететь. Да что там, и самому себе не смог объяснить: боялся, что, если озвучить эту идею, она покажется еще более нелепой.

Если б лейтенант Гупта узнала, что я задумал, точно попыталась бы помешать. Но Индиго защитил меня, бросив ради этого своих. И теперь рядом с ним не осталось никого, кроме меня.

И я решился сказать правду:

– Я хочу, чтобы данные достались и Республике, и Посланникам.

– То есть как – всем? – не понял Индиго.

Всем помочь нельзя, сказал Бенни, рано или поздно надо выбирать сторону, черт возьми.

Тогда, стоя на коленях в луже собственной крови, пока боты зашивали мне перерезанное горло, я понял одно: каждая из сторон хочет добыть Философский Камень только для себя. Вот в чем главная проблема. Но на самом-то деле цель, для которой он нужен лейтенанту Гупта, не противоречит цели Индиго – и наоборот. Республика может укрепить обороноспособность с помощью Камня, и это не помешает Посланникам одновременно использовать его для исцеления. Посланники могут излечиться, а Республика тем временем – создать новейшую защиту на случай их нападения. Обе стороны хотят получить Камень в единоличное пользование лишь по одной причине – назло друг другу.

Надо выбрать сторону, да, Бенни? Нельзя помочь всем?

А спорим, можно?

– Да, – твердо ответил я, – всем.

– До Первой у меня была другая наставница, – сказал вдруг Индиго. – Она умирала у меня на глазах. Мне тогда не исполнилось и сотни лет. Однажды я увидел, как у нее кровоточат глаза и десны. Она была еще жива, но уже не двигалась и просто смотрела в окно на марианское солнце. И понемногу истекала кровью. За неделю до кровотечения она утратила способность говорить. Примерно в это же время начались проблемы с глотанием. За несколько месяцев до этого она перестала спать. Она потеряла разум раньше, чем впала в забытье. Мара Чжу придумала весьма изощренный способ убивать нас, – продолжал Индиго, все так же отвернувшись в сторону. Словно не мог на меня смотреть. – Это заболевание проявляется не сразу, и у каждого Посланника в разном возрасте. Можно умереть в девятьсот лет, а можно в девяносто – невозможно предугадать, когда это случится. Первый симптом – сон. Его медленная фаза пропадает, мы спим плохо и беспокойно, постоянно видим тревожные сны. Потом вообще теряем способность спать. Предотвратить это никак нельзя – и всему виной не вирус и не рак, а неправильно свернутый белок. Нас отравляют и убивают собственные тела. И только из данных Камня можно узнать, какой из генов Мара Чжу исказила таким образом, что он вызывает это неизлечимое заболевание. Вы спрашивали, почему Посланнический совет не направил сюда кого-то, кто владеет аменгом? Потому, что все Посланники, владевшие им, уже умерли.

И умерли, насколько я мог судить, самой страшной смертью. Где-то на дне души сразу шевельнулось: а пожелал бы я такой смерти злейшему врагу? Ответ был прост и однозначен: нет. Таких мучений я не мог пожелать никому, даже тем, кто отнял у меня близких.

– Но я-то здесь. И добуду вам эти данные, – пообещал я.

– И передадите их не только нам, но и представителям Республики? Обеспечите им возможность уничтожать мой народ?

Кто бы говорил!

– А вы бы напали на Кийстром, если б знали, что мы способны себя защитить?

Индиго по-прежнему стоял ко мне боком, я видел только его профиль: щеку, контур лба и уголок глаза.

– Я не допущу, чтобы вы отдали Философский Камень республиканцам.

– И как вы мне помешаете? Убьете? Бенни уже попытался. Вы в курсе, что он хочет уничтожить Камень? А я не хочу. Хочу лишь помочь всем сразу, и мне плевать, что ты, Первая и Тамара считаете это глупостью. Знайте, я не отступлюсь. Если хотите меня остановить – придется убить.

Он развернулся и посмотрел на меня в упор. Холодным, безразличным взглядом – совсем как при высадке на «Безымянный», когда смертоносной тенью явился на корабль.

– Ну же, Индиго, – продолжал я, поскольку мой старый приятель, бес противоречия, подначивал давить, давить в полную силу, давить, пока он не сломается, – вы ведь с такой легкостью убивали тогда, на Кийстроме. Думаете, если сейчас пощадить одного кийстромца, это искупит вину за гибель сотен других?

А вот такого взгляда я у него никогда не видел. Даже тогда, лежа на грязном полу с дырой в животе, он смотрел не так страшно. Открытая рана, оторванная с мясом повязка, кровоточащая плоть, рассеченная до кости, – вот что напоминал этот взгляд. И с таким же болезненным отчаянием его мать, Мара Чжу, смотрела в камеру тысячу лет назад, записывая свое последнее сообщение. Но даже несмотря на весь этот ужас в его взгляде, Индиго не вытащил свой меч и не предпринял никаких попыток ударить меня.

Я вспомнил: последний раз он всерьез угрожал мне, когда вытащил из открытого космоса после того, как Бенни подорвал корпус корабля. Он тогда приставил мне к горлу нож, а я после вакуума и так-то еле дышал. Но постепенно взгляд менялся, а потом он убрал нож, решив сохранить мне жизнь. Тогда, наверное, он все-таки еще мог меня убить. Теперь я надеялся, что у него уже не поднимется рука, как бы я ни напрашивался.

Нет, я не простил его. Это было невозможно. И все-таки моя жгучая злость частично ушла.

– Помните, вы сказали, что верите в правильность моих решений? – спросил я того, кто убивал моих родных и друзей. И кто теперь глядел на меня так, словно ждал, что я разорву его на части, – и не стал бы сопротивляться. – Так вот оно, мое решение. А вы, со своей стороны, можете решить, убивать меня или нет, – но попозже. Философский Камень совсем рядом, но его ищем не только мы. Может, все-таки доберемся до него первыми?

Он вздохнул – коротко, порывисто. Как будто все это время слушал, затаив дыхание.

– Ведите, если знаете дорогу.

– Не знаю, – сказал я, – но кое-кто мне сейчас покажет.

С этими словами я раскрыл ладонь. Боты поднялись в воздух, засверкали в свете синих огней и искрами канули во тьму. Индиго проводил их тем странным взглядом, который я до сих пор не взялся бы описать, но, кажется, начинал понимать.

Они вернулись быстро. Сели мне на глаза, вползли под веки. А потом выбрались обратно и неспешно полетели прочь – домой, к Сновидцу. Я открыл глаза. Индиго выжидающе смотрел на меня.

– Надо пройти всего несколько залов, – сообщил я, не в силах сдержать улыбку: мы нашли центр лабиринта, мы у цели!

И повел его туда.

Некоторое время спустя я толкнул незапертую дверь, и мы вошли в сердце лаборатории номер 17.

82. Философский Камень

Оно ничем не напоминало помещение, которое показывал мне в галлюцинациях Сновидец. Пыль везде лежала толстым ковром, рассеивая синий свет, отчего казалось, что мы глубоко под водой, освещаем фонариком недра затонувшего корабля. В этом призрачном свете прямо на входе высилось нагромождение тускло поблескивающих приборов и рассохшейся мебели, шаткая баррикада на остовах рассыпавшихся лабораторных столов. Мы молча разобрали это последнее препятствие, сложили весь хлам у стен.

Открылась остальная часть зала – он оказался больше, чем я ожидал, но ненамного. У дальней стены, опять же на каркасе стола, шатко пристроилась металлическая прямоугольная коробка. Подсоединенные к ней провода перепутанными лианами всползали на стену.

На одном боку коробки виднелся мутный от пыли экран.

– Портативный компьютер, – пояснил Индиго.

– Я никогда таких не видел.

– В Марии Нова сохранилось несколько устройств такого образца.

Он подошел ближе, смахнул пыль сверху. Потом протер со всех сторон, даже между проводов, выходящих из задней панели и щелей в крышке. Положил ладони на бока коробки, кончиками пальцев на определенные места. И экран внезапно загорелся.

Из чистого любопытства я послал одного-единственного бота изучить этот непонятный механизм. Не самый разумный повод тратить ресурс, от которого здесь иногда зависит жизнь, – но не удовлетворить свое любопытство я не мог.

Бот вернулся с очень странной информацией.

– Сновидец даже не знает об этом компьютере, – удивился я.

Бот не показал мне ничего. Точнее, показал слепое пятно в глазах машины. Словно искусственный интеллект корабля дал сбой.

– Логично. Если бы знал, то стер бы все его данные.

– Но ведь эти провода соединяют его с кораблем.

Оторвав взгляд от экрана, Индиго посмотрел на спутанную бороду проводов, тянущихся к стене. Осторожно потрогал один, покатал между пальцами.

– Я полагаю, – сказал он, подумав, – что исследователи подключили его весьма специфическим образом. Компьютер поддерживает это устройство в исправном состоянии и обеспечивает питание, но при этом не понимает, что оно существует. И не знает, какие данные в нем хранятся.

– То есть можно просто отключить его и унести?

– Боюсь, проводное соединение – единственная причина, по которой это устройство до сих пор работает.

Упс. Значит, отключить нельзя. Я присел на корточки, уставился на тускло светящийся экран.

– Тогда как же добыть данные?

– Вероятно, их можно передать, – предположил Индиго, – но я не могу прочесть, что здесь написано.

– Ах да, конечно!

Я придвинулся ближе, внимательно вглядываясь в текст на экране. Он, разумеется, был на аменге. Экран треснул, изображение прыгало и рябило. Несмотря на все старания Сновидца, эта штука была при последнем издыхании.

– Положите руки по бокам устройства, – велел Индиго, – там выемки для пальцев, чтобы можно было печатать. А сам экран сенсорный.

Выемки действительно были, и пальцы идеально в них легли. Наверное, до меня это последний раз делал умирающий ученый, тысячу лет назад.

– Ну что ж, поехали.

Компьютер ужасно тормозил. Я опасался, что он зависнет совсем, и старался действовать очень осторожно: терпеливо ждал, пока загрузится, внимательно читал все надписи, чтобы случайно не нажать что-нибудь не то.

Сосредоточиться было труднее, чем я ожидал.

– Сколько осталось до взрыва?

Индиго, судя по тихим шагам, расхаживал взад-вперед позади меня.

– Несколько часов.

– А конкретнее?

– Точно сказать по-прежнему невозможно, – напомнил он, – уровень радиации постоянно растет. В какой-то момент она станет смертельной.

– Ну, хоть примерно скажите!

Индиго вздохнул:

– Через три часа мы должны покинуть корабль.

Н-да, времени в обрез…

– А где «Гадюка»? Далеко отсюда?

– Чтобы безопасно туда добраться, нужно выйти через час.

– Но ваш-то корабль стоит там же. Значит, нам в любом случае нужно выходить вместе.

Компьютер наконец загрузился. Я приник к экрану почти вплотную, словно так было проще переводить, и начал продираться сквозь замысловатый древний синтаксис.

– Можно транслировать, – наконец заключил я. – Только не очень далеко. «Безымянный» оснащен экраном от радиации, который глушит и передачу данных, но три корабля, которые здесь стоят, – ваш, республиканский и «Гадюка» – должны принять сигнал.

Индиго все так же задумчиво расхаживал взад-вперед.

– А вы уверены, что это именно те данные, которые нам нужны?

– Будь иначе, я бы чувствовал себя полным идиотом, – сказал я и на всякий случай решил глянуть файлы. Попытался открыть их в новой вкладке, экран дрогнул, но сворачиваться отказался.

– Я видел смерть множества людей, – сказал вдруг Индиго.

Я все пытался уломать компьютер показать мне что-нибудь кроме основного экрана, но тут пальцы замерли на кнопках. Это что сейчас было? Он собирался меня убить? И на свой бессмертный манер, заранее просил прощения?

– Мне больше трехсот лет, – продолжал он. Тихий, размеренный шорох его шагов словно гипнотизировал. – А вы сгораете, словно искры. С течением времени смерть перестает значить для нас то же, что для вас. Тогда, на Кийстроме, мы нанесли стремительный и мощный удар. Целью было предотвратить масштабное кровопролитие – и мы это сделали. После гибели вашего города планета капитулировала, полностью и безоговорочно. Одна массированная атака предотвратила затяжную войну.

Файлы начали загружаться, перед глазами зарябило от текста. Но сейчас я не мог его переводить, даже если б Индиго приставил мне нож к горлу.

– Мы полагали, что на этой планете находятся крупные республиканские силы, – продолжал Индиго, – и намеревались уничтожить их одним решительным ударом. Разумеется, ожидали встретить сопротивление – но его не было. Я не истреблял население вашей планеты, в этом не было необходимости: она пала после одного-единственного боя. Точнее, резни. Сейчас Кийстром живет практически так же, как и раньше, под властью Посланнического совета. Но ваш город я истребил, стер его с лица земли, считая, что вырезаю опасную опухоль. В действительности же я калечил здоровую плоть. Кийстром пал, Республика так или иначе потеряла свои позиции там. Да, мы достигли большой цели – но ценой, которой нет оправдания.

Файлы наконец загрузились полностью. Я наугад открыл первый попавшийся, уставился на текст невидящими глазами. Индиго стоял позади меня, и спину словно жгло лучами его огней. Тяжкое испытание, проверка на прочность… Вот он, здесь, рядом со мной, – тот, кто восемь лет назад швырнул меня в бездну боли и отчаяния, кто виновен в страданиях и смерти всех моих родных. Такое не прощают. Никогда. А даже если б я сам простил, хотя это невозможно, то как простить его за других? За Бриджит и родителей, за Лизу и Кенни, за всех наших друзей, которые до сих пор лежат мертвые в полях и домах, где мы росли и играли…

Я желал ему смерти. Должен был желать. Мало того, здесь и сейчас мог это устроить. Достаточно не отдать то, что ему жизненно необходимо. И пусть теперь он бессильно смотрит, как гибнет его народ. Прав был Бенни, Камень надо уничтожить, это справедливо. Дух Мары Чжу будет доволен, Индиго и сам не станет отрицать, что заслужил такую кару. Хотя меня, наверное, все-таки за это убьет.

Возможно, это он и пытается донести до меня сейчас, чтобы я сделал выбор?

Я с усилием разжал пальцы. До этого момента и не подозревал, что так вцепился в края компьютера.

– Ну, один-то из нас, кийстромцев, все еще жив, – сказал я, обернулся к нему, посмотрел в упор. Попытался улыбнуться, но не получилось – я просто не мог, после всего, но я старался. И это, похоже, сработало: жестокий взгляд темных глаз чуть смягчился.

Сзади оглушительно треснуло, зашипел, плавясь, металл. Раскаленное лезвие пронзило дальнюю стену за спиной Индиго.

Он метнулся, заслоняя меня собой. Вынул из ножен свой – точнее, одолженный – клинок и встал с ним между мной и Философским Камнем.

Раскаленное лезвие легко резало стену, щель разрасталась, запах расплавленного металла бил в нос. Вот клинок описал правильную окружность, а в следующее мгновение круглый кусок стены с силой влетел внутрь и тяжело рухнул посреди зала, разметав пыль по дальним углам.

А в пролом шагнула Первая в фиолетово-черных отблесках. Глаза сверкали холодной яростью.

83. Точка отсчета

Не удостоив меня даже взглядом, она сосредоточила все внимание на Индиго.

– Шай, ты так и не одумался?

Индиго перехватил рукоять ножа одной рукой, а другую поднес к шейному кольцу и коротко, резко просигналил в ответ темно-фиолетовым.

– Нет, говори вслух, – потребовала Первая, не опуская клинка. Он по-прежнему мерцал красным. – Пусть этот кийстромец слышит.

Она наконец смерила меня ядовитым взглядом.

– Вообще-то я понимаю язык света – и лучше, чем вы думаете, – заявил я.

– Шон, тихо! – шикнул на меня Индиго.

– Ты научил его нашему языку? – сощурилась Первая. – Почему? Из-за того, что он с Кийстрома? Я знаю, во время захвата планеты ты пошел на определенные уступки – и скрыла это от Посланнического совета, ради твоего же блага. Это потребовало определенных усилий. А ты опять за свое? Теперь заключаешь сделку с кийстромским мальчишкой?

– Я пытаюсь спасти наш народ, – сказал Индиго, – и позабочусь о том, чтобы мы получили данные.

– И какой же ценой? – Первая шагнула ближе, сжимая все еще раскаленный клинок. Ее огни сверкали ледяными черными звездами. – Ты же не хочешь сказать, что этот юнец не требует ничего взамен?

Нет, хотел я закричать, не говори ей!

– Те же самые данные получит и Республика, – ответил Индиго.

Первая на миг прикрыла глаза. Странный эффект – так она напоминала не грозную Посланницу, а просто усталую женщину.

– Шай, это твой последний шанс, – вздохнула она.

Шай, осенило меня. Так вот как облечь в звук раскрывающуюся, словно цветок, яркость и два коротких сигнала, похожих на удары сердца. Вот как звучит его настоящее имя.

– Я пришла сюда одна, чтобы убедить тебя вернуться. Мы знаем друг друга уже сотни лет. Я обучила тебя, я тебя вырастила.

Индиго стоял впереди, спиной ко мне, поэтому я не видел лица. Но на спину ему как будто навалился непосильный груз, так обреченно он ее сгорбил.

– Идем со мной, – велела она. Черные сполохи притягивали взгляд, словно бездонная тьма.

Индиго коснулся шейного кольца, воспроизвел одно-единственное слово: две фиолетовые вспышки, резкие, стремительные, как ее изогнутые клинки. И мягко повторил ее имя вслух:

– Кора.

Повторил с интонацией, которая на любом языке означает «нет».

И в тот же миг их спокойствие лопнуло, разлетелось битым стеклом. Первая выхватила и другой свой клинок, а Индиго толкнул меня назад и вниз, на пол.

– Оставайся у Камня! – скомандовал он и подался вперед, как раз вовремя, чтобы отбить ее молниеносный удар.

Точно, сообразил я, она не станет рисковать и размахивать оружием у самого Камня. Значит, тут, возле компьютера, относительно безопасно. Ну, хоть какое убежище. Я огляделся в поисках чего-то, что сошло бы за оружие. И в этот миг кто-то шагнул в проем двери, через которую сюда вошли мы с Индиго. Темная фигура, подсвеченная слабым лучом фонарика, еле-еле выделялась на черном фоне, но я узнал бы ее где угодно.

Это был Бенни.

– Бенни, только не сейчас! – взмолился я. Он обвел взглядом зал, увидел дерущихся Посланников, увидел Философский Камень, а рядом меня, совершенно безоружного.

И устремился вперед.

– Да чтоб тебя, – выдавил я, поднимаясь на ноги. И шагнул ему наперерез, загораживая Камень.

Позади меня звенели клинки, по залу металось оглушительное эхо.

– Уйди с дороги, Шон, – процедил Бенни.

– И не подумаю.

Он кинулся на меня со скальпелем, и я наконец взял пример с лейтенанта Гупта – ловко уклонился от удара.

Металл все звенел, по стенам плясали синие и фиолетовые отсветы. Я поднырнул под руку Бенни, а потом рванулся вперед, увлекая его на пол. Он вонзил крошечное лезвие мне в спину, я чуть не взвыл от дикой боли. Но скальпель действительно был слишком короткий и глубоко воткнуться не мог. К тому же в жилах уже зашевелились боты. Сколько их там осталось? Я понятия не имел, но позволять Бенни безнаказанно тыкать в меня ножом тоже не собирался. Поэтому вывернулся из-под него и ухватил за запястье, чтоб не размахивал рукой. Я был выше и сильнее, но он всегда дрался лучше. Вот и сейчас, изловчившись, со всей силы саданул мне коленом в грудь, вышибив воздух из легких.

Я разжал хватку и свалился на бок, бессильно разевая рот. Скальпель вонзился мне в бок, чиркнул по ребрам. От боли мышцы расслабились, в легкие снова хлынул воздух. Я ударил его, оттолкнул от себя и рванул вперед. Чудом удалось прижать запястье Бенни к полу, лишая его возможности размахивать ножиком.

– Бенни, стой! – крикнул я и еле успел увернуться от удара головой в подбородок.

Лязг клинков все нарастал, и вдруг кто-то вскрикнул от боли. Индиго!

Я торопливо откатился от Бенни и развернулся. Индиго стоял на коленях, прижимая к груди окровавленную руку. Чужой нож валялся на полу, далеко за пределами его досягаемости. Один изогнутый, словно птичье перо, клинок замер у его горла.

Он поднял на Первую взгляд как раз в тот момент, когда та отвела руку, занося ее для последнего, смертельного удара. Я заорал, вскочил на ноги и бросился к ним, уже зная, что не успею.

Бабах!

Уши заложило от грома и эха, колыхнулся густой от пыли воздух. Первая дернулась, на стене за ее головой расцвело ярко-красное пятно. Она упала на колени, а потом завалилась на спину. Совиные глаза невидяще уставились вверх. В них по-прежнему плясали фиолетовые отблески.

В дверном проеме стояла лейтенант Тамара Гупта, все еще нацелив пистолет на двух Посланников.

И тут мимо меня скользнула тень. Я машинально обернулся и понял, что Бенни улучил-таки момент, чтобы добраться до компьютера с Камнем.

Теперь он уничтожит его, легко и просто. Я вытянул ему вслед безоружную руку и мысленно пожелал: «Остановись!»

Ладонь одновременно пронзило множество иголок. Рой ботов рванулся наружу, серебристым вихрем закружился вокруг головы Бенни. Не дойдя пары шагов до Камня, он вскинул руки к глазам, начал остервенело отмахиваться. Потом упал на спину, на ощупь пытаясь выковырять ботов из-под век.

Все в порядке, убеждал я себя, они проникли внутрь. Через несколько часов он придет в себя, уже без импланта в голове. Получилось, я все-таки спас ему жизнь!

Но потом я подошел ближе, наклонился и в блеклом, неверном луче фонарика увидел его лицо. Боты кишмя кишели в его глазах, между ними проглядывало что-то красное.

Нет, оцепенело думал я, нет. Но не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть. Бенни разинул рот и, наверное, попытался закричать, но из заполненного Сновидцами горла вырвался только сдавленный, жуткий хрип. Из ушей струйками потекла кровь.

Пол внезапно саданул меня по коленям. Бенни дернулся, в беззвучной агонии раскрыв рот еще больше, а боты ввинчивались ему в кожу, в уши, в глаза, в мозг. Нет, застряло у меня в горле. Нет, только не так!

Его кровь растеклась по полу до самых моих колен. К этому моменту он уже не шевелился. Мое прошлое окончательно умерло вместе с последним, кто его со мной разделял.

84. Шон, Тамара и Шай

Стоило позволить ему уничтожить Камень, подумал я. Но вместо этого я его убил.

Когда вокруг трупа Бенни снова материализовался остальной мир, я нашел в себе силы оглянуться. Индиго так и не поднялся с колен, а на месте Первой теперь стояла Тамара, упирая в его голову дуло пистолета.

Последний патрон, запоздало и смутно вспомнил я. У нее же оставался один-единственный патрон. И она только что выпустила его в голову Первой.

И вообще, почему явилась одна?

– Где остальные? – спросил я.

– Там же, где и были. Я солгала им, чтобы отвязаться, – ответила Тамара, сверля взглядом Индиго и не отводя ствола от его головы.

– Зачем?

– Затем, чтобы тебя, Шон, не казнили на месте как предателя человечества! А вы что, Посланник? Все еще не боитесь меня, даже сейчас?

– А разве нужно? – спросил он, подняв на нее мрачный взгляд. Труп Первой все так же лежал рядом.

Тамара резко выдохнула – казалось, вообще весь воздух, до капли. И опустила пистолет, одновременно ставя его на предохранитель.

– А, катись оно все! – Повернувшись ко мне, спросила, пристально глядя в глаза: – Я так понимаю, ты задумал передать данные и нам, и им?

Я ей этого не говорил. Или говорил? Нет, точно нет. Сама догадалась. Ничего удивительного: Огнеглазка умная и сообразительная. Давно, наверное, поняла, еще когда я свалил от республиканцев к Посланникам.

– Именно.

– Тогда у нас мало времени, – сказала она, убирая пистолет в кобуру. – Спецназ рано или поздно меня найдет, как и оставшиеся Посланники – вас. Как будем забирать данные?

Я встал. Брюки на коленях были мокрые и липкие.

– Иди сюда, глянь.

Я подошел к древнему компьютеру, указал на экран.

– Я могу прочесть тебе, что здесь написано, – но не понимаю, о чем речь. Проверь, это то, что нам нужно?

– Можно даже не читать, я узнаю вот эту диаграмму. – Она легонько ткнула пальцем в экран. – Так вот, значит, какой он, древний компьютер. Очень необычная конструкция.

– Отключать его от питания нельзя, сразу сдохнет, – начал объяснять я, – поэтому надо транслировать данные и на ваш корабль, и на посланнический, и на «Гадюку» Бенни. Это на случай, если остальные две группы примут их не полностью.

– Ясно, – кивнула она, – значит, надо сделать все, чтобы трансляция не прерывалась. Я сейчас свяжусь со своими, скажу, что данные у меня, попрошу вернуться на корабль и принять их. Индиго, сделаете то же самое?

– Да.

Я оглянулся на него. Он успел перевернуть Первую на спину, сложить ей руки на груди и теперь снимал с ее шеи кольцо. Без фиолетового мерцания ее невысокое худое тело ничем не отличалось от человеческого.

– Ладно, поехали, – сказала Тамара, доставая из кармана небольшую рацию. – Шон, готовься начинать.

– Есть, мэм, – машинально отозвался я, и она отошла в сторону – связываться со своими.

Пока спутники отводили от нас оставшуюся погоню, я запустил программу передачи данных. Грузилась она очень медленно и туго. Тамара короткими четкими фразами давала по рации указания своим товарищам. Индиго молча, ритмично нажимал кнопки на шейном кольце, которое снял с Первой. Я вспомнил: на небольших расстояниях эти кольца могут работать как коммуникаторы даже за пределами прямой видимости. Интересно, как воспринимаются их сигналы без визуального восприятия? Кожей, в виде вибрации? Может быть, попозже уговорю Индиго объяснить.

Наконец трансляция запустилась. Я обернулся, вопросительно глянул на остальных. Тамара молча выслушала сообщение по рации, потом подняла большой палец вверх – мол, дело пошло! Индиго кивнул, подтверждая, что у его сородичей тоже все работает.

Под пальцами зажужжало, на экране всплыло сообщение об ошибке.

Сердце на миг замерло. Потом отпустило: Слабый сигнал, гласила надпись на экране. Продолжить?

Продолжить, нажал я соответствующую кнопку, и трансляция пошла снова.

Несколько минут, и та же ошибка всплыла еще раз.

– Что случилось? – спросила Тамара, присев рядом, как раз когда я снова кликнул продолжить.

– Похоже, программа зависает всякий раз, когда скорость передачи на любой из трех кораблей падает ниже определенного уровня, – ответил я. – Потом нормально запускается дальше, но идет медленно, и за ней надо присматривать.

– Возможно, это защита от искажения при передаче, – предположила Тамара. – Когда все перешлется, в данных наверняка будут пробелы. Хорошо, что мы транслируем их в три разные точки. Потом нужно будет сравнить копии, чтобы выявить пропуски и ошибки.

– Да вы, лейтенант, никак рассчитываете на сотрудничество с Посланниками? – удивился я.

– Твой оптимизм заразный, – отозвалась она немного язвительно, но все же с улыбкой.

– Патроны же кончились, да? – понизив голос, спросил я. – После того, как ты застрелила Первую? А Индиго приставила к голове пустой пистолет?

Улыбка исчезла.

– Шон, я шла сюда в составе группы спецназа, – терпеливо, как полному идиоту, пояснила Тамара, – так неужели ты думаешь, что они не снабдили меня боеприпасами? Разумеется, в пистолете есть еще патроны.

То есть она реально могла застрелить Индиго.

– О как, – только и сказал я.

– Я просто не стала стрелять. – Это прозвучало многозначительно.

– О как, – тупо повторил я. Она скользнула по мне усталым взглядом и отошла в сторону.

Трансляция шла страшно медленно, программа каждые несколько минут зависала и спрашивала: «Продолжить?» Я начал беспокоиться: сколько еще времени это может занять?

Индиго подошел и встал сзади, глядя на экран. Я чувствовал плечом его тепло.

– Слишком медленно, – сказал он.

– Какой у нас план отхода? – спросила Тамара.

– Возвращайтесь к своему отряду, – сказал Индиго, – мы с Шоном здесь закончим.

Сердце тревожно бухнуло о ребра. Я не хотел, чтобы Огнеглазка уходила. Но Индиго был прав: спецназовцы не в курсе, что именно она сделала, так что у нее есть шанс вывернуться. Да и хватит с нее испытаний, она и так торчала здесь одна долгие годы.

– Чтобы служить, вечно скрывая ложь? Нет уж, спасибо, – покачала она головой. – В Республике рано или поздно поймут, что я сделала, – если уже не поняли. Нет, Индиго, я ничего не делаю наполовину. Я понимаю последствия своего решения и остаюсь здесь. Так какой у нас план?

Программа зависла где-то посреди ее пафосной речи, а я и не заметил. Снова, в который раз, нажал «продолжить», трансляция возобновилась.

– Добраться до «Гадюки», – ответил я.

– Она стоит рядом с нашим кораблем, – пояснил Индиго, – полагаю, его местонахождение вам известно.

– Да. Это близко, но не совсем рядом. Если хотим покинуть корабль до того, как он начнет разваливаться на части, скоро нужно будет выходить.

– Трансляция еще не закончилась, – напомнил я.

– Значит, кто-то один должен остаться и следить, а остальные перегонят сюда «Гадюку», – сказала Тамара. – На ней же можно пристыковаться?

– Да, у нас есть манипуляторы захвата и стыковочное кольцо, – кивнул я.

– Хорошо. Есть план обхода мин, заложенных в корпусе? Солдаты сказали, он тоже заминирован, как стена лаборатории.

– Я могу обезвредить эти мины точно так же, как ту, над дверью.

Тамара даже не стала спрашивать, как именно. Только сейчас до меня дошло, насколько она мне доверяет.

– Окей, значит, мины не проблема, – сказала она. – Итак, кто-то один остается здесь. Остальные находят «Гадюку», летят сюда и стыкуются как можно ближе. Тот, кто остался, отслеживает передачу данных до самого конца и присоединяется к остальным.

– Отличный план, Огнеглазка, – улыбнулся я.

– Благодарю.

– Но точное время взрыва нельзя спрогнозировать, – напомнил Индиго. – Он может произойти раньше, чем мы рассчитываем. Есть опасность, что группа, которая отправится за «Гадюкой», не успеет вернуться до того, как радиация превысит смертельную для человека дозу. Я останусь здесь.

– Но я единственный, кто умеет читать на аменге, – возразил я.

– А я единственный, кто способен пережить вспышку, – сказал Индиго. – «Гадюкой» умеете управлять только вы. А безопасный путь к ней знает только Тамара.

– Что ты на меня смотришь? Он прав, – пожала плечами Тамара, когда я обернулся к ней.

– Вы же знаете, что мы не бросаем вас здесь, верно? – спросил я, глядя, как Индиго первый раз на моей памяти отстегивает с руки свой щиток. – Мы вернемся.

– Знаю, – кивнул он, протягивая щиток Тамаре. – На крайний случай: это генератор корпусного герметика. Нужно нажать вот эту кнопку и более-менее точно направить наконечник.

Она кивнула, внимательно рассматривая устройство. Индиго надел его ей на руку, помог закрепить.

Компьютер у меня за спиной жалобно пискнул, пришлось снова разворачиваться и кликать «продолжить».

– Думаете, он может нам понадобиться?

– Возьмите и это тоже, – продолжал Индиго, по-прежнему обращаясь к Тамаре. Отвернувшись от компьютера, я увидел, как он передает ей клинки Первой. – Накаливание использовать не рекомендую, но, если будет нужно, наберите вот такую последовательность на рукояти. Почувствуете укол, но это нормально: клинок подключится к вашей системе кровообращения – функция нагрева работает на метаболической энергии. Этой энергии потребуется много, вы быстро устанете, так что будьте осторожны. Шон!

– Что опять не так? – вздохнул я, но Индиго уже протягивал мне шейное кольцо Первой.

Даже сейчас оно все еще светилось. Я припомнил, что он говорил о сроке работы кольца после смерти носителя: вроде от семи дней до нескольких часов, в зависимости от яркости? Без своих фиолетовых огней Первая казалась просто темным пятном в форме человеческого тела.

– Возьмите, – велел Индиго. – Вот здесь, наверху, есть скрытый переключатель. Нажмете его – и сможете общаться на языке света даже без визуального контакта. Сообщения приходят в форме вибрации и воспринимаются тактильно. Мы используем этот способ связи, когда других нет.

Кольцо висело у него на кончиках пальцев, зловеще сияя темно-фиолетовым.

– Возьмите, – повторил он.

Я взял. И спохватился:

– А вам-то что останется?

Тамара была сама на себя не похожа, с посланническим щитком на рукаве форменного кителя и двумя посланническими клинками в руках. Кольцо Первой было теплое и оттягивало мне руку.

– Мой нож, – ответил Индиго и опустился на колени рядом со мной. – Это и есть сообщение об ошибке?

«Продолжить?» – снова спросил компьютер, так же жалобно пискнул. Я поскорее разрешил, и трансляция снова пошла.

– Да. Каждый раз, как оно будет всплывать, нажимайте вот эту кнопку, – показал я. И добавил: – Мы скоро вернемся.

– Я знаю.

Он аккуратно отвел мои ладони от компьютера, положил на их место свои.

– Поторопитесь, иначе есть риск не добраться до «Гадюки» вовремя.

– Пойдем, Шон, – поддержала его Тамара. Клинки Первой она закрепила на поясе, по одному с каждой стороны.

На выходе я все-таки задержался, хоть она и торопила. Забрал фонарик Бенни, и теперь, в отсутствие его слабого луча, зал освещали только огни Индиго.

– Шай, – окликнул я его, одновременно воспроизводя это имя на языке света при помощи кольца Первой. Медленно растущая яркость, два удара сердца.

Он обернулся и посмотрел на меня. Взгляд был открытый и беззащитный – так русло высохшей реки зияет под палящим солнцем.

Если вздумает умереть, ни за что не прощу.

– Пообещайте дожить до нашего возвращения, – потребовал я. – Только не надо рассуждений о том, когда звезда может взорваться. Просто пообещайте.

В глазах Индиго плавали синие отблески.

– Обещаю.

– Нет, пообещайте на кийстромском.

– Обещаю, – повторил Шай на языке моего народа, моих земляков из Итаки, к истреблению которых мы теперь оба приложили руки.

– Мы вернемся, – сказал я и вслед за Огнеглазкой вышел из лаборатории номер 17.

85. Память

– Ладно, нам недалеко, но нужно торопиться, – сказала Тамара.

– Я понял еще с первого раза, – проворчал я, пытаясь застегнуть на шее кольцо Первой. Странно тяжелое, оно неприятно давило на ключицы. Может быть, я просто не привык носить такие штуки, но для простого украшения оно казалось слишком уж тяжелым. Словно я нес тело его предыдущей владелицы.

– Здесь, в стене, труба вытяжки, – сказала Тамара, оглядывая помещение, где мы оказались. – Она выходит наружу через обшивку корпуса. Когда будем стыковаться, сможем использовать ее как ориентир.

Я наконец застегнул посланническое кольцо.

– Отлично. Пошли.

– Не туда. – Она потянула меня за рукав. – За мной.

Точно, теперь нет нужды искать дорогу самому. Я свернул за ней налево. Даже здесь, в секретном лабораторном комплексе, она знала, куда идти.

Снова потянулись бесконечные залы-лабиринты. Мы шли по следам, поднимая облака пыли, в которой они отпечатались. Я периодически раскрывал ладонь, и боты, слетая с нее, серебристыми струйками тумана утягивались в темноту. У каждого был один и тот же один приказ: нейтрализовать все взрывные устройства в корпусе рядом с лабораторией 17.

Наконец мы вышли к коридору в стене. Здесь отпечатки ног обрывались.

– Лаборатории кончились, дальше идет основная часть корабля, – пояснила Тамара. – Напоминаю, там могут быть чудовища, так что гляди в оба.

– Да, мэм, – отозвался я.

– Да перестань ты мэмкать. Я же теперь дезертир.

– Ну а для меня все равно мэм.

Я шел по очередному коридору «Безымянного» вслед за больше-не-лейтенантом Гупта и думал о том, что не просил ее изменять присяге. Как не просил Индиго предавать сородичей. Но они оба это сделали, просто потому что доверяли мне.

Уже не имело значения, что это Тамара заманила сюда нас с Бенни в качестве приманки для Посланников. И не важно было, что армию, уничтожившую мой родной город, привел Индиго. Здесь, на этом корабле, я не никому из них не дам погибнуть. С меня хватило Бенни. И Бриджит.

Узкий темный коридор все тянулся и тянулся.

– Последнее, что я сказал сестре перед тем, как она умерла, – что лучше бы я был единственным ребенком в семье, – сообщил я.

Тамара не сбилась с шага, не перестала внимательно смотреть по сторонам в поисках чудовищ.

– Вы с ней часто ссорились?

Воспоминания хлынули наружу, словно из бочки с выбитой пробкой, – горькие, мучительные.

– Ага… Мы с ней были погодки, поэтому, наверно, все время и ругались.

– Но если вы были почти одного возраста, то и играли вместе часто?

– Да постоянно. Я в детстве вообще ни с кем, кроме сестры, не играл.

– Ее звали Бриджит, верно? – уточнила Тамара. – Шон, у меня шесть младших сестер. Конечно, я периодически со всеми ними ссорилась, иногда даже надолго. Мы могли друг другу наговорить или сделать такое, чего я теперь, будучи взрослой, ни от кого чужого не потерпела бы. Мне кажется, отношения у вас с Бриджит были вполне нормальные. Если бы Посланники не напали на Кийстром, вы рано или поздно выросли бы из своих обид и забыли их. А может, и не забыли бы. Но и то и другое вполне нормально. Ты ее любил?

Не любил, пока она не умерла, чуть не сказал я, вспомнив свой самый страшный кошмар, превращенный Сновидцем в жуткое подобие реальности. С трудом загнав его подальше, я сосредоточился на настоящих воспоминаниях. Вот Бриджит приклеила табличку к своей двери, на которой написано, чтобы я не влезал. Вот она зовет меня к столу, кричит какую-то дразнилку. Вот заговорщически улыбается, в то время как родители суетятся внизу, свято уверенные, что мы уже крепко спим.

– Любил, – ответил я.

– А она об этом знала?

Последнее, что сестра от меня услышала, – «лучше бы я был единственным ребенком». Глупость, конечно, хоть и жестокая, и я бы давно о ней забыл, не стань она нечаянным пророчеством. Не помню, может, я такое и раньше говорил. А то пожелание запомнилось потому, что через восемь часов оно исполнилось.

Как только я это ляпнул, мне сразу стало стыдно: у Бриджит был ужасно грустный вид. Нет, она не заплакала, но глаза уже были на мокром месте. Я вспомнил об этом только потом, на пути в школу.

Но это же был не единственный раз, когда мы общались. Просто самый последний, оттого и запомнился. Бриджит погибла в шестнадцать лет. Я ее знал все это время, всю ее недолгую жизнь. В детстве мы вообще были неразлучны, а ссориться начали, только когда подросли.

Тот наш разговор стал для нее последним воспоминанием обо мне. Но ведь не единственным… Я никогда не сомневался, что сестра меня любила. И была уверена: я тоже ее люблю. Я ее слишком хорошо знал, чтобы сомневаться в этом.

– Да, – проронил я в гулкой тишине древнего корабля.

– Значит, у тебя нет причин чувствовать себя виноватым, – сказала Тамара.

Я радовался, что она идет впереди и не видит, как я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

Прошли чуть дальше, Тамара как-то отыскивала нужные повороты. И вдруг ни с того ни с сего начала перечислять имена:

– Лашана Пекинг. Рафаэль Уоррен. Лян Ву. Джейкоб Тарвер. Пелле Такгаард. Сара Бокканегра. Дэвид Эттен. Джен Праймроуз. Эван Колгейт. Эван Галлахер. Кристиан Гласо.

– Кто это? – спросил я.

– Те, кто прилетели сюда вместе со мной, – отозвалась Тамара. – Моя погибшая группа.

Она же вроде забыла, как их звали. А теперь эти имена слетели с ее языка так легко, словно только и ждали момента.

– Я не хотела о них думать, – продолжала Тамара. – Нужно было максимально сосредоточиться, чтобы выжить, я не могла позволить себе отвлекаться. Но иногда бывало достаточно какой-нибудь мелочи, чтобы вспомнить все: кем они были, как выглядели и даже как пахли. Воспоминания были такие живые и яркие, словно я вернулась в прошлое, а настоящего и вовсе не существует. Вот и приходилось насильно заставлять себя забывать, чтобы остаться в живых и не сойти с ума.

А я так часто вызывал в памяти образ Бриджит и пейзажи родного города, что они уже стали блекнуть, истончаться, как ткань, если ее долго-долго тереть между пальцами…

Тамара вдруг уперлась мне рукой в грудь, вынуждая остановиться. Другой выхватила у меня фонарик и погасила, только белки ее глаз успели блеснуть в его луче. Прижала палец к губам. Я коснулся посланнического кольца, сгустил цвет до максимально темного.

И в тишине услышал наконец звук, который Тамара уловила гораздо раньше: шорох и шаги в нескольких поворотах от нас. Здесь, на корабле, звук разносился дальше, чем свет. Кто-то двигался прямо нам навстречу. Кто-то… или что-то?

Тамара легонько потянула меня за руку вперед. Мы неслышно крались в темноте, а она постепенно рассеивалась, уступая место тусклому белесому свету.

Мы осторожно выглянули за последний поворот, отделявший нас от его источника, и я понял, что ошибся: свет был не белесый, он состоял из многоцветного мягкого сияния.

От «Гадюки» нас отделяли Посланники.

86. Лингвистическая импровизация

Мы погасили весь свет еще на подходе, так что Посланники не могли нас увидеть. Услышать, впрочем, тоже – Тамара уже настолько привыкла ориентироваться здесь, что давно их засекла, и мы подобрались очень тихо. В помещении, открывшемся перед нами, было только трое: Зеленая, Оранжевый и Красный. Сквозь отверстие в полу проникал огненно-рыжий свет: они прорезали корпус и заделали дыру корпусным герметиком. Значит, их корабль стоит прямо здесь, внизу. И Голубой Посланник сейчас, скорее всего, там. Желтый и Ультрафиолет погибли, а Индиго перешел на нашу сторону. Стало быть, из семерых, что явились сюда, осталось только четверо.

Если бы дело было только в их присутствии, мы бы уж как-нибудь прокрались мимо. Но рядом с дырой, затянутой маслянистой пленкой герметика, из пола торчала до боли знакомая конструкция: стыковочное кольцо «Гадюки». Они пристыковали наш корабль прямо здесь.

И пробраться на него незаметно не получится.

Тамара рядом шевельнулась. Даже не видя, я догадался, что она тянется к пистолету. Положил руку ей на запястье, останавливая. Да, она отличный стрелок и патронов теперь хватит. Но я помнил, с какой скоростью Посланники двигаются в бою: даже такой отличный стрелок, как Тамара Гупта, не успеет положить всех сразу.

Да даже если бы она успела, если б застрелила хоть одного – я не мог представить, как мы оба потом посмотрим в глаза Индиго. Крови и так пролилось достаточно, пора остановиться.

Я медленно поднялся и коснулся чужого кольца на шее.

Движение – а может, шорох одежды – привлекло внимание Посланников. Зеленая – видимо, старшая среди них по рангу – прекратила расхаживать из стороны в сторону и просигналила нам что-то серией коротких белых вспышек.

Я не понял, что именно она сказала, но это точно был вопрос. А в такой ситуации любой нормальный человек задаст один-единственный вопрос: кто идет?

А Посланник, в сущности, тоже человек.

Я чуть сгорбился, чтобы казаться ниже ростом – примерно с Первую. И просигналил в ответ двумя резкими фиолетовыми вспышками, стремительными, как изогнутые клинки.

Кто идет? Кора.

Было слишком темно, а помещение, где обосновались Посланники, оказалось довольно просторным. Свет рассеивался, и мы не видели лиц друг друга, только неясные силуэты. Но даже при таком свете я разглядел, как расслабилась напряженная фигура Зеленой. Она промигала какой-то вопрос, теперь уже в темно-фиолетовом цвете. Из всей фразы я узнал только одно слово: долгий, наливающийся цветом сигнал, короткая двойная вспышка. Шай. Она спрашивала об Индиго.

Мой словарный запас светового языка был очень ограничен, с грамматикой дело обстояло еще хуже. Я помнил только обрывки, которых нахватался, пока был пленником, да еще то, чему меня успел научить Индиго. Мог, например, произнести заупокойную молитву, но понятия не имел, как сказать Посланникам «пожалуйста, не ждите меня, возвращайтесь на корабль и улетайте». И это было очень обидно: строгая служебная иерархия, вероятно, не позволила бы им ослушаться моего приказа. Если б только я подобрал для него слова. Я мог только догадываться, что сказала Зеленая, но это надо было делать скорее: долгая пауза могла ее насторожить.

Но у меня всегда был талант к языкам. А к импровизации – тем паче.

– Шай мертв, – просигналил я в ответ. Белым, то есть адресуясь всей группе.

– А что с Корой?

Что с Корой? Кора лежит мертвая, там, на окровавленном полу лаборатории, рядом с тем, кто виновен в ее смерти. Лишенная оружия, доспехов и даже собственного света. Она вошла туда одна, чтобы найти Индиго и забрать домой. Так же, как за мной явилась Тамара. Разница лишь в том, что Тамара удержалась от выстрела, а вот Кора свой удар сдерживать не стала.

И все-таки она за ним пришла. Я знаю тебя уже сотни лет. Она прикрывала его перед Посланническим советом. Она любила его – как умела, странной холодной любовью. И убила – так, по крайней мере, считают эти Посланники. Если бы не Бенни, я бы не знал, каково это.

Первая как-то сказала, что переживший потрясение навек остается в том моменте, когда это с ним произошло. И никогда не вырвется из него, просто не сможет. Теперь ее соратники уверены, что Кора завершила свою миссию, но убила собственного ученика.

Я выбрал временную форму «будущее намерения», как учил Индиго. И просигналил в ответ:

– Кора останется.

Или, другими словами, Кора намерена остаться.

Я едва знал Первую, но явственно ощущал исходившую от нее тяжелую печаль. И надеялся, что эти Посланники, которые знали ее гораздо лучше, поймут, почему она отказалась покидать это место. И этот момент.

Зеленая долго-долго молчала, потом коротко мигнула:

– Кора умрет.

– Да, – ответил я ей, молясь, чтобы они не решились задавать своей предводительнице новые вопросы.

Зеленая снова умолкла, погасив кольцо. Оранжевый и Красный встали рядом с ней, их огни тускло мерцали, как далекие звезды.

Сердце резко, болезненно сжалось от сострадания. Я коснулся кольца и воспроизвел еще три слова, которым научился от Индиго: долгий сигнал, нарастающая, а затем затухающая яркость: все в порядке.

Зеленая выпрямила спину грациозным, еле заметным в темноте движением. И ответила серией сигналов, которые я узнал. Это была строка из молитвы по мертвым:

– Память о вашей жизни пребудет.

Потом она развернулась и указала спутникам на отверстие в полу. Красный, а за ним и Оранжевый скользнули вниз, через клапан, и пропали из виду. Зеленая осталась одна. Перед тем как спуститься, она обернулась и устремила на меня прощальный взгляд. И на одно жуткое мгновение почудилось, что она видит меня, Шона Рена, а вовсе не Посланницу Ультрафиолет. Но она, разумеется, видела только темное мерцание краденых огней. Сев на край отверстия, она опустила ноги вниз и через миг исчезла в огненном сиянии звезды.

Мы с Тамарой еще немного подождали, но никто из Посланников не вылез обратно. Я хрипло выдохнул. Я погасил наконец тревожный призрачный свет, с помощью которого изображал мертвую Посланницу, и включил фонарик.

– Молодец, – просипела Тамара. Тоже, видно, не решалась дышать.

Мы рванулись в опустевший зал. Скорее, скорее, к трапу! Теперь только пролезть через стыковочное кольцо, торчащее из пола, перебраться на «Гадюку» и…

Что-то было не так. Вместо дыры под ногами был гладкий ровный металл.

Тамара присела на корточки рядом.

– Заварили, что ли? – нахмурилась она, поковыряв ногтем шов.

Я тоже провел по нему пальцем. И правда, заварено наглухо, края сплавлены в монолитный кусок.

– Посланники не хотели, чтобы кто-то проник с «Безымянного» на «Гадюку», – сообразил я. – Если бы она понадобилась им самим, они просто вышли бы в открытый космос, а потом отпилили стыковочное кольцо.

– Я тоже могу его отпилить, – слегка нерешительно отозвалась она. Я скосил глаза и увидел у нее в руке один из клинков Первой. Отточенное лезвие сверкало в свете фонарика. – Но что потом?

Потом останется только один вариант для безопасной стыковки: отрубленный кусок металла, торчащий из корпуса в миле от нужной точки.

– А потом посмотрим.

Лицо Тамары приобрело отчетливо несчастное выражение.

Мы выжили в стычках с обезумевшими чудовищами, обманули кровожадный бортовой компьютер, обошли бесчисленные мины в стенах, выстояли перед объединенной военной мощью Посланников и Республики. Что мы, с собственным кораблем не справимся?

Раскаленным клинком Первой Огнеглазка прорезала отверстие в запаянном полу, и мы полезли в шлюз. Оказавшись внутри, она долго возилась со щитком Индиго, но в итоге все-таки запустила герметизацию. Потом просунула руку сквозь прозрачную маслянистую пленку, перегородившую шлюз, снова раскалила клинок и отрезала стыковочное кольцо от «Безымянного». Благодаря герметику внутри «Гадюки» остался весь воздух, а вот помещение, из которого мы вылезли, разгерметизировалось. Преодолев последние несколько ступенек трапа в шлюзе, я наконец оказался внутри знакомого корабля. Тамара лежала на спине, тяжело дыша.

– Давай, Огнеглазка, взбодрись! – сказал я, запуская двигатели «Гадюки», чтобы поскорее стартовать. – Не так уж все и плохо!

– Индиго не преувеличивал, – выдохнула она.

Двигатели взревели, и я выглянул в иллюминатор кабины. «Безымянный» вращался, а значит, нужно было глядеть в оба, чтобы сесть как можно ближе к Индиго.

Между спицами гигантского «колеса» прорывалось огненное сияние умирающей звезды. Оно все разгоралось и разгоралось, иллюминатор начал автоматически затемняться, но это не помогало. Нестерпимо яркий свет жег глаза, поглощал тень от «Безымянного».

– Тамара, – тихо окликнул я. Она поднялась на ноги, подошла и пристроилась рядом в узкой кабине.

И на наших глазах звезду, тысячу лет дожидавшуюся своего часа, начало разрывать изнутри.

87. Сновидец

СКОРЕЙ, СКОРЕЙ, СКОРЕЙ! Я вел «Гадюку» как можно ближе к «Безымянному», то и дело рискуя зацепить корпус.

– Здесь?

– Сбавь скорость, я не могу сориентироваться, – ответила Тамара, – слишком давно не видела этот корабль снаружи.

Края «колеса» горели на нестерпимом свету, бьющем с противоположной стороны. От корабля уже начала отваливаться обшивка. Хорошо хоть, мы летели в его тени.

– Тамара, ну же!

– Вон туда, – показала она. – Да, точно туда. Видишь выступ? Это труба вытяжки лаборатории семнадцать, я тебе про нее говорила.

– Отлично, – сказал я и взял курс на нее.

– У нас стыковочного кольца нет, что делать-то будем?

– Импровизировать.

Я подлетел как можно ближе к торчащей из корпуса трубе. И пошел на таран.

Тамара вскрикнула от неожиданности. Ее впечатало в спинку пилотского кресла и выбросило из кабины. Даже у меня лязгнули зубы, несмотря на ремни безопасности. Но, глянув в иллюминатор, я увидел, что обрубок шлюза «Гадюки» все-таки не смог пробить корпус «Безымянного».

– Держись! – крикнул я Тамаре, дал задний ход, разогнался и ударил древний корабль еще раз.

На этот раз мы все-таки пробили обшивку, я буквально почувствовал хлопок. Тут же выпустил манипуляторы захвата, и они вцепились в корабль, чтобы отдачей не отбросило обратно.

Тамара уже стояла на ногах.

– Корабль разгерметизируется, – сказала она, поднимая руку со щитком Индиго, – я заделаю дыру.

– Будь осторожна.

– Мы скоро придем, – пообещала она.

– Погоди! – удержал я ее, поспешно расстегивая кольцо на шее. Наконец снял и протянул ей, еще теплое. – Это на случай, если что-то пойдет не так. Вот, смотри, здесь сверху переключатель. Если будут проблемы, сможете связаться друг с другом.

Она опасливо взяла его.

– Но я не владею языком света.

– Тогда просто используй как датчик присутствия. У него очень малый радиус действия. «Гадюка» отсюда никуда не денется, а вот Индиго, если что-то случилось, мог уйти из лаборатории.

Тамара коротко кивнула, застегивая на шее кольцо. У нее это получилось гораздо быстрее, чем у меня.

– До скорой встречи, – сказала она и буквально взлетела по трапу, я даже ответить не успел.

Долго здесь оставаться было нельзя. Я ждал, склонившись над панелью управления, готовясь убрать манипуляторы захвата и запустить двигатели сразу же, как только Тамара с Индиго окажутся на трапе. Мышцы рук от напряжения уже свело судорогой, а я все ждал и ждал.

Да где же они? Лаборатория 17 тут совсем рядом – по крайней мере, должна быть. Неужели Тамара ошиблась и мы все-таки сели не туда?

Или что-то случилось?

Свет за иллюминатором разгорался все ярче. Звезда раздувалась, радиация мощными волнами расходилась от ее пылающей поверхности. Значит, вот-вот рванет. И тогда нас спалит за несколько секунд. Та сторона, которой «Безымянный» был повернут к звезде, наверное, уже горела.

Может быть, спецназовцы не послушались Тамару и отправились в лабораторию 17 выяснять, что случилось? Может быть, Посланники не поверили в мой спектакль и двинулись туда же? Может, Индиго уже мертв и Тамара завершает трансляцию сама? А может, они оба мертвы и лежат рядом на полу, как в тех моих жутких видениях?

Я вылез из кабины, встал под самым трапом. Наверху масляно переливался корпусный герметик. Ни Тамара, ни Индиго не появлялись. Я поднялся по трапу, просунул голову сквозь мембрану и обнаружил, что вогнал стыковочную трубу прямо в зал, где мы проходили несколько часов назад. Значит, центр лаборатории 17 и правда совсем рядом. В обшивке вокруг моей пробоины зияли трещины, но и их Тамара закрыла мембранами, чтобы на «Безымянном» остался воздух.

Значит, мы стоим где надо и Тамара с Индиго уже должны быть здесь. Но их нет. Почему?!

Если выйду навстречу им сам, то могу заблудиться. А они вернутся и пойдут меня искать, и мы уже никуда не улетим. Нет, остается только ждать. Но слишком долго тоже нельзя: звезда взорвется и сожжет в пепел оба корабля вместе с нами.

Я вытянул руку расцарапанной ладонью кверху. И велел всем оставшимся внутри ботам, каждой трудолюбивой механической пчелке, ползущей ли по венам, латающей ли царапину или заживляющей синяк: «Летите наружу! Найдите Тамару и Индиго, укажите им короткий и безопасный путь. Приведите их сюда».

Боль была такая, словно вся кровь разом устремилась прочь из вен. Почти нестерпимая, но я не останавливался. Один за одним крохотные механизмы прорывали кожу, с жужжанием устремлялись вверх, пропадали в недрах корабля. Наконец их поток иссяк. Как бы я ни внушал «летите», на коже больше не появилось ни одного прокола.

Я чувствовал страшную слабость, еле-еле держался на ступеньке трапа, наполовину высунувшись в зал. Запоздало схватился рукой за шею, которую боты так любезно залатали, и ощутил плотный рубец: они все-таки накрепко там все сшили перед тем, как навсегда покинуть мое тело.

Я никогда не умел ждать, но больше ничего не оставалось. Я не мог контролировать ситуацию – и сознавать это было очень неприятно. Тут мы с Тамарой похожи, подумал я.

Да, больше ничего не оставалось – только ждать и верить. Я опустил руку, чтобы кровь с ладони стекала на пол. Не самое щедрое подношение Богу, Пролившему Кровь За Нас, – но зато уж точно от всей души. «Дай им вернуться, – молил я Бога своего народа. – Дай им вернуться. У меня на коже больше нет места для новых шрамов».

Что-то грохнуло там, наверху. Я задрал голову, и в тот же миг на меня буквально свалились Тамара с Индиго. Задыхающиеся, измотанные – но живые и невредимые.

– Ты что творишь? – возмутилась Тамара, увидев меня. – А ну живо внутрь!

Я не стал тратить время на спуск по ступенькам – просто спрыгнул с высоты шести футов. Приземлился неудачно: крепко отшиб ноги. Но сразу же вскочил и метнулся в кабину.

Тамара и Индиго спрыгнули следом, но я уже успел запустить двигатели. Звезда снаружи полыхала так, что, кроме нее, ничего не было видно. Рассеянный свет заливал уже и теневую сторону «Безымянного». Древний корабль, истерзанный, полуистлевший, в последний раз предстал перед нами во всем своем мрачном великолепии.

– Давай взлетай! – крикнула Тамара, и я врубил полный ход, уже не заботясь о том, чтобы не повредить «Безымянный». Даже если весь воздух с «Безымянного» выйдет через пробоину, через пару минут это будет уже не важно: скоро весь корабль превратится в пепел.

Сердце кольнуло при мысли о живых существах, что населяют его. О всех несчастных, измученных творениях Мары Чжу, которых она бросила здесь. Я ничем не мог им помочь. Пытался, но они меня чуть не убили. И все равно несправедливо было оставлять их тут умирать. Мысленно я коротко, но горячо взмолился о покое для их душ, каких ни на есть.

Но Тамара и Индиго, по крайней мере, здесь, со мной.

– Почему так долго? – спросил я, выжимая максимум из двигателей, чтобы обогнать волну света и раскаленной материи.

– Похоже, я чем-то спровоцировал бортовой компьютер, – признался Индиго. – И он прислал своих ботов. Я заблокировал все двери, чтобы без помех завершить передачу данных, но боты все равно пытались проникнуть внутрь.

– А потом вдруг замерли, все как один, – подхватила Тамара, – безо всякой видимой причины. Возможно, как раз в этот момент сгорел Сновидец.

Или это мои боты отключили своих «собратьев».

– Рад, что вы вернулись, – сказал я.

– А мы-то как рады, – вздохнула Тамара.

Как только «Гадюка» разогналась достаточно, чтобы обогнать волну, я в последний раз оглянулся на «Безымянный». Но увидел только яркий-яркий свет.

88. Письмо с того света

– План был надежный, пока я не обдумала его сама, – заявила Тамара.

– Что-то я не слышал от тебя альтернативных предложений, – язвительно отозвался я.

На «Гадюке» были удобные места для сидения, но мы почему-то уселись в кружок на полу. В открытом космосе постоянно вести корабль вручную не было нужды. Я просто включил автопилот и выставил курс куда-то в сторону Республики: рано или поздно нам все равно понадобится топливо, еда и другие припасы. А шансов нарваться на полицию там гораздо меньше, чем в Марии Нова.

Тамара сидела, скрестив ноги и жадно обхватив ладонями большую кружку кофе. Теперь, приняв душ и надев чистую футболку из запасов Бенни, она уже не так сильно смахивала на привидение.

– Разве я говорю, что он плохой? Разумеется, я согласна, иначе не изменила бы родине ради Посланника и жалкого пирата.

– Эй, полегче! – в шутку надулся я. Индиго прятал улыбку за своей кружкой кофе. Он тоже принял душ и переоделся в какой-то халат из гардероба Квинт. А еще погасил свои огни, и лицо больше не подсвечивалось призрачно-синим. Само шейное кольцо теперь ничем не отличалось от обычного украшения. В человеческой одежде, с влажными волосами и синяком в полщеки, он уже ничем не напоминал оживший ночной кошмар, который тогда явился к нам через дыру в корпусе «Безымянного».

Теперь у них у обоих был спокойный, беззаботный вид. Им было хорошо.

И мне тоже. Особенно после душа.

– Проблема в том, как все собрать воедино, – продолжала Тамара, активно жестикулируя рукой, не занятой кружкой. – У каждой из сторон есть копия данных, но никто не знает, что у кого-то тоже есть. Судя по нашей копии, все остальные тоже с пробелами. Чтобы собрать данные полностью, нужно сличить все три экземпляра. Но никто не знает, что это можно сделать. А если б и знали, не согласились бы.

– Да, на сотрудничество вряд ли можно рассчитывать, – согласился Индиго.

Тамара кивнула:

– Кто-то должен сделать первый шаг. Причем надо, чтобы это была какая-нибудь важная шишка.

И тут мне в голову закралась совершенно безумная мысль. Не иначе мой бес, довольно хихикая, притащил ее туда, не в силах поверить шальной удаче. Это был бред чистой воды. Без всяких подробностей, без четкого плана. Но если начинить этот бред логикой Тамары и мудростью Индиго, он мог дать реальные результаты.

– А знаете, – сказал я, широко ухмыляясь, – я, кажется, придумал.

* * *

Парнас был точно таким, каким я его помнил: яркое солнце, голубое небо.

Кабинет сенатора Тодда Кетеля оказался всего несколькими этажами выше той темной тайной комнаты, где мы беседовали с Квинт. Обстановкой, кстати, ее и напоминал, на столе даже стояли похожие старинные часы. Видно, сенатор питал к ним слабость.

Тодд Кетель. Кетель, Тодд. Сенатор Кетель. Тодд. Уже не просто безликий «сенатор». Теперь я знал, как его, ублюдка, зовут.

В ожидании аудиенции я взял часы и принялся разбирать прямо у него на столе.

Кетель, задыхаясь, влетел в свой кабинет спустя каких-то десять минут. Выглядел он точь-в-точь как на голографических экранах в городе: длинное, когда-то красивое, а теперь постаревшее лицо со впалыми щеками, но волевым подбородком. Замер на пороге, глядя на меня широко раскрытыми испуганными глазами и тяжело дыша, как загнанный олень.

Но надо отдать сенатору Кетелю должное – он быстро взял себя в руки. Глубоко вздохнул, выпрямил спину, поправил галстук. Плотно закрыл дверь, прошел к столу и сел напротив меня.

– Мистер Рен.

Какая прелесть.

– Вы же понятия не имеете, что произошло, верно? – предположил я.

Опять же, к чести сенатора, ни притворяться, ни лгать он не стал. То, что я взял и явился средь бела дня прямо сюда, к нему в кабинет, да еще без всякого импланта в голове, не оставляло сомнений: я выяснил, кто он такой.

– Верно, – признался он, откинувшись на спинку кресла и настороженно глядя. – После того, как Алисия…

Я отложил часы в сторону.

– Алисия?

– Алисия Квинт, ваш наблюдатель.

А, значит, Квинт – это все-таки фамилия…

– А, ну да. Но после ее гибели…

– Алисия погибла? – переспросил сенатор, цепко вглядываясь мне в лицо: вдруг удастся понять по нему еще что-нибудь?

– И не только она. Все погибли: и Лия, и Бенни, остался только я. Философский Камень теперь у меня в руках. Разумеется, правительство Республики также получило копию.

Сенатор все так же сидел, непринужденно откинувшись на спинку кресла, но в глазах появился расчетливый блеск.

– В данных, которые получила Республика, обнаружены некоторые пробелы, – сказал он. – Мне бы хотелось обсудить с вами цену вашей копии – если она, конечно, более полная, чем наша.

– Может быть, и нет, но некоторые пробелы в вашей она закрыла бы. И я вполне готов обсудить цену.

– Назовите ее.

Я по одной уронил на стол несколько шестеренок от часов. Они зазвенели, словно серебряные монетки.

– Вы предоставите Посланникам и свою, и мою копии данных.

Он молча переваривал услышанное. Мысленно улыбаясь, я открутил еще несколько шестеренок. И тут сенатор вдруг расхохотался.

– Нет, это невозможно! Вы что, с ума сошли? Мы же с ними воюем!

– Да, воюем. И да, я сошел с ума. И все-таки вы это сделаете, – весело отозвался я. – Сценарий, допустим, такой: вы берете курс на разрядку напряженности между Республикой и Марией Нова. И в качестве жеста доброй воли передаете им часть вашего общего наследия: результаты эксперимента по созданию Философского Камня. Вы, наверное, не знали – да и никто не знал, кроме тех, кто сам видел эти данные, – что люди создали Посланников. Что Посланники, в принципе, такие же люди, как мы. Да, мы все – одна большая семья. Между нами не должно быть войн, и вот этот ваш жест станет первым шагом к миру во всей Вселенной. Неплохой политический ход, а? Станете всенародным героем!

– Или изменником родины, – процедил Кетель. – Республика ничего не получит от этой сделки, кроме смутных надежд на мир в далеком будущем.

– Ах да, я же не сказал, – продолжал я, перевернув часы верх ногами и вытрясая оставшиеся детальки на стол. – Пока это наш с вами маленький секрет: у Посланников есть своя копия.

Сенатор оцепенел.

– Так вот, я полагаю, единственный способ получить более-менее полную картину – сравнить все три копии данных по Философскому Камню, – сказал я, засунув палец в корпус часов и проверяя, не застряло ли там какое-нибудь колесико. – Предоставьте им вашу при условии, что они сделают то же самое, и обе стороны получат желаемое. Это станет основой будущих дипломатических отношений.

– И вы считаете, Посланники согласятся?

– Посланникам эти данные нужны еще больше, чем вам, – сказал я. Положил на стол пустой корпус, сел на свое место и лучезарно улыбнулся: – Ну, что скажете?

Он молча барабанил пальцами по подлокотнику, не сводя с меня глаз. Подозрительный сукин сын. «Ну давай же, – мысленно просил я, – брось мне вызов!»

Он наклонил голову, словно бык, целящий рогами в противника. Я дождался!

– Тех данных, что есть у нас, достаточно и для медицинских целей, и для сдерживания Марии Нова, – сказал он. – Разумеется, мы бы хотели иметь более полную информацию, но Республика вполне готова работать с тем, что есть. Это рискованная игра, мистер Рен, она меня не интересует.

– Понимаю, – сказал я, – но совсем забыл добавить: вы выполните все, что я скажу. Иначе мне придется вас изобличить.

– Вы не докажете, что я в чем-то виновен.

– Сенатор Кетель, – улыбнулся я, – Тодд. После смерти Квинт все ее добро осталось у меня. Я нашел вашу с ней занимательную переписку, там упоминаются абсолютно противозаконные вещи: подозрительные банковские счета, тайные задания, какие-то архивы… В общем, интересная информация, и вам нет смысла бросаться ее уничтожать, так как я сохранил себе все копии. К тому же у меня есть друг, который отлично разбирается в республиканском законодательстве. И еще один друг, который полагает, что ваша система технологической безопасности откровенно устарела.

Сенатор подался вперед, опустил руки на стол. Сложил их домиком над россыпью шестеренок. Я бы его даже пожалел, если б не знал, что этот кусок дерьма отправил на смерть невинных людей.

– Ну, вы пока подумайте, – участливо предложил я, – и главное, помните: у вас есть все основания согласиться. А для отказа нет ни одного. Вот, возьмите. – Я положил перед ним небольшой коммуникатор Бенни, который Индиго слегка усовершенствовал. – Свяжетесь со мной, когда поймете, что выбора у вас нет. Обещаю, я даже не буду вставлять вам в голову никакую дрянь.

А потом я просто встал и ушел, оставив сенатора обдумывать мое предложение над останками шикарных старинных часов.

«Гадюка» никуда не делась с открытой, залитой солнцем бетонной площадки на задворках космопорта, куда я ее посадил. Что говорить, я отлично умел обходить республиканские патрули, а сенатор Кетель теперь вряд ли кинется сдавать нас представителям закона. Тамара с Индиго ждали меня снаружи, у шлюза. Тамара запрокинула голову и зажмурилась от удовольствия под теплыми лучами. Индиго смотрел, как я иду к кораблю, и улыбался. Мягкой, приветливой улыбкой, беззаботной, как ночной ветерок. В повседневной одежде его легко было принять за человека, тем более издали.

– Получилось? – спросил он, когда я подошел.

– Точно по плану, – кивнул я. Тамара повернула голову, ухмыльнулась и снова подставила солнцу лицо. – Ну что, куда теперь? Из города, наверное, надо таки убраться. Мало ли, вдруг он все же что-нибудь выкинет.

– Мне все равно куда, лишь бы там можно было поесть, – отозвалась Тамара. – Кстати, Шон, там тебе пришло какое-то письмо. Оно на кийстромском, так что, я думаю, точно тебе.

– Да, оно адресовано вам, – кивнул Индиго.

В Республике жили еще выходцы с Кийстрома, но, разумеется, не из Итаки. Мы с Бенни давно нашли их и даже наладили какую-никакую связь.

– Там что-то важное?

– Я не читал.

Мы вернулись в мягкий полумрак корабля, и я сказал:

– Вы пока выбирайте пункт назначения, а я пойду гляну, что там за письмо.

Тамара махнула рукой – валяй, мол. И отправилась к кабине вслед за Индиго. Я пошел к себе в каюту.

Там действительно обнаружилось письмо для меня, и адресат был указан по-кийстромски. Я уселся перед экраном на случай, если оно окажется длинным, открыл вложение и стал читать:

Милый Шон!

Надеюсь, это письмо дойдет. И надеюсь, то, что я слышала, – правда и ты действительно жив. Пожалуйста, прости, что не пыталась найти тебя раньше. Я думала, ты погиб. Почему у тебя теперь другая фамилия?

Если ты жив и читаешь это письмо, свяжись с группой кийстромских беженцев, которые его передали. Они знают, куда отправить ответ.

Очень-очень прошу, ответь как можно скорее. Мне нужна твоя помощь.

Любящая тебя сестра,

Бриджит

Благодарности

На моем столе лежит записка: «Спасибо Дженни за червей».

Это не только благодарность моей подруге Дженни. Это благодарность мужу Дженни и другу мужа Дженни, который однажды мимоходом заметил, что пульсирующие кровью вены на тыльной стороне его руки похожи на маленьких червячков. Почему он сказал нечто странное и тревожное, история умалчивает, но сам комментарий был передан мужу Дженни, потом самой Дженни и, наконец, мне, когда подруга с решительным видом подошла ко мне на работе и сказала: «Ты должна это услышать».

Я выслушала. И теперь страдающий от гипоксии Шон сравнивает вены на тыльной стороне своей ладони с ужасными маленькими червями, потому что это восхитительно жуткое сравнение не давало мне покоя.

Один человек может написать роман, но окружающие дают ему поддержку, пространство, энергию и ужасные сравнения для вен, необходимые для его завершения. Я благодарна всем тем друзьям, которые вдохновляли меня, подбадривали, выслушивали мои стенания и стоны на протяжении нескольких месяцев подряд и чьей приятной компанией я наслаждалась как в присутствии нависшей надо мной незаконченной рукописи, так и без нее.

Особенно я благодарна моим читателям, которые являются не менее талантливыми писателями: моей маме, Саре и Корнелии. Они были со мной на каждой написанной странице рукописи, и я восхищаюсь их пометкам красной ручкой так же сильно, как и боюсь их. Я благодарна своему агенту Ханне, которая поддерживала меня на протяжении всего долгого и тяжелого процесса публикации, подбадривала меня, когда я в этом нуждалась, и ловила меня, когда я делала серьезные ошибки в своей физике (будь ты проклята, центростремительная сила). Я благодарна обоим моим редакторам, Кейт и Джиму, которые улучшали эту книгу каждый раз, когда заглядывали в нее.

И, наконец, спасибо Мишель. Ты – все для меня.

Примечания

1

Pretty (англ.) – красотка.

2

Willow (англ.) – ива.

3

Wren (англ.) – крапивник.

Content

Таран Хант
Похититель бессмертия

1. Безымянный корабль и умирающая звезда

2. Щедрое предложение для трех заключенных

3. Утраченный язык

4. Шон Рен и Философский Камень

5. На привязи

6. Бес противоречия

7. Огнеглазка и Посланник

8. Индиго и Ультрафиолет

9. Три жизни и Первая

10. Прах и кости

11. Знаки во тьме

12. Тупик

13. Выход

14. Упущенный шанс

15. Первая и Второй

16. Трудный выбор и тонкая стена

17. Посланник Индиго и я

18. Посланник и лейтенант

19. Лейтенант Огнеглазка

20. Эксперимент Мары Чжу

21. Сорок замков

22. А, чтоб тебя!

23. Бета-версия

24. Очень-очень злобные камни

25. В ловушке (про Шона Рена, который не умеет обращаться с гранатами)

26. Из человеческого материала

27. Та самая сцена

28. Три двери

29. Таракан

30. Семейные фото

31. Последние слова Мары Чжу

32. Грехи отца

33. Лейтенант (опять)

34. Поле и лес

35. Посланник, лейтенант и я

36. Олень и река

37. Еще какая-то хрень

38. Враг моего врага

39. Электродинамика экспромтом

40. На разных языках

41. Три чужака и безумное предложение

42. Упрямые придурки и долгое перемирие

43. Худший поход в моей жизни

44. Сестры, государственные тайны и целая толпа жутковатых «детишек»

45. Гнезда?!

46. Мамин платяной шкаф

47. Меня можно подкупить, но исключительно языкознанием

48. Центр всего

49. Чертовы детки!

50. Мертвецы из прошлого

51. Подопытные образцы

52. Чашечка горячего ароматного кофе с детками-монстрами

53. Шон Рен и ужасная гипоксия

54. Доверьтесь мне

55. Доверьтесь мне

56. Доверьтесь мне

57. Пролитая кровь

58. Лаборатория номер 17

59. Что-то попало в глаз

60. Око за око

61. То, что нужно видеть

62. Третий глаз

63. Взгляд в прошлое

64. Видеть цель

65. Последние слова Мары Чжу

66. Старый друг

67. Стена

68. Шон Рен и его удивительная новая способность

69. Кто последний – тот и проиграл

70. Сострадание к дьяволам

71. До ужаса профессиональное похищение

72. Вся правда

73. Братство распадается

74. Искажение настроек

75. Бенни

76. Шон Рен, неубиваемый человек-машина

77. Республика

78. Сестра

79. Посланники

80. Первая

81. Брат

82. Философский Камень

83. Точка отсчета

84. Шон, Тамара и Шай

85. Память

86. Лингвистическая импровизация

87. Сновидец

88. Письмо с того света

Благодарности

Примечания