Сара Рааш

Ночь ведьмы

© Кандалинцева Д., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Каждой ведьме, которую сожгли, и каждой ведьме, которая наблюдала, и каждой клятве, что была дана в дыму.

Предупреждение о триггерах

Домашнее насилие (в воспоминаниях), тюремное заключение по ложному обвинению, телесный хоррор, убийства, физические пытки, психологические пытки, эмоциональные манипуляции, потеря контроля над телом посредством магии, жестокое обращение с детьми (в воспоминаниях/впоследствии), жестокое обращение с животными (одно воспоминание).

1. Фрици

Декабрь 1591 года

Глаза моей матери – сам огонь, они пылают так яростно, что я чувствую их жар на коже. Огонь прожигает меня насквозь, испепеляя, а я беспомощно стою посреди нашей маленькой кухни, раскинув руки и сжимая в кулаках пустые пузырьки из-под зелий.

– Иди, Фридерика, – говорит мама командным тоном. – Иди в подвал.

Крики битвы снаружи не утихают. Как долго длится сражение? Каждый крик, сопровождающий атаку, до сих пор кажется мне раскатом грома, который проносится по моим венам, будто призывая: «Очнись. Опасность. Беги».

Мама повторяет:

– Иди, сейчас же.

Я зашла сюда, только чтобы пополнить запасы и найти подкрепление. Нашему ковену нужна помощь…

– Мама, ты не можешь просить меня прятаться. Не можешь.

Она бросает взгляд за перекошенное окно. На единственном мутном стекле висит защитный талисман – прутья ясеня, сплетенные треугольником и украшенные веточками розмарина, которые все еще выглядят свежими и источают сладко-цветочный аромат. Много хорошего этот талисман принес.

Много хорошего принесло каждое из наших защитных заклинаний.

Я сгребаю травы, разложенные на кухонном столе. Береста березы – для защиты, семена фенхеля в кедровой шкатулке – для обороны. Что же сработает, чего будет достаточно? Я принесла из погреба все, что у нас было, все оставшиеся травы, но я поворачиваюсь к открытому люку, будто есть что-то еще, какое-то чудесное решение, которое я пока не вижу, потому что слишком напугана.

– Мама, – пытаюсь я вновь. Я запинаюсь, мой голос звучит слишком высоко, а движения получаются судорожными. Когда я снова тянусь за травами, кедровая шкатулка опрокидывается и десятки нежных ароматных семян фенхеля рассыпаются по деревянному полу. – Позволь мне приготовить дополнительные зелья. Я смогу сделать все быстро. Позволь попытаться…

Линии вокруг ее обычно улыбающегося рта тянутся вниз. Она приглаживает непослушные светлые, как у меня, кудри, будто хочет смахнуть бессилие и печаль. Я уже видела ее такой, этот образ отпечатался в моей душе, и я знаю, с неожиданной вспышкой осознания, что изменилось за последние несколько секунд.

Исход битвы балансировал на грани надежды еще до того, как все началось. Мы всегда знали, что охотники на ведьм придут за нами, поэтому у нас были приготовлены средства защиты и разработаны планы, но успех слишком зависел от удачи.

И она с самого начала от нас отвернулась.

То, что моя мама увидела снаружи, говорило ей: мы не сможем победить. Мы не победим.

Я прижимаю пустые склянки к груди.

– Мы сражаемся. Мы должны продолжать бороться!

Мама делает шаг ко мне и кладет ладонь мне на щеку. От нее пахнет потом и порохом.

Снаружи кричат. Крики моей семьи. Крики хэксэн-егерей[1], подлых охотников на ведьм. Заклинания взрываются, звуки выстрелов пронзают воздух.

– Mein Schatz[2], – шепчет мама, ласково проводя большим пальцем мне по щеке. – Мне не нужно, чтобы ты сейчас храбрилась. Мне нужно, чтобы ты слушалась.

Я засовываю склянки для зелий в кожаные сумочки, висящие у меня на поясе, и хватаю маму за запястья.

– Мама, пожалуйста… Мне нужно тебе сказать…

Она целует меня в лоб.

– Я люблю тебя, Фридерика.

А потом она толкает меня. Со всей силы.

Я отступаю назад в ошеломлении и натыкаюсь на открытую дверь в подполье.

«Это моя вина, – вот что я собиралась сказать. – Эта битва, охотники на ведьм, которые оказались здесь, – моя вина. Ты не можешь уберечь меня от всего…»

Я падаю, пытаясь уцепиться за деревянную лестницу, ударяюсь ногами о стену, а потом с глухим стуком обрушиваюсь на земляной пол подвала.

Яркая, сводящая с ума боль пронзает мое тело, когда я поднимаю взгляд и вижу, что сверху на меня смотрит мама, освещенная так, что вместо ее лица я вижу лишь темноту.

– Подожди! – кричу я. – Нет…

Она захлопывает дверцу люка. Я слышу, как звякает цепочка, как мама надвигает на люк ковер.

– Волк, лисица и сила кости, – говорит она, ее голос звучит приглушенно. – Помогите мне уберечь этот дом. Защитите и позаботьтесь, оберегите и укройте, даруйте свою силу этой отчаявшейся матери.

– Мама! – Мои крики бесполезны. Ее защитное заклинание означает, что даже если бы кто-то стоял на люке, он не смог бы меня услышать. А если кто-то и знал прежде о существовании этого подвала, то забудет о нем и не вспомнит, пока действует заклинание.

Моя мать знаменита своей мощной защитной магией, но это не останавливает меня от того, чтобы вскарабкаться по лестнице и начать колотить кулаками в дверь.

Хотя звуки, которые я издаю, полностью заглушаются, я слышу, что происходит снаружи: крики сражающихся по-прежнему разносятся эхом по нашей деревне.

Слезы текут по моему лицу, но я в ярости их игнорирую. Я не могу плакать. Я должна действовать.

Все еще стоя на лестнице, я поворачиваюсь к внешней стене погреба. Окно – мы с мамой установили его для вентиляции после того, как в прошлом году наши запасы покрылись плесенью. Сейчас окно загорожено ящиками и бочками, но оно достаточно большое, чтобы я смогла через него вылезти…

Дверь в дом с грохотом распахивается, и мое тело сжимается. Я знаю, что это не мама собирается уйти – у меня над головой раздаются чьи-то шаги, шуршат ее юбки, когда она поспешно оборачивается к незваному гостю.

Я застываю на лестнице, каждый мускул в теле напрягается, я прислушиваюсь, задержав дыхание. Я даже не смею молиться.

– Коммандант Кирх, – говорит мама бесстрастным голосом.

Из моего горла рвется крик. Сдерживая его, я прижимаю ладонь ко рту.

– Вы думали, что сможете спрятаться? – спрашивает коммандант.

– Я не прячусь, – без колебаний отвечает моя мать. – Я ждала вас.

Между ними повисает тишина. Я могу представить, как они смотрят друг на друга – моя мать, каждая черта которой говорит, что она самая могущественная ведьма в округе, и коммандант охотников Дитер Кирх, который всего на два года старше меня, излучающий смелость и уверенность, которые смогли сделать его в таком юном возрасте главой хэксэн-егерей.

За мою мать ему дадут огромную награду. Его осыплют похвалой. Он разделался с ковеном, последним в округе, и убить мою мать – значит убить старейшину. Могущественную ведьму.

Мой ужас сменяется яростью, дыхание становится прерывистым, слезы текут по лицу.

Он не прикоснется к ней.

Когда он говорит: «Взять ее», я кричу.

Я бью в люк плечом, но дверь не подается, и никто наверху не подозревает, что я здесь. Кроме мамы, а я знаю, что она даже не посмотрит вниз, когда хэксэн-егери вваливаются в дом, чтобы ее схватить.

Лязг железа. Но не слышно ни борьбы, ни сопротивления. Она идет добровольно.

Она знает, что мы проиграли.

Она знает, что Бирэсборн пал.

Мою мать не будут долго держать в заточении – ее доставят в главный город, в Трир, где состоится показной суд, прежде чем ее привяжут к столбу.

Все ее защитные заклинания и все обереги. Долгие годы мы наблюдали, как соседние ковены уничтожаются или им приходится бежать, чтобы спастись. Мы оставались последним уцелевшим ковеном в этой части Священной Римской империи, но теперь и нас уничтожили.

В последние месяцы многие из старших ведьм настаивали на том, что нам надо уйти. Угроза со стороны хэксэн-егерей была слишком большой, а мы становились все слабее.

– Мы должны отправиться в Черный Лес, – сказала моя тетя Кэтрин неделю назад. Она становилась все смелее в спорах с моей матерью. – Лесной народ Источника примет нас.

– И как перевезти десятки людей нашего ковена в место за сотни миль отсюда? – спросила мама, стараясь сохранять спокойствие во время встречи с другими старшими ведьмами. – Как ты думаешь, насколько далеко мы сможем уйти, если хэксэн-егери почти стоят у нас на пороге? Они будут преследовать нас, пока не достигнут источника нашей магии. Мы не можем так рисковать. Кроме того, это наша ответственность – разобраться с угрозой, которую представляют хэксэн-егери, – Дева, Мать и Старица.

Тетя Кэтрин вздохнула, и ее лицо побледнело.

– Значит, нам остается только умереть здесь? Ждать, пока охотники прорвутся сквозь нашу защиту?

– Нет, – пообещала мама. – Нет. Мы найдем способ добраться до них. И покончить с этим.

«Покончить с этим».

«Наша ответственность».

Мой желудок сжимается от этой подавляющей, отравляющей ответственности, пока я спускаюсь по лестнице.

Мы не можем сдаться.

Я не могу сдаться.

Я разбираю нагромождение из ящиков и бочек, которые закрывают окно, наши запасы валятся к моим ногам: свекла, редис и картофель катятся по земляному полу.

– Дева, Мать и Старица, – молюсь я вслух, оттаскивая последнюю бочку. Но я даже не знаю, о чем молюсь. Прошу о спасении? О силах? Об утешении? Все, мне нужно все, и ни одна молитва не даст мне этого. Я оставляю один ящик, чтобы использовать его как стремянку, и запрыгиваю на него. Окно едва ли достаточно большое, чтобы просунуть через него голову, – смогу ли я пролезть? Мамины чары распространялись и на этот выход из подвала?

Мы не стали тратить деньги на стекло, просто воткнули в землю несколько железных прутьев. Хорошая ведьма остановилась бы и сотворила заклинание, чтобы сломать решетку, но я не моя кузина, которая умеет управлять горящим пламенем; я не могу, как мама, призывать животных так же легко, как дышу. Что я использую? Травы. Бесполезные, глупые травы, и как они мне теперь помогут? Да и у меня все равно их не осталось – мы отнесли последние на кухню, когда мама велела мне спрятаться, так что все, что у меня есть, это я сама и пустые склянки для зелий.

Я работаю быстро, стираю пальцы в кровь, пока разгребаю землю и камни. Хвала Триединой, мы с мамой не слишком искусные строители. Раньше я шутила, что это окно однажды рухнет, но, schiesse[3], никогда не думала, что буду радоваться этому.

Один из прутьев вываливается.

Крики снаружи становятся громче.

Я поднимаю глаза, прежде чем успеваю подумать, что этого делать не стоит. Мой взгляд останавливается на группе людей, которые находятся в нескольких шагах от окна: два хэксэн-егеря яростно сражаются с парой ведьм. То, что происходит перед моими глазами, повторяет сцены, которые происходят по всей деревне, – ведьмы пытаются изгнать незваных гостей из ковена.

Охотники используют мечи, рубя и нанося удары.

Ведьмы сражаются, применяя единственно доступное им средство – магию. У некоторых есть оружие, но удачно направленное заклинание может быть столь же эффективным, как и клинок.

Одна из ведьм ковена, Агата, специализируется на ткачестве. Ее ткацкий станок создает ткани, вплетая заклинания в шерсть. У синего платья, которое на мне, подол вышит зеленым узором из ясеней – для защиты.

Теперь Агата, мощно раскрутив сеть по дуге, ловит одного из охотников. Тот кричит, и я слышу шипение, когда его кожа закипает от магии, вплетенной Агатой в сеть.

Рядом с ней Готфрид, который, как и мама, умело обращается с животными. Он свистит, и дюжина воронов срывается с деревьев, нападая на другого охотника. Его крики соединяются с криками товарища, и на мгновение у меня появляется надежда – разве могут простые люди противостоять нам? Мы прогоним их. Конечно, мамины опасения были напрасны…

Но охотник в сетях Агаты изворачивается. Без единого звука.

Он пронзает Агату мечом.

Я замираю, ужас, которого я никогда не испытывала, приковывает меня к месту.

Готфрид издает вой. Этого момента слабости оказывается достаточно – другой охотник отмахивается от воронов и бросается на него, сбивая с ног и прижимая к земле. Я вижу, как сверкает металл, как лезвие рассекает воздух между ними, вопль Готфрида резко стихает.

Двое охотников вскакивают на ноги и бегут к группе сражающихся, бросаясь в схватку с новой энергией. Я будто стала телом, не способным мыслить.

Я использую освободившийся железный прут, чтобы разгрести землю под двумя оставшимися, мое сердце бьется о ребра. Если я смогу сделать проем пошире, то выберусь наружу… я выберусь наружу и… и…

Все больше криков долетает до подвала, все больше душераздирающих воплей, по мере того как битва завершается и охотники вырезают мою семью, а меня преследует единственная мысль. Единственный невыносимый вопрос.

«Где моя мама?»

Я ведь должна была увидеть, если бы охотники волокли ее через площадь. Разве нет? Куда они ее забрали?

– Приберегите эту!

Голос комманданта Кирха.

Я смотрю туда, откуда он доносится. На другой стороне площади коммандант направляется к тюремному фургону. Он указывает на девушку, которую уводит один из хэксэн-егерей.

– Лизель! – кричу я кузине. Мой голос тонет в шуме битвы, который прорезают душераздирающие крики. – Лизель…

Она вопит от ужаса, когда коммандант выхватывает ее из рук хэксэн-егеря и бросает в тюремный фургон. Прежде чем захлопнуть дверь, он что-то ей говорит, что-то, от чего крошечная девочка со светлыми волосами и поблекшим взглядом съеживается.

Мои глаза расширяются, наполняясь яростью, и едва не теряю равновесие. Я думала, что мы сможем одержать победу в этой битве… думала, мамины страхи напрасны…

Но теперь я вижу, чего она опасалась, и понимаю то, о чем она знала: нам конец.

Площадь передо мной превратилась в поле битвы. Земля залита кровью. Тела лежат грудами, а те немногие, что еще живы, погибают под жестокими ударами охотников, потерявших голову от жажды крови.

Так много ведьм погибло.

Слишком много.

Я опускаюсь на земляной пол, сжимая железный прут решетки, и меня рвет.

«Дева, Мать и Старица, простите меня, простите, пожалуйста, простите…»

Молитва дается мне легко, но я чувствую, что она бесполезна. Они меня не услышат.

Слишком поздно. Что бы я ни делала – слишком поздно.

Железный прут выпадает из моих пальцев и с глухим стуком ударяется о пол. Бессилие сковывает меня с такой силой, что я начинаю дрожать и не могу остановиться, не могу взять под контроль свой страх.

«Ты знаешь, как помочь».

Нежный и резкий одновременно, этот голос вызывает волну мурашек, которая прокатывается по моей шее. Слова, соблазняя и в то же время причиняя боль, разносятся у меня в голове. Я обхватываю себя руками, зажмуриваясь, в ушах звенят крики, которые доносятся снаружи, – дикие вопли, которые страшнее любой боли.

«Ты знаешь, как помочь, Фрици».

«Нет. Нет, не знаю».

«Без трав. Не используя никакие инструменты».

«ХВАТИТ!»

«Просто произнеси заклинание. Ты знаешь слова. Ты их помнишь».

Мои губы размыкаются. Я ненавижу ту часть себя, которая это делает, которая прислушивается к тьме, нашептывающей сладкие обещания, пока искушение ласкает мои щеки, будто не несет ответственности за одну из самых больших до сегодняшнего дня травм моей жизни.

Мои мышцы теперь дрожат не от страха, но от напряжения, пока я сдерживаюсь, чтобы не послушаться этого голоса, не поверить обещаниям дикой магии, которая витает в воздухе, ждет момента, когда сможет заставить меня преступить черту. В подвале темно, тени сгущаются, приближая холодную зимнюю ночь, – они окутывают мое дрожащее тело, и во мне не остается ничего, кроме страха и слабости.

Все вокруг умирают. Лизель в тюремном фургоне.

Что я могу сделать?

– А все ведьмы слышат голос, мама? – спросила я несколько лет назад. Мне было тогда лет десять. – Голос, который просит меня попробовать дикую магию? Это богиня разговаривает со мной так же, как Перхта[4] с тобой?

Перхта, Мать, давно выбрала мою маму как одну из своих любимых ведьм. Это означает, что она постоянно говорит с моей мамой, направляет и благословляет ее, – но быть избранницей богини! Как любая юная ведьма, я мечтала об этом больше всего на свете.

Но как мама посмотрела на меня! Клянусь, я никогда не забуду, каким стало ее лицо, гримасу отвращения, которую она скрыла за широкой улыбкой.

– Богини действительно говорят с нами, но никогда бы не попросили использовать дикую магию. Даже не думай об этом, mein Schatz. Думай только о том, как будешь сопротивляться соблазнам. Скажи мне, кто ты?

Мое сердце упало. Богиня меня не выбрала? Даже Хольда[5], Дева, юная, пылкая и умелая? Конечно, я была достойна ее благословения!

– Я добрая ведьма, мама, – сказала я и улыбнулась. – Зеленая ведьма!

Она кивнула.

– Добрая зеленая ведьма, верно.

Я повторяю себе это. Добрая ведьма. Зеленая ведьма. Я применяю травы и создаю заклинания. Я не слышу голоса в своей голове, не чувствую его соблазна, я добрая ведьма…

«Выживет ли после всего случившегося добрая ведьма?»

Я, вскрикнув, вскакиваю на ноги, сжимая в руке железный прут, и, собрав последние силы, расшатываю прутья на окне и выгребаю землю, чтобы увеличить проход.

Я не сдамся. Ни сегодня. Ни завтра. «Никогда».

Я бросаю эти слова в темноту, сопротивляясь голосу в своей голове. «Никогда, никогда ты не получишь меня, ты уже достаточно отняла».

Струйка дыма просачивается в окно подвала.

Это мог бы быть туман, разгоняемый на рассвете ветром, что обычно для зимы, если бы не запах. Аромат дерева и золы, землистый и насыщенный, напоминающий о костре, горящем летней ночью, или тлеющем пламени под кипящим на кухне котлом. И дым не невинно-серый, а тяжелый, удушающе черный.

Меня наполняет ужас.

Мне нужно выбраться из подвала. Сейчас же.

Клубы дыма застилают площадь, заполняя подвал, пока мне не становится так тяжко моргать, будто под веки насыпали песок, а каждый вдох начинает жечь легкие.

Когда мне удается высвободить из земли прутья, я ставлю еще несколько ящиков под окном и подтягиваюсь к проему.

Цепляясь за края, я выбираюсь наружу. Земля размазана по моей голубой юбке, а рубашка с квадратным вырезом покрыта пятнами грязи и пота, когда я поднимаюсь на ноги.

– Мама! – кричу я в дыму, кашляя при каждом вдохе. – Тетя Кэтрин! Лизель!

Почему ни один хэксэн-егерь до сих пор не набросился на меня? Может, они не видят меня за дымом, но должны ведь были услышать мои крики. Мне все равно. Меня охватывает паника, и я снова зову родных.

Ветер меняется.

Небо проясняется. Ослепляющий голубой. Полдень, холодный декабрьский день.

Лизель хотела приготовить сегодня сливовый пирог, но использовать яблоки вместо слив. «Нет, – сказала я ей, – извини, Лизель, я не могу. Маме нужна моя помощь в домашних делах, которые я не сделала вчера, ведь был мой день рождения».

Мой день рождения.

Мысль об этом разбивает мне сердце, дробит на мелкие части то, что уцелело, и в ужасе я вижу, что стало с Бирэсборном.

Повсюду лежат тела, оставленные там, где их постигла смерть. Я замечаю среди убитых несколько хэксэн-егерей, но их немного. В основном это мои люди, мой ковен.

На мгновение я замираю, мир теряет форму, и я понимаю, что я – единственная, кто остался в живых в деревне. Хэксэн-егери ушли. А мой ковен…

В центре площади стоит столб.

Как долго я пряталась в подвале? Слишком долго или недостаточно?

Ветер свистит, подхватывает клубы дыма, поднимая их все выше, а я слышу только стук сердца, отдающийся в ушах. Ненавижу отсутствие шума больше, чем крики, ненавижу всепоглощающую тишину.

Я падаю на колени перед столбом. Ее обгоревшие останки удерживаются у обугленного столба железной цепью.

Они не увезли ее в Трир. Не устроили ей даже фальшивого суда.

Они заклеймили ее грудь. Изогнутая буква «D» означает dämon. «Демон».

Я не слышала, как она кричит, когда коммандант поджигал ее, когда клеймил, – она бы ни за что не доставила ему такого удовольствия.

«Mein Schatz».

Я сгибаюсь пополам. Не могу заставить себя стоять. Царапаю землю, вонзая ногти в почву, и из недр моей души, из самого нутра вырывается крик.

Это обещание.

Это начало.

2. Отто

Город Трир пахнет страхом и дерьмом.

Я набрасываю на плечи черный плащ и закрепляю его на шее брошью в форме пронзенного сердца. Кожаные ботинки начищены до блеска. Пояс оттягивают меч, который висит в ножнах на левом боку, и пистолет в кобуре на левом, но прежде чем открывать дверь в штаб-квартиру хэксэн-егерей в Порта-Нигра, я замираю, ощущая каждое спрятанное на своем теле оружие, думая, как добраться до каждого мгновенно.

Один кинжал у меня за спиной и еще один, поменьше, в сапоге. В рукавах рубашки по серебряному ножу, их стоимость огромна, но они оплачены из личной казны архиепископа.

Флакончик со святой водой на шее. Вшитый в плащ свиток пергамента со стихом из Исхода[6], написанным на латыни, который благословлен самим папой римским. Крошечная баночка с иерусалимской землей, позвякивающая в кармане рядом с золотым крестом, единственным, что осталось у меня от отца.

Недостаточно пронзить ведьму клинком, чтобы низвергнуть ее в ад.

Наше оружие предназначено, чтобы рвать плоть и сжигать душу.

Я распахиваю дверь и попадаю в каменный коридор. Как и ожидал, охотников на ведьм здесь меньше, чем обычно. Чтобы следовать плану и регулярно получать новости из города, пока нахожусь в разъездах, я сократил последнюю поездку по южной части епархии.

– Kapitän! – кричит парень из низших чинов, подбегая ко мне.

Это новобранец, Йоханн, он еще слишком молод, чтобы участвовать в патрулировании за пределами города. Сказать по правде, он совсем мальчишка, лет пятнадцати-шестнадцати. Я старше его всего на несколько лет, но разница в возрасте ощущается… чем-то неправильным. У парня пушок на подбородке, а в глазах светится невинность.

– Что еще? – ворчу я.

– Коммандант Кирх еще не вернулся, – заикаясь, произносит мальчишка. – Я… мы не знаем об изменении времени казни.

– Изменении?

Парень качает головой.

– Ja, Kapitän[7]. – Он протягивает мне листок.

Я выхватываю бумагу у него из рук. На ней печать архиепископа, а также печать палача, этого напыщенного осла. Они оба значительно старше нас и все же прячутся за спинами таких мальчишек, как Йоханн.

«Как я».

Есть причина, по которой хэксэн-егери так молоды. Говорят, чтобы противостоять дьявольской силе ведьм, нужны молодость и крепкие мускулы праведных юношей. Самый старший из нас – коммандант Дитер Кирх, а ему чуть за двадцать. В свои девятнадцать я уже капитан, его заместитель. Честно говоря, меня повысили до этой должности только потому, что за мной стоит имя моего отца. Непотизм[8] сыграл мне на руку, как и личное одобрение комманданта.

И что уж там, в Трире почти не осталось праведных юношей, готовых носить черные плащи. То, что началось как мания, переросло в нечто еще более мрачное. Ходят слухи о восстании. Архиепископ, может, и возглавляет борьбу против ведьм, но прихожане начинают сомневаться в праведности его крестового похода. В конце концов, на его руках и шее больше золота, чем уходит на милостыню.

К несчастью для сомневающихся, архиепископ, как говорят, уже узнал о их богохульстве, о богохульстве, которое выжигают тем же огнем, что и ведьм.

Архиепископ восседает на троне, наблюдая за казнями издалека. Палач разжигает костры, но именно хэксэн-егери, мальчишки, которых он тренирует, привязывают хэксэн[9] к столбу. Именно они тащат стенающих, сопротивляющихся людей на костер.

Именно они искореняют зло, будто это сорняк, который завянет и умрет на солнце.

Между хэксэн и остальными стоит огонь. Огонь и такие мальчишки, как Йоханн, которых приучили делать всю грязную работу.

«Глупцы».

Я быстро просматриваю текст. Архиепископ составил указ на латыни – это, в конце концов, распоряжение Церкви, – но также и мера предосторожности. Немногие из младших чинов умеют читать по-немецки, и почти никто из них не знает языка Божьего.

– Я осведомлен об этом, – говорю сухо.

Лицо Йоханна покрывается ярко-красными пятнами. Он нервничает в моем присутствии.

– Просто… в отсутствии комманданта Кирха…

Я направляюсь к своему кабинету, и Йоханн бежит за мной, стараясь не отставать. С самого начала я настаивал на том, что единственный способ сделать работу хэксэн-егерей по очищению епархии от зла по-настоящему эффективной – это наладить хорошую коммуникацию, и моей ролью в подразделении стало создание подобной системы. Часто моя работа утомительна и не без трудностей, но она также означает, что я первым узнаю, когда будет следующее сожжение и куда будут отправлены патрули.

Поэтому мне известно, что коммандант Кирх покинул Трир с почти половиной наших людей. Это была незапланированная операция, вызванная тем, что был обнаружен большой и сильный ковен. Должно быть, это стало неожиданностью для комманданта, который в противном случае не покинул бы город в такой важный момент. Я знаю, что он одержим поиском ковенов, в которых все еще есть старейшины. Неудивительно, что он решил напасть, как только получил сведения, даже если из-за этого пришлось оставить город почти без защиты хэксэн-егерей.

Я уже знал о казни, назначенной на солнцестояние через несколько дней. Как правило, сжигают одну-двух ведьм каждые несколько недель, но архиепископ отложил все, намереваясь устроить крупное сожжение в конце года, чтобы продемонстрировать торжество добра над злом и наполнить холодный декабрьский воздух дымом от горящих тел ведьм.

Именно поэтому я поспешил в город, прервав свою поездку.

В конце концов, много чего приходится делать, если собираешься помогать в убийстве сотни людей.

«Ведьм, – напоминаю я себе, входя в кабинет. – Они не люди. Они ведьмы».

– Но, сэр… – Йоханн мешкает в дверях, не зная, можно ли ему войти в крошечную каменную комнату, которая служит мне кабинетом.

– Что еще? – нетерпеливо спрашиваю я. До солнцестояния нужно спланировать многое, и у меня нет времени на хнычущих мальчишек, которым нечем себя занять, кроме как волноваться.

– Капитан Эрнст, мы уже несколько недель держим ведьм в тюрьме. Никаких сожжений. Там… становится тесно.

– Да, – отвечаю язвительно, – когда ведьм не сжигают, а вместо этого оставляют в тюрьме, они, как правило, просто так не исчезают. Что ты предлагаешь сделать?

По правде говоря, я боюсь назначенного дня. Город задохнется от вони горящего мяса. Желудок скручивает при мысли об этом, хотя я никак не выдаю своих эмоций.

Вся Священная Римская империя увидит дым, поднимающийся над Триром, и каждый будет трепетать от страха. Так, как того хочет коммандант.

Если приказ архиепископа будет выполнен.

– Если коммандант Кирх не вернется до солнцестояния… – начинает Йоханн, но останавливается, пытаясь составить связную фразу, – мы не знаем, что делать. Возможно, вы могли бы дать разрешение перевести заключенных в другое место или… – Его голос смолкает под моим грозным взглядом.

Я прищуриваюсь, обдумывая варианты.

– Я осмотрю тюрьму, – говорю я. В мои планы не входило перемещать заключенных. Я прохожу мимо Йоханна и иду по коридору. Когда не слышу шагов парня, следующего за мной, кричу: – Пошли!

Йоханн с трудом поспевает следом, пока я спускаюсь по массивной винтовой лестнице.

Штаб-квартира хэксэн-егерей находится в Порта-Нигра – Черных воротах, построенных римлянами, когда они захватили город-государство Трир сотни лет назад. Здание перестроили в церковь, и верхний этаж используют охотники на ведьм.

Я продолжаю спускаться по железной лестнице, закручивающейся спиралью, которая спускается, минуя церковь, все глубже и глубже под землю.

– Сэр? – пищит Йоханн, но я не обращаю на него внимания.

В Трире не осталось ничего, что не затронул бы Рим. Германские народы входят в Священную Римскую империю не без причины – прошли столетия, но наши камни были высечены римскими рабочими, наши улицы нанесены на карту римскими картографами, а религия просочилась в сознание людей благодаря римским императорам. Сам Константин Великий жил в Трире.

Его люди проложили акведуки.

Огромная система туннелей под улицами Трира достаточно древняя, но все еще в хорошем состоянии, созданная для доставки в город чистых вод реки Мозель. Не многие помнят об этом сейчас, спустя столетия. Ходят слухи, что в акведуках бродят призраки, и Йоханн крестится, когда я подхожу к входу в подземелье. Он и правда еще ребенок.

Только охотники на ведьм бродят по акведукам.

Я протягиваю Йоханну факел, и он держит его, пока я с помощью огнива поджигаю смазанный маслом моток, закрепленный на конце палки. Я пропускаю Йоханна вперед, и хотя факел дрожит в его руке, мальчишка входит в узкий проход – ссутулившись, но шагая уверенно.

Дневной свет не проникает внутрь туннелей. Холодная вода хлещет у нас по ногам. Тусклый факел дрожит в руке Йоханна.

Это не имеет значения. Я закрываю глаза, приветствуя темноту. Я знаю эти переходы лучше, чем кто-то другой. Йоханн нервно вглядывается в боковые туннели, ссутулив плечи.

Двадцать минут, которые мы бы потратили, петляя по извилистым улочкам, расположенным над нами, стали десятью минутами в акведуках. Туннель разветвляется, а затем выводит нас в подобие колодца с кирпичными колоннами, поддерживающими этаж над нашими головами. Каменные ступени ведут к двери.

– Я никогда не разберусь в этих туннелях, – прискорбно говорит Йоханн. Факел мерцает, когда я вставляю железный ключ в отверстие.

Я оглядываюсь на Йоханна и вижу, как он лениво вертит факел в руке.

– Осторожно! – рявкаю я.

Мальчишка подпрыгивает, едва не поскальзываясь на влажном полу.

Я выхватываю у него факел.

– Видишь вот это? – Я указываю на бочки, которые стоят на приподнятых над землей досках под кирпичными столбами, защищающими их от воды. Йоханн кивает, широко раскрыв глаза. – Они полны пороха, ты, unverschämt[10]. Будь осторожен с факелом.

– Зачем хранить это здесь? – бурчит Йоханн, но, встретив мой испепеляющий взгляд, больше ничего не говорит.

Распахнув дверь, я вталкиваю Йоханна внутрь и вешаю погашенный факел на стену. Мы поднимаемся по ступенькам, оставляя на камне мокрые отпечатки ботинок. Когда мы оказываемся внутри главной базилики, стражники кивают в знак приветствия, стоит нам войти в зал.

Я оглядываю тюрьму с ужасом, хотя на моем лице и не отражается никаких эмоций. Некоторые из этих ведьм находятся за решеткой уже месяц. Сено у них под ногами истерлось, покрылось коричневыми пятнами и заплесневело там, где еще не сгнило.

Я приказываю сердцу оставаться холодным, никакой жалости. Это здание было выбрано как самое безопасное и святое, способное сдерживать зло. Там, где обычно собирается паства, из каменного пола торчат железные прутья, удерживающие хэксэн в плену. Перед алтарем только одна дверь, запертая на тяжелые цепи и три замка.

– Вы же видите, сэр, – говорит Йоханн слишком высоким голосом, – здесь почти не осталось свободных мест. Если коммандант Кирх вернется с новой партией после падения ковена на севере…

– Коммандант Кирх может с этим разобраться, – говорю я.

– Может, нам стоит некоторых переместить? В Порта-Нигра есть кельи…

– Монашеские кельи, а не камеры для заключенных, – срываюсь я. До того как были созданы отряды хэксэн-егерей, верхняя часть этого здания являлась монастырем. – Ты что, хочешь держать ведьм рядом с костями святого Симеона?

Йоханн бледнеет.

– Я просто… мне кажется… – Его голос стихает до шепота, но я все равно улавливаю слова. – Мне это кажется неправильным, нет? Это ведь бесчеловечно.

Ему следовало бы бояться говорить подобные глупости. Если бы коммандант Кирх услышал столь дерзкие высказывания от новобранца, он бы как минимум выпорол юнца.

Я бью мальчишку кулаком в челюсть, удар получается сильным, быстрым и неожиданным. Парень делает оборот вокруг своей оси, прежде чем рухнуть на каменный пол. Кровь сочится с его губ, когда он смотрит на меня широко раскрытыми от страха глазами.

Я присаживаюсь перед ним на корточки, прежде чем он успевает подняться.

– Ты предлагаешь, новобранец, предоставить этим hexen помещения получше? – Я говорю громко, чтобы мой голос был слышен всем. Каждый человек в огромной зале – будь то ведьма или солдат – слышит меня. – Ведьма продает душу дьяволу, – рычу я. – Все они останутся здесь. За этой решеткой. Пока их не сожгут. Их комфорт мало волнует любого настоящего хэксэн-егеря. – Я выпрямляюсь, возвышаясь над новобранцем, и смотрю на него свысока. – Ты меня понял?

– Да! – пищит он. – Сэр!

Я вскидываю подбородок и оглядываю зал. Примерно сотня ведьм, запертых в клетке, рассчитанной максимум на две дюжины человек. Стражников меньше, чем обычно – большинство из них с коммандантом Кирхом в его походе на север. Но этого достаточно.

Мои слова разносятся по базилике. Хэксэн-егери, стоящие на страже у входа или патрулирующие зал, шагая с прямыми спинами, челюсти сжаты.

Ведьмы – те, кто еще в силах осмыслять свою горестную участь, – тихо рыдают.

Мои слова лишили их последней надежды.

Я чувствую, как они наблюдают за мной, когда я прохожу мимо клетки к главным дверям базилики. Тусклый свет проникает сквозь окна, высеченные высоко в камне.

– Прямо как его отец.

Я слышу шепот за спиной, но не останавливаюсь, чтобы посмотреть, кто из хэксэн-егерей произнес это. Люди видят во мне моего отца. Фанатика, полного страсти, воина веры. Его смерть не была благородной, но его репутация все еще жива. Именно благодаря отцу я смог так быстро продвинуться в рядах охотников на ведьм, хотя никогда не держал в руках факел и не поджигал костры. Может, я и заместитель командира и все остальные забыли правду, но я не забыл: меня никогда не испытывали.

Я организовывал патрулирование, я работал стражником, но не разжег ни одного костра.

Интересно, что бы подумал об этом отец?

Я сдерживаю улыбку, грозящую искривить мои губы, зная, что бы он подумал о готовящейся казни и что мне следует сделать в день солнцестояния.

Молодой новобранец плетется за мной. На его подбородке уже расплывается синяк.

– Ты прав, Йоханн, – объявляю я, не поворачиваясь к мальчишке. – Тюрьма переполнена. Но не настолько, чтобы не нашлось места для еще одной ведьмы.

– Сэр? – подает он голос.

Я подхожу к выходу из тюрьмы. Вильгельм – старший хэксэн-егерь среди дежурящих. Он вытягивается по стойке «смирно», когда я останавливаюсь перед ним.

– Сколько подразделений осталось в городе? – спрашиваю я. Хотя знаю, что с коммандантом Кирхом ушло много людей, не уверен в точном количестве.

– Четыре, сэр.

– Соберите группу из пяти человек, – говорю я Вильгельму. – Чтобы поймать ведьму, о которой я думаю, не потребуется много усилий, но она хитра. – Я не хочу, чтобы город остался беззащитным, но и не могу рисковать, сражаясь с ведьмой в одиночку.

Особенно с этой.

Вильгельм отдает мне честь, кивает и поворачивается, чтобы собрать людей, как я приказал.

– Приведи мою лошадь, – говорю я Йоханну. Мальчишка бросается к конюшням.

Пока они выполняют мои поручения, я выхожу на свежий воздух, отгораживаясь от ведьм. В конце концов, именно для этого и предназначены стены. Чтобы нечисть оставалась невидимой, пока ее не сотрут с лица земли.

– Сэр, ваша лошадь. – Йоханн прибывает за несколько секунд до возвращения Вильгельма, который появляется в сопровождении пяти мужчин – четверо верхом, один ведет лошадь, запряженную в повозку с установленным на ней деревянным ящиком. В ящике имеется узкая дверь с железными прутьями, для освещения и вентиляции внутри. Взрослый человек не смог бы встать там в полный рост, и такое грубое дерево и дрянная конструкция не подходят даже для животных.

Я медленно обвожу взглядом каждого из ожидающих моей команды мужчин. Это верные хэксэн-егери, одни из лучших. Их широкие плечи покрыты черными плащами, тускло сверкают эмалевые значки охотников на ведьм.

Я принимаю от Йоханна поводья лошади.

– Ты поедешь на повозке, – говорю я мальчишке.

Его глаза округляются от радости, и он забирается и садится на грубую скамью.

– Куда мы направляемся, сэр? – спрашивает он, когда я усаживаюсь на лошадь.

– Бернкастель, – отвечаю я.

Позади меня раздается шепот, когда охотники осознают важность нашей миссии. Йоханн – единственный, кто готов высказать вслух то, что подумали остальные.

– Бернкастель? – говорит он. – Разве это не тот город, из которого вы родом?

– Да. – Я прикусываю язык. Несколько стражников вышли посмотреть, что за суматоха снаружи и куда собрался их капитан, так скоро после возвращения в город и незадолго до массового сожжения в день солнцестояния.

Я чувствую на себе их взгляды. Большинство ведьм, которых поначалу ловили хэксэн-егери, были родом из Трира, но поскольку охота растянулась на годы, а потом и на десятилетия, охотники стали раскидывать сети все дальше, охватывая окрестные деревни и городки, привозя ведьм в город, чтобы казнить.

Тем не менее в наши дни родные земли важного хэксэн-егеря редко оказываются под пристальным вниманием.

Я тяжело вздыхаю, мои плечи сгибаются под ношей того, что должно быть сказано и что должно быть сделано.

Я поворачиваюсь к охотникам.

– Мы едем в Бернкастель, – говорю я. – Это в дне пути на восток. Там есть ведьма, она живет одна у реки. Девушка. – Мускул подрагивает у меня на челюсти. – Это моя сестра. Мы отправляемся арестовывать ее.

3. Фрици

Лесные кустарники цепляются за мои ноги, когда я пробираюсь вперед, плотнее кутаясь в плащ. Он мне великоват – я стащила его с прилавка в одной из деревень по пути вместе с широкополой шляпой и шерстяным платьем с льняной сорочкой, чтобы защититься от холода. Плащ пахнет лошадьми.

Я продолжаю идти. Шаг. Еще один.

Мне следовало задержаться в Бирэсборне, чтобы собрать припасы. Настоящие припасы, одежду потеплее и еду, а не несколько бутылочек для зелий, которые лежат в мешочках, привязанных к моему ремню.

Но каждая потраченная минута – это минута, которую хэксэн-егери используют, чтобы довести Лизель до Трира.

Поэтому я иду. И продолжу идти.

Еще шаг.

И еще.

«Мы должны отправиться к лесному народу», – пыталась убедить тетя Кэтрин мою мать и совет старейшин.

Я будто слышу эхо ее мольбы.

«Нам следовало уйти в Черный Лес. Почему мы позволили всему зайти так далеко?»

Старейшины говорят об этом детям, как только они начинают осознавать опасности, которые нас окружают.

– Если что-нибудь случится, отправляйтесь в Черный Лес, – учат они. – Лесной народ защитит вас.

Но просить о приюте лесной народ, избранных богиней хранителей источника магии, скрытого в темных глубинах Черного Леса, – это решение, к которому прибегают только самые отчаявшиеся ведьмы. Решение, на которое осмеливаются, когда не остается других вариантов, – чтобы попасть туда, нужно преодолеть много-много миль, отделяющих от Черного Леса, скрываться в пути от хэксэн-егерей и избегать опасностей, которые поджидают на окрестных территориях.

В любом случае большая часть этого звучит как сказка на ночь. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Особенно для такой ведьмы, как я.

Лесной народ охраняет источник магии, Начальное Древо – колоссальное, состоящее из трех сплетенных вместе деревьев, каждое из которых старше самого времени и было даровано одной из богинь и наполнено ее магией. Сила Начального Древа дает жизнь всей магии, и лесной народ следит, чтобы магический Источник, берущий начало из Древа, оставался защищенным от разрушительных сил – таких как дикая магия.

Добрые ведьмы получают доступ к магии Источника, следуя правилам, установленным богинями и соблюдаемым старейшинами.

Но для других ведьм, злых, открыта магия иного рода, магия хаоса и зла, о которой говорят так же тихо, как и о лесном народе, но со страхом, в котором слышатся предупреждение и ужас.

Ведьма может сделать все что угодно с помощью дикой магии, той, из-за которой на нас охотятся. Однако ведьма может черпать силы только из одного источника, поэтому, чтобы получить доступ к дикой магии, она должна разорвать свою связь с Источником, а затем открыться для дикой магии, совершая злодеяния – жертвоприношения, месть и убийства. Чем дольше ведьма черпает силу из дикой магии, тем больше ее душа искажается, пока ведьма не станет тем, к чему стремится: воплощенным злом.

Когда я смешиваю зелья, произносимые мной заклинания связывают меня с Источником чистой магии и наполняют зелья силой.

Когда Лизель шепчет свои заклинания над зажженным пламенем, они соединяют ее с Источником, напитывают магией ее кровь и позволяют увидеть ответы на вопросы в огне.

Когда мама произносит свои заклинания над костями, мехом или животными, они связывают ее с магией и позволяют управлять существами или читать пророчества по костям и даже…

По крайней мере, так было раньше. Раньше она могла это делать.

Мое сердце пронзает боль, и я прижимаю руку к груди, сжав кулак.

Лесной народ и Начальное Древо находятся под защитой богинь, спрятанные в непроходимой чаще Черного Леса. Это почти сказка, но теперь…

Почему мы не уехали раньше?

Почему мы остались в Бирэсборне?

Эта мысль не дает мне покоя с тех пор, как я отправилась в путь. В памяти всплывают слова мамы: «Это наша ответственность – разобраться с угрозой, которую представляют хэксэн-егери».

Больше не осталось ковенов, которые могли бы им противостоять. Ведьмы, которых не сожгли, бежали в Черный Лес. Мы потерпели поражение.

Нет, это я. Из-за меня произошла та бойня.

Чувство вины – это свинец, тяжесть в моих легких, невидимая, но неумолимая. Когда я встряхиваю головой, чтобы сосредоточиться, насколько это возможно в моем изнеможении, чувство вины не уходит – оно отступает, но ждет, как и горе, терпеливо наблюдая. Оба знают, что в конце концов одолеют меня. Оба знают, что под их властью я почти уничтожена. Они не торопятся.

Я заглушаю приступ тошноты, в голове проносятся образы, гротескное преображение людей, которых я любила, в трупы. Хэксэн-егери работали тщательно, я не смогла найти следов других спасшихся.

Но кто-то же еще должен был спастись. Верно? И если так, они отправились бы в Черный Лес. Моя тетя. Мои кузины. Кто-нибудь из малышей. С того момента, как научились говорить, они знали: «Если придут охотники и в Бирэсборне больше не будет безопасно, идите в Черный Лес. Идите к лесному народу. Они примут вас».

Но Лизель не сбежала.

Мой затуманенный взгляд скользит по просветам между кронами деревьев, в которых виднеется небо, я устала, и у меня все болит. Но надо продолжать идти, продолжать…

Я представляю, как моя кузина дрожит в холодной темной клетке, как ее маленькое тело сотрясается от рыданий, пока она ожидает суда в Трире.

Еще один шаг. Еще один. Все тело болит, скованное зимним холодом, но эта боль глубже, чем поверхностный дискомфорт, мои мышцы сводит так, что с каждым ударом сердца приходит напоминание, что я жива.

Пепел у меня в легких – но я жива, я прошла через дым.

Порезы на пальцах и руках – но я жива, я прорыла себе путь из подвала. Песок в моих глазах – но я жива, я выплакала все слезы, пока горела моя мать.

Жива. Жива.

Слово звучит как насмешка, но я продолжаю идти.

Сколько дней прошло с тех пор, как я покинула Бирэсборн? В животе урчит, и я достаю из кожаной сумки один из найденных клубней. Он хрустящий и безвкусный, но заглушает голод. Это становится небольшой поддержкой среди непрекращающейся бури.

Уже далеко за полночь, какой бы день это ни был. В преддверии зимы зелень леса редеет, но ее достаточно, чтобы не пропускать даже лучик лунного света. Воздух свежий, с примесью влаги после недавнего дождя, который застыл на моем плаще заиндевелыми капельками. В каждом вдохе ощущается влажность, которая говорит о приближении снега, гниющих растениях и плотной, напитанной водой земле.

Я пробираюсь сквозь чащу, полагаясь на ощущения и звуки. Кругом непроглядная тьма, так что я бы и не узнала, если бы за мной кто-то следовал, не так ли?

Нет. Я лишь пугаю себя – если бы за мной следовали, это были бы хэксэн-егери, и они набросились бы на меня, когда я крала эту одежду. Темнота играет с моим разумом злую шутку.

И усталость. Боль начинает усиливаться. Хватит думать. Хватит жаловаться. Надо просто иди.

Я смотрю на небо, чтобы определить направление, но звезд не вижу. Повсюду только темнота. Я все еще иду на юг? Сердце бешено колотится, и меня охватывает паника.

– Лесной народ, сила трав и чар, – напеваю я колыбельную, делая следующий шаг. Голос звучит непривычно грубо. – Не дайте добрым детишкам увидеть кошмар. Лесной народ, трава и кора. Бросить плохих детишек во тьме уж пора.

Это ложь. Бросить плохих детишек во тьме уж пора.

Плохие дети не во тьме. Они здесь, рядом с нами.

Это такая неприкрытая ложь, что я сдерживаю смех, но он рвется из груди, и боль пронзает меня, так что я начинаю всхлипывать – verdammt[11], только не опять, только не опять.

Мой плач усиливается, и глаза наполняются слезами. Почему их все еще жжет? Разве я не выплакала весь дым и пепел?

Я опираюсь на ствол дерева. Я так устала, но надо продолжать идти.

Еще шаг, и что-то обвивается вокруг моей ноги.

Я кричу. Это… хэксэн-егерь хватает меня за лодыжку, его лицо в чудовищном оскале…

Я взмахиваю руками и падаю на колени. Но никто не тащит меня к столбу для сожжения, а когда я поворачиваюсь, нащупывая то, обо что споткнулась, нахожу только изогнутый корень.

Корень.

Не охотник на ведьм.

Все мое тело сжимается, и schiesse, как же я ненавижу себя. Это корень дерева. Я закричала и выдала себя из-за корня дерева.

Промозглая темнота смыкается вокруг плотнее, чем стеганое одеяло. Ноги подкашиваются, и я опускаюсь на влажную почву.

Меня трясет, я вскакиваю на ноги и бью себя по щекам.

Не спи, unverschämt!

Еще шаг. И еще. Я замечаю просвет в листве над головой – я все еще направляюсь на юг. Это хорошо.

Еще один шаг.

И еще.

Один за другим, пока не дойду до Трира.

4. Отто

Путешествие в Бернкастель проходит в торжественном молчании.

Охота на ведьм продолжается половину нашей жизни. Ни один хэксэн-егерь – ни один человек во всей епархии – не остался незатронутым судебными процессами.

Все началось, когда мне было десять. В течение многих лет мы слышали истории о деревнях, которые изгоняли зло, сжигая ведьм на площадях. Архиепископ дал согласие на эти казни, а затем создал отряд хэксэн-егерей, чтобы судебные процессы и казни проходили эффективней.

Какое-то время, несмотря на ужасы, происходящие за пределами нашего города, мы жили мирно. Даже счастливо. Под руководством мачехи я превратился из мальчика в мужчину. Она была единственной матерью, которую я знал, и я любил ее как только может сын. Она часто сдерживала гнев моего отца.

Мы были настоящей семьей.

Затем судебные процессы прокатились и по нашему городу. Сначала в колдовстве заподозрили пожилую женщину, на ее землю претендовал ее двоюродный брат. Мать обычно успокаивала моего вспыльчивого отца, но судебные процессы привели ее в ярость. Она заговорила о ереси – но не о ереси обвиняемых ведьм. А о ереси фанатиков, которые их сжигали.

Это был не первый раз, когда отец ударил, и даже не в первый раз сломал ей нос. По ее губам текла кровь, и она сплевывала ее, называя мужа человеком, который познал только страх, а не Бога.

Отец пришел в ярость, услышав упреки моей мачехи. Я до сих пор это помню. Мы с Хильдой прятались на чердаке, держась за руки и дрожа, когда он вышел из дома.

Вернулся он с хэксэн-егерями.

Он заставил нас смотреть, как ее сжигают.

– Я убью его, – прошептал я Хильде той ночью. – Только подожди.

Но мне не представилось возможности сдержать свое обещание. У отца начался кашель. Сначала он говорил, что из-за дыма у него воспалилось горло. Но хрипы и мокрый кашель не проходили. Затем отец заявил, что жена прокляла его перед смертью, заключив сделку с дьяволом.

– Тогда молись, – холодно сказал я. – Или твоему богу не справиться с одинокой невинной женщиной?

Он попытался ударить меня, но его тело сотряс очередной приступ кашля. Кровь смешалась со слизью.

– Однажды, мальчишка, – проговорил он хриплым голосом, – ты поблагодаришь меня. Ты увидишь, как сильно этот мир нуждается в очищении.

На следующий день он умер.

И это, как ничто другое, доказало мне, что Бог существует.

Какое-то время мы с Хильдой выживали в одиночку. Мать когда-то варила пиво, чтобы скопить немного денег, пока наш отец наполнял золотые сундуки собора монетами. Она отлично обучила Хильду пивоварению. Я занимался садом рядом с домом. Мы с Хильдой охотились – в основном ставили в лесу ловушки на кроликов.

Мы выжили.

Но не простили.

И никогда не забывали.

Когда я подрос и наши деньги начали заканчиваться, а в городе стали говорить, когда же Хильда выйдет замуж и за кого, я отправился в Трир.

Я прошел обучение у Дитера. Я стал продвигаться по служебной лестнице, и высокая должность досталась мне благодаря репутации моего отца.

Я сделался капитаном охотников, убивших мою мать.

И теперь я возвращаюсь домой.

За сестрой.

* * *

Дом все такой же, каким я его запомнил. Переехав в город, я поначалу часто навещал Хильду. Позже мне пришлось сохранять дистанцию между нами, и время нас разделило.

Из трубы поднимается дым.

В ту первую зиму, проведенную без мамы, Хильда ни разу не разводила огонь. Но сейчас печка топится, и неудивительно, ведь стоит холод, а Хильде нужен огонь, чтобы варить пиво.

Я останавливаю лошадь. Мужчины, следующие за мной, делают то же. Повозка грохочет по изрытой глубокими колеями дороге. Я представляю, как моя сестра едет в ящике, стоящем в повозке, как ее тонкие руки и ноги ударяются о грубое дерево, пока ее везут в Трир.

Один из мужчин пришпоривает лошадь, останавливаясь рядом со мной. Это Бертрам, я тренировался с ним.

– Сэр, вы можете остаться снаружи, – говорит он. – Арестовывать родственника нелегко. – Он встречается со мной взглядом, и я вижу в его глазах сочувствие.

Я отрицательно качаю головой:

– Нет. Я хочу, чтобы она знала, что это я выдал ее. Не могу допустить, чтобы зло существовало в моей собственной семье.

Бертрам сжимает челюсти и уважительно кивает.

Я быстро спешиваюсь. Лучше покончить с этим поскорее.

Я расстегиваю брошь, с помощью которой мой плащ держится на плечах, и позволяю ткани упасть на седло, стараясь, чтобы на нее не попала грязь. Мои люди следуют моему примеру – несмотря на холод, клубящийся из трубы дым намекает, что внутри будет душно.

Мать хорошо научила Хильду – нужно поддерживать в печи огонь, пока варится пиво.

Меня пронзает боль при воспоминаниях о доме и о том, что он для меня значил. Когда-то.

Три коротких уверенных шага, и я у двери, мои люди следуют за мной.

Я чувствую оружие, спрятанное у меня на теле.

– Боже, благослови праведников, – произносит Бертрам, когда я протягиваю руку к двери. Его слова заставляют меня замешкаться, ненадолго, мои пальцы холодеют на железном кольце.

За окном что-то мелькает. Каштановые волосы. Белая косынка. Хильда внутри. Она напевает себе под нос, в печи потрескивает огонь – она не заметила прибывших мужчин.

Мой взгляд останавливается на подоконнике, где стоит глиняная миска со сливками. Бертрам следит за моим взглядом. Он крестится. Такие чашечки со сливками являются маленькими подношениями лесному народу.

Древний обычай кельтов, который еще не искоренили.

Я распахиваю дверь.

Моя сестра оборачивается, широко раскрыв глаза. На долю секунды я встречаюсь с ее взглядом, полным любви. У нас с сестрой общая кровь только по отцу, но мы росли вместе, были счастливыми детьми, которые по-настоящему любили друг друга.

Ее взгляд скользит мне за спину.

Она замечает мужчин.

Лошадей.

Ящик на телеге.

И когда снова глядит на меня, я вижу в ее карих глазах яростный протест. Она знает.

Пора.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

– Я слишком долго закрывал глаза на твои занятия. – Я стою в дверях. Чувствую, как Бертрам и остальные у меня за спиной ждут приказа, чтобы войти в дом, но я им не позволяю. Пока нет.

Это моя сестра.

Этот момент принадлежит нам.

– Какие у тебя доказательства? – выплевывает Хильда. Свет печи мерцает на ее волосах. Ее непокорность и удушающая жара не смиряют хэксэн-егерей, стоящих на ее пороге.

Мой взгляд задерживается на котле, установленном на огне. Он медный, а не железный.

– Сосуд для зелий? – спрашиваю я, выгибая бровь.

– Для пива, ты, чертов дурак, и ты это прекрасно знаешь.

Я поднимаю остроконечную черную шляпу, которая лежит на столике у двери. Она называется «геннин» – мама тоже носила такую, чтобы выделяться в толпе, когда продавала пиво на городском рынке.

Еще один знак ведьмы.

– И метла у двери! – говорит Бертрам. Он пытается сунуть метлу мне в руку, но я не беру ее. Метла падает на земляной пол.

– Разве можно судить женщину из-за котла, шляпы и веника? – спрашивает Хильда, уперев руку в бок. – Я зарабатываю на жизнь, варя пиво. А как еще мне его делать и продавать?

Метла – это знак, который используют женщины в епархии. Выставляя ее за дверью, Хильда дает понять, что у нее есть пиво на продажу. Большинство людей не умеют читать, но этот знак достаточно распространен и является приглашением зайти в дом и купить товары домашнего производства.

Я слышу, как мужчины за моей спиной беспокойно переминаются с ноги на ногу. У каждого, у кого есть мать, есть и дом, в котором найдутся котел и метла. Геннины – старые и вышедшее из моды шляпы, но достаточно распространенные в городах, где есть рынки.

По комнате пробегает рыжий кот.

– Фамильяр! – вопит Бертрам, тыча пальцем.

Хильда недовольно ворчит.

– Я варю пиво с хмелем! Мыши любят хмель, но кошки любят мышей.

Я качаю головой.

– Ведьмы прячутся у всех на виду, – говорю я. – Но детали сходятся. У тебя, кажется, на все есть оправдание.

– Мне не в чем оправдываться. – Голос Хильды становится жестким. – Мое единственное преступление заключается в том, что я до сих пор не вышла замуж. Я девушка, которая осмеливается жить одна, и…

– Одна ли? – я позволяю словам легко слетать с губ, будто они не имеют значения, но они становятся для Хильды ударом. – Или ты живешь с дьяволом? Часто тебя навещает ковен?

Хильда вздрагивает, наконец осознав, что ничто не заставит все это – меня – исчезнуть.

– Твою мать сожгли как ведьму, – говорю я без эмоций. Говорю так, будто для меня она не была матерью. – Я надеялся, Хильда, что ты не пойдешь по ее стопам.

– Bruder…[12] – ее голос надламывается от страха.

– Я тебе не брат, – говорю я, свирепо глядя на Хильду.

Эти слова уничтожают ее. Ее едкие ответы и проклятия замирают на губах. Она превращается в девочку, которая приходила ко мне, ободрав коленку или обжегши пальцы. Ее глаза умоляют меня, и ее тело, кажется, сжимается от осознания, что я не спасу ее.

Не в этот раз.

– Хильда Эрнст, – объявляю я, – настоящим я арестовываю вас за злейшее преступление – колдовство. Вы предстанете перед судом в Трире, а затем будете приговорены к смерти от огня здесь, на Земле, прежде чем Бог отправит вашу душу гореть в аду.

5. Фрици

– Взволнована перед предстоящим вечером, mein Schatz?

Мама замешивает тесто на столе, ее руки до локтей покрыты мукой. Солнечный свет просачивается в кухонное окно, столбы света подсвечивают белесую пыль в воздухе, которая поднимается, когда мама бросает горстки муки на тесто. Ее шупфнудельн – мое самое любимое блюдо – картофельные клецки, которые получаются маслянистыми, хрустящими и умопомрачительно вкусными.

Также она готовит мое любимое рагу – «Гайсбургский марш», – который варится в огромном котле на огне, отчего в нашем доме пахнет пряным бульоном, а еще мама попросила тетю Кэтрин купить на рынке мой любимый апфельвайн[13].

В конце концов, девушке исполняется восемнадцать только раз.

Я беру стакан с сидром и заставляю себя улыбнуться маме.

– Конечно, – говорю я и делаю глоток. Сидр разливается по моему языку, как жидкий золотистый мед, и с пряным привкусом оседает в горле.

Расслабляющий эффект алкоголя почти заставляет меня признаться маме. Слова вертятся на языке, смешиваясь со сладостью сидра.

Я чуть не произношу вслух: «Мама, я его пригласила. Он возвращается».

Мама останавливается, чтобы откинуть волосы с лица. На лбу у нее остается след от муки.

– Совсем скоро ты станешь старейшиной, как я, – говорит мама с гордой улыбкой. – Ты так быстро взрослеешь. Мне с трудом в это верится.

Я отвечаю ей сардонической улыбкой.

– Я еще не доросла до такой старости.

– Старость? Ты считаешь, что я старая?

Я смеюсь вместе с ней.

– Кроме того, – добавляю я, – может, я вообще не стану старейшиной.

Мама начинает скатывать половину теста в длинную трубочку. Она переводит глаза со своего занятия на мое лицо и обратно.

– О? Дева, Мать и Старица зовут тебя куда-нибудь еще?

Я наклоняюсь вперед, расплескивая апфельвайн. Несколько капель падают на пол.

– А что, если они вообще со мной еще не говорили? – Слова вырываются из моего рта так же неожиданно, как проливается сидр из стакана, это еще одно пятно, с которым мне придется разбираться. – Что, если Триединая никогда не заговорит со мной?

Абноба, Старица, мудрая, безвременная и умелая, она защитница лесов и главная хранительница жизни.

Перхта, Мать, богиня правил и традиций, охоты и зверей.

Хольда, Дева, хранительница в загробной жизни, богиня зимы, дуальности и единения.

Они направляют, благословляют, присматривают – и иногда разговаривают с нами. Насколько мне известно, это тихий шепот, который успокаивает душу и наполняет ощущением правильности. Именно так мама узнала, что станет главой нашего ковена. Перхта, Мать, явилась к ней в видении. Именно так моя кузина Лизель, которой всего десять, практически с младенчества знала, что станет самой могущественной авгур[14] в своем поколении; Абноба, Старица, проявила к ней большой интерес.

У меня есть связь с силой, как и у других ведьм, – магия Источника течет через меня, когда я использую травы и зелья, но у каждой ведьмы есть талант, который она развивает с раннего возраста, исходя из интересов, потребностей или склонностей. Это один из законов, который способствует сохранению магии Начального Древа: ведьмы придерживаются своей специальности и следуют правилам, установленным лесным народом. Работа с растениями и зельями всегда давалась мне легко.

Но ни одна богиня не говорила со мной о моем высоком предназначении. И во мне не пробуждалось никаких особых сил.

«Ну… это не совсем правда, не так ли?»

Я заставляю голос в моей голове замолчать, и мурашки пробегают у меня по спине.

Мама видит, как я волнуюсь. Она кладет руки на стол и смотрит на меня так пристально, что мне хочется сдаться, склонить голову в знак подчинения. Но я выдерживаю ее взгляд.

– Фридерика, – говорит она, и ее голос полон такой нежности, что у меня на глаза наворачиваются слезы. – Ты доверяешь мне? Веришь, что я достойна быть главой нашего ковена?

Я опускаюсь на табурет, упираясь спиной в стену.

– Да. И я знаю, что ты собираешься сказать – поскольку я твоя дочь, моя кровь гарантирует, что Дева, Мать и…

– Ни в коем случае. Кровь не имеет никакого отношения к тому, что Триединая захочет говорить с тобой. Не додумывай за меня, дитя.

Я молчу, крепко сжав губы.

– Я собиралась сказать, – ее брови приподнимаются, но она улыбается, – что я не допускаю в наш ковен никого недостойного. Даже своих родных. Если ты не доверяешь себе, доверься мне и моему желанию защищать нашу семью. Ты видела, на какие жертвы я пошла, чтобы обеспечить нашу безопасность. Триединая заговорит с тобой, когда придет время. Наберись терпения.

Мама отводит от меня взгляд.

Но через мгновение добавляет:

– Ты все еще слышишь голос, который просит тебя использовать дикую магию?

В ее словах не слышится никаких эмоций.

«Что, будешь ей врать, а? Какой смысл врать? Она видит правду».

– Нет, – быстро отвечаю я. – Уже много лет.

Она кивает, хмыкнув. У меня перехватывает дыхание, когда мама начинает с такой силой вымешивать оставшееся тесто, что стол сотрясается.

– Если бы ты была недосягаема для богинь, – говорит она, – я бы давно тебя вышвырнула.

* * *

Дым клубится.

Я кашляю, продираясь сквозь морок…

Нет, нет, мама! Лизель… я иду, клянусь, я иду…

Я бегу, но дым вьется и сгущается, и я задыхаюсь в нем, легкие наполняются воздухом, только чтобы сжаться в приступе кашля…

Меня пронзает судорога, и я просыпаюсь. Действительность, разорвав сновидения, оглушает меня так, словно я выпила слишком много апфельвайна, и иглы головной боли пронзают череп.

Я сажусь, хватая ртом воздух, обхватив голову руками.

Я спала.

Unverschämt, ты идиотка!

Должно быть, прошлой ночью я еще раз споткнулась. Растянулась на корнях деревьев, среди корявых кустов, и хорошо хотя бы то, что меня не смог бы увидеть никто, кому бы довелось проходить мимо. Поблизости нет больших дорог, но это не значит, что тут не попадаются другие путешественники, которые надеются избежать встречи с солдатами или хэксэн-егерями.

Застонав, я наклоняюсь вперед, пытаясь унять головную боль. Мои рубашка, юбка и ботинки покрыты инеем. День зимнего солнцестояния еще не наступил, но зима приближается быстро и неумолимо.

Мне нужно сделать запасы – если прошлой ночью был мороз, большинство полезных трав скоро погибнут от зимних холодов.

Но Лизель может уже быть в Трире, если увезшие ее охотники не делали по пути остановок.

Несколько часов беспокойного сна прояснили мое сознание достаточно, чтобы я поняла, что не могу появиться в Трире, находясь в полубезумном состоянии. Головная боль глухо пульсирует в висках, и я опускаю голову между согнутыми коленями.

Schiesse. Как мне вообще удавалось так долго продержаться? Я позволила горю управлять мной, и вот к чему это привело.

Глубокий вдох. Нужно просто время, чтобы…

Я снова дышу. Осторожно втягиваю носом воздух.

Дым.

Мне не приснилось.

Я вскакиваю на ноги. Тело одеревенело от сна на твердой земле, и я морщусь, потирая затекшую спину и возвращая тепло конечностям, пока пытаюсь понять, где я.

Солнце еще не поднялось высоко – едва рассвело. Я стою лицом к югу, может быть, чуть к юго-востоку, и принюхиваюсь, как охотничья собака, чтобы понять, откуда приносит запах дыма.

Туда – в ту сторону.

Спотыкаясь, я иду вперед. Сон настолько затуманил мой рассудок, что я не спрашиваю себя, зачем двигаюсь в сторону пожара. Но меня тянет туда, как рыбу на крючке.

Еще через несколько шагов лес расступается, образуя небольшую поляну. На ней стоит одинокий домик с соломенной крышей, его оштукатуренные белые стены перекрещивают деревянные доски, которые нуждаются в покраске, но выглядят прочными. Из каминной трубы над покатистой коричневой крышей поднимается дым.

Я замираю на опушке леса. Мой разум все еще затуманен, и я смотрю на дым, будто он вот-вот покажет ответы на небе. Лизель умеет читать подобные знаки.

Желудок урчит, указывая на еще одну проблему. Я не обеспечила себя запасами еды.

Что ж, там, где есть дом, есть люди, а там, где есть люди, есть и еда.

Мама вбила мне в голову законы нашего ковена еще до того, как я научилась ходить. Мы несем в мир добро, и этим добром питается Источник магии. Привнесение в мир зла подпитывает дикую магию, и мы не касаемся дикой магии.

Я крала, после того как ушла из Бирэсборна. Но воровство ведь не приносит в мир ничего плохого, не так ли? Скорее… отнимает добро.

Я осматриваю поляну, но никого не замечаю и иду к дому.

Задняя дверь выходит в небольшой сад, и несколько окошек разбросано по задней стене. Тот, кто находится внутри, может легко увидеть меня. Мой желудок сводит.

Я рискну.

Земля в саду вскопанная и мягкая после недавнего сбора урожая. Осталось несколько растений, более крепких, позднеосенних, которые могут выдержать заморозки и холод. Зимняя зелень и тыквы.

Я опускаюсь на колени, срываю две оранжевых тыквы и собираюсь броситься в лес.

В доме что-то падает. Может, опрокидывается стол или стул.

– Ты чудовище! – кричит женщина.

Я крадусь ближе к дому, прижимаясь к стене, чтобы меня не было видно из окон. Внутри снова слышится грохот, будто кто-то борется.

И в этом шуме различаются топот ног, лязг мечей, звук извлекаемого оружия, который ни с чем не спутать.

Мое сердце подскакивает к горлу, я огибаю угол дома и останавливаюсь перед двором. Я осматриваюсь и замечаю привязанных к ограде лошадей, которые перебирают копытами землю.

Еще я вижу тюремный фургон.

Лизель.

Слезы застилают мне глаза. Может, Триединая все-таки не отреклась от меня.

Или, по крайней мере, от Лизель, но какова бы ни была причина, я приму этот подарок.

Я бросаю тыквы. Из дома доносятся грубые, насмешливые голоса мужчин, которые думают, что у них все под контролем. Женщина, которую они арестовывают, сопротивляется, осыпая их оскорблениями – я бы посмеялась, если бы у меня были силы на смех.

Пара окон выходит во двор перед домом, и передняя дверь открыта.

Я срываюсь с места и мчусь к лошадям. Это боевые кони, и моя спешка их нисколько не смущает. Я падаю рядом с телегой, поскользнувшись на мокрой дороге, но теперь я скрыта от глаз тех, кто в доме, и никто не кричит: «Hexe!»[15] или «За ней!».

И все же я задерживаю дыхание, заставляю сердце успокоиться.

– Лизель? – произношу я хриплым голосом. – Лизель?

Я стучу по ящику, установленному на телеге.

Ответа нет.

Возможно, она без сознания. Или связана. Или…

Она жива. Он хотел заполучить ее живой. Она должна быть жива.

Дрожа, я поднимаюсь на ноги и подхожу к задней части повозки. Там есть окошко с железной решеткой, и я встаю на ступеньку, чтобы подтянуться и заглянуть внутрь.

– Лизе…

Я не успеваю произнести полностью ее имя.

Там пусто.

Это не тот отряд, который арестовал мою кузину. Который уничтожил наш ковен.

Какая же я глупая. Я думала, что Триединая могла бы закрыть глаза на мои грехи. Что меня вознаградят хотя бы для того, чтобы вознаградить Лизель.

Что теперь делать?

Я знаю, чего я не буду делать.

Не буду продолжать блуждать по лесу, потерянная, отчаявшаяся, напуганная.

Охотники топчут эту землю, землю, которую они украли у племен, живущих здесь, и вселяют ужас в тех, кто придерживается древних обычаев. А теперь они арестовывают еще одну невинную женщину, тащат ее в Трир, чтобы осудить и казнить страшной смертью. Пришло время им задрожать.

Пришло время им испугаться.

Где-то глубоко, среди всплеска праведного гнева я слышу счастливый вздох.

Это должно было бы заставить меня задуматься.

Я была бы не первой ведьмой, которая вот так сломалась. Поддалась дикой магии из-за злости и гнева только для того, чтобы стать той, против кого борются хэксэн-егери: смертоносным демоном, способным насылать проклятия на стада домашнего скота, ослеплять людей на месте и калечить плоть одним щелчком пальцев.

Их страх пред нами не совсем беспочвен.

И сейчас я чувствую это сильнее, чем когда-либо. Было бы очень легко уничтожить их всех.

Но тогда я бы уничтожила и себя.

Дикая магия извращает. Это яд. Она черпает силу из мерзостей мира, и прикоснуться к ней – значит позволить душе сгнить.

Я спрыгиваю с повозки. Охотники еще не вышли из дома – между ними разгорается спор, один кричит на женщину, пытаясь ее успокоить.

Ей не следует успокаиваться. Она имеет полное право быть в ярости.

Я в ярости.

И собираюсь действовать.

«Да, – говорит голос в моей голове, радуясь. – Да. Действуй! Заставь их страдать!»

«Не с помощью дикой магии, – огрызаюсь я. – Мне не нужна ты, чтобы быть могущественной».

Я спешу за дом, чтобы попасть в сад. Мой взгляд скользит по нему, ища, ища…

Что-то врезается мне в ногу.

Я чуть не вскрикиваю. Но когда опускаю взгляд, вижу, что на меня снизу вверх смотрит рыжая кошка, и возглас застревает у меня в горле.

Мама любила кошек. За все годы у нас их было несколько дюжин.

Кошка гортанно ворчит. Она отстраняется, взмахивая хвостом, и перепрыгивает через садовую ограду…

На розмариновый куст.

Я тянусь к нему. Здесь есть и крапива, и гамамелис…

Мощные защитные травы.

Я достаю один из пустых пузырьков, которые взяла с собой, когда покидала Бирэсборн. Из дома доносится крик. И звук железных кандалов, защелкивающихся на запястьях.

Скорее, скорее…

Я наполняю пузырек травами и добавляю щепотку снега, чтобы быстро приготовить зелье.

Пожалуйста, пусть это сработает.

Я спешу к дому. Глубокий вдох, медленный выдох, и пинком ноги я распахиваю заднюю дверь.

Внимание всех: хэксэн-егерей, женщины, которую они арестовывают, – переключается на меня.

Многие бросают на меня свирепые взгляды, предполагая, что я представляю угрозу, что я либо еще одна ведьма, либо охотник. Запястья женщины закованы в кандалы, цепь, отходящую от них, держит хэксэн-егерь, вид у которого, скорее, не сердитый, а перепуганный.

Хорошо. Пусть боится.

– Травы и растения с корнями, что блуждают, – я начинаю произносить заклинание, которое призовет магию Источника и превратит эти травы в защитное зелье. – Помогите мне сохранить этот дом в безопасности. Защитите и позаботьтесь, сберегите и укройте, одолжите свою силу этой одинокой дочери.

Слезы наворачиваются на глаза, когда я сплетаю слова. Мое заклинание соединяется с маминым, тем, которое она использовала на мне.

В мое заклинание вливается горькая, щемящая печаль, и я чувствую, как сила растет, поэтому повторяю слова…

– Травы и растения с корнями, что…

– Остановите ее! – кричит охотник, держащий цепь. – Hexe!

– …сохранить этот дом в безопасности. Защитите…

Хэксэн-егери бросаются ко мне.

– Сберегите и укройте, одолжите свою силу этой одинокой дочери!

Я выкрикиваю слова. Они вырываются из глубины моего сознания тугим узлом ярости, который они там завязали, а мои ладони, сжимающие пузырек, становятся обжигающе горячими.

Слишком горячими. Я отшатываюсь, разжимая руки, и пузырек летит вперед, как ядро из пушки. Он падает на пол и разбивается вдребезги, выпуская наружу густой зеленый дым.

Это зелье не должно дымиться.

Все больше и больше… Хэксэн-егери вопят. Я не вижу женщину, но когда пытаюсь пройти вперед, сила заклинания отталкивает меня, прочь из кухни, прочь из дома, швыряя через сад.

Я падаю на землю, ударяясь головой о садовый столб, и все вокруг погружается во тьму.

6. Отто

Где она?

Я поднимаюсь на ноги. Дым повсюду. Задыхаясь, я пытаюсь оглядеться.

– Хильда? – выдавливаю из себя.

Никто не отвечает. Быстрый поиск в доме дает понять, что ее здесь нет. Остальные охотники все еще лежат на полу, без сознания. Мне они безразличны. Я не собираюсь выяснять, живы ли они, а прохожу мимо их неподвижных тел, огибая перевернутый стол.

Этот дым зеленый.

В голове начинают мелькать смутные образы.

Где моя сестра?

Кто это был?

Задняя дверь распахнута. Молодая женщина ворвалась в дом и бросила… зеленый дым? В Хильду. Хильда исчезла.

Ее… нет.

«Нет. Нет, нет, нет», – кричит мой разум. Она не может исчезнуть. Весь план полетит к чертям, если…

Там. У ограды в саду. Кто-то лежит. Хильда?

Нет.

Другая.

Я бегу, топча посадки. Разум не поспевает за тем, что я делаю, но действовать приятно. Женщина, похоже, без сознания, но я не рискую. Я бросаюсь на нее, прижимая ее плечи к земле коленями. Она стонет, ее веки трепещут, и я взмахиваю рукой, призывая на помощь серебряный кинжал, спрятанный в моем рукаве.

Может, я и капитан хэксэн-егерей, второе лицо после комманданта, но я никогда не верил, что ведьмы существуют на самом деле.

До сих пор.

– Что ты такое? – рычу я на это существо, приставив лезвие к ее нежному белому горлу.

Ее взгляд медленно фокусируется. А затем глаза сужаются, наполняясь ненавистью.

Ее губы насмешливо кривятся. Я неосознанно повторяю ее ухмылку и сильнее прижимаю кинжал к ее горлу. Она сглатывает, вена на ее шее пульсирует, отчего кожа под лезвием краснеет. Говорят, серебро причиняет ведьмам боль.

Хорошо.

– Где она? – спрашиваю я. Мой голос резок, нетерпелив. Кажется, я слышу позади шорох. Охотники приходят в себя.

– Кто? – У ведьмы хватает наглости выглядеть растерянной.

Я выплевываю проклятие.

– Моя сестра.

– Твоя?.. – Она замолкает, когда я сильнее прижимаю к ее горлу кинжал. Под лезвием выступает тонкая струйка крови.

Убить ее было бы просто.

И меня бы похвалили за это. Мне бы аплодировали как герою, который в одиночку убил ведьму, победившую с помощью магии отряд охотников.

Но мне нужна Хильда.

– Да, моя сестра, ведьма. – Я давлю коленями, не обращая внимания, как девушку перекашивает от боли. – Что ты с ней сделала?

– Ты пытался арестовать собственную сестру? – выдыхает она с презрением.

Я игнорирую вопрос. Она сопротивляется, будто верит, что может сбросить меня с себя, но я намного сильнее, и, более того, меня не волнует, какую боль я ей причиню. По крайней мере, пока это помогает вытянуть из нее ответы.

– Я защитила ее, – шипит девушка, когда я давлю сильнее. Ее слова вырываются с тяжелым дыханием – она не может свободно дышать под моим весом, давящим ей на грудь. – От таких чудовищ, как ты.

Прежде чем успеваю спросить ее, что, черт возьми, это значит, Бертрам выбегает в сад и мчится ко мне.

– Капитан! – кричит он. – Капитан Эрнст!

Я бросаю сердитый взгляд через плечо. Этот дурак раздавил тыквы моей сестры, спеша мне на помощь.

Ведьма подо мной извивается, думая, что я отвлекся настолько, что она сможет сбежать. Я почти смеюсь над ее бесполезным сопротивлением. Одним быстрым движением я отталкиваюсь от нее, рукой сживая ее ключицу, так что ее ослепляет боль. Прежде чем она успевает пошевелиться, я рывком поднимаю ее на ноги, хватаю за тонкое запястье и выворачиваю руку. Она вскрикивает, когда я вынуждаю ее застыть, ее рука вывернута так, что, если она попытается убежать, мне потребуется лишь небольшое усилие, чтобы вывихнуть ей плечо.

– Принеси кандалы, – приказываю Бертраму.

– Что ты собираешься сделать, – говорит девушка равнодушным голосом, – сжечь меня? – Она говорит так, словно ей все равно, но я вижу, как у нее на лбу выступает пот, а глаза вспыхивают. – Прихватил с собой клеймо, чтобы поставить и на меня метку демона?

«Она видала сожжения». Эта мысль приходит мне в голову, но я прогоняю ее. Клеймение ведьм – это кое-что новое, что коммандант придумал несколько месяцев назад. Если эта ведьма знала, как действует ее черная магия, то должна была понимать, что не следует применять ее перед отрядом чертовых хэксэн-егерей.

Сквозь разбитую дверь я вижу, как другие охотники, наконец, поднимаются. Бертрам зовет на помощь – раздается лязг железных цепей и деревянный стук, когда дверь тюремного ящика, стоящего в повозке, распахивается.

Мяу.

Я чуть не наступаю на рыжую кошку. Она ластится к моим ногам.

– Отстань, Роза, – приказываю я. Только моя сестра могла дать мышелову имя, но она питает слабость к этим тварям.

Ведьма тихо повторяет имя кошки. Роза. Ее розовые губы складываются в идеальный кружок, словно она удивлена. Роза трется головой о лодыжку ведьмы, и у меня внутри все переворачивается, когда я вспоминаю истории, как ведьмы превращают кошек в своих фамильяров. Эта hexe околдовала питомца моей сестры?

– Ты расскажешь, где моя сестра, – говорю я шепотом.

– С чего это? – огрызается она. – Чтобы ты смог сжечь и ее?

Другие охотники подходят к нам. В руках Бертрама железные кандалы. Я не могу ничего больше сказать.

– Ты не сгоришь, hexe, – шепчу я дрожащим голосом.

Ее глаза расширяются.

– Но еще пожалеешь об этом, когда я с тобой разделаюсь.

7. Фрици

Тюремная повозка раскачивается, попадая в колею, из-за чего меня отшвыривает к стене, а железные кандалы на запястьях дергаются, и я ощущаю запах старого металла и ржавчины. Охотники не особо спешат, и я задаюсь вопросом, не потому ли, что их предводитель думает, будто мы можем по дороге наткнуться на его сестру.

Может, мы ее и правда встретим.

Но я надеюсь, что ей удалось скрыться. Она воспользовалась дымовой завесой, которая поднялась из-за моего заклинания (до сих пор понятия не имею, почему оно взорвалось; возможно, среди тех трав росло что-то еще?), и убежала в лес. Теперь, когда хэксэн-егери ушли, она, должно быть, вернулась в дом и приводит его в порядок. Пока я несу бремя ее судьбы.

Меня охватывает чувство вины. Чувство вины, страх и пробирающий до костей ужас.

Нет. Я не буду думать об этом. Не буду размышлять о том, как, пытаясь спасти Лизель, я закончила тем же, что и она.

Я ударяюсь головой о стену, и из груди вырывается сдавленный стон.

Все происходящее в последние несколько дней шло по наихудшему из возможных планов, так что я могла бы подумать, будто проклята, если бы не знала правды.

Это не проклятие.

Это я.

Мои поступки навлекли на меня наказание. Мое прошлое стало отравлять будущее.

Я выдавливаю нервный смешок. Schiesse, в этой сырой темной коробке я не ощущаю ничего, кроме усталости, которая просачивается в мой мозг. Я выжила только благодаря решительности, благодаря движению вперед, с одним желанием спасти Лизель. Но здесь и сейчас передо мной открывается бездна горя, зияющая пропасть, от которой я убегала, наконец забирает меня.

Но это даже хорошо. Я с радостью утону в пустоте, если она поможет мне отвлечься от мыслей о том, что я пленница хэксэн-егерей. Что меня везут в Трир, где меня ждет участь похуже той, которая настигла мой ковен.

Меня пробирает дрожь. В горле хрипит, и то ли крик, то ли рыдание вырывается наружу. Нет, нет, нет – я не доставлю охотникам удовольствия увидеть мое горе. Я еще не в тюрьме в Трире, не так ли? Значит, не все потеряно, дорога займет как минимум полдня, и им, скорее всего, придется разбить на ночь лагерь или остановиться, чтобы сменить лошадей. Как только они это сделают, как только меня выпустят из этого ящика – а им придется это сделать, разве нет? – я начну действовать. Сбегу. Или сражусь с ними. Украду оружие. Они забрали мои склянки для зелий, но оставили плащ и шляпу, так что я смогу выжить в лесу, как бы ни было холодно. Все что угодно, лишь бы сбежать.

Лизель рассчитывает на меня.

И я ее не подведу. Не теперь.

Повозка кренится в сторону, так что я слетаю с сиденья, а мои скованные запястья не позволяют мне удержаться за скамейку. Я с грохотом падаю на грубый пол, и крик боли срывается с моих губ.

Повозка останавливается.

Я лежу, уставившись на зарешеченное окошко в двери. Снаружи раздаются шаги. Грубые голоса.

– Тут неподалеку есть место для лагеря, – говорит капитан. Хэксэн-егерь, тяжесть которого я до сих пор ощущаю на своих плечах, хотя полоска крови, оставленная на шее его клинком, уже подсохла. – Проверьте все. Мы останемся здесь на ночь. А вы, трое, рассредоточьтесь. Хильда Эрнст, возможно, все еще где-то в этих лесах. Она не могла пересечь реку – если она сбежала в хаосе, который подняла эта hexe, то может быть где-то поблизости. Вероятность небольшая, но проверить стоит.

– Капитан, а что насчет… – Голос смолкает. Затем тихо добавляет: – Ведьмы?

Я криво улыбаюсь. В словах молодого охотника слышится страх. Он придает мне сил, как веревка, брошенная в изрезанную трещинами пропасть.

– Тебе страшно, Йоханн? – поддразнивает кто-то. – Тогда, может, оставить тебя на страже?

Повисает пауза.

– Если это приказ. – Но, Дева, Мать и Старица, похоже, он в ужасе.

Я упираюсь плечом в стену фургона, отчего вся конструкция раскачивается, и это вызывает у Йоханна испуганный возглас, а затем невнятное бормотание, отчего я наполняюсь радостью.

Один из охотников смеется.

Другой ударяет кулаком по стенке фургона.

– Тихо там! – Это капитан.

– На самом деле я не издала ни единого звука, – язвлю я. Если бы я не была такой измученной, голодной и подавленной, смогла бы мыслить более рационально. Но сейчас единственное, что удерживает меня на плаву: звук отвращения и раздражения, который издает капитан.

– Я останусь на страже, – говорит он своим людям. – А вы идите.

В ответ раздается громкое «Ja, Kapitän!», а потом звук шагов удаляется от дороги и теряется в лесу. В тот момент, когда я понимаю, что мы одни, я вскакиваю и пинаю дверь.

– Ты собираешься меня выпускать?

Тишина.

Я хватаюсь за прутья – в этом ящике я не могу встать прямо, поэтому, чтобы выглянуть в окно, мне приходится пригнуться, – и тогда я вижу капитана, который стоит ко мне спиной.

Его руки скрещены на груди, спина прямая, как палка, на широкие плечи накинут безупречно чистый черный плащ. Этот плащ, темные волосы и глаза – капитана можно было бы принять за тень, если бы не его бледная кожа. Все в нем говорит, что он полностью контролирует ситуацию. Он выглядит так, словно его отлили из железной формы идеального хэксэн-егеря.

Ярость закипает во мне.

– Эй, я с тобой разговариваю!

Тишина.

Я дергаю за прутья.

– Ты не можешь держать меня здесь всю ночь, jäger. Где мне, по-твоему, справлять нужду?

Это заставляет его вздрогнуть.

– О, я оскорбила твои представления о том, как должна разговаривать женщина?

Он поворачивает ко мне голову, и я вижу его искаженный яростью профиль.

– Ты не женщина, – говорит он. – Ты ведьма.

– Я человек. – Он избегает встречаться со мной взглядом, но я пристально смотрю на его лицо. – Меня зовут Фридерика…

Он обрывает меня, взмахнув рукой:

– Твое имя не нужно для нашего…

– А мои друзья, кузины, люди, которых я люблю, зовут меня Фрици, вот так, arschloch[16].

Его челюсть напрягается. Я понимаю, что он запомнил мое имя. Это очеловечивает меня.

Был ли он в составе отряда, напавшего на мой ковен? Там царил хаос: бой и мечущиеся в воздухе заклинания, а затем подвал, огонь, дым…

– Зная имена людей, которых ты убиваешь, становится сложнее обрекать их на смерть? Хорошо. Не перечислить ли мне имена ведьм, которых вы сожгли? Начну с последних, в Бирэсборне, – говорю я, пытаясь найти его больное место.

Он отводит взгляд в сторону.

– Я путешествовал. В том патруле был коммандант Кирх. А имена не помешают хорошему охотнику выполнять свои обязанности.

Имя Кирх звучит во мне, как удар колокола, и эмоции вдруг переполняют меня.

– Ах, да, Кирх, ваш Всемогущий.

– Он не Всемогущий.

– Нет? О, верно, ведь он отчитывается перед архиепископом. Ваш коммандант, неумолимая рука этой чумы, которую вы осмеливаетесь называть святым человеком. Скажи честно, вы, охотники, видите лицо архиепископа, когда закрываете глаза во время молитвы? Или только когда закрываете глаза на его прихоти?

Его лицо багровеет.

– Обдумывай свои слова, hexe. Я не потерплю богохульства.

– Кстати говоря… как там коммандант? Вернулся в Трир? – Я балансирую на грани, но мне нужно знать. Лизель уже в Трире? Или ее все еще везут туда, как и меня? Может, она где-то неподалеку, возможно даже, этот отряд должен соединиться с отрядом комманданта Кирха.

Капитан не отвечает. Его лицо принимает суровое выражение, сухожилия на шее натягиваются, и он поджимает губы, но это не ненависть хэксэн-егеря к ведьме – тут что-то глубже. Что-то личное.

– Ты злишься на меня? – спрашиваю я. – Сердишься, что я задела тебя за живое или что не позволила арестовать сестру? Дуешься на меня, да?

Капитан резко поворачивается ко мне и делает шаг к фургону. Я замечаю, как он бросает взгляд на лес, проверяя, по-прежнему ли мы одни.

– Ты понятия не имеешь, во что ввязалась, – выплевывает он. – Годы планирования и…

– Ты понятия не имеешь, какой ты безнадежно больной, – бросаю я. – Мир был бы лучше, лишившись твоего присутствия. Подумай об этом, охотник: если бы ты умер, никто не стал бы тебя оплакивать, а соседи бы порадовались.

– А кто стал бы оплакивать тебя?

Мои губы приоткрываются, но ответ жестокий и краткий: никто.

Он видит, что задел меня. Но не улыбается, не радуется своей победе.

Он изучает меня. Его холодные карие глаза смотрят внимательно. Глаза, которые видели, как горели сотни людей. Глаза, которые наблюдали, как сопротивлялась охотникам его сестра.

В его взгляде нет ничего, пустота, от которой по телу у меня бегут мурашки.

С ненавистью я могу справиться. Я угадываю жажду власти и доминирования.

Но это безразличие? Он выглядит так, будто, не колеблясь, мог бы вонзить нож мне в сердце и оставить умирать на дороге.

Я задаюсь вопросом…

– Почему ты не убил меня? – спрашиваю, держась в тени подальше от окна.

Может, его и не было в Бирэсборне, но он не лучше тех, кто там оказался.

Его напряженное лицо немного смягчается.

– Зачем ты использовала магию в доме, полном хэксэн-егерей?

– Ты когда-нибудь отвечаешь на вопросы прямо?

– Ты недостойна ответов, hexe.

– Фрици. О Дева, Мать… – Я трясу головой. – Разговаривать с тобой то же, что беседовать со стеной. – Я думаю, что наш разговор окончен, и поворачиваюсь, чтобы сесть на скамейку.

Но капитан хмыкает.

– Что за заклинание ты применила?

Я замираю. Мои губы изгибаются, и я снова прижимаюсь к окну, позволяя охотнику увидеть мой гнев, мою решимость.

– Защита. Достаточная, чтобы позволить твоей сестре сбежать.

– Но вот этого я не могу понять, – говорит он тихо. – Моя сестра не сбежала бы.

– От сумасшедшего брата, который пытался ее арестовать? Ты прав, она должна была принять тебя с распростертыми объятиями.

Капитан прищуривается. Он качает головой, будто я дурочка, будто это я отказываюсь отвечать прямо.

Раздаются шаги, это охотники возвращаются с разведки.

– Почему тебя так волнует, что твоя сестра сбежала? – ворчу я. Капитан не смотрит на меня, ожидая, когда его люди приблизятся. – Ты в любом случае нашел ведьму, которую можно привезти в Трир.

Что-то в его позе меняется. Я не могу сказать, что именно. Он выпрямляет спину? Или снова напрягается, потому что злится?

Что бы это ни было, я вздрагиваю, когда он бросает на меня злой взгляд.

Теперь в его глазах читается холодная расчетливость. Он решает что-то, о чем я могу только догадываться.

В памяти всплывают его слова: «Ты не сгоришь, hexe. Но еще пожалеешь об этом, когда я с тобой разделаюсь».

Мне внезапно кажется, что я должна умолять о пощаде. Будто он целится в меня из пистолета и мне осталось жить лишь несколько секунд.

Но я сжимаю губы и гневно смотрю на него, кипя от негодования, вызванного одним его присутствием.

Я не стану его бояться.

– Капитан, территория свободна, – говорит один из охотников.

– Хорошо. – Он отворачивается от меня. – Разбиваем лагерь.

Он делает несколько шагов в сторону леса, прежде чем приказать:

– И ведьму захватите.

Я радуюсь, но моя радость длится недолго. Дверь фургона распахивается. Я смотрю на двух хэксэн-егерей, на их лицах читается смесь страха и отвращения, и понимаю, что, пока я находилась внутри этого ящика, они оставались снаружи. А теперь, если мне не удастся сбежать, придется провести всю ночь в лагере охотников, надеясь на то, что их отвращение будет сильнее любых других побуждений, которые у них могут возникнуть.

Один из мужчин протягивает руку, чтобы схватиться за цепь, соединяющую мои оковы. Он дергает так сильно, что я вылетаю из фургона, падая на грунтовую дорогу, и изо рта у меня вырывается крик.

Охотники смеются. Что-то меняется, напряжение исчезает за одну секунду – и я вижу, что их страх превращается в агрессию.

Один хэксэн-егерь грубо хватает меня за волосы, выбившиеся из-под шляпы, и запрокидывает мне назад голову. Я охаю – ничего не могу с собой поделать, мое тело инстинктивно реагирует на боль.

Если они меня не боятся.

Если я не вызываю у них отвращения.

У меня нет возможности защитить себя.

Меня охватывает страх, наполняя грудь холодом.

– Бертрам! Отставить! – Голос капитана звучит совсем рядом.

Я судорожно вдыхаю, морщась от того, как охотник сжимает мне волосы.

Мужчины замирают. Они смотрят на Бертрама и отступают назад.

Капитан встает передо мной. Он видит, как Бертрам вцепился мне в волосы, и его щеки пылают.

– Никто, – он обводит взглядом своих людей, – не будет прикасаться к ведьме. Ясно?

Повисает тишина, а затем охотники угрюмо кивают.

Бертрам отпускает меня.

– Это всего лишь ведьма, капитан. Мы повеселились с другими.

Мужчины смущенно переминаются с ноги на ногу. Их страх возвращается, и я почти слышу их мысли.

«С другими, да. Но другие никогда не использовали магию».

Какими бы храбрыми ни считали себя эти хэксэн-егери, они никогда прежде не сталкивались с настоящей магией. Некоторые из тех, кто постарше, вероятно, встречались с настоящими ведьмами в прошлом. Первыми жертвами охоты на ведьм были в основном настоящие ведьмы – теперь же, после стольких лет, в течение которых моих людей сжигали или вынуждали бежать в Черный Лес, теми, кто сегодня становится жертвой, являются невинные люди, обладающие магией не в большей степени, чем хэксэн-егери.

Моя паника стихает, напряжение в груди медленно исчезает. Я вижу, как беспокойство расползается по лицам мужчин, словно иней по мерзлой земле.

Капитан переводит сердитый взгляд на Бертрама:

– Эта ведьма загрязнена злом. Она находится во власти комманданта Кирха, и я не допущу, чтобы кто-то из моих людей стал жертвой ее козней. Понятно? – Он делает угрожающий шаг к Бертраму, подчеркивая, какой он высокий по сравнению с остальными, напоминая о весомости своего присутствия. – Никто не будет прикасаться к ней, – повторяет он. – Понятно?

– Есть, капитан! – хором произносят охотники.

Бертрам склоняет голову:

– Есть, капитан.

Капитан кивает в мою сторону.

– А теперь свяжите эту hexe, – приказывает он и уходит.

Место для лагеря представляет поляну с обугленной ямой для костра. Хэксэн-егери быстро принимаются за работу, раскладывая спальные мешки, собирая дрова и разжигая огонь. Вскоре поляна превращается в единственный остров тепла и света среди надвигающейся темноты и ночного холода.

Я привязана к дереву на краю поляны, достаточно далеко от костра, так что каждый порыв ветра заставляет меня дрожать. Но по крайней мере, я сижу и не попадаюсь на глаза охотникам, поэтому, когда они начинают распределять вечерние обязанности – раздавать пайки, ухаживать за лошадьми, организовывать дежурство, – я оглядываюсь по сторонам.

Кандалы прикреплены к дереву веревкой – ее будет легко перерезать, если я найду что-нибудь острое. Я могу дотянуться до зарослей слева от меня, но свет костра туда не попадает – есть ли там травы, которые можно использовать? Скорее всего, там лишь сорняки. Но поблизости много камней, и один из них наверняка будет достаточно острым, чтобы перерезать веревку.

Как мне дотянуться хотя бы до одного? Если у меня получится наклониться, то, возможно, я смогу подкинуть камень ногой и поймать…

Четверо хэксэн-егерей расположились вокруг костра, они едят, передавая друг другу бурдюк, и громко смеются, что говорит о их духе товарищества. Капитан чуть поодаль разговаривает с тремя охотниками, которые проверяли окрестности в поисках Хильды. Они не нашли ее, и я улыбаюсь. По крайней мере, эта невинная женщина в безопасности.

Один из мужчин, сидящих у костра, толкает в плечо парня, которому не больше пятнадцати:

– Йоханн, ведьма выглядит голодной. Почему бы тебе не покормить ее, а?

Ах да, это тот пугливый.

Лицо Йоханна бледнеет. Но он берет миску и протягивает ее соседу, чтобы тот зачерпнул тушеного мяса.

Его рука дрожит. Он расплескивает содержимое миски, и мужчины громко хохочут.

– Schiesse, Йоханн, ты совсем зеленый, да? – Бертрам взъерошивает ему волосы. – Тебя только от материнской груди отлучили!

Новый взрыв смеха. Лицо Йоханна краснеет, но он послушно встает и смотрит мне в глаза.

Он колеблется.

– Дело не в этом, – говорит он мужчинам, пытаясь сохранить самообладание. – Я никогда… оно сильное. Верно? Я никогда не видел такой магии.

Охотники резко замолкают. Несмотря на их решительный настрой, я замечаю, как ужас Йоханна отражается в каждом из них, и не могу сдержать дикой ухмылки.

Они все еще боятся меня.

Хорошо. Я доверяю их страху больше, чем приказу капитана.

Они стараются не смотреть на меня, но безуспешно. Когда я показываю зубы, один из мужчин крестится.

Капитан выбирает этот момент, чтобы выйти на свет костра. Он берет бурдюк и миску с тушеным мясом у Йоханна. Если он и замечает их напряжение, если и слышал разговор, то не подает виду.

– Первая вахта, займите свои посты. Остальные – спать. Завтра нам рано вставать.

Никто не спорит, и все расходятся. Я слежу за тем, куда идут двое патрульных – один на север, другой на юг, они, скорее всего, будут медленно обходить периметр лагеря, пока их не сменят. Но между ними будет достаточно пространства, чтобы мне удалось проскользнуть. Я могу подождать, пока на вахту заступит Йоханн, и использовать его страх в своих интересах.

Мне просто нужно выпутаться из этой чертовой веревки. Даже в кандалах я смогу убежать.

Я поднимаю голову и поворачиваюсь, чтобы лучше разглядеть оковы…

Когда на меня падает тень.

– Ты не сбежишь.

Я медленно разворачиваюсь, чтобы хмуро посмотреть на капитана, но огонь освещает его со спины. Я не вижу его лица.

Мгновение, и мне представляется мама. Она стоит над ходом в погреб. Ее лицо в тени.

Мой пульс учащается, и я сжимаю замерзшие руки в кулаки.

– Твоя сестра будет не единственной, кто сбежит от тебя сегодня, – огрызаюсь я.

Его плечи напрягаются.

– Она не сбегала. Ты что-то с ней сделала. И ты скажешь, что именно.

– Verpiss dich, jäger[17], – произношу я спокойным голосом.

Мне следует не злить его, а делать все, что в моих силах, чтобы казаться маленькой, незаметной и неопасной.

Но мой учащенный пульс наполняет ненавистью каждую клеточку тела, и я едва могу разглядеть мир сквозь пелену ярости. Мне хочется наброситься на него, пнуть в пах, хочется плюнуть ему в лицо, выцарапать глаза.

Он опускается передо мной на корточки. Я отползаю назад, прижимаясь к дереву, и мой гнев перерастает в холодный, безжалостный страх.

Капитан наклоняет голову, оценивая меня, съежившуюся у дерева, с широко раскрытыми глазами и подтянутыми к груди ногами.

– Никто тебя не тронет, – говорит он. – Мы не звери.

– Нет, вы просто сжигаете людей заживо. Очень цивилизованно.

Он протягивает мне что-то. Миску с тушеным мясом. Бурдюк.

– Ты голодна, – произносит он.

Мне очень хочется послать его подальше, но я прикусываю губу и трясу скованными руками.

– И ты накормишь меня, только если я скажу, где твоя сестра? – спрашиваю я. – Это, конечно, поведение человека, который вовсе не является зверем…

Он кладет бурдюк на землю и берет ложку.

Он же не собирается…

Собирается.

Капитан подносит ложку к моим губам.

Я ошеломленно смотрю на него.

– Не позволяй своему упрямству лишать тебя здравомыслия, – говорит он. – Ешь.

– Будет очень неловко, если твоя пленница потеряет сознание от голода до того, как ты сможешь ее помучить, не так ли?

Его челюсть напрягается. Он снова подносит ложку к моим губам.

– Ешь, – повторяет он, и его командный тон такой естественный, что звучит как что-то привычное.

Тушеное мясо – грубая и простая еда, дорожный паек, приготовленный на растаявшем снеге, но от его запаха у меня начинает урчать в животе. По дороге из Бирэсборна я немного перекусывала и едва утоляла голод, а если хочу сегодня чего-то добиться, мне понадобятся силы.

Я приоткрываю рот и пробую предложенную еду.

– Вот, – говорит он. – Это так сложно?

О, я пну его, как только наемся.

Я все еще не вижу его лица в темноте, за его спиной горит костер. Он замолкает, пока кормит меня, опускает ложку обратно в миску и подносит мне порцию за порцией, ничто в его движениях не намекает, что он недоволен тем, как медленно я ем или как неприятно ему кормить меня. Это так не похоже на резкого, озлобленного человека, каким он был прежде, что я невольно отшатываюсь, опускаю глаза, и с каждой ложкой, которую получаю, мне кажется, что он в чем-то побеждает, что я уступаю ему.

– Ты не права, – шепчет он в темноте.

Я не отвечаю.

– Я никогда никого не сжигал заживо.

Я ничего не могу с собой поделать – мое насмешливое фырканье больше похоже на рычание. Он решил солгать о том, чем, должно быть, гордится больше всего? Это ловушка.

Он открывает рот, будто хочет что-то сказать, но потом, похоже, приходит к заключению, что это бессмысленно. Он поворачивается, берет бурдюк и протягивает мне.

Я запрокидываю голову, и пиво стекает мне в горло. Оно хмельное и ароматное и сразу согревает мое тело, что становится проблемой – усталость снова подкрадывается ко мне. Мой постоянный спутник. Но я яростно моргаю и сажусь прямее, заставляя себя собраться.

Капитан затыкает пробкой бурдюк.

– Можешь спать. Я же сказал, никто тебя не тронет.

Я смеюсь. Смех получается горьким и резким.

– Прости, что не верю в ценность твоих слов, охотник.

Он замирает на миг.

– Тебе все равно не удастся сбежать.

Я отказываюсь смотреть на него, сердито уставившись на колени.

– Просто оставь меня в покое.

Его близость тревожит. Поэтому он меня накормил? Чтобы я наелась и была слишком уставшей, чтобы бежать? Мои руки дрожат, и я поднимаю глаза, но только для того, чтобы бросить на капитана хмурый взгляд.

Дева, Мать и Старица, я никогда никого не ненавидела так сильно, как этого человека.

– Оставь меня в покое, – повторяю я, когда он медлит.

Он встает. Я думаю, что он собирается уйти, но он только бросает пустые бурдюк и миску к огню. Затем достает из сумки, висящей у него на поясе, моток веревки и привязывает один конец к моему запястью.

– Оков недостаточно? – рычу я.

Молча – о Триединая, спаси меня, этот человек почти не разговаривает, – он разматывает веревку и привязывает другой конец к своему запястью.

Теперь мы связаны.

Он почувствует ночью любое мое движение. Если только я не смогу перерезать веревку, не разбудив его. Насколько крепко он спит? Может быть…

– Я очень чутко сплю, – говорит он, увидев выражение моего лица. – И пока ты не скажешь то, что мне нужно узнать, я не спущу с тебя глаз.

Я больше не могу этого терпеть. Я отвожу ногу назад и замахиваюсь, чтобы пнуть его, но он легко уворачивается, и когда делает это, свет костра падает на его лицо.

Он не улыбается. Не смеется над моей беспомощной попыткой бунтовать.

Он выглядит так, словно ему самому… больно.

Капитан опускается на землю рядом – но вне моей досягаемости – и прислоняется спиной к дереву. Он скрещивает руки на груди, натягивая веревку между нами, и закрывает глаза.

Я дергаю за веревку, надеясь, что он упадет, но ничего не происходит.

«Триединая, помоги!» – хочется закричать мне. Хочется наброситься на него. Нужно прогнать эту ярость, иначе я пойму, что это вовсе не ярость.

А страх.

Сегодня ночью мне не сбежать.

А это значит, что завтра меня привезут в Трир как пленницу и все шансы на освобождение Лизель будут потеряны.

Огонь в костре стихает и с шипением превращается в тлеющие угли, от которых исходит оранжевое сияние. По моим щекам текут слезы. Я не могу остановить их, я даже не могу их стереть, и беспомощность заставляет меня плакать сильнее. Я перестаю сдерживаться.

Вчера моя мама умерла.

Я не позволяла себе почувствовать это. Не по-настоящему. И сейчас я сжимаю зубы, умоляя себя не думать об этом. Еще рано. Я буду ее оплакивать, но еще рано…

Я всхлипываю в темноте, стараясь не издавать громких звуков.

«Дева, Мать и Старица», – я молюсь, но мне больно осознавать, что они не услышат. Что я одна.

«Одна ли?»

«Уходи, – я прогоняю голос. – Не сейчас. Пожалуйста. Оставь меня в покое».

Я зашла так далеко и не поддалась дикой магии. Почему голос решил, что я сдамся, если до сих пор этого не сделала?

Я не получаю ответа.

8. Отто

Я веду отряд обратно в Трир. Моя лошадь впереди остальных, потому что я хочу путешествовать в тишине. Я не обращаю внимания на других охотников и скрип тюремной повозки, прислушиваясь только к своим мыслям. И эху криков сестры.

Все пошло не по плану.

И теперь Хильда…

Не думаю, что она мертва. Ведьма, она называет себя Фрици, похоже, не думает, что Хильда мертва. Просто пропала.

– И она в безопасности, – настаивала ведьма. Она явно думает, что Хильда сбежала, но я знаю, что это не так. «Так где же она?»

Черт бы побрал эту ведьму, представляю, как все выглядело с ее точки зрения. Невинную женщину арестовывают за колдовство, приговаривая к смертной казни от истязаний или сожжению на костре. Настоящая ведьма попыталась спасти ее, и…

И теперь все мои планы полетели к чертям.

Я учел все, взвесил шансы, обдумал возможности. Рассмотрел все вероятные исходы.

Но не учел настоящих ведьм.

Они не должны быть настоящими! В этом и смысл!

Бертрам пришпоривает коня, чтобы ехать рядом со мной. Чем ближе мы подъезжаем к городу, тем шире становятся дороги. Мы миновали нескольких торговцев, которые собираются на Кристкиндэмаркт[18], но все сторонятся, завидев хэксэн-егерей в черных плащах.

– Это с трудом укладывается в голове, – тихо говорит Бертрам.

Он ближе всех мне по возрасту и является главным охотником из тех, что служат под моим началом. Он прошел нелегкий путь, его история полна арестов и сожжений, а записался он в охотники, когда был моложе Йоханна. Возможно, из-за этого он испытывает ко мне что-то вроде духа товарищества, несмотря на отсутствие у меня желания общаться с ним.

– Сколько лет мы этим занимаемся? – беспечно продолжает он.

«Слишком много», – думаю я.

– Но я еще не видел настоящей колдовской силы, – продолжает Бертрам. – Хотя, – добавляет он задумчиво, – встречал одного из первых хэксэн-егерей, и он клялся, что магия реальна.

У меня округляются глаза. Не секрет, что архиепископ нанимает в качестве охотников молодых людей. Оправданием всегда служило то, что юноши сильнее телом и их души более невинны, а и то и другое необходимо для поимки ведьмы. Но мне только сейчас пришло в голову, что, хотя аресты и продолжаются уже много лет, я нечасто общался с кем-то из первых хэксэн-егерей.

– Он говорил, что поначалу ведьмы боролись с помощью магии, – продолжает Бертрам. – Сказал, что видел это собственными глазами. Некоторые из охотников сошли с ума, и архиепископ отправил их в монастырь. Я решил, что он тоже спятил, раз несет такую чушь. – Бертрам замолкает, оглядываясь на фургон. – А теперь я думаю, что первые хэксэн-егери, возможно, сражались с настоящими ведьмами, и оставшиеся, должно быть, ушли в подполье или что-то в этом роде.

Я по-прежнему молчу. Дай Бертраму малейшую возможность, и он будет болтать часами. Я привык его игнорировать, но впервые нахожу то, что он говорит, стоящим.

– Ну что ж… – Бертрам смотрит на меня. Очевидно, что он прощупывает почву, пытаясь понять, как много я ему позволю. Встану ли на защиту веры хэксэн-егерей, отчитаю ли за то, что он не проявил слепого послушания.

Я ничего не говорю. Вчера я ударил Йоханна за богохульство, но у Бертрама, по крайней мере, хватает ума говорить так тихо, что его слышу только я.

– Я всегда считал, что это вроде как обман, – говорит он, понизив голос. – Я имею в виду, нельзя не заметить, что, когда мужчина хочет другую жену, проще сжечь настоящую как ведьму, чем получить одобрение папы римского на развод. Если в городе два пекаря, один обвинит другого в колдовстве, чтобы не было конкуренции.

Обвинения, которые разносятся по Триру, подпитываются жадностью и страхом. Если хочешь получить выгоду, нужно просто зажечь спичку. Если ты чем-то отличаешься от остальных – кажешься слишком шумным или слишком тихим, слишком сильным или слишком слабым, – тебя отправляют на костер.

Все мы – каждый житель епархии – причастны к этому. Пока архиепископ проповедовал об очищении города от греха, мы только наблюдали. Сначала он запретил въезд в город протестантам, затем евреям. В Трире должны жить только католики.

Но этого оказалось недостаточно.

Затем настала очередь ведьм. Но их не запретили – их стали убивать. Теперь, когда уже слишком поздно, в городе зреет недовольство. В Трире остались хорошие люди, готовые сражаться. Но они только шепчут о бунте. Им нужно что-то погромче ревущего пламени, чтобы подтолкнуть к восстанию.

Однако страх пока сдерживает сопротивление. Архиепископ поступил хитро. Разделил людей, заставил их чувствовать себя одинокими. Дал понять, что, если они не подчинятся, их заклеймят как ведьм.

И сожгут за колдовство на костре.

Я понимал это с самого начала, когда мою кричащую мать бросили в огонь.

Но я думал, что, возможно, другие – даже в отрядах хэксэн-егерей – просто охвачены паникой и не видят правды. Вот почему, как я предполагал, на роли, которые вызывали ужас у мужчин, назначали мальчиков. Юношей радикализировать легче, можно было ожидать от них слепого послушания.

Хильда понимала это. И, благослови ее Бог, умоляла меня перед своим арестом не чтобы спасти себя, а чтобы попытаться спасти других. Чтобы заставить охотников понять: невиновна не только она, но они все.

Но Бертрам явно знает правду. Несмотря на то что ему говорили о колдовстве, он никогда не верил в него.

И все равно разжигал костры.

– Интересно, будет ли она гореть иначе, чем другие, – говорит он с любопытством.

Я смотрю на него из-под капюшона.

– Если ты с самого начала знал, что сожженные на самом деле не были ведьмами, почему ты все еще носишь плащ?

Бертрам пожимает плечами, черная ткань колышется.

– Это работа, – говорит он.

К моему горлу подкатывает приступ тошноты.

Я видел зло – коммандант Кирх не поднялся бы на вершину карьерной лестницы, если бы точно не знал, что делает. Палач хвастается богатством, которое он заработал, участвуя в судах над ведьмами. Он знает, что делает. Он наслаждается жестокостью, которая приносит ему прибыль. Архиепископ, возможно, самый злой человек из всех, кого я знаю, ведь он все это придумал.

Я видел зло.

Но до этого момента, до разговора с Бертрамом, я и не осознавал, как часто зло носит маску сострадания.

* * *

Трир раскинулся на западе, шпили церквей устремляются в утреннее небо, сияя за городскими стенами в ореоле святости.

Мост через Мозель ведет к восточной городской стене, по этой дороге проходит самый оживленный транспортный поток в город. Но вне городских стен тоже есть здания, построенные из камня, который уже крошится, много веков назад, другие – это временные деревянные конструкции.

А еще здесь римские руины.

Вместо того чтобы направляться к воротам, я увожу отряд с главной дороги, направляюсь к восточной части Трира, за пределами крепостной стены. Слева возвышаются руины древнеримских бань, покрытые обломками и щебнем, оставшимися после того, как люди разворовали каменные блоки.

Этот город построен на костях рухнувшей империи.

Гигантские каменные глыбы возвышаются у обочины дороги, создавая проезд, к которому я направляю отряд. Я слышу глухой стук и злые проклятия, доносящиеся из тюремного фургона, когда Фрици швыряет в деревянном ящике, который подскакивает на дороге.

Я поворачиваю лошадь назад, отмахиваясь от Йоханна, который едет самым последним. Отряд хэксэн-егерей передвигается с обычной легкостью. Мы все, даже самые юные, уже участвовали в перевозке заключенных.

Римляне убивали кельтов ради забавы, после того как поработили их. Рассказывают истории, как гладиаторы в блестящих доспехах выходили на арену, сверкая металлическим оружием, и сталкивались с голодными избитыми кельтами, вооруженными только палками и камнями. Иногда римляне ловили медведей или, что еще хуже, диких кабанов и позволяли природе убивать людей, поклоняющихся природе.

Ради забавы.

Интересно, сочли бы те кельты свою смерть лучшей, чем та, на которую мы обрекаем их потомков-ведьм?

Я спешиваюсь, отдавая поводья одному из парней. Даю знак остальным, чтобы они отошли, и подхожу к тюремной повозке. Мои ботинки стучат, когда я поднимаюсь на ступеньку и, взявшись за железные прутья окна, подтягиваюсь и заглядываю в камеру.

Ведьма – Фрици, напоминаю себе, – забилась в дальний угол. Косые лучи света не добираются до нее, но даже в темноте я замечаю яростный блеск ее глаз. Узнавание мелькает на ее лице, когда она понимает, кто смотрит на нее сверху вниз.

Узнавание быстро сменяется ненавистью.

Я не был уверен, что буду делать, пока не увидел ее. У меня возникла идея, когда она заявила, будто мне на все плевать, пока у меня есть ведьма, которую можно посадить в тюрьму. Она права – мне действительно нужна ведьма, которую можно посадить в тюрьму. И тем не менее я размышлял об этом все долгое утро. Теперь же, когда я вижу ее ненависть, меня наполняет решимость, необходимая, чтобы действовать.

Я присоединился к хэксэн-егерям после того, как они сожгли мою мачеху. Не потому, что верил в них.

Я хотел уничтожить их изнутри.

На протяжении многих лет я продвигался по карьерной лестнице, скрывая маленькие обманы – незапертые камеры, детей, которые исчезали до того, как их успевали арестовать, предупреждения, которые давал семьям, помогая бежать, прежде чем к ним придут охотники. Наследие моего отца-фанатика придавало мне авторитет среди хэксэн-егерей, но любовь мачехи всегда помогала держаться подальше от них.

Однако что бы я ни делал, этого всегда было недостаточно.

Особенно после того, как я воспользовался именем отца и стал вторым охотником после герра[19] комманданта. Всегда было понятно, что Дитер Кирх не просто выполняет приказы архиепископа. В его действиях нет веры или слепой убежденности в том, что он творит добро.

Ему нравится убивать. Он наслаждается этим. Он работает над тем, чтобы сделать убийства еще более мучительными, запихивая обвиняемых в ужасные тюрьмы и клеймя невинных людей буквой «D», обозначающей dämon – демон, прежде чем казнить.

Он не хочет, чтобы сожжения ведьм прекращались. Крови, пролитой на улицах Трира, ему никогда не будет достаточно.

Раньше я думал, что мания сжигать ведьм утихнет, и надеялся только спасти как можно больше людей, прежде чем орден хэксэн-егерей придет в упадок. Но когда я сблизился с коммандантом Кирхом, когда увидел всю глубину его порочности, я понял…

Ничто, кроме восстания, не остановит охоту на ведьм.

Поэтому мы с сестрой разработали план.

Все было продумано. Месяцы подготовки – кража ключей от дверей тайных туннелей, продумывание маршрутов для побега, подрыв системы связи, – все это имело смысл, только если я арестую Хильду и предам ее суду. Она бы организовала заключенных, а я бы освободил их.

Массовое сожжение, запланированное архиепископом, казалось переломным моментом. Освободить всех в разгар рождественского поста, на Кристкиндэмаркте, где все могли это увидеть.

Пока я был в патруле на юге, я подготовил последние составляющие плана, даже договорился о лодке, которая доставила бы нас с Хильдой из Трира в Кобленц по реке, чтобы мы оставили позади все воспоминания об этой жизни. Я бы не смог оставаться в епархии, если бы, ворвавшись в базилику, освободил сотню ведьм, но я надеялся, что этого мятежного акта будет достаточно, чтобы побудить людей выступить против зла и остановить круговорот страха, в котором их держит архиепископ. Мой план состоял в том, чтобы бороться, находясь внутри ордена, и спасти как можно больше людей, а затем сбежать в другое королевство или епархию, где я мог бы начать с сестрой новую жизнь.

Но с исчезновением Хильды, куда бы ее ни отправила эта hexe, я потерял связь с заключенными.

И я потерял сестру.

Я стараюсь не думать об этом, хотя мысль причиняет почти физическую боль. Кажется, ведьма уверена, что Хильда в безопасности. Знаю, Хильда хотела бы, чтобы я сосредоточился на спасении невинных. Но я чувствую себя разбитым и потерянным, когда думаю, что она… где-то в другом месте.

«Сосредоточься», – напоминаю себе. Я годами учился выглядеть безжалостным хэксэн-егерем. Быть вне подозрений.

Я не сдамся теперь.

Я грозно смотрю на Фрици. Ей не хватает места, чтобы встать в полный рост, но она не съеживается.

Она осталась моей последней надеждой.

Я прижимаюсь лицом к решетке.

– Послушай, – говорю я шепотом, чтобы слышала только она. – Делай, что я говорю. В точности.

– Ты не можешь заставить меня…

– Если хочешь выжить, слушайся меня. Я могу спасти тебя, если ты будешь слушаться.

«Я могу спасти вас всех», – говорю себе.

И надеюсь, что это так.

9. Фрици

Я моргаю, уставившись на решетку окна, когда капитан спрыгивает на землю и отходит от телеги.

«Я могу спасти тебя, если ты будешь слушаться».

Подобная угроза ожидаема от хэксэн-егеря.

Я слышала разные истории от ведьм, которые проезжали через Бирэсборн, большинство из них искали безопасное место, другие спешили укрыться в Черном Лесу после того, как их ковен погиб. Все затихали, когда гости рассказывали свои истории. О том, откуда они пришли. О том, от чего сбежали. Даже детям, прижимающимся к ногам родителей, позволяли узнать об ужасной реальности. Мы все должны были это услышать, потому что чувствовали нависающую над нами угрозу.

«Это могли быть вы. Это может случиться с любым из нас».

«Слушай и будь начеку».

Поэтому я в подробностях знаю, что делают с нами охотники. Даже с теми, кто не является ведьмами, кто случайно оказался в Бирэсборне, не подозревая, что здесь живет ковен, – мама все равно впускала пришельцев, и мы кормили их и снабжали припасами для путешествия. Хэксэн-егери, которые приходили с кандалами.

Хэксэн-егери, которые не дожидались суда, чтобы сжечь невинных людей.

Хэксэн-егери, которые приходили в дома с «заблаговременным предупреждением» об аресте и обещанием разрешить все мирным путем, если им окажут определенные… услуги. «Дайте нам одну ночь, – говорили они, – и вы останетесь живы».

Каждая новая история оказывалась страшнее, чем предыдущая, и рисовала картину мира, где жаждущие власти мужчины без зазрений совести заявляли о своей праведности и непорочности.

Так что у меня нет иллюзий по поводу обещания капитана. На самом деле это угроза.

Но что насчет серьезного выражения на его лице? Страха в глазах?

Я прижимаю кончики пальцев к вискам и медленно потираю их. Я просто не выспалась. Все произошло слишком быстро, и я ошибаюсь в своих выводах. Серьезность легко могла быть нетерпением. Страх скрывать манию.

Дверь тюремного фургона распахивается. У меня нет сил подняться, и я успеваю только встать на колени, прежде чем хэксэн-егери до меня дотягиваются.

Я вижу, что мы находимся среди руин, которые остались от римлян, первых колонизаторов этих земель. Первых, кто посмотрел на мой народ и счел нас животными. Я окидываю взглядом камни и щебень, стену Трира, простирающуюся за этими развалинами, и моя усталость усиливается.

Капитан отсылает большую часть своих людей обратно на дорогу, так что со мной остаются он и еще двое. Один из них – мальчик, который не осмеливается посмотреть мне в глаза, Йоханн.

Другого зовут Бертрам.

Он хватает цепь, которая скрепляет кандалы на моих руках, и в его глазах появляется отвращение, когда он оглядывает меня в холодном солнечном свете.

– Давайте поскорее посадим ее под замок. Я хочу выпить пинту пива.

Йоханн бормочет что-то, соглашаясь. Но капитан колеблется, на его лице проскальзывает что-то мрачное, прежде чем он отворачивается, не говоря ни слова.

Не знаю, чего я ожидала. Что они отведут меня в тюрьму? Что тут найдется лестница, по которой мы поднимемся и переберемся через стену Трира? Но когда Бертрам тянет меня к небольшому арочному входу, вырубленному в камне под стеной, я замираю.

Туннель. Туннель под городом.

Они проводят так всех ведьм или для меня запланировали что-то особенное?

В моем мозгу закипают мысли – старые римские акведуки, просто еще одни чертовы развалины, – но в панике я упираюсь пятками в землю и пытаюсь безуспешно вырваться из хватки охотников.

Бертрам злобно смотрит на меня.

– Ну, давай, попробуй сбежать, – срывается он и дергает меня вперед. – Я с удовольствием проткну тебя.

Он двигает бедром, привлекая мое внимание к мечу, висящему у него на поясе, но моя паника не утихает, а мы подходим все ближе к входу в туннель. Темнота, маленькая дверь в небытие, и я не могу заставить легкие сделать вдох.

У меня возникает ощущение, что если я войду в этот туннель, уже никогда не выйду обратно, и из всех ужасов, которые я пережила за последние дни, этот нависает надо мной, поглощая меня целиком.

«Чего ты боишься в темноте, Фрици? Ты знаешь, как сбежать. Ты всегда знала».

Из горла вырывается крик. Я в отчаянии. Теперь голос может меня соблазнить, я знаю, что может.

Я могу сдаться. Очень легко.

Но могу и сбежать. Спасти Лизель. Спасти себя.

«Лишь произнеси заклинание. Начни говорить слова. И все это закончится».

Другие ведьмы моего ковена тоже знали эти слова. У нас было помещение для хранения священных текстов, заклинаний, передаваемых из поколения в поколение на свитках и книгах в переплетах, но было и несколько рукописей, которые мама держала под замком в своей комнате и запрещала нам читать.

Так что, конечно, мы прочитали.

Моя старшая кузина взяла меня на слабо: «Ты же не боишься увидеть, что там написано?» – спросила она, когда нам захотелось доказать свою храбрость.

Мы прокрались в комнату моей мамы, компания наглых кузенов и друзей, все это время хихикая, не зная, чего на самом деле ищем. Мы слышали страшные истории о богинях, истории, которые поздно ночью шепотом рассказывали у угасающего костра, чтобы заставить нас слушаться: «Перхта придет к вам во сне! Мать знает обо всем, что вы натворили. Если будете плохо себя вести, она вспорет вам животы и набьет их соломой!»

Но это оказалась не сказка. Не выдуманная история, призванная напугать и научить послушанию.

Это было заклинание.

Я помню слова, выведенные тонким витиеватым почерком на пергаменте, под надписью: «Дикая магия».

В конце заклинания говорилось о балансе, о котором твердила мама. О том, что ведьмы должны нести добро в мир, потому что Источник магии берет начало в добре. Чем больше мы делаем хорошего, тем больше магии может использовать ковен.

Вот почему Перхта, Мать, была так непреклонна, когда речь заходила о правилах и традициях. Вот почему Абноба яростно защищала леса. Вот почему Хольда готова была охранять барьер ценой собственной жизни.

Источник поддерживает нас. Это родник чистой магии. Но дикая магия – это потоп, и он разрушает или сводит ведьм с ума, увлекая за собой.

«Чтобы укрепить связь с дикой магией, ведьма должна разорвать связь с Начальным Древом и Источником, – говорилось в рукописи. – Для этого необходимо произнести заклинание».

Лишь некоторые из нас видели те слова. Остальные сидели вокруг, широко раскрыв глаза и хихикая. Лизель находилась там. Ей было тогда около четырех, она была маленькой, пухленькой и внимательной.

– С тобой все в порядке, кузина? – спросила она нежным голоском.

Я захлопнула книгу.

«Произнеси заклинание, – требует голос. – Я могу помочь тебе так, как ты и не догадываешься. Тебе не нужно страдать, не нужно быть пленницей. Произнеси заклинание!»

Слышала ли я этот голос до того, как прочла отрывок из маминой запрещенной книги? Не помню. Не помню времени, когда бы я не слышала его, и сейчас, когда меня тащат к всепоглощающей тьме под городом, я как никогда близка к тому, чтобы сдаться.

Я снова упираюсь пятками в землю, но Бертрам готов к этому, он тянет меня к туннелю, и я следую, беспомощная и потерянная. Я оборачиваюсь и вижу позади себя капитана, за ним идет Йоханн.

Реальность обрушивается на меня.

Из этих туннелей не выбраться.

Я окажусь во власти комманданта Кирха.

Мои губы размыкаются. С языка срывается слово, первое в заклинании.

«Произнеси его, – умоляет голос. – Используй меня!»

Я могла бы убить хэксэн-егерей.

Могла бы использовать дикую магию, чтобы посеять хаос среди этих мерзких людей – и стать тем чудовищем, каким они меня считают.

Меня трясет от ненависти к себе. Я готова произнести заклинание сейчас, чтобы спасти свою шкуру, но не применила его, чтобы спасти маму и ковен?

Эта мысль заставляет меня замолчать.

Слезы наворачиваются на глаза, когда охотник втаскивает меня в туннель. Позади раздается шорох, что-то меняется, а затем я ощущаю запах едкого дыма.

Капитан зажег факел.

Это мало помогает прогнать тьму, и с каждым шагом, который мы делаем вглубь, солнечный свет тускнеет, пока мы наконец не оказываемся один на один с темнотой. До потолка туннеля мне можно дотянуться, лишь вытянув руку над головой. Капитану приходится пригибаться, он сутулится, чтобы не задевать выложенные камнями стены. Звук капающей воды отдается металлическим эхом, слышно лишь это размеренное капание и плеск из-под моих ботинок, когда я наступаю в пахнущие плесенью лужи.

Я сосредотачиваюсь на этих мыслях. На том, что здесь пахнет холодным камнем, железом и землей, на ощущении леденящего холода. Ботинки скользят по грязному камню, и я оступаюсь, цепляясь за Бертрама.

Я чувствую, как твердая рука капитана ложится мне на плечо.

– Осторожнее, – говорит он хрипло и низко.

Я стряхиваю его руку с плеча и продолжаю идти. Бертрам оглядывается, и я замечаю на его лице выражение тревоги.

Ему тоже не хочется находиться в этом туннеле. Он не движется навстречу тюрьме и смерти, но тем не менее я радуюсь, узнав, что тюремщики разделяют со мной хотя бы малую часть страданий.

Основной туннель разветвляется. Когда мы оставляем позади перекресток, меня касается порыв ветра откуда-то слева. Я дрожу от холода. Бертрам тоже, хотя у меня чувство, что он содрогается, скорее, от страха.

– Что это? – спрашивает Йоханн.

– Вентиляция, – говорит капитан. – Продолжай идти, Бертрам.

Бертрам дергает меня за цепь, и я, спотыкаясь, делаю два быстрых шага. Но налетает новый порыв ветра, и Бертрам вопросительно оглядывается на капитана.

Затем переводит взгляд на меня, прищуриваясь.

Он что, винит меня за ветер? Какой же властью я обладаю над этим человеком. Если бы только я могла ею воспользоваться.

Я продолжаю идти, опустив голову, не желая провоцировать Бертрама…

Резкий возглас капитана оказывается единственным предупреждением, прежде чем факел с шипением гаснет.

Густая тьма окутывает меня, удушая. Я ничего не вижу, даже широко раскрыв глаза, мое дыхание становится прерывистым, каждый мускул в теле напрягается.

– Что случилось? Где свет? – Йоханн в панике, его голос звучит истерично.

– Ведьма околдовала ветер! – огрызается капитан. – Бертрам…

Меня обхватывают чьи-то руки. Крик рвется из груди, но большая ладонь зажимает мне рот, заставляя замолчать, когда меня, дернув со всей силой, резко поворачивают влево.

Ноги шлепают по воде.

– Я потерял ее! – голос Бертрама, доносящийся впереди, эхом отражается от стен. И если меня держит не он, то…

Я вырываюсь, поднимая скованные руки, чтобы схватить капитана за плечи, но не могу высвободиться из его хватки – да и зачем? Меня окатывает холодом, когда я чувствую, как напрягаются его мышцы, удерживая меня в объятиях, которые кажутся каменными.

– Ведьма сбежала! – говорит капитан, будто это не он держит меня. – Она не может уйти далеко, Бертрам, иди вперед. Отсюда прямая дорога к Порта-Нигра, если она пойдет этим путем, ничего хорошего ее там не ждет. Йоханн, возвращайся к входу – никого не выпускай, слышишь меня? Я обыщу боковые туннели. Идите!

Громкий крик звенит в моих ушах, и у меня кружится голова. Я хотела бы ничего не чувствовать, но страх подступает, безжалостная рука капитана сжимает мою грудь, выдавливая воздух из легких.

Что происходит?

Почему он солгал?

Шаги перерастают в топот. Бертрам бежит вперед, Йоханн возвращается туда, откуда мы пришли. Капитан неподвижно держит меня секунду, две, три…

Затем оттаскивает на несколько шагов назад, туда, где туннель разветвляется. Или, по крайней мере, я думаю, что мы идем туда – я по-прежнему ничего не вижу, но капитан даже без света находит путь.

Мою кожу покалывает от страха. Ужас сковывает меня, и я чувствую себя совершенно беззащитной.

Я в подземном туннеле наедине с капитаном хэксэн-егерей, и никто не знает об этом.

«Ты говорил, что никто меня не тронет, – думаю я, но не могу заставить себя произнести эти слова. – Ты говорил, что вы не звери».

Не могу сдержать стон, когда он крепче прижимает меня к себе, убирая руку с моего рта.

– Не издавай ни звука, – шипит он.

Я бы закричала, если бы думала, что это что-то изменит, но кто прибежит мне на помощь? Другие хэксэн-егери?

С одним охотником я могу справиться.

Одного я могу убить.

Он сосредоточен на дороге, его дыхание учащается, и я ощущаю, как колотится его сердце. Мы поворачиваем еще раз, наши ботинки хлюпают по лужам, которые, кажется, стали глубже, – еще один поворот, снова хлюпает вода. Как я найду выход отсюда?

Сейчас это не имеет значения. Сначала надо освободиться. Я вскидываю закованные в кандалы руки и бью капитану в живот. Он сдавленно охает и ослабляет хватку, но лишь на мгновение – я успеваю сделать всего один шаг, прежде чем он хватает меня за руку и прижимает к стене туннеля.

Ужас сковывает меня, и туман застилает разум, так что все, о чем я могу думать, – это желание закричать. Предплечье капитана давит мне на грудь, его локти утыкаются в те места, где остались синяки, после того как он поймал меня в саду и прижал коленями к земле. Я морщусь.

– Я не собираюсь облегчать тебе задачу, – выплевываю я, когда ужас сменяется гневом. Я буду использовать его силу, чтобы сопротивляться. – Может, сейчас у меня и нет магии, но у меня есть ногти и зубы. Каждое мгновение, каждый мой вздох будет наполнен борьбой, охотник…

– Борьбой? Schiesse, я же не для этого… прекрати. Знаю, тебе тяжело, – говорит он, и впервые его голос звучит печально, – но если не хочешь оказаться на костре, замолчи и доверься мне.

– Довериться тебе? – выдыхаю я, вырываясь. Он невероятно силен. Он такой сильный, что я понимаю, у меня нет шансов одолеть его, и от осознания этого я начинаю дрожать, ощущая, как ледяная вода просачивается мне в ботинки. Меня заковывали в кандалы, связывали и запирали в тюремном фургоне, но именно его демонстрация силы напоминает, насколько я бессильна.

– Да, – говорит он, и его теплое дыхание касается моего лица. Он состоит из голоса. Голоса в темноте и тяжести тела. – Доверься мне. А если это слишком сложно, подумай, что это единственный способ спасти всех.

– Очистив город от…

– Нет. Людей, запертых в тюрьмах. Я собираюсь их спасти, и ты мне поможешь.

Я таращусь в темноту, широко раскрыв глаза и подняв брови, кажется, до самой линии волос.

Он не ждет моей реакции. Он хватает цепь от кандалов и тащит меня, а я иду, потому что не могу его побороть, потому что у меня нет других вариантов, потому что его слова крутятся в моей голове.

Он пытается спасти людей, которых помог посадить в тюрьму?

Нет. Это уловка. Какое-то последнее испытание перед тем, как хэксэн-егери меня сожгут, перед тем, как Кирх вернется и начнется веселье. Он пытается сломить меня. Вот и все – в этом весь коммандант Кирх…

От мыслей кружится голова. Паника. Меня уничтожили.

Капитан останавливается.

Раздается шорох, звяканье ключей. Я слышу, как ключ поворачивается в замке.

Тусклый свет проникает в туннель. Я подаюсь вперед, меня тянет на свет как мотылька, и паника на мгновение отступает, когда мои глаза привыкают и я могу видеть.

За дверью находится небольшая комната, у одной стены сложены ящики, тишину нарушает только отдаленный размеренный звук капающей воды. В потолке есть отверстие, куда могла бы спуститься лестница. Здесь нет окон и других дверей – это подвал.

У меня нет возможности задать вопрос. Капитан вталкивает меня внутрь.

– Молчи, – говорит он, и я слышу серьезность в его словах, вижу отчаяние на его лице. В этот момент он не бездушный хэксэн-егерь, он мальчишка с широко раскрытыми испуганными глазами.

Он умоляет меня. Умоляет молчать.

– Что происходит…

Но он захлопывает передо мной дверь.

Я бросаюсь вперед, но передо мной оказывается гладкая деревянная панель, и когда я ударяю по ней кулаком, она даже не дребезжит.

– Охотник! – кричу я. Нет ответа. – Охотник!

Тишина.

Я пинаю дверь. Это лишь вызывает острую боль в ноге, и я отшатываюсь, натыкаясь на ящик. Я сажусь, в изнеможении и потрясении уставившись на дверь.

Из отверстия наверху падает бледный свет – должно быть, там есть окна, выход. Ящики вокруг в основном целые, хотя некоторые отсырели от влаги, пол подвала скользкий, а стены гладкие.

Я смотрю на люк в потолке.

В какую бы игру ни играл этот хэксэн-егерь, какое бы испытание ни придумал для меня коммандант Кирх…

С меня хватит.

Я выберусь отсюда, найду Лизель, и мы сбежим в Черный Лес.

«Ты действительно собираешься к ним? – спрашивает голос. – Зачем проделывать такой путь, когда я здесь, чтобы помочь?»

Я фыркаю. «Где ты был со своими советами, когда капитан схватил меня? – ворчу я. – Ты теряешь хватку, Мрак».

Я разговариваю с ним больше, чем когда-либо прежде.

Это не приведет ни к чему хорошему.

Я встаю. Руки по-прежнему в кандалах – надо придумать, как избавиться от них. Но сейчас нужно сосредоточиться на том, как выбраться из подвала.

У стены сложено много ящиков, я могу составить из них что-то вроде башни, на которую можно взобраться.

Я бросаю взгляд на неприступную дверь, ведущую в туннели.

– Я выберусь отсюда, охотник, – обещаю я тишине. – А потом заберу кузину, и мы отправимся к лесному народу.

10. Отто

Если Бог послал мне на помощь настоящую ведьму, то почему же он послал такую, с которой невозможно договориться? У нее странная магия, и мне остается надеяться, что она сказала правду, когда говорила, что защитила Хильду, а не причинила ей вред. С магией я могу справиться.

Но ее ругань? Не уверен.

Я делаю глубокий вдох. Это нечестно. Она напугана и одинока, и откуда ей знать, что черный плащ хэксэн-егеря является для меня лишь маскировкой? И все же. Было бы проще, если бы здесь оказалась Хильда, если бы она помогала мне исполнить план.

У меня подкашиваются ноги, а дыхание обрывается. «Хильда». Если я смогу сделать так, что ведьма начнет мне доверять, она расскажет, где моя сестра. Не думаю, что она сделала с Хильдой что-то плохое, однако… отправила ее куда-то. Возможно, куда-то далеко. Но это не имеет значения. Я найду ее и спасу, и…

Всему свое время. Я бегу по системе акведуков. Сначала к Йоханну – он ближе.

– Никто не проходил, Kapitän! – говорит Йоханн дрожащим голосом – он боится и замерз. Сейчас зима, и мы оба промокли, а ледяная вода хлюпает в ботинках.

Впрочем, он не зря боится.

– Что случилось с факелом? – спрашивает он, когда я прохожу мимо и достаю новый факел из корзины у входа.

Я выбросил его. Пришлось. Если бы я вынес факел из туннелей, стало бы очевидно, что я погасил его в холодной воде, что его затушил вовсе не ведьмовской ветер. Опустить факел в воду было самым быстрым способом погрузить нас в темноту, которая была мне нужна, чтобы скрыться вместе с Фрици.

Я понимал, что Йоханн и Бертрам не смогут сориентироваться во мраке в отличие от меня. Я знал туннели под Триром лучше, чем кто-либо, даже коммандант. Я часто бродил здесь без факела, считая шаги и ища ориентиры, чтобы понимать, в каком туннеле нахожусь.

Темнота никогда меня не пугала. Я прожил в ней достаточно долго.

– Пошли, – ворчу я, не отвечая на вопрос, и веду его по туннелям, освещая дорогу новым факелом.

Йоханн ничего не говорит, пока мы направляемся к Порта-Нигра по пути, который ему знаком. Если бы хэксэн-егери использовали туннели не только для перемещения заключенных, то знали бы, что Фрици могла пойти по одному из шести направлений, которые не вели в тупик. Если бы кто-нибудь потрудился составить карту туннелей, то было бы известно, куда ведет каждое из этих шести направлений и как человек может выбраться отсюда.

Но никто, кроме меня, не знает этого.

Йоханн шмыгает носом. Я не оглядываюсь, но понимаю, что теперь мальчишка и правда напуган. Не из-за темноты. И даже не ведьмы. А из-за последствий, которые ожидают нас из-за ее потери.

Я молчу, быстро шагая. Вскоре туннель увеличивается, расширяясь у входа в Порта-Нигра.

Бертрам стоит там, вглядываясь во тьму, которую разбавляет свет из вентиляционных шахт. Его взгляд встречает нас с надеждой, но потом гаснет.

– Значит, Йоханн не смог поймать ведьму, – хмурится Бертрам.

Что за arschloch. Я даже не пытаюсь скрыть презрения.

– Не Йоханн держал ведьму на цепи, – рычу я. – Она заставила факел погаснуть, но тем дураком, который позволил ей уйти, был ты.

– Ей помогли демоны! – протестует Бертрам, выпучив глаза. – Что-то врезалось в нее с силой десятерых мужчин, вырвав из моих рук!

Йоханн в ужасе вскрикивает, но мне приходится прикусить щеку, чтобы не ухмыльнуться. Демон с силой десятерых мужчин? Я не совсем нежно дернул к себе Фрици, но Бертрам позволяет страху завладеть им.

Хорошо. Это сработало в мою пользу.

– Пошли, – ворчу я спутникам, когда веду их прочь из туннелей, к железной винтовой лестнице, которая тянется от акведука к Порта-Нигра. Наши шаги эхом отдаются среди каменных стен, когда мы поднимаемся.

К тому времени, как мы достигаем Порта-Нигра, я понимаю, что тишина помогла мне больше, чем любые слова. Это один из немногих ценных уроков, которые я усвоил, будучи хэксэн-егерем: даже невиновный сознается в преступлении, если у него не останется ничего, кроме чувства вины и тишины. Глаза Йоханна стали круглыми, как блюдца. Бертрам с мрачным видом шепчет молитву, на которую никто не ответит.

К нашему великому ужасу, коммандант Дитер Кирх вернулся в Трир.

Еще раньше, чем мы подходим к его кабинету, я это понимаю. Среди дежурящих хэксэн-егерей витает холодный страх. Все напряжены. Пока я иду вместе с Бертрамом и Йоханном по коридору, стражники отдают честь так резко, будто хлыщут кнутом.

Я стучу в дверь комманданта Кирха.

– Войдите, – доносится его голос, глубокий и громкий.

Я открываю дверь.

Коммандант Дитер Кирх – высокий мужчина с широкими плечами. Его светлые волосы вьются на концах и касаются накрахмаленного воротничка рубашки. Все в нем говорит о силе и власти, от мускулов, напрягающихся под одеждой, до грубой линии подбородка. Но то, что придает комманданту особую властность и заставляет его бояться, так это глаза. В его глазах есть что-то… жутковатое. Они голубого цвета, достаточно распространенного оттенка, в котором нет ничего примечательного, но… Кажется, будто за радужками его глаз кроются тени, цвета начинают плыть, если смотреть в его глаза слишком долго. Невозможно не почувствовать себя неуютно под его пристальным взглядом.

Коммандант Кирх не спешит, изучая нас. Мокрые ботинки, испачканные бриджи, промокшие плащи.

– Где ведьма? – спрашивает он.

Я работал с Дитером Кирхом много лет: он понимает, что я имею в виду, когда указываю рукой на Бертрама.

Коммандант бросает на него сердитый взгляд, и Бертрам делает шаг назад, натыкаясь на Йоханна.

– Если судить по тому, что говорят люди из вашего отряда, эта ведьма была… могущественной, – начинает коммандант.

Я коротко киваю.

Дитер поворачивается ко мне:

– Ты хотел арестовать сестру для сожжения?

Я снова киваю, на этот раз медленнее.

Дитер подходит.

– Нужно быть… сильным человеком, чтобы выдать кого-то из своей семьи.

– Она не была членом моей семьи, – вру я. – Она была незаконнорожденной. Мой отец зачал ее с ведьмой. Не с моей матерью, – добавляю я, напоминая всем присутствующим в кабинете, что в моих жилах не течет нечестивой крови.

Дитер неспешно кивает.

– И все же, – говорит он, и в его голосе слышатся нотки, которые вызывают у меня удивление. Это гордость? – А потом ее спасла могущественная ведьма. – Его голос мрачнеет. – Та ведьма околдовала твою сестру и отправила ее…

– …в другое место, – заканчиваю я. – Возможно, в ад, где пируют ей подобные.

– Возможно. – Он лукаво улыбается. – Боже, сколько веселья перепало моим людям. Отряд, который я вел, сжег ковен, сопротивлявшийся с помощью магии, а теперь эта маленькая ведьма похищает другую! – Он хихикает, его голос становится выше, но затем его плечи опускаются. – Я подозревал, что некоторые из охотников чувствуют себя немного… подавленными. Не осознавая важности своей миссии. Однако теперь они видят, против чего мы воюем, и это подогревает их пыл.

Дитер медленно проходит мимо меня и идет к Бертраму.

– Ты, – говорит он.

У Бертрама такой вид, будто он вот-вот обмочится, но он расправляет плечи.

– Да, сэр.

– Ты сомневаешься в святости нашего дела?

– Нет!

– Но ты виноват в побеге ведьмы.

– Нет! Нет, я…

Дитер качает головой, и Бертрам закрывает рот так резко, что у него клацают зубы.

– Это был не вопрос. – Взгляд комманданта перемещается на меня.

– Я держал факел, когда мы шли через акведук. Йоханн замыкал группу. Бертрам держал ведьму на цепи.

– Она вызвала ветер, который задул факел! – говорит Бертрам, делая шаг вперед, его глаза горят от ужаса. – И демоны… там были демоны, которые вырвали ее у меня из рук, демоны, которые похитили ее!

Дитер Кирх вскидывает бровь и пристально смотрит на Бертрама, пока тот не замолкает.

Вот они. Чувство вины и молчание, которые делают всю работу.

– Не было никаких демонов, – наконец произносит Дитер не терпящим возражений тоном. – Ты хэксэн-егерь, благословленный святыми. Ни один демон не смог бы приблизиться к тебе. Если только ты не пригласил его.

– Нет! – немедленно заявляет Бертрам. – Я чист. Я был на исповеди, у меня нет грехов, которыми они могли бы воспользоваться!

Дитер поднимает палец, и Бертрам снова замолкает, дрожа. Мы наблюдаем, как Дитер расхаживает по кабинету, стуча башмаками по каменному полу.

– Эта комната когда-то была кельей святого, вы знали об этом? – Бертрам кивает, но Дитер даже не смотрит на него. Он продолжает говорить, небрежно, будто это дружеская беседа: – Святого Симеона. Он стал отшельником, заперся в этой самой комнате, как в могиле, и посвящал каждое мгновение жизни молитве.

Дитер поворачивается к нам, разводя руки в стороны.

– А потом, – продолжает он, – случилось наводнение. Уровень реки Мозель все поднимался, и жители Трира… они обвинили Симеона в том, что он вызвал наводнение. Они назвали его колдуном.

Дитер пересекает комнату, подходит к окну, сделанному из кусочков стекла, скрепленных свинцом. Он касается одной стекляшки.

– Они швыряли в этот дом камни, пытаясь добраться до него и убить. А потом вода в реке отступила. Все закончилось.

– Он был колдуном, сэр? – спрашивает Бертрам, когда Дитер замолкает, смотря на стеклянную панель.

Дитер, тяжело шагая, подходит к Бертраму и дает ему пощечину.

– Нет, дурак, – выплевывает он в ярости. – Он был святым. А ты… ты, – фыркает он, – unverschämt, который не может отличить колдуна от святого! Ты unverschämt, который роняет цепь и обвиняет в этом демонов.

Прежде чем кто-то из нас успеет отреагировать, Дитер хватает Бертрама за шиворот и волочит через кабинет. Бертрам хватается за шею, задыхаясь, но Дитер задумал что-то другое в качестве наказания.

Он пинком распахивает дверь в каменную каморку и швыряет туда Бертрама. Он врезается в стену, разворачиваясь, а Дитер захлопывает дверь и прокручивает в замке большой железный ключ.

– Святой Симеон решил стать отшельником и посвятить себя Богу, – спокойным, ровным тоном сообщает Дитер запертой двери. – Может, ты извлечешь хоть какой-то урок из его выдающейся жизни.

Я сглатываю, глядя на каменную нишу. Она у́же, чем акведук. Внутри не хватит места, чтобы сесть на пол. Бертрам не сможет вытянуть руки – ему едва ли удастся их поднять в таком маленьком пространстве. Не говоря уже о том, что у него нет ни еды, ни возможности справить нужду. Ему остается только стоять в темноте.

Это могила.

За запертой дверью я слышу сдавленные рыдания.

Мы знаем, что коммандант Дитер Кирх не откроет эту дверь по меньшей мере несколько дней. Последний, кто был наказан подобным образом, едва не умер. Когда он вышел, то был бледен и дрожал, и сил ему хватило только на то, чтобы выползти из кабинета комманданта и умолять дать ему воды.

Коммандант Кирх поворачивается ко мне и Йоханну.

– Свободны, – любезно сообщает он.

11. Фрици

Гремя кандалами, я составляю ящики, чтобы взобраться по ним к люку, гнев придает мне сил.

«Verpiss dich, jäger».

Я карабкаюсь вверх, ставлю один ящик на другой, спускаюсь за новым, снова поднимаюсь, чтобы положить его на вершину. Вниз, еще один ящик, снова наверх…

«Verpiss dich, jäger».

Пот течет по лицу. Кандалы врезаются в запястья, оставляя болезненные следы.

Я никогда в жизни не проклинала кого-то так сильно и так много раз.

«Verpiss dich, jäger».

К моменту, когда я собираю достаточно высокую гору, чтобы дотянуться до отверстия в потолке, у меня подкашиваются ноги.

Я устала.

Я голодна.

Все мышцы болят.

Но я все равно карабкаюсь, пошатываясь, пот жжет мне глаза, стекая из-под шерстяной шляпы, а когда я подтягиваюсь, выглядывая в отверстие в потолке, не могу сдержать победоносный возглас.

Если он думал, что сможет одурачить меня бреднями о том, будто пытается спасти людей…

Если он думал, что я сдамся от усталости и горя…

Он ошибся.

Мои губы изгибаются в улыбке, волосы прилипли к лицу, когда я ложусь на спину и замираю, тяжело дыша. Пронизывающий холод в комнате заставляет меня дрожать, но я продолжаю улыбаться, моя победа слишком сладка, чтобы не думать о ней.

Какое-то время я лежу, тяжело дыша, ожидая, когда сердце успокоится. Какой бы замок ни придумал капитан, я его сломаю, и…

Мои мысли замирают.

Глядя в потолок, я краем глаза замечаю лестницу, ведущую к ходу на второй этаж. Я вижу насос, вероятно, подключенный к акведукам, но не вижу, откуда исходит мягкий свет, наполняющий комнату. Он просачивается со второго этажа.

Я резко выпрямляюсь.

Стена передо мной ровная, в ней нет ни окон, ни двери. А когда я поднимаюсь и оборачиваюсь, то вижу, что и другие стены пусты.

Ни окон.

Ни дверей.

Я предполагала, что подвал находится всего на один этаж ниже первого и что отсюда я смогу выбраться на улицу. Но охотник затащил меня куда-то в глубь дома.

Я так сильно стискиваю челюсти, что боль пронзает голову.

Черт бы его побрал. «Черт бы побрал этого мужчину».

Но, слава Триединой, здесь хотя бы есть лестница.

Я плетусь к ней и карабкаюсь наверх.

Наконец-то – окно, достаточно большое, чтобы сойти за дверь, закрытое ставнями, но с щелью у основания, вот источник света, который манил меня к себе.

«Снаружи, – будто говорит этот свет, – свобода».

Спотыкаясь, я пересекаю комнату, не утруждаясь, чтобы остановиться и оглядеться вокруг. «Спасайся, Фрици. Спасайся».

Я хватаюсь за ручку и дергаю.

Она скрипит, но не подается.

Ярость начинает скапливаться у меня в животе. Я упираюсь ногами в пол, обхватываю ручку крепче и дергаю изо всей силы.

Бесполезно.

Я кричу и бью в деревянную панель плечом, но она остается неподвижной, так же как капитан, когда я пыталась вырваться из его хватки. Я слышу скрип, характерное позвякивание железа – он запер дверь снаружи.

Что за пытка?

Из моего горла вырывается крик, и я бью изо всех сил, отчаянно надеясь, что смогу избежать смерти, что смогу спастись, спасти Лизель и сохранить хоть что-то среди хаоса. «Ты не сможешь выпутаться из этого в одиночку», – говорит голос.

«НЕТ, – я заставляю себя ответить. Я не могу игнорировать голос, не могу позволить ему становиться сильнее. – Нет, нет, нет».

Я отворачиваюсь от двери и опускаюсь на пол, мышцы немеют, одна за другой. Я слишком измучена для того, чтобы плакать, – метания между отчаяньем и надеждой высосали из меня последние остатки сил, так что, сидя на полу, я думаю только о том, что мне нужно поспать. Спать? Но капитан вернется, и кто знает, что тогда произойдет? Мой мозг все еще не может найти логичное объяснение его словам – он хочет спасти пленных? Я в бреду. Должна быть в бреду. Я поддаюсь безумию, чтобы не позволить себе осознать жуткие последствия своих действий, пытаюсь найти оправдание, получить передышку. Я шмыгаю носом, вытираю его тыльной стороной ладони, и кандалы лязгают, ударяясь мне в подбородок.

Значит, просто смириться? Ждать его возвращения и покориться судьбе, которую он для меня изберет?

Этот вопрос вызывает у меня прилив смелости.

Ну уж нет.

Хэксэн-егерь не решит мою судьбу.

Если я и погибну от его рук, от пытки, которую он придумает, то буду сражаться до последнего.

«Как мама».

Я наклоняюсь вперед, прижимая руки к груди, будто пытаясь собрать осколки сердца воедино.

Да. Как мама. Я буду бороться.

Я встаю на ноги, осматривая комнату, от усталости мой взгляд затуманен. Это большая комната, такая же, как внизу, справа от меня вдоль стены стоят шкафы, а в глубине – столик и стул. В дальнем углу находится койка, которая выглядит потрепанной, будто недавно на ней кто-то лежал. У капитана есть другие заключенные? От этой мысли меня бросает в дрожь.

Я направляюсь к шкафам.

В первом всякие мелочи, ложки и миски, следующий пуст.

Когда я открываю последний, то смотрю на содержимое, затаив дыхание, боясь, что если моргну, оно исчезнет.

Еда.

И не только пайки, твердый сыр, хлеб и фляжка пива, но и пузырьки с травами. Без сомнения, это травы для приготовления пищи, но все равно травы, и я взвизгиваю от радости, хватая три бутылочки, прежде чем эта галлюцинация растворится в воздухе.

Но травы не исчезают. Все это реально. Они настоящие.

Я откупориваю три бутылочки и нюхаю каждую. Соль, гвоздика, лавровый лист.

Две из них я могу использовать. Две из них могут меня спасти.

Мое сердце начинает биться чаще. Не от ужаса или страха.

От надежды.

Снова.

Сколько раз человека можно лишить надежды и вернуть ее обратно, прежде чем он сломается?

«Еще раз, – думаю я. – Всегда есть еще один шанс».

Я беру кусок твердого сыра, жадно откусываю и невольно прикрываю глаза, ощутив солоноватый привкус – честно говоря, это даже не вкусно, просто еда, но это лучшее, что я когда-либо пробовала. Я беру хлеб – он немного заплесневел с краю, но в остальном выглядит нормально – и, балансируя со своей добычей в руках, ковыляю к столу.

В другой части комнаты замечаю еще одно сокровище: одеяло. Мне стоило бы взять его, чтобы не замерзнуть – здесь тоже очень холодно, – но сейчас мной движут только мышечная память, сила воли и голод.

Прервавшись от поглощения хлеба с сыром, которые я запиваю хмельным пивом, я использую одеяло в качестве метлы. Это дом охотника, так что попытка очистить энергию здесь – занятие смехотворное, но я начинаю с центра комнаты и описываю против часовой стрелки расширяющиеся круги.

«Хольда, Абноба, сильная Перхта, – повторяю я с каждым новым кругом, – Богини, очистите от злой энергии».

Сработает ли это? Я все еще связана с Источником. Я не произнесла заклинание дикой магии. Должно сработать – я следую правилам, очищаю пространство перед работой. У меня не было возможности приготовить травы надлежащим образом, и у меня нет места для ритуала или алтаря, но я сделаю все, что в моих силах.

Этого должно быть достаточно. Богини должны услышать меня. Я выполняю правила, которые они установили для ведьм.

Я заканчиваю с очищением пространства и отрываю куски ткани от одеяла, чтобы сделать мешочки. В каждый кладу немного гвоздики и лаврового листа. Две ложечки, найденные в первом шкафу, вырезаны из дерева, которое я узнала бы где угодно: осина. Ложки легко ломаются, и я кладу обломки к травам. У меня хватит только на четыре порции, но четыре защитных мешочка – это намного лучше, чем ничего.

Я отправляю в рот последний кусок хлеба с сыром и скрестив ноги сажусь на пол так, чтобы видеть и закрытое ставнями окно, и люк, ведущий на нижние этажи.

Затем я шепчу защитное заклинание и жду.

12. Отто

Уже у двери я слышу голос комманданта, окликающий меня. Я останавливаюсь и оборачиваюсь.

Паника разливается по венам, как кислота. «Я укрываю ведьму, настоящую ведьму и планирую разрушить вашу империю страха», – думаю я. Но внешне во мне ничто не выдает этого. Надеюсь.

– Отто, дружище, прогуляйся со мной, – говорит коммандант Кирх.

Я хочу броситься вниз по лестнице и по акведукам добраться до дома, где спрятал Фрици. Она, без сомнения, растеряна и напугана. Она заслуживает объяснений. А я заслуживаю узнать, куда она отправила Хильду.

Но неразумно отвергать предложение комманданта.

Мы спускаемся на первый этаж Порта-Нигра, церкви, которая раньше славила святого Симеона. Сейчас она пустует, если не считать нескольких паломников и молящегося священника. Я слышу бормотание одного из паломников, умоляющего Бога об исцелении своей больной жены. Хорошо, что хэксэн-егери делят одно здание с церковью, паломники напоминают мне, что не все, кто называет себя христианином, злые.

Мы выходим через главную дверь во двор. Солнце высоко в небе, но не дает тепла.

Это мог быть первый этаж Порта-Нигра, которая перестроена из древнеримского здания. С каждым годом город все глубже оседает в землю. Во внутренний двор можно попасть только по широкой лестнице, которая выходит на улицу, следующую к главному рынку.

Дитер обходит здание и выходит к реке. Здесь тихо, холодно и место даже более уединенное, чем его кабинет, где Бертрам, без сомнения, колотит в дверь каморки, умоляя освободить его.

– Расскажи мне о ведьме, – просит Дитер, опираясь о стену и глядя на Мозель. – Той, могущественной.

«Он не знает, – думаю я, заставляя себя поверить в это. – Он не знает, что Фрици в безопасности в моем тайном доме, не знает, что я планирую делать. Он не знает».

– Она не похожа ни на кого из тех, кого мы арестовывали, – честно говорю я. – Она произнесла что-то, и дом наполнился дымом. Моя сестра… исчезла.

Когда я произношу это, к горлу подкатывает желчь. Хильда все еще находится неизвестно где. У меня есть только слово ведьмы, которая заверяет, что моя сестра в безопасности, но…

– Что произнесла ведьма? – настаивает Дитер. – Можешь вспомнить слова?

– Э-э… – Я хмурюсь, с трудом вызывая в памяти тот момент. Я был полностью поглощен арестом Хильды, пытаясь предстать перед другими хэксэн-егерями героем, который готов пожертвовать своей семьей. Я был настолько сосредоточен на том, что говорил, что в общем-то не обратил внимания на то, что сказала Фрици. – Какое-то заклинание.

– Очевидно, – сухо замечает Дитер.

Я погружаюсь в мысли, вспоминая, что тогда произошло.

– У нее были травы, – добавляю я. – Я почувствовал в дыму запах трав. Может быть, розмарин?

– Травы? – Дитер выпрямляется, поворачиваясь ко мне. – Травы, говоришь?

Я киваю.

– Это важно?

– Есть разные типы ведьм, Отто. Некоторые разговаривают с животными. Некоторые видят что-то в огне. Некоторые используют травы для заклинаний.

– Хм.

Дитер внимательно наблюдает за мной. Фрици – она заинтересовала его.

– Мне описали внешность той ведьмы, – добавляет Дитер, сообщая мне приблизительный рост и вес Фрици, а также цвет ее волос и глаз. В общем это верные данные, но все же расплывчатые. – Ты можешь рассказать мне что-нибудь еще о ней?

Я замолкаю. Молчание и чувство вины. Но прежде чем успеваю заговорить, Дитер добавляет:

– Может, даже имя? Охотники говорят, что ты разговаривал с ведьмой наедине.

«Ее зовут Фрици», – думаю я.

Я фыркаю.

– Я только пытался выведать, где моя сестра, чтобы найти и арестовать и ее, – говорю я. – Мои угрозы не впечатлили ее. У этой ведьмы больше храбрости, чем следует иметь любой женщине, и ни капли уважения.

Мгновение – искра, едва заметная и тут же исчезнувшая, – и Дитер, кажется… улыбается. Я прищуриваюсь, и он, заметив это, быстро надевает непроницаемую маску.

– Сожжение состоится через два дня, – напоминает Дитер. – Это будет хорошая чистка. У нас больше сотни ведьм. – Он бросает на меня взгляд. – Я думаю, нам следует оказать тебе честь. Позволить зажечь первое пламя.

Я склоняю голову, бормочу слова благодарности.

– От моего внимания не ускользнуло, что тебе не оказывалось подобной чести прежде, – продолжает Дитер, поднимая взгляд к небу. – Я наблюдал за твоими тренировками. Ты отличный боец, и это позволяет тебе чаще патрулировать епархию, а не работать в городе, а твои образованность и интеллект, конечно же, помогают выполнять распоряжения архиепископа за письменным столом.

– Я служу так, как того желает Бог, – говорю я. Я и не подозревал, что Дитер пристально наблюдает за мной. Заметил ли он, что мои патрулирования не приносят результата? Заметил ли неверно оформленные документы, задержки, которые приводили к побегам? Я считал себя умным, считал, что заметаю следы, но…

– Твое происхождение поспособствовало, но это… неправильно, что ты все еще не ощутил жар Божьей любви в горящем костре.

– Я счел бы это за честь, – выговариваю я, почти давясь словами. – Сжечь сотню ведьм.

– И ты будешь стоять с факелом в руке. – Он смотрит на меня, скривив губы, но это не улыбка. – Чем больше огонь, тем больше душ спасено. Сотня. – Он произносит это число так, словно оно вызывает у него восторг, доставляет удовольствие.

Я не думаю об этом.

Вместо этого сосредотачиваюсь на другом.

У меня есть два дня, чтобы изменить план, чтобы спасти их всех.

И надеюсь, срыва сожжения ведьм столь серьезного, что Трир еще не видел подобного, будет достаточно, чтобы поразить горожан, заставить их сбросить оковы страха и сказать: «Хватит».

Это то, на что я надеюсь. Но я не обманываю себя. Возможно, я не смогу вызвать революцию, о которой мечтаю. Возможно, не смогу спасти всех.

«Сотню и еще одну», – напоминаю себе. Сто ложно обвиненных ведьм и одна настоящая.

– Да, это будет хороший день, – говорит Дитер, замечая улыбку, играющую на моих губах. Schiesse. Я не хотел показывать эмоций. – Конечно, лучше, если мы сможем бросить в огонь еще одну ведьму. Я отправил на поиски больше людей. В этом городе есть места, где она могла бы спрятаться. Но ненадолго.

У меня скручивает желудок.

– Может, она сбежала из города? – предполагаю я.

Дитер закатывается невеселым смехом.

– Нет, – говорит он с полной уверенностью. – Она не покидала Трир.

Откуда он знает?

Пока Дитер безмятежно смотрит на реку, мной овладевает паника. Черные точки пляшут перед глазами. Я так близок к тому, чтобы сделать свой ход, но если потерплю неудачу, более сотни жизней повиснут на волоске.

Включая мою.

* * *

Я жду, когда Дитер вернется в Порта-Нигра, прежде чем медленно спуститься по лестнице на улицу.

Делаю осторожные, размеренные шаги. Моя спина прямая. Даже сейчас за мной могут наблюдать. Я не должен выдать себя. Нет. Пусть мое сердце и бешено колотится, я ухожу из штаб-квартиры охотников так, будто меня не преследуют тревога и чувство вины.

В голове у меня разворачиваются две карты. На одной акведуки, которые тянутся под землей. На другой эта местность, город Трир, с улочками, которые когда-то были римскими дорогами, но постепенно потерялись в хаосе, с маленькими переулками, соединяющими одну боковую улицу с другой, деревянными досками на крышах, проложенных между зданиями, и потайными дверями, обеспечивающими переход из дома в дом.

В этом и есть разница между деревней и городом. В деревне все люди связаны друг с другом – моя мать знала каждого, кто собрался вокруг костра, чтобы посмотреть, как ее сожгут. Она помогала принимать роды у некоторых женщин, она продавала пиво каждой семье. Но в городе люди не связаны между собой.

А здания – да.

Я направляюсь от Порта-Нигра на юг, в сторону Хауптмаркта[20]. Когда я подхожу к рынку, атмосфера вокруг заметно меняется. Стоящие у церкви мужчины выкрикивают приветствия, некоторые отдают мне честь или кланяются, завидев мой черный плащ. Но я замечаю, как ребенок резко останавливается и мчится в переулок, чтобы не попадаться мне на пути. Женщина крестится и бормочет молитву о защите, когда мой плащ со свистом рассекает воздух рядом с ее дверью. Старик притворяется, что кашляет, но я замечаю ухмылку на его лице, когда его слюна попадает мне на плечо.

Не все любят хэксэн-егерей.

И это вселяет в меня надежду.

На главном рынке Трира от рассвета до заката продаются самые разные товары, но теперь, когда Адвент[21] уже начался, здесь Кристкиндэмаркт. Хотя обычные продукты также можно найти, теперь здесь полно прилавков, торгующих чем-то сезонным. Воздух наполнен запахом специй, их ароматы согревают, как пламя свечей. Сейчас в городе куда больше людей, чем месяц назад: осень – время сбора урожая, но зимой заняться особо нечем, разве что совершить однодневную поездку в город и набить живот сладостями и пивом.

Это тоже было частью моего плана. Последние несколько лет я потратил, чтобы найти возможности подорвать авторитет хэксэн-егерей, спасая людей, но этого всегда было недостаточно. Теперь я собирался сделать решающий шаг и зажечь искру революции, а не погребальный костер.

Заключенные в базилике должны были бежать через туннели, а акведуки обеспечивали идеальный маршрут. Предполагалось, что Хильда проинструктирует их, расскажет о путях, которые я описывал ей в нашей тайной переписке, объяснит, как прятаться, и разделит людей на группы так, чтобы одна шла по одному пути, другая – по другому.

Мы собирались сделать хаос нашим союзником, использовать неразбериху во время побега, чтобы замаскировать то, как разбегаются группы заключенных. Я тщательно выбирал маршруты, следя, чтобы дороги через акведук обеспечивали выход в заброшенные дома или пустые переулки. У меня уже был подготовлен запас старой одежды, чтобы заключенные переоделись – после этого они должны были разойтись по Кристкиндэмаркту, раствориться в толпе, став покупателями, паломниками, жителями деревень, выбравшимися повеселиться в городе.

Я учел все, кроме Фрици.

– Пива? – спрашивает симпатичная девушка с косичками. На плечах у нее коромысло с ведрами, в руке она держит половник. Ее взгляд падает на мой плащ, на эмалированную брошь, обозначающую, что я хэксэн-егерь. Ее голос дрожит, когда она добавляет: – Всего один пфенниг[22], чтобы смочить губы и согреть желудок. – Я бросаю взгляд на пиво в ее ведре, и она опускает в него половник, протягивая мне пенистое варево. Ее рука дрожит. – Можете выпить бесплатно, охотник.

Я качаю головой, и она пожимает плечами, отворачиваясь, чтобы предложить напиток прохожему, который платит пфенниг. Я больше не обращаю на них внимания, шагая по рынку, расталкивая мужчин, опьяневших от пива, и детей, опьяневших от меда. Я снимаю черный плащ, сворачиваю его и прячу брошь, которая указывает на то, что я охотник. Ухожу от толпы и иду по затененной улице, перегороженной каменной аркой. Над аркой нет вывески, но все в Трире знают, что это Юденгассе[23].

Еврейские кварталы в Трире изначально были яркими и оживленными. Евреи жили близко друг к другу не потому, что их вынуждал закон, а из-за того, что поблизости находился их храм. В конце концов Юденгассе стал эрувом[24], что позволило проводить в этом районе мероприятия, которые в противном случае были бы запрещены в Шаббат[25].

Однако в каждой эпидемии, в каждой засухе, в каждом наводнении снова и снова обвиняли евреев. Их ограничивали в правах и изгоняли из города, а часто и из епархии. Возможно, изгнание много лет назад было куда безопаснее для них, чем разрешение остаться. Возможно, я убеждаю себя в этом только для того, чтобы смягчить вину своего народа перед другим.

За городскими стенами много заброшенных районов. Но нет более пустынного, чем Юденгассе.

Но я давно понял, что по-настоящему пустым место бывает редко. Сироты – а в наши дни их довольно много – и бездомные собирают объедки и живут в развалинах домов. После того как многие здания были конфискованы и проданы для получения прибыли – я имею в виду, конечно, прибыль Церкви, – архиепископ закрывает глаза на то, что здесь происходит, предпочитая делать вид, что Юденгассе вообще не существует, вместо того чтобы заботиться о голодающих бездомных, которые прячутся тут в тени.

От моего плеча отскакивает камешек.

Я оборачиваюсь и вижу пару широко распахнутых глаз, смотрящих на меня из дверного проема дома с разбитыми стеклами в окнах. Я лезу в карман, достаю монету и бросаю ее девочке, которая ждет. Она ловит монетку в воздухе и исчезает. Малышка Мия хранит и мои секреты, и мои деньги с тех пор, как я спас ее с братом.

Повернувшись, я смотрю на здание через дорогу от дома Мии.

Город Трир усеян крепостями. Они старые – не такие древние, как римские здания, но старше городской стены, и прошло несколько столетий с тех пор, как они были построены на средства крестоносцев и драгоценности Иерусалима.

Эта крепость – единственная в Юденгассе – обветшала сильнее. Белая штукатурка на фасаде потрескалась, разноцветные арки над окнами выцвели и облупились. Но меня не волнует внешний вид.

Что делает дом-крепость особенным, так это то, что в него нет входа.

По крайней мере, не на первом этаже.

Здесь нет ни двери, ни окна в пределах досягаемости. Да, это неудобно – единственный путь в здание ведет по отвесной лестнице к двери на втором этаже. Но в свое время для этого имелись причины. Если бы Трир подвергся нападению, жителям достаточно было бы поднять лестницу, и никто не смог бы проникнуть внутрь и разграбить богатства, спрятанные за стенами.

Однако теперь это заброшенное здание служит защитой только для меня. Никто и не пытается вскарабкаться по ветхим ящикам, которые я заботливо сложил под дверью, а даже если бы кто-то и попробовал, им было бы трудно проникнуть внутрь незамеченными из-за нескольких прогнивших досок и шаткого фундамента. К тому же ставни на единственной входной двери заперты на тяжелый железный замок.

У меня есть жилье в городе, недалеко от Порта-Нигра. Оно наполнено имуществом, которое я собрал, будучи хэксэн-егерем, экипировкой, которую не могу продать, чтобы финансировать восстание.

Ненавижу то место.

Большую часть ночей я провожу здесь.

Почему-то я чувствую себя в большей безопасности, зная, что единственный путь внутрь этого здания – через дверь на втором этаже или через узкий темный акведук, который ведет в подвал.

То жилье принадлежит капитану Отто Эрнсту, заместителю командира подразделения хэксэн-егерей в Трире.

Но это здание принадлежит мне.

Зная, что только малышка Мия и ее брат могут увидеть меня на этой затененной, заброшенной улице, я запрыгиваю на ящик и, пытаясь нащупать опору для ног, держусь за стену. Кусок штукатурки отваливается и падает вниз. Звук теряется в шуме, доносящемся с близлежащего рынка, но я не могу отделаться от мысли, что ведьма внутри услышала, что я вернулся.

Я оставил ее в подвале – есть шанс, что она все еще там. Мне пришлось спешить, а там, по крайней мере, она была в безопасности. Но я почти уверен, что она нашла способ проникнуть в дом. Я поднимаю взгляд – замок все еще на месте.

Она, должно быть, в ярости. В бешенстве. Я бросил ее замерзшей, одинокой, напуганной и… schiesse. У меня не было времени снять с нее кандалы. Те тяжелые железные браслеты, наверное, натирают ей запястья и причиняют боль.

На мгновение я представляю Фрици с горящими глазами, которая заносит сковороду, чтобы размозжить мне голову, как только я переступлю порог.

Я замираю, держась одной рукой за дверной косяк, а другой зажимая себе рот.

О чем, черт возьми, я думаю, улыбаясь при мысли, что эта неотесанная ведьма замышляет мое убийство? Но ее ярость такая… Это похоже на ночную грозу, полную молний, прекрасную… Нет. Откуда эта мысль взялась?

Я качаю головой и подбираюсь к двери, вставляю ключ в замок, прислушиваясь, чтобы понять, какую ловушку приготовила для меня ведьма.

13. Фрици

Сначала мой усталый, измученный страхом разум приписывает звуки снаружи тому, что это скрипит старое здание. Оно раскачивается от ветра, стонет от старости…

Но звуки переходят в глухой стук. В скрип приближающихся шагов.

Затем раздается лязг открываемого замка, куда вставляют и поворачивают ключ.

Меня охватывает тревога, будто вспыхнувшее в темноте пламя, и я вскакиваю, сжимая в руках четыре мешочка.

Я пересекаю комнату и встаю рядом с дверью, прижимаясь к стене.

В тот момент, когда он откроет дверь, в лицо ему полетят защитные заклинания, которые должны оглушить его достаточно сильно, чтобы я смогла оттолкнуть его в сторону, выскочить из комнаты и броситься бежать со всех ног.

Мое сердце замирает, когда замок щелкает.

Я делаю глубокий вдох, мышцы напрягаются, пульс стучит в висках. Кандалы лязгают друг о друга, когда я крепче сжимаю мешочки, и я замираю, мечтая, чтобы они стихли. Воздух вокруг пахнет лавровым листом и гвоздикой, такими знакомыми ароматами. Моргая, я каждый раз думаю, что сейчас проснусь в своей постели, в родном доме, и все это окажется кошмарным сном.

Дверь открывается.

Я вижу, как он толкает ее, но останавливается, давая глазам привыкнуть к темноте. Снаружи день, но здесь нет других источников света, ничто не разгоняет тени.

Это мне даже на руку.

Я прижимаюсь к стене, прижимая мешочки к груди.

Капитан делает шаг вперед. Он выставляет одну ногу, затем другую, и в тот момент, когда он оказывается рядом со мной, время, кажется, останавливается.

Его взгляд устремлен в комнату. Он ищет меня. Его голова поворачивается, поворачивается, еще чуть-чуть, и он увидит меня…

Я двигаюсь.

Один из защитных мешочков летит по воздуху, ударяя прямо в грудь капитана, и комната взрывается древесным порошком, травами и магией.

Облако получилось больше, чем должно было?

Оно… даже немного искрится, как огонь, будто магия в нем больше, чем та, на которую я способна?

Я не думаю об этом. Не могу. Это мой единственный шанс, и я им воспользуюсь.

Я наваливаюсь на капитана всем телом, сбивая с ног, а затем, развернувшись, бросаюсь наружу. Передо мной открывается чистое, пустое пространство…

Но затем…

Затем…

Там ничего нет. Ничего.

Мое тело отскакивает от этого «ничего», будто я врезалась в стену, и меня отбрасывает обратно в комнату, дыхание перехватывает.

Капитан все еще кашляет, сбитый с толку моим заклинанием, поэтому я успеваю снова вскочить на ноги…

И меня снова отшвыривает обратно в дом.

Какого…

«Что он сделал?»

Я резко поворачиваюсь и запускаю в него еще один защитный мешочек. Он уворачивается, отклоняясь влево, так что мешочек исчезает в отверстии, которое ведет на нижний этаж.

– Что за заклинание ты наложил на это место? – кричу я. – Ты… ты колдун?

Но он не колдун, я бы это почувствовала. Я бы ощутила магию, бурлящую в его крови.

Капитан, пошатываясь, направляется ко мне, но я поднимаю один из последних мешочков, и он останавливается, выставив руки, его волосы и кожу покрывает мелкая пыль от колдовского порошка.

– Конечно, нет, – говорит он хриплым голосом. Снова кашляет. – Здесь нет никакого заклинания. Это дом-крепость.

– Дом… нет, я не могу уйти! – Я указываю на дверь. – Ты поставил барьер, чтобы я не могла…

Непонимающий взгляд на его лице останавливает меня.

В нем нет магии. Он не накладывал никаких чар, но вокруг отверстия в стене есть магия.

Значит, кто-то другой произнес заклинание.

Я чувствую в руке тяжесть защитного мешочка, который я намеревалась использовать, чтобы помешать ему причинить мне вред.

Я смотрю на отверстие. Я могла бы упасть с высоты второго этажа и, вероятно, сломала бы себе что-то.

Было ли это мое защитное заклинание, помешавшее мне выпрыгнуть наружу?

Оно не должно было получиться таким мощным и неконтролируемым. Заклинание, которое я применила, было направлено против нападающих, а не чтобы оградить от любых телесных повреждений.

У меня мутнеет в голове.

Я вспоминаю заклинание, которое наложила на сестру капитана. Хильду.

Вспоминаю, как она просто… исчезла.

Она сбежала? Или мое заклинание отправило ее прочь? В безопасное место, куда-то, где хэксэн-егери не смогли бы до нее добраться.

Мурашки бегут у меня по спине. Что-то не так. С моей магией. А может, со мной.

Но я не поддалась. Это не дикая магия. Не она.

Капитан поворачивается ко мне, но я оказываюсь недостаточно быстрой. Он выбивает мешочек из моей поднятой руки, а когда я увиливаю, чтобы ударить его по лицу, он пригибается, хватает меня за запястье и выгибает так, что я оказываюсь прижатой спиной к его твердой груди. Последний мешочек выпадает у меня из рук, и капитан пинком сбрасывает его на нижний этаж.

– Я не причиню тебе вреда, – его глубокий голос отдается вибрацией у меня в позвоночнике.

– Ты и не сможешь благодаря моему заклинанию, – говорю я, запыхавшись, – но это не помешает мне причинить боль тебе.

Я опускаю каблук на его ногу. Он теряет равновесие, и я вырываюсь из его объятий, но не знаю, куда бежать. В подвал, из которого мне не выбраться? Может, если я попытаюсь теперь, мое заклинание позволит мне пройти…

Капитан валит меня на пол.

От паники на коже выступает холодный пот, а когда я падаю, дыхание перехватывает. Я чувствую, как мое сердце колотится в груди, как доски пола врезаются в живот, как вес охотника давит мне на спину, как его твердое тело прижимается ко мне – это слишком, слишком реально, слишком далеко от точки невозврата.

Я ничего не могу с собой поделать и – кричу.

Капитан отстраняется, и я понимаю, что он больше не навалился на меня. Я снова поражаюсь тому, какой он огромный по сравнению со мной, насколько сильный и как хрупка я, находясь в его власти.

Мой крик обрывается, застревая в горле, я вдруг задаюсь вопросом – если он настолько сильнее меня, почему до сих пор не причинил мне вреда?

– Schiesse, – шипит он, скорее, самому себе и двигается, чтобы закинуть мне руки за голову. Я снова кричу и извиваюсь, пытаясь оттолкнуть его, сделать хоть что-то, хоть как-то отбиться…

Он хватает меня за запястья.

И расстегивает кандалы.

– Я не причиню тебе вреда, – повторяет он, подчеркивая каждое слово.

Он отходит в сторону, держа кандалы.

Я, приподнявшись, отползаю в угол, дыхание с хрипом вырывается из легких. Мои запястья горят, и холодный воздух режет кожу, как нож.

Капитан стоит между мной и дверью, которую оставляет открытой, возможно, понимая, как здесь темно, будто в беспросветной бездне. Но бледный свет солнца снаружи почти не освещает нас, отбрасывая лишь продолговатые серые тени.

– Докажи, – огрызаюсь я. – Отпусти меня.

– Я не могу этого сделать.

Я смеюсь. Смех получается хладнокровным и грубым.

– Я не могу этого сделать, – упрямо повторяет он, – потому что тебя ищет каждый хэксэн-егерь в городе. И мне нужно, чтобы ты сказала – в точности, – куда ты отправила мою сестру. И еще… – он замолкает, и я вижу, как он проводит языком по губам, а на его лице появляется выражение усталости, которое делает его старше, – мне нужна твоя помощь.

Я прислоняюсь к стене.

– Что тебе могло понадобиться от ведьмы?

Он хмурится, глядя на меня.

– Я же говорил тебе. Я собираюсь спасти всех.

То, что он сказал мне в подвале. Это не было галлюцинацией?

Ничего из этого не было галлюцинацией.

Этот охотник…

…хочет освободить заключенных.

Я не двигаюсь. Не сопротивляюсь. Не убегаю. Не протестую.

Капитан расценивает это как возможное согласие и достает из сумки на поясе фонарь.

Когда он зажигает свет, его рука тянется к двери. Он закрывает ее, и я напрягаюсь всем телом, ясно осознавая, что мы одни и никто не знает, что я в плену у этого хэксэн-егеря.

Но мой страх уже не так силен, он уступает место замешательству.

И оно усиливается еще больше, когда капитан указывает на стол в глубине комнаты и стул рядом с ним.

– Присядь, пожалуйста, – просит он. – Мне нужно многое тебе рассказать, но у меня мало времени.

14. Отто

Мне хочется сердито посмотреть на ведьму – но я понимаю ее замешательство и гнев. Я провожу рукой по лицу, сдерживая эмоции.

– Я не могу сказать, где твоя сестра. – Фрици начинает говорить, прежде чем я успеваю продолжить расспросы. В ее глазах безумный блеск, и мне кажется, она что-то недоговаривает, но я могу подождать. Если отвечу на ее вопросы, она ответит на мои.

Надеюсь.

Я делаю глубокий вдох.

– Первое, что ты должна узнать, это то, что ты уничтожила годы работы, потраченные на составление плана, как остановить хэксэн-егерей.

Хорошо. Если судить по искре в ее глазах и усмешке, появившейся на губах, мне, пожалуй, стоило лучше сформулировать мысль.

Ее взгляд пробегает по моему телу. Я снял плащ охотника, но с таким же успехом мог бы остаться в нем, учитывая ненависть, которая читается на лице Фрици. Но прежде чем она успевает сказать что-то, я рассказываю ей о своей сестре и о нашем плане уничтожить хэксэн-егерей.

Я внимательно наблюдаю за ней, замечая, как ее недоверие перерастает в сомнения, а затем в робкое согласие. Она насторожена, а значит, умна, но думаю, она мне верит. Надеюсь, что верит.

Когда я наконец заканчиваю рассказ, между нами остаются только тишина и темнота. Я жду, когда Фрици что-нибудь скажет.

– Сколько? – спрашивает она наконец.

Я морщу лоб.

– Сколько? – повторяю я.

– Сколько невинных погибло, пока ты разыгрывал этот спектакль? – спрашивает она, повышая голос. – Сколько людей сгорело заживо, пока ты выжидал, чтобы сделать ход?

– Слишком много, – шепчу я.

Мой план несовершенен, но…

– Поначалу мы пробовали другие варианты, некоторые привели к частичному успеху, другие полностью провалились, – говорю я, и это единственное оправдание, которое у меня есть. – Мы… мы пытались. Нас было только двое, молодых и неопытных, этого оказалось недостаточно.

Фрици молчит. Похоже, она усвоила тот же урок, что и я, – молчание принуждает к признанию.

– Сначала я думал, что смогу уничтожить хэксэн-егерей изнутри. – Я встречаю ее обвиняющий взгляд. – Сложно преодолеть идеологию, на которой тебя воспитали. И не только охотника. Воспитание людей, которых выучили, что проще подчиниться, отвернуться от правды. Все начинается не с убийств.

– Они принуждают вас к этому, – с горечью говорит она. – Так почему же ты не поддался? – Взмахивает рукой в ответ на мой растерянный взгляд. – Идеологии, на которой тебя вырастили.

– Мой отец, – говорю я.

– Он научил тебя отвергать культы и видеть ложь? – В ее голосе звучит насмешка.

– Нет, – отвечаю я. – Он научил меня последствиям, к которым приводит слепое согласие.

Фрици бросает на меня недоверчивый взгляд, но я рассказываю ей о судьбе моей мачехи.

– Разве не парадоксально? – размышляет она.

Я понимаю, почему она так говорит, но она не знала моей мачехи. Когда отца не было рядом, она говорила нам с Хильдой, что религия – это всегда наполовину политика: от того, какому принцу ты служишь, зависит, как ты молишься. А сам император Священной Римской империи, похоже, молится тому, кого любит в данный момент. Истинная вера, по ее словам, должна быть личной. Не политической.

Но полагаю, в этом-то и заключается проблема. Ведь если ты служишь принцу-протестанту, а он умирает от рук католика, тебя убивают за измену и проклинают за ересь, и все это одним махом. Папа римский в Италии, император в Богемии[26] и нет никого, кто бы помешал кому-то начать устраивать казни. Моя мачеха на самом деле не интересовалась религией. Мой отец превратил свою религию в оружие.

– Значит… ты носишь черный плащ и крест для маскировки? – спрашивает Фрици.

Я молчу, понимая, что ее доверие ко мне хрупкое, одно неверное слово – и она вцепится мне в горло. Но я также уверен, что она заслуживает знать правду.

– Я верю в Бога, – говорю ей. – Я христианин. Но отвергаю Церковь.

Ее губы кривятся от отвращения, и я вижу, как напрягается ее тело.

– Есть разница, – тихо говорю я, – между человеком, который придерживается личных убеждений, и человеком, готовым убить любого, кто не разделяет этих убеждений.

Этого недостаточно, чтобы убедить ее. Я немедленно понимаю это. Ее руки сжимаются в кулаки, взгляд возвращается к двери, хотя она знает, что не сможет меня побороть. Для нее, полагаю, Бог, которому я молюсь, и тот, во имя которого архиепископ убивает, – один и тот же бог. Возможно, так оно и есть. Я не знаю. Знаю только, что когда молюсь, то не о смертях. Я молюсь о прощении.

И уверен, что не одинок. В вере – не только в Бога, но и в добрых христиан, которые не хотят заливать улицы города кровью. Людей, которые с отвращением смотрят на мой плащ, тех, кто осмеливается плюнуть в меня… Они – мой единственный источник надежды.

Фрици смотрит на меня, широко раскрыв глаза. Она все еще насторожена.

Все еще не доверяет мне.

Я понимаю, будет бесполезно указывать на то, что не каждый человек, преклоняющий колени в молитве, согласен с архиепископом и его режимом террора. Так что даже не поднимаю этот вопрос.

Фрици – девушка, которой не нужны слова и обещания. Ей нужны правда и действия.

Я встречаюсь с ней взглядом и не отворачиваюсь.

– Я с самого начала доказывал тебе, что мои действия не продиктованы личной выгодой и в них нет насилия. И теперь я прошу тебя о помощи.

Она наклоняет голову, но не отвечает.

– Ты можешь вернуть мне сестру? – спрашиваю я, голос надламывается. Хильда бы знала, что делать. Она всегда знала.

Фрици отводит от меня взгляд.

– Я наложила на нее защитное заклинание, – говорит она. – Пыталась ее спасти. Это было все, о чем я думала: безопасность для нее. – Она замолкает, ее лицо пустеет. – Я не могу его отменить.

– Не можешь или не хочешь?

Она прикусывает губу.

– Не могу, если вернуть ее равносильно тому, чтобы подвернуть опасности.

У меня внутри все переворачивается. Находясь рядом со мной, она подвергает себя опасности, опасности, которая настолько велика, что магическая сила держит Хильду на расстоянии от меня. Несколько дней назад я бы не поверил, что такое возможно. Но я видел, как Фрици выпрыгнула из окна и магия втолкнула ее обратно в дом. Я видел, как магия защищала ее.

– Но тогда где она? – От отчаяния я повышаю голос. Мне тошно от того, что Фрици вздрагивает от страха, но я ничего не могу с собой поделать.

Она вскидывает руки.

– Она в безопасности, клянусь! – Но тревога в ее глазах опровергает это утверждение. Значит, мне придется принять ее слова на веру. Если она будет доверять мне, я должен доверять ей. И молиться, чтобы Хильда была в безопасности.

– Коммандант вернулся в Трир? – голос Фрици звучит так тихо, что я чуть не пропускаю ее вопрос.

– Да.

Я внимательно наблюдаю за ней. Я и раньше замечал, как ее трясет от ярости, но от страха – никогда. До сих пор.

– Он привез с собой ведьму? Такую, как я? – Она встречается со мной взглядом, в ее бледно-голубых глазах бушуют чувства. – Моложе меня, но владеющую магией? Мою кузину. – Ее голос ломается. – Лизель. Она у него? Если ты сможешь освободить ее и привести ко мне, она поможет нам найти твою сестру…

Она замолкает, когда замечает печальное выражение моего лица. Я не слышал, чтобы коммандант Кирх привозил из Бирэсборна заключенных. По крайней мере, в документах их не регистрировали. Насколько мне известно, Кирх и его отряд вернулись, не принеся с собой ничего, кроме запаха дыма, пропитавшего их плащи.

– А ты не можешь что-нибудь сделать, чтобы найти свою кузину? – спрашиваю я. – И мою сестру?

– Я зеленая ведьма, – говорит Фрици, как будто это очевидно. – Я использую травы для заклинаний, которые дают защиту, силу и тому подобное. Моя кузина – авгур, она может предсказывать будущее по пламени или задавать вопросы огню, и он повинуется ей. Не все ведьмы одинаковы. У нас разные способности.

От этих слов я замираю, но сомневаюсь, что Фрици замечает это. Ее слова перекликаются с тем, что Дитер говорил мне сегодня утром у Порта-Нигра. «Он знает, – думаю я. – О настоящих ведьмах и их способностях».

– Коммандант Кирх не сообщал, что у него есть еще одна настоящая ведьма, – признаюсь я.

Фрици стискивает челюсти.

– Она у него, – свирепо произносит она.

– Значит, у тебя есть мотив, чтобы освободить заключенных. Ты мне поможешь?

Она прищуривается.

– Что нужно сделать?

Сомневаюсь, что ей понравится наш с Хильдой план, поэтому я спрашиваю:

– На что способна твоя магия? Если я смогу провести тебя в базилику, где держат заключенных, у тебя получится сделать… что-нибудь? Чтобы освободить их?

Она издает горький смешок.

– Я же сказала, все не так просто. Многое зависит от способностей ведьмы. Горстки розмарина будет недостаточно.

Я качаю головой, все еще не понимая. Когда Фрици отправила Хильду… в другое место, ее магия показалась мне невероятно могущественной. Да и защитное заклинание, которое она сейчас наложила на себя, явно сильное. Почему она не может спасти остальных?

– Думай о магии как об Источнике, – продолжает она, вздыхая, глядя на меня. – Каждая ведьма может использовать свою связь с ним, чтобы почерпнуть немного магии. Защитить одного или двух человек – все равно что зачерпнуть ведро воды. Вызволить с помощью магии сотню людей из хорошо охраняемой тюрьмы равносильно…

– Выкачать всю воду? – догадываюсь я.

Она кивает:

– Вроде того. Задачи, которые требуют много энергии, создают нагрузку на Источник. Есть люди, охраняющие источник магии, они следят, чтобы этого не случилось. Я бы просто не смогла получить столько магии.

Я хмуро смотрю на нее, пытаясь понять.

– Возможно, если бы хранители Источника понимали, что мы пытаемся спасти жизни невинных людей… – Мой голос затихает, когда она качает головой. – Тебе обязательно черпать магическую силу из Источника? Есть какой-то другой способ?..

– Нет, – говорит она, и ее глаза вспыхивают от негодования. – Нет, мы не касаемся другой магии.

Интересно. Она не говорит, что это невозможно. Только запрещено.

Я не выпытываю подробности – по крайней мере, пока. Вместо этого пробую другой путь.

– Ты можешь спасти одного человека, о чем говорит случай с Хильдой. Ты знаешь других ведьм? Если у нас будет достаточно людей, возможно, вы могли бы работать вместе. Мой план побега и ваши силы…

Теперь на ее лице не ярость, а скорбь. Она отводит от меня взгляд, но не может скрыть печаль.

– Бирэсборн, – говорю я. Я догадывался раньше, когда она упоминала комманданта, но теперь я в этом уверен.

Она вскидывает голову.

– Ты была ведьмой Бирэсборна. Где коммандант Кирх уничтожил ковен.

Она медленно кивает.

Все в деревне были убиты. Почти все.

Лизель – кузина Фрици. Вот как она узнала, что есть еще одна пленница.

– Дитер забрал Лизель, – говорит Фрици. – Я знаю, что он схватил ее живой.

Две девушки – все, кто выжил из той деревни. Мое сердце щемит от горя. Но затем я вспоминаю, что она сказала.

Она назвала комманданта Кирха по имени – Дитер. Она говорила о нем так, как будто знала.

Я открываю рот, чтобы задать вопрос, но потом передумываю. Сейчас не время разжигать в ней гнев, да и она могла случайно услышать его имя в царящем там хаосе.

– Если мы не можем использовать магию, – говорю я, – придется воспользоваться моим первоначальным планом.

– И в чем он заключается? – спрашивает она, когда я замолкаю.

– Тебе он не понравится, – отвечаю я.

Фрици делает взмах рукой, чтобы я продолжал.

– Ладно. – Делаю глубокий вдох. – Шаг первый, я тебя арестовываю.

– Нет!

– Я же говорил, что тебе не понравится.

– Ни в коем случае.

– Нужно посадить тебя в тюрьму, к заключенным, чтобы ты рассказала им о маршруте побега.

– Должен быть другой способ!

Я пристально смотрю на нее, когда она сердито глядит на меня.

Я замечаю, как что-то меняется в ее глазах.

Другого способа нет.

– Я могу показать тебе дорогу в акведуках. – Говоря это, я рисую на пыльном полу карту. – Из базилики одна дверь ведет к акведукам, а внутри туннелей маршруты расходятся и ответвляются друг от друга. Я делюсь подробностями с тобой, ты – с заключенными.

– Они не могут вечно сидеть в туннелях, – замечает Фрици. – Их найдут.

– Каждый маршрут заканчивается заброшенным домом с припасами и одеждой. Оттуда на рынок…

– …там будет полно людей…

– …затем за городские стены…

– …и в безопасное место. – Фрици моргает, глядя на меня. – Как ты собираешься вытащить их из клетки и привести к акведуку?

– Порох и гипокауст, – отвечаю я.

– Порох, я понимаю, – говорит Фрици. – А что, черт побери, такое гипокауст?

– Система отопления под полом, – объясняю я. – Когда римляне строили базилику, они соорудили систему отопления, используя углубления под полом, чтобы поддерживать тепло в здании. – Я действительно горжусь собой: для разработки этого плана потребовалось провести много исследований, и никто, кроме Хильды, не ценил моих усилий.

Фрици приподнимает бровь, и я рисую поэтажный план базилики на пыльном полу.

– Видишь? – говорю я, выводя стрелку. – Вот где находится тюрьма. Пол выложен кирпичом, но под полом находятся столбы. Я собираюсь взорвать эту часть, – продолжаю я, рисуя волнистую линию, – открыв одну секцию пола. Тебе нужно будет сказать заключенным, чтобы они находились по эту сторону камеры. Затем пол проваливается, они падают вниз, а гипокауст напрямую соединен с акведуками.

Она хмурится, глядя на мой рисунок.

– Ты все продумал, не так ли? – произносит она ровным голосом.

– Я пытался.

Ее челюсти сжимаются.

– Тебе и правда нужен кто-то внутри.

– Я сам не могу предупредить заключенных, не говоря уже о том, чтобы рассказать им о маршрутах побега.

Фрици поднимает на меня взгляд, и я вижу в ее глазах яростную решимость.

– Когда? – спрашивает она.

– Сожжение состоится через два дня.

Она сглатывает.

– Значит, завтра ты потащишь меня в тюрьму.

– Если ты сможешь запомнить все маршруты за ночь.

Она напряженно кивает.

– У меня будет день, чтобы рассказать обо всем сотне заключенных.

Мое сердце колотится. Это слишком рискованно, я не могу просить ее об этом…

– Да, – говорит Фрици. – Я все сделаю. Знаю, Лизель посадили в тюрьму – она тоже поможет. Мы будем работать вместе.

Она только что согласилась участвовать в моем плане, а еще и она, и ее кузина владеют настоящей магией, которая могла бы спасти всех. Но все равно у меня внутри все скручивается, когда я думаю, что это означает: мне придется привести Фрици в тюрьму и запереть ее в железной клетке.

Когда я тащил Фрици по туннелям, то думал, как спасти ее, чтобы использовать в своих интересах. Но теперь, когда время пришло… Я не хочу, чтобы она покидала безопасное место рядом со мной. Это нелепая мысль, я не могу оставить ее в доме-крепости, и, вероятно, в тюрьме ей будет безопаснее, учитывая, что коммандант отправил людей на ее поиски.

У меня сжимаются кулаки. Я сделаю все, чтобы спасти невинных. Но если кто-нибудь причинит Фрици боль, он заплатит.

15. Фрици

Я скрещиваю руки на груди.

– Но это работает в обе стороны. Если я помогаю тебе, ты должен помочь мне.

Он не отвечает, кажется, даже не слышит меня – его глаза опущены. Сначала мне кажется, что он смотрит на мою грудь, но его лицо каменеет, и я понимаю, что его взгляд прикован к моему запястью, которое я прижала к груди.

Я смотрю на кровоточащие красные следы на тыльной стороне руки.

– Ты ранена, – произносит он.

– Это обычно случается, когда ведьмы находятся рядом с хэксэн-егерями.

Он встает надо мной, фонарь мерцает на столе, и в его пляшущем свете эмоции на лице капитана сменяют одна другую.

Сожаление.

Гнев.

Боль.

Я не собираюсь тратить время, наблюдая за его самобичеваниями – Триединая побери этих католиков, честное слово.

– Мне понадобятся и припасы, чтобы…

– Присядь.

– Я… прошу прощения?

– Присядь, – повторяет он и идет к сумке, которую снял во время нашего разговора. Он роется в ней, прежде чем повернуться ко мне, держа в руках баночку и моток бинтов.

Я не могу скрыть удивления, которое отражается на моем лице.

– Мне не нужна твоя жалость. Я в порядке.

Это ложь – у меня ужасно горят запястья, – но будь я проклята, если приму от него помощь. Я хочу забрать Лизель и уехать из Трира, а не тратить время на лечение ран, которые он нанес.

Он пересекает комнату и останавливается передо мной.

Его брови приподнимаются, и он указывает глазами на стул, стоящий у меня за спиной, в его взгляде отчетливо читается приказ.

У меня в груди все сжимается, мне страшно хочется воспротивиться ему. Но он по-прежнему ничего не говорит, только смотрит на меня, и по его стиснутым челюстям и твердому взгляду я понимаю, что он не сдастся.

Я думала, что знаю, что такое упрямство.

Я думала, что я упряма.

Этот человек превратил упрямство в религию.

Я сжимаю зубы и усаживаюсь на стул. Когда тянусь за баночкой и бинтами, он отталкивает мою руку и опускается на одно колено.

Мое сердце стучит сильнее.

– Я не связана, – говорю ему, ненавидя, как мой голос дрожит. – Сама могу обработать раны, большое спасибо.

Мои слова вызывают его сардонический взгляд.

– Я не сомневаюсь, что ты прекрасно умеешь заботиться о себе.

Это оскорбление? Напоминает оскорбление, но я позволяю ему взять меня за запястье.

Пальцы у него… нежные.

Такие нежные, что я застываю, и все аргументы, которые придумала, вылетают из головы.

Как может кто-то такой большой прикасаться ко мне так, словно боится, что я рассыплюсь в его руках? Это не похоже на него, эта забота, но он ловко закатывает мой рукав и принимается за работу, нанося бальзам мне на кожу.

Он молчит. Ему, кажется, комфортно в тишине, но мне не по себе, и я ерзаю на стуле, с каждой секундой все больше ненавидя эту близость, замечая, как его взгляд темнеет, когда он заканчивает с одним запястьем, только чтобы увидеть серьезные раны на втором.

В его карих глазах видны зеленые вкрапления. Темные волосы длиной до подбородка собраны сзади, поэтому я вижу, как слегка краснеют его скулы. Я понимаю, что смотрю на него пристально, и он это знает.

«Schiesse, хватит».

Надо сосредоточиться на чем-то другом. На чем угодно.

Я нюхаю воздух – мята. Лаванда. И еще несколько трав в мази, которую он использует.

Я улыбаюсь.

– Мы еще сделаем из тебя колдуна, охотник.

Его взгляд сверкает.

– Целебный бальзам? – догадывается он, указывая на баночку.

Я киваю.

– Ну тогда каждый хэксэн-егерь колдун, потому что мы все носим такие вещи при себе.

– Что является одной из многих дыр в вашей теологии.

– Это не моя теология, стоит напомнить.

– Нет, это лишь представления, которые возникли на основе вашей религии, охотник.

Капитан вздыхает и заканчивает завязывать бинт на моем запястье.

– Отто.

Я выдергиваю руки, изучая, как он перебинтовал, но вдруг замираю.

– Что?

– Это мое имя. Отто. Отто Эрнст.

– Я знаю, как тебя зовут. – Слова вырываются у меня изо рта.

Он моргает.

Повисает тишина. Но если он попытается заставить меня называть его по имени, в этой битве ему не победить.

Кажется, он это понимает и поднимается на ноги. Его плечи напрягаются – я даже не заметила, что они были расслаблены.

– Если ты собираешься занять место моей сестры в тюрьме, – начинает он. Резкий тон? Я расстроила его. Хорошо. – Нужно, чтобы ты как можно быстрее запомнила схему акведуков…

– Конечно. – Я встаю и разглаживаю юбку. – Мы можем заняться этим позже вечером.

Он хмурится, глядя на меня.

– А пока?

– Мне нужны ингредиенты. Я приготовлю зелья, прежде чем отправлюсь в тюрьму. Если мне предстоит снова стать заключенной, я не буду беззащитной.

– Ты не останешься одна. У тебя буду я.

Он говорит это так, будто поклялся меня оберегать.

Я многозначительно смотрю на него.

– Обнадеживает. Но одна и беззащитная – это не одно и то же. Мне понадобится больше исцеляющих заклинаний для заключенных, которые слишком больны, чтобы двигаться. И я не отправлюсь в тюрьму без достаточного количества зелий, способных защитить не только меня, но и других, если твой беспроигрышный план провалится.

На самом деле его план впечатляющий, но я все равно не удерживаюсь от сарказма.

Его губы дергаются.

– Кажется, ты сказала, что мы не будем использовать твою магию?

– Нет… я сказала, что мы не будем использовать ту магию, о которой ты спрашивал. Но зелья, которые я приготовлю, можно взять у Источника. Но мне нужно сделать все сегодня. Я же не могу взять с собой в тюрьму хэксэн-егерей котел, остроконечную шляпу и метлу, правда?

Он хмурится сильнее.

– Тебе… действительно нужны эти штуки?

– Нет. – Я закатываю глаза. – Я просто хотела узнать, считаешь ли ты, что мне действительно нужны эти штуки. Schiesse, охотник, что ты знаешь о настоящих ведьмах?

– Недостаточно, – признается он. Его взгляд становится задумчивым. – Я не понимаю природы твоих способностей, но если бы понимал, возможно, мы смогли бы найти зелье или заклинание более подходящие для нашего плана. Ты можешь мне все объяснить?

Мои брови приподнимаются.

– Ты хочешь, чтобы я рассказала, как готовить зелья?

– Да.

– Уместить дело всей моей жизни в короткий рассказ?

Его щеки слегка краснеют. Это очаровывает больше, чем должно.

– О. – Он прочищает горло. – Тогда как насчет… есть ли какие-нибудь особенно мощные зелья? На чем мы могли бы сосредоточиться и что оказало бы наибольшую помощь? Что-то, что сделало бы нас более сильными?

Я долго смотрю на него.

Он понятия не имеет, какие силы просит призвать. Зелья и заклинания – это не то, с чем можно играть в панике, лихорадочно создавая их без предварительной подготовки.

И даже если он пытается исправить все то ужасное, что совершили хэксэн-егери, я не могу полностью простить его за то, что он олицетворяет, и хочу напомнить, кто я такая, о том, что ему следует бояться меня.

– О да, охотник, – говорю я приторно-сладким голосом. – Есть одно зелье. Если бы у нас было время его сварить, то есть – для него используется простая пивная основа, достаточно распространенная. В конце варки нужно добавить несколько безвредных трав, но также белладонну и белену, а затем произнести заклинание, чтобы довести дело до конца, пока все кипит и пузырится. Ты знаешь, что это за ингредиенты, не так ли, охотник? Даже не-ведьмам известны яды, которые сводят с ума тех, кто их принимает, прежде чем они умирают.

Его интерес сменяется нерешительностью.

– Значит, полученное зелье – яд?

– Нет, если я все сделаю правильно. Мое заклинание превратит это в так называемое связующее зелье. Это позволит кому-то вроде тебя быть связанным с ведьмой.

Упоминание о связующем зелье встает у меня комом в горле. Я подавляю воспоминания, мечущиеся мысли и сосредотачиваюсь на том, чтобы запугать этого охотника.

Он моргает.

– Это дало бы мне часть твоих способностей?

Я киваю.

– Я бы стала сосудом, вливающим в тебя свою силу. Но если что-то пойдет не так, это может полностью разорвать мою связь с Источником. По крайней мере, мне так говорили. Никто из моих знакомых никогда не использовал такое зелье. Кто бы захотел рисковать? Кроме того… – я одариваю его дьявольской улыбкой, – тебе придется выпить зелье по собственной воле, веря, что я правильно его приготовила. Не только мне предстоит рисковать своей магией – для начала рисковать придется тебе, надеясь, что магия превратила яд в зелье.

Замешательство капитана постепенно переходит в понимание, которое усиливается по мере того, как я подхожу ближе. Он понимает, что я начала игру, пусть и не понимает ее до конца, но стоит отдать ему должное, он не отступает. Его взгляд прикован к моему лицу.

– А теперь скажи, охотник, – шепчу я. – Ты доверяешь мне настолько, что готов принять такое зелье? Веришь, что я не попытаюсь тебя убить? Оно подействует, только если ты выпьешь его добровольно. Сможешь?

Его челюсти сжимаются. Я наблюдаю, как напряжение пробегает по его шее, когда он сглатывает.

– Ты бы позволила мне это сделать, – он также отвечает шепотом, потому что мы оказались очень близко друг к другу, – зная, что это, возможно, свяжет тебя со мной?

Я улыбаюсь. Улыбка появляется на моем лице так быстро, что удивляет его, и он вздрагивает, будто приходя в себя, а потом осторожно, вопросительно улыбается в ответ.

– Тогда, похоже, мы в тупике, – говорю я. – Даже если бы у нас было время приготовить это зелье, время, которого у нас нет, никто из нас не считает, что оно стоило бы своего риска. Так что, может, тебе надо перестать задавать вопросы о том, чему также нет времени тебя обучить, и просто позволить мне делать то, что у меня получается лучше всего? У тебя есть план побега. Не лезь ко мне и дай заняться зельями.

С недовольным вздохом капитан вскидывает руки, сдаваясь.

– Что ж, тогда какие ингредиенты тебе правда нужны? Дай мне список.

– Ха! Нет. Думаешь, я поверю, что ты способен отличить хорошую мирру от плохой? Сомневаюсь, что ты сможешь отличить крапиву от мускатного ореха.

Его губы снова подергиваются.

– Я знаю, что такое мускатный орех.

Я обхожу его, направляясь к двери, и на ходу похлопываю по плечу.

– Не сомневаюсь, ты очень хорошо разбираешься в мускатном орехе. – Моя ухмылка становится дерзкой. – Но я пойду на рынок.

Кажется, он остолбенел от моего прикосновения или, может, от моей шутки – в любом случае проходит минута, прежде чем он бросает на меня свирепый взгляд.

– Ты не пойдешь на рынок. Я же сказал, что в городе полно охотников, которые тебя ищут. Ты нужна комманданту. Если тебя поймают прежде, чем мы подготовимся, сотня человек погибнет.

Будто ему нужно напоминать мне об этом.

У меня есть шанс спасти людей от участи, которая постигла мой ковен, так что, конечно, я им воспользуюсь, а еще у меня появился шанс спасти Лизель.

Но он говорит так, словно напоминает себе, словно у него никогда не бывает возможности высказать свою правду вслух, и теперь, когда он все мне рассказал, он не может удержаться и не повторять снова и снова, выпуская запретные слова на волю.

Я представить себе не могу, какой груз он нес все эти годы. Люди, смерть которых он наблюдал, ложь, которую ему приходилось произносить, стены, которые он возвел вокруг себя…

Но он также помогал убивать. Он является частью той темной силы, которая захлестнула страну и уничтожила мой народ, и, даже если он старался не быть соучастником происходящего, он все равно виновен.

Не так ли? Но что, если его слова правдивы – что, если он с самого начала работал против убийц?

Я отворачиваюсь. Не могу смотреть ему в глаза, когда эти мысли роятся в моей голове.

– Ну что ж, – начинаю я, прочищая горло и выпрямляясь. – Если я не заполучу нужные ингредиенты, не смогу гарантировать безопасность заключенных, и я не пойду в тюрьму без гарантий своей.

– Хорошо. – Он неохотно соглашается. – Но я иду с тобой.

– Хорошо, – уступаю я. – Мне все равно нужно, чтобы ты заплатил. Если только ты не против, чтобы я использовала свои ум и хитрость и получила все необходимое бесплатно.

Уголок его рта приподнимается. Это что, улыбка? Триединая, спасите меня.

– Не нужно воровать, – говорит он. – Я заплачу.

Я поворачиваюсь к двери, но он останавливает меня, коснувшись плеча. Дело не только в том, что он касается ушиба, оставленного им же вчера, – его прикосновение, теперь ставшее нежным, пронзает меня, создавая такой резонанс, что мое тело не может решить, что с этим делать.

– Ты можешь хотя бы придумать какую-нибудь маскировку? – Голос у него неуверенный.

Я смотрю на него, набирая полную грудь воздуха.

Он действительно не боится моей магии. За все время, что мы разговаривали, он ни разу не вздрогнул при упоминании магии и сейчас тоже не делает этого. Он говорит о ней как о любом другом умении или инструменте.

Я борюсь с улыбкой.

– Магия так не работает. Кроме того, у меня нет трав – я уже использовала те немногие, что нашла у тебя. – Я касаюсь его рубашки и смахиваю порошок, еще оставшийся на ней.

Его грудь ощущается такой же крепкой, как когда он прижимал меня к себе в акведуках.

Он вздыхает и пересекает комнату. Из-под кровати достает маленький сундучок, который я не заметила, и вытаскивает из него плотный плащ.

– Тогда надень это.

Этот плащ коричневый, а не черный, как его плащ хэксэн-егеря, но мое тело все равно деревенеет. Это его одежда, и что-то при мысли, что я буду носить ее, вызывает у меня дрожь.

Не такую уж плохую дрожь.

Вот почему я отхожу от него.

– Нет.

– На нем есть капюшон. – Он кивает на меня. – Они ищут ведьму со светлыми волосами.

– У меня есть шляпа, – заявляю я. Я снимаю ее – Триединая, шляпа совсем перепачкалась грязью – и опускаю голову, чтобы заправить в нее спутанные, не менее грязные волосы. Чего бы я ни отдала, чтобы принять ванну.

От мыслей о ванне у меня перехватывает дыхание, и когда я выпрямляюсь, я задыхаюсь, меня трясет.

Ванна.

Я всегда помогала маме наполнить нашу ванну, смеясь над какой-нибудь глупой шуткой.

Ее пальцы распутывали мои волосы. Ее голос, воздушный и легкий, пел…

Я расправляю плащ, плотнее прижимая его к груди, и смотрю на закрытые ставни, надеясь, что охотник не видит слез в моих глазах.

А если и увидит, ничего не скажет. Накинув простую коричневую накидку и низко надвинув на лицо капюшон, он поворачивается к двери.

– Что, если магия не позволит тебе выйти? – спрашивает он, и я слышу в его голосе надежду на то, что мне, возможно, придется остаться здесь, а он один отправится на рынок.

– Тогда я разнесу твой дом до основания, – выплевываю я и протискиваюсь мимо него.

Слава Триединой, магия позволяет мне выйти, пока я двигаюсь медленно и не пытаюсь подвергнуть себя опасности. Капитан указывает на небезопасные места – несколько досок и ящиков сломаны, – и я жду внизу, пока он запирает дверь и спускается. Это дает мне время сориентироваться – не то чтобы я знала, в какой части Трира нахожусь, – и я медленно поворачиваюсь, осматривая окрестности.

Это заброшенный район.

В основном.

Здания безмолвные и обветшалые, скрепленные старыми досками и увешанные рваными простынями. Возникает… ощущение, которое я не могу определить, будто этот район окутан защитным заклинанием.

Только это вовсе не заклинание. Это горе, осознаю я внезапно. Улица, здания – что бы здесь ни случилось, оно оставило след печали в каждом камне и каждой доске.

Это чувство стучится в мое сердце. Словно узнавая меня.

Тетя Кэтрин могла бы связаться с обитающими здесь духами. Бирэсборн ощущался таким же перед тем, как я ушла: будто мертвые прижимались к завесе между мирами, будучи не в силах пока двинуться дальше.

Капитан идет по улице, и я следую за ним.

– Что здесь произошло?

Он смотрит на меня сверху вниз.

– Это Юденгассе.

Его ответ поражает меня до глубины души. Со времен того указа прошли десятилетия. Я и забыла, и теперь меня наполняет отвращение – к себе за то, что забыла, и к хэксэн-егерю за то, что так бесцеремонно говорит об этом. Целый народ заставили покинуть город.

Церковь заставила этих людей покинуть свои дома.

– Не понимаю, как кто-то может верить в вашу церковь, – шепчу я. – Ее испорченность настолько очевидна, что ослепляет.

Капитан вздрагивает.

– То, что считается нормой, не подвергают сомнениям – когда люди знают только тьму, они забывают о существовании света.

– Но это не соблазнительная тьма. Как возможно…

– Соблазнительная тьма?

Его вопрос заставляет меня замолчать. Я не хотела этого говорить. Нет… не так.

Я сглатываю, глядя на него и думая, собирается ли он настаивать на разъяснении.

– Ваша Церковь говорит о соблазне дьявола. В этом виде зла нет никакого соблазна. – Я взмахом руки обвожу улицу. – Не могу представить, что, увидев такое отношение к людям, я решу зайти в церковь.

Его челюсть напрягается.

– Как ты и сказала, это дело рук Церкви, – шепчет он, – а не моего Бога. И многие это понимают. В любом случае я должен в это верить.

Я дрожу, крепко обхватив себя руками. Ярость, которая пробуждается во мне, когда он говорит о вере, в равной степени отвратительна и… знакома.

Я помню человека, который непоколебимо верил в Триединую.

Человека, который верил, что нашей магии нет дна.

Человека, которого Триединая разочаровала.

– Ты не можешь разделять своего бога и зло, совершаемое в его честь. – Мои слова звучат жестче, чем я хотела. Все из-за этого места. Этого района. Жестокости творившихся здесь злодеяний.

Из некоторых окон выглядывают лица. Люди прячутся в заброшенных зданиях. Люди, доведенные хэксэн-егерями до отчаяния.

Я замечаю, когда оглядываюсь, два лица в окне дома позади нас. Остальные быстро прячутся, когда я поворачиваюсь, но эти двое остаются. Смотрят. Наблюдают.

Дети. Им лет по семь-восемь. Грязь размазана по их лицам.

Злость подкатывает к горлу, побуждая накричать на хэксэн-егеря, свалить всю вину на него, заставить увидеть, что происходит в его городе.

Но думаю, он и так это понимает.

А я не представляю, что с этим делать.

– Я знаю.

Я поднимаю взгляд на капитана. Он смотрит туда, куда смотрю и я, на детей в окне. Он кивает им, мягко улыбается, а потом его взгляд встречается с моим.

– Я знаю, что многое из того, что произошло, было сделано в Его славу, – говорит он. – Вера – это… сложная штука.

– Правильное решение – это не сложно.

– И это я знаю. Именно поэтому мы собираемся спасти невинных.

– А что потом? – Вопрос как удар в живот. «А что потом?»

После того как я заберу Лизель. После того как выведу всех из города. Мы с Лизель сбежим в Черный Лес… «А что потом?»

Угроза все еще здесь. Коммандант Кирх все еще здесь. А я собираюсь прятаться, пока он копит силы? Что я могу сделать?

«Остановить его».

Голос неумолим и тверд.

«Остановить его».

Этот район наполнен той же решимостью. Все, кто бывал здесь – каждый человек, убитый или вынужденный жить в изгнании десятилетиями, даже столетиями, – я чувствую, как трепещут их души при мысли, что главный хэксэн-егерь за все ответит. Даже если они не подвергались гонениям со стороны охотников, зло везде одинаково.

«Остановить его».

Как? Что я могу сделать? Мама провела в Бирэсборне гораздо больше времени, чем следовало, пытаясь придумать, как достучаться до него, как убедить отказаться от этого крестового похода. Но что, если нет возможности его остановить, – что тогда?

Я вспоминаю столб, к которому была привязана моя мама. Но вместо нее я вижу комманданта, закованного в кандалы и сгорающего заживо.

«Мы не убиваем, – всплывают в памяти мамины слова, урок, который преподавали нам старейшины. – Ведьмы никогда не убивают. Убийство подпитывает дикую магию, а мы не прикасаемся к дикой магии, Фридерика!»

Я напрягаюсь, ожидая, что вот-вот раздастся голос, который начнет искушать меня убить комманданта Кирха.

Но ничего не происходит.

Остается только ноющая потребность, похороненная глубоко под горем, и это хуже, ведь голосу даже не нужно искушать меня. Я желаю смерти комманданта. Меня передергивает, перед глазами все превращается в черные пятна, улица закручивается спиралью, трясется…

– Фрици? – Кто-то хватает меня за плечо. – Фрици!

Я падаю вперед и врезаюсь в грудь капитана. Он ловит меня, удерживая, пока я задыхаюсь и дрожу. По моей спине стекают капли пота.

– Я просто… – Я поднимаю на него взгляд.

Он обнимает меня, стоя посреди улицы.

Его лицо близко, так близко, зрачки расширены от беспокойства – schiesse, почему капитан хэксэн-егерей такой искренний? – прядь его темных волос падает на лоб, край капюшона слегка откинут назад.

Я вздыхаю, на мгновение позволяя ему поддержать меня.

На мгновение я расслабляюсь.

Меня пошатывает, глаза закрываются.

– Я просто устала. – Я отталкиваю его.

Я была одна с тех пор, как покинула Бирэсборн, вот и все.

Я напугана, опечалена и одинока, а он – первое дружелюбное лицо, которое я увидела, с тех пор как мой мир рухнул.

Вот и все.

– Тогда пошли, – говорит он, и голос у него такой добрый, что я его ненавижу. – Надо добраться до рынка. О, schiesse… ты же, должно быть, с голоду умираешь!

Я приоткрываю глаза.

– Не очень. Вероятно, я съела твою еду.

Он улыбается. В полную силу. От этой широкой улыбки что-то у меня в груди пробуждается.

– Хорошо, – вот и все, что он произносит.

Я ненавижу не только его.

Я ненавижу и себя.

16. Отто

От дома-крепости до рынка недалеко, но я не спускаю глаз с девушки, которая идет рядом, чтобы быть уверенным, что она скрыта от посторонних глаз и не упадет в обморок от голода. Кроме того, я тоже проголодался.

Я веду Фрици по Кристкиндэмаркту. Я знаю, куда хочу ее отвести, и скоро она начинает принюхиваться к дыму, который пахнет сосновыми шишками.

– Здравствуйте, – окликаю я Ганса, склонившегося над костром. Тлеющие сосновые шишки светятся внутри кольца из камней, который служит местом для костра на открытом воздухе на мощеной площади Хауптмаркт.

Ганс кивает в мою сторону, не поднимая головы. Он жарит вурст[27] на шпажке, нюхая воздух, пока шипит жир.

– Две, пожалуйста, – говорю я, и Ганс кивает. Фрици наблюдает за мной, с любопытством нахмурив брови. – С brötchen[28], – добавляю я, и Ганс похлопывает по земле рядом с собой, ища деревянное блюдо с горкой булочек. Он берет одну, затем поворачивает шпажку и, сняв с нее сосиску, засовывает ее в хлеб. Еда выглядит нелепо – толстый рулет, обернутый вокруг длинной и тонкой колбаски, мясо испещрено кусочками пепла и черного угля.

Я беру свою порцию, затем подталкиваю Фрици, чтобы она взяла свою у Ганса, который протягивает руку, не поднимая головы. Как только Фрици берет у него еду, Ганс поворачивает руку ладонью вверх. Я вкладываю в нее монеты и не отхожу, пока он не ощупает их и не кивнет, опустив деньги в кошель.

– Danke[29], – говорю я, когда мы отворачиваемся. Ганс кивает, добавляя вурст на шпажку.

Мы движемся к центру рынка, где полно народу. Я ем быстро, мясо еще горячее.

– Он слепой, не так ли? – спрашивает Фрици, оглядываясь через плечо.

– Помимо прочих недугов, да, – отвечаю я. Ганс занялся торговлей на рынке год назад, после того как его дочь – единственный человек, которому было не все равно, жив он или мертв, – была объявлена ведьмой и сожжена. Ее обвинителем оказался мужчина, разгневанный тем, что она отвергла его ухаживания. Он поклялся перед архиепископом, положив руку на Библию, утверждая, что она наложила на него любовные чары, чтобы вызвать в нем вожделение. Он клялся, что Ганс потерял зрение из-за сделок его дочери с дьяволом.

Я часто думаю об этом. О том, как тот мужчина клялся перед Богом в том, что было ложью. О том, как он использовал несчастье и нездоровье отца, чтобы осудить дочь. О том, что это ничего для него не значило. Ничего не значило и для архиепископа, который слышал правду от Ганса. Ганс умолял сохранить жизнь дочери, но у него не нашлось денег, чтобы подтвердить свои показания.

Фрици откусывает кусочек сосиски и вздыхает от удовольствия.

– Я никогда не пробовала такую вурст раньше.

– Ганс из Кобурга, – поясняю я. – Его метод приготовления вурст на костре из сосновых шишек завоевывает популярность, дым придает мясу особый вкус.

– Кобург? – Фрици приподнимает брови, глядя на меня. Кобург находится на востоке, это один из тех городов, где Мартин Лютер провел Протестантскую Реформацию. Для католиков он был еретиком, для протестантов – лидером, его имя навсегда изменило положение восточных княжеств. Кобург был городом, где Лютер перевел Библию с латыни на немецкий, позволив любому человеку – по крайней мере, любому, умеющему читать, – познать Слово Господне.

По мнению архиепископа Трира, подобная свобода в отношении к Богу является предательством. Но если бы каждый грамотный человек мог разглядеть смысл, стоящий за цитатами из писания, которые он использует в качестве оружия, возможно, ядовитые слова, с помощью которых он загоняет невинных людей на костры, потеряли бы свою силу. В прошлом году архиепископ отправил меня в Меринг с заданием уничтожить источник нарастающего интереса к протестантству на границе. Я нашел священника, который обращал в свою веру католиков, но, вместо того чтобы убить его, я поговорил с ним. Мои надежды, что там, возможно, церковь была более понимающей и открытой, оказались уничтожены. Библия, возможно, и доступна для чтения, но люди, принадлежащие к протестантству, стремятся скрыть толкования, отличные от их собственных. Те же старые предрассудки восстают против евреев, против женщин, против тех, кто отличается от остальных.

Может, я и верю в Бога, но ни одна церковь не заслуживает моей веры.

Я отрываюсь от мрачных мыслей и вижу, как Фрици делает большой глоток пива из ковша. Девушка с ведерком поворачивается ко мне.

– Она сказала, что вы заплатите. – Ее кокетливая улыбка отличается от улыбки той, которая предлагала мне выпить раньше, той, которая вздрогнула, увидев мою эмблему.

Я протягиваю девушке монету. Фрици делает еще глоток пряного пива, и я протягиваю второй пфенниг.

– Пошли, – говорю Фрици, прежде чем она успевает сделать третий глоток.

– Это хорошее пиво! – сообщает она девушке, которая хихикает.

– Вряд ли такое уж хорошее, – бормочу я, когда торговка не слышит. Фрици вскидывает бровь. – Моя сестра варит лучшее.

– Полагаю, приправляя мускатным орехом? – Она легко тычет меня в ребра.

– Да, – отвечаю, не в силах сдержать раздражение в голосе. – Готовит в медном котле, который достался ей от нашей матери.

Фрици смотрит на меня, но ничего не отвечает. Но при мысли о Хильде я снова мрачнею.

– Нам нужно найти… – начинаю я, но Фрици уже ушла, направившись к прилавку со стеклянными безделушками. Шаткий деревянный стол кажется недостаточно прочным для хранения таких хрупких вещиц.

– Не думал, что ты из тех, кто любит безделушки, – говорю я.

Фрици бросает на меня обиженный взгляд:

– Мне нравятся красивые вещи.

«Как и мне», – думаю я, и, слава Христу Всемогущему, эти слова не срываются случайно с моих губ.

– Вот это, – говорит Фрици, указывая на осколок стекла с голубыми вкраплениями, подвешенный, как амулет, на кожаном ремешке. – Когда я была маленькой, одна из моих кузин разбила старую синюю бутылку, и я плакала и плакала, потому что та была очень красивой. Моя мама положила кусочек на блюдо с песком и водой и сказала, что, если я хорошенько потру, стеклышко превратится в драгоценный камень. Я знаю, это было лишь стекло, но… – Она смотрит на меня. – Это было волшебно.

Я не могу удержаться от улыбки, замечая тайный смысл ее слов, и представляю, как маленькая Фрици стачивает острые края осколка, пока он не превратится в бусинку.

– Когда я был младше, ездил в Венецию. Мой отец отправился в паломничество в Рим, и мы совершили дополнительное путешествие. Я видел стеклодувов.

Глаза Фрици загораются, когда я описываю, как стеклодув, стоя перед пылающей печью, поворачивал длинную трубу, а затем металлическими тисками сдавливал раскаленное стекло.

– И вот так он сделал лошадь.

– Лошадь? – Фрици широко распахивает глаза, зачарованная моим рассказом.

– Я учился в Венеции, – говорит торговец за прилавком, привлекая наше внимание. – Венецианскую безделушку для вашей девушки? – Он толкает стол, и стекло звенит.

Я склоняю голову в притворном почтении. Любой стеклодув, претендующий на венецианское мастерство, безусловно, заслуживает уважения, но я вижу, что этот думает, будто сможет вынудить меня потратиться, чтобы произвести впечатление на Фрици. Он, вероятно, решил, что я хвастался, когда упоминал о паломничестве, но я говорю по-итальянски:

– Sai come fare il culo di un cavallo?

– Ой, – говорит мужчина, его глаза расширяются. – Конечно, сэр, я, э… Я встречал человека, о котором вы говорите. – Очевидно, он понятия не имеет, что я сказал, даже Фрици это понимает, и ее смех звучит ясно, напоминая мне венецианское стекло.

– О Liebste, купи мне что-нибудь красивое из этого стекла, – говорит она с наигранным кокетством. Я знаю, что она издевается надо мной, называя меня «любимым», но торговец за прилавком этого не понимает. Он застенчиво улыбается мне, все еще надеясь на выгодную сделку.

– Сегодня нам нужно купить кое-что другое, дорогая.

Ее лицо тут же мрачнеет, и она уходит. Я бросаю взгляд на мужчину, и он ухмыляется.

– Может, я и не знаю итальянского, но, по крайней мере, понимаю, как разговаривать с женщинами.

Я пробираюсь сквозь толпу, чтобы поймать Фрици. Она стряхивает мою руку, когда я хватаю ее за локоть.

– Я знаю, все в порядке, – говорит она. – Я не хотела, чтобы ты тратил деньги на всякие глупости. Есть кое-что поважнее, что нам нужно купить.

«Я бы выложил все свои монеты, чтобы заставить тебя улыбнуться», – думаю я. С тех пор как она ворвалась в мою жизнь, на ее лице не было ничего, кроме горя, и на один краткий миг, когда мы обменялись рассказами о радостях и чудесах, ее улыбка была такой искренней. Я прошу ее рискнуть жизнью ради моего плана, и стеклянная безделушка – ничто по сравнению с этим.

– Я не упрекал тебя, – произношу неловко.

Она обхватывает руками свое тоненькое тело, не встречаясь со мной взглядом. Мне кажется, наш краткий миг дружбы был хрупким, как стекло, и я разбил его.

Мы оказываемся в конце оживленной очереди людей, желающих купить райбекухен[30], и нас окутывает запах жарящейся картошки. Фрици проходит мимо, но натыкается на темную стену на краю рынка.

Я жду, пока она встретится со мной взглядом, прежде чем сказать:

– Если бы все было по-другому, я бы купил тебе ожерелье.

Она фыркает и закатывает глаза. Я уже вижу, как ее губы изгибаются в сардонической улыбке, но продолжаю раньше, чем она успевает заговорить:

– Ты заслуживаешь немного волшебства.

Эти слова вызывают на ее лице едва заметную улыбку.

– Пошли, – ворчливо говорит она, протискиваясь мимо меня в толпу. – Мне еще нужно купить ингредиенты.

Я закрываю глаза и представляю вечер веселья и радости. Я бы купил Фрици кружку глинтвейна. Моя мама говорила, что пиво – это жизнь, а горячее вино с пряностями – смысл жизни. Мы бы танцевали и пили, а после…

Но и видение в моей голове, и девушка уже ускользнули.

Я прихожу в себя и спешу в толпу вслед за Фрици. На мгновение я теряю ее из вида, но затем слышу ее крик. Бросаюсь вперед, готовый сразиться с любым хэксэн-егерем, который узнал ее, но ее крик превращается в смех. Над ней возвышается акробат, пошатываясь на деревянных ходулях. Он делает вид, будто падает, ходули с грохотом царапают брусчатку, но когда толпа вокруг ахает и кричит, он восстанавливает равновесие и, смеясь, протягивает шляпу за монетами.

– Бросьте их все мне! – объявляет он. – Потому что скоро Петр займет мое место на рынке! – Толпа взрывается смехом, когда акробат танцует на ходулях по размалеванным краской булыжникам – месту, где архиепископ планирует установить грандиозный фонтан в честь святого Петра. Частично оплаченный за счет взяток богачей, которые не хотят, чтобы их обвинили в колдовстве. Мимо нас проходит скрипач, его смычок скользит по вощеным струнам.

– Керзен! – голосит женщина. Свечи ручной работы перекинуты через ее руку на соединенных фитилях. – Продаю керзен!

Неподалеку повар стоит над котлом, в котором кипит растительное масло, и опускает в него грибы.

– Шампиньоны, – кричит он с французским акцентом.

Фрици направляется к прилавку.

– Хочешь чего-нибудь поесть? – спрашиваю я.

Она качает головой, и что-то в этом непримечательном движении заставляет мои мышцы напрячься. Когда Фрици подходит к владельцу прилавка, то указывает на белые, еще не обжаренные в масле грибы в его корзинке.

– Можно мне купить три штуки? – спрашивает она.

Повар берет несколько жареных грибов.

– Нет, – говорит Фрици, качая головой. – Три сырых.

Я делаю шаг вперед.

– Nous voulons trois champignons frais, – объясняю по-французски.

– Voulons? – спрашивает мужчина.

Я киваю.

– Ma femme est étrange, – замечаю я, пожимая плечами.

Повар смотрит на Фрици и заливается смехом. Она хмурится – видимо, поняв часть из того, что я сказал, но выражение ее лица меняется, когда она получает три свежих гриба. Она прячет их в сумочку, пока я расплачиваюсь.

– У тебя странная жена? – шепчет мне Фрици так тихо, что только я могу расслышать. Она фыркает. – Будто я бы вышла за тебя замуж.

Итак, ведьму больше оскорбляет то, что ее называют моей женой, чем то, что ее называют странной.

После еще нескольких остановок Фрици заявляет, что ей нужно еще кое-что. Она подводит меня к зданию на площади. Разукрашенная вывеска сообщает: Löwen-Apotheke – «Аптека Льва».

– Не разговаривай, – шепчет Фрици, заходя внутрь.

Помещение ярко освещено двумя лампами и огнем в камине. Аптекарь поднимает на нас глаза, когда мы входим, но Фрици демонстративно отводит взгляд, глядя мимо него. Смотрит на женщину – его жену, думаю я, или сестру.

Фрици направляется к ней. Аптекарь хмуро хмыкает, пренебрежительно машет рукой и отворачивается к другому покупателю.

– У вас есть рута? – тихо спрашивает Фрици у женщины. Когда та колеблется, Фрици кладет руку себе на живот. – Пожалуйста, – произносит она дрожащим голосом.

Ворча, женщина заходит за аптекарский прилавок. Она наклоняется, открывает деревянную коробочку и высыпает немного сушеных трав в обрывок ткани, который заворачивает.

– Ты тут ничего не получала, – говорит она, передавая траву Фрици.

– Конечно, – бормочет та. Затем толкает меня локтем. Грубо. Я бросаю монеты в ладонь аптекарше, и Фрици выходит из здания.

На обратном пути в дом-крепость я задумываюсь о последней покупке Фрици.

– Что это было?

– Рута, – отвечает она. Понизив голос, чтобы никто не услышал, она добавляет: – Обычно она запрещена – потому что ее действие похоже на колдовство, – но слишком полезна, чтобы от нее полностью отказаться.

– Для чего она?

– Менструальные боли, – говорит Фрици как ни в чем не бывало.

Мои щеки заливает румянец.

– Ирония в том, – продолжает Фрици, – что эта трава нужна только женщинам, и она ассоциируется с преступностью. Если бы рута была травой, которая помогала бы твоему… – ее взгляд скользит по моему телу, задерживаясь на животе, – предмету оставаться твердым, – заканчивает она, ухмыляясь, – каждая аптека продавала бы ее бушелями. – Она пожимает плечами. – Но нет. Это растение для женщин, поэтому его нужно прятать и продавать тайно. Особенно здесь.

– Это… эм… – Я делаю паузу. – Это растение тебе сейчас нужно?

– Да.

Я чувствую, что краснею сильнее, когда мы покидаем рынок и идем в полутьме к дому-крепости.

Фрици закатывает глаза.

– Для зелья. То, что оно помогает при болях, не означает, что оно не является полезным ингредиентом для приготовления зелий.

– О.

Она смеется над моим дискомфортом и толкает меня в плечо. И хотя мы провели вечер, собирая ингредиенты, перед тем как я арестую Фрици, и мы рискуем всем на свете, сейчас в ее походке есть какая-то легкость.

«Надежда», – думаю я.

Она идет так, словно у нее есть надежда.

Надежда, что план сработает. Надежда, что все, что я сделал, не напрасно.

Надежда… и, может быть, что-то еще.

17. Фрици

Я напеваю заклинания, которые знаю наизусть, их слова слетают с моих губ как песня, как молитва. Измельчаю травы и раскладываю их в маленькие пузырьки. Меня окутывают запахи земли, жизни и магии. Мой желудок полон, и хотя в этом доме-крепости по-прежнему холодно, от самых сильных холодов я защищена.

Впервые за неделю я если не счастлива, то довольна.

Мой разум избегает мыслей о том, зачем я делаю это, размышлений о предстоящем дне и воспоминаний о прошлом, и я забываюсь в своем однообразном занятии, привычность которого так успокаивает, что у меня перестает ныть в груди.

Капитан прерывает мою работу объяснениями об акведуках. Он рисует на полу карту и проходит со мной по маршрутам, снова и снова, заставляя повторять их в перерывах между приготовлениями зелий.

Еще несколько часов назад я бы огрызнулась на него за то, что он настаивает, чтобы я начала все сначала, «еще раз, только еще раз. А что, если они пойдут налево, а не направо? Какой дорогой? Еще раз, Фрици».

Но сейчас я не могу игнорировать страх, который читается на его лице. Напряжение в его плечах, в его руках. То, как он указывает на карту и как дрожит его ладонь.

Это страх, смешанный с нетерпением, смешанным с надеждой, сильной, опасной, и любое возражение, которое я могла бы высказать, застревает у меня в горле.

Меня до сих пор поражает, что капитан охотников способен на такие сильные эмоции. Это… гипнотизирует.

Он и правда хочет спасти всех.

Он и правда верит, что нас не разоблачат, не поймают и не казнят; он верит, мы можем показать жителям Трира, что им не нужно жить в страхе, к которому они привыкли.

Не знаю, способна ли разделять его убежденность. Каждый дюйм его тела пропитан верой – верой, или надеждой, или уверенностью. Я, смешивая зелья, напеваю, чтобы отвлечься от мыслей о неудаче и предательстве, и…

«Ты не рассказываешь ему всего», – говорит голос.

Я направляю свое внимание на то, чтобы приготовить еще одно целебное зелье. «Рассказывать нечего, – обрываю я. – Мое прошлое на это не повлияет».

«Да неужели? Глупышка. Смотри, как бы ты не уничтожила его план».

Я сжимаю челюсти. «Нет. Нет, этого не случится…»

«Есть способ избежать любых ошибок. Есть способ избежать необходимости рассказывать ему все. Ты это знаешь. Я буду здесь, буду ждать тебя, когда ты наконец окажешься готова сдаться».

– Фрици?

Я вздрагиваю, моргая сквозь туман, заволакивающий зрение.

Капитан наклоняется вперед. Он занял стул, пока я раскладывала по полу принадлежности для приготовления зелий, схема акведуков нарисована в пыли между веточками трав и кусочками грибов.

Помолчав, он встает.

– Уже поздно. Нужно поспать. Отдых нам важен не меньше, чем любое зелье.

Будто в ответ, я зеваю, и мое изнеможение усиливается. Я была так поглощена приготовлением зелий, что позабыла о том, что почти не спала несколько дней.

– Ты займешь кровать, – говорит он.

Я слишком устала, чтобы протестовать. Я приготовила все, что могла, и теперь зелья разложены по маленьким пузырькам, которые будут висеть в кожаных сумочках на моем поясе. Я кладу сумки на стол и потягиваюсь, мое тело ноет от того, что я провела последние несколько часов, согнувшись над работой.

Когда я поворачиваюсь, ловлю взгляд капитана, устремленный на мою талию.

Он отводит глаза, его рука поднимается, чтобы потереть затылок.

Воцаряется молчание. Я знаю, что он смотрел на меня. Он знает, что я заметила, и это произошло не в первый раз. И все же я не кричу на него.

Почему?

Следовало бы.

Я ничего не говорю и пересекаю комнату, чтобы спуститься по лестнице туда, где он показал мне уборную. Я привожу себя в порядок, как могу, используя свежую воду, накачанную из акведука, – это не ванна, но лучше, чем ничего, – и к тому времени, как я возвращаюсь, капитан сидит на полу в углу напротив кровати, плащ хэксэн-егеря укутывает его вместо одеяла, которое я порвала, чтобы сшить защитные мешочки. Фонарь рядом с ним слабо горит.

На кровати расстелен другой плащ. Коричневый, в котором он ходил на рынок.

У меня есть свой плащ, но я не говорю об этом.

– Я разбужу тебя на рассвете, – предупреждает он, не открывая глаз. – Ты сможешь провести завтрашний день, рассказывая заключенным о маршрутах и леча всех, кто в этом нуждается. В день сожжения у вас будет несколько часов, прежде чем на Кристкиндэмаркте соберется достаточно народу, чтобы обеспечить укрытие. Колокольный звон в середине утра будет предупреждением, что все должны быть на месте и готовы к взрыву. А ты…

– В середине утра? Я думала, это произойдет после полуденного звона колокола.

Глаза капитана распахиваются, и он бросает на меня взгляд, полный такой паники, что мне становится стыдно за то, что я его дразню.

Я развожу руками.

– Шучу! Я знаю, что утром. Знаю, по каким маршрутам выводить заключенных и где мы с Лизель встретимся с тобой позже, у бокового туннеля. Знаю. Клянусь.

Он не успокаивается, и видно, что его тело напряглось и окаменело под плащом.

– Это не шутки, Фрици.

Я сажусь на кровать и наклоняюсь, чтобы снять ботинки, мои волосы свисают через плечо, некоторые пряди отяжелели от воды я пыталась вымыть самые грязные локоны, не намочив при этом всю голову, чтобы не простудиться.

– Я прекрасно все понимаю, – ворчу в пол.

Было проще, когда я могла отвлечься приготовлением зелий.

Было проще, когда мы были на Кристкиндэмаркте и за каждым поворотом нас ждало новое блестящее развлечение.

Но здесь и сейчас, в тишине его дома-крепости, когда я понимаю, что ничто не будет стоять между мной и солнцем завтрашнего дня…

Следовало купить ингредиенты для снотворного.

Кровать скрипит, когда я сворачиваюсь на ней калачиком, лицом к комнате, и наши с капитаном глаза оказываются на одном уровне. Я натягиваю его коричневый плащ до подбородка, и это, учитывая, что на мне плотная шерстяная юбка и мой плащ, почти согревает. Ночь все равно будет холодной.

Плащ пахнет как Кристкиндэмаркт – специями, маслом для жарки и падубом, – но и еще чем-то. Мускусом, в котором я узнаю его, только его.

Мой желудок сжимается, и я зарываюсь в ткань глубже.

Капитан тянется, чтобы погасить фонарь, но все еще глядит на меня. То, как он смотрел на меня последние несколько часов, было пропитано таким напряжением, что я удивлялась, как ему хватает энергии на это. Его взгляд пристальный, он словно способен раскрыть все мои секреты, просто наблюдая за тем, как я заправляю прядь волос за ухо, как прикусываю нижнюю губу.

Он вздыхает.

– Я не хотел показаться вспыльчивым. Это сложная ситуация сама по себе, но без Хильды… – Он подается вперед, морща лоб. – Мне нужно, чтобы ты встретилась со мной позже. Чтобы помогла мне найти ее. Я не могу… – У него перехватывает дыхание. – Я доверяю тебе в этом, Фрици.

– Ты думаешь, я сбегу, – замечаю я.

Его губы поджимаются.

Я переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок, длинные деревянные балки в угасающем свете превращаются в тени черного дерева.

Мои глаза закрываются.

– Я обещала помочь тебе найти сестру, и я сдержу слово. Лизель сможет ее отыскать. Я знаю, у тебя нет причин доверять мне, но мы встретимся с тобой в туннелях.

– Это честный обмен, и у тебя тоже нет причин не доверять мне.

Уголки моих губ изгибаются в улыбке.

– Верно. И все же мне не следовало дразнить тебя. Я не отношусь к этому легкомысленно, клянусь. Моя мать часто говорила, что моя дерзость меня погубит.

Говорить о ней – все равно что глотать колючку. Слезы жгут глаза, к горлу подступает ком.

– Без сомнения, существуют способы умереть и похуже, – произносит он, затем резко выдыхает. – Я не хотел… это прозвучало неправильно.

Мое тело напрягается, я закрываю глаза и замираю в тишине, позволяя молчанию поглотить его слова и воспоминания, которые они пробуждают.

Я не буду думать о ее теле, привязанном к столбу.

Я не буду думать о том, какой мучительной была для нее смерть.

Свет все еще пульсирует под моими веками. Капитан не выключил фонарь.

– Мне надо спеть тебе песенку на ночь? – я стараюсь, чтобы слова прозвучали легко, но получается так же болезненно, как все, что я теперь чувствую.

В ответ раздается раздраженный вздох, за которым свет гаснет, пока все не погрузится во тьму и останется тьмой, даже когда я открываю глаза. Я задыхаюсь, потрясенная глубиной мрака, хотя удивляться не стоит: в этой части дома-крепости нет окон и внутрь не проникают лучи лунного света…

– Сколько звезд зажигается в небе? – вдруг напевает капитан тихим невозмутимым голосом.

Мое тело напрягается, лицо искажается от ужаса.

– Что ты поешь?

– Колыбельная. – Повисает тишина. – Ты что, не знаешь ее? Я думал, она довольно известная.

– Я… я знаю. Но…

– Я предположил, что твой вопрос, нужна ли мне песня на ночь, был тонко завуалированной просьбой. Сколько звезд зажигается в небе? – он снова поет.

Я зажимаю рот руками, но это не помогает подавить внезапный приступ смеха.

– Да что ты…

– Сколько… Не заставляй меня снова петь один и тот же куплет. Ты сказала, что знаешь эту колыбельную. Там вопрос и ответ.

– Я не буду петь с тобой, охотник.

– А как мы заснем? – спрашивает он с притворным удивлением в голосе.

Я переворачиваюсь на бок, но не вижу его в темноте.

– Ты сумасшедший. Определенно.

Клянусь, я чувствую его усмешку в темноте. И ощущение того, что он улыбается, но отсутствие возможности это увидеть кажется мне невыносимо интимными, оно пронизывает меня, и я дрожу.

Со вздохом я сдаюсь.

– Считай, когда мы будем пролетать.

– Сколько облаков появляется на рассвете? – поет он в ответ.

– Считай, пока не начнешь зевать. Ладно, я, кажется, уже достаточно устала. Gute Nacht[31], сумасшедший.

Капитан смеется. Воздух сотрясается от его низкого раскатистого смеха, и я рада, что закончила этот разговор, потому что не уверена, смогу ли набрать достаточно воздуха, чтобы заговорить.

– Gute Nacht, – шепчет он.

* * *

Пальцы кровоточат.

Я разгребаю земляную стену подвала, камни и комья грязи сыплются вниз, но как бы я ни пыталась, мне не удается добраться до отверстия, находящегося чуть выше, за пределами досягаемости.

– Мама! – Я кричу. – Мама…

Она появляется там. В квадратике света.

– Фридерика, – говорит она, и мое сердце готово разорваться от любви, которой наполнен ее голос. Я едва могу разглядеть ее лицо – свет за ее спиной слишком яркий.

– Дай мне руку! – Я неловко поскальзываюсь, съезжая по стене подвала, и когда опускаю глаза, не вижу внизу ничего, пола теперь нет. Может, его и не было вовсе. – Помоги мне! Пожалуйста, мама…

– Помочь тебе? – Она покачивается на каблуках. – С какой стати я должна это делать? Ты впустила его, Фридерика. Это сделала ты.

Позади нее возникает тень, растущая до тех пор, пока ее очертания не сливаются в силуэт массивного дерева, узловатые ветви которого тянутся к бесконечному белому свету. Ее плечи, локти и колени торчат из дерева, но мои глаза не могут сфокусироваться на том, где заканчивается она и начинается дерево.

– Что? Нет! – Я срываюсь вниз. Я цепляюсь за стену, наваливаюсь на нее всем весом, пальцы болят, а ноги дрожат от попыток удержаться от падения. – Все было не так… пожалуйста…

– О, уже слишком поздно, Фрицихен[32], – произносит кто-то.

Я знаю этот голос.

Мое тело леденеет, тысячи враждующих мыслей пытаются вырваться наружу.

Я медленно поднимаю глаза, ощущая невыносимый запах земли, плесени, гниения и умирающих ломающихся вещей.

В корнях у дерева стоит Дитер.

Коммандант Кирх.

Он великолепен в своей форме хэксэн-егерей.

Мамы больше нет. Дерево осталось, а Дитер навис над оконцем, отстранившись от всего и, похоже, не подозревая, что происходит у него за спиной.

– Слишком поздно, – повторяет он. – У тебя был шанс.

«Иди ко мне, Фрици, – произносит голос. Ветви дерева лишь шевелятся, древние сучья трепещут, словно на ветру, но я знаю, знаю, дерево говорит, дерево – это голос, которому я так долго сопротивлялась. – Он лжет. Еще не поздно. Ты все еще можешь остановить его. Иди ко мне. Произнеси заклинание».

Мое тело сотрясается от рыданий, слезы текут по щекам, я задыхаюсь.

Дитер опускает руку в окно. Мое сердце разрывается от надежды и страха, и, прежде чем я успеваю решить, довериться ли ему, он хватает меня за руки, отрывает от стены и бросает вниз, в темноту.

– Auf Wiedersehen[33], Фрицихен, – произносит он, а я кричу, когда пустота заглатывает меня…

Но я падаю не одна.

Рядом со мной Лизель, чьи белокурые волосы треплет осенний ветер, маленькая Лизель, ее глаза налиты кровью, а на скулах синяки. Ее тонкие пальцы пытаются дотянуться, цепляются за меня, пока мы обе падаем в пустоту, вниз, вниз, во тьму.

– Он прорвется, – задыхается Лизель. – Он прорвет барьер вместе со мной. Вытащи меня, Фрици, вытащи меня…

– Я пытаюсь! – Я хватаюсь за нее, но темнота густеет, пока мы падаем глубже, а когда я поднимаю взгляд, квадратное отверстие оконца превращается в булавочную головку, и я едва могу различить в нем силуэт Дитера, который неподвижно смотрит на то, как я умираю, пока дерево позади него становится все больше.

«Иди ко мне. Произнеси заклинание. Иди ко мне».

– Лизель! – Я ищу ее в темноте. – Мама!

– Фрици!

Чей-то голос. Костлявые руки кузины стали шире, тяжелее и крепче, и они хватают меня за плечи, хлопая по щекам.

– Проснись… Фрици, проснись!

Сон отпускает меня, и я переношусь в настоящее, вдыхая холодный воздух, пропитанный запахами дома-крепости. На полу около кровати горит фонарь, и в его неровном оранжевом свете я вижу капитана, сидящего рядом со мной, его руки у меня на плечах, его обеспокоенное лицо то проявляется, то исчезает среди теней.

– Фрици? – Он произносит мое имя с ноткой заботы, и я больше не могу сдержаться.

Рыдания заставляют меня податься вперед, и я прижимаюсь к нему, упираюсь лбом в его грудь. Он застывает на мгновение, но затем обхватывает меня руками, прижимая к широкой груди.

Я этого не заслуживаю. Не заслуживаю его утешения, его помощи. Я заслуживаю упасть, заслуживаю то, как мама смотрела на меня во сне, так, будто мне больше нечего спасать.

Schiesse, я рассуждаю как католичка. Это самоуничижение и самобичевание.

Мой плач начинает стихать, но только потому, что я слишком сильно дрожу. В доме-крепости безумно холодно – каждая клеточка моего тела немеет от мороза, но я почти благодарна этому, избавляясь от печали.

– Как тебе удалось заснуть на полу? – спрашиваю я, стуча зубами.

Капитан пожимает плечами. При этом движении грубая ткань его рубашки касается моей щеки.

– Я спал в местах и похуже.

– Вечный солдат. – Я поворачиваюсь, прижимаюсь лицом к его груди и дышу, желая, чтобы мое сердце билось медленнее, чтобы мои конечности перестали дрожать. Может, это не только от холода, может, это и от горя, мое тело больше не в силах выносить эту боль.

Его рука начинает поглаживать меня по спине, разгоняя по мне жар грубыми прикосновениями.

– Ты звала ее, – произносит он тихим голосом. – Свою маму.

Постепенно моя дрожь утихает. Я перестаю нуждаться в его поддержке и тепле и начинаю думать о том, как хорошо, когда кто-то рядом и обнимает меня.

– Ты видел, как горела твоя мать? – спрашиваю я, уткнувшись в его грудь лицом.

Его рука на моей спине замирает.

– Да.

Я не хочу, чтобы он отстранялся. Не хочу оставаться одна.

Я просовываю пальцы в его рукава, прижимаясь лбом к его груди, удерживая его здесь, рядом со мной, как бы эгоистично это ни было. Во мне не осталось ничего, кроме стремления к безопасности.

– Как ты снова научился дышать? – выдыхаю я.

Он сжимает меня крепче, и что-то во мне будто освобождается, слезы снова текут по щекам.

Запах, который исходил от плаща, теперь стал сильнее. Мускус, насыщенный, глубокий и пьянящий.

Его грудь вздымается, и я понимаю, что он делает глубокий вдох, прижимая меня к себе.

– По одному вдоху за раз, – шепчет он. – Пока ты не научишься обманывать себя мыслью, что тебе удалось пережить несколько мгновений, не думая о ней.

Я издаю горький смешок. В этом нет ничего смешного, но я чувствую в его глубоком голосе горькую усмешку.

Его рука в моих волосах, гладит их. Я снова напрягаюсь, и он замечает это по тому, как я застываю в неподвижности.

– Еще не рассвело, – говорит он, запинаясь. – Мы можем заполучить еще несколько часов сна.

Я согласно мычу. Но не хочу спать. Не хочу, чтобы время шло.

Через несколько часов я снова окажусь в плену у хэксэн-егерей. Я спасу Лизель и множество людей, но моя мать все равно останется мертва, а я буду погребена под тяжестью всего того, что сделала неправильно.

Поэтому, когда капитан встает, я крепче сжимаю его рукава и обхватываю пальцами его запястья. Его сухожилия натягиваются от прикосновения.

– Останься, – умоляю я. – Пожалуйста.

Он замирает, уже встав на ноги, но согнувшись над кроватью. На его лице выражение крайнего потрясения, и я вижу, как в нем разворачивается борьба.

– Тебе так просто не залезть ко мне под юбку, охотник, – говорю я с натянутой ухмылкой. Слезы на моем лице мешают шутить. – Просто… холодно. И я не хочу…

Я вздрагиваю и прижимаю тыльную сторону ладони к губам.

Триединая, спаси меня, насколько же я сломлена, если прошу этого незнакомца прогнать мои кошмары?

Но Отто снова садится.

– Конечно, – произносит он с хрипотцой в голосе, которой противоречит его мягкая улыбка.

Я ложусь обратно, прежде чем успеваю все обдумать. Отто гасит фонарь, погружая нас в кромешную тьму, и узкая кровать скрипит, когда он накрывает нас обоих своим плащом. Он вытягивается рядом со мной, и я чувствую его дыхание – он смотрит на меня, а я прижимаюсь к нему.

Я ведь попросила его остаться, не так ли? Так чего же мне стыдиться?

Между нами почти нет пространства, но я сокращаю его, касаясь головой его подбородка и обнимая за бедра. Тепло разливается по телу, и я, кажется, издаю стон – этого только не хватало после всего, что было, – но если я и издаю стон, если Отто его слышит, он продолжает молчать.

Проходит мгновение, а затем его рука обвивается вокруг меня, притягивая к себе, меня окутывает тем запахом, мускусом и теплом, его ровное дыхание то усиливается, то затихает.

Я внезапно жалею, что сказала, будто это все, чего я хотела, и ничего больше мне не надо.

Нам нужно поспать.

Но мне надо не думать, не чувствовать, просто ничего не делать. Я все еще не могу прийти в себя от ночного кошмара, все еще в ужасе от холода, мое тело снова начинает трястись, и Отто прижимает меня к себе.

Я выгибаюсь в такт его движению, приподнимаю голову и в темноте чувствую, что его лицо теперь на одном уровне с моим. Чувствую, как его выдох колеблет воздух, ощущаю пряность его дыхания, которое вырывается резким порывом и обжигает мой язык. Я не могу точно сказать, насколько он от меня далеко, но чувствую пространство, точнее его нехватку между нами.

Я придвигаюсь ближе.

Темнота снова поглощает нас. Это мираж, гипнотизирующий и опасный, сплетающий паутину обманчивой пустоты, сказочной бездны, будто ничего из того, что здесь происходит, на самом деле не существует.

Как нет и того, как наши губы внезапно прижимаются друг к другу.

Того, как мы оба замираем, целуемся, а наши тела переплетаются.

Это вымысел.

Это нереально.

Он наклоняет голову, его рот скользит по моему, резкие уголки и мягкая нижняя губа. Мне кажется, что на секунду я ощущаю прикосновение его языка, быстрое, осторожное прикосновение к моему рту.

У меня в животе разжигается пламя, успокаивая дрожь, распространяясь до кончиков пальцев. Это то тепло, которое растапливает замерзшие области моего мозга, оцепеневшее эхо меня самой, и я наклоняюсь, прижимаясь к груди Отто, пряча голову в пространстве между нами.

О schiesse, что я наделала?

Что он наделал?

Моя рука сжимается на его рубашке. Я бы отодвинулась, если бы нашлось место, если бы не было все еще так холодно. Мне следует попросить его вернуться в свой угол. Нужно сказать, чтобы он уходил.

– Поспи немного, – шепчу я ему в грудь.

Чувствую, как бешено колотится его сердце. В унисон с пульсом, который я ощущаю у себя на шее. Быстрые, отрывистые удары.

– Ты тоже, – шепчет Отто, и, ох, это звучит так, что я слышу, как в его голове тоже крутятся едва сдерживаемые мысли.

Я прижимаю подбородок к груди и заставляю себя лежать как можно тише.

18. Отто

Утро наступает слишком быстро, но я не сплю уже несколько часов.

Мы были рождены, чтобы убивать друг друга.

И все же она прижимается ко мне всем телом.

Я чувствую, как бьется ее сердце. Ее тихое дыхание прерывисто. Ее нежные веки сомкнуты во сне, а линия обнаженной белой шеи в нескольких сантиметрах от моих губ.

Жар охватывает мое тело при мысли, как мы близки.

Как близки мы были. Прошлой ночью она отстранилась, но часть меня – большая часть меня – жаждет, чтобы она посмотрела сейчас на меня, прикоснулась губами к моим, пересекла тот мост, который мы не перешли в темноте.

Я никогда не хотел носить черный плащ хэксэн-егеря. Я не охотник. Но, боже милостивый, я думаю, что всю оставшуюся жизнь буду искать то спокойствие, которое испытываю, когда она в моих объятиях.

Она шевелится, что-то бормоча в пограничном пространстве между сном и бодрствованием, и я закрываю глаза, желая, чтобы солнце поглотило себя огненной смертью и погрузило нас в вечную тьму, никогда не всходя.

– Отто? – тихо спрашивает она. Это робкий шепот, неуверенный вопрос, оливковая ветвь.

– Еще не утро, – говорю я.

Она поднимает руку, и солнечный луч скользит по ее запястью.

– Уже утро, – шепчет она. А затем поднимается с кровати, оставляя за собой только холодную пустоту.

Я сажусь и потягиваюсь, пряча ухмылку, которая готова сорваться с моих губ, когда я вижу, как ее взгляд опускается туда, где подол моей туники задирается, когда я поднимаю руки над головой. Приятно осознавать, что она смотрит на меня так же, как я смотрю на нее. Я ловлю ее взгляд, и на ее щеках проступает яркий румянец. Могу точно сказать, в какой момент она вспоминает прошлую ночь и то, как близки мы были. Чувствую, как и сам вспыхиваю. Почему это так неловко? Мы же ничего не делали.

«Но мы хотели…»

А потом она говорит:

– Полагаю, сегодняшний день не хуже любого другого подходит для того, чтобы быть арестованной и брошенной в тюрьму, не так ли?

«Нет». Протест вскипает во мне, как кислота, но я проглатываю его.

Она начинает описывать маршруты, которые запомнила, те, о которых сообщит заключенным.

– Из гипокауста ведут два пути. Половина идет налево, половина направо. Те, что пошли налево, разделяются на второй развилке – одна группа снова уходит налево, другая идет средним путем… – она продолжает, точно повторяя заученное, и достает из шкафчика кусок хлеба и банку консервов, разделяя еду на двоих, чтобы мы позавтракали вместе.

Я жую как можно медленнее, но наступает время идти. Встаю и набрасываю на плечи черный плащ. Когда я распахиваю ставни, мой эмалированный значок поблескивает в лучах раннего утра. Я слышу, как она встает, поправляет одежду, собирает звенящие стеклянные пузырьки.

Когда я оборачиваюсь, мы больше не Фрици и Отто.

Мы ведьма и охотник.

И время пришло.

– Я пойду первым, – говорю ей, перешагнув через раму и ступая на ящик, который служит лестницей на второй этаж. – Убедись, что тебя никто не видит. – Она кивает. Мы не можем так быстро раскрыть все карты. Конечно, было бы проще воспользоваться акведуками. Но я и не хочу привлекать к ним слишком много внимания, не сейчас, когда они нам нужны.

Еще рано, и улицы пусты. Фрици с легкостью спускается по ящикам и ловко спрыгивает на землю рядом со мной.

– Прости, – шепчу ей, вытаскивая железные кандалы. Ее кожа еще не полностью зажила после того, как я заковал ее в первый раз, запястья розовые и ободранные в тех местах, где повязки, которые я наложил, защищали новую кожу. Должно быть, Фрици сняла их перед выходом. Она молча протягивает мне руки, и я смыкаю железо на ее тонких запястьях.

Дом-крепость находится примерно в полукилометре от базилики, где содержатся заключенные. Мне не обязательно срезать путь через Хауптмаркт, но я это делаю. Я опускаю на лицо черный капюшон и иду на шаг впереди Фрици, стараясь не слишком сильно натягивать сковывающие ее цепи. За моей спиной звенит железо, заглушая ее тихие шаги.

По утрам на рынке не так радостно. Киоски на Кристкиндэмаркта закрыты ставнями, утром здесь продают товары первой необходимости. В ближайшем ко мне районе живут в основном торговцы тканями, которые с помощью мерных палочек отрезают равные порции шерсти. На другой стороне площади располагаются фермеры, продающие то, что собрали в этом сезоне, у них скудный выбор товаров: вязанки дров для домашнего очага, немного осенних овощей, лук, капуста и пастернак. А еще я замечаю торговца солью, предлагающего свой товар. Не слышно веселых песен, не видно светлого пива и задорных танцев. Только не утром. Утро предназначено для работы, даже во время адвента.

Даже для хэксэн-егерей.

Все, кто нас видит, отводят глаза и крестятся, когда мы решительно проходим мимо древнего римского креста в центре рыночной площади, а затем сворачиваем к базилике, ставшей тюрьмой. Мой черный плащ превращает меня в тень смерти, которую все, кто видит, стараются избегать.

«Взбунтуйтесь, – думаю я про себя. – Посмотрите на меня и взбунтуйтесь. Посмотритесь на нее, посмотрите, что я делаю, и, ради бога, взбунтуйтесь».

Никто не возмущается.

Пока нет.

Я иду быстрее, стараясь, чтобы Фрици не отставала от меня, пока мы направляемся по улице. Здания здесь богаче, и никто, кроме слуг, не может нас увидеть. Мы приближаемся к базилике, и улица выводит нас во внутренний двор, вымощенный камнями, наполненный звуками тяжелых сапог охотников, отправляющихся на службу.

Я делаю глубокий вдох.

– Дорогу! – кричу я.

Черные плащи расступаются передо мной. Хэксэн-егери с любопытством оглядываются, вытягиваясь по стойке «смирно», когда видят мое решительное лицо.

Я твердым шагом подхожу к двери в аспиде базилики. Дежурный охотник отдает мне честь, затем подходит, чтобы забрать у меня цепь.

– Пленница у меня, – заявляю я, не желая пока отпускать ее. Потом снова бросаю взгляд на охранника: – Бертрам?

Прошло совсем немного времени с тех пор, как я в последний раз видел его запертым в крошечной камере в кабинете комманданта Кирха, выражение лица у него изможденное. Он кивает мне.

– Коммандант сократил срок моего наказания, – говорит он. – Слава богу. Нужны люди, чтобы помочь с сожжением в день солнцестояния.

– Тогда тебе крупно повезло, – замечаю я, но, осудя по затравленному взгляду Бертрама, я в этом не уверен.

– В отличие от этой ведьмы, пойманной за день до того, как будут зажжены костры. – Бертрам пытается заглянуть под капюшон Фрици. Его глаза расширяются. – Та ведьма!

– Они все ведьмы, Бертрам, – говорю я. Я не хочу привлекать к себе внимание. Особенно учитывая, что коммандант Кирх проявил такой интерес к Фрици.

– Но это та самая, из-за которой я был наказан, – рычит он, поднимая руку, словно собираясь ударить ее.

Я двигаюсь молниеносно, отталкивая его, так что он, пошатнувшись, ударяется о кирпичную стену.

– Ты сам наказал себя за то, что действовал как дурак, – рычу я. – Что ты там утверждал? Дюжина демонов на ее стороне? Ну, посмотри. – Я указываю на нее рукой. – Просто девушка.

«Гораздо больше, чем просто девушка».

Фрици мило улыбается Бертраму, хлопая ресницами. Я толкаю его плечом, проходя мимо и притягивая Фрици ближе к себе. Скрываю испуг, готовый отобразиться на моем лице, когда слышу, как она спотыкается на ступеньках, зацепившись ботинком за выступающий камень. Я ничем не могу ей помочь. Я не могу позволить себе выражать какое-либо сочувствие.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я стискиваю челюсти.

Я годами подавлял свои настоящие мысли, но почему теперь ослеплен необходимостью защитить эту девушку? Я готовился к этому – и не должен испортить все сейчас, когда мы так близки к тому, чтобы поднять восстание против тирании архиепископа.

– Ты! – я щелкаю пальцами, подзывая другого охранника. – Давайте-ка засунем эту ведьму в тюрьму. Завтра она сгорит вместе с остальными.

Он кивает мне и подходит к двери клетки c тяжелым висячим замком. Тем временем я держу Фрици в стороне. Ее взгляд скользит по заключенным в поисках младшей кузины, которую, как она уверена, похитил коммандант Кирх.

– Ее здесь нет, – шепчет Фрици так, чтобы никто, кроме меня, не услышал. Мое сердце замирает. Если девочки здесь нет, то где же она?

– Я найду ее, – обещаю шепотом. Но понятия не имею, как это сделаю.

– Ведите ведьму! – кричит мне, махая рукой, хэксэн-егерь. Возле двери три человека – женщина и двое детей – сжались на заплесневелом сене. Охотники замахиваются мечами в сторону женщины и двух малышей, прижавшихся к ней, так, будто они представляют страшную угрозу.

– На колени, ведьма, – рычу я, дергая Фрици вперед и пиная ногой. Она скользит по каменному полу, ее капюшон спадает, и она свирепо глядит на меня. – Полезай. – Я толкаю ее к двери. Это издевательство, высшая форма позора: заставлять обвиняемую заползать в клетку. Ее юбки пачкаются о сено, влажное и липкое от коричнево-зеленых помоев. Как только ее лодыжки оказываются за дверью, хэксэн-егери захлопывают дверь, запирая Фрици внутри.

Она встает и бросается к решетке, хватается за нее, металл лязгает о кандалы на ее запястьях.

– Снимите хотя бы эти проклятые кандалы, – требует она.

Я достаю ключ из кармана и делаю шаг вперед.

– Осторожнее, капитан, – предупреждает меня один из охотников. Я останавливаюсь, чтобы бросить на него испепеляющий взгляд. Он почтительно склоняет голову, вспоминая о моем звании.

Фрици протягивает мне свои закованные руки ладонями вверх. Я вставляю железный ключ в замок. Мои пальцы касаются заново вскрывшейся раны, образовавшейся от ржавого металла, и Фрици вздрагивает, на ее лице появляется выражение боли, и этого достаточно, чтобы мне захотелось разнести тюрьму по кирпичику.

Железные кандалы с грохотом падают на землю. Фрици отступает, потирая запястья.

Я присаживаюсь, чтобы поднять их, потянув к себе через решетку.

Рядом с моим коленом останавливается блестящий черный ботинок.

Я чувствую, как холодная аура страха, исходящего не только от заключенных, но и от стражников, окутывает базилику. Фрици отворачивается, натягивая капюшон на голову, но я замечаю, как в ее глазах вспыхивает ужас.

Я медленно встаю.

И встречаю ледяной взгляд комманданта Дитера Кирха.

– Отличная работа, капитан Эрнст, – говорит он, но его взгляд скользит мимо меня, к Фрици.

Она заперта за железными стенами в самом сердце тюрьмы хэксэн-егерей. Ей некуда бежать, ей негде спрятаться. Я наблюдаю, как она расправляет плечи, осознавая, что в ловушке. Но нет, тут что-то еще. Это не только естественный страх тюремного заключения. Не первобытный ужас, а нечто более глубокое, порожденное каким-то знанием, темными воспоминаниями.

Она прячется от мужчины, стоящего рядом со мной. Только скрыться ей негде.

Она поворачивается, опускает капюшон и встречается взглядом с коммандантом Кирхом. Ее челюсти плотно сжаты.

Когда она говорит, ее голос тих, но каждый слышит, как ее слова пронзают воздух.

– Здравствуй, брат.

19. Фрици

Защитные заклинания, которые мама наложила на Бирэсборн, начинались в нескольких шагах от деревни и окружали ее. Мама была знаменита среди ковенов своими защитными чарами.

Именно поэтому мы продержались так долго, когда другие пали или бежали в Черный Лес.

Именно поэтому мы одни оставались так близко к Триру.

Я сопровождала ее каждое полнолуние и помогала укреплять защиту. Я знала наши обереги так же хорошо, как мамино лицо.

Так что все, что мне требовалось сделать, – это улизнуть, пока она еще спала утром в день моего восемнадцатилетия.

Наша маленькая кухня была усыпана мукой после ее кулинарного безумия – состряпанные шупфнудельны лежали в миске под полотенцем, готовые к обжарке, «Гайсбургский марш» томился на медленном огне над тлеющими углями, на столе оставалось полбутылки сладкого апфельвайна, но только потому, что мама запретила мне выпивать все сразу.

Я накинула на плечи плащ, проскользнула мимо стола, освещенного предрассветным солнцем, и выскользнула на улицу.

Тропинка к защитной стене вела прямо от нашего дома. Мое сердце сжалось в предвкушении радости, от тревоги, страха, – всего сразу. То, что я делала, было хорошим поступком. Я воссоединяла маму и моего брата. Это был тот поступок, к каким мама призывала всех в нашем ковене. Добрые дела наполняли Источник, а плохие – подпитывали дикую магию. Столько добра – исцеление разрушенных отношений, возвращение утраченной любви – наполнит Источник до краев.

Ну, может, я делала это и для себя тоже. Хотела снова увидеть брата.

Я добралась до небольшой группы деревьев на опушке леса рядом с деревней и побежала к самому высокому из них. К могучему тису.

В момент, когда я приблизилась, от дерева отделилась тень.

Дитер вытащил фонарь, осветивший его лицо желтым светом, и ухмыльнулся мне. Я не могла не улыбнуться в ответ, это казалось очередной глупой шуткой, какие мы разыгрывали над мамой в детстве.

Он так же улыбался мне, когда мы пробирались в мамину комнату и читали книгу о дикой магии. Озорство, веселье. Его лицо, будто говорящее: «Доверься мне, Фрицихен, разве я когда-нибудь тебя подводил?»

Затаив дыхание, я нащупала зелье, необходимое, чтобы ослабить защитные чары. Мама навела их так, что ни один колдун не мог бы их обойти, если не являлся частью нашего ковена.

Дитер оставил ковен пять лет назад.

У меня защемило в груди от того, что я оказалась так близко к нему после стольких лет разлуки и даже не знала, почему он ушел тогда. Мне было известно лишь, что за неделю до восемнадцатилетия Дитера мама и ведьмы-старейшины встретились на собрании. Их крики тогда разносились по всей деревне.

«Он представляет угрозу, Астрид! Ты ослеплена материнской любовью, в то время как должна мыслить как наш лидер. Перхта говорила с тобой. Тебе следует прислушаться к богине-матери».

На следующий день Дитера выгнали.

Мама сказала, что ковен проголосовал за его изгнание, и это было все, что она собирается мне сообщить. Я рыдала несколько недель. Знал ли он, что сделал что-то не так, – и могла ли я сделать что-то подобное, не осознавая этого?

Когда я призналась в своих страхах маме, она обняла меня и поцеловала в лоб. «Нет, mein Schatz. Никто не отнимет тебя у меня. Я обещаю».

Это не ответило на мой вопрос. Почему мама позволила отнять у нее Дитера, но готова была бороться за меня?

Шли годы, и наш ковен забыл об этом и жил дальше – но я не забыла и не сомневалась, что мама тоже. Она тосковала по Дитеру. Она никогда не говорила о нем, но становилась мрачной в день его рождения или всякий раз, когда мы находили что-нибудь из его вещей. Его способности были связаны с исцелением тела, ран и крови – каждый раз, когда кто-то получал травму или заболевал, мама теперь бралась исцелять его сама, будто пытаясь доказать, что мы не нуждаемся в способностях моего брата.

Я тоже скучала по нему. Мне было тринадцать, когда его изгнали, – я боготворила его, своего бесстрашного сообразительного брата.

И через пять лет, проведенных без него, незадолго до моего восемнадцатилетия, я попросила младшую кузину Лизель найти его – ее владение пироманией позволяло ей находить что угодно и кого угодно, читая ответы в пламени. Она посчитала, что все это очень весело, это был наш секрет.

Я отправила ему письмо. Он ответил.

Мы договорились встретиться на рассвете в день моего рождения. Он сказал, что ему не терпится вернуться домой и наладить отношения с мамой. Он сказал, что скучал по мне больше, чем я могла себе представить.

Несомненно, прошло достаточно времени, и он искупил вину за то, что заставило ковен изгнать его. Угроза, которую он когда-то представлял, теперь не имела значения.

Я взболтала зелье защитного заклинания, пока он улыбался мне.

– Ты готов?

– Ты даже не представляешь, – подмигнул Дитер.

Зелье затрещало и зашипело, растекаясь по воздуху, разрушая невидимую нить, которую мама сплела своими руками. Я почувствовала, как чары оборвались – пронесся электрический разряд, словно молния, ударившая где-то рядом, а затем…

Затем…

Что это было?

Мои плечи одеревенели, брови сдвинулись, все мышцы в теле напряглись, ощутив угрозу. Будто на меня смотрели чьи-то глаза, которых я не могла увидеть, инстинкты вспыхнули, предупреждая, крича, что что-то, что-то не так.

– Защита должна была ослабнуть, – сказала я, все еще улыбаясь, но напряженно. – Проверишь?

Дитер сделал неуверенный шаг вперед, затем еще один. Никакой боли на него не обрушилось, и он, постояв мгновение в защитной стене, с облегчением улыбнулся мне.

– Отличная работа, Фрицихен.

Я обняла брата.

Он стал намного выше, чем я его помнила. Стал более суровым, уставшим за время своего отсутствия, и мне захотелось расспросить его обо всем, о каждом дне его далеких странствий. Где он был? Каков мир за пределами Бирэсборна? Иногда мы с мамой ездили в близлежащие города на рынки, но за их пределами, далеко за ними…

Дитер обнял меня одной рукой и закружил. Сумка, висевшая у него на поясе, стукнулась о мое бедро, и он быстро поставил меня на землю, но не раньше, чем я почувствовала, как по его телу пробежала дрожь, странный порыв подавляемого нетерпения. Когда мы были маленькими, он иногда становился таким, зацикливаясь на цели так, что его тело содрогалось от желания ее достигнуть.

– Фрицихен, – сказал он, положив одну руку мне на плечо, а другой потянувшись к сумке. – Ты даже не представляешь, сколько я мечтал об этом дне.

Я улыбнулась. Получилось натянуто, и я не могла понять почему.

– Я тоже…

– Нет. – Его голос прозвучал резко, пальцы судорожно сжали мою руку.

Он показал то, что достал из сумки: бутылку, такие обычно использовали для хранения пива.

Я вопросительно нахмурилась. Дикая радость в его глазах не дала мне произнести ни слова.

– Ты должна это выпить, – сказал он и прижал бутылку к моей груди.

Я не взяла ее.

– Что? Зачем? Дитер…

– Фрицихен. – Снова этот резкий тон, и его голос мгновенно стал непреклонен. – Вместе мы спасем мир. Голос сказал тебе это, не так ли? Это то, для чего мы созданы.

Мое тело похолодело. Будто пруд, медленно замерзающий в середине зимы, сначала по краям, затем в середине, постепенно кристаллизуясь.

– Отрекись от Источника. Выпей это связующее зелье, – просил он, сверкая глазами в свете фонаря. – Стань со мной единым целым. Вместе мы будем самой непобедимой силой дикой магии, которую мир когда-либо видел.

Слишком много всего обрушилось на меня. Слишком много мыслей. Его слова, его мания, дикая магия, голос – все соединилось в целостную картину, и я задыхалась.

Это ощущение угрозы, невидимой опасности все росло, и мое тело сотрясалось от нарастающего страха.

И теперь я знала его источник.

Он был передо мной.

– Это наша судьба, Фрицихен, милая Фрицихен. – Дитер отпустил мою руку, чтобы заправить локон волос мне за ухо. – Ты и я. Мы объединим нашу магию и разрушим всю эту коррумпированную систему. Мы сожжем все дотла.

Содержание бутылки расплескалось, когда он снова ткнул ею в меня. Но я не взяла ее, мои руки онемели.

Мое внимание привлек лес позади Дитера.

Деревья двигались. Или нет… не деревья.

Солдаты.

Солдаты в лесу, идущие к нам, в сторону Бирэсборна.

– Дитер. – Его имя слетело с моих губ. – Что… что ты делаешь? Кого ты привел?

Дитер коснулся моей щеки.

– Ты должна начать с отречения от Источника. Произнеси заклинание. Сегодня и отныне, – начал он нараспев. – Я говорю нет Источнику силы…

Заклинание, разрывающее связь с Начальным Древом и его Источником, чтобы открыть ведьму дикой магии.

– Ты помнишь слова, не так ли, Фрицихен? – Дитер наклонил голову. – Ты уже произносила их? Нет. Мама бы тебя тоже выгнала. Дорогая, идеальная, послушная сестренка. Но пришло время перестать быть такой послушной, да? Пришло время стать дикой. Отрекись от Источника. Возьми…

– Ты разорвал свою связь с Источником? – В моей голове царил хаос новых мыслей, но я зациклилась на этой. – Мама… она знала?

Мысль, что Дитер мог отречься от Источника, не укладывалась у меня в голове. Это был такой непростительный, непоправимый поступок, такой опасный и мучительный, что уничтожил бы колдуна – он бы не оставил Источник. Он бы не выбрал дикую магию.

Так вот почему его изгнали?

Он хотел, чтобы я сделала то же. Хотел, чтобы я приняла связующее зелье, которое он приготовил – он сам его варил? Это было так опасно, оно могло убить меня и лишить его магии, если бы он сделал что-то неправильно. Он никогда не был знатоком зелий. Как он мог пойти на подобный риск?

Я поверить не могла. Только не он. Только не этот взгляд в его глазах, отчаянный, голодный блеск. Он соединится с моей магией и выпьет меня досуха.

Это абсурдно. Никто не готовит связующие зелья. Это слишком опасно, все это слишком опасно, не имеет смысла…

– Нет, – выдавила я, чувствуя, как в горле пересохло. – Нет, Дитер. Что ты наделал?

Его лицо помрачнело. Хрупкая надежда и маниакальная потребность сменились вялой яростью.

– Ох, Фрицихен, – простонал он. – Не заставляй меня. Ты должна принять зелье добровольно, понимаешь. Если я буду принуждать тебя, это не сработает. Сделай правильный выбор, сестра.

– Нет… Дитер, я не понимаю…

Он снова дернулся, чтобы схватить меня за руку. Я метнулась в сторону, едва увильнув от него, и сердце бешено забилось, когда солдаты подошли ближе. В лунном свете я разглядела их форму – хэксэн-егери.

На Дитере тоже была их форма и эмблема. Я и не заметила ее под плащом…

Он снова потянулся ко мне, и я бросилась в деревню.

– Бежать некуда, Фрицихен! – крикнул он мне вслед. – Ты впустила меня! Мы вместе, ты и я, – это наша судьба!

* * *

Дитер пристально смотрит на меня, между нами решетка, но, ох, сейчас нас разделяет гораздо больше.

Когда он улыбается, мне приходится сжать кулаки, изо всех сил стараясь удержаться на ногах и не рухнуть к его ногам с потоком рыданий и вопросов.

– Фрицихен, – говорит Дитер, его голос полон облегчения и радости, так искренен, что я едва могу заметить его безумие. – Я слышал, ты в городе, но боялся, что ты совершишь что-нибудь необдуманное. Я не верил, что ты способна тихо уйти.

Он не дает мне ответить.

Дитер поворачивает голову, чтобы посмотреть на Отто. У меня нет сил пошевелиться, но я чувствую на себе взгляд Отто, чувствую жар его внимания.

Он нас выдаст, если продолжит так глазеть на меня.

Мои мысли путаются, будто не принадлежат мне, а мой брат удовлетворенно хмыкает.

– Отличная работа, капитан, – говорит он. – Где ты ее поймал?

Повисает тишина. У Отто, кажется, перехватывает дыхание.

– В трущобах, сэр, – с трудом выговаривает он. Сглотнув, он берет себя в руки, его голос становится ровным – он действительно искусен в обмане, когда это необходимо. – Прямо за стенами города.

– Ты пыталась сбежать из Трира, не так ли? – Дитер снова поворачивается ко мне, но мои глаза опущены в пол.

Каменный пол покрыт слежавшимся сеном и экскрементами, но я замечаю людей, сидящих на нем, клетка заполнена осужденными ведьмами. Сможем ли мы отодвинуться достаточно далеко от того места на полу, чтобы нас не задело взрывом?

Разве не здорово – мы с Отто делаем все возможное, а потом по неосторожности взрываем заключенных, вместо того чтобы их спасти? Включая меня.

Я запрокидываю голову, и на моем лице появляется измученная улыбка.

– Что смешного? – спрашивает брат, и в его голосе слышится легкое раздражение.

Как далеко завело его увлечение дикой магией? Пять лет он утопал в ней. Осталась ли в нем хоть частичка того, кто он на самом деле?

Я не буду с ним разговаривать. Мне нечего сказать. Ничего, что не уничтожило бы меня, а я не могу просто исчезнуть, не сейчас.

Но…

Лизель.

Ее здесь нет.

Осмелюсь ли я спросить? Дам ли ему понять, что у него все еще есть козырь против меня?

Мои глаза находят его, и я ощущаю, как наворачиваются слезы, чувства притупляются из-за того, насколько невыносима эта ситуация.

Мой брат убил наш ковен. Он сжег нашу мать.

«Из-за меня».

«Потому что я помогла ему».

«Потому что не знала, кем он стал».

– Где она? – шепчу я. – Что ты сделал с Лизель?

Выражение его лица не меняется. Но что-то в его глазах, пустота в этих бледно-голубых глубинах, заставляет мою грудь сжаться.

Я была поглощена подготовкой к побегу из тюрьмы. Подавляла свой страх за Лизель, действуя в неведении, но теперь вижу, как на лице моего брата отражается сотня возможностей.

Он мог сделать с ней все что угодно.

Он провел годы в Бирэсборне, изучая целительство – как сращивать раны, как успокаивать боль. Но его всегда больше интересовала причина, верно? Он спрашивал маму, сколько крови может потерять человек, прежде чем умрет. Интересовался, какие органы необходимы, какие можно удалить. Вопросы, которые в то время казались частью его учебы, но сейчас ужасают, так что мой желудок будто наполняется свинцом.

Я знаю – знаю, – что Лизель жива. И вдруг понимаю, что это наихудший из возможных исходов для нее.

Дитер с улыбкой, обнажая зубы, делает шаг назад. Я, пошатываясь, ступаю за ним, прижимаю руку к груди, пытаясь собрать разбитое сердце воедино, но ничего не получается…

– Отличная работа, – повторяет он. Его жестокая улыбка предназначена для Отто. – Ты заслужил честь, которая будет оказана тебе завтра.

Честь? Я не могу дышать, каждый вздох слишком короткий, желудок сводит спазмом, легкие горят.

Отто склоняет голову перед Дитером. Он смотрит на меня и рискует нашими жизнями, когда его взгляд смягчается, становится умоляющим.

Я вспоминаю, как Отто обнимал меня.

Его дыхание у моего уха как защита, когда он обнимал меня в своей крепости.

Я с трудом выдыхаю. Вдох, пауза, выдох. Еще раз.

– Ваша сестра, сэр? – спрашивает Отто. Когда он снова смотрит на Дитера, его лицо становится суровым.

Мой брат ослепляет своей улыбкой.

– Именно так. Ты думал, что ты единственный охотник, которому не посчастливилось найти предателя в семье? – Дитер по-дружески хлопает Отто по плечу, но я вижу, как тот на мгновение кривит губы. – Твоя сестра тоже предстанет перед судом, капитан, как только мы ее найдем. И не переживай – мы ее найдем. – Дитер бросает на меня взгляд, и я понимаю, что эти слова должны вселить в меня страх. Он знает о способностях Лизель. – А пока порадуемся, что наша великая епархия скоро очистится от еще одной ведьмы.

– Слава богу, – произносит Отто нараспев.

– Воистину, слава богу, – подхватывает Дитер, и это звучит настолько фальшиво, что я удивляюсь, как он заставил всех поверить в то, что следует этой вере, что посвящает себя католическому богу.

В его глазах светится детское озорство, которое граничит с безумием и жадностью.

Дитер бросает мне последнюю улыбку. Я стою, окаменев.

– Скоро увидимся, Фрицихен, – воркует он. – Мы разведем для тебя хороший костер. И посмотрим, закричишь ли ты, когда я поставлю на тебе клеймо, – мама не закричала. Но ты ведь это знаешь, не так ли?

Я знаю. К горлу подкатывает желчь, и я борюсь с собой, чтобы не дотронуться до места между грудей, где он заклеймил маму, где он заклеймит и меня.

Только он этого не сделает. Я сбегу прежде, чем у него появится шанс.

Дитер уходит, беря Отто за руку и увлекая за собой.

Ужас охватывает меня, приковывая к месту при виде того, как мой брат удерживает Отто. Но он провел рядом с Дитером много лет. Он знает, какой мой брат коварный, какой ненормальный. Я должна верить, что Отто способен переиграть его и что план сработает.

Но Отто неизвестно, что мой брат умеет колдовать. Что Дитер черпает свою силу из дикой магии. Что глава хэксэн-егерей – это та самая сила, которую они выкорчевывают и сжигают.

«Я ему не сказала. Я поступила с ним так же, как мама поступила со мной, я позволила ему уйти, ни о чем не догадываясь». «Что я наделала?»

Чья-то рука касается моего локтя.

– Fräulein[34]?

Рядом со мной стоит сморщенный старик, на голову ниже меня, и его обвисшая кожа испещрена пигментными пятнами и шрамами от оспы. Его рот растягивается в улыбке, обнажая промежутки между зубами.

– Проходи, – говорит он. – Садись. Мы найдем тебе место.

Он машет рукой, но люди уже двигаются, освобождая мне пространство на грязном полу, будто я желанный гость в их доме.

От этого по моим щекам начинают течь слезы. Я прижимаю ладонь к глазам, пытаясь вспомнить, как Отто обнимал меня, рассказывал, как дышать.

Жалеет ли он, что помог мне, теперь, когда узнал, какую информацию я от него скрывала? Ненавидит ли он меня так же сильно, как я ненавижу себя?

– Ну же, Fräulein, – уговаривает старик. – Не все так мрачно. Мы невиновны, не так ли? Невиновность восторжествует.

«Ты позволишь ей восторжествовать? – вопрошает голос. – Или продолжишь игнорировать все то, что я могу для тебя сделать?»

«Остановись, – говорю я голосу. – Оставь меня в покое».

Я видела, что сделала с моим братом дикая магия.

Ничто, ничто не заставит меня пойти по его пути.

«Оставь меня в покое, – повторяю снова, только на этот раз с болью в сердце, с горем, которое стремится сломить меня. – Оставь».

Есть работа, которую нужно сделать.

Я заставляю себя открыть глаза, слезы все еще текут по щекам. Возможно, я подвела Отто, не рассказав ему всех своих секретов, но не подведу этих людей, у меня есть лишь один шанс остановить ужас, который творит мой брат.

У решетки нет хэксэн-егерей, теперь, когда меня надежно заперли, все они вернулись на свои посты вокруг базилики.

Я перевожу взгляд на старика, внезапно воодушевившись, и беспокойство на его лице сменяется удивлением.

– Вы правы, – говорю я. – Не все так мрачно. Только не теперь, когда с вами я.

20. Отто

Мне не нужно спрашивать, куда ведет меня Дитер, мы направляемся к Порта-Нигра. Он шагает молча, но ощущение такое, будто он разговаривает сам с собой. Он улыбается, запрокидывая голову, и из его горла вырывается смешок, прежде чем он отвлекается, пересчитывая пальцы правой руки, а затем левой. Он наклоняет голову и кивает, словно соглашаясь с чем-то, затем идет вперед, задавая такой быстрый темп, что мне приходится бежать, чтобы не отстать, и мой черный плащ развевается за спиной.

Все это было бы странно, если бы я не наблюдал подобное поведение уже много раз. Дитер Кирх часто так сосредотачивается на чем-то, что мир вокруг него будто исчезает. Наверное, легко ходить по городу так, словно только твои мысли имеют значение, когда все вокруг уступают дорогу, а толпа расступается перед тобой, как Красное море.

Он останавливается на ступенях, ведущих к Порта-Нигра, и его бледно-голубые глаза наконец фокусируются на мне.

– Ты это заслужил, – говорит он, снова кивая, будто соглашаясь с самим собой. Решение принято, и я признан достойным.

– Спасибо, коммандант. – Я не спрашиваю, что именно заслужил, – любой вопрос Дитеру может лишить меня награды, какой бы она ни была.

«Награды за поимку его сестры», – думаю я, и желчь подступает к горлу, когда я поднимаюсь по ступенькам вслед за коммандантом. Все, что я узнал за короткое время знакомства с Фрици, показало мне ее силу, стойкость и доброту. Как возможно, что Дитер Кирх из той же семьи, что и Фрици? Я стараюсь не думать об этом. Мой отец задался бы тем же вопросом относительно меня: как я могу быть его сыном, если мыслю и поступаю как его полная противоположность?

Ответ прост.

Мы выбираем, кем хотим быть, а не рождаемся с этим. И хотя окружающие люди и места могут влиять на нашу жизнь, нашу судьбу определяют решения, которые мы принимаем.

Дитер придерживает для меня дверь, когда я захожу в Порта-Нигра, на первый этаж церкви. Колокола начинают звонить, объявляя Третий час.[35] Внутри много людей, ждущих, пока священник готовится к литургии, все отрываются от утренних дел, чтобы прочитать псалмы и молитвы. Мы с Дитером движемся вдоль задней части церкви, огибая притвор. Никто не поднимает на нас глаз, люди привыкли, что хэксэн-егери заходят в церковь и поднимаются по лестнице в служебные помещения наверху. Но что важнее, собравшиеся сосредоточены на молитве покаяния. Может, Рождественская месса и посвящена празднованию рождения Христа, но Адвент – это время размышлений, мыслей о конце – не только о конце года, но и о конце жизни, конце всех эпох.

Адвент – время тьмы перед рассветом. Оно длится четыре недели перед Рождеством. Это месяц покоя, прежде чем мы сможем отпраздновать день радости.

– Nunc, Sancte, nobis, Spiritus, – нараспев тянет священник, когда мы с Дитером поднимаемся по ступеням южного трансепта. Я замираю наверху, когда гимн заканчивается. Дитер шагает по коридору впереди меня. Несмотря на годы практики, мне еще нужно поработать над тем, как скрывать эмоции. Мои руки дрожат, сердце бешено колотится. Мне нельзя выдать себя, только не комманданту, но… Не уверен, как долго смогу носить эту маску. Сейчас, когда Фрици за решеткой.

Сейчас, когда все, чего хочу, – это убить Дитера за все страдания, которые он причинил миру и Фрици.

Я прикусываю язык так, что чувствую привкус крови и сосредотачиваюсь на боли. Внизу священник переходит с латыни на немецкий.

– Это время мира, – говорит он об установлении, которое известно всем нам. Согласно указу папы римского в это время года запрещено насилие. – И мы должны поблагодарить архиепископа за то, что он несет нам мир через сожжение злых ведьм, наводнивших город.

Среди собравшихся в нефе раздается благодарный согласный шепот. Со своего места на верхней ступеньке лестницы я пристально смотрю на верующих.

Пожилая женщина в глубине зала вызывающе глядит на священника, плотно сжав губы. Молодая пара отворачивается. Мужчина, весь в грязи и саже – должно быть, он зашел в церковь в перерыве между работой, – его голова опущена, челюсти сжаты.

Еще есть надежда на истинный мир. Эта мысль придает мне сил идти дальше.

Я позволяю двери захлопнуться за моей спиной и поднимаюсь на второй этаж Порта-Нигра, в штаб-квартиру хэксэн-егерей.

– Идем, – приказывает коммандант Кирх, раздражаясь моим промедлением. Дитер ведет меня в свой кабинет, и я бросаю взгляд на каморку, в которой был заперт Бертрам. Бертрам сказал, что его освободили от наказания, но я подозреваю, что причина не столько в том, что Дитер простил его, сколько в том, что коммандант нашел другого, кого можно было бы поместить в крошечную камеру пыток. Интересно, кого из охотников постигла несчастная участь?

Дитер непринужденно садится за стол, кладет длинные руки на подлокотники стула.

– Тебе не кажется, что есть некая ирония в том, что ты отправился за своей сестрой, а вместо этого привел мне мою?

Я молча киваю.

– Полагаю, ты понимаешь, что моя сестра является ведьмой куда более ценной для сожжения, не так ли? – спрашивает Дитер небрежно. Его голос звучит расслабленно, будто мы обсуждаем варианты ужина.

Не уверен, что следует ответить. Мы уже обсудили то, что Фрици настоящая ведьма, но это было прежде, чем я узнал, что она сестра Дитера. Теперь мне приходится быть особенно осторожным в выражениях, чтобы не показалось, будто я указываю на то, что с кровью Дитера что-то не так.

«Ее мать – его мать – тоже была ведьмой, – думаю я. – Дело и правда в крови. Но не в нем?..»

Не потому ли он так сильно ненавидит ведьм, что у него по праву рождения должна быть сила, но ему не досталось магии? Такая ярость, как у него, должна быть чем-то подпитана, и зависть – причина не хуже любой другой.

– Охотники часто сравнивают тебя с твоим отцом, – продолжает Дитер. Он взмахивает рукой, предлагая мне сесть. – Но я заметил, что ты никогда этого не делаешь. Ты редко его упоминаешь.

Я присаживаюсь на краешек стула, мои нервы на пределе.

– Да, – соглашаюсь я.

– Я не помню своего отца. Почти не помню отца Фрици. Мать растила нас одна. – Дитер берет ножик и начинает вычищать им грязь из-под ногтей. Он поднимает взгляд на меня. – Я убил ее. Свою мать. Я смотрел, как она горит. Я не отступил даже после того, как пламя обуглило ее кожу и сожгло волосы. Я наблюдал за каждой секундой ее мучений.

Моя кровь превращается в ледяную воду, но я не двигаюсь. Голос Дитера спокойный, обыденный.

– Вонь стояла… – Он вздрагивает, будто это было самое худшее, тот запах. – Но знаешь, это было и захватывающе. Ты удивишься, узнав, насколько стойким может быть человеческое тело. Как долго оно может гореть.

– Бог создал нас по своему образу и подобию, – глухо произношу я.

– У меня на душе становится легче, – продолжает Дитер, – от осознания, что ты готов сделать то же со своей сестрой. – Нож в его руке застывает, острие вонзается ему под ноготь так, что меня передергивает. Его глаза горят нетерпением, когда он смотрит на меня. – Ты бы сделал это, не так ли? – спрашивает он, и в его словах звучит маниакальная ярость, а голос повышается. – Ты бы наблюдал, как горит Хильда Эрнст. Ты бы слушал ее крики и не отвернулся. А после ты бы срезал ее хрустящий труп со столба, да?

Из-под ногтя Дитера показывается крошечная капелька крови.

– Да, – шепчу я, наблюдая, как кровь окрашивает кутикулу ногтя в красный цвет.

– Я знал, что ты подходишь для этой работы! – радостно восклицает он. Он приподнимает нож, вонзает лезвие в стол и протыкает пергамент с печатью архиепископа. – Завтра утром ты разожжешь костры, а после сможешь помочь мне кое с чем еще.

– Коммандант? – не понимаю я.

Дитер встает и подходит к крошечной каморке, отпирая ее. Он одаривает меня застенчивой улыбкой, словно делится со мной кусочком украденного торта. Пинает ботинком дверь, открывая чулан и показывая того, кто заперт внутри.

Я замираю. Не уверен, что смогу хоть что-то сказать, потому что отвращение ослепляет меня.

Девочка, находящаяся в камере, достаточно мала, чтобы сесть на пол, подтянув колени к подбородку, на ее бледной коже видны порезы и царапины, которые она получила, пытаясь устроиться в тесном пространстве. Ее щеки ввалились, кожа приобрела землистый оттенок – ей отказывали в солнечном свете, в еде. Она болезненно моргает, пытаясь приспособить зрение, привыкшее к кромешной тьме внутри чулана. Закрывает лицо руками, и я вижу, что в тщетных попытках выбраться из каменного плена она ободрала ногти до крови.

Дитер садится на корточки перед ребенком, покачиваясь на пятках. Он пробует ущипнуть ее за щеку, и девочка рычит, пытаясь укусить его за руку, но он слишком проворен и просто посмеивается над ней.

– Ее тоже завтра будут сжигать? – спрашиваю я глухо.

При звуке моего голоса она поворачивается ко мне. Ее взгляд полон ярости, чистой, неподдельной ненависти. Ей не больше десяти, но не сомневаюсь, что она убила бы меня, если бы могла.

– Лизель? О нет, – отвечает Дитер. – Нет, на нее у меня другие планы.

Я хмурюсь, гадая, какой силой обладает эта маленькая девочка. Она, должно быть, способна на что-то, чего не может Фрици, иначе зачем Дитеру оставлять ее здесь, а не сжигать вместе с остальными?

Дитер не замечает моего оцепенения.

– Да, для Лизель кое-что другое. – Он поворачивается ко мне. – И ты поможешь. – В его последней фразе скрыт приказ. Его голос из веселого становится бесстрастным, уверенно заявляя, что я помогу осуществить его план, хочу я того или нет. А затем Дитер начинает хохотать, так что и я, и девочка вздрагиваем. – Огонь для Лизель? О нет, нет, нет. – Он пристально смотрит на нее, его голос становится злобным. – Никакого огня для тебя, Лизель. Никакого. Огня. Для. Тебя.

С этими словами он захлопывает дверцу каморки. Я слышу вскрик девочки и надеюсь, что резко захлопнутая дверь не причинила ей еще больше боли.

Дитер поворачивается, встречаясь со мной взглядом, и жуткий бледно-голубой цвет его глаз пронзает меня насквозь. Я в панике. Это Лизель, кузина Фрици – настоящая ведьма, которую Фрици надеялась спасти. И она у Дитера. Но не с другими заключенными.

Даже если мой план завтра сработает и Фрици сможет освободить всех, Лизель останется пленницей Дитера, запертой в камере над церковью в штаб-квартире хэксэн-егерей. До нее не добраться. Она обречена на что-то более страшное, чем костер.

21. Фрици

Тихое бормотание раздается вокруг, когда я присаживаюсь на корточки на грязном полу. Все стараются говорить так, чтобы слышали только соседи, украдкой бросая на дверь камеры взгляды, которые становятся все смелее.

Заключенные заучивают маршруты, по которым им предстоит пройти.

Две группы, на которые я их разделила.

Я слышу шепот…

«Колокол, середина утра».

«Мы идем налево, еще раз налево, потом направо, вверх по лестнице».

«В этой одежде? Мы выглядим как заключенные, нас наверняка заметят».

«Нет, там мы найдем вещи, все будет в порядке».

…и еще больше погружаюсь в себя, уставившись на свои колени, чувствуя невероятную усталость, когда заходящее солнце освещает оранжевым маревом высокое зарешеченное окно.

В сумочке с зельями, висящей у меня на поясе, осталось всего три пузырька, два защитных и один лечебный, который я храню для Лизель. Для времени, когда я найду ее. Остальные я раздала, осторожно назвав их целебными настойками. Вернее, Йохен, старик, который первым заговорил со мной, раздал их – ведь я сестра комманданта. Люди готовы поверить, что весь этот треклятый этаж обрушится согласно плану одного хэксэн-егеря, но их глаза округляются от ужаса при мысли, что сестра комманданта тайно пронесла что-то, что поможет их вылечить. Они не верили мне, пока Йохен не выпил пузырек и не встал во весь рост впервые за несколько месяцев, как он заявил.

Несколько человек серьезно ранены, жалкие повязки прикрывают глубокие порезы, из которых сочится гной. Другие кашляют в тряпки, запятнанные кровью. Женщина с ребенком, у которого усталое и позеленевшее личико, прижимает малыша к груди и осторожно потягивает зелье, которое мне удалось приготовить. Заключенные думают, что мои снадобья – простые целебные настойки.

Все, что я могу делать теперь, выполнив на сегодня свою миссию, это сидеть, снова и снова прокручивая в голове мысли о том, что Дитер делает с моей кузиной.

Он ушел, когда Лизель была маленькой, но даже тогда она была очень сильной ведьмой. Мама и другие старейшины рано взяли ее под свою опеку, обучая сложным заклинаниям и подготавливая к великой судьбе, которую уготовила для нее богиня-старуха Абноба – какой бы та судьба ни была.

Я вздрагиваю.

Какой бы та судьба ни была.

Это Лизель помогла мне найти Дитера.

Лизель сидела на корточках над тлеющими углями в моем доме и держала руки так близко от огня, как никто другой не посмел бы, сосредоточенно хмуря лоб и плотно сжимая маленькие губки.

– Он… близко, – удивленно произнесла она. – В Трире. Там большое темное здание. Я вижу его… в кабинете? Он важный человек.

– Он жив? – ахнула я. Жив – и достаточно близко, чтобы письмо дошло до него через несколько дней. Я могла бы написать на послании его имя и отправить в Трир, надеясь, что, если он действительно так важен, письмо дойдет до него.

Лизель кивнула. Затем она вздрогнула, отдернула руки и уставилась на ладони с мрачным удивлением и настороженностью.

– Что-то не так, Фрици, – прошептала она. – Может быть, с ним. Я не знаю.

– Все в порядке, мы поможем ему, что бы это ни было. – Я обняла ее и поцеловала в макушку. – Спасибо, кузина.

Она заерзала.

– Перестань, мама только что заплела мне волосы! Ты все испортишь…

– Danke, danke! – Я обняла ее крепче и покрыла поцелуями ее щеки. – Kindchen, schnucki…[36]

– Прекрати! Фридерика! – Она обмякла так, чтобы выскользнуть из моих объятий, и отползла от меня. – Триединая, ты хуже всех. Мы уже не дети.

– О да. Тебе десять, и ты уже взрослая девушка, да?

Она пригладила волосы, проверяя, что я ничего не испортила.

– Конечно.

– Значит, тебе будет неинтересно, скажем, залезть в кладовку со сладостями, которые моя мама принесла мне на день рождения?

Лизель замолчала, положив руки на свои косы и сжав губы в тонкую линию.

– Ну, – сказала она. – Девушки тоже любят сладкое.

Что от нее нужно Дитеру?

Он хочет, чтобы она что-то нашла? Или это как-то связано с дикой магией, а может, с другими ковенами? Дикой магии нужно зло, она питается им. Неужели Дитеру не достаточно зла, которое творят хэксэн-егери?

Что Лизель может для него сделать?

Она будет бороться с ним. Будет бороться изо всех сил, которые у нее есть, и огонь, что ей подчиняется, огонь в ее душе, поможет, но я сжимаюсь от страха, понимая, что Дитер сломает ее. В его глазах нет ни здравомыслия, ни любви, ни сочувствия.

Он сломает ее.

И будет наслаждаться процессом.

Я пытаюсь свернуться калачиком на влажном полу, подложив под голову ладони и игнорируя вонь того, что размазалось на камнях. Мои глаза закрываются, дыхание выравнивается, но я не могу заснуть.

Все эти люди завтра сбегут, Отто позаботится об этом. Я знаю, что обещала ему помочь найти Хильду, но я не покину город без кузины.

«Вы умрете, – говорит голос. – Вы оба. Без меня».

Я зажмуриваю глаза.

И напеваю себе под нос.

Ту колыбельную. Ту, которую пел мне Отто.

«Сколько звезд зажигается в небе?»

«Считай, когда мы будем пролетать…»

Наступает утро, унылое серое небо предвещает снегопад, в воздухе витает холодная дымка, когда осужденные начинают просыпаться. Кашель и озноб сотрясают тела, и я не могу сказать, от чего люди дрожат: от низкой температуры или от страха. В любом случае я встаю задолго до утреннего колокола, и мое тело напрягается, пока я стою, замерев на одном месте.

Йохен стоит рядом со мной, хотя уверена, у него болят ноги. Он ободряюще кивает мне.

Еще слишком рано, но кто-то уже начинает отходить к дальней стене, подальше от будущего взрыва.

– Не привлекайте внимания, – шиплю я.

Йохен повторяет предостережение, и его слушаются, несколько человек возвращаются, неуверенно переступая по месту будущего разлома.

Три хэксэн-егеря проходят мимо двери камеры.

Еще двое. Молча смотрят на нас, затем уходят.

Позже приходят еще шесть охотников. Они издеваются и бьют по решетке.

– Эй вы, отбросы, готовы встретить свою судьбу сегодня? Сам Бог улыбается, глядя на очищение мира от зла!

Заключенные, стоящие ближе всех к двери, вздрагивают, но никак не реагируют. Если охотники и замечают, что их молчание вызвано напряженной сосредоточенностью, они ничего не говорят, идут дальше, и их смех эхом отражается от каменных стен.

Мое сердце ноет от холода и тревоги, каждый удар отсчитывает секунды, и мне ничего не остается, как ждать.

Вот-вот рассвет, пробьет первый колокол. Вот-вот…

Церкви по всему Триру, кажется, делают общий вдох, а затем по городу разносится какофония рассветных колоколов.

Они не зазвонят снова до середины утра.

Я отсчитываю время, минута за минутой, покачиваясь туда-сюда на онемевших ногах.

22. Отто

В ночь перед сожжением я даже не пытаюсь заснуть. Представляя, как Фрици спит на сыром и грязном полу тюрьмы. А ее кузина заперта в тесной камере, куда не проникает и проблеск лунного света, где нет возможности потянуться или облегчиться. И моя сестра неизвестно где, недосягаема, и, возможно, напугана и одинока.

Я провожу ночь в кабинете, работая. Знаю, что к концу завтрашнего дня перестану быть хэксэн-егерем. Я либо добьюсь успеха и покину город, либо буду мертв, убит людьми, которые считали меня товарищем. Поэтому я использую оставшееся время на то, чтобы сделать последний подарок охотникам на ведьм: создаю хаос в бумагах. Было бы проще все сжечь, но вместо этого я не сплю, кропотливо изменяя каждую карту, которую помогал создавать, чтобы убедиться, что самые надежные и быстрые маршруты больше не будут найдены. Я изменяю данные о платежах, чтобы распорядители денег архиепископа и палача направляли средства не по назначению, и делаю все возможное, чтобы лишить их состояния и помочь при этом беднейшим. Пишу записки патрулям охотников и пограничным стражникам, разбросанным по деревням, давая дурацкие поручения, и отправляю все послания еще до рассвета.

Я ограничен в своих возможностях. Но делаю все, что в моих силах. Сжигаю мосты и перехожу границы, на что не решался раньше, когда не мог рисковать, опасаясь, что меня поймают и я потеряю тот шанс, который у меня есть, чтобы что-то изменить. В перерывах между росчерками пера я снова и снова прокручиваю план в голове.

Когда колокола возвещают начало дня, я зажигаю свечу. Нельзя опаздывать на собственное преступление, напоминаю себе. Важно сделать все в свое время – нельзя уходить слишком рано, так как коммандант Кирх может заметить мое отсутствие, но и нельзя тянуть, прежде чем отправляться в туннели, чтобы поджечь фитиль, идущий к пороху.

Моя работа движется в бешеном темпе, но когда спустя несколько часов свеча догорает, я понимаю.

Пора.

Я открываю дверь и с удивлением вижу, что вокруг никого нет. Конечно, некоторые хэксэн-егери работают над возведением костров, а кто-то охраняет заключенных, но подозреваю, большинство находится в соборе, наслаждаясь обществом архиепископа, который одаривает их похвалами и милостями. Я присутствовал только на одном таком утреннем благословении, и от его хвалы и молитв меня затошнило. Но по крайней мере, большинство охотников решили отправиться в собор пораньше. Пусть и остаются там до Шестого часа[37], думая, что у них есть время, пока солнце не достигнет зенита, когда им нужно будет выводить пленников. Чем больше людей в соборе, тем меньше охраняют тюрьму в базилике.

Это значительно облегчит побег.

Я поднимаюсь по лестнице, но останавливаюсь. Бросаю взгляд через холл на кабинет комманданта, дверь которого плотно закрыта.

А что, если?..

Что, если я просто войду в кабинет комманданта Кирха и освобожу кузину Фрици, Лизель? Я смотрю на дверь. Сейчас я здесь один. Никто не заподозрит меня в подобном преступлении. Я мог бы забрать девочку, спуститься в туннели, а затем все взорвать и освободить заключенных. Коммандант даже не заметит, что его особая пленница исчезла, пока не станет слишком поздно. Всю ночь по коридору ходили патрули, за моей дверью слышались их разговоры, но теперь – я один. Свидетелей нет.

Не давая себе времени передумать, я пересекаю коридор и протягиваю руку к железному дверному кольцу. Но прежде чем успеваю взяться за него, дверь распахивается.

Я отскакиваю назад, и Дитер смотрит на меня изумленно.

– Эрнст? – говорит он, закрывая за собой дверь. – Что ты здесь делал?

– Я почувствовал запах дыма, – вру я. Мой голос даже не дрожит. – Подумал, что вы оставили горящую свечу, которая могла опрокинуться…

– Все хорошо, – добродушно говорит Дитер, будто он не держит ребенка в камере пыток. Затем его лицо вытягивается, и он наклоняется ближе ко мне, касаясь большим пальцем чувствительной кожи у меня под глазом. Его прикосновение пропитано лаской. – Ты не спал всю ночь, – замечает он. – У тебя круги под глазами. И ты не пошел с остальными в собор, чтобы отпраздновать нашу величайшую чистку.

– Многое еще нужно сделать, – говорю я. Мои слова звучат как сдавленный шепот.

– И у нас мало времени, чтобы все сделать, – соглашается Дитер. – Но ты заслужил эту честь, капитан, и я позабочусь, чтобы ты насладился сегодняшним днем.

Он не дает мне возможности отказаться и идет к лестнице, ожидая, что я последую за ним. «Черт». Я оглядываюсь на дверь… «Жди меня», – думаю я, хотя понимаю, что Лизель не может слышать моих мыслей, не может знать о моей молчаливой клятве вернуться за ней. Я плетусь за коммандантом, считая минуты и подумывая о том, чтобы столкнуть Дитера с лестницы, но его отсутствие вызовет лишнее внимание и шумиху. Это разрушит мой план.

Хотя мысль заманчивая.

Священник молится у алтаря в церкви, построенной под штаб-квартирой хэксэн-егерей. Он поднимается на ноги, услышав наши шаги по ступенькам. Дитер жестом подзывает его к себе.

– Пожалуйста, благословите нас, святой отец, – говорит Дитер, склоняя голову.

Я делаю то же, когда священник произносит личное благословение, восхваляя наше святое дело и осеняя Дитера крестом.

Священник поворачивается ко мне, повторяя благословение. Когда он осеняет меня крестным знамением, я поднимаю глаза.

Я встречаюсь с ним взглядом.

Стискиваю зубы и, хотя молчу, не могу скрыть отвращения на своем лице.

Бог не имеет никакого отношения к делам хэксэн-егерей, которых благословляет этот человек.

Голос священника дрожит под моим пристальным взглядом. Краем глаза я замечаю, что Дитер поворачивается ко мне, и быстро опускаю голову, придавая своему лицу выражение блаженного раболепства.

– Да пребудет с вами Бог, – говорит священник на немецком, а не на латыни.

«Если Он со мной, то Он против вас», – думаю я.

– А теперь перейдем к делу, – говорит коммандант. Он поворачивается к двери, ведущей из церкви, ожидая, что я последую за ним. Я подчиняюсь, хотя все, чего хочу, – это побежать в туннели. Дитер замирает, прежде чем открыть дверь. – Ты ничего не хочешь мне сказать, прежде чем мы продолжим? – мягко спрашивает он.

Его странные светлые глаза внимательно смотрят на меня, они холоднее, чем это декабрьское утро. В груди у меня зарождается паника – неужели он разгадал мой план? Он хочет, чтобы я покаялся.

– Ты будешь разжигать пламя самого большого костра в истории Трира, – подсказывает Дитер.

– Спасибо?

На его лице появляется улыбка.

– Не за что, – говорит он, довольный тем, что я благодарен за оказанную мне честь. Он распахивает дверь и жестом приглашает следовать за ним.

В Трире прошло много сожжений, но я никогда не видел, чтобы здесь было столько столбов. Они начинаются у Порта-Нигра, тянутся по улице, названной в честь святого Симеона, огибают рынок и поворачивают к архиепископскому собору. Установили около сотни столбов, под каждым сложили сено, чтобы разжечь пламя.

– Это умно, тебе не кажется? – спрашивает Дитер. Прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, он продолжает: – Видишь ли, тебе не придется разжигать каждый костер. – Он указывает на то, как сухая солома соединяет один костер с другим. Когда я подожгу один, огонь перекинется на следующий, и так по цепочке, если не будет ветра или снега, в конце концов разгорятся все.

– Представляю последнего человека, – не могу не заметить я. Тот, кто будет привязан к последнему столбу, дольше всех будет слышать крики горящих, будет видеть клубы черного дыма, чувствовать запах сжигаемой плоти, все это время ожидая неизбежной участи.

– О да, – с энтузиазмом говорит Дитер. – Это будет Фрици.

Я впиваюсь ногтями в ладонь, сосредотачиваясь на боли, сохраняя на лице непроницаемое выражение. Дитер указывает вдаль.

– Сожжение, конечно, начнется у собора.

Архиепископ получает место в первом ряду, чтобы насладиться зрелищем террора, которым он управляет.

– И тогда закончится здесь. – Дитер с нежностью улыбается столбу, установленному у подножия лестницы Порта-Нигра, будто видит Фрици, привязанной к нему. – А теперь в собор. Знаю, у тебя была долгая ночь, друг, но уверен, архиепископ хотел бы увидеться с тобой, прежде чем ты приступишь к своим обязанностям.

От этих слов меня охватывает паника. Я слишком долго просидел в кабинете, намереваясь отправиться в туннели. Болтовня Дитера и бесполезное благословение священника лишили меня драгоценного времени. А если Дитер потащит меня в собор…

– Коммандант, извините, но сначала я должен поговорить со священником.

Дитер переминается с ноги на ногу, и я вижу, как сомнения отражаются на его лице.

– Мне надо вернуться, – заявляю я. Приоткрываю дверь, и священник поднимает на меня глаза, отрываясь от молитв, удивленный, что мы еще не ушли. – Мне нужно исповедаться. Это слишком большая честь, я не могу разжигать костры, имея на душе хоть какой-то грех.

– Капитан Эрнст, – сухо произносит Дитер, – вам не кажется, что архиепископ с таким же успехом может выслушать вашу исповедь?

«Проклятье».

Я беспомощно смотрю на него, не в силах придумать искусную ложь, чтобы выпутаться из этого.

Но вдруг Дитер пожимает плечами.

– Делай что хочешь, – говорит он так, словно ему наплевать. – Просто будь в соборе за час до начала.

– Обязательно, – вру я.

Он уходит. Я поворачиваюсь и возвращаюсь в церковь.

– Ты хочешь исповедаться, сын мой? – спрашивает священник.

– Нет, – отвечаю я, не глядя на него.

* * *

Я направляюсь к лестнице, спускаясь все ниже в глубины водопроводной системы под улицами города. Я спешу к первому повороту в туннели. Но не успеваю пройти и половины пути до базилики, когда начинают звонить утренние колокола, звук превращается в какофонию, слышимую даже под землей. Я мчусь, разбрызгивая воду и ругаясь, но знаю, что…

Я не успею вовремя.

23. Фрици

Я хватаю Йохена за руку.

Он напрягается, когда сто утренних колоколов перекликаются по всему городу, заставляя все голоса в тюрьме стихнуть. Заключенные отошли от левого края камеры. Все собрались вместе, все – одно целое, затаив дыхание, в страхе и надежде. Колокола умолкают.

Повисает густая и удушающая тишина, и я облизываю пересохшие губы.

Пол все еще цел.

Нет.

У меня щемит в груди. Нет, нет – Дитер разгадал наш план. Он схватил Отто, он держит его там же, где Лизель, и убьет их обоих…

– Успокойся, – шепчет Йохен. – Успокойся, Fräulein…

Я дрожу, потому что его глаза смотрят на меня с растущим недоверием. В камеру вошла девушка, сестра комманданта, и солгала, не так ли? Она заставила всех поверить в спасение, но спасения не будет, смерти не избежать.

Несколько обвинительных взглядов устремляются на меня. Этим людям больше нечего терять, а я дала им ложную надежду.

Сколько минут прошло с тех пор, как перестали звонить колокола? Пять? Десять?

В коридоре раздаются шаги, грубый смех, голоса.

– Начинайте надевать на них кандалы, – приказывает хэксэн-егерь. Он подходит, гремя ключами, остальные следуют за ним. – Пора забирать этих…

Пол разлетается от взрывной волны.

Поднимается крик, люди теснятся в поисках безопасного места, спасаясь от осколков камней и удушающей пыли.

У меня звенит в ушах, глаза застилает дым, но я без колебаний врываюсь в толпу заключенных.

– УХОДИТЕ! – кричу я, мой голос срывается от страха, и люди в панике повинуются.

Толпа расступается, и я смутно различаю фигуры, стоящие у дыры в полу, ведущей вниз, в чернильную тьму.

Я поворачиваюсь к Йохену, пыль тонким слоем покрывает его кожу. Он опирается на меня, и мы вдвоем начинаем спускаться по камням, некоторые угрожающе дрожат под нашим весом.

Снаружи камеры раздаются громкие голоса. Я могла бы принять одно из защитных зелий и встать стеной между заключенными и хэксэн-егерями в надежде, что моя магия так же непредсказуема, как в доме-крепости Отто или когда я защищала его сестру. Но ничто не поможет нам лучше, чем туман из каменной пыли, застилающий базилику. Охранники не видят дыры в полу, и заключенные сбегают. Они не знают, что происходит, знают только, что что-то взорвалось.

Мы с Йохеном спускаемся вниз, пошатываясь. Чувствую, как острый камень впивается мне в голень, но продолжаю двигаться дальше, крепко держась за старика, когда мы оставляем позади холодную камеру базилики и погружаемся во тьму акведука.

Вода брызгает во все стороны из-под ног бегущих. Всех окутывает страх, заставляющий сосредоточиться, никто не плачет, не кричит, слышно только учащенное дыхание.

– Уходите, – говорю я Йохену, стирая пыль с лица, чувствуя ее горький привкус на губах. – Уходите, мне нужно отправиться в другое место.

– Danke, Fräulein Hexe, – произносит он, и, прежде чем я успеваю понять, что он знает, кто я такая, кто я на самом деле… он уходит, хлюпая по воде и спотыкаясь, пока удаляется по туннелю.

Люди все еще спускаются вниз по обломкам, и теперь я слышу крики охотников наверху.

– Стоять! Ни с места! Ведьмы убегают…

Я вздрагиваю, обхватываю себя руками и поворачиваю в боковой туннель.

Планировалось, что Отто подожжет фитиль, а затем убежит. Сейчас он должен ждать меня на оговоренном месте встречи. Маршруты, которые он заставил меня запомнить, выведут людей из города, но перекресток, где мы должны найти друг друга, – единственный путь, ведущий к Порта-Нигра. Рискованно, но иначе нам не отыскать друг друга в хаосе среди людей, бегущих по туннелям.

Что он скажет, когда я заявлю, что не уйду?

Я обещала помочь ему найти сестру. Но никто не сможет справиться с этим лучше, чем Лизель. Он должен это понять.

«Он все еще не знает, кто Дитер на самом деле, не так ли?» – шепчет голос.

Я качаю головой, сбитая с толку в темноте, в ушах все еще звенит, а грудь сдавливает от беспокойства. Не сейчас. Надо добраться до Отто. Если он не останется, чтобы помочь, я сама найду Лизель.

Я поворачиваюсь в темноте, нащупываю стену и держусь за нее. Я стою лицом… на восток? Наверное? Сложно сориентироваться. Впереди должна быть дорога на Порта-Нигра, затем два поворота налево, направо, еще раз налево…

Я делаю шаг вперед.

«Разворачивайся! – кричит голос. – Разворачивайся, Фрици!»

Я замираю, похолодев.

Он никогда… не кричал раньше. Он кажется паникующим? Испуганным?

Оцепенев, я разворачиваюсь, потому что не спала и устала от беспокойства, а когда мне говорят, что делать, куда идти, мое тело готово двигаться само по себе.

Мои пальцы тянутся к карману, и я достаю защитное зелье. Дикая магия меня не достанет – я выпиваю зелье с землистым металлическим привкусом, но это так себе утешение в темноте. Что может сделать слабенькое защитное заклинание против дикой магии?

Я жду, что голос посмеется надо мной. Что он будет твердить, будто я не могу с ним бороться.

Но он молчит, что еще больше нервирует. Защитное зелье избавило меня от него?

Я делаю еще шаг, сердце бешено колотится, легкие горят, все вокруг подернуто туманом, а звуки доносятся приглушенным эхом, так что я не уверена, иду ли правильным путем или лучше повернуть назад. Почему я вообще слушаю этот голос, почему все еще его слушаю…

Я подхожу к повороту. Если это правильный маршрут, мне нужно свернуть налево.

Я иду, с каждым шагом удаляясь от звуков хлюпающей воды и криков хэксэн-егерей. Они уже в туннелях?

Я бросаюсь бежать. В темноте. Выставив руки перед собой. Моя вера в защитное заклинание разливается по венам.

Что-то заставляет меня остановиться, и я резко замираю, упираясь ладонями в стену.

Поворот.

Я снова бегу и замираю у новой стены. Я продолжаю бежать, полностью отдавшись инстинктам, ослепнув и оглохнув, движимая лишь страхом…

Когда я останавливаюсь в очередной раз, чувствую что-то странное. Я жду. Впереди, на расстоянии вытянутой руки, слышу знакомое прерывистое дыхание. Судорожный вздох в лишенной света пустоте.

А затем:

– Фрици?

Я бросаюсь вперед.

Мои руки обвиваются вокруг его шеи, и Отто издает крик, который эхом отражается от камней.

– Verdammt, Фрици! Я не был уверен, что это ты!

– Прости, прости…

– Предупреждай, прежде чем хватать меня в темноте, schiesse.

– В следующий раз обязательно.

– Хорошо, я… в следующий раз?

Я утыкаюсь лицом в изгиб его шеи, а мое бешено колотящееся сердце оказывается прижато к его груди. В огромном пустом пространстве я теряюсь в его запахе, в ощущении его присутствия.

Только теперь я понимаю, что не надеялась увидеть его снова. И эта мысль приводила меня в ужас.

И это… невыносимо раздражает.

Я не отпускаю Отто, но шлепаю по руке.

– Ты опоздал. «Утренние колокола, Фрици, – я изображаю его голос. – Помни, утренние колокола – когда мы начинаем? Утренним…»

Он чертыхается, но сжимает меня крепче, отрывая от пола.

– Я знаю, знаю. Прости, меня задержали. – Он замолкает, и я чувствую, как сжимается его грудь. Что могло его задержать? – Но с тобой все в порядке? Заключенные сбежали?

– Да, они все уже в туннелях. Взрыв сработал идеально. – Меня снова поражает, насколько хорошо был спланирован побег, как блестяще Отто составил маршруты.

Он спас жизни ста человек.

– И с тобой все хорошо? – повторяет он, нежно сжимая меня в объятиях.

Я замираю. Когда он чувствует перемену моего настроения, его хватка становится крепче, и мое сердце тает.

Закрыв глаза, я прижимаюсь лицом к его шее.

– Я не могу уйти без Лизель.

– Знаю. – Его рука ложится мне на поясницу, его большой палец так мягко скользит по моему плащу, что, возможно, мне только мерещится. – Мне известно, где она.

Это заставляет меня отстраниться. Я не вижу его лица, но чувствую едва уловимое дуновение его дыхания, слетающего с приоткрытых губ, тепло, исходящее от его кожи.

– Ты видел ее? Где? Она жива?

– Она жива. Я…

– Где? Где он ее держит? – Я извиваюсь, пытаясь высвободиться из его объятий, но он не отпускает, и я бросаю на него раздраженный взгляд, которого он не видит. – Я должна спасти ее. Не рассчитываю, что ты поможешь…

– Фрици, – произносит он твердым голосом, требуя повиновения, и я перестаю сопротивляться, но только для того, чтобы закатить глаза. – Ты правда думаешь, что я спас бы сотню человек и бросил ребенка?

– Я солгала тебе. О том, кто такой Дитер. – «О том, что он из себя представляет».

Отто наконец опускает меня на пол, но его руки перемещаются на мои бедра, притягивая к себе. Внушительная сила его присутствия, его властный голос заставляют меня вцепиться в его тунику, пока я отчаянно пытаюсь взять себя в руки.

– Я послушаю твою историю после того, как мы спасем твою кузину, – говорит он. – Но сейчас нам нужно идти. Она в кабинете комманданта в Порта-Нигра. Сегодня утром в штаб-квартире было почти безлюдно, взрыв должен был перевести внимание всех охотников на базилику. Теперь у нас есть возможность, и мы должны ей воспользоваться.

Я не знаю, почему медлю. Просто хочу еще немного побыть в темноте, передохнуть.

Но Лизель не может ждать.

Я перебираю пузырьки в сумочке, чтобы найти тот, который мне нужен, и вкладываю его в ладонь Отто.

– Для защиты, – говорю я. – Если ты не против.

Он не колеблется. Я слышу, как он откупоривает крышку. Потом он вкладывает пустой пузырек в мою руку.

Может, Триединая все еще присматривает за мной. Если она привела его ко мне.

Мое сердце колотится в горле, я поворачиваюсь, чтобы взять Отто за руку.

– Отведи меня к ней.

24. Отто

Ее пальцы переплетены с моими, ее ладонь теплая, и держит она меня крепко. Мы пробираемся по туннелям, вода ледяная, темнота всепоглощающая, но я думаю только о том, как ее рука лежит в моей.

Думаю о доверии, которое подразумевает это прикосновение.

Мы начинаем различать свет, когда приближаемся к главному туннелю, ведущему в Порта-Нигра. Промокшие, мы спешим вверх по лестнице, сейчас скорость важнее, чем соблюдение тишины.

«Они все ушли», – заверяю я себя. Взрыв, должно быть, услышал весь город. Все бросились посмотреть, что произошло.

Пока мы с Фрици спешим по винтовой лестнице, поднимаясь из туннелей на первый этаж штаб-квартиры, я повторяю: «Они все ушли».

Но я ошибаюсь.

Я толкаю дверь на верхней площадке лестницы и встречаюсь не с тишиной и темнотой, а с человеком, обнажившим меч.

– Schiesse! – проклятие вырывается у меня из груди.

Охотник, стоящий передо мной, крепче сжимает оружие. Бертрам. Его губы кривятся.

– Все ушли в базилику, – говорит он. – Я слышал, ты остался. На исповедь. И я все думал, как hexe сбежала из туннеля. Мне не показалось, что ее вырвали из моих рук. Это был ты.

– Не заставляй меня драться с тобой, Бертрам, – прошу я, стоя в дверях и держась одной рукой за железное кольцо. Чувствую, что Фрици стоит у меня за спиной и пытается пробраться вперед, но если она и владеет какими-то заклятиями, я не хочу тратить их на этого несчастного неудачника. У нас есть серьезные враги, с которыми Фрици придется сразиться.

Бертрам мой.

Он заглядывает мне за плечо, и его глаза расширяются, когда он узнает Фрици.

– Я знал, что ты кусок дерьма, Эрнст, но ты и правда откажешься от нашего священного дела ради этой miststück[38]? Ради нее? Она и выеденного яйца не стоит, капитан.

– Вот тут ты ошибаешься. – Мои мышцы напрягаются. Я знаю, что это закончится кровопролитием. Ничего другого не остается.

Но Фрици стоит у меня за спиной и, услышав оскорбления Бертрама, хочет наброситься на него. И хотя было бы приятно увидеть, как Бертрама размажет по стене ее магией, я хочу сам разобраться с ним, пока Фрици будет следить, чтобы больше никто не появился.

– Дело вот в чем, – поясняю я, как Фрици, так и Бертраму. – Я знаю тебя. И знаю, что есть только одна причина, по которой ты здесь один.

Фрици замирает. Теперь, когда ей известно, что здесь только один охотник – тот, с которым я уже однажды справился, – она может мыслить спокойно. Я сдвигаю ногу, и мой ботинок касается ее ступни, слегка подталкивая. Фрици понимает это едва уловимое движение и отступает на несколько ступенек, давая мне пространство.

– Кто сказал, что я один? – огрызается Бертрам.

Я демонстративно оглядываю пустой коридор. Конечно, я могу ошибаться. Все двери закрыты. Но как и сказал, я его знаю.

– Ты хочешь сам принести комманданту мою голову. Ты не из тех, кто делится славой.

Бертрам фыркает, но в его лице проскальзывает гордыня. Он думает, что уже победил.

– У меня есть меч, – говорит он, поворачивая запястье так, чтобы лезвие сверкнуло в утреннем свете, льющемся из окна.

– А у меня сила дюжины демонов, разве ты не помнишь?

С рычанием Бертрам бросается на меня, но его клинок ударяется о невидимый барьер, будто между нами стоит щит. «Защитное зелье Фрици», – думаю я. Я отскакиваю, громко стуча сапогами по железным ступенькам, и захлопываю дверь. Слышу, как Бертрам ругается и как стучит его меч, ударяясь о тяжелую деревянную дверь. Прежде чем он успевает опомниться, я распахиваю дверь, чтобы врезаться в него и сбить с ног. Ошеломленный Бертрам отшатывается, но не теряет ни равновесия, ни оружия.

Я взмахиваю руками, вытаскивая кинжалы, спрятанные в моих рукавах.

Может, я и не настоящий хэксэн-егерь, но вооружен подобающим образом.

– Кинжалы? Против меча? – издевается Бертрам, вставая в боевую стойку и расслабляя плечи. Этот дурак думает, что я собираюсь сражаться.

Но я не медлю.

Я вонзаю кинжал ему в шею.

Кровь пузырится у него на горле и заливает открытый рот, окрашивая зубы в красный цвет. Он роняет меч, его руки тянутся к ране. Когда он вытаскивает кинжал, его пальцы дрожат, а красные струйки стекают между костяшками его пальцев, разбрызгиваясь, но не долетая до меня. У него хватает сил только на то, чтобы слабеющей рукой удержать оружие, прежде чем оно с грохотом падает на пол, а сам он съезжает вниз по стене, его руки безвольно раскинуты в стороны, а голова опущена, скрывая рану, из которой бежит кровь. Я поворачиваюсь к Фрици, ждущей меня на лестнице.

– Все кончено, – говорю я.

Фрици преодолевает последние ступеньки и выходит в коридор, ахая, когда видит тело и кровь.

– Это было так… быстро, – бормочет она потрясенно.

– Никогда не сомневайся, – говорю я. – Это первое правило нашей боевой подготовки. Я запомнил урок, а вот Бертрам нет.

И все же, прежде чем уйти, я молюсь. Не за свою душу, а за его.

Затем я жестом приглашаю Фрици следовать за мной, не обращая внимания на то, что мои ботинки скользят по каменному полу, оставляя кровавый след.

Добравшись до кабинета комманданта, я распахиваю дверь пинком.

– Где она? – спрашивает Фрици, обводя взглядом помещение.

Я пересекаю кабинет в два широких шага. В кои-то веки я рад тому, что знаю Дитера достаточно хорошо, чтобы догадываться, где он хранит ключ. Я достаю ключ и отпираю каморку, наваливаясь всем телом на дверь. Фрици сдавленно всхлипывает, когда понимает, что ее любимая кузина находится внутри.

Дверь со скрипом открывается, камень скрежещет о камень, и обмякшее тело ребенка падает на пол.

– Лизель! – стонет Фрици, падая на колени.

– Она не мертва, – быстро говорю я, замечая, как дрожат веки девочки, когда она оказывается на свету.

Фрици смахивает грязные пряди волос с лица кузины, ее прикосновения нежные, как у матери.

– Лизель, – шепчет она.

Девочка несколько раз моргает, будто выходя из транса. Сначала ее взгляд останавливается на Фрици, и ее тело расслабляется. Затем она смотрит на меня.

Она кричит, широко распахнув от ужаса глаза, и крик с хрипом вырывается у нее из горла. Она так долго кричала в каморке, что теперь голос едва подчиняется ей.

– Тс-с, тс-с, – говорит Фрици, и ее голос дрожит от волнения. – Он не один из них, он на нашей стороне.

Я срываю с себя черный плащ хэксэн-егеря, и он падает на пол. Лучше замерзнуть в зимнюю стужу, чем продолжать носить эту тряпку. В покрасневших глазах Лизель читаются отвращение, ужас и страх, она поворачивается и утыкается лицом в плечо кузины, прижимаясь к ней и прячась от меня.

То, что мой плащ был лишь маскировкой, не имеет значения, на моих руках кровь, а в сердце Лизель страх, и я никогда не стану кем-то большим, чем человек в одежде охотника.

25. Фрици

Дитер держал ее в чулане.

Я снова заглядываю в него, оттуда исходит кислая мерзкая вонь.

Лизель прижимается ко мне.

Она не может создать огонь из ничего, но даже если так, Лизель обычно пылает, и я часто просила ее переночевать у нас зимой, чтобы моя постель была теплой, – но сейчас она дрожит, и это приводит меня в ужас.

Трясущимися руками я вытаскиваю целебное зелье и отстраняю Лизель от себя, чтобы быстро осмотреть ее в поисках ран. Несколько царапин, несколько синяков, но ничего серьезного – и никакого клейма. Может ли клеймо ее обжечь, если она управляет огнем?

Я уговариваю ее выпить целебное зелье, и она заглатывает его и снова обнимает меня.

Он посадил ее в темницу. В чулан, который хуже клетки. В темноту, грязь и страх.

Я прижимаю Лизель к себе, поднимаясь на ноги, и ярость окутывает меня красной пеленой.

«Останови его, – говорит голос. – Это его кабинет. Ты должна остановить его».

Лизель прижимается ко мне, как когда-то, когда была совсем маленькой, обвивает руками мою шею. Я спотыкаюсь под ее весом, но осматриваю помещение, переводя взгляд со стола на полки, на…

– Фрици, – зовет Отто, сначала тихо, потом громче. – Фрици. У нас нет времени.

– Его кабинет. Здесь его секреты. Мы могли бы…

– Он не хранит здесь ничего важного.

Я бросаю взгляд на Отто и крепче сжимаю Лизель в объятиях, безмолвно спрашивая: «О, да неужели?»

Отто разводит руками.

– Тут ничего такого, что он не хотел бы показать другим. Это слишком публичное место. Мы не найдем здесь чего-то стоящего. Поверь мне, я уже проверял.

Я сжимаю челюсти, поджимаю губы.

– Я хочу сжечь все, – шепчу я.

Лизель отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и я вижу свою ярость в ее запавших, налитых кровью глазах.

– Пусти меня, – говорит она.

Я подчиняюсь.

Отто хмурит брови, его взгляд мечется между нами, будто он знает, что должен вмешаться, но сдерживается.

Хорошо.

Лизель делает неуверенный шаг к столу Дитера. Она роется в верхнем ящике и достает трутницу – должно быть, она видела, как он ею пользовался. Он дразнил ее этой штукой? У меня внутри все переворачивается.

Кузина щелкает кремнем и накрывает его ладонью.

Ее ладонь краснеет. Обжигающий, колеблющий пространство жар пронизывает воздух, и вспыхивает искра. Лизель поворачивает руку, прижимая ладонь к столу, и пламя начинает окружать столешницу оранжевыми и желтыми языками, голодными, уничтожающими все на своем пути.

– Пошли, – говорит Лизель. Она гасит огонь и прячет трутницу в карман. Когда она берет меня за руку, ее ладонь все еще горячая.

Мы на полпути к двери, когда Отто наконец удается выговорить:

– Как далеко распространится огонь?

Лизель, моргая, смотрит на него. Затем переводит взгляд на меня.

– Кто он?

– Он… друг, – растерянно отвечаю я. – Маскируется охотником.

– Он не хочет, чтобы его драгоценная церковь сгорела, да?

Позади нас стол превращается в разгорающийся костер, стул уже загорелся. Несколько искр разлетаются в стороны, попадая на свитки, сложенные на полках. Вскоре комната будет охвачена пламенем. А затем и зал, когда огонь распространится по дереву на потолке. Затем пол, алтарь и скамьи, – все будет гореть, гореть…

– Я уже расставил ловушки для них, – признается Отто. Его голос мягок, он говорит с уважением, и я знаю, что это единственная причина, по которой Лизель не обрушивает на него свой гнев. – Я подделал документы и внес хаос в их систему. Если ты сожжешь все, они восстановят свои силы гораздо быстрее.

Лизель фыркает. Когда она бросает на меня испытующий взгляд, я пожимаю плечами.

Она щелкает пальцами, и пламя гаснет. Но свой след в кабинете Дитера она оставила, многие вещи полностью уничтожены.

Хотя этого недостаточно.

Лизель покачивается, ее взгляд мутнеет, а когда я поддерживаю ее, Отто кладет ладонь мне на плечо.

– Мы не пройдем и десяти ярдов, если тебе придется нести ее, – говорит он, а затем присаживается на корточки, чтобы быть лицом на одном уровне с Лизель. – Я знаю, ты мне не доверяешь. Но пожалуйста, позволь тебе помочь.

Он протягивает к ней руки.

Лизель смотрит на Отто.

– Я могу прожечь тебя до костей, – спокойно произносит она.

Отто сглатывает, мышцы его горла напрягаются.

– Верю.

Лизель кивает и делает шаг к нему. Он поднимает ее, бережно прижимая к себе, и она обмякает в его объятиях, ее веки трепещут и закрываются. Это еще раз доказывает, насколько она измучена, раз ей так легко удается расслабиться рядом с ним. Мое сердце сжимается.

– Возвращаемся по туннелям, – говорит Отто. – Уйдем насколько сможем далеко. Если придется выбираться на поверхность, царящий в городе хаос будет на нашей стороне, но будет лучше, если мы доберемся до реки. Там нас ждет лодка.

Я киваю, в горле пересохло, а вонь дыма начинает щипать нос и заполнять легкие.

Каждый раз, моргая, я вижу маму на столбе.

Бирэсборн.

«Останови его, – умоляет голос. – Ты можешь использовать меня, чтобы узнать больше о том, чего он добивается. Используй меня! Останови его!»

То, как голос обращается сейчас ко мне… Но я не отвечаю. Что-то в нем изменилось. Он больше не кажется мне злым, в нем чувствуется человечность, отчаяние и слабость, и я, вздрагивая, сжимаю кулаки.

Я верю ему, не так ли? Еще один шаг к тому, чтобы мной завладела дикая магия – думать, что она не кажется злой, что не пытается меня обмануть.

Отто возвращается в коридор. Я следую за ним, смотря, как спутанные светлые волосы Лизель свисают с его плеча. Ее глаза закрыты, поэтому она не видит тело Бертрама, лежащее в холле, но я не могу отвести глаз. Я смотрю на труп сердито, переступая через него…

Мои ноги стоят по обе стороны от его бедер, когда он вдруг поднимает голову.

Я вскрикиваю и отскакиваю, вжимаясь спиной в стену. Отто резко разворачивается, переводя взгляд с моего лица туда, куда устремлен мой взгляд, и когда он делает это, то замирает. Лизель стонет в его объятиях, усталость полностью овладела ею.

Веки Бертрама медленно приподнимаются, его зрачки бешено вращаются, пока не останавливаются на мне.

– Фрицихен, – поет он чужим голосом. Его губы издают влажные, чавкающие звуки, челюсть щелкает при каждом движении, как у марионетки. – Куда это ты собралась, meine Schwester[39]? Ты что, крадешь мою игрушку, как раньше? Непослушная, ох непослушная Фрицихен.

– Дитер, – выдыхаю я, упираясь руками в стену, вцепившись пальцами в кирпичи, будто могу найти там оружие. У меня ничего нет: ни зелий, ни трав, ни даже ножа.

«У тебя есть я, – шепчет голос. – Используй меня!»

– Ну, давай, убегай, – воркует Дитер. Кровь стекает по губам Бертрама и вытекает струйками из зияющей раны на шее. – Так же мы играли, когда были детьми, помнишь? Беги и прячься, Фрицихен. Я приду и найду тебя. Я найду тебя и твоего охотника. – Голова Бертрама падает набок, затем выпрямляется, снова падает, он борется с раной на шее, пока наконец не поднимет пустой взгляд на Отто. – Ай-ай-ай, капитан…

Я ударяю Бертрама ногой в лицо.

Тошнотворный хруст эхом разносится по коридору, когда его нос западает, а кровь, хлюпая, брызгает на стену. Но это заглушает голос Дитера, и я прижимаю руку к животу, чтобы побороть приступ тошноты при виде запекшейся крови, которая покрывает мой ботинок.

Отто продолжает смотреть на труп Бертрама.

Я хватаю Отто за руку.

– Мы должны идти, – зову я. – Мы должны…

– Он использовал магию, – ровным голосом произносит Отто. Его глаза, широко распахнутые, смотрят на меня, и я понимаю, что отдельные мысли соединяются в его голове, логические дыры заполняются. – Коммандант… Я думал, что, возможно, он не обладает силой, и поэтому так ненавидит ведьм, но…он колдун. Как и ты.

– Нет, – немедленно возражаю я, и Отто вздрагивает. – Не как я.

В его глазах мелькает недоверие, но тут же исчезает, и он сурово смотрит на меня.

– Нам надо поговорить обо всем этом, ты должна в подробностях рассказать мне, что происходит.

– Да, – соглашаюсь я, мое дыхание сбивается. Это все, что я могу сейчас сказать.

Отто начинает поворачиваться, но я крепко держу его за руку.

– Он не такой, как я, – повторяю я, почти умоляя.

Выражение его лица смягчается.

– Я знаю. Я знаю, Фрици.

Еще один короткий миг, и мы бросаемся бежать по коридору. Я следую за ним по Порта-Нигра, и мы вновь спускаемся в глубокие темные туннели под Триром.

26. Отто

Это маршрут, по которому я планировал сбежать с сестрой. У меня ушло несколько месяцев, чтобы обойти туннели и убедиться, что в них есть безопасные ходы, которыми могли бы уйти сбежавшие заключенные, но этот туннель я изучил лучше всего.

Сейчас я спешу по нему, неся Лизель, а Фрици шлепает по воде вслед за мной. Единственный звук – это плеск воды у нас ногами и наше прерывистое дыхание в темноте.

Скорость, она помогает. Когда я останавливаюсь, мой разум тут же начинает работать, а когда это происходит, я вижу перед собой зияющую рану в шее Бертрама, слышу слова Дитера, слетающие с разбитых губ трупа, чувствую хруст мертвого лица, хотя разбил его ботинок Фрици, а не мой.

Нет. Скорость помогает. Нужно сосредоточься на том, чтобы держать Лизель. На беге.

На том, чтобы добраться до дренажных ворот.

Мы резко останавливаемся перед отверстием, вырытым в берегу реки, откуда холодная вода стекает обратно в Мозель. Странно видеть, как гладкий камень, из которого римляне строили сотни лет назад, рушится под натиском грязи и почвы, но своей цели он все еще служит. Мне приходится опустить Лизель на землю, и втроем мы преодолеваем последние несколько метров ползком, я следую впереди. Перед отверстием уложены ветки – в основном для того, чтобы мусор не забивал сток, но я проверял их раньше, и ломаются они без особых усилий.

Я разворачиваюсь и помогаю Лизель подняться, а затем вытаскиваю Фрици из грязи и воды. Мы перепачкались землей, пеплом и илом, но я рад этому. Теперь моя одежда неузнаваема, и хотя у меня больше нет теплого плаща, я больше не похож на хэксэн-егеря, если, конечно, не считать ботинок, которые гораздо лучше, чем у любого крестьянина, но от них я не готов отказываться. Я погружаю каблуки в грязь, надеясь, что это поможет мне сделать их менее заметными.

– Сюда, – зову я. Дренажный туннель вывел нас на север, за городскую стену, но не настолько далеко, чтобы нас не смогли заметить. Знаю, они устали, особенно Лизель, но нам нужно как можно скорее оказаться в лодке.

Заключенные, которым я помог освободиться, сумеют скрыться либо в заброшенных зданиях в городе, либо среди друзей и родственников в сельской местности. Надеюсь, их обвинители будут удовлетворены, память об этих людях сотрется, и они начнут новую жизнь. Надеюсь.

Но у меня нет иллюзий относительно того, что случится со мной, предателем, или с Фрици и Лизель, настоящими ведьмами, если нас поймают.

– Куда мы идем? – спрашивает Фрици, шагая за мной. – Мы даже не знаем, куда нам отправиться, чтобы найти твою сестру, или… – Ее слова затихают, когда она думает о событиях этого дня.

– Сначала нам нужно оказаться как можно дальше отсюда, – говорю я, и уверенность в моем голосе подстегивает ее двигаться дальше.

Когда мы с Хильдой планировали побег, то собирались проплыть на лодке по Мозель до Рейна, а затем двинуться на юг, в Штраусберг, и начать новую жизнь во Франции. У нас есть дальний родственник в этом приграничном городке, и мне показалось, что это достаточно далеко от Трира.

А теперь? Я не знаю, где находится Хильда, но знаю, где Дитер, и там я быть не хочу.

– Рекой быстрее, – объясняю я. – Нам нужно убираться из этой епархии. – Я уже взвесил все варианты еще до того, как понял, как много поставлено на кон, так что план не меняется. – Если мы поплывем на восток по течению, сможем двигаться быстрее, чем если бы ехали верхом.

– Не то чтобы у нас были лошади, – бормочет Фрици.

– У Дитера лошадь есть, – напоминаю я. Она бледнеет и мрачно кивает. – Как только мы доберемся до Кобленца, мы… – Я делаю глубокий вдох. – Мы решим, куда направиться дальше. – По крайней мере, тот город больше и находится на Рейне, так что мы сможем затеряться там. Да и мы окажемся на самом краю владений архиепископа. В глубине долины Рейна правят протестантские князья. Религиозная политика может сработать нам на руку.

Лодка, которую я подготовил, небольшая, клинкерная, с парой весел. Я заплатил за нее гораздо больше, чем следовало бы, так как продавец видел мое отчаяние, но ее размер оказался идеально подходящим для моих целей – я могу вытащить лодку из тайника под каким-нибудь кустом и легко дотащить до воды. Внутри две сумки с одеялами и одеждой, сушеной едой и пустыми бурдюками, чтобы наполнить их водой, если придется покинуть реку. Все скопленные деньги у меня при себе, надеюсь, золота нам хватит на путешествие.

Как только лодка оказывается на воде, Фрици помогает Лизель забраться и карабкается следом, пока я держу лодку за нос.

– Я могу помочь, – заявляет Фрици, берясь за одно из весел.

Я толкаю лодку от берега, а потом быстро перекидываю ногу через борт и забираюсь внутрь. Промокший, грязный и уставший, я беру весло из рук Фрици и, используя его как шест, выталкиваю нас с мелководья.

– Не нужно грести, – говорю я. – Течение сделает большую часть работы.

И все же я хватаюсь за другое весло. Фрици приподнимает бровь, глядя на меня, но я не обращаю на нее внимания и продолжаю грести, чтобы мы двигались быстрее течения. Надеюсь, что хэксэн-егери, которые ищут нас, все еще в городе или в туннелях. Скорость – это единственное, что может нас сейчас спасти.

На реке всегда полно людей – по воде дешевле и быстрее перевозить вино, сено и лесоматериалы. Моя маленькая лодка напоминает те, что используют для переправы людей через реку, это стоит меньше, чем платить за переход моста. Я вполне похож на паромщика, сгорбившегося над веслами, с двумя пассажирками, которые, пригнув головы, кутаются в плащи, чтобы согреться.

Я гребу, пока у меня не начинают болеть плечи, но и потом не останавливаюсь. Лизель спит, широко раскинув руки, а Фрици гладит ее по волосам, что-то бормоча.

По реке разносятся крики – большие лодки соревнуются, лодочники перекликаются, приветствуя друг друга. На некоторых лодках есть паруса, но сейчас при отсутствии ветра используют весла и шесты.

Триер отдаляется от нас.

Я сосредотачиваюсь на гребле. На шлепанье весел по воде. Плеск и скрип. Я – винтик в мельнице, толкающий лодку вперед.

– Уже полдень. – Голос Фрици пронзает прохладный воздух. Я поднимаю взгляд, пот щиплет глаза, и вижу, что мои спутницы сидят, не сводя с меня глаз. Брови Фрици сдвинуты, на лице написано беспокойство.

Полдень. Время, когда Дитер собирался устроить пожар.

– Ты можешь остановиться на секунду, – говорит Лизель так, будто мои попытки спасти ей жизнь раздражают ее.

Я разминаю пальцы, только сейчас заметив, как они онемели.

– Где мы? – спрашивает Лизель.

– Мы не должны останавливаться до Целля или Кохема, если это возможно, – отвечаю я. Пытаюсь обхватить весло пальцами, но мои плечи вздрагивают, протестуя. Я поднимаю глаза на Фрици. – У тебя есть какие-нибудь зелья для придания сил? – спрашиваю ее. – Что-нибудь, что поможет мне продолжать грести.

– Нет, – отвечает она тихим голосом.

– Ладно. – Я киваю, размышляя про себя. Здесь, вдали от города, на удивление мало лодок. – Я могу сойти на берег, найти травы, просто скажи, какие нужны. Ты можешь приготовить зелье, которое поможет мне грести быстрее, да? Мне не нужно спать.

– Еще как нужно, – противится Фрици. – И нет, я не буду готовить тебе такое зелье.

– Но!..

– Мне все равно, – говорит Лизель. – Пусть его сердце разорвется от переутомления.

– Мне не все равно! – огрызается на нее Фрици.

– Тебя волнует его сердце? – ехидно интересуется Лизель.

Румянец заливает щеки Фрици, но она поворачивается ко мне со свирепым видом.

– Мы слишком устали. – Она глядит в сторону берега. Деревья здесь густые. – Если мы вытащим лодку на берег, сможем спрятаться здесь и отдохнуть.

Я не люблю останавливаться. Но если мое тело не выдержит, Фрици и Лизель окажутся в опасном положении.

– И нам надо найти путь, – добавляет Фрици. – Мы бежим без цели. Нам нужно направление.

Это то, с чем Лизель может помочь. Если она не слишком устала, чтобы использовать свою магию.

Я нахожу место, где благодаря упавшему дереву легче сойти на берег, и помогаю Фрици и Лизель выбраться, прежде чем вытащить лодку на сушу и спрятать между деревьями, подальше от воды, там, где мы будем на достаточно безопасном расстоянии от реки так, что нас не заметят.

Фрици подметает веткой площадку, укрытую среди деревьев, и когда предлагает мне отдохнуть, я с радостью соглашаюсь. Лизель сидит на корне, вертя в руках кремень и огниво из трутницы, высекая искру за искрой между пальцами.

Я вспоминаю, что рассказывала Фрици о своей кузине и ее любви к огню. Она использует пламя, чтобы увидеть будущее. Мой взгляд останавливается на огоньке, танцующем вокруг крошечных пальцев Лизель. Мысли сразу же возвращаются к сестре. Сможет ли Лизель узнать, где Хильда? Я не позволяю себе думать об этом сейчас. Девочка не доверяет мне, но более того – она ребенок, который пострадал из-за своих способностей. Я не могу давить на нее.

Пока я думаю об этом, замечаю, что ее взгляд прикован ко мне. Она отводит глаза, но я успеваю заметить тот же бледно-голубой отблеск, что и в глазах Фрици. Маленькая ведьма интересуется мной не меньше, чем я ею.

Я сажусь, беря в руки веточку. Легким движением запястья достаю кинжал из чехла, спрятанного в рукаве рубашки.

«Последний раз я использовал его, чтобы пронзить горло Бертрама».

Я прогоняю эту мысль прочь, пусть она и запечатлена в моем сознании. Я верчу веточку в руках. Та еще совсем зеленая, но лезвие у меня острое, и, несмотря на то что устал, я могу быстро справиться с этим делом, так как за свою жизнь выстругал достаточно. Я вырезаю лошадку с вечнозелеными иголками вместо хвоста. Фрици тем временем суетится в нашем маленьком лагере, проверяет припасы, достает свежую воду.

Я замечаю, что огонек в глазах Лизель погас. Она наблюдает за мной, но когда поднимаю взгляд, она отворачивается и смотрит в лес.

Я бросаю ей деревянную лошадку, и Лизель ловит ее в воздухе.

Я усмехаюсь, а она хмурится и роняет ее, будто я бросил ей дохлую мышь.

Я прислоняюсь спиной к стволу дерева и замечаю, что Фрици остановилась, чтобы, беззастенчиво улыбаясь, понаблюдать за нашим выяснением отношений.

– Она не из лучшего венецианского стекла, – бормочу я, пожимая плечами.

Фрици хмыкает, наклоняясь и ставя лошадку на ноги.

– Это очень мило.

Фрици садится между нами. Когда Лизель думает, что мое внимание приковано к ее кузине, она протягивает руку, хватает игрушку и засовывает ее в карман юбки. Мы с Фрици делаем вид, что ничего не замечаем.

Впервые в глазах Фрици вспыхивает огонек радости.

Но быстро гаснет.

– Нам нужно поговорить. – Ее голос тихий, но привлекает наше с Лизель внимание.

– О твоем, – я едва могу произнести это, – брате.

Фрици опускает руки на колени и не отводит взгляда.

– Да, – просто отвечает она.

– Почему он так хотел убить тебя? – спрашиваю я, не в силах понять такую жестокость. Он оставил Лизель в живых, пытал ее, чтобы заставить применить магию, но собирался убить Фрици. Он не хотел использовать ее в своих целях. Почему?

В глазах Фрици мелькает боль.

– Он верит, что великие злодеяния подпитывают его силу. Моя смерть сделала бы его сильнее.

Я хочу спросить о многом: как это работает? Почему ее брат жаждет большей силы, особенно если учесть, как долго он скрывал ее? Но я смотрю на Лизель, на слезы, застилающие ей глаза, и вспоминаю, что Дитер Кирх член их семьи. И что он бы убил Фрици и, вероятно, Лизель, после того как покончил бы с сестрой, несмотря на их кровные узы.

Их ярость скрыта горем.

– Вместо того чтобы говорить о твоем брате, – предлагаю я, – давай поговорим о моей сестре.

– Она тоже ведьма? – невинно спрашивает Лизель.

– Нет.

– Жаль, – замечает Лизель.

– Я случайно отправила ее… в другое место, – объясняет Фрици. Она рассказывает обо всем кузине, в общих чертах описывая последние дни.

– Защитное заклинание не должно было так подействовать на человека, – замечает Лизель.

– Что-то не так с моей магией. – Голос Фрици дрожит. – С сестрой Отто она сработала сильнее, чем должна была. В доме-крепости она тоже действовала не так, как я рассчитывала.

– И твое защитное зелье отразило удар Бертрама, – добавляю я.

– Оно не может быть таким сильным. – Лизель подчеркнуто обращается только к Фрици, по большей части игнорируя меня.

– Но это произошло, – говорит Фрици. – Ты видела такое? Что магия… сильнее, чем должна быть?

Лизель скашивает на меня глаза. Ей не нравится говорить о магии в присутствии кого-то, кто даже под слоем грязи выглядит как хэксэн-егерь. Она притягивает Фрици к себе, что-то шепчет ей на ухо, и от того, что она говорит, лицо Фрици наполняется печалью и беспокойством.

– Как думаешь, ты сможешь помочь? – спрашивает Фрици у кузины.

Лизель напряженно кивает.

– Давай начнем с того, кто находится поблизости. В тюрьме я встретила одного человека. Его зовут Йохен.

Лизель собирает перед собой немного опавших листьев. Трутница вспыхивает, загорается искра.

– Он выбрался из туннелей, – бормочет Лизель. – Йохен. На нем капюшон. На улицах хаос.

– Отлично. Это то, на что я надеялась.

Лизель качает головой.

– Трудно уследить за одним человеком, – говорит она. – Там беспорядки. – Она поднимает взгляд на Фрици, ее глаза сияют. – Люди восстают.

На меня накатывает волна облегчения.

– А что насчет сестры Отто? – спрашивает Фрици. Тяжесть спадает с моего сердца. Я не хотел давить на ребенка, но благодарен Фрици за то, что она спросила о Хильде.

Лизель хмурится.

– Пожалуйста. – Слово срывается с моих губ.

Девочка тяжело вздыхает и поворачивается к небольшому костру. В ее взгляде напряженность – она смотрит не на пламя, а сквозь него. Она видит то, чего не видит никто из нас.

Когда Лизель говорит, ее голос звучит иначе, спокойнее, но с властностью:

– Хильда Эрнст в Источнике.

27. Фрици

Отто пристально смотрит на Лизель, ожидая продолжения. Но когда та отворачивается от костра, он вопросительно глядит на меня.

– Источник – это какое-то место? – Отто хмурится в замешательстве. Я рассказала ему об Источнике, но в общих чертах и не как о месте, куда могла отправиться его сестра.

Но Хильда не может быть там. Я не посылала ее туда.

Не так ли?

Плеск реки в нескольких шагах позади нас кажется особенно громким, когда я смотрю в лицо кузины, освещенное послеполуденным солнцем.

– Лизель, – начинаю я, – о чем ты говоришь?

Она бросает свирепый взгляд на Отто, неверно истолковывая мои колебания.

– Тебе не нужно притворяться, Фрици. Он один из них, и теперь они знают о нас все благодаря Дитеру. – Она замолкает и вздрагивает. – Почти всё.

Отто хмурится и качает головой:

– Где моя сестра? Она что…

Лизель наклоняется вперед, обнажая зубы, и я думаю, что должна вмешаться, но я в растерянности, что-то упуская в ее словах, мое тело превратилось в лед и камень.

– Источник. В Черном Лесу. Это место, где все добрые ведьмы черпают силу. Место, которое ваш коммандант пытается уничтожить.

Я хватаю Лизель за руку.

– О чем ты говоришь?

Она обрушивает свою ярость на меня. Но каким-то образом ее гнев все еще адресован Отто, и это разбивает мне сердце.

– Вот почему Дитер хотел заполучить меня, – шипит она. – Он хотел, чтобы я подсказала ему способ преодолеть барьер вокруг Источника.

Я замираю в шоке. Шок обращается в ужас, и мой желудок сжимается.

Источник, ковен в Черном Лесу, защищен чарами еще более мощными, чем те, что мама установила вокруг нашей деревни. Чары должны были впускать хороших ведьм и не пускать плохих.

Только в отличие от Бирэсборна в Источнике нет глупой, наивной ведьмы, которая ждала бы Дитера и была готова снять защиту. Если он хотел попасть внутрь, ему понадобился бы другой способ.

Вот чего он хочет? Получить доступ к Источнику?

Зачем?

Мой ужас наталкивается на стену горя. Я задыхаюсь, наклоняясь к Лизель, и замечаю внезапное осознание в глазах Отто, то, как он дергается, словно хочет наклониться ко мне, но я полностью сосредоточена на кузине, на воспоминаниях, нахлынувших на меня.

Нижняя губа Лизель дрожит, и она опускает взгляд на маленький костер. Ее пальцы сжимаются над потрескивающими оранжевыми и золотыми языками пламени.

– Он заставил меня искать способы, как разрушить защиту Источника. И я… почти это сделала. Я… я бы сдалась, Фрици. Но притворилась, что огонь сказал мне только, где он находится в Лесу, что Абноба не стала объяснять, как работают чары или как он может их снять. Тогда он остановился. – Ее голос срывается, и слезы капают в огонь. – Я просто хотела, чтобы он остановился.

Я прижимаю Лизель к себе, зарываюсь лицом в ее волосы. От нее пахнет гарью и пеплом и, как всегда, исходит обжигающий жар.

Поняла ли она, что это я виновата? Поняла ли, что помогла мне привезти Дитера в нашу деревню?

Все это потому, что я отказалась принять связующее зелье, которое он предлагал мне. Я не позволила ему использовать мои силы и обескровить меня.

Ему пришлось похитить Лизель, чтобы заставить ее узнать у пламени другой способ, как достичь своей цели.

– Лизель, – шепчу я, сглатывая ком в горле. – Мне так жаль. Мне так жаль, что я позволила ему заполучить тебя. Прости, что привела его к нам. – Я икаю, из-за кома в горле у меня перехватывает дыхание, и я зажмуриваюсь, чтобы сдержать подступающие слезы. – Прости за все.

Лизель прижимается ко мне и, вцепившись пальцами в мою руку, сжимает ее. Но ничего не говорит. Все это слишком, я знаю. Слишком много для одного дня, для одной недели, для одного месяца.

Лизель вдруг отстраняется от меня и смотрит на Отто:

– Но почему его сестра в Источнике?

Отто смотрит на меня, будто задавая тот же вопрос.

– Источник находится в Черном Лесу? – уточняет он.

Слезы застывают у меня на глазах. Отто замечает, что я готова расплакаться, и я вижу, как его руки, лежащие на коленях, обмякают.

Я прижимаю ладонь ко лбу и, сделав глубокий вдох, раскрываю один из величайших секретов своего народа. О том, как богини благословили ковен ведьм защищать источник нашей магии и спрятали его глубоко в Черном Лесу. Как ведьмы бежали туда в последние годы, спасаясь от хэксэн-егерей, но путешествие это опасное – нужно пересечь большую часть империи, и все же некоторые рисковали ради безопасности, которую Источник предлагает.

И это было моей единственной целью, когда я наткнулась на дом Хильды. Найти Лизель и добраться до Источника. Оказаться в безопасном месте.

Заклинание, которое я наложила на Хильду…

«Защита».

– Ты отправила мою сестру в Черный Лес, – говорит Отто, когда я заканчиваю.

Я не могу поднять на него взгляд. Смотрю на лесные заросли, на пламя, горящее у ног Лизель, поддерживаемое ее магией. На маленькой поляне тепло и уютно.

– И мы с Фрици тоже туда идем, – заявляет Лизель, вызывающе вздергивая подбородок. Она смотрит на меня. – Абноба говорит, что там мы будем в безопасности.

– Абноба? Ты продолжаешь упоминать ее, – замечает Отто.

Я наконец встречаюсь с ним взглядом.

Он не обвиняет меня. Я не замечаю осуждения в его глазах. Только заботу, терпение, и, что хуже всего, Отто продолжает считать нас равными после всего, что я сделала.

Я пожимаю плечами.

– Абноба, Старица. Одна из богинь. Защитница дикой природы и жизни. Перхта, Мать, является хранительницей правил и традиций. Хольда, Дева, – богиня смерти и зимы. Абноба благословила Лизель – всю ее жизнь богиня присматривала за ней.

Отто удивленно поднимает брови. Что его поражает – то, что богини разговаривают с некоторыми из нас? Или то, что у нас их больше, чем одна?

Лизель дергает меня за рукав.

– Дитер не сможет достать нас в Источнике. Она сказала мне прийти туда. Без меня или без связи с Источником он никогда не узнает, как пройти через защитные чары. Они были установлены самими богинями.

– Он связан с магией, – настаивает Отто. – Мы видели, на что он способен.

– Я же говорила, он не такой, как я, – возражаю ему. – Да, он колдун, но он разорвал свою связь с Источником. Магия, которую он использует, разрушительна: это дикая магия. За ней никто не следит, никто не контролирует ее, поэтому она позволяет ему делать все, что он захочет. Но чтобы получить к ней доступ, он должен подпитывать ее злыми деяниями.

Или сблизиться с дикой колдуньей и использовать ее как сосуд, который можно наполнять и осушать, снова и снова.

Я вздрагиваю, отгоняя страшный образ.

– Зло как, например, сжигать людей? – Начинает понимать Отто. – Итак, твой брат могущественный колдун, но его магия исходит из неконтролируемого источника, к которому он может получить доступ, только совершая убийства. А моя сестра сейчас находится в скрытом святилище в Черном Лесу, которое защищают благословленные богинями ведьмы.

Лизель поджимает губы.

– Он не такой тупой, каким кажется.

– Но даже если в Источнике мы окажемся в безопасности, – говорю я, – Дитер продолжит бродить по миру, сея ужас среди людей. Когда мы доберемся до Источника, будем надеяться, ведьмы смогут помочь нам остановить его. Каким-то образом. Он не просто убийца, все намного хуже. – Меня охватывает страх при мысли, что есть что-то хуже, чем убийство невинных.

– Теперь понятно, почему он настаивал на массовом сожжении. – Отто потирает запястье, затем предплечье, массируя мышцы, затекшие от гребли. – Он собирался использовать те смерти, чтобы зарядить себя достаточным количеством магии и с помощью Лизель разрушить барьер.

– С магией в последнее время что-то не так, – говорю я. – Потому что он атакует барьер Источника. Но, – я поворачиваюсь к кузине, – почему Дитер хотел, чтобы ты провела его в Источник? Что ему там нужно?

Лизель вытирает ладони об испачканную юбку.

– Он все время повторял, что получит еще. Что мелкие трюки, как мои поджигания, будут в сравнении с этим детской забавой. – Она смотрит на меня снизу вверх, ее глаза наполняются слезами, и мое чувство вины превращается в зверя с зубами и когтями, когда я вижу, как она измучена. Мы не отдохнули, она едва притронулась к еде, которую я приготовила, а я заставляю ее заново переживать то, что Дитер с ней сделал.

Но Лизель выпрямляется, ее взгляд проникает мне в самую душу.

– Он не просто пытается разрушить чары, защищающие Источник, – говорит она. – Он пытается разрушить Источник. У него есть дикая магия, но если у него будет доступ ко всей магии без необходимости подключаться к Источнику…

Не останется ничего, что он был бы не в силах сделать, ему не придется совершать жертвоприношения, злодеяния или следовать правилам. У него будет вся магия мира. Дитер уже начал пытаться разрушить чары, но ничто из того, что он делал до сих пор, не ослабило их и не навредило по-настоящему.

У меня холодеет в груди от морозного ветра, который проносится по нашему лагерю, развевая волосы Лизель.

– Лесной народ захочет помочь нам, когда узнает об этом, – говорю я, едва подбирая слова.

Лизель пожимает плечами, устало моргая.

– Я пыталась выяснить, что ему известно, но…

– Нет, ты рассказала достаточно, – перебиваю я. – Теперь отдохни.

Я помогаю ей лечь на расстеленный плащ и укрываю ее, укутывая как можно плотнее. Огонь рядом с Лизель продолжает гореть, отбрасывая оранжевые и золотые отблески на ее лицо, и она почти сразу засыпает, приоткрыв губы в виде буквы «О». Ее рука сжата в кулак под подбородком, и я замечаю, что из ее пальцев что-то торчит – сосновые иголки. Маленькая лошадка, которую вырезал Отто.

У меня ноет в груди.

Я помню, когда Лизель была совсем маленькой, она спала вот так на руках у моей тети Кэтрин. Держа игрушку. Невинная, нежная.

Слезы жгут мне глаза, и я шмыгаю носом.

– По крайней мере, наши пути совпадают, – тихо произносит Отто. – Мы отправимся в Черный Лес. По рекам можно добраться до Баден-Бадена. Он граничит с Лесом.

Я надолго замолкаю. Интересно, что бы он сказал, если бы наши пути не совпадали, если бы его сестра оказалась где-то в другом месте, а нам с Лизель нужно было попасть в Черный Лес. К Источнику, в который Дитер пытается проникнуть и уничтожить.

– Пойду принесу еще дров, – говорю я. Это лишь повод уйти – костер Лизель будет гореть без добавления топлива. Отто этого не знает.

Я встаю на ноги и направляюсь в лес, стараясь двигаться не слишком быстро, но как только оказываюсь достаточно далеко от лагеря, бросаюсь бежать. Но вдруг я понимаю, насколько это глупо. Мне надо быть рядом, если вдруг появятся охотники или Лизель проснется от ночных кошмаров, а там будет только Отто, чтобы утешить ее. Но мне нужно… нужно уйти, убежать, нужно двигаться, чтобы… чтобы…

Я прислоняюсь к дереву, и рыдания, с которыми я боролась, горе, которое терпеливо ждало, чтобы сломить меня, наконец выплескиваются наружу.

Плач вырывается у меня из горла и сотрясает тело, так что я едва удерживаюсь на ногах. Я снова и снова вспоминаю, как тетя Кэтрин держала Лизель на руках, когда та была малышкой, и это воспоминание разрывает мое сердце на части, как ничто другое. Но теперь все пропало тетя Кэтрин, невинность Лизель – все пропало из-за меня. Из-за моего брата. Потому что я была дурой, ослепленной любовью дурой, которая думала, что Дитера изгнали за что-то простое и детское, а не за дикую магию, не за…

Позади меня хрустит ветка.

Я резко разворачиваюсь, вскидывая руки, готовая защищаться.

Но это всего лишь Отто. Он протягивает ко мне руки, широко раскрыв глаза, словно извиняясь.

– Я не хотел тебя напугать, – говорит он.

Я хмыкаю и вытираю слезы, которые, знаю, он уже заметил.

– Тебе лучше оставаться с Лизель. Я скоро вернусь.

– После того как ты соберешь хворост для костра, который не нуждается в топливе.

Мои пальцы немеют, напряжение распространяется по всему телу.

Отто подходит на шаг ближе. Я скрещиваю руки на груди, мои челюсти сжаты.

– Это была не твоя вина, – произносит он.

Я смеюсь. Смех получается безрадостным.

– Ты понятия не имеешь, в чем моя вина.

– Я знаю твоего брата. И знаю, что ты не в силах контролировать его безумие.

– Но это из-за меня. – Мой голос хрипит, жалит язык, и клянусь, что чувствую вкус крови. – Из-за того, что я впустила его. Я ослабила защиту, которая защищала мой ковен. Я впустила его в Бирэсборн. Я. Я сделала это. Я причина того, что… – Я давлюсь слезами, а потом словно распадаюсь на части, плач разрывает меня. – Я причина того, что они мертвы. Он убил всех. Потому что я впустила его и… отказала ему.

– Отказала?

Слова, которые я не могу остановить, вырываются сами собой.

– Он приехал в Бирэсборн, чтобы заполучить меня. Он хочет, чтобы я связала себя с ним. То зелье, о котором я рассказывала. То, которое может связать ведьму с другим человеком. Но если… если двое тех, кто использует дикую магию, связаны зельем… У Дитера тогда будет невообразимая сила. Он станет использовать мое тело, чтобы запасать магию, и он настолько силен, что я не смогла бы ему помешать.

– Но ты должна добровольно принять связующее зелье.

– Да.

– Значит, можно не бояться, что это случится. – Он говорит так спокойно. Будто это единственное, что имеет значение, и раз с этим решили, у нас все в порядке.

Я хмуро смотрю на Отто, склонив голову набок.

– Ты что, не слышал, что я сказала? Я впустила его в свой дом. Я предала свой ковен. Все это произошло из-за меня.

Я ожидаю, что Отто уйдет. Теперь, когда ему известно. Он уйдет.

– Ты знала, что он сделает? – тихо спрашивает он. – Знала, для чего он пришел в твою деревню?

Я сглатываю, пытаясь подавить боль, но она проснулась и требует, чтобы я сдалась.

Закрыв лицо руками, прислонившись спиной к дереву, я качаю головой:

– Нет. Я думала… я думала, он вернулся домой. Я скучала по нему. И не знала, кем он стал. Но должна была догадаться. Должна была остановить это…

Мне требуется время, чтобы осознать, что Отто обнимает меня.

Я чувствую тепло его тела. Его дыхание становится резким и прерывистым. Сила его рук, обвивающих меня, прижимающих к себе, заставляет мое тело вздрогнуть и замереть.

– Это не твоя вина, Фрици, – повторяет он, теперь более уверенно. – Ты не виновата в его действиях. Это не твоя вина.

Он говорит это. Снова и снова. А я плачу в его объятиях, позволяя ему обнимать меня в холодном лесу, пока мы пытаемся спасти наши жизни, будто у нас есть время предаваться сейчас моему горю. Но Отто гладит меня по волосам и шепчет что-то успокаивающее: «Это не твоя вина, твоя семья простила бы тебя, теперь ты в безопасности, Фрици», – и я должна поверить.

Когда я восстанавливаю дыхание, а слезы немного утихают, я говорю или требую, понизив голос и неожиданно разозлившись:

– Насколько ты настоящий?

Отто замирает, запустив руку мне в волосы. Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него снизу вверх, понимая, что выгляжу отвратительно, но он смущенно улыбается мне.

– Ты такой противоречивый, – продолжаю я, сжимая его рубашку. – До этого дня ты был благородным хэксэн-егерем. А теперь ты мужчина, который утешает женщину, которая должна бы вызвать у него ярость или по меньшей мере отвращение…

Он качает головой, держа меня за локти.

– С какой стати я должен испытывать к тебе ярость или отвращение?

– Из-за того, что я сделала! Со своим ковеном. С тобой. С твоей сестрой. Все неприятности, которые я доставила…

– А я не доставил тебе неприятностей? Арестовал. Бросил в доме-крепости без объяснения причин. Втянул в свой план побега. Арестовал еще раз.

– Только потому, что я с самого начала испортила твой план!

– Когда помогла той, кого считала невинной женщиной, к которой пристали охотники.

– Не пытайся оправдать мои грехи.

Отто указывает рукой на себя:

– Я католик.

Неожиданно это заставляет меня рассмеяться. Смех становится громче, пока улыбка Отто тоже не перерастает в смех, и мы, должно быть, и правда спим и видим сны или вымотаны до предела, раз находим что-то радостное в этом лесу.

Отто уговаривает меня вернуться на поляну к Лизель, которая спит у костра, и мы сидим в уютной тишине, пока она дремлет, а пламя потрескивает. Слезы на моем лице высохли, но я чувствую отголоски своего смеха.

Мы не сможем здесь долго оставаться. Нет, только до тех пор, пока Лизель не отдохнет.

Но сейчас, после нервного срыва, я сосредотачиваюсь на ощущении того звонкого смеха. Не на опустошенности горя, которое снова накатывает на меня, лишь на время засыпая, всегда поджидая, дыша мне в спину.

* * *

На следующий день мы с Отто сменяем друг друга на веслах, чередуя греблю с перерывами, когда позволяем течению нести нас. Мои руки горят, а нижнее белье, пропитавшись потом, прилипает к телу, когда солнце скрывается за горизонтом, погружая реку в кромешную тьму, а небо заслоняется плотной завесой облаков.

Я опускаю ноги на дно лодки, стараясь не задеть Лизель, которая погрузилась в сон. Будет не так удобно, как спать на берегу, но сколько ночей мы можем позволить себе проводить, не двигаясь вперед? Мы не сможем вечно продолжать в том же духе, не сходя на берег, но будем стараться, насколько это возможно.

В темноте я различаю, что Отто протягивает мне бурдюк с водой и кусок твердого сыра. Я беру их, но руки у меня онемели, и все, что я могу сделать, это запихнуть еду в рот.

– Я буду дежурить первым, – шепчет Отто. – Разбужу тебя через несколько часов.

– Я так не думаю. Первой буду я.

– Фрици.

– Не верю, что ты разбудишь меня, когда придет время меняться.

– Я бы не стал…

– Думаю, ты позволишь мне спать столько, сколько я захочу, из-за своей мужской гордости, а завтра будешь страдать от бессонницы. Так что я дежурю первой и разбужу тебя, когда придет время.

Повисает тишина. А затем раздается его разочарованный вздох.

– Verdammt, Фрици, не могла бы ты просто… – Он замолкает и делает глубокий вдох. – Пожалуйста, не спорь со мной. Сначала поспи. Я тебя разбужу. Обещаю.

Если бы мы могли видеть в темноте достаточно хорошо, то посмотрели бы друг на друга с гневом.

Я драматично вздыхаю.

– Так и быть, позволю тебе выиграть этот бой.

Уверена, он сейчас закатывает глаза.

– Все что угодно, если это поможет тебе уснуть.

– Gute Nacht, jäger. – Он улыбается, услышав мой поддразнивающий тон. Я протягиваю ему весла, чтобы он положил их на свою сторону лодки, поскольку Лизель заняла мою. – Держи.

Отто находит в темноте мою руку, его грубые пальцы сжимаются на моем локте, и что-то натягивается в глубине под моим пупком.

Его прикосновение ослабевает. Он скользит вниз по моей руке, а потом сжимает мне пальцы, и я чувствую тепло его дыхания на запястье.

Дева, Мать и Старица, я же просто передаю ему весла, это нисколько не возбуждает…

И все же внутри у меня все сжимается, и я не могу дышать.

– Gute Nacht, hexe. – В его голосе звучит улыбка, когда он берет у меня весла.

Schiesse. Это путешествие меня убьет.

Я устраиваюсь поудобнее, в животе все трепещет. Я сворачиваюсь калачиком, как Лизель, кладу руку под голову вместо подушки и подтягиваю колени к груди.

Только благодаря тому, что чувствую себя измотанной – и надеюсь, буду меньше отвлекаться, когда по-настоящему высплюсь, – у меня получается ни о чем не думать. В тот момент, когда мои глаза закрываются, покачивание лодки успокаивает мой ум, и я погружаюсь во тьму – все глубже и глубже…

Лес вокруг Бирэсборна горит. Каждое дерево, каждый листок, каждая травинка. Я кружусь, но не могу придумать, как это остановить, какое заклинание использовать. Что я могу…

«Меня. Используй меня. Перестань полагаться на эти ограничения».

Голос раздается у меня за спиной.

Я не буду оборачиваться. Не буду. Дым сгущается, проникает в легкие, и я кашляю, на глаза наворачиваются слезы.

– Ты тоже слышишь голос, Фрицихен? Ты ведь слышишь, не так ли?

Передо мной из дыма материализуется Дитер.

«Используй меня!» — умоляет голос.

Я в ловушке. Дитер, голос – оба пугают меня до глубины души, оба заставляют в отчаянии думать, что делать, пока лес продолжает гореть.

Дитер подходит ближе.

– Полагаешь, что сбежишь от меня? Давай, беги, meine Schwester. Мне не нужно тебя преследовать. Я знаю, куда ты идешь. Знаю, что попытаешься сделать. Мне известно все, потому что мы с тобой одинаковые, разве не видишь? Мы одинаковые, и перед смертью ты будешь молить меня о помощи. – Он ухмыляется. – Или о милосердии. В любом случае ты будешь умолять.

Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова – дым слишком густой, воздух наполнен пеплом и вонью пожара, и я дрожу от страха, глядя в глаза Дитеру.

Это сон. Знаю, что сон. «Проснись, проснись…»

Я спотыкаюсь в панике, отворачиваюсь от него, пытаюсь убежать…

Но этот голос. Голос, который звучал у меня за спиной. Там оказывается дерево, которое я видела во сне несколько дней назад, его ветви тянутся высоко в небо. Только оно не горит, его ветви оголены, как зимой, и оно возвышается надо мной, поражая своим присутствием настолько, что я падаю на колени. Это Начальное Древо? Почему оно говорит голосом дикой магии?

«Он лжет тебе, – произносит голос. Ветви трепещут. – Он лжет. Ты не такая, как он. И ты спасешь нас всех».

28. Отто

Добравшись до Кобленца, мы сворачиваем на юг и двигаемся против течения, что требует значительно больших усилий, чем хотелось бы. Но на Рейне оказывается больше людей, чем на Мозеле, и это нам на руку. Мы – маленькая лодка среди десятков других, скользящая в тени больших кораблей. Никто не утруждает себя расспросами. Когда мы платим за проезд в городах, чтобы продолжить путь вниз по реке, католики принимают нас за протестантов, а протестанты принимают нас за католиков, и никто не стремится выпытывать у нас правду, как только мое золото оказывается у них на ладони.

Иногда по вечерам я останавливаюсь и вытаскиваю лодку на берег, мы разбиваем лагерь под деревьями, разминаем ноги и гуляем, пользуясь возможностью. Когда идет снег, мы переворачиваем лодку и используем ее как крышу, чтобы защититься от непогоды, а чтобы согреться, теснее прижимаемся друг к другу. Даже без костра нам достаточно природного тепла Лизель, чтобы чувствовать себя комфортно. Лизель, возможно, и возненавидела меня за черный плащ, который был на мне, когда она впервые меня увидела, но за время нашего путешествия она потеплела ко мне. Она угрожает убить меня во сне всего несколько раз за ночь, что является заметным улучшением в наших отношениях.

Скалы, возвышающиеся по обе стороны реки, усеяны замками. Некоторые из них огромны, другие крошечные, и каждым владеет принц или дворянин. Большинство замков расположены так близко друг к другу, что если бы мы встали на парапет одного из них, смогли бы увидеть соседний. Люди здесь разбогатели на виноградниках, построенных римлянами, и на пошлинах, которые их солдаты собирают вдоль реки, но они используют эти средства, чтобы ссориться друг с другом.

Однажды ночью мы разбиваем лагерь возле отвесной скалы из светлого камня, делим еду. Скоро нужно будет пополнить запасы, но даже Лизель замечает, что я впервые, с тех пор как мы начали путешествие, выгляжу расслабленным.

– Чему ты так радуешься? – ворчит она.

У нас остался твердый кусок вяленого мяса, настолько несъедобный, что приходится размягчать его в речной воде, чтобы наши зубы могли бы с ним расправиться.

– Видишь тот замок? – Я указываю на ближайший. – Он принадлежит графу Каценельнбогену.

Фрици и Лизель переглядываются и пожимают плечами, не понимая, что я имею в виду.

– Это Кошачий замок, – объясняю я, используя более известное прозвище. – Сторонников протестантизма. А тот, мимо которого мы проплывали раньше, маленький замок в серой скале? Это был Мышиный замок. – Глупые названия, но, по крайней мере, их легко запомнить. – Мышь связана с Триром. Но Кошка – нет.

– О, – выдыхает Фрици, понимая, что я имею в виду. – Теперь мы в землях, где архиепископ бессилен.

– С этого момента каждый день, пока мы гребем, мы удаляемся все дальше от его досягаемости.

Лизель напевает себе под нос песенку о katze[40], который ловит maus[41].

Но Фрици, похоже, не разделяет моего облегчения.

– Дитер не католик и не протестант, Отто, – напоминает она. – Его не волнуют ни графства, ни границы. Ты рассуждаешь как человек, а не как колдун.

Я хмуро смотрю на маленький костер, который мы осмелились развести, чтобы согреться и приготовить еду. Я лишь хотел, чтобы они чувствовали себя в безопасности.

Но нигде не безопасно. Только не с Дитером, который преследует нас.

* * *

Чем дальше мы продвигаемся на юг, тем более плоским становится ландшафт. Туман стелется по берегу, окутывая деревья, на которых уже нет листьев, но все еще зеленеют кустики омелы, ярко-зеленые шары, цепляющиеся за ветви. Города уступают место деревням, небольшим скоплениям домов, из труб которых в серое небо поднимается дым. Целыми днями мы не видим ничего, кроме тумана.

Хотя местность у реки довольно ровная, вдалеке мы замечаем горы и темную зелень леса. Когда мы минуем Шпейер, река поворачивает на юг.

– Это, наверное, Франция, – говорю я, указывая на правый берег. – Если мы отправимся дальше, то попадем в Швейцарию.

Лизель и Фрици обмениваются взглядами. Мы знали, что река не может привести нас прямо туда, куда мы хотим, но лодка была надежным убежищем, местом, куда время и опасности не могли добраться. – Вы знаете, как дойти до Черного Леса? – спрашиваю я, поглядывая на Лизель. Лес огромен, я не знаю никого, кто проходил бы через него, даже римляне, которые, как известно, боялись темных теней деревьев, вряд ли туда ступали.

Лизель опускает взгляд на руки.

– Я думаю, мы двигаемся правильно, – говорит она.

Лучшего ответа нет ни к у кого из нас. Я направляю лодку к берегу, когда река делает поворот, и мы выбираемся на сушу. Фрици тянется за одной из двух сумок, но я хватаю ее первым и взваливаю обе себе на плечи. Фрици сердито смотрит на меня, но когда я подмигиваю ей, по ее щекам расползается румянец. Я знаю, что делаю, и то, что она испытывает что-то помимо презрения к такому человеку, как я… Я приложу все усилия, чтобы заставить ее вот так краснеть.

– Что мы будем делать с лодкой? – интересуется Лизель.

– Жаль, что мы не можем ее продать. – Но поблизости нет поселений, и даже если бы были, продажа может привлечь к нам ненужное внимание. Мой кошелек почти опустел после долгого путешествия по реке. Интересно, какой сегодня день – вряд ли уже новый год? Я поправляю сумки на плечах, они стали намного легче за это время. – Нам нужны припасы.

– Мы пройдем через город по пути к Черному Лесу. – Голос Фрици звучит уверенно, и Лизель воспринимает ее слова легко, но в ее взгляде мелькает беспокойство. Возможно, нам придется добывать себе еду, а это нелегко суровой зимой.

Лизель бежит вперед, но я хватаю Фрици за руку и провожу большим пальцем по костяшкам ее пальцев.

– Мы купим все необходимое, – говорю я. «Я защищу вас обеих». Я не могу выразить словами все, что хочу сказать, но Фрици, кажется, читает обещание в моих глазах. Она тихо улыбается, и мы втроем оставляем речной берег.

Примерно через час мы приближаемся к дому, построенному у дороги. Очевидно, когда-то здесь была мельница: старое сломанное колесо частично погружено в воду, а здание постепенно превращается в руины.

– Наверное, мы недалеко от города, – предполагаю я. Думаю, мы могли бы остановиться и укрыться от холода в этом доме, но как только я собираюсь предложить это, дверь открывается. Оказывается, дом не заброшен.

– Ага! – кричит старая женщина. – Что вы здесь делаете?

Я поднимаю руки ладонями вверх, чтобы показать, что мы не хотим никого обидеть.

– Просто проходили мимо.

Ее взгляд скользит от меня к Фрици, затем к Лизель. Вероятнее всего, она предположила, что мы с Фрици женаты, а Лизель – наша дочь. Тем не менее мы чужаки, и одно из главных правил этой страны – не доверять тому, кого не знаешь. Не имеет значения, что мы все немцы, здесь мы чужие.

Лизель протискивается вперед.

– Пожалуйста, Oma[42], – говорит она жалобным голоском. – Я так хочу есть.

– Лизель! – шипит Фрици. Мы достаточно далеко, и, возможно, старуха ее не услышала.

– Что? – шепчет Лизель. – Мы голодны. И я устала.

Я вижу, как решимость женщины тает под умоляющим взглядом Лизель. В жилах этого ребенка больше яда, чем у гадюки, но Бог наградил ее блестящими светлыми волосами, большими голубыми глазами и пухлыми губками, так что сам император Священной Римской империи подарил бы ей замок, если бы она попросила.

– Входите, входите, – говорит старушка, жестом приглашая нас в дом. В котле над очагом кипит каша, а на столе стоят бутылки с пивом – товары, которые она, вероятно, собирается продать в соседнем городе. Старушка накладывает в миску жидкой каши для Фрици и Лизель, но ждет, пока я вложу монету в ее ладонь, прежде чем отдать еще одну мне. Очевидно, моего серебра достаточно и на пиво, и женщина протягивает по бутылке каждому из нас. Я даю ей еще одну монету, и она заворачивает в салфетку хлеб и сыр, чтобы мы могли взять с собой, и пододвигает ко мне еще несколько бутылок пива. Я складываю вещи в сумку, радуясь, что она потяжелела.

Дневная работа еще не закончена, и у меня щемит сердце, когда я вижу, что женщина занята штопкой и прядением. Она берет дополнительную работу в городе, а не шьет для своей семьи. Насколько могу судить, это вдова, которая пытается найти средства выжить в одиночку. И она пошла на риск, на который не решилось бы большинство, позволив нам войти в ее дом. Я предлагаю женщине принести охапку дров с улицы, чтобы ей не пришлось выходить на мороз и таскать их самой.

Когда возвращаюсь, она сидит за столом и весело болтает с Лизель, а Фрици с нежностью смотрит на них.

– Расскажите мне сказку, – ласково просит Лизель.

Я встречаюсь глазами с Фрици, бросая на нее взгляд, который говорит: «Нам пора идти».

Фрици беспомощно пожимает плечами. Кто может в чем-то отказать Лизель?

– Однажды я видела Белую даму, – начинает старушка, будто только и ждала, когда Лизель попросит рассказать историю. – Был летний день, и у нее были такие длинные волосы, что они доставали до самой реки. Когда солнце светило ярче всего, ее волосы казались золотыми.

– Это была никси, Oma? – спрашивает Лизель.

Старушка смеется, явно довольная, что Лизель называет ее бабушкой.

– Водяным духом? Нет, нет. Разве ты раньше не слышала сказку о Белой даме?

– Она имеет в виду Хольду, – мягко объясняет Фрици.

– Хольду? – усмехается женщина. Ее пальцы скользят по грубому дереву стола, лениво рисуя какой-то узор. – Значит, вы поклоняетесь старым богам?

Что-то мелькает на лице Лизель, и это, как мне кажется, разочарование. Легенды о Белых дамах известны во всей Священной Римской империи, но, судя по тому, что рассказала мне Фрици, возможно, эти истории – нечто большее, чем просто сказка. Они связаны с магией и богинями, которым поклоняются Фрици и Лизель. То, что для меня является народной сказкой, для Фрици и Лизель – история. Сколько легенд повествует о духах и чудесах – и все они берут корни в реальных событиях?

– Нам пора идти, – объявляю я, наклоняясь и поднимая сумки. Фрици и Лизель немедленно встают, но пожилая женщина остается сидеть, продолжая чертить пальцем узор на столе. – Спасибо за гостеприимство, – начинаю я, положив руку на дверь.

Но останавливаюсь.

Старушка наблюдает за нами, но ее палец скользит по грубому столу. Фрици, Лизель и я смотрим на слово, которое она выводит на грязной столешнице:

ФРИЦИХЕН.

– Oma, – зовет Лизель тонким голоском, – ты умеешь читать и писать?

Пожилая крестьянка смеется.

– Конечно, нет, дитя, – отвечает она с легкой улыбкой. Но ее палец снова и снова проводит по буквам. Будто ее рука принадлежит кому-то другому, живя отдельно от тела. Старушка смотрит прямо на нас, а не на буквы, и, кажется, не осознает, что делает.

У Фрици перехватывает дыхание от ужаса, когда бледный палец женщины натыкается на шероховатость столешницы. С громким щелчком заноза отламывается и вонзается в кончик пальца женщины, так что кровь начинает размазываться по буквам. Несмотря на боль, которую, должно быть, причиняет такая грубая заноза, старая женщина даже не вздрагивает, на ее лице не отражается ничего, кроме приятной улыбки, прорезающей морщины.

– Пожалуйста, прекратите, – еле слышно произносит Лизель.

– Что прекратить, дитя? – спрашивает старушка.

Меня охватывает холод и чувство беспомощности. Это то, что Дитер хотел сделать с Фрици? Лишить ее магии, ее «я» и оставить от нее лишь оболочку, так чтобы она стала безликой куклой, которой он может управлять?

Ярость, раскаленная добела и обжигающая изнутри, сменяет мой ужас.

Я никогда не позволю ему так поступить с Фрици. Я убью его не только за то, что он сделал, но и за то, что он хотел – хочет – сделать. Я убью его, и если Бог не даст мне позволения совершить этот грех, пусть остановит мою руку, потому что ничто, кроме божественной кары, не помешает моему клинку.

– Нам пора, – повторяю я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, ради Лизель. Нащупываю дверь позади себя, слишком взволнованный, чтобы отвести взгляд от женщины. Я открываю дверь, и Лизель почти выбегает наружу, на холод. Я делаю шаг назад, хватаю Фрици за руку и крепко сжимаю. От нее веет страхом, и я притягиваю ее к себе, позволяя спрятать лицо у меня на плече, пока мы, пошатываясь, выходим из дома. Я крепко обнимаю ее за талию, поддерживая и надеясь, что она чувствует, что я сделаю все, чтобы защитить ее.

Глаза пожилой женщины встречаются с моими через открытую дверь. И всего на мгновение, пока Дитер владеет ее телом, они становятся бледными, жуткими и бездушными.

29. Фрици

Он преследует нас.

Во время наших остановок у реки я старалась собирать травы, какие только могла, но зима непреклонна, и мне едва хватало на одно зелье, которое я использовала для защиты нашей лодки.

Это очень помогло нам.

Пока мы пробираемся между тонкими зимними деревьями, я срываю пригоршни омелы с низко свисающих веток. Спешу вперед и использую несколько минут, пока Лизель и Отто не догонят меня, чтобы поискать среди снега и грязи, но в это время года там ничего нет, абсолютно ничего. Я всегда полагалась в течение зимы и ранней весны на засушенные травы и теперь понимаю, какая это роскошь и как я бесполезна без необходимых припасов.

Тем не менее я собираю омелу в пустые склянки. Скорее на удачу, чем для защиты, но этого должно хватить, и я шепчу заклинания над зельями, пока мы идем вперед. Я рассовываю пузырьки всем по карманам и втыкаю веточки омелы в косички Лизель – вчера я, как могла, вымыла нам обеим головы ледяной речной водой, а Лизель согрела мне застывшие от холода руки. Мои белокурые локоны растрепались под широкополой шляпой, но с чистыми косичками и зелеными веточками, красиво вплетенными в волосы, Лизель выглядит празднично, как невинный ребенок, бегающий по лесу в Йоль.

Но этого недостаточно. Дитер посмеялся бы над жалкими попытками помешать ему. Он овладеет следующим человеком, с которым мы столкнемся, – или, может быть, Отто? Да поможет мне Триединая. Дитер не может – не посмеет овладеть им – и как он вообще манипулирует людьми? Способен ли он так поступить со мной? Нет. Ему удается воздействовать на тех, кто не подозревает о вторжении в их разум. Мы будем сопротивляться. Мы должны…

Охваченная беспокойством, я бормочу заклинание над пучком омелы, который держу в руке, когда Отто трогает меня за плечо:

– Фрици. Смотри.

Я мгновенно оборачиваюсь, насторожившись…

Перед нами, чуть ниже по склону, раскинулся городок, окруженный Черным Лесом.

Это самый большой город, который мы видели с тех пор, как проплывали через Кобленц, он не такой громадный, как Трир, и застроен гораздо более хаотично: путаница улиц и зданий виднеется за деревьями леса, расползаясь по поляне, и никаких стен, которые могли бы его защитить. Несколько мостов перекинуты через похожие на болота ответвления рек, и хотя уже поздно и заходящее солнце должно подгонять жителей вернуться в дома, на каждом мосту горят факелы и раздаются добродушные возгласы. Из центра города доносится музыка, несколько песен, перекликаясь друг с другом, соревнуются за лидерство на залитой кострами центральной площади.

Свет и легкомыслие будто борются с мраком Леса, но и то и другое в равной степени привлекает меня: бескрайняя темнота Черного Леса, где мы найдем то, что ищем, и жизнерадостная беспечность города.

– Баден-Баден? – Лизель поднимает взгляд на Отто.

Он улыбается ей:

– Кажется, мы как раз успели на пир.

Лизель сияет. Ее щеки порозовели, она уже не такая изможденная.

Я заметила, как Отто подсовывает ей что-нибудь из своей еды. Заметила, как он всегда смотрит на нее, просыпаясь, чтобы убедиться, что она здесь и в безопасности.

И я заметила также, что у Лизель в кармане юбки лежит маленькая лошадка, которую Отто вырезал для нее, и как она время от времени проверяет, на месте ли игрушка.

Лизель спускается с холма, напевая одну из песен, которая доносится из города.

– Фрици! Я знаю эту песню… хм, хм-м, хм, ангелы поют, хм, хм-м, хм, колокола звонят!

– Откуда ты знаешь христианскую рождественскую песнь? – кричу ей вслед.

– Я много чего знаю! – огрызается она, но улыбается и продолжает спускаться с холма, напевая себе под нос.

– Разве у вас в Бирэсборне не пели рождественские гимны? – спрашивает Отто, пока мы следуем за Лизель.

– Не ваши христианские. Я понятия не имею, где она этому научилась. Вероятно, делала что-то, чего не должна была …

– И какие у вас рождественские гимны?

Вопрос Отто застает меня врасплох, и я поднимаю на него взгляд, держа омелу в руках, лишь наполовину закончив заклинание.

– О. – Я пожимаю плечами. – Мы поем нашим богиням. В основном Хольде.

– Деве, верно?

Он вспомнил. Я улыбаюсь.

– Да. Это ее время года – зима и темнота.

– Вы поете песни о зиме и темноте? Вряд ли это звучит празднично.

– Песни об омоложении, которое дарует Хольда. Об отдыхе, когда есть время набраться сил перед началом весеннего роста.

Отто кивает, его взгляд задерживается на моем лице. Он делает это все чаще, будто впитывает мои слова, и обычно я первая отвожу взгляд. Но сейчас я смотрю на него.

– Что? – поддразниваю я.

Он ухмыляется.

– Ничего.

В груди у меня бурлит радость. Триединая, спаси меня, это разрывает меня на части – они с Лизель могут вести себя так… так… легко. Они видели, что произошло в том доме всего несколько часов назад. Они знают, что Дитер может нас найти.

Лизель поет рождественские песни, а Отто принюхивается к воздуху, когда мы подходим к первым домам Баден-Бадена.

– Ах, корица! – восклицает он.

Лизель останавливается. Она поднимает голову, принюхивается, и ее лицо сияет.

– Пошли!

Она хватает меня за руку, мы идем, и я позволяю ей вести меня, пока Отто следует за нами. Омела выпадает у меня из пальцев.

Кристкиндэмаркт в Баден-Бадене ломится от товаров. На прилавках продают все то же: теплый glühwein[43] со специями, рассыпчатое springerle[44] с причудливыми рисунками, есть даже большой чан с пряным kartoffelsuppe[45]. Повсюду собравшиеся вместе семьи покупают угощения и поют песни. На сцене стоит актер и рассказывает зимнюю сказку, управляя куклами на ниточках.

Здесь нет хэксэн-егерей. И вообще стражей порядка.

Это настолько разительный контраст с рождественской ярмаркой в Трире, что на мгновение я замираю в благоговении, очарованная удивительным зрелищем.

Отто ловит проходящего мимо гуляку и, перекинувшись с ним парой слов, поворачивается к нам с улыбкой.

– Сегодня Рождество. Мы чуть не пропустили его.

– Значит, Йоль прошел. – Счастье Лизель угасает. Она борется с воспоминаниями. Борется с тем же горем, что и я, и я сжимаю ее руку.

У нас в Бирэсборне были бы все эти ароматные блюда, но только на Йоль, а не на Рождество. Горько-сладкие чувства разрывают меня на части, запахи и образы напоминает о доме, которого больше нет.

– Сегодня уже поздно отправляться в Лес, – говорю я. – Нам нужно найти место для ночлега.

Отто оглядывает городскую площадь, оживленную ярмарку.

– У меня не хватит денег на комнату на постоялом дворе, но…

Он указывает поверх зданий на холм, возвышающийся слева от нас. Последние лучи солнца падают на него, окрашивая в золотой цвет, – и освещают руины замка, окруженного деревьями. Половина строения выглядит уничтоженной пожаром, серые кирпичи обгорели до черноты, и это видно даже с такого расстояния.

– Там могут оказаться бродяги, – сомневаюсь я.

– Но замок укроет нас от ветра. Вот. – Отто роется в кошельке и достает последние деньги. – Нам надо раздобыть припасы, перед тем как мы отправимся в Черный Лес. Что тебе нужно?

Я выхватываю у него монету.

– Присмотри за Лизель, ладно? Я пойду поищу травы на рынке, даже если после умру от усталости.

Лизель тянет Отто за рукав, пока он не наклоняется к ней. Она что-то шепчет ему на ухо.

Он приподнимает брови.

– Ну тогда мы должны это сделать, не так ли?

На их лицах появляются одинаковые ухмылки.

Я прищуриваюсь.

– В чем дело? – Но тоже не могу сдержать улыбку.

– О, так, ничего, – поет Лизель. – Собирай свои травы. Мы встретимся с тобой здесь. У нас с Отто есть важное дело, которым нужно заняться.

Она тащит Отто на ярмарку. Прощальный взгляд, который он бросает мне, заставляет меня замереть на мощеной дороге.

Я найду защитные травы. Разнесу этот город на части, если понадобится, но найду.

* * *

Лизель отказывается показывать мне, что они с Отто купили, пока мы не доберемся до руин замка. После быстрого осмотра уцелевших помещений Отто убеждается, что мы здесь единственные обитатели, и Лизель устраивается на полу в главном зале, который мы выбираем для ночлега, – стены тут сохранились лучше, а запах гари менее различим.

Без промедлений я отправляюсь ставить защитные чары. Мне удалось найти корень лопуха и сушеный дудник, которые бесценны для моих целей, и я бормочу заклинание, которому научила меня мама, пока хожу по периметру комнаты, разбрасывая по пути травы.

Лизель собирает охапку веток и поджигает их. Костер небольшой, но для нас этого достаточно. Один взмах руки Лизель, и мы чувствуем заливающий зал жар пламени, хотя его свет и остается достаточно слабым, так что не выдаст нас.

Только теперь, в нашем жалком убежище, Лизель достает кулек, который принесла из Баден-Бадена.

– Крапфен[46]! – гордо заявляет она, доставая из свертка посыпанные сахаром пончики. – По одному на каждого!

– А еще хлеб, вяленое мясо, сыр, пиво… но мне показалось, что без крапфена не обойтись, – добавляет Отто. Его глаза сверкают в свете костра, когда Лизель протягивает ему один пончик. Сама она немедленно впивается зубами в свой, размазывая белый сахар по щекам и носу, и все вокруг начинает пахнуть сладостью, дрожжами и горьковатыми травами.

Я заканчиваю наводить чары и вытираю руки о юбку. Можно подумать, моя юбка в состоянии чем-то помочь – она покрыта коркой грязи после побега через акведуки Трира. Я бы беспокоилась о своем внешнем виде, если бы все мы не выглядели ужасно, к тому же моя кузина уже наполовину расправилась с пончиком размером с ее кулак, а Отто так улыбается ей, что мне становится не до грязи.

Я опускаюсь на колени рядом с Лизель. Она пытается передать мне пончик, но я качаю головой.

– Сначала это. – Я достаю пузырек с зельем, которое приготовила из остатков дудника, смешав с растаявшим снегом. Наношу немного на палец и вывожу защитный знак у Лизель на лбу: овал с несколькими черточками.

Глянцевый символ держится на коже Лизель достаточно долго, чтобы мне успело померещиться дерево из моих снов. Его ветви тянутся, изгибаются и покачиваются в такт голосу.

Голос не обращался ко мне уже несколько дней. Не пытался повлиять на меня с помощью дикой магии. Не пытался мучить или помочь.

Я должна радоваться, что в моей голове тихо. Но почему меня не покидает чувство, будто что-то изменилось, что грядет такое, чего я не могу предугадать?

– А теперь ешьте, – объявляю я, – потом нам нужно как можно лучше выспаться.

Лизель надувает губы.

– Но сегодня Рождество.

– Мы не празднуем Рождество.

– Но я пропустила Йоль, потому что была в малюсенькой лодке и убегала от злого кузена.

Лизель надувает губы еще больше, и я замечаю смущенную ухмылку Отто, которую он пытается скрыть за глотком пива, которое мы купили у старушки на старой мельнице. Он морщится от неприятного вкуса, и я едва сдерживаю смех.

Наконец я сдаюсь.

– Ты невыносима, – говорю я, а Лизель широко улыбается. – Может, охотник захочет посмотреть на одну из наших йольских традиций?

Отто поднимает взгляд, отводя бутылку пива от губ.

– Хочу, – соглашается он, глядя мне в глаза.

– В любом случае хорошо сделать подношение сегодняшним вечером, ведь завтра мы отправимся в их владения.

– Подношение лесному народу? – спрашивает Отто.

– И богиням. – Я пожимаю плечами. Дома это был формальный обряд, подношения обычно отдавали бродячим кошкам или родители убирали все после того, как дети ложились спать. Но раз мы здесь, может, лесные жители придут, чтобы забрать наши дары?

– В Бирэсборне, – начинает Лизель, – каждый оставляет что-то ценное, чтобы лесной народ и богини знали, что для нас это имеет значение. – Она зажимает в ладонях последний кусочек крапфена и громко вздыхает. – Как это.

Я толкаю ее руку с кусочком лакомства и беру свой крапфен.

– Как насчет того, чтобы он был от нас двоих? Он напоминает мне о доме. Это достойный дар, ты так не думаешь?

Лизель смотрит на меня, понимая, что я пытаюсь убедить ее доесть свою порцию, но она улыбается.

– Если ты настаиваешь, – соглашается она.

Мы обе выжидающе смотрим на Отто.

Он делает еще глоток пива и морщится. Его взгляд устремляется на бутылку, и ему в голову приходит какая-то идея, он роется в рюкзаке и достает одну из бутылок, которые они с Лизель купили в городе.

– Это будет моим подношением, – заявляет он. – Это хорошее пиво. По крайней мере, надеюсь, что хорошее. Девушка, у которой я его купил, напомнила мне Хильду. Она сказала, что готовила его по рецепту своей матери, а Хильда тоже так делала. – Он замолкает, заглядывая мне в глаза. – Это достаточно щедрое подношение?

Мне приходится дважды вдохнуть, чтобы утихомирить бешеный пульс.

– Идеальное.

– Что ж, лесному народу это наверняка понравится больше, чем моча, которую мы получили от мельничихи.

Лизель хихикает, а Отто смотрит на меня извиняющимся взглядом, но Лизель произносит слова и похуже.

Я забираю у него бутылку, и мы выходим в маленький двор, вернее, в то, что когда-то было двором: небольшое пространство, усеянное упавшими со стен камнями, за которым раскинулся Черный Лес. Деревья сливаются с небом, образуя бесконечную полосу тьмы. Нам пришлось идти через леса, чтобы добраться сюда, но этот Лес особенный, густота и размеры его деревьев поражают воображение даже в сгущающейся темноте, при убывающей луне. Он намекает на чье-то незримое присутствие, которое можно ощутить инстинктивно, как чей-то взгляд, наблюдающий во мраке.

Здесь скрыта сила. Древняя сила. У меня мурашки бегут по спине, когда Лизель указывает на место посреди камней. Я насыпаю на них холмик снега, чтобы соорудить алтарь, но у меня нет ничего, чем можно было бы очистить пространство, а значит, я не смогу выполнить ни одно из тех правил, которые мама вбила мне в голову, когда рассказывала, как правильно совершать подношения. И я вдруг осознаю, чувствуя, как снег обжигает мне пальцы, как часто за последние недели не придерживалась традиций, установлений, правил. Что подумают обо мне богини? Я не отреклась от Начального Древа и его Источника, но пренебрегла обычаями из-за необходимости выжить. Видят ли это Дева, Мать и Старица? Понимают ли, что у меня не было выхода?

Я кладу наши подношения на снег, а когда опускаюсь на колени рядом, первой за мной следует Лизель, затем то же повторяет и Отто, посматривая на нас, чтобы понять, что делать дальше.

Лизель берет Отто и меня за руки и склоняет голову.

– Абноба, Хольда, Перхта, примите эти подношения, – начинает она. Отто бросает на меня взгляд поверх ее головы, и уголки его губ приподнимаются в улыбке. – Лесной народ… эй, будьте почтительны! Закройте глаза!

Мы с Отто закрываем глаза, и я сжимаю губы. Лизель стискивает мою ладонь.

– Лесной народ, – продолжает она. Повисает тишина. Лизель борется с зевотой. – Даруй нам завтра безопасную дорогу в свои владения. Пожалуйста. Мы правда нуждаемся в вашей защите. И, богини… присмотрите за мамой. Она теперь с вами. Дайте ей знать, что со мной все в порядке.

Мое сердце сжимается.

Лизель продолжает крепко сжимать мою руку.

– Ты хочешь что-нибудь сказать? – спрашивает она у меня.

Все, что я могу сделать, это заставить себя тихо пробормотать: «Нет».

Если буду думать о том, что наши сегодняшние подношения – печальная замена тем, что мы могли бы сделать в Бирэсборне. Если задержусь в тишине, вместо которой должны быть пение и смех, а чистый голос мамы должен вести нас в молитве, если заговорю, то распадусь на части.

Поэтому я лишь сжимаю пальцы Лизель.

Лизель обвивает руками мою шею, вынуждая меня покачнуться, стоя на коленях. Я крепко обнимаю кузину, впитывая тепло ее маленького тела, пока она не начинает зевать.

– Ну хорошо, – говорю я. – А теперь спать.

Она отстраняется.

– Ладно. Счастливого Йоля, Фрици. – Она делает шаг в сторону замка, но останавливается и смотрит сверху вниз на Отто: – Счастливого Йоля, Отто. Надеюсь, это не слишком разозлило твоего бога.

Отто поджимает губы, борясь с улыбкой.

– Нет, не думаю.

Лизель уходит, унося с собой в зал поток тепла. Я наблюдаю, как ее тень движется на фоне небольшого костра, пока она не ложится в защитном круге, и только тогда делаю глубокий вдох и осмеливаюсь почувствовать безопасность этого момента.

Я оборачиваюсь и вижу, что Отто наблюдает за мной.

Мы одни. Впервые после Трира, но теперь в воздухе повисает напряжение, и я чувствую себя так, будто это происходит впервые, будто это что-то дико новое и пугающе захватывающее.

Я достаю из кармана настойку дудника.

– Мне нужно наложить на тебя защитные чары. Если это не слишком разгневает твоего бога.

Отто ухмыляется. Schiesse, он широко улыбается, и это вгоняет меня в ступор.

– Я знаю, у вас обеих было неудачное знакомство с моим Богом, но обещаю, что Он не будет злиться из-за таких вещей.

– Нет, он просто нашлет наводнение, чтобы потопить мир.

– И то верно. Но Он говорил, что больше так не поступит. – Отто замолкает. – Ну вообще-то Он сказал, что не будет насылать еще одно наводнение. Но полагаю, он мог бы наслать огненный дождь или что-то в этом роде.

– Лизель бы это понравилось.

Отто не сдерживает смешок и указывает на свое лицо:

– Давай свои чары, hexe.

Я поднимаюсь на ноги, и Отто следует за мной, обходя подношение, чтобы встать передо мной. Когда он наклоняет голову, я сразу жалею, что попросила об этом, жалею, что мне нужно это сделать, потому что оказываюсь слишком близко к нему. Лизель была той, кто сдерживал мой внутренний хаос, а теперь, когда остались только мы с Отто, лунный свет отливает зимним серебром, и я чувствую, как теряю контроль над собой.

Отто и раньше был привлекателен настолько, что заставлял мое сердце бешено биться, но после того, как я увидела, с какой искренностью он старается завоевать доверие Лизель, после всего, что он сделал для нас, невозможно не поддаться его очарованию.

Я наношу немного настоя дудника на палец и касаюсь лба Отто. Он перестает дышать, и мне приходится тоже затаить дыхание, чтобы сосредоточиться на работе.

– Спасибо, – произношу я. Чтобы не думать, как близко мы друг к другу.

– За что?

Мой палец скользит вниз, от линии роста его волос к впадинке между темными бровями, и его веки закрываются. Он тихо гортанно стонет.

«Schiesse».

– Что? – спрашивает он.

О Триединая, спаси меня, я сказала это вслух.

Я сглатываю и наношу еще немного зелья на палец.

– За… за все, что ты для нас сделал. Я знаю, ты отдаешь Лизель свою порцию еды. Знаю, что готов работать до полусмерти, чтобы обеспечить нашу безопасность, – и поэтому я спорю с тобой и буду продолжать, потому что не допущу, чтобы забота о нас тебя погубила. Не позволю тебе умереть. Я буду оберегать тебя так же, как ты оберегаешь нас, нравится тебе это или нет.

Его лицо расплывается в широкой улыбке, глаза по-прежнему закрыты.

– Мне вдруг представилось, каково было бы снова встретиться с твоим братом. Как мы с тобой будем кричать друг на друга, чтобы другой спасался.

– И ты будешь тем, кто уступит, потому что это мой брат и это моя обязанность.

– Нет. Ты убежишь. Он мой коммандант. Ответственность лежит на мне.

– Он колдун. А ты нет. Ты убежишь, а я сражусь с ним.

– Фрици…

– Замолчи. Не двигайся.

– Я не двигаюсь.

– Нет, ты мне мешаешь. Ты продолжаешь… отвлекать меня. – «Отвлекать меня». – Schiesse, я хотела сказать что-то другое.

Отто хмурится, и на лбу у него появляются морщинки, он приоткрывает глаза, чтобы посмотреть на меня. Но он больше ничего не говорит, только не сводит с меня взгляда, пока я рисую защитный символ.

– Я лишь хотела поблагодарить. Чтобы ты знал, что я ценю то, что ты для нас делаешь. – Мой голос стихает до шепота. – Ты… исключительный, Отто Эрнст.

– Исключительный? – переспрашивает он, выгибая бровь.

– Ну сносный, по крайней мере.

Я пытаюсь отшутиться, но его глаза не отрываются от меня, и я стараюсь не смотреть на него. А затем Отто говорит, и его голос звучит хрипло:

– С тобой все становится проще.

Я убираю оставшееся зелье в карман и наклоняюсь вперед, чтобы подуть на защитный символ на его лбу, и что-то в его позе меняется, когда мое дыхание касается его кожи. Что-то в его плечах, может быть, это напряжение. Я вижу, как блеск символа исчезает, но замираю, приоткрыв губы, задерживаясь так близко от него, что чувствую запах пива, которое он пил, хмельного и легкого, чувствую пульсацию его дыхания на своей ключице.

Все внутри меня переворачивается, мир наклоняется, и я начинаю покачиваться, но удерживаюсь, схватив Отто за плечо, что, однако, только приближает меня к нему.

Мои губы касаются его лба. Высохшего символа.

Я застываю.

Его руки сжимают мои бедра, и я ощущаю всю глубину этого момента – мои губы на его лбу, его пальцы сжимают мне юбку, а моя рука – его плечо.

Пауза затягивается и становится такой же огромной и глубокой, как Лес, и я больше не могу ее выносить.

Я всхлипываю, прижимаясь к Отто, последние дни давят на меня, и во мне нарастает отчаянное желание замереть в этом моменте, поцеловать его и забыться.

Его пальцы сжимают мои бедра почти до боли, а руки дрожат от едва сдерживаемого напряжения.

– Фридерика, – бормочет он в воздух между нами, которого не хватает. – У меня в голове сейчас проносится тысяча мыслей. Ты должна рассказать, что у тебя на уме. Сейчас.

Этот требовательный тон.

Всепоглощающая близость.

Удивительное самообладание, от которого я схожу с ума.

– Думаю, – начинаю я, проводя губами по его виску и щеке, пока наши носы не соприкасаются, а его рот не оказывается так близко, что я чувствую его пряный вкус, – что хочу, чтобы ты прижал меня к стене этого замка и заставил увидеть этого твоего бога.

– Verdammt, Liebste[47], этот твоя язык…

А затем он овладевает этим языком. Поглощает его, и его губы оказываются такими же безжалостными, как и его руки, врезаясь в мои с такой силой, что я отшатываюсь, и только его рука, обхватившая меня и прижавшая к себе, спасает от падения.

Нарастающее желание пронизывает меня волной ощущений, достигая кончиков пальцев, которые запутываются в его волосах, подбирается к самому центру моего естества, когда его язык проникает внутрь, переплетаясь с моим. В этом поцелуе каждый наш спор, наша борьба за то, чтобы принести друг другу удовольствие. Отто наступает, я отталкиваю его: почувствуй все первым, почувствуй сильнее…

Он грубо поворачивает мою голову в сторону, обнажая мою шею, чтобы скользнуть языком вниз с таким мастерством, что я оказываюсь на грани. Мое хныканье перерастает в стон, и я уступаю, растаяв в его руках.

Я позволяю ему победить, потому что не могу понять, зачем он разрешает мне прикасаться к нему, не говоря уже о том, что для меня загадка его желание прикасаться ко мне. Я перевернула его жизнь, сломала все своим горем, а он заключает меня в объятия и прижимается губами к моей коже с благоговением литургии, будто в этот момент видит что-то святое в том, чтобы заставить меня застонать.

Я отдаюсь во власть его силы, беспомощная, но готовая открыться ему прямо сейчас, наслаждаясь движениями его языка на своей коже. Но все же мне нужно снова ощутить его вкус, я хочу насытиться его сладостью, поэтому прикладываю ладони к щекам Отто и направляю обратно. Это своего рода поклонение – быть рядом с ним, наслаждаться биением пульса на его шее, наслаждаться тем, как он теряется, когда я посасываю его губу.

– Фрици? – доносится голос Лизель из замка.

Я замираю, задыхаясь, прижимаясь к Отто и стискивая его волосы. Моя кожа пылает, я прихожу в себя. Отто тоже замирает и, затаив дыхание, держит одну руку у меня на затылке, а другой обхватывает мою спину.

– Фрици, – снова зовет Лизель. – Я не хочу спать одна.

Я прочищаю горло, хотя и знаю, что мой голос все равно прозвучит хрипло.

– Я… я иду, – кричу Лизель.

– Liebste, – шепчет Отто и целует меня в щеку. «Дорогая».

Я недостойна его. Я эгоистка. С тех пор как мы встретились, Отто продолжает нести бремя собственного горя, но все равно смотрит на меня так, словно мира вокруг не существует. Если я смогу стать для него целым миром, если смогу положить конец его внутренней войне, сделаю это, сделаю, я…

– Я с тобой не закончила, – говорю ему, чувствуя себя настолько свободной, что, когда он ставит меня на ноги, мне приходится ухватиться за волосы на его затылке, чтобы не упасть.

– Мы найдем время, – обещает Отто, и я снова прикусываю его губу, потому что могу, потому что этот момент вызывает бурю эмоций, и я в его власти так же, как и он в моей.

Я делаю еще один вдох, прижимаясь к Отто, собираясь с силами, а затем отталкиваю его.

Он хватает меня за запястье и тянет назад, обхватывая мое лицо ладонями. В лунном свете его глаза встречаются с моими, вспышка желания затихает во время этой короткой передышки, и он проводит большим пальцем по моей скуле, поглаживая мое ухо.

Я не жду, что он что-нибудь скажет. Мы понимаем все в одном этом взгляде, тяжесть слов, лежащую на сердце, – чувство недостойности, вину, стыд. Но так или иначе, мы вместе, хотя, возможно, и не заслуживаем друг друга. И когда Отто снова целует меня, поцелуй получается нежным, а его шершавые губы кажутся мне атласом и вызывают из моих глубин еще один стон.

Не отпуская Отто, я тяну его за собой обратно в замок, в манящее тепло маленького убежища, которое мы создали в мире, сотканном из опасностей и пламени.

30. Отто

Когда Фрици и Лизель уютно устраиваются на полу, я отправляюсь на долгую прогулку по холодной декабрьской ночи, чтобы заставить себя думать о… чем угодно, только не о ней в моих объятиях, не о ее губах. Я прокручиваю в голове все, что мы сделали, все, что я хочу сделать, набираю пригоршню снега, припорошившего разрушенную стену замка, и растираю лицо, пытаясь изгнать похоть из тела.

Ни один священник не дал бы обет целомудрия, если бы сначала испытал поцелуй, каким наградила меня Фрици.

И я не священник.

К тому времени как я возвращаюсь в зал и осторожно переступаю через защитное заклинание, наложенное Фрици, снег с моего плаща уже испарился, а вот огонь, горящий у меня внутри, зажженный прикосновением Фрици, не ослаб. Я плотнее заворачиваюсь в плащ и ложусь в метре от Фрици, стараясь держаться как можно дальше, но все же достаточно близко к костру, чтобы не замерзнуть. Мне нужно поспать. Нам обоим нужен отдых. Завтра мы отправимся в Черный Лес и найдем там бог знает что – хотя, надеюсь, и мою сестру тоже, – и нам понадобятся все силы и сообразительность, которые у нас есть.

Я считаю до ста. До тысячи.

И в конце концов засыпаю.

* * *

Когда я просыпаюсь, она в моих объятиях.

Хотя приходится спать на грязных камнях заброшенного замка, мое тело расслаблено, потому что она лежит рядом. От правильности происходящего, от мысли, что эта девушка в моих объятиях, когда я просыпаюсь, у меня перехватывает дыхание. Фрици свернулась калачиком, спрятав руки под голову и прижавшись ко мне всем телом. Ее волосы рассыпались по моему плечу, моя левая рука лежит у нее под талией, а правая на ее боку.

Рассвет серый и холодный. Фрици все еще спит, а по тихому прерывистому похрапыванию рядом я понимаю, что Лизель тоже. Я лежу неподвижно, не желая разрушать это мгновение. Даже глубокой ночью, во сне, мы нашли дорогу в объятия друг друга. Я закрываю глаза, желая, чтобы этот момент длился вечно. Я вдыхаю запах ее кожи, ее волос, ее самой.

С мягким вздохом Фрици шевелится. Мои руки сжимаются вокруг нее. Ее тело напрягается, а затем расслабляется, будто соглашаясь. Она поворачивается так, чтобы оказаться лицом ко мне.

– Доброе утро, – шепчет она, устраиваясь удобнее в моих объятиях.

Мы совсем близко друг от друга, и хотя еще день назад я бы не позволил себе этого, теперь у меня нет ни малейшего желания отказывать себе в чем-либо, что имеет отношение к ней. Я поднимаю руку, откидывая прядь ее светлых волос и обнажая шею. Мои пальцы скользят по ее нежной коже, она вздрагивает, и это ощущение наэлектризовывает мое тело.

Я наклоняюсь, чтобы лизнуть ее ухо и прошептать:

– Утро будет добрым только после того, как я проведу с тобой добрую ночь.

Она выгибается, ее руки обвивают мою шею и притягивают к себе. Мои губы скользят по ее подбородку, пощипывая, целуя и пробуя на вкус. Она – пир, ради которого я готов голодать всю оставшуюся жизнь.

Фрици застывает.

– Лизель просыпается, – шепчет она.

– Заколдуй ее, пусть поспит еще, – ворчу я.

Фрици легонько шлепает меня, но замечаю задумчивый блеск в ее глазах, будто она действительно обдумывает мое предложение.

– Крапфенов не осталось? – спрашивает Лизель, не открывая глаз.

Фрици отталкивает мои руки, когда я пытаюсь удержать ее. Со стоном я откатываюсь от нее, пытаясь заставить себя сосредоточиться на предстоящем дне, а не потакать своему телу в реализации фантазий, которые оно хочет воплотить в реальность.

– Ты все съела, – говорит Фрици.

Лизель вскакивает.

– Если что-то осталось на улице, я доем.

– Это же подношение лесному народу! – возмущается Фрици.

– Может, они оставили что-нибудь мне!

Лизель бежит из зала, мы с Фрици следуем за ней. Она резко останавливается перед маленьким снежным алтарем, который они ночью соорудили.

Крапфен исчез. И хотя и возможно, что дикое животное стащило еду, но бутылка, которую я оставил, тоже исчезла.

На ее месте стоит другая, сделанная из редкого ярко-синего стекла, а не из керамики, и закупоренная восковой печатью.

Лизель с Фрици удивленно смотрят на бутылку, а затем на меня.

– Это… нормально? – спрашиваю я.

Лизель качает головой, и ее светлые косички взмывают в воздух.

– Я всегда оставляю подношения на Йоль и никогда ничего не получаю взамен.

– Никто не получает, – добавляет Фрици. – Мы оставляем подарки, потому что это традиция. Но…

Но кто-то оставил подарок нам.

– Думаю, это для тебя, – замечает Фрици, проводя пальцем по яркому стеклу бутылки.

– Ну почему они оставили пиво? – бормочет Лизель. – Они могли бы подарить нам пончиков.

Я делаю шаг вперед, и мои руки дрожат, когда я тянусь за бутылкой. Она холодная, потому что была засунута в снег, но темно-коричневая жидкость в ней не застыла.

– Я должен…

– …выпить? – завершает Фрици, хотя в ее голосе проскальзывают нотки сомнения. – Может быть. Открыть точно стоит, но сначала понюхай…

Я срываю восковую печать и вытаскиваю пробку. Раздается шипение и хлопок – признаки свежего пива. Я нюхаю содержимое – мускатный орех.

Это… не верю…

Не думая, я подношу бутылку к губам и делаю глоток. Отрываюсь от напитка, широко раскрыв глаза в изумлении.

– Это не просто пиво, – говорю я. – Это пиво моей сестры!

– Пиво есть пиво, – ворчит Лизель.

Я яростно качаю головой и делаю еще глоток. В этом нет сомнений. Хильда использовала рецепт матери, и хотя в правилах пивоварения говорится, что добавлять дополнительные ингредиенты нельзя, Хильда всегда использовала мускатный орех в процессе варки, как ее научила моя мачеха.

– Это Хильды, – повторяю я удивленно.

Фрици и Лизель обсуждают, что бы это могло значить. Но пока я осушаю бутылку, наслаждаясь вкусом родного дома, мой взгляд скользит по деревьям. От замка остались руины, но он был построен в стратегически важной части местности, на холме, с которого открывается вид не только на Черный Лес, но и на Баден-Баден, и…

Что-то не так. Мирный снежный пейзаж усеян черными, как смоль, плащами, двигающимися вдоль дороги.

– Фрици, – зову я, и тон моего голоса заставляет кузин немедленно замолчать.

Я указываю за край разрушенной стены.

Отряд охотников движется по холму в нашу сторону. Отсюда невозможно разглядеть весь Баден-Баден, но на улицах, без сомнений, царит хаос. Дитер Кирх вселился в кого-то еще? Убедил стражников Баден-Бадена сотрудничать с ним, используя магию, чтобы подчинить их своей воле? Хотя это и не важно. Какая армия сможет выстоять, столкнувшись с таким колдуном, как коммандант Дитер Кирх?

– Надо бежать, – говорю я, ощущение безопасности в моей душе уже сменилось тревогой. – Сейчас же!

31. Фрици

Замок стоит на сером гранитном выступе, возвышающемся над Черным Лесом. Вот куда устремляется мой взгляд: не на приближающийся отряд хэксэн-егерей, а на деревья. Я понимаю, что впервые смотрю на них при дневном свете, и я была бы поражена видом такого количества зелени, если бы у меня было время почувствовать что-то, кроме ужаса и напряжения. Удивительно зеленые, густые, темные кроны уходят вдаль, заполняя горизонт. Я перегибаюсь через стену внутреннего двора, чтобы осмотреть обрыв. Мы сломаем себе шеи, пытаясь спуститься отсюда в Лес.

– Придется пойти по дороге, пока они не забрались слишком высоко, – подтверждает мои опасения Отто. – Их больше, они будут двигаться медленнее. Мы можем…

– …дойти до первого поворота дороги, – заканчиваю я. – Это прямо за воротами замка. Кажется, дорога оттуда ведет в лес, не так ли?

Отто мчится в главный зал, чтобы собрать наши вещи, разбросанные после вчерашнего печального празднования Йоля. Я следую за ним, опускаюсь на колени и лихорадочно запихиваю наши пожитки в сумки.

– Да… я понял, о чем ты говоришь. Нужно успеть. И сойдем с дороги, как только сможем. Им будет трудно преследовать нас среди деревьев на лошадях.

– А потом мы… – Я резко замираю, когда вижу Лизель, которая стоит во дворе, скрестив руки на груди, устремив взгляд на далекую дорогу и на черные плащи, которые то появляются, то исчезают из виду за голыми зимними деревьями.

– Лизель. – Мой голос срывается. Мне не удается сдержать свой страх, и я чувствую, как он расползается по моему телу, поднимаясь все выше, как вода, набегающая на осыпающийся берег.

Прошедшая ночь кажется теперь далекой. Крапфен, рождественские подношения и… и Отто, который встречает мой взгляд, и я замечаю в его глазах то же сожаление, вызванное тем, что радость оказалась такой скоротечной.

Все и правда закончилось слишком быстро, но мы вернем себе счастье. Мы добьемся его.

– Мы доберемся до Источника, – говорю я. – Мы совсем близко.

– Да. – Лизель вбегает в зал, сжимая кулаки. Она останавливается в центре, на мгновение опустив глаза, а затем вытирает лицо и пронзает меня своим взглядом.

– Держитесь поближе ко мне. Вы оба – но особенно ты, охотник. Они не обрадуются, встретив тебя. Мы доберемся до Источника. Мы должны. Мы проделали длинный путь – наверняка лесные жители почувствуют наше приближение, по крайней мере, Лизель, которую благословила богиня. Наверняка они протянут руку помощи, чтобы защитить ее. Может быть, защитят даже Отто. Иначе зачем они оставляли для него пиво? Там его сестра. Она сделает все, чтобы помочь брату.

Отто перекидывает сумку через плечо. Пытается забрать сумку и у меня, но я отталкиваю его, встаю и забрасываю ее за спину, наслаждаясь пронзающим, как молния, взглядом Отто, будто говорящим: «О, серьезно?»

Лизель берет меня за руку.

– Пойдем, – зовет она.

В ее глазах такая решительность, что я теряюсь на секунду, поэтому могу только кивнуть и позволить ей вывести меня из замка, пока Отто следует за нами.

* * *

Утренний иней и наледь покрывают камни, усеивающие дорогу к замку, по обеим сторонам которой возвышаются высокие стены, защищающие от падения со скалистого обрыва. Мы бежим изо всех сил, чтобы выбраться с территории замка, рискуя поскользнуться и упасть, но остановиться не можем, хотя даже воздух мешает, затуманиваясь от горячего прерывистого дыхания.

Мы спешим по извилистой тропинке, вдоль осыпающихся стен, пока наконец тропа не расширяется и не становится ровной. С одной стороны тянется обрыв, внизу которого виднеются зазубренные скалы, слева стена разрушилась, открывая вид на такой густой лес, что я думаю, как мы сможем протиснуться среди деревьев и кустарника. Это не просто стволы, ветви и замерзшие листья – это аура, исходящая от Леса, темнота, скрывающаяся между молчаливыми деревьями, которая одновременно манит и тревожит.

– Сюда, – зовет Отто и первым сворачивает с тропы, направляясь к деревьям…

Впереди из-за поворота дороги появляется хэксэн-егерь на лошади.

Мы замираем: Отто на краю дороги, Лизель и я в центре.

Всадник останавливается примерно в дюжине шагов от нас, и его лошадь, испугавшись крутого подъема, взбрыкивает. Но мужчина хорошо держится в седле, делает круг, и, когда снова поворачивается к нам, я узнаю его. Это не мой брат, а один из охотников, которые были под командованием Отто. Испуганный, молодой…

– Йоханн, – выдыхает Отто. Он поднимает одну руку, а другую кладет на нож, который, я знаю, он прячет за поясом. Я остаюсь рядом с Лизель, которая хватает меня за юбку и прячется за моей спиной, уткнувшись мне в бок и всхлипывая.

Йоханн смотрит на нас.

Оглядывается через плечо, на дорогу.

– Он прямо за мной, – говорит Йоханн, сурово посмотрев на Отто. – Уходите с дороги. Сейчас же.

– Йоханн…

Но он обрывает Отто:

– В Трире восстание.

Наше напряжение сменяется оживлением.

Йоханн слабо улыбается.

– Люди, которым удалось спастись, ополчились на хэксэн-егерей. Вы положили начало чему-то невероятному. И впервые в истории город чувствует, что у него появилась надежда.

Мое сердце сжимается, когда я представляю тех, кого мы освободили, их изможденные испуганные лица. Вспоминаю Йохена, старика. Они сражаются? Они делают то, на что надеялся Отто.

Лошадь Йоханна делает еще круг, и парень качает головой:

– Но вам нужно спешить. Я прикрою вас, но он знает, что вы здесь. Идите, капитан!

Отто приходит в себя раньше меня. Он подбегает к нам, поднимает Лизель на руки и прикладывает ладонь к моему лицу.

– Фрици. Пойдем. Пойдем, ну же…

Йоханн срывается с места и мчится галопом туда, откуда приехал.

Мы слышим стук копыт. Лес вокруг заполняет топот десятков лошадей, переходящих на галоп.

Отто и Лизель спешат в лесную гущу.

Я следую за ними.

Мы с трудом пробираемся между грубыми стволами и ветвями, похожими на черные пальцы, тянущиеся к нам. Лесная земля густо покрыта подлеском, кое-где заметенным снегом, который сумел пробиться сквозь кроны деревьев, а воздух здесь еще более холодный, чем на дороге, и при каждом вдохе у меня на языке будто образуется лед.

– На дороге никого! – слышим мы, как Йоханн кричит хэксэн-егерям. – Никаких знаков того, что они шли этим путем.

Воцаряется тишина. Я бегу изо всех сил, спеша за Отто и Лизель, вперед, вперед…

– Фрицихен! – раздается с дороги крик, змеящийся среди деревьев. – Ты достаточно долго играла с моей игрушкой. Теперь моя очередь.

Лизель всхлипывает и цепляется за Отто, и я с трудом разбираю, что она говорит, наполовину плача, наполовину умоляя:

– Не позволяй ему добраться до меня… только не снова…

– Он не получит тебя, – обещаю я.

У меня больше нет магии, нет защитных заклинаний, ничего, и я так устала от отсутствия запасов, которые могли бы нам помочь, могли бы хоть что-то сделать, – но я все же не совсем бессильна. Даже если у меня нет магии, чтобы остановить брата, я все равно могу попытаться.

Я осмеливаюсь оглянуться, чтобы оценить, насколько далеко продвинулся брат.

Мы совсем немного углубились в лес. Дитер уже на дороге, его лошадь пританцовывает, когда он осматривает опушку. Он, должно быть, понимает, что бесполезно вести лошадей через чащу, он спешивается и кричит кому-то, требуя, чтобы ему передали пистолет.

Затем он устремляется в Лес.

За ним следует несколько хэксэн-егерей с оружием наготове, и один из них уже целится.

Я начинаю поворачиваться, чтобы предупредить Отто, но в тот момент, когда Дитер ныряет в лес, его тело взмывает в воздух. Он парит над землей, подвешенный на границе Черного Леса, и то же происходит с каждым из следующих за ним охотников: невидимая сила хватает их и поднимает ввысь.

И, как один, они падают на дорогу, оглашая воздух воплями и проклятиями.

Я разворачиваюсь и бегу, с каждым шагом увеличивая расстояние между собой и братом. Но его голос становится громче, в нем нарастает гнев, и он сбрасывает свою обычную сдержанность:

– Ты не сможешь спрятаться, Фридерика! Они не защитят тебя!

Отто оглядывается на меня.

– Продолжай бежать! – кричу я. Паника во мне растет.

Отто ускоряется, и они с Лизель вырываются вперед, перепрыгивая через поваленные стволы, огибая огромные деревья…

Я следую за ними и на мгновение теряю их из виду, они превращаются в темное пятно среди тусклых теней и высоченных деревьев.

– Фрици! Вот, вот река!

Отто переходит на шаг, и Лизель выглядывает из-за его плеча. Я замечаю следы слез на ее щеках.

– Туман, Фрици! – зовет она. – Иди в туман!

Отто смотрит на Лизель, которую держит на руках:

– Что? Какой еще туман?

Но я его вижу. А он не может? Река, о которой он кричал, похожа на узкую змейку по сравнению с Рейном. Там, откуда она берет начало, должно быть, тепло: туман поднимается от реки клубящимися облаками.

Пар сгущается, наполняя воздух, как утренняя дымка.

Я встряхиваю головой, пытаясь избавиться от ощущения нереальности происходящего.

– Подожди… Отто… – Я спотыкаюсь о корень, останавливаюсь, но когда поднимаю глаза, не вижу ни его, ни Лизель.

Я крадусь вперед, и туман сгущается, белизна волнами просачивается сквозь деревья.

– Лизель! Отто!

Туманная пелена клубится. Деревья исчезают. Все вокруг белое, пахнет дождевой водой, плесенью и сыростью.

– Фрици! – кричит Отто, его голос далекий и приглушенный.

– Все в порядке! – зовет Лизель. – Все в порядке, Фрици!

«Иду», – хочу ответить им. Я кричу, но слова будто вязнут в тумане. Я замечаю какое-то движение, что заставляет меня обернуться. Пытаюсь позвать Отто, но мой голос превращается в сдавленный вопль, когда из тумана возникает обветренное лицо, бросаясь ко мне.

Я отпрыгиваю в сторону, врезаюсь плечом в дерево, и вопль, срывающийся с моих губ, тонет в белизне.

«Я буду судить ее», – произносит голос.

Уже несколько дней я не слышала его. И хотя знаю, что не должна радоваться его присутствию, какая-то часть меня вздыхает с облегчением, потому что в этой неопределенности наконец-то находится что-то знакомое.

Но когда я, спотыкаясь, делаю шаг вперед, туман сгущается и превращается в другое лицо. Скрюченное и гротескное, с пустыми глазницами, отсутствующими зубами и спутанными волосами, оно вырывается из пара и бросается на меня, и я снова кидаюсь в сторону и падаю на холодную, мерзлую землю.

«Я буду судить ее!» – голос снова заявляет о себе, пронзая меня насквозь.

Я с трудом встаю на ноги, обливаясь холодным потом. Меня бьет дрожь, зубы стучат.

Отто… Лизель…

«У тебя был шанс с ней, сестра», – говорит кто-то. Сухой воздушный голос, в котором не расслышать возраста.

В тумане проступает еще одно лицо. И еще одно. Крики, изуродованные лица, ужас, ярость и пустые глазницы, смерть во всей ее агонии – куда бы я ни повернулась, куда бы ни посмотрела, появляются лица, вздымаясь и покачиваясь в тумане. Раньше я задыхалась от бега, а теперь хватаю ртом воздух от страха, который сжимает мои легкие, выдавливая из меня жизнь.

«Она моя», – произносит голос, тот, который я знаю, тот, который связан с дикой магией, и я всхлипываю, но этот всхлип тонет в тишине. Я хочу воспротивиться – я не сдалась, я не принадлежу дикой магии, я добрая ведьма, добрая ведьма…

Кто те, другие голоса? Чего они хотят?

«Нет, – останавливает последний голос. Он звучит как тысяча голосов, соединенных в одном, звенящих жизнью, полной прозрения, мудрости и боли. – Я проверю, чего она достойна».

Все лица, проступающие сквозь туман, поворачиваются, как одно, сосредотачиваясь на мне. Из моего горла вырывается беззвучный вопль, и когда все лица несутся вперед, стремительно приближаясь, ужас заставляет меня пятиться назад, пока я снова не спотыкаюсь.

Но когда я падаю, то не ударяюсь о землю.

Я ударяюсь о воду и с громким всплеском погружаюсь на глубину реки.

32. Отто

Я держу Лизель на руках. Держу и обещаю, что никто ее не заберет, что Дитер не сможет до нее добраться, что я защищу ее, что бы ни случилось. Я держу ее, а потом…

Ее нет.

Я таращусь на пустые руки. Она была здесь, настоящая, ее вес давил мне на ребра, а теперь… ее нет.

«О боже». Я подвел ее.

– Лизель! – кричу я, оборачиваясь.

Никого.

– Фрици! – Мне не стыдно за страх, сквозящий в моем крике, я и правда напуган.

– Они не придут, – произносит чей-то голос. Я оборачиваюсь и вижу, что на каменистом берегу реки сидит дева. Ее волосы заплетены в тугую косу и спрятаны под косынкой, а длинное платье, похожее на тунику, сшито в старинном стиле – из зеленой шерсти со шнуровкой по бокам, перехвачено на талии кожаным поясом.

Ее глаза, такого же изумрудного цвета, как и платье, смотрят на меня с любопытством.

– Где они? – спрашиваю я, задыхаясь, ощущая, что нахожусь на грани нервного срыва. Молодая женщина красива, но я давно уяснил, что чудовища прячутся за ангельскими лицами.

– О, они здесь, – отвечает дева, улыбаясь. – Но в безопасности. Так что не здесь. Но здесь.

Дева.

Это магия куда более мощная, чем все, что я видел раньше. Но все же думаю, что узнаю ее. Пожилая женщина на мельнице рассказывала Лизель о Белой даме. Фрици говорила, что богинь, которым она поклоняется, зовут Старица, Мать и…

Дева.

Я морщу лоб в недоверии. Пытаюсь вспомнить имя, которое называла мне Фрици. Кто из них кто? Абноба – это старое имя, связанное с Лизель. А дама…

– Хольда?

Она улыбается, наклоняя голову.

– У меня много имен. Это одно из них, – признается она.

Я несколько раз моргаю, не представляя, что делать. Что думать.

Лизель кричала Фрици о тумане, но я не видел никакого тумана. А теперь вижу – он окружает меня, запирая вместе с этой женщиной. Я не помню, чтобы входил в туман, но белые облака образуют барьер вокруг нас. Моя рука тянется к поясу, к мечу. Ее глаза следят за моим движением, и ее улыбка становится холодной. Я подумываю сбежать в туман, но как только мысль приходит мне в голову, белый барьер, кажется, начинает мерцать, словно в тумане спрятаны ножи. Он обволакивает нас плотнее.

– Ты не можешь уйти, – мягко замечает Хольда. – Не можешь, пока я не проверю, достоин ли ты пройти к Источнику. Проверка такого, как ты, капитана хэксэн-егерей, может занять довольно много времени.

Все верно – Фрици упоминала, что тут есть защитный барьер. Дитер не смог войти, потому что богини знают, что он представляет угрозу.

А меня нужно судить.

– Вы отведете меня к Фрици? – спрашиваю у богини.

– Нет, – коротко отвечает она.

– Что вы с ней сделали? А с Лизель? Я поклялся защищать их!

– Ах, – говорит женщина, наклоняясь вперед. – Защищать. Так вот чем вы занимаетесь? Защищаете? – Искра мечется в ее взгляде.

– Я… да…

– Этим ты и занимался все годы? Защищал других? – Она поднимается, подол ее зеленого платья падает в ледяную воду, но, как я замечаю, не намокает. – Вот чем ты занимался, когда горела твоя мачеха? Ты защищал ее?

К горлу подкатывает желчь.

– Я был ребенком, – начинаю я, но горький смех Хольды обрывает меня.

– Ребенком? Когда это перестанет быть оправданием?

– Вас там не было! – кричу я.

Она приподнимает бровь:

– Разве?

У меня кровь стынет в жилах.

– Ты принес мне жертву, Отто Эрнст, лишь прошлой ночью, а теперь притворяешься, что не знаешь меня?

Я окидываю богиню взглядом. Она выглядит как простая дева, как одна из сотен девушек, которых я видел в своей жизни. Ее улыбка не затрагивает глаза.

– Ты меня не знаешь, – говорит она, это утверждение, а не вопрос. – Какой же ты дурак, раз приносишь жертву, понятия не имея, кому ее посвящаешь. Или, – добавляет она, склонив голову набок, – не зная точно, чем жертвуешь.

Она взмахивает руками, и хотя кажется, что ничего не меняется, мое тело замирает. Я пытаюсь вытянуть руки, двинуть ногами, но все бесполезно. Я не могу пошевелиться. Я едва способен дышать. Мое тело словно стянуло железными обручами.

– В старые времена мы требовали жертв куда более серьезных, чем бутылка пива. – Ее губы кривятся от отвращения. Мой дар оскорбил ее, хотя я был искренним. – Мы требовали жертв из крови и плоти.

Она делает шаг вперед, и впервые я замечаю в ее руке клинок, сделанный из блестящей латуни, со сверкающим острым лезвием. Она, не колеблясь, прижимает кончик лезвия к уголку моего правого глаза. Тонкая кожа легко рвется, и кровь обжигает глаз, смешиваясь со слезами, когда Дева проводит лезвием кривую линию вниз по моему лицу. Лезвие такое острое, что я не чувствую пореза, только боль, когда горячая кровь дымит на холодном воздухе. Я не могу пошевелиться, не могу закричать, даже когда клинок проходит по краю челюсти вниз по шее. Я сглатываю, и этого движения достаточно, чтобы нож вошел глубже.

– Не волнуйся, Отто, я избегаю артерий, – любезно предупреждает она. Отступает назад и разглядывает свою работу. Я не вижу себя, но чувствую порез, который Дева оставила от моего глаза до ключицы. Она нанесла его так глубоко, что уголок моего рта отвис и рот онемел, не позволяя мне что-то сказать. Кровь заливает лицо. У меня навсегда останутся шрамы, если я не умру от инфекции.

– Этого достаточно? – я едва выдавливаю из себя слова, кровь стекает с губ, когда я пытаюсь их выговорить.

– Достаточно? – переспрашивает она.

– Достаточно ли моей крови для жертвы, – поясняю я, тщательно выговаривая слова, – чтобы защитить от вашего клинка Фрици и Лизель?

Дева снова улыбается, на этот раз чуть более искренне.

– Мне никогда не нужна была твоя кровь, Отто Эрнст.

Боль немедленно проходит. Я чуть не падаю. Богиня освободила меня от невидимых пут. Я ощупываю лицо – на нем нет ни пореза, ни даже царапины. Я смотрю на руки Девы. Клинка нет.

– Чего вы хотите? – спрашиваю я. – Если не моя кровь, не моя боль, то что?

– Мне важно знать, действительно ли ты защитник, – говорит она. – Это моя сущность. Я богиня-защитница. – Когда она произносит последние слова, на мгновение ее зеленое платье становится ослепительно-белым.

Может, это испытание только для меня. Фрици и Лизель знают эту богиню. Возможно, они уже в безопасности.

Но я вспоминаю еще кое-что из того, что рассказала Фрици: ее заклинание, наложенное на мою сестру, было защитным.

– Хильда, – говорю я, имя сестры срывается с губ. – Вы защитили Хильду?

Хольда нежно улыбается.

– Да. – Ее взгляд становится свирепым. – Но не ради тебя, глупый мальчишка. Я сочла ее достойной и, несмотря на отсутствие у нее магии, разрешила войти в Источник. В качестве одолжения. Моему чемпиону.

«Она имеет в виду Фрици», – думаю я. Фрици воззвала к богине, прося о защите, и Хольда откликнулась – возможно, с чуть большим энтузиазмом, чем ожидала Фрици, но все же…

– Могу я увидеть ее? – спрашиваю я.

– Я еще не решила, – отвечает Хольда.

– Вам нужна жертва, – догадываюсь я.

– Мне нужно знать, что ты достоин. – Хольда расхаживает передо мной, и в этот момент я понимаю, что защитный кокон из тумана вокруг нас уменьшился. Она может сделать всего несколько шагов, прежде чем ей приходится развернуться и пойти в обратную сторону. Туман стал гуще, но по-прежнему мерцает острыми лезвиями. Мой правый глаз побаливает.

– Говоришь, ты защитник, – продолжает Хольда, – но ты не защитил десятки, сотни невинных людей.

Она имеет в виду тех, кого сжигали во время судов над ведьмами.

– Я пытался, я…

Мой голос отказывается мне подчиняться. Я шевелю губами, но не могу издать ни звука.

– Я не говорила, что ты не смог их защитить, – ворчит Хольда. – Я сказала, что ты их не защитил.

Тяжесть моих неудач ложится на плечи. Я отшатываюсь и ударяюсь о туманный барьер. По коже пробегает огонь, и хотя пламени нет, я чувствую, как трескается кожа и горит плоть. Все те смерти, которые я не предотвратил. Крики людей слышны сквозь шипение невидимого пламени, и я узнаю голос каждой жертвы, которую не смог спасти.

«Я пытался», – повторяю я, но сделал ли все, что было в моих силах? Я всегда оправдывал себя тем, что работаю секретно, что сею хаос и пытаюсь оказать помощь, оставаясь незамеченным, но было ли этого достаточно? Люди все равно сгорали на кострах. Я делал недостаточно, чтобы спасти всех. Я мог бы совершить больше, стать кем-то более влиятельным, работать усерднее – я мог бы убить Дитера. Убить архиепископа. Сжечь Трир дотла. Я…

Ощущение жжения на коже проходит, но мой плач не стихает. Я падаю на колени. Я не прошу о прощении, не заслужив его. Но мои грехи оказываются слишком тяжелы, и я не способен их вынести.

– Скажи, почему ты стал хэксэн-егерем? – холодно спрашивает Хольда.

– Чтобы попытаться помочь другим…

– Не лги, смертный.

Я заставляю себя перестать плакать и взглянуть на то, что сделал, и то, чего не сделал.

– Я стал охотником, чтобы плюнуть на могилу своего отца, – отвечаю я, и мои слова звучат твердо, потому что это правда. Я ненавидел отца. Ненавидел то, что он сделал. Я хотел стать его противоположностью. Я присоединился к хэксэн-егерям не чтобы спасать других, а потому, что знал: ничто не разозлит его больше, чем мысль, что я высмеиваю его религию, что трачу время на то, чтобы разрушить верования, вокруг которых он построил свою жизнь.

Я смотрю в глаза богини. Выражение ее лица непроницаемо, но подозреваю, что она сочла меня недостойным.

– Я стал охотником, чтобы отомстить отцу. Мне было плевать, что он мертв. Надеюсь, его душа горит в аду и мучается от знания того, каким человеком я стал. И я не жалею о своем поступке. – Делаю глубокий надрывистый вдох, воздух застревает у меня в горле, напоминая, как легко богиня заставила меня поверить, что рассекла мне лезвием шею. – Но я оставался хэксэн-егерем, потому что хотел помочь как можно большему количеству людей. И я подводил чаще, чем спасал. Я знаю. Это грех, с которым я живу. Я не защитник.

– Ты не защитник, – повторяет Хольда. – Нет, ты не защитник. – Она опускается передо мной на колени так, что наши глаза оказываются на одном уровне. – Но к счастью для тебя, Фрици не нуждается в защите. Ей нужен воин.

33. Фрици

– Невежливо заставлять богиню ждать.

Я с трудом делаю вдох, легкие горят, и меня захлестывает приступ кашля. Я падаю на бок, в холодную грязь, и кашляю, наглотавшись речной воды.

Приступ кашля проходит. Я встаю на четвереньки и выплевываю остатки воды, мои волосы свисают вокруг лица мокрыми спутавшимися прядями. Моя шляпа пропала, а одежда и плащ промокли насквозь. В такую погоду я быстро замерзну.

Мне необходимо встать. Мне необходимо…

Мое тело напрягается.

«Кто говорил со мной?»

Я поднимаю голову, пока не вижу пространство перед собой. Река рядом безмолвна, неподвижна, будто весь мир, кроме меня, перестал двигаться.

Меня и – женщины.

Она сидит на пне, спина прямая, как струна, толстая коса из нечесаных седых и каштановых прядей перекинута через плечо и лежит у нее на коленях. Ее платье струится по ногам и стелется по лесной земле, оно сверкающее, переливчато-голубое, и, когда я моргаю, мне кажется, что оно может быть соткано из воды, а может, и снега.

Она склоняет голову набок. Ее яркие глаза гармонируют с платьем, а ее крючковатый нос и морщинистое лицо кривятся, пока я молчу.

– Ты ищешь вход в Источник. Все, кто обращается к нам за помощью, должны пройти проверку и доказать, что достойны. Так наше убежище остается безопасным. Что я найду, когда проверю, достойна ли ты, Фридерика Кирх?

Меня трясет. Холод и ее взгляд пугают. Это испытание. Испытание, рассчитанное на тех, кто достоин, это оно не пустило Дитера в Черный Лес…

– Отто. – Я встаю на ноги. – Отто! – кричу я и поворачиваюсь, осматриваясь. Вдалеке стелется туман, но он достаточно далеко, чтобы я могла разглядеть деревья. Ни дуновения ветерка, и деревья устрашающе неподвижны, их ветви упрямо изогнуты. Мой взгляд цепляется за них, они тянутся в белую пустоту, от которой режет глаза. Я вздрагиваю и съеживаюсь.

– Ты зовешь охотника, но не свою кузину? – спрашивает богиня.

Я не смотрю на нее. Мой подбородок опущен, глаза полузакрыты.

– Я беспокоюсь не о ней. Она пройдет испытания. Она, наверное, уже в Источнике, не так ли?

Богиня шевелится. Я слышу шорох ее платья. Она поднимается?

Я не смотрю на нее, но из страха, а не презрения.

– Тебе следует больше беспокоиться о собственной судьбе. Богини нечасто принимают испытуемых лично – обычно мы позволяем нашей магии определять, достойны ли гости. Но вы, Фридерика, Лизель и даже ваш охотник, – вы вызвали настоящий переполох. Мы с сестрами хотим сами убедиться, достойны ли вы тех неприятностей, которые доставляете.

Это наконец заставляет меня взглянуть на нее.

Она стоит неподалеку. Ее платье развевается, длинные рукава топорщатся там, где она сложила руки на животе.

Когда мы встречаемся взглядами, на ее лице появляется выражение гордого презрения.

Я смотрю на одну из богинь.

И все, что чувствую, – это ужас.

Слышала ли она, как дикая магия говорила со мной, прежде чем я попала сюда? Знает ли, что голос говорил со мной все это время?

Одна мысль заглушает мое беспокойство и страх.

Как дикая магия заговорила со мной после того, как мы вошли в Лес? Дитера не подпустили даже к границе, но и после того, как я оказалась в Лесу, дикая магия могла говорить со мной. Разве ее не должен был сдержать барьер?

Богиня фыркает.

– Хольда проверяет твоего охотника. Скорее всего, она его пропустит. Она давно… самая мягкая из нас.

Хольда испытывает Отто. Дева.

Старуха Абноба выбрала бы Лизель. Абноба присматривала за ней с самого рождения.

– Перхта, – догадываюсь я. Мать.

Богиня улыбается. Но улыбка не касается ее голубых ледяных глаз.

– Ты… – Она взмахивает рукой, и все мышцы в моем теле сводит судорогой, так что с губ срывается крик. Перхта ждет, и я падаю на колени, от резкого удара о землю стучат зубы. – Ты знаешь, кто я. Мать. Богиня справедливости, правил. – Она обходит вокруг меня, пока речная влага просачивается мне под одежду и пробирает до костей. Я стою на коленях, оказавшись полностью в ее милости. – Я единственная, кто знает истинную сущность моих детей. Я – рука, которая награждает, а также наказывает. А теперь скажи правду, Фридерика Кирх: почему ты сопротивлялась Хольде?

Я с трудом осознаю ее вопрос. Я дрожу, холодея от ужаса, но когда поднимаю взгляд на Перхту, вижу ее, освещенную ослепительным белым светом, все, что чувствую, – это замешательство.

Оно отражается на моем лице, и богиня кривит губы.

– Не притворяйся непонимающей. Только не со мной. Мне нужно вытягивать из тебя правду? – Она опускается на землю передо мной и поднимает палец, крутя им перед моим лицом. Ее ноготь заострен, крючковат, как и ее нос, и она вдруг проводит им по моему животу.

Я вскрикиваю и хватаюсь за рану, но ничего не чувствую, даже боли.

Перхта нежно кладет руку мне на затылок, и я замираю.

– Солги мне, и я вспорю тебе живот и набью его соломой, – говорит она медовым голоском. – Моя сестра потратила слишком много времени на тебя и твоего брата. Ответь, почему ты отказываешься быть ее чемпионом? Она разговаривала с тобой годами. Ты хочешь чего-то большего, чем благосклонность богини?

Говорила со мной? Чемпион? Мой брат…

Мой взгляд блуждает по земле в поисках ответов, кусочки соединяются, дыры зияют, как рты.

«Она разговаривала с тобой годами».

«Тебя и твоего брата».

«Ты тоже слышишь этот голос, Фрицихен? Ты ведь слышишь, не так ли?»

– Разве дикая магия… разговаривает? – спрашиваю я.

– Разговаривает? О небеса, дитя. Это всего лишь инструмент. Молоток или метла заговорят скорее.

– Нет. – Я качаю головой. Нет… то была дикая магия. Она… искушала меня использовать ее силу, отречься от Источника, так же как искушала Дитера.

Но все это время голос принадлежал Хольде? Зачем богине понадобилось просить меня и моего брата использовать дикую магию?

– Нет? – Рука Перхты стискивает мою шею до боли. Она хватает меня за волосы и запрокидывает мне голову, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. – Ты отказываешься от покровительства Хольды? Ну хорошо. Вы нам не нужны…

– Нет… нет, подождите! – Я хватаю ее за запястье, прижимаясь к ее морщинистой мягкой коже. – Пожалуйста. Пожалуйста… я не знала, что это она. Не знала, что она хотела, чтобы я… – Должна ли сказать Перхте, что Хольда просила меня отречься от Источника? От страха я замираю и облизываю губы. – Что я должна сделать? Чего Хольда от меня хочет?

Перхта внимательно глядит на меня. Я задыхаюсь от ее прикосновения, показывая свою панику, замешательство и отчаяние.

– Она тебе не говорила? – Перхта закатывает глаза и отпускает меня. – И правда в ее манере. Она погубит нас из-за своей любви все скрывать и упрощать.

Я отстраняюсь, потирая ноющую голову, руки и ноги еще мерзнут, но что-то изменилось. Теперь вокруг не зимний холод – стало теплее, спокойнее. В воздухе чувствуется легкий привкус земли, будто повсюду вспаханная почва, хотя здесь по-прежнему только река, камни и грязный снег.

Перхта возвращается к пню. Она поправляет юбки, а я остаюсь на месте, напрягшись, словно собираюсь убежать при первой же возможности. Но куда бы я побежала?

– Хольде разрешили выбрать другого чемпиона, потому что это ее проблемы, и ей их решать, – говорит Перхта. Она морщится, скорее, недовольная собой. – Хотя Абноба также была вынуждена искать нового чемпиона – хэксэн-егери лишили нас прошлых избранников, остался только ваш ковен, из которого можно было выбрать кого-то, кто был бы достоин противостоять натиску охотников.

Я хмурю брови. Вот почему все три чемпиона богинь были из Бирэсборна. Потому что мы были единственными, кто остался.

Перхта продолжает:

– Сначала Хольда выбрала Дитера.

– Она выбрала моего брата для борьбы с хэксэн-егерями?

– Ирония не обошла нас стороной. – Перхта смахивает несуществующую пылинку со своего безупречного платья. – Ее выбор, безусловно, был опрометчивым. Но у нас не оставалось вариантов. Абноба тоже выбрала, и, ох, какой же чемпион получится из этой девочки! Хольда клялась, что видела больший потенциал в мальчике со способностями к исцелению. А у меня был свой чемпион.

Я поднимаюсь на ноги и обхватываю себя руками, дрожа теперь не от холода.

– Моя мама. Вы выбрали их, чтобы они сражались за вас?

– А зачем еще выбирать чемпиона?

– Мы думали, что это благословение богинь! – Я не могу скрыть ужаса в голосе. – Мы думали, что Лизель была благословлена Абнобой. Что моя мать благословлена вами. Но не чтобы сражаться, а чтобы заручиться вашей поддержкой!

Она хлопает в ладоши.

– Как недальновидно со стороны смертных. Я полагала, что, будучи покровительницей твоей матери, я заслуживаю большего уважения, но увы. Ты забыла многое из ее наставлений за столь короткое время.

– Я не забыла. Я…

– Не перебивай, дитя. Ты хочешь объяснений? Тогда молчи. Ты и твоя кузина, какими бы жалкими вы ни были, являетесь нашим шансом на спасение – и все это из-за того, чему ты позволила случиться с вашим ковеном и ведьмами, которые могли бы сражаться за нас. И должна ли напомнить, что из-за тебя погиб мой чемпион?

Я отшатываюсь, на глазах у меня выступают слезы, когда Перхта смотрит на меня так, словно она охотник, а я ее добыча.

– О да. Мы знаем правду о падении Бирэсборна, – говорит она. – Наш последний ковен в этой части света. Последний шанс найти чемпионов, которые могли бы противостоять внешним угрозам. Остальные ведьмы, которым удалось сбежать к Источнику, которые преодолели защитный барьер, сломлены, ранены и не способны выстоять в бою, не говоря уже о том, чтобы стать нашими чемпионами. Бирэсборн был последней надеждой во всех отношениях, и одним глупым поступком ты уничтожила все.

Слезы текут по моим щекам. Почему эта богиня была покровительницей моей матери? Она – воплощение самых ранящих слов мамы, брошенных в мой адрес, уроков, выговоров и грубых приказов. И она права. Во всем. Я едва держусь на ногах под гнетущей тяжестью чувства вины из-за того, что произошло с Бирэсборном, и, услышав теперь, как она говорит то, что уничтожало меня все это время, я понимаю, что с моих губ срывается жалобный всхлип.

Я зажимаю рот руками, пытаясь подавить его, пытаясь утихнуть. Но боль нарастает, печаль и агония, и я снова падаю на колени, рыдая у ног Матери, как ребенок.

Всхлипывая, я наклоняюсь вперед.

– Почему вы не помогли нам? – Я издаю стон, несчастная и разбитая. – Почему не остановили все это?

Я не понимаю, насколько смелы мои вопросы, пока не задаю их.

Почему судьба Бирэсборна полностью зависела от меня?

Почему, если богини знали, что мы остались последним ковеном, они не вмешались и не помогли?

Почему мама не сказала, что Дитер поддался искушению дикой магии, что он стал опасным, не сказала, что его изгнали не из-за семейных разногласий, а из-за того, что он представлял угрозу?

Когда я поднимаю взгляд на Перхту, слезы застилают мне глаза и я не могу рассмотреть ее, ее переливающееся голубое платье и перламутровые глаза.

Она поджимает губы, в ней разгорается ярость.

– Чемпионы повинуются. Они не задают вопросов богиням.

– А что с лесным народом? – Теперь мой голос звучит жалко, он слабый и дрожащий. – Эти ведьмы не могут быть вашими чемпионами?

– Они являются защитниками Начального Древа и магии. Они не участники мира смертных. Будучи чемпионом Хольды, ты пойдешь к Источнику и будешь делать то, что нужно лесному народу, чтобы исполнить мою волю и волю моих сестер.

Я замираю, ожидая, что она скажет что-то еще, надеясь, что она даст мне что-то, что усмирит бурю замешательства и сомнений, которые ее слова во мне вызвали.

Богини знали, что мы страдаем, и ничего не предприняли, чтобы остановить охотников, пока мы не остались единственным ковеном – и даже тогда они выбрали чемпиона, который был ребенком.

Моя мать знала, что Дитер опасен. И все же скрывала от меня правду о том, кем он был.

И Хольда. Хольда разговаривала со мной годами, но так и не открыла, кто она на самом деле. Она позволила мне поверить, что она – дикая магия. Почему?

«Почему?»

Перхта закатывает глаза.

– Дитер приближается к Источнику. У нас нет времени перечислять все твои ошибки. Тебе повезло, дитя. Если бы все зависело от меня, тебя бы изгнали, отлучили от Источника и прогнали, как твоего брата.

– Даже зная, во что это его превратило?

Ноздри Перхты раздуваются.

– Ты согласна стать чемпионом Хольды?

– Я смогу поговорить с ней? – Я тру тыльной стороной ладони по носу, приходя в себя, находя силы, о существовании которых и не подозревала. – Так просто?

Перхта закатывает глаза. Это так похоже на то, как мама выражала недовольство мной, что на моих губах появляется тень улыбки. Но в раздражении Перхты нет ни капли любви. Только контроль.

– Разве ты не разговариваешь с ней? Или она, во всяком случае, с тобой разговаривает. Просто ответь сейчас, и да, ты сможешь поговорить с ней. Если… – Перхта наклоняется вперед, пронзая меня взглядом небесно-голубых глаз, – ты согласишься принадлежать ей.

Я пожимаю плечами:

– Да. Я согласна.

Не знаю, что это означает, как все изменится. Я все равно буду сражаться с братом. Все равно остановлю хэксэн-егерей.

Но как насчет дикой магии? Значит ли это, что я принимаю и дикую магию?

Мне нужно поговорить с Хольдой. Нужно услышать от нее, что все это значит, почему она выдавала себя за голос дикой магии.

Перхта выпрямляет спину, складывая руки на колене.

– Отлично. Но знай, Фридерика Кирх, что в тот момент, когда ты подведешь мою сестру, я буду первой, кто выпотрошит тебя. Я наблюдала за тобой и видела, как ты играешь с нашими правилами и традициями. Не выходи за рамки.

Я вспоминаю те недели, когда Дитера только изгнали из Бирэсборна. Как мама плакала, и я тоже рыдала.

Она изгнала его по приказу Перхты. Потому что Богиня-Мать выбрала мою маму, и поэтому та повиновалась ей во всем.

Многое остается неясным, но я отказываюсь общаться с этой богиней дальше.

Перхта поднимает руку и щелкает пальцами.

В этот момент меня отбрасывает куда-то назад, я оступаюсь и с трудом удерживаюсь на ногах. Но сила богини толкает меня так, что не остается возможности сопротивляться, и я, раскинув в стороны руки, падаю в реку, в ледяную тьму, и меня поглощает мерцание света, исходящего от платья богини, от ее глаз и от угрозы, скрытой в глубине ее бдительного взгляда.

34. Отто

– Фрици нужен воин? – переспрашиваю я. Но прежде чем успеваю произнести последнее слово, туман накрывает меня. Я вздрагиваю, вспоминая, что в нем скрывались ножи, огонь, но потом…

Все исчезает. И богиня тоже.

– Отто! – Фрици выкрикивает мое имя и мчится ко мне.

– Я же говорила, что с ним все в порядке, – бормочет Лизель.

Фрици бросается ко мне в объятия, я ловлю ее и провожу ладонями по ее рукам – волосы и одежда у нее влажные.

– Почему ты мокрая?

– Упала в реку. – Она зарывается лицом мне в шею, и на мгновение я снова чувствую, как Хольда режет мне горло, радостно сообщая, что не задела артерии, я ощущаю тепло крови – своей крови, – стекающей по телу…

– Было ужасно? – спрашивает Фрици, отстраняясь и разглядывая меня.

– Да обычная беседа с богиней, – отвечаю ей. – Она все время пыталась меня зарезать или поджечь. Ты встречала богиню?

– Моя была помешана на эмоциональных пытках, – говорит Фрици, содрогаясь. Я крепко обнимаю ее, стискивая зубы. Хольда назвала меня воином, но если чертовы богини снова причинят Фрици боль, то увидят, каким бойцом я могу быть.

– Это была не пытка. – Лизель закатывает глаза. – Просто испытание. Кстати, вы оба его прошли.

Очевидно, мы все встречались с богинями. Полагаю, это отвечает ситуации. Фрици уже рассказывала мне о Триединой: Деве, Матери и Старице. Их трое, нас трое. Но, несмотря на то что Хольда, кажется, была не прочь причинить мне боль, а богиня, испытывающая Фрици, явно не отличалась добротой, Лизель выглядит спокойной.

– Меня испытывала Перхта, Мать, – говорит Фрици, догадываясь о причинах моего замешательства. – Абноба выбрала Лизель уже давно.

– Да, мы друзья, – подтверждает Лизель.

Друзья. С ужасающей богиней.

В моей голове эхом звучат слова Хольды о том, что Фрици нужен воин. Конечно, я буду защищать ее, и Лизель тоже, но…

От чего?

Я оглядываюсь в первый раз с тех пор, как туман окутал меня, одной рукой обнимая Фрици.

Мы больше не в Черном Лесу. По крайней мере, не там, где были прежде. Холодная река с заснеженными валунами, обрамляющими ее, теперь превратилась в ручей, журчащий теплой водой, с бледно-розовыми цветами, плавающими на поверхности. Здесь нет скал, пологие холмы, покрытые мягким мхом и луговой травой, уступают место гигантским деревьям в три-четыре раза больше, чем те, что я видел прежде. Их огромные стволы такие гладкие, будто кора состоит из серебра, а белые цветки проглядывают среди листьев и хвои.

Дует теплый ветер, и я стягиваю плащ. Кажется, будто сейчас поздняя весна, а не разгар зимы, повсюду благоухают цветы и наливаются спелые фрукты.

– Посмотрите-ка, – благоговейным шепотом произносит Фрици, указывая наверх.

На ветвях деревьев приютились изящно вырезанные дома, которые выглядят величественнее любого дворца. Они соединяются мостами, но те кажутся выращенными, а не созданными – длинные переходы тянутся от одного дома к другому, переплетаясь и образуя крытые дорожки.

Мы направляемся к ним, но не успеваем отойти далеко, когда слышим пение.

– Что это? – спрашиваю я.

Фрици хмурится, и они с Лизель переглядываются.

– Это заклинание, – поизносит Фрици, будто не уверена, что это заклинание может означать.

– Чувствуете запах? – спрашивает Лизель.

– Шалфей, – тут же отвечает Фрици. – Розмарин. Защитные травы.

– Нам пришлось столкнуться с тремя богинями, чтобы добраться сюда, – говорю я. – Зачем этим землям дополнительная защита?

Фрици сжимает губы. У меня замирает сердце – не потому, что Дитер Кирх представляет угрозу для магии, а потому, что Дитер – брат Фрици, и лесной народ усиливает защиту, чтобы не впустить его в Черный Лес.

Мы огибаем холм и видим стражников, патрулирующих периметр деревни. Несколько человек стоят чуть дальше, распевая песни и сплетая руками магический узор, но, увидев нас, замирают и поворачиваются, чтобы посмотреть на пришельцев.

Я держу Фрици за руку, не желая отпускать ее, после того как богини разлучили нас, но другой рукой стискиваю рукоятку меча.

– Отто, не будь идиотом, – сухо говорит Лизель.

Вооруженные стражники выходят вперед, а ведьмы отступают за деревья. Солдаты не пугаются и не колеблются. И у мужчин, и у женщин длинные волосы, и у большинства пряди заплетены в сложные косы, а у некоторых украшены блестящими бусинами и зелеными нитями или перевязаны золотом и серебром.

Хольда сказала, что я буду воином Фрици, но любой из этих солдат, вероятно, оказался бы лучшим кандидатом на эту роль. Я чувствую себя не только слабым, но и наивным перед лицом такой силы.

Одна из воительниц – она выглядит как королева, но носит оружие солдата – отделяется от остальных. На ее обнаженных руках черные татуировки в кельтском стиле, и каждая линия подчеркивает рельефные мышцы. Вместо короны на голове у нее головной убор, сделанный из мха и веточек, – хаотичное гнездо, смотрящееся царственно поверх ее косичек.

Она смотрит на нас сверху вниз, медленно размыкая губы.

Неожиданно за ее спиной раздается знакомый голос. Голос, который я люблю.

– Отто!

– Хильда? – Мое сердце сжимается, и я едва осмеливаюсь поверить своим ушам.

Ко мне несется вихрь из каштановых косичек и красных юбок, и я чуть не падаю с ног, когда сестра бросается на меня. Фрици усмехается, отступая в сторону, чтобы я мог обхватить Хильду и закружить ее. Она хихикает, и на мгновение все становится хорошо. По моему телу разливается умиротворяющее облегчение. Я знал, что Фрици отослала Хильду, чтобы защитить, и уже давно смирился с тем, что магия Фрици реальна, а значит, Хильда действительно в безопасности. Однако я до конца не верил в это, пока не увидел сестру здесь, смеющуюся так, как я помню, и даже еще счастливее. Я прижимаю Хильду к себе, и в моем сердце зарождается благодарственная молитва.

Когда я опускаю сестру на землю, солдаты сурово смотрят на меня.

– Ой, да ладно вам, – говорит Хильда, сердито глядя на женщину, похожую на королеву. – Бригитта, это мой брат.

Бригитте, как я полагаю, все равно. Ее взгляд скользит к Фрици и, наконец, к Лизель.

– Чемпионы, – произносит она, почтительно склоняя голову. Фрици стоит неловко, она не знает, как реагировать, но Лизель вскидывает голову, легко принимая знак уважения. Это слово явно имеет особое значение для всех присутствующих, кроме меня, но не уверен, что Фрици нравится этот титул.

– Богини, должно быть, смирились с твоим присутствием, раз ты сопровождаешь избранных чемпионов, – добавляет Бригитта, поворачиваясь ко мне. – Добро пожаловать.

«Избранные чемпионы?» От того, как она произносит эти слова, у меня внутри все переворачивается, здесь кроется что-то еще, о чем богиня, которую я повстречал, не потрудилась сообщить. По крайней мере, мне.

– Меня зовут Отто, – представляюсь я. И поскольку чувствую необходимость быть достойным Фрици, добавляю: – Хольда выбрала меня воином Фрици.

Это вызывает волнение среди лесного народа, и я не совсем уверен, что вызвало такой переполох.

– Совет пожелает обсудить это, – наконец произносит Бригитта. Затем она обращает все внимание на Фрици и Лизель: – Сейчас нужны чемпионы.

– Нужны? – переспрашивает Фрици. – Для чего?

– Источнику требуется ваша помощь.

– Конечно, – соглашается Лизель, делая шаг вперед. – Поэтому мы и пришли.

– Правда? – Фрици начинает возмущаться, но Лизель тянет ее за собой, и стража, сомкнув ряды, уводит Фрици и Лизель глубже в лес.

Бригитта замолкает, бросив взгляд на Хильду. Когда я хочу пойти за Фрици, сестра хватает меня за руку.

– Мы должны остаться, – говорит она.

– Я не оставлю их, – возражаю я.

– Это одна из тех волшебно-ведьмовских штук, – объясняет Хильда. – Но Бригитте ты можешь доверять.

Я не доверяю ей. Но доверяю сестре и Лизель, которая, кажется, уверена в том, что нужно делать. Фрици, оказавшись среди толпы, оборачивается ко мне с немым вопросом в глазах. Ее взгляд скользит от меня к Хильде и обратно, и я вижу, что пока я беспокоился о ней, она боялась оставить меня одного здесь. Она слегка пожимает плечами, когда Лизель тянет ее за собой, я отвечаю ей тем же, и она одаривает меня улыбкой.

Хольда сказала, что Фрици не нуждается в защите. Возможно, сейчас она узнает, в какой битве мне придется ей помогать. Несомненно, это так или иначе связано с Дитером – брат Фрици является угрозой для всех. Но происходящее кажется даже более важным…

Хильда радостно смотрит на меня, не обращая внимания на мою тревогу.

Я прижимаю ее к себе.

– Ты в порядке? – спрашиваю ее.

Она лучезарно улыбается.

– Лучше, чем в порядке. Я… я счастлива здесь, Отто. Это самое красивое место из всех, где я бывала. Здесь волшебство!

Я мрачно смеюсь.

– Кто бы мог подумать, что ведьмы были правдой?

– Что бы сказал архиепископ? – задается вопросом Хильда. Она замолкает, заламывая руки по нервной привычке, которая появилась у нее еще в детстве. – А что с Триром? Лесной народ сообщил мне кое-что, но они не способны заглянуть за стены города. Наш план… – В ее голосе слышатся боль и отчаянная надежда.

Не только я годами работал над тем, чтобы найти способ помешать судебным процессам над ведьмами. Хильда тоже трудилась. Именно моя сестра подталкивала меня к тому, чтобы я делал больше, становился чем-то большим. Ей всегда было недостаточно наших тайных троп и возможности предупредить тех, кого планировали арестовать. Хильда вызвалась добровольно подвергнуться аресту, чтобы организовать побег.

– Твой план был идеален, – говорю я, наблюдая, как страх исчезает из ее глаз.

– Наш план, – поправляет Хильда.

– Более ста человек спаслись, – продолжаю я. – Тюрьма лежит в руинах. И я слышал… – Я замолкаю, улавливая эмоции в своем голосе. Йоханн многим рисковал, сообщая о Трире, пытаясь отвлечь Дитера, пока мы бежали в лес. – В Трире беспорядки.

– Беспорядки? – Глаза Хильды блестят. Массовые волнения означают, что срыв казни был воспринят так, как и должен был. Люди больше не хотят жить в страхе, они сопротивляются жестоким законам архиепископа. – Слава богу.

Бог – это еще одна тема, о которой я хочу поговорить с сестрой. Увидев богинь языческой религии, которую я считал не более чем мифом, я стал задаваться вопросами, у меня появились сомнения. Но это тема для будущих бесед.

Хильда ведет меня к деревьям. Она не пытается взобраться по одному из пандусов или веревочных лестниц, вместо этого она показывает мне маленький дом в тени ближайшего к реке дерева. Я узнаю растения в палисаднике и вазочку со сливками на подоконнике.

Это похоже на наш дом.

– Мне объяснили кое-что из того, что произошло, – мягко говорит Хильда. – Что ведьма – Фрици – попросила помощи у богини, и Хольда отправила меня сюда, в самое безопасное место в мире.

– И ты была в безопасности? – спрашиваю я. – Правда?

– М-м, – тянет Хильда, улыбаясь и открывая передо мной дверь дома. – Лесной народ добр, Отто.

Что-то в ее тоне заставляет меня замешкаться. Я знаю сестру, хотя мы и жили вдалеке друг от друга последние несколько лет. На ее щеках появляется румянец. В Источнике Хильда не просто обрела защиту, она нашла любовь.

Я не настаиваю на подробностях, следуя за ней. Здесь пахнет как в нашем доме – шипучее пиво с мускатным орехом, веточки розмарина, аромат мыла, которое делала моя мать и рецепт которого передала Хильде.

Впервые за долгое время страхи, сковывавшие меня, ослабевают. Я снова заключаю сестру в объятия, ощущая исходящие от нее тепло и любовь.

Однако через окно я вижу, что за нами наблюдают. Возможно, лесной народ и принял Хильду, но не меня.

И я не могу не задаваться вопросом, каким воином я должен стать для Фрици.

35. Фрици

Несколько лесных жителей ведут нас с Лизель к лестнице, которая закручивается по дереву, ствол которого больше, чем дом, в котором мы жили с мамой. Кора блестит и сверкает в лучах, пробивающихся сквозь крону, но вокруг нас и другие источники света: изысканные серебряные фонари, свисающие с элегантных крючков, отблески свечей из комнат, расположенных в деревьях.

Я вытягиваю шею, разглядывая все, что могу, но мне не удается определить, какое из деревьев является Начальным Древом. Несомненно, оно стоит глубже в Лесу и под надежной охраной, и на нем нет домов.

Источник – это убежище. С детства нам рассказывали истории о нем, о том, как мы могли бы прийти сюда за защитой, что мы были бы в безопасности среди ведьм, избранных богинями для защиты источника магии.

Я всегда представляла себе деревню, подобную Бирэсборну. Такой же ковен, как у нас. Сплоченное общество ведьм, которые зависят друг от друга и едва сводят концы с концами.

Но это поселение такое же большое, как Трир, только расположенный на деревьях.

Источник являлся обществом ведьм, у которых есть ресурсы и сила, он наполнен изобилием и богатствами, в то время как мы в большом мире собирали заклинания и оружие, какие могли раздобыть, боясь нападений хэксэн-егерей и людских предрассудков.

Как смогли ведьмы Источника собрать силы и не только дать отпор охотникам, но и одолеть их? Это не просто деревня. Это целое королевство.

Гнев подступает к моему горлу. Гнев, который я испытывала, разговаривая с Перхтой.

Они живут здесь, в роскоши и изобилии, в то время как мы страдаем.

Повсюду по своим делам спешат ведьмы с корзинами, полными трав и защитных амулетов, кто-то, подняв ладони, произносит заклинания в эфирную пустоту. У некоторых руки, шеи и лица покрыты черными татуировками в виде закрученных символов, которые я узнаю по книгам и свиткам нашего ковена. Сигилы защиты, силы, выносливости, предвидения будущего и многого другого – я никогда раньше не видела, чтобы ведьмы делали татуировки в виде наших символов. Сама мысль пугает – а что, если охотники увидят? Что, если кто-нибудь заметит и решит, что это колдовство? Однако здесь ведьмы могут свободно демонстрировать каждый элемент наших практик, и это поражает меня до глубины души. Я не осознавала серьезности тех ограничений, в которых существовала, чтобы выжить.

Все, мимо кого мы проходим, бросают взгляды в сторону Леса, за опушку деревьев, и лица людей такие сосредоточенные, что я чувствую их тревогу.

Дитер ослабляет барьер. Я знала, что его сила опасна, учитывая, какой своенравной, словно разъяренная лошадь, ощущалась магия во внешнем мире, но видеть напряжение на лицах лесного народа – сколько вреда мой брат сумел нанести с помощью дикой магии, насколько большую брешь пробил в этих барьерах? И скольких людей убил, чтобы накормить зло, которое растет в нем, как болезнь?

Неужели уже слишком поздно?

Мы поднимаемся все выше, к деревне, вид которой лишает меня дара речи.

Она раскинулась в кронах деревьев.

Большинство зданий врезаны в стволы, которые возвышаются вокруг нас, ветви изгибаются, образуя опоры для строений и лестниц, будто выращенные специально, чтобы держать эту деревню. Стены и окна повторяют природные изгибы, так что повсюду ощущается лес, окутанный легким ветром, трепещущий, танцующий, радующийся жизни.

Несмотря на страх и гнев, я не могу не замереть, пораженная зрелищем.

– Вся эта территория является Источником? – спрашиваю я.

Бригитта смотрит на меня, стоя на ступеньку выше.

– Да. В некотором смысле мы связаны со Черным Лесом. Мы в этом мире, но отдельно от него.

Это объясняет огромные размеры этих деревьев и неземную ауру, пронизывающую каждую сверкающую пылинку.

– Где же находится Начальное Древо? – У меня пересыхает во рту.

Бригитта смотрит куда-то вдаль, на Лес, на деревья, которые простираются дальше, чем могут видеть мои глаза.

– Глубоко внутри наших земель. Оно хорошо охраняется, не волнуйтесь – я была капитаном Гренцвахе на протяжении пяти лет и даже я видела его только с расстояния. Дитер не подойдет достаточно близко, чтобы причинить ему вред.

«Гренцвахе». Пограничный страж.

Бригитта ободряюще нам улыбается, хотя это не уменьшает моего страха, и продолжает идти дальше, ведя нас вверх, вверх, вверх, к мосту, который тянется к другому дереву. Когда я делаю шаг на мост, мой взгляд опускается вниз.

Я вскрикиваю, отшатываюсь и натыкаюсь спиной на солдата, стоящего позади меня. Я не задумывалась, что нас охраняют, мы со всех сторон окружены людьми, которые являются стражниками – в кожаных доспехах, выкрашенных в зеленый цвет и украшенных камуфляжем в виде ветвей, – это настолько ошеломляет, напоминая ожившую историю, что я ощущаю себя во сне и хочу посмеяться. Но будучи на такой высоте, когда наблюдаешь, как листья лениво кружатся вокруг, падая все ниже…

– Это невозможно, – шепчу я.

Лизель берет меня за руку. Она сжимает мою ладонь так настойчиво, что мне удается оторвать ошарашенный взгляд от перил моста, чтобы посмотреть на нее. Глаза Лизель широко раскрыты, на ее лбу блестят капельки пота. Она тоже напугана.

Я крепче сжимаю ее руку. Мы вместе. До конца.

– Мы не позволим вам упасть до земли, – раздается голос стражника позади нас.

Я оглядываюсь. У него слегка приподняты брови, в глазах играет веселье, пока он ждет, когда мы поймем его слова. Его медные волосы свисают до середины спины, стянутые на затылке плетеным кожаным ремешком, на лбу у него изображен знак отличия: три луны. Одна растущая, одна полная и одна убывающая. Символ богинь.

– До земли? – уточняю я.

Он пожимает плечами.

– Лишь последние несколько секунд могут убить вас, не так ли?

Его слова могут показаться угрожающими, но блеск в его глазах становится ярче, и он улыбается Лизель.

Стражник протягивает руку и показывает ей что-то:

– Крапфен.

Лизель сдавленно ахает:

– Где… где вы это взяли?

Переводя взгляд с нее на меня, он откусывает огромный кусок от угощения.

– Идите, – говорит он, набив рот сдобным тестом. – Мост правда очень прочный.

Он обходит нас и продолжает путь.

– Мы почти на месте, – подбадривает Бригитта, которая заметила, что мы остановились. Она вместе с двумя стражниками оглядывается на нас, большинство из них, если судить по внешнему виду, не представляет угрозы. Они ждут, когда мы будем готовы.

Лизель тянет меня за руку.

– Фрици. Твой крапфен. Он съел твой крапфен. Он получил наше подношение!

И хотя она, похоже, совершенно очарована происходящим и бежит по мосту, я задерживаюсь, наблюдая, как стражник отправляет в рот остатки крапфена и подмигивает мне.

Я с трудом делаю вдох.

«Хольда? – пробую позвать я. Я никогда раньше не обращалась к ее голосу в своей голове. Никогда не хотела привлекать ее внимание. – Нам нужно поговорить».

Я начинаю переходить через мост, стараясь не сводить глаз с ботинок Лизель, мелькающих передо мной, и с конструкции моста, состоящей из толстых дубовых веток и прочных досок.

– Смотри под ноги, – предупреждает стражник, в его голосе слышатся нотки веселья, и на этот раз Бригитта хлопает его по плечу.

– Держи себя в руках, Алоис, ей не нужна твоя поддержка.

– О, я позволю себе не согласиться, Бригс.

– Прекращай, мы в патруле. – Она отворачивается, закатив глаза. – Притворись хотя бы, что соблюдаешь правила приличия, да поможет мне Триединая.

– Она меня любит, – шепчет Алоис Лизель, но его взгляд устремляется на меня, и когда Лизель хихикает в ладошку, я крепко стискиваю зубы.

«Им можно доверять», – раздается в моей голове голос.

Я держусь за перила. Теперь, когда знаю, чей это голос, когда знаю, что происходит, все иначе.

Мои легкие сводит судорогой. «Но доверяю ли я тебе?»

* * *

Бригитта ведет нас к огромному залу, расположенному так высоко, что площадка перед дверью возвышается над кронами деревьев. Здесь дует теплый весенний ветер, магия этих мест сдерживает зиму, но от высоты у меня захватывает дух: мы на вершине Леса, на вершине мира. Голубизна неба тут беспредельна, и я чувствую себя такой маленькой, что благодарна за это. Я ничтожна под этим небом. Обо мне можно забыть.

Я с трудом делаю вдох, прежде чем Бригитта открывает одну из двух дверей, украшенных витиеватой резьбой, которая образует символ тройной луны.

– Вы встретитесь с нашим советом, – говорит она и проводит нас внутрь. – Они требовали сообщить, как только вы прибудете.

– Что ж, приятно, что они знали о нашем прибытии, – бормочу я, а затем шепотом корю себя. Мне нельзя позволять себе язвить. Нельзя делать этих людей своими врагами – по крайней мере, до тех пор, пока не решу, как действовать дальше.

Внутри комната просторная и светлая, стены окрашены в нежно-лавандовый цвет, а из огромных окон видны верхушки Леса, зеленые листья, поднимающиеся в голубое небо. Стены увешаны полками с книгами – по правде сказать, тут сотни книг, больше, чем я когда-либо видела, – а также свитками, всевозможными приспособлениями для приготовления зелий и магическими реликвиями, которые были и в Бирэсборне: кости, прутики и сумки.

Я настолько восхищена этими запасами – их больше, чем было у всего нашего ковена, – но постоянные напоминания, в какой роскоши живет Источник, оседают у меня на языке привкусом гнева, так что я почти не замечаю суматохи в центре комнаты.

Три человека стоят лицом к двери. Они поднимают на нас глаза от стола, над которым склонились, стол уставлен таким количеством компонентов для заклинаний, что я не могу понять, над чем они колдуют. Дудник и корень лопуха – защита? Две высокие восковые свечи с нитью между ними – отречение? Есть и другие вещи, но мое внимание теперь приковано к людям, смотрящим на меня.

Мы с Лизель останавливаемся на пороге. Я вдруг ощущаю дорожную грязь и речную влагу на своей одежде, и у меня вспыхивают щеки – наряды собравшихся здесь блистают чистотой и изысканностью, я бы и не надеялась носить подобные, а их волосы либо уложены и струятся по спине, либо скручены в пучки, в которые вплетена зелень.

И вот мы с Лизель, перепачканные землей и окровавленные, голодные, страдающие от жажды и с гудящими спинами после ночей, проведенных на голой земле.

Какой бы гордостью я ни обладала, она иссыхает и умирает.

– Наши чемпионы, – говорит мужчина, стоящий в центре, его голос напряжен так, будто он старается оставаться добродушным и не отшатнуться при виде нас. Он выпрямляет спину и хлопает в ладоши, его волосы такие светлые, что кажутся почти белыми. – Абноба долго готовила нас к вашему прибытию. Лизель, она очарована тобой.

– Она с вами тоже разговаривает? – Лизель делает шаг вперед, в ее голосе слышится радость.

Мужчина улыбается ей. Улыбка преображает его лицо, и в его глазах появляется отеческое тепло.

– Думаю, не так часто, как с тобой. Ваша с ней связь в разы превосходит ту, какой мы могли бы достичь. Мы жрецы и жрицы Источника. Я Рохус. Это Филомена. – Он указывает на женщину, которая склоняет голову в знак приветствия, ее пышные формы обтянуты платьем цвета морской волны, похожим на то, что было на Перхте, поэтому я не могу не задаться вопросом, а не то ли это самое платье. – И Корнелия.

На вид Корнелия примерно моего возраста. У нее такие же медные волосы, как у Алоиса, она склонилась над столом, пальцем отбивая ритм по развернутому свитку. Не могу понять, что скрыто в ее глазах, когда она смотрит на меня, прищурившись, будто что-то прикидывая.

– Отпустите своих подчиненных, Wächterin[48] Бригитта, – говорит Рохус, и его голос грубеет, когда он забывает о своей церемониальной обходительности.

Бригитта приподнимает брови.

– Я предполагала, что мы останемся и потом проводим их в комнаты. Они проделали долгий путь…

– И будут работать с нами сейчас, Wächterin. Время на отдых будет дано им после. Отпустите своих подчиненных. Вы можете остаться, если настаиваете.

Бригитта смотрит на нас, и ее беспокойство заставляет меня нервничать еще больше.

Она кивает Алоису и другим стражникам и отходит в сторону, когда те уходят, а Рохус, раскинув руки, делает шаг к нам.

– Мы очень нуждаемся в вашей помощи, – говорит он, натянуто улыбаясь. – Вы, без сомнения, хорошо осведомлены об угрозе, нависшей над нашими землями. Богини послали вас к нам в нужное время…

– Потому что мы их чемпионы? – Я указываю рукой на себя, затем на Лизель, надеясь, что Рохус поймет, насколько это абсурдно. Лизель всего десять.

Ее детство закончилось слишком рано, а теперь Абноба еще и требует от нее чего-то большего.

Рохус тяжело вздыхает. За его спиной Филомена с оскорбленным видом принимается яростно толочь что-то в ступке, ее внимание переключается со свитка на нас и обратно.

– Ее разочарование заслуженно, – говорит Корнелия. Она касается пальцем одной из двух незажженных свечей и легко проводит по нитке между ними. – Я думаю, они заслуживают подробных объяснений, Рохус, прежде чем ты начнешь их использовать.

Филомена сердито смотрит на Корнелию:

– Вы знаете, что Дитер идет на нас, и хотите тянуть время?

Корнелия холодно улыбается:

– Да. Хочу. Потому что богини выбрали их, не так ли? А значит, наши чемпионы достойны уважения.

Мне не нравится, как они говорят о нас. Мне не нравится, как Филомена насыпает в ступку новые травы и с силой растирает их, ее ноздри раздуваются, когда она смотрит на меня так, словно это я с ней спорю. Не то чтобы я не стала бы спорить, если бы знала, что происходит.

– Вам нужна наша помощь, чтобы остановить Дитера, – говорю я. – Мы тоже этого желаем.

– Боюсь, это гораздо сложнее, и дело не только в необходимости остановить Дитера, – признается Рохус. – Если он проникнет в Источник и навредит Начальному Древу, то сможет уничтожить не только магию, из которой черпают силы ведьмы, но и саму нашу связь с богинями. И поэтому, – он вздыхает, – во имя защиты Источника, наших богинь и самого будущего магии, вы пришли помочь нам.

– Спасаясь бегством, – говорит Корнелия. Она указывает на стол перед собой: – В великом страхе.

Я смотрю на магические принадлежности. На этот раз замечаю еще кое-что – белладонну. Белену.

У меня внутри все переворачивается от ужаса. Связующее зелье?

Однако существуют и другие заклятия, для которых эти травы могли бы использоваться. Я пытаюсь дышать.

Филомена машет пестиком в сторону Корнелии.

– Ты хочешь, чтобы мы поссорились? Мы не воины!

– Мы были ими раньше. – Голос Корнелии низкий и сдержанный, в нем проскальзывает яростное урчание. Я спускаюсь по ступенькам в центральную часть зала.

– Воины, – эхом отзываюсь я. – Это слово уже поизносили, когда… – я не хочу упоминать Отто, по крайней мере, пока, – когда мы только прибыли.

– Так мы привыкли выживать в этом мире, – говорит Корнелия, не отрывая гневного взгляда от Филомены. – Воины и чемпионы – по ту сторону барьера, жрицы – внутри. Старые обычаи были давно забыты.

– Я знала, что все это обернется очередным спором с тобой! – кричит Филомена. – Наше решение принято. Чемпионы или нет, но мы не…

– Воины и ведьмы, – Корнелия переводит пристальный взгляд на меня. Я холодею, застыв от ощущения силы, сокрытой в ее глазах. – Они избирались за их доблесть, за их сердца. Иногда это были смертный и ведьма, иногда двое, в чьих жилах течет магия. Они выпивали связующее зелье, чтобы объединить силы, разделить магию, но дело не только в этом. Их души также соединялись. Это магия, дарующая венец могущества.

Мои глаза округляются. Камень страха в моем животе становится тяжелее. Ингредиенты на столе, упоминание о связующем зелье – это не может быть совпадением.

Чего они от нас хотят?

– Создание связующих зелий и проведение ритуала было для нас почетным делом, – говорит Корнелия. Она бросает острый, обвиняющий взгляд на Филомену. – Связанные узами ведьмы могут скорее спасти нас, чем что-то еще. Такое объединение сил способно противостоять Дитеру.

– Мы согласились, – напоминает Филомена ядовито. – Пара связанных узами ведьм нас спасет.

– Не так, как ты думаешь, – огрызается Корнелия. – Ты хочешь, чтобы мы прятались здесь, за барьером!

– И что вы хотите, чтобы мы сделали? – Мой вопрос заставляет всех в комнате замолчать.

– Мы делаем барьер вокруг Источника непроходимым, – отвечает Корнелия. Ее откровенность заставляет Филомену и Рохуса предостерегающе зашипеть на нее, но я смотрю только на Корнелию, оцепенев от ужаса, пока до меня медленно доходит смысл ее слов. – Мы закрываем дорогу к Источнику и Начальному Древу от остального мира. И богини пригласили сюда вас двоих, потому что одному из нас нужно связать свои силы с чемпионом, чтобы завершить столь мощное заклинание.

– Что? – Я подаюсь вперед. – А как это повлияет на магию в мире?

– Магия Источника останется внутри наших земель, – говорит Рохус. – Дикая магия останется снаружи.

Гнев, который я испытывала, улетучивается вместе со страхом, с ядовитой смесью испуга и ярости, беспокойства и бешенства.

Источник и его ведьмы живут здесь, позволяя невообразимому злу происходить в реальном мире, а теперь, когда у них столько ресурсов и сил, когда они могут выступить и остановить Дитера, они хотят спрятаться еще глубже. Спрятаться навсегда. Будто мы не одинаковые, будто нас не связывает одна магия, одни богини. Будто это ничего не значит.

– У Дитера по-прежнему будет доступ к дикой магии, – напоминаю я. – Охота на ведьм продолжится. А те, кого обвиняют сейчас, погибнут – вы бросите невинных страдать и умирать за предрассудки, которые возникли о ведьмах? Вы уже бросили нас, когда на нас открыли охоту, это ничем не лучше того, как если бы вы сами разжигали костры!

Филомена закатывает глаза.

– Я должна была догадаться, что чемпион Хольды примет сторону этой гордячки. Сейчас не время рисковать – время сохранить то, что у нас осталось. Твой брат, – она бросает на меня колкий, обвиняющий взгляд, – сумел ослабить наши границы с помощью дикой магии. Наши границы! Если он способен на такое, какой хаос он устроит, если войдет сюда?

– Хольда пыталась заставить меня использовать дикую магию, – признаюсь я.

В комнате повисает молчание.

– Как ты смеешь! – рявкает Филомена. – Обвинять богиню в попытке получить доступ к тому, что развращает, что запрещено! Ты вообще знаешь, что такое дикая магия? Это следы, оставшиеся после совершения злодеяний. И ни одна богиня, даже известная своей непредсказуемостью, не осмелилась бы прикоснуться к такой вещи!

Но Корнелия смотрит на меня. Ее глаза прищуриваются.

– Она пыталась?

Я киваю.

– Дикая магия дурманит, – вмешивается Рохус. – Притворяется. Манипулирует. В конце концов, она обманула твоего брата.

– Я начинаю подозревать, что это не так. – Я пристально смотрю на Рохуса, который вздрагивает. – Возможно, дикая магия не имеет ничего общего с добром и злом. Если Дитер ослабляет барьер, который вы воздвигаете вокруг магии Источника, то почему его действия сделали нашу магию во внешнем мире еще более могущественной? Что этот барьер на самом деле удерживает снаружи – или внутри?

Лицо Рохуса бледнеет. Филомена ворчит у него за спиной, на ее лице проступает румянец.

– Думаю, Хольда выбрала моего брата своим чемпионом и пыталась заставить его использовать дикую магию по той же причине, по которой пыталась вынудить это сделать и меня, – продолжаю я. – Только прежде, чем она осознала, что натворила, он использовал то, что она ему дала, чтобы причинить боль множеству людей. Я начинаю сомневаться, действительно ли дикая магия такое уж зло, как вы говорите, и, может, мой брат был злым с самого начала.

Вот. Правда, которая начала прорастать во мне. А вместе с ней ужасы, страхи. Я вырываю их из души и кладу к ногам этих незнакомцев.

– Может, я и чемпион Хольды, но это не значит, что я преклонюсь перед вами, – огрызаюсь я. – И это не значит, что мы будем слепо подчиняться вашему безумному плану. Если я когда-нибудь и приму связующее зелье, – при этих словах перед моим мысленным взором возникает призрачное лицо Дитера, его гордая улыбка, то, как он протягивал мне зелье, мое осознание, что он выпьет меня досуха, – точно не свяжу себя с тем, кто хочет просто использовать меня.

– Это позорное применение одной из величайших наград, – говорит Корнелия, поддерживая меня. – Ты имеешь полное право отказаться от безумного плана.

Филомена мрачнеет, сердито смотрит на меня, игнорируя Корнелию.

– У нас почти готовы компоненты для создания барьера и связующих заклинаний, – рычит она. – Все, что нам нужно, это чтобы один из вас выпил зелье. Мы привели вас сюда не для того, чтобы спрашивать вашего разрешения, чемпионы. Вы здесь, потому что это необходимо, и вы поможете нам сохранить магию, иначе пожалеете, что вообще переступили наш порог.

36. Отто

Хильда угощает меня бутылкой своего лучшего пива и садится напротив. Хотя она живет в Черном Лесу с тех пор, как Фрици отправила ее сюда несколько недель назад, она уже поработала над тем, чтобы сделать этот дом своим. Все вокруг напоминает о нашем родном доме: стеганое одеяло с таким же рисунком, как у мамы, мебель расставлена так же, как было заведено у Хильды. Однако котелок на огне поновее, не тот, в котором варила пиво мама. На столе нет царапин, оставленных после того, как Хильда нарезала хлеб прямо на столешнице. На стене нет дырки, которую я нанес, когда в детстве играл в солдаты с кочергой вместо меча.

Это напоминает дом, но это не дом.

Хильда улыбается, угадывая мои мысли.

– Я не могла вернуться.

– Мне надо было об этом подумать, – говорю я. – Я должен был найти способ сохранить твои вещи… – Раз Хильду арестовали как ведьму, ее дом был конфискован Церковью. Я был так обеспокоен тем, куда пропала сестра, что не подумал о последствиях и том месте, где она родилась и всю жизнь создавала уют.

Хильда качает головой:

– Это всего лишь вещи.

У меня разрывается сердце от того, что у Хильды все забрали, но ничего не дали взамен. Мой отец забрал ее мать. Церковь отняла ее дом. Я лишил ее свободы – пусть арест и был ее идеей.

– Здесь хорошо, – успокаивает меня Хильда. Она наклоняется вперед. – Мне сказали, что я могу остаться, даже если у меня нет магии. Я собираюсь так и сделать, Отто.

– Ты же понимаешь, что мне пришлось сразиться с богиней, чтобы попасть сюда, верно? – спрашиваю я. – Из-за этого навещать тебя будет немного… затруднительно.

Хильда пожимает плечами.

– Но оно того стоит.

– Очевидно, – отзываюсь я. – Полагаю, что борьба с пантеоном богинь является частью обязанностей старшего брата, не так ли?

– Я просто не хочу, чтобы ты ленился. – Хильда самоуверенно фыркает. – Честно говоря, путешествие через всю империю, а затем драка на кулаках с богиней – это самое меньшее, что ты можешь для меня сделать.

Я швыряю в нее тряпкой, лежащей на столе, и она, смеясь, отбрасывает ее. Я ухмыляюсь, но когда Хильда наклоняется, чтобы поднять тряпку, моя улыбка исчезает. Драка была совсем не такой, какую она себе представляет, и испытание, которым проверяла меня Хольда, до сих пор не дает мне покоя. Я и вообразить не могу, как снова смогу пройти через это, особенно потому, что подозреваю, богини будут каждый раз изобретать новые способы меня помучить.

К тому времени как сестра возвращает тряпку на стол, моя маска жизнерадостности снова на лице. Я киваю в сторону окна.

– У тебя посетитель, – замечаю я.

Хильда подходит к двери и распахивает ее.

– Ты пришел посплетничать или выпить пива? – спрашивает она беззаботным голосом.

– Почему бы не все сразу? – В комнату входит парень с озорной улыбкой, его длинные черные волосы струятся по спине. Думаю, он моложе Хильды, но не намного. Серебряные ниточки, прокалывающие кончики его ушей, свисают вниз. На руках у него несколько татуировок, подчеркивающих мускулы, но все же он не так разукрашен, как стражники, которые увели Фрици и Лизель на совет старейшин.

– Познакомься, это Кайден, – представляет его Хильда, когда юноша присаживается к столу. – Младший брат Бригитты. – Она поворачивается к нему: – А где остальные?

– Остальные? – переспрашиваю я.

– О, эти юнцы всегда бродят одной компанией.

– Мы не бродим! – возмущается Кайден. – Мы патрулируем. – Хильда бросает на него озадаченный взгляд, но Кайден указывает на меня большим пальцем: – Они не сомневались насчет этого.

– Да Отто кого угодно напугает: – насмешничает Хильда.

– Эй! – говорю я.

Но Кайден действительно выглядит испуганным. Он подскакивает, услышав мой голос, и я замечаю, что он выбрал стул поближе к двери, подальше от меня.

– Он воин, избранный богиней, – шепчет Кайден Хильде.

– Я вообще-то здесь, – бормочу я. – Слухи распространяются быстро.

– Разумеется, если речь заходит о воинах, – замечает Кайден, впервые встречаясь со мной взглядом. Он напоминает мне Йоханна и других молодых новобранцев из подразделения охотников – отчаянно пытающихся доказать свою состоятельность, сделать себе имя. Подобная страсть может побудить мальчика стать мужчиной, но может и заставить мужчину сделать неправильный выбор, поклясться в верности не тем людям.

– Тебе-то что с того, – спрашиваю я, – что Хольда назвала меня воином? Когда я прибыл, встретил целый отряд.

– Бригитта и остальные – стражники, а не воины, – напирает Кайден.

– О воинах ходят легенды, – добавляет Хильда. – О бойцах, избранных богиней, которые сражаются бок о бок с ведьмами. У них есть «предназначение». – На последнем слове она поднимает палец, отчасти с уважением, отчасти с насмешкой.

– Хильда! – восклицает Кайден, широко распахнув глаза.

Хильда бросает на него нетерпеливый взгляд, который мне отлично знаком.

– Если его выбрали воином, он заслуживает того, чтобы знать.

– Он не колдун.

– И все еще здесь, – замечаю я.

– А я не ведьма, – возражает Хильда, игнорируя меня.

– И моей сестре не следовало рассказывать тебе столько, сколько она рассказала! – огрызается Кайден.

Румянец заливает щеки Хильды, и она украдкой бросает на меня взгляд. Это… необычно для нее.

– Твоя сестра Бригитта? – спрашиваю у Кайдена, не сводя глаз с Хильды. Ее румянец становится еще ярче, и она отводит взгляд.

Кайден беззаботно кивает, не подозревая, что Хильда считает, будто ее дружба с Бригиттой – тайна. Я встаю на ноги и пересекаю комнату, чтобы взять еще пива, пока Кайден что-то тихо говорит Хильде. На окне висят маленькие букеты из сухих цветов – роз, а не трав, которые можно было бы использовать для приготовления пищи или варки пива.

Когда я возвращаюсь на место, Кайден наклоняется вперед, чтобы посмотреть на меня.

– У нас не было воина, избранного богиней, уже… лет сто, – говорит он. – Но если Хольда выбрала его…

– Она так сказала, – вставляю я.

– …тогда это, быть может, знак, которого мы все ждали.

– Знак? – не понимаю я.

Хильда объясняет:

– Некоторые ведьмы больше не хотят оставаться в Источнике.

Я растерянно моргаю. Но куда им идти? Здесь безопасно.

– Мы хотим сражаться, – восклицает Кайден, ударяя рукой по столу. – Мы не хотим убегать и прятаться!

Хильда одаривает его нежной улыбкой. Мальчику, должно быть, нелегко иметь такую сильную и уважаемую сестру.

– Так почему же вы сидите тут? – спрашиваю я. – Если вы хотите покинуть Источник, почему бы не уйти? – Он не может просто так разгуливать по Триру, разукрашенный языческими татуировками, но скрыть их было бы несложно. А в такой деревне, как та, откуда родом Фрици, наверняка ему бы обрадовались.

– Совет ценит Источник больше, чем людей, – отвечает за него Хильда. Она делает ударение на последнем слове, и по ее проницательному взгляду я понимаю, что она имеет в виду людей, не обладающих магией.

Кайден опускает взгляд на руки.

– Источник должен быть безопасным местом, – негромко говорит он. – Но он превратился в тюрьму.

Я смотрю на него достаточно долго, чтобы почувствовать неловкость. Тогда мой взгляд скользит к Хильде, и я знаю, что она меня понимает.

Наш родной дом тоже должен был быть безопасным местом. Но отец оказался тираном. Мы были детьми – куда мы могли пойти? Кто бы нам помог? Однажды я обратился к священнику нашей деревенской церкви в Бернкастеле. Я рассказал ему о жестокости отца, и священник только кивнул, похвалив моего отца за то, что тот не жалеет розог для избалованных детей. Хильда попыталась попросить помощи у соседки, но та, хоть и проявила сочувствие, рассказала нам об ужасах бездомной жизни, о тяготах существования без мужа и отца, которые могут защитить семью.

Я до сих пор помню, что сказала та женщина, когда выпроваживала нас из дома.

– Никому больше не говорите о том, о чем рассказали мне, – произнесла она. – По крайней мере, у вас есть крыша над головой. По крайней мере, вы в безопасности.

Безопасность.

Кайден прав.

Безопасность может стать тюрьмой.

– Среди нас есть те, – продолжает Кайден, встречаясь со мной взглядом, – кто надеется, что ваше прибытие означает, что мы больше не будем жить взаперти в Черном Лесу.

Фрици и Лизель настаивали на том, что Черный Лес является тем местом, где нам нужно быть, – мы так мучились, так далеко зашли, чтобы оказаться в месте, которое, возможно, никогда не было тем убежищем, на которое мы надеялись.

– Ходили слухи… – добавляет Кайден, бросая многозначительный взгляд на Хильду. – Совет намекал, что наших защитных чар недостаточно, чтобы удержать колдуна, который пошел против Источника.

Хильда хмурится.

– Совет слишком скрытен.

– Мы не знаем всех их планов. – Кайден пожимает плечами. – Но если среди нас теперь воин, избранный богиней, возможно, это изменит ситуацию…

Он смотрит на меня так, словно все надежды, которые он когда-либо питал, связаны со мной.

«Воин…»

Последние несколько лет я носил ярлык «охотника». Он помогал мне спрятаться, но я все же носил его. Однако я никогда по-настоящему не задумывался, что придется взять в руки меч, когда я покину хэксэн-егерей. Не задумывался, пока богиня не назвала меня воином.

Вот что Хольда имела в виду? Что я должен буду сражаться за Фрици и Источник и что, если буду сражаться достаточно хорошо, необходимость в защитном барьере отпадет?

Очевидно, что как барьер удерживает Дитера снаружи – по крайней мере, на данный момент, – он так же удерживает Кайдена и остальных ведьм внутри, как в ловушке.

37. Фрици

Я изумленно таращусь на Филомену, ее щеки розовеют от мыслей о своей правоте.

Корнелия тоже сердито смотрит на ведьму.

– Ты не можешь заставить их в этом участвовать, – в ужасе шепчет она.

Рохус, однако, в ярости.

Впервые его невозмутимость дает трещину, и он делает решительный шаг ко мне. Лизель съеживается, и он замечает это с сожалением, но, когда снова поднимает на меня взгляд, в глазах его кипит злость.

– Вы ничего не знаете о наших обычаях, – говорит он. – О наших традициях. Поэтому я прощу вам эту вспышку гнева и обвинения. Если вы…

– Я не просила у вас прощения, – перебиваю я. – И я ничего не знаю только из-за того, что вы сделали такой выбор. Вы решили нас бросить. И сейчас вы снова хотите это сделать. Я скажу вам прямо – этот чемпион не будет участвовать в подобном.

Рохус отступает.

– Вот почему богини послали нам не одну ведьму, способную принять связующее зелье. А двух.

Лизель поднимает взгляд на Рохуса:

– Я тоже не стану помогать вам.

– Ты еще молода, дитя, – пытается он. – Ты не понимаешь…

Он тянется к ней. Он вот-вот дотронется до нее, так что я начинаю подаваться вперед, но Лизель поджимает губы, и все свечи, зажженные в комнате, вспыхивают ярче, что заставляет Рохуса отшатнуться.

– Я все понимаю, – говорит Лизель голосом, похожим на эхо бездны. – Я понимаю больше, чем вы. Прячетесь здесь. Осуждаете нас. Я была заперта в шкафу. Вы это видели? Меня пытали. Вы обладали силой, позволяющей вмешаться, но вы не сделали этого.

Рохус судорожно сглатывает, его кадык дергается.

Филомена пытается что-то сказать:

– Мы видели, дитя. Мы видели, и мы…

– Я думаю, Абнобе стыдно за вас, – продолжает Лизель. – Ей стыдно. Вот почему она послала меня и Фрици. Чтобы остановить вас. Мы пришли сюда за помощью, чтобы остановить Дитера, а вы просто прячетесь. Вы даже не пытаетесь ничего предпринять. Вы так строго следуете собственным правилам, что позабыли, кого эти правила должны защищать!

– По воле Абнобы мы и сделали защитный барьер непреодолимым, – возражает Рохус.

– Она велела вам сделать его таким? – На лице Лизель появляется гримаса боли.

Молчание, которое воцаряется, короткое, но напряженное. Лицо Лизель морщится, и, прежде чем я успеваю вмешаться, она качает головой:

– Абноба говорит, что она позволила вам принять решение. Это не ее воля.

Она берет меня за руку, ее ладонь обжигающе горячая, что является еще одним свидетельством ее едва сдерживаемого гнева. Сопротивляясь желанию спалить здесь все, она дрожит, на ее лице изнеможение, и мое сердце разрывается на части при виде этого.

– Есть другие способы остановить моего брата, – говорю я, обращаясь ко всем. – Но это утром. А пока важно то, что мы с кузиной проделали очень долгий путь. Думаю, нам не помешало бы перекусить. Может, принять ванну. Пока своим гостеприимством лесной народ нас не поражает.

Корнелия обходит стулья.

– Конечно. Следуйте за мной. – Она бросает испепеляющий взгляд на Рохуса и Филомену, а когда направляется к выходу, Бригитта присоединяется к нам и распахивает дверь.

Вчетвером мы выходим наружу, под ослепительный белый свет высокого неба, и когда дверь за нами закрывается, я слышу, как Рохус и Филомена шипят друг на друга.

Что-то с грохотом падает на пол и разбивается вдребезги.

Корнелия поворачивается ко мне на лестничной площадке. Ее взгляд оценивающий, но она вежливо склоняет голову.

– Мне жаль. Вас не подготовили. Я говорила, что неправильно торопить вас в таком деле, но они боялись того, что и произошло, – что вы отвергнете план.

– И вы тоже его отвергаете.

Корнелия улыбается. Она указывает на бурную деятельность внизу, под кронами деревьев. Лесные жители в поте лица трудятся над укреплением невидимого барьера, который ослабил Дитер.

– Мы слишком долго ждали, прежде чем начать действовать, – шепчет она. – И теперь все, что у нас осталось, – это радикальные меры, которые не менее опасны, чем сама угроза.

Лизель зевает так широко, что натыкается на меня, и ей едва удается прикрыть рот ладошкой.

Корнелия улыбается, глядя на нее сверху вниз.

– Пойдемте. На сегодня вы сделали более чем достаточно.

– Неужели? – У меня сводит живот. Дитер следовал за нами по пятам у границы Черного Леса. Если он так близко, а барьер такой слабый…

Я с уверенностью заявила, что нам нужно время отдохнуть, но только чтобы защитить Лизель, а теперь какие у нас на самом деле есть варианты?

Мы прибыли сюда в надежде найти по меньшей мере убежище. Но если все, что может предложить лесной народ, – это трусливое отступление, то это закончится так, как я и боялась: я останусь один на один с братом. Его злодеяния – это бремя, которое должна нести я.

Хотя Отто не позволит мне так поступить. Он отправится со мной, и его жизнь тоже окажется под угрозой.

У меня сводит грудь, и мне хочется рухнуть прямо на пороге этого так называемого убежища и уснуть.

Улыбка Корнелии смягчается.

– Идите за мной.

Лизель, спотыкаясь, делает шаг вперед, и Бригитта подлетает к ней, предлагая взять на руки. Лизель соглашается, и я наблюдаю, как ее веки закрываются в тот самый момент, когда она оказывается в объятиях Бригитты.

Мы начинаем спускаться между деревьями, и, когда снова приближаемся к мосту, я смотрю на Корнелию. В моей голове тысяча вопросов, которые я хочу ей задать.

Корнелия смотрит на меня, ее медные волосы при дневном свете кажутся еще более огненными, а в светлых глазах появился влажный блеск.

– Спасибо, – говорит она. – Я знаю, что это было не самое приятное знакомство с реальностью нашего мира. Знаю, что вы слишком многого лишились ради того, чтобы попасть сюда. Но я благодарна вам за то, что вы здесь.

– Когда я уйду… – когда, а не если, – чтобы встретиться с Дитером лицом к лицу. Чтобы остановить его. Вы пойдете со мной? Вернетесь во внешний мир?

Возможно, я прошу слишком многого.

Но местное общество должно разделить со мной хотя бы часть ноши. Тогда не одна я буду нести ответственность за то, что случилось с моим ковеном.

Поэтому я задаю вопрос и жду.

Корнелия колеблется. Ее взгляд блуждает по местности вокруг, по мостам, домам и сооружениям из деревьев. Всюду ходят люди, занимаясь своими делами. Некоторые останавливаются, смотрят, перешептываются друг с другом.

– Да, – произносит она, будто отвечая самой себе.

Мои плечи напрягаются.

– Да?

– Это то, к чему я призывала Рохуса и Филомену. Выйти, встретиться с угрозой лицом к лицу. На протяжении долгого времени они страшились опасностей, с которыми сталкивался наш народ, и нам было запрещено покидать Источник, поэтому страх затуманил их рассудок. Так что да, чемпион, – говорит она, улыбаясь, – когда вы выйдете отсюда, чтобы встретиться лицом к лицу со своим братом, я могу сказать с уверенностью – многие охотно присоединились бы к вам в битве. Нас слишком долго заставляли держаться в стороне, и я… – Она делает глубокий вдох. Задерживает дыхание. – Я позволила нам оставаться в стороне.

Тяжесть спадает с моей груди. Я вздыхаю, отпуская непереносимое горе.

Честно говоря, больше всего меня успокаивает то, что она берет на себя часть ответственности. Так что не только я испытываю чувство вины.

– Это расстроит Рохуса и Филомену, – замечаю я.

Корнелия кивает.

Я сглатываю, глядя на путь, который мы прошли, на дорогу, ведущую к залу совета.

– Что-то грандиозное готовилось долгое, долгое время, – продолжает Корнелия. – Все это началось еще до того, как я стала жрицей. Богини не говорят нам, а может, и не могут сказать. Но есть…

– Не могут?

– Они связаны законами своих сестер и Источника. Даже у богинь есть ограничения, это необходимо, чтобы сохранять магию чистой.

От разочарования у меня першит в горле.

– Все больше мне кажется, что чистота – это всего лишь прикрытие, чтобы контролировать.

Корнелия поворачивает голову в мою сторону. Я поднимаю на нее взгляд, ожидая увидеть насмешку, презрение…

Но она улыбается.

– Я думаю, мы прекрасно поладим, Фридерика Кирх.

– Фрици. Пожалуйста.

– Фрици. – Улыбка Корнелии становится шире.

Она протягивает руку и указывает на ряд домов, встроенных в нижнюю часть дерева, по которому мы спускаемся. Бригитта направляется к одному из них, там стоит женщина в фартуке горничной, с волосами, стянутыми рабочей косынкой. Она забирает Лизель из рук Бригитты, и они вдвоем тихо заходят в дом.

– Вы можете отдохнуть в этих комнатах. Мы принесем вам еду, – говорит Корнелия. – Тот мужчина, с которым вы путешествовали… он останется со своей сестрой?

У меня отвисает челюсть.

– Я… полагаю, что да. – Он захочет провести время с Хильдой. Но мысль, что я не буду спать с ним в одном месте, не буду рядом с ним, после того как все эти недели мы не разлучались, отдается болью в моей груди.

Корнелия кивает.

– Если хотите, внизу есть несколько купальных бассейнов…

Я взвизгиваю, напугав Корнелию, и она подпрыгивает от смеха.

– Прямо под этим деревом, – объясняет она. – Каждый бассейн отделен от остальных, и там есть все, что может понадобиться. Я попрошу принести вам новую одежду. А завтра утром… – Она колеблется. – Завтра. Я сама зайду за вами. И мы обсудим план встречи с Дитером.

– Спасибо. – Я сжимаю ее руку. – Правда. Спасибо вам.

Корнелия кладет ладонь поверх моей и сжимает мои пальцы.

– Нет, Фрици. – В ее глазах таится глубина, которая намекает на то, что еще не было сказано, на решения, которые еще предстоит принять. О том, как мы встретимся с моим братом. О том, как мы остановим его и охотников и исправим несправедливость, отягощающую нас. Однако в глазах Корнелии есть и надежда, и я осмеливаюсь поверить в то, что, возможно, среди всей неопределенности я нашла союзника. – Это вам спасибо.

* * *

Я убеждаюсь, что Лизель хорошо устроена – она крепко засыпает в уютной кровати, заваленной стегаными одеялами, – а затем, не теряя времени, сбегаю по лестнице к бассейнам для купания.

Найти место, о котором упоминала Корнелия, несложно. Среди деревьев извилисто бежит узкая река, несколько ответвлений которой скрыто за толстыми дубовыми перегородками. На некоторых из них висят полотенца или халаты, так что предполагаю, что они заняты. Я иду, пока не нахожу ту, которая выглядит свободной.

Здесь очень тихо. Несмотря на то что сотни людей сидят высоко надо мной в домах на деревьях и толпятся на дорогах, укрепляя защитный барьер, тишина вокруг плотная и такая напряженная, как в тихой долине или утром по весне. Это что, часть здешнего волшебства?

Здесь спокойно. Безумно спокойно.

И этот покой ощущается как предупреждение.

Дитер находится за лесной границей, он ищет способ пробраться сюда, чтобы разрушить Начальное Древо с помощью дикой магии. Без связи со мной, без Лизель, которая могла бы дать ему ответы, он будет приносить еще больше жертв, чтобы подпитать свои силы – но правильно ли это вообще? Что такое дикая магия, если она связана с нашей, если Хольда хочет, чтобы я ее использовала?

«Чего ты хочешь?» – спрашиваю Хольду, направляясь к бассейну. Массивные дубовые перегородки стоят, словно череда дверей, скрепленных вместе, и на каждой панели выгравировано изображение дерева. Это то самое дерево, понимаю вдруг я, из моих снов. Начальное Древо.

«Есть много чего, что я не могу тебе рассказать, Фрици, – отвечает Хольда. – Ты слышала почему».

«Из-за того, что сказала Корнелия, – догадываюсь я. – Ты не можешь рассказать мне все из-за законов, по которым вы с сестрами живете. Значит, эта секретность из-за того, что ты пытаешься мне что-то сообщить, но тебе не позволяют. Ты пробовала заставить Дитера это понять».

«Да». – Никакого притворства. Никаких сомнений.

«А твои сестры, – начинаю я, но меня охватывает нерешительность, – они не согласны с тем, что ты хочешь мне поведать. Они не хотят, чтобы ты мне рассказывала. Вот почему эта тайна была связана с магией».

И снова, без промедления: «Да».

Я вздыхаю, потирая лоб, чувствуя, что он весь в грязи. Я не могу разбираться с этим прямо сейчас, нет, не сейчас. После ванны я найду Отто и поговорю с ним. Или просто зацелую его до потери сознания, и…

Я захожу за последнюю перегородку и вижу маленький темный бассейн, питаемый рекой и окруженный гладкими камнями, на которых можно лежать, просвет между деревьями пропускает сюда солнечный свет, согревая пространство.

В этом бассейне Отто.

Все мысли в моей голове растворяются, обращаясь гулкой тишиной.

Он стоит голый, по пояс в воде, рядом с большим камнем, наклонившись вперед. Его лицо, волосы и шея покрыты пенистым мылом, кусок которого он держит в руке и намыливает им себя. Вдох, и он ныряет под воду, а затем снова выныривает, мышцы на его торсе и спине напрягаются и блестят.

Я издаю, должно быть, самый ужасный звук, который когда-либо вырывался из моего рта. Что-то похожее на хныканье, на крик, на сдавленный смешок.

Он резко оборачивается, разбрызгивая воду.

И видит меня.

Румянец выступает на его скулах и бежит по шее, под вьющиеся каштановые волосы на его груди, по согнутым рукам, по плавному V-образному изгибу, который переходит в бедра и уходит под воду.

Я таращусь на него. Между нами так долго царит молчание, что в конце концов Отто улыбается и делает шаг ко мне. Из-за этого ему приходится выйти из бассейна, не до конца, но уровень воды становится опасно низким, и мои потаенные мысли превращаются в смесь панических воплей и отчаянного хныканья.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он, проводя мылом по воде, оставляя дорожку пузырьков.

Всегда этот вопрос. Он хочет убедиться, что со мной все в порядке.

Богини, спасите меня, он не помогает мне справиться с хаосом.

Поэтому я не сопротивляюсь.

После всего, что случилось. Всего, через что мы прошли. Мы здесь, в безопасности на какое-то время, так что я воспользуюсь моментом.

Ведь он может оказаться для нас последним.

Что бы ни принес завтрашний день, нам придется столкнуться с хэксэн-егерями и сразиться с моим братом и его безумием. Вступит ли в борьбу весь Источник, еще предстоит выяснить. Возможно, завтра в первую очередь нам придется сразиться с Рохусом и Филоменой.

От мыслей об этих возможностях и тяжести их последствий у меня все внутри сжимается, будто сама Перхта вцепилась мне в мышцы.

Я отвожу взгляд от Отто, уверенность накатывает на меня волной поразительной ясности, и я позволяю плащу упасть на лесную землю.

Я скидываю сапоги, снимаю чулки.

Отто наблюдает за мной, его глаза становятся все шире.

– Я встречалась с жрецом и жрицами Источника, – сообщаю я как ни в чем не бывало. Мои пальцы чуть дрожат, когда я развязываю шнурок на юбке, поднимаю ее и снимаю, оставляя только сорочку. Подол запачкался и сильно помялся после дальней дороги, так что я понимаю, что ткань сорочки теперь тонкая, почти прозрачная, а в некоторых местах все еще влажная после моих недавних падений в реку. – Они хотели, чтобы мы с Лизель помогли сделать защитный барьер Источника непроходимым. Таким образом, Дитер получил бы полную свободу, чтобы сеять ужасы в мире с помощью дикой магии.

Отто пошатывается, вода вокруг него покрывается рябью.

– Ты… ты отказала им, я так понимаю?

– Разумеется. – Я бросаю юбку на землю, на подстилку из мха, и вижу, как учащается дыхание Отто. Мышцы его пресса напрягаются сильнее, и я наблюдаю за капельками воды, которые стекают с его волос.

– И как они отреагировали? – спрашивает он, и его глаза темнеют, когда он пытается сосредоточиться на разговоре.

Я замираю на мгновение, поигрывая тонкой тканью, испытывая острое ощущение от взгляда Отто, который смотрит на меня, требуя, чтобы я почувствовала это, почувствовала его.

– Я не хочу разговаривать о них сейчас, – выдавливаю из себя тихим голосом.

– А что ты хочешь…

Я стягиваю сорочку, бросаю и позволяю ей упасть, оставаясь обнаженной у кромки бассейна.

Румянец, заливающий щеки Отто, – это самое пленительное, что я когда-либо видела.

Он стискивает зубы, его челюсти дергаются, и он сжимает кусок мыла так сильно и внезапно, что тот вылетает у него из рук и с тяжелым шлепком погружается в воду.

Я смеюсь. Меня захлестывает безудержный смех, и я закрываю лицо руками, не в силах сдержаться.

Отто ухмыляется, все еще сильно краснея, но в его глазах появляется решимость, что-то пробудившееся, что-то дикое.

Он тянется ко мне.

– Liebste. Залезай в бассейн.

Я упираю руку в бедро и устремляю на него свой самый вызывающий взгляд. Но мое внимание приковано к его лицу. Его взгляд скользит по моему телу.

– Что обычно происходит, – начинаю я, и у меня горло сжимается, – когда ты пытаешься указывать мне, что делать, охотник? Кроме того, нам теперь нужен другой кусок мыла.

– Я найду его потом, hexe, – ворчит он. Сухожилия на его шее напрягаются, сдержанность ослабевает, а во мне борются противоречивые желания подчиниться ему или подразнить дальше. – Залезай. Ну.

– Ты уверен? Кажется, я видела другое мыло рядом с…

Он подскакивает к краю бассейна, кладет руку на гладкие камни берега и подтягивается, чтобы схватить меня. Мое хихиканье переходит в визг, когда его мощная рука обхватывает мое предплечье, и он затаскивает меня в темную шелковистую воду бассейна.

38. Отто

С того момента как она бросила сорочку на землю, я не слышал ничего, кроме грохота собственного сердца, мощного импульса желания, который пронизывает мое тело. И теперь, когда она в моих объятиях, а ее губы на моих, я в эпицентре бури. Вся вселенная вокруг как размытое пятно, но она… она поглощает мое внимание, как спокойное умиротворение в глубине души, как идеальный луч света, к которому притягивается мое тело.

Мои влажные руки бегут по ее обнаженной спине, пальцы скользят вдоль ее позвоночника, Фрици выгибается мне навстречу, и одно это чуть не убивает меня. Я прерывисто вздыхаю.

– Нервничаешь, охотник? – спрашивает Фрици, и в ее голосе проскальзывают эмоции, которые я узнаю.

– Я уверен в том, чего хочу, – отвечаю ей. – Я хочу тебя.

– И я хочу тебя. – Ее слова звучат как шепот, обещание.

– Мне нужно, чтобы ты понимала, это не тайное свидание мне на прихоть, – поясняю я, заглядывая ей в глаза. – Когда я говорю, что хочу тебя, я имею в виду тебя всю, навсегда. Мне нужно не только твое тело, Фридерика, я хочу тебя и отдаю тебе себя, все мое, что ты пожелаешь.

Ее глаза загораются.

– О, я много чего твоего желаю.

Я крепче сжимаю ее спину, притягивая ближе, и знаю, что это заставляет ее почувствовать то, чего желаю и я. Она запрокидывает голову, и я завладеваю ее губами в глубоком поцелуе. Теплая вода, доходящая нам до пояса, манит глубже. Я утягиваю нас в темную воду, молясь на алтаре ее губ.

В самом глубоком месте вода доходит Фрици только до груди. Я поворачиваю нас, и вокруг наших тел пробегает рябь, когда я прижимаю Фрици к гладкой каменной стене. Под водой мои пальцы, сжимающие ее бедра, напрягаются, и она откидывается назад, выгибая спину.

– Пожалуйста, – хнычет она.

Я слишком долго прятался за масками, сдерживал эмоции, менял лица. Я знаю, что когда Фрици смотрит на меня сейчас, то видит все закоулки моей души, обнаженной перед ней, она видит страстное желание, которое я не могу – не буду – скрывать.

Я никогда не стану прятать от нее себя настоящего.

Я высовываю одну руку из воды, и бриллиантовые капли падают на ее тело. Я провожу пальцами по ее коже, легонько лаская ее бледную шею, веду рукой вниз, между ее грудей, и ниже, снова оказываясь под водой, еще ниже.

Я хотел этого – ее – слишком долго, так что не могу не наслаждаться каждым мгновением, каждым вкусом. Я склоняюсь над ее телом, проводя языком по раковине ее уха. Смакую то, как она извивается от моих прикосновений, и ее умоляющие стоны, которые срываются с ее розовых губ. Для меня пытка сопротивляться, ждать, затягивать это, но это самая сладкая пытка из всех, какие я когда-либо переживал.

– Отто, – стонет Фрици, и я слышу в ее голосе приказ, нетерпение, когда она прижимается к моей руке, ее тело требует от меня большего. Я не могу сдержать смешок, подступающий к горлу. Отчасти мне нравится, что она хочет меня так же сильно, как и я ее. Но гораздо сильнее я испытываю ненасытный голод.

Я отступаю назад, совсем чуть-чуть. Фрици пытается удержать меня рядом с собой ногами, но я заставляю воду работать на меня, высвобождаюсь и позволяю телу Фрици зависнуть передо мной на водной поверхности.

Она пиршество, которым я намереваюсь насладиться сполна.

Ее бедра приподнимаются над водой, когда я касаюсь языком ее сердцевины, теплой и сладкой. Вода колышется от наших движений, нежные волны набегают на ее волосы и заставляют их темнеть. Фрици опускается ниже, ее плечи касаются поверхности воды, когда она позволяет себе полностью расслабиться в ласках моих губ.

Мои руки скользят по ее влажному телу, по ее изгибам, прижимаются к ее мышцам, которые напрягаются, когда она просит еще, еще.

И это именно то, что я намерен ей дать.

Я бросаюсь вперед, в воду, обхватываю ее тело руками и завладеваю ее ртом, мой поцелуй ждет ее ответа. Она отзывается на мои прикосновения прикосновениями, ее руки обнимают меня за шею, и это позволяет ей приподняться над водой и прижаться ко мне всем телом. Фрици наклоняет голову, облизывает линию моей челюсти, покусывает кожу, и теперь это я издаю стон, умоляя о большем.

– Ты хочешь еще, охотник? – шепчет она. – Так возьми.

Под водой мои руки сжимаются вокруг ее талии, мое тело находит ее, входя. Жар желания, окутывающий нас, поглощает все сильнее, и я могу только произносить ее имя, снова и снова, как молитву, которую никогда не перестану повторять.

* * *

После этого мы находим у входа в бассейн большие пушистые одеяла, аккуратно сложенные и согретые, а также одежду – удобную, но простую тунику для меня и новую сорочку и зеленое платье с разрезом, отделанным золотой вышивкой, для Фрици. Мы устраиваем себе гнездышко на гладких камнях в тени, в дальнем конце бассейна, где над теплой водой поднимается пар.

– Что ж, по крайней мере, теперь тебе есть о чем рассказать в следующей исповеди, – бормочет Фрици, хихикая.

– Исповедь предназначена для искупления грехов, – говорю я, запуская пальцы в ее мокрые волосы.

– Мне все показалось довольно греховным, – поддразнивает Фрици.

– Нет, – твердо отвечаю я. – Любовь никогда не бывает грехом.

Фрици опирается на локти и смотрит на меня снизу вверх.

– Ты действительно в это веришь, – удивленно произносит она.

– Конечно.

– Но…

– Никаких «но». Никаких выводов или исключений. Любовь – это не грех. Никогда им не была и никогда не будет. Любой, кто пытается исказить эту простую истину, и есть грешник.

Фрици снова устраивается поудобнее, кладет голову мне на грудь, лениво проводя пальцами по подолу моей туники, и это заставляет меня задуматься, сколько еще так называемых грехов я хотел бы совершить сегодня ночью.

– Я все думала о… – начинает Фрици, ее голос медленный, задумчивый.

– О том, что нам стоит снять одежду и снова принять ванну вместе?

Она игриво шлепает меня, но когда поднимает взгляд, я вижу в ее глазах неподдельное беспокойство. Теперь я сожалею, что пытался отвлечь ее.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Здесь что-то не так. В Источнике, я имею в виду, с лесным народом. – Ее голос понижается, будто она боится, что нас подслушают: – Говорят, что когда-то ведьмы были связаны. Не только потому, что они работали вместе, но и потому, что были едины.

Я провожу пальцами по ее волосам, заправляя выбившуюся прядь ей за ухо. Вспоминаю, как она говорила о волшебном связующем зелье, когда мы еще не доверяли друг другу, целую жизнь назад. Это мощное зелье, которое действует как канал связи между ведьмой и человеком, связанным с ней.

– Когда ты говоришь «связаны»… – начинаю я.

– С помощью зелья, о котором я тебе рассказывала, – прерывает Фрици, отвечая на мой вопрос прежде, чем я успеваю закончить. – Они хотят, чтобы либо Лизель, либо я связали себя с одним из жрецов, а затем они бы использовали наши объединенные силы, чтобы скрыть магию Источника от этого мира.

Фрици упоминала об этом раньше, но не в подробностях. Желание защитить опасно граничит с чувством собственничества, понимаю я, думая о том, что Фрици может сблизиться с кем-то еще, но отталкиваю подобные мысли. Первое, что Фрици рассказала об этом зелье, было то, что его нужно принимать добровольно, иначе оно не подействует, и я никогда не встану на пути у Фрици, если она захочет сделать какой бы то ни было выбор, касающийся ее тела или силы. Но я вижу, что она не желает выбирать этот путь.

– Кажется, здесь есть те, кто предпочел бы сражаться, а не бежать, – говорю я. – Те, кто хочет, чтобы магия контролировалась, но не изгонялась из мира за барьером.

В глазах Фрици вспыхивает надежда.

– Мир и так уже многим пожертвовал из-за Дитера. Магия не разрушительная сила. Это всего лишь инструмент, который можно по-разному использовать…

Я пытаюсь разгладить морщинки между бровями у Фрици, сведенными в беспокойстве, но тщетно. Я не разбираюсь в магии так хорошо, как она, и не знаю, какие вопросы нужно задавать, чтобы помочь ей найти ответы, которые она ищет. Я обнимаю ее и надеюсь, что этого будет достаточно.

Спустя несколько долгих минут Фрици расслабляется, прижимаясь к моему телу. Ее дыхание выравнивается, и я почти уверен, что она заснула, как вдруг она вскакивает с испуганным криком.

– Фрици? – зову я.

Ее взгляд расфокусирован, она смотрит куда-то вдаль, на что-то, чего я не могу разглядеть, даже когда поворачиваю голову. Ее лицо бледнеет, рот приоткрывается от ужаса, когда она встает.

– Фрици? – зову я снова, протягивая к ней руки.

– Дитер, – выдыхает она сдавленным шепотом, полным ужаса.

Я вскакиваю, хватаясь рукой за пояс – бесполезно, на мне нет меча. Я оборачиваюсь, вглядываясь в тени, но не вижу, что она делает. Фрици идет вперед, словно зачарованная, ее руки протянуты, она тянется к чему-то, чего я не вижу…

– Фрици! – кричу я, но она будто меня не слышит.

39. Фрици

– Фрицихен!

Голос Дитера звенит у меня в голове, но голос… моложе. Это Дитер из моих воспоминаний, из моего детства, и когда я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги и моргаю, поляна у бассейна исчезает, сменяясь лесом…

Я всегда узнаю деревья в окрестностях Бирэсборна.

Крепкие дубы и тонкие березы, их стволы отбрасывают тени под палящим солнцем.

Моя голова гудит от неправильности этого места. Меня не должно здесь быть. Я была… я находилась где-то еще. С кем-то другим. Я не…

Сейчас лето.

Сейчас лето, и я прячусь за поваленным стволом, прижав ладони ко рту, чтобы подавить смех. От каждого содрогания моего тела в воздух поднимается запах лесной почвы: затхлые грибы, земляной мох, влажная грязь.

– Фрицихен! – снова зовет брат.

Он никогда не найдет меня здесь. Он всегда проходит мимо этого гниющего бревна. Он никогда не…

Воздух пронзает шум. Как крик, быстрый, резкий и высокий.

– Фриц… Фрици! Иди скорее сюда!

Я мгновенно вскакиваю на ноги, моя воздушная, по-летнему легкая юбка развевается вокруг ног, одежда теперь вся в пятнах грязи, карманы набиты ароматными листьями мяты, которую я нашла в нескольких шагах отсюда.

Я кружусь, вглядываясь в деревья, в колонны теней и света, теней и света.

– Фрици! Быстрее!

Я мчусь как стрела, меня тянет к нему. «Я иду, Дитер, я…»

Я сбегаю по склону холма, огибаю дуб и вижу брата, стоящего на коленях рядом… с чем-то.

Сначала мой мозг не понимает. Там лишь кучка грязи, покрытая плесенью.

Но это не плесень.

Это мех.

Это кошка. Одна из маминых кошек. Что-то зазубренное рассекло ее тело вдоль бока, и темная кровь растеклась по оранжевому меху.

Я падаю на колени напротив Дитера.

– О нет. О нет. Это Kleines Mädchen[49]! Мама так расстроится!

Живот кошки все еще сотрясается, легкие жадно втягивают воздух. Ее передние лапы дергаются в тщетных попытках сделать вдох.

– Она жива! – Я начинаю подниматься. – Мама может спасти ее…

Дитер хватает меня за запястье.

Я замираю. Смотрю в глаза брату.

Больше ничего не существует.

Только он. Эти бурлящие, порочные голубые омуты, которые захватывают каждую искорку огня в моем теле и держат меня в плену, пока мамин котенок издает жалобный стон.

– Для Kleines Mädchen уже лишком поздно, Фрици, – говорит Дитер. И улыбается.

– Нет, неправда! Мама может…

Дитер поднимает другую руку. В ней нож.

Зачем он ему? Что он собирается делать?

Я вырываюсь из его хватки.

– Дитер! Отпусти меня! Я должна сказать маме!

– Мама, мама, – поет Дитер. – Мама! Хм. Не думаю, что она нас слышит.

Он заносит нож над головой котенка.

И опускает одним мощным ударом.

Лезвие с хрустом врезается в череп, кость хрустит, внутренности с влажным чавканьем засасывают нож. Но тот звук, что вырывается из пасти котенка, пронзительный писк, отдается у меня в ушах, эхом разносясь в мыслях при каждом ударе сердца.

Я кричу. Дитер сжимает меня крепче, костяшки его пальцев белеют, вены на шее вздуваются.

Он поднимает на меня пустые глаза и ухмыляется.

– Мне нужно было выманить тебя, не так ли, Фрицихен? – говорит он, и зубы у него такие же белые, как костяшки пальцев. – Это все, что мне нужно было сделать. Выманить тебя. И теперь я выиграл в нашей игре.

Бирэсборнский лес колышется, дрожит на краю моего поля зрения, и видение быстро затуманивается слезами. Я моргаю, пытаясь прояснить взор, но все вокруг застилает туман, а когда мне удается снова что-то разглядеть, мы с Дитером стоим.

Реальность обрушивается на меня, и я ощущаю ужас, который подавляла память, – это все ненастоящее, воспоминание, но однажды оно было настоящим, а теперь я снова на поляне у бассейна в Источнике, теперь я в безопасности…

Дитера здесь нет. Он сон, плод воспоминаний.

«Так и должно быть».

Мои легкие горят от быстрого дыхания, в горле першит, будто я рыдала.

Как я могла забыть тот день? Но я чувствую его, глубоко в своем сознании, извлекаю оттуда, где похоронила под страхом. Важным было выживание, отрицание, потому что он был моим братом и я любила его.

Каким-то неведомым образом Дитер и сейчас стоит передо мной, протягивая руку. Манит. Это видение, это сон, и он нереален, это все нереально…

Барьер истончается. Скольких людей он убил, с тех пор как наши пути разошлись, чтобы добраться до меня?

Нужно ли ему вообще убивать, чтобы обуздать дикую магию?

Понимает ли он, как часто нам лгали?

Я слышу, как вдалеке Отто зовет меня. Чувствую его руки на своих плечах, он с беспокойством смотрит на меня, но я смотрю на брата, часть моего сознания все еще погружена в воспоминания и сны.

Дитер ухмыляется, и эта его улыбка, как мне всегда казалось, излучает уверенность. Теперь, однако, я вижу прорехи, вижу безумие, которое он прячет за завесой уверенности.

– Я остановлю тебя, – говорю ему, с трудом сдерживая дрожь отвращения и ужаса. – Я не хочу тебя спасать. Только не после всего, что ты сделал.

Его улыбка становится шире. Он весь – только зубы и обман, ужас и самоуверенность.

– Ты не можешь сюда попасть, – говорю я, повышая голос. Его молчание тревожит меня. – Ты не можешь пройти через барьер Источника. Не так ли?

Я не знаю, как вырваться из чар, в которые он меня втянул. Я застыла, наблюдая за ним, за этим отголоском его души, за его жестокой улыбкой, за его бессердечными глазами.

Ухмылка Дитера надламывается, обнажая его необузданную жестокость.

– О Фрицихен. Ты неправильно меня поняла. Мне пока и не нужно заходить внутрь – мне лишь нужно выманить тебя.

Страх начинает побеждать, меня охватывает паника, и я пытаюсь отпрянуть от брата, отойти к Отто. Я напрягаюсь, вырываюсь, но заклинание держит меня, не знаю, что со мной сделал брат. Я попала в ловушку, невидимая веревка затянулась вокруг моего тела и приковала к нему.

– Прямо как Kleines Mädchen, – воркует он. – Мне нужно только выманить тебя к себе.

Он захлопывает ладонь.

Я слышу хруст черепа. Кошачий плач.

Я слышу, как Отто отчаянно зовет меня, в последний момент дергая меня за руку.

А затем мир погружается во тьму.

40. Отто

Только что я держал ее в руках.

В следующее мгновение она исчезла.

Я смотрю на руки, которые теперь пусты, и мой мозг отказывается понимать, как человек может просто исчезнуть.

– Фрици, – шепчу я, всем существом ощущая, что потерял ее. Поднимаю взгляд, но бассейн пугающе тих и пуст.

– Помогите! – кричу я в панике. – Помогите!

Бассейн был местом уединения, но через несколько мгновений сюда вбегают стражники во главе с Бригиттой. У них в руках оружие – кто-то с клинками, кто-то с пузырьками зелий или заклинаниями, которые они сплетают пальцами. Бригитта резко останавливается, увидев меня одного.

– Фрици была здесь, – настойчиво говорю я.

На лице стражницы мелькает замешательство.

– Фрици была здесь, – повторяю ей, – а потом она исчезла.

В толпе стражников раздаются испуганные охи, но Бригитта поднимает руку, требуя тишины.

– Что ты имеешь в виду?

– Она произнесла имя Дитера, будто видела его, но вокруг никого не было. А потом она встала, и я потянулся к ней, и… – Мои руки разжимаются и смыкаются в воздухе. – Она исчезла.

– Нападение! – кричит один из стражников. Я слышу стук шагов по деревянному настилу за дверью, еще больше криков. – В защите пробита брешь!

Бригитта поворачивается к мужчине с медными волосами, который стоит рядом с ней по стойке «смирно».

– Созывайте совет, – приказывает она. Она дает указ стражникам, отправляя их проверить периметр и осмотреть деревья, но это все бесполезно.

Дитера здесь не было. Он похитил Фрици с помощью грязной магии.

– Пойдем со мной, – требует Бригитта, жестом приглашая следовать за ней. Стук моего сердца отдается в ушах, заглушая остальные чувства, заставляя меня снова и снова прокручивать в голове образ Фрици, ускользающей из моих рук.

Когда мы поднимаемся выше по деревьям, я останавливаюсь и качаю головой:

– Куда ты меня ведешь?

– Совет должен быть проинформирован о случившемся, – отвечает Бригитта.

Я качаю головой:

– Надо сообщить Лизель.

– Совет – это высшие должностные лица в Источнике.

– А Лизель не только могущественная ведьма, имеющая прямую связь с богиней, но еще и кузина Фрици. – «И кузина Дитера», – думаю я, но не говорю вслух. – Мне нужно пойти к ней. Сначала.

Бригитта колеблется.

– У нас нет времени на споры, – настаиваю я.

Она сдержанно кивает и ведет меня в другом направлении, но затем подзывает одного из стражников и приказывает ему привести совет в комнату чемпиона. Хорошо. Судя по тому, как Фрици отзывалась о них, советникам не помешает напомнить, что, хотя они и служат богам, сами они богами не являются.

Бригитта стучит в дверь. Когда Лизель не отвечает, я протискиваюсь мимо Бригитты и вхожу в дом.

– Лизель, – зову я.

То, что она не сразу поднимается, говорит о том, насколько она устала. Комнату можно описать как уютную, со свежими цветами, торчащими из ваз и окон, наполняя воздух сладким теплым ароматом. Мерцающие свечи едва разгоняют тени, а с потолка свисают десятки разноцветных стеклянных шаров разных размеров. По команде Бригитты стеклянные шары загораются, наполняя комнату волшебным сиянием.

– Что происходит? – сонно спрашивает Лизель с кровати.

Я падаю перед ней на колени.

– Фрици у Дитера.

Девочка мгновенно просыпается и садится. Она свешивает с кровати ноги и бросается к столу, обхватывая пламя свечи рукой, будто это цветок, который можно сорвать. Лизель переворачивает ладонь так, что пламя остается гореть в ее раскрытой руке, и пристально смотрит в огонь.

Тем временем я слышу, как прибывают новые люди – если судить по золотой вышивке и надменным выражениям лиц, это, должно быть, жрец и жрицы, о которых говорила Фрици. Они замирают, наблюдая, как Лизель творит волшебство, но одна из жриц – молодая женщина – заталкивает остальных внутрь и закрывает дверь.

– Она в Баден-Бадене, – заявляет Лизель. – Но вокруг нее… облако. Мои силы заблокированы. – Она сжимает руку в кулак и сквозь дым, поднимающийся через ее пальцы, встречается со мной взглядом. – Это Дитер.

Жрец позади меня делает резкий вдох.

– Он не должен был преодолеть защитные барьеры вокруг Источника.

– Я не уверен, что он их преодолел, – замечаю я. – Я его не видел – только Фрици видела. Не думаю, что он на самом деле был здесь, полагаю, он просто нашел способ вытащить Фрици.

– Тем не менее, – настаивает жрец. – Это плохой знак. Как минимум его магия смогла преодолеть барьер.

Он продолжает говорить, и жрицы подхватывают его слова, обсуждая, как все это опасно для Источника. Но я не отрываю взгляда от Лизель. Вижу, как внутри ее расцветает страх, парализующий ее.

– Мы вернем ее, – обещаю я.

– Я не думаю, что она понимала это раньше, – шепчет Лизель так, что только я слышу. – Дитер – мой кузен и ее брат, но… с ним что-то не так. Это не дикая магия. Я думаю, он просто… не такой. – Ее глаза застилают слезы. – Он собирается сделать ей больно, – говорит она, тщательно выговаривая каждое слово, словно пытаясь заставить меня осознать всю глубину порочности Дитера.

– Я не позволю ему, – заверяю я, но мой голос срывается. Это уже второй раз, когда кто-то, кого я люблю, исчезает у меня на глазах. Я не до конца понимал, что такое волшебство, когда исчезла Хильда, а к тому времени, когда понял, уже достаточно хорошо знал Фрици, чтобы верить, что Хильда в безопасности. Но сейчас?

Сейчас я уверен, что Фрици в опасности.

Я понимаю, что Дитер не убьет ее сразу. Он будет пытать ее. А меня нет рядом, чтобы защитить ее, чтобы спасти. Какой смысл в том, что богиня назвала меня воином, если я не способен даже сражаться? Я судорожно выдыхаю и на секунду позволяю страхам, клубящимся внутри, окутать мой разум, я вдруг не слышу ничего, кроме криков Фрици, не чувствую ничего, кроме собственной бесполезности.

А потом я смотрю на Лизель. Вижу, как она проглатывает свой страх и слезы.

– Что мы будем делать дальше? – Лизель задает этот вопрос только мне, но остальные его слышат.

– Лизель, теперь все зависит от тебя, – говорит жрец.

– Рохус! – восклицает молодая жрица.

Рохус игнорирует ее. Он делает шаг к Лизель, протягивает ей руки, но девочка прижимается ко мне, и я обхватываю ее руками, глядя на него снизу вверх. Жрец садится на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Лизель, не обращая на меня внимания.

– Лизель, ты должна связать свою магию с моей. Чемпион и воин, так богини научили наш народ сражаться.

– И мы вместе отправимся в Баден-Баден и спасем Фрици? – спрашивает Лизель.

Он колеблется.

Он колеблется, и в этот момент я понимаю, что Рохус намерен оставить Фрици на милость ее брату. Оставить ее умирать.

Я крепче сжимаю Лизель в объятиях, но она уже видела, как взрослые лгут и манипулируют, и знает, что имеет в виду Рохус.

– Вы все еще хотите прятаться, – холодно говорит она.

– Мы должны… – начинает Рохус.

– Какой из вас воин? – рычу я, и он впервые смотрит на меня. – Ни мой бог, ни ваши не выбрали бы труса в качестве воина.

– Я не трус, если пытаюсь защитить свой народ! Пытаюсь защитить магию!

Миллион возможных проклятий всплывает в моей голове, но прежде чем успеваю произнести хоть одно, Лизель произносит мягким, но уверенным голосом:

– Вы трус, – говорит она, и Рохус отшатывается, будто его ударили.

– Ну а я – нет. – Молодая жрица заявляет громко, привлекая к себе внимание. – Корнелия, – представляется она, кивая мне. – Я не нуждаюсь в том, чтобы мои богини указывали мне, как правильно поступать. Бригитта, собери всех стражников, желающих стать настоящими воинами. Сегодня мы не патрулируем. Мы отправляемся на войну.

– Совет не одобряет этого решения! – рычит другая жрица, блокируя дверь, когда Бригитта направляется к выходу.

– Если богини не хотят, чтобы мы исполняли свое предназначение, – ворчит Корнелия, – тогда им вообще не следовало награждать нас предназначением.

– Ты собираешься сражаться с богинями, которым служишь? – спрашивает Рохус, широко распахнув глаза.

– Да, – решительно отвечает Корнелия.

– Я тоже, – произносит Лизель по-прежнему спокойным голосом. – И если вы не отойдете с дороги, Филомена, я подожгу все вокруг.

Сердито бурча что-то, жрица наконец отходит в сторону. Они с Рохусом выбегают из комнаты, и Бригитта опережает их, прижав к губам горн и подавая сигнал тревоги.

Оставшись одна, Корнелия поворачивается к нам.

– Я рассчитываю, что будет человек пятьдесят, может, сотня, которая присоединится сегодня к нам, – говорит она.

– Не думаю, что этого будет достаточно, – беспокоится Лизель.

Я не успел оценить численность отрядов охотников, которых Дитер привел из Трира, но их будет достаточно, чтобы превратить сражение в кровавую бойню. Однако даже в одиночку Дитер сильнее, чем я мог бы себе представить.

– Нам нужно что-то, что сможет его остановить, – бормочу я.

Никто из присутствующих меня не слышит. Корнелия полностью сосредоточена на Лизель, обращаясь к ней:

– Связующее зелье – самый эффективный способ отрезать Источник от этого мира, но есть и другие способы. Более запутанные. И я сомневаюсь, что Рохус не испробует их, если битва обратится поражением.

– Он скорее разрушит Источник, чем отдаст его Дитеру, – говорит Лизель.

– Возможно.

– То связующее зелье, о котором вы все время говорите, – начинаю я на этот раз достаточно громко, чтобы меня услышали. – Это то, что нам нужно.

Корнелия выглядит растерянной.

– Богиня Хольда назвала меня воином, и не просто воином, а воином Фрици. Я приму зелье вместе с ней, и вместе мы уничтожим Дитера. – Я знаю, что так и должно быть. Я не могу позволить Фрици убить собственного брата, это сломает ее. Но если у меня будет часть ее силы, я смогу все сделать сам.

Корнелия медленно качает головой:

– Ты не понимаешь, насколько это зелье опасно.

– Фрици предупреждала меня.

– Это очень сложное заклинание. Да, оно должно связывать двоих, но если что-то не сработает, ведьма полностью потеряет связь с магией. И один из вас или вы оба можете умереть.

– Лизель может… – начинаю я, но она перебивает меня:

– Я не знаю этого заклинания.

– Но вы знаете, – настаиваю я, поворачиваясь к Корнелии. – Фрици сказала, что вы уже готовите зелье.

– Да, но оно еще не готово. И я не смогу добраться до него сейчас. Рохус с Филоменой мне не дадут.

Я зажмуриваюсь, сосредотачиваясь на том, что Фрици рассказывала мне о связующем зелье.

– Основа для пива, – говорю я. – Ее можно взять у моей сестры.

– Я могла бы принести остальные необходимые ингредиенты, – с сомнением предлагает Корнелия. – Но этот план кажется мне неразумным. Я не мастер варить зелья в отличие от Филомены, но она не станет нам помогать.

– Оно останется на крайний случай, – обещаю я, когда в моей голове рождается новая идея. – Но когда дело доходит до Дитера, нам может понадобиться любое оружие, которое мы способны достать. Если остальное не сработает…

Корнелия неохотно кивает. Если зелье не подействует, оно может убить меня или Фрици, однако все в этой комнате уже знают, что есть вещи похуже смерти, когда дело касается Дитера.

* * *

Каждая секунда на счету. Мы с Лизель бежим в Лес, и я веду ее к дому Хильды. Корнелия направляется в другую сторону, чтобы убедиться, что отряд готов, и раздобыть необходимые ингредиенты.

– Долго же ты мылся, – говорит Хильда, распахивая дверь. – Я слышала звуки горна… что происходит?

Мы с Лизель врываемся внутрь.

– Мне нужно твое пиво, – заявляю я.

– Да, конечно, давай напьемся, пока вокруг такой хаос, – говорит Хильда, недовольно уставившись на меня.

– Оно для зелья, – вмешивается Лизель. Хильда тает перед Лизель: девочка выглядит как ангел, даже когда ее будят и заставляют действовать.

– Что вам нужно? – спрашивает Хильда.

Я подхожу к камину, смотрю на темную жидкость, булькающую в котле на медленном огне.

Раздается стук в дверь. Хильда открывает ее, и Корнелия входит в дом.

– Жрица! – потрясенно восклицает Хильда.

– Я принесла остальное. – Корнелия протягивает корзиночку, и Хильда заглядывает внутрь.

– Это же яд! – ахает она.

Я беру корзинку из рук Корнелии и начинаю добавлять травы, среди которых белладонна и белена.

– Отто, что это? Теперь это пить нельзя!

Корнелия касается локтя Хильды.

– Напиток не будет ядом, когда все будет готово. – Выражение ее лица мрачнеет. – Хотя, признаюсь, я не совсем понимаю, чего ты добиваешься, Отто.

Дверь открывается в третий раз, и Хильда резко оборачивается.

– Ну что еще?

– Только я. – Бригитта заходит внутрь. Ее взгляд задерживается на Хильде, но она быстро поворачивается к жрице:

– Мы готовы.

– Зелье не созрело, – возражает Корнелия. – Его нужно готовить с осторожностью. – Она с сомнением смотрит на котел, и я вижу, что она вот-вот скажет, чтобы я даже не пытался все сделать сам.

Черт бы всех побрал. Каждая секунда на счету, и, возможно, это зелье сыграет ключевую роль…

Бригитта подходит к Хильде, объясняя, что происходит.

– Все слишком быстро, – добавляет Корнелия с сомнением в голосе. – Слишком опасно. Нам нужно идти – сейчас же – и…

– Лизель, помоги мне налить в бутылку, – прошу я.

Лизель тянется за черпаком, а Хильда протягивает мне пустую бутылку.

– Отто, зелье – это не просто смесь ингредиентов. Нужно произнести заклинание и… – начинает Корнелия.

Я игнорирую ее возражения и через воронку переливаю отвар в бутылку. Горячая жидкость обжигает мне руки, но я засовываю бутылку в сумку, которую протягивает мне Хильда.

Затягиваю ремни потуже, поднимаю глаза и вижу, что Лизель наблюдает за мной. Я успел узнать эту девчонку так же хорошо, как свою сестру, и понимаю выражение ее лица и одобрительный кивок.

Я выпрямляюсь и смотрю на Корнелию, которая все еще возмущается.

– Фрици знает заклинание, – объясняю я. – Мы обсуждали его прежде, в Трире. Все, что вам нужно сделать, это доставить меня к ней, и она сможет завершить приготовление зелья. Мы будем связаны, и вместе у нас окажется достаточно сил, чтобы убить Дитера.

Сумка тяжело давит мне на плечо, но я не вздрагиваю, когда встречаюсь взглядом с Корнелией. Лизель подходит ко мне и берет за руку.

– Зелье так не работает, – тихо повторяет Корнелия, но в ее голосе слышится сомнение.

– Магия вообще работает не так, как должна, – напоминаю я, указывая на Хильду, которую перенесло сюда в результате вспышки неконтролируемой силы. – Попробовать стоит.

– Нам пора идти, – зовет Бригитта. Она подходит к Корнелии. – Пусть у него будет надежда, даже если она ложная. – Она говорит шепотом, она не хотела, чтобы я услышал, поэтому я притворяюсь, что не слышу.

Я не знаю, почему не рассказываю им о том, в чем заключается мой настоящий план. Просто не могу перестать думать о том, как Фрици сердилась после совета о том, что ее надежда найти убежище у Источника, обрести безопасность, обещанную богинями, оказалась ложной. Магия не всегда является выходом, даже если ни одна из этих ведьм не понимает этого.

Хильда поворачивает ко мне голову, на ее лице отражается беспокойство. Я молча смотрю на нее. В доме, каким был дом нашего отца, мы научились общаться без слов. Она хмурится, но понимает, когда я качаю головой, будто говоря ей: «Не волнуйся. Я знаю, что делаю».

Корнелия вздыхает, затем поворачивается и выходит из дома Хильды, шурша одеждами.

– Будь осторожен, – просит Хильда, заключая меня в объятия, которые получаются неловкими из-за того, что Лизель отказывается отпустить мою руку. Моя сестра поворачивается к Бригитте: – И ты тоже. Будь осторожна. – Она встает на цыпочки, чтобы обнять Бригитту. Когда они отходят друг от друга, моя сестра бросает на меня вопросительный взгляд, и я улыбаюсь ей.

Я присаживаюсь на корточки перед Лизель.

– Ты останешься с Хильдой. Ты можешь доверять ей. Я верну тебе Фрици.

Лизель кивает. Знаю, что она хочет пойти с нами, но она еще ребенок. И я не могу позволить ей пойти в бой.

– А ты приведи назад Отто, – шепчет Хильда Бригитте. Та усмехается, подойдя к ней, но Хильда отстраняется, встает на цыпочки и что-то шепчет ей на ухо. Бригитта переводит взгляд на меня, так что я почти не сомневаюсь, что сестра говорит что-то обо мне.

Как только мы с Бригиттой выходим из дома, я поворачиваюсь к ней.

– Как мы доберемся до Баден-Бадена вовремя? – спрашиваю я, и меня вдруг охватывает новое беспокойство.

– Не бойтесь, – успокаивает Бригитта, и ее губы растягиваются в улыбке. – Транспорт будет наименьшей из наших забот.

41. Фрици

Темнота разбивается вдребезги, словно я выныриваю с поверхности озера. Я делаю спасительный вдох, легкие жжет, руки болят, глаза распахиваются шире в дикой панике.

– Тс-с, Фрицихен. Тс-с. Ты довольно долго была без сознания.

Чья-то рука гладит меня по щеке, перед глазами все плывет, и я пытаюсь моргать, пока страх распугивает все мысли. Я действую инстинктивно – мне нужно хоть что-то видеть, знать, где я нахожусь.

Мой взгляд фокусируется.

Дитер стоит передо мной, вытянув руки. И я осознаю, что мои руки тоже подняты над головой.

Щелкает железный замок, и брат отступает на шаг, чтобы оценить свою работу. Мои запястья закованы в кандалы, прикрепленные к цепям, которые свисают с толстой деревянной балки потолка, подвешивая меня в воздухе.

Колючий ужас скребется в моей груди, и я обвожу взглядом комнату, отчаянно пытаясь сосредоточиться, дышать.

Это спальня, роскошная и богато украшенная. Передо мной возвышается широкая кровать с балдахином, слева потрескивает камин, справа – столик, на котором стоит фарфоровая чашка чая и поднос с печеньем шпрингерле. За окном видны дома, всякая всячина, которую я, кажется, узнаю…

«Он не увез тебя далеко, – говорит Хольда. – Фрици, мне жаль. Остальные идут к тебе на помощь. Обещаю, они идут».

В голове гудит, и я опускаю подбородок на грудь, руки болезненно вытягиваются, но кончики пальцев ног едва касаются пола, так что почти весь вес тела лежит на моих запястьях. Я босиком, потому что только что купалась в бассейне с Отто.

Слеза бежит по моей щеке, и я закрываю глаза.

«Когда они придут?» – спрашиваю у Хольды.

Она не отвечает.

– Ну будет тебе, meine Schwester. Хватит дрыхнуть. – Дитер треплет меня за щеку, на этот раз грубее. – Нам нужно успеть кое-что сделать до вечера.

Я хочу поинтересоваться, о чем он.

Но чувствую, что во рту у меня что-то есть. Что-то металлическое, твердое, как часть лошадиной уздечки.

Я провожу по кляпу языком, но чувствую, что эта штука держит мой язык, нелепо вытягивая его, так что я не могу говорить, только застонать в панике, когда мой взгляд устремляется к брату.

– Стоит отдать должное, люди изобретательны, когда дело доходит до способов растянуть тело до предела. – Дитер дергает за ручку, которая нависает у моей челюсти, и я ощущаю, как механизм сжимается вокруг моей головы, высовывая мне силой язык. – Эту штуку придумали, чтобы не позволять ведьме распускать язык во время допроса. Что кажется бессмысленным, не так ли? Как ты можешь исповедоваться в грехах святейшему из людей, если на тебя надет намордник? Но мы оба знаем, что дело не в исповеди. Люди лишь хотят, чтобы ведьмы молчали.

Дитер склоняется ближе, притягивает мое лицо к своему, его дыхание обжигающее и омерзительное.

– Но с этой штуковиной ты не сможешь и творить заклинания, не так ли? Давай, попробуй. Бормочи своей богине.

Я пытаюсь. Получается лишь искаженный отчаянный прерывистый стон.

Дитер улыбается и отпускает меня, мое тело висит, раскачиваясь в воздухе. Брат поворачивается, хватает что-то со стула у стола и снова встает лицом ко мне, торжественно поднимая руку.

Пузырек, который он привозил в Бирэсборн. Связующее зелье, которое он хотел, чтобы я приняла и мы объединили свою магию.

– Это твой последний шанс, – ласково говорит он. – Если ты согласишься принять связующее зелье, все прекратится. Твой рот уже открыт, весь растянут – ты можешь легко выпить зелье. Это все, что тебе нужно сделать, сестра. Кивни – ты примешь его?

Он ждет. Ему приходится. Магия не сработает, если я не сделаю этого добровольно. Это часть ритуала – один человек варит зелье, другой выпивает его, и только тогда, при достаточном уровне доверия, связующее зелье действует.

Но если я окажусь связана с Дитером, он будет высасывать из меня магию, использовать меня, пока от меня не останется ничего, кроме человеческой оболочки.

Паника захлестывает меня так яростно, что я оказываюсь на грани потери сознания, перед глазами все расплывается, туман сгущается…

«Фридерика! – кричит Хольда, ее голос звенит у меня в голове. – Пожалуйста… я знаю, что ввела тебя в заблуждение. Но прошу, ты должна отречься от Источника. Прими дикую магию. Сейчас же, пожалуйста… спаси себя!»

«Как? – хнычу я. – Как? Я не могу говорить. Я ничего не могу сделать».

Слезы обжигают мне щеки. Я борюсь с ними, пытаюсь собрать остатки сил и свирепо смотрю на Дитера.

Я качаю головой.

Его безумная надежда тает. Он упрямо впивается в меня взглядом.

– Фридерика. Мне кажется, ты понимаешь, что стоит на кону.

Я продолжаю сердито смотреть ему в глаза. Может, это и к лучшему, что я не могу говорить; по крайней мере, так мне удается изобразить на лице решимость.

Внутри у меня все умирает.

Дитер поджимает губы.

Резким движением он швыряет связующее зелье в огонь. Бутылка разбивается, пламя пожирает зелье с внезапным порывом жара и силы, и я беспомощно вздрагиваю, звеня кандалами.

Дитер поправляет тунику, приглаживает светлые волосы.

– Ты выбрала, путь, Фрицихен. Запомни. Нам необязательно было сводить все к этому. Ты сама так решила. – Затем он улыбается.

Он улыбается, и у меня внутри все холодеет.

– У меня есть и другие способы заполучить твою магию, – говорит он. – Связующее зелье было наименее… грязным. Но. – Он склоняется надо мной, хватает рукой за подбородок, прижимает к себе и выдыхает мне в лицо: – Ты и я, мы с тобой связаны судьбой. Разве голос не сказал тебе об этом? Он сказал мне. Великое будущее ждет нас. Ты и я, чемпион и воин, воин и чемпион, связаны друг с другом, чтобы изменить мир.

Мое тело немеет. «Хольда? Он…»

«Мне так жаль, Фрици. Я рассказала ему много всего, прежде чем поняла, как далеко он способен зайти. Это… не то, на что я рассчитывала. Я мечтала о величии, которого вы вдвоем могли бы достичь, но он…»

«Ты мне этого не говорила. – Я бы разрыдалась, если бы могла. Но могу лишь давиться плачем, а слезы стекают по пальцам Дитера, поэтому я закрываю глаза. – Ты не предупредила меня!»

Воцаряется тишина. Тишина, переполненная чувством вины. «Мне так жаль, Фрици…»

– О нет, нет, нет, Фрици! Я же сказал тебе – не засыпай. – Дитер отворачивается к камину. – У нас еще есть дела. Теперь, когда ты выбрала более трудный путь, дел даже больше. Не заставляй меня сожалеть, что я оставил тебя себе.

Он присаживается на корточки у камина, спиной ко мне, и я пользуюсь моментом, чтобы взглянуть на кандалы. Они держат крепко, мои руки побелели от напряжения, и рядом ничего нет, мне не за что зацепиться, чтобы попытаться высвободиться.

Пот, холодный и горячий одновременно, струйками стекает по спине.

– Мои охотники знают, что это вы с капитаном выставили их дураками, – буднично сообщает Дитер. Он что-то крутит в камине, и оттуда снова вылетают искры. – Больше всего на свете они хотели бы отомстить вам, моя милая сестренка. О, как они ликовали, когда я сказал, что тебя удалось поймать! – Он смеется, высоко и скрипуче. – Они не понимают, что двадцать жителей Баден-Бадена, которых я приказал сжечь, помогли мне тебя поймать, но, с другой стороны, они вообще ничего не понимают.

Он сжег двадцать человек, чтобы добраться до меня.

Чувство, что меня предали, гложет меня изнутри, но я не могу сейчас ему поддаться. Я должна действовать. У меня и без того мало преимуществ, я не могу оттолкнуть Хольду.

«Ему не нужно было никого сжигать, – говорю я. – Правда? Чтобы использовать дикую магию, не нужны жертвы или зло. Вот что ты хотела ему показать, вот что ты хочешь показать мне».

«Да, это одна из причин, – отвечает она. – Пожалуйста, Фрици. Ты еще можешь произнести заклинание. Ты ведь обращаешься ко мне, не так ли? Пожалуйста. Больше я ничем не могу тебе помочь. С дикой магией тебе не нужно будет соблюдать правила Источника. Ты сможешь дать отпор».

У камина раздается лязг металла, и я замираю, ненавидя себя за немощный стон, вырывающийся из моего горла, – это единственный звук, который я могу издать.

Дитер встает на ноги.

– Если бы я был хоть немного уверен, что мои люди не убьют тебя в порыве мести, ты была бы сейчас в их милости. Веришь ты в мораль или нет, но людьми гораздо легче манипулировать, когда они охвачены жаждой крови! Так что помни об этом, meine Schwester. – Он оборачивается и одаривает меня лучезарной улыбкой. – Баден-Баден кишит охотниками. И на этот раз здесь нет ни акведуков, по которым можно было бы сбежать, ни честолюбивых капитанов, которые могли бы тебя спасти. Я очень сомневаюсь, что тебе удастся соблазнить кого-нибудь из моих людей – я обещал им, что они вскоре услышат, как ты кричишь, и увидят, как ты горишь. О, они были в восторге от этой идеи.

Он поворачивается ко мне и поднимает предмет, который держит в руках.

Я бьюсь в кандалах, слезы текут по лицу, из горла вырываются жалкие сдавленные стоны.

Мне нужно произнести заклинание, чтобы отречься от Источника. Мне нужна дикая магия.

Но мой разум заволакивает страхом, когда брат сокращает расстояние между нами и хватает меня за подбородок, заглушая тем самым мои рыдания и держа длинный железный прут рядом.

На его раскаленном наконечнике, светящемся оранжевым от огня, находится клеймо. Я уже видела такое, выжженное на груди у ведьм.

Дитер крутит прут, размахивая им в воздухе, будто он не обжигающе горячий и не опасный, и я вижу букву «D», размером с его ладонь, покрытую красивыми завитками.

«D» означает «dämon». Демон.

Та буква, которой он заклеймил маму.

Он следит за моим взглядом, затем смотрит на меня.

– Связующее зелье позволило бы мне получить доступ к твоей силе гораздо быстрее, но, что ж, ты сказала «нет». Но вот это! Видишь ли, я надеялся, ты поймешь. Сигилы не являются чем-то священным, чем-то, что богини создали для нас. Мы даем им силу. Сигилами может быть что угодно, абсолютно все, что-то, чему мы пожелаем придать силу. А вот эта сигила? О, она сделает тебя моей.

Его?

Это ужасает меня. Как я могла быть столь недальновидной и поверить, что он делает что-то во имя Церкви, а не ради себя самого?

Не «D» как демон.

А как Дитера.

Он.

Он размахивал кочергой. Взмах, и еще взмах, и каждый раз, когда металл рассекает воздух, он меняет цвет с оранжевого на красный, а затем на желтый…

Без предупреждения он выпячивает клеймо и прижимает его к моему животу, через тонкую ткань моего платья.

Боль взрывается у меня перед глазами, она яркая, обжигающая, как вспышка молнии и огонь. Боль настолько невыносима, что я не могу осознать ее в полной мере, и только когда он отрывает от меня клеймо, разрывая обожженную плоть, я кричу.

Крик получается сдавленным, приглушенным из-за кляпа, но пронзительным, истошным, как вой.

– Тише, Фрицихен. Мама не плакала, когда я ее помечал.

Я опускаю глаза, чувствуя, как меня тошнит, как кислая желчь подступает к горлу. И вижу плоть, обожженную и почерневшую, меня тошнит, мне плохо.

Дитер кладет руку на мою рану.

– Тс-с, тс-с, – воркует он, и из его ладони в меня проникает волна магии.

Боль проходит. Немедленно.

Никаких бальзамов или зелий. Только мой брат, который что-то бормочет себе под нос.

Он убирает руку, и мой живот заживает. Платье разорвано и обожжено, но клеймо исчезло.

Несравненная мощь дикой магии ошеломляет меня, даже здесь, даже сейчас. Он залечил такую рану самостоятельно. Не соблюдая ни одного из наших законов, не следуя ни одному из правил. Сам.

Я задыхаюсь, слезы текут по щекам, а когда мои глаза находят лицо брата, он смеется.

– С маленькой Лизель это не сработало, – говорит он, обращаясь к моему животу. Он проводит пальцем по зажившей коже, и я вздрагиваю. – Я имею в виду клеймо. Она невосприимчива к огню. Но мы с тобой повеселимся, не так ли? Некоторые шрамы никогда не заживают. И эти шрамы связывают нас, Фрицихен.

Он снова прижимает клеймо к моему животу.

На этот раз мой крик превращается в скрипучий визг, и я бьюсь в цепях, пытаясь вырваться, пытаясь убежать от него. Жар, прикосновение железа и запах – я думала, что уже знаю, как может пахнуть горящая плоть, но этот раскатистый смех, который будто хватает меня за горло и глумится надо мной, пугает особенно. «Ты думала, что знаешь, что такое страдания? Вот где они рождаются».

Он убирает клеймо, кладет руку на рану и снова исцеляет ее.

Он должен был стать целителем нашей деревни, он должен был помогать нам…

– Я хотел, чтобы ты тоже прислушалась к голосу. – Дитер кладет рукоятку кочерги себе на плечо, а другой рукой опирается на стул, чтобы наклониться поближе ко мне, и ловит мой взгляд. – Я хотел, чтобы ты отреклась от Источника и отдалась дикой магии, как это сделал я, чтобы ты поняла, насколько глубоко проникла ложь. Дикой магии не стоит бояться, а магия Начального Древа не самая сильная. Нам лгали, заставляли подбирать крошки, чтобы мы оставались у них под контролем. Мама, старейшины, наш ковен, Источник – все это не что иное, как улей обмана, созданный, чтобы держать нас в узде, и я это докажу. О, не плачь! Ты еще должна мне помочь. Что ты там говорила? «Я не хочу тебя спасать, особенно после всего, что ты сделал»? Что ж, это взаимно, милая Фрици. Я больше не хочу тебя спасать. Но ты все равно очень, очень полезна.

Он снова приближает ко мне клеймо, я вздрагиваю и отворачиваюсь.

«Произнеси заклинание, Фрици!» – умоляет Хольда, и я тоже умоляю себя. Я настолько обезумела от боли и ужаса, что могу думать только об одном: «Произнеси, произнеси, произнеси …» Но что там за слова?

«Сегодня, – я начинаю. Кажется, так. – Сегодня…»

– Тебе следует знать, Фрици. – Дитер отходит, чтобы опустить клеймо в огонь. Я думаю, он закончил – должен был закончить, – но он держит клеймо над пламенем, устремив взгляд в потолок и раздраженно качая головой. – Что во всем виноваты мама, старейшины и те лесные жители, которых ты повстречала. Они являются теми, кто скрывал от нас правду о дикой магии, зная, насколько могущественными мы могли бы быть! Они являются теми, кто навязал нам правила! Все, что я делаю, – они вынудили меня. Если бы они с самого начала рассказали нам об истинной силе Источника, во всем этом не было бы необходимости.

Он поворачивается ко мне. Клеймо светится оранжевым.

– Например, в этой боли. – Он кивает на клеймо. – В этом нет необходимости. Ты сама выбрала путь. Потому что какой бы могущественной ни была дикая магия, она показала мне, что единственный способ изменить наш мир заключается в том, чтобы объединить твою силу с моей. Ты особенная, Фрицихен. И это та жертва, которую ты должна принести во имя свободы.

Я всхлипываю и сквозь кляп умоляю его остановиться, но мой голос звучит приглушенно, как бессвязный бред, перед глазами все плывет и мерцает, как море боли, и я в нем ничто, мне ничего не остается, как терпеть.

Дитер выжидает. Кочерга с клеймом наклоняется, как и его голова, когда он разглядывает меня, хмурясь.

– О милая сестренка, ты оплакиваешь его, не так ли? Капитана-предателя. – Он цокает языком и демонстрирует мне клеймо. – Но, видишь ли, ты больше не принадлежишь ему. Ты не принадлежишь маме. Ты моя. И когда ты завтра сгоришь, эти отметины позаботятся, чтобы каждая капля дикой магии, порожденной твоей смертью, попала в меня. Барьер падет… – он щелкает пальцами, – просто. Вот. Так.

Он прижимает клеймо к моей ключице.

Я теряю сознание. Темнота утягивает меня на дно, все ниже и ниже, и я вижу там Хольду, вижу, как она зовет меня, но ее голос беззвучен, так же нем, как и я…

За ней я вижу Начальное Древо.

Я вижу, что лесные жители собрались вокруг него, выстроившись в оборонительную линию, подняв руки, чтобы встретить врага, которого я не могу разглядеть, – они плетут заклинания вокруг Древа. Создают барьер, Источник, это создание Источника…

Волна магии проносится по мне, и я прихожу в себя, когда Дитер прижимает руку к моей груди, снова исцеляя меня.

Я качаю головой, это все, что я могу сделать: тряхнуть головой и застонать, когда он поднимает клеймо и вертит его рядом.

Его взгляд скользит по зловещему железному символу в виде буквы «D», прежде чем опуститься на мою зажившую кожу, на дырку в моем платье.

Он снова прижимает клеймо к моему животу. Держит его. Держит, пока я корчусь и кричу.

Я теряю сознание.

Лесной народ окружает Начальное Древо.

«Вот, что я хотела тебе поведать, Фрици». – Голос Хольды звучит по-другому. Он более звонкий, менее сдержанный, и в этом пограничном пространстве между забвением и болью, должно быть, сквозь слои ее магической секретности наконец-то прорывается правда, так как здесь другие богини не могут увидеть то, что она мне показывает.

«Лесной народ защищает Начальное Древо, – говорит она, – но оно не всегда было источником магии. Раньше магия была дикой. Раньше она текла свободно».

Она показывает мне мир, огромный мир ведьм, творящих заклинания, и их воинов, охраняющих их, и ни одно из созданных ими заклинаний не следует нашим законам.

«Но угрозы над нашим народом нависали всегда. Охотники стали лишь новой их разновидностью. Те, кто был до них, римляне, почти уничтожили нас. Поэтому мы с сестрами собрали столько дикой магии, сколько смогли, и заключили ее в Начальное Древо».

Я снова вижу лесной народ, создающий барьер, охраняющий Древо.

«Мы установили правила для доступа к магии Древа и придумали легенду о том, что дикая магия развращает. Мы возложили ответственность за соблюдение этих правил на жриц и старейшин. Мы думали, что, если будем контролировать доступ к магии и убедим как ведьм, так и обычных людей, что злая магия может быть только дикой, добрых ведьм будут меньше бояться. Их перестанут преследовать.

Мы ошибались.

Дикая магия все еще существует в мире, хотя и в меньшем количестве, благодаря тому, что мы использовали часть ее для создания Древа. Мои сестры не согласны с тем, что я считаю правдой, – сдерживание ведьмовских сил никогда не решит проблему. Контроля над магией никогда не будет достаточно, чтобы убедить мир не бояться нас.

Теперь ты должна дать отпор.

Ты должна разорвать свою связь с Источником и открыться дикой магии. Это та же сила. Она не причинит тебе вреда.

Мне так жаль, Фрици».

Дитер снова приводит меня в чувство.

Я прихожу в себя, задыхаясь от боли.

Ясность ума поразительна, отвратительна и в то же время приносит облегчение.

Она слишком многого от меня хочет. Слишком многое выходит за рамки этого момента, а мой мозг сосредоточен только на сейчас, потому что я нахожусь во власти безумного брата.

Дитер не продвинулся далеко в разговоре с Хольдой, иначе он не стал бы так поступать – делать все это. Ему не нужно так поступать со мной. Ему не нужно ничего – клеймо может помочь ему сосредоточиться на своих намерениях, но он не осознает, насколько безгранична его сила на самом деле.

Я пытаюсь сказать ему. Хотя бы для того, чтобы заставить остановиться.

Я помню, как говорила Лизель. «Я только хотела заставить его остановиться».

Он снова разогревает клеймо и подносит его к моей ключице.

Добавляет еще одну метку на моем бедре, прожигая юбку.

В воздухе висит тяжелый запах горящей плоти. Я кричу громко, как никогда прежде, извиваюсь в цепях, мои запястья стерты, пальцы ног скребут по доскам пола, скользким от пота и слез, но я не могу убежать, не могу думать…

«Сегодня и отныне». – Мне нужно произнести эти слова. Мне нужно подумать о них. Мне нужно, нужно прекратить эту боль, уйти прочь…

«Отто, Отто, помоги мне…»

Отречься от Источника. Дикая магия ничем не отличается от его сил, никогда не отличалась. Богини думали, что так защищают нас. Они лгали. Они лгали, лгали…

Дитер делает шаг назад, оценивающе склонив голову набок.

– Умоляй меня тебя исцелить. – Он произносит это так спокойно, прямолинейно, что я цепляюсь за его слова. – Умоляй меня, и я подумаю об этом.

Я скулю, мое горло в синяках и волдырях, пот и слезы заливают лицо, но когда я смотрю ему в глаза, то смотрю с неприкрытой ненавистью.

Дитер пожимает плечами.

– Я правда пытался быть милосердным. Что подумает о тебе твой капитан, который повел себя как шлюха?

Он тянется к чему-то над моей головой. Раздается щелчок, и цепь, удерживающая кандалы, выпускает меня, мое тело падает на пол.

Громкий удар от падения оглушает меня, и я лежу, доступная и побежденная, мокрая от пота, испытывая такую боль, какой не знала никогда. Я поворачиваюсь, пытаясь найти положение, в котором не было бы так больно, но мои руки в кандалах, на груди два клейма, а юбка вплавилась в ожог на бедре, делая рану еще болезненней.

Дитер подходит к двери и отворяет железный засов.

– Она готова.

Дверь распахивается. Входят, смеясь, два охотника. Как только они видят меня, их смех превращается в голодный вой.

– Привяжите ее к столбу, – приказывает Дитер. Он садится за стол и берет в руки чашку с чаем, угасающий вечерний свет освещает его лицо. – Сообщите всем, чтобы были на постах, когда начнется сожжение, я полагаю, кто-нибудь ринется впопыхах спасать ее.

Охотники подходят ко мне.

Я заставляю себя отстраниться. Сразиться. Мой разум кричит, умоляя действовать, но у меня ничего нет, только боль…

Один хватает цепь, скрепляющую мои руки. Другой тянет за ноги. Боль от движения, от того, что меня дергают из стороны в сторону… темнота пульсирует, манит…

– О, будьте с ней помягче, – говорит Дитер из-за стола. – В конце концов, она моя сестра.

Один из охотников усмехается. Они выволакивают меня из комнаты, и я больше не могу даже хныкать. От меня будто осталась лишь оболочка, стертая до крови, наблюдающая за братом, словно под извращенным гипнозом.

Как мы должны победить такого, как он? Никакая магия не будет достаточно сильной.

«Фрици», – раздается голос Хольды, глухой от слез. Больше она ничего не произносит. Только мое имя. Только просьбу.

Я зажмуриваюсь, пока мое тело раскачивается в руках мужчин. Мучительная боль, с которой пульсирует каждое клеймо, разрастается во мне, усиливаясь с каждым вдохом, и это никак не закончится, точно Лес, как те деревья, как, как…

Я хочу закричать и позвать Отто. Я хочу найти его. Это желание и тоска по нему подступают к горлу, но у меня во рту кляп, я истекаю кровью, и я разбита. Хольда обещала, что он придет спасти меня, но он опоздал.

Что он сделает, когда увидит меня в таком состоянии?

Его убьют. Я не могу позволить ему сражаться с Дитером, только не сейчас, когда я изранена.

Я впадаю в забытье… я больше не уверена, реально ли происходящее или я снова проснусь в своей комнате и увижу маму, склонившуюся над кухонным столом.

«Сегодня и отныне», – поет она. Воздух пропитан мукой. И сладким ароматом свежеиспеченных булочек.

Я подпеваю ей.

Я чувствую, как слова вибрируют в моем теле, минуя боль и страх.

Когда-то я хотела сделать это, чтобы доказать, что Источник – это ошибка, но мой план слишком походил на план Дитера. Я хотела пойти против контроля, который они навязали нам. Хотела доказать то, что показала мне Хольда, что мы можем получить доступ к дикой магии, не прибегая к злым жертвоприношениям, которые, говорят, будто мы совершаем. Показать, что дикая магия более могущественна.

Но сейчас, в этот момент, я делаю это для того, чтобы спасти мужчину, которого люблю, и Лизель, и всех ведьм, и жертв террора.

Я делаю это, чтобы вернуть себе себя, потому что меня жестоко уничтожили.

«Я говорю “нет”, силе Источника.

С душой разбитою, теперь я жду,

Чтобы вершить самой свою судьбу».

42. Отто

Я вырос на рассказах о Дикой охоте. Как рассказала мне мачеха, укладывая нас с Хильдой в постель, охота предвещала войну и смерть. Армия свирепых тварей пронесется по землям, преследуя драконов, и если ты увидишь Охотников, то сойдешь с ума, или тебя заставят присоединиться к их войне и уничтожениям, или они могут просто убить тебя ради забавы. Лошади, на которых они ехали, были большими и демоническими, с красными глазами и копытами острыми, как мечи. Хильда ненавидела эту историю, и она умоляла маму сказать, что все это ложь, но каждый раз, перед тем как моя сестра засыпала, я цокал языком, издавая звук, похожий на стук лошадиных копыт, чтобы поддразнить ее. Мама всегда предупреждала меня, что, если буду продолжать хулиганить, Дикая охота придет за мной.

Я никогда не думал, что все это правда.

До сих пор.

Лошади, которые везут нас, крупнее тех, что я видел прежде, но их глаза светятся янтарем, а не дьявольским алым цветом. К тому времени как Бригитта приводит меня, Лизель и Корнелию к месту, где нас ждут лошади, большинство стражников уже сидят верхом. Теперь я понимаю, почему Дикая охота имеет столь грозную репутацию. Это не все стражи, которых Источник может предложить, но те, кто собрался здесь, свирепы, одеты в полное боевое облачение, их доспехи скреплены кожаными ремнями, а их копья и мечи сверкают.

Корнелия садится на белого жеребца и направляется к первому ряду собравшихся войск. Бригитта подводит меня к вороной лошади с позолоченными копытами. В ее длинную гриву вплетены стеклянные бусы, которые не издают ни звука, даже когда кобыла трясет головой. Бригитта отступает, когда я протягиваю руку к лошади. Та принюхивается, воздух наполняется ароматом клевера, но затем кобыла низко наклоняет голову, позволяя мне погладить ее по носу.

Я оглядываюсь на Бригитту, которая вздыхает с явным облегчением.

– Она позволит тебе поехать на ней, – говорит она, будто это не было ясно до настоящего момента. Я начинаю спрашивать, что ее так беспокоило, но Бригитта подходит ближе. Вокруг нас топчутся кони, выдыхая клубы пара в холодный ночной воздух.

Бригитта приближается ко мне и прижимает губы к моему уху, стараясь, чтобы только я расслышал ее слова.

– Это Скоксе, – шепчет она. – Самая быстрая и самая умная лошадь из всех, какие у нас есть. Наши люди будут сосредоточены на сражении. Ты, Отто Эрнст, не наш воин. Ты ее воин. – Бригитта бросает на меня многозначительный взгляд, когда отступает, и я прекрасно понимаю, что она имеет в виду – один человек на быстром коне может добраться до Фрици быстрее, чем целая армия, если представится такая возможность. Бригитта и Хильда общаются, моя сестра, должно быть, рассказала ей, что я планирую сделать.

Я запрыгиваю в седло Скоксе и чувствую под собой силу лошади, которой не терпится ринуться вперед. Бригитта садится на своего коня – пятнисто-серого, с красным кожаным седлом. Бригитта поднимает руку, и среди собравшейся армии воцаряется тишина.

– Этой ночью мы защитим Источник, покинув его. Мы защитим магию за пределами нашей земли. Этой ночью, – кричит она, и ее голос звенит, – мы двинемся в бой!

Она смотрит на меня, сверля меня взглядом, и опускает руку. Я хватаю поводья Скоксе и упираюсь пятками в ее бока. Бойцы устремляются к окраине Источника. Меня захлестывает со всех сторон грохот копыт, запах петрикора и мягкой земли, сыплющейся из-под копыт, резкий перепад температуры от тепла к холоду, когда мы въезжаем в Черный Лес.

Я внезапно являюсь частью чего-то большего – странной Дикой охоты с почти сотней воинов и могучих коней, – и в то же время я совершенно один. Я льну к Скоксе, мои руки сжимают ее холку сильнее, чем поводья, и я доверяю лошади, когда мы мчимся вперед. Я щурюсь от темноты и ветра, и мне кажется, что в мире нет никого, кроме меня, моей лошади и нашей цели. Скоксе не скачет галопом по Черному Лесу, она летит. Я прижимаюсь головой к ее шее, чтобы меня не выбило из седла ветками, но лошадь хорошо знает Лес. Скоксе без колебаний перепрыгивает через текущую воду, лавирует между деревьями и продирается сквозь подлесок.

Когда мы въезжаем на опушку, я узнаю дорогу, на которой мы встретили Йоханна и Дитера. Копыта Скоксе хрустят по свежевыпавшему снегу. Всего за несколько минут мы добираемся до тропинки, минуем старый разрушенный замок и направляемся к окраине Баден-Бадена. Хотя Скоксе вырвалась вперед, остальные догоняют нас здесь.

Батальон охотников угрюмо стоит вдоль дороги, ведущей в город. Баден-Баден недостаточно велик, чтобы его можно было окружить такой стеной, как Трир, но солдаты стоят как барьер, их черные плащи развеваются, серебряные эмалированные значки блестят в лунном свете.

Я натягиваю поводья Скоксе, останавливая нетерпеливое животное, и наблюдаю за хэксэн-егерями. Остальные воины вокруг меня делают то же самое, осторожно приближаясь с оружием наготове. Охотники не имеют права здесь находиться, мы далеко от епархии и влияния архиепископа. Кроме того, Йоханн сказал, что в Трире царят беспорядки – почему они не воспротивились, когда Дитер повел их сюда, на южные окраины империи? Моя рука опускается на рукоятку меча, но я пока не вынимаю его.

Почему они не двигаются?

Подняв глаза, я встречаюсь взглядом с Бригиттой. Она наблюдала за мной, надеясь, как мне кажется, что я смогу объяснить это странное поведение. Я подталкиваю Скоксе, веду перед отрядом, и Бригитта поднимает руку, приказывая остальным держаться позади, когда я один приближаюсь.

Люди, стоящие перед нами, молчат, их глаза пусты, мышцы странно напряжены. Когда я приближаюсь, а Скоксе притопывает от нетерпения, я вижу, как напряглись жилы на шеях мужчин. Я сглатываю, чувствуя себя неуютно от этого зрелища.

Ближе всех ко мне стоит Йоханн. Не слезая с седла, я перегибаюсь вниз, пытаясь встретиться с застывшим взглядом парня. Он пытался помочь нам, он был рад, что Трир восстал против террора архиепископа. Но сейчас его взгляд расфокусирован, и, хотя каждый мускул в его теле напряжен, в нем ощущается пустота. Паук забрался на его плечо, и я наблюдаю, как тварь ползет по лицу Йоханна, задевая восемью лапками его щеку, а тот даже не вздрагивает. К моему горлу подкатывает желчь, когда паук ползет по переносице к левому глазу и его тонкие черные лапки пересекают красные прожилки на белом глазном яблоке.

Йоханн не моргает.

Но думаю, его глаза все-таки чуть фокусируются, хотя и не двигаются. Внутри у него не совсем пустота.

А ужас, неприкрытый, кричащий ужас, который не может вырваться на свободу.

– Я должен спасти Фрици, – шепчу мальчику. – Но я вернусь за тобой.

Я разворачиваю Скоксе и мчусь обратно к Дикой охоте.

– Я не знаю, почему они застыли, – говорю Бригитте, – но это работа Дитера. Ни один человек не может быть таким неподвижным.

– Тогда это ловушка, – предполагает Корнелия, останавливая своего белого жеребца рядом с нами.

Бригитта молча кивает.

– Мы должны миновать их. – Я встречаюсь с Бригиттой взглядом. Дитер намеренно поставил на нашем пути этих жутких солдат, точно живые игрушки. Они наверняка могут напасть в любой момент.

– Ты идешь первым, – говорит Бригитта. Корнелия начинает выражать сомнения, но Бригитта качает головой, утверждая, что скорость здесь важнее всего. Корнелия, может, и старейшина, и жрица, но на поле боя Бригитта мудрее всех. Корнелия склоняет голову, соглашаясь, что я должен следовать первым.

– Младший, вон там, – говорю я, разворачивая Скоксе и указывая на Йоханна. – Если сможешь, спаси его.

Бригитта хмурится, но кивает. В этот момент я касаюсь бока лошади. Скоксе немедленно реагирует, будто сжатая пружина, готовая к прыжку, разворачивается и мчится рысью, огибая застывших солдат.

Лесной народ следует за мной на расстоянии нескольких шагов. Я почти прошел половину пути, когда в толпе охотников слышен шум.

– В атаку! – кричит один из них, Кок, друг Бертрама, насколько я помню. – Убейте их всех!

Хэксэн-егери бросаются в битву на удивление быстро, если учитывать то, какими они выглядели до этого. Скоксе легко уворачивается от ударов, и я использую рукоятку меча, чтобы проломить череп тому, кто умудряется подобраться близко. Я не хочу никого убивать, но и не могу позволить им задерживать меня.

К счастью, лесные жители отвлекают большую часть внимания на себя, и хэксэн-егери с обнаженными мечами проносятся мимо меня, бросаясь на других. Я приказываю Скоксе двигаться быстрее, но успеваю увидеть глаза бывших товарищей.

Глаза у них пугающе пустые и голубые, не темные, не карие или зеленые. Теперь у каждого глаза Дитера Кирха. И хотя они атакуют, используя те же навыки, которые прививали нам в юности на тренировках, в этой битве есть что-то странное. Я вижу, как один из охотников рубит воздух, сражаясь с невидимым врагом. Двое натыкаются друг на друга, отталкиваясь от чужих плеч и даже не понимая, что наткнулись на своих же. Они сражаются как зачарованные, будто видят своими странными голубыми глазами что-то такое, чего никто из нас не видит. Их удары наносятся низко, по коленям лошадей, а не по всадникам.

«Дитер вселился в них, – думаю я, когда прорываюсь через последний ряд и, набирая скорость, мчу по дороге в Баден-Баден. – Он ожидал противников, но никак не чудовищно огромных лошадей».

Мне интересно, с чем, по мнению охотников, они сражаются, какие галлюцинации завладели их разумом?

Когда битва остается позади, передо мной предстает Баден-Баден, расцветающий мириадами улочек. Я направляюсь к центральной площади города.

Здесь так тихо.

Стук копыт Скоксе оглушает. Мои руки сжимают поводья, страх пронзает сердце. Уже поздно, но не настолько. И если Адвент был временем поста, жертвоприношений и спокойных раздумий, то Рождество и дни до конца года – это время радости и празднования, когда зажигают свечи, чтобы переждать самые мрачные времена.

Сейчас ничего, кроме тишины.

Приближаясь к центру города, я вижу ряд деревянных столбов вдоль дороги.

Я останавливаюсь, чтобы пересчитать их. Двадцать черных столбов, на которых теперь только пепел и сажа. Их вереница ведет в глубь города.

Это жуткий след, проложенный из останков невинных людей, сожженных за колдовство.

И он ведет к последнему столбу, в центре пустого города.

Фрици привязана к огромному бревну из тиса, его бледный цвет резко контрастирует с остальными почерневшими столбами вдоль дороги. Подбородок Фрици опущен на грудь, распущенные волосы падают на лицо, отливая золотом. На мгновение – на целую ужасную, наполненную болью вечность – мне кажется, что она умерла. Но затем она дергается, и, несмотря на то что ее связали, несмотря на то что она без сознания, мой плач утихает. Она жива.

Сквозь завесу ее распущенных волос я замечаю отблеск темного металла. Мои зубы сжимаются при виде железного намордника, натянутого на ее рот, это злое насилие над ее телом, которое вынуждает ее молчать. По площади проносится легкий ветер, и хотя Фрици почти без сознания, она издает звук, полный боли. Мои глаза невольно расширяются – порыва ветра едва хватило, чтобы задеть ее платье, но…

На ее одежде повсюду следы ожогов. Середина платья выжжена, обнажая бледный живот Фрици, покрытый черными и красными шрамами, рубцы так болезненно чувствительны, что от малейшего ветра она корчится. Кровь забрызгала ее некогда красивое платье, которое теперь свисает лохмотьями с ее тела.

У меня закипает кровь.

Я получу удовольствие, когда буду ломать Дитеру каждый палец за то, что он посмел прикоснуться к ней. Я буду наслаждаться его криками, когда вырву язык из его мерзкого рта. А потом получу еще большее удовольствие, раздавив его горло каблуком и наблюдая, как жизнь покидает его бездушные глаза.

– О, смотрите-ка! – насмешливо кричит мужской голос. Скоксе нервно подпрыгивает, будто зная, что Дитер является более грозным противником, чем все, с которыми она когда-либо сталкивалась прежде.

Я спешиваюсь и привязываю поводья к луке седла, чтобы они не волочились по земле и не путались под копытами лошади.

– Иди к Бригитте, – говорю я, веря, что Скоксе меня поймет. – Веди их сюда. Поторопись.

Когда я на шаг приближаюсь к Фрици и столбу, лошадь поворачивает, ржет, и ее копыта стучат по булыжникам с такой силой, что во все стороны летят искры. Она исчезает за считаные секунды.

«Пошлите мне помощь», – молю я своего Бога, всех богинь, любую силу, которая прислушается.

Я вытаскиваю меч и напрягаю зрение, чтобы разглядеть что-нибудь в темноте. Я ожидаю, что Дитер повернется ко мне лицом. Ожидаю, что подойдет один человек.

Вместо этого их сотни.

От их шагов земля сотрясается – они двигаются синхронно, как единое целое. Среди них старики и старухи, которые спотыкаются – им следовало бы опереться на трость или руку, но они этого не делают. Среди них дети примерно того же возраста, что и Лизель, их шаги странно широки, потому что они стараются поспеть за остальными. Огромный мужчина с бицепсами размером со ствол дерева, вероятно, кузнец. Стройная женщина, которую, как мне кажется, я видел на рынке, когда мы впервые проезжали через Баден-Баден. Еще одна испачкана мукой, на другом фартук мясника. Сотни и сотни людей появляются из переулков, крадутся по улицам, выходят из зданий, все идут ровным шагом, у всех одинаковое пустое выражение лица, опущенные глаза, разинутые рты.

Дитер как кукловод, использующий этих людей в качестве своей армии.

Шорох на столбе заставляет меня обернуться, и мое внимание переключается на Фрици. Она шевелится, приходя в сознание.

– Фрици! – кричу я.

Все люди, как один, оборачиваются.

Мое сердце сжимается от ужаса перед абсурдностью всего этого. А затем горожане начинают говорить.

Каждый произносит одни и те же слова, в одно и то же время, с одинаковой интонацией. Это звучит оглушительно и пробирает меня до костей. И хотя каждый голос уникален – хриплый и старый, молодой и высокий, глубокий и усталый, – слова принадлежат Дитеру.

– Посмотрите-ка на ничтожного предателя, который пришел за своей ведьмой, – произносят как один сотни голосов.

– Отпусти их, Дитер! – ору я.

– Капитан, капитан. – Хотя говорят сотни голосов, в каждом из них слышится снисходительная интонация, которая принадлежит комманданту. – Как тебе удалось проскользнуть мимо моих людей? Ты всегда был самым умным маленьким убийцей ведьм. – Еще один смешок, на этот раз более мрачный. – Самый умный маленький убийца ведьм, который никогда не убивал ведьм, не так ли?

– Ты будешь у меня первым! – восклицаю я.

Хихиканье сотен людей, пронзительное и маниакальное, еще хуже, чем саркастические смешки. Я пробираюсь сквозь толпу, пытаясь приблизиться к Фрици. На каждом шагу мне преграждают дорогу горожане. Мне не хочется пробиваться сквозь толпу невинных силой, но Дитер знает, что он не просто издевается надо мной, он мешает мне добраться до Фрици.

Лающий смех, звучащий по-разному, но с одинаковой сардонической горечью, эхом разносится по площади, оглушая.

– Она не твоя, Эрнст. Она моя. Разве ты не видел, как я ее заклеймил? Это была буква «D», mein Kapitän[50], а не «О».

Я сжимаю меч, надеясь найти Дитера в толпе. Моя рука сдавливает рукоять клинка так сильно, что сводит пальцы, но мне некуда выплеснуть кипящую во мне ненависть.

Фрици стонет у столба.

«Она еще не умерла, – напоминаю себе. Я тянусь в сумку, висящую у меня на плече, и обхватываю пальцами горлышко бутылки с варевом, которое приготовил. – Еще не слишком поздно».

За спиной я слышу нарастающий рев воинов лесного народа, которые пришли спасти Фрици, защитить магию. Во мне пробуждается надежда. На мгновение власть Дитера над толпой ослабевает, и люди наклоняются вперед, словно марионетки с обрезанными ниточками.

Он не ожидал, что у меня будет подкрепление.

Он расставил ловушки – охотников, этих горожан, – но я не думаю, что Дитер действительно полагал, что столкнется с чем-то более сильным. Лесной народ был защитником, а не армией, и я сомневаюсь, что Дитер думал, что кто-то сможет преодолеть расставленную им защиту.

Он не ожидал, что со мной будут друзья.

«Потому что у него их нет».

С резким толчком и звуком хрустящих костей горожане одновременно вытягиваются, каждый поднимает кулаки или достает инструменты в качестве оружия.

Лесной народ врывается на площадь, победив хэксэн-егерей. Корнелия, верхом на белом жеребце, впереди.

– Не причиняйте вреда людям! – кричу я, надеясь, что мой голос будет услышан за шумом приближающихся копыт. – Они под контролем Дитера!

Бригитта находится рядом с Корнелией, и я вижу, как вспыхивают ее глаза. По крайней мере, она услышала меня и передает остальным предупреждающую команду. Лошади резко останавливаются, копыта стучат по булыжникам.

Жрица достает ярко-красную нить и наматывает ее на пальцы. Она подносит получившийся узор к глазам, оглядывая толпу, затем указывает на что-то.

– Там! – кричит она.

Я не колеблюсь. Бросаюсь вперед, расталкивая пустых марионеток, которых сделали из горожан. Они падают, словно куклы. Спрятавшись в глубине толпы, я вижу старика, сгорбившегося, опирающегося на трость, в коричневом плаще, накинутом на голову.

Человек пугающе неподвижен, как и остальные, но у меня в голове нет ни тени сомнения, когда я вскидываю меч и наношу удар.

В последнюю секунду плащ развевается, и человек кидается в сторону. Потеряв равновесие, я спотыкаюсь, когда мой меч ударяется о булыжники мостовой.

Сотни горожан смеются, звук напоминает смех Дитера, но слишком ровный, слишком размеренный.

– Ха. Ха. Ха. Ха. Ха.

Коричневый плащ падает, и я замечаю проблеск светло-русых волос.

Горожане двигаются, дергаясь, как марионетки, окружая Дитера, отделяя его от меня.

Корнелия снова смотрит на нитки, и армия, теперь зная, что происходит, следит за ее движениями.

– Там! – кричит она.

Дюжина солдат устремляется на угол улицы, заблокированный плотно стоящей группой людей, защищающих Дитера своими телами, и воины двигаются так осторожно, как только могут, проталкиваясь сквозь толпу. Марионетки, однако, не заботятся о том, что могут причинить вред лесному народу или самим себе. Их движения резкие, их тела раскачиваются, размахивая руками, пинаясь ногами, стуча головами.

Это задержит лесных жителей, продлит битву.

Я оборачиваюсь, ощутив запах дыма, едкого и горького. Не знаю, использовал ли Дитер магию или приказал горожанам сделать все за него, но хворост, сложенный под столбом Фрици, вспыхивает ярким пламенем.

Эта борьба настолько поглощает его внимание, что Дитер не может сосредоточиться ни на чем, помимо игры с невидимыми ниточками, с помощью которых управляет людьми. Вдалеке я слышу топот сапог – он приказал охотникам присоединиться к битве.

Но сквозь хаос и дым я вижу Фрици.

Пусть весь мир воюет.

Я спасу ее.

43. Фрици

Ощущения накатывают на меня волнами.

Шаги. Их десятки, может быть, сотни.

Лошадиные копыта.

Крики.

Голос, который я узнаю, далекий, неясный, но его достаточно, чтобы вывести меня из темноты…

Боль пронзает меня, и я вскрикиваю, отступая обратно в темноту, наслаждаясь сладким облегчением, которое она дарует.

«Фрици… ты должна очнуться. Ты должна очнуться сейчас же!»

«Нет, нет, я не могу… мне больно, я не могу…»

– Фрици!

Снова этот голос. Отто.

Я отшатываюсь, ударяясь спиной обо что-то округлое, зазубренное. Мои запястья дергаются, кожа на них содрана до крови, и я лишь смутно осознаю, что мои руки прикованы цепями к палке за спиной.

Не палка.

Столб.

У меня щиплет в носу, и это заставляет меня окончательно очнуться: резкий запах дыма, едкого и шершавого, как песок, проникает мне в легкие. Я кашляю – железный намордник зажимает рот, и кашель превращается в рвотный позыв, когда дым попадает мне в горло, обволакивая язык пеплом.

– Фрици! – Голос Отто звучит ближе, он в панике. Оружие звенит, меч и меч, пистолеты стреляют – кто сражается? Охотники, лесной народ?

Мои глаза открываются, но вокруг только дым, его огромные клубящиеся полотна, такие густые, что я на мгновение задумываюсь, не умерла ли. Здесь так много всего – я опускаю глаза и вижу кучу подожженного хвороста под своими босыми ногами, языки пламени лижут все вокруг, пожирая влажные от снега дрова и поднимая в воздух завитки серого дыма.

Я снова кашляю, задыхаюсь и дергаюсь в кандалах. Сердце замирает, я так привыкла к панике, что стала невосприимчива к ней, я снова дергаюсь, отчаянно, бешено…

И вдруг замираю.

Я отреклась от Источника.

«Что это значит? – спрашиваю у Хольды. – Что я могу сделать?»

Ее реакция мгновенна. Порыв прохладного воздуха, вспышка света на оранжево-золотом закатном небе.

«Все что угодно, Фридерика. Все что угодно».

Единственное, что меня останавливает, это осознание, что, как только я что-то сделаю, Дитер поймет, что ему никогда не нужны были жертвы, чтобы обрести силу. Его незнание было единственным, что сдерживало его манию, – в некотором смысле я понимаю, почему богини пытались наложить на нас ограничения.

Когда я встречусь с ним лицом к лицу, это будет ужасно.

Я сосредотачиваюсь на кандалах. Могу ли я заставить их сломаться?

Резкий крик пронзает воздух. Крик, мольба. Люди толкаются, и сквозь дым я вижу, как горожане сражаются с лесным народом, и в голове у меня все путается.

Среди них, проталкиваясь сквозь хаос, движется Отто.

Его взгляд встречается с моим.

Я всхлипываю, испытывая такое облегчение, что чувствую тепло в животе.

Отто несется вперед, но горожане окружают его, отталкивая назад, он пытается не драться, но люди замахиваются на него топорами, мясницкими ножами и другим оружием, которое смогли найти. Лезвия рассекают воздух, целясь ему в шею, в бок…

«Отто…» – я пытаюсь позвать его. Мой голос звучит приглушенно и надорванно, но горло выталкивает звук, разрываясь.

Что-то пульсирует, исходя от меня. Мягкое, прохладное и… и зеленое.

Из трещин между булыжников мостовой начинают пробиваться тонкие растения. Они распускаются узкими зелеными стеблями с яркими желтыми цветами, странные для этого времени года, для этой температуры, но они растут и растут, окружая Отто кольцом, доходящим ему до плеч, разрастаясь, возвышаясь над ним…

Рута. Рута, как в защитном зелье, которое он принимал давным-давно, в Трире. Рута, которую мы купили на рождественской ярмарке.

Отто забывает обо всем и бросает на меня взгляд, в его темных глазах зреют вопросы.

Рута должна была защитить его. Помочь ему.

Горожане вокруг замирают на месте. Их оружие застывает в воздухе.

Все как один они смотрят вниз, на свои руки и ноги, а затем снова поднимают глаза, и внезапно их начинает трясти, они плачут, некоторые падают на колени.

Сила магии распространяется и на них, и они освобождаются от власти Дитера.

Ветер меняется, воздух заволакивает дым, в меня летят угли, и я отворачиваюсь, теряя из виду горожан и Отто.

У меня получилось. Не так ли?

Я освободила их от заклятия, которое наложил на них Дитер.

«Да, – подтверждает Хольда. – Да, Фрици».

Когда я начинаю рыдать, это плач отчаянной надежды, несмотря на то что огонь, раздуваемый ветром, подбирается все ближе ко мне. Единственное, что мешает ему разгореться, – сырость дров, но из-за этого собирается дым, и с каждым вдохом мне становится труднее дышать. Я задохнусь задолго до того, как сгорю.

Сила. Мне нужна сила.

Я пыталась заставить кандалы раскрыться сами по себе, но моим магическим призванием всегда были растения. А теперь, с дикой магией, я не ограничена правилами, но мои таланты по-прежнему остаются такими, какими были всегда, – если я хочу вырваться, если хочу использовать всю мощь дикой магии, чтобы дать отпор, мне нужно использовать свои сильные стороны.

Кедр. Дерево, которое дает силу. Я могу вырастить его – если смогу управлять им, если смогу заставить помочь мне, его ветви будут достаточно крепкими, чтобы разорвать кандалы.

Я представляю себе дерево, его размеры, форму, запах, древесный и влажный, как в лесу, массивное и внушительное дерево.

Земля позади меня дрожит.

Хворост у моих ног рассыпается, прутики разлетаются в стороны, камни скрипят где-то внизу.

Я бросаю взгляд через плечо и вижу, как рядом со столбом растет дерево, его молодые ветви тянутся ко мне, тянутся к кандалам. Я вкладываю в него все больше сил, слезы текут по моему лицу, пока я наблюдаю, как кедр возвышается, ведомый мной, только мной. Все это время мы были способны на подобное? Все это время…

Цвет дерева меняется от здорового темно-рыжего к болезненно-серому.

Оно сморщивается, и, по мере того как увядает и опадает, появляется облачко гнили.

– Ах, Фрицихен. Что ты творишь?

Я оборачиваюсь, но Дитера нет рядом со мной или я его не вижу – вокруг только дым, серый и темнеющий, и я кашляю, хриплю, вдохи ножами вонзаются в меня, раны ноют.

– Ты нашла способ отречься от Источника? – воркует Дитер.

Но в его голосе слышится тяжесть, чувствуется что-то темное, что он обычно тщательно контролирует, маскирует, и эта мысль захлестывает меня ледяным ужасом.

– Но как же ты используешь магию? – настаивает он. – Ты не напитала ее никакими злодеяниями. Ты не принесла кровавой жертвы, которой она требует. О моя милая сестренка. Моя милая, умная сестренка. Что ты обнаружила?

Нет, нет… именно этого я и боялась. Он поймет, что жертвы, которые он приносил, все сожжения были не нужны. Он мог получить доступ к дикой магии с самого начала. Самостоятельно. Люди, которых он сжигал, чтобы подпитывать свою магию, – он только думал, что они укрепляют его силу, потому что нам говорили, что это так.

Нам лгали, нас вводили в заблуждение, и теперь он это понимает.

– О Фрицихен! – мурлычет он. – От тебя и впрямь есть польза, не так ли? Как долго ты знала о том, сколько лжи в Источнике? Как долго ты скрывала это от меня?

Клеймо на моем животе вспыхивает болью. Что-то внутри его сжимается, будто искореженная, сожженная плоть кипит, и я кричу, из моего горла вырывается приглушенный вопль.

– Непослушная, непослушная Фрицихен, – укоряет голос Дитера, и на этот раз он в ярости.

Я бьюсь в кандалах и смотрю на дерево, но оно мертво, а когда я снова сосредотачиваюсь, то слишком встревожена, магия ускользает сквозь мои пальцы, отказываясь…

– Фрици!

Я резко поворачиваю голову.

И вижу Отто. Он перепрыгивает через потрескивающие угли, прикрывая рот рукой от дыма. Отто карабкается по дровам, взбираясь все выше, его сапоги искрятся в тлеющих углях, подол плаща вспыхивает. Отто срывает с себя плащ и рвется вверх, а потом его руки оказываются на моем лице, и вот он здесь, он здесь, и я сдаюсь.

– Liebste, я здесь. – Он повторяет мысли в моей голове, словно давая обещание, его голос звучит погрубевшим из-за дыма, а в глазах плещется едва управляемая ярость. – Что он с тобой сделал? Liebste…

Он дотрагивается до кляпа у меня во рту, проводит руками по нему. Раздается щелчок, затем металлический кляп сваливается, и мои челюсти кричат от того, что я снова могу сомкнуть их, каждый мускул во рту болезненно ощущается.

– Отто, – всхлипываю я. – Ты не можешь… ты сгоришь…

Я кашляю, не в силах вдохнуть полной грудью, и вижу, что он тоже борется с кашлем, его глаза наливаются кровью от дыма.

– Я не оставлю тебя, – говорит он и обходит меня, чтобы заняться кандалами.

Огонь разгорается все ближе, дым становится гуще.

– О нет, – произносит Дитер. – Она не заслужила свободы.

Дым рассеивается.

Мой брат стоит у подножия костра, ярость искажает его черты.

– Моя дорогая сестренка солгала мне, Kapitän, – говорит он. – Она знала куда больше о дикой магии, которую я использую, – и утаила это от меня! Пока я пытался поделиться с ней тем, что узнал. И дело не только в этом. – Он склоняет голову набок. – Сколько невинных людей ты позволила мне сжечь, Фрицихен? Чтобы оставить тайны при себе. Чтобы не рассказывать мне, что все это время единственным источником магии, в которой я нуждался, был я сам.

Он усмехается. Его ярость, направленная на меня, перерастает в смех ликования, в злонравный триумф.

– Все это время, – выдыхает он, уставившись на свои растопыренные пальцы. – Все это время. Убивать людей было бессмысленно. Ну… это поучительно. Но не обязательно. О, богини еще более чокнутые, чем я думал. Посмотрите, что они заставили меня сделать! Вы видите? – Он сердито смотрит в небо. – Видите, что вы вынудили меня сделать?

Дитер вскидывает руки, закрывает глаза, будто благоговея. Он шепчет заклинание, которого я не слышу, слова сплетаются, пока его пальцы сгибаются и разгибаются, мышцы на шее вздуваются. Сейчас он использует это только для того, чтобы сосредоточиться, использует слова как канал, по которому можно получать силу.

– Отто, – умоляю я. – Отто… поторопись…

Его пальцы шарят у меня за спиной. Он чертыхается, поскальзывается на дровах, дергает за железо.

– Оно не снимается. Verdammt… я не могу! Как будто что-то заклинило…

– Он заколдовал их, – выдыхаю я. – Он заколдовал кандалы.

Дитер распахивает глаза.

И дергает.

Улица, на которой царит какофония битвы, оглашается оглушительным грохотом, похожим на взрыв.

И я знаю.

Глубоко в душе. В самой потаенной глубине. В той ее части, которая больше не связана с Источником, но навсегда останется с ним, ведь магия у меня в крови.

Он пробил брешь в барьере Источника.

На лице моего брата появляется выражение неподдельного восторга. В этот момент он преисполнен головокружительного счастья, которое выглядит до отвращения невинно.

Дитер пошатывается, будто его ударила невидимая сила. Его глаза, вспыхивая гневом, начинают бегать по сторонам.

– О-хо, теперь лесной народ хочет сразиться со мной, не так ли? – Он снова вытягивает руки, удваивая усилия, его лицо багровеет от напряжения. – Ваше дерево не сможет защитить вас. Ваши богини не смогут. Я вскрою вашу магию, и вы падете к моим ногам!

Лесной народ сопротивляется его нападениям на барьер, но из последних сил. Их чары и заклятия работают, защищают Источник, но Дитер направил в него так много энергии, что это только вопрос времени, когда он победит.

Повсюду вокруг нас дикая магия, которую можно использовать, но богини все еще хранят большую ее часть в Начальном Древе. И он доберется до него. Он закончит то, что начал.

Затем он отправится войной на Источник, к Начальному Древу, прикоснется там к благословенной богинями силе и уничтожит нас всех.

– Отто, – выдыхаю я его имя. – Отто, уходи.

Он обходит меня и встает передо мной, мои кандалы крепко застегнуты. Я наблюдаю, как он переводит взгляд на Дитера, вижу, что он понимает, как увлечен сейчас мой брат, и когда Отто поворачивается ко мне, я не пытаюсь скрыть мольбу в своих глазах, полных слез. Выражение его лица меняется, эмоции затмевают друг друга: ярость, недоверие, отвращение, отказ.

– Ты должен уйти, – говорю я, заставляя свой голос звучать тверже. – Ты должен выжить, чтобы остановить его. Он прорывается сквозь барьер, он знает, что ему больше никто не нужен. Пожалуйста, уходи.

Отто наклоняется ближе, прижимаясь своим лбом к моему.

– Нет, – говорит он с такой силой, что я замолкаю. – Нет, verdammt, Фридерика Кирх, я тебя не брошу.

Он достает что-то из сумки. Мой взгляд, затуманенный, измученный, прикован к его руке.

Дым такой густой. Он поглощает все.

Мои веки тяжелеют и опускаются…

– Фрици! – Отто трясет меня. – У меня есть связующее зелье. Это связующее зелье, Фрици. Поделись со мной своей силой, и мы сможем победить Дитера вместе!

Он кричит слишком громко. Почти орет, или, быть может, это ревет огонь и стук моего сердца отдается у меня в ушах.

Я смотрю на бутылку в его руках:

– Связующее зелье?

– Мы с Хильдой приготовили его, – Отто понижает голос, и мне удается взглянуть на него, чувствуя нарастающее замешательство. – Когда я выпью твое зелье, – говорит он, – мы с тобой будем связаны и разделим силу, верно? Тогда мы сможем победить его! Ты уже пила это!

Дитер поднимает взгляд, ненадолго отвлекаясь от своих мыслей.

Он замечает зелье в руке Отто.

– Нет. Отто. Нет. Я не… Нельзя говорить об этом! – Я в отчаянии качаю головой. «Не подавай моему брату новых идей, не напоминай о том, что он мог бы сделать…» Сейчас у него есть доступ к огромному количеству магии, но он не привык использовать ее без концентрации или заклинаний. Он все еще может увеличить свою мощь с помощью связующих зелий. Он все еще может выпить меня, сделав себя сильнее. – Это не работает… нет. Зелья так не действуют!

Мне пришлось бы приготовить зелье самой, чтобы Отто смог его выпить. А это лишит меня магии, оно убьет меня.

Но он в любом случае умрет, если будет стоять здесь в огне.

Все, кого я люблю, были отняты у меня так же. Мой ковен. Моя мать.

Я не потеряю и его.

Моя судьба принадлежит только мне. Так все и должно было случиться, не так ли? Дитер должен был сжечь меня в Бирэсборне. Но меня пощадили, хотя я этого и не заслуживала, и благодаря этому я нашла Отто, человека, который необратимо изменил меня.

Отто опускает руку с бутылкой.

– Фрици…

– Я люблю тебя, – говорю я. Слова срываются с моих губ, когда дым сгущается, застилая воздух, когда пламя ревет, охватывая Отто, жар становится обжигающим. – Я люблю тебя.

Я кричу.

Кедр позади меня наполняется жизнью. Я отдаю ему все, что у меня есть, заставляя его расти выше, пышнее – только теперь я наклоняю его ветви так, чтобы они изгибались вокруг меня.

Его глаза расширяются, он отводит взгляд от моего лица, чтобы увидеть быстро растущее дерево, но затем снова смотрит на меня, разинув рот, и от ужаса, искажающего его черты, бледнеет.

– Нет… – Мольба обрывается испуганным криком, когда ветка отбрасывает Отто назад, прочь, сквозь дым, из огня.

Он падает на мощеную дорогу, подальше от пожарища, подальше от меня.

Рядом с Дитером.

Отто все еще держит зелье в руке. Его пальцы разжимаются, и бутылка откатывается в сторону, целая и невредимая.

Катится, катится…

Пока она не остановится под ногой моего брата.

44. Отто

Дитер Кирх, коммандант трирских хэксэн-егерей, ответственный за непрекращающиеся массовые убийства невинных людей под видом сожжения ведьм, наклоняется и берет бутылку с зельем, которое я сварил с сестрой в маленьком доме посреди Черного Леса. Пиво и паслены.

Он отрывает восковую пломбу.

Все мое тело болит, в горле першит от дыма, но я пытаюсь встать. Фрици прикована к столбу, и пламя разгорается все сильнее. Тело Фрици беспомощно висит в оковах, от отчаяния у нее не осталось сил.

Дитер выдергивает пробку из бутылки и бросает в огонь. Я в панике озираюсь по сторонам, надеясь, что кто-нибудь поможет. Огонь окружен невидимой стеной по периметру. И я оказываюсь внутри ее вместе с Дитером. Но снаружи лесной народ сражается с хэксэн-егерями, чьи глаза зачарованно-голубые. Некоторые горожане, избавившись от чар, убегают, плачут или жмутся к стенам, не веря в реальность происходящего, в битву, которая разворачивается на центральной площади. Фрици не смогла освободить всех, только тех, что окружали меня. Остальные продолжают сражаться. Но никто не подходит близко к огню. Никто даже не смотрит на него. На нас.

Дитер сузил свой магический фокус до этой точки, до места убийства Фрици, и добился того, чтобы никто не смог пробиться, воздвигнув заколдованный барьер, потому что я подобрался так близко, а она стала слишком могущественной. Дитер хотел продемонстрировать жестокость даже толпе марионеток и врагов. То, что он скрыл костер Фрици, говорит о том, что он нервничает.

Мой взгляд возвращается к нему. Дитер нюхает бутылку, раздувая ноздри.

– Я знаю это зелье, – говорит он низким теплым голосом. – О сестра! – Он шагает вперед, игнорируя меня. Дитер подходит к самому краю костра, такого жаркого, что он, должно быть, тоже чувствует пламя, но не обращает на это внимания, протягивая бутылку Фрици, когда она начинает терять сознание, когда ее юбка загорается. – Сестра! – кричит он. – Моя дорогая Фрицихен! Ты что, думала… действительно думала, что сможешь связать себя чарами с кем-то, кроме меня?

Мне тошно от его насмешливого восторга. Я мало что знаю о магии и зельях, но знаю, что именно это является одним из самых священных и могущественных. И он хочет использовать его, чтобы лишить сестру магии. И жизни.

Дитер резко поворачивается ко мне и разражается лающим смехом.

– Ты думал, что сможешь победить меня, глотнув это?

– Мы можем победить тебя вместе, – рычу я.

Его глаза расширяются в притворном удивлении.

– О, ты и впрямь в это веришь. Отто, друг мой. Если бы ты связал себя с Фрици, ты бы не сделал ее сильнее. В тебе течет слабая кровь. Ты навредишь такой, как она. Ты можешь лишь низвести ее до своего уровня.

Я вздрагиваю, будто он ударил меня, эти слова – самый сильный удар, который он когда-либо наносил мне. В глубине души я знаю, что он прав. Сила Фрици, ее доброта – это стоит намного выше всего, к чему я могу надеяться прикоснуться. Она солнце, а я даже не луна, достойная отражать ее свет.

Дитер подносит зелье к губам, но не пьет.

– Какая ирония. Я не мог заставить ее выпить зелье, которое приготовил сам. А ты дал мне зелье, которое приготовила она. – Он усмехается. – Она моя, и все потому, что ты хотел, чтобы она стала твоей.

– Ты не можешь украсть ее магию, – рычу я.

– Успокойся, пес, – небрежно приказывает Дитер. Он взмахивает рукой, и я чувствую, как твердеют мои суставы, как напрягаются мышцы. Я сопротивляюсь его силе, но едва могу пошевелиться.

Он взмахивает бутылкой в сторону Фрици, произнося тост.

– Prost[51], – говорит он. Пламя вокруг нее замирает – он откладывает ее убийство на достаточное время, чтобы успеть украсть ее силу. Огонь не исчезает, тепло исходит от застывших искр, но он больше не ревет и не распространяется.

Дитер подносит зелье к губам.

– Твоя магия станет моей, Фрицихен. Ты можешь порвать с Источником, но никогда не разорвешь связь со мной.

Дитер пьет зелье, его горло вздрагивает, когда он глотает жидкость.

Я напрягаюсь, борясь с магическим параличом, которым Дитер сковал меня.

А потом, с рывком, от которого сводит желудок, я вырываюсь. Шатаясь, встаю.

Дитер разворачивается, держа бутылку в руке.

– Я сказал, лежать, пес, – гаркает он, и кашель заглушает его слова. Он замахивается на меня рукой…

Ничего не происходит.

Его глаза расширяются. На нас обрушивается поток шума, и люди преодолевают невидимый барьер, который их удерживал. В то же время пламя вокруг костра разгорается сильнее.

– Спасите Фрици! – слышу я крик Корнелии. Многие лесные жители бросаются вперед. Дитер чертыхается, выворачивает руку и с усилием сгибает пальцы…

Ничего не происходит.

– Что ты сделала? – орет Дитер, в то время как Фрици запрокидывает голову, безуспешно пытаясь спастись от пламени.

– Ты имеешь в виду, что я сделал? – рычу я.

Дитер резко поворачивает голову ко мне. Его глаза безумны, а кожа бледнеет. Бутылка выпадает из его пальцев, разбиваясь о выложенную камнями дорогу, остатки жидкости расплескиваются. Дитер сгибается от боли.

– Фрици не готовила это зелье, – продолжаю я. – Его готовил я. – А без заклятия Фрици, наложенного на варево, это обыкновенный яд. Он не убьет Дитера – но убьет его магию.

Что, разумеется, и было моим планом с самого начала.

45. Фрици

Пространство между мной и Дитером превращается в вакуум, отдающийся эхом пустоты, которую я ощущаю так же сильно, как его разрыв в барьере Источника.

Что-то… исчезло. Словно вспыхнул свет, показавший, что монстры и затаившиеся во тьме твари стали лишь пустой комнатой.

Отто разорвал связь моего брата с магией. Всей магией.

Дитер тоже это понимает, и, когда лесные жители устремляются к нему, он поворачивается к Отто, лежащему на земле у его ног. Выражение лица у Дитера леденящее, безудержно жестокое, и то, как он направляет гнев на Отто, пробуждает мои чувства, мои силы.

Ветви кедра обвиваются вокруг моих кандалов, теперь свободных от чар Дитера, в то время как стражники лесного народа карабкаются сквозь пламя, пытаясь погасить его заклинаниями. Бригитта стоит на расстоянии вытянутой руки от меня и что-то кричит, но я вскрикиваю и наклоняюсь вперед, а кедровое дерево разбивает железные оковы как щепки.

Мои руки оказываются свободны. Я действую. Виноградные лозы вырываются из-под земли, разбивают булыжник дороги, выползают на городскую площадь из леса. Они появляются по моей команде, и вскоре Дитер оказывается опутан десятками толстых зеленых лиан, похожих на змей, которые прижимают его руки к груди, опутывают ноги и удерживают его на месте, неподвижного и беспомощного.

Он корчится и бросает на меня испепеляющий взгляд.

– Фридерика!

Я чувствую, как Бригитта касается моей руки. Слышу щелчки и хруст дров под чьими-то ногами, которые легко гасят пламя теперь, когда магия Дитера не поддерживает его. Я слышу, как вопят горожане, когда магия отступает, и охотники вторят им, их оружие со звоном выпадает из рук, когда они освобождаются от власти моего брата.

Щепки разлетаются под моими босыми обожженными ступнями, а мое тело окутано хаосом боли, но я смотрю лишь на брата.

Виноградные лозы обвивают его все крепче. «Крепче».

Дитер продолжает яриться, его лицо начинает краснеть, губы дрожат, с них капает слюна.

Я могла бы убить его. Очень легко. Теперь в этом нет ничего страшного, не так ли? Не нужно беспокоиться, что я подпитываю дикую магию жестокими поступками, ведь она злая настолько, насколько злы намерения, стоящие за ней.

И сейчас я принимаю это зло, если оно позволит мне погасить свет в глазах брата.

– Фрици! Фрици… посмотри на меня!

Отто притягивает меня к себе, пытаясь заставить посмотреть на него, но мои руки все еще вытянуты, взгляд направлен на Дитера. Если я не убью его, если он не будет страдать…

– Он в твоей власти, – говорит Отто. – С ним покончено, Фрици. Остановись. Теперь ты можешь остановиться.

«Он повержен, – вторит Хольда. – Смотри, Фрици. Посмотри на охотников».

С усилием я отвожу взгляд от брата.

Вокруг Дитера, образуя полукруг из трясущегося оружия, направленного на него, стоят несколько его хэксэн-егерей. Многие, похоже, не могут решить, на кого им смотреть: на лесных жителей или на комманданта, но искра в глубине их глаз говорит, что они начинают обо всем догадываться, истина открывается им.

Йоханн первым выходит вперед. Он поднимает на меня взгляд, и я понимаю, какое зрелище я, должно быть, представляю: истекающая кровью, обожженная и стоящая на тлеющей куче хвороста, лесной народ окружает меня, а сломанные кандалы свисают с запястий.

Он кивает мне, в его глазах читается извинение, и поворачивается к Дитеру.

– Коммандант Кирх, – произносит он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно громче. – Вы арестованы. – Пауза. У него вздрагивает горло. – За использование колдовства.

Двое охотников выходят вперед, один достает кандалы, но Бригитта, находящаяся рядом со мной, издает сдавленный протестующий звук.

– Он наш пленник, – начинает она, но я хватаю ее за руку.

Другой рукой я тянусь к Отто. Восторг от победы быстро завладевает мной, и я чувствую, как мои ноги напрягаются, пытаясь удержать меня, а боль от ран требует, чтобы я сосредоточилась на ней. Отто бросается ко мне, придерживает меня и крепко сжимает предплечье.

Я снова встречаюсь взглядом с братом. Позволяю ему увидеть каждую частичку моей боли, каждую частичку ярости.

Лесной народ посадит его в тюрьму. Возможно, даже казнит.

Но я знаю, что произойдет, если охотники заберут его. Я своими глазами видела, какой прием ожидает обвиняемого в колдовстве в католической Церкви, вдобавок он руководил столькими хэксэн-егерями и скрывал от них свою силу в течение многих лет.

Они лишат его всего. И только после этого сожгут.

– Нет, – говорю я Бригитте и воинам лесного народа, которые готовы прогнать охотников. – Пусть они его заберут. Он заслуживает познать все то, что делал с нами.

Я чувствую на себе пристальный взгляд Корнелии. Она восседает на огромном белом коне, и когда я смотрю на нее, она кивает, нахмурив брови, в ее взгляде читается понимание.

– Рохусу и Филомене это не понравится, – замечает Бригитта. Но в ее голосе звучит зловещая усмешка. – А значит, так и стоит поступить.

Она дает команду лесным жителям, и те отступают, давая охотникам возможность приблизиться к Дитеру.

Я позволяю лианам спасть с его тела.

Хэксэн-егери хватают его, заковывают в кандалы, пока он плюется и лягается.

– Черви! Вы не знаете, что творите! Вы пожалеете, что пошли против меня, вы пожалеете…

Его утаскивают в толпу, в сборище зловеще молчащих и потрясенных мужчин в черных плащах.

Отто помогает мне слезть с кучи хвороста. Когда мои ноги касаются прохладных камней городской площади, из охотников только Йоханн остается рядом, его лицо перепачкано грязью, на шее запеклась кровь.

– Kapitän, – обращается он к Отто и вытягивается по стойке «смирно». Но что-то в нем меняется, страх исчезает. – Вы могли бы пригодиться нам в Трире. Я знаю, архиепископ аннулирует обвинения, выдвинутые Дитером против вас, и…

– Мое место здесь, – тут же отвечает Отто. Он смотрит на меня, потом снова на Йоханна, на лесной народ. – Кроме того, думаю, что теперь, когда мир увидел, кто на самом деле живет в Черном Лесу, нам понадобится посредник.

Лицо Йоханна бледнеет. Его сомнения отражаются на лицах охотников позади него.

Как выход лесного народа из Леса повлияет на их отношение к ведьмам и магии? Причина, по которой богини создали Источник, заключалась в том, что они хотели погасить страх, который обычные люди испытывают к нам.

Какими бы ни были последствия. Какими бы ни были предрассудки против нас.

Мы не можем продолжать прятаться.

«Нет, – соглашается Хольда, и я понимаю, что она улыбается сквозь слезы. – Теперь благодаря тебе мы не будем прятаться».

У меня давит в груди. «Благодаря мне?»

«Ты мой чемпион, – говорит она. – Я долго искала, надеясь найти человека достойного. Я думала, что им может стать твой брат. Но нет, Фридерика, этим человеком всегда была ты».

Я не могу набрать воздуха в легкие. Перед глазами у меня расплываются черные пятна, и я пошатываюсь, прижимаюсь к Отто и зажмуриваюсь на мгновение, всего на одно мгновение передышки.

«Я скрою твою связь с дикой магией от Источника, – продолжает она, – чтобы ты могла показать ведьмам всего мира, в какой силе им было отказано. Ты покажешь лесному народу и моим сестрам, что правила, которым мы следуем, являются ложными. Ты пробудишь нашу магию, Фридерика Кирх, и спасешь нас всех».

Я всего лишь хотела остановить брата. Доставить Лизель в безопасное место. А теперь хочу быть с Отто – и все это у меня получилось.

Но это еще не конец.

Хольда выбрала меня своим чемпионом.

И я согласилась. Я так устала. И представляю, что еще ждет впереди, сражение с Рохусом и Филоменой в Источнике. Я устала от дрожи в руках и боли внутри, от напряжения, которое заставляет вглядеться в толпу, чтобы еще раз увидеть брата, прежде чем он исчезнет.

Мы больше никогда не встретимся.

Но внезапно мне кажется, что я не видела его много лет с тех пор, как он уехал из Бирэсборна, с тех пор, как тот мальчик, которого я любила, все больше превращался в сон.

– Мы закончили, – говорит Отто Бригитте.

Я не открываю глаз, когда Отто поднимает меня, и мое тело обмякает в его руках. Я невольно всхлипываю от боли в животе, от выжженного клейма, но я могу исцелить себя теперь, не так ли? Призвать целебные растения. Использовать дикую магию.

Мои пальцы поднимаются, слабо вытягиваясь.

– Эй, не двигайся. Просто отдохни. Я о тебе позабочусь, Фрици, – шепчет Отто мне в волосы, касаясь губами лба. – Корнелия! Вы можете помочь с…

Мое внимание рассеивается. Я погружаюсь в манящую темноту, во что-то теплое, бархатное и всепоглощающее, потому что Отто держит меня в объятиях, и теперь я в безопасности.

* * *

Голубые блики падают на мои веки. Вспышки розового цвета. Полосы оранжевого.

Я поворачиваюсь, медленно моргаю, и в поле моего зрения попадает окно, витражное стекло, составленное из геометрических узоров, которые улавливают солнечные лучи и переплетаются в радужных переливах.

В первое мгновение я просто лежу, уставившись на окно, пытаясь сориентироваться.

Это комната, которую Лизель отвели в Источнике. Кровать подо мной мягкая и теплая, меня закрывает толстый слой стеганых одеял.

Я напрягаюсь, ожидая, что сознание пронзит волна боли…

Но ничего не происходит.

Медленно, очень медленно я приподнимаюсь на локтях.

Кто-то шевелится рядом со мной, и затем показывается голова Лизель.

– Фрици!

Она бросается ко мне, но понимает, что поспешила, и садится рядом.

– Двигайся медленно, над тобой поработали лучшие целители Корнелии, но тебе все еще… плохо.

Я опускаю взгляд, кладу руку на то место, где Дитер поставил мне горячую метку.

Тонкая белая сорочка трется о шрам, что-то узловатое и неприятное, но это не больно. Не очень. Глубоко внутри боль осталась, и я чувствую то же самое в животе и бедре.

– Они сделали все, что могли, – шепчет Лизель. – Дитер…что бы он ни делал. Раны были глубокие.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Ее глаза слезятся и покраснели, но она чистая, а щеки розовые.

Я протягиваю ей руку.

Лизель не колеблется. Ее маленькое тело прижимается к моему, и мы падаем на кровать, слезы Лизель капают мне на плечо, ее грудь вздрагивает.

Я хочу заверить ее, что все в порядке. Что Дитера больше нет, он вернулся в Трир, где его будут судить и казнят за те же преступления, в которых он обвинял нас. Я хочу пообещать, что он поплатится за все то, что сделал, но когда рыдания Лизель стихают, я едва могу говорить из-за комка в горле.

– Прости, Лизель, – все, что я могу выдавить из себя. – Прости меня. За наш ковен. За наш дом. За…

– И ты прости.

Я отстраняю ее, чтобы заглянуть в глаза.

– Тебе не за что извиняться.

Ее губы растягиваются в мягкой улыбке.

– Тебе тоже.

Между нами повисает молчание. Она действительно так думает?

Смогу ли я когда-нибудь поверить в это?

– Где Отто? – спрашиваю я хриплым голосом.

Лизель ухмыляется.

– О, он? С чего ты спрашиваешь о нем?

Я поджимаю губы, едва сдерживая улыбу, и Лизель закатывает глаза.

– Он вроде как беспокоился о тебе. Он постоянно сюда приходит. Это раздражает вообще-то. Я сказала ему, что здесь спят девочки.

– Как долго я была без сознания?

– Около трех дней.

«Трех?»

У меня перехватывает дыхание.

Но Лизель сжимает мою руку и выползает из кровати. Я пытаюсь следовать за ней, замирая при каждом движении, чтобы привыкнуть к ноющей боли в теле, Лизель помогает мне встать, и я опираюсь на ее плечо.

На моей лодыжке повязка. Когда я смотрю на запястье, вижу россыпь синяков, будто фиолетовые и желтые лепестки, – это след от кандалов, на которых я висела под потолком в комнате Дитера и у столба на костре.

Я и представить не могу, как выгляжу. Я не поправляюсь. Я жива. И должна быть благодарна за это.

Но каждое движение напоминает о следах от клейма. О шрамах, которые брат оставил на моем теле. Смогу ли я полностью исцелить их с помощью дикой магии? Как я буду делать это здесь, в Источнике, не навлекая на себя ярость Рохуса и Филомены – или Перхты и Абнобы? А что с барьером, который разрушил Дитер, как это повлияло на магию Источника?

Как я смогу убедить всех, что не только Источник и Начальное Древо не нужны, но что мы должны отказаться от наших законов и церемоний и обратиться к дикой магии?

Как, по мнению Хольды, я должна все исправить?

Мое сердце колотится, и мне приходится остановиться, прижать руку ко лбу и глубоко вздохнуть.

«Не думай об этом сейчас. Не зацикливайся на завтрашнем дне».

Есть только сегодня. Лизель рядом со мной. Мое тело выздоравливает.

И Отто ждет меня.

Лизель протягивает мне изысканную шаль, мягкую, как шелк, и ярко-голубую.

– Совет постоянно проводит заседания, – говорит она, пока мы направляемся к двери. – Они кричат. Много. Но если судить по тому, что все говорят, это хорошо. Они были в бешенстве из-за того, что Корнелия взяла с собой стражников в Баден-Баден, но жители города радовались. Они устроили большой фестиваль, чтобы поблагодарить лесной народ, они счастливы узнать, что подобное волшебство было рядом все это время. Отто сказал, что, как только тебе станет лучше, мы можем попробовать спуститься и посмотреть. Это похоже на сказку, Фрици.

Я улыбаюсь ей.

– Да неужели? Лесной народ собирается выйти и жить среди нас.

Она взволнованно морщит носик.

– Вообще-то я собираюсь написать об этом историю. Я работала над этим! Это будет история, которую мы сможем рассказывать у камина. Хочешь послушать?

Мои мышцы напрягаются. Но в ее глазах столько радости, что я киваю:

– С удовольствием.

Мы подходим к двери, и Лизель открывает ее.

– Но не прямо сейчас. Сейчас надо… Отто!

Я подпрыгиваю и хватаюсь за дверной косяк, когда ее крик разносится по деревне, над нависающими мостами и крепкими ветвями, освещенными приглушенным полуденным светом. Лесные жители, проходящие мимо, вздрагивают и таращатся на нас, некоторые громко смеются, другие ругаются и подбирают то, что уронили из-за возгласа Лизель.

Я хихикаю, а Лизель пожимает плечами.

– Он всегда рядом. Он просил сообщить ему, когда ты проснешься.

– Крича на весь Источник?

Она снова пожимает плечами.

– Я воспользовалась тем, что Бригитта называет творческой свободой. Как и в истории, которую пишу… я могу изменить кое-что! Я могу сделать ее другой, потому что хочу, чтобы она была другой. Это моя история.

Моя улыбка смягчается. Я заправляю прядь волос ей за ухо.

– Да, Лизель. Так и есть.

Где-то над нами раздаются шаги, стремительный бег. Я поднимаю взгляд и слежу за шагами, пока они стучат вниз по лестнице, через мост, огибая ствол дерева…

Отто появляется в моем поле зрения, перепрыгивая последние несколько ступенек. Его взгляд встречается с моим, и он не замедляется, но его лицо расплывается в широкой улыбке, и он спешит ко мне, протягивая руки.

Он такой же чистый и сияющий, как Лизель, его волосы собраны на затылке в узел, накрахмаленная коричневая туника подпоясана на талии, а черные ботинки блестят на солнце. Из-под рукава у него на запястье выглядывает повязка, а на виске красный порез, но в остальном он цел.

Спотыкаясь, я иду вперед, улыбаюсь так широко, что у меня болит лицо, и не успеваю переступить порог, как Отто влетает в комнату, нежно обнимая меня, опасаясь, что его прикосновения вызовут у меня боль. – Все в порядке? – спрашивает он. – Я делаю тебе больно?

Я прижимаюсь к нему.

– Если я не окажусь в твоих объятиях в ближайшие две секунды, Отто Эрнст…

Он успокаивается, прижимает меня к себе, и я слышу, как рокот его смеха отдается где-то глубоко в его груди.

– Требовательная, как всегда, не так ли? – Но в его голосе слышится облегчение.

Я позволяю ему взять меня на руки, не обращая внимания на жжение от клейма на животе и резкую боль от клейма на груди, и просто наслаждаюсь им. Ощущение его тела, его запах, и то, как он прижимается губами к изгибу моего плеча, наполовину целуя, наполовину вдыхая мой запах.

Со стороны, откуда он пришел, появляется Корнелия в сопровождении Бригитты и Алоиса.

– Бригитта! – взвизгивает Лизель и бросается к ней. – Я рассказала Фрици о своей истории…

Ее голос затихает, но я напрягаюсь, зная, зачем они пришли. Они захотят рассказать о том, что произошло на совещаниях, и я действительно хочу знать, но и хочу притвориться, что все прекрасно, еще чуть-чуть отдохнуть. Хочу помечтать о том, что все действительно закончилось.

Отто чувствует мое напряжение и крепче прижимает к себе.

– Не торопись. Дела ждали три дня – могут подождать еще немного.

– Еще немного? Сколько еще? – Я выдавливаю из себя ухмылку, цепляясь за намек, которого он, возможно, даже не заметил.

Его смешок переходит в рычание.

– Liebste, если бы я думал, что твое тело сможет справиться с этим сейчас, я бы выпрыгнул из этого дома на дереве и швырнул нас прямо в бассейн.

Тысяча шуток вертится у меня на языке. Сотни способов помучить его, подразнить.

Но мой взгляд останавливается на Корнелии, которая разговаривает с Лизель, и то, что меня ожидает, снова напоминает о себе.

Отто является единственной определенностью в моей жизни. Якорем, который стал моим спасением.

А все, что я могу дать ему взамен: себя какая я есть.

Я прижимаюсь лицом к щеке Отто и замираю, дрожь сотрясает мое тело.

– Ничто не может исцелить меня лучше, – начинаю я шепотом, полным желания, – чем твои руки на моем теле.

Он спотыкается, одной рукой хватаясь за стену дома, чтобы не упасть. Его челюсть сжимается, пульс учащается под прикосновением моих пальцев к его шее, и он припадает губами к моему плечу, к обнаженной коже там, где задирается сорочка.

– Тебе нужно отдохнуть, – говорит он как мне, так и самому себе. Его голос звучит не очень уверенно, и нотка сомнений в его тоне превращает каждую бушующую во мне мысль, каждый укол страха в блаженное желание и жар.

Пока Корнелия не подходит к нам.

Я закрываю глаза.

Отто замирает на мгновение, ожидая моего ответа, но когда я перестаю давить на него, он опускает меня на землю и обхватывает пальцами мой подбородок.

– Фрици.

Мне удается вздохнуть. Успокаивающий, жизнерадостный, он рядом, а Лизель радостно хихикает, с чем-то играя неподалеку.

И когда я открываю глаза, смотрю на него с уверенностью:

– Я готова поговорить с советом.

Нет, не готова. Совсем. Что я скажу? Что Хольда призналась мне, что совершила ошибку? Что власть, которой пользуется совет, сдерживает наш народ? Что дикая магия на самом деле ничем не отличается от нашей магии, за исключением того, что она более мощная?..

Брови Отто выгибаются.

– Поговорить с… зачем?

Даже Корнелия, которая останавливается рядом с ним, хмурится, глядя на меня.

– Ты не в той форме, чтобы выступать перед советом, Фридерика.

Я искоса смотрю на нее:

– Тогда почему вы здесь? Я чемпион Хольды. Разве я вам не нужна?

– Да, но ты же не думаешь, что я сразу заставлю тебя трудиться? – говорит Корнелия, усмехаясь. – Я здесь, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь.

– Никакой работы. – Отто грозно тычет в нее пальцем. – Никаких новостей. Не раньше, чем она полностью выздоровеет.

– Новостей? – Я прижимаюсь к Отто, одна его рука обвивает мои бедра, и я льну к нему всем телом. – Каких новостей?

– Нет. Нет, – говорит он с едва различимым упреком. – Нет, пока тебе не станет лучше.

– Я сойду с ума, если ты захочешь оставить меня в доме одну на несколько дней и не дашь ни с кем пообщаться.

Кажется, он осознает абсурдность своего требования, но вздыхает и говорит только:

– Если ты уверена.

Я касаюсь его подбородка, провожу большим пальцем по его пухлой нижней губе. Его присутствие воодушевляет меня. И дело не только в том, что он здесь – он здесь ради меня, и он действительно хочет оградить меня от страхов, от тяжести ответственности.

Якорь. Защитная стена. Тихая гавань.

Он приводит меня в восторг. Как я могу им не восхищаться?

– Спасибо, что заботишься обо мне, – говорю я, и мои слова звучат бодро, потому что я чувствую, как ноша с моих плеч спадает. – Чем я заслужила тебя?

– О, присматривать за тобой – это в буквальном смысле его призвание, – с усмешкой замечает Корнелия.

Я перевожу глаза на нее. Отто внезапно краснеет, на его щеках появляются розовые пятна, а мой взгляд становится хитрым.

– Что происходит? – напираю я.

Корнелия подмигивает.

– Я дам ему все объяснить самому. Но рада видеть, что ты на ногах – не торопись, чемпион. Не хочу, чтобы ты возвращалась к работе, пока не поправишься.

Я тянусь к ней, открывая рот.

Я должна рассказать о том, что показала мне Хольда. Она заслуживает того, чтобы знать. Мы могли бы вместе выработать стратегию, разделить ответственность…

Но Корнелия быстро сжимает мою руку.

– Позже, чемпион.

И я верю в это. «Позже». Верю, что у нас будет это позже, что она будет ждать, чтобы разделить ношу со мной.

Корнелия возвращается к выходу, где Лизель оживленно разговаривает с Бригиттой и Алоисом.

Я снова смотрю на Отто:

– О чем она говорила?

Рука Отто скользит по моей спине.

– Совет согласился возродить церемонии связующих чар. Начиная с нас, – говорит он, и его голова склоняется ко мне, дыхание овевает мое лицо. – Я твой воин, Фридерика Кирх. Если ты согласна.

У меня перехватывает дыхание.

После всего, что произошло, мысль, чтобы принять связующее зелье, вызывает сомнения.

Но все сомнения сходят на нет, когда я вижу, как Отто заглядывает в мои глаза, его взгляд такой открытый, нетерпеливый, полный желания, что у меня перехватывает дыхание. И хотя рядом другие, сила его присутствия поглощает меня, и весь мир исчезает, так что есть только он, только я, только его губы, когда я выгибаюсь ему навстречу.

– Да, – шепчу я, чувствуя головокружение от его вкуса. – Да, я согласна. – Но я останавливаюсь и отстраняюсь. – Ты знаешь, каково быть связанным со мной? Во что ты будешь втянут – в борьбу с лесным народом и богинями? Это больше не твоя битва.

Отто кладет руку мне на затылок, и на его лице появляется довольная улыбка, прежде чем я успеваю задуматься, есть ли у него вообще сомнения на этот счет.

– О Liebste, ты же понимаешь, что это всего лишь формальность, правда? Я был полностью очарован тобой с того момента, как узнал, что ты съела всю еду в моем доме-крепости.

Я отшатываюсь.

– Это… это момент, когда ты влюбился в меня?

Он ухмыляется.

– Выбирая из всего, что произошло между нами, – заикаясь, произношу я, – я не могу поверить, что ты выбрал именно это воспоминание… Триединая, спаси меня, что за охотник.

– Что?

– Есть много вариантов получше, которые ты мог бы выбрать! – Но я также ухмыляюсь, ничего не могу с собой поделать, в его объятиях по моему телу пробегают мурашки. – Например, тот момент, когда ты обнимал меня после моего ночного кошмара?

– Да?

– Это было гораздо романтичнее, чем еда.

– Ну, когда ты это так говоришь…

– Или день на рождественской ярмарке, или любой из тех моментов на лодке, или…

Целуя, он заставляет меня замолчать.

– Бери то, что я даю тебе, hexe, – говорит он, прижимая меня ближе. – А я даю тебе всего себя, навеки связанного с тобой. Я твой.

Поцелуй.

– Я твой.

Еще один глубокий поцелуй.

– Я твой.

Я отдаюсь его ласкам. Одновременно побеждаю и проигрываю, когда уступаю ему, и знаю, что однажды он уступит мне, и в тот день мы узнаем, чей триумф слаще, кто лучше стоит на коленях перед другим.

Но сейчас я сдаюсь ему.

Это обещание.

Это начало.

Эпилог. Дитер

Я позволяю им отвезти меня в Трир.

Как же они боятся меня, трусы. Но правильно делают. Я не просто контролировал их тела, я завладел их сознанием. Я шепотом повторял им их грехи и радостно наблюдал, как они шарахались от меня, как стыд разжигает их страх, так и должно было быть.

Когда открывают дверцу тюремной повозки, которую они сопровождали всю дорогу из Баден-Бадена в Трир, идет снег. Я моргаю от яркого света.

Ах, родина.

Мы проходим мимо обгоревших развалин, оставшихся после мятежей, последовавших за предательским поступком моего бывшего капитана. На улицах выставлено теперь больше охраны, окна заколочены. Приближается зима, и снег гасит пламя восстания. Скоро все это будет забыто. В другое время, возможно, подобное вызвало бы сопротивление.

Но теперь я вернулся.

Перед собором уже сложен костер. Собрались жители города. Без сомнения, слухи разнеслись задолго до моего появления – о комманданте хэксэн-егерей, которого везут, чтобы сжечь.

Я блаженно улыбаюсь им.

– Сюда. – Дерзкий молодой охотник дергает меня за цепь, и я, спотыкаясь, направляюсь к главному входу в собор. Этот Йоханн доставлял мне неприятности. Но и у него есть свои слабости.

Если бы только я овладел Отто раньше. Я бы знал о его предательстве. Я мог бы использовать его до того, как он разрушил мою милую тюрьму.

Но опять же, если бы Отто не осуществил свои глупые планы, он никогда бы не нашел мою сестренку.

Уголки моих губ растягиваются в улыбке, и я не пытаюсь ее скрыть. Мне нравится, как моя улыбка заставляет охотников, «стерегущих» меня, ежиться.

– Должно быть, я вызвал настоящий переполох, раз меня отправили прямо в кабинет архиепископа, – говорю я, когда мы входим в собор. – Какой же я непослушный.

Охотник Кок, шагающий слева от меня, с шипением выдыхает. Думаю, он верил, что моя кожа вспыхнет, как только я коснусь святой земли. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, и медленно облизываю губы, наслаждаясь вкусом его ужаса.

– Пошли, – говорит Йоханн, дергая меня за цепи.

– Я буду медленно тебя убивать, – говорю я, мои слова звучат непринужденно.

– Сначала я посмотрю, как ты сгоришь, – бормочет охотник.

Я ухмыляюсь, следуя за ним, как хороший мальчик. Видите, я умею. Я могу быть хорошим мальчиком, ходить в церковь, молиться, сжигать ведьм. Такой хороший мальчик.

Йоханн открывает дверь в кабинет архиепископа, и я вхожу, гремя цепями. Это раздражает, металл натирает запястья. Я протягиваю руки к Йоханну.

– Пожалуйста, сэр, – ласково говорю я.

Йоханн игнорирует меня, и охотник Кок следует за ним внутрь, намереваясь быть стражником, оберегающим архиепископа от моих гнусных злодеяний. Эти двое на время заслоняют от меня архиепископа. Я слышу, как старик начинает вставать.

– Это же… – произносит он своим старческим голосом. Это страх в моих ушах? Я сдерживаю смешок от рифмованной мысли. «Страх, в моих ушах, страх в моих ушах».

– Дитер Кирх, колдун. – Йоханн будто выплевывает слова.

Я осторожно нащупываю магию. То зелье на мгновение сломило меня. Я потерял нить, она выскользнула у меня из пальцев.

Как и в моих детских играх с Фрицихен, маленькие звенья, связывающие меня с магией, скрываются в темноте, но я все равно их вижу.

Охотники расступаются.

Я поднимаю голову.

Встречаюсь взглядом с архиепископом.

И улыбаюсь.

«Попался».

Архиепископ спокойно садится за стол.

– Вы можете идти, – говорит он стражникам.

Йоханн морщит лоб. Думает, думает, будто он умеет! Неужели на тренировках его ничему не научили? Ха, вот так ирония. Я хихикаю про себя. Какую хорошую подготовку они получили, их научили не думать.

– И снимите с него цепи, – добавляет архиепископ.

Ужас Йоханна нарастает, но я послушно протягиваю ему скованные запястья. Он вставляет ключ в замок, и железо слетает.

Йоханн закрывает за собой дверь.

Архиепископ садится за стол. Я сажусь напротив него.

– Ну что ж, – говорит он.

– Ну что ж, – эхом отзываюсь я. Снова из меня вырывается смешок. «Ну что ж», – эхо как в колодце.

Как странно, что когда-то я считал ту магию важной. Я думал, что она мне нужна. Эта чертова богиня обманула меня. Заставила считать, что дикая магия не так уж и сильна. Так легко.

Слезящиеся глаза архиепископа встречаются с моими.

– Я полагаю, что сожжение будет чрезмерной мерой, – говорит он, тяжело вздыхая. – Я прикажу разобрать костер. Лучше всего было бы тебе тихо удалиться от дел. Люди забудут. Весной, когда я продолжу работу Господа…

– Работу Господа? – переспрашиваю я. – Сэр, вы никогда в жизни не работали на Господа. Вы всегда работали на меня.

Архиепископ несколько раз моргает.

Я встаю и начинаю расхаживать по комнате. Мне нравится получить возможность размять ноги. В тесноте камеры было трудно думать, но, по крайней мере, ребята ехали быстро, стремясь поскорее от меня избавиться.

– Все дело в проклятом дереве, которое я не учел, – говорю я.

– Дерево, – непонимающе произносит он.

– О, я знаю, о чем вы думаете – о дереве, которое вырастила моя младшая сестра и которое позволило ей освободиться от моих уз. Не о том дереве. Я не о том дереве думаю, дурак ты. – Я делаю паузу, перевожу дыхание. Он ничего не может поделать с тем, что он глуп. – Нет, – отвечаю я, контролируя свой голос. – Я имею в виду Начальное Древо.

– Начальное Древо, – повторяет он.

– Да, именно. – Я шагаю в ритм: шаг, шаг, шаг, поворот, шаг, шаг, шаг, поворот. – Я был сосредоточен на Источнике, но когда разрушил барьер, то увидел гораздо больше, чем лесные жители хотели мне позволить. Кое-что еще, что Хольда скрыла от меня… – Я драматично вздыхаю, хотя на такого незатейливого человека это не произведет должного эффекта. – О, ну что ж, полагаю, я скоро узнаю правду об этом дереве.

– Вы узнаете, – соглашается архиепископ, кивая.

– Это дерево, которое я имел в виду, – говорю я, наклоняясь над его столом. От воодушевления слюна слетает с моих губ, но архиепископ такой джентльмен, что не вытирает ее, делая вид, что она не попадает ему на лицо. – Начальное Древо. Раньше я думал, что дикая магия – это просто неиспользованный источник, который нужно подпитывать злом, нужно обуздать, прежде чем его можно будет использовать. – Я снова хихикаю. – Какой же я был недальновидный. Дикая магия дикая, вот и все. Как и я. Мы созданы друг для друга, разве нет?

– Нет, – отвечает архиепископ, и в его глазах мелькает что-то, что мне не нравится. «Нет, нет, нет, нет, нет, нет, ты больше не ускользнешь от меня, ты не будешь прятаться от меня. Ты мой». Я бросаюсь через стол, хватаю его за руку и одергиваю вычурную мантию, которую он носит.

Вот оно.

Я провожу пальцем по белым линиям шрама на его руке. Декоративная, изогнутая буква «D». Заклеймить его было непросто. В том, чтобы подобраться достаточно близко и сделать это, заключалась сложность целой войны, но риск окупился сполна. Я могу проникнуть в разум любого слабого человека и управлять им, как марионеткой, но это требует концентрации. В лучшем случае это временная мера. Однако клеймо – это магическая сигила, которая позволяет мне по-настоящему владеть человеческим телом, магией ведьмы.

– Ты мой, – шепчу я. «Ты все еще мой». Я просто немного разволновался, когда Фрици чуть не убила меня, когда подумала, будто разрушила мою магию. Но нет. Она этого не сделала. Не так, как она считает…

– Я твой, – шепчет он.

И Трир тоже. Вся епархия. Вся империя.

«Моя».

Фрици думает, что все кончено. Слабая и израненная, она верит, что я умру на костре. Я знаю, что посоветовала бы мне наша дорогая мама – спрятаться.

Бог не умирает. Бог не прячется.

Я не сомневаюсь, что страх моих людей превращает легенды о том, что со мной случилось, в миф. Любой из них – как этот проклятый Йоханн, – кто подумывал выступить против меня, никогда не выступит против архиепископа. А если даже попытаются?

Я улыбаюсь.

Все будет хорошо.

Я похлопываю архиепископа по руке и натягиваю его мантию обратно на клеймо.

– Итак, для начала, – говорю я, – вы должны написать очень ясный указ о том, что я не только не колдун, но и остаюсь коммандантом, вашим верным союзником в борьбе со злым колдовством. А вообще… – моя ухмылка становится безумной, – давайте пропустим детали и предоставим мне власть принца. Эта епархия является княжеством, не так ли? Она заслуживает принца.

Архиепископ берет перо и разворачивает лист пергамента. Кончик пера царапает поверхность, чернила растекаются по странице.

– Хорошо, – говорю я, глядя на похвалу, которую он пишет в мой адрес, подтверждая, что я не поддался искушениям дьявола, а поддались мои слабые охотники, сбитые с пути злом. – Что говорится в вашей Библии? «Освяти их Твоей истиной: Твое слово есть истина». Для многих достаточно одного написанного слова, чтобы поверить.

Архиепископ продолжает писать.

Завладев им, я в каком-то смысле получил силу. Она дала мне доступ к городу, позволила мне стать лидером хэксэн-егерей. Но это вовсе не та сила, в которой я нуждался.

Мне нужна такая же сила, как у моей сестры. Магия. Сильная магия.

Фрици открылась дикой магии, а мое клеймо открыло ее мне. Интересно, почувствует ли она, когда я буду вытягивать из нее энергию? Скорее всего, нет. В конце концов, дикая магия намного сильнее, чем магия Источника, и она не заметит, как я немного возьму себе.

«Она моя», – думаю я и мысленно возвращаюсь в прошлое, вспоминая, как горела ее кожа, как горела ее плоть, как вкусно пахло жареное мясо. У меня слюнки текут от этой мысли.

Она моя, как и ее магия, а она даже не осознает этого.

– Я же говорил тебе, Фрици, – бормочу я, – некоторые шрамы никогда не заживают.

– Некоторые шрамы никогда не заживают, – глухо повторяет архиепископ, откладывая перо.

Я смотрю, как высыхают чернила, и улыбаюсь шире, когда думаю о смерти нашей матери, о нашей матери, которая умерла без крика. Жаль, конечно. Я считал, что единственный способ завладеть магией ведьмы заключается в том, чтобы пометить ее как свою собственность, а затем сжечь ее тело. Поскольку магии больше некуда будет идти, магия придет ко мне.

Сестра показала мне, насколько это глупо. Мне не нужно убивать ради власти.

Я могу делать это ради удовольствия.

Я хмурюсь, а архиепископ замирает, как кролик в тени ястреба.

Это проклятое зелье стало для меня неожиданностью, причем достаточной, чтобы разорвать мою изначальную связь с магией, но недостаточной, чтобы разорвать узы, которые связывают меня с Фрици и ее магией. Однако использование такого зелья оказалось хитрой ловушкой. Я и не думал, что Эрнст способен на подобное. Отдаю ему должное. Он сыграл хорошо.

Но я играю лучше.

Дикая магия – это поток, в котором я утонул. Но я научился плавать. И даже если они поставят дамбу и попытаются отнять у меня магию, река, которая сильнее Рейна, хлынет из клейма моей сестры прямо в меня.

Я разминаю пальцы, чувствуя, как во мне скапливается сила.

О, это будет весело.

Историческая заметка

Эта история представляет смесь истории и фантазии.

Трир является городом в Германии, где находятся Порта-Нигра, кафедральный собор, базилика (известная как Аула Палатина) и сохранившиеся дома-крепости – хотя специально для Отто мы добавили дом-крепость на Юденгассе. Гипокауст под базиликой и туннели под улицами, которые Отто и Фрици используют для освобождения заключенных, также реальны – это остатки систем отопления и акведуков, построенных римлянами.

Судебные процессы над ведьмами в Трире также происходили в реальности. Они начались в 1581 году и продолжались вплоть до 1593 года, когда, по оценкам историков, было казнено около тысячи человек. Это один из четырех крупнейших судебных процессов над ведьмами в Германии и, возможно, крупнейшая массовая казнь в Европе, не считая войн. Трирский судебный процесс над ведьмами был настолько громким, что новости о нем распространились по всей Европе, став причиной новых судов над ведьмами в Копенгагене, Шотландии, Англии и в конечном итоге печально известного процесса над салемскими ведьмами в Америке.

Хотя хэксэн-егери, лесной народ и Источник вымышлены, римляне действительно не осмеливались вторгаться в Черный Лес. Изначально Лес был связан с кельтской богиней Абнобой и представлял таинственную, непроходимую границу, которую захватчики не пересекали, возможно, просто из-за ее сложной географии… но мы не исключаем того, что там была магическая защита.

Послесловие

«Ночь ведьмы» появилась на свет благодаря группе «Клуб уставших мамочек-писателей для расслабления» и тем мрачным, непредсказуемым месяцам в начале пандемии COVID. Эти две вещи, одна из которых была благословением, а другая – проклятием, проложили путь к разговору о взаимосвязи между немецкими врачами, пивоварами и ведьмами и в конечном итоге к книге о свирепой ведьме и благородном солдате.

Мы обязаны этой книгой нашей группе – спасибо вам за то, что собрали нас вместе. Но мы не собирались посвящать книгу пандемии COVID – мы написали книгу вопреки ей. Упорство перед лицом великой скорби мы воплотили в «Ночи ведьмы».

Мы также выражаем бесконечную, величайшую, неизмеримую благодарность агенту Сары, Эми Стэпп, которая страстно боролась за эту книгу. Без вашего руководства «Ночь ведьмы» так и осталась бы не более чем документом в Google docs. Мы также хотим поблагодарить агента Бет, Меррили Хейфец, за содержательные заметки и помощь в написании истории. И спасибо Тэрин Фэджернесс за то, что она поддерживала нас за океаном и усердно работала, чтобы донести эту книгу до всего мира. Спасибо вам, спасибо вам, спасибо вам.

Бесконечно благодарим нашего редактора Энни Бергер за то, что она рискнула заглянуть в наш колдовской мир. Кроме того, спасибо, что вы взяли эту книгу, поняли ее и поддержали нас. Работа с вами стала одним из величайших удовольствий в нашей карьере, и нам безмерно повезло, что вы в нашей команде.

Дженни Лопес – спасибо за ваш энтузиазм, который всегда будет вызывать у нас улыбку! Спасибо, что вы являетесь одним из столпов нашей системы поддержки и активно продвигаете эту книгу.

Мэдисон Нанкервис – спасибо, что вы немедленно и сногсшибательно заступились за «Ночь ведьмы». Знание того, что вы поддерживаете нас, многое для нас значит, и мы не можем представить лучшие руки, в которые могла бы попасть наша книга.

Спасибо другим членам команды Sourcebooks, которые продолжают восхищать нас: Карен Масника и Ребекке Аткинсон за все, что касается маркетинга и рекламы; Дэвиду Кертису, Лиз Дрезнер и Эрин Фитцсиммонс за прекрасную обложку и дизайн, которые придают нашей истории жутковатый и волшебный вид; и спасибо Теа Вутиритсас за помощь в подготовке книги к печати.

Трентону Брюсу – спасибо, что терпеливо читал многочисленные электронные письма Сары о нюансах немецкого языка. Вы превзошли все ожидания, которые можно возложить на любого шурина. (И да будет известно, что все ошибки, связанные с немецким языком, которые используются в этой книге, полностью принадлежат нам.)

Спасибо нашим семьям за то, что дают нам возможность мечтать и творить, а затем возвращают нас к действительно важным вещам.

От Сары: Бет, спасибо, что этой книгой и нашей дружбой ты пролила свет на тьму последних лет. Меня до сих пор поражает, как близко моя душа оказалась с твоей, и для меня большая честь писать книгу вместе с тобой.

От Бет: Сара! Словами не передать, сколь огромное влияние ты оказала на мою жизнь! Спасибо за то, что напомнила мне о красоте и силе слов, и за то, что рискнула вместе со мной открыть для себя эту историю. Может, книга и вымысел, но волшебство было настоящим.

Об авторах

Сара Рааш знала, что ее ждет книжная жизнь, с пятилетнего возраста, когда у ее друзей был киоск с лимонадом, а она присоединилась к ним, чтобы продавать свои книжки с картинками, нарисованными от руки. С тех пор мало что изменилось. Ее друзья по-прежнему озабоченно поднимают брови, когда она пытается что-то нарисовать, а ее энтузиазм к написанному слову по-прежнему толкает ее на крайние меры. Она является автором бестселлера по версии New York Times благодаря YA фэнтези-трилогии «Снег как пепел», а также четырем другим книгам для подростков (ни в одной из них нет ее рисунков от руки). Ее любимое немецкое блюдо – пфе́ффернус. Много детских воспоминаний связано с анисовым ароматом печенья, которое пекла ее бабушка.

Бет Рэвис – автор многочисленных научно-фантастических и фэнтези-романов для подростков и взрослых, ставших бестселлерами по версии New York Times и USA Today. Ее дебютный роман «Через Вселенную» был переведен более чем на двадцать языков, а ее работы отмечались премией Junior Library Guild и получили награды от Kirkus, Publisher’s Weekly, Booklist и других изданий. Совладелица Wordsmith Workshops, которая помогает начинающим писателям, Бет в настоящее время живет в Северной Каролине со своими сыном, мужем и собакой. Ее любимые немецкие блюда – шпецле и лебкухен, и, работая над этим романом, она смогла проследить корни своей семьи, берущие начало в деревне неподалеку от Бернкастеля.

Сноски

1

Охотники на ведьм (от нем. Hexenjäger).

2

Мое сокровище (нем.).

3

Черт побери (нем.).

4

Перхта – персонаж германского фольклора, женский дух, связанный с жизнью и смертью.

5

Хольда – германская богиня, покровительница сельского хозяйства и женских ремесел.

6

Исход – вторая книга Пятикнижия, Ветхого Завета и всей Библии.

7

Да, капитан (нем.).

8

Непотизм – вид фаворитизма, заключающийся в предоставлении привилегий родственникам или друзьям независимо от их профессиональных качеств.

9

Ведьма (от нем. hexen).

10

Неуч, бесстыдник (нем.).

11

Черт, проклятье (нем.).

12

Брат (нем.).

13

Апфельвайн (нем. Apfelwein) – разновидность сидра или яблочное вино.

14

Авгур – в Римской империи жрец или жрица, толковавшие волю богов, предсказывающие будущее по поведению птиц, природным признакам.

15

Ведьма! (нем.)

16

Ублюдок (нем.).

17

Да пошел ты, охотник (нем.).

18

Рождественский базар (от нем. Christkindlmarkt).

19

Герр – господин (от нем. Herr).

20

Главный рынок (от нем. Hauptmarkt).

21

Адвент – предрождественский период в католической церкви, время Рождественского поста.

22

Пфе́нниг, или пенни – немецкая денежная единица.

23

Еврейское гетто (от нем. Judengasse).

24

Эрув – символическое ограждение вокруг территории проживания религиозных евреев.

25

Шаббат – седьмой день недели в иудаизме, суббота.

26

Богемия – устаревшее немецкое название Чехии.

27

Немецкие сосиски для жарки.

28

Brötchen – булочка (нем.).

29

Danke – спасибо (нем.).

30

Рейнские картофельные оладьи, драники.

31

Gute Nacht – спокойной ночи (нем.).

32

Фрицихен (нем. Fritzichen) – уменьшительно-ласкательная форма имени Фридерика.

33

Auf Wiedersehen – до свидания (нем.).

34

Fräulein – фрейлейн, барышня (нем.).

35

Третий час – девять часов утра, или третий час после восхода солнца, когда христиане молятся.

36

Kindchen, schnucki – малышка, дорогая (нем.).

37

Шестой час – полдень в церковной службе.

38

Дрянь (нем.).

39

Моя сестра (нем.).

40

Katze – кот (нем.).

41

Maus – мышь (нем.).

42

Бабушка (нем.).

43

Glühwein – глинтвейн.

44

Springerle – шпрингерле, немецкое традиционное печенье с рельефным рисунком.

45

Kartoffelsuppe – картофельный суп.

46

Крапфен – немецкий пончик, обжаренный в масле, с начинкой из конфитюра.

47

Verdammt, Liebste – черт возьми, дорогая (нем.).

48

Wächterin – хранитель, страж (нем.).

49

Kleines Mädchen – маленькая девочка (нем.).

50

Mein Kapitän – мой капитан (нем.).

51

Ваше здоровье (нем.).

Content

Сара Рааш
Ночь ведьмы

1. Фрици

2. Отто

3. Фрици

4. Отто

5. Фрици

6. Отто

7. Фрици

8. Отто

9. Фрици

10. Отто

11. Фрици

12. Отто

13. Фрици

14. Отто

15. Фрици

16. Отто

17. Фрици

18. Отто

19. Фрици

20. Отто

21. Фрици

22. Отто

23. Фрици

24. Отто

25. Фрици

26. Отто

27. Фрици

28. Отто

29. Фрици

30. Отто

31. Фрици

32. Отто

33. Фрици

34. Отто

35. Фрици

36. Отто

37. Фрици

38. Отто

39. Фрици

40. Отто

41. Фрици

42. Отто

43. Фрици

44. Отто

45. Фрици

Эпилог. Дитер

Историческая заметка

Послесловие

Об авторах

Сноски