Андрей Волков

Встречный ветер прошлого

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

год 1991

1

Вершину высокой дымчатой горы покрывала шапка белого снега. На отлогих склонах снег лежал неровными пластами. Плоская оконечность горы представляла собой каменистое плато.

Двое мужчин стояли на самой возвышенности горы и молча, оглядывали окрестности. Апрельский день был холодный, ветреный, поэтому оба зябко ежились, подрагивали от холода, подняв воротники своих пальто.

Неподалеку от подножия горы темнело своими водами небольшое озерцо, еще недавно, должно быть, скованное студеным дыханием зимы и похожее на снежную равнину, а ныне освободившиеся от долгого ледяного рабства. На поверхности его зеленой, подернутой мелкой рябью воды, кое-где еще были видны темные, пропитанные влагой, готовые вот-вот растаять, пористые корки льда. За озерком простиралась равнина с дачными домиками и садами, недостроенными коттеджами, опутанная линиями электропередач. В некоторых домах дымились трубы, и ветер доносил горьковатый печной дымок.

Двое молодых парней с мрачными лицами стояли на вершине горы и, морщась от холода, томились в ожидании. Оба работали планировщиками в проектном бюро частной строительной фирмы «Ранович и К». Их фирма занималась постройкой и оформлением офисов, магазинов, кафе, принимала заказы от частных состоятельных лиц. Здесь, на этой горе, у двоих сотрудников фирмы была назначена встреча с заказчиком, судя по всему, преуспевающей личностью, облюбовавшей эту возвышенность для постройки на ней своей загородной резиденции. Время шло, а клиент как капризная взбалмошная женщина запаздывал. Ледягин поежился, взглянул на часы и сплюнул от злости. Он ненавидел свою работу и не очень-то ей дорожил; ему до чертиков надоели капризы и причуды богатых клиентов. Ледягин презирал свою клиентуру, а потому при заключении договоров и оформлении подрядов на строительство рвал по максимуму, стараясь выжать из клиента как можно больше денег, не от жадности, а за вредность работы, которую он не любил.

– Странный вкус у нашего клиента, – сказал его напарник. – Местечко вроде бы неплохое, но на таком отшибе…

– Что тут странного? Нелюдим, отшельник и сторонится людей.

– Все равно странно. Люди с деньгами нынче строят виллы в городской черте. А этот, глянь, куда забрался?

– Значит, нетипичный человек с деньгами. – Ледягин снова взглянул на часы. – Запаздывает.

– Вон катит, наверняка, он.

По извилистой дороге, вдоль леса и садов, направляясь в сторону горы, ехала черная машина с темными тонированными стеклами, издали похожая на джип. Двое молодых парней с вершины горы пристально наблюдали за ее перемещением. Сомнений не было, машина миновала сады и на приличной скорости, преодолевая ухабы и кочки, приближалась к горе.

– Так, джип у него для поганых дорог, а по городу наверняка ездит на мерседесе, – проворчал компаньон Ледягина.

– Не будь завистливым, Костя, не все люди воры.

Черный «Паджеро», изрядно заляпанный дорожной грязью, остановился у подножия горы. Из него вышел высокий седой сутулый мужчина в сером пальто и темных очках, водитель – молодой здоровый парень в джинсах и кожаной куртке, последней лениво вылезла темноволосая девушка в длинном черном пальто и темных очках.

– Супершикарная машина, а вот и троица супершикарных кретинов, – ехидно заметил Костя. – Сливки общества. Брезгуют смотреть на мир без темных очков. Держу пари, что они их перед нами не снимут.

– Вон тот, седой, наш клиент, – сказал Ледягин, наблюдая за высоким седым мужчиной, который медленно и как-то вальяжно стал подниматься в гору.

– А эта пташка, должно быть, его секретарша, – с ухмылкой произнес Костя.

– Секретарь-референт по мафиозным делам, – усмехнулся Ледягин. – Ну что, давай спустимся, поприветствуем дорогих гостей.

– Да уж, придется заискивать, унижаться, вытягивать каждый рубль.

– Унижаться предоставь мне. У меня это лучше получится.

Они спустились вниз по склону и остановились на ровной небольшой площадочке, поджидая гостей. Трое из джипа не спеша взбирались в гору, попутно оглядывая окрестности и что-то обсуждая.

– Добрый день, – сказал Ледягин, когда седой мужчина со своей малочисленной свитой поднялся на горизонтальную горную террасу. – Меня зовут Сергей. А это мой помощник.

– Грачев, – представился Костя, кивнув головой.

– Добрый день, молодые люди, – с хрипотцой, растягивая слова, вежливо произнес седоволосый. Двое его спутников поздоровались невпопад, но весьма приветливо.

– Мы ваши планировщики, – внес окончательную ясность Ледягин, – в курсе вашего строительства. Так что, если какие вопросы – говорите.

– Как вы думаете, вот эти валуны на что-нибудь сгодятся? – спросил седой, рассеянно проведя рукой в воздухе. – Или эти глыбы придется скатывать?

– Можно скатить, – пожал плечами Сергей, – а если хотите, можно пустить на фундамент.

– Хочу ли я? – в раздумье произнес седой. – Да как вам сказать? – Он нахмурил лоб и стал водить взглядом, закрытым толстыми затемненными стеклами очков, по сторонам. Судя по линзам, очки были солнцезащитные и с диоптриями, а их хозяин близорук. На вид он выглядел лет на сорок пять. Седые волосы казались жесткими, как проволока. Настолько жесткими, что их не мог растрепать даже ветер. В выражении лица так же было нечто жесткое, хищное, ястребиное. Быть может, причиной тому являлся его горбатый крючковатый нос, а тонкие бледные и бескровные губы говорили если не об алчности, то о твердости характера, упрямстве и непреклонности. Окружающую панораму местности, открывающуюся с горы, он оглядывал цепко, медленно как горный орел, словно хватал ее взглядом. Лишь приятные интонации его хрипловатого голоса смягчали эти, в общем-то, грубоватые черты лица.

Его спутница, возможно, обладала отменной фигурой. Под длинным черным кашемировым пальто непросто было распознать округлости форм, изящество линий. Оставалось о них лишь только догадываться. Во всяком случае, девушка была стройна и высока ростом, узкие темные очки непроницаемо скрывали ее глаза. Свежая гладкая кожа лица, отсутствие дряблости и морщин свидетельствовали о том, что девушка еще молода. У нее был прямой аккуратный нос и пухлые губы. Лицо нежное, смуглое, словно она только что посетила солярий или недавно прибыла с теплых краев. Впрочем, иллюзия загара, возможно, создавалась слоем пудры или румян. В ее длинных распущенных пушистых темно-каштановых волосах от ветра творился полный беспорядок. Сергею понравилось в ней все кроме одного, что при запланированной встрече с незнакомыми людьми в этом безлюдном горном местечке, она поленилась снять свои темные очки, тем более что солнца не было и в помине. Сергей находил это проявление невежественным, неуважительным. Если седой не снимал дымчатые очки по причине своего слабого зрения, то девица, скорее всего, из-за своего высокомерия и пробелов в воспитании. Впрочем, в темных очках она, возможно, находила себя более загадочной и привлекательной для окружающих, чем без них.

Третий молодой человек поражал взор своей мощной комплекцией. Могучего сложения, широкоплечий, с бычьим загривком он вполне мог сойти за профессионального охранника-быка: бездумного, натасканного, если б не его умные выразительные голубые глаза, которые сияли на открытом приветливом лице. Он скорее походил на Илью Муромца, чем на громилу. Впрочем, умный взгляд и приятная располагающая доверием внешность, возможно, были лишь маскировкой, скрывающей истинную бойцовскую сущность парня. Его седой шеф, между тем закончил осмотр местности и сквозь затемненные стекла очков поглядел на Сергея.

– Даже не знаю, – с сомнением сказал он. – Моя помощница облюбовала это местечко. – Он недоверчиво покачал головой. – Смущает одно, уж слишком высоко. Вам не кажется?

Сергей бегло, вскользь поглядел на девушку, заметил, как она нервно покусывает губы, и заподозрил, что она и есть помощница и советчик седого.

– Место красивое. У вашей помощницы хороший вкус, – вправил он, не без доли лести и подхалимажа, глядя на орлиный профиль седого. Клиент-заказчик как-то неопределенно улыбнулся.

– Нет, правда, здесь красиво, а главное тихо, – добавил Сергей.

– Да это просто Швейцария! – воскликнул Костя. – Горный рай!

Седой брезгливо скривил губы, словно все кругом хотели его надуть, облапошить.

– Будь у меня возможности, я бы тоже построил себе дачу здесь, – заявил Костя.

– Охотно верю. – Седой посмотрел на Костю и странно улыбнулся, блеснув золотистыми вставными зубами. – А что, мне и вправду начинает здесь все больше нравиться, – добавил он после некоторой паузы, глядя на верхушки сосен. – Тихое местечко. В горах, подальше от людской суеты…

– Будете, как бог жить в своей обители, – вставил Костя.

Сергей метнул на него дерзкий взгляд, как бы говоря: прикуси язык.

Посмотрев в глаза Сергею, Костя пожал плечами и отвел глаза.

– Да, да, по соседству с птицами и снегами, – задумчиво произнес седой. – Однако к делу. – Его лицо приняло прежнее непроницаемое выражение. – Этот ваш руководитель, – он наморщил лоб, словно что-то припоминая, – кажется, Данович…

– Ранович, – подсказал Сергей.

– Да, да, Ранович. Он случайно не серб?

– Нет, – Сергей улыбнулся, – насколько мне известно, у него другая нация.

– Догадываюсь какая. Впрочем, это к делу не относится. Так вот, этот ваш Данович.

– Ранович, – снова поправил Сергей.

– Да, конечно, Ранович говорил, что вас что-то не устраивает в оплате заказа. Вас, то есть исполнителей. А он, начальник, ничего не может поделать. Посоветовал мне договариваться с вами на месте. В вашей конторе всегда царит такой хаос? Или это образец нынешней демократии?

– Ну, почему? – Сергей развел руками и уселся на огромную зубчатую каменную глыбу. – Просто возникают вопросы, которые надо решать не в кабинете начальника, а непосредственно на площадке.

– Так что же вас не устраивает?

– Нас не устраивает сумма.

– И чем же она вас не устраивает?

– Та сумма, которую вы предложили Рановичу – недостаточна. Возникают разного рода издержки, всевозможные накладки.

– Это не моя проблема.

– Но и, согласитесь, не совсем наша. Вы платите с учетом сегодняшних цен, а строительство будет долгим. Неизвестно как цены на стройматериалы подскочат завтра. А ведь, наверняка, подскочат. Деньги обесцениваются с каждым днем. Мы не можем работать себе в убыток.

– Ну вот, началась нагорная проповедь, – поморщился седой.

– Почему проповедь?! – возмутился Сергей. – Это реальное положение дел.

– Ладно, сколько же вы хотите?

– Учитывая рельеф, горную местность, отдаленность, сложности доставки…

– Короче, сколько? – нетерпеливо спросил седой.

– К тем пятистам тысячам, что вы предложили, надо бы добавить процентов тридцать. Поверьте, я не для себя стараюсь.

– Это вы сами подсчитали?

– Да нет, сметчики.

– А не много ли? – На бледных бескровных губах седого мелькнула тонкая насмешливая улыбка.

– В самый раз, – невозмутимо ответил Сергей. Ему не понравилась ирония и интонация голоса седого заказчика.

– Дорого, молодой человек, дорого, – деловито заявил седой.

– Нужно сначала вызвать топографов, все хорошенько разметить, – проговорил Сергей, – а уж затем…

– Дорого, молодой человек, дорого, – оборвал его речь седой. – Я в состоянии заплатить и больше, но не намерен сорить деньгами. Мне они не так легко достаются.

– Как хотите. Дело ваше. – Сергей полез рукой в карман, достал сигарету, сунул ее себе в рот, щелкнул зажигалкой, прикурил. – Тем более что не проблема отыскать других подрядчиков.

– Мне рекомендовали вашу фирму как самую лучшую, – с нотками сожаления в голосе произнес седой. – Уверяли, что у вас самые классные специалисты. Специалисты, а не рвачи, – подытожил он.

Сергей равнодушно пожал плечами.

– Стало быть, вы настаиваете на своих процентах? – спросил седой.

– Да, – сказал Сергей и, затягиваясь табачным дымом, обвел взглядом остальных, обратив внимание, что все присутствующие внимательно прислушиваются к их разговору. На тонких бледных губах седого не отражалось ничего. Сквозь затемненные стекла очков он смотрел на Сергея. «Давай, фельдмаршал, принимай мои условия, – думал Сергей, – ну, ты же пресытился, ты уже ничего не хочешь. Тебе и жить-то лень».

– Эй, морской конек, – подал голос молодой бугай, – даю тебе ноль процентов и взимаю штрафные за твое хамство, если не скажешь «да». Считаю до трех. Раз. – Он смотрел на Сергея с иронической улыбкой, поблескивая своими лучезарными голубыми глазами, приветливое выражение которых могло сбить с толку кого угодно. Трудно было понять с ходу, шутит парень или угрожает всерьез. – Полтора, – сказал он, ухмыляясь.

Сергей затянулся сигаретой и сквозь клубы табачного дыма невозмутимо поглядел на парня. «Этот сопляк моложе меня лет на шесть».

– Два, – отсчитывал молодой богатырь. Было тихо, слышалось как плавно раскачивались от ветра и жалобно поскрипывали верхушки сосен. Не поворачивая головы, исподлобья, Сергей бросил взгляд на седого. На губах клиента застыла непонятная улыбка, не то сожаления, не то разочарования. Сергей перевел ее так: дескать, вот видишь, к чему приводит твое упрямство. Он кинул взгляд на девушку. Та стояла, слегка подавшись вперед, полуоткрыв рот, словно истомившись за пятнадцать минут смертельной скуки, она, наконец-то, услышала и увидела нечто интересненькое, заслуживающие ее внимания. То, что Костя смотрит на него встревожено и с опаской, Сергей знал, и не глядя на него.

– Два с половиной, – угрожающе отсчитывал парень.

Сергей посмотрел в глаза парню. Холодный взгляд Сергея не отражал ни тревоги, ни страха. Быть может, это было показное спокойствие, умение владеть собой. За время своих тесных деловых контактов с представителями богатеющей элиты и их окружением, этих живущих на широкую ногу сливок общества, отдельные из которых считали себя чем-то особенной расой, ему приходилось сталкиваться с разного рода типами. Интеллигентными, щедрыми, культурными и не очень. Ранович, дороживший репутацией своей процветающей фирмы и клиентурой, доверявший Сергею, как-то говорил ему: «Ты не просто архитектор, ты мой представитель, доверенное лицо, дипломат, эмиссар. Будь любезен, предупредителен, но не слишком уступчив при сделках. Фирма не должна крякнуть». Сергей усвоил уроки своего шефа. Не все всегда у него выходило гладко при заключении сделок, договоров, во время торгов. Случались разногласия, а пару раз на него откровенно «нажимали». Он разграничил, решил для себя реагировать лишь на оскорбления, но не отвечать на угрозы и обычное хамство.

– Три, – отсчитал молодой здоровяк и с ухмылкой поднял вверх указательный палец.

– Скажите ему, пусть он уймется. – Сергей исподлобья посмотрел на седого.

– Сами скажите, – буркнул седой с едва заметной тонкой улыбкой на губах.

У Сергея мелькнула мысль, что циничному седому клиенту это зрелище начинает доставлять удовольствие.

Громила, а теперь Сергею было ясно, что он штатный громила, вразвалочку, несуетливо, с ухмылкой на губах стал приближаться к Сергею. «Прет как танк», – подумал Сергей. Их отделяло уже метров пять.

– Дружище, – Сергей спокойно посмотрел в глаза надвигающему амбалу, и не подумав встать с камня, – если вы хозяин будущего особняка, то давайте с вами все обсуждать. – Его голос слегка дрогнул, но не от страха, а скорее от напряжения этой минуты. Вместе с тем он пустил шпильку в адрес седого, позволил себе хоть и скрытое, но колкое и язвительное замечание относительно нерешительности шефа и того, что его секьюрити не считается с ним, сам правит бал. Где это видано?!

– Мне нечего с тобой обсуждать, – сказал голубоглазый. – Я не для того гнал сюда машину, чтобы выслушивать твою туфту.

– Хватит, Эдик, – раздался голос седого. – Сдай назад. Ты уже льешь через край. Здесь еще пока командую я.

Голубоглазый Эдик посмотрел на Сергея с какой-то нахально-виноватой улыбкой и сожалением, как бы говоря: «вот видишь, только ситуация стала интересной, и на тебе, такой облом». Взгляд Сергея оставался холодным, равнодушным и безучастным ко всему.

– Эдик, займись-ка делом. Иди, проверь двигатель, по-моему, он барахлит, – назидательно сказал седой. – И проверь подогрев сидений. Тоже ни черта не греют.

Эдик с плохо затаенной обидой скользнул взглядом по одежде Сергея, брезгливо поморщился, что-то прошипел сквозь зубы и, повернувшись, направился к джипу. Сергей смотрел, как его внушительная фигура удаляется вниз по склону горы.

– Ну что ж, – сказал седой, – если молодые люди просят некоторую надбавку за свои услуги, то полагаю, надо ее дать. А уж они отработают сполна. Не так ли? – Он улыбнулся и поглядел на девушку.

Та утвердительно кивнула головой и улыбнулась в ответ.

– Пятнадцать процентов, – произнес седой, поглядев сквозь затемненные линзы на Сергея. – Пятнадцать, пятнадцать, – повторил он, словно отчеканил.

Сергей пожал плечами и кивнул головой, соглашаясь. Лучше пятнадцать, чем сорвать такой заказ. Стартовая цена Рановича при торгах была и вовсе десять процентов. «Значит, пять процентов я «нагрел» для фирмы», – подумал Сергей.

Седой вальяжно, неторопливо подошел к Сергею. Сергей привстал с камня.

– Вы меня извините за этот спектакль, – проговорил седой своим приятным хрипловатым голосом. – Ситуация выходила из-под контроля. Отчасти, вы сами в этом виноваты… – Он медленно развел руками.

– Да пустяки. Я уже забыл. – Сергей достал сигарету из пачки и стал мять ее в пальцах.

– Вы много курите, – заметил седой. – Бросайте это дело. Слышите, бросайте, – добавил он, как показалось Сергею, с отеческой заботой.

– Не получается, – признался Сергей и грустно улыбнулся.

Они поглядывали друг на друга беглыми скользящими взглядами, проникаясь взаимным расположением и смущаясь один другого. Седой смотрел сквозь дымчатые очки, Сергей открытыми ничем не замаскированными глазами. Оба отводили взгляды и смотрели то на девушку, которая оживленно беседовала с Костей, то на Эдика, с недовольным видом возившегося возле поднятого капота машины.

– Стоит, надулся, – сказал седой, взирая на Эдика. – Дуется, между прочим, на нас обоих. – Он повернул к Сергею улыбающееся лицо.

– Уж не прикажите ли вы мне извиниться перед… Эдиком, кажется, так его зовут?

– Вы хотели сказать: «перед вашим холуем».

– Ничего я не хотел.

– Вижу, что хотели.

– Да хоть бы и так.

– Что вы еще умеете делать?

– В смысле?

– В смысле, кроме как спорить с клиентами и презирать холуев?

– В смысле?

– В смысле работы.

– Могу быть никем или кем угодно.

– Простите, не понял.

– Моя бабушка в молодости была горничной. Когда она подыскивала работу, то давала объявления: «могу быть горничной или вообще кем угодно». А я наоборот: никем или кем угодно.

– Горная местность, удивительным образом, располагает ко всякого рода измышлениям, – заметил седой и обвел взглядом окрестности. – Жаль, что не смогу побыть здесь в ближайшее время. Насладиться чистым воздухом и тишиной. Зато у вас, я полагаю, этого будет в достатке?

– Насчет тишины сомневаюсь. Пригонят миксер, трактор. Шум, гам, грохот…

– Да, да. А ваш компаньон не промах, – седой поглядел на Костю и девушку, которые спускались с вершины горы. Костя подавал девушке руку, поддерживая ее на крутых, загроможденных камнями уступах. – Разговорил мою сотрудницу. Она сегодня с утра не в духе. Не выспалась, на всех шипит. А с вашим дружком любезничает.

– Он у меня общительный.

– Да, да, и осмотрительный. Не лезет на рожон как вы. – Он обратил к Сергею лицо и приветливо улыбнулся. – Ну, всего доброго. Руки не подам. Эдика это доконает, а мне с ним еще вместе работать.

– Вам всего доброго, до свиданья.

Седой неторопливо направился вниз к джипу. Отойдя на несколько шагов, он остановился, будто что-то забыл, повернул голову.

– Да, одно наблюдение, – сказал он, – не тот зверь страшен, что свирепо рычит, а тот, что неподвижен. – Кончиками пальцев он постучал себя по лбу. – Ей богу, не знаю, зачем я вам это говорю… – Он продолжил спуск к подножию горы.

Сергей смотрел ему вслед, наблюдая, как он своей вальяжной походкой переступает через каменные россыпи, огибает мощные глыбы, спускаясь вниз. «Наблюдатель, – подумал Сергей, – любитель ассоциаций, знаток зверинца». Сергей поморщился. Ему не понравился «прощальный поклон» седого. Он снова уселся на краешек гранитной глыбы, продолжая мять в пальцах сигарету. Костя стоял от него метрах в десяти, оглядывал гору и что-то сосредоточенно набрасывал карандашом в блокноте. Девушка спускалась вниз по склону. Она робко, осторожно и как-то кокетливо перешагивала через каменные осыпи, опасаясь споткнуться. В ее движениях была некоторая напряженность, на губах играла смущенная улыбка. Девушка чувствовала на себе пристальный взгляд Сергея.

– Здравствуйте, еще раз, – сказала она приятным чуть-чуть хрипловатым голосом, останавливаясь вблизи Сергея.

– Здравствуйте, – произнес Сергей.

– Стало быть, вы и есть лучшие архитекторы в городе? – с улыбкой спросила девушка.

– Точно, лучше нас не сыщешь, – улыбнулся Сергей.

– С вашим другом я уже познакомилась. Теперь хочу познакомиться с вами.

– Буду очень рад. – Сергей привстал с камня.

Словно оценив этот жест по достоинству, девушка в ответ сняла свои темные очки. Взору Сергея открылись большие темно-карие глаза, смотревшие на него из-под пушистых, иссиня-черных ресниц. Ее крылатые дуги бровей были густо подведены черным карандашом, а под бровями лежали умело нанесенные фиолетовые тени. Эта комбинация черного и фиолетового тонов делала ее глаза удивительно длинными и притягательными и вместе с тем лишенными нежности и теплоты, полными опасного таинственного очарования. На крашенных перламутровой помадой губах девушки играла насмешливая улыбка. Видя, что Сергей пристально смотрит в ее глаза, долго скрытые под темными очками, девушка непринужденно улыбнулась, точнее, преподнесла Сергею свою улыбку, показав верхний ряд ровных и безупречных зубов.

– Меня зовут Катя, – сказала девушка, пряча улыбку.

– Очень приятно, Сергей.

– Значит, вы будете возводить это… – Она окинула взглядом местность и широко развела руками, словно хотела заключить в объятия огромное пространство.

– Этот замок, – подсказал Сергей.

– Точно, замок, – согласилась девушка.

– Мы.

– Будем иногда видеться. Артем предложил мне курировать эту стройку. Я с радостью согласилась.

– Вам? – удивленно спросил Сергей.

– Мне, – улыбнулась девушка.

«Похоже, строительство будет долгим», – с горечью подумал Сергей.

– А Артем, это кто? – спросил он.

– Как?! Вы же только что с ним беседовали. Он что, не назвался по имени?

– Нет.

– Странно.

– Может быть, забыл, или не посчитал нужным.

– Да нет, на него это не похоже.

Девушка была в каком-то замешательстве. Казалось, ей стало неудобно за своего шефа. Сергей это почувствовал.

– Значит, говорите, будете курировать стройку?

– Буду. А вы что-то имеете против?

– Нет, что вы. Буду только рад такой начальнице.

Девушка улыбнулась.

– Извините, а вы что-нибудь смыслите в строительстве? – как можно более мягко и проникновенно спросил он.

– Ничего не смыслю. – Она покачала головой.

– Как же вы будете курировать?

– А никак. Просто буду приезжать, и смотреть, кипит работа или простаивает. К тому же мне здесь нравится.

– А-а, понимаю.

– Знаете, а я рада, что вы поладили с Артемом. Это не каждому удается.

– Вот как?

– Да. Вы ему чем-то понравились.

– Правда?

– Правда. Иначе бы он не стал заключать с вами этот договор.

– Что ж, ваш шеф просто добрый Гарун-аль-Рашид.

– Кто, кто?

– Халиф такой был в Багдаде.

– В таком случае, кто же такая я? – Девушка с улыбкой и ожиданием смотрела на Сергея.

– А вы просто добрая фея.

– Я уже заметила, что вы можете быть и любезны и несговорчивы…

– Когда это я был несговорчив?

Раздался протяжный звуковой сигнал автомобиля. Девушку поторапливали.

– Ну, пока, проектанты, – громко сказала она и поглядела на Костю, который стоял неподалеку и по-прежнему что-то набрасывал карандашом в блокноте. Костя поднял голову и улыбнулся девушке. – До встречи. – Она снова перевела взгляд на Сергея. – Не вздумайте опаздывать на объект. Шкуру сдеру. – Она улыбнулась еще раз напоследок и бодрым шагом направилась вниз к подножию горы, где ее поджидала машина. Сергей смотрел ей вслед. К нему подошел Костя. На его добродушном лице играла довольная улыбка.

– Ну, как тебе это чудовище? – спросил он.

– Занятная девка. Я бы с такой не отказался провести уик-энд…

– А остальные?

– Славная компания.

– Что, и этот бычара?

– А что, приятный парень. Ты не знаешь, с какими жлобами нам приходилось иметь дело. Этот Эдик просто ангел в сравнении с ними.

– Ангел, только что не летает. Лихо ему седой подсек крылышки.

– Да уж, спас меня от трепки.

– Ну что, пора домой? – Костя поглядел на часы.

– Да надо бы, еще до электрички переть.

– Я бы не прочь отметить сделку.

– Давай отметим. Думаю, по пути нам попадется какой-нибудь сельмаг.

В вагоне пригородной электрички они сидели молча. Костя дремал. Сергей неотрывно смотрел в окно, за которым мелькали столбы и сплошной березовый лес. От встречи на объекте у него остался неприятный осадок. Он думал о том, что ему уже двадцать восемь, что многое в жизни упущено, и что ему вряд ли когда-нибудь удастся сделать карьеру ни в этом проектном бюро, ни в каком другом. Что пройдет еще лет пять, а он все так же будет мотаться по окраинам, по пригородам, заключать соглашения, торговаться с заказчиками. Но на смену одних артемов и эдиков придут другие, еще более наглые, молодые, хищные в своих стремлениях, ненасытные в приобретениях. А он останется прежним, таким, какой есть, и когда ему перевалит за тридцать, он с прискорбием обнаружит, что время станет его злейшим врагом. Время станет врагом, а жизнь может показаться пустой, бессмысленной, а главное и самое огорчительное – длинной, и ему придется лишь коротать свои дни до смерти. Он подумал о том, что ни деньги, ни высокий чин, будь у него и то и другое, вряд ли бы его спасли от безысходного отчаяния, которое порой его охватывало, не смогли бы наполнить его жизнь смыслом и содержанием. Впрочем, подумал он, деньги наверное для того и служат, чтобы с их помощью забывать о всяком смысле существования, лишь бы не приходить в «сознание».

Когда-то после института он был молодым, подающим надежды, честолюбивым архитектором, в своих мечтах устремленный в будущее, в завтрашний день. Он верил, что рано или поздно создаст нечто свое, на века, что принесет ему успех и деньги, будь это здание какого-нибудь респектабельного отеля, стадиона или торгового центра. Время шло, а он завяз в повседневной рутинной работе, выполняя более чем скромные заказы, оформляя кондитерские, бани, кафе, фасады домов. Однажды он решил взбунтоваться против своего удела, круто изменить свою судьбу, поймать птицу удачи за хвост. Прочитав газетную заметку о том, что в городе объявлен конкурс на лучший архитектурный проект года – сооружение высотной фешенебельной гостиницы для иностранцев, он решил попытать счастья. В приемной комиссии Сергей узнал требования, предъявляемые к будущему гранд-отелю, взял в своей фирме отпуск, проникся замыслом, засел за работу. Днями и ночами он набрасывал эскизы, расчерчивал листы ватмана. Он не знал, есть ли у него талант зодчего, да и это было для него не столь важно. Он что-то не припоминал, чтобы его духовные наставники Ницше, Ибсен, Штирнер хоть раз, хоть где-нибудь упоминали слово талант. Воля – да. Сила – да. Хотение – сколько угодно. А талант – нет. Оно отсутствовало как никчемное в их богатейших лексиконах. Туманное, зыбкое слово – талант, Ледягин заменил для себя понятием Воля. Ночи напролет, расчерчивая картон с верой в свою скорую победу, он считал себя даже не архитектором, а воином, бойцом. Его поле битвы был чертежный стол. Его оружие – карандаш, листы ватмана, его мысль, его фантазия, его воля. Его союзники – тихая безмятежная ночь и звездное небо за окном. Его резервы – крепкий кофе, сигареты, водка и еще что-нибудь взбадривающие, прогонявшее усталость и сомнения. Его тылы? Вот тыла-то надежного у него никогда не было. Нехватка денег, их добывание, нужда и забота о хлебе насущном не давали ему возможности целиком отдаться любимому занятию – сотворению серьезных архитектурных вещей. К чему, во всяком случае, он стремился. Как бы там ни было, тогда, за месяц затворничества и упорного кропотливого труда он закончил проект гостиницы. Своему творению и потенциальному детищу он дал рабочее название «Ева». Имечко вполне европейское и вполне подходящее, чтобы назвать им отель для заезжих иностранных туристов. Когда-то он пережил бурный роман с одной особой, нареченной этим древним библейским именем, закончившийся для Сергея весьма грустно. Девица попросту собрала шмотки и, оставив прискорбную прощальную записку на комоде, когда Сергея не было дома, ушла от него. Сергей недолго горевал, а потом не то в насмешку, не то в память о Еве решил назвать ее чудным именем проект своей вполне возможной в будущем гостиницы. Он не хотел, чтобы его воспоминания о Еве увяли, поникли, он решил воскресить их и воплотить сначала на листах ватмана, а в дальнейшем, бог даст, запечатлеть, увековечить в стекле, мраморе и бетоне. К тому же его бывшая любовница имела некоторое отдаленное сходство с небоскребом, который представлял в своем воображении и проектировал Сергей. Гибкая и изворотливая в постели, Ева была высокой, стройной сногсшибательной стюардессой, в юности занимавшейся баскетболом. Набрасывая контур высотного здания, вспоминая Еву, он видел композицию окон и витражей, цветовую гамму балконов и террас фасада здания в форме гигантской женской фигуры, возвышающейся над хаосом улиц, поражающей взор своей леденящей, отсвечивающей наготой в дневное время, страстной, пылающей огнями, в вечернее. Работая над этим проектом, он как бы заново пережил свой оборвавшийся роман с Евой. От власти одного образа, постепенно рассеивающего в его воображении, он переходил во власть другого, выдуманного, облаченного в конкретные формы на листах бумаги. Он, автор проекта, любил свою созданную Еву какой-то «пигмалионовской» любовью. Ева, рожденная его воображением, стала для него словно живая, реально существующая. Закончив работу над проектом, он отправил ее на испытание в приемную комиссию по строительству гранд-отеля. Месяц спустя, после долгого томительного ожидания, почтальон принес ему огромный пакет, в котором создателю вернули его «Еву», не нашедшую приют, с сопровождающими отказ трогательными проникновенными словами сочувствия и сожаления. Эти проявления соболезнования Сергей находил изощреннейшим цинизмом. Он порвал эпитафию в клочья. Сергей с грустью смотрел на свое отверженное творение. У него было такое чувство, будто его «Еву», такую живую и неповторимую, похабно изнасиловали члены конкурсного жюри, цинично надругались и вернули, как ни в чем не бывало. Сергею пришла в голову безумная мысль искупать «Еву» (48 расчерченных листов ватмана) в ванной, дабы отмыть от мерзких рук членов комиссии, к ней прикасавшихся. Остаток того дня он в ярости, неугомонно метался по квартире, не желая мириться с поражением. Наметавшись вдоволь, он повалился на диван, понимая, что эту схватку с жизнью он проиграл и тут уже ничего не поделаешь. После этого фиаско он надолго утратил веру в себя, а когда обрел ее вновь, то было уже поздно. Его созидательный пыл остыл, жажда свершений иссякла, а честолюбие ушло в отставку. С той поры он уже не был устремлен в «завтра», а жил одним сегодняшним днем.

Электропоезд с ревом ворвался в темный, тоннель. Костя открыл глаза, но сообразив в чем дело, снова сомкнул их, погрузившись в дремоту. Сергей неотрывно смотрел сквозь стекло в непроницаемую тьму тоннеля. Сейчас, два года спустя, он с ностальгической тоской вспоминал тот безумный фантастический месяц его творческой страсти. Он знал, что теперь у него уже не хватит ни дерзновения, ни отваги, ни безрассудства, ни даже отчаяния на подобный повторный порыв.

Поезд вырвался из мрака тоннеля и мчался среди просторных, скошенных полей. На неубранных прошлогодних стогах сена сидели грачи. Вдали, поближе к лесу, теснились скопления дачных домиков. Оцинкованная крыша одного из них, тускло блестела в неярких лучах апрельского солнца.

Чтобы унять одолевавшую его тоску по прошлому и несбывшейся мечте, Сергей стал думать о житейском, будничном, малоприятном, что всегда вытравливало в нем творческие порывы, «приземляло» его. Он отвел взгляд от окна и поглядел на часы. Половина четвертого. «Надо бы забежать в магазин, купить рыбы коту». Кот был единственным живым существом, которое проживало у Сергея и ждало его. Он представил, как кот встретит его у порога, будет урчать, мяукать, тереться возле его ног, проситься на руки. Сергей улыбнулся. Мысли о коте его успокоили, прогнали меланхолию, вернули прежнее бодрое настроение.

2

Артем Борисович Штайнер в восьмидесятые годы удачливый «цеховик» и «теневик», а в начале девяностых видный представитель «белой» мафии, солидный бизнесмен, президент торговой компании «Кассандра», весьма процветающей, торговавшей от бижутерии до бензина, жил хоть и роскошно, но как на вулкане. В феврале девяносто первого он получил контракт на бензозаправочные станции города. Артем Борисович уже потирал руки, предвкушая барыши от этой золотоносной жилы. Но не тут-то было. На него «наехали» местные информированные «корлеоне», решив поумерить его аппетит. Штайнеру предложили поделиться – он повел себя скупо. Ему пригрозили – он нанял четырех охранников. У него угнали машину – он погоревал и заявил куда следует. Наконец, на него «наехали» в жестком варианте. Штайнера подкараулили и средь бела дня ударили прутом по голове. К счастью обошлось без трепанации черепа и тяжелых последствий. На больничной койке Артем Борисович отлежался, пришел в себя, поумнел, стал рассудительней и сговорчивей. Он отстегнул «оголтелым» пару АЗС в престижном районе города под смехотворным предлогом нерентабельности, а взамен ему вернули машину, его взяли под «крышу», он заручился поддержкой влиятельных мира сего. А главное, его оставили в покое. Раздумывая над превратностями судьбы, Штайнер считал, что ему еще крупно повезло. Он оставался доволен жизнью, да и жить умел красиво.

Ограда пригородного дома Артема была отделана молочно-белым декоративным камнем и своей невинностью и белизной приятно выделялась на фоне соседских построек выложенных красным кирпичом. На территории дома раскинулся сад с теплицами и беседкой-перголой, увитой в летнее время обильной зеленью. Асфальтированная дорожка вела к двухэтажному каменному дому, фасад которого явно не был лишен определенных изысков. В декоре нижнего этажа все так и дышало рафинированной устарелой элегантностью прежних веков. Внушительные белые колонны поддерживали фронтон здания, а огромная стеклянная входная дверь напоминала арочный свод. Все это свидетельствовало о том, что хозяин особняка не лишен вкуса и любитель старины. Добрую половину первого этажа занимал просторный холл. Винтовая деревянная лестница с балюстрадой вела из холла на второй уровень, где располагалась спальня, кабинет и круговая терраса. Наиболее шикарным местечком в доме была спальня. Ее интерьер хозяин дома присмотрел в одном из зарубежных люксов и почти в точности воспроизвел у себя на вилле. Одна кровать чего стоила! Эта кровать из массива латуни огромных габаритов, застеленная постельным бельем из египетского хлопка, не кровать, а трон, словно была предназначена для тонких ценителей сновидческих изысков и ночных оргий. Предпочтение все же отдавалось оргиям. Об этом свидетельствовал красно-желтый цвет спальни. Слегка возбуждающий, с некоторым согревающим эффектом. Огромное дугообразное окно с видом на сад шло от самого пола и напоминало гигантский иллюминатор. Мысли о корабле и подводной фауне наводил и громадный трехтонный аквариум с морской водой, экзотичными водорослями, живыми кораллами, актиниями, морскими ежами, звездами и двумя чудовищами – метровыми черноморскими катранами. Близкое присутствие этих свирепых существ, питавшихся исключительно сырым мясом, повышало адреналин в крови Артема, вгоняло в трепет гостей спальни и щекотало их нервишки. Пару лет назад, Артем Борисович выстроил этот роскошный дворец. Первое время в нем хозяйничала его теща, женщина простецкая, приехавшая из сельской местности. Она разводила на даче курочек, кроликов и даже нутрий, превратив усадьбу в настоящий зверинец. Зять до поры до времени терпел ее провинциальные выходки, но однажды не выдержал и прикрыл зоопарк. А тещу попросил убраться с усадьбы. На то были и другие причины, более деликатные. Артем, вполне порядочный семьянин, верный муж, заботливый отец, сорвался со всех тормозов, решил наверстать упущенное, предаваясь утехам, протащил через свою широкую постель череду женщин, устраивал сущий Содом, мстя своей стареющей сварливой жене за долгую ей верность, подобную отречению и опостылевшему долгу. Ставший необузданным стареющий развратник брал реванш у жизни за свою бесцветную, протекшую в заботе о близких, непогрешимую молодость. Имя каждой особы, побывавшей в его постели по легкомыслию, по глупости, за деньги или, что почти не бывало – по любви, он заносил в блокнот, пополняя свой внушительный «список Шиндлера» любовных побед, чтобы на склоне лет, а быть может на смертном одре, листая блокнот, – вспомнить все, распустить нюни сентиментальности, предаваясь сладчайшим воспоминаниям о не напрасно прожитых годах. Постепенно, однако ж, он угомонился, пресытился, почувствовал стыд, близкий к раскаянию, да и распутство убивает удовольствие. Не то чтобы старевший кобель стал праведным, но теперь жизнь вел уже куда более умеренную: заботясь о семье, в достатке ее, содержа и пылая искренними страстными чувствами к любовнице. Эта красотка, ворвавшаяся в его жизнь, обладала южным темпераментом и в постели устраивала бурю страстей. Словом, жизнь бурлила, плоть играла, под кожей пылал жар, и все вокруг плыло, кружилось, уносилось в момент соития двух тел.

Пытаясь разобраться в своих чувствах, Артем не мог понять, то ли он впервые в жизни познал настоящую любовь, пусть и запоздавшую, то ли реанимировал подобное, давно забытое чувство двадцатипятилетней давности. Как бы там ни было, Артем чувствовал себя счастливым, насколько счастливым может быть мужчина содержащий жену и любовницу, баловень судьбы, герой-любовник, Дон Жуан, объект зависти других мужчин, изворотливый, изощрённый, изолгавшийся конспиратор, умеющий тайком срывать удовольствия, измученный двуличностью, а в сущности – жалкий. Артему нравилось в своей подруге то, что она вела себя не в пример прежним любовницам. Не чувствовала себя ущемленной и обиженной от пребывания на вторых ролях, не хныкала, что ее с кем-то делят, не требовала от него бросить жену и сойтись с ней, а лишь колко надсмехалась над его затруднительным, в некотором смысле, семейном положением. Девица была дерзка, кокетлива как демон, заносчива, вспыльчива и порой непочтительна к Артему. Тем она возможно и стала ему желанней.

Артем лежал на своей роскошной кровати, прикрывшись простынью, и следил взглядом за девушкой, дамой его сердца и помощницей, секретарем-делопроизводителем его торговой компании, которая в данный момент лениво раздевалась, снимая с себя остатки своего белоснежного кружевного белья. Он похотливо глядел на ее гладкое загорелое ухоженное тело, испытывая какую-то противоречивую терзающую его смесь чувств: приятное волнующее возбуждение; легкий мандраж от ее ослепительной головокружительной наготы; томление по ее телу; сожаление, что он старше ее на двадцать с лишним лет; и дикое желание ее придушить. К этим чувствам примешивалось еще одно – грусть. Законная жена Артема знала о похождениях муженька «налево», долго, мучительно терпела и недавно заявила: «выбирай: или – или». С чуткостью понимающей женщины, хранительницы семейного очага, она дала неверному супругу срок – одну неделю, для принятия окончательного решения. Неделя подходила к концу, отсрочка истекала. Артем грустил. В глубине души он понимал, что сделает сентиментальный выбор в пользу семьи, оставит девушку. Пытаясь прогнать мучительную тоску, навеянную этой невеселой мыслью, он решил завести себя, разозлить, стал думать о девушке плохо, преувеличивая все ее недостатки, чтобы хоть как-то оправдать свой предстоящий выбор. «Моя дочь моложе ее, – думал он, – мается от лишнего веса. Ходит на аэробику, сидит на диетах, лакает какие-то таблетки от похудания. И при моих-то средствах я не могу купить ей идеальную фигуру! А у этой сучки тело хоть куда. Гладкое как бумага, упругое как резина и никакие диеты ей не нужны. Жрет все подряд. Куда в нее только влазит? Вдобавок такую стерву еще поискать». Ему вспомнилась ее привычка часами разгуливать по его дому голой, таская телефонный аппарат, трепаться по нему, не обращая внимания на домработницу, не стыдясь охранника, а может даже нарочно, чтобы подразнить его, да к тому же еще умудряться ему делать замечания. «Нет, другой такой уникальной стервы не сыщешь», – думал Артем, восторженно, с лихорадочным блеском в глазах, глядя на нагую девушку, которая, стоя перед зеркалом, лениво поправляла волосы, словно нарочно дразнила любовника, оттягивала желанные минуты блаженства, испытывала его терпение.

– Когда я увидел тебя впервые, в этом вонючем борделе, – сказал он, исходя приятной истомой, – ты была в черном котелке, сапогах и с хлыстом. Ты работала стриптиз и изображала на сцене не то амазонку, не то укротительницу…

Стоя спиной к любовнику, взглянув на его отражение в зеркале, она рассмеялась.

– Ты меня с кем-то путаешь, котик, я никогда не была стриптизершей, я танцевала в кордебалете.

– Ну да, вечно я путаю эти ваши бордельные штучки.

– Ах ты, старый путаник. – Она повернулась и с улыбкой поглядела на Артема. – На старт, внимание, марш! – С ревом и рычанием она бросилась на кровать, сорвала простынь и уселась ему на живот. Артем, глядя на нее маслянистыми глазами, стал ласково поглаживать ее колени и бедра.

– Достань фотографию своего семейства, – попросила она.

– Зачем?

– Достань, я сказала. Протяни руку. Что, трудно?

– Зачем?

– Это меня возбуждает. Обожаю, когда они на меня смотрят, будто присутствуют.

– Вот стервоза.

– Еще какая. – Она перегнулась через кровать, потянулась рукой к тумбочке, открыла ее, достала фото и поставила его на журнальный столик.

На снимке была запечатлена семейная идиллия. Артем – счастливый глава семейства в окружении жены, дочери, сына, невестки и маленькой внучки, которую он держал на руках.

– Вот так, пусть подглядывают, – хихикнув, сказала девушка.

– Дрянь.

Девушка уселась в позу наездницы и, запрокинув назад голову, стала энергично двигать корпусом, пытаясь словить на Артеме кайф. Далеко не юный партнер подмахивал ей как мог, экономно соизмеряя свои движения (в его возрасте это было не лишним), и неустанно гладил живот и бедра девушки.

– Твой живот – это просто дьявольское искушение, – сказал он в порыве сладострастия.

Она пронзительно захохотала.

– Ты выражаешься как священник.

– Тьфу ты черт, будь я поэтом, сказал бы лучше…

– Ну, все, пора завязывать. Ты устал.

– Это с чего, вдруг?

– Когда ты устаешь, всегда становишься поэтом.

– Ничего подобного. Я не устал.

– Ах, ты, мой старый павиан. – Она потянулась вперед и поцеловала его в губы, затем приняла прежнюю позу и поглядела на фото. – Сын у тебя ничего, хорошенький. А твоя жена такая сердитая, важная вся из себя, прямо – гусыня.

– Не твое собачье дело.

– Как это ни мое! Она меня при всех твоих подчиненных обозвала затасканной шалавой.

– А ты и есть шалава.

Она приостановила свои движения, повелительно и строго поглядела на Артема.

– А ну скажи, что твоя жена в постели мизинца моего не стоит. М-м?

– Сейчас получишь пощечину. Говорю на полном серьезе.

– Ну, ударь меня, ударь. – Она подставила ему щеку. – … А-а, не можешь.

– Ты дождешься, Кэт, я тебя когда-нибудь братве отдам на поругание.

– Ха-ха, напугал. Да я, быть может, тебе потом за это спасибо скажу.

– Вот оторва!

– Спокойно, котик, не напрягайся так. Соблюдай ритм. – Она ласково погладила его по волосатой, начинающей седеть груди. – Ты мне запустил воду в бассейн?

– Запустил.

– Она теплая?

– Горничная должна подогреть.

– Терпеть не могу твою горничную. Уволь ее. Она меня ненавидит.

– Тебя все ненавидят кроме меня. Пора бы уже это уяснить.

– А вот тут ты ошибаешься, котик.

Артем простонал, откинул голову на подушку и расслабленно закрыл глаза.

– Ну, все, слазь, – кряхтя, сказал он в изнеможении.

Девушка поморщилась, с досадой посмотрела на него, потом лениво, нехотя слезла с кровати, уселась в кресло и закурила сигарету.

Открыв глаза, он наблюдал, как она с кислым видом курит, выпуская изо рта клубы дыма, небрежно стряхивая пепел мимо вазы. «Зараза, осталась недовольной», – подумал он.

– Я скоро уезжаю, – проговорил Артем.

– Надолго?

– Недели на две.

– Далеко?

– В Израиль.

– Ого. Меня с собой не возьмешь на землю обетованную?

– Хватит, один раз брал. У тебя еще тот загар не смылся.

– Я тебе буду помеха?

– Не то чтобы… Просто, я еду с делегацией.

– Сколько ты стран объездил, Артем?

– Пятнадцать или около того.

– Много.

– Для кого как.

– Когда умрешь, на том свете будешь клуб кинопутешествий вести. Соседей по кладбищу просвещать. Они бедные, должно быть, при жизни столько не объездили.

Он привскочил с подушки, прищурено и строго посмотрел ей в глаза.

– Шутка, – сказала она. – Извини, я пошутила. Я же дура.

– Я знаю. – Он снова положил голову на полушку.

– И на кого ты оставляешь фирму в свое отсутствие?

– Во всяком случае, не на тебя.

– Что ж, тебе видней. – Она усмехнулась. – А знаешь, что этот придурок, с первого этажа, начал за мной ухлестывать? Гляди, отобьет у тебя… – Она хихикнула, лукаво поглядев на Артема.

– Дело молодое.

– Однако ж, ты меня поражаешь.

– Не могу же я тебя привязать к себе навечно.

Ей захотелось швырнуть в него хрустальной вазой. Обуздывая свой гневный порыв, она смяла о край вазы тлеющую сигарету и потянулась рукой к следующей. – Не накурилась, – сказала она.

«Момент подходящий, – думал Артем. – Ну же, решайся», – подстегивал он себя.

– Ты что, сплавляешь меня? – Она с вызовом и плохо затаенной обидой смотрела ему в глаза.

– Не будь глупой, Кэт. Пойми… у нас с тобой нет будущего. Мы обречены, – с раздражением, прикрывая им свое волнение, произнес он.

Она рассеянно и подавленно смотрела на кончик своей дымящейся сигареты, в черной траурной рамке двойного угольного фильтра, на сизый вьющийся дымок и чувствовала, как оцепенение холодными волнами пробегает по ее телу, студит кровь. Кэт понимала, что рано или поздно им с Артемом придется причалить к разным берегам, и мысленно была готова к подобной развязке. «Но почему здесь, сейчас, в спальне?» – недоумевала она. Ее воображению уже давно рисовалась мрачная и романтическая картина, что этот разрыв должен был произойти где-нибудь в пустом безлюдном сквере с непременными сопутствующими символами для подобных закатов: огневой лавиной осенней листвы, осунувшимися деревьями, жалобным завыванием ветерка или накрапывающим моросящим дождиком. «Почему в спальне? Как глупо…» – гадала она, не в состоянии сосредоточиться на чем-то другом, более уместном, словно соблюдение приличий предшествующих прощанию было для нее важнее, значимей самого прощания. К ее теперешнему опустошению добавлялся стыд за ту сцену, которую она разыграла с семейным фото, и еще за то, что выслушала все это, находясь нагишом. Отняв взгляд от догорающей сигареты, она с усилием воли подняла на Артема затуманенные глаза.

– Мы расстаемся, Артем? – еле слышно спросила она.

Он ласково, с нежностью и грустью посмотрел на нее и закрыл глаза. Кэт поднесла к губам сигарету, затянулась, придерживая ее трепещущимися пальцами.

– Можно попробовать взять отсрочку, продлить, – с волнением проговорил он, заморгал глазами, отвел их, словно устрашился своего предыдущего молчаливого приговора, заглянул в бездну грядущего, от которого повеяло холодным мраком унылой обыденности и пустоты. Артем нервно поежился и снова посмотрел ей в глаза: тоскливо и вопросительно, с ожиданием и намеком как заговорщик на сообщника, и, не выдержав ее пристальный затуманенный взор, отвел глаза, проклиная себя за свою нерешительность, половинчатость, склонность к компромиссу, за нежелание ее терять.

– Действительно, почему бы и нет, – она вымученно, но ласково улыбнулась ему, словно хотела его подбодрить. – Пойду, искупнусь. – Кэт резко встала и пошла к дверям.

Купаться ей расхотелось. Плавать в бассейне в эти минуты ей казалось чем-то противоестественным и ненормальным. Она отправилась в душ. Теплые струи воды приятно ласкали ее тело, согревая его. Она включила воду сильнее, повернув оба барашка на полную мощь, чтобы напор воды заглушил ее резкие судорожные всхлипы, перебил нервную дрожь тела. От сильного напора воды рыдания ее только усилились. Ей казалось, что хлещущие струи хотят ее высечь. Она стояла поникшая, и ревела навзрыд.

Год назад Артем вытащил ее из дортмундского борделя, куда она попала в двадцатилетнем возрасте, отправляясь в Германию на заработки и в поисках красивой жизни, а, в общем, по глупости и с отчаяния. Поначалу она неплохо устроилась в чужой стране и участвовала в подтанцовках у одной эстрадной примы, но, не поладив с ней, вскоре потеряла работу. С этого начались ее скитания, поденщина, работа в прачечной, официанткой в пиццерии и заработки на обратный билет. Но битой возвращаться ни хотелось. Однажды ей подфартило. Она получила место в ночном клубе. Был сольный номер в варьете и квартира за тысячу марок. Вскоре объявились эти парни-соотечественники, безжалостно обложили ее данью и вдобавок отняли документы. Комната за двести марок. Она делила свою убогую комнатку с одной латышкой, такой же неудачницей, как и она сама. По вечерам к латышке приходил добропорядочный седеющий бюргер. Он угощал их пивом и ветчиной. Прибалтка ждала от него предложения руки и сердца, а основательный немец не торопился, взвешивал. Вскоре латышки не стало. Ее застрелили возле ночного клуба во время бандитской разборки. Застрелили по-глупому, случайно. Пуля срикошетила от бетонной стены и угодила ей под лопатку. Кэт снова осталась одна. Поначалу ее еще навещал бюргер. Они пили пиво с ветчиной и грустили по латышке. Были минуты, когда Кэт хотелось отдаться этому порядочному немцу из жалости к нему и к самой себе. Но немец, ни на что не намекал, а сама она не осмелилась предложить ему это. Вскоре и он исчез с ее горизонта. Вновь было обивание порогов в посольстве и поиски новой работы, тем более, что в ночном клубе ей урезали ставку, перевели в кордебалет, да и там угрожали подыскать замену. Отчаявшись, она уже готова была пойти на панель, когда ей повстречался Артем. Она ему показалась похожей на красивого, затравленного измученного зверька. Он вернул ее в страну, где она не была больше года и в которой еще долго, потом не могла почувствовать себя своей, обставил ее жизнь удобствами, обращался с ней как с королевой. Она в полной мере познала его щедрость и доброту и, как ей казалось – его любовь. Однажды, рассказывая ему о своем дортмундском периоде, она заметила, что он становится с ней удивительно нежным и чутким. На другой день после этого он осыпал ее подарками. Умом и сердцем она понимала, что обязана этими подарками жалости, которая словно подлая затаившаяся змея ужалила Артема в самое сердце. Что, что, но жалость к себе Кэт не могла переносить. Она закатила Артему жуткий скандал, устроила истерику. Он безропотно стерпел и простил. Кэт отнюдь не понаслышке знала о его доброте, но ей и в голову не приходило, что этот влиятельный человек, перед которым многие трепетали, был очень раним и впечатлителен как ребенок. Артем, имевший в жизни немало женщин, познавший любовь за деньги и бесплатно, бескорыстно, в сущности, не знал любви. Вернее знал, но лишь одну ее разновидность: любовь-жалость. Он чувствовал жалость к своей несчастной жене, которой изменял с Кэт, и мучился от этого, к своей дочери, страдающей физическими недугами, к своей внучке, росшей в лицемерии и лжи, благодаря деду. Лишь одна строптивая Кэт не вызывала у него этого щемящего чувства, тем она и притягивала его, как и многим другим тоже.

Она стояла под душем. Дрожь унялась. Теплые струи воды распарили ее тело, оно размякло, так что она его почти не чувствовала, словно оно стало невесомым. Она выпрямила спину и подняла к смесителю голову, подставив лицо под хлещущую воду. Жизнь научила ее быть сильной, и эта сила возвращалась к ней. Она понимала, что период жизни с Артемом не мог длиться вечно, и как могла, старалась продлить это благоденствие. Артем был ей ниспослан как некий чудесный дар судьбы, как награда за все ее перенесенные лишения и муки. Любила ли она его, она и сама этого не знала. Но она не встречала на земле еще человека более надежного, доброго, отзывчивого, который бы так заботился о ней. Год жизни с Артемом казался ей раем, сказкой, чудесным сном, от которого не хотелось пробуждаться. Тучи сгустились месяц назад, когда его жена ворвалась в офис и осыпала Кэт оскорблениями при всех сотрудниках. Кэт помнила, как она потом, закрывшись в уборной, умывалась слезами. После этого Артем был только с ней и не появлялся дома недели две. Она помнила и то, как потом его жена умоляла Кэт оставить Артема, просила не разрушать семью. Кэт наслаждалась мщением. Она не умела прощать. «Нет, я боролась за него до конца, как могла, – думала она, – мне не в чем себя упрекнуть. Я имела право быть с ним, и имела право жить такой жизнью. Я выстрадала это право. Не моя вина, что все так оборвалось». Внезапно она почувствовала себя не только сильной, но и счастливой. Счастливой оттого, что у нее был этот год.

3

Игорь Чагин имел упрямое волевое лицо, открытый лоб, колючий взгляд прищуренных недоверчивых глаз, кривой, очевидно, свернутый в неоднократных драках нос, багровый шрам на щеке. Словом, его внешний облик мало вязался с должностью исполнительного директора солидной региональной компании «Урал-Алко». Все эти зловещие отметины на лице Игорь приобрел в лихой юности. Рос он в благополучной семье, но отнюдь не в благополучном, хулиганском, барачного типа, районе города, где любимыми забавами его сверстников были карты, вино, мордобой, а наиболее уважаемыми людьми – уголовники, отмотавшие ни один срок. В тринадцать лет Игорь верховодил шайкой местной, несовершеннолетней шпаны. По вечерам они «задирали» прохожих, чистили карманы пьяных, шмонали и избивали сверстников из «благополучных» высоток-домов соседского микрорайона. «Благополучные» обзывали их отбросами. «Барачные» мстили им за это. Отдельные из них, особо ущемленные социальным неравенством и своей второсортностью, отличались изощренной жестокостью. Они не знали пощады, не ведали сострадания, творили беспредел. Так одного парня они забили до смерти на школьном пустыре. Игорь тогда прошел по делу как свидетель, словом, отмазавшись. В шестнадцать лет он схлопотал свой первый срок за изнасилование. Девица была старше его на четыре года, оказалась на поверку опытной, ушлой, в общем, знала дела. В поисках интимного уголка Игорь привел ее в новый, еще почти не заселенный дом и зажал у мусоропровода, полагая, что это самое подходящее укромное местечко. Он прислонил даму к мусоропроводу, стал настойчиво ее целовать и стаскивать с нее одежду. Леди оскорбилась таким дискомфортом, нервно захохотала и с язвительной иронией заявила ему: «Может мне засунуть голову в люк, а все остальное оставить тебе?» Игорек не понял шутки и морали, разозлился, надавал ей пощечин, запихал ее голову в отверстие мусоропровода и силком овладел ею. Девица вопила от неудобств, задыхалась нечистотами, а пылкий юноша, насилуя ее, ловил кайф. Утром она подала на него заявление в милицию. Через месяц подследственному впаяли шесть лет. Просто за изнасилование. Ему еще не инкриминировали излишества, извращения и отклонения. Так со сто семнадцатой «печальной» статьей он отправился на малолетку.

Когда в бане на помывке ему кинули к ногам кусок серого мыла и вафельное полотенце – Игорь лишь презрительно отшвырнул их ногой. Он был наслышан о подобных подвохах и вел себя осмотрительно. Но сто семнадцатая – есть сто семнадцатая, и когда он «заезжал» в камеру, то больше всего опасался, что бугор отряда поставит ему «минус» и что его тут же начнут бить все разом, сообща. К счастью, юный бугор отряда придерживался других принципов, более гуманных.

– Стой здесь, – рявкнул бугор, приказывая ему остановиться возле дальняка, то есть параши.

Игорь повиновался и затравленным взглядом оглядел барак. Десятка два наглых, ухмыляющихся лиц, лежа на шконках, пялились на него.

– Здравствуй, Маша, – сказал один из заключенных.

– Я не Маша, – возразил Игорь.

– Нет, ты Маша, – ласково произнес зек. – Машенька, Машутка.

Послышался дружный, оголтелый смех. Что больше всего поразило Игоря, так это то, что смех звучал хрипло, надсажено и походил на коллективный кашель. Бугор отряда сделал знак одному из своих шестерок проверить «Машу» на предмет подлинности, уж не выдает ли себя «Маша» за кого другого, не втирает ли уркам очки?

Нахальный малый азиатского типа, с узкими как щели глазами, развязной приблатненной походкой приблизился к Игорю, обошел его вокруг и встал за его спиной.

– Слышь, бугор, а зад у него ничего, клевый, – весело заявил он.

– А ты сними с него штаны, проверим, – посоветовал бугор.

Едва азиат дотронулся рукой до штанов Игоря, как новичок молниеносно ударил его локтем по носу, развернувшись, нанес второй удар и поверг его на пол, неподалеку от отхожего места.

Азиат стонал. Со шконок раздались крики. Кое-кто и вовсе повскакивал с них. Дескать, что за «непонятка» возникла, что это сто семнадцатая буреет? Бугор отряда рассудил иначе. Жестом римского императора он указал пальцем на одного из своих гладиаторов. Невысокого роста приземистый крепыш, слез со шконки, твердой нормальной походкой подошел к новичку и остановился от него шагах в трех.

– Какой цвет любишь? – спросил крепенький малец. – Красный, черный, а может голубенький?

– Черный, – без колебаний ответил Игорь.

– Ну, тогда держись. – Он набросился на него резко и очень эффектно. Эффект состоял в том, что дрался крепыш не стандартно. Он прятал голову вниз, не глядя на противника, наносил удары снизу вверх, один за другим. Игорь не мог приноровиться к такой тактике, отыскать противодействие и был зажат к стене. Закрывая лицо, голову и область сплетения руками он позволял бойцу молотить себя по животу, по почкам, не в силах ответить. От воплей и улюлюканья зрителей у Игоря звенело в ушах. Боли он почти не чувствовал, как это порой бывает в драках, но ему казалось, что его вот-вот размажут по стенке. «Только бы не упасть возле параши», – внушал он себе. Когда его противник слегка выдохся, Игорь, собрав силы, вырвался и метнулся на простор от стены. В бараке послышался восторженный гул. Все хотели увидеть продолжение. Бойцы стояли друг против друга, выжидали и, тяжело дыша, глядели глаза в глаза. Когда приземистый крепыш как страус согнул голову и взметнул не глядя кулаки – Игорь только этого и ждал. Он отскочил, обошел его сбоку и нанес удар в затылок «незрячему», второй в ухо, третий в голову, четвертый, добивая падающего врага, в челюсть. Он настолько вошел в раж, что схватил крепыша за ворот его робы и хотел «насадить» его лицом на свое колено.

– Сто-я-я-ть! – заорал бугор отряда.

На шконках притихли. Игорь, тяжело дыша и качаясь, как пьяный, отошел в сторону. Противник корчился от боли на полу. Бугор отряда подозвал к себе дерзкого новичка, встал со шконки и пожал ему руку. Прописка прошла великолепно.

Колония, эта маленькая жестокая страна, в которую попал Игорь, мало чем отличалась от той другой, из которой он прибыл, разве что более суровыми ограничениями, скученностью и теснотой огороженных колючим забором пространств. Законы были одни и те же. По крайней мере, для него. Он «зажил», постепенно «поднимался», зарабатывал авторитет, чифирил, играл в карты и почти не работал. За него это делали другие. После суровой беспредельной малолетки он досиживал свой срок на «взрослой» зоне, где как он полагал, должны были сохраняться старые добрые джентльменские воровские понятия. Но он попал на красную, то есть «сучью» зону. В колонии заправлял «актив», а смотрящий зоны и его замы почти не вылазили из штрафного изолятора. В зоне Игорь прослыл как активный «отрицалово» и за отказ от работ стал частым гостем «шизо», но выстоял, не сломался. Было за шесть лет его отсидки ранение в живот заточенным напильником, бесконечная череда драк, три месяца карцера общей сложностью, рондолевые фиксы, вставленные вместо собственных выбитых и попорченных на тюремном климате и пище зубов. С таким наследием и скудным багажом воспоминаний Игорь откинулся с зоны. Он уносил с собой тысячу рублей в кармане, справку об освобождении и смутную, неясную тоску в груди по женщине и первой любви, которых он был лишен все эти годы. Вдохнув широкой грудью пьянящий воздух «перестроечной» свободы, он окунулся по уши в пленительное море «горбачевской» эпохи и, не найдя путеводный маяк и заветный островок, едва не пошел ко дну. Его опять потянуло в дом родной на казенные нары и гарантированный харч. К счастью, дружки познаются в беде. Его бывшие кенты сколотили небольшое сообщество и промышляли «ломкой» чеков возле «березки», затем расширили сферу своей деятельности и занялись рэкетом на колхозном рынке. Игорь влился в их ряды и, найдя занятие по душе, ожил, прибарахлился, пообтесался в новой среде, поменял рондолевые фиксы на изумительный имплантант. Вскоре он стал бригадиром рэкетиров, приобрел репутацию крутого «ломщика» и «кидалы», оделся в смокинг и уселся в БМВ. Но вот беда, их «синюю» группировку с рынка стали вытеснять молодые бригады натренированных спортсменов-качков. Да и сам рынок в условиях массового обнищания населения девяностого года становился все менее рентабельным, дань мизерной, а умные дельцы, на зависть Игорю, с успехом стали продавать за рубеж цветные и редкоземельные металлы, «выламывались» из криминального подполья в мир большого бизнеса. Вчерашний уголовник Чагин ничего такого делать не умел. Один его весьма влиятельный знакомый, знавший Игорька еще по «малолетке», наблюдая за его скромными успехами, однажды, поморщившись, заявил ему: «Пора тебе, братец, серьезными делами заняться. Хватит тебе бегать в коротких штанишках. Ты уже вырос». Так Игорь стал его компаньоном по закупке тюльпанов из Голландии и французских шампиньонов. Дела шли в гору. Бизнес процветал. Встав прочно на ноги, окрепнув, как следует, компаньоны занялись другим делом, самым прибыльным на Руси – торговлей водки. Сеть магазинов, которую они учредили, была реализатором продукции местного ликёрного завода, а под этой эгидой и левой продукции подпольных цехов по государственным сертификатам. Сертификаты – это была забота покровителя и компаньона Игоря. Сам же Игорек числился управляющим, решая хозяйственные, транспортные вопросы. Весьма хлопотливые. Их офис занимал первый этаж двухэтажного старинного особняка на тихой улочке «Полярников». В апартаментах второго этажа хозяйничала торговая компания «Кассандра», в которой заправлял Артем Штайнер, немец по рождению, юрист по образованию, делец по натуре. Двум директорам, исполнительному и генеральному, не удалось сойтись на короткую ногу. Образованный и интеллигентный сосед сверху пренебрегал общением с бывшим уголовником, у которого на лбу словно отпечаталось: семь классов. «Немчура», – злился на него в недавнем прошлом уголовный элемент, посылая, вслед косые, недоброжелательные взгляды. После рэкетирства и разъездов по Амстердамам, бесконечных командировок, офисная, сидячая и респектабельная работа казалась Игорьку утомительной, нудной и малопривлекательной. Он чувствовал себя как корсар с мятежного фрегата, списанный на берег в тихую гавань. Его обставленный телефонами стол и финской мягкой мебелью кабинет с просторными зарешеченными окнами, выходящими на север, напоминал ему тюремный карцер былых лет, хоть и более комфортный. Чтобы избавиться от этой навязчивой, мрачной ассоциации, он потребовал у строителей переделать его кабинет на западный манер с прозрачными стеклянными стенками. «Пусть меня все видят, зато и я буду видеть хоть что-то», – рассуждал он. Его новый прозрачный, светлый кабинет граничил одной стенкой с коридором, по которому ходили сотрудники, сквозь другую стену была видна лестница на второй этаж, за перегородкой третьей стены сидела его личная секретарша, дама предпенсионного возраста, опытная, всезнающая, которую ему навязал один из учредителей. «Эту старую каргу нарочно мне посадили, чтобы за мной присматривала», – смекнул Игорь. Поразмыслив, он развернул стол и уселся спиной к своей мудрой секретарше. Там смотреть было не на что. Зато теперь прекрасно просматривалась лестница на второй этаж. У двух сотрудниц со второго этажа были обалденные ноги. Когда они в коротких юбках порхали по ступенькам взад-вперед, Игорь задумывался о преимуществах прозрачного стеклянного кабинета. «Этот Штайнер умеет подбирать кадры, – позавидовал Игорь. – Надо отдать ему должное. Неплохо бы и мне принять молоденькую секретаршу. А то от этой старой клячи толку никакого. Одни огорчения».

Вскоре он узнал, что одну длинноногую с верхнего этажа зовут Гуля. Она была бухгалтером фирмы Штайнера. Другую, более приближенную к Штайнеру – Катя. Все звали ее Кэт. Своим недремлющим оком управляющий водочными магазинами замечал и подмечал, что эта Катя, то бишь Кэт, всякий раз в обед уезжала вместе с шефом и возвращалась с ним часа через два. Игорь не без причины заподозрил их в половых связях. «Этот Штайнер мужик не промах, – с завистью думал он. – А она? Что она нашла в этом старом козле?» Будучи по жизни низкорослым, Игорь обожал женщин выше его ростом. И Кэт и Гуля были именно такими. Но Кэт его волновала несравненно больше.

Может потому, что она подолгу отлучалась со своим боссом, а проходя мимо, даже не удосуживалась поглядеть на Игоря сквозь прозрачную стенку. Ее высокомерие и невнимание поражало и злило Игоря. Он находил в этом какой-то смутный, скрытый вызов для себя. За высокий рост он прозвал ее стрелой, за темные волосы – черной кошкой. По весне отлучки «черной кошки» и ее похотливого самца стали длиться по два-три часа, а то и дольше. После совместных обедов «стрела» возвращалась утомленная, вялая, апатичная.

«Этот шницель совсем ее затрахал», – исходил злобой Игорь, провожая взглядом ее тугие ляжки, сверкающие из-под короткой юбки, длинные ноги, облаченные в черный кружевной капрон, лениво ступающие по ступенькам лестницы. «Оттраханная сука! Сексапильный кусок мяса! Вот ты кто!» – в бешенстве неистовствовал управляющий и задергивал шторы своего кабинета. После этого он не казал носа оттуда до самого вечера. Где-то к исходу марта, когда на голых ветках деревьев побежали первые побеги, мысли о Кэт стали занимать его все больше, все мучительнее и почти ежеминутно. Он уже не знал, ревнует ли он ее к старому хрычу, ненавидит или тут что-то другое. Когда она в начале апреля три дня не показывалась на работе – он весь изнервничался. Но стоило ей появиться, как при виде ее у него началась какая-то ломка. В его отношении к Кэт преобладало три настроения: обожание по утрам, когда она приходила свеженькая, выспавшаяся, приветливая; ненависть перед обедом; отвращение после него. И все-таки обожание преобладало. Он поклялся себе завоевать ее и отбить у старпера.

В мае, когда Штайнер отбыл в командировку, Игорю представился подходящий шанс. Улучив момент, он остановил «стрелу» в коридоре и завел беседу о том о сем, перевел разговор на ее внешний вид, наговорил ей кучу любезностей, несколько бессвязно, с учетом своего скудного интеллекта, высказал девушке свое расположение. Смутившаяся «стрела» слушала его витиеватые речи внимательно, отвечала немногословно, мило кивала головой, улыбалась. Начало было положено. На другой день он развлек ее парочкой анекдотов. Девушка восхитительно смеялась. На третий день он намеревался ее проводить, а перед этим, подготавливая почву, сморозил сальный комплимент и выдал более чем прозрачный намек. Возмущенная его выходкой «стрела» грубо «отбрила» Игоря. Он ушел в свой застекленный кабинет не солоно хлебавши. Впервые в жизни он столкнулся с жестким отказом со стороны женщины, и его это как задело, так и взволновало. «Ничего, эта тигрица все равно будет моей», – тешил он себя. Она стала для него еще желанней. «Мы возьмем эту твердыню шаг за шагом, измором».

Он продолжал терпеливо ждать, мучительно отслеживая ее возобновившиеся отношения с шефом. Отлучки или, как их Игорь называл, «случки» шли полным ходом, мало того, злопамятная «стрела», проходя мимо стеклянного кабинета, норовила поплотнее прижаться к Артему или взять его под руку. «Сука!» – сплевывал от злости Игорь. Она волновала его все больше и сильнее, и это становилось невыносимо. Чтобы хоть как-то досадить бесчувственной и жестокой «стреле», привлечь к себе ее внимание, Игорь решил заняться ее подругой Гулей. Бухгалтерша Гуля, черноглазая крашеная блондинка, обладавшая параметрами манекенщицы, казалась ему сговорчивой, уступчивой, а главное, была свободной. Совсем недавно у нее закончился непродолжительный роман с главным инженером фирмы. Это Игорь знал достоверно. Он приударил за Гулей. Гуля равнодушно принимала его незатейливые ухаживания, позволяла подвозить себя после работы на машине, но дальше этого дело не шло. Причина была проста – он ей не нравился. «Это стрела, наверняка, настропалила ее против меня», – заподозрил Игорь, терзаясь сомнениями и догадками. Все свершилось в пятницу и как-то само собой. Он пригласил Гулю в бар. Они сидели в глубине уютного розового зала, тускло освещенного светом настенных бра. На их столике покоились высокие граненые бокалы с отсвечивающим янтарным цветом коктейлем. В баре звучал какой-то плетущийся, убаюкивающий блюз. Гуля, благоухая французскими духами, томно и загадочно курила. Игорь предавался сладчайшим впечатлениям и мысленно кроил планы на ночь. Едва начавший устанавливаться плотный и доверительный контакт, эту идиллию нарушил один косо брошенный посторонний взгляд посетителя. Какой-то парень, проходя мимо их столика, бесцеремонно и вопросительно взглянул на Гулю и скверно улыбнулся уголками губ. Гуля смутилась. Она определенно знала его раньше. Пару минут Игорь наблюдал, как его дама пила кофе, упорно не поднимая глаз от стола. «Похоже, этот тип стоит за моей спиной и пялится на нее», – заподозрил Игорь.

– Ты его знаешь? – спросил Игорь.

– Кого? – рассеянно произнесла Гуля и с фальшивым недоумением заморгала глазами.

Игорь без колебаний поднялся и направился к стойке бара, где, как он и предполагал, отирался тот тип. Он подошел к нему, застав его со стаканом вина в руке.

– Как понимать этот взгляд? – поинтересовался ревнивец.

– Какой взгляд? – С убийственным хладнокровием спросил незнакомец. Он был молод, и выше Игоря ростом на пол головы.

– Этот?…

– А-а, – небрежно протянул незнакомец, словно что-то припоминая. – А в чем дело?

– Это моя женщина, – заявил Игорь.

– Да? Поздравляю. Тебе повезло. – Он усмехнулся, бесцеремонно поглядел на Гулю, перевел взгляд на Игоря, опять усмехнулся, поболтал в стакане жидкость, словно намеревался выплеснуть ее Игорю в лицо.

У Игоря от волнения задергался глаз, начался нервный тик. Старая зоновская привычка.

– Еще один такой взгляд и я тебе хачапури сделаю, – пригрозил Игорь, спутав значение слов: хачапури и харакири.

Незнакомец поглядел на него с возмутительным спокойствием.

– Слышь, хомячок, отвали. Пока я сам тебе что-нибудь не сделал.

Расчетливый в переделках бывший зек выждал ровно столько, пока ничего не заподозривший незнакомец не поднес стакан к губам. В это мгновение молниеносно и коварно сработал правый кулак Игоря. Стакан отлетел в сторону, голова незнакомца качнулась. Второй незамедлительный удар, еще более сокрушительный, Игорь нанес под вскрики посетителей и визг барменши. Третий прозвучал глухо. Четвертый был излишним. Незнакомец распластался над стойкой. Переполошенная Гуля подбежала к Игорю и с охами и ахами потащила его прочь из бара. По пути он сунул десятку швейцару за ущерб заведению: один разбитый стакан.

В ту ночь Гуля заночевала у Игоря. В моменты крайнего возбуждения и наивысшего наслаждения она путала башкирские слова с русскими. Игорь находил это восхитительным.

Последующие несколько вечеров и ночей Игорь проводил в приятнейшем обществе Гули. Благодаря ее выдумкам и ненасытности в постели, а так же чудному лексикону он стал забывать о Кэт. Как обычно в полдень, когда «стрела» со своим шефом по традиции отбывала на совместный обед, Игорь лишь равнодушно усмехался, поглядывая сквозь стекло своего кабинета на несуразную похотливую парочку. Его острота чувств к Кэт притупилась. А жажду обладания «стрелой» он утолил в объятиях другой. Как позже выяснилось, ненадолго. Однажды под вечер Кэт заглянула к нему в кабинет и попросила степлер. «Наш куда-то задевался», – объяснила она. Игорь радушно предложил ей присесть и попить с ним кофейку. Она согласилась, уселась в кресло, и они мило поболтали минут пятнадцать. Кэт выразила сожаление по поводу их тогдашнего инцидента и своей несдержанности во время последнего разговора. Игорь смущенно разводил руками, предлагая ей об этом забыть. После ее визита он почувствовал себя несколько странно, взбудоражено и какое-то время мечтательно смотрел на лестницу, по которой удалилась девушка. Затем он резко встал и закрыл фрамугу окна. Он сделал это для того, чтобы как можно дольше сохранить в кабинете, «законсервировать» запах ее духов, пахнущих ванилью, амброй и лимоном. Эта смесь ароматов кружила ему голову, приводила в смятения его чувства.

Ночью, лежа в постели с мягкой, доступной и податливой Гулей, он грезил о вновь ставшей желанной «стреле», мысленно представляя ее тело, дав вольный и широкий простор фантазии, он видел ее стройные сильные ноги, умопомрачительный живот розового цвета (так ему казалось пикантней), ангельский пупок, карие бутончики сосков, упругие удлиненные груди, обсосанные седым Артемом, ногти тигрицы, впивающие в спину старика, ее возгласы: «ох, а-ах, Артем…», и Игорь начинал стонать от злости и скрежетать зубами. Наивная и доверчивая Гуля принимала эти излияния и стоны на свой счет и еще шибче прижимала любовника к своему пухлому плечику.

День ото дня, с отчаяния Игорь запил. Как обычно, после работы он подвозил Гулю домой, ставил машину на стоянке и отправлялся в какой-нибудь бар. Нализавшись до чертиков, растворив тоску в водке, бодренький и веселый он шел на ночлег к Гуле. Несчастная бухгалтерша не могла взять в толк, что с ним происходит. Она то жалела, то бранила алкоголика. После его очередного пьяного захода и бесцеремонного ночного вторжения Гуля не выдержала и заявила, что с пьяным спать не будет. «Я не пил», – нагло возразил Игорь. Возмутившаяся его откровенной ложью, путая в минуты волнения значения и смысл слов, Гуля завопила: «Ню-фай, ню-фай!» (вместо: дыхни, дыхни!). Игоря покоробило ее произношение, озлило вольное коверканье слов, да и сам тон задел. Эта тарабарщина, сорвавшаяся с уст Гули, неприятно резала слух, напрягала и без того взвинченные нервы Игоря. «Ну, на, нюф-фай». – Он дал ей ладошкой по носу и разозленный пошел прочь.

У Кэт к тому времени оборвался годичный роман с Артемом и, чтобы не мучить друг друга, она намеревалась уйти из фирмы. Артем уговорил ее остаться и попросил не горячиться. Кэт согласилась, но стала подыскивать себе другое место работы. Управляющий сетью вино-водочных магазинов, подметив охлаждения в отношениях «стрелы» и босса, не преминул воспользоваться этим и незамедлительно приударил за Кэт. Не то чтобы Кэт с полнейшим безразличием относилась к молодому управляющему с отважной внешностью и грубыми манерами; он ее чем-то даже притягивал, был любопытен, но еще больше отпугивал, и все-таки интриговал. Особенно после его романа с Гулей. Знаки внимания, которые он теперь стал оказывать Кэт, не стесняясь Гули и Штайнера – бесили ее, вгоняли в краску. Сломленная его настойчивостью и упрямством, она, наконец, стала принимать его ухаживания, но при этом просила не афишировать отношений. «Ситуация деликатная для четырех человек и поэтому действовать надо осторожно, умело», – поучала она ухажера. Кэт не позволяла ему провожать себя после работы, наотрез отказывалась садиться в его машину на глазах сотрудников и не сразу согласилась пойти с ним в кафе. В шумном прокуренном ночном клубе с романтичным и интригующим названием «От заката до рассвета», с грохочущей музыкой, зеркальной сценой, огнями-мигалками всевозможных расцветок и стриптиз-шоу Игорь немало пил и стал усиленно спаивать Кэт. Дело было на мази, шло к глубокой ночи и ему казалось, что с выпивкой так оно будет вернее. Они дегустировали коктейли, травили анекдоты, смеялись и почти не глядели на сцену. Захмелев, Игорь стал откровенным и неосторожно коснулся интимных тем. Он посмеялся над Штайнером и заметил, что раз в их особняке произошла такая рокировка, такой размен, то Штайнеру следовало бы заняться Гулей. Кэт чуть не выплеснула ему в лицо «шартрез». Она не намеревалась обсуждать Артема, обиделась, хотела встать и уйти. Чтобы загладить неловкость и выразить всю глубину его чувств к ней, Игорь попросил Кэт прижечь ему ладонь дымящейся сигаретой. Кэт заупрямилась. Его желание показалось ей несколько странным, если не диким. Он настаивал. Она захохотала. «Туши», – твердо сказал он, мужественно подсовывая ей свою мясистую ладонь. Кэт помедлила и воткнула в нее окурок; тот зашипел, пахнуло чем-то паленым, и вскоре все было кончено – сигарета потухла. Игорь вытерпел с мазохистским удовольствием и, улыбнувшись, поглядел на Кэт. Она вопросительно таращилась на него.

– Считай, что мы скрепили наши отношения клятвой верности, – заявил он и лизнул обожженное место.

Кэт удивленно посмотрела на экстремала.

– Эй, я ничего не скрепляла, – возмутилась гасительница окурков.

В ту ночь они просидели в клубе до самого закрытия, а под утро она запросилась домой.

Спустя неделю Кэт отправили в заманчивую командировку на Кипр, для приобретения недвижимости в Лимасоле. Не было никакой необходимости отправлять туда именно Кэт, но Артем, очевидно, хотел таким способом загладить перед ней свою вину за тот разрыв и дать ей возможность развеяться в теплых краях. Кэт с радостью согласилась. Игорь не находил себе места. Он чувствовал какой-то подвох, ревность не давала ему покоя, сводила с ума.

– Ни с кем никаких делов, ни с местными, ни с командировочными, – пригрозил он Кэт.

– Ну что ты, Игорек, какие дела? – улыбалась она.

Игорь подозрительно и сурово поглядел на нее.

– Тебе бы следовало на меня сшить пояс верности, – пошутила она.

Прошел месяц с того дня как он сводил ее в ночной клуб за вычетом десяти дней ее загранкомандировки, а Игорь не продвинулся ни на йоту в своих отношениях с Кэт, в своей ожидаемой телесной близости с девушкой. На все его попытки и ухищрения заночевать у него она отвечала отказом, ссылаясь то на недомогание, то на простуду. «Это не смешно», – жаловался Игорь. «Это не современно», – злился он. «Потерпи, Игорек, как-нибудь…» – уклончиво заверяла она. Он ждал и верил, что это событие свершится теперь уже очень скоро, в ее день рождения, расходы по которому он щедро намеревался взять на себя. «Моя победа достанется мне мягко, трепетно, без потрясений, – думал он. – А может, наоборот, с потрясением?» От этих сладостных мыслей у него волновалась кровь, пробегала нервная, но приятная дрожь по телу.

4

– Эх, надо было пригласить на пикник наших архитекторов, – сказала Кэт, задорно блеснув глазами, – а то они бедные там совсем запарились. Все в лесу, да в лесу.

– Каких еще архитекторов? – недоуменно спросила светловолосая девушка.

– Так, вспомнила… Они, наверное, там, в лесу совсем одичали.

– Кэт, не валяй дурака, – сказала светловолосая, – здесь и так трое мужчин. Тебе что, мало?

– Кэт, ты что связалась с архитекторами? – строго спросил Игорь. – Не потерплю.

– Ну что ты, Игорек, я верна тебе до гроба, – ответила Кэт, лукаво улыбнувшись ему.

– Архитекторы?! – усмехнулся рыжеволосый юноша, на вид самый молодой в компании. – Батраки, что пашут на твоего Штайнера. Батрачат!

– А ты бы Лелик заткнулся, – посоветовала Кэт.

Дверь настежь распахнулась, и в павильон вошел бородатый мужчина с печальными черными глазами. Войдя, он закрыл за собой дверь на засов.

– Ну, Марк, что творится на белом свете? – спросил Игорь. – Как поживает народ?

– Ужас. Народ, большей частью, пьян в дупель. Того и гляди, наш сарай разнесут в щепки.

– Срочно жарим плов, сжираем и сматываемся отсюда, – заявил Лелик.

Компания из шести молодых людей откупила на один день небольшой павильон-закусочную в самом центре города, неподалеку от набережной. Молодежь отпустила обслугу и поваров, решила сама хозяйничать в заведении. Поводом для пирушки послужил день рождения Кэт, который совпал с днем молодежи, шумно и празднично отмечаемым горожанами. Гул и музыка проникали в павильон сливающимся шумом. Кэт не покидало тревожное чувство, будто она с компанией находится не на пирушке в милом, уютном павильончике, а на островке среди беспокойного бушующего океана, который их вот-вот поглотит, захлестнет, сметет. Ей казалось, что место для вечеринки выбрано неудачно, и она молча злилась на Игоря, организовавшего этот кутеж. «Надо же было выбрать такую хибару, да еще в таком месте. Как на вокзале», – огорчалась она. Несмотря на торжество в ее честь, Кэт выглядела весьма легкомысленно, словно ее день рождения был для нее самым заурядным днем. На ней были узкие в обтяжку спортивные розовые шорты, сиреневая кофта с блестками и черные босоножки. Бросалась в глаза бордовая татуировка с изображением снежинки на лодыжке левой ноги.

Вместе с Кэт в павильоне находилось еще пять человек. Ее подруга Алена – девушка с густыми волосами цвета спелой пшеницы, большими серо-голубыми глазами, пухлыми губами и широкоскулым лицом. Третья молодая дама в коричневом безрукавном платье являла взору утомленное, равнодушное лицо. Ее темно-серые глаза вяло и апатично смотрели так, будто она пришла на вечеринку после мучительной бессонницы или нелегкого ночного дежурства. Тонкие губы были накрашены броской алой помадой, что придавало ее бледному, уставшему лицу дерзкое выражение.

Самым старшим в компании был Марк, одетый скромно и непритязательно, в клетчатую рубашку и потертые джинсы. Его сутулая худощавая фигура и суетливые, чуточку рассеянные движения производили впечатление какой-то мужской незащищенности и уязвимости. Открытое, умное, интеллигентное лицо обрамляла густая колючая борода. Темные выразительные глаза бегло скользили по павильону и всем присутствующим в нем. Быть может, это его профессия скульптора, все время ищущего чего-то, беспокойного художника, истерзанного сомнениями, накладывала мрачный отпечаток на его лицо. Ранние седины колючей проволокой топорщились на его усах и бороде, серебрились в густой черной шевелюре. Говорил он тихо, слегка картавя, и постоянно усмехался, словно своей циничной усмешкой старался сгладить, нивелировать, оттенить изъян произношения. Хоть он и был старше других, в его облике, манерах проглядывало что-то от неуверенного в себе человека. Его скульптуры нигде не выставлялись и не украшали ни одну достопримечательность города. Чтобы иметь пусть скромный, но зато гарантированный заработок, он стал работать в студии при архитектурном институте, ваяя скульптуры студентов-натурщиков и наглядно обучая их этому ремеслу. Также он занимался и литературной деятельностью. Марк писал эссе, прозу, стихи. На этом поприще он достиг куда большего. Одно из его произведений увидело свет, и было выпущено в суперобложке тиражом в двадцать тысяч экземпляров. Роман назывался «Убить ворона». Это было «черное» произведение, «крутой» детектив, обильно нашпигованный убийствами и преступлениями. Марк залил кровью страницы своего романа, убийства преподнес на любой вкус: случайные, загадочные, в целях самообороны, в состоянии аффекта, зверские, изуверские с отягчающими обстоятельствами… Книга имела успех, автор получил приличный гонорар, но все это мало удовлетворяло Марка. Литературу он считал лишь своей побочной деятельностью, а скульптуру основной, главной, делом его жизни. Ему хотелось прославиться не в «болтовне» литературы, которую он считал не иначе как недостатком выдержки, а в создании немых, застывших изваяний. На полученный от продажи книги гонорар он приобрел свою собственную мастерскую, а один из экземпляров с автографом и наилучшими пожеланиями автора подарил Кэт. Она прочла роман два раза. В первый раз повествование увлекло ее, так что она забыла обо всем на свете. Но, читая по второму кругу вдумчиво и беспристрастно, она призадумалась и насторожилась. Смутная догадка терзала ее мозг. «К чему столько насилия, крови? Зачем так жестоко мучить порождения собственной фантазии? – гадала она. – Быть может, это глубоко скрытое, нереализованное в жизни желание или наклонность Марка причинять людям боль, мучить их, наслаждаться этим проявилась в литературной форме и вылилась на страницах его романа? Скорее всего, так». Кэт стала опасаться Марка, считать его, несмотря на успех его книги, озлобленным неудачником, человеком с вывихнутой психикой. К тому же ее догадки подтвердила реплика Алены. Прочтя роман Марка, Алена обозвала автора «Маркиз де Сад». «Чему удивляться, если даже одна глава у него называется: «Мертвые не потеют»?!» – усмехалась и иронизировала Алена.

Если Марк, несмотря на свои литературные достижения, выглядел на этом банкете как-то скованно, неуверенно, то Игорь представлял ему полную противоположность. Неуверенности в нем не замечалось ни на йоту. Скорее, его так и распирало от чрезмерной самоуверенности. В белоснежной рубашке и галстуке от «Армани», черных брюках, он выглядел весьма респектабельно. В таком прикиде он даже не ходил на работу в свой офис, а одевался так лишь тогда, когда встречался с деловыми партнерами. Впрочем, в деловых кругах «белые воротнички» его недолюбливали за бандитское прошлое и дали ему прозвище «собакоед». Как-то, изрядно подвыпив на светском фуршете, Игорь в приватной беседе неосторожно сболтнул, что на зоне ел собак. «Собаки ходили жирные, шлялись по помойкам; мы мочили их кирками, а потом жарили. Одна псина как раз вмещалась на противень. Я ел их, чтобы не заболеть туберкулезом. Собачий жир очень полезен от простуд, лучше барсучьего. Я и сейчас его принимаю по утрам», – хвалился гурман. В этот день он, как обычно, принял натощак пятьдесят грамм собачьего жира и чувствовал себя бодренько.

Третий молодой человек на вид был неказист, простодушен, улыбчив, с рыжими вьющимися волосами и лицом, сплошь усеянным веснушками. Если узкий лоб намекал на скудность ума его обладателя, то подмигивающие маленькие глазки, шустрая подвижная физиономия, и тонкая улыбка свидетельствовали о том, что парень отнюдь не наивен, не лишен хитрости и вполне смышленый малый. Лелик прошел все азы уличного предпринимательства от лоточника, наперсточника, скупщика золота и краденого до администратора престижного в городе ночного клуба.

Лелик сидел за столом и с ловкостью заядлого картежника виртуозно сдавал карты. Компания вяло попивала пивко с креветками в ожидании горячего кушанья. Лишь Кэт и Марк не принимали участия в картежной забаве. Марк возился за стойкой бара, возле электроплиты, готовил плов по-узбекски. Кэт сидела в кресле и поглядывала в окно.

– Тебе сдавать, именинница? – спросил Лелик.

Кэт отрицательно покачала головой, нехотя встала и направилась к Марку.

– Тебе помочь? – спросила она.

– Нет, Кэт, спасибо, управлюсь сам, – ответил Марк, поглощенный своим кухонным занятием.

– Тогда я порежу зелень. – Она встала возле стойки бара и принялась готовить салат.

За столом послышался смех. Лелик забавлял публику анекдотами. Одна из девиц, до сей поры угрюмая и квелая, оживилась и покатывалась со смеху.

– Эта твоя новая знакомая так заразительно смеется, – заметила Кэт.

– Да, на нее иногда находит, – улыбнулся Марк. – Лелик веселит.

– Кстати, забыла, как ее зовут. Прости…

– Ольга, ее зовут Ольга.

– У тебя, что с ней, роман?

Марк внимательно посмотрел на Кэт и чуть заметно усмехнулся.

– Да нет. Она мне позирует в студии. Ужасно утомляется. Вот я и решил ее поразвлечь, пригласил на уик-энд. Надеюсь, ты не против?

– Нет, что ты. Приятное личико у твоей натурщицы, – сказала Кэт, шинкуя зелень, не отрывая от своего занятия глаз. – Только и впрямь утомленное. Ты, наверное, ее совсем загонял в своей студии.

– Это не я, – произнес Марк и многозначительно улыбнулся, вытирая жирные руки о белый фартук, на котором уже виднелись засаленные пятна.

– А чем она еще занимается?

– Она студентка.

– И какую же науку она постигает?

– Учится в педагогическом. Будет обучать детишек начальных классов.

– Учится заочно?

– На дневном.

Кэт с сомнением посмотрела на Ольгу.

– В ее-то возрасте?

Марк искоса взглянул на Кэт.

– Это она на вид такая… уставшая. А так она еще молода. Моложе тебя, Кэт.

– Не сладко, должно быть, приходится нынешним студентам, раз они так утомляются.

Марк открыл дверцу духовки, вытащил казан с пловом, перемешал ложкой и поставил обратно.

– Да, не сладко, ей приходится много работать.

– Кем? Натурщицей?

Марк ухмыльнулся и промолчал.

– Не томи, открой секрет.

– У нее уникальная профессия, – Марк загадочно улыбнулся.

– Ты меня интригуешь, Марк.

– Она работает в одной частной фирме, по вызовам. Нечто вроде ночной медсестры. Оказывает помощь в самых неотложных случаях… тяжелобольным, особо нуждающимся, самым страждущим.

– Не поняла.

– Она проститутка.

– Вот как? – Кэт перестала кромсать зелень и внимательно поглядела на Марка.

– Профессиональная, с лицензией. Все мы зарабатываем на хлеб насущный кто как может.

– Что верно, то верно.

– Только без трепа, Кэт. Надеюсь, ты меня понимаешь?

– Разумеется, Марк. Скажи, у нее есть жених?

– Почему ты спросила?

– Я знала одного полковника…

– Полковника? Причем здесь полковник?

– Притом, что у полковника было мизерное жалованье, но он был настоящий офицер и заботился о своей семье. Так вот, этот полковник тоже подрабатывал в одной ночной фирме и развозил на своей машине девочек по вызовам. Словом, занимался извозом.

– Ну и?…

– Полковник рассказал мне одну трогательную историю.

– Поделись.

– Да делиться нечем. Просто у них в фирме была одна девочка, тоже студентка. А у этой студентки имелся жених. Этот влюбленный ловер встречал свою невесту после работы, то есть после вызовов. Он ждал ее как часовой и прекрасно знал, чем она занимается, но его это не смущало. Парень лишь сильно беспокоился, когда его подруга задерживалась на своем поприще после положенного часа. Ведь, кажется, оплата там идет почасовая. Так?

– По-моему, так.

– Так вот, стоило его подруге задержаться у какого-нибудь клиента после положенного часа, он прямо весь нервничал, места себе не находил. Но стоило ей появиться – у него гора с плеч. Он допытывался у нее: «Все в порядке? Эти скоты тебе не сделали больно?» Представляешь, какая любовь?!

– Да, нешуточная. А при чем здесь Ольга?

– Ну, я подумала, может она и есть та самая студентка. Чем черт не шутит.

– Да нет, она пока еще в здравом уме.

– И сколько же вызовов за ночь у этой здравомыслящей женщины? Пять, десять?

– Сто.

– Неужто так нарасхват?

– Сколько бы ни было. Не будь ханжой, Кэт. Работа есть работа.

– А потом она будет воспитывать детишек начальных классов. Учить их уму разуму. Вот тебе и мораль.

– Кэт, что с тобой? Ты какая-то сегодня злая, именинница.

– Кто злая, Кэт? – спросил Игорь, внезапно подойдя сзади и встревая в разговор. – Скажи, Кэт, он, что тебя оскорбляет? Я вызову его на дуэль. Мы будем драться вот этими кухонными ножами. – Игорь усмехнулся и потрогал тесак.

– Ну что ты, Игорь. Марк мне сделал комплимент. – Кэт ласково улыбнулась ему.

– Злая, говоришь. Может быть, – задумчиво произнес Игорь. – Это у нее от перемены климата. Она недавно с Кипра. – Он обнял ее за плечи.

– Вот как?! – удивился Марк. – И держала в тайне?! Впрочем, мне бы следовало догадаться. Этот загар… Деловая поездка?

– Не только, – ответила Кэт.

– Отдых?

– Отдых.

– И как прошел тур?

– Чудесно.

– Я слышал Кипр – экзотичная страна. Это так?

– Сказочная страна.

– И что же ты там делала? – спросил Марк, прихваткой доставая из электродуховки казан с дымящимся подрумяненным, аппетитно пахнущим пловом.

– Соблазняла киприотов, – весело сказала Кэт.

– Игорь, ты слышал? Я бы ее на твоем месте на пушечный выстрел не подпустил к этому самому острову.

– Ну что ты, Марк, как можно заподозрить Кэт в неразборчивых связях с какими-то островитянами. Меньше чем на американца она не согласится. Перед отъездом я ее так и наставлял. Можешь мне изменить, но только с американцем. Как-то приятней носить рога от представителя великой державы, чем от какого-то непонятного киприота. Признайся, Кэт, у тебя там был янки? – Игорь хитро прищурился и ласково заглянул ей в глаза. Кэт загадочно улыбнулась и, подыгрывая, притворно закатила глаза.

– Эй, кухня, скоро жрать будем? – заорал из-за стола Лелик. – Ты там плов жаришь или скульптуры лепишь?

– Наш анекдотист проголодался, – усмехнулся Марк, ложкой накладывая по тарелкам плов.

– Жрет за обе щеки и все голоден, – съязвила Кэт.

– Несчастная Алена, – сказал Игорь. – Если выйдет за него замуж – беда. Его проще убить, чем прокормить.

– Несу, несу, – крикнул Марк, составляя тарелки на поднос.

Они сидели за столом, пили за здоровье именинницы и ели плов. Ольга изрядно захмелела. Лелик рассказывал ей о своей нелегкой и хлопотливой должности клубного администратора.

– Пашу как папа Карла, – подытожил он.

– А что ты делаешь в свободное время? – спросила бледная и хмельная Ольга.

– Играю в теннис на большом корте, – бодро сказал Лелик. – Я, Ольга, состою в престижном теннисном клубе, – добавил он не без гордости и бахвальства.

– Ты, я вижу, джентельменничаешь, – усмехнулся Игорь.

– А что делать? Приходится. В клубе у меня встречи с деловыми партнерами, – заявил Лелик. – С очень полезными людьми.

– А нельзя ли и мне записаться в ваш клуб? – лукаво спросила Ольга. – Или клуб только мужской? – ехидно добавила она.

– Смешанный. Ольга, смешанный, – не обратив внимания на насмешку, заявил Лелик. – Хорошо, я закажу тебе пропуск.

– И мне, – сказала Кэт.

– Тебе-то зачем? – удивился элитный теннисист.

– Всю жизнь мечтала поиграть в теннис на большом корте.

– Тебе – нет.

– Почему?

– Ты мне не привезла обезьянку с карибов.

– Лелик, я не была на карибах, – улыбнулась Кэт.

– А где ты была?

– На Кипре.

– Значит, ты мне не привезла обезьянку с Кипра.

– Лелик, зачем тебе обезьянка? – спросила Кэт.

– Ты хочешь сказать, что у меня есть Алена. – Лелик ухмыльнулся, искоса поглядывая на блондинку.

– Шакал, – процедила Алена. – У, так бы и убила.

– Только не ссориться, – сказала Кэт. – Поставьте кто-нибудь музыку. Хочу танцевать.

Лелик услужливо поднялся из-за стола и направился к стойке бара, где стоял магнитофон. Он нажал клавиш, и из мощных динамиков загрохотала буйная забойная музыка. Лелик ухмыльнулся и, пританцовывая, стал поглядывать на Кэт. Та метнула на него короткую гневную молнию взгляда. Лелик осекся и выключил магнитофон. Переставил кассету. Заиграла медленная мелодия.

– Может меня кто-нибудь пригласит, – сказала Кэт со скучающим видом.

Игорь прожевался, отодвинул тарелку с пловом, хотел пригласить Кэт на танец, но его опередил Марк. Он поднялся, взял Кэт за руку и повел ее в центр павильона, где было просторней. Проходя мимо Лелика, Кэт показала ему язык. Тот ответил ей подленькой ухмылкой и направился к выходу. Ольга закрыла за ним дверь на засов.

– Кэт, и как ты себя чувствуешь двадцатитрехлетней? – спросил Марк, вдыхая резкий, сумасшедший запах ее духов. «Она никогда не знает меры, не выбирает середины, – подумал Марк. – Кэт – это сама крайность».

– Ты издеваешься?! Мне всего девятнадцать, – усмехнулась она.

– Пусть тебе всегда остается девятнадцать, но даже если тебе и двадцать три, то знай, что в этом возрасте жизнь только начинается. Поверь мне, ветерану, на слово. У меня эти времена уже давно позади.

– Ой, Марк, иногда мне кажется, что мне целых сорок три. Я столько наделала ошибок в жизни, что их хватило бы на три жизни. Так что еще неизвестно, кто из нас ветеран?

– Только не строй из себя бальзаковскую героиню. Лучше скажи, Игорь это тоже твоя ошибка? Или – нет?

– Не знаю… Возможно.

– Слушай, где ты его подцепила?

– Тебе-то что?

– Так, интересуюсь.

– Хочешь сказать, мы не подходим друг другу?

– Кэт, вы и с Артемом не очень-то подходили друг другу.

– Причем здесь Артем?

– Уже не причем. Тем более, что теперь у тебя другой.

– Да, другой. И что?

– Как «что»? Я твой друг, желаю тебе добра и хочу, чтобы рядом с тобой был хороший парень. Потому и интересуюсь.

– Хороший. А где его взять хорошего?

– Не все так мрачно, Кэт. Поверь, не все. Так чем занимается Игорь?

– Марк, прекрати меня допрашивать. Я обижусь.

– Впрочем, и так видно – делец.

– Да, делец. В хорошем смысле слова – делец. Он удачлив и у парня есть деловая хватка.

– И коммерческая жилка, – усмехнулся Марк. – Ты еще скажи, что он окончил курсы бухгалтеров.

– Марк, тебе не кажется, что ты выбрал не самый подходящий день, чтобы портить мне настроение. Лучше бы сказал что-нибудь приятное.

– Приятное… Изволь. С днем рождения, фатальная, ты, женщина.

– Как мило. А смысл?

– А смысл такой. Твое счастье, Кэт, что ты родилась в этом диком растленном двадцатом веке, а не в элегантном утонченном восемнадцатом. Сколько бы из-за тебя дуэлей произошло, сколько бы крови пролилось…

– Как жутко. Это что, комплимент?

– А что, плохой?

– Еще не разобралась. Дай осмыслить.

– Осмысляй.

– Марк, пойдем к столу. Танец слишком длинный. Не дождаться конца. – Она отняла руки от плеч партнера и направилась к столу. Марк поплелся за ней следом.

– А где наш Лелик? – спросила Кэт, усаживаясь к столу.

– Ушел до ветру, – съязвила Алена.

Ольга стала накладывать в тарелку Марка салат.

– Хватит, хватит, – запротестовал он, когда заметил, что Ольга переборщила, навалив ему полную до краев тарелку. Едва он собирался было притронуться вилкой к салату, как Ольга обхватила руками его шею и прильнула губами к его щеке.

– Ох, эта гадкая борода, – сказала она, потрепав его рукой за черную с проседью растительность. – Когда же мы, наконец, от нее избавимся?

– А, по-моему, ему борода к лицу, – улыбнулся Игорь, наблюдая за ними. – С ней он очень представителен. Сразу видно – культурная элита.

Марк смущенно улыбнулся и отстранил руки Ольги. Кэт, перебирая вилкой салат, поморщилась и отодвинула тарелку.

– Нет, пойду смешаю коктейль. – Она встала и направилась к стойке бара. Открыв холодильник, она достала водку, пакет сока, ванночку со льдом, составила их на стол, взяла нож и протестующе развела руками.

– Нет, колоть лед – это мужское занятие, – сказала она с упреком.

Марк поднялся и направился к стойке бара. В эту минуту послышался стук в дверь.

– Легок на помине, – проворчала Алена и пошла открывать дверь.

В павильон ввалился Лелик, раскрасневшийся, словно из бани. От выпивки у него начиналась аллергия, и он покрывался красными пятнами.

– Где это тебя так развезло? – спросила Алена, придирчиво оглядывая его.

Не удостоив ее ответом, махнув рукой, он прошел к стойке, налил себе стакан сока, подумав, плеснул туда водки, смешал вилкой и выпил залпом.

– Освежился? – спросил Марк.

– Проветрился, – отозвался Лелик.

– Что нового творится в мире? – спросила Кэт, смешивая напитки.

– Толпа беснуется. Все гудят. Объявили конкурс «Мисс бедра». Будут измерять сантиметром.

– Вот как? – ухмыльнулась Кэт.

– У женщин? – спросил Марк.

Лелик взглянул на него как на полоумного.

– Ну не у мужиков же. Вот чудак человек!

Кэт рассмеялась. Лелик хитро сощурился и подошел к ней вплотную. В его пьяных глазах чертики плясали.

– В чем дело, Лелик? – обеспокоено спросила Кэт, не ожидая ничего хорошего от подобной близости.

Лелик повернул голову, боязливо взглянул на Алену, которая о чем-то спорила с Игорем, снова поглядел на Кэт.

– Кэт, добудь нам этот приз, – произнес он, поблескивая осоловевшими глазами. – Он должен быть наш.

– Лелик, ты пьян.

– Кэт, прошу тебя.

– Предложи Алене.

– У тебя бедра, пожалуй, буду покруче, чем у Алены.

– Лелик, ты свинья.

– Кэт, прелесть моя.

– Прелесть да не твоя. Иди проспись.

– Кэ-э-т. – Он полез обниматься.

– Расскажу Алене.

– Стукачка. – Он обиженно махнул рукой и нетвердым шагом удалился к столу.

– А-а, явился опойка, – сказала Алена, сверкнув на него глазами.

– Знаешь как по-немецки «заткнись»? – спросил Лелик.

Все подняли на него глаза.

– Шарафф! – рявкнул он.

Все присутствующие рты поразевали.

– Какие познания! – усмехнулась Алена. – Это где ж ты таких слов нахватался?

– Не важно, – буркнул Лелик и, покачиваясь, ухватился руками за спинку кресла.

– А зачем ты тискал мою Кэт? – спросил Игорь.

– Когда?

– Только что, в баре.

– Я не тискал… она сама.

– Верю, верю, – усмехнулся Игорь. – Ну, расскажи, что творится на белом свете?

– А-а, пьянка, давка, концерт, какая-то девка на сцене стриптиз показывала.

– Что? – живо заинтересовался Игорь.

– Снимала чулки под музыку, – пояснил Лелик.

– Вот как? И ты ей не помог? – усмехнулась Алена.

Кэт принесла на подносе высокие фужеры с напитками желтого и вишневого цвета, поставила их на стол. Следом за ней Марк принес две плоских огромных тарелки. В одной из них были кусочки колотого льда, дольки лимона и апельсина, в другой порции мороженого, завернутые в красочную разноцветную фольгу. Коктейль с десертом употребляли молча. Все выглядели чуточку уставшими от выпитого вина, от несмолкаемого людского гула за стенами павильона.

– Сидим как на поминках, – сказала Ольга с недовольством, должно быть, задетая невниманием Марка.

Марк с досадой посмотрел на нее и уставился в свой стакан. Ольга пригубила коктейль, поморщилась и поставила фужер на стол. Кэт поглядела на ее сморщенную мину и с самым равнодушным видом распечатала пачку сигарет «данхелл».

– Правильно, Ольга, – сказал Лелик, – я им предлагал устроить пикник на природе, но они меня не послушали. Вот теперь и торчите в этой дыре.

Ольга встала и направилась к стойке бара. Марк проводил ее взглядом. Она налила себе в стакан водки и закурила сигарету.

– Мне скучно, – проговорила Кэт.

– Мне скучно, бес, – передразнил Лелик.

– Лелик, ты самый остроумный в этой компании, – заметила Кэт, достав из пачки сигарету.

Лелик перестал чавкать и церемонно поклонился над столом.

– Расскажи что-нибудь веселенькое, – попросила Кэт, – рассмеши нас. Какую-нибудь глупость сморозь…

– Есть сморозить глупость! – воскликнул Лелик и как военнослужащий козырнул. – Что бы такое сделать? – призадумался он.

– Но, но, без глупостей, Лелик, – запротестовала Алена. Медленным движением рук она счищала корку с апельсина. – Полегче, Кэт. Не командуй моим кавалером. У тебя свой есть.

Кэт скосила глаза на Игоря, улыбнулась и уставилась в свой бокал. Игорь не смог понять ее загадочную улыбку. Она ему не понравилась и показалась какой-то нахальной.

– Как-то ты скверно улыбаешься, – заметил он с упреком.

– Да? Правда? – Кэт с удивлением взглянула на него. – Ты знаешь, у меня всегда такая скверная улыбка. Напрасно ты раньше этого не замечал.

– Нет, не все время, – произнес Игорь, терзаясь смутными подозрениями.

Кэт пожала плечами, распечатала порцию мороженого, надкусила ее, поморщилась; мороженое показалось ей ледяным, так что от него ломило зубы. Кончиком языка она несколько раз провела по гладкой белоснежной поверхности мороженки.

– Вот это язык, – ухмыльнулся Лелик, наблюдая за ней.

Алена толкнула его локтем в бок. Игорь не оценил шутки и намека в ней содержащегося, а может, истолковал его превратно, сверкнул глазами на Лелика, посмотрел на Алену, окинул гневным взглядом остальных присутствующих, остановил взгляд на кислой физиономии Ольги. «Твари, – подумал он, – дешевки, шушера». Он посмотрел на Кэт, которая по-прежнему смачно и шустро облизывала мороженое кончиком языка, и подумал о том, что он уже полтора месяца ухлестывал за ней и все безрезультатно. Игорь и сегодня не был уверен, что после банкета, который он сам закатил и оплатил, ему удастся затащить Кэт в постель. «Наверняка, сошлется, что сильно пьяна и будет симулировать». Ему вспомнилось, что в их офисах на улице «Полярников» почти все сотрудницы, зная о его неравнодушном отношении к Кэт, в насмешку, за глаза, называли Игоря «Ромэ-э-о», с растяжкой на последнем слоге. Если поначалу это прозвище забавляло Игоря, даже льстило ему, то в этот вечер привело в бешенство. Он разозлился на себя и на Кэт. На себя за свое долготерпение и за то, что благодаря Кэт он стал объектом насмешек. На Кэт за то, что она каждый раз, уже, будучи почти «без пяти минут в его постели», в самый последний момент выкидывала какой-нибудь фортель и дело срывалось. Игорю захотелось отыграться, взять реванш, изнасиловать ее каким-нибудь грубым извращенным способом. Его ревности и мнительности не было предела, а подорванная на тюремных нарах нервная система начинала давать сбой. Мечтая о Кэт, он мечтал и о мести. «Что с ней церемониться. По морде надавать и в постель».

По мере того, как вечеринка неминуемо клонилась к завершению, все более нервной становилась и Кэт. Она понимала, что ей потом придется прямиком отправиться в постель к Игорю и расплачиваться за банкет. Подобная мысль приходила ей в голову и раньше, но тогда она относилась к этому несколько иначе, проще. «С меня не убудет. Не такие уж у меня и железные принципы». Кэт прикидывала в уме, сколько он денег угрохал на эту вечеринку (накручивалась кругленькая сумма) и с тревожными предчувствиями гадала, как потом ей придется все это отрабатывать в постели, выполняя его различные и, быть может, самые гнусные прихоти. Чем больше она об этом думала, тем Игорь становился ей все менее приятен.

– Я бы посоветовал тебе вести себя прилично, – с раздражением сказал Игорь, наблюдая за ее «языческими, оральными» манипуляциями с мороженым.

– Прилично?! – усмехнулась Кэт. – Это мне нравится. Я предлагаю выпить за приличия! Ольга, вы всегда соблюдаете приличия?

Ольга настороженно поглядела на Кэт и промолчала. Кэт кинула себе в фужер с коктейлем дольку лимона, апельсина, плеснула из бутылки водки, добавила томатного сока, перемешала соломкой, намеревалась выпить, но Игорь выхватил у нее бокал.

– Веди себя прилично, – угрожающе повторил он.

– Прилично?! – усмехнулась Кэт, с издевкой поглядывая на него. – А вот не поеду я к тебе после этой пьянки. И плевать я хотела на приличия.

Кровь застучала в его висках, а ее ухмылка подействовала на него как на быка красная тряпка.

– Ты, сучка драная, подстилка штайнеровская, ты чего из себя строишь? – вспылил он, брезгливо скривив губы.

Кэт захохотала.

– Ой, ну наконец-то, как тебя прорвало?! – воскликнула она, презрительно усмехаясь. – Давай, Игорек, позабавь публику. А то Ольга совсем заскучала.

Игорь как ужаленный вскочил с места и, озлобленно сверкая глазами, схватил Кэт за волосы, другой рукой за шею и грубо сгреб на себя. Кэт заерзала в кресле, издав глухой стон.

– Игорь прекрати, – спокойно сказала Алена.

– Не заступайся! – рявкнул Игорь.

– Пусти ее! – крикнула Ольга каким-то дребезжащим голосом.

Он рассеянно улыбнулся, продолжая с силой удерживать Кэт за волосы и шею, запрокинув ей назад голову, мотая ее из стороны в сторону. Кэт вытянулась в кресле, стонала с перекошенным от боли лицом.

– Поумнела немножко? – проговорил Игорь и влепил ей пощечину.

– Пусти ее! – повторила Ольга.

Игорь сверкнул на нее глазами и встретился с твердым взглядом женщины, много повидавшей на своем веку и уже ничего не страшащейся. Он отвел глаза и слегка ослабил хватку. Кэт стала вырываться, мотая головой.

– Отпусти ее, – сказал Марк.

Игорь взглянул на него с усмешкой.

– Пусти, тебе говорят, – повторил Марк и воинственно встал из-за стола во весь рост своей щуплой сухощавой фигуры.

– Ого! – воскликнул Игорь. – О-го-го! – дразнил он Марка.

– Ты же ведь ее перед всеми позоришь, – вразумлял его Марк, двигаясь к нему.

– Бог ты мой! – воскликнул Игорь, цинично улыбаясь. – Он мне еще мораль читает. Да тебе, братец, самому давно пора на парашу за сутенерство.

Марк побагровел. Ольга подскочила на месте. Очевидно, из разговоров, Игорь пронюхал о ее профессии. Марк набросился на противника, атакуя его ударом в челюсть. Игорь пошатнулся, выпустил Кэт, но устоял. Мужчины сцепились друг с другом. Кэт вскочила с места и, всхлипывая, метнулась к выходу. Игорь зажал Марка к стене и стал срывать на нем злобу, решив забить его до смерти. Алена с Ольгой бросились на подмогу Марку. Возле них суетился Лелик. Кэт резко остановилась у выхода, круто повернулась и кинулась в толчею дерущихся и разнимающих. Издав дикий кошачий вопль, она пыталась вцепиться ногтями в Игоря, расцарапать ему лицо, шею, вырвать клок волос. Игорь искусно маневрировал, прикрывался руками, отмахивался, да и в этой сутолоке Кат не могла, как следует подобраться к нему. Потеряв надежду пустить в ход ногти, она принялась дубасить его кулаками по спине, по плечу до тех пор, пока не отбила себе руку. Вскрикнув от боли и дергая поврежденной рукой, она выбежала прочь из заведения.

5

Узкий, но довольно длинный водный канал делил главный сквер города на две части. Вода в канале была мутно-зеленого цвета, пахла водорослями. Невзрачный канал скрашивали простенькие, незатейливые фонтанчики, весьма многочисленные, расположенные как по центру, так и по краям водоема. Вдоль канала по обеим сторонам тянулись мощенные гранитные плитами панели, на которых толпились люди. День был жаркий, солнечный, с приятным легким ветерком. В лазурной синеве неба плыли белые ватные облака. Ничто не предвещало грозы, и толпы людей в самом центре города наслаждались погодой, а заодно и праздничным концертом, посвященным дню молодежи. Если прогуливаться вдоль самого канала, то жары почти не чувствовалось: пахло мокрым камнем, влажностью, прохладные брызги фонтанов приятно освежали, искрились на солнце, переливались радугой. С двух сторон канала раскинулся сквер, на квадратных стриженых зеленых газонах которого пестрели яркие цветы. Над плотиной, с которой из реки в канал бурным ревущим потоком срывалась вода, возвышался мост, служивший транспортной магистралью, но в этот день забитый людьми. Он был украшен разноцветными гирляндами и флажками. Одна сторона сквера, на которой особо кучно толпилась публика, стала в этот день как бы зрительным залом под открытым небом, на другой стороне была смонтирована сцена с козырьком, увешанная сплетенными в виде цепи воздушными шарами.

Щурясь от слепящего солнца, Сергей поглядел на небо, в которое взмывали надутые гелием воздушные шары. У него мелькнула мысль, что в связи с праздником местная мэрия распорядилась разогнать тучи авиацией. Уж слишком голубым и подозрительно чистым казалось небо.

В этот знойный предвечерний час Сергей вместе со своим другом Костей стоял в гуще толпы и смотрел праздничное представление. На сцене под бурные эмоции публики шел концерт западной культовой рок-группы. Отряд милиции шеренгами с трех сторон, образовав плотный кордон, неприступно отцепил сцену, дабы никто из местных любителей автографов и психопаток не проник к знаменитым иностранцам. Оглушительный инструментал, сильный будоражащий голос вокалиста, визги и ажиотаж толпы, толчея и адская жара – все это крайне неприятно действовало на Сергея, нервировало его. К тому же, окруженный большей частью подростками и неуравновешенными девицами, Сергей чувствовал себя переростком для подобных забав. Впереди него парень усадил на плечи девушку, ликующую от восторга, и Сергею вовсе ничего не стало видно. Он поморщился и сокрушенно развел руками.

Музыка внезапно смолкла, словно оборвалась. Муравейник разволновался. Искушенные меломаны знали, что легендарный хит «Holiday» так не прерывается. Еще должен быть длинный, утомительный, тоскливый проигрыш. Одураченная толпа вопила от негодования и нетерпения. Вокалист группы сделал знак рукой, призывая к спокойствию, выждал, пока заглохнет свист, улягутся страсти, а затем как-то интимно, будто в постели, что-то прошептал в микрофон. Обезумевшая толпа вторила ему диким воплем. Солист завизжал на всю катушку. Сергей успел вовремя зажать себе руками уши, опасаясь, что от ответного людского восторженного вопля у него вылетят перепонки. Выждав, пока стихнет ураган страстей – для этого ему понадобилось несколько минут, пока группа не покинула сцену – он отнял руки от ушей и раздосадовано поглядел на Костю.

– Стареешь, брат, – сказал Костя с иронической улыбкой.

– Старею, – вздохнув, согласился Сергей.

– Не горюй. Сейчас что-нибудь сообразим. Вон видишь тех двух вдовушек? – Он указал взглядом в направлении двух девушек, которые стояли от них метрах в десяти и с любопытством пялились на сцену, где уже выступала новая команда. Обе были молоденькие, в белых фирменных бейсболках с надписями «Pall Mall» и белых блузках с таким же шрифтом на спине. «Торговые, агенты? – подумал Сергей. – А может, спортсменки? Черт их разберет». У одной из-под шапочки торчали рыжие волосы, у другой темные.

– Которую берешь? – спросил Костя, задорно поблескивая глазами.

– Ту, которая похуже, – равнодушно сказал Сергей.

– Извращенец, – ухмыльнулся Костя, – ладно, пошли к ним.

Они подошли к молоденьким торговым представителям табачной фирмы и пристроились с боков по обеим сторонам от девушек.

– Как дела? – спросил Костя, вклиниваясь в разговор девушек.

Девушки молча переглянулись. На вид они были еще совсем юны. Лет по восемнадцать.

– Какие у вас чудные шапочки. Это от Версаче? – спросил Костя.

Девушки улыбнулись, но продолжали молчать.

– Позвольте представиться – Артур, – сказал Костя. – А это мой друг. Он посол Иордании.

– Хусейн, – произнес Сергей.

Девицы недоуменно переглянулись.

– А вас как зовут? – поинтересовался Костя.

Незнакомки не сочли нужным ответить и за этот раз.

– А-а, я догадываюсь, – сказал Костя, – вас, – светленькой, – Утренняя Заря, а вы, – брюнетке, – должно быть, Жемчужина Востока.

Девушки хихикнули. «Крокодил Нила», – подумал Сергей про ту, что стояла рядом с ним. Затем Костя заявил, что концерт дрянь, что вокалист пьян, и что вообще душно, и не лучше ли им вчетвером пойти в кафе и попить пивка? Рекламные агентки пиво пить отказались, зато вскользь намекнули, что проголодались и обожают пиццу.

– В чем дело, Хусейн сгоняет, – заверил Костя. – Давай, Серега, дуй, – шепнул он ему на ухо. – Я их буду пасти.

Сергей без особого восторга отправился выполнять это поручение. Он протискивался сквозь плотную шумную толпу, попадал в пробки, искал глазами лотки с выпечкой и закусками, но ему все попадались ларьки с мутно-красной рекламой «Кока-колы», где торговали мороженым и охлажденными напитками. В сквере на променаде царило оживление, гомон и адская толчея. В воздухе пахло духами, витал стойкий выхлоп винных паров, ветерок доносил кисловатый запах и дым шашлыков. Неподалеку от моста Сергей остановился и стал рыскать взглядом по сторонам. «Ну, где эта чертова пицца?»

Кэт шла вдоль канала среди пестрой многоликой толпы в направлении набережной. Ее волосы были взлохмачены, лицо не остыло от обиды и гнева, а под глазами набухли мешки. К счастью для себя, она сумела не разрыдаться, но застывшие в глазах слезы всё же размазали на ее ресницах тушь и оставили черные следы в излучинах глаз.

Пестрая красочная мишура праздника, звуки музыки и галдеж раздражали ее и пришпоривали идти быстрее. Ей хотелось поскорее убежать из этого людского ада, остаться одной. Она с досадой морщилась, когда попадала в заторы, и ей приходилось огибать целые семейства и компании. Дикие возгласы пьяных доводили ее до исступления. Однажды она еле удержалась, чтобы не влепить затрещину одному алканавту, который по-конски заржал возле самого ее уха. Она не замечала, что отдельные прохожие, успев в этой сутолоке взглянуть на ее лицо, сторонились и уступали ей дорогу.

– Эй, красотка, хочешь, я тебя утешу?! – Молодой прыщавый парень из компании таких же, как и он, юнцов, рукой подзывал к себе Кэт.

– Отвали, – глухо сказала она.

– Какая грубая красотка.

Только сейчас до неё дошло, что она, наверное, ужасно выглядит. «Плевать, подумала она, некогда прихорашиваться». Внезапно Кэт замедлила шаги. Она подумала о том, что после всего того, что сегодня произошло, ей лучше не показываться в офисе. «Игорь меня убьёт, – подумала она. – Ничего, будет убивать – стану кричать, звать на помощь. А ещё лучше уволиться. Прямо с ходу. Он мне всё равно житья не даст. Вот именно, уволиться. Разрубить сразу два узла. И с ним и с Артёмом». Квартира, которую для неё снимал и оплачивал Артём, теперь казалась ей казённой, чужой и идти ей уже туда не хотелось. Она поняла так же, что больше не сможет сотрудничать с Артёмом, работать в его офисе, видеть его, да и других сотрудников тоже. Эта мысль настолько пронзила и оглушила её, что она остановилась как вкопанная. «А работа? Я теряю всё. Кому я нужна? Снова в бордель?» К счастью, за год работы в фирме она освоила компьютер, неплохо узнала делопроизводство, отменно печатала на машинке и, в общем-то, знала два языка, помимо русского. Эти мысли немного успокоили её. «Как-нибудь выкручусь, – подумала она и двинулась дальше. – А шмотки?» Кэт улыбнулась. За этот год она не покупала себе ничего, кроме косметики и нижнего белья. Артём одевал и обувал её в самых лучших и дорогих магазинах. «Не возвращать же… золото?» Он подарил ей два браслета, один из которых она носила на ноге, и цепочку с кулоном. «Это подарки, а значит моё. Продам в случае нужды. Деньги?» Она вспомнила, что на полке в баре оставила в сумочке семьсот рублей от той тысячи, которую ей подарил Артём на день рождения, и которые она прихватила на всякий случай. Там же в сумочке были и ключи от квартиры. «Проклятье! А если сопрут? Я оставила сумку на полке, в углу. А там такой гвалт. Не возвращаться же назад? А если сопрут? Марк не возьмёт, это точно. Лёлик, Лёлик… Этот может. Впрочем, не решится, он трус. Этот подонок тем более не тронет. Для него это будет оскорбительно. Алёна не возьмёт. Подруга. А Ольга, по-моему, честнее других. Деньги верну, в крайнем случае, вытрясу. А ключи? Догадается ли Алёна прихватить мою сумочку? Должна догадаться. Она самая трезвая, завтра к ней зайду. А сегодня как-нибудь перекантуюсь. Переночую где-нибудь. Да хоть на вокзале». Эта мысль придала ей настроения, и она зашагала бодрей. Окружающий мир в этот вечер показался ей не таким уж и плохим, а пьяные рожи горожан уже не вызывали отвращения.

– Кэ-э-т, – услышала она чей-то протяжный мужской голос. Она повернулась на звук. Эдик, телохранитель Артёма, стоял возле тёмно-зелёного борта «ЗИЛа», с кузова которого вверх устремлялась грандиозная грузоподъёмная стрела с вышкой. Эдик маячил Кэт руками. Она подошла к нему.

– Ты откуда вырвалась, Кэт? Посмотри на себя. Вся взъерошена.

– А-а, – она вяло махнула рукой, – поздравь меня, у меня сегодня день рождения.

– По этому поводу у тебя новая причёска? – Он пригладил ей волосы и поцеловал девушку в щёку. – Поздравляю. Кто это тебя так растрепал?

– Один подонок.

– Я его знаю?

– Не имеет значения.

– А то скажи, кончу его.

– Не надо. Лучше скажи, что ты тут делаешь?

– Обеспечиваю безопасность телевизионной трансляции. – Он показал рукой на высоченную грузоподъёмную стрелу, которая возносилась вверх из кузова «ЗИЛа». На конце согнутой под углом стрелы была кабина, которая зависала в воздухе. В кабине стоял бородатый оператор и камерой снимал праздничное зрелище.

– Ты-то здесь при чём?

– При том, дорогуша, что этот телеканал стал принадлежать Артёму, на паях, правда. Вот он и попросил присмотреть.

– Глупость, какая. Кому нужна эта вышка?!

– Ну, мало ли… Пива хочешь?

– Хочу.

Он прошёл к кабине машины и что-то по-хозяйски сказал водителю. Тот подал ему сумку. Эдик извлёк из неё две банки пива и вернулся к Кэт. Одну вскрыл и протянул девушке. Отхлёбывая прохладный пенящийся напиток, Кэт поглядывала на вышку, где бородатый оператор старательно делал свою работу.

– Что, интересно? – спросил Эдик.

– Высоко.

– Да, пожалуй. На уровне восьмого этажа. Ты, на каком живёшь?

– На четвёртом. А она не свалится?

– Кто? Вышка? С ума сошла. Она же немецкая.

– А-а.

– Хочешь, подниму?

– Куда?

– Туда, – он ткнул пальцем в направлении вышки.

– С ума сошёл?

– Я серьёзно. Это будет тебе мой подарок ко дню рождения.

– Ты уже подарил. – Она потрясла в руке банку пива.

– Это не подарок. Это пустяк.

– А я не застряну?

– А ты решилась?

– А я не застряну?

– Ну, застрянешь – вызовем спасателей, пожарников с лесенкой.

– А эта штука не развалится? – она показала взглядом в направлении подъёмной стрелы.

– Вообще-то не должна.

– Что значит «вообще-то»?

– Ты будешь подниматься или нет? Решай, этот дух сейчас закончит, – он указал пальцем на оператора, – и будет сорок минут перерыв. Так что можешь полчасика позависать.

– Буду. А ты со мной полезешь?

– Я бы с радостью, Кэт, но Боливар не выдержит двоих. К тому же, если Артем узнает, что я бросил пост… в общем, сама понимаешь…

– Откуда он узнает?

– Опомнись, Кэт, здесь полгорода собралось. Кто-нибудь из знакомых увидит, как я с тобой в люльке прохлаждаюсь – обязательно накапает.

– Трус.

– Вон смотри, эту бороду уже спускают. Ну что, договариваться с механиком?

– Давай, иди.

Эдик отошел к машине, забрался на борт, перелез в кузов, подошел к пожилому механику, который, сидя у пульта, жал на кнопки управления, опуская люльку вниз. Пространство под стрелой было огорожено канатами, вдоль которых стояли милиционеры, не пропуская посторонних в этот запретный квадрат. Эдик вел беседу с машинистом, хлопал его своей мощной лапищей по плечу. Кэт наблюдала за ними. Эдик повернулся, отыскал глазами Кэт, подмигнул ей, подал знак рукой, что все в порядке, и спрыгнул с машины.

Кэт стояла среди празднично настроенной, шумной толпы, пестрого разноцветья одежд и несмолкаемого многоголосья. Взгляды подавляющего большинства публики были направлены на ту сторону сквера, откуда с эстрады доносилась музыка. Кэт не без восторга подумала, что через пять-семь минут все будут пялиться на нее. «Хорошо быть подстилкой Гарун-аль-Рашида», – с усмешкой подумала она.

К ней подошёл Эдик, держа в руке за ниточку три надутых гелием цветных воздушных шара.

– Это тебе. Смотри не улети.

– Спасибо, Эдик. – Она взяла шары.

Он повёл её к люльке. Кэт шла за ним в отличном настроении, украшенная воздушными шарами. Эдик помог ей взобраться в кузов, оттуда в люльку, которая представляла собой небольшую полуоткрытую кабину, ограждённую со всех сторон толстыми железными прутьями, приваренными к опорным железным уголкам. Металлический пол в кабине был застелен резиновым ковриком. Кэт с любопытством и беспокойством осваивалась на новом месте.

– Только не выпади. Вира! – скомандовал Эдик и слез с кузова.

Машинист, сидя возле пульта, расположенного в кузове машины, нажал кнопку, стрела дёрнулась с места, и люльку тряхнуло.

– Ой, мамочка, – взмолилась Кэт и изо всех сил вцепилась в поручни, которые доходили ей чуть выше пояса.

– Крепче держись! – рявкнул Эдик. – Не перегибайся, дура!

Стрела медленно поднималась вверх, и люльку с девушкой всё выше метр за метром уносило от земли. Хоть скорость подъёма была невелика, но у Кэт от волнения захватило дух, как это с ней случалось раньше – при взлёте самолёта или когда в детстве мальчишки сильно раскачивали её на качелях.

Иногда люлька дёргалась резкими порывистыми толчками, и у Кэт замирало сердце, холодело внутри. Ей было не до красот окружающей панорамы, распростёртой внизу за десятки метров от её ног. Она чувствовала себя ужасно скованной, в напряжении цепко держалась за перила, опасаясь, что у этой дьявольской техники случится какая-нибудь поломка, или что Эдик напоит пивом машиниста и они на пару непременно что-нибудь отмочат, чтобы подшутить над ней. Ей досаждало и то, что многие в толпе ей махали руками, будто провожали в последний путь. «Когда же остановится эта чёртова железяка?» – боязливо думала Кэт, ностальгически взирая на землю, где сотнями развлекались горожане. Подвижная стрела с вышкой, в которой стояла Кэт, уже выпрямилась под прямым углом и продолжала подъём вверх, унося девушку подальше от грешной земли. «Мама мия! А если её развернёт и он вывалит меня, как контейнер с мусором?» – думала Кэт, холодея от страха. Крыши ближайших пятиэтажек уже были видны как на ладони. На одной из них сидели чумазые кровельщики, заливавшие крышу битумом, и, побросав свою работу, пялились на неё. Она поглядела на гигантскую стрелу – та показалась ей ненадёжной и хрупкой, а стальной крепёжный трос, протянутый через всю стрелу, по её мнению, вот-вот мог оборваться. У Кэт потемнело в глазах. Она перегнулась через перила и, чувствуя головокружение, стала искать глазами Эдика, чтобы подать ему знак остановиться. В кузове его не было, тогда Кэт погрозила кулаком механику, что вызвало в толпе бурный отклик смеха. Она панически отпрянула от заграждений, уже готова была повалиться от страха и отчаяния на пол, когда эта дьявольская штуковина остановилась. Люлька зависла в воздухе и легонько и плавно покачивалась, поскрипывала своими металлическими конструкциями. Приятный южный ветерок нежными дуновениями ласкал Кэт с головы до ног, играл воздушными шарами над её головой. Лёгкие убаюкивающие колебания люльки немного её успокоили. «Ну вот, а ты боялась, дурёха». Кэт облокотилась о поручни и окинула взглядом раскинувшуюся перед ней панораму: огромный несмолкаемый людской муравейник; пенную, срывающуюся бурным шальным потоком из плотины в канал воду; яркие, светящиеся вспышки петард и сигнальных ракет, налетающих отовсюду в это вечернее полусумрачное время; тёмные воды пруда, в котором плавали увешанные пёстрыми ленточками прогулочные лодки; разноцветные козырьки летних кафе с бело-синей рекламой «Пепси»; подмигивающие гирлянды лампочек вокруг сцены; крутящиеся фейерверки, сыплющие искрами огня. И над всем этим возвышалась Кэт. Только теперь она поняла, что Эдик ей преподнес королевский подарок. «Когда спущусь, расцелую его». Кэт смотрела на эстраду, которая с высоты казалась ей миниатюрной игрушечной декорацией, а ансамбль, поющий на сцене – труппой карликов-лилипутов. Узкие в обтяг шорты и тугая с блестками сиреневая кофта как нельзя лучше подчеркивали все прелести ее стройной фигуры, и Кэт понимала, что притягивает взоры сотен глаз. Царствуя на своем высоком подвесном троне, она, не без кокетства, решила вести себя величаво, по-королевски. «Больше не буду коситься направо и налево. А то пялюсь как дура. Стою, вся ужалась». Она выпрямила свой шикарный стан, небрежно согнула ногу в колене и, поигрывая воздушными шарами, с показным равнодушием стала взирать перед собой на крыши домов, на отблески заката в оконных стеклах, на исчезающий за горизонтом диск солнца. Сама того не ведая, она удачно и вполне гармонично вписывалась в праздничную атмосферу вечера, словно ее появление на вышке была не случайность, а праздничная заготовка организаторов. Если смотреть снизу, под определенным углом, то сквозь полоски ограждений ее стройный силуэт с распущенными до плеч волосами и взметнувшимися к верху трепещущимися над ее головой воздушными шарами на фоне темнеющего неба, в котором вспыхивали далекие зарницы, притягивал и завораживал взоры. Кэт поняла это в тот момент, когда мастер по свету на сцене, словно воздавая ей почести, направил на нее гигантский луч юпитера и тот, разрезая тьму, высветил девушку во всем блеске. Она закрыла глаза от слепящего света и послала осветителю воздушный поцелуй. С полминуты Кэт купалась в лучах прожектора. Она просто ошалела от счастья, когда один из музыкантов группы во время длинного проигрыша схватил микрофон и поприветствовал прелестную незнакомку, сетуя на то, что она такая недосягаемая. Когда луч прожектора скользнул вниз на толпу, Кэт с грустью подумала, что её «неземных» полчаса заканчиваются и ей осталось не так уж много этих сказочных звёздных минут.

Музыка смолкла. Приезжие столичные музыканты тепло попрощались с местным зрителем. Рабочие по сцене стали сворачивать технику. Концерт был окончен, но публика не расходилась. Все ждали праздничный фейрверк, обещанный мэром города к десяти вечера. Среди несмолкаемого людского гула до Кэт доносились отголоски речи, отдельные фразы, смех. Некоторые выкрики были обращены к ней, она их улавливала, но решила не реагировать, продолжая стоять величественно и гордо. Одинокий луч прожектора со сцены шарил по толпе, по небу, метался по фасадам домов, пару раз высветил Кэт, снова беспокойно скользил по округе. Ей почему-то сразу вспомнились старые военные фильмы. Тёмные мрачные улицы, вой сирены, скользящий луч света по стенам и окнам домов, заклеенные крест-накрест окна… Кэт взгрустнулось. «Скоро они меня снимут?» Вдоль канала всё тонуло в сумраке, и смотреть туда, на кишащий людской улей, ей не хотелось. Кэт повернулась и, облокотившись о заграждения, уставилась на мост, который стоял от неё метрах в тридцати и был чуть ниже по высоте уровня люльки. Декоративные уличные фонари лимонным цветом освещали мост и шумное скопление людей, столпившихся на нём. Над мостом пылали всеми цветами радуги подвешенные поперёк гирлянды лампочек, и эта пёстрая нарядная иллюминация придавала ему особое праздничное убранство. В вечерних сумерках мост казался Кэт ярко освещённым кораблём, на палубе которого вдоль лееров собрались сотни пассажиров, любуясь водной стихией. После того, как концерт закончился, а фейерверк ещё не начался, внимание публики, заполонившей мост, переключилось на Кэт, одиноко и как-то сиротливо зависавшей в своей воздушной колыбели. Отдельные выкрики долетали до неё отчётливо, ясно, шокирующе.

– Подруга, давай к нам! Прыгай, поймаю! Лети на шарах! Станцуй нам ламбаду!

Слышались повизгивания, дикие вопли, взрывы грубого смеха. Кэт повернулась спиной к мосту, шагнула к другому краю вышки, молча проклиная Эдика за то, что он тянет со спуском люльки. Но спастись от похабных выкриков было невозможно, разве что выпрыгнуть.

– Эй, тёлка, ты чего отворачиваешься? Ты что, крутая? Халява! Давай стриптиз!

«Что я им сделала?» – взмолилась Кэт с нервной дрожью в теле, чувствуя, как в её спину вонзаются сотни взглядов. Люлька показалась ей гнетущей воздушной подвесной тюрьмой, камерой-одиночкой, а сама она – пленницей, выставленной на посмешище и глумление толпе. К счастью, в этот момент люльку поколебало, и она стала плавно опускаться вниз. У Кэт отлегло от сердца. С моста раздавался свист, но Кэт это уже не беспокоило. Она знала, что с каждой секундой, с каждым метром становится всё более недосягаемой от этих наглых выпадов. «Хорошенький у меня день рождения. Нечего сказать», – думала она с какими-то смешанными чувствами. Кэт размотала с пальца ниточку с шарами и выпустила их в небо. «Летите», – сказала она, попрощавшись с ними, наблюдая, как они взмывают вверх, обретая свободу. Возле борта «ЗИЛа» стоял Эдик и с добродушной улыбкой смотрел на неё. Когда стрела остановилась и люлька была в метре над кузовом, он взобрался наверх и помог Кэт выбраться.

– С прибытием. – Он восторженно поднял вверх большой палец. – Молодчина, Катюха. Вот так смотрелась!

Он спрыгнул на асфальт и протянул Кэт руки. Она попыталась слезть сама, но он подхватил её на руки, нежно прижал к себе своими сильными накачанными ручищами.

Кэт с тоской подумала, что впредь, возможно, никогда не увидит этого приятного и бесстрашного парня. Когда она уходила от чего-то в жизни – то уходила навсегда, сжигая за собой мосты.

– Пусти меня, – попросила она.

Эдик вяло и неохотно опустил свою ношу на землю. Кэт потянулась к его щеке и, закрыв глаза, дотронулась легким прикосновением губ, и тут же, не дав ему опомниться, пошла прочь. Она шла наугад и решила просто погулять.

Сергей стоял на газоне в гуще людской толпы, неподалеку от грузоподъемной стрелы с люлькой и наблюдал за девушкой. Когда мощный луч прожектора, словно гигантский лазер, рассекая тьму, высветил девушку, мысль Сергея стала лихорадочно бродить по закоулкам памяти, отыскивая в ее потаенных уголках этот ранее видимый образ. Он вспомнил ее и с горечью подумал: «не моя». Сергей узнал и здоровенного парня, с которым случай свел его однажды в горном местечке при тех же обстоятельствах, что и с девушкой, он видел, как этот гигант своими кувалдами-ручищами облапил девушку, помогая ей сойти на землю, и почувствовал кольнувшую его необъяснимую ревность и зависть. Он стоял на траве газона, в адской людской толчее с четырьмя пиццами в руке. Эта стряпня, что лежала на его ладони, раскисла от жары и была похожа на запекшийся в тесте винегрет. Он поморщился и с отвращением швырнул пиццы в траву. Девушка уже поднималась по ступенькам лестницы к мосту. Сергей следил за нею цепким алчным взглядом, ни на секунду не упуская ее из виду. «Торчу тут как маньяк». Девушка преодолела последнюю ступеньку лестницы и сворачивала к парапету моста. Сергей провожал ее тоскливым прощальным взглядом. Внезапно он рванулся с места со стартовой скоростью, которой смог бы позавидовать любой спринтер. Расталкивая на ходу ошарашенных его выходкой людей, он рвался к мосту сквозь вязкую людскую трясину, не обращая внимания на замечания и колкие словечки, сыпавшиеся ему вслед. В эту минуту он, не моргнув глазом, готов был пройти по их головам. Он орудовал локтями, шел напролом. На последних ступеньках лестницы он врезался в толпу молодежи, не пожелавшей ему уступить дорогу, и выбил у кого-то из рук бутылку пива, которая с дребезгом разбилась об асфальт. Он взбежал на мост, лихорадочно провел взглядом по сторонам и вскрикнул как раненое животное. Девушки нигде не было видно. Тогда он встал на цыпочки и стал шарить взглядом по толпе. «Куда она могла пойти? К набережной? К троллейбусу? К метро?» Наконец он увидел гриву черных волос и сиреневую с серебристыми блестками кофту. Девушка уже прошла мост и двигалась по набережной. Он кинулся за ней следом. Расстояние, которое их отделяло, он покрыл стремительно и замедлил ход, когда до девушки оставалось шагов пять или шесть. Безумная гонка лишь раззадорила его, но не придала уверенности в себе, и заговорить с девушкой он еще не решался. Он шел за ней следом, словно дикий истомленный зверь за самкой в период гона. В его облике было что-то воровское, таящееся, напряженное. Лихорадочно блестевшие глаза с голодной жадностью дерзко впивались в ее голые ноги, легкую игривую поступь, движенья рук, спину, плечи, волосы. Ему оставалось сделать решающий шаг – заговорить с ней. «Пора», – сказал он себе, но вместо того, чтобы окликнуть ее, стал языком облизывать пересохший, не то от волнения, не то от быстрой ходьбы, рот. Сердце у него бешено колотилось и отплясывало рок-н-ролл. Близость девушки, еще полчаса назад такой далекой и недосягаемой, сводила его с ума, сковывала страхом. Наконец, он решился.

– Катя, – позвал он, голосом хриплым как крик чайки.

Она остановилась, недоверчиво в пол-оборота повернула голову, не уверенная, что окликают именно ее. Взгляд девушки скользнул по Сергею, по толпе, вновь задержался на Сергее, задумчиво застыл, выразив какую-то смесь: недоумения, досады и удивления.

– Катя, вы меня не узнаете? – поспешно заговорил он, подойдя к ней вплотную.

Она повернулась и, хлопая глазами, внимательно смотрела на него, чуть открыв рот. В ее взгляде угадывалась напряженная работа мысли.

– Помните, стройка в горах… – подсказал он.

– А-а, – протянула она, приветливо, улыбнувшись. – Да, да, – добавила она, рассеянно пряча улыбку, словно извиняясь за свою забывчивость.

– Здравствуйте, – сказал он окрепшим голосом.

К его удивлению она не ответила на приветствие и, как-то насторожившись, поджав губы, без малейшего стеснения стала подозрительно и придирчиво поглядывать Сергею то на лицо, то на губы, то на грудь.

– А что это вы так дышите? – спросила она.

Он понял, что допустил оплошность. После этой безудержной гонки ему следовало сначала хорошенько отдышаться, прежде чем окликнуть ее. Он постарался взять себя в руки и ответил с самой беззаботной улыбкой:

– Ночь душная.

– А-а, – снова протянула она. – Вот значит что.

Сергей растерянно заморгал глазами.

– А где ваш плащ? – спросила она.

– Плащ? – Совершенно сбитый с толку, Сергей на мгновение задумался, может он и вправду был в плаще, да где-то оставил?… «Да нет, откуда?» – Какой еще плащ? – спросил он, недоумевая.

– Где плащ? Где кинжал? – Ее глаза поблескивали. Выражение лица оставалось серьезным.

– Зачем мне кинжал?

– Вы же рыцарь. Вы же возникли из тьмы, чтобы спасти бедную несчастную девушку.

– Что-то я вас… – Он непонимающе пожал плечами и глупо улыбнулся.

– А зачем вы меня выслеживали?

– Я-а?!

– Ну, сознайтесь, вы следили за мной как сыщик? Следили? – Она провокационно и заговорщицки подмигивала ему. – Шли по пятам?

– Да очень это мне надо?

– Вам куда?

– Мне? – рассеянно проговорил он, с грустной усмешкой пожимая плечами.

– В какую сторону? – требовательно спросила она.

Это прозвучало как удар плетью. Сергей почувствовал, как его лицо и внутренности охватывает какой-то жар. Терять ему уже было нечего. «Или – или», – решил он.

– А вам? – тихо и вкрадчиво спросил он.

В воздухе оглушительно прогрохотал залп, под их ногами задрожала земля, все вокруг всколыхнулось, озарилось ярким светом. В небе вспыхнули разноцветные гроздья огней. Толпа бурно и протяжно ликовала, отзываясь выкриками на залпы салюта. Вспышки фейерверка молниями сверкали в небе, рассыпались, искрились переливчатыми огнями то в виде огромных пылающих шаров, то словно гигантские щупальца осьминога свисали, падая длинными светящимися нитями, то поблескивали серебристыми песчинками, словно мириады снежинок. Сергей и Катя, застигнутые врасплох салютом, молча стояли друг против друга. Он бегло поглядывал то на красочно размалеванное небо, то на ее разноцветное в отблесках фейерверка лицо, на загадочную улыбку, нервное подергивание губ и втайне радовался, что салют дал ему передышку, отсрочку, время для дальнейшего маневра. «Ну и денек», – думала она, скользя взглядом от лица Сергея на небо и обратно, изучая его мужественное, словно высеченное из камня лицо с резко обозначенными чертами, изумляясь его переменчивому взгляду, то робкому, смущенному, то настороженному, то сверкающему хищным холодным блеском. «Холодный стальной блеск синих скандинавских глаз, – подумала она еще тогда в далеком апреле, когда увидела его впервые. – Взгляд викинга. Вот что меня в нем приворожило». Кэт заворожено, с магнетическим притяжением смотрела в его глаза и, уловив в его взгляде едва заметную торжествующую улыбку, отвела взор, смутилась, проклиная себя за свою сиюминутную слабость. «Черт, влипла, – подумала она, разозлившись на себя. – Как же все-таки его зовут?… Хоть убей, не помню».

Прогрохотал очередной залп, и в темном небе вспыхнули сверкающие малиновые огни, нарисовав символическое сердечко. Сергей и Катя одновременно поглядели друг на друга и, заморгав глазами, отвели взоры. Когда последний залп умолк и больше не повторился, в толпе пронесся гул разочарования. Они продолжали стоять напротив, посматривая друг на друга бегло, настороженно, выжидающе.

– Как вы тут очутились? – заговорила она первая.

– Гулял. – Он развел руками.

– Что, один гуляли? – с сомнением спросила она.

– Почему один, – пробормотал он.

– А с кем? С девушкой?

Сергей пристально посмотрел ей в глаза, пытаясь сообразить, разгадать, издевается она над ним, заигрывает, забавляется, или это просто любопытство. Она смотрела на него ироничным, внимательным взглядом. Он отвел глаза и уставился на ее губы.

– Да, – машинально сказал он.

– А куда же вы ее дели?

– Кого? – Он поднял голову, встрепенулся. – … Ах да, оставил там… – Он провел рукой в направлении пруда.

– Что вы сделали? – живо заинтересовавшись, спросила она.

– Оставил с Костей и вообще… – Он нервозно махнул рукой, начиная раздражаться.

– Да вы с ума сошли! – воскликнула она. – Сейчас же вернитесь. Вы же обидели девушку.

Сергей поежился, сжал зубы и хлестнул ее взглядом, полным холодной ярости. Внезапно его осенило: «эта стерва надо мной потешается».

– Хватит издеваться, – проговорил он.

– Я?! Я издеваюсь? – Она развела руками и с усмешкой поглядывала на него. – Придет же такое в голову!

Кровь застучала у него в висках. Он схватил ее за плечи, грубо сгреб на себя, пытаясь заткнуть ей рот поцелуем. Она отстранялась, защищаясь совершенно искренне. Он с медвежьей силой мял ее в своих объятиях, искал своими жадными губами ее губы, натыкался ими на ее нос, щеки, волосы, которые как помехи путались на пути его губ.

В какой-то миг, потеряв самоконтроль, она ответила ему взаимностью, но, спохватившись, оттолкнула его кулаками в грудь и вырвалась с ловкостью дикой проворной самки. Они стояли друг против друга, тяжело дыша, сверкая глазами, настороженные как двое противников, один готовый к атаке, другой к отражению. Вокруг сновали прохожие, искоса поглядывая на странную парочку. Девушка дерзко, с вызовом сверлила взглядом Сергея. Он усмехнулся, смекнув, что ее поспешного бегства не последует. Уж слишком гордо, заносчиво и гневно она смотрела на него. Он бесцеремонно оглядел ее с головы до ног и обратно, хитро прищурился. Ее вспыльчивый взгляд остыл, суровое выражение лица смягчилось. Она хихикнула, смущенно отвела глаза и, опасаясь, что он выкинет какой-нибудь новый фортель, отпрянула назад.

– Ты чего убегаешь? – спросил он.

– Вы чего убегаете, – поправила она.

– Не бойся, я не кусаюсь.

– А кто вас знает.

Они шли вдоль парапета набережной. Она, пятясь назад, осторожно переступая, опасаясь споткнуться. Он шел, глядя ей в глаза.

– Помнишь, как меня зовут?

– И думать забыла.

– А ты неплохо смотрелась на этой вышке.

– Следил за мной. Я так и подумала.

– Наблюдал, смотрел.

– Дальше что?

– Хотел тебя увидеть.

– Увидел, теперь что? – Она остановилась и полоснула его насмешливым взглядом, не скрывая иронии и издевки.

– Ничего, все, точка, конец, – обиженно изрек он.

Она скривила губы в усмешке, вопросительно, нагловато и как-то разочарованно поглядела на него, пожала плечами, повернулась и пошла прочь.

Он повержено смотрел на ее удаляющуюся спину, гордую осанку, легкую дразнящую игривую походку, копну темных волос, чувствуя свое бессилие, глупость ситуации и просто бремя жизни. Томимый этими навязчивыми мыслями, он повернулся к мосту. Пестрое зарево ночных огней обжигающей лавиной хлестнуло его по щекам, ударило и проплыло перед глазами, сливалось, тускнело, затуманивало взор, мутило сознание. Улица обрушилась на него предгрозовым удушьем, говорливым щебетом голосов, издевательскими смешками, шумом плотины, воем милицейской сирены. Обескураженный, стыдливо пряча от прохожих робкий взгляд неудачника, словно дичась людей, он побрел к мосту.

«Что я делаю, дура? – как вкопанная остановилась Кэт. – Как его зовут? Слава? Дима? Женя?»

– Эй! – донеслось до него в этой озоновой дыре удушья, среди зиявшей пустоты многоголосой пустыни. – Постой же.

Будто в его сознании зазвенело с десяток звонких колокольчиков. Он в смятении обернулся. Образ – уже навеки, казалось ему, утраченный – вновь возвращался, игриво цокая каблучками по асфальту, с грустной улыбкой на бледном усталом лице. Сергей загипнотизировано смотрел в её бархатистые глаза, отражающие множество разноцветных точек уличных огней.

– Я подумала, что некультурно уходить, не попрощавшись, – торопливо проговорила она.

– Только и всего, – разочарованно произнес он, уже было окрыленный надеждой.

Она рассеянно и неуверенно поглядела на него.

– Ты не против, что я тебя окликнула?

– Нет, напротив, – произнес он и как-то кротко посмотрел ей в глаза.

Это его овечье выражение глаз взбесило ее. «Теленок». Ей захотелось сказать ему что-нибудь резкое. Она пожалела, что окликнула его. Кэт с раздражением отвела глаза и посмотрела на темные воды пруда, в которых плавали увешанные пестрыми ленточками прогулочные лодки.

– Покатай меня на лодке, – капризно заявила она.

– На какой?

– Вон на той. – Она провела взглядом в направлении воды, где возле каменных ступенек была пришвартована единственная лодка. В ней сидели двое юных рыбаков с удочками.

– Это ж чужая.

– Ну и что? Договорись.

– Как?

– Отними, упроси, утопи их, наконец. Откуда мне знать «как»?

– Хорошо, я попробую.

– Вот и отлично, попробуй.

– А ты никуда не уйдешь?

– Нет, не уйду.

– Тогда я спускаюсь.

– Иди, иди.

– Я уже иду, стой здесь.

– Давай, давай.

Он подошел к парапету, спустился на несколько ступенек вниз по каменной лестнице и обернулся.

– Стой на месте, – сказал он.

Облокотившись о заграждения набережной, она скорчила ему гримасу. Сергей подошел к рыболовам, поинтересовался как клев и стал упрашивать их дать ему лодку напрокат. Юноши возмутились. Он выгреб из кармана всю имеющуюся наличность и протянул паренькам. Бесчувственные рыболовы усмехались и отнекивались. Он уговаривал их так, словно это был для него вопрос жизни и смерти. Юнцы заколебались и стали переглядываться. Чтобы усилить эффект и внушить доверие, Сергей снял с руки часы и незаметно подсунул их одному из пареньков. «Под залог», – сказал он и украдкой поглядел на девушку. Стоя у парапета, она с улыбкой наблюдала за ним, явно забавляясь. Он начал злиться, нервничать и уже готов был плюнуть на всю эту затею, когда в дело вмешалась девушка.

– Эй, вымогатели, – громко сказала она. – Одолжите на полчасика лодку. Не бойтесь, не утопим.

Рыбаки ошарашено поглядели на нее. Она стала медленно спускаться по ступенькам. Пользуясь их замешательством, Сергей, не тратя попусту время, стал выпроваживать их из лодки. Кое-как ему это удалось.

– Наловили тут тухлятины, – брезгливо сказала девушка, перешагивая через разложенных на гранитной плите чебаков и щурят. Сергей отвязал швартовочный канат, подал девушке руку, усадил ее в лодку, а сам сел к веслам. Они оттолкнулись от берега, отчалили под провожающие их недружелюбные взгляды юных рыбаков.

– Налегай на весла шкипер, – засмеялась девушка, брызгая в Сергея водой.

Весла легко входили в воду, плавно с легким плеском скользили по поверхности, поскрипывали уключинами. Сергей, молча, греб, а его спутница сидела на корме и поглядывала на него озорными поблескивающими глазами. От уличных фонарей в воде отражались длинные желтые световые тени.

– Во что это тебе обошлось? – спросила она с нахальной улыбкой.

– Что «во что»?

– Прогулка на лодочке?

– Так, пустяки.

– И охота тебе исполнять капризы взбалмошной девки? – спросила она с издевательской интонацией.

Сергей промолчал, работая веслами и глядя в упор ей в глаза.

– Забыла, как тебя зовут, напомни…

– Меня?

– Ну да, не меня же.

– Первый встречный маньяк. Не боишься?

– А ты меня?

– Чего я должен бояться?

– Ну, мало ли, женщин.

Сергей усмехнулся. Она обхватила колени руками и пристально посмотрела на него.

– Сережа, а я, наверное, очень противная?

– Вспомнила, как меня зовут?

– Угадала.

– Очень.

– Зачем же ты тогда со мной остался? Зачем стал катать меня на лодке?

– Сам не знаю.

– Мои знакомые говорят, что у меня мерзкий характер…

– Правильно говорят.

– Еще говорят, что я просто ужасная.

– Да, ты ужасная.

– Я гадкая.

– Ты отвратительная.

– Я нехорошая?

– Ты просто непорядочная.

– Сережа, я красивая?

– Ты безобразная.

– А зачем ты тогда за мной увязался?

– Видишь ли, вид у тебя был очень несчастный, после этой вышки. Как будто тебя укачало…

– Что-о?! – Она сверкнула глазами, выпрямилась на сиденье и гневно посмотрела на него. – А если б я осталась с тем парнем, чтобы ты делал?

– С каким, «с тем»?

– С тем, который устроил мне этот аттракцион на вышке. Ты же следил за мной, значит и его видел.

– С тем парнем, говоришь.

– Да, с тем.

– С этим жлобиной?

– Он не жлобина. Напротив… Оч-чень даже…

– Ага.

– Да. Что замолчал?

– Да вспоминаю.

– Да что вспоминаешь?

– Да вспоминаю, как Отелло прикончил Дездемону. Это было случайно не в лодке? Ты не помнишь?

– Ну, надо же, я в одной лодке с мавром! А я все думала, откуда у тебя этот загар?

– Точно, я мавр. А вот это Средиземное море. А эти мазутные круги – кровь турецкой эскадры. А этот стадион – берег Кипра. А вот эти заросли – оазис. Видишь, как пальмы клонятся к воде? Там водятся аллигаторы. Скоро наша галера пристанет к пирсу, и юные бои подадут тебе бамбуковый трап.

– Что за бред? Я была на Кипре. Там нет аллигаторов.

Сильный порыв ветра хлестнул Сергея в спину, всколыхнул лодку. В темной декорации неба ослепительным зигзагом сверкнула молния. Неотвратимая гроза надвигалась и готова была обрушиться на окрестности.

– Опасайтесь молний, – с усмешкой сказал Сергей, глядя в глаза девушке. – Говорят, дамы со скверным характером притягивают смертоносный заряд молнии.

Она пристально затуманенными глазами смотрела на него с кормы лодки.

– Ты меня не боишься? – спросила она.

– С какой стати я должен тебя бояться?

– Тогда пододвинься поближе.

Он закинул весла вдоль бортов, перелез через скамью и сел напротив нее. Она привстала, оперлась руками за края лодки и потянулась к нему. Над их головами в темно-фиолетовом небе сверкнула молния, в наэлектризованном воздухе пахло прохладой, сыростью, одуряющий резкий запах ее духов опьянял Сергея, кружил ему голову. Их губы были сантиметрах в десяти друг от друга. Когда они встретились, волна качнула лодку, и их подкинуло вверх. Сквозь полуоткрытые глаза он видел ее сомкнутые ресницы. Тихо плескалась вода, покачивая лодку. Ветер то затихал, смолкал, то завывал и резкими ожесточенными порывами набрасывался на них, атаковал в спину Сергея. Над ними тревожно кричали чайки. Сергей чувствовал, как его губы словно наливались свинцом. Передние зубы онемели, будто в десна ввели новокаин. Но они по-прежнему не разнимали губ, а дышать становилось все труднее. Это уже ему чем-то напомнило барокамеру флотских времен.

– Сережа, Сереженька… – Она первая отстранила его.

Он открыл глаза и увидел перед собой огни стадиона. Лодку развернуло на воде и вынесло на самую середину. Он снова сел к веслам. Ветер усилился, дул Сергею в грудь, гнал по воде мелкую волну. Чайки тревожно кружили в воздухе, взволнованно охрипши, кричали, слетались к берегу, искали укрытие, предчувствуя ненастье. «Ваш выход, дождь», – подумал Сергей и посмотрел на Катю. Она сидела на корме, обхватив колени руками, дрожала, словно ее бил озноб, и грустно улыбалась Сергею. «Только бы успеть до дождя», – думал он, с яростью, что есть сил, налегая на весла.

Лодка причалила к ступеням набережной, и Сергей кинул мальчишкам канат, потом выбрался из шлюпки, схватил за руку девушку и помог ей ступить на каменные плиты сходней. Они поднялись по ступенькам к парапету. Сергей лихорадочно огляделся. Проходящих машин не было. Он крепко сжал в своей руке ее руку, и они быстрым шагом, то и дело, переходя на бег, рванулись вдоль парапета набережной к проезжей магистрали. Миновав набережную, им еще предстояло проскочить дикий пляж. Ветер усилился и набрасывался на них резким шквалом. Песок летел им в глаза. Разорванный тент кабинки для переодеваний как флаг с треском колыхался на ветру. Бездомная собака жалобно скулила у причала. Ноги Сергея вязли в песке. Встречные порывы ветра били ему в грудь, обжигали лицо. Сердце бешено колотилось… Ливень застал их у лодочной станции. Он сливался с шумом плотины, заглушая все остальные звуки. Сергей чувствовал себя бегущим по краю обрыва, с которого в пропасть срывалось его прошлое, давно ушедшее. Дождь вгонял в этот обрыв сваи, чтобы пробросить ему мостик в будущее. Будущее – оно начнется сейчас за этим поворотом. Он крепко схватил ее за руку. Тушь размазалась на ее ресницах и стекала черными струйками по щекам. Она тяжело дышала, задыхаясь от бега.

Дождь низвергался на город с неистовой холодной яростью, на его площади и аллеи, зеленые рощи и жилые кварталы, на запущенный пустырь пляжа, эти жилые незастроенные пампасы, по которым двое случайно встретившихся людей, до ниточки промокших, бежали по направлению к трассе. Послышались тяжелые раскаты грома. Сверкнула молния, озарив, на мгновение яркой вспышкой пустую магистраль, желтые фасады домов, витражи магазинов. Косой дождь крупными тяжелыми каплями молотил по земле, по листве, хлестал в лица Сергея и Катю. Они бежали под проливным дождем в свинцовом свете сверкающих молний и сами словно стали дождем, ветром и ураганом. Частицами разбушевавшейся стихии.

– Я устала. Все… не могу, – запыхавшись, прохрипела она.

До трассы оставалось еще метров сорок. Сергей перевел дыхание, обнял девушку за плечи и повел ее к одному из тополей, что тянулись вереницей, пытаясь отыскать под ним сомнительное укрытие от дождя. Их ноги вязли на скользкой разбухшей почве, грязь липла к подошвам обуви. Они подошли к кроне дерева, укрылись под его ветвями с густой намокшей листвой, которая, как сито, пропускала капли дождя. Неподалеку от них стоял металлический шкаф, крытый алюминиевым козырьком, с которого стекала вода. Сергей смотрел на плотный мерцающий занавес дождя, крепко прижимал к себе озябшую девушку, чувствовал лихорадочную дрожь ее тела, слышал, как у нее стучат зубы. Продрогшая, она жалась к нему, прятала голову на его груди. Он касался губами ее волос, щеки, виска, тянулся к ее губам. Их губы слились в долгом затяжном поцелуе. Она отняла их, дотронулась губами до мочки его уха, дерзко, болезненно куснула, повела плечами, выскользнула из его объятий с ловкостью змеи и отошла прочь. Сергей изумленно и неотрывно смотрел на нее. Отступая, она встала спиной к металлическому шкафу под алюминиевый козырек, с которого стекали струи воды. Мокрые волосы длинными слипшимися нитями свешивались ей на брови, на ресницы. Рот был вопросительно полуоткрыт. Они стояли друг против друга, глядя глаза в глаза, выжидающе, с вожделением и опаской, хищно и недоверчиво, необузданно. Между ними сеялись косые полоски дождя. Ливневый шквал. В небе вспыхивали пылающие языки молнии, быть может, предвестники грядущего пожара. Потоки воды. Шум дождя… Она сомкнула глаза, запрокинула голову, медленно, истомлено, с грациозной леностью повела ей слева направо и обратно.

А где-то на вершине горы, там, где их взгляды встретились впервые, а пути пересеклись, уже давно сошел снег, и дождь бился о полированные глыбы камней, подтачивая их, зарывался в землю, где его ждали истомившиеся корни деревьев, заваленные гранитом.

Металлический шкаф сотрясался от их движений. Из сборки сыпались искры. Сергей оперся руками о мокрый металлический шкаф и сквозь пробитую изоляцию почувствовал легкие пощипывания током. С каждым движением они становились все сильнее. Резкая, как от иглы, боль пронзила ему руку, прошла по плечу, отдалась в сердце. Его встряхнуло. Она стояла спиной к щиту, кривилась от боли, судорожно вздрагивала, но еще сильнее прижималась к Сергею. Он попытался отстраниться, оттащить ее от щита, но она, вскрикнув, притянула его к себе. Ее гибкое тело то извивалось, то замирало, то сотрясалось, словно в предсмертной агонии. Чтобы хоть как-то заземлить ее, обезопасить, он просунул между ней и щитом свою руку. Но пощипывания уже перешли в настоящие удары. А они двое стояли в намокшей одежде под пробитой изоляцией электрощита, готовые умереть, но только не разъединиться друг с другом.

6

Сергей сидел за столиком открытого летнего кафе и поджидал Катю. Здесь должно было состояться их первое свидание. Половину той праздничной ночи они прошлялись под дождем, остаток провели, отогреваясь, в баре и лишь под утро он проводил ее к Алене. Когда они прощались, она повела себя так, будто между ними той ночью ничего не было, а то, что было, ее ни к чему не обязывает, и что вообще на нее нашло легкое помутнение и не стоит обращать на это никакого внимания. Услышав это, Сергей был в шоке. Он упрашивал ее о свидании. Она согласилась, но с некоторыми оговорками и только через четыре дня, ссылаясь на то, что ей надо утрясти массу неотложных дел. Сейчас он сидел за столиком кафе, нервничал и волновался как школьник. Она опаздывала уже на восемь минут. Его настораживало и то, что в ту первую ночь он о ней почти ничего не узнал. На все вопросы она отвечала уклончиво, как-то нехотя, словно у их начавшихся отношений вряд ли возможно продолжение, и потому и знать ему много о ней не следует. Она опаздывала уже на двенадцать минут.

Сергей нарочно выбрал для свидания кафе на набережной, поближе к тому месту, где они встретились в прошлый раз. Оно находилось в тени тополей и представляло собой нечто наподобие открытой террасы, в глубине которой располагался бар. Стены в кафе отсутствовали, а крытый красным парусиновым тентом козырёк, укреплённый на алюминиевых вертикальных стойках, прекрасно защищал от дождя и солнца. Круглые красные столики были милы и уютны, а пластмассовые кресла настолько легки, что их, казалось, может унесли лёгкими порывами ветра. В этот жаркий полуденный час в кафе сидело не так много посетителей. Человек шесть или семь лениво прохлаждались в креслах, попивая охлаждённые напитки; молоденькая официантка, сверкая белизной своего фартука, протирала столы. В кафе пахло пролитым пивом, дымом сигарет, из глубины бара поносилась музыка. Сергей сидел за крайним угловым столиком, курил, с волнением поджидая девушку. С пруда тянуло влагой, пахло мокрым камнем, ветерок доносил терпкий аромат городских цветов, растущих на гранитных клумбах вдоль набережной. Какой-то бедолага полоскал в пруде пивные бутылки, смывая с них этикетки. По мосту со звоном громыхали трамваи, шелестели шинами сверкающие на солнце машины, по гранитным панелям набережной ходили прохожие, поднимая ногами хлопья тополиного пуха. Сквозь узорчатый чугунный парапет набережной просматривался пруд, в котором плавали взятые напрокат прогулочные лодки. Сергей смотрел на угол желтого ближнего дома, откуда, по его прикидкам, могла появиться девушка, то водил взглядом по сторонам, и когда в поле его зрения показывался силуэт девушки с темными распущенными волосами – у него подскакивало сердце; он цепким потрошащим взглядом охватывал ее и вскоре разочарованно отводил глаза. Какой-то рыжий мальчуган с порцией мороженого уселся за соседний столик и неаккуратно поедая его, пялился на Сергея. Сергей отвернулся и стал смотреть на пруд. Его внимание привлекла трогательная молодая пара в лодке. Девушка в прозрачном, легком, белоснежном, словно в подвенечном платье стояла на середине лодки, выпрямившись во весь рост, со счастливым лицом, а обнаженный по пояс парень, сложив вдоль бортов весла, сидел на скамье, обняв ей ноги, уткнувшись лицом в подол ее платья. Их лодка медленно, плавно скользила по течению, а они как застывшие изваяния, не двигаясь, замерли, словно боялись разрушить идиллию, вспугнуть мечту. Это было похоже на пленительный призрачный мираж, проплывающий по темным угрюмым водам пруда, на фоне заводских корпусов, коптящих гарью труб, среди рева машин, ожесточенного городского шума. Наконец, девушка пошевелилась, потрепала парня рукой по волосам, тот поднял голову и обратил к ней лицо. Греза рассеялась, мираж стал явью. Сергей закурил сигарету, поглядел на часы. Рыжий мальчишка за соседним столиком прикончил мороженое и, разложив на столе обертки от жвачек, стал их разглядывать, что-то бормоча себе под нос. Сергей поднялся и направился в бар. Выстояв очередь из трех человек, непрерывно поглядывая по сторонам, он заказал себе двести грамм водки, расплатился, взял пластиковый стаканчик, отошел от стойки и увидел Катю. Она подошла с задней стороны кафе, откуда он ее вовсе и не ждал. От неожиданности Сергей застыл на месте с пластиковым стаканом в руке. Девушка была в черном, тонком, плотно облегающем ее стройную фигуру шифоновом платье на бретелях и в темных очках. Увидев Сергея, она подошла к нему, постукивая шпильками босоножек по тротуару.

– Здравствуй, – произнес он.

– Здравствуй, – сказала она и, сняв очки, как-то рассеянно поглядела на Сергея, в раздумье закусила губу.

У него мелькнула тревожная мысль, что сейчас она начнёт искать предлог, чтобы поскорее уйти.

– Что в стакане? – спросила она.

– Минералка.

– Дай глотнуть. Умираю от жажды.

– Пей осторожней, она с градусами. – Он подал ей стакан.

– Пьёшь водку по утрам? – Она строго посмотрела ему в глаза. Сергею подумалось, что она сейчас выплеснет водку.

– Дай сюда. – Он забрал у неё стакан. – Это моя компенсация за мои потраченные нервы. – Он с ухмылкой показал ей пальцем на часы.

– А если б я вообще не пришла?

– Склеил бы вон ту официанточку. – Он провёл головой в направлении рыжей официантки, которая, улучив свободную минуту, курила в кресле за столом, закинув ногу на ногу, сверкая полными белыми, не поддающимися загару, ногами.

– Ну и вкус.

– Иди к столу. Я что-нибудь закажу.

По пути к бару он поставил стаканчик с водкой на один из столиков. Пить при девушке ему не хотелось, да уже и не было надобности, но и выливать было жалко. В баре он заказал запечённую в гриле курицу с золотистой кожицей, литровый баллон «Пепси» и пару бутылок пива. С этим заказом он вернулся к столу. Девушка сидела в кресле, закинув ногу на ногу, положив сумочку в пустое соседнее кресло. Сергей предложил ей пива, она отказалась, сославшись на то, что у неё с него становится как ватная голова и сразу рубит в сон. Она налила себе пепси и принялась за курицу. Попивая пиво, Сергей посматривал на неё. При ярком дневном свете он видел её вблизи впервые. В нежных чертах лица девушки было что-то трогательное, кукольное, изумительно-аккуратное и вместе с тем дерзкое. Сергей скользнул взглядом по её стройным загорелым ногам. На лодыжке левой ноги красовалась бордовая татуировка с изображением снежинки, на щиколотке правой поблёскивал тонкий золотистый браслет. Он посмотрел на её лицо и не смог сдержать улыбки. От жира у неё уже лоснилась щека.

– Не смотри на меня так. Я ещё не завтракала.

– Ешь на здоровье. – Он налил себе ещё пива.

Она закончила трапезу и капризно повела пальцами в воздухе. Салфеток на столе не было. Сергей протянул ей свой отглаженный чистейший носовой платок. Она вытерла им лицо, руки и вернула ему засаленный в жёлтых пятнах платок.

– Спасибо, – улыбнулся он. – Не буду даже стирать, сохраню на память.

– На память о чём? – Она полезла рукой в сумочку, достала пачку сигарет «Dunhill», выложила на стол, вытащила одну из пачки и сунула себе в рот. Сергей щёлкнул зажигалкой, поднёс ей огонёк, наблюдая, как она лениво прикуривает, втягивая дым. Закурив, она по-хозяйски развалилась в кресле, положив руки на подлокотники.

– Вот теперь можно жить, спасибо за обед, – сказала она, выпуская изо рта облако дыма.

Сергей снова посмотрел на её вытянутые загорелые ноги и поблёскивающий на одной из них браслет.

– Это у тебя золото или так?

– Или так? Золото.

– Не боишься таскать. Потеряешь или оторвут вместе с ногой.

– А-а, кто знает, что это золото.

– Сама покупала?

– Любовник подарил. – Она небрежно стряхнула пепел на пол.

– И где он сейчас?

– Кто?

– Ну, твой любовник?

Она внимательно поглядела на Сергея, ухмыльнулась и плавно, с ленивой грацией, повела головой справа налево и обратно.

– Сделай ещё так же.

– Как?

– Так же, головой.

– Зачем?

– Сделай, мне нравится, когда ты так делаешь.

– Больше ты ничего не хочешь? – Она с усмешкой посмотрела на него.

– Сделай, прошу тебя.

– Да, отстань.

Сергей рассеянно взял со стола пачку сигарет, вытащил одну и только тут обратил внимание, что это её сигареты. С виноватым смущённым видом он стал запихивать сигарету в пачку.

– Бери, бери, – запротестовала она.

Он прикурил сигарету, втянул дым и поморщился. Табак ему не понравился: слишком лёгкий. Девушка откинулась в кресле и, выпуская изо рта клубы дыма, изучающе поглядывала на Сергея.

– Что-то не так? – спросил он.

– Думаю, кого ты мне напоминаешь?

– Да. И кого же?

– Одного артиста. Забыла фамилию. Он всё время играл краснокожих… индейцев…

– Вот как? А я и так потомственный индеец, североамериканский. Мой дедушка был вождём племени ацтеков.

– Вспомнила, Гойко Митича.

– Серьёзно?

– Правда, правда, похож.

– Вообще-то мне говорили, что я похож на Кевина Костнера.

– Что-о?! – От смеха в её глазах блеснули слёзы. – Не смеши меня.

Сергей ваял баллон с «пепси» и плеснул себе в стакан.

– Тебе налить?

– Нет, спасибо. Бурь добр, выкинь мой чинарик. Я объелась. Лень вставать.

Он пожал плечами, неохотно встал, взял ив её рук тлеющий окурок, отнёс к урне, которая стояла шагах в восьми, и выкинул вместе со своим; снова вернулся к столу. Катя смотрела сквозь узоры парапета на поблёскивающую в пруде воду и плавающие там лодки. Сергей вновь оглядел её с головы до ног.

– Где ты так загорела?

– За бугром.

– Где?

– На Кипре.

– Отдыхала?

– И отдыхала и работала.

– Хорошая, должно быть, у тебя работа.

– Уже нет.

– Чего нет?

– Работы нет.

– Что, уволили?

– Сама ушла.

– Давно?

Вместо ответа она подалась вперёд, облокотилась локтями о стол и, подперев руками голову, жалобно поглядела на Сергея.

– Я теперь безработная. Будешь меня содержать?

Сергей взял её руку, хотел погладить, но она со смешком отстранила руку, отпрянула назад.

– Шучу, шучу, ты не думай ничего такого.

– Я и не думаю.

Она потянулась рукой к пачке сигарет, достала одну и помяла её в пальцах.

– Окурок будешь выкидывать сама. Я тебе не мальчик на побегушках.

– Какой строгий. Ну и выкину. Ты мне не дашь зажигалку?

Сергей поднес ей огонёк, наблюдая, как она медленно и смешно прикуривает. Выпустив изо рта струю дыма, она небрежно развалилась в кресле.

– А ты отдыхал где-нибудь за границей?

– Работал.

– Где? – она подалась вперёд, заинтересованно посмотрев на него.

– В Югославии.

– Что делал?

– Строил мост, неподалёку от Белграда.

– Сколько там пробыл?

– Четыре месяца.

– Понравилось?

– Очень.

– А как там относятся к русским?

– Как к братьям.

– А девушки?

– Что, девушки?

– Девушки понравились?

– Девушки как девушки.

– Хочешь сказать, что у тебя четыре месяца был период воздержания? Что-то не верится. – Она с нахальной усмешкой глядела на него.

– Ну, почему, была одна хорватка.

– Как её звали?

– Гордана.

– Красивая?

– Очень.

– Лучше меня?

– Лучше не лучше, но как человек замечательный.

– Вот как?! И чем она была замечательна?

– Очень многим.

– У тебя с ней было серьёзно?

– Ещё как.

– А потом ты уехал?

– Представь себе.

– И бросил Гордану?

– …

– А бедненькая несчастная Гордана обливалась слезами.

– …

– А потом выбросилась с моста.

– Потом у меня с ней был почтовый роман. Мы переписывались.

– С ума сойти! – Она всплеснула руками.

– Да. И перезванивались.

– А она понимала по-русски?

– Ни хуже тебя.

– И что сталось с твоей хорваткой?

– Вышла замуж.

– За серба?

– За грека.

– Надо же, за грека. Лучше бы уж за тебя.

– Может прекратишь?

– Действительно, мне здесь надоело. Сижу как лохушка, прилипла к креслу. Пойдем куда-нибудь. – Она резко встала и швырнула окурок в пруд.

Они вышли из тенистого летнего кафе на солнцепек, прошли мост, спустились к водному каналу. В отличие от того памятного для них обоих дня, сегодня здесь было тихо и малолюдно. Фонтанчики, расположенные по центру канала, выбрасывали вверх струи воды, и они разбрызгивались, переливались под лучами солнца радужным блеском. Вдоль канала, поближе к освежающей влаге, вяло прогуливались разморенные от жары люди. Кое-где у бережков мальчишки ловили рыбу. А какая-то девица, сидя на гранитных ступеньках, полоскала в воде ноги. Сергей с умыслом повел девушку в этот сквер, полагая, что прогулка по нему будет для нее приятной, освежит в памяти подробности того прежнего вечера. Выражение ее лица оставалось все тем же бесстрастным, холодным и равнодушным. На мостике, соединяющем оба берега канала, она пожелала остановиться. Они стояли у заграждений и молча смотрели на мутную, темно-зеленую, поблескивающую на солнце воду. Позади них шумела плотина, бросая в канал потоки воды.

Сергей искоса поглядывал на девушку. Она пристально, отрешенно смотрела вниз в воду, словно сквозь эту муть хотела что-то разглядеть, отыскать, прочесть на самой глубине. Сергей поежился от палящего солнца, которое припекало его спину и жгло затылок, дотронулся рукой до плеча девушки, предложил ей пройти в сквер. Терзаемый ее молчанием, не решаясь взять девушку за руку, он грустно смотрел на их длинные карикатурные движущиеся тени, отраженные на белых гранитных панелях.

В сквере Сергей усадил девушку на скамейку под тенистой березой, а сам отправился за мороженым. Взбежав по ступенькам длинной лестницы наверх, он отыскал лоток с мороженым, купил у заторможенной от жары продавщицы две порции эскимо и постоял в раздумье. Его глаза задорно поблескивали, на губах застыла странная улыбка. Он метнулся на противоположную сторону, перебежал дорогу. С каким-то лихим мальчишеским азартом он одолел небольшую аллею, домчался до гастронома. То, что он там искал, не оказалось. Он помчался к кинотеатру, свернул за угол и увидел усатого мужчину торговавшего воздушными шарами. Рядом с ним стояли баллоны с гелием. Сергей заказал ему три шара. Пока усатый торговец накачивал шары, связывал их ниточкой, Сергей отошел к кинотеатру и отдал тающие размякшее мороженое нищему бродяге. Бомж, сшибавший на водку, был явно удивлен таким презентом. Сергей вернулся к продавцу, уплатил за покупку, забрал разноцветные надутые шары и побежал в обратную сторону. Почти без остановок он домчался до перекрестка, проскочил на красный свет, выбежал на тротуар, купил у продавщицы еще одну порцию эскимо и по ступенькам шустро спустился в сквер. Девушка сидела на скамейке, надев темные очки. Сергей прошел по газону и, срезав угол, бесшумно прокрался, встав за ее спиной.

– Это я, – произнес он и, перегнувшись через скамейку, подал ей мороженое.

– Я уже думала, ты уехал в Югославию, – ворчливо заметила она.

– А это тебе. – Он протянул ей из-за спины букет ярких трепещущих воздушных шаров.

Она пальцем опустила очки на нос и вопросительно посмотрела на него.

– Я их выловил в небе. Ты выпустила их в прошлый раз.

Он повел ее в парк отдыха и до позднего вечера развлекал на аттракционах. Сам Сергей не любил этих забав и ни на какие ее уговоры кататься вместе с ним не поддавался. Ему доставляло куда большее удовольствие наблюдать за ней в это время, и радовало, что она не желала расставаться с воздушными шарами: брала их всюду, будь то карусель, колесо обозрения или американские горки. После автодрома, где она каталась среди юнцов, сворачивала на встречную полосу, врезалась направо и налево и получала ворчливые замечания от служащего, он повел ее на головокружительную скоростную карусель. Там она блажила, визжала, и вдобавок сронила с ноги туфлю. Сергею пришлось ее искать в зарослях густой травы. С американских горок она вышла, как пьяная, споткнулась на ступеньках, чуть не улетела вниз; хорошо, что какой-то парень успел ее вовремя подхватить. Лишь на колесе обозрения все прошло гладко, без фокусов. Стоя у подножия холма, на котором крутилось колесо, Сергей с грустной улыбкой наблюдал, как она в своей кабинке с воздушными шарами над головой медленно уносится ввысь. Хоть у них и была физическая близость, он ничего не знал о ее прошлом и почти ничего о настоящем. Она по-прежнему оставалась для него загадкой. После колеса он повел ее в комнату страха, где не рискнул оставить одну. Они катались по кругу в темной, мрачной, наполненной призраками комнате, а с обеих сторон возникали со светящимися фосфоресцирующими глазами и оскаленными пугающими пастями Франкенштейн, Дракула, Фреди Крюгер, Вий… монстры, чудовища, вампиры. Эти чучела хватали их руками и дико завывали. Один из монстров порвал Кате два шара. От испуга и досады она вскрикивала, прятала голову на груди Сергея. Пользуясь ее боязливостью, быть может, показной, прижимал ее к себе руками, сожалея о том, что она вряд ли согласится на второй круг. Потом они стояли в закусочной и пили пиво с горячими сочными чебуреками. Он с улыбкой наблюдал, как она зубами с аппетитом впивается в чебурек, выпуская из него сок, и подкладывал ей в тарелку добавку. Она заявила, что хотела, чтоб ее так кормили всегда. Сергей обещал взять три дня на раздумье. Когда они вышли из парка, уже стемнело.

– Отвези меня домой, – попросила она.

– Ко мне?

– Ко мне, – передразнила она.

– На чем туда проехать?

– На такси, на чем еще…

– Живешь одна?

– Одна, снимаю квартиру. Я же тебе говорила, что я бомжовка. Живу без прописки.

– А родители?

– Мать в другом городе, я не местная.

– А откуда ты?

– Из пригорода. Здесь недалеко.

– А отец?

– Он умер, когда мне было шестнадцать. Я его очень любила, больше, чем мать.

– А что случилось с твоим отцом?

– Умер, сказала же.

– Отчего?

– От неудач. Не слышал такого диагноза?

– Повесился, что ли?

– Сам ты повесился. Умер. Он был невезучий художник. Целыми днями сидел в сквере, рисовал портреты прохожих; ходил по магазинам, продавщиц там всяких рисовал за деньги. Заработает то трешку, то пятерку, то десятку. Денег вечно не хватало. Мать считала его неудачником, постоянно пилила. Он переживал; чтобы подзаработать, что-то еще выгружал по ночам на овощной базе… Так и умер в грязной спецовке грузчика у ящика с гнилыми помидорами. И жизнь не удалась, и смерть не удалась… Незадолго до смерти он мне как-то сказал, что не хочет встречать старость неудачником. Я тогда ничего не поняла, была глупой, а потом до меня дошло. Он умышленно изнурял себя этими работами, овощными базами, разгрузкой вагонов. Это было медленное самоубийство, точнее, окольный путь к самоубийству. Он стремился к нему, выбрал его. А тут еще со мной история стряслась… В общем, это его доконало. Вон такси.

Сергей жестом сделал знак водителю, но тот, не останавливаясь, проехал дальше. Они подошли к обочине и стали голосовать. Несколько машин промчались мимо, две затормозили, но им оказалось не по пути.

– Это ты всех отпугиваешь. Будь я одна, давно бы уехала, – капризно проговорила девушка.

– Вот и лови здесь одна, а я пойду на ту сторону. Посмотрим, кто раньше поймает.

– Ой, ой, да кто остановится?

– Давай пари.

– На что?

– Если поймаю первым – остаюсь у тебя.

– А если нет?

– Ну, не знаю, что-нибудь придумай.

– Ладно, иди, а я пока буду думать. Но потом не обижайся.

Сергей перешел через дорогу, встал у противоположного бордюра. Машин, идущих навстречу девушке по ее стороне, не было видно, зато у обочины, вдоль которой дежурил Сергей, вдали виднелась вереница надвигающихся попутных огней. Он ухмыльнулся и демонстративно стал потирать руки, предвкушая выигрыш пари. Девушка с усмешкой посматривала на него через дорогу.

«Давайте, родные, ко мне, ко мне», – молча приговаривал Сергей и стал сигналить руками еще на расстоянии, предусмотрительно и самоуверенно.

Две машины промчались мимо, одна за другой, лишь обдав его легким прохладным ветерком.

– Ты бы лег на дорогу, так проще будет, – съязвила девушка.

– Погоди, вон третья идет.

Идущая ему навстречу в полутьме «восьмерка» или «девятка» сбавила ход, что весьма порадовало Сергея, подъехала и, неожиданно сделав крутой разворот, затормозила возле девушки. Сергей лишь только присвистнул. Девушка нагнулась к открытой дверце и заговорила с водителем, что-то услышав в ответ, улыбнулась и помахала Сергею рукой, подзывая его. «Плакал мой выигрыш», – огорчился он и направился к машине, но не успел он дойти и до середины дороги, как «девятка» тронулась с места, со скрипом и лязгом развернулась, описав полукруг, и поехала в прежнем направлении. Очевидно, водитель посчитал Сергея лишним.

– Это нечестно, – простонала девушка.

– Честно, еще как честно, – усмехнулся Сергей и встал на исходную позицию у обочины.

Вдали с обеих сторон трассы светились огоньки фар, идущих навстречу друг другу машин. Катя прогуливалась взад-вперед вдоль обочины. Сергей мял в пальцах сигарету, молча поглядывая на девушку. Первым между ними проехал пустой «Икарус» с тускло мерцающими в салоне огнями. Навстречу шла колонна бортовых машин-длинномеров. «МАЗ» с прицепом, доверху груженный тесаными бревнами, с ревом промчался мимо. Следом за ним, слепя мощными фарами, через определенный интервал двигался целый караван лесовозов. «МАЗы», «КамАЗы» ехали чередой, и в промежутках между ними Сергей смотрел на девушку. Он видел, как она метнулась от остановившегося возле нее такси с подсвечивающим зеленым огоньком. Вновь очередной лесовоз заслонил от него видимость девушки: кабина, бешеный, взрывающий ночную тишину рев мотора; мощные протекторы шин; прицеп, с которого свешивались длинные, обструганные стволы сосен. Катя, тревожно провожающая глазами эти шумные громадины; граница, демаркационная зона двух территорий, развертывающая пропасть… опять лесовоз, вновь ее взгляд какой-то растерянный, ищущий в темноте напротив глаза Сергея. Сейчас она напоминала ему маленькую девочку, затерявшуюся в ночи, беспомощную, тихо, жалобно зовущую на помощь, сбившуюся с пути у обочины ускользающих вдаль дорог. Еще лесовоз. Сергей начинал злиться. Ему казалось, что их разделяет не пятнадцать метров бетонированной дороги и поток ревущих машин, а пустыня, бездна, океан, годы. «Вот так всегда между нами будет что-то стоять, – думал он, – не вереницы машин, так другие преграды: недомолвки, скрытность, призраки и тени, всплывающие из моего и ее прошлого». Когда замыкающий колонну лесовоз промчался между ними, они, не сговариваясь, шагнули навстречу друг другу. Гул моторов постепенно смолкал, а вскоре и вовсе заглох. С реки доносился тревожный крик чаек. Из окна какого-то дома звучала печальная песня. Сергей взял девушку за руки, но она выхватила их и, обняв его за плечи, повисла у него на шее. Не опуская ее на землю, слегка согнувшись под тяжестью ноши, он понес ее вдоль дороги.

Сергей опустил девушку на землю и они, обнявшись, пританцовывая и дурачась, побрели по дороге к перекрестку и сверкающей вдали огнями шумной магистрали. Луна над их головами тускло светила сквозь какое-то обволакивающее ее плотное дымчатое кольцо, словно это небесное светило поместили в гигантский мутно-матовый серебристый шар.

Возле своего подъезда она порылась в сумочке и достала длинный зубчатый ключ. Сергей наблюдал, как быстро, несмотря на темень, вставила его в отверстие и открыла дверь. Девушка повернула голову и смотрела на Сергея грустным ласковым взглядом.

– Ты меня не пригласишь?

– Нет, Сереженька, я устала, поезжай домой.

Он мрачно улыбнулся, не скрывая своего разочарования. Она закрыла глаза, потянулась к нему лицом, поцеловала в губы и нежно провела пальцами по его щеке. В следующие секунды она стала исчезать в проеме двери. «Просунуть руку? – гадал он, глядя на медленно закрывающуюся дверь и исчезающую вслед за девушкой полоску света, – … а, поздно». Когда дверь закрылась, он неохотно спустился по ступенькам, достал сигарету и стал по привычке мять ее в пальцах. Ночь окутала город густым непроницаемым мраком, фонари над подъездами не горели, и лишь в отдельных окошках сквозь занавески мерцал свет. Сергея прикурил сигарету и смотрел на багровый огонек зажигалки. «Четвертый этаж… уже, наверное, дошла». Он поднял голову. В окне у девушки горел свет. Он отнял палец от клавиши зажигалки. «Еще прилетит мотылек, опалит крылышки»…

– Ты еще не ушел?

Он поднял голову. Катя стояла в своем черном платье на ярко освещенном балконе.

– Как видишь. Дожидаюсь трамвая.

Она облокотилась о поручни и, глядя вниз на Сергея, подперла голову ладонями.

– Спой мне серенаду.

Сергей отвернулся и стал рассматривать свой тлеющий окурок. «Сейчас докурю и уйду».

– Э-эй, Ромео!

«Да пошла ты к черту».

– Поймаешь?

Сергей посмотрел наверх. В ее руке что-то поблескивало.

– Кидай.

Она размахнулась раз, другой, он приготовился ловить этот блестящий предмет, но она с легким игривым смешком убрала руку за спину. Сергей отвернулся, щелчком отбросил догорающий окурок, пару секунд понаблюдал, как этот маленький тлеющий фитилек перелетает через тротуар, и направился к углу дома. В это мгновение что-то, забренчав, ударилось об асфальт в двух метрах от него. Он достал зажигалку, подсветил и поднял вещицу. Это был ригельный ключ от входной подъездной двери. Сергей посмотрел на балкон. Там ее уже не было.

7

У друга Сергея, Кости Грачева, была славная жена и, как считал Сергей, образцовая семья. Он им очень завидовал. Костя женился на фигуристке в спортивных танцах Марине. Теперь уже бывшей. После их знакомства Костя частенько наведывался во Дворец спорта на ее тренировки, попроведать возлюбленную, усаживался где-нибудь на трибуне и с замиранием сердца наблюдал, как рослый партнер под музыку и реплики тренерши обкатывал Марину на льду, крутил волчком, подбрасывал вверх, ловил руками. Костя немножко смущался и ревновал, когда во время таких «подкидов» подол ее платьица задирался, выставляя напоказ нижнее белье, но вскоре и к этому привык. «Спорт есть спорт», – говорил он себе. Ему льстило, что его невеста такая милая, миниатюрная и вдобавок спортивная и целеустремленная.

Марина была стойкой и волевой женщиной. С детства она, простая деревенская девчонка, воспитывавшаяся в многодетной, лишенной достатка семье, рано приучившаяся поить коров и ухаживать за скотом, грезила фигурным катанием, а именно – спортивными танцами. В семь лет ей подарили первые фигурные коньки. В их маленькой деревушке не было ни одного стадиона и хоккейного корта, а потому зимой она расчищала на замерзшем озере лед и каталась там в одиночестве, в свободное от школы и домашних дел время. В двенадцать лет она с ревом настояла, чтобы родители отдали ее в городской спортивный интернат, специализировавшийся на фигурном катании. Она успешно прошла конкурс и была зачислена в группу. С этого момента в ее жизни с детством было покончено, и началась взрослая жизнь.

Постепенно она добивалась успехов и выиграла немало призов в юношеских соревнованиях. В восемнадцать лет она вышла замуж за хоккеиста, ненамного постарше ее, которого знала по интернату. Они занимались на одном льду. В девятнадцать родила от него сына, а уже год спустя вернулась на лед. Наверстывая упущенное для спорта время, она стала танцевать еще лучше, оригинальней, а на тренировках работала яростно, с ожесточением, выкладываясь до изнеможения. Она была по натуре лидер и тянула за собой партнеров.

В то время как Марина срывала на соревнованиях аплодисменты и получала призы, ее талантливый, но безвольный муженек утратил место в «основе», а в запасе центрфорвард начал спиваться. Чтобы избавить супруга от алкогольной зависимости, Марина заставила его вшить капсулу. Опасаясь летального исхода, «зашитый» хоккеист не брал в рот ни капли целый год, стал хмур, меланхоличен, а когда избавился от ненавистной «торпеды», запил по-черному. Марина повела его кодироваться. «Узкий» специалист, выяснив, что у мастера спорта бывали неоднократные ушибы головы и сотрясения мозга, наотрез отказался кодировать ему мозги, намекнув, что не пришлось бы потом его лечить с еще более худшим диагнозом у другого специалиста.

Марина поняла, что ее супруг безнадежен. Помыкавшись с ним еще год, она разорвала брак. Ей было двадцать четыре, когда она встретила Костю. Костя гордился, что у него жена фигуристка, заботился о ее карьере, освобождал супругу от хлопотливых забот по хозяйству и забирал из детского сада своего пасынка.

В двадцать шесть у Марины стали сдавать легкие. От долгого пребывания на льду у нее начался хронический кашель. Со спортом было покончено. Она родила Косте дочь, а после декретного отпуска устроилась в обычную школу преподавателем физкультуры. Их благосостояние было скромным, а семейный бюджет частенько трещал по швам. Нестабильной, зависящей от заказов и клиентуры зарплаты Кости и мизерного жалованья Марины едва хватало, чтобы одеть и прокормить двоих детей. Трудности их только сплотили. Сергей переживал за своего друга, радовался и считал, что Косте крупно повезло в жизни.

В последнее воскресенье июля чета Грачевых пригласила Сергея и его новую подругу к себе в свой скромный загородный домик на шашлыки. Сергей зашел утром к Кате, и они долго выбирали, что ей одеть на этот пикник. После некоторой сумятицы и сумбура она остановила свой выбор на короткой желтой леопардовой юбке и розовой безрукавной кофточке. Сергей заметил, что им придется идти через лес, а там полно клещей. Она поменяла юбку на широкие спортивные штаны, надела ветровку, обулась в кроссовки. Сергей поморщился. Она обратно надела юбку, заявив ему, что через «клещевник» он ее потащит на руках. На том они и сговорились.

Костя не мог узнать подругу Сергея и глупо моргал глазами, вспоминая, где он ее мог видеть раньше. Катя и Сергей лишь переглядывались, продолжая сохранять тайну. Сергей не распространялся о своих личных связях ни с кем, даже со своим лучшим другом. Из бревенчатого одноэтажного домика вышла худенькая, миловидная и светловолосая Марина с сияющими голубыми глазами и приветливой улыбкой на бледном лице. По-дружески обняв Сергея и познакомившись с его девушкой, она пригласила их к столу. Простецкий стол, сколоченный из листа фанеры и досок, стоял на залитом полуденным солнцем приусадебном участке, обильно засаженном огородной зеленью и огороженном черным покосившимся забором. Неподалеку от стола дымился мангал, похожий на большое ржавое корыто, в котором пасынок Кости – одиннадцатилетний Димка – щурясь от копоти и дыма, жарил приправленные специями, политые сухим «рислингом» дымящиеся кусочки свинины, переворачивая их на шампурах. Кусочки шашлыков лоснились на солнце от жара, слезились, стекали каплями на шипящие угли.

– Как дела, чумазый? – спросил Димку Сергей и поставил на лавку тяжелую сумку, в которой зазвенели бутылки.

– Сережа, ну куда столько? – ужаснулась Марина, глядя, как он одну за другой выставляет их на стол.

– Пригодится, – усмехнулся он.

За столом мужчины сидели напротив женщин. Костя стал изрядно поддавать, взяв стремительный темп. Сергею показалось, что его друг чувствует себя неловко. Он допытывался у Сергея, что это за девушка с ним, но Сергей лишь отшучивался и заверял его, что он нигде не мог раньше ее видеть. Костя ощетинился на Сергея и после пятой рюмки спросил напрямик:

– Где я тебя видел?

Катя улыбнулась и сказала:

– Угадай.

– Ты в гражданпроекте не работала? – спросил Костя.

– Только мне этого не хватало, – возмутилась девушка.

– По телевизору ты ее видел, в кино, – подшучивала над мужем Марина.

– Последнее танго в Париже смотрел? – с усмешкой спросил Сергей.

– Да ну вас, – осерчал Костя.

– Костя, ты меня видел в лесу, – подсказала Катя.

– В каком лесу? Ты что, там грибы собирала? – недоумевая, спросил он.

– Строительный объект в Большом Истоке помнишь? – спросила Катя, с улыбкой наблюдая за ним. Костя захлопал главами, раскрыл рот, посмотрел на Сергея, закрыл рот, покачал головой.

– Вот черти, а? – произнес он под дружный хохот остальных. – Ух ты, подлец, – он толкнул в бок Сергея, – да как вы нашли-то друг друга?

– Да вот так и нашли, – улыбнулся Сергей.

– И все за моей спиной, Марина! – пожаловался он супруге. – Все за моей спиной!

– Они что, твоего соизволения должны спрашивать? – усмехнулась Марина.

– Нет, какой скрытный! А еще друг называется, – упрекал Сергея Костя. – Катерина, ты прости, но я тебя не признал без очков. Ты же в черных очках была и в каком-то плаще навороченном… Сергей, можно я ее поцелую?… Впрочем, ладно, – он махнул рукой и метнул взгляд на Марину, которая ответила ему язвительной ухмылкой. – Катерина, давай намахнем, а?

– Хватит уже намахивать, – возмутилась Марина и отстранила от него бутылку. Костя взял другую, распечатал и стал разливать водку мужчинам, а затем дамам сухое вино.

– Под шашлычки за вас, ребята, – приговаривал он, – вы мне, как родные, а Серега мне вообще, как брат, – душевно произнес он и поднял стакан. – Знаешь, какой он парень?

– Знаю, знаю, – улыбнулась Катя.

– Ничего ты не знаешь… За вас, ребята. Какие же вы молодцы, – сказал Костя, держа стакан с водкой. – Как я за вас рад. Оставайтесь всегда вместе.

Марина, помедлив, украдкой поглядев на Сергея и Катю, первая подняла свой стакан, потом Сергей, затем Катя. Они чокнулись. Катя задумчиво посмотрела на Сергея. Он почувствовал себя смущенно и поспешил выпить. К ним подошел Димка, в сандалиях, синих шортах и белой запачканной футболке. Черноволосый и темноглазый, он совершенно не походил на мать.

– Ты где шманался? – спросил его Костя.

– Коз кормил, – ответил пасынок.

– Кого? – удивился Костя.

– Иди сюда, сыночка, – подозвала его Марина. Димка подошел к ней, затем юркнул, обошел вокруг стола и уселся рядом с дядей Сережей. Сергей пододвинулся, обняв его одной рукой, другой стал подкладывать ему в тарелку куски шашлыка.

– Ешь, ешь, – сказал ему Сергей. Он обожал этого паренька. В свои одиннадцать лет Димка отличался редкой общительностью, и у него была добрейшая душа. Он тащил к себе в дом раненых и больных животных, выхаживал их, а потом со слезами умолял родителей оставить их у себя. Так у него дома появлялись голуби, собаки, кошки. Голуби потом, окрепнув, улетали, а собаки и кошки находили здесь свой кров. Животные сами шли за ним по пятам. Одно приобретение было на редкость удачным. Он подобрал затерявшуюся, ухоженную, но жалкую от скитаний афганскую овчарку. Когда Димка привел ее к себе домой, она, слегка освоившись, запрыгнула с грязными лапами на диван и улеглась, проспав так до самого вечера, должно быть, у предыдущих хозяев она привыкла к подобному комфорту. Дав ей возможность выспаться как следует, Димка попытался ее накормить, поднося ей блюда в постель, но прихотливая самка от всего воротила нос. Под вечер Костя пришел с работы, увидел наглую псину на своем диване и завопил от злости. Но собака лишь поджала уши и не подумала слезть с дивана. Они оставили ее у себя и назвали «леди».

– Тетя Катя, хотите, я вам покажу Мустанга? – спрашивал Димка.

– Какая я тебе тетя? – усмехалась девушка.

Мустанг, большой черный пушистый кот с разбойничьими повадками, был предметом гордости Димки. Он подобрал его израненного, полуживого, окровавленного от собачьих укусов. Димка выходил кота, тот окреп, отъелся, одичал, стал грозой соседских куриц и чемпионом в кошачьих драках. На него жаловались все соседи. Летом Мустанг жил вместе с Димкой и его бабушкой на даче, а осенью, когда у Димки заканчивались каникулы, они забирали кота на квартиру. Но и там он вел себя безобразно и не давал житья Леди.

Они сидели за столом до самого позднего вечера. Жара спала, и полчища комаров заунывно напевали в воздухе писклявые скрипучие трели, летали над столом алчно, досаждая своими укусами. Костя совершенно опьянел и обидчиво выговаривал Сергею относительно его скрытности. Марина с Катей о чем-то доверительно шептались и поглядывали на Сергея. Катя удивленно и загадочно округляла глаза.

– Маринка учит твою, как тебя окрутить, – заговорщически подначивал своего друга Костя, – будь начеку.

– Ты чего там вякаешь, пьяная рожа? – угрожающе спросила Марина. Костя ухмыльнулся и потянулся рукой к бутылке.

– Хватит пить, совсем уже окосел, – выговаривала ему супруга. Катя ежеминутно хлопала ладошкой по голым ногам, отгоняя комаров.

– Сергей, – сказал Костя, – там, на подоконнике, стоит лосьон, принеси его и натри ей ноги.

– Ну, все, тебе спать пора, – рявкнула на мужа Марина.

– Мне пора выпить, – он налил себе из бутылки полстакана водки нетвердой рукой, половину расплескав на стол, поднес к губам и залпом выпил.

– Иди, дрыхни, – сказала Марина, морщась. – Алкоголик несчастный. – Она резко встала, покачала головой и пошла в дом.

Костя тупо и добродушно уставился на Катю.

– Ты чего пригорюнилась, кума?

Катя еле сдерживала смех, глядя в его осоловелые глаза.

– Давай споем, кума. Кате-ри-на, Кате-ри-на, где твоя перина?

Она захохотала, закрывая себе ладошкой рот. Сергей усмехнулся, плеснул себе в стакан минералки. Из домика вышла Марина с клетчатым ворсистым пледом в руке.

– Он вас не очень достал? – спросила она, косо поглядев на мужа, и заботливо накинула плед на колени Кати. Катя расправила его, прикрывая ноги от укусов насекомых. Марина с намеком поглядела на Сергея, подмигнула ему и указала взглядом на своего мужа – мол, пора ему «бай-бай».

Сергей кивнул головой и стал тормошить и приподнимать Костю. Костя вяло, но упрямо сопротивлялся.

– Мустанг, ко мне! – заорал он, когда большой черный кот появился на приусадебном участке. – Ты где шаманил, подлец? Опять курей давил?

Кот замер, навострил уши, исподлобья хмуро посмотрел на Костю и вкрадчиво потрусил к дому.

– Иди, открой дверь коту, – съязвила Марина. Косте эта мысль показалась интересной. Он добродушно ухмыльнулся, приподнялся и, пошатываясь, направился к домику, по пути что-то ласково и назидательно приговаривая коту, журя его за плохое поведение. Открыв дверь, он запустил в дом животное, помедлил в раздумье и зашел сам. Сергей и Катя отказались пить чай с Мариной, сославшись на то, что через час уходит последняя электричка, а им еще идти через лес. Марина проводила их до калитки и тепло попрощалась с ними, расцеловав их обоих в щеки.

Они шли по пыльной деревенской дороге, с обеих сторон которой стояли деревянные и блочные дома.

– Славная у них семья, – сказала Катя, – а Марина так просто прелесть.

– Да, хорошая женщина.

– Как она мне тебя нахваливала, – сказала Катя и, посмотрев на Сергея, изумленно покачала головой.

– Ну, наверное, есть за что, – улыбнулся он.

Она взглянула на него с усмешкой. Он дотронулся своей рукой до ее руки, отыскал ее тонкие длинные пальцы, слегка сжал. По пути к лесу она нарвала в траве желтых полевых цветов, сплела из них венок и, как корону, одела себе на голову.

– Ну как? – спросила она.

– Желтый цвет – плохой цвет, – заметил Сергей. Она поморщилась, сняла венок и швырнула его в траву.

Они все ближе подходили к лесу. Сергей усмехнулся, подумав, что через этот экстремальный участок пути она теперь пойдет своими ногами и откажется от услуг носильщика. Утром, когда он нес ее на руках, то в виде компенсации за услуги позволял себе разного рода шуточки по поводу ее осветленных, непрокрашенных как следует волос и едва заметной ямочки на щеке. Она сердилась и дважды спрыгивала с его рук на землю. «Уж лучше пусть меня жрут клещи», – капризно заявляла она.

Сергей улыбался, говорил ей: «Иди ко мне» – и опять брал ее на руки. Через какое-то время повторялось все заново: молчание, их улыбающиеся игривые взгляды, его шуточки, ее обидчивое выражение липа.

– Клещевник, – заметил Сергей с тонким намеком, когда они подошли к лесу.

Она посмотрела на него с улыбкой.

– Ну и пусть.

– Как «пусть»?! Одного моего друга парализовало после укуса клещары.

Она остановилась, пристально понаблюдала за ним и, улыбаясь, покачала головой.

– Все ясно без слов, – понимающе произнес он и подхватил ее на руки. Осторожно, стараясь сильно не трясти, он приподнял ее, прижал к себе и понес в темноту леса.

Густой смешанный лес казался в это вечернее сумеречное время мрачным, немым, заколдованным, полным загадок и тайн. Он нес ее на руках, осторожно ступая по тропе, почти не глядя на дорогу.

– Ой, смотри, сова! – вскричала Катя.

Сергей поднял голову и увидел на фоне сумрачного звездного просвета неба между темных верхушек деревьев неслышное величественное парение большой ночной птицы.

– Это филин, – сказал он.

Она игриво улыбнулась и потянулась к нему губами. Обняв руками его шею, она трепетно и нежно стала целовать его волосы, лоб, виски, глаза. Он был вынужден остановиться.

– Ты мой, – шептала она, ласково прижимаясь щекой к его виску.

Почти не слышно, легким шорохом трепетала на деревьях хвоя, кто-то шебуршился в траве, а вокруг них назойливо вился и пищал комар.

Он нес ее на руках по устланной хвоей тропинке, вдоль которой замерли покосившиеся стволы сосен, погнувшиеся, но выстоявшие, не сломленные бурей. Полные глухой немой боли, они жалобно поскрипывали кронами, клонились своими спутанными ветвями и голыми израненными сучьями к двум путникам, идущим по тропе, словно отчаянно и мучительно хотели им что-то прошептать, вымолвить.

Они ехали в полупустом вагоне пригородной электрички. Катя загрустила и отрешенно смотрела в окно, где, кроме полночной сгущающейся мглы, серебристого полумесяца луны на темном небе и изредка мелькавших вдали огоньков, ничего не было видно. Сергей решил ее не беспокоить, не отвлекать разговорами, полагая, что она просто утомилась за день. Электропоезд дал длинный гудок и ворвался в узкий темный коридор туннеля. Катя вздрогнула и испуганно поглядела на Сергея.

– Туннель, – сказала она, хлопая ресницами.

– Да, туннель, – произнес он, – где гигантская пощечина стен рассеивает в кровавой ночи… а дальше хоть убей, не помню.

– Что это? Откуда? – удивленно спросила она.

– Не помню, по-моему, где-то вычитал.

– Иногда мне кажется, что вся моя жизнь – это туннель, – задумчиво сказала она. – Я погружаюсь в темноту, куда-то еду, долго нахожусь в ней, затем попадаю на свет… меня выносит на свет, и он меня не радует, слепит, до боли режет глаза. Мне становится непривычно и страшно. Это как болезнь. Светобоязнь. Меня опять тянет во тьму, во мрак. Мои глаза привыкли к темноте… Там моя жизнь.

– Плохие мысли. Гони их подальше.

– Если бы. Они не уходят.

– Давай прогоним их вместе. – Он обнял ее, прижал к себе и поцеловал в висок.

Электричка вырвалась из узкого кромешного плена туннеля и мчалась в ночи по широкой, окутанной мглой, бледно освещенной сиянием мерцающей небесной иллюминации равнине.

– Вот видишь, и туннель кончился, – произнес он.

– Знаешь, что в моей жизни было самое светлое, самое приятное?

– О самом светлом не принято говорить вслух.

– Можно я тебе все-таки расскажу?

– Конечно, можно. – Он прижал ее к себе и погладил по голове.

– У меня был парень. Но с ним у меня ничего такого не было. Ты не думай…

– Я и не думаю, малыш.

– Мне было семнадцать, я еще училась в школе. Как-то мы с подружкой гуляли в парке, потом допоздна сидели на скамейке. К нам подсели два парня, примерно наши ровесники. Один был разговорчивый, шумный такой. Он подсел к подружке, а другой, который тихий, ко мне. Мы с ним молчали, не знали, о чем говорить… Я стеснялась, он, наверное, тоже. Зато его дружок трепался за троих. Он и подружку развлекал, и нас веселил.

Потом они нас проводили и назначили нам свидание. Мне понравился мой парень: тихий, спокойный, приятный. На другой день мы с подружкой накрасились, принарядились, пришли на свидание – а их нет. Мы прождали минут двадцать и разошлись по домам. Я расстроилась, подумала, что я ему не понравилась. В общем, какое-то время после этого я переживала, чувствовала себя неинтересной для парней…

Прошел месяц, а может, и больше, и как-то в полночь – представляешь, в полночь – раздался звонок в дверь. Мы с мамой перепугались, долго не открывали, но звонок не умолкал. Я решилась и открыла дверь. И вижу – стоит Антон, тот самый тихий парень. Он извинился и сказал, что его через день забирают в армию, и пригласил меня к себе на проводы. Ни ночью, конечно, а на другой день, вечером. Он смотрел на меня так, как будто от моего ответа зависела вся его дальнейшая судьба. Я, конечно, не могла ему отказать и согласилась. Мы даже не поговорили как следует. Я ничего не понимала. Я гадала, где он был целый месяц? Почему не пришел тогда на свидание?

В общем, на другой день, вечером, я пришла к нему сама. Он обрадовался, провел меня в дом. За столом было полно народу. И друзья, и родственники. Он усадил меня рядом с собой. Я сидела, как дура, и все пялились на меня. Наверное, считали меня его девчонкой. Мать его как-то на меня странно смотрела, по-доброму, как на родную. А мне хотелось спрятаться под стол. Антон, как и в первый раз, молчал, подкладывал мне еду в тарелку, улыбался как-то застенчиво, смущался; мы обменялись за весь вечер всего несколькими фразами. Там, за столом, я, кажется, поняла, почему он тогда не пришел на свидание. Его друг, тот самый общительный и шустрый, сидел с девушкой. Такое впечатление, что он с этой девушкой уже давно был знаком. Они целовались при всех. В общем, я подумала, что раз у приятеля Антона уже была девушка, то он не захотел встречаться с моей подругой. А один Антон прийти постеснялся. И решился лишь в самый последний момент, перед армией, когда уже терять больше нечего.

Потом, после застолья, он проводил меня до дома. Мы немножко поговорили. Он сказал, что будет меня ждать утром, перед отправкой. Я все ждала, когда он меня поцелует, но он меня так и не поцеловал, лишь улыбнулся и сказал: «До завтра». Я не спала всю ночь, лежала в темноте и гадала, раз он меня даже не поцеловал, то спрашивается, зачем он меня вообще приглашал? Я подумала, что, может, ему было неприятно и неудобно перед собравшимися – что, мол, он уходит в армию, а у него даже девчонки нет, подружки, которая ему письма писать будет… И он решил выставить меня. Думаю, что за маскарад? Что за показуха? Я даже обиделась. Чувствовала себя какой-то подставой. В общем, всю ночь гадала: идти – не идти? И все-таки пришла утром.

Он обрадовался, хоть и был грустным. Мы вчетвером пошли на этот участок в лесу. Как его? Ну, где забирают… Я, он, его мать – отца у него не было – и еще какой-то родственник. Больше никого. Друзья, видно, перебрали на проводах и утром не пришли. Мне было жалко Антона, обидно, что у него такие ненадежные друзья, и, вместе с тем, проще без них, как-то легче на душе… Идем. Антон молчит, я молчу. А когда уже посадку объявили, он подошел ко мне, посмотрел на меня так… не грустно, а ласково-ласково, да так пронзительно. Ой, я чуть не сдурела. На меня еще так никто не смотрел… И поцеловал меня в щеку. Да как-то неумело – просто ткнулся губами, и все… А я стою как заторможенная. Мне бы его обнять за шею, поцеловать напоследок, а я пошевелиться не могу. Он к автобусу побежал, уселся у окна и рукой нам машет. А когда автобус тронулся, его прощальный взгляд не на мать был обращен, а на меня. Он смотрел на меня и махал мне рукой. И смотрел на меня не так чтоб печально, а с сожалением, виновато, и губы кусал, будто корил себя за упущенное, за то, что не успел, не решился высказать мне словами…

Меня как током шибануло. Вот она, думаю, моя первая любовь. Дождалась и уже прощаюсь с ней. Только тут все и поняла… почувствовала… и такая досада. Почему?… Стою сама не своя, а внутри крик нарастает, думаю, вот-вот прорвется, завою… Мы обратно через лес пошли. Его мать ревет, меня дочкой называет, спрашивает, давно ли я с Антоном знакома? А я, чтоб не расстраивать ее, солгала, сказала, что уже полгода. Тут она и вовсе меня чуть ли не за его невесту посчитала. Ты, говорит, дочка, заходи, навещай меня, вместе ждать его будем. Я пообещала, а потом пришла домой, завалилась на кровать, смотрю в окно и думаю: какая же я счастливая!

– А потом?

– Он мне письма писал, я ему тоже отвечала. Там не было ни строчки про любовь, но они были искренними, теплыми…

– Ты ждала его?

– Я не хотела думать о том, что будет через два года, даже боялась загадывать; я не люблю смотреть вперед. Но я постоянно думала о нем и была счастлива; только и заглядывала в почтовый ящик.

– Вы встретились?

– Нет. Я его больше не видела никогда.

– А что произошло?

– Я проболталась целый год после школы. В общем, никуда не поступила, перебивалась временными заработками. А уже в восемнадцать сюда приехала и в техникум поступила. Жила в общаге. Мы продолжали переписываться. Но наши письма уже стали не такими, как в первый год. Более скупыми, что ли… Просто весточки. К тому же меня начал пугать тот день, когда он вернется из армии, мне становилось страшно… ведь все наши отношения были только на бумаге, в письмах, а как все сложится потом… Да и новая жизнь в этом городе меня захлестнула. Позже я уже поняла, что это была самая светлая полоса в моей жизни. Это был свет, а дальше пошел туннель.

– И сейчас туннель?

– Нет, Сереженька, сейчас свет, снова свет. Он еще ярче, чем тот, но он какой-то багряный, закатный. Я боюсь, что он догорит…

– Мы не дадим ему догореть.

– Мне страшно, Сереженька.

– Ну, ну, успокойся.

Она всхлипывала на его плече. Обняв ее, он гладил рукой ее волосы.

Деревянные мостки, сооруженные от самого берега реки, были длинными, узкими, тесноватыми и уходили над поверхностью воды вертикально вдаль метров на сто. Они крепились на бетонных сваях, которые почти до самого настила утопали в воде. Во время приливов, паводка или половодья их частенько затопляло, оттого доски почернели, скрипели под ногами, играли, пошатывались. На мостках не было заграждений, и прогуливаться по ним вдоль краев следовало с предельной осторожностью. Метрах в десяти от конца помоста в воде был установлен сигнальный маячок с красным плафоном, чтобы катер или баркас не врезался в него во время тумана или ночной мглы. Когда-то мостки вместе с примыкающим к ним вдоль береговым бетонным волнорезом служили сооружением, защищающим акваторию лодочной станции от затоплений.

Прошли годы, и станцию закрыли, лодки убрали, а мостки сохранились как ветхий памятник о тех временах, когда в жаркий зной здесь толпились сотни людей, слышались щебет голосов, визг, смех, а весла гребцов вспенивали серебрящиеся на солнце брызги воды. В этот поздний час на деревянном настиле помоста собралось не так много народу – с десяток рыбаков сидели по краям с обеих сторон настила и равнодушно рыбачили. Сергей и Катя стояли у самого края помоста, неподалеку от тускло светящегося красным светом маяка, и смотрели вдаль на темнеющую полоску горизонта и простирающиеся над ней отблески заката. Сергей и раньше частенько наведывался на этот помост, когда тот еще был причалом, бывал здесь и в дождливую погоду, чтобы навестить лодочника, отца своего друга, и распить в будке с этим потрепанным жизнью стариком поллитру водки. Иногда они пьянствовали до самого утра. Обычно в дождь старик обеспокоено ходил по настилу, осматривал лодки, с хозяйской заботой вычерпывая из них воду. Сергей издали замечал его сутулую фигуру в длинной зеленой штормовке с натянутым капюшоном, видел, как он отчаянно борется со стихией, орудуя черпаком.

Приходу Сергея старик радовался, как ребенок. Он бросал свою постылую работу, вел гостя в сырую тесную будку, где они под шум ливня, плеск воды, отогреваясь, пили водку. На красном добродушном морщинистом лице лодочника играла усталая улыбка. Измученный жизнью, разморенный от водки, уставший, он становился сентиментальным после третьей стопки, ласково называя Сергея «сынок». Его собственный бесшабашный сын, приятель Сергея, однажды отважился пуститься в плавание на катамаране в неласковую ветреную погоду. Мало того, он прихватил с собой и своего шестилетнего сына. Их водный велосипед перевернулся на самой середине реки. Все это произошло быстро, мгновенно, прямо на глазах ошеломленного ужасом старика.

Целые сутки поисковая команда безнадежно искала пропавших. Утопленники всплыли лишь на вторые сутки. Разбухшие от долгого пребывания под водой, с бесчисленными травмами и следами увечий от ударов перевернувшегося катамарана, они, отец и сын, словно навеки скрепленные в агонии узами родства, держали друг друга в цепких объятиях, не желая даже мертвыми расставаться под водой. Быть может, сжимая из последних сил сына в предсмертных судорогах, отец, захлебываясь, просил у него запоздалое «прости» за свой роковой поступок.

Потеряв сына и внука, старик почти не покидал лодочной станции, коря себя за ту тогдашнюю уступку сыну. Даже в зимнюю стужу он частенько наведывался на причал и бросал в обледенелую воду букеты искусственных цветов, которые ветер растаскивал по кромке, заносил в проталины.

Прошли годы, и старик куда-то исчез. Сергей его больше не встречал. Быть может, всевышний услышал его мольбы и воссоединил навеки с утраченными близкими.

Сергей смотрел на багровеющее, словно израненное, небо, исчезающее вдали за линией горизонта, и думал о том, что с этим причалом у него связаны скорее мрачные, чем приятные воспоминания. Когда-то мальчишкой, лет пятнадцать назад, он в этой реке возле этого причала чуть не простился с жизнью. Они с друзьями решили искупаться ночью. Он заплыл почти до середины, а навстречу ему мчался катер. Сергей растерялся, замешкался, вместо того, чтобы плыть к берегу – стал махать катеру рукой, сигналить, кричать, чтобы он свернул. Но рев мотора заглушал его крики, а в темноте пловца не было видно. Катер неуклонно приближался, шел прямо на него. Когда между ними оставалось метров пять, Сергей изо всех сил нырнул в воду. Да неглубоко. Вода была тяжелой, его выталкивало наверх. К тому же он никогда не был хорошим ныряльщиком. Он слышал прямо над собой рев мотора, чувствовал, как вскипела и запенилась вода, всплывал и боялся, что ему снесет голову или раздробит спину. Он еще подумал тогда, что лучше пусть оторвет голову, чем на всю жизнь остаться прикованным в инвалидной коляске. Но миновало. Он всплыл, когда уходящий катер окатил его кильватерной струей. В ту ночь он познал, что такое ужас смерти. Он преодолел этот страх и с тех пор перестал чего-либо бояться. Страх жизни в сравнении со страхом смерти казался ему и вовсе ничтожным. Он был в этом уверен. Но перестал бояться лишь за себя, но не за других, близких ему. Страх не был преодолен окончательно и проявлялся в дальнейшем в форме заботы. Заботы о ближних. Страх иного свойства – менее возвышенный и кошмарный, чем ужас смерти, но более тревожный, не проходящий и не выпускающий его из своего плена.

Сергей обнял девушку, и поймал себя на мысли, что он теперь всегда будет бояться ее потерять. Надолго ли? До тех пор, пока она с ним. Значит, и этот страх непреодолим. Пока она с ним. Потеряв, утратив «что-то», мы излечиваемся от страха. Под их ногами тихо плескалась вода. Весь день простоял жаркий, изнуряющий, в теплом прогретом воздухе парило, как перед грозой, и даже здесь, возле воды, почти не чувствовалось свежести и прохлады. Солнце уже скрылось, и сквозь зыбкую дымку тумана в бескрайней дали была видна линия горизонта. Легкая обволакивающая пелена затянула реку, но и в ней сквозь этот пар приглушенно отражались густо-красные отблески вечерней зари. В небе пылало багровое зарево. Отдельные участки неба блестели позолотой, высвечивая очертания дремлющих облаков. Кое-где на небе серебрились просветы, а прямо над ними небо приняло зловещую йодисто-красную окраску. Вдали на небе виднелись расплывчатые фиолетовые пятна, словно какой-то нерадивый клерк в небесной канцелярии расплескал тонны чернил. Ночь постепенно окутывала город синей мглой.

Сергей стоял на помосте, молча, в обнимку с девушкой и смотрел на увядающую позолоту на небе – неуловимую гибель дня. Чем больше он раздумывал, тем пейзаж и сам причал казались ему все более мрачными во всех смыслах. Зачем же он тогда привел сюда Катю? Чтобы сказать ей нечто важное? И связать себя с ней (если получится) узами тревоги, заботы, а проще – страха. Страха потерять ее. Потерять друг друга, если этот страх взаимный. Почему здесь? Мало ли на земле мест… Каким бы ни был мрачным этот уголок и горестными воспоминания, связанные с ним, этот причал был самым «искренним» уголком в его жизни.

…Год 1979-й. Школьный выпускной вечер. Они всем классом сбежали из школы и устроили паломничество на этот причал. Их потеряли все: учителя, родители, нанятый из филармонии оркестр музыкантов. А они сидели здесь, пили дешевое вино, клялись друг другу в дружбе и обещали каждый год в этот день встречаться на этом месте. Но так больше и ни разу не встретились. С того дня Сергей многих не видел, а двоих из класса уже не было в живых. Они не дожили и до тридцати. Год 1980-й. Сергея забирали в армию. Он с друзьями пришел ночью на этот причал. Ему было тоскливо, он напился пьяный и в одежде свалился в воду. Неплохо освежился, но чуть не утонул. Так уж вышло, что каждый раз на этом причале у него завершался какой-то отрезок жизни и начинался новый этап, веха. Начало, старт, точка отсчета. Словом, причал стал для него заветным уголком. Только вот он не совсем уяснил себе: действительно ли этот уголок становился для него точкой нового отсчета, нового периода или его просто-напросто швыряло сюда всякий раз, отбрасывало, словно на мель, течение жизни? Но нет – возвращение сюда каждый раз через много лет было не ностальгией, не откатом назад и не вращением, не беготней по кругу, а чем-то вроде поиска миража – призрачного, неясного, который виделся ему сквозь пелену тумана, сквозь дым над водой, как карта будущих действий, как конечная цель. Ему захотелось разорвать со всем этим, никогда больше сюда не возвращаться, как к разбитому корыту, чтобы «начало всех начал» стало раз и навсегда последней, отправной исходной точкой.

– Катя, – проговорил он после долгого молчания и почувствовал, как дрогнуло ее тело под его рукой. – Катя, родители у меня живут отдельно. У меня однокомнатная квартира. Мы живем вдвоем с котом. Он у меня очень грустный, совсем не игривый. Все больше сидит на подоконнике и глядит в окно. Иногда прихожу под вечер, смотрю на него, и берет такая тоска… Катя, перебирайся ко мне. Мы могли бы жить вместе…

Он прислушался, как коряво и неуклюже прозвучали его последние слова, повисли не то намеком, не то бестолковым вопросом в сумеречном, прогретом воздухе. Ему стало неловко. Хотелось прокрутить все заново и начать сначала, но уже по-другому.

– Ты мне предлагаешь пожить у тебя? – неуверенно проговорила она, глядя перед собой в багровеющие темные пустоты неба.

– Я предлагаю быть вместе… всегда, – как-то неловко пояснил он.

– Как это, оформить отношения или просто сожительствовать?

Его начинала злить ее непонятливость. Он подумал, что она, скорее всего, нарочно притворяется.

– Лучше оформить. Знаешь ли, я старомоден. Предпочел бы иметь штамп в паспорте. Одним словом, как это?… Свить гнездо. Обзавестись семьей. – Сергей почувствовал некоторое удовлетворение оттого, что наконец-то нашел подходящие для такого торжественного момента слова. Но его тут же покоробило, передернуло, бросило в жар. «Штамп в паспорте». Он припомнил, как один его приятель сделал своей девушке предложение руки и сердца, упомянув про штамп в паспорте. Девица не отказала, но колко заметила, что ей все равно, как раздвинуть ноги в постели. «Со штампом или без штампа…» Приятеля Сергея этот ответ разозлил, а сейчас Сергей подумал о том, как просто все опошлить. Он поглядел на Катю, ожидая, что, услышав это признание, она обратит к нему лицо, поглядит в глаза… Но она не двигалась, словно окаменевшая, устремив взгляд вдаль. Томясь в мучительном ожидании, Сергей уставился на тускло мерцающую в красном плафоне сигнальную лампочку маяка. Ему подумалось, что весь мир – это темная огромная лаборатория под открытым небом, а красный плафон маяка – фотоувеличитель. Цепенея от волнения, он ждал ее ответа, своей участи. Если скажет «нет» – то черный засвеченный негатив, если «да» – яркий красочный снимок.

– Вряд ли ты будешь со мной счастлив, – отозвалась она.

– Зачем гадать? Давай попробуем.

– Семья – это ты, я и твой кот? – спросила она внимательно, чуточку удивленно поглядев ему в глаза.

На ее губах промелькнула едва заметная усмешка, в интонации ее голоса Сергей и вовсе почувствовал что-то издевательское.

– Ну, почему? Со временем ты мне кого-нибудь родишь. Мальчика, девочку… мне все равно.

Она поежилась, нервно повела плечами и отошла на несколько шагов в сторону. Он в растерянности смотрел на ее профиль.

– Наверное, я что-то не так говорю… Знаешь, я это в первый раз, – произнес он извиняющимся тоном.

Она пронзительно посмотрела на него нежным, лучистым, поблескивающим в полутьме взглядом, не то в раздумье, не то в отчаянии покачала головой. Сергей рассеянно пожал плечами, ничего не понимая. Она скользнула взглядом по деревянному настилу, по воде, снова посмотрела ему в глаза, захлопала ресницами, прикусила губу, отвела взгляд, словно что-то взвешивала, прикидывала в уме, на что-то решалась или, напротив, никак не могла решиться.

– Катя, – позвал Сергей тихо и неуверенно, как когда-то на набережной. Она не обернулась, лишь спина ее резко дернулась, словно по ней пробежала судорога. Он схватил ее за плечи и повернул к себе лицом. В ее глазах блестели слезы.

В ее заплаканных глазах он увидел, прочел не что-то сближающее, а навеки отталкивающее. Она решительно, но с каким-то сожалением посмотрела в глаза Сергею. Он снова отвел взгляд и стал смотреть поверх ее плеча на девочку с собакой. Кто-то из рыбаков окликнул девчушку, подозвал к себе. Девочка подошла к нему. Собака, виляя хвостом, боязливо и недоверчиво плелась сзади. Сергей вдруг подумал, что не хочет выслушивать никаких объяснений, что на сегодня хватит, пусть остается все как есть…

– Меня изнасиловали, когда мне было пятнадцать, – выговорила она, словно взрывая полночную тишину. – Ты слышишь меня?

Оглушенный ее признанием, Сергей опустошенно смотрел через ее плечо на сиротливую девочку. Рыбак ей что-то добродушно говорил, девочка выразительно, но тщетно отвечала ему жестами и знаками. «Глухонемая», – подумал Сергей.

– Три мерзавца, – проговорила она, словно выплюнула, – три твари, три мрази.

– Ну и что? – глупо произнес он, глядя на ее искаженное от черных подтеков лицо, брезгливо поблескивающие глаза, на скошенную влево ухмылку.

– Что?! Нет, тебе лучше это знать. Меня напоили, быть может, что-то подсыпали… а потом затащили в подвал. Я была глупая… Там стоял стол… теннисный. Меня завалили на него. Один держал меня за ноги, другой за волосы. Я кричала, я умоляла, я просила. Мне затыкали рот потными ладонями. Они смеялись. Им было весело.

Сергей почувствовал, как у него скакнуло сердце.

– …Все трое. Сквозь слезы я видела потолок, белый такой, на нем висели какие-то жженые обгоревшие спички, в черных кругах. Никогда не забуду… Когда они менялись по очереди… я знала, была уверена, что после покончу с собой, и уже не сопротивлялась. Потом они убили на моих глазах кошку. Они запугивали меня, чтобы я не заявила. Кошку держали за хвост и с размаху били об стену. Меня заставляли смотреть. Хлестали по щекам. С силой открывали глаза и орали в ухо. «Смотри, сука, смотри!» Кошка была как пьяная, вытянулась в судороге… стала длинной-длинной. Она еще была жива… Они били ее головой об стену. – Захлебываясь от слез, истерично вздрагивая, она пятилась назад, отстраняясь от Сергея. Он, оторопев, смотрел на нее, потом метнулся к ней и успел обхватить ее руками в тот момент, когда одна нога у нее зависла в воздухе над самым краем настила.

– Пусти меня, пусти! – закричала она, вырываясь из его цепкого захвата.

После недолгой борьбы на глазах ошарашенных рыбаков он наконец усадил ее на настил, продолжая крепко держать руками. Она немного успокоилась, лишь судорожно всхлипывала от плача. Сергей зачерпнул руками пригоршню воды, поднес к ее лицу, стал обтирать ей лоб, щеки.

– Прикури мне, – глухо сказала она.

Он достал из пачки две сигареты, обе сунул себе в рот, щелкнул зажигалкой, по отдельности прикурил, одну подал девушке. Она взяла ее нервно трясущимися пальцами, поднесла к губам, жадно затянулась.

– А теперь самое худшее, Сережа, – тихо сказала она, стряхивая трепещущимися пальцами пепел с сигареты, затягивая мучительную паузу перед неизбежным откровением. – Я не смогу иметь детей.

Сергей почувствовал, как кровь отхлынула от его сердца, как спало напряжение и не то чтобы отлегло – просто внутри разлился какой-то холодок. Он сидел в оцепенении и бездумно смотрел на тускло размалеванное, в багровых разводах небо.

– Я знала об этом с пятнадцати лет, – вымолвила она этот суровый приговор, глядя в темную гладь воды. – Представляешь, как мне жилось все эти годы?

Сергей бессмысленно смотрел на кончик ее тлеющей сигареты.

– Знаешь, а я до сих пор не могу с этим смириться, – с каким-то внезапным порывом произнесла она. – Иногда просыпаюсь по утрам, вижу свет, считаю себя такой же, как все нормальные женщины, а потом пробуждаюсь… и хочется кидаться на стены, только не признавать неизбежное. – Она произнесла это резко, непокорно, не то, проклиная свой удел, не то, пытаясь бросить судьбе бессмысленный вызов. – Да, я не могу с этим свыкнуться… – резким порывистым движением она обхватила колени руками, уткнулась в них лицом и стала нервно покачиваться взад-вперед.

Сергей крепко обнял ее, прижал к себе, опасаясь, что вновь повторится истерика, и не находил нужных успокоительных слов. Он почувствовал, как внутри него закипает и клокочет ярость, жажда мщения, злоба, направленная вовнутрь, опустошающая его.

– Если бы ты знал, как я ненавижу порой своих подруг, – снова заговорила она, подняв голову. – Они взахлеб хвастаются мне о своих малышах, а я готова бежать сломя голову… А иногда вижу какого-нибудь калеку, слепого, безногого, жалкого, и прямо душа поет. Даже завидую себе. Ведь есть же люди, которым еще хуже меня! Какая же я злая, господи…

Сергей потерянно смотрел в темноту ночи, перед его мысленным взором мелькнул корабль, гигантский лайнер с огромными устрашающими винтами, и они, двое несчастных, потерпевшие бедствие в пучине, угодившие под эти адские лопасти, перемолотые, искалеченные, окровавленные…

– Я боялась тебе об этом говорить. Как могла, пыталась отдалить этот момент. Думала, что до этого вообще может не дойдет… Но это оказалось неизбежным. – Она помолчала. – Твое предложение остается в силе? Ты еще не передумал брать меня в жены? – спросила она и, грустно улыбнувшись, поглядела на него покрасневшими глазами. Сергей хотел сказать: «Это ничего не меняет», но передумал, посчитав, что это прозвучит с долей показного самоотречения, а других слов он подыскать не сумел.

– Впрочем, не торопись, не отвечай, подумай как следует… А сейчас посади меня в такси и не провожай. Хочу побыть одна. Я позвоню тебе сама, ладно?

Сергей настороженно поглядывал на нее.

– Обязательно позвоню, – проговорила она и утвердительно кивнула головой, словно хотела развеять его сомнения, прогнать опасения.

– Да, конечно, обязательно звони. – Он приподнялся, подал ей руку и помог встать.

Они шли по скрипучим доскам помоста к берегу. Он держал в руке ее ладонь: вялую, мягкую, сжимал ее не сильно, чтобы не причинить боль, но так, чтобы вселить уверенность крепким пожатием, согреть своим теплом. Рыбаки украдкой доглядывали на странную ночную парочку, разыгравшую на их глазах полчаса назад бурную сцену. Глухонемая девочка сидела на корточках и грустно смотрела вдаль, обретя на этом причале временное пристанище. «Где твой парусник, Ассоль?» – подумал Сергей. Утомившаяся за день дворняжка дремала возле ее ног.

Ступив на песчаный берег и увидев вдали светящиеся фары легковушки, Сергей почувствовал смутную тревогу. Мрачные догадки, навязчивые мысли лезли ему в голову.

– Ты поедешь со мной, – заявил он, изо всех сил сжимая ее руку.

– Пусти, Сережа, ты с ума сошел, – запротестовала она.

– Мы оба сошли с ума и должны быть вместе, как двое больных.

– Не сейчас, Сережа, потом. – Она отстранялась, мотала головой, пытаясь освободить свою руку. – Дай я приду в себя.

– Именно сейчас, – твердил он, сгребая ее в охапку.

– Да пусти, Сергей. Не надо со мной нянчиться. Меня лечит одиночество. Как ты не понимаешь?!

Он призадумался, вяло отнял свои руки.

– Ну вот, пропустили тачку. На чем я теперь поеду?

Из-за ближайшего поворота не спеша вырулила большая грузовая машина. Она с черепашьей скоростью ползла им навстречу, поливала трассу струями воды, вращала и подмигивала во тьме оранжевой сигнальной мигалкой.

– Останови мне эту поливочную, – попросила Катя, – может, подбросит.

Сергею эта мысль показалась забавной, она даже вытеснила в его сознании тревожные мысли, придала для этой мрачной ночи какой-то колорит, романтику, вселяла надежды на будущее. Он подошел к обочине и вытянул руку, поглядывая то на девушку, то на машину, которая приближалась к ним, поливая трассу освежающими серебристыми струями. Водитель затормозил и открыл дверцу.

– Дожили, – сказал он, добродушно улыбаясь, – уже такие комбайны тормозят. Садитесь, подвезу.

Они молча переглянулись, улыбнулись друг другу, подошли к открытой дверце. Сергей прижал к себе девушку. Она обвила руками его шею, ткнулась губами в его щеку.

– Эй, влюбленные, вы едете?

Сергей неохотно выпустил из своих рук ее руки, помог ей взобраться в кабину.

– А ваш приятель не едет? – спросил пожилой водитель.

– Нет, он остается, – улыбнулась девушка и, прежде чем захлопнуть дверцу, помахала рукой Сергею.

– Я буду ждать, – как заклинание, запоздало произнес он, когда машина уже тронулась с места. Он постоял у обочины, глядя вслед удаляющейся в ночи, рассеивающей влагу машине, повернулся и побрел в обратную сторону. Его переполняли только два чувства: нежность и любовь, или одно – любовь, нежность.

«Когда наступит конец мира, мы ничего не узнаем о нашей любви.

Она искала мои губы тихими и ласковыми движениями головы.

В ту ночь я действительно поверил, что снова верну ее дню.

И так всегда – то же признание, та же юность, те же чистые глаза, то же наивное движение рук на моей шее, та же ласка, то же откровение.

Но никогда – та же женщина».

Сергей отшвырнул книгу и вскочил с дивана. Книгу, открытую наугад, некстати, а быть может очень кстати. Он снова взял ее в руки, полистал сборник, отыскал текст и фамилию автора. Поль Элюар.

«То ли это горячечный бред отчаявшегося сюрреалиста, – думал он, – то ли перлы гения». Впрочем, как гений, так и безумец одинаково непонятны для среднего заурядного человека. Из прочитанного текста он извлек лишь тоску, к которой примешивалась его тревога. Ее и без того хватало. Тоска, тревога и отчаяние увеличивались и разрастались до чудовищных размеров по мере молчания его телефона. Этот бездушный аппарат помалкивал. Иногда, каждые два-три часа, Сергей хватал трубку, подносил к уху, чтобы выяснить, а жив ли он? Длинный, нудный сплошной гудок был ему холодным, немым ответом. Издевающийся зуммер. Леденящий удар по перепонкам, сквозная навылет рана в сердце. За двое суток лишь один звонок. Обезумевший от надежды, он бежал к аппарату, опрокинув на пути стол, бежал как истосковавшаяся собачонка, надолго оставленная одна без присмотра, услышавшая в замочной скважине долгожданный поворот ключа. Какого было его разочарование, вся мера его отчаяния, когда грубый женский голос на другом конце провода попросил позвать некого Скурихина? «Скурихина. Чёрт побери!»

Шли третьи сутки его предварительного заключения. Он не мог больше добровольно отматывать срок. Сергей оделся быстро, со сноровкой вышколенного солдата, и, хлопнув дверью, выскочил в подъезд, а оттуда вскоре на улицу. День был не жаркий. Грустный август под арбузными корками: зелеными, полосатыми, оренбургскими, астраханскими. Таким он его и запомнит. А еще он запомнит оранжево-бордовый пышный букет гладиолусов в мусорной урне возле метро. Что за расточительство? Что за печальный знак? Он бежал по эскалатору, ехал с двумя пересадками из конца в конец. Спешил как на пожар, как врач к больному с одной только мыслью: успеть, застать, помочь.

Перед входом в подъезд он взглянул на четвертый этаж. Зеленый невзрачный балкон, наглухо закрытые окна. Дурное предзнаменование. Пришпориваемый нетерпением, он на одном дыхании одолел четыре пыльных солнечных зигзага лестничных клеток, метнулся к закрытой двери и до одури, до хрипа насиловал визгливую кнопку звонка, не доверив ей, стал стучать кулаком по двери. В ответ ему были молчание и глухой лай собаки этажом ниже.

– Сережа, когда вам по жизни не везет, что вы делаете? – Сергей отвел взгляд от кульмана, повернулся вполоборота и поглядел на Рановича, который сидел за своим заваленным бумагами столом и, ожидая ответ, внимательно смотрел на Сергея. «Что это на него нашло?»

– Вы хотите узнать, как я заглушаю тоску?

– Вот именно, – сказал Ранович. Он был грустно задумчив.

– Читаю Ницше.

– Да-а? – протянул Ранович, удивленно вскидывая вверх седые брови. – Помогает?

– Иногда. А вы? Вы что делаете в таких случаях?

– Читаю Карнеги или пью водку.

В кабинете послышался дружный, организованный, но фальшивый смех сотрудниц. Как-никак начальник острил.

– Слабые средства, – заметил Сергей и повернулся к чертежу.

– Испробую ваши.

Сергей представил, как этот любвеобильный, трижды разведенный стареющий человек, любитель мексиканских мыльных сериалов, будет читать сурового Ницше, и усмехнулся.

Прозрачная дверь просторного стеклянного кабинета распахнулась, в нее вошла сногсшибательная девушка с густыми цвета спелой пшеницы волосами и громадными, ищущими кого-то, серо-голубыми глазами. Минимум косметики на миловидном лице, максимум здоровья на чудесной коже. На ней был свитер песочного оттенка, оранжевая юбка в крупную клетку, на ногах босоножки. Стройна, элегантна, привлекательна. Уже не столь привлекательные из-за возраста проектировщицы настороженно и враждебно поглядывали на нее. Любвеобильный Ранович, вспомнив про свои былые подвиги, позабыв о грусти, приосанился, как-то липко поглядывая на гостью. Девица без малейшего интереса окинула взглядом присутствующих, остановила взгляд на Сергее.

– Вы Ледягин? – спросила она. Очарование ее внешности было несколько подпорчено суховатым, чуточку грубым, не звучным голосом.

– Девушка, у нас принято здороваться, – вкрадчиво заметил Ранович, с улыбочкой поглядывая на нее.

– Здравствуйте, – сухо сказала незнакомка, исправившись.

Здравствуйте, – с медовой интонацией в голосе протянул Ранович, не забыв при этом кивнуть головой.

– Так вы Ледягин? – снова спросила посетительница, обратившись к Сергею.

«Какая проницательность», – подумал Сергей с нарастающим волнением.

– Точно, я – Ледягин, – сказал Сергей, поднимаясь и поправляя пиджак на спинке стула, предчувствуя что-то тревожное в визите незнакомки, неприятное в ее сухом официальном тоне. – А вы, должно быть, Шерон Стоун? – спросил он с мрачной иронией.

– Мне не до шуток, – заметила незнакомка. – У меня к вам дело.

Его опасения оправдывались. Он направился по узкому проходу к дверям. Утративший интерес к посетительнице Ранович, обиженный ее сухостью и невниманием, озабоченный Ранович, уткнулся в дамский журнал «Космополитен». Глянцевый, красочный снимок на всю страницу. Ева Герцигова во всем блеске своей сексапильной ослепительной наготы. Силиконовые груди. Высший класс! Проходя мимо Рановича, Сергею захотелось стряхнуть перхоть с его воротника. Поборов это дикое желание, он вышел вслед за незнакомкой в коридор.

– Что у вас ко мне за дело? – спросил он, когда они подошли к подоконнику.

– Моя знакомая… наша знакомая просила вам передать. – Она достала из сумочки конверт, запечатанный, с почтовой маркой.

– Что с ней? – спросил Сергей, взяв конверт в руки, почувствовав, как у него от волнения подпрыгнуло сердце.

– Я думаю, жива и невредима, – с улыбкой глядя на него, сказала девушка.

Сергей бегло взглянул на конверт. Белый, неподписанный, с почтовой маркой Аэрофлота. Конверт жег ему руки, но вскрывать при девушке его не хотелось.

– Что здесь? – спросил он, глядя ей в глаза.

– Откуда мне знать? – воскликнула она, с усмешкой посматривая на Сергея, разглядывая его, словно изучая.

– Что-то не так? – спросил он, помахав конвертом в воздухе.

– Жутко интересно… – загадочно начала она.

– Что «жутко»? – вспылил он. – Жутко, что она во мне нашла. Так?

– Нет, что вы?! Наоборот. – Она смущенно улыбнулась и развела руками в воздухе, словно рассеивая какой-то туман. – Ну, я пошла. – Она повернулась и стремительно направилась по длинному, ярко освещенному полуденным солнцем коридору к выходу;

– Эй, постойте, – крикнул ей вдогонку Сергей.

Она обернулась.

– Спасибо.

– Не за что. – Девушка пожала плечами и пошла прочь.

Трясущимися от волнения руками, он вскрыл белоснежный конверт, у которого был самый невинный вид, извлёк свёрнутый пополам лист бумаги, развернул его.

Единственный.

Не ищи меня. Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в нашем городе.

«Что за идиотская шутка, злая ирония? Что за розыгрыш?» – недоверчиво пронеслось у него в мозгу. Он ощетинился, насторожился и продолжил читать дальше:

Если б тогда на причале, я сказала тебе «да», то сделала тебя навеки несчастным.

«Это не розыгрыш», понял он. Строчки плыли у него перед глазами, сливались, мутили взор, словно взрывной волной оглушали сознание. Он стал лихорадочно читать дальше:

А теперь мой ответ – нет. Знаю, что ты бы взял меня в жёны, никогда не отрёкся от меня, но прошли годы, и любовь ко мне ты бы подменил жалостью, долгом, преданностью, чем ещё не знаю? Прости, но я этого не хочу.

Сколько «бы»? Если «бы». Проклятое «бы». Но куда от этого деться? Пойми, я не смогу больше ходить по этому городу, где мы бродили с тобой, зная, что где-то рядом ты, быть может, на соседнем перекрёстке. Каждая улочка, каждая вывеска, даже дождь, каждое воспоминание о тебе, о нас, будет ранить меня и болью отзываться в моём сердце. Да, я бегу отсюда, сломя голову. На всех парах. От тебя, от себя, от нашего с тобой «вчера». Там, где мне было однажды хорошо, дважды уже не будет.

Прости, я, кажется, пьяна. Да, я совсем пьяная. А как же иначе? Серёженька, моя жизнь покалечена. Моё вчерашнее прошлое – ты, а до тебя руины и пепелище. С таким наследием нам не свить гнезда. Какое красноречие. С ума сойти! Я становлюсь высокопарной, ха-ха! Вот уж чего раньше никак за собой не замечала. Я много чего не замечала до встречи с тобой Се-рё-жа.

У меня в сумочке на столе плацкартный билет. Купе не было. Представляешь? Может, верхняя полка? Чётные – это верхняя?… Я бегу от тебя. Поезд. Вокзал. Перрон. Семафор. Прости. Прощай. Вперёд к трагической развязке! О-ох духота. Какого цвета твои глаза? Синего? Нет, в прошлый раз они были чёрного. Ох, я совсем пьяная. Подожди, я сейчас ещё немного выпью. Уже наливаю… Ты не думай, Серёженька, я совсем одна… Слышишь, как звенит мой стакан?… Я пью. За то, что было!.. Ну и мерзость.

Представляю как бы (проклятое «бы») дождливыми вечерами или в зимнюю стужу, мы сидели в твоей квартире (где я так ни разу и не была), грелись в тепле, гладили кота за ушами, который заменил бы нам сына. Какое зрелище! Я дурею и умиляюсь от этой картины. А может нам взять из приюта ребёночка?… Эрзац, заменитель, сур-ро-гат… Я злая, Серёжа, я знаю это. Что из того? Нет, что навеки отнято, того не восполнить, не заменить. Я бегу от всего. Моя жизнь покалечена и связывать её я ни с кем не хочу, не собираюсь. И уж тем более не собираюсь калечить твою жизнь. Не всё ли равно как и где мне прожечь остаток жизни? У меня слишком беспокойная кровь…

Единственный мой, я пью, чтобы не расплакаться. Мне кажется, мне кажется…

Всё или ничего – вот что с детства было девизом моей жизни. Но поскольку в моей жизни уже давно не дано, чтобы было «всё», то и половина мне не нужна. Уж лучше – ничего. У меня останется память о тебе, память о нас. И это всё… Это даже больше чем «всё». Старею. Начинаю жить воспоминаниями. Посмотрим, как будет дальше…

Прощай, мой любимый.

Знаешь, а я богата. Грустно это сознавать. Богата тем, что Это у нас с тобой было. Вот уж чему я не буду подыскивать замену, чтобы обрести Это вновь с кем-то другим.

Прощай, мой единственный.

Р.S. Я буду думать о тебе в поезде.

Дочитав эту похоронку, он побледнел, аккуратно свернул пополам лист бумаги; в уголках его губ дрогнула и затаилась непонятная улыбка, а глаза бессмысленно поблёскивали, глядя в одну точку, на алюминиевую ручку оконного витража.

«Было. Нечто подобное уже однажды было. Может в прежней жизни?»

Когда-то юношей он увлекался боксом. Четырнадцать боёв и всего два поражения: одно по очкам и один нокаут. В мозгу раздавались оглушительные звонки; всё плыло перед глазами: огни зала, канаты ринга, взбудораженные, затаившиеся в ожидании лица зрителей, узкие как щелочки глаза хакасского боксёра, его натянутый по самые брови красный шлем. Рефери отсчитывал до десяти, словно двоечника отчитывая Сергея. Он невзлюбил с того раза эту гуманную восстановительную процедуру. Лучше бы уж добили сразу. «Вот так всегда. Рефери будет считать до десяти. В морге», – подумал он.

Он сидел за столиком летнего кафе, где они ещё совсем недавно обедали вдвоём. Посетителей, как и в прошлый раз, было немного. Всё та же веснушчатая официантка в красной униформе и белом фартуке вяло и лениво протирала тряпкой столы. В баре играла музыка. С магнитофонной кассеты лилась приятная мелодичная с налётом грусти и романтики песня группы «Мираж». Вдоль узорчатого чугунного парапета набережной разгуливали прохожие. День был жаркий, солнце стояло низко, лёгкий ветерок доносил кисловатый запах и дым шашлыков. Машинально, а может вполне осознанно, Сергей уселся за тот же столик спиной к бару, что и в прошлый раз. Перед ним стоял гранёный, наполненный до краёв стакан с водкой, белый пластиковый стаканчик с минералкой, а напротив него сиротливо пустовало красное кресло. Он не чувствовал ни отчаяния, ни раздирающей сердце боли, а лишь какое-то сонливое оцепенение, и даже успокоение, будто последние дни только и ждал этого известия, со страхом готовился к нему, и вот настал час, когда его опасения оправдались и худшее уже было позади. Отхлебывая водку, запивая ее минералкой, он тупо смотрел на пустующее напротив кресло, а в его сознании отчетливо звучал ее насмешливый голос, перед глазами вставали ее глаза, которые однажды пленили его, и в этом плену он хотел бы пребывать всегда.

Он провёл взглядом по сторонам и уловил им, что молодёжь за соседним столиком настороженно косится на него. Сергей уставился на красную спинку пустующего кресла, полез в карман за сигаретами и наткнулся на её прощальное письмо. Прочитав его во второй раз, он убрал в карман этот ставший для него теперь уже отрывок прошлого. Чтобы хоть как-то отвлечься от гнетущей тоски, он стал смотреть на девушку в тёмных очках, синей блузке, с сумочкой на плече, в короткой, если не сказать, микроскопической юбке, которая стояла у обочины дороги. Возле неё остановился старенький «москвич». Водитель открыл дверцу, высунул голову. Девица отрицательно покачала головой. Машина тронулась и поехала дальше. Сергею это показалось странным. От следующей тормознувшей «четвёрки» девица шарахнулась так, словно это была труповозка, катафалк. Сергею пришла в голову мысль, что она не просто ловит машину, а тщательно подбирает её по марке, модели и цвету. От отечественных машин девушка с презрением отворачивалась, но стоило показаться на трассе иномарке, как девица лениво и высокомерно вытягивала руку, словно оказывала честь проходящей машине; её несколько скованные, ужатые движения при виде огорчающих её отечественных авто становились лёгкими, расслабленными, не лишёнными грации и изящества? Красный «ниссан», по достоинству оценив все прелести юной пассажирки, потенциальной попутчицы, затормозил возле девушки. Она склонилась к открытой дверце и вскоре отпрянула, качая головой. «Какого чёрта? Что ей ещё надо? – недоумевал Сергей. – Лимузин? Форд? Опель?» На губах у девушки мелькнула застенчивая, крайне смущённая улыбка, в выражении лица проскользнуло что-то сконфуженное, виноватое, будто её застукали с поличным за постыдным занятием. «Дурёха, да на тебя никто не смотрит, кроме меня», – подумал Сергей. Красный «ниссан» тронулся с места и Сергей улыбнулся. За рулём сидела блондинка в тёмных очках. Обиженно повернувшись спиной к попуткам, разочарованная девица неуверенной поступью побрела вдоль обочины. Однако ж, её робкая походка довольно скоро приободрилась. Она стала раскрепощенной, игривой, пружинистой. На губах девушки мелькнула коварная улыбка. «Что она задумала?» – гадал Сергей. Впереди, в десятке метров от нее стоял черный «гранд-черокки» с открытой дверцей. Водитель, молодой парень, сидел и общался с бритоголовым, зверского вида и неопределенного возраста, индивидом. «Если я прав, она должна подойти к джипу. Если сядет в него, значит, Катя вернется», – загадал Сергей. Девица в полнейшей растерянности остановилась в пяти шагах от джипа и поглядывала на дорогу, где одна за другой проезжали, большей частью, пустые попутки. Бритоголовый и водитель джипа с ехидными улыбочками смотрели на простушку, наверняка расшифровав ее нехитрые намерения. Лысый, судя по его выразительной мимике, подзуживал приятеля, подталкивал к действию. «Должно быть, они тоже заключили пари». Вальяжный молодой водитель усмехался и оценивающе, как товар, бесцеремонно осматривал незнакомку. Наконец они ударили по рукам, водитель встал и с самодовольной усмешкой направился к девице. Бедняжка так и замерла, предчувствуя нечто, быть может, подвох. Покоритель дамских сердец, падких на джипы, подошел к девице. Она только этого и ждала. Парень очень радушно, с любезнейшей улыбкой, стал приглашать даму в свой шикарный автомобиль. Девица жеманно пожимала плечиками, невинно улыбалась, скромничала. «Давай, шлюха, не тяни, запрыгивай в джип. Я заключил пари», – усмехался Сергей. По ее робко шевелившимся губам он читал примерно следующее: «Ой, ну что вы, что вы…» Наконец, ее вялое сопротивление было смято. Смущаясь, как красна девица, она отправилась в джип. Сергей горько усмехнулся.

Он стоял у окна в квартире своего дома и с высоты четырнадцатого этажа смотрел на распростертую вокруг панораму. Сгустившиеся сумерки, ночные огни, в темном пустом небе забастовка звезд. Ветер то шумел, неистовствовал, с ожесточением набрасывался на стекла, клонил ветви деревьев за окном, то жалобно и тоскливо завывал, словно кого-то потерял и никак не мог отыскать. На соседней стройке, отгороженной бетонным забором, пылали языки пламени. Возле костра копошились какие-то люди, что-то подбрасывая в огонь. «Верно, сжигают ненужный хлам», – решил Сергей. Его омраченному воображению рисовалась иная картина. Ночь, дождь, в небе вспышки молний, электрический шкаф охваченный огнём, и в огне два силуэта; её растрёпанные волосы. Костёр, безумие и мятеж. Как и в ту июньскую ночь у него закружилась голова. Чтобы отыскать опору, он ухватился за балконную ручку двери. «Ничего, ничего», – сказал он себе. За его спиной в темноте комнаты тихо и жалобно замяукал кот. Сергей как пьяный отошёл от окна и уселся на диван. Кот запрыгнул к нему на колени. Чёрный, пушистый, ласковый, как всегда печальный, а иногда нервный и на редкость пугливый. Все это оттого, что он в раннем, младенческом возрасте познал ужас смерти. Сергей подобрал его котёнком, лет пять назад на даче у Кости. Котёнок сидел в кустах, маленький, жалкий, беспомощный живой комочек, а его клевал ворон, бил клювом по голове. Несчастное маленькое существенно плакало, не убегало, а покорно и обречённо ждало конца мучений, избавления. Костя как коршун набросился на ворона и отогнал его. Потом они вдвоём залечивали котёнку раны, промывали перекисью, мазали зелёнкой. Ворона всё-таки пометила котёнка своим клювом, на всю жизнь, нанесла увечье. У него был выклеван один глаз. С того дня у кота стало не всё в порядке с психикой. Он боялся летающих за окном птиц, даже мух, жужжащих в комнате, прятался, забивался под диван; не любил когда его брали на руки со стороны отсутствующего глаза, нервничал, вырывался, царапался. Кот всё понимал и когда его спаситель Костя в шутку называл его «циклоп» – обижался и исчезал под диваном. Он стеснялся своего увечья и прятался каждый раз от гостей, не любил шума. Кот был неприхотлив в еде, печален и очень заботлив. Однажды, когда Сергей серьёзно заболел и не вставал сутки из-за высокой температуры, кот переживал, а под утро принёс в зубах Сергею из своей миски нетронутый им кусок тушёнки и положил его на подушку, отдал свой завтрак. Он жалобно смотрел на Сергея своим единственным глазом, словно умоляя его поесть. Как в том знаменитом романе Хемингуэя человека и кота связывала не дружба, не привязанность, а искренняя настоящая любовь. Кот сидел у него на коленях, урча, напевал свою кошачью песнь и месил лапками ему живот, цепляясь за флотскую майку.

«Плохо тебе, брат, – сказал Сергей, ласково поглаживая кота за ушами, – и мне плохо. Бросила она нас». Кот замурлыкал и перевернулся на спину, подняв вверх лапки. Сергей погладил его тёплый пушистый живот. – «А ведь ты её даже не видел. Я думаю, она бы тебе понравилась. Впрочем, на тебя не угодишь. Ты же с характером. Но и она тоже. А подружиться вы всё же, пожалуй, могли. Особенно, если б ты её угостил тушёнкой из своей миски. Слушаешь. Ну, что примолк? Тебе интересно? Рассказать тебе о ней?… Хотя нет, долго рассказывать». Сергей положил кота на диван, который в ответ обиженно на него посмотрел, затем встал, подошёл к серванту, взял с полки иллюстрированный, ветхий журнал, уселся в кресло и включил бра. Это был любительский малотиражный журнальчик, отпечатанный в одной из немецких типографий. Переводился просто: «Спорт и туризм». Она подарила его Сергею в их предпоследнюю встречу. Её снимок оказался на страницах журнала случайно, как уверяла она. «Упрямый фотограф настоял» в тот зимний день, когда она отдыхала на лыжной базе в австрийских Альпах. На снимке она стояла почти в полный рост на фоне заснеженных гор и не тающих снегов, в краях, где средство связи – радиостанция, а способ передвижения – упряжка с собаками или лыжи. На ней были белые брюки и чёрная, отливающая синевой водолазка. Чёрная норковая шапочка с завязками плотно облегала её голову, открывала лоб. Фотограф-ас умело сфокусировал снимок. Она стояла на фоне долины покрытой бело-голубым снегом, на котором не было никаких следов, за исключением маленьких просевших от солнца впадин. Её плечи были на уровне дымчатых гор с отвесными зубчатыми гранями, где не мог удержаться снег, а лицо красовалось на фоне тёмно-синего неба. Глаза внимательно и цепко смотрели куда-то вдаль. Быть может, услышав стрекот лопастей вертолёта, она высматривала его глазами среди окрестных гор, или её встревожил шум падающей лавины? Несмотря на хрупкость её стройной фигуры и выразительную нежность лица, в её облике было что-то стальное, твёрдое, решительное и величественное. Встревоженные чем-то глаза не выдавали испуга. Она не нуждалась в защищенности. Девушка смотрела вдаль взглядом королевы пристально и повелительно, чуточку встревожено, будто кто-то непрошенный посмел вторгнуться в ее владения. Она и впрямь была как царица в этой бескрайней заснеженной пустыне, среди мерзлоты и глухого безмолвия.

8

Два дня его никто не видел. На работе он взял отгулы, а на третий день пришел похудевший, осунувшийся, небритый. Когда любопытные сотрудницы спросили его, почему у него такой запущенный вид, он ответил, что решил поменять имидж и что щетина придает мужчинам суровое выражение лица. Сотрудницы лишь пожимали плечами.

По пути на работу его удивило огромное скопление людей на главной площади города, а также пламенные ораторы, расклеенные листовки… Он подметил, что массы какие-то взбудораженные, торжествующие, подавленные – но только не равнодушные. Наблюдая за людьми, он поймал себя на мысли, что за эти три дня напрочь отстал от жизни, словно был вычеркнут из нее. Сергей спросил у сотрудников «Что стряслось? Подорожала соль, а может, на улице демонстрация сексуальных меньшинств?»

– Дурак ты, Ледягин, первобытный человек, – сказала самая молоденькая проектировщица. – Живешь, как в пещере. Ничего не знаешь. – Она протянула ему экземпляр свежей утренней газеты.

Сергей прочел заголовки: «Баррикады у белого дома». «Таманская дивизия вошла в Москву». «Отстоим завоевания демократии». «Путч не пройдет». «Горбачев в Фаросе». Сергей призадумался. «Так вот почему народ тусовался на площади?» Он стал читать газетные столбцы сначала бегло, недоверчиво, затем с любопытством, а вскоре и сам не заметил, как был захвачен этим чтением, описанием полных драматизма событий тех трех дней, которые потрясли мир. Читая газету, Сергей позабыл о своей печали, почувствовал себя вновь пробудившимся к жизни, но и почувствовал грусть. «За эти три дня не только все изменилось в моей жизни, но и изменился сам мир».

– Пожалуй, я побреюсь, – произнес он. – У кого-нибудь найдется бритвенный станок?

– Достойный вклад в дело демократии, – съязвила хорошенькая проектантка. – Как это на тебя подействовало!

– Откуда ты знаешь, может, я сам в эти дни пережил ГКЧП.

– Не знаю уж, что у него был за ГКЧП, но если он уже способен острить, следовательно, он спасен, – заметил Ранович.

Через два дня он получил заказ на проектировку крупного делового центра в небольшом провинциальном городке. Это был первый по-настоящему солидный заказ для Сергея за время его работы в фирме. Сергей с ожесточением ухватился за работу. Он расчерчивал листы ватмана, с остервенением рвал их на части, по новой набрасывал эскизы, то и дело затачивал карандаши. Если в первые дни он работал нервно и упрямо, вхолостую, пытался заполнить работой ту образовавшуюся нишу, тот вакуум пустоты – как внутри, так и вокруг себя, – то постепенно он за работой обрел покой, а сосредоточенность и отрешенность стали руководящей нитью его жизни.

Неделю спустя с утвержденным и согласованным проектом он прибыл в незнакомый маленький городок, поселился в скромно и непритязательно обставленном номере гостиницы. Сергей не стал тратить время на ознакомление с городом и с ходу, не мешкая, погрузился в работу. С утра до позднего вечера он находился на строительной площадке, наблюдал за вращением бетономешалки, за работой строителей, которые покрывали расчищенную площадку слоями керамзита, вязали из металлических прутьев сетки для опалубки, заливали их монолитом, возводили нулевой цикл, за установкой башенного крана. Он проверял состояние завезенных материалов: панелей, плит, опор, свай. За первый день он успел поцапаться со склочным и прижимистым на материалы прорабом, подружиться с работягами и распить с ними на жаре несколько бутылок водки. К вечеру, совершенно обессиленный, он сидел на ящике, прислонившись головой к забору, и смотрел, как искры сварки, сверкая, отражаются синими вспышками на белых бетонных панелях. Через десятки метров от него на противоположной стороне сидел ночной сторож возле своей каптерки и ужинал. Строители называли его Хоттабыч. Он был худой, носил густую седую бороду и вдобавок хромал. Весь день старик выполнял подсобные работы, а ночью остался сторожить площадку и оборудование. Сергей вспомнил, что днем к нему приходил мальчик и помогал старику таскать раствор. Дед повернулся лицом к Сергею и, щурясь от сварки, прикрывая рукой глаза, другой рукой, в которой держал ложку, подзывал к себе Сергея, предлагая поужинать. Сергей устало улыбнулся и отрицательно покачал головой. Он настолько вымотался за день, что не было сил ни ужинать, ни идти к себе в гостиничный номер. Сергей сложил вплотную друг к другу несколько пустых ящиков, застелил их мешковиной, подложил под голову свою кожаную куртку и улегся, глядя на звездное небо. «Где иной раз не приземлишься?» – подумал он, зевнул и закрыл глаза.

Он настолько устал, что ни жесткие ящики под спиной, ни лай собак в соседнем дворе, ни отдаленный шум машин вряд ли бы помешали ему заснуть. Вновь, как и много лет назад, он засыпал под открытым звездным небом.

Среди ночи он проснулся и увидел мерцающие звезды на бескрайней панораме неба. Казалось, это они его разбудили своим светящимся подмигиванием. Он не сразу сообразил, где он. Какое-то тревожное ощущение всполошило его и прогнало сон. Ощущение, а может быть, впечатление, давно забытое, погребенное в его подсознании, которое вновь всплыло со всей ужасающей яркостью и точностью в его памяти. Да, это было давно, южной тропической ночью в матросском кубрике. Они тогда все перепились. Отмечали день военного флота. А когда перепились, решили устроить забаву, которая могла кончиться смертельным исходом. Салоян держал пари, что он привяжет канат к кнехту, зацепится за него, прыгнет за борт и пробудет за кормой десять минут. Корабль делал ход двадцать узлов, и прыгать при такой скорости за борт было безумием само по себе. Вдобавок можно было стать живцом для акул. А в Сейшельском районе водились и безобидные серые рифовые акулы, и пугливая до поры до времени акула-мадемуазель, и черноперые, и хищные акулы-молоты, и самые свирепые – тигровые. Сергей помнил, что в тот день на его глазах, за бортом, акулы сожрали двух неуклюжих черных альбатросов – птиц с величественными гордыми крыльями. Одно из этих печальных пернатых созданий ловило рыбешку на поверхности воды в какой-то четверти мили от идущего по тропическим водам крейсера, опоясывающего своей пеной земной шар. Акулу даже не вспугнул шум корабельных винтов. Ее тупая разинутая пасть с глухим всплеском высунулась из воды, сомкнулись адские челюсти, но она промахнулась на какие-то полметра, и альбатрос вспарил вверх и полетел по ветру, невысоко над водой. Черный плавник акулы, рассекающий воду, преследовал его. Инстинкт ей подсказывал, что альбатрос скоро выдохнется. Так оно и вышло. Эта странная птица не способна на длительные беспосадочные перелеты. Альбатрос сел на пенные гребешки волн, покачиваясь на них. Акула была тут как тут. «Хи-и», – хрипло вскричал альбатрос и исчез в ее пасти.

– Кто мнэ составит компаныю? Кто рэшится? – Салоян расхаживал по кубрику, сверкая своими пьяными кавказскими очами, с чувством превосходства поглядывал на других матросов.

Салояна боялись многие. Полкорабля. Одна половина боялась и ненавидела, другая заискивала перед ним и тоже ненавидела. Даже офицеры предпочитали с ним дружить и закрывали глаза на многие его зверства. Командир Б. Ч. нередко ставил его в пример сослуживцам, потакая бесчинствам свирепого горца. Он говорил: «Салоян наведет порядок. На таких, как он, держится дисциплина». И Салоян наводил.

Он был на крейсере как тот волк-Ларсен из известной книги, разве что не капитан. Но по авторитету на крейсере, пожалуй, даже и повыше капитана.

Сферы влияния поделились. Капитан осуществлял руководство крейсером, офицеры следили за его живучестью и боеспособностью, матросы несли вахты, а Салоян взял паханство в этом издерганном, подолгу не бывающем на суше плавучем обществе. Службу он нес исправно, но и не забывал о развлечениях. Его любимой забавой, средством от хандры и скуки, навеянным угрюмыми морскими широтами и тоскливыми, крашенными в зеленый цвет корабельными переборками, было избиение матросов-первогодков. Один циничный юморист (мичман) назвал Салояна «Паганини избиения» за его виртуозность и навыки в этом деле. Кличка так и прилипла к нему. Паганини! Салояну это льстило. Он строил в кубрике по ночам молодых новобранцев и аккуратно избивал их. Без синяков и следов, бил преимущественно по почкам и в область живота. Взамен за это воспитательное одолжение он требовал от них одного – молчания вообще и в частности – во время самой процедуры. Если первогодок нарушал зловещую тишину, этот неписаный устав Салояна, своими воплями и стонами, то тот обрушивался на него градом ударов и лупил уже без разбора. Молчание ягнят доставляло этому матёрому волку огромное наслаждение. Варфоломеевы ночи вошли в обиход.

Не то чтобы Салояна никогда не останавливали. Останавливали, и не раз, его же матросы-одногодки, заламывали руки, оттаскивали назад. Но, по сути, это мало что меняло. Салоянов много. На каждом корабле, в каждой роте… Они часть системы, армейской, флотский… На таких, как они, и держится эта система. Насквозь прогнившая.

– Ну, кто смэлый? – расхаживая по кубрику, сверкая золотыми зубами, твердил Салоян. – Валисян, ты? Ну, ты же мой зэмляк. А может, ты, Хаценко? Давай, хохол, нэ срами свою Одэссу… Эй, кубань, может, ты?…

Валисян, Хаценко и «кубань» лишь отнекивались, отшучивались и качали своими нетрезвыми головами.

– Плюто, ты? – подначивал Салоян. – А, ты же прибалт… Что скажэш, Лэдягин?

Сергей сидел на рундуке и перебирал пальцами расстроенную гитару, даже не подняв головы, не удостоив Салояна ответом.

Салоян настойчиво не отходил. Сергей поднял голову и поглядел на него пьяными глазами. Салоян, прищурившись, усмехался ему в лицо. Сергей помедлил и отложил гитару. Они оба пришли на корабль почти одновременно, с разницей в два дня, ненавидели друг друга вот уже почти три года, но, ни разу у них не доходило до драки. Холодная война продолжалась. И вот теперь Салоян бросал ему вызов.

– Идет, – сказал Сергей. Он принимал брошенную перчатку.

Они пришли на ют всей толпой, взяли с собой швартовочный канат, не забыли прихватить и выпивку. Пропитанный солью и морской романтикой йодистый воздух был свеж и прохладен. Тропическая ночь бархатным сумраком повисла над обманчиво спокойным океаном. Устойчивый, но слабый пассат поддувал с северо-востока. Сергей вытянул короткую спичку – его очередь была первой. Он скинул сандалии, снял тропическую форму, оставшись в одних плавках. Двое из их компании набросили канат на кнехт, завязали на тумбе узел, протянули петлю и подали ее Сергею. Он прокинул ее себе подмышки.

– Эй, парни, кончайте! Здесь полно акул, – пытался вразумить их один из матросов.

– Это вам не драка. Это дуэль. И дуэль насмерть!

Но дуэлянты не стали его слушать.

Сергей направился к корме, поглядел на бурлящий пенный водоворот за бортом и стал спускаться по веревочному трапу. Последняя ступень кончалась в двух метрах от ватерлинии. Внизу пенилась струя кильватера, захлестывая его водой до пояса. Он старался не смотреть вниз. Левой рукой он задел что-то острое. Это был забытый боцманами подвязанный к леерам металлический трос. Проволока на нем разорвалась и местами торчала наружу.

– Этот камикадзэ сэйчас обсэрэтся, – съязвил на юте Салоян.

Сергея словно полоснули по сердцу. Он, недолго думая, полоснул себя проволокой по плечу, разодрав кожу до крови. «Вот так-то лучше, – подумал он. – Так, по крайней мере, я не обманываю акул». Алкоголь притуплял страх. Да и отступать было некуда: с юта на него смотрела ненавистная физиономия Салояна. «Нет, тварь, я тебе не доставлю такого удовольствия». Он оттолкнулся от борта. Пенная вода подхватила его, захлестнула, унося от корабля.

– Пьяному морэ по колэно! – хохотал на корме Салоян.

Парни на юте быстро разматывали канат, и Сергей удалялся от крейсера. Его тащило за кораблем. Он видел вспененную воду, звезды на ночном небе и сигнальные огни с ходовой рубки. Никогда корабль не казался ему таким огромным, как в эту минуту. Натянутая петля причиняла боль. Из последних сил Сергей старался выше поднять голову, чтобы не захлебнуться в пенном соленом водовороте.

Когда он справился с первым потрясением, вызванным осознанием схватки с пучиной, то почувствовал, как его сковал ужас, парализовал волю, свел судорогой податливое тело. Хотя его жизнь висела сейчас не на волоске, а на канате, но… Что, если он перетрется? Ему казалось, что какие-то существа покусывают его под водой. Быть может, это стаи мелких рыбешек играли с ним, сопровождая почетным эскортом. В мутившемся от ужаса сознании вспыхивали картины то в огненно-красных, то в темно-фиолетовых тонах: свирепая пасть акулы, с шумным вулканическим всплеском появляющаяся из воды; рвущийся канат, исчезающая вдали громада авианосца, мерзкий, затихающий вдали смех Салояна… Он мечтал лишь об одном: потерять сознание раньше, чем погрузится в пучину и наступит смерть.

Тут его стало мотать из стороны в сторону, и он понял, что его друзья на юте подтягивают канат к борту. Когда его полуживого втащили на ют, он повалился на палубу. Его подняли и усадили на кнехт. Кто-то налил ему полный стакан спирта. Спирт был тёплый, технический и от него несло резиной. Сергей отпил глоток, и его тут же вырвало. Настала очередь Салояна. Тот протрезвел и выглядел растерянным. Впрочем, все протрезвели. Но на Салояна нельзя было смотреть без жалости. Подавленный, он накинул на плечи петлю, как самоубийца – удавку, и понуро побрел к трапу. Там он остановился.

– Господа, покончим с формальностями! Давайте стреляться и дело с концом! – съязвил один из матросов, который ненавидел и боялся Салояна.

Сергей хрипло рассмеялся. Ему понравилась шутка. Салоян резко обернулся и с лютой ненавистью поглядел на Сергея. Сергей с холодной усмешкой выдержал его взгляд. Это остудило южный темперамент кавказца. Взгляд Салояна потух, он сосредоточился, повернулся спиной и стал спускаться по веревочному трапу.

Матросы выжидающе смотрели на Сергея. Только он один мог прекратить эту бессмысленную игру в орлянку. Но он не захотел этого делать. Потому что был жестоким? Нет, не был он жестоким – он просто не хотел унижать Салояна.

Салоян пробыл в воде на три минуты меньше Сергея. Но никто об этом не сказал армянину…

Потом они допивали теплый спирт в кубрике. Над койкой Салояна висел пейзаж города Сухуми, фотография усатой девушки с гроздьями винограда и триптих пролетарского рэкетира Камо. Уж очень им гордился Салоян!

Салоян захмелел, хлопал Сергея по спине, клялся в дружбе и даже сам сделал ему перевязку. Но друзьями они от этого не стали. А на плече у Сергея остался шрам.

«К чему бы это?» – думал он, лёжа на жёстких ящиках и глядя в звёздное небо. Странно, жизнь потерять в широтах Индийского океана он тогда не боялся. Может, он ей не очень-то дорожил. Дорожил, не дорожил… Его не так пугала смерть утопленника в морской пучине или гибель в свирепой пасти акулы, сколько пустота устрашающих пространств неба и океана. Вечность, как он тогда её определил для себя. Вечность – пространства и пустота, вот что страшно, а отнюдь не смерть. Вечность и пустота. «Катя, – подумал он. – Видела бы она меня в эту минуту. Быть может, я буду жить долго. Но жить без тебя. Вечность и пустота…»

Он лежал на ящиках, глядел в бескрайнюю панораму неба и вновь почувствовал себя, как и тогда, много лет назад, выброшенным в бездушные пустоты Индийского океана.

Весь следующий день он провел в хлопотливых заботах на стройке. А вечером, приняв душ в своем одноместном гостиничном номере, вышел на балкон. Прямо перед ним, через дорогу, зеленел скверик с незатейливым фонтанчиком. Справа от гостиницы стояло блеклое, обшарпанное здание собеса, за ним виднелись наводящие своей безликостью тоску кирпичные корпуса заводов и давно не крашеные фасады домов.

Вдоволь налюбовавшись зрелищем справа, Сергей взглянул налево, где открывался более красочный вид. Вдали, в лучах вечернего солнца, поблескивал плес, за ним темнел густой хвойный лес. Вдоль дороги, ведущей к водоему, высились белые девятиэтажки.

Сергей сходил в свой номер и вернулся на балкон с единственным имеющимся в его апартаментах креслом. Сидеть на воздухе было приятней, чем в душном номере. В течение часа он наблюдал за коровами, которые без присмотра разгуливали по газонам центра города и, звеня колокольчиками, пощипывали травку, за пьяными мужчинами, прогуливающимися замысловатыми зигзагами. Однако больше всего Сергея поразили местные девушки. Он готов был за ними наблюдать часами.

Нарядные, накрашенные, с сумочками на плечах, они прогуливались парами, тройками и целыми табунами, большей частью без парней. Многие из них уже сделали по центру не один круг, так что Сергей их визуально изучил и по памяти отличал. У большинства из них были потрясающие фигуры. «В нашем городе все больше как коровы, отъелись, – сопоставлял Сергей, – а эти стройненькие, хоть на подиум выпускай. Чем их здесь кормят?» Сергей вспомнил, что это маленький шахтерский городок и люди тут живут небогато. Он слышал также, что в эту провинцию еще не дошло ни кабельное телевидение, ни дециметровые антенны. Не было в городе ни ночных клубов, ни рулеток, ни казино, ни прочих буржуазных штучек, порожденных горбачевской перестройкой. В городе имелось всего два кинотеатра и одна субботняя дискотека, а потому главным удовольствием для местных девчат были прогулки по родным улицам.

Но даже если б все это имелось в достатке, вряд ли бы эти блага отвратили простых девчонок из шахтерских семей от любимых вечерних улиц. Сергей сравнивал свой огромный мегаполис с этим провинциальным тихим городком и находил, что здесь больше преимуществ, чем там. Глядя на трио девчат, которые, по его подсчетам, совершали уже пятый крюк по городу, он подумал, что не будь в этом городе совсем мужчин, они все равно бы красились, пудрились, прихорашивались и бродили по бульварам, очаровывая мертвые камни, бездушные деревья, вот этот памятник, фонтан…

Когда окончательно стемнело, Сергей ушел с балкона и завалился спать. Утром ему предстояло оформлять интерьер парфюмерного магазина. Это была параллельная с возведением делового центра работа. В этом городе Сергей был просто нарасхват. Впервые в жизни он осознавал себя стильным и нужным архитектором.

Он лежал с открытыми глазами, смотрел на проникающую сквозь не задернутую штору полоску лунного света на стене, на паука под потолком, скользящего по тонкой невидимой нити, и слушал задушевную песню, которую распевали за окном подвыпившие женские голоса. «На не-е-м заши-ита ги-и-мнас-терка, она с ума-а меня-я свед-е-т». Нет, я определенно попал в сказочный город, подумал он.

На стеклянной двери парфюмерно-косметического магазина была скотчем приклеена вывеска «Анастасия». Должно быть, любвеобильный малый, владелец сети парфюмерных магазинчиков не в силах посвятить своей любимой или желанной элегию, посвятил ей магазин. Это хоть и не пощечина поэтам, но зато практично. Сергей подумал, что остальные пять магазинов этой сети так же названы женскими именами, но уже другими. Он зашел в небольшой зал, где ему сразу ударил в нос смешанный букет ароматов парфюма, а в глаза бросилось полное отсутствие покупателей, две молоденькие продавщицы в синих халатиках и пилотках, скучающие за своими кассами; яркая зрелищная пестрота зеркальной витрины, заставленной всевозможными флаконами; полная безвкусица интерьера и переизбыток белого цвета. Белый, точнее сероватый от пыли потолок, белые в едва заметную крапинку стены, белый кафельный пол, как в общественном туалете, на котором гулко, предупреждающе и дискомфортно отдавались шаги Сергея. Прямо над головой висели гирлянды синих выцветших блеклых флажков с надписями: «Анастасия», должно быть, оставленные еще с нового года.

«Будто носки развесили сушить», – подумал Сергей. Он подошел к одной из двух молоденьких продавщиц, которая показалась ему наиболее привлекательной. Девица красила перед зеркальцем густые длинные ресницы. Ее напарница разгадывала кроссворд.

– Здравствуйте, – сказал Сергей девице, наводящей марафет.

– Здравствуйте, – приятным нежным голоском проворковала девушка. – Что желаете? – Поверх зеркальца она поглядела на посетителя большими темно-серыми, чуточку раскосыми глазами.

– Я вообще-то желал бы видеть вашего директора или кого-нибудь из администрации.

Девушки насторожились. Любительница кроссвордов припрятала газету.

– Зачем он вам? – спросила сероглазая своим нежным мелодичным голоском.

– Надо. – Сергей облокотился о прилавок и прочитал пластиковый бэдж на халате девушки: «Миронова Анастасия, старший кассир».

– Вы из санэпидстанции? – спросила она.

– Точно. Я пришёл морить тараканов и крыс, – улыбнулся Сергей. – Кстати, их у вас много?

– Что-то не похоже, что вы из СЭС, – недоверчиво сказала девушка.

– Я из ОБХСС. Пришёл проверить ваши сертификаты.

– Молодой человек, не морочьте мне голову, – спокойно сказала продавщица. – Такой организации уже нет. Она теперь называется ОБЭП, к вашему сведению. Вы отстали от времени.

– Верно, я мамонт и прибыл из ледникового периода.

– Хорошо, что хоть не неандерталец, – хмыкнула любительница кроссвордов и снова уставилась в газету.

«Умная», подумал Сергей. Её более словоохотливая коллега достала из косметички поблёскивающее зеркальное металлическое приспособление, сощурила один глаз, поднесла к нему эту штуковину и защёлкнула на ресницах.

– Чёрт, – воскликнул Сергей. – Неужели вы их состригнёте?

Щурясь одним глазом, девушка с улыбкой поглядела на Сергея.

– Настя, опера Рихарда Вагнера? – спросила вторая продавщица, подняв голову от газеты. – Семь букв…

– Зигфрид, – подсказал Сергей.

– Зигфрид, – с усмешкой передразнила Настя. Она находила это забавным. – Какой у нас умный посетитель. Может, вы и в духах также разбираетесь? Или вам что-нибудь подсказать?

– А вам идёт пилотка, – сказал Сергей. – Вы в ней очень воинственны.

Девушка стрельнула на него гневным взглядом.

– Вы долго будете здесь стоять?

– Вообще-то я здесь за тем, чтобы оформлять ваш интерьер.

– Вы дизайнер? – удалённо спросила она, закончив свою косметическую процедуру.

– Нет, я Иванов.

Девушка хмыкнула и стала складывать принадлежности в косметичку. Её темно-русые, блестящие от лака волосы косой чёлкой выглядывали из-под пилотки, а сзади были уложены в хвост. Большие серые глаза поблёскивали под сводом пушистых ресниц. Длиннющие ресницы придавали её хорошенькому личику наивное глуповатое выражение. Нос был курносый, плосковатый, но аккуратный. Губы полноватые, а рот, когда она кривила губы в усмешке, приоткрывал белоснежные зубы. Верхний ряд зубов был заметно крупнее нижнего, чуть-чуть выпирал вперёд, если смотреть сбоку, но, в общем, это не портило её миловидную внешность.

– Так с кем я могу поговорить насчёт дизайна? – спросил Сергей.

– Езжайте в офис, там и говорите.

– А адрес я могу узнать?

Девушка с недовольством взглянула на Сергея, что-то черкнула на листочке бумаги и протянула его ему.

– Спасибо, я могу взглянуть подсобку? Она тоже нуждается в реставрации.

– С какой стати?! Почему я вас должна пускать в подсобку?

– Вас что, не предупредили?

– О чём?

– Настя, успокойся, – посоветовала любительница кроссвордов. – Пропусти человека, раз ему надо. А то нам влепят выговор за грубое обращение с дизайнером.

«Две торгашки», – поморщился Сергей;

– Ваня! – громко позвала Настя. – Проведи товарища в подсобку.

– И не спускай с него глаз, – добавил Сергей, глядя в упор на Настю.

Несколько секунд они недружелюбно поглядывали друг на друга. Настя не выдержала, и первая отвела глаза. В проходе между стеной и витриной появился вялый Ваня, неопределённого возраста, с мутными, красными глазами и опухшим лицом. «Ой, Вань, умру от акробатиков, – с усмешкой подумал Сергей, – наверняка хлещет парфюм». Ваня махнул рукой, приглашая посетителя следовать за собою. Они прошли в подсобку, по пути заглянув в комнату отдыха персонала. Едва очутившись в этом помещеньице, Сергей с горечью подумал, что его проектировал отъявленный человеконенавистник. Маленькая клетушка. Три на два метра. Добрую половину, которой загромождал вентиляционный короб. «Здесь не только отдохнуть, тут и развернуться негде. Теперь ясно, почему Настя такая злая», – подумал Сергей.

– Вентиляция работает? – спросил он у Вани.

– А вы пожарник? – дыхнув крепчайшим стойким перегаром, поинтересовался Ваня.

– Я строитель, – проговорил Сергей и отошёл подальше от Вани, опасаясь, что тот вновь откроет рот и выпустит огнедышащего дракончика.

Сергей осмотрел подсобку и вернулся в зал. Настя метнула на него дерзкий насмешливый взгляд и уставилась в свой кассовый аппарат «Самсунг». Она сидела за ним словно за амбразурой пулемёта. Её эрудированная напарница настойчиво добивала кроссворд.

– Спасибо, я всё осмотрел, – сказал Сергей, вышел из-за прилавка и встал возле Насти.

– Не за что, всегда рады. – Не поднимая глаз на Сергея, она достала из-под прилавка яблоко, спелое и красное, сочно надкусила его.

Сергей медлил, хотел распрощаться и уйти, но не решался, не торопился. Он наблюдал за Настей, за её смущением, за растерянностью, плохо прикрытой равнодушным видом, за её «капитуляцией» перед ним как перед незнакомым мужчиной, настойчивым, упрямым, а не как перед посетителем. Сергей это почувствовал. Что-то притягивало его и не отпускало от этой молоденькой хорошенькой продавщицы. Её молодость и «свежесть», подумал он, толком и не определив для себя значение этого слова. Он лишь с горечью засомневался, что для неё, пожалуй, слишком староват. Она сидела и грызла яблоко, а он стоял напротив неё. Между ними как демаркационная запретная зона граничил прилавок.

– Я приезжий, город не знаю. Вы не подскажите, где здесь можно пообедать? – спросил он;

– Чебуречная за углом, – ответила Настя, продолжая грызть яблоко.

Сергей задумался. «Пригласить её за компанию на обед или не стоит? Терять нечего. Откажет так откажет».

– А вы мне не составите компанию? У вас, наверное, тоже должен быть обед?

Настя перестала жевать яблоко, пристально поглядела на Сергея и заморгала глазами. Её подруга отвлеклась от кроссворда и с ухмылкой взглянула на посетителя.

– У меня обед с часу, – произнесла Настя и нерешительно поднесла оставшуюся половину яблока ко рту.

– А если в час? – Сергей внимательно, напористо смотрел на неё.

– Боюсь к тому времени вы умрёте с голоду, – сказала Настя, с улыбкой, нахально поглядев ему в глаза. Её взгляд лишь поощрил, раззадорил его.

– Наоборот, аппетит только разыграется, – заявил он.

Настя надкусила яблоко, замерла, поглядела на Сергея, перевела взгляд на свою напарницу по прилавку.

– Лен, этот молодой человек хочет накормить меня обедом. Ты меня отпустишь на полчасика?

– Иди, кто тебе не даёт, – с ехидной улыбочкой ответила напарница.

– Вам что-нибудь принести из чебуречной? – спросил Сергей, обращаясь ко второй продавщице.

– Да, если можно, пару коржиков с маком, – после некоторой паузы сказала она.

Сергею подумалось, что она сказала это с издевкой. Он ещё в жизни не слышал, что бывают коржики с маком. «Наверное, разозлилась, что я пригласил не её, а Настю».

– Хорошо, поищем. До часу. – Сергей бросил взгляд на Настю, которая с равнодушным видом приканчивала яблоко, и направился к выходу.

В чебуречной фирменное блюдо отсутствовало. Слегка огорчённый Сергей поломал голову над небогатым меню и заказал сосиски, котлеты по-киевски, жареный картофель и салат – всё в двух порциях, а так же бутылку сухого вина. Он выбрал столик возле окна.

В десять минут второго он через окно увидел Настю. К его удовольствию она поменяла халат на коричневое замшевое, всё в молниях платье, плотно облегающее её слегка полноватую, но вполне хорошую фигуру. Она вошла в павильон и направилась к столу, за которым её поджидал Сергей.

– Вот это размах, – сказала она, деловито усаживаясь к столу. – Вы что, решили меня закормить?

– Чебуреков не было. Коржиков для вашей подруги тоже. – Сергей открыл бутылку и наполнил стаканы.

– А-а, перебьётся, – она махнула рукой, взяла вилку, принялась за салат. – Как вас зовут?

– Сергей. Простите, забыл сразу представиться.

– Ничего, бывает.

– За знакомство. – Он поднял стакан.

– За знакомство. – Девушка отпила глоток и поморщилась. – Кислятина.

– Другого ничего не было в этой харчевне, – сказал Сергей и отломил ломтик хлеба.

– И не надо. Я на работе. Да и вы, по-моему, тоже. Вы из областного центра?

– Да.

– Как вам наш город? Наверное, кажется дикими пампасами?

– Да нет, хороший городок: тихий, уютный. И люди хорошие: спокойные, а у нас все издёрганные, нервные; и собаки культурные, на меня ещё ни одна не кинулась, не залаяла.

– А у вас в городе кидаются?

– Бывает. Они меня почему-то терпеть не могут.

– Вы, наверное, не любите животных?

– С чего вы взяли?

– Просто спросила.

Сергей медленно отпивал из стакана вино, наблюдая, как девушка торопливо расправляется с салатом, помнил о том, что у неё не так много времени.

– Название магазина к вам имеет какое-то отношение? – спросил он.

– Самое прямое. – Девушка подцепила на вилку котлету. – Директор хотел затащить меня в постель, да ничего у него не вышло. Тогда он назвал магазин моим именем и сказал, что мне это аванс на будущее. Он решил взять меня измором, медленным затяжным штурмом. Я всё ждала, что он меня уволит за несговорчивость. Выкинет на улицу. – Она улыбнулась. – А его самого сняли. Вместо него назначили какого-то бывшего партийного босса. Выкинули с райкома после путча. Вот и вся история.

– А он что был такой противный?

– Кто, директор?

– Ну да, тот терпеливый, который затяжным штурмом…

Девушка облокотилась локтями о стол и приблизила лицо к лицу Сергея.

– Представляете себе, монстр. Протезная челюсть, лютый шрам, вставные мозги. – Она хихикнула и откинулась на спинку кресла.

– Представляю. – Сергей улыбнулся, воткнул вилку в разваренную сосиску и поднес ее ко рту.

– Вкусно, – сказала девушка, отстраняя пустую тарелку, – но я, при желании, могу сготовить лучше.

– Котлеты по-киевски?

– Да, я знаю в этом толк. Закончила техникум – общепит.

– Пригодилась профессия?

– Да, только я скорее с голоду подохну, чем стану себе готовить.

– Не любите это занятие?

– Ненавижу.

– Выйдите замуж, все равно придется.

Настя отпила несколько глотков вина из стакана, поставила его на стол и вытерла губы салфеткой.

– А вот замуж я хочу, честно признаюсь.

Сергей улыбнулся.

– Сколько вам лет?

– Девятнадцать.

– И уже хотите замуж? Так скоро?

– Да. Я вообще такая домашняя. Поверите, ни разу в жизни не была на дискотеке.

– Как же вы хотите познакомиться со своим будущим женихом, если никуда не ходите?

– А-а, они сами толпами валят. Только и ошиваются в магазине.

– Кто, женихи?

– Ну да.

– И вполне достойные?

– Да как вам сказать?… Один актер с местной драмы. Уже достал своими контрамарками. Другой – хачик.

– Хачик, это кто?

– Джафар, директор рынка.

– Ага. – Сергей подлил ей и себе вина в стаканы.

– Стоп, стоп, мне много не лейте. – Она отстранила его руку. – У меня уже полёты начались.

– Какие полёты?

– В голове полёты. – Она качнула головой, закатила глаза, присвистнула и провела навстречу друг другу указательными пальцами. – Теперь ясно какие?

Сергей улыбнулся.

– За мягкую посадку ваших самолётов. – Он поднял стакан и отпил вина.

– Пейте, пейте, – проговорила она.

– У вас красивая улыбка, – сказал Сергей.

– Вы издеваетесь?

– Помилуйте.

– У меня выпирает верхняя челюсть. Вы сами видите.

– Ничего я не вижу.

– Я несколько лет даже носила скобы. В школе один мальчик меня дразнил – челюсти.

– Он, наверное, был к вам неравнодушен.

Настя поглядела на часы.

– Ой, Ленка меня убьёт. Я уже сижу с вами тридцать минут.

– Давайте ещё посидим. А ей мы купим книжку кроссвордов. Чаю хотите?

– Лучше кофе.

Сергей смотался к прилавку, заказал два стакана кофе, который показался ему остывшим и уж чересчур чёрным, да вдобавок густым, словно его приправляли гудроном, но ничем другим в этом заведении он угостить девушку уже не мог. Выбор не позволял. Он поставил стаканы с сомнительным кофе на стол, один пододвинул девушке.

– Значит, говорите, вам никто здесь не нравится? – спросил он, наблюдая, как она мелкими глотками отпивает из стакана кофе.

– Никто. – Она покачала головой.

– А какого бы вы хотели жениха? Красивого, молодого, богатого? С машиной, без?

– Богатого не обязательно. Если человек мне нравится, то мне не важно, есть у него машина или нет.

– Ага. А за такого как я вы бы пошли замуж?

Девушка перестала пить кофе и, не отнимая губ от стакана, внимательно посмотрела на Сергея.

– За такого как вы… А какой вы?

– Такой, какой есть: небогатый, командировочный, неженатый.

– Простите, я вас не понимаю.

– За меня вы бы пошли замуж?

– Вы спрашиваете или предлагаете?

– И спрашиваю и предлагаю.

– Выбирайте что-нибудь одно.

– Предлагаю. Предлагаю руку и сердце.

– Вы шутите?

– Ничуть.

– Предлагаете руку и сердце? – Ее глаза становились все больше и круглее.

– Ну да.

– Без дураков?

– Какие уж дураки.

– Вы надсмехаетесь?

– И вовсе нет!

– На полном серьезе?

– На полном. Абсолютно на полном.

– Прямо так, сразу?

– А чего тянуть?

– Да вы с ума сошли.

– Правильно, сошел.

Настя сощурила глаза и лукаво поглядела на Сергея;

– Это как бы из-за меня?

– Не «как бы», а из-за вас.

– Ну, не знаю, что вам и сказать. – Она развела руками и недоверчиво покачала головой.

– Скажите прямо.

– Да я вас совсем не знаю, – усмехнулась девушка. – Вижу в первый раз.

– Так в чём дело? Узнавайте.

– Тогда расскажите о себе.

– Хорошо, что я должен рассказать?

– Всё.

– Например?

– Сколько вам лет?

– Двадцать девять.

– И до сих пор не были женаты?

– Не был.

– Почему?

– Должен признаться, я вообще по жизни человек не очень удачливый.

– А я вообще невезучая. Меня недавно цыганка на двести рублей обманула. Выманила.

– Вот видите!? – Он хотел сказать: «два сапога – пара», но сказал другое. – Нельзя доверять цыганам.

– А с кем вы живёте?

– Один, э-э, с котом.

– И квартира есть?

– Однокомнатная.

– А родители ваши живы?

– Да, оба, но они живут отдельно.

– А девушек у вас было много?

– Я не считал.

– Ну а всё-таки?

– Правда, не считал. Не так уж много.

– А какую-нибудь из них вы любили по настоящему?

– По-настоящему?… Один раз. Пожалуй, один всего раз.

– Как это закончилось?

– Печально, как и у всех.

– Она вас бросила или вы её?

– Ни то, ни другое.

– Расстались по взаимному согласию?

– Тоже нет. – Сергей потянулся к бутылке и налил себе в стакан вина.

– Вам неприятно?

– Да нет. – Он отпил несколько глотков и поставил стакан на стол. – А что мы всё обо мне? Давайте поговорим о вас. У вас, наверное, тоже была любовь?

– Была.

– Кто он был?

– Мой одноклассник.

– Который вас дразнил «челюсти»?

– Нет, другой.

– Чем у вас с ним закончилось?

– Печально, как и у вас.

– Что с ним стало?

– Он попал в дурную компанию и очень плохо кончил…

– Его что, посадили?…

– Да, в эту, как её?… В колонию.

– Понятно. – Сергей вздохнул.

– Что вам понятно!? Если бы вы знали, какие он письма мне писал оттуда. Боже, что это были за письма! А на конверте стоял тюремный штемпель.

– Лихо. А потом?

– А потом, когда отсидел, то сразу заявился ко мне.

– И что?

– Стал меня домогаться.

– А вы?

– А я сказала, что между нами уже всё давно кончено.

– А он?

– Стал мне грозить. Обещал даже меня зарезать, если я буду с кем-то другим.

– Это что, ни себе ни людям?

– Наверное, он меня по-прежнему любил…

– Вы испугались?

– Чего?

– Того, что он обещал зарезать?

– Нет. Мне стало его жаль.

– Жаль?

– Да. Он был очень несчастен.

– А потом?

– А потом я познакомилась с одним мужчиной.

– С мужчиной?

– Да, он был женат. Ему было тридцать шесть лет. Впрочем, он не выглядел на тридцать шесть, а гораздо моложе.

– И как вы его называли, тридцатишестилетнего, папочка?

– Веня.

– А с этим Веней у вас были близкие отношения?

– Иногда.

– Г-м…

– А вы уже ревнуете?

– К этому ветерану – да.

– Чёрт возьми. Я вам столько наговорила о себе, что теперь вы передумаете брать меня замуж, – спохватилась девушка.

– Напротив, теперь нам нечего скрывать друг от друга. С Веней, надеюсь, покончено?

– Да, всё позади. Я с ним порвала сама.

– Правильно сделали.

– Ой, я совсем пьяная. Зачем вы меня так напоили?

– Опять полёты?

– Да, что-то голова…

– Это с непривычки, пройдёт.

– Вы думаете?

– Уверен.

– А как ваша фамилия?

– Ледягин.

– Какая странная.

– Что тут странного, от слова лёд.

– Ни разу не слышала.

– Можете сохранить свою звучную фамилию. А хотите, я стану Мироновым?

– Да нет, зачем… Значит, с Толиком мне больше не встречаться?

– Это ещё кто?

– Наш второй грузчик. Учится на журналиста. Он мне иногда дарит цветы.

– Ни в коем случае. И с хачиком тоже. Ни с актёром, ни с хачиком, ни с журналистом.

– Я с ними и не встречалась.

– Верю.

– Что я скажу Ленке?

– Скажите, что выходите замуж.

– Она не поверит.

– А вы согласны?

– … Почти.

– Можно я вас поцелую?

– Прямо здесь?

– Конечно.

Девушка закрыла глаза и, рассеянно, не выпуская из рук стакан с кофе, потянулась к Сергею. Он поцеловал её в губы под позвякивание посуды в зале и шум голосов посетителей. Сергей отметил про себя, что её парфюмерия пахнет ароматом земляники или малины.

– Я вам нравлюсь? – спросила Настя.

– Очень.

– А вы не обманываете?

– Правда.

– Давайте ещё повторим.

– Давайте.

Они поцеловались вновь и медленно, неохотно отняли губы.

– И часто с вами это бывало? – спросила Настя.

– Что?

– Вот так, с первого раза?

– Очертя голову?

– Да, очертя голову.

– Один раз? Только один раз.

– Теперь второй?

– Да.

– Я не ревную к тому первому разу.

– Ты молодчина, Настя.

– Ты? Наконец-то! Мне так проще.

– Мне тоже.

Сергей провел беспокойную бессонную ночь. Он чувствовал себя взбудораженным, полным надежд, сладостных предчувствий, приятных ожиданий, а также тревоги и страха. Беспокойство возникало оттого, что, предложив Оксане руку и сердце, он обрек себя на массу забот и хлопот. Он брал на себя ответственность как за свое, так и за ее будущее. Приятное же заключалось в том, что он познакомился с молоденькой хорошенькой продавщицей. И вот сегодня вечером возле памятника у него назначено с ней первое свидание. Оксана предлагала ему встретить ее после работы у магазина и проводить домой.

Но Сергей находил в этом что-то бытовое, рутинное, житейское. Он не хотел с первых дней их знакомства уже быть задавленным обстоятельствами быта. В свидании же на нейтральной полосе он предвкушал какое-то туманное поэтическое вдохновение, блуждание в обнимку под звездами в незнакомом городе, ожидание близости где-нибудь на скамейке в глухой и темной аллее. А там, глядишь, и ночь, проведенную с ней в гостиничном номере. Чем больше он думал о конечной стадии этого предстоящего свидания, о его вполне логичном завершении, тем сильнее его начинали одолевать сомнения и страхи. Не сочтет ли Настя в этом случае его поведение за бестактность? Не посчитает ли она его залетным командировочным соблазнителем, который, чтобы переспать с девушкой и скрасить свое будничное пребывание в этой глухомани, придумал всю эту историю с женитьбой. «А вдруг заподозрит неладное? Почувствует ловушку, подвох? Не поверит в искренность моих намерений? Да, дело серьезное. Тут главное – не переторопить, – вспомнил он слова Штирлица. – Намерения намерениями, – терзался он, – но ведь должен же я знать, какая она в постели, черт побери. Не кота же в мешке выбираю, а жену. Чтобы вот так, вслепую…»

Он совсем извелся от своих дум, но на всякий случай решил приукрасить свою гостиничную комнату, привести казенную обстановку в более божеский подходящий вид на случай визита гостьи. Сергей смотался на рынок, купил букетик гвоздик и пару цветных плакатов-календарей с видами Афинского акрополя и Лондонского Тауэра. По пути он забежал в продуктовый и купил бутылку шампанского. Вернувшись в гостиничный номер, он поставил букет в вазу, хорошенько прибрался, припрятал под кровать чемодан, который, как ему казалось, будет вызывать в воображении гостьи мрачные дурные предчувствия и лишь возбудит ее подозрительность. Затем он стал развешивать плакаты. Один из них, светлый, яркий, с видом залитого солнцем акрополя, он приклеил скотчем на самое видное место возле балкона. Другой, где над темными водами Темзы на фоне свинцовых грозовых туч величаво стоял таинственный печальный тауэрский мост, показался ему на редкость мрачным, отпугивающим своей феодальной средневековой архитектурой. «Ох уж этот мне туманный Альбион». Плакат нагонял хандру. Сергей решил повесить его над койкой. «Хоть мрачно, зато создает какой-то интим. А интим без мрака невозможен». Он остался вполне доволен обстановкой. Комната похорошела.

Пока Сергей приводил в надлежащий порядок свой номер, ему то и дело вспоминался мопассановский герой из романа «Милый друг». Как и Жорж Дюруа в той книге, он украшал свое жилище перед визитом желанной дамы. «Впрочем, в отличие от того французика, мне нет нужды заклеивать дыры в обоях различными картинками. Мне нечего стыдиться. Берлога, слава богу, не моя, а казенная». Он принял душ и вышел на балкон. Было жарко, солнечно. Улица тонула в зелени. Мимо его балкона виражами пролетали реактивные стрижи. Один из них, очень любопытный, уселся на карниз балкона. Сергей замер, не шевелился, опасаясь вспугнуть птицу. Стриж что-то прощебетал, словно хотел пожелать Сергею приятного вечера, оттолкнулся и улетел ввысь.

Он вышел на улицу за час до свидания, взволнованный предстоящей встречей с Оксаной и несколько нервозным от долгих раздумий. И все-таки счастливым. Словно он опять был юным и впервые в жизни шел на свидание с девушкой. Его состояние можно было определить двумя словами: предчувствие, предвкушение чего-то… Ему хотелось поиграть в любовь, целиком, без остатка отдаться этому чувству, наполнить им свою жизнь до краев. А самое главное, сбросить груз прожитых лет, избавиться, излечиться от накопившихся ранений прошлого. Настя оставила в его сознании и душе дивный образ. Он был чуточку опьянен ею.

Сергей пробегал по городу в поисках достойных ее цветов. Он хотел подарить ей розы, но их в этом провинциальном городке не нашлось. А дарить ей пышный букет гладиолусов или георгинов ему не хотелось. Эти цветы всегда навевали на него уныние, напоминали об уходящем лете. «Она будет держать в руке букет осени, когда на сердце у нее должна быть если не весна, то хотя бы лето. Не пойдет. Уж лучше ничего». С этими мыслями он уселся на скамеечку в сквере, поблизости от двух достопримечательностей города: памятника и фонтана. Эта маленькая площадочка была для здешних жителей всё равно, что Невский для питерцев или Арбат для москвичей. Родной, милый сердцам горожан священный уголок. Сюда приезжали счастливые молодожены, чтобы сфотографироваться после загса, здесь собирались ветераны-фронтовики в день победы, сюда же толпами валили выпускники школ после последнего звонка. Сергей слышал это от гостиничной кастелянши. «Какую малость надо жителям этого городка, чтобы почувствовать себя счастливыми?»

Настя до утра не могла сомкнуть глаз. Думала о Сергее, вломившемся в её жизнь и о своём бывшем любовнике Вене. Думала вперемешку, в перехлёст, так что одно наслаивалось на другое, но навести порядок в собственной голове, в своём взбудораженном сознании и воспаленном воображении так и не смогла. Сергей затмевал Веню, вытеснял его образ, но Веня сопротивлялся, не уходил, не хотел быть только ее памятью, ее прошлым. Впервые в жизни она подумала, что память – это какое-то кладбище в нашем сознании. Но в том-то и беда, что Веня не желал быть погребенным, восставал из завалов, из пепла и праха. Он взывал к ней: «На-а-стя» вкрадчиво, любезно, как он умел. Ей было семнадцать, а ему тридцать шесть. Он был ее первый и до сей поры единственный мужчина. Высокий смуглый брюнет с проседью на висках, крупным носом, пышными усами и темно-карими, словно вишни, глазами. Таким он предстал перед ней в день их знакомства. Вальяжный, самоуверенный, рассекающий по городу на новенькой алой девятке – куратор первых в городке «комков». Он ей не понравился с первого взгляда, был отвратителен своим носом-клювом, своей смуглостью, красновато-карими глазами. Она считала его уродом. Но именно его уродство вместе с его надменностью, высокомерием как отталкивало, так и притягивало ее к нему. Привлекало, завораживало, гипнотизировало, словно шипение удава гипнотизирует слабого безвольного кролика. Она отдалась ему послушно, не переча, не возникая, как-то торопливо и весьма тривиально на заднем сидении его машины. Он овладел ею очень грубо, без намека на ласки, вдобавок теснота салона причиняла ей массу неудобств. «Утрись, – после, брезгливо поглядев на нее, сказал он, подсовывая ей свой носовой платок. – И заодно протри сиденье». Она послушно выполнила его поручение и в растерянности замешкалась, соображая, куда деть платок. Он взглянул на нее в зеркало с ледяной усмешкой. «Выкинь в окно», – подсказал он и завел мотор. Она избавилась от следов срама, но остался стыд, который еще долго не покидал ее. Стыд за то, что ее вот так пошло… в первый раз и на заднем сиденье. С тех пор она ненавидела его, страшилась, но еще пуще боялась его потерять. Она любила его по-своему. Таким, каков он есть, каким был для неё. Ведь женщины любят мужчин не за какие-то там заслуги и достоинства, не за что-то, а просто, потому что любят. Порой глядишь; идёт красивая, а он рядом невзрачный, серенький. Что к чему? Это «что к чему» всё-таки беспокоило Настю. Она старалась на всякий случай не показываться с ним в людных общественных местах. Их роман был скорее романом автомобильным, а нешуточные страсти кипели на заднем сидении машины. То и понятно. Контраст бросался в глаза, да и мезальянс был явный, что говорится «на лицо». Факт на лицо. Она молодая, хорошенькая. А он хоть лощёный, холёный, весь в золоте, но староват, да вдобавок женатый. Их союз был тайный, роман скрытный. Не было разве что паролей, явок и конспиративных квартир, но соблюдалась строжайшая секретность. Тайна, тайна… Как-то через полгода самовлюблённый стареющий Дон Жуан, страдающим нарциссовым комплексом (стригся в лучших парикмахерских, мазал лицо спермацетовыми кремами от увядания, тщательно следил за наружностью, да и не только…) заявил любовнице: «Почему ты мне никогда ничего не даришь?» Настя, было, восприняла это как забавную шутку, но эгоист взглянул на неё хмуро, обидчиво и с укором присовокупил: «что она его не ценит, в грош не ставит, а вот ранее была у него любовница, нынешняя эмигрантка, которая аж из Венгрии от мужа сбегала, чтобы с ним потрахаться». «За что его только бабы любят?» – гадала Настя наивным девичьим умом, но так и не находила ответ. Она всё-таки поразмыслила над сказанным и на другой день подарила ему одеколон «Арамис». Прошло ещё какое-то время, и уставший от скрытности любовник в сердцах заявил подруге: «потратил я на тебя полтора года, и всё без толку». Она расценила это как необоснованный упрёк и в ответ произнесла: «Так в чём дело? Разводись, и женись на мне. Я согласна». Он меланхолично посмотрел на неё своими темно-карими глазами, завел мотор и поехал. Настя стала жалеть любовника, сочувствовать ему и по-прежнему продолжала отдаваться ему на заднем протертом сидении его автомобиля. Как-то он решил облагородить обстановку, скрасить будуар и пригласил ее с ночевкой к другу на дачу. Друг был в отъезде, дача пустовала и спальня предоставлялась в их полнейшее распоряжение. Там, в спальне пылкий любовник распалился, взял видеокамеру и потребовал от Насти медленно, очень медленно, игриво и соблазняюще раздеться. Она отнекивалась, отбрыкивалась (что за дикая фантазия!), но любовник настоял и даже срежиссировал сцену в стиле Эдриана Лайна. Настя снимала белье под музыку, пританцовывала, высовывала язык, облизывала верхнюю губу, в истоме закатывала глаза, поворачивалась задом, нахально водила им перед камерой. Любовник швырнул камеру, скорехонько разделся и набросился на славную натурщицу. В ту ночь они любили друг друга пылко, как никогда раньше, будь то в автомобиле или урывками, опасаясь быть застуканными, в его квартире. Фантазия разгулялась, чувства обострились, а позы выбирались самые непристойные. Часам к двум ночи любовник подустал, выдохся, сник, но хорошенько покушал, подкрепился, восстановил прыть. Настя уплела целую вареную курицу. После чего они опять продолжили соитие, но уже более сдержанно, вяло. Любовник халтурно улегся снизу, предоставляя Насте действовать, напрягаться, а сам прохлаждался и покуривал папироску. Вскоре ее все это разозлило, и она потребовала поменяться позами. Настя улеглась снизу, закинула партнеру ноги на плечи и, пока он лез из кожи, стараясь доставить ей удовольствие, как аристократка, полуприкрыв веки, лениво и томно попивала апельсиновый сок. Ее холодная надменность и ленивая грация так подействовали на него, что он слез с партнёрши и вновь схватил камеру. Режиссёр-порнограф потребовал от Насти повторить дубль. Но сил у неё уже не было. Совершенно измученные любовники повалились спать. Утром они плотно позавтракали, просмотрели отснятый материал и съехали с дачи. Всю дорогу, пока они ехали до города, Настя умилённо смотрела на своего любовника, с нежностью гладила его седые виски и чувствовала, как у неё от тоски сжимается сердце. Впервые за полтора года их связей она не хотела отдавать Веню его собственной, законной жене. Та ночь на даче, единственная ночь, которую они провели вместе и не таясь, стала концом их отношений, последним аккордом или лебединой песней их «незаконной» и вороватой любви. Ещё на даче Настя потребовала от любовника стереть запись. Он пообещал, заверил, но впопыхах и в предотъездной суматохе позабыл это сделать. А, быть может, не захотел. Это и послужило причиной разрыва.

Прошло несколько дней, и к ней в магазин заглянул их общий знакомый Миша, хозяин дачи. Нахальный тип, которого она не любила. Он был под мухой, навеселе и долго выбирал себе одеколон. Миша острил в меру своего скудного интеллекта, высказал Насте пару неуклюжих комплиментов в адрес её фигуры, вскользь поблагодарил за какой-то оставленный сувенир. «Кайф, кайф и вообще…» – загадочно намекнул-недоговорил он. «Что, вообще?» – насторожилась Настя. Он засуетился, стушевался и вскоре ушёл, оставив её в полном недоразумении. У Насти закрались тревожные сомнения. Она позвонила Вене и расспросила про плёнку. Тот помолчал в трубку, потом сказал: «Да забыл стереть… но ничего страшного, подумаешь, попалась на глаза?… Он же друг, никому не расскажет…» Настя швырнула трубку, разнервничалась и расценила это как предательство с его стороны. «Он выставил меня как посмешище на обозрение друзей». От стыда она была готова провалиться сквозь землю. Ей хотелось найти укромную нору и забиться, спрятаться туда до скончания своих дней. Она твердо решила порвать с Веней. На другой день она привела приговор в исполнение. Он пришёл как обычно к закрытию магазина. Неторопливо вошёл с ухмылочкой на губах, деловито прошествовал к прилавку и сказал по традиции: «Привет, малыш». Настя сидела за кассовым аппаратом и подсчитывала дневную выручку. Он ждал. Она подняла голову и холодно поглядела на него. «Я с тобой не поеду», – заявила она. «Из-за этого?» – полюбопытствовал он. «Нет, не только». – «А из-за чего?» – «Просто всё кончено», – сказала она, продолжая считать деньги. Он усмехнулся, в раздумье поморгал глазами и покачал головой. «Ну-ну, смотри, тебе жить», – сказал он наставительным тоном и удалился. Едва он только вышел, Настя разрыдалась. Два дня он не показывался, не звонил, взял паузу, тянул её, сколько мог, обрабатывал любовницу, но на третий день всё-таки не выдержал и под вечер заявился в магазин. Настя не пожелала с ним разговаривать. Он потребовал объяснений самым непререкаемым мужским тоном. Она демонстративно встала и ушла в подсобку. Отставной любовник не рискнул проникнуть туда, за ней следом в эту святую святых каждого магазина. Он постоял немного и вскоре ушёл, а на следующий вечер заявился в стельку пьяный. Настя ужаснулась. Таким она ещё его не видела. На всякий случай, опасаясь скандала и пьяных дебоширских выходок, она тайно ушла через чёрный ход. «Довела», – ехидно шепнула ей по пути Ленка. С того дня визиты прекратились, но телефонные звонки нет-нет да раздавались, давили Насте на психику. Едва заслышав в аппарате его грубый голос, Настя тут же бросала трубку. Во время одного её такого резкого выпада, Ленка странно посмотрела на подругу и заметила: «Настя, ты стала женщиной». Настя удивлённо заморгала глазами, сразу не сообразив, что это – комплимент или признак преждевременного старения?

Ей не спалось. Комната наполнилась ранними предрассветными теневыми сумерками. Она взглянула на часы. Половина шестого. До открытия магазина оставалось ещё три с половиной часа. А вечером у неё свидание с Сергеем. «Надо бы заснуть. Хоть на пару часов. Иначе приду на свидание с мешками под глазами». Она встала с кровати и тихонько на цыпочках, чтобы не разбудить спящих в соседней комнате отца и мать, отправилась на кухню. Там в холодильнике она нашла валерьянку, плеснула себе в стакан, разбавила водой и залпом выпила. В желудке сразу потеплело, во рту она почувствовала горечь. Наверное, никуда не слабое годное средство, с сомнением подумала она. Настя вспомнила, что где-то в шкафчике должен храниться клофелин. Маленькие пластиковые капсулы. Мать закапывала его в глаза, понижая этим препаратом мучившее её глазное давление. От кого-то она слышала, что если капнуть несколько таких капелек в стакан с чаем или с водой, то человек вскоре вырубится и наступит долгий сон. «От кого же я это слышала?… От Вени, чёрт бы его побрал!» Настя засомневалась, принимать ей клофелин или нет? Она не хотела следовать советам своего бывшего любовника. «Всё равно, я должна уснуть. Иначе вечером буду как разбитая телега». Она достала из аптечки пластиковую капсулу, свинтила колпачок, понюхала её, затем налила в стакан воды, прыснула туда препарат. «Вот так, скоро наступит сон». Она уже хотела было пригубить содержимое, но вспомнила, как Веня ей говорил: «Клофелин не только рубит в сон, но и напрочь отшибает память. Утром не помнишь, что было вчера…» Она отстранила стакан. «Нет, я не хочу, чтобы у меня отшибло память о вчера. Вот бы было хорошо, чтобы отшибло память о Вене». Она выплеснула содержимое стакана в раковину и отправилась спать. Валерьянка начала действовать, успокаивать, клонила в сон, но сон не наступал. Она погрузилась в какое-то дремотное оцепенение, полузабытье. Перед её глазами всплывали то Сергей, то Веня. Поочерёдно, то один за спиной другого, они мелькали в ее воспалённом воображении, раскручивались, словно на карусели. Бессонница и лёгкий алкогольный эффект валерьянки доводили её до головокружения. Настя пыталась сосредоточить свои мысли только на одном Сергее. Вспомнить каждую чёрточку его лица, каждое движение, каждый жест, звук его голоса. Получалась какая-то ерунда, сплошные фрагменты. Образ расплывчатый, неясный и не хватало целостности. Зато Веня всплывал в её памяти ярко, красочно, в полный рост и во всех подробностях. Настя злилась. Прошлое в её сознании не хотело уходить, сопротивлялось, восставало против настоящего. Тогда она решила прокрутить плёнку своей памяти на более ранний кадр. Вспомнить приход Сергея в магазин и свои первые о нём впечатления. Настя улыбнулась. Он ей показался каким-то странным. Блуждающий по стенам и потолку взгляд, нерешительное вторжение. Она вспомнила, как он подошёл к прилавку и заговорил с ней. «А голос у него приятный, – отметила про себя ещё тогда она. – Ещё у него загорелое лицо и шея». Наконец его образ в её сознании стал вырисовываться ясно, отчётливо. Высокий, темноволосый, чуточку мрачный, в протёртой кожаной куртке, поблёкших голубых джинсах, с грустной улыбкой на лице и внимательными, какими-то настороженными тёмно-синими глазами. «Он смотрел на меня как-то деликатно, не в упор. Он и в кафе потом всё время отводил глаза, смотрел то на стол, то по сторонам, то на мои губы… И как-то не нахально, а задумчиво…» Настя опять улыбнулась, лелея, оберегая в памяти это воспоминание. Но тут новый кадр отчётливо всплыл в её воображении. Сергей в своей чёрной кожаной куртке, а следом за ним возле белой стены, притаившись, сидел Веня. Её бывший любовник кривил рот, высовывал язык, дразнился. Язык Вени в этом фрагменте походил на ядовитое змеиное жало. «Чтоб он отсох, – молча, огрызнулась Настя. – Шипи змей, что тебе ещё остаётся?» Она подумала, что, было б, неплохо пройтись с Сергеем в обнимку по городу и чтоб их увидел Веня. «Пусть смотрит, какой теперь у меня парень. Мне не надо будет с таким таиться от людей, прятаться по углам, уходить в «подполье». Время партизанских связей прошло».

Она открыла глаза и мечтательным взором уставилась в потолок. Чем больше она думала о Сергее, тем он становился для неё менее загадочным, более понятным, простым, а оттого казался ещё привлекательнее. Она мысленно набросала недостающие штрихи к его портрету, что-то приукрасила, дорисовала образ в своём воображении. Её охватившее чувство к Сергею можно было назвать разгорающейся любовью заочно.

«О-ой, только бы он пришёл», – сладостно простонала она.

Эти две судьбы роднило то, что как он, так и она хотели зачеркнуть прошлое и начать жизнь с чистого листа. Разница заключалась в том, что если она готова была бежать от своего прошлого как от чумы, то он, всего-навсего, излечиться от его ранений.

За прилавком она работала до обеда, а после двух в сильнейшем волнении стала готовиться к свиданию. Её собирали как Наташу Ростову на первый бал. Был устроен целый консилиум. Ленка вызвала из салона красоты знакомую парикмахершу, и они втроём совещались, какую ей сделать причёску, какой макияж, какого цвета подобрать лак для ногтей? Начали с причёски. Её волосы были тщательно помыты, подсушены феном, завиты плойкой, уложены в пышную высокую причёску, сделан начёс. «Ну как?» – боязливо спросила Настя, придирчиво разглядывая себя в зеркало. «Отлично, Настюха!» – заверила парикмахерша. Ленка восторженно подняла вверх большой палец. Тут в подсобке появился грузчик Ваня, как обычно пьяный, вытаращился на Настю, усмехнулся и сказал: «Это что за страус?!» Настя разревелась. Её подруга и парикмахерша вытолкали алкаша вон из подсобки. Всё-таки замечание грузчика неприятно кольнуло ее, и она попросила парикмахершу уложить её волосы не так пышно, менее броско и не столь вызывающе. Когда причёска была, наконец подкорректирована, а волосы покрыты лаком, Настя тщательно отполировала свои ногти. Ужасно много времени у неё отнял макияж. От бессонницы у нее припухло лицо, а под глазами набухли мешки. Она заштукатурила их несколькими слоями пудры. Затем щипчиками удалила лишние волоски на бровях и накрасила глаза.

– Ну, всё, я готова, – сказала Настя, взглянула на часы и поднялась со стула. – Ну как, Лен?

Худосочная Лена внимательно и строго оглядела свою подругу. Её славное личико, хорошенькую, но полноватую фигуру. «Раньше она была плоской как камбала, пока не стала трахаться с этим Веней. Даже от такого мужика хоть какая-то польза осталась». Лена оглядела её прикид: плотное приталенное платье из чёрного бархата, всё в молниях, чёрные колготки и босоножки на высоком каблуке такого же цвета. «Чёрный цвет её стиль».

– Сними колготки, жара, – посоветовала Лена.

– Ни-за-что, – бойко ответила Настя.

– Всё равно, ты в своём туалете выглядишь как чёрная ворона на фоне… даже сама не знаю кого?

– А я и так ворона, – рассмеялась Настя, опрыскивая себя духами. – Я ворона по гороскопу, ты что, не знала?

– Сумочку не забудь, трещотка, – напутственно сказала Лена.

Настя убрала духи в сумочку, защёлкнула её, деловито накинула сумочку себе на плечо, вздохнула и поглядела на Лену.

– Ну, всё, я побежала.

– Удачи тебе.

– К чёрту, то есть спасибо, – хохотнула она, открывая дверцу прилавка. – Ванё-ё-к, пока! – она вышла в зал, обернулась, со словами «не скучай» послала Ленке воздушный поцелуй и бодро направилась к выходу.

Её напарница с задумчивой тоскою смотрела ей вслед. Из подсобки бесшумно как привидение возник протрезвевший, а потому хмурый Ваня.

– Девушка спешит не свидание, – подметил он, – в рабочее время. А кто будет план делать по одеколону. Мы что ль, Ленка?

– Отвали, – тихо, как умирающая, проговорила продавщица.

Ваня в задумчивости почесал себе затылок.

– Что-то я хмыря её давно не вижу. Этого, на девятке… Слышь, Ленка?

– От-ва-ли, – снова повторила она.

Ваня почесался, вяло махнул рукой и, шаркая сандалетами, ушёл в подсобку.

Лена печальным взором смотрела сквозь стеклянную дверь магазина на улицу. Когда вчера Настя вернулась с обеда, Лена подметила, что у её подруги как-то ненормально блестят глаза, а во взгляде застыло какое-то «новое», незамеченное ей ранее, мечтательно-восторженное выражение. От Лены не ускользнуло и то, что её подруга была как в тумане, сама не своя: рассеянная, отдалённая, будто обкуренная, словно баловалась «косячком».

– Чем он тебя накачал? – спросила Ленка.

В ответ Настя сложила на прилавок руки, уткнула в них голову, повернула к Ленке лицо, блаженно улыбнулась и зажмурила глаза.

– Он сделал мне предложение, – вне себя от счастья сказала Настя.

Ленка хотела ей крикнуть: «опомнись, дура!», но поняла, что это бессмысленно.

Она сидела за прилавком и тоскливо смотрела перед собой на залитую солнцем улицу. «Счастливая она, Настька», – с завистью подумала её подруга.

Настя спешила на свидание, мчалась на всех парах. У неё в запасе оставалось ещё минут тридцать. Времени достаточно, чтобы посомневаться, всё переиграть и даже дать обратный ход. Но она не хотела об этом думать. Гнала куда подальше такие мысли. Она спешила как на пожар, постукивая каблучками по тротуару. Под слоем пудры на её щеках проступали красные от быстрой ходьбы пятна. На одном из поворотов компания молодых парней преградила ей дорогу. Какой-то нахальный малый игриво схватил её руку и сказал: «пойдём с нами, крошка». Настя взвизгнула как сумасшедшая. Парни мгновенно расступились, а «хваткий» ошарашено отнял свою руку. Настя несколько сбавила ход, чтобы восстановить дыхание, сбить суматошное биение сердца, учащённую пульсацию в крови. На память ей пришло не писанное женское правило – опаздывать на свидание минут на десять. Такая задержка считалась правилом хорошего тона. Чуть ли не заповедью для женщин. Настя усмехнулась. «Только идиотка могла такое придумать. Сухая как вобла, холодная, бесчувственная, которая никогда не любила. Несчастная». Она опять ускорила шаги. Вот и зелёный скверик, жёлтая акация, журчание фонтана, лёгкая освежающая прохлада. Настя остановилась. Ей оставалось свернуть сквозь густые заросли акации к фонтану. Она помедлила, глубоко вздохнула, сказала себе «с богом» и сделала первый шаг.

В первое мгновений Сергей не узнал Настю. В поле его зрения попала девушка в чёрном. Впрочем, в отдалённости, и к тому же сбоку. Сердце ничего не подсказало ему. Он лишь краем глаза рассеянно взглянул на неё и подумал: «гимнастка». Ее плотное облегающее и чёрное не по жаре одеяние, навели его на мысль о чём-то гимнастическом, спортивном. Он смотрел перед собой на вспененные серебристо-белые струи фонтана, поблёскивающие в лучах солнца, на плотную водяную завесу рассыпающихся брызг. Боковым зрением он видел, что силуэт девушки приближается. Сергей заморгал глазами, вздрогнул и вскочил с места. «Настя!» Он шёл ей навстречу совершенно обескураженный. Ему казалась, что Настю подменили. Он узнавал и не узнавал её. Вместо вчерашней молоденькой продавщицы, девочки-подростка, перед ним предстала элегантная эффектная женщина. В ней появилась какая-то загадка, шарм. Он подошёл к ней если не в растерянности, то в замешательстве. Его рот был приоткрыт, во взгляде застыло изумление. Настя смутилась, потупила глаза, еле слышно прошептав «здрасьте». Этого мгновения Сергею хватило, чтобы оправиться от волнения. Его изумлённый взгляд сменился на нежный, затем на восторженный, а после на какой-то алчно-хищно-собственнический. Он разглядывал гладкую кожу её лица, полноватые щёки, покрытые белым слоем пудры, курносый нос, трепещущиеся ресницы, тёмно-серые, опущенные к низу глаза, припухшие, а оттого узкие и удлинённые.

«Китаяночка, – отметил про себя Сергей. – Ты теперь принадлежишь мне, китаяночка».

В тенистом городском парке было не менее жарко, чем на улицах города, зато не так душно. Неподвижные сосны великаны и берёзы с желтеющей листвой, тронутой августовским предосенним увяданием, создавали благоприятную озоновую атмосферу. Этот лесной массив парком можно было назвать лишь условно. Но горожане именовали его именно так. В парке не было ни аттракционов, ни эстрады, ни пивных, ни закусочных, ни танцевальной площадки. Максимум чем он отличался от леса, так это тем, что в нём были кое-где проложены асфальтированные дорожки и имелись лавочки. На одной из таких и сидели Сергей с Настей. Лучи вечернего предзакатного солнца играли на стволах сосен, лились, проникали сквозь них косым потоком, неровными пятнами поблёскивали на траве, слепили в глаза Сергею. Он щурил глаза, хотел сдвинуться левее под тень сосны, но решил не тормошить Настю. Она неплохо устроилась на его коленях. Решив отдохнуть от поцелуев, она взяла тайм-аут и спрятала голову на его груди. Сергей улыбнулся и подумал, что теперь у его кота появился конкурент, который, так же как и он, будет прятать голову на его груди и тереться мордочкой о его плечи. «Быть может, она ещё научится мурлыкать. До этого недалеко». Он целовал её волосы, ласково гладил её тело, прикрытое плотной обтягивающей одеждой: талию, живот, бёдра. Она покорно позволяла его рукам шаловливо путешествовать по её телу.

– Какие у тебя руки ласковые, – нежно пролепетала она.

Сергей улыбнулся и поглядел поверх её головы на ветки сосны, откуда только что вспорхнул лесной серый дрозд. В ветвях темнело гнездо. Сергей понаблюдал и вскоре заметил, что птиц было двое: самец и самка. Они поочерёдно покидали гнездо в поисках корма для птенцов. Вот дрозд приземлился на траву, совершил несколько маленьких перелетов, что-то отыскал в траве, ухватил клювом и вспорхнул к гнезду. Едва он достиг гнезда, как вторая птица моментально покинула его. Теперь они поменялись ролями. Одна птица кормила птенцов, другая добывала корм. Ветки на две ниже гнезда уселась синица. Дрозд, почуяв угрозу своим птенцам, как разъяренный набросился на нее, стал отгонять от своих детенышей. Синица плавно и легко улетала, порхая с ветки на ветку. Дрозд гнался за ней неуклюже, не летел, а скорее прыгал какими-то скачками по ветвям и в конце концов ее упустил. Сергей поежился. От уличной жары и тепла тела девушки у него взмокла рубашка, прилипла к телу. Он не мог припомнить другого такого лета в этих краях. Жара преследовала его неотступно во всех городах, всюду, где бы он ни был. Точно такая же жара стояла и месяц и полтора назад, когда он встречался в другом городе с другой женщиной. Теперь той другой уже не было в его жизни, а лето продолжалось. Жизнь продолжалась, и его жизнь была наполнена до краев. Все имело смысл. Он ощущал жизнь не как свое вялотекущее пребывание на этой планете – он обостренно чувствовал пульсацию жизни в своей крови, ее биение, ростки во всем, что его окружало: в полете синицы, в заботе дроздов о своем потомстве, в деревьях с вечнозеленой хвоей, в отблесках солнца на коре сосен, в нежной теплоте Насти, прижавшейся к его груди. Он погладил девушку по голове и снова поцеловал ее волосы.

– Ты меня поцеловал в голову двенадцать раз, – отозвалась она.

– Я думал, ты спишь.

Она подняла голову, вяло посмотрела на него ласковыми, красными от бессонной ночи глазами. На ее припухшей щеке отпечаталось кругленькое крошечное пятнышко от пуговицы его рубашки.

– Жарко, – капризно простонала она.

– Надо было полегче одеться.

– Ленка тоже считает, что у меня какой-то траурный наряд. А тебе нравится?

– Что, твой наряд?

– Да, и вообще…

– Вполне.

– Сережа, а в твоем городе мы найдем мне другую работу? Не хочу стоять за прилавком.

– Обязательно. Что-нибудь подыщем. Быть может, технологом по приготовлению пищи. У тебя же диплом.

– Ну и что? Терпеть не могу эту работу. Да и она тоже все время на ногах.

А варикоз – профессиональная болезнь продавцов, поваров и парикмахеров.

– Да, плохи дела, ты попадаешь под две категории из этих трех.

– А у архитекторов бывают профессиональные болезни?

– Бывают. Еще какие. Алкоголизм и, быть может, сомнения. Впрочем, некоторые от этого ударяются писать стихи. Тоже своего рода болезнь.

– А ты пишешь стихи?

– Господь бог не сподобил меня для такого занятия.

– А для чего он тебя сподобил? – Она потянулась к нему лицом и поцеловала его между глаз.

Они сидели молча, неподвижно и она опять прикорнула на его плече. Наконец, он пошевелился, чтобы размять затёкшую руку. Она подняла голову и сонно улыбнулась ему.

– Давай взбодримся, – предложил он.

– Вином?

– Да.

Он достал из пакета прикупленную им по дороге бутылку дорогого вина, чтобы отметить их первое свидание. Сергей помнил, что девушка почти не пьёт, поэтому купил лёгкое полусухое венгерское вино «Каберне-Совиньон». Слабенькое вино, да и по жаре самое то. Он распечатал золотистую фольгу на горлышке бутылки и с досадой обнаружил, что пробка не пластмассовая, как он ожидал, а деревянная, из коры пробкового дерева, внутренняя.

– У тебя есть штопор? – спросил Сергей.

– Откуда?!

– Плохо. Плохо, что ты на первое свидание пришла без штопора.

Она с ухмылкой поглядела на него. Сергей ваял бутылку, поднялся со скамьи, походил между сосен, остановился возле одной, у которой была наиболее толстая слоистая кора и стал донышком бутылки резко ударять по сосне.

– С ума сошёл. Разобьёшь! – воскликнула Настя.

Сергей усмехнулся.

– Как ты запереживала. А говорила, не пьёшь?

Он стучал дном бутылки по коре дерева, жидкость бултыхалась и под давлением выпирала пробку наружу. Когда она высунулась наполовину, Сергей прекратил постукивания и глухим хлопком вскрыл бутылку.

– Ура! – вскричала Настя и захлопала в ладоши. – Какой ты умелец.

– Да, я алкоголик со стажем, – с усмешкой произнёс Сергей, уселся на скамейку и подал ей бутылку. – Давай, за первое свидание.

– Дай бог, чтоб не последнее, – лукаво улыбнулась Настя и пригубила вино. Отпив несколько глотков, она поморщилась и отстранила бутылку.

– Только не говори мне, что опять кислятина. Ты ничего не понимаешь в винах.

– Зато ты, я вижу, много в них понимаешь.

– А как же. Мужчина должен знать толк в хороших винах, если, конечно, он не алкаш и не пьёт, всё попало.

– Терпеть не могу алкашей, – с раздражением проговорила Настя.

Сергей отпил глоток и поглядел ей в глаза.

– Я тоже, – произнёс он.

– Я достаточно на них насмотрелась.

– Где?

– В своём магазине.

– Это в парфюмерном-то?

– Вот именно. Знаешь, как грузчик Ваня пьёт одеколон?

Сергей поставил бутылку на лавку и внимательно посмотрел на девушку.

– Любопытно послушать.

– Он берёт яйцо. Нет, он сначала берёт стакан, льёт туда одеколон: красный, синий, любой. Затем разбивает яйцо, отделяет желток и кидает его в стакан.

– Коктейль какой-то, – усмехнулся Сергей.

– Потом Ваня ждёт, когда желток впитает в себя всю краску. Он у него вроде фильтра.

– А дальше?

– А дальше Ваня вытаскивает ложкой желток, а одеколон выпивает.

– А желтком закусывает?

– Фу-у, меня сейчас стошнит.

Сергей отпил несколько глотков вина и протянул Насте бутылку. Она хорошенько приложилась к ней и уже, не морщась, вернула бутылку Сергею.

– А среди покупателей тоже попадаются алкаши-одеколонщики? – спросил он. – Постоянные клиенты.

– Только один. Он мне объясняется в любви.

– Не удивительно, после одеколона…

– Не смейся. Он хороший, но несчастный дядька. Дарит мне шоколадки, говорит: «Настя, вы самая красивая» и покупает одеколон. Ленку это злит. Что не ей, а мне он такое говорит.

– А почему он несчастный?

– Он больной. У него эпилепсия. Однажды он напился одеколона, уселся возле нашего магазина, а его всего трясёт и пена изо рта идёт. Припадок.

Сергей хмыкнул и отпил вина.

– А Ленка меня прикалывает. Смотри, говорит, Настюха, твой жених пену для бритья рекламирует.

Сергей улыбнулся и протянул Насте бутылку.

– Нет, Серёжа, допивай и пойдём ко мне. Заночуешь у меня. Нечего тебе по гостиницам шляться.

Он удивлённо поглядел на неё.

– Познакомишься с моими родителями.

На его языке вертелась фраза: «А удобно ли?», но он молчал и, глядя на неё, задумчиво хлопал глазами.

– Если, конечно, ты не передумал брать меня в жёны… – неуверенно произнесла она.

– Всё решено, Настя, – заговорил он. – Всё решено ещё вчера.

Она как-то сразу обмякла, разомлела, склонила голову на его плечо.

– Скажи мне что-нибудь приятное, пожалуйста… – жалобно попросила она.

Он погладил её по голове, уставил взгляд на запутанно-сплетённые корни деревьев.

– Где ты пропадала? Зачем скрывалась от меня? Я искал тебя… Я проехал полтысячи миль, чтобы отыскать тебя здесь, в другом городе.

Она улыбнулась.

– Это всё случайность, Серёжа. Случайность, что ты приехал в наш город, случайность, что заглянул в мой магазин. Ведь тебя бы могли и не послать сюда.

Он прижался головой к её виску, погладил ее волосы.

– Я не верю в случайности. Я верю в судьбу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

год 1999

1

Так уж вышло, что проводы Димы в армию решили устроить, пожалуй, в самом респектабельном ресторане города «Шанхай», но весьма скромно, заказав, столик в углу зала на пять персон. За несколько дней до призыва сына, Марина позвонила Сергею и пригласила их с Настей к себе домой на это грустное торжество. Сергей сказал «придём» и поинтересовался, «много ли будет народу?» Марина помолчала, вздохнула в трубку и ответила «никого кроме вас». Сергей повторил «придём», положил трубку и долго ещё сидел в раздумье возле телефона. Он знал Димку с шестилетнего возраста, частенько сам забирал его из детского садика, когда Марина с Костей были заняты. Неужели двенадцать лет прошло? – с грустью думал Сергей. Он помнил его мальчишкой, который подбирал на улице и тащил себе в дом бездомных больных кошек, собак, птиц, со слезами умолял родителей оставить их у себя. После смерти «Леди» он завёл себе щеночка сеттера и назвал собаку «Тина». Как-то Тина в годовалом возрасте во время прогулки в сквере попила из лужи воды и у неё начались судороги. Димка отнёс её на руках в клинику. Ветеринары, узнав причину недомогания собаки и выяснив место происшествия, связались по телефону с сан. эпид. станцией и сообщили, что аллею недавно подвергали опрыскиванию сильнодействующими ядами от клещей. Врачи посочувствовали хозяину собаки, с прискорбием сообщили, что ничего уже поделать нельзя и поставили Тине усыпляющий укол. Димка принёс на руках домой мёртвую, избавленную от мучений собаку. Вместе с отчимом они похоронили её в лесу. Годам к тринадцати общительный и любознательный подросток стал на редкость замкнутым, «закрытым» для окружающих. Димка не меньше чем раньше любил животных, которые стали его истинными друзьями, а реальных друзей заменили ему книги. Он жил в каком-то иллюзорном мире, созданным его воображением. Этот мир был для него словно панцирь, который до поры до времени, как водится в жизни, защищает от суровой реальности. «Димка у меня не от мира сего», – с грустной иронией говорил о своём пасынке Костя. Марина смирилась с замкнутостью и отрешённостью сына, но переживала, что эта черта характера досталась ему как тяжкое наследие отца. Даже в лучшие годы своей недолгой хоккейной славы, теперь уже покойный спортсмен, печально закончивший жизнь бомжем, собирателем бутылок на помойках, был обидчивым, ранимым и болезненно впечатлительным человеком. Чем старше становился сын, тем более он напоминал ей его отца. Марину терзали угрызения совести, не давало покоя чувство вины, что когда-то давно она не сумела отстоять мужа, вырвать его из цепких лап алкогольного плена, побороться как следует за него, а теперь теряет и сына, всё более отдаляющегося от неё, от всех окружающих. Она принимала это как расплату за своё отступничество, как тяжкий крест. Приходя тайком от мужа, на могилу своего первого супруга, она вымаливала у него прощение за свою слабость, которую она раньше считала силой, круто разорвав однажды и навсегда свои отношения с безвольным и хлипким спортсменом.

В пятнадцать лет Димка окончил школу и поступил в медицинское училище на ветеринара. Он выбрал себе призвание по душе. Костя лишь сокрушённо разводил руками, а Марина ни в чём не перечила сыну, хоть и не одобряла его выбора. Окончив училище, парень с полгода проработал ветеринаром, но очень скоро разочаровался в избранной профессии. Он мечтал лечить и выхаживать несчастных животных, а вместо этого ему в основном доводилось усыплять беспомощных, немощных собак и кастрировать молодых ретивых котов. С ветеринарством было покончено. Он помотался два месяца без работы и в апреле получил повестку из военкомата. В последние месяцы Сергей не раз встречал его в компании высокого, худощавого, нескладного юноши с близорукими глазами, добродушно и застенчиво глядевшего сквозь увеличительные линзы очков и хорошенькой миниатюрной темноволосой девушки. Как-то при встрече в парке Димка с некоторым смущением представил Сергею своих друзей. Паренёк, имя которого Сергей вскоре позабыл, оказался на редкость приветливым, скромным и интеллигентным юношей, а девушка бойкой и улыбчивой. Сергей запомнил, что её звали Маша. У Маши был маленький косолапый овчарёнок, которого она таскала с собой на прогулки с парнями. «Два недотёпы и одна шустрая девчонка», – подумал тогда Сергей, с улыбкой глядя им вслед. «Чёрт их разберёт, какой-то непонятный треугольник», – посетовал Сергею как-то Костя.

Сергей сидел в раздумье у телефона в своей новенькой двухкомнатной квартире. Настя возилась в соседней комнате с шестилетним сынишкой, учила его грамматике. «Какие, должно быть, будут грустные проводы в их старенькой тесной хрущёвке? У парня даже не останется приятных воспоминаний». Сергей знал, что Костя был вынужден по ночам подрабатывать в булочной, выгружать хлеб, потому что его основной «инженерной» зарплаты едва хватало, чтобы прокормить семью. Марина же вовсе не получала денег в школе, Сергей помнил и то, что Костя не так давно заложил в ломбард всё имеющееся золото, даже магнитофон, чтобы наскрести денег для дочери и прооперировать её в глазном центре. «Во вторник, у них дома, подумал Сергей, а сегодня суббота», – он взял телефонный справочник, отыскал номер ресторана «Шанхай», который посещала сплошь богатая публика и где подавали изысканные китайские блюда, затем снял трубку и набрал номер.

– Алло, примите заказ на вторник.

В заначке у Сергея имелось триста долларов, которые подскочили в цене после недавнего августовского обвала рубля. Настя ничего не знала про эти сбережения. Это, можно было сказать, были шальные баксы. Сергей «срубил» их за одну ночь. Ровно шесть часов у него ушло на то, чтобы начертить проект индивидуальной квартиры (целого этажа) одному крутому местному мафиози. Делец оказался щедр, любезен, раскошелился так, что Сергей даже растерялся. Не то чтобы Сергей был щепетилен в этом вопросе, но сумму в триста долларов брать сперва отказался. Она была явно завышена раза в три. Он сказал напрямик, что работа стоит значительно меньше, на что делец с усмешкой произнёс: «бери, брателло, деньги не мои, халявные». Позже от Рановича Сергей узнал, что этот кадр пролез в попечительный совет фонда «жертвам сталинских репрессий». В фонд поступали крупные пожертвования из-за рубежа и главным образом, в валюте, преимущественно, в долларах, для строительства мемориального комплекса. Вся изюминка этой гуманной затеи состояла в том, что деловые попечители проекта строили мемориал на рубли, а доллары изымали и вкладывали в бизнес. Что очень прибыльно. Отсюда и шикарные квартиры по индивидуальному проекту. Парадокс заключался в том, что этот прожжённый делец-попечитель, занятый гуманной, общественно-полезной, если не сказать священной миссией, без стука вламывался в кабинет Рановича и уже с порога, в присутствии секретарши, отпускал такие приветствия как: «Хайль Гитлер!», «Рот-фронт!», «Камар джоба», «Шолом Алейхом». Несчастный Ранович злился, особенно на последнее приветствие, но вынужден был терпеть этого типичного представителя новой русской волны, пришедшей на смену пресловутым малиновым пиджакам. Благосостояние его фирмы целиком зависело от кошельков и заказов вот таких негодяев.

«Этих денег должно хватить, чтобы вполне сносно посидеть вечерок в ресторане, – думал Сергей. – Теперь главное уговорить Марину с Костей. Не задеть их гордость. Ладно, что-нибудь придумаем».

2

На другой день, после застолья в ресторане Сергея вновь ждала рутинная и привычная работа. Возле двухэтажного особняка на улице Полярников он остановился и решил спокойно покурить. Любопытство подгоняло его поскорее зайти в особняк, но к любопытству примешивалась и грусть: лет восемь назад он уже был здесь однажды, когда относил бумаги для подписания договора на строительство загородного особняка. Фамилия заказчика ему тогда показалась смешной: не то Шпигель, не то Штангель, не то Швондер… В точности он уже не помнил. С клиентом-заказчиком ему в тот день встретиться не удалось, и он вел диалог с его замом. Затем, немного спустя, была встреча на объекте с седым заказчиком, там же Сергей познакомился с Катей. Это было памятное для него лето девяносто первого года.

Сергей задумчиво уставился на никелированную рукоятку двери и попытался вспомнить, как тогда, семь лет назад, внутри выглядел этот особняк, какие были стены, офисы, чтобы сличить с нынешними впечатлениями. Стеклянной затемненной террасы у входа, внутри которой располагался тамбур, тогда не было. Это он помнил точно. «Коридор, как было там?» Он смутно припомнил, что когда вошел в помещение, там имелся охранник. «Наверняка и сейчас сидит. А еще?» Он напряг память. «Кажется, какие-то две девушки курили у входа. Я еще спросил, как пройти туда-то, они мне сказали и даже показали… Или девушки были в другом месте? Да нет, кажется, здесь. А может, я все-таки путаю? Да нет, не путаю. И девушки, и коридор, и стены, обделанные белым пластиком, и кабинет налево, какой-то пижонский, стеклянный, как аквариум. А девушки?… Одна, кажется, была посветлее или вообще рыжая, а другая… другая?…» Он почувствовал, как у него перехватило дыхание. Впрочем, у Сергея отсутствовала абсолютная уверенность в том, что та вторая девушка была именно Катя, но сейчас ему казалось, что тогда в тамбуре стояла и курила она. «Мы столкнулись нос к носу. А потом уже встретились на объекте? Выходит, я ее видел еще до объекта? А потом даже не признал. Не вспомнил. А теперь вспомнил?» Он разнервничался, швырнул окурок в урну и прикурил новую сигарету. «Странное свойство моей памяти. Не память, а какой-то мусорный ящик, завал, пока его не разворошишь…» Впечатление восьмилетней давности, которому он тогда не придал ни малейшего значения, всплыло в его памяти лишь сейчас и странным образом поразило его. Ему захотелось вспомнить ощущения от того впечатления, но этого он воспроизвести, воссоздать, почувствовать, хоть убей, не мог. Сергей открыл дверь, миновал затемненный тамбур, вошел в здание.

Холодный белоснежный цвет стен в едва заметную крапинку и белизна подвесных рельефных потолков с зеркальными лампами немного ослепили его, на мгновение ударили по глазам. Плечистый охранник в черной униформе отвлекся от мониторов, установленных за его конторкой, и полюбопытствовал у посетителя о причине визита. Сергей ответил, что он идет к некоему Валову для заключения договора на строительство. Охранник заметил, что это сам генеральный директор, и добавил: «По лесенке на второй этаж».

Сергей направился по коридору. Слева он увидел памятный ему стеклянный кабинет. Пять или шесть сотрудниц ютились в ужасной тесноте за столами, заставленными принтерами, мониторами, кипами бумаг. Он поднялся по знакомой лесенке на второй этаж, постучался в приемную и, не дождавшись приглашения, открыл дверь. В просторной приемной никого не было. Кресло секретаря пустовало. Сквозь полуоткрытые ламели жалюзей солнце проникало в приемную, играло на покрытии стола, на белых папках бумаг. В воздухе витал запах тончайших женских духов, цветочного легкого аромата. Сергей поразмыслил: здесь ему дожидаться или снаружи? Пока его мозг искал решения, глаза бегло скользили по приемной. Слева на дверях он прочел табличку: «Валов С.Ю.», на противоположных дверях другую: «Штайнер А.Б.». Сергея порадовало, что Артем Штайнер по-прежнему при деле, а главное – что он еще жив.

Дверь подалась вперед, распахнулась шире и задела не успевшего посторониться Сергея по плечу. В приемную вошла невысокая миловидная женщина в бежевом джемпере с глубоким треугольным вырезом, открывающим ее загорелые плечи, и светлых льняных брюках, околдовывая Сергея ароматом французской парфюмерии, в котором смешивались запахи цветов, моря и, как показалось Сергею, – каких-то странствий. Казенная обстановка приемной вмиг приобрела какую-то романтическую насыщенность.

– Вы к кому? – спросила благоухающая духами особа.

– Я к Валову, – ответил Сергей, глядя в ее светлые голубые глаза без малейшего серого, бирюзового или фиалкового оттенка, – по поводу заключения договора. – Его взгляд рассеянно скользил по ее полным напудренным щекам, пухлым губам, покрытым перламутро-розовой помадой, тонкой прямой переносице, нежной коже лица…

Он кашлянул, заморгал и решил, что хватит ломать комедию.

– Ольга, ты?

– Узнал? – улыбнулась она. – Я тебя сразу узнала. Проходи.

Сергей вымученно улыбнулся. Не то чтобы встреча была ему неприятной, просто уж слишком неожиданной. Он последовал за ней вглубь приемной. Возле стола она остановилась, по-хозяйски уселась в кресло и жестом предложила Сергею сесть напротив. Он пододвинул стул и сел к ней почти вплотную. В том, что их беседа начиналась не через служебный стол, отделяющий секретаршу от посетителя, а в непосредственной близости, было что-то доверительное, приятное для Сергея. Он почувствовал себя раскованнее.

– Какими судьбами? – спросила Ольга, приветливо улыбнувшись, и добродушно поглядев ему в глаза.

– По работе. К Валову.

– Валов пока занят. Перебирает бумаги, просил не беспокоить. Так что, посиди пока со мной.

– С удовольствием. А ты? Ты как здесь?

– Работаю.

– Вижу. А что делает инженер с дипломом в этой приемной?

– Работает не по специальности, – она улыбнулась, закинула ногу на ногу и обхватила колено рукой, – зато ты, я вижу, по-своему профилю. Так?

– Так. Больше я ни на что не гожусь.

За спиной Сергея скрипнула дверь, послышались шаги. Он повернул голову. Штайнер в сером костюме, вполне узнаваемый, опрятный, в очках с увеличительными незатемненными стеклами, деловито вышел из кабинета.

– Оленька, меня нет, я на обеде, – хрипло бросил он на ходу, поглядел на Сергея, ответил вежливым кивком головы на «здрасьте» посетителя и, не выразив ни малейшего недоумения, удивления, прошествовал к дверям. Уже взявшись рукой за дверную ручку, он повернул голову и озадаченно поглядел на Сергея.

– Вы ко мне? – спросил он.

– Нет. – Сергей пристально смотрел на него. «Узнает или нет?» – Я к Валову.

– Вы из потребсоюза? – хмуро спросил Штайнер, призадумавшись.

– Нет. – Сергей улыбнулся и покачал головой.

– Так где же я вас видел? – резко спросил он, не то проклиная себя за свою забывчивость, не то непререкаемым тоном начальника, призывая собеседника к ясному незамедлительному ответу.

Сергей поднялся со стула.

– Лет восемь назад мы с вами заключали договор на строительство для вашей фирмы одного загородного особняка в Истоке. Там и встречались.

Задумчивый, суровый взгляд Штайнера потеплел, на тонких губах мелькнула улыбка. Он подошел к Сергею и с искренней теплотой стал пожимать ему руку. Сергей был тронут таким расположением, смутился. Некоторое время они обменивались ничего не значащими, банальными скупыми фразами, лишь глаза собеседников смотрели друг на друга приветливо. Глядя на жесткие седые волосы Штайнера, на его дряблое морщинистое лицо, на зеленые близорукие глаза под толстыми линзами очков, Сергей почувствовал жалость к этому стареющему добряку, с которым случай однажды свел его на горном объекте, чтобы положить начало, быть может, самому яркому, незабываемому периоду в его жизни. Два человека, которые в разное время любили одну и ту же женщину, сердечно пожимали руки, ни о чем не догадываясь, ничего не подозревая один о другом. Штайнер посетовал о том, что он уже «не генеральный, а всего лишь заместитель, ну да бог с ним, надо давать дорогу молодым». Когда они простились, и за Штайнером захлопнулась дверь, Сергей остался один в приемной и, дав волю нахлынувшим воспоминаниям, грустно глядел в окно. Ольгу во время их разговора со Штайнером вызвал к себе Валов. Спустя недолгое время она возвратилась из кабинета шефа с таким видом, словно получила взбучку. Сергей не стал допытываться о причине ее внезапной подавленности, «должно быть завал в работе», и лишь коротко спросил: «свободен?» – «Свободен, – ответила Ольга, – но лучше пока к нему не соваться». Сергей посчитал, что ей виднее, стал терпеливо дожидаться, не беспокоя расстроенную секретаршу разговорами о пустяках. Наконец его терпение лопнуло, и он попросил Ольгу его «принять». Она нерешительно нажала кнопку селектора и связалась с Валовым. После короткого расспроса и колебаний Валов согласился на аудиенцию. Сергей открыл дверь и вошел в темно-фиолетовый сумрак кабинета. Господин Валов, невыразительный сухопарый блондин средних лет, сидел за огромным столом в просторном затемненном кабинете, среди шикарной обстановки мебели темных и каких-то чернильных тонов, скрывался от солнца, правил в этом царстве тьмы. Одной рукой он прижимал к уху трубку мобильника, другой указал посетителю на хромированный стул в форме паука. Сергей прошел по мягкому ковровому покрытию и уселся к массивному столу, уставленному чиновничьими принадлежностями, в то время как хозяин апартаментов настойчиво допытывался у абонента: «что мы вчера пили? Печень болит…» Выяснив, что он вчера пил, Валов положил трубку, поглядел на посетителя мутными от перепоя глазами и вопросительно произнес: «так?» Сергей вкратце изложил ему суть дела и подал бумаги. Господин Валов начал их дотошно и вдумчиво изучать, но вскоре утомился, поморщился и, не утруждая себя дальнейшим прочтением этой мудреной и нудной литературы, взял ручку и подмахнул подпись.

«Славный делец», – подумал Сергей, в приподнятом настроении выходя из кабинета. В приемной его ждал сюрприз. Ольга сидела в своем секретарском кресле и что-то набирала на клавиатуре. Взгляд Сергея скользнул по ее ногам и выразил удивление. Льняные брюки куда-то исчезли, зато теперь на ней появилась короткая черная юбка, которая неплохо гармонировала с ее стройными ногами, покрытыми румянцем загара, еще не окрепшим и не потемневшим. В глазах Сергея застыл немой вопрос. Ольга смутилась и заморгала глазами.

– Я тоже считаю, что жара адская, – оказал он, чтобы ее подбодрить.

Она проницательно посмотрела на него и усмехнулась. Теперь Сергею стала понятна причина ее недавнего затруднительного положения, внезапной подавленности. «Должно быть, этот эротоман требует от нее ходить в короткой юбке, а она ослушалась». Сергей поглядел на часы.

– Ольга, у тебя бывает обед?

Они сидели за столиком маленького бистро в полуподвальном помещении на улице Гоголя, через дорогу от офиса Ольги. Сергей отодвинул тарелку с недоеденным жаркое и в очередной раз поглядел на каштановые волосы Ольги. Раньше он ее помнил натуральной блондинкой.

– Значит, ты по-прежнему Крылова? – спросил он.

Она перестала жевать и подозрительно взглянула на него.

– Ты что, рылся в моих бумагах на столе?

– Ну да, пока ты получала пистон от шефа за хождение в джинсах.

Она усмехнулась.

– Да, шеф у меня со странностями.

– Я уже заметил.

Ольга вытерла губы салфеткой, скомкала ее и небрежно швырнула в пустую тарелку.

– Да, Крылова. Два раза меняла фамилию и оба раза возвращала ее после разводов. В общем, решила сохранить свою институтскую фамилию. А ты женат?

– Да.

– И дети есть?

– Сын, шесть лет.

– А у меня дочка. Ей уже одиннадцать.

– Я поздно женился.

Ольга помешала ложечкой чай, убрала ложку в блюдце.

– Еву видишь? – спросила она.

– Давненько не встречал.

– А я недавно. Замужем. У нее тоже дочь – девять лет.

– Она по-прежнему летает?

– Да, на международной линии. Шпарит по-английски. Даже по-русски говорит с акцентом, как мне показалось.

– Значит, тоже работает не по специальности?

– Ей нравится ее работа.

– Ну еще бы не нравилась.

Ольга отодвинула стакан с чаем, облокотилась о стол локтями, подперла ладонями щеки и ласково посмотрела на Сергея своими небесно-голубыми глазами.

– Что? – спросил он, смутившись.

– Сережка, Сережка…

– Что, Сережка?

– Помнишь, как ты подрался на первом курсе, в колхозе?

– А-а…

– Местные залезли к нам в барак ночью, в открытое окно. Все девчонки завизжали. Ты один прибежал нас спасать.

Сергей рассеянно улыбнулся, потупил глаза.

– Помнишь, как потом они тебя избивали. Ой, я чуть с ума не сошла.

– Да, вы тогда их здорово распугали. Дали шороху.

– Ну, еще бы. Я сама одному вцепилась в волосы. А Ленка, так она кого-то дубасила плойкой. Мы потом все смеялись. Говорит: ничего другого под руку не попалось.

– Да, были времена…

– Мы в общаге после этого потом только о тебе и говорили. Все девчонки. Некоторые от тебя просто с ума сходили. Сохли.

– Так уж и сохли?

– Ну, я-то знаю.

– Что ж ты раньше-то молчала?

– А ты сам не замечал? Ты только одну Еву замечал с параллельного факультета. Бегал за ней.

– Ни за кем я не бегал.

– Неправда, бегал. Знаешь, как нас это злило. А она вертела тобою как хотела. Польская вертихвостка.

– Неправда.

– Что, неправда? Неправда, что она вертихвостка?

– Неправда, что она мной вертела.

– Было, было, чего уж там. Ваш роман развивался на наших глазах.

– Ольга, прекрати, – Сергей откинулся на спинку стула, опустил руки, затем похлопал себя рукой по карману, словно что-то проверяя.

– Что, курить захотелось? – ехидно улыбнулась она и поглядела на часы.

– Опаздываешь? – насторожился он.

– Да, нет, есть еще минут пятнадцать.

– Пятнадцать? Так мало…

– А ты хотел бы больше?

– Да, если учесть, что мы не виделись лет десять.

– Ты теперь знаешь, где я работаю. Забегай.

– Как тебе эта работа?

– Нормально. Лучше чем в проектном. И деньги платят.

– Шеф, по-моему, у тебя не подарок.

– Да уж. Совершенно распущенный тип. Когда я туда только пришла. Не за столом будет сказано… В общем, он в холодильнике хранил презервативы. Можешь себе представить?

– Ну, правильно, чтоб не испортились, – усмехнулся Сергей.

Она открыла сумочку, порылась в ней, достала зеркальце, косметичку и стала прихорашиваться. Сергей наблюдал, как она, глядя в зеркальце, наносила себе пудру на щеки, растирая ее круговыми движениями.

– Он тебя не очень достает?

Ольга прервала макияж, поглядела на него поверх зеркальца, усмехнулась. сложила принадлежности в косметичку, щелкнула замочком, убрала в сумочку и повесила ее на спинку стула.

– Сережа, не будь глупеньким. Тебе это не идет.

Он положил руки на стол, дотронулся до вилки, побарабанил по ней пальцами, посмотрел в глаза Ольги, скользнул взглядом по заставленному посудой столу.

– Прости за бестактный вопрос.

Она посмотрела на него с иронией.

– Ты же заметил мой трюк с переодеванием. Неужто ничего не понял?

– А что я должен был понять? – он развел вилкой в воздухе.

Она взяла пальцами кусок хлеба, облокотилась локтями о стол, в упор поглядела на Сергея, придерживая кусок хлеба между указательными пальцами рук.

– Если тебе интересно, сплю я с ним или нет, так и спроси.

– Действительно, а почему бы и не спросить? Мне интересно.

Она улыбнулась и разломила пополам кусок хлеба.

– Да, сплю, иногда, по пятницам. В пятницу у него оттяг.

«По пятницам, подумал Сергей, а сегодня пятница, то он и бесится, подогревает себя, заранее подготавливает».

– Надеюсь, по крайней мере, он тебе не неприятен?

– Ну, не то чтобы он мне приятен, но и не отвратителен. А это уже немало.

– Что ж, как говорится, дай вам бог.

Она откинулась на спинку стула, с тонкой улыбкой посмотрела на Сергея.

– Сережа, я свободная женщина, к тому же дважды разведенная, что хочу то и делаю. Меня никто ни к чему не принуждает.

– А разве я тебя в чем-то упрекаю?

Она взглянула на него с усмешкой.

– А как насчет суббот?

– Что, что? – она резко подалась вперед и вопросительно посмотрела ему в глаза.

– Со мной ты бы не хотела в субботу встретиться?

– Как это понимать? – Она округлила глаза.

– Понимай как, понимай это как откровение, как признание с опозданием на десять лет…

– Признание в чем?

– В том, что ты мне нравишься, и раньше всегда нравилась.

– Что-то я раньше этого не замечала?

– Я же объяснил.

– Я тебе не верю.

– Напрасно.

– Докажи.

– Что доказать?

– Докажи, что я тебе нравлюсь и раньше нравилась.

– С удовольствием. – Он подался вперед, сложил локти на стол и неотрывно смотрел в ее голубые глаза. – У тебя самые красивые глаза на свете.

– Что еще? – усмехнулась она.

– Правда. Ольга, ты единственная девушка в институте, перед которой я робел. Я не мог подолгу смотреть в твои глаза. Они у тебя глубокие как озера. Мне казалось, что я в них тону, словно в омуте.

Она слушала его внимательно, глядя то на его рот, то в глаза.

– Врешь, – сказала она.

– Ей богу, нет. Ни у одной женщины больше я не встречал таких красивых глаз.

– Даже у твоей жены?

– Даже у моей жены.

– Скажи, что врешь?

– Это правда.

– Ой, ой, Сергей. Где ж ты раньше был? Целовался с кем?

– Да ни с кем я особенно не целовался.

– Впрочем, известно с кем. С Евой.

– Да забудь ты про нее.

Ольга откинулась на спинку стула, взяла сумочку, повесила ее себе на плечо и деловито посмотрела на часы.

– Что ж, готова тебе поверить на слово, – сказала она, словно подводя итог их совместному обеду. – И где же мы с тобой встретимся?

– Да где хочешь.

– Я думаю, нам не стоит тратить время на всякие обходные маневры. И так уже десять лет потеряно, – она с язвительной ухмылкой посмотрела на Сергея. – Лучше сразу в постель.

– Правильно, – согласился он, – терпеть не могу всяких жеманных фокусов.

– Вот и отлично. Сегодня пятница, – задумчиво сказала Ольга, – вечером я отправляюсь с боссом на уик-энд в загородный дом. А завтра…

– Что завтра? – Сергей внимательно смотрел ей в рот, стараясь не упустить ни одного ее слова.

– Завтра, завтра, – сосредоточенно размышляя вслух, проговорила она, постукивая отполированными ногтями по столу, – завтра господин Валов свалит. Машину ему обычно подают к обеду. Я останусь одна, не считая охранника… Ну, это моя проблема… Знаешь где Большой Исток?

– Знаю.

– Там на девятом километре, возле леса, есть особнячок, двухэтажный такой, прямо на горке.

– Я знаю.

– Откуда? – удивленно спросила она.

– Я его когда-то строил.

– Надо же сколько совпадений.

– Действительно, немало.

– Ну что ж, раз ты все знаешь, я тебя жду. Только не раньше трех. Мало ли какая накладка. – Она провела пальцами в воздухе. – Да, еще запомни. У Валова машина – черный «Фольксваген-пассат». Это тебе верный знак. Если ее нет поблизости – смело заходи. – Она снова поглядела на часы. – Опаздываю на восемь минут. Сергей, из-за тебя меня уволят с работы.

Они вышли из полуподвального бистро на залитую знойным июльским солнцем узкую улочку. Мальчишки на зеленом газоне жгли ворсистый ковер тополиного пуха. Серые мохнатые пушинки падали с ветвей деревьев, невесомо парили в воздухе, щекотали лицо своими мягкими легкими прикосновениями. Ольга то и дело сдувала пушинки, отмахивалась от них рукой как от вялых назойливых мух. Они перешли дорогу по светофору. Возле троллейбусной остановки она запретила ему провожать ее дальше, пояснив, что Валов может пялиться в окно. Сергей сказал ей «до встречи», глядя в ее изумительные глаза. Загадочно улыбнувшись, она ласково провела ладонью по его щеке, дотронулась пальцами до его губ, замерла, выдержала дьявольскую паузу несколько секунд, а когда он с жадностью открыл рот и сказал «ам» – резко отстранила пальцы, с довольным видом улыбнулась и пошла прочь. Чем дальше она отходила от остановки, тем ее походка становилась менее скованной, более элегантной и раскрепощенной. Каблучки постукивали по тротуару, отбивая размеренную цокающую дробь. Она замедлила шаги. Сергей, неотрывно наблюдая за ней, улыбнулся. Он припомнил и узнал ее фирменную походку по институтским коридорам. Только она одна могла ступать так пружинисто и изящно, легонько приступая на одни носочки. Многие сокурсницы кто в шутку, кто всерьез пытались подражать ей в этом, имитировали ее походку, но получалась какая-то карикатура. Он вспомнил, как один из сокурсников прозвал Ольгу за ее голубые глаза – «озера Финляндии». Если продолжить эти географические ассоциации, думал Сергей, то ее загорелые ножки в таком случае – «курорты Болгарии». Он улыбнулся, предвкушая, как с ней завтра, должно быть, будет приятно в постели. «Впрочем, после Валова, – поморщился он. – Значит, мне она достанется тепленькой, разогретой после объятий Валова. Гм. Валов. Этот блондин с подсаженной от алкоголя печенью. Валов, Валов… Что, Валов? В постели с Валовым она будет думать обо мне». Он утешил себя этим, самоуверенно улыбнулся и сел в троллейбус. Пока он ехал в троллейбусе, его мысли вертелись вокруг совпадений, о которых упомянула Ольга и о сюрпризах судьбы. «Действительно странно, думал он. Когда я заходил в офис, то вспоминал Катю, а встретил там Ольгу, которую не видел лет десять. А завтра мы встречаемся с Ольгой там, где когда-то я познакомился с Катей. Как это странно? Не более странно, чем мои отношения с Евой». Ева ушла от него сама после их трехлетнего бурного романа. Бросила его и ушла к другому, за которого позже вышла замуж. Они не виделись лет пять, а может и больше, и вот однажды случайно встретились на улице. Сергей шел по центру облачного затуманенного после дождя города, вдоль витрины универмага. Сильный ливень залил водой тротуары, оставил неприятное ощущение сырости, и прохожих было немного. Они шли навстречу и узнали друг друга на расстоянии шагов за десять. Впрочем, не узнать памятный силуэт Евы в ее синей летной униформе было для Сергея затруднительно и глупо. Оба узнали друг друга и тотчас от неожиданности отвели глаза. Сергей уставился на манекенов под стеклянной витриной. Он и сейчас помнил их дегенеративные сияющие физиономии из папье-маше. Они подходили вплотную, и играть далее в неузнавание становилось смешно, глупо, а главное трусливо. Сергей первый повернул голову. Их взгляды встретились. Они остановились, заговорили друг с другом смущенно, сбивчиво, рассеянно. Ева первая овладела собой, улыбнулась, достала из сумочки блокнот, ручку, записала свой номер телефона и даже время, когда удобнее и деликатнее звонить, чтобы не напороться на ее мужа. Сергей со смешанными чувствами положил этот листок себе в карман. Она ему сказала «звони», многообещающе улыбнулась, и они простились. С тех пор они уже не виделись года четыре, а лист блокнота с номером ее телефона через пару дней раздумий Сергей порвал в клочки и выкинул в унитаз. Смывая их водой, наблюдая, как их уносит в канализацию, он дьявольски усмехался с таким чувством, словно брал реванш спустя годы за свое давнишнее поражение, за то, что Ева его однажды бросила. К тому же он уже тогда был женат на Насте. «Странная штука жизнь, – размышлял Сергей, глядя в окно троллейбуса. – Мои отношения с женщинами – это какой-то повтор, вращение по кругу, бесконечное желание и стремление к переигровке. Поправка к прошлому. Мы расстаемся «навеки», снова встречаемся спустя много лет и хотим все переиграть заново, не начать все сначала, а именно переиграть. Но не учитываем одного – хода времени и прожитых лет. Поправка к прошлому… Я как тот неудачливый драматург, который из года в год переписывает один и тот же сценарий, доводя его до совершенства, исправляя главы, бесконечно переделывая, вместо того чтобы взяться за новый». Он грустно улыбнулся. «Быть может, этак через пять лет я случайно встречу Катю и она мне подсунет номер своего телефона».

На другой день он приехал в назначенное время в условленное место. Оповещенный о визите гостя, седой охранник был сама любезность. Злую собаку-кавказца удалил в будку. Сергей постоял в раздумье возле двухэтажного деревянного особняка, некогда творения его рук, придирчиво и внимательно оглядывая его. Годы не прошли бесследно. Некогда причудливый в меру, не лишенный атрибутов фальшивой роскоши фасад здания обветшал. Доски потемнели от дождей, фундамент осел, круглый бельведер-надстройка перекосился, а кое-где на дереве были видны следы пожара или умышленного поджога, хоть и тщательно зачищенные. Сергей окинул взглядом окрестности, в которых он отсутствовал семь лет: темно-зеленую чашу обмелевшего озера, по-осеннему огневую листву кустарников, окаймляющих водоем, редкие ели на склонах гор, тесные скопления валунов, словно каменные кладбища ухмыляющиеся своими надгробиями, мрачную зубчатую стену леса вдали, потемневшие домики на равнине. Особняк, который некогда казался ему чем-то вроде сказочного замка на фоне живописной природы, в эту минуту напоминал сиротливого отщепенца в таежной глуши. Сергей вспомнил прописную истину, что никогда не следует возвращаться в те края, где ты был однажды счастлив. «Впрочем, так ли уж счастлив? Просто я был моложе». Он вновь уставил взор на знакомый ему до ужаса особняк, почувствовал, как его память и обоняние начинают реанимировать впечатления, состояние того лета. Те же запахи. «Нет, я здесь не для того чтобы ностальгировать», – одернул он себя и вполне вовремя. В это мгновение на первом этаже открылось окно, показалась Ольга и нетерпеливо спросила: «В чем дело?».

Сергей улыбнулся ей и вошел в дом с грустным настроением, приятными ожиданиями и волнующими, но смятенными чувствами. Ольга выглядела свеженькой, бодрой, без следов утомленности на лице. «А может и не было никакого Валова? Никаких оргий?» – гадал Сергей, молча, восторгаясь Ольгой. На ней было коротенькое бежевое замшевое платье и сланцы на босых ногах. Она провела его в просторный холл, а оттуда, шлепая сланцами, повела по лакированной лесенке на второй этаж. Едва они зашли в широкую комнату, недурно обставленную, как Ольга доверительно сообщила ему, что прошлой ночью она не выкладывалась, шланговала, берегла силы. Сергей язвительно посочувствовал несчастному одураченному Валову, в краткой форме выразил свою благодарность Ольге и стал знакомиться с помещением. Комнату украшала мебель из натурального дерева под цвет золотистого клена, окна зашторивала полупрозрачная ткань из органзы, сквозь стеклянную витрину одного из шкафов на полочке отсвечивали и переливались, чаруя взор, бутылки с напитками всевозможных сортов и цветов. Всюду имелась бытовая техника японского и корейского происхождения, был даже домашний кинотеатр, огромный телеэкран Panasonic. «Должно быть, Валов смотрит голимую порнуху, поднимая потенцию», – заключил Сергей. Огромная кровать в стиле хай-тек из ламината и матового хрома с ортопедическим матрацем, заправленная тканью сиреневого цвета, имела претензии на альков, с едва заметный козырьком над изголовьем, откуда ниспадала вниз белоснежная вуаль, с пышной помпезностью зашторивая ложе прозрачными кружевными тюлевыми занавесками. Смотрелась хоть и маняще, но вместе с тем на фоне современной обстановки смешно и несуразно. Это была не гармония старинного и современного дизайна, а скорее дикий контраст. «Впрочем, каких только причуд нет у новых русских, – подумал Сергей. – Но если лысеющий Валов – новый русский, то я-то по натуре, скорее старый русский». Сергей покосился взглядом на Ольгу, хмыкнул, снял ботинки, прошел по мягкому ковровому покрытию, уселся на кровать, сидя попрыгал на ней и утвердительно кивнул головой.

Под утро он открыл глаза и увидел серые предрассветные сумерки за окном, освещенную неясным теневым светом комнату. Он поморгал глазами, глядя сквозь паутину тюля в потолок. В желудке он почувствовал страшную изжогу, а во рту какой-то странный сладковатый, как патока, привкус, да вдобавок, липкий. «Откуда это?» Он мысленно прошелся по цепочке воспоминаний последнего дня, вспомнил как они с Ольгой, дав волю необузданным, первобытным инстинктам, совокуплялись на кровати, потом под музыку «Блестящих» на полу, затем опять на кровати, как она, уже, будучи не в силах, уползала от него, а он настигал ее сзади… И Сергей почувствовал мучительный стыд за содеянное. Ему захотелось провалиться под землю, под кровать, а еще лучше, тихонько одеться, тайком уйти, уехать подальше из города и еще лет десять не видеть Ольгу. Она тихо посапывала на его плече. Сергей повернул голову, приподнялся на локтях, чтобы отыскать бутылку и обомлел. На то, что стояло на журнальном столике, смотреть было выше его сил. Он зажмурил глаза и простонал: «ой-я». Сергей повалился на подушку и стал молиться о том, чтобы Ольга как можно дольше не просыпалась. Он хотел спокойно все обмозговать, выработать линию поведения, чтобы знать, как ему вести себя с ней впредь. Настолько мучителен был его стыд. Он лихорадочно соображал минут десять, но ничего стоящего придумать не мог и решил, что без выпивки тут не разберешься. Сергей пошарил рукой возле кровати, смутно припоминая, что ставил туда откупоренную бутылку «Метаксы», но отыскать ее не смог. Он набрался храбрости, поднял голову и посмотрел направо. Бутылка «Метаксы» стояла на полу в метре от него, а за ней на журнальном столике покоились плачевные руины изуродованного, разгромленного, некогда большого, пышного, красочного кремового торта. Сергей отчетливо вспомнил, как Ольга вчера, совершенно голая, зачерпывала его пригоршнями, мазала себе кремом соски и живот, умащивала плечи и грудь Сергея. Что последовало за этим, ему и вспоминать было противно, тошно. Если стереть в памяти это воспоминание не представлялось ни малейшей возможности, то истребить проклятый сластящий привкус во рту и липкость в горле было вполне по плечу. Осторожно, стараясь не разбудить спящую Ольгу, он приподнялся, потянулся нетвердой трясущейся рукой к бутылке, как утопающий к спасательному кругу, ухватил ее за горлышко, поднес ко рту и с жадностью приложился к ней. Теплый «Метакса» палил ему гортань, обжигал внутренности, но он продолжал вливать его в себя. Коньяк делал свое дело, и стыд у Сергея постепенно начал проходить. Он поставил на пол бутылку, краешком глаз поглядел на Ольгу, улыбнулся и подумал, какая она выдумщица и непревзойденная нахалка. «Вот на ком надо было жениться!» После еще парочки добрых глотков «Метаксы» настроение у него и вовсе поднялось: ему захотелось разбудить Ольгу и предложить ей позавтракать остатками торта. Он взял почти приконченную бутылку «Метаксы» и поднес горлышко к носу Ольги. Она поморщилась, не открывая глаз. Он продолжал водить возле ее носа бутылкой с терпким шоколадным запахом коньяка. Она открыла глаза и дико посмотрела на него.

– Что, сдурел?

– Просыпайся, лентяйка.

– Который час?

– Почем я знаю.

Она подняла голову, потянулась как кошечка; ее сонный взгляд заторможенно смотрел перед собой, скользнул по комнате, сместился вправо, застыл в изумлении.

– О боже! – воскликнула она и повалилась на подушку.

Сергей рассмеялся, наклонился над ней и поцеловал ее в опухшие губы.

– Если хочешь меня – плати мне выкуп, – капризно заявила она.

– Какой еще выкуп?

– Что мы вчера пили?

– Ты? Все подряд.

– Это ты – все подряд. А я «Остров любви». Отыщи мне бутылку.

Сергей слез с кровати, поискал глазами заветный «островок», нашел его на полу в очень плачевном состоянии. В бутылке оставалось лишь на донышке несколько капель этого чудодейственного эликсира. Пришлось поискать в баре, среди коллекции спиртных напитков господина Валова. Но его и там не нашлось.

– А «Херес» или «Мускат» тебя не устроит?

– Фу-у. – простонала Ольга.

– Ольга, здесь ничего такого нет. Быть может, «Леди Ди», «Дербент», «Смирноф», «Абсолют»? – перечислял Сергей спиртные экспонаты из коллекции Валова.

Ольга холодно посмотрела на него.

– Там, в холодильнике, должно быть шампанское. Тащи его сюда.

Сергей подошел к двухметровому корейскому холодильнику, открыл дверцу камеры, достал холодную запотевшую бутыль шампанского, стараясь не взбалтывать ее, аккуратно распечатал, глухим хлопком вскрыл пробку и поискал взглядом чистые фужеры. Ольга лениво приподнялась, взяла подушку, хорошенько ее взбила, положила себе под спину к изголовью кровати, села, согнув ноги в коленях, натянула одеяло. Сергей, стоя у стола, медленно наливал шампанское в высокие хрустальные фужеры; выжидая пока не осядет пена, наполнил их до краев и вернулся к кровати, сел в ногах Ольги и подал ей бокал. Она лениво отпила несколько глотков и расслабленно вздохнула. Глядя на ее припухшее лицо, ненормального цвета ярко-алые вздутые губы, взъерошенные волосы, Сергей не смог сдержать улыбки. Она пристально посмотрела на него, изумленно округлила глаза и покачала головой. Сергей усмехнулся, забрался на диван, руками вытянул ее согнутые под одеялом ноги, положил голову на ее колени и уставился в потолок. Она смочила себе ладошку шампанским, ласково провела ей по лбу Сергея.

– Тебе не повредит освежающий массаж, – сказала она.

Сергей сладостно улыбнулся и закрыл глаза.

– Мочи, Ольга, мочи.

Посмеиваясь, она стала легонько похлопывать влажной нашампаненной ладонью по его вискам, лбу, щекам. Наконец, ему это надоело; он взял ее липкую ладонь в свою руку, стал загибать и рассматривать ее пальцы.

– Зачем ты перекрасилась? – спросил он.

– Мне так хуже?

– Да нет, – он пожал плечами, – просто не могу привыкнуть.

Она поставила фужер на пол, который глухо звякнул о паркет.

– Мой второй муж считал, что у меня блядский цвет волос. Он почему-то всех блондинок считал блядьми. Когда женился на мне, мой цвет волос ему не казался блядским, а потом вдруг начал казаться…

Сергей усмехнулся, продолжая перебирать в руке и разглядывать ее пальцы.

– Он тебя навещает?

– Еще чего?! – возмутилась она и дрыгнула ногами. – Знаешь, как мы расстались?

– Как?

– Сначала расскажу, как мы жили. Он ревновал меня к каждому столбу. Запрещал мне одевать короткие юбки, ажурные колготки… Я бесконечно отчитывалась перед ним: где была, что покупала, почему задержалась на работе. Это было какое-то закрепощение. Оно длилось четыре года. Единственно, что меня одерживало, так это то, что он хорошо относился к моей дочери… А однажды я все-таки не выдержала.

– Послала его ко всем чертям?

– Хуже. – Она потянулась к бутылке, налила себе в бокал шампанского, поднесла к губам, отпила глоток. – Мы были вместе на вечеринке, у подружки на дне рождения. Ну, было весело, я потанцевала с одним, с другим, пообжимали они меня немножко. Ему это не понравилось, приревновал мой Отелло. Отвел меня в туалет, стал читать нотации, воспитывать. Тут меня и прорвало. Думаю, да что же это такое? Раз в четыре года оттянуться нельзя? В общем, наговорила ему всего. Он обиделся и ушел. Я плюнула и дальше пошла веселиться. В общем, оттянулась я в ту ночь по полной программе. Заночевала у подружки. Пришел под утро мой мавр, глянул, а я с мужиком лежу. Ну, думаю, убьет. И меня и его. Обоих сразу. А он посмотрел на меня так презрительно, как на шваль последнюю, поморщился брезгливо, ушел и на развод подал. Простить мне не мог моего предательства. Да и с мужиком-то тем у меня ничего не было. Просто пьяная я вырубилась, а он, видать, ко мне подлег, тоже готовый…

– И сразу развод?

– Да, развод.

– А ты?

– А что я? Унижаться перед ним должна? Оправдываться? Да сдался он мне в сто лет!

– А с первым?

– О-о, тут другая история, – загадочно проговорила она.

– Какая история?

– Тебе так интересно? – Она насмешливо посмотрела на него.

– Очень. Обожаю слушать всякие семейные хроники.

– Да ну тебя, – фыркнула она, надула свои и без того припухшие губки и резко отстранила свою руку из его рук.

Он улыбнулся, ласково дотронулся ладонями до ее щек, притянул к себе ее голову и поцеловал ее в губы.

– Пусти, Сереженька, губы болят, – застонала она.

– Бедненькая, – посочувствовал он, выпустил из своих рук ее голову и снова принялся играть ее пальцами. – Какая история?

– Ладно. Замуж я вышла на третьем курсе… мне еще двадцати не было.

– Это я помню.

– Помнишь? Хоть что-то ты помнишь… Встретила парня. Нормальный, после армии. Вскоре поженились. Я к нему в квартиру трехкомнатную перебралась. У меня же кроме институтской общаги ничего не было. Родители его, так себе ко мне отнеслись. Не то, чтобы плохо, просто считали, что он поторопился. У парня характер не сахар был. Ссорились постоянно. Родители всегда на его стороне. Да еще сестра его, моя одногодка. Ой, стерва, в овощном торговала… Мы с ней сразу общий язык не нашли. В общем, как поссоримся, я к девчонкам в общагу ночевать уходила. Тут они меня и вовсе невзлюбили. Все семейство. Подозрения пошли. Сам понимаешь. Однажды как-то мы с ним крупно сцепились. Я собрала шмотки и на выход. Обычно без шмоток уходила, а тут капитально решила разорвать. Он поостыл, обломался, видит, что дело серьезное, выбежал за мной в коридор, на колени бухнулся, ноги мне обнял и умоляет: «останься». Я уже хотела было остаться, так на меня это подействовало, а тут сестра его из ванной вышла: душ принимала. Как увидела его на коленях – ее аж затрясло. Пятнами от злости покрылась. Схватила она полотенце, хлестнула его по лицу и орет: «что ж ты, слизняк, перед этой сучкой унижаешься?!» В общем, вместе с ним мы тогда ушли… Два года на частной квартире жили. Ему тяжело было. Я понимаю… Потом Аленка родилась. С роддома прямиком на частную. А дальше загулял мой суженый. Меня после родов разнесло сильно. Года два не могла похудеть. Вот ему и спать со мной противно, видимо, стало. Раз ему простила, другой… а потом сказала: «катись-ка ты…» Ну, ничего, алименты платит исправно. А квартиру я потом купила, ссуду взяла и купила. Спасибо Валову, остаток ссуды за меня погасил. Так бы еще лет восемь платила, мыкалась. Тебе налить? – В одной руке она держала бутылку шампанского, в другой пустой бокал.

– Только не это, – ответил Сергей, резко поднялся и взял бутылку «Метаксы». В ней оставалось совсем на донышке. Он решил не мараться и направился к бару. Среди изобилия пестрых бутылок он взял «Абсолют», помедлил и поставил ее обратно. Ему захотелось выпить что-нибудь подешевле и попроще. Самое дешевое и простое был «Распутин». Он взял бутылку и посмотрел на Ольгу.

– Можно? – спросил он.

Она укоризненно на него взглянула. Он понял ее взгляд и развел руками.

– Ты ведь здесь не хозяйка, – пояснил он.

– Вчера это тебя мало волновало, – усмехнулась она.

– Прости.

– Нечего извиняться. Бери и пей, все что захочешь.

– Не буду извиняться. Прости.

– Сергей!

– Что?

– Еще одно «прости» и…

– И?

– Ненавижу этого слова.

Сергей понимающе кивнул головой и с бутылкой «Распутин» направился к постели, по пути прихватив со стола граненый стакан. Усевшись на краешек, он вскрыл бутылку и наполнил до краев стаканчик.

– Там, в холодильнике, есть ветчина, – подсказала Ольга.

Он отрицательно мотнул головой.

– Кик ты можешь это пить без закуски? – спросила Ольга, наблюдая за ним.

– Приучился. За тебя, Оля, – он поднял стаканчик, – ты славная девчонка.

Выпив, он поморгал глазами и налил себе еще. Его не пробрало. Ольга поежилась, пристально глядя на него.

– Еще раз за тебя. Надеюсь, удача тебе будет спутницей в этой жизни, – сказал он и произвел повтор.

– Удача?… Какая удача? – усмехнулась Ольга, округлив глаза. – У меня ее никогда не было.

– Так не бывает.

– Бывает.

– Неправда. Ты просто забыла.

– Ничего я не забыла.

– Ошибаешься.

– Ничего я не ошибаюсь. Хочешь, я тебя позабавлю одной историей о моей первой несчастной любви.

«Да сколько же было у нее этих самых любовей?» – подумал Сергей, но сказал: «с удовольствием» и поставил пустой стаканчик на пол.

– Спасибо, что не сказал «валяй».

– Я и не собирался говорить «валяй».

– Ты помнишь Анну Цветову?

– Кто такая?

– Кто такая? Она отбила у меня моего первого парня. Вот кто такая.

Сергей посмотрел ей в глаза и подумал: «Разве можно у тебя кого-то отбить?», но сказал другое:

– Не припоминаю.

– Она училась на факультете дизайна, «ландшафтный дизайн».

– Ландшафтный дизайнер? Нет, не помню.

– И правильно. В ней не было ничего запоминающего. Точнее, было. Ты бы видел ее ноги: у нее были худые ляжки и толстые икры. Все наоборот. Ноги колесом. Это было нечто! Все еще не вспомнил?

– Нет, – усмехнулся Сергей. – И как же она могла у тебя кого-то отбить с такими ногами?

– А вот так и отбила. Я познакомилась с парнем. Он у меня был первый… А мне уже было восемнадцать. Наверное, «уже», или «еще»?

– Опустим это.

– Опустим. Ты же помнишь, как нас на первых курсах гоняли в колхоз?

– Прекрасно помню.

– Парень с друзьями приехал меня навестить, попроведать, в колхоз. Я позвала девчонок. Мы устроили пикник, прямо в поле. И что ты думаешь? Подвыпив, он полез к Анне, у меня на глазах.

– А она была в штанах?

– Он был подлец, а она была в штанах. Мы все в колхозе ходили в штанах.

– Ну а ты?

– А я обиделась и ушла.

– Правильно сделала, раз подлец.

– Слушай дальше. С Анной мы потом косились друг на друга, не разговаривали. Приехали из колхоза. Сижу в общаге, меня вызывают на вахту. Спускаюсь, вижу… заявился, даже по имени называть его не хочу. И просит меня вызвать ему Анну. Он, видите ли, тогда в колхозе даже фамилию ее не спросил; не знал, в каком номере она живет.

– Ты вызвала?

– Не было ее, она на побывку домой уезжала.

– И что?

– В течении месяца он еще пару раз заявлялся и все пьяный; трезвый не решался. И все меня вызывал, что б я ему Анну доставила. Я у него была как посредник. Я? Которая от него, подлеца, аборт делала.

– Он знал об этом?

– Слишком много чести для него было бы об этом знать!

– Так ты ему доставила Анну?

– Еще один раз он пришел в холостую. Снова не было ее. Потом я уже вахтершу предупредила – если, говорю, придет, мол, такой-то – меня нет. Прошел еще, наверное, месяц: снег выпал, все забылось… Вызывают меня на вахту. Спускаюсь, гадаю, кто может быть? Вижу – он. Стоит голубчик. В шапке мохнатой, в полушубке белом, как сейчас помню. Трезвехонек. И просит меня Анну позвать. Я о-бал-де-ла. Чем думаю, она его так приворожила? Ни кожи, ни рожи.

– Позвала?

– Не было ее опять. А его мне жалко стало. «Вот что, говорю, приятель, доставай четыре билета на концерт». В «молодежке» как раз «Круиз» гастролировал. «И бери дружка какого-нибудь, для меня. Будет тебе Анна».

– А почему четыре?

– А сколько?

– Четыре-то зачем? Всего два. Для него да для Анны.

– А ты думаешь, он бы ее узнал без меня? Да еще зимой. Он же ее с того памятного колхоза и не видел.

– А-а.

– В общем, решила я их счастье обустроить. Достал он билеты. Договорились о встрече. Говорю Анне: «собирайся, подруга, вместе пойдем».

Она, смотрю, нервничает, дергается вся, дрожит.

– А у нее никого не было?

– Да кто у нее мог быть! Значит, напялила она юбку поприличней, чтоб его своими ногами не шокировать. Вышли. Встретились возле дворца. Их двое, нас двое. Он, конечно, под мухой, для храбрости, как и ожидалось, принял. Изо рта дракончик водочный вьется. Анну не узнает. Только на меня подозрительно косится. «Дескать, не подсунула ли я ему вместо Анны кого другую?» Может, думает, подшутить я над ним решила, поизгаляться, отомстить. Ну а мне что? Я хватаю его дружка под руку, чтоб им не мешать и в зал. Сидим вчетвером. Мы с дружком его болтаем, общительный попался. «Круиз» слушаем. А они, гляжу, молчат. Ну, молчат и молчат, мне-то что? После концерта вышли – снова молчат. Мы с его приятелем из кожи лезем, как две тамады на их поминках. А они все молчат. Или он выпил мало, или его смятение смяло. В общем, не знаю. А когда возле общаги прощались, он ей ни слова, а на меня посмотрел так несчастно, ой, Сережа, я по своей бабьей дурости поняла так: «дескать, прости, Оля, за все, что я тебе причинил». Как бы прощение у меня взглядом просил. Мне так не по себе стало. Я подумала, он понял, врубился, кого на кого променял, ошибку признал, прозрел что ли… Мне и Анну-то жалко стало. Она уже тоже к нему заочно настроена была… В общем, больше мы его не видели. А с Анной мы подружились. Она для меня вроде как подруга по несчастью стала… Любила я его, подлеца. Может потому и замуж за первого встречного выскочила, чтобы побыстрее забыть его. А теперь концовка этой истории… Лет пять или шесть прошло. Одна моя знакомая. Она его тоже знала. Присутствовала при нашем с ним знакомстве, да и в колхозе она тогда была, когда он за Анной приударил. Встретила она его в Домодедово. Она в Ижевск летела, после распределения там и живет. А он в Мурманск, не то в Магадан. Встретились, разговорились, в буфете выпили, былое вспомнили. Терять нечего, встреча случайная, может после уже вовек не увидятся. Он подвыпил, разоткровенничался и сказал ей: да женат, живу нормально, семья, счастлив, работаю на севере, а еще стихи пишу. Они даже в журнале не то «Север», не то «Сибирь» печатаются. И еще сказал: увидишь Анну, передай ей от меня «спасибо». Подружка не врубилась, спрашивает: «за что спасибо-то?» А он ей говорит, мол, тосковал долго по ней, а от тоски и стихи писать начал. Что, если б не она, поэтом во век бы не стал. Я. так понимаю, ее чудный неземной образ к поэзии его побудил. А про меня даже ни слова не спросил. Когда моя знакомая все это мне передала, так меня обида ужалила и воспоминания эти… Думаю, видел бы ты ее фигуру раздетую хоть краешком глаза, у тебя бы охота стихи писать на всю жизнь пропала. Какое заблуждение, и какое неведение.

– Не понимаю.

– Чего не понимаешь?

– Если он ее любил так, эту Анну, то почему не пришел больше, после концерта?

– А вот в том-то вся и штука. Его поэтическая натура постеснялась, видите ли. На концерте ушами прохлопал. А может меня стеснялся. Ушел поезд. К кому идти? Ко мне? Опять меня просить ему Анну вызывать? Раз помогла – хватит. Он понимал, что сводничать больше не стану. Хорошего помаленьку.

– Теперь уяснил. – Сергей потянулся рукой к бутылке, налил себе в стаканчик водки и залпом выпил.

– А ты говоришь «удача». Какая удача? Она от меня всегда отворачивалась. Сколько мужиков было, а как у меня с ними складывалось… после этого, даже воспоминаний приятных не осталось. Моя самая большая удача – это то, что Валов квартиру мне купил. Вот моя удача. Да и то я за нее расплачиваюсь. – Она откинула одеяло, потянулась к Сергею, прижалась щекой к его плечу. – Сереженька, хочешь, я для тебя в белый цвет перекрашусь?

Он неотрывно смотрел перед собой на стеклянную дверцу серванта, чувствуя на своем плече ее теплые мягкие губы, взглянул на бородатого «Распутина», самодовольно ухмыляющегося с этикетки одноименной бутылки, нежно отстранил Ольгу, приподнялся, подошел к столу. Засохшие оставшиеся куски кремового торта в эту минуту не вызывали у него никаких эмоций. Он равнодушным взглядом обвел стол, взял наручные часы, взглянул на циферблат, встряхнул их, подвел и одел на руку.

– Нет, Ольга, не хочу, – сказал он, не глядя на нее.

Закутавшись в одеяло, она сидела на кровати и смотрела на него полным щемящей тоски взглядом. Он поднял с пола свои измятые джинсы и стал просовывать ногу в штанину.

– Уходишь к жене? – проговорила она.

– Да… ухожу к жене. – Он застегнул ремень и стал натягивать на голое тело джемпер.

Ольга обхватила колени руками, уткнула в них подбородок и, словно отключившись от всего, отрешенно уставилась куда-то в угол комнаты.

– Ну, все, – сказал он, расправив джемпер, и кинул взгляд на Ольгу. Она по-прежнему смотрела в одну точку. Он стоял на месте и, покусывая губы, терпеливо глядел на нее. Наконец, она подняла на него свои неземные лазурные глаза. Он ожидал в них прочесть немой вопрос о «дальнейшем» или увидеть выражение обиды, но не подметил, ни того, ни другого. Она смотрела на него с грустной, ласковой, какой-то напутственной улыбкой, полной теплых нежных пожеланий. Так когда-то давно на него смотрела девушка с перрона вокзала, когда тронулся поезд и его, призывника, отправляли в армию. Сергея покоробило от этого воспоминания, и он поежился.

– Будет лучше, Ольга. В общем, думай обо мне похуже. А еще лучше, считай меня мерзавцем. Вот именно, мерзавцем, – усмехнулся он, – так оно, пожалуй, будет вернее.

– Сереженька, – ласково протянула она, – тебя-то хоть самого чуточку волнует, что я буду о тебе думать?

– Если честно, Ольга, меня гораздо больше беспокоит то, что я сам о себе знаю и что думаю… От этого не уйдешь.

– Что ж, иди мерзавец, – улыбнулась она, – возвращайся к жене.

Он грустно улыбнулся ей в ответ и направился к дверям. Открыв дверь, он остановился, помедлил и дотронулся рукой до стены, чуть ниже выключателя.

– Не надо огладываться, Сережа, – сказала она, – делай, что решил.

Он повернул голову, но посмотрел не на Ольгу, а вглубь комнаты.

– У этой истории про твою первую любовь, про Анну и про тебя могло быть три продолжения. Не хочешь послушать?

– Нет.

– Вариант первый.

– Катись к своей жене.

– Они сходятся с Анной, благополучно женятся…

– Ты точно, мерзавец.

– Он подавляет свою нерешительность, но уже никогда не начинает писать стихи.

– Очень правдоподобно.

– Да, тебя бы они позвали свидетельницей на свадьбу.

– Так бы я им и пошла!

– Думаю, что уговорили бы. Вариант второй. Тоже сходятся, но если он в душе поэт с искрой божьей, то быстро разочаровывается в избраннице. Ее неземной романтический образ меркнет в его глазах, тускнеет под прессом рутины жизни. Отсюда мораль, вывод: либо развод, либо апатия и безразличие ко всему. Будь я поэтом, выбрал бы развод.

– Как мило. А третий вариант?

– А третий, пожалуй, самый печальный. Он, собственно, и имел место. Они не сходятся, и каждый остается при своем неведении, недоумении, догадках, сомнениях, терзаниях. Этакая смесь томления, тоски, пустоты, обманутых ожиданий. Словом, нераскрученной любви.

– Как? Нераскрученной любви?

– Вот именно. Благо, это подтолкнуло парня к поэзии. Он стал писать стихи. – Сергей посмотрел в грустные задумчивые глаза Ольги. – Не грусти о своей первой любви, Ольга. Он тебя не стоил. Мне кажется, что все мужчины, которые у тебя были, не стоили тебя. А этот особенно. Шесть лет спустя, в Домодедово, он ничегошеньки еще не понял.

– А что он должен был понять в Домодедово?

– Как можно, скажи мне, просить передать «спасибо» человеку, которого ты однажды предал? У него была возможность быть с Анной, остаться с ней, но он предпочел страдать. Прекрасное побуждение к поэзии! Да он просто отступник. Он не стоил тебя, он не стоил и Анны. Он поступил как трус. Прощай, Ольга. – Он открыл дверь и шагнул в сумрак коридора.

– Сергей!

Он остановился, повернул голову. Она ласково смотрела на него, грустно улыбаясь одними глазами.

– Сережа… встретимся, может, лет через десять. А? – Она подмигнула ему.

Сергей ответил ей вымученной улыбкой и тихонько прикрыл за собою дверь. Его шаги гулко зазвучали по поскрипывающему паркетному полу коридора.

Спускаясь с возвышенности по узкой ухабистой тропинке, он равнодушно взирал на раскинувшийся в долине пейзаж и чувствовал острое покалывание в сердце и какую-то смутную тоску по прошлому, по Кате. Он решил, что сердце у него покалывает от непривычного для него, городского жителя, чистого лесного воздуха. С сердцем он разобрался. А как быть с тоской? Он тосковал не столько о прошлом, сколько о том, чего у него не было в этом прошлом, что «не раскрутилось» в нем, и думал о том, чем его так болезненно задела рассказанная Ольгой история про поэта и Анну.

3

На другой день утром Сергей зашел на почту и отправил бандероль Димке в воинскую часть. Димка никогда не курил, поэтому Сергей упаковал в посылку конфет, печенья, пряников, апельсин. Когда почтовая служащая запечатала посылку сургучом, а потом равнодушно кинула ее на ленту конвейера транспортера, у Сергея мелькнула тревожная мысль, что он отправляет ее в никуда. Но он тут же изгнал ее из своего сознания как навязчивую, обозвав себя параноиком. Как бы там ни было, от Димки уже второй месяц не было писем. Он не писал ни родителям, ни Сергею. Парень служил на Дальнем Востоке вдали от горячих точек. Это обнадеживало, но это еще ни о чем не говорило. За три месяца его службы Сергей получил от Димки четыре письма. Это были скупые короткие послания, но неизменно приветливые. Они начинались как обычно: «У меня все нормально». Парень писал о погоде, о климате, о сопках, о чем угодно, только не о своей службе. Это настораживало Сергея. Он понял, что парень с умыслом не хочет писать о своих армейских буднях. Сергей и не думал делиться своими опасениями с Мариной и Костей, напротив всячески старался развеять их тревоги и страхи. Но писем не было уже второй месяц, и Марина послала запрос командованию воинской части. Вечером после работы Сергей заглянул к ним домой. Дверь открыла ему их восьмилетняя дочь Аленка. На руках у нее был плюшевый медвежонок.

– Где родители? – спросил Сергей.

– На кухне, – сказала девочка, прижимая к себе игрушку. – Пьють, – грустно добавила она.

Сергей погладил ее по голове и направился на кухню. Открыв дверь, он увидел, что Марина с Костей сидят за столом, на котором стоит початая бутылка водки, два стакана и отсутствует закуска.

– Что, что случилось? – встревожено выкрикнул он.

Костя уставился на него поблескивающими от водки глазами.

– Все по-старому. Никаких известий, – произнес он.

Сергей недоверчиво поглядел на него, словно его друг что-то недоговаривал и перевел взгляд на Марину. Она смотрела перед собой в стену, вытерла воротом красного махрового халата глаза, и только после этого нерешительно поглядела на Сергея красными от слез глазами.

– Садись, Сережа, посиди с нами.

Он взял табуретку, уселся к столу.

– Никаких известий? – настороженно спросил Сергей.

– Никаких, – вымолвила Марина.

– У, черти, напугали. – Сергей вздохнул, перевел взгляд с одного на другого. Но его слова не очень-то подбодрили их. Костя неподвижно смотрел перед собой на стол, а Марина куда-то в угол стены. Сергей почувствовал себя неловко, словно сморозил какую-то глупость, и заморгал глазами. Марина шмыгнула носом и опять поднесла ворот халата к глазам, вытирая слезы.

– Пьем и плачем, – сдавленным глухим голосом проговорила она.

– Давайте и я с вами выпью. – Он взял бутылку, налил себе в стакан водки, помедлил и налил водки в стаканы Марины и Кости.

– Все будет… – произнес он, недоговорил фразу и залпом выпил.

Марина поглядела на него долгим, пристальным внимательным взглядом, который постепенно оттаял, потеплел, в нем промелькнули проблески заботы, доброты, надежды.

– Тебе согреть супа? – спросила она.

– Спасибо, я ел, – ответил Сергей и искоса взглянул на неподвижного как статую Костю. То, что его друг уже давно был сломлен жизнью, стал хлипким, слабым, безвольным, Сергей хорошо понимал. Он и в мыслях не держал осуждать за это Костю. Но Марина? Она сдала за какой-то месяц. Что с ней сделали ожидание, тревога и неизвестность? На ее лице появились морщины, а в фигуре что-то старушечье, изможденное, усталое. Да и у Кости на висках серебрились седины. Сергей, которого старость еще пока не пометила ни сединами, ни морщинами почувствовал себя неловко в присутствии этих двух ранних стариков, каждому из которых еще не исполнилось сорока. Он даже застыдился своей моложавости, того, что старость вместе с ними не коснулась и его, их ровесника. «Старость подкрадывается как кошка тихо, незаметно, думал он. Она словно первый снег в октябре. Глянул в окно утром, а там все белым-бело».

Неделю спустя они получили ответ на свой запрос из воинской части. В нем весьма скупо сообщалось, что их сын находится на лечении в гарнизонном госпитале. Причины заболевания, подробности и диагноз не уточнялись. Через два дня после получения этого известия Марина отправилась к сыну в Хабаровск. Сергей как мог, снабдил их деньгами. Когда объявили посадку, и Марина прошла к трапу самолета, Сергей с Костей, проводив ее, отправились в буфет аэропорта и заказали под простенькую закуску бутылку водки.

– Еще дня два ожидания. Я с ума сойду, – подавленно произнес Костя.

– Не сойдешь. Теперь хоть какая-то ясность.

– Может его комиссуют?

Сергей пожал плечами и поглядел на своего друга. На Косте был зелененький в крапинку костюмчик с накладными карманами, уже давно вышедший из моды. «Сколько же лет этому пиджачку? – задумался Сергей. – Он носил его, еще, когда работал со мной в фирме Рановича. А ведь уже прошло с тех пор лет восемь… Как сбереженные ноские вещи несут на себе шлейф времени, оставляют отпечаток прошлого?»

– Откуда мне знать, – произнес Сергей.

– Может простудился, или что-нибудь с желудком от ихней пищи? – неуверенно высказал предположение Костя.

– Может быть.

Оба посмотрели в глаза друг другу. Каждый думал о другом, гораздо более страшном, но произнести вслух об этом не решались. Язык не поворачивался. Костя первый отвел глаза и уставился в свой стакан.

– Марина молчит последние дни. Но я так думаю, меня укоряет. Считает, что я виноват, что ее сын там…

– Она мать.

– Да, а я ему даже не отец.

– Перестань.

– Она считает меня неудачником.

– Перестань, ну что ты заладил?

– Да, я неудачник. А ее сын расплачивается за мои неудачи.

– Перестань, ты ни в чем не виноват.

– Как мне оправдаться перед ним, Серега? Как мне поглядеть ему в глаза, если с ним там что-то…

Сергей нервно передернулся, схватил бутылку и, расплескивая, разлил остатки водки по стаканам. – Допивай и поехали. – Он чувствовал, что еще немного, и он не выдержит, взвоет.

Отправляясь в пригородной электричке, в свою очередную служебную командировку в город Белозерский, Сергей думал о странных совпадениях последних недель и о награмождениях случайностей. Когда недавно он шел в офис на улице «Полярников»-2, то вспоминал Катю, загрустил о ней: встретил там Ольгу, повидал Штайнера. «С Ольгой у меня потом было небольшое приключение. Причем там, где я когда-то познакомился с Катей. А уходя оттуда, я снова уносил тоску по Кате. Чем все начиналось, тем все и закончилось. И вот теперь я еду в Белозерский, выбирать площадку для строительства, где будет один из филиалов фирмы Штайнера, то есть Валова. Какая разница. Белозерский. А Катя родом из Белозерского. Она не любила этот город. Похоже, что кто-то свыше направляет меня, руководит, заставляет играть в догонялки с моим прошлым… А может Штайнер? Штайнер, Штайнер… Если бы не Штайнер, я б не познакомился с Катей. А теперь его заказ в Белозерском. Откуда она родом. Он что, своими заказами решил мне напоминать о моем прошлом? Злой гений или добрый? Проще не думать, не гадать и не вспоминать. Если, конечно, сможешь. Надо смочь». Он решил не загружать себя подобными мыслями и стал с любопытством смотреть на раскинувшуюся за окном ширь полей, на бескрайние луга, торфяные поля, по которым важно ходили чайки, слетевшиеся с ближайшего водоема, и вспоминать недавний победный футбольный матч сборной над французами в Париже на стадионе «Стад де Франс».

Белозерский не понравился ему с первого взгляда. Что в нем было привлекательного, так это рисующееся в воображении живописное название города. Серый захолустный городок, в котором имелась одна захудалая гостиница. Впрочем, в ней Сергею выделили вполне сносный одноместный номер. Распаковав чемодан, он перекусил на скорую руку в буфете и пошел прогуляться для ознакомления с городом. Его более всего интриговало Белое озеро. Полюбопытствовав в коридоре у кастелянши, где находится сия достопримечательность и, услышав неутешительный ответ, он был крайне раздосадован. Озеро оказалось блефом, приманкой для туристов. Никакого озера не было и в помине. Точнее оно было, но «иссохло» (со слов кастелянши), и теперь на его месте песчаный карьер.

Подавив в себе огорчение, Сергей спустился по ступенькам и вышел на улицу, куда глаза глядят. Он прогулялся вдоль автовокзала, прошелся по центральным тихим и горбатым улочкам. Впечатления оказались не очень-то приятными. «Какая же тоска, должно быть, была здесь восемь-девять лет назад, когда тут жила Катя. Впрочем, тогда, в юности, она, возможно, не находила этот город тоскливым. Он, наверное, казался ей целым миром. Разве что, наверняка, было смутное томление по другим большим городам». Разгуливая по улицам беспечным шагом, он поймал себя на мысли, что всматривается в женские лица прохожих. Ему казалось, что некоторые девчонки чем-то походили на Катю. «Быть может, каждый город накладывает отпечаток на его жителей?» Он бродил по улицам, вглядываясь в женские лица, словно искал ее в толпе прохожих. На мгновение у него мелькнула мысль, что если он, десять лет спустя, случайно встретил Ольгу, то почему бы и… но он тут же отогнал эту мысль, вспомнив, что Катя не любила этот город и уехала отсюда, скорее всего, навсегда. «Да, она не любила этот город, была не в ладах со своей матерью и рвалась отсюда как из тюрьмы. Впрочем, на это у нее были и другие причины». Он решил обойти этот городок из конца в конец, благо он был мал, и беспрерывно думал о Кате. «Она ходила по улочкам этого маленького городка, где нет трамваев и на весь город лишь один маршрутный автобус. Вот здесь она, наверное, покупала мороженое. Хотя нет, вряд ли тогда здесь был этот киоск. А в этой школе, возможно, училась? Тут нет другой. Интересно было бы на нее взглянуть с косичками и в школьном белом фартуке. Где она могла жить? Вот в этих хрущевках? Или в этих бараках? А может, в этом, на вид новом, микрорайоне? Лучше бы уж в микрорайоне». Он забрел на самые окраины, где вдоль песчаного карьера тянулся частный сектор домов. У котлована стояли экскаватор, две машины «БЕЛАЗ» и высоченный башенный кран, но работы не велись. Должно быть, был обеденный перерыв. Он пошел дальше вдоль котлована и частного сектора. Из окон одного из домов нахлестывала и лилась навстречу ему старая песня «о главном»: «песни у люде-е-й ра-а-зные, а моя одна-а на ве-ка-а, звездочка моя-я ясная, как ты от ме-ня да-ле-ка. Поздно мы с то-бой по-о-няли…» Услышав эту сентиментальную мелодию, он машинально стал шарить по карманам в поисках сигарет, но вспомнил, что оставил их в номере гостиницы. Его рука застыла возле бокового кармана куртки, а глаза, возбужденно поблескивая, смотрели вглубь котлована. В это мгновение он отчетливо понял, что все щиты защиты в виде работы, в образе жены и сына, с помощью которых он долгие годы прикрывался, спасаясь от любви к Кате, рухнули под тяжестью воспоминаний и тоски по этой женщине. «Я не должен был жениться на Оксане, – сказал он себе, – я ведь ее и не любил. Я поступил как трус. Я искал убежища в ее объятиях от любви к другой. Я должен был отыскать Катю. Объехать все города, подключить милицию, частных сыщиков – кого угодно, но отыскать ее, найти». Эта мысль пришла ему в голову с запозданием, ни много ни мало, на семь с половиной лет. «Как это ты сказала однажды? Трудно утолить боль… А нужно ли ее утолять? Боль не жажда. Пусть остается». Он стоял на вязкой, раскисшей от дождей, глинистой земле и смотрел вглубь котлована. «Мое прошлое – встречный ветер. Все время бьет мне в лицо».

Я как тот мелвилловский капитан Ахав, который по всем морям и океанам, по всем широтам гоняется за Моби Диком. Моби Дик – это мое прошлое, моя печаль. Хотя нет, Моби Дик – это я. Пусть я не то исчадие ада, как мелвилловский левиафан, я всего лишь отступник, совершивший в жизни пару предательств. А капитан Ахав, что преследует меня, моя тоска, мое прошлое, моя боль, моя неспокойная совесть. И если я на время забываю о моем прошлом, оно меня где-то поджидает, быть может, у почтового ящика в подъезде, и идет неслышно впереди меня, куда бы я ни следовал. Мое искалеченное прошлое. Безумный, хромой капитан Ахав. Он опережает меня или наоборот замедляет ход, пропускает вперед, следует позади, кидает мне в спину гарпун, ранит, натягивает линь и приговаривает: «Лицом к лицу встречаю я тебя сегодня о, Моби Дик».

«И нет больше разумного смысла в том, что происходит, и нет любви в том, что ждет тебя впереди, и нет твоему мятущемуся сердцу приюта, где оно обрело бы покой». – На память Сергею пришли эти трогательные и грустные строчки из произведения немецкого классика.

– Чего вы мечетесь, Сережа? Зачем вы напросились в эту командировку в Белград? – с искренним непониманием спросил Ранович. – Ведь там же стреляют.

– Везде стреляют.

– Да, но там особенно.

Ранович проницательно смотрел на Сергея своими добродушными близорукими зелеными глазами. Он напоминал Сергею одного стареющего голливудского актера, фамилию которого, хоть убей, Сергей не помнил, но помнил, что тот артист обычно играл простодушных добряков и пару раз голубых. Неплохо получалось. «Кажется, в каком-то фильме он играл вместе с Мэрилин Монро?» – подумал Сергей, глядя на Рановича.

– Ну и что «что стреляют»?

– Чего вы мечетесь? – повторил Ранович. – Красивая жена, хороший сын, приличная работа; деньги платят два раза в месяц как в брежневские времена. Квартиру вот недавно купили… Чего вам не хватает?…

– Брежневских времен, – с иронией сказал Сергей. «Я бы и сам хотел это знать, чего мне не хватает?» – Всего хватает, – улыбнулся он.

– А-а, я, кажется, начинаю понимать, зачем вы туда напросились, – задумчиво произнес Ранович.

– Скажите, раз знаете.

– «Преодоление себя». Как говорит ваш друг Ницше. – Осененный догадкой, Ранович самоуверенно ухмыльнулся.

– Он мне уже давно не друг, – ответил Сергей.

– С каких это пор?

– С тех самых, как у меня пропала цель в жизни… До свиданья. Еще увидимся.

«Мне не хватает моей войны, – думал Сергей, проходя по тихой вечерней улочке. – Если это верно, что мужчина рожден для войны, то в чем заключается моя война? Чертить за кульманом? Заключать договора? Торговаться с Валовым и ему подобными, от которых меня тошнит. Как все это не по-мужски. И как все это объяснить Насте? Как ей объяснить, зачем я напросился в эту длительную командировку, туда, где стреляют, и что билет у меня в один конец? Как ей объяснишь, что я закисаю от такой жизни, обезличиваюсь, превращаюсь в «ничто», становлюсь неудачником. Как ей объяснишь, зачем сыну отец-неудачник? Как ей объяснишь, что в моей жизни не хватает стен, преград на которые я хотел бы обрушиться. Как?»

«Семь последних лет моей жизни – это какой-то мертвый штиль. Опостылевшее монотонное покачивание на волнах бытия. Быть может, придет тот день, когда ветер переменится, и мертвый штиль наконец-то обратится в шторм. Я очень этого хочу».

«Тридцать семь лет. Возраст гениев».

Он напросился в длительную командировку в Белград, месяц назад подал запрос и вот вчера утром по почте получил благоприятный ответ. Его брали. Насте он пока ничего не говорил и мучительно раздумывал, как это сообщить.

Девять лет назад Сергей в числе еще тогда советских специалистов был откомандирован в Белград, чтобы помочь сербам построить вантовый пролетный мост через реку Мораву. Он провел там пять незабываемых месяцев, палился под знойным балканским солнцем, работал по десять часов в сутки, спал под открытым небом, когда не было желания ночевать в душном прогретом кемпинге, и приобрел немало верных друзей среди «югов». Сергей мог пробыть там и дольше, но был отозван, когда в Югославии началась междоусобица.

Мост-красавец уже достроили после отъезда Сергея. Он уцелел в годы сербо-хорватской войны, но полгода назад был разгромлен натовской авиацией. Сергей подал запрос в Москву с просьбой направить его для восстановления разрушенного моста. Он слышал, что в главном управлении мостостроения набирают бригаду специалистов для отправки в Югославию. Ему повезло. «…Учитывая ваши навыки и опыт предыдущей работы в этой стране, не видим оснований к отказу», – имелись строки в официальном ответе. Да, он считал, что ему повезло. Более того, он чувствовал себя счастливым. Насколько счастливым может чувствовать себя человек, которому приходится начинать все с начала, заново возводить что-то важное для себя, пусть разрушенное, пусть сожженное, пусть из пепла и праха. Но начинать все сначала не с проклятиями, ни с мыслями и тревогами о бессмысленной тщетности происходящего, а с любовью. Он предвкушал восторг альпиниста, которому предстоит шаг за шагом взбираться на высокую отвесную гору, чтобы на ее вершине вбить флажок. Только в отличие от альпиниста, а альпинистам и скалолазам нужно непременно восходить в горы, покорять их, чтобы хоть что-то доказать самому себе, его цель-мост была лишена честолюбия. Он не хотел никому ничего доказывать и больше всего самому себе. Он просто хотел восстановить разрушенный мост. Его мост. «Я затерял тропинки, обратные дороги, ведущие меня к близким и любимым мне людям. Я не сумел уберечь мосты, соединяющие меня с ними. Но этот мост я восстановить обязан. Он тоже мой. Он мне как родной. Я его строил. Его сожгли. Я должен его восстановить. Его сожгут вновь. Я напрошусь в третий раз. И так до бесконечности…»

Он шел по тихой вечерней улочке, вдоль стеклянных витрин магазинов, мимо опустевших торговых павильонов. В его голове путались мысли, а глаза задумчиво смотрели перед собой. «Как? Как сообщить об этом Насте? Как ей сказать?» Возле аптечного киоска он остановился и стал разглядывать красочный плакат-натюрморт. Стол, шикарно сервированный и заваленный яствами. Тут и морские гребешки, кальмары, мидии, креветки с дольками апельсина и курица гриль, запеченная с золотистой кожицей, и неженские огурчики и супчик наваристый, ананас; лучи солнца на полировке стола. Девушка с голливудской улыбкой, счастливая и великолепная, трапезничает. Рядом сидит представительный, заботливый мужчина и в разгар обеда пошло и прозорливо подсовывает ей упаковку таблеток «Мезим».

Неподалеку от него остановилась машина, из мощных динамиков которой загрохотала музыка. Сергей опомнился и пошел дальше. Его глаза задумчиво и сумрачно поблескивали. «Жизнь. А что о ней задумываться? – вспомнил он как-то сказанные слова Рановича. – Жизнь есть жизнь, живи и наслаждайся, пока ты еще наземный человек». «Наслаждайся. Как это?» – подумал Сергей. Он встречал людей, которые считали свою жизнь проклятием, чем-то постылым, но неуклонно продолжали жить, проклиная ее, и одного веселого, беспечного, жизнерадостного, который покончил ее самоубийством, без всяких на то причин. По-крайней мере, без видимых причин. Он тоже наслаждался. Вот уж он точно умел наслаждаться жизнью. О, господин Ранович, он так любил жизнь, как вам и не снилось ее любить с вашим тихим покоем! Знаю я ваши наслаждения. Вы долго проживете, господин Ранович. Не вы ли мне как-то по пьянке процитировали это местечко из Ибсена, которое стало вашим жизненным девизом: «День битвы ни есть твой день последний, и мостик к отступлению должен быть оставлен…» Вы учили меня жить. Мостик к отступлению… Вы долго проживете господин Ранович. Что ж, долгих вам лет. А я? А что я? Я просто не хочу жить даром. Только и всего.

Не в силах понять сам, что это за штука жизнь и для чего она, он стал перебирать в памяти строки из книг своих любимых авторов. «Нет прямого пути, как нет окольного. Мы делаем шаг и описываем круг». Герман Мелвилл. Хотел бы я знать, в каком я теперь круге? «Жизнь есть борьба и странствие по чужбине». Кажется. Марк Аврелий или Сенека? Не важно. Слишком уж академично. Вполне в духе стоиков. «Жизнь – это повторение». Не то Киркегард, не то Шестов. Уже теплее. Что-то есть… «Жизнь как вечное возвращение. И то, что произошло на этом пути однажды, должно произойти вновь, еще раз». Фридрих Ницше. Как странно это и как страшно… Я бы не хотел, чтоб многое из того, что я пережил, повторилось вновь. И все же… Быть может, моя вторая поездка в Югославию, это возвращение туда… Борхес, Борхес… Что он там написал? «Сад расходящихся тропок». Что-то там про людей, с которыми встречаешься, расстаешься, вновь встречаешься в другие времена… и про бесчисленность временных рядов, про какие-то параллельные времена… сходящиеся, расходящиеся, которые множатся, ветвятся, перекрещиваются… Нет, не помню. Да и Борхес есть Борхес. Сплошная загадка. Никогда не понимал постмодернистов. Итак, если жизнь принять как вечное возвращение, и то, что произошло на этом пути однажды, должно повториться вновь… Быть может, я там снова встречу Гордану?

Гордана жила в маленьком поселке, неподалеку от городка Шабац, где еще сохранялись патриархальные обычаи, а у представителей мужского пола существовала кровная месть. У нее были белые платиновые волосы и зеленые глаза. «Белоснежка» – ласково звали ее соседи. Ее любили в селении за то, что она была доброй и бесплатно подстригала всех в округе. Работала она в белградской парикмахерской, где они и познакомились с Сергеем, а после работы два часа возвращалась домой на рейсовом автобусе.

Всех женщин, которые у Сергея были, уже позже, вспоминая их, он классифицировал по каким-то свойственным им признакам, подбирая некий символ. Так одна была для него олицетворением кокетства, другая – олицетворением дерзости, третья – олицетворением «ни то, ни се», а Гордана уже тогда стала для него олицетворением женственности. Они знакомы были почти два месяца, но все их отношения сводились к невинным поцелуям в скверах и прогулкам по вечерним белградским улицам. Сергей не решался пригласить ее к себе в номер гостиницы, где кроме него жили еще трое командировочных, а проделать что-то с этим олицетворением женственности в подворотне или где-нибудь на скамейке в аллее казалось для него пределом дикости. За месяц до истечения командировки Сергея, Гордана получила телеграмму, взяла в парикмахерской отпуск и купила билет до Загреба. Она сказала Сергею, что уезжает к своей единственной родственнице-тетке, которая смертельно больна и хочет перед смертью повидать племянницу. Сколько там пробудет – неизвестно. Гордана уезжала в понедельник, а на выходные пригласила к себе домой Сергея, с грустью заметив, что они более, скорее всего, не свидятся, и она хотела бы провести эти два дня с ним. Она занимала маленькую комнатку на втором этаже ветхого двухэтажного дома. В их дворике на гористой местности были воткнуты виноградные жерди, на которых в изобилии вились лианы зелени, на веревках было развешано белье, люди жили бедно, и лишь у одного македонца Мирана в доме имелась ванна. Он считался самым зажиточным. Гордана провела Сергея в свою крохотную опрятную комнатку и смущенно улыбнулась, извиняясь за тесноту. Глядя на скромное жилище, где ютилась девушка, а всю обстановку составляли металлическая кровать и несколько самых простеньких предметов мебели, Сергей почувствовал мучительную нежность к девушке. Она застелила стол кружевной скатертью, выставила бутылку ракии и приготовленные ею национальные хорватские блюда: рыбный паприкаш, вяленую свинину и ореховый пирог. Под вечер соседи, узнав, что их любимица «белоснежка» привела к себе домой русского парня, проявили любопытство, нагрянули в гости.

– Русский? – спрашивали его.

– Русский.

– Коммунист?

– Нет.

Узнав, что он не коммунист, его стали наперебой угощать виноградной водкой и свежими овощами, а черный как уголь македонец Миран пригласил его к себе домой на помывку.

Ночью, той их единственной ночью, лежа в скрипучей пружинистой кровати, они тщательно подбирали слова, разбивая преграду языков, чтобы выразить, друг другу свои чувства и грустили о том, что скоро их будут разделять тысячи километров. Когда слова были сказаны, страсть утолена, а грусть стала настолько невыносимой, они просто взялись за руки, и лежали остаток ночи, не сомкнув глаз.

Их почтовый роман длился четыре месяца. Сергей получал ее искренние письма, с волнением вскрывая конверты, где вместо адресата отправителя коротко стояла ее фамилия: Баевич. Одно письмо завалялось в почтовых отделениях, долго странствовало по свету и пришло с опозданием на полтора года.

Дарко имел чин майора сербской армии, учился в Москве, с отличием закончил военную академию имени Фрунзе и неплохо владел русским. Он ненавидел хорватов, считал, что они жируют, что у них все морское побережье с курортами и здравницами, «а мы, сербы, нищенствуем».

Когда началась междоусобица, он первым взялся за оружие. Он был «черным» мечтателем и холодным философом, верил в метемпсихозу. Его любимым изречением было: «если и есть нация, созданная для погромов и разгромов, то это не евреи, а мы, сербы».

Они сидели в дымящемся ущелье балканских гор, уцелевшие после артобстрела, и в ожидании нового.

– Дарко, сделай одолжение.

– Какое?

– Пристрели меня.

– Смысл?

– А вот так, без смысла.

– Потянуло умереть на чужбине? Начитался своего Тургенева.

– Не все ли равно «где»?

– Плохие мысли. Я воюю за свою родину, а ты хочешь умереть на чужбине.

– Вот и воюй, а меня излечи от плохих мыслей.

– Вот что, приятель, мне платят сто динаров за убитого воина-врага (ему ничего не платили; он был патриот и он лукавил). Но ты не враг и сдается мне: вообще не воин, и, похоже, у тебя нет ста динаров…

– Верно, завалялось только двадцать.

– За такие деньги могу, разве что, покалечить, изуродовать, а умрешь сам через пару дней.

– Смысл?

– Сам думай.

– Что же это выходит: раз у меня нет денег, то и не видать мне легкой мгновенной смерти?

– Выходит так.

– Глупость, какая. Смерти нет разницы, кто перед ней: нищий или с деньгами. Она всех уравнивает.

– Всех да ни всех. Насчет бедных и богатых – не знаю, не задумывался. Но кто был трусом здесь – не будет воином и там.

– Ты веришь в эти сказки?

– Верю, верю в жизнь после смерти, верю в сказки про переселение душ. К примеру, я в этой жизни воин, то и там моя душа воплотится в волка или орла. Это лучше, чем быть теленком как здесь, так и там. А кто был теленком или ослом здесь – продолжит быть им и там, в потустороннем.

– Долго же ты себе отмерил мучений, Дарко. Целую бесконечность.

– Бесконечность, вечность… – Дарко поморщился, усмехнулся, поглядел на собеседника черными прищуренными лукавыми цыганскими глазами, толкнул его в бок и протянул фляжку со спиртом. – Отпей, и излечишься от плохих мыслей. – Дарко улыбался. – А хорошая шутка была про «пристрели». А?

Спустя месяц его убили. Прошли годы, и Сергей с сыном, гуляя в зоопарке, увидел в клетке ясного сокола. В то время как три его хищных крылатых собрата ожесточенно рвали на земле клювами куски мяса, сокол сидел на обтесанной жерди и неподвижно, отрешенно и задумчиво взирал на Сергея.

– Вот и свиделись, Дарко, – прошептал Сергей.

В мягком купе вагона скорого поезда было уютно, свежо, проветрено, прибрано. Влажный, сырой от накрапывающего дождика воздух проникал сквозь приоткрытое окошко. В купе пахло кожей от чемоданов и свежестью только что принесенного проводницей отглаженного постельного белья. На оконце висели нарядные розовые занавески, на столике стояли граненые стаканы в подстаканниках.

– Еще билеты не отметили, а уже постель принесли, – удивленно заметил сосед Сергея по купе, мужчина в возрасте, на вид солидный, седоволосый, с исконно-русским простецким крестьянским лицом: широким, открытым, приветливым; с курносым носом, доброй улыбкой и внимательными голубыми глазами. – Заботливая у нас проводница, – улыбнулся он.

– Дело к ночи, – произнес Сергей.

– Наверное, по пути к нам еще двоих подселят, – с некоторой озабоченностью сказал попутчик.

Сергей равнодушно пожал плечами и уставился сквозь мокрое от дождика купейное окно на вечернюю, почти безлюдную платформу, освещенную светом желтых уличных фонарей и неоновых реклам с надписями: «Туалет», «Зал ожидания», «Буфет». Он подумал о том, что правильно поступил, оставив Настю дома, хоть она и рвалась его проводить на вокзал.

«Как бы она потом добиралась домой за час до полночи? Лишние хлопоты». На улице послышались глухие хлопки, раскатистый гром и в темном небе рассыпчатым сверкающим фейерверком вспыхнули мириады ярких огоньков.

– День молодежи, – с задумчивой грустью прокомментировал сосед Сергея по купе.

– Да, молодежь гуляет.

– Салютуют в нашу честь. В честь нашего с вами отбытия из города. – Седой попутчик с улыбкой посмотрел на Сергея.

Сергей улыбнулся в ответ и стал задумчиво смотреть на темное небо, где яркие цветные искрящиеся полоски света, падая вниз, оставляли за собой на какое-то время черные обугленные вертикальные линии. Он почувствовал в сердце и на душе острые сдавливающие, щемящие спазмы тоски. Представил, как Оксана с сыном, наверное, сейчас смотрят салют с балкона и грустят о нем. «Сын стоит на стульчике, а Настя бережно прижимает его к себе и, быть может, тихонько всхлипывает, неслышно плачет, переживая разлуку». Сергей вспомнил слова Насти, сказанные в тот день, когда он объявил ей о своем скором отъезде. «Разве ты можешь понять тех, кто тебя любит?!» – в сердцах, со слезами воскликнула она. «Она меня даже ни в чем не упрекнула». Он только сейчас подумал, что эта командировка, может статься, будет последней в его жизни. «Стреляют», – как говорил Ранович. Он забеспокоился не за свою жизнь, а за то, что многое не успел сказать сыну, который начал его хорошо понимать, вдумчиво слушать, и за то, что был порой жесток к Насте. Вчера, когда она собирала его чемодан, то стала складывать туда теплые зимние вещи. «Там жара и почти не бывает зимы», – произнес Сергей. – «Ну и что?» – Она стала запихивать его зимние вещи еще упрямее, а в глазах ее набухали слезы.

Он встрепенулся, почувствовал, как у него скакнуло сердце. «Я забыл собрать сыну велосипед. Там же поломаны спицы». Сергей полез рукой к сумке, суетливо расстегнул ее и извлек оттуда припасенную им впрок бутылку водки и пластиковый стаканчик. Резким движением он свинтил пробку, наполнил водкой стакан и залпом выпил. Водка стала мгновенно согревать его внутренности, вытеснять из сознания грустные тревожные мысли, подслащать горькую пилюлю разлуки.

– Извините, что вам не предложил, – сказал Сергей, поглядев на соседа.

– Да, ничего, – улыбнулся попутчик. – Трубы горят?

– Да, горят, – солгал Сергей и улыбнулся. – Будете?

– Пожалуй, можно под закуску. – Он раскрыл сумку, достал сверток в пергаментной бумаге, из которого вкусно запахло, выложил на стол и развернул его. В пергаменте оказалась жирная вареная курица.

– Ого! Вот это закусь! – воскликнул Сергей и достал из своей сумки хлеб и копченую колбасу.

– О-о, мы с вами устроим пир, – произнес сосед по купе.

Сергей стал нарезать колбасу.

– Оставьте, – сказал попутчик. – Давайте сегодня прикончим курицу, а то она испортится к утру.

Сергей выложил из стаканов чайные ложечки, убрал подстаканники и наполнил их до половины водкой.

– Как вас зовут? – спросил Сергей.

– Борис Павлович, – ответил сосед по купе и смущенно улыбнулся. – Можете звать меня просто, Борис.

– Сергей, – сказал он в ответ и помедлил. – Просто, Сергей.

– Я вас буду звать Сережа. Идет?

– Просто замечательно, – улыбнулся Сергей.

Они поднесли стаканы, с дребезжащим звоном чокнулись и выпили. Сергей опять почувствовал в желудке приятное жжение, закусил курицей, похвалил ее и внимательно посмотрел на собеседника, а теперь уже и собутыльника. Его седые волосы, зачесанные назад, открытый лоб, приветливая улыбка, добродушные глаза и мясистый нос – его внешность, его радушие показались ему на редкость приятными. «Хорошая компания», – подумал Сергей.

– Далеко едете? – спросил Борис Павлович.

– До Москвы, а оттуда самолет на Белград.

– Югославия? Это хорошо. А мне еще дальше.

– Куда? Если не секрет.

– У меня из Москвы самолет до Мельбурна.

– О-о, Австралия, зеленый континент. Завидую вам.

Борис Павлович грустно улыбнулся.

– У меня там дочь живет уже шесть лет. И внуку четыре года. А я его еще ни разу не видел, только по фотографиям…

– Приятная будет у вас поездка.

– Да, надеюсь, – задумчиво проговорил компаньон. – Удастся ли еще когда туда выбраться, повидать их?

Поезд тронулся резким порывистым толчком и вскоре перешел на ритмичный медленный ход. Сергей стал смотреть в окно. Борис Павлович что-то ему увлеченно говорил, Сергей кивал головой, вставлял в разговор простенькие фразы и смотрел на огни окутанного вечерней мглой вокзала, на отблескивающий от дождя, исчезающий перрон. Он снова почувствовал грусть. Но эта грусть не имела ничего общего с грустью сопутствующей долгой разлуке. Он грустил не о тех, кто его будет ждать, а о тех, с кем давно расстался, и кого он навеки утратил в этой жизни. Ему захотелось отыскать, повидать тех немногих женщин, которых он любил и которые, без сомнения, любили его, чтобы каждой сказать одно простенькое слово «спасибо». Поблагодарить за то, что они были в его жизни, оставили яркий след, за то, что прошлое не умирало, жило в нем. Но поскольку сказать «спасибо» не представлялось возможным, на смену грусти в его душе пришло сожаление.

Сергей смотрел сквозь мокрое от дождика оконное стекло на расплывчатые, мелькающие в сумраке огни города, на силуэты мостов, по которым прокатывались светящиеся желтыми огоньками миниатюрные трамваи, на остроконечный шпиль старинной башни, на новостройки окраин.

«Лишь покидая город, мы замечаем, как высоко над домами возвышаются его башни»[1].

Примечания

1

Фридрих Нищие. «Странник и его тень».

Content

Андрей Волков
Встречный ветер прошлого

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ год 1991

1

2

3

4

5

6

7

8

ЧАСТЬ ВТОРАЯ год 1999

1

2

3

Примечания