Флора Томпсон

Ларк-Райз

Flora Jane Thompson

LARK RISE

© А. А. Рудакова, перевод, 2024

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

* * *

I. Жилища бедняков

Деревушка эта занимала невысокую горку в равнинном хлебопашеском краю на северо-востоке Оксфордшира. Мы будем называть ее Ларк-Райз[1] – из-за обилия жаворонков, облюбовавших окружающие поля и гнездившихся на голой земле между рядами зеленых колосьев.

Отовсюду, куда ни кинь глазом, наползала плотная глинистая почва пашен – восемь месяцев из двенадцати голая, темная, обдуваемая всеми ветрами. Весной появлялась зеленая поросль пшеницы, под изгородями вырастали фиалки, а у ручья в низине «ста акров» зацветала верба; но по-настоящему прекрасен этот пейзаж бывал лишь несколько недель в конце лета. Поля спелых колосьев, простиравшиеся до самых порогов коттеджей, покрывались рябью, и деревушка превращалась в остров в море темного золота.

Ребенку казалось, что так было испокон веков; но пахота, сев и жатва являлись недавними нововведениями. Старики еще помнили, как Горка, заросшая можжевельником, высилась посреди поросшей утесником и вереском общинной земли, которая пошла под плуг после принятия законов об огораживании. Некоторые старожилы до сих пор занимали коттеджи, стоявшие на земле, которая была передана их отцам по «скваттерскому праву»[2], и, по-видимому, все небольшие участки под жилыми домами достались их первоначальным владельцам именно таким образом. В тысяча восемьсот восьмидесятые годы в Ларк-Райзе насчитывалось около тридцати коттеджей и трактир, располагавшихся не рядами, а образовывавших более или менее ровный круг. Деревушку окружала глубокая тележная колея, а отдельные коттеджи и группы коттеджей соединялись между собой сетью тропинок. Перемещение из одной части деревни в другую называлось «пройти по Горке», а слово «дом» во множественном числе звучало как «домы», а не «дома». Единственным торговым заведением была маленькая лавочка при трактирной кухне, где продавалась всякая всячина. Церковь и школа находились в главном селе, в полутора милях от Ларк-Райза.

В одном месте опоясывающую Горку тележную колею спрямлял проселок. Его проложили при огораживании пустоши для удобства полевых работ и соединения оксфордского тракта с главным селом и близлежащими деревнями. От Ларк-Райза проселок вел в одну сторону к церкви и школе, а в другую – к тракту, или большаку, как его до сих пор именовали, и ближайшему городку, где по субботам устраивался торг. Вследствие этого мимо Ларк-Райза кто-нибудь порой да проезжал. То крестьянская повозка, груженная мешками или квадратными вязанками сена; то фермер верхом или в двуколке; то старый маленький фургончик пекаря с белым верхом; то вереница укутанных охотников с грумами, выехавших на прогулку рано поутру; то экипаж с господами, отправившимися с послеобеденными визитами, – вот, пожалуй, и всё. Ни автомобилей, ни омнибусов, разве изредка прокатит мимо один из этих большеколесных велосипедов, прозванных «пенни-фартинг». Люди по-прежнему выскакивали на пороги своих коттеджей, чтобы на них поглазеть.

У нескольких домов были соломенные кровли, беленые стены и окна с ромбической расстекловкой, но большинство строений представляли собой обычные каменные или кирпичные коробки с серо-голубоватыми шиферными крышами. Самые старые коттеджи принадлежали ко временам, предшествовавшим огораживанию, и в них до сих пор обитали потомки первых скваттеров, в ту пору люди уже немолодые. У одной пожилой пары имелись осел и тележка, на которых они возили на рынок свои овощи, яйца и мед, а иногда сдавали их внаем соседям за шесть пенсов в день. В другом доме жил бывший управляющий фермой, который, как говорили, «неплохо нагрел руки» за годы своей службы. Еще один старик владел акром земли, который сам и обрабатывал. Вышеупомянутые люди, хозяин трактира и еще один каменщик, ежедневно ходивший пешком в город за три мили и обратно, были единственными жителями деревни, которые не батрачили на фермах.

В некоторых коттеджах было по две спальни, в других – всего одна, и в этом случае ее разделяли ширмой или занавеской, чтобы разместить и родителей, и детей. Часто старшие сыновья в семье спали на первом этаже или отправлялись ночевать в освободившуюся вторую спальню к пожилым парам, чьи повзрослевшие дети жили отдельно. Устраивать на ночь старших дочерей, за исключением праздничных дней, нужды не было, ибо все они уже находились в услужении. И все же частенько приходилось ютиться в тесноте, ведь в иных семьях был целый выводок ребятишек – восемь, десять, а то и больше, и, хотя они редко проживали все вместе, ведь старшие нередко женились до рождения младшего, бывало, кровати и матрасы заполняли все свободное место, так что домашние были вынуждены перелезать друг через друга, чтобы добраться до своей постели.

Однако не стоит считать Ларк-Райз этакими сельскими трущобами. Жители его вели привольную жизнь на свежем воздухе; коттеджи содержались в чистоте: полы часто мыли водой с мылом, а двери и окна, пока позволяла погода, оставляли открытыми настежь. Когда по равнине проносился западный ветер или завывал северный, двери и окна приходилось закрывать; но тогда, говаривали сельчане, более чем достаточно и того воздуха, что проникает через замочную скважину.

На протяжении десяти лет в Ларк-Райзе случилось две эпидемии кори, и двое мужчин попали в больницу после несчастного случая на жатве; но за многие годы докторов там видели только тогда, когда отходил кто-то из старожилов, либо трудные первые роды озадачивали опытную старуху, которая, по ее словам, была свидетельницей каждого появления на свет и каждой кончины. В деревне не было ни одного калеки или умственно отсталого и, не считая нескольких месяцев, когда одна несчастная женщина умирала от рака, ни единого инвалида. Хотя местная пища была груба, да и зубами никто не занимался, о расстройстве желудка тут слыхом не слыхивали, а нервные расстройства в то время вообще еще не изобрели.

Почти во всех коттеджах на первом этаже имелась лишь одна комната, нередко бедная и скудно обставленная: из мебели только стол, несколько стульев и табуретов и отслуживший свое мешок из-под картофеля, брошенный у камина вместо коврика. Были и опрятные, уютные гостиные, их украшали буфеты с посудой, мягкие кресла, картины на стенах и яркие тряпичные коврики ручной работы на полу. На подоконниках стояли горшки с геранью, фуксиями и старомодной душистой мускусной мальвой. В старинных коттеджах имелись и напольные часы, и столы-сороконожки, и ряды оловянной утвари – свидетели той поры, когда жизнь сельских жителей была куда легче.

Обстановка в доме разнилась в зависимости от количества ртов, которые нужно было кормить, а также от бережливости и умения хозяйки или отсутствия таковых; доходы же у всех были совершенно одинаковые, ведь в те времена в том краю батраку на ферме обычно платили десять шиллингов в неделю.

Если посмотреть на деревушку издали, можно было заметить один дом, который стоял чуть в стороне и повернулся к соседям задом, словно намереваясь удрать в поля. Это был маленький коттедж из серого камня с соломенной кровлей и зеленой дверью, у самой стены которого росло сливовое дерево, доходившее до карниза. Его прозвали «крайним домом», и обитал здесь каменщик со своей семьей. В начале восьмидесятых у него было двое детей: трехлетняя Лора и Эдмунд, полутора годами младше. В некоторых отношениях этим ребятишкам, хоть они и были маленькие, повезло больше, чем соседским. Отец их зарабатывал чуть больше, чем сельские батраки. Мать когда-то служила няней, и за Лорой и Эдмундом был умелый присмотр. Их учили хорошим манерам, водили на прогулки, покупали для них молоко, каждый субботний вечер купали, после гимна «Кроткий Иисус»[3] укладывали в постельку и вручали мятный или гвоздичный леденец. Да и одеты они были опрятнее остальных, потому что их мать обладала вкусом и умела обращаться с иглой, а состоятельные родственники отправляли им посылки с одеждой, из которой выросли их собственные дети. Другие ребята дразнили маленькую Лору из-за кружевных панталончиков и доводили ее до того, что однажды она сняла их и спрятала в стоге сена.

Мать Лоры и Эдмунда в ту пору говаривала, что страшится того дня, когда детям придется идти в школу; брат с сестрой ужасно одичали и, пробежавшись полторы мили туда-обратно, успевали разорвать одежду в клочья. Но когда настало-таки время идти в школу, молодая женщина была этому рада, потому что после пятилетнего перерыва у нее стали один за другим появляться новые малыши, и к концу восьмидесятых годов в крайнем доме было уже шестеро детей.

Взрослея, двое старших детей начали засыпать вопросами каждого встречного, хотел он на них отвечать или нет. Кто посадил лютики? Почему Бог позволил, чтобы пшеница погибла? Кто жил в этом доме до нас и как звали их детей? На что похоже море? Оно больше пруда Коттизло? Почему нельзя отправиться на небеса в тележке, запряженной осликом? Небеса дальше, чем Банбери? И так далее. С помощью этих вопросов Лора и Эдмунд пытались сориентироваться в том крохотном уголке мира, куда их каким-то образом занесло.

Подобные расспросы раздражали мать и вызывали неприязнь у соседей. «Маленьких детей должно быть видно, но не слышно», – твердили брату с сестрой дома. На улице чаще говорили: «Не приставай с вопросами, и тебе не соврут». Как-то одна пожилая женщина протянула маленькой Лоре лист горшечного растения со своего подоконника. Последовал неизбежный вопрос: «Как оно называется?» И ответ: «„Не твое дело“ оно называется. Отдам-ка я этот отросток, пожалуй, твоей матери, а она уж посадит его для тебя». Однако подобные укоры не могли избавить детей от их привычки, хотя скоро они стали соображать, к кому можно приставать с вопросами, а к кому нет.

Таким образом Лора и Эдмунд выяснили то немногое, что было известно о прошлом Ларк-Райза и его окрестностей. Им не нужно было спрашивать, как называются птицы, цветы и деревья, которые они видели каждый день, потому что они и так уже откуда-то их знали, и ни один из них не мог припомнить время, когда не мог отличить дуб от ясеня, пшеницу от ячменя, а королька от лазоревки. Происходящее вокруг от ребятни почти не скрывали и сплетничали при них без утайки, явно считая, что раз детей должно быть не слышно, то и они не должны ничего слышать, а поскольку Лора и Эдмунд были вхожи в любой дом, да и собственное их жилище было открыто для большинства соседей, то мало что ускользало от их острого слуха.

В первую очередь из жалованья в десять шиллингов удерживали за жилье. Большинство коттеджей принадлежали мелким торговцам из ближайшего городка, а еженедельная арендная плата за дом составляла от одного шиллинга до полукроны. В других деревнях некоторые работники трудились на фермах или в поместьях, где коттеджи сдавались бесплатно; но обитатели Ларк-Райза им не завидовали, говоря: «Ясное дело, они завсегда должны делать только то, что велено, иначе их мигом вытурят на улицу со всеми пожитками». Шиллинг и даже два шиллинга в неделю, по их мнению, была не слишком большая плата за свободу жить и голосовать по собственному разумению и ходить хоть в церковь, хоть в часовню, хоть никуда.

При каждом доме имелся хороший огород, и у всех были наделы; но только у трех из тридцати коттеджей была своя вода. Менее удачливые сельчане пользовались колодцем, что располагался на окраине деревни, на опустевшем участке, где раньше стоял дом. Ни общественного колодца, ни колонки в Ларк-Райзе не было. Воду каждому приходилось добывать самостоятельно; домовладельцы за водоснабжение не отвечали.

У стены каждого добротного коттеджа стояла просмоленная или выкрашенная в зеленый цвет бочка для сбора и хранения дождевой воды, стекавшей с крыши. Это избавляло от лишних походов к колодцу с ведрами, ведь эту воду можно было использовать для уборки, стирки и полива отдельных ценных посадок в огороде. Также вода из бочки годилась для гигиенических целей, и женщины сберегали свежую воду, чтобы умываться и умывать своих детей. Считалось, что дождевая вода благотворно влияет на цвет лица, и, хотя у деревенских жительниц не было денег на заботу о своей внешности, они не настолько погрязли в бедности, чтобы пренебрегать теми средствами, которые имелись у них под рукой.

За питьевой водой, а также за водой для уборки, когда ее не хватало в бочке, женщины в любую погоду ходили к колодцу, опускали и поднимали ведра с помощью ворота и тащили их домой на коромысле. Эти походы «через Горку» за водой были утомительны, многие останавливались передохнуть, и когда женщины в больших белых фартуках и перекрещенных на груди шалях задерживались у колодца, сплетням не было конца и краю.

Иные молодые, недавно вышедшие замуж женщины, ранее работавшие в богатых домах и еще не отказавшиеся от попыток держаться несколько особняком, вечерами заставляли своих мужей наполнять водой большой покупной красный бак. Но окружающие говорили, что это «стыд и срам», ведь после тяжелого рабочего дня мужчина хочет отдохнуть, а не заниматься «бабьим делом». С годами у мужчин вошло в обычай по вечерам ходить за водой, что, разумеется, было совершенно правильно с их стороны, а женщину, которая надрывалась, слишком усердно таская воду из колодца, соседки отныне считали предательницей.

В засушливые годы, когда деревенский колодец пересыхал, приходилось ходить на колонку к ферме, находившейся в полумиле от Ларк-Райза. Те, у кого в огороде имелся собственный колодец, не давали соседям ни капли, опасаясь, что иначе тоже останутся без воды, поэтому запирали крышку колодца на висячий замок и пропускали мимо ушей любые намеки.

Туалет единственной известной в деревне разновидности устраивали либо в глубине сада, в маленьком напоминающем улей домике, либо в углу дровяного сарая, именовавшегося хибаркой. Это был даже не дворовый пудр-клозет, а просто выгребная яма с установленным над ней сиденьем; поскольку опорожняли ее раз в полгода, все двери и окна, находившиеся в непосредственной близости, были наглухо закрыты. К сожалению, было невозможно заодно закрыть и дымовые трубы!

Эти отхожие места, как и все прочее, являлись прекрасным отражением характера их владельцев. Одни уборные представляли собой омерзительные дыры; другие были вполне приличны, третьи, и их было немало, содержались в безукоризненной чистоте: сиденье отдраено до ослепительной белизны, кирпичный пол выкрашен охрой. Одна старушка дошла до того, что в качестве завершающего штриха прибила к двери табличку с надписью: «Ты Бог, видящий меня»[4], что весьма смущало викторианскую девочку, которую учили, что никто не должен даже видеть, как она подходит к этой двери.

В других подобных местах санитарно-гигиенические изречения нацарапывали на беленой стене свинцовым карандашом или желтым мелом. В большинстве из них присутствовал здравый смысл, в некоторых – рифма, но лишь немногие были сформулированы в таких выражениях, чтобы их можно было привести здесь. Пожалуй, для печати сойдет одна короткая и емкая сентенция: «Хорошенько ешь, хорошенько трудись, хорошенько спи и хорошенько … каждый день».

На стену «хибарки» в Лорином доме наклеивали картинки, вырезанные из газет. Когда стены в туалете белили, вырезка менялась, сначала это была «Бомбардировка Александрии» – клубы дыма, разлетающиеся осколки и вспышки взрывчатки, затем – «Трагедия в Глазго: погружения спасателей на затонувшую „Дафну“» и «Катастрофа на Тэйском мосту»: с разрушенного моста свисают над бурлящими водами вагоны поезда. Эпоха фотожурналистики еще не наступила, и художники могли давать волю своему воображению. Потом почетное место в «хибарке» заняли «Наши политические лидеры» – два ряда портретов на одной гравюре: в середине верхнего ряда мистер Гладстон с ястребиным лицом и сверкающими глазами, в нижнем ряду добродушный, сонный лорд Солсбери. Лоре эта картинка очень нравилась, потому что на ней был изображен и лорд Рэндольф Черчилль. Она считала его самым красивым мужчиной в мире.

К задней или боковой стене каждого коттеджа примыкал свинарник, а помои выкидывали в находившуюся неподалеку мусорную кучу. Ее размещали таким образом, чтобы туда стекали и нечистоты из свинарника; туда же выбрасывали навоз при уборке свинарника, и эта мерзкая, зловонная масса в нескольких футах от окон вечно мозолила глаза. «Ветер такой-то, – говорила какая-нибудь хозяйка, сидя у себя дома, – раз навозом потянуло», а ей в ответ частенько напоминали поговорку: «кому свинья, а нам семья» – или говорили, что этот запах полезный.

В каком-то смысле запах действительно был полезный; ведь хорошо откормленные свиньи в хлеву сулили хорошую зиму. При жизни свинья была членом семьи, о ее здоровье и состоянии регулярно сообщали в письмах детям, уехавшим из родного дома, наряду с известиями об их братьях и сестрах. Мужчина, заглянувший в гости в воскресный день, навещал вовсе не друзей, а свинью и битый час торчал вместе с ее хозяином у дверей свинарника, почесывая хряку спину и расхваливая его достоинства или разнося его в пух и прах. От десяти до пятнадцати шиллингов – такую цену платили за поросенка, отлученного от матери, и каждый был рад такой сделке. Продавцы клятвенно ручались за «последыша», как называли младшего поросенка в помете, утверждая, что он мал да удал и скоро догонит остальных; покупатели предпочитали отдать на несколько шиллингов больше за хрюшку покрупнее.

Свиньей в семье гордился каждый, и занимались ею все. Мать часами вываривала «картоху», из которой потом делала пюре, смешивала его с водой, оставшейся после варки овощей на обед, сдабривала дорогой ячменной мукой и скармливала свинье. Дети, возвращаясь домой из школы, срывали охапки осота, одуванчика и отборной травы, а сырыми вечерами бродили вдоль живой изгороди, собирая в ведро улиток на ужин хрюшке. Поросята хрустели ими с большим удовольствием. «Отец», помимо уборки свинарника, постилки соломы, лечения и тому подобных дел, даже обходился без своей ежевечерней полпинты, когда, ближе к концу недели, счет за ячменную муку начинал приобретать пугающие размеры.

Порой, когда еженедельного дохода на откорм свиньи не хватало, договаривались с пекарем или мельником о предоставлении муки в кредит, чтобы потом, после того как свинью заколют, отдать долг мясом. Чаще всего таким образом на оплату шла половина туши, и нередко можно было слышать, как хозяйка говорит: «Даст бог, в пятницу заколем полсвиньи», и непосвященный из этого заключал, что другая половина будет по-прежнему резвиться в свинарнике.

В некоторых семьях закалывали по две «полсвиньи» в год; в других – по одной или даже по две целые свиньи, что обеспечивало беконом на всю зиму и дольше. Свежее мясо было роскошью, которую можно было увидеть лишь в нескольких коттеджах по воскресным дням, когда для приготовления пудинга с мясной начинкой покупали шестипенсовые куски. Если в субботу вечером удавалось по случаю приобрести небольшой кусок, те, у кого не было решетки для жарения, подвешивали его над огнем на бечевке и приставляли к этому «вертелу» кого-то из детей. Или можно было сделать «жаркое»: положить мясо с небольшим количеством лярда[5] или другого жира в железную кастрюлю и тушить на огне, постоянно встряхивая. Однако, если уж на то пошло, говаривали в Ларк-Райзе, ничто не сравнится с «жабой»[6]. Для этого мясо заворачивали в тесто из нутряного сала и муки и отваривали на пару, что позволяло сохранить все вкусные мясные соки и к тому же получить отличный пудинг. Когда какая-нибудь важная персона пыталась дать местным женщинам кулинарный совет, те обычно парировали: «Лучше расскажите нам, на что купить продукты; а уж что из них приготовить, мы и сами знаем»; и они действительно знали.

Когда свинья наконец была откормлена (и чем жирнее, тем лучше), необходимо было определиться с датой казни. Ее следовало назначать на новолуние и первую четверть луны; поскольку, если свинью убивали при убывающей луне, бекон во время жарки скукоживался, а желательно было, чтобы он «разбухал». Далее надо было нанять бродячего мясника, а поскольку днем тот трудился кровельщиком, забой всегда происходил по наступлении темноты, и место казни освещалось с помощью фонарей и костра из соломы, на котором на следующей стадии процесса опаливали щетину жертвы.

Забой был делом шумным и кровавым, тушу водружали на грубо сколоченную лавку, чтобы дать полностью стечь крови и таким образом сохранить качество мяса. Нередко случались неудачи; бывало, свинья убегала, и приходилось за ней гоняться; но в те времена сельские жители мало сочувствовали страданиям животных, так что поглазеть на это зрелище собирались и мужчины, и женщины, и дети.

После того как тушу опаливали, забойщик отдирал ороговевшие внешние покровы копыт, которые местные прозвали башмаками, и бросал детям, которые устраивали из-за них драку, а потом обсасывали и грызли почерневшие от огня «башмаки», поднимая их прямо с грязного пола свинарника.

Все это зрелище, с его грязью и кровью, яркими вспышками огней и темными тенями, было столь же диким, как и сцены, которые можно увидеть в африканских джунглях. Дети из «крайнего дома» тихонько вылезали из постелей и подкрадывались к окну. «Смотри! Смотри! Это ад, а они черти», – шептал Эдмунд, указывая на мужчин, сгребавших вилами горящую солому; но Лоре становилось дурно, она забиралась обратно в постель и плакала: ей было жалко свинью.

Однако забой свиней имел еще одну сторону, о которой детям было невдомек. Тот вечер успешно завершал собою несколько месяцев тяжелой работы и самоотдачи. Приходило время радоваться, и люди радовались, пиво текло рекой, а на сковородке уже шипела аппетитная свиная требуха.

На следующий день, когда туша была уже разделана, несколько кусков мяса посылали тем, кто ранее, забивая своих свиней, наделял соседей такими же кусками. Маленькие тарелки с жареным мясом и другими остатками отправляли и прочим односельчанам, просто в качестве угощения, и в подобных случаях никогда не забывали о тех, кто болел или сидел без гроша.

Затем хозяйка дома, как она выражалась, «приступала к делу». Засаливала окорока и грудинку, чтобы позднее вынуть их из рассола и повесить сушиться на стену возле камина. Вялила сало, готовила колбасу, а требуху три дня кряду промывала под проточной водой, согласно старинному обычаю. Это была жаркая пора, но счастливая, кладовая ломилась, так что можно было кое-чем и поделиться, а обладание такими богатствами внушало гордость и ощущение собственной значимости.

В следующее воскресенье устраивался официальный «свиной пир», на который являлись отцы и матери, сестры и братья, женатые дети и внуки, жившие в пешей доступности.

Если в доме не было печи, у пожилой супружеской четы, жившей в одном из крытых соломой коттеджей, получали разрешение затопить большую хлебопекарную печь, которая находилась у них в бане. Печь эта напоминала большой, обложенный кирпичом буфет с железной дверцей, вдававшийся в стену. В горниле поджигали хворост и закрывали заслонку, пока он не прогорал. Затем золу выгребали, внутрь печи ставили противни с кусками свинины, картофелем, пудингами, мясными пирогами, а порой и один-два сладких пирога и, оставив выпекаться до готовности, уходили.

Тем временем дома готовили три-четыре вида овощей и обязательно мясной пудинг в миске. Ни одно застолье и почти ни один воскресный обед не считались достойными без этого блюда, которое ели отдельно, без овощей. В обычные дни пудингом называли рулет с фруктами, смородиной или джемом, но все равно подавали его на первое – из тех соображений, что сладкое отбивает аппетит. На свином пиру сладкого пудинга не было, ведь его можно есть в любой день, а кому нужны сласти, когда будет вдоволь мяса!

Но это восхитительное изобилие случалось один, самое большее два раза в год, а ведь нужно было что-то приберечь и на все остальные дни. Как это получалось на десять шиллингов в неделю? Ну, во-первых, провизия тогда была гораздо дешевле, чем сегодня. Не только свинина, но и все овощи, в том числе картофель, выращивали самостоятельно и с избытком. Люди очень гордились своими садами и огородами, и между ними вечно шло состязание: кто соберет самый ранний и самый отборный урожай. Крупный горох, бобы величиной с полпенни, цветная капуста, из которой можно сделать креслице ребенку, стручковая фасоль, белокочанная и кудрявая капуста – все эти овощи, каждый в свою пору, отправлялись в кастрюлю с салом и беконом.

Во-вторых, в пищу потребляли много зелени, выращенной на собственном огороде и всегда свежей: салат-латук, редис, зеленый лук с жемчужными головками и перьями, похожими на тонкие травинки. От ломтя хлеба с домашним лярдом, приправленным розмарином и зеленью, как тут выражались, «за уши было не оттащить».

Хлеб приходилось покупать, а это накладно, когда тебе нужно накормить много ртов; но муку для ежедневных пудингов и подававшихся время от времени кексов можно было заготовить на зиму без денежных затрат. После жатвы женщины и дети отправлялись на стерню и собирали пшеничные колосья, ускользнувшие от конных грабель. Это был сбор, или подбор, как тут говорили, колосьев.

Они сновали по стерне туда-сюда, взад и вперед, сгорбившись и вперив глаза в землю, одна рука, собирающая колосья, опущена, другая, с «горстью», закинута за поясницу. Полную «горсть» обвязывали пучком соломы и, так же как жнецы, собирающие снопы в скирды, ставили ее к другим снопам в двойной ряд возле кувшина с водой и корзинки с обедом. Это был тяжелый труд, от зари до зари, с двумя короткими перерывами для подкрепления сил; но скирды росли, а женщина, имевшая четыре-пять крепких, дисциплинированных детей, каждый вечер тащила домой на голове немалый груз. И это занятие любили, потому что приятно было трудиться в поле под бледно-голубым августовским небом: на стерне зеленел клевер, живые изгороди были усыпаны ягодами шиповника, боярышника и пушистыми цветами ломоноса. Когда наступал час отдыха, дети бродили вдоль изгородей, собирая дикие яблоки и терн, или искали грибы, а их матери, усевшись на землю, кормили грудью младенцев, пили холодный чай, сплетничали или дремали, пока не приходило время вновь приниматься за работу.

По истечении двух-трехнедельного сбора колосьев пшеницу самостоятельно обмолачивали, после чего отправляли зерно мельнику, который взимал плату за помол мукой. Велико же было радостное волнение в хороший год, когда мука возвращалась домой – целый бушель или два, а в многодетных, трудолюбивых семьях и того больше. Нередко покрытый белым мучным налетом мешок с драгоценным содержимым какое-то время гордо красовался на стуле в гостиной, и было обычным делом пригласить проходящего мимо соседа «заскочить и взглянуть на наш маленький урожай». Людям нравилось выставлять плоды своего труда напоказ и предлагать другим любоваться ими, подобно тому как художнику нравится демонстрировать свою картину, а композитору – слушать исполнение своего опуса. «Это вот украшенье получше картины будет», – замечал хозяин, указывая на засоленные окорока, висевшие на стене, а женщины точно так же воспринимали добытую их трудами муку.

Итак, три главных ингредиента для единственной горячей трапезы дня были: бекон с засоленного окорока, овощи с огорода и мука для сладкого рулета. Эта трапеза, называемая чаем, устраивалась вечером, когда мужчины возвращались домой с полей, а дети – из школы, поскольку ни один из них не имел возможности побывать дома в полдень.

Около четырех часов из труб начинали подниматься дымки, поскольку хозяйки разводили огонь и на крюк на каминной цепи вешали большой железный котел, или треногий горшок. Вся пища готовилась в одной посуде: кусочки бекона размером чуть больше, чем на один укус; в одной сетке капуста или другие зеленые овощи, в другой картофель и, наконец, завернутый в ткань рулет. В эпоху газовых и электрических плит это звучит дико; однако такой метод отвечал своей цели, ведь благодаря тому, что закладка каждого ингредиента в котел была точно рассчитана по времени и варились они под тщательным присмотром, все блюда сохраняли свои качества и обед удавался на славу. И вода, в которой варилась пища, и картофельные очистки, и остатки других овощей доставались свинье.

Когда мужчины приходили с работы, дома их ждал стол, накрытый чистой светло-коричневой скатертью, на которой лежали ножи и двузубые стальные вилки с черенками из оленьего рога. Затем в большие желтые фаянсовые блюда выкладывали овощи, бекон нарезали квадратами, причем самый большой кусок оказывался в «отцовской» тарелке, и вся семья принималась за главную трапезу дня. Правда, место за столом редко удавалось найти всем; младшие дети порой устраивались на скамеечках, и тогда столешницей им служило сиденье стула, или же садились на пороге с тарелками на коленях.

За столом царило благонравие. Детям выдавали их порции, брать еду самостоятельно и выбирать они не могли и обязаны были есть молча. Были позволены лишь «пожалуйста» и «спасибо», не более того. Отец и мать могли разговаривать, если хотели, но обычно они довольствовались тем, что наслаждались обедом. Отец, бывало, ел горошек с ножа, мать пила чай из блюдца, а некоторые дети, доев, облизывали тарелку; но кто же будет есть горох двузубой вилкой или после кухонных хлопот и горячки ждать, пока остынет чай; а вылизывание тарелок вообще считалось изысканным комплиментом материной стряпне. «Спасибо Господу за хороший обед. Спасибо отцу и матери. Аминь» – такую благодарственную молитву читали в одной семье, и она, безусловно, обладала тем достоинством, что воздавала должное тем, кому следовало его воздавать.

Что касается других трапез, то обычно питались хлебом со сливочным маслом, а чаще с лярдом, который сдабривали любой подвернувшейся под руку приправой. Свежее масло было слишком дорого для повседневного употребления, но летом, когда фунт стоил десять пенсов, его порой покупали. В продаже уже появился маргарин, который тогда назывался баттерином, но в деревнях его редко использовали, поскольку большинство людей предпочитали лярд, особенно свой, домашний, приправленный листиками розмарина. Летом всегда было вдоволь огородной зелени и домашних джемов, иногда и одного-двух яиц, если в доме держали домашнюю птицу, а когда яиц было в избытке, их продавали по шиллингу за два десятка.

Когда были лишь хлеб и лярд, мужчины смазывали ломоть горчицей, а ребятишкам давали немного черной патоки или щепотку коричневого сахара. Некоторые дети любили тюрю – хлеб, замоченный в кипятке, а затем отжатый и подслащенный сахаром.

Молоко было редкостной роскошью, так как его приходилось носить за полторы мили с фермы. Стоило оно недорого: пенни за кувшин или бидон, независимо от размера. Конечно, это было снятое молоко, но снятое не сепаратором, а вручную, поэтому в нем оставалось немного сливок. В некоторых семьях за ним отправлялись ежедневно, но большинство себя этим не затрудняли. Женщины утверждали, что предпочитают чай без добавок, а о том, что молоко необходимо детям, они, похоже, и не думали. Многие никогда даже и не пробовали его с тех пор, как их отняли от груди, и до того времени, пока не начинали самостоятельную жизнь. Но, несмотря на это, были крепкими, розовощекими, полными жизни озорниками.

Предполагалось, что фермер продает снятое молоко по пенсу за пинту, а нераспроданное отдает телятам и свиньям. Но молочница не давала себе заботы точно отмерять пинты; она просто наполняла протянутый сосуд и взимала за него один пенни. Само собой, кувшины и бидоны покупателей постепенно росли. У одной старушки хватило нахальства в очередной раз явиться с новым жестяным котлом, который безропотно наполнили молоком. Дети из «крайнего дома» дивились: что эта женщина будет делать с таким количеством молока, ведь она живет вдвоем с мужем.

– Из него выйдет отличный большой рисовый пудинг, Куини, – неуверенно сказал один.

– Пудинг! Господи помилуй! – последовал ответ Куини. – Я никогда не готовлю рисовый пудинг. Это молоко на ужин моему поросенку, а ты уж на него глаз положил. От него ничего не утаить, благослови его Господь!

У жителей Ларк-Райза бытовала излюбленная поговорка: «Бедность не порок, но большое неудобство»; однако это слишком мягко сказано, ведь бедность ложилась на них тяжким бременем. Люди имели еду и кров, который, хотя и не соответствовал современным требованиям, вполне удовлетворял их. Деньги на уголь по шиллингу за центнер[7] и пинту керосина для ламп приходилось выкраивать из недельного жалованья; но на обувь, одежду, лечение, праздники, развлечения и поновление дома средств уже не оставалось. И откуда же они их брали?

Обувь часто покупали на те деньги, которые мужчинам удавалось заработать на уборке урожая. Когда их выплачивали, те счастливые семьи, у которых не было просрочки по арендной плате за дом, приобретали каждому по новой паре, от подбитых гвоздями башмаков для отца до розовых пинеток для младенца. А некоторые предусмотрительные хозяйки еженедельно вносили несколько пенсов в обувной клуб, организованный одним лавочником в рыночном городке. Мера разумная, но этого было недостаточно, и многим матерям не давал спать по ночам вопрос о том, как достать пару новых ботинок «нашему маленькому» Эрну или Альфу.

Дочерям тоже требовались ботинки, притом хорошие, крепкие, подкованные гвоздями, для ухабистых и грязных дорог; но девочки были непривередливы, им годилась любая обувка. На занятиях по подготовке к конфирмации, которые посещала Лора, дочь священника после нескольких недель тщательного обучения спросила оглашенных:

– Ну, все уверены, что совершенно готовы к завтрашнему дню? Может, у кого-то есть вопросы?

– Да, мисс, – раздался тоненький голосок из угла, – моя матушка спрашивает, не могли бы вы одолжить мне свои старые ботинки, потому что мне не в чем идти.

В тот раз Элис получила ботинки; но конфирмация случалась не каждый день. И все-таки обувь так или иначе удавалось раздобыть; босиком никто не ходил, хотя порой у кого-то пальцы и торчали наружу.

Обзавестись одеждой было еще труднее. Бывало, матери семейств в отчаянии восклицали, что скоро придется им, верно, разгуливать в чем мать родила. До этого никогда не доходило; однако сохранять достойный внешний вид было тяжело – к немалому сожалению, ведь сельские жительницы любили, что называется, приодеться. В одежде, которую девочки шили в школе из материй, пожертвованных семьей священника, подобные вкусы не поощрялись; это были просторные рубахи и широкие панталоны из небеленого ситца, прекрасно сшитые, но совсем без отделки, грубые, но прочные фланелевые юбки и шерстяные чулки, которые практически стояли, даже не надетые на ноги, – все эти вещи принимались с благодарностью и имели свои достоинства, ибо носились годами, а ситец после стирки становился лучше.

В отношении верхней одежды женщины зависели от своих дочерей, сестер и тетушек, находившихся в услужении: те присылали им не только свои старые вещи, но и то, что выпрашивали у своих хозяек. Эту одежду носили, перешивали, красили, перелицовывали и в конечном счете латали и штопали до тех пор, пока она не превращалась в клочья.

Но, несмотря на нужду и сопутствующие ей заботы и тревоги, жители Ларк-Райза не чувствовали себя несчастными, и, хотя они были бедны, в их жизни не было ничего низменного. «Чем ближе к кости, тем вкуснее мясо», – со знанием дела говаривали люди, чьи деревенские предки питались костями. В будущем их детям и детям их детей пришлось рассчитывать лишь на то, что им выделили из общего пирога, и к их услугам оказались лишь массовые удовольствия новой эпохи. Но у того поколения еще имелась кой-какая прибавка к недельному заработку: домашний копченый бекон, толика муки, пшеница или ячмень со своего маленького надела; домашние снадобья из знакомых лекарственных трав, джемы, желе и вино из дикорастущих плодов и ягод. А еще этих людей всю жизнь сопровождали затухающие отголоски старинных сельских обычаев, исчезающие отзвуки деревенских песен, баллад и прибауток. Как говорится, остатки сладки.

II. Деревенское детство

Оксфорд находился всего в девятнадцати милях от Ларк-Райза. Дети из «крайнего дома» знали это с малолетства, потому что мама часто брала их с собой прогуляться по большаку, и всякий раз они соглашались отойти от дорожной вехи, лишь когда им прочитывали надпись на ней: «Оксфорд 19 миль».

Дети часто гадали, какой он, этот Оксфорд, и расспрашивали о нем. В ответ они часто слышали: это «большущий городище», где можно зарабатывать аж двадцать пять шиллингов в неделю; но, поскольку приходится отдавать почти что половину за жилье, а еще негде держать свинью и выращивать овощи, уезжать туда глупо.

Одна девочка, которой довелось гостить в Оксфорде, сообщила, что за пенни там можно купить длиннющий розово-белый леденец и что один молодой джентльмен, квартирующий у ее тетки, дал ей целый шиллинг за то, что она почистила его ботинки. Мама говорила детям, что Оксфорд называется городом, потому что там живет епископ, и что раз в год там устраивается большая ярмарка – казалось, это все, что она знала. Отца дети не расспрашивали, хотя он жил там в детстве, когда его родители держали в городе гостиницу (гостиницей ее именовала отцовская родня, но мама как-то раз назвала это заведение кабаком, так что, судя по всему, то был обычный трактир). Дети и так должны были стараться не задавать отцу слишком много вопросов, и, когда мать произносила: «отец опять не в духе», они понимали, что лучше вообще умолкнуть.

Так что некоторое время Оксфорд оставался для них этаким загадочным скопищем епископов (они видели изображение епископа с пышными белыми рукавами, сидящего в кресле с высокой спинкой), качелей, балаганов (ведь они знали, как выглядит ярмарка), маленьких девочек, сосущих розово-белые леденцы, и чистильщиков обуви. Вообразить себе поселение без свинарников и огородов было уже труднее. Если там нет бекона и капусты, чем же питаются люди?

Но оксфордскую дорогу с дорожной вехой дети знали с тех пор, как себя помнили. Они огибали Ларк-Райз и шли по узкому проселку до поворота; мама толкала перед собой детскую тележку (слово «коляска» появилось позднее) с малышом Эдмундом, пристегнутым ремнями к высокому скользкому сиденью, а потом с малышкой Мэй, которая родилась, когда Эдмунду исполнилось пять лет; Лора шагала рядышком или бегала вокруг, собирая цветы.

У коляски, сплетенной из черной лозы и по форме напоминавшей старомодное кресло-каталку, было три колеса и ручка сзади. Она тряслась, скрипела и дребезжала по камням, ведь резиновые шины еще не изобрели, а рессоры, если таковые вообще наличествовали, были самые примитивные. И все же это была чуть ли не самая драгоценная вещь в семейном обиходе, ибо кроме нее в деревне имелась всего одна детская коляска – современная, новая плетеная люлька, приобретенная недавно молодой женой трактирщика. Другие матери носили младенцев на руке, плотно завернув шаль, так что виднелось только личико.

Сразу после поворота коричневая равнина оставалась позади, и семейство оказывалось в другом мире с другой атмосферой и даже другими цветами. Вправо и влево уходил белый большак, окаймленный широкими травянистыми обочинами, плотными, усыпанными ягодами живыми изгородями и нависающими над ними деревьями. После темной грязи деревенских дорог даже белесая поверхность дороги радовала детей, и они с удовольствием шлепали по жидкой, бледной грязи, напоминавшей тесто, или шаркали подошвами по мелкой светлой пыли, пока мать в сердцах не шлепала их.

Хоть это был и большак, движения по нему почти не было, поскольку рыночный городок находился в другой стороне, ближайшая деревня – на расстоянии пяти миль, а с Оксфордом этот отдаленный пункт в те доавтобусные времена транспортного сообщения не имел. Сегодня в том месте пролегает обрамленное низкими, тщательно подстриженными живыми изгородями первоклассное гудронированное шоссе, запруженное автомобилями. В прошлом году на этом самом повороте машина насмерть сбила восемнадцатилетнюю девушку. А тогда тут бывало пустынно по многу часов подряд. В трех милях отсюда по виадуку с ревом проносились поезда, перевозя тех, кто, живи они несколькими годами раньше или позже, поехал бы этой дорогой. Говорили, что на содержание таких большаков тратится чересчур много денег, ведь их время уже прошло; теперь они нужны лишь сельским жителям, чтобы попасть в соседнюю деревню. Иногда детям и их матери попадался навстречу торговый фургон, доставлявший товары из рыночного городка в какое-нибудь загородное поместье, докторская двуколка или щегольская коляска представителя пивоварни; но нередко семейство из Ларк-Райза проходило по большаку целую милю и обратно, не увидев ни единого колесного средства передвижения.

У живой изгороди мелькали белые кроличьи хвостики; прямо под ногами у детей, заставляя их вздрагивать, перебегали дорогу горностаи – стремительные, бесшумные, неуловимые создания; по дубам скакали белки, а однажды дети даже увидали спящую лису, свернувшуюся калачиком в канаве, под густой завесой плюща. Над высокой луговой травой там и сям порхали или застывали, трепеща крылышками, стайки маленьких голубых бабочек, в белых цветах клевера жужжали пчелы, и надо всем царило глубокое безмолвие. Казалось, дорогу проложили много столетий назад да и позабыли о ней.

Детям дозволялось вволю носиться по травянистым обочинам, местами шириной с небольшой луг. «Держитесь дерновины, – кричала им мать. – Не выходите на дорогу. Держитесь дерновины!», и прошло много лет, прежде чем Лора поняла, что под дерновиной мама имела в виду те самые обочины.

Для Лоры не составляло труда «держаться дерновины», ведь там росли цветы, невиданные в деревне: очанка и колокольчик, закатно-пурпурная наперстянка и ярко-синий цикорий с похожими на жесткую проволоку стеблями.

В одной небольшой придорожной лощине можно было найти грибы, маленькие шампиньоны с капельками росы на холодной молочно-белой поверхности. Лощина находилась в самой дальней точке их обычного маршрута; поискав в высокой траве грибы, неважно, наступил их сезон или нет – дети никогда не теряли надежды, – они поворачивали назад, так и не доходя до следующей дорожной вехи.

Раз или два в лощине они обнаруживали нечто гораздо более волнующее, чем любой гриб, – стоянку цыган. Поставив в лощине свой раскрашенный фургон, те распрягли и пустили пастись несчастную, похожую на скелет клячу, развели костер и повесили над ним котелок, словно вся дорога принадлежала им. Мужчины тесали колья, женщины расчесывались или плели сетки для капусты, а вокруг них праздно валялись на земле детвора и собаки. В лощине кипела непонятная, дикая жизнь, чуждая деревенским ребятишкам, завораживающая, но и пугающая.

Заметив цыган, дети пятились и прятались за спину матери и за коляску, поскольку в здешних краях бытовало поверье, согласно которому однажды, много лет назад, цыгане украли из соседнего села ребенка. Даже при виде остывшего цыганского кострища по спине у Лоры бежали мурашки: почем знать, может, эти бродяги и сейчас скрываются поблизости, замышляя недоброе против нее самой? Мама смеялась над ее страхами и говорила: «Слава богу, у них своих детей предостаточно», но Лору это не успокаивало. Ей никогда не нравилась игра, в которую играли деревенские дети, возвращаясь домой из школы. Кто-нибудь из ребят забегал вперед и прятался, а остальные не торопясь шли за ним, взявшись за руки и напевая:

Только б не попался нам цыган по дороге!

Только б не попался нам цыган по дороге!

А когда они доходили до тайного места и мнимый «цыган» выскакивал и хватал того, кто оказывался ближе, Лора непременно визжала, хотя и понимала, что это всего лишь игра.

Но во времена тех давних прогулок к возбуждению примешивалась лишь малая толика страха, потому что рядом находилась мама в чудесном бледно-желтом платье с рядами коричневой бархатной тесьмы, нашитой на подол длинной юбки, стоявшей торчком, будто колокол, и одной из своих лучших шляпок, украшенной жимолостью. Маме еще не исполнилось тридцати, и она, с ее ладной маленькой фигуркой, цветущим лицом и волосами, которые при одном освещении казались каштановыми, а при другом золотистыми, до сих пор была очень хорошенькой. Позднее, когда семья разрослась, хлопот стало невпроворот, розовые щеки поблекли, а остатки добрачного гардероба износились, эти прогулки прекратились; но к той поре Эдмунд и Лора уже подросли и сами могли гулять где угодно, и, хотя по субботам и в школьные каникулы брат с сестрой предпочитали уходить подальше в поле, иногда они отправлялись и на большак, чтобы прыгать через дорожную веху и лазить вдоль живой изгороди в поисках ежевики и диких яблок.

Однажды, еще в раннем детстве, дети гуляли там с гостившей у них тетей; Эдмунд и Лора, оба в чистой, белой, накрахмаленной одежде, держали ее за руки. Брат с сестрой немного стеснялись, так как не помнили свою родственницу. Она была замужем за строительным подрядчиком, жила в Йоркшире и нечасто навещала своего брата и его семью. Но племянникам она понравилась, хотя Лора уже чувствовала, что маме гостья не по душе.

По словам матери, на ее вкус, Джейн была чересчур франтовата и «разряжена». В то утро, пока багаж ее еще не прибыл с вокзала, на ней был дорожный костюм: длинное гофрированное серо-голубое платье с фартучком, обхватывавшим юбку спереди, уходившим за спину и пышными складками лежавшим на турнюре, а на голове – крохотный ток, целиком сделанный из бархатных фиолетовых анютиных глазок.

Длинная юбка гостьи шуршала по травянистым обочинам; но всякий раз, когда они переходили пыльную дорогу, тетушка отпускала руку Лоры, чтобы приподнять подол, и восхищенному взору девочки открывалась пышная лиловая нижняя юбка. Когда она вырастет, решила Лора, у нее будут точно такое же платье и нижняя юбка.

А вот Эдмунд нарядами не интересовался. Будучи мальчиком воспитанным, он пытался поддерживать беседу. К тому времени, как компания приблизилась к дорожной вехе, Эдмунд уже показал тетушке место, где они нашли дохлого ежа, куст, где по весне свил гнездо дрозд, и сообщил, что доносящийся до них отдаленный шум издает поезд, едущий по виадуку.

– Тетя Дженни, – спросил мальчик, – какой он, Оксфорд?

– Ну, там сплошь старые здания, церкви и колледжи, где учатся сыновья богачей, когда вырастают.

– И что они там изучают? – осведомилась Лора.

– О, наверное, латынь, греческий и всякое такое.

– Они все там учатся? – серьезно спросил Эдмунд.

– Ну, нет. Некоторые едут в Кембридж; там тоже есть колледжи. Одни поступают сюда, другие туда, – произнесла тетушка с улыбкой, подразумевавшей: «Что эти малыши захотят узнать теперь?»

Четырехлетний Эдмунд на несколько мгновений задумался, а затем поинтересовался:

– В какой колледж пойду я, когда вырасту, в Оксфорд или Кембридж? – И выражение простодушной уверенности на его личике заставило тетушку сдержать смех.

– Колледжа тебе не видать, мое бедное дитя, – объяснила она. – Сразу после школы тебе придется пойти работать; но, будь моя воля, ты поступил бы в самый лучший колледж в Оксфорде, – и всю оставшуюся прогулку развлекала племянников историями об Уоллингтонах – семействе, из которого происходила ее собственная мать.

Тетя Джейн сообщила, что один из ее дядюшек написал книгу и она думает, что Эдмунд, возможно, вырастет таким же умным. Но когда дети рассказали об этом своей матери, та вскинула голову и сказала, что никогда не слышала ни о какой книге, а если он ее и написал, то зря потратил время. Он ведь отнюдь не Шекспир и не мисс Брэддон[8]. И она надеется, что Эдмунд не пойдет в этого дядюшку. От ума рабочему человеку пользы мало: от ума становятся недовольными и дерзкими, а таких выгоняют с работы. Такое сплошь да рядом случается.

Однако что до самой матери, то она обладала умом и получила весьма недурное для ее положения образование. Мама Лоры и Эдмунда родилась и выросла в коттедже при церковном кладбище соседнего села, «совсем как девочка из стихотворения „Нас семеро“»[9], – говорила она своим детям. В те времена, когда она обитала в коттедже при кладбище, приходский священник был немолод, и с ним жила его еще более дряхлая сестрица. Эта леди, которую звали мисс Лоу, очень полюбила хорошенькую белокурую малышку из коттеджа при кладбище и каждый день после школьных занятий приводила ее к себе. У маленькой Эммы был приятный голосок, и считалось, что она ходит в дом священника на уроки пения; но девочка выучилась и другим вещам, в том числе старосветским манерам и красивому старинному почерку с изящными остроконечными буквами и удлиненными «s», которому ее наставницу и других юных леди обучали в последней четверти восемнадцатого века.

Мисс Лоу тогда было уже под восемьдесят, и когда мама впервые привела двух с половиной летнюю Лору к весьма престарелому священнику, она давно умерла. Этот визит стал одним из самых ранних Лориных впечатлений, сохранившихся в виде смутного воспоминания о сумеречной комнате с темно-зелеными стенами и веткой дерева за окном и несколько более отчетливого – о дрожащих жилистых руках, вкладывающих в ее пальцы нечто гладкое, холодное и круглое. Что это за предмет, выяснилось позднее. Оказалось, престарелый джентльмен подарил девочке фарфоровую кружку, некогда принадлежавшую его маленькой сестре. Кружка эта – чудесное старинное изделие с изображением густой зеленой листвы на полупрозрачном белом фоне – много лет простояла на каминной полке в «крайнем доме». Впоследствии ее разбили, что странно для такого аккуратного дома; но Лора всю оставшуюся жизнь хранила в своей памяти рисунок на кружке и порой задавалась вопросом, не этим ли объясняется ее извечная любовь к сочетанию зеленого и белого цветов.

Мать часто рассказывала детям о доме священника и о коттедже на кладбище, куда музыканты церковного ансамбля, в котором ее отец играл на скрипке, ежевечерне приносили свои инструменты и репетировали. Но ей больше нравилось вспоминать другой дом священника, где она служила няней. Приход был мал, и священник небогат, но в те времена он мог держать трех служанок: кухарку, молоденькую горничную и няню – Эмму. Должно быть, без них было не обойтись в том большом, просторном доме, где жили священник и его жена, их девять детей, три служанки и зачастую три-четыре юноши-ученика. Мама говорила, что это были веселые, счастливые времена; все они: и семья, и прислуга, и ученики – по вечерам хором пели в гостиной духовные песни. Но больше всего взволновало Лору то, что она сама едва избежала небытия и могла вообще никогда не родиться. Какие-то родственники, поселившиеся в Новом Южном Уэльсе, приехали в Англию погостить и почти уговорили няню Эмму отправиться с ними за океан. Все уже было решено, но однажды вечером родственники завели разговор о змеях, которые, как они рассказывали, наводнили их австралийский дом и сад. «Тогда, – заявила Эмма, – я не поеду, потому что не выношу этих жутких тварей», – и не поехала, а вместо этого вышла замуж и стала матерью Эдмунда и Лоры. Но, судя по всему, приглашение не пропало втуне и Австралия все же что-то приберегала для потомков Эммы или чего-то ждала от них, поскольку в следующем поколении второй сын Эммы стал садоводом в Квинсленде, а представитель третьего поколения, сын Лоры, ныне трудится инженером в Брисбене.

Маленьких Джонстонов, детей священника, вечно ставили в пример детям из «крайнего дома». Те всегда были добры друг к другу, слушались старших, никогда не пачкались, не шумели и не грубили. Вероятно, после ухода няни Эммы они испортились, потому что Лора помнила, как ее водили к ним перед тем, как семейство Джонстонов навсегда покинуло округу, и один из старших мальчиков дергал ее за волосы, корчил ей рожи и похоронил ее куклу под деревом в саду, накинув себе на шею вместо стихаря кухаркин фартук.

Старшая дочь Джонстонов, мисс Лили, которой тогда было около девятнадцати лет, несколько миль провожала нас домой и вернулась в сумерках одна (так что викторианских юных леди не всегда оберегали столь ревностно, как считается ныне!). Лоре запомнилась тихая беседа, что велась у нее за спиной, пока она ехала на возвышении в передней части детской коляски, болтая пятками над передним колесом. Выяснилось, что в то время мисс Лили уделяли «особое внимание» сэр Джордж и мистер Лукер, посему шло обсуждение достоинств каждого из них. Мисс Лили нет-нет да возражала: «Но, Эмма, сэр Джордж уделял мне особое внимание. Маме многие об этом говорили», а Эмма отвечала: «Но, мисс Лили, дорогая, вы полагаете, у него серьезные намерения?» Возможно, сэр Джордж действительно питал серьезные намерения, ведь мисс Лили была очаровательна; однако роль феи-крестной для семьи из «крайнего дома» она взяла на себя в качестве миссис Лукер. От нее регулярно приходила рождественская посылка с книгами и игрушками, и хотя миссис Лукер больше никогда не виделась со своей бывшей няней, они переписывались вплоть до двадцатых годов двадцатого века.

Вокруг деревенских коттеджей играло множество ребятишек, еще не доросших до школы. Каждое утро их укутывали старыми платками, перекрестив концы на груди и завязав их сзади тугим узлом, совали им в руки что-нибудь съестное и велели «идти играть», пока мать занимается домашними делами. Зимой, когда их маленькие ручки и ножки от холода покрывались багровыми пятнами, они носились, играя в лошадок или паровозики. Летом стряпали «пироги» из пыли, смешивая ее с жидкостью самого интимного происхождения. Если малыш упал или ушибся, он не бежал в дом за утешением, потому что знал, что услышит лишь одно: «Поделом тебе! Надо глядеть, куда идешь!»

Эти дети напоминали маленьких жеребят, выпущенных на пастбище, и внимания получали примерно столько же. У них могли случиться, и часто случались, и насморк, и обморожение пальцев и кончиков ушей; но они почти никогда не заболевали так сильно, что оставались дома, и росли крепкими и сильными, а значит, эти порядки, должно быть, им подходили. «Крепче будут», – говорили их матери, и они действительно становились выносливыми – такими же крепкими телом и духом, как взрослые деревенские мужчины, женщины и старшие мальчишки и девчонки.

Иногда Лора и Эдмунд играли с другими детьми. Отцу это не нравилось; он говорил, что они превращаются в маленьких дикарей. Но мать настаивала: раз уж детям скоро в школу, им лучше сразу освоиться с деревенскими обычаями.

– А кроме того, – добавляла она, – почему бы им не общаться? С жителями Ларк-Райза все в порядке, разве что бедные, но бедность не преступление. Будь это так, нас и самих, скорее всего, повесили бы.

Поэтому дети выходили играть и нередко весело проводили время: выкладывали на земле домики из осколков разбитой посуды и меблировали их мхом и камешками; или лежали на животе в пыли, заглядывая в глубокие трещины, которые обязательно оставляла на жесткой глинистой почве засуха; зимой лепили снеговиков и катались по замерзшим лужам.

Случались и неприятности, если вспыхивали ссоры, и пинки и удары сыпались один за другим; как же сильно умели молотить маленькими кулачками двухлетние карапузы! Если деревенской матери говорили, что ее ребенок в ширину такой же, как в высоту, это считалось комплиментом, и некоторые из этих малышей в своих вязаных шерстяных одежках казались почти квадратными. Лору очаровала одна маленькая девочка по имени Рози Филлипс, пухленькая, крепенькая, розовощекая, как яблоко, с глубокими ямочками на щеках и волосами, напоминавшими медную проволоку. С какой бы силой ни врезались в нее другие дети во время игр, она стояла неколебимо, как скала. Драчунья из Рози вышла хоть куда, а зубки у нее были маленькие, острые, белые и очень кусачие. Двоим ребятам послабее в этих столкновениях всегда доставалось больше других. В конце концов они на длинных тощих ножках мчались к своей садовой калитке, а вслед им летели камни и вопли: «Задохлики! Бояки – драные собаки!»

В те давние времена в «крайнем доме» вечно строили и обсуждали планы. Эдмунда нужно отдать учиться хорошему ремеслу – возможно, плотницкому: коль человек владеет хорошим ремеслом, у него всегда будет верный заработок. Лора может стать учительницей, а если не получится, пойти няней в порядочную семью. Но, самое главное, семья должна переехать из Ларк-Райза в ближайший городок. Уехать из Ларк-Райза было всегдашним намерением родителей. Когда отец Лоры и Эдмунда встретил Эмму и женился на ней, он был чужаком в здешних краях: несколько месяцев трудился над ремонтом церкви в соседнем приходе, а «крайний дом» служил ему временным пристанищем. Потом пошли дети, случались другие события, препятствовавшие переезду. Родители не успевали уведомить об отъезде до Михайлова дня, или рождался очередной ребенок, или они дожидались забоя свиньи либо окончания жатвы на наделе; обязательно возникало какое-нибудь препятствие, и по прошествии семи лет семейство по-прежнему обитало в «крайнем доме» и по-прежнему почти ежедневно толковало о том, чтобы его покинуть. Пятьдесят лет спустя отец так и умер в нем, и мать осталась там одна.

Когда Лора почти достигла школьного возраста, обсуждения сделались еще оживленнее. Отец не хотел, чтобы его дети ходили в школу вместе с деревенскими, и на сей раз мать была с ним согласна. Не потому, что Лора и Эдмунд, как считал отец, должны получить лучшее, чем возможно в Ларк-Райзе, образование, а потому что, опасалась мама, они будут рвать одежду, простужаться и пачкать головы, совершая полуторамильный путь до школы в селе и обратно. Посему был предпринят осмотр свободных коттеджей в городке, и часто казалось, что на следующей неделе или в следующем месяце семейство навсегда распрощается с Ларк-Райзом; но, как и раньше, каждый раз случалось нечто мешавшее переезду, и постепенно родилась новая идея. Чтобы выиграть время, отец начал учить старших сына и дочь читать и писать, чтобы на запросы отдела школьной посещаемости мать могла бы ответить, что семья скоро покинет деревню, а пока что дети обучаются дома.

Отец принес домой два экземпляра мэйворовского букваря и выучил с детьми алфавит; но как раз в тот момент, когда Лора начала читать односложные слова, его отправили работать далеко от дома, и он возвращался только на выходные. Лора, остановившаяся на «К-о-т с-е-л…», вынуждена была таскаться с букварем за матерью, когда та хлопотала по дому, и приставать к ней с вопросами: «Мама, скажи, как читается „д-о-м“?» или «Мама, что такое „л-у-к“?». Часто, когда мать бывала слишком занята или слишком сердита, чтобы уделить дочке внимание, Лора сидела, уставившись на страницу, будто та была напечатана на древнееврейском языке, и была не в состоянии разобрать ни слова, сколько бы ни хмурилась и ни разглядывала текст, стараясь постичь его содержание усилием воли.

Так протекло несколько недель, и однажды настал день, когда ей совершенно внезапно показалось, что печатные символы обрели смысл. Оставалось еще много слов, даже на первых страницах этого простенького букваря, которые Лора была не в силах расшифровать; но она могла пропустить их и все же улавливала общее значение текста.

– Я читаю! Читаю! – громко закричала она. – Ой, мама! Эдмунд! Я читаю!

Книг в доме было немного, хотя в этом отношении семья была богаче соседей, поскольку, помимо «папиных книжек», по большей части еще не прочитанных, маминой Библии и «Пути паломника», имелось несколько изданий для детей, поступивших из детской Джонстонов, когда те покинули здешние края. Так что со временем у Лоры появилась возможность прочесть и сказки братьев Гримм, и «Путешествия Гулливера», и «Венок из ромашек» Шарлотты Мэри Янг, и «Часы с кукушкой», и «Морковку» миссис Моулсворт.

Поскольку Лору редко видели без раскрытой книги в руках, соседи вскоре поняли, что девочка умеет читать. Они этого совсем не одобряли. Никто из их детей не освоил чтение до того, как пошел в школу, да и там учился лишь из-под палки, и было сочтено, что, поступив так, Лора назло их обскакала. А поскольку отец девочки был в отъезде, соседи обрушились на ее мать.

– Он не имеет права учить ребенка самостоятельно, – заявили они. – Ученью место в школе, и вы наверняка поймете, что он был неправ, когда об этом проведает учительша.

Другие, более доброжелательно настроенные, утверждали, что Лора портит себе глаза, и умоляли Эмму положить конец ее занятиям; но, как только у девочки отбирали одну книжку, она находила другую, потому что любой печатный текст притягивал ее взгляд, как магнит притягивает железо.

Эдмунд выучился читать не так рано, зато более основательно. Ему не приходилось пропускать незнакомые слова и догадываться об их значении по контексту; он досконально усваивал каждую страницу, прежде чем перевернуть ее, а мама была более снисходительна к его расспросам, потому что Эдмунд был ее любимцем.

Если бы эти двое могли продолжать в том же духе и по мере своего совершенствования имели доступ к подходящим книгам, они, вероятно, узнали бы намного больше, чем за короткие школьные дни. Но это счастливое время открытий продолжалось недолго. Одна женщина, чей сын, часто прогуливая уроки, привел к ее порогу вселявшего ужас инспектора по школьной посещаемости, сообщила этому последнему о скандальном «крайнем доме», и тот наведался туда и пригрозил Лориной матери всевозможными карами, если в следующий понедельник в девять часов утра девочка не появится в школе.

Так что Эдмунду не были суждены ни Оксфорд, ни Кембридж. Ни брату, ни сестре не светила никакая школа, кроме государственной. Им приходилось набираться знаний, как цыплятам, по зернышку: немного в школе, чуть больше из книг, а иногда – заимствуя из чужих запасов.

Впоследствии, читая о детях, чья жизнь весьма отличалась от их жизни, которые обитали в собственных детских с лошадками-качалками, ходили на дни рождения и отдыхали на море, которых поощряли и хвалили за то, за что самих Лору и Эдмунда порицали, брат и сестра порой гадали, отчего их угораздило родиться в столь малообещающем месте, как Ларк-Райз.

Но это дома. На улице можно было много чего увидеть, услышать и узнать, потому что деревенские обитатели были людьми занимательными, почти каждый из них был интересен чем-то своим, и больше всего Лору интересовали старики, ведь они рассказывали ей о прежнем житье-бытье, пели старинные песни и помнили старинные обычаи, хотя сколько бы они ни предавались воспоминаниям, девочке всегда было мало. Бывало, ей хотелось разговорить землю и камни, чтобы они поведали ей обо всех ныне покойных людях, которые по ней ступали. Лора увлекалась коллекционированием камней всех форм и цветов и в течение многих лет тешила себя мыслью, что однажды случайно коснется тайной пружины, камень раскроется и там окажется пергамент, который в подробностях распишет ей, каков был мир в ту пору, когда его вложили внутрь.

В Ларк-Райзе не было покупных удовольствий, а если бы и были, то не было денег, чтобы за них заплатить; зато каждое время года предлагало свои зрелища, звуки и ароматы: весна – поля молодой пшеницы, колеблющейся на ветру, и проносящиеся по ним тени облаков; лето – наливающееся зерно, цветы и плоды, грозы с рокочущим и ворчащим над равнинами громом, с бурлящими и шипящими ливнями! В августе поспевал урожай, а потом поля погружались в долгий зимний сон, вырастали и смерзались сугробы, так что можно было гулять по погребенным под снегом живым изгородям, и к дверям коттеджей прилетали за крошками неведомые птицы, а зайцы в поисках пропитания оставляли следы у свинарников.

У детей из «крайнего дома» были свои сокровенные развлечения, например охранять кустик цветущих белых фиалок, найденный в теснине у ручья и названный «нашей священной тайной», или представлять, что в изобилии росшая там скабиоза упала во время летнего ливня с небес, имевших точно такой же призрачной тускло-голубой оттенок. Другой любимой игрой было бесшумно подкрадываться к птицам, сидящим на перилах или ветках, и пытаться дотронуться до их хвостов. Однажды Лора смогла это сделать, но в тот раз она была одна, и никто не поверил, что ей это удалось.

Немного позднее, памятуя о земном происхождении человека – «прах ты и в прах возвратишься», – брат с сестрой любили воображать себя пузырями земли. Когда они были в поле одни и их никто не видел, они скакали и прыгали, стараясь как можно легче касаться земли, и кричали: «Мы – пузыри земли! Пузыри земли! Пузыри земли!»

Но, несмотря на эти тайные выдумки, скрываемые от взрослых, Лора и Эдмунд не стали сверхчувствительными, непонятыми и отверженными подростками, которые, по мнению нынешних писателей, являют собой характерную примету той эпохи. Возможно, благодаря смешанному происхождению с большой долей крестьянской крови, по своему складу они были сильнее многих. Когда их звонко шлепали по мягкому месту, что случалось не так уж редко, они, вместо того чтобы накапливать в душе комплексы, способные испортить им дальнейшую жизнь, брали себе на заметку не повторять проступок, повлекший кару; и когда Лора, которой было лет двенадцать, случайно очутилась на скотном дворе, где бык пытался оправдать свое существование, сие зрелище не извратило ее натуру. Она не стала подглядывать из-за повозки и не бросилась в ужасе на другой конец деревни; у нее лишь мелькнуло старомодное соображение: «Бог ты мой! Лучше мне потихонечку убраться отсюда, пока меня не заметили мужчины». Перед нею был всего лишь бык, выполнявший требуемую функцию, коль скоро для бутерброда необходимо сливочное масло, а на завтрак – хлеб с молоком; и Лора считала вполне естественным, что мужчины, присутствующие при подобных отправлениях, предпочитали, чтобы среди зрителей не было женщин и девочек. Иначе им было бы, как они выражались, «слегка конфузно». Поэтому Лора просто ретировалась и пошла другой дорогой, нисколько не повредив своему подсознанию.

С того момента, как брат и сестра пошли в школу, они полностью погрузились в деревенскую жизнь, участвуя в трудах, играх и шалостях своих младших товарищей и удостаиваясь грубостей или похвал старших, смотря по обстоятельствам. Однако, хотя Лора и Эдмунд делили с деревней и радости, и нужду, и невзгоды, некое своеобразие мировоззрения мешало им, в отличие от других детей, воспринимать все существующее или происходящее в Ларк-Райзе как нечто само собой разумеющееся. Их интересовали, радовали или огорчали мелочи, которых не замечали другие. Они не пропускали ничего из случавшихся событий; слова, произносимые и тотчас забываемые их собеседниками, застревали в их памяти, а поступки и реакции других людей запечатлевались в их сознании, так что четкий, неизгладимый отпечаток их маленького мирка остался с ними на всю жизнь.

Впоследствии жизнь увела их далеко от Ларк-Райза. Эдмунда – в Южную Африку, Индию, Канаду и, наконец, в солдатскую могилу в Бельгии. Верительные грамоты Лоры и Эдмунда представлены, и отныне они будут фигурировать в этой книге лишь как наблюдатели и комментаторы той деревенской обстановки, в которой родились и провели детство.

III. Мужчины в поле

В полутора милях от Ларк-Райза, в противоположном от большака направлении, за поворотом ровного, узкого проселка располагалось село Фордлоу, увидеть которое из деревни было нельзя. Тут, опять же сразу после поворота, картина менялась, и большие открытые пространства уступали место лугам, вязам и маленьким ручейкам.

Село это, маленькое, захолустное, уединенное, было гораздо меньше Ларк-Райза: ни лавки, ни трактира, ни почты, и целых шесть миль от железнодорожной станции. Небольшая приземистая церковка, без шпиля или башни, примыкала к крошечному погосту, возвысившемуся за столетия использования на много футов над дорогой и окруженному высокими, раскидистыми вязами, в которых без умолку галдела грачиная колония. Рядом находился дом священника, утопавший в плодовых деревьях и кустарниках, так что с дороги были видны лишь его трубы; далее стоял старинный, Тюдоровской эпохи фермерский дом, который отличали окна с перемычками и каменными переплетами и достославная башня. Из этих зданий, а также школы и примерно дюжины коттеджей, в которых обитали пастух, возчик, кузнец и несколько сельских работников, и состояло все село. Даже эти немногочисленные строения были так широко расставлены вдоль дороги и так утопали в зелени, что казалось, никакого селения тут и нет. В Ларк-Райзе вечно травили байку о том, как один приезжий спросил дорогу в Фордлоу уже после того, как прошел все село. Деревня потешалась над «чванным» селом; село, в свою очередь, презирало «этот цыганский сброд» из деревни.

За исключением двух-трех мужчин, вечерних завсегдатаев трактира, обитатели Фордлоу редко наведывались в Ларк-Райз, который в их глазах являлся воплощением далекой глухомани, находящейся за пределами цивилизации. С другой стороны, жители Ларк-Райза знали дорогу до села как свои пять пальцев, поскольку там располагались церковь, школа и дом фермера – штаб-квартира всех местных работников. В деревне же имелся только трактир.

Спозаранок, большую часть года еще затемно, деревенские мужчины одевались, завтракали хлебом с лярдом, захватывали корзинки с обедом, собранные для них еще вечером, и спешили через поля и перелазы на ферму. Выставить из дома сыновей было куда труднее. Матерям приходилось кричать и трясти их, а бывало, зимним утром вытаскивать одиннадцати-двенадцатилетних мальчуганов из теплых постелей. Затем на обмороженные ступни ребят натягивали сапоги, которые всю ночь сушились в очаге за каминной решеткой и успевали скукожиться и одеревенеть. Иногда из-за этого какой-нибудь парнишка ударялся в слезы, и мать, чтобы подбодрить сына, напоминала ему, что это всего лишь сапоги, а не штаны.

– Хорошо, что тебя еще не было на свете, когда штаны шили из кожи, – замечала она и рассказывала сыну про его сверстника из предыдущего поколения, у которого кожаные штаны во время сушки так скукоживались, что ему требовался целый час, чтобы в них втиснуться. – Терпение! Имей терпение, сынок, – увещевала мать. – Вспомни Иова.

– Иова! – усмехался паренек. – Что он знал о терпении? Ему ведь не нужно было носить дурацкие кожаные штаны.

Кожаные штаны исчезли в восьмидесятые годы, и о них вспоминали, лишь когда рассказывали эту историю. Возчик, пастух и некоторые пожилые работники по-прежнему надевали традиционную длинную крестьянскую рубаху и круглую черную фетровую шляпу наподобие тех, что раньше носили священнослужители. Но этот деревенский фасон уже устарел; мужчины теперь щеголяли в костюмах из жесткого темно-коричневого вельвета, а летом в вельветовых штанах и куртке из небеленого полотна, называемой затрапезной.

Большинство юношей и молодых мужчин были крепко сбиты, краснолицы, довольно высоки, обладали огромной силой, гордились тем, какие тяжести способны поднимать, и похвалялись, что «ни в жисть ничем не хворали». Старики, сутулые, с узловатыми, опухшими пальцами, еле волочили ноги, ощущая последствия жизни, проводимой, независимо от погоды, преимущественно на улице, и ревматизма, мучившего почти каждого из них. Лица этих старейшин украшали пышные седые бакенбарды до подбородка. Мужчины помоложе щеголяли висячими «моржовыми» усами. Один-двое, опережая моду своего времени, ходили с чисто выбритыми лицами; но поскольку возможность побриться имелась только в воскресенье, к концу недели эффект любого фасона смазывался.

Тут до сих пор говорили на особом диалекте, растягивая слова за счет гласных. «Парень» звучало как «па-а-рнь», «уголь» – как «у-у-гль» и так далее. В других словах, наоборот, глотали слоги, а сами слова произносили слитно: так, «ведро воды» превращалось в «вдровды». У деревенских в ходу были сотни пословиц и поговорок, а речь пересыпана сравнениями. Ни одну вещь не называли просто горячей, холодной, зеленой или желтой; она обязательно была «горячая как ад», «холодная как лед», «зеленая как трава» или «желтая как гинея». Пытаться убедить или подбодрить того, кто был глух к доводам, было все равно что «ставить припарки на деревянную ногу». Нервного человека сравнивали с «кошкой на раскаленных кирпичах», про сердитого говорили «злющий как бык»; бытовали и выражения вроде «бедный как крыса», «больной как собака», «хриплый как ворона», «страшный как грех», «золотое сердце» и «надутый павлин». О темпераментной персоне судачили: «то скачет, то плачет». Во всей красе диалектную речь можно было услышать из уст нескольких местных жителей, мужчин средних лет, обладавших хорошими природными голосами, рассудочностью и важной, исполненной достоинства манерой произношения. В некоторых радиоочерках прошлых лет мистер Фредерик Грисвуд с Би-би-си идеально воспроизводил старый оксфордширский акцент. Обычно подобное подражательство бесит местных уроженцев; но для одной своей слушательницы мистер Грисвуд снова воскресил прошлое.

Доходы всех этих людей были одинаковы до последнего пенни; у них было общее материальное положение, общие развлечения, общий повседневный труд в поле; но сами они отличались друг от друга, как отличались другие люди той поры и в деревне, и в городе. Одни были умны, другие бестолковы; одни добры и отзывчивы, другие эгоистичны; одни словоохотливы, другие молчаливы. Отправься какой-нибудь чужеземец в те края в поисках типичного батрака, он бы его не нашел.

Не нашел бы он и едкой насмешливости шотландского крестьянина, и колкого уэссекского остроумия и мудрости Томаса Харди. Мозги этих людей были отлиты из более тяжелого материала и отличались большей неповоротливостью. Однако и в здешних местах мелькал порой проблеск мягкого юмора. Один человек, увидев, что Эдмунд плачет из-за того, что его сорока, выпущенная на ежедневную прогулку, не вернулась в свою плетеную клетку, заметил:

– Не надо так, дружок. Поди расскажи об этом миссис Эндрюс (так звали деревенскую сплетницу), и сразу узнаешь, где видели твою Мэгги, даже если она успела долететь до Стрэттона.

Любимой здешней добродетелью была стойкость. Не дрогнуть от боли, не спасовать перед трудностями – таков был идеал местных жителей. Так, мужчина рассказывал:

– Он говорит, мол, эту пшеницу надо убрать до ночи, а то дождь собирается. Но мы не дрогнули, не! Последний тюк увезли к полуночи. Я едва домой доплелся, но мы не дрогнули. Сделали дело!

Или:

– Гляжу, бык прет на меня, голову уже опустил. Но я не дрогнул. Выломал из забора рейку и пошел на него. А он-то дрогнул. Дрогнул!

Или женщина сообщала:

– Я просидела у постели моей бедной старой матушки шесть ночей подряд, не раздеваясь. Но я не дрогнула и отстояла ее, и она выкарабкалась, потому что тоже не дрогнула.

А молодая жена после своих первых родов спрашивала повитуху:

– Я же не дрогнула, верно? О, я очень надеюсь, что не дрогнула.

Ферма была большая и простиралась далеко за границы прихода; по сути, сначала было несколько ферм, которые ранее арендовали по отдельности, но потом объединили в одну, и теперь здесь хозяйствовал богатый старик, обитавший в фермерском доме Тюдоровской эпохи. Луга вокруг усадьбы годились для выпаса ломовых лошадей, а также скота, предназначенного на убой, и пары дойных коров, которые снабжали семью фермера и его ближайших соседей маслом и молоком. Несколько полей были отведены под покосы, на корм скоту выращивали также люцерну и рожь, которые убирали зелеными. Оставшиеся земли были пахотными, на них выращивали зерновые, главным образом пшеницу, и корнеплоды.

Фермерский дом окружали хозяйственные постройки: конюшни для огромных косматых ломовых лошадей, сеновалы с широкими и высокими дверями, чтобы в них мог проехать воз с сеном, навесы для желто-голубых фермерских фургонов, зернохранилища с наружными лестницами, сараи для хранения жмыха, компоста и сельскохозяйственных орудий. В сенном дворе на каменных подпорках стояли высокие, островерхие, искусно связанные стога; маслодельня, хотя и небольшая, содержалась в образцовом состоянии; здесь в избытке имелось все, что необходимо или желательно для хорошего хозяйства.

Работников также принимали в избытке. Само собой разумелось, что окончивших школу мальчиков сразу возьмут на ферму; и ни одному отставному солдату или женившемуся переселенцу ни разу не отказали в месте. Как говаривал фермер, лишние руки ему никогда не помешают, ведь рабочая сила была дешевой, а вся земля до последнего дюйма возделывалась.

Когда утром мужчины и мальчики из Ларк-Райза добрались до скотного двора, возчик и его помощник уже целый час трудились, кормя и запрягая лошадей. Оказав требуемую помощь, батраки выводили упряжки и гуськом тянулись в поле, где их ждала работа.

Если шел дождь, они набрасывали на себя мешки, вспоров один из боковых швов, так чтобы получилось некое подобие плаща с капюшоном. В мороз грели дыханием пальцы и хлопали себя ладонями по груди, чтобы согреться. Если после завтрака, состоявшего из одного хлеба и лярда, по-прежнему ощущали голод, то очищали и жевали репу или проглатывали один-два кусочка сытного темно-коричневого жмыха, заготавливаемого для скота. Некоторые мальчики пробовали сальные свечи из конюшенных фонарей; но делали это скорее из озорства, чем от голода, ведь как бы семья ни нуждалась, мать всегда заботилась о том, чтобы у ее Тома или Дики «было что перехватить до обеда» – половина холодного блинчика или остатки вчерашнего сладкого рулета.

С криками «но!», «шевелись!» и «тпру!» работники уходили. Мальчиков сажали на спины высоких ломовых лошадей, а мужчины, шедшие рядом, набивали дешевым табаком свои глиняные трубки и делали первые драгоценные затяжки за день, пока упряжки под щелканье кнутов, цоканье копыт и позвякивание сбруи передвигались по грязным проселкам.

Названия полей давали ключ к их истории. Рядом с фермой находились «поле на рву», «рыбоводные пруды», «голубятня», «псарня» и «кроличий садок», свидетельствовавшие о тех временах, когда тюдоровский дом занял место другой, более древней постройки. «Жаворонковый холм», «кукушкины заросли», «ивовое поле» и «поле у пруда» были названы по особенностям расположения, а «Гиббардово поле» и «Блэквеллов надел», вероятно, в честь давно забытых бывших арендаторов. Большие новые поля вокруг Ларк-Райза были расчищены слишком поздно и не имели названий, поэтому их именовали «сто акров», «шестьдесят акров» и так далее, в зависимости от площади. Один-двое старожилов упорно называли одно из этих полей «верещатником», а другое – «скаковым кругом».

Мужчины в большинстве своем были безразличны к названиям; имя – это просто имя, и ничего оно не значит. А вот что имело для них значение в поле, на котором им приходилось работать, так это плоха или хороша дорога, ведущая к нему от фермы; и каково само поле: сравнительно защищено или являет собой одно из тех промозглых открытых пространств, где гуляет ветер и хлещет дождь, вымачивая человека до нитки; и легко ли обрабатывать тамошнюю почву, или она непосильно тяжела, или так опутана ползучим пыреем, что лемех едва может прорезать ее.

Обычно на поле выходили три-четыре плуга, каждый из которых тянула упряжка из трех лошадей; рядом с коренником шел мальчик, позади, за плугом, пахарь. Весь день они сновали туда и обратно, оставляя на светлой пашне темные полосы борозд, которые с наступлением дня становились все шире и постепенно сближались друг с другом, пока наконец все поле не приобретало насыщенный, бархатистый сливовый оттенок.

За каждым плугом следовали грачи, искоса осматривая комья земли в поисках червей и личинок. Маленькие птички, обитавшие в живой изгороди, порхали туда-сюда с намерением получить свою крошечную долю поживы. Жалобно блеяли овцы на соседнем поле; но мычание, карканье и щебет перекрывали извечные крики земледельца: «Трогай!», «Н-но-о!», «Давай, родимая!», «Пошла, сивка!», «Па-а-рнь, оглох ты, что ль, иль на ухо туговат, черт тя дери!».

После того, как выполнял свою работу плуг, для измельчения комьев земли использовался каток на конной тяге; затем борона выдирала сорняки и пырей, оставляя на полях аккуратные кучки, которые позднее поджигали, наполняя воздух голубой дымкой и ароматом, который запоминался на всю жизнь. Затем сеяли зерно, прореживали посевы, рыхлили землю и наконец пожинали урожай, после чего весь процесс начинался заново.

Машины в сельском хозяйстве только входили в употребление. Каждую осень в полях появлялась пара больших тракторов на паровой тяге, которые размещались по бокам поля и тащили на тросах плуг поперек пашни. Работая по найму на разных фермах, они гастролировали по всей округе, а с ними и небольшой фургон, так называемый кузов, в котором жили и спали оба тракториста. В девяностые годы, решив эмигрировать и вознамерившись перед тем изучить сельское хозяйство, оба Лориных брата по очереди нанимались на паровой плуг, повергнув в ужас других обитателей Ларк-Райза, которые смотрели на таких кочующих работников как на изгоев. В своих представлениях они еще не дошли до того, чтобы выделять механизаторов в отдельный класс, а посему относили их к низшему разряду вместе с мусорщиками, лудильщиками и прочими ремесленниками, чьи занятия делали лица и одежду черными. С другой стороны, на приказчиков и торговцев всех мастей, чья безупречная опрятность, казалось бы, могла обеспечить им уважение, тоже смотрели свысока, как на «лавочных шаркунов». В глазах селян цвет общества составляли землевладельцы, фермеры, трактирщики и полевые работники, и только после них следовали мясник, пекарь, мельник и бакалейщик.

Техника, которой владел фермер, была на конной тяге и употреблялась не всегда. На некоторых полях посев осуществляла сеялка, запряженная лошадьми, по другим же бродил взад-вперед сеятель с корзиной, повешенной на шею, и разбрасывал зерно обеими руками. Во время жатвы механическая жатка стала уже привычным зрелищем, однако выполняла лишь малую часть работы; мужчины по-прежнему использовали косы, а несколько женщин до сих пор срезали колосья серпами. Взятая напрокат молотилка переходила с фермы на ферму, и ее применяли практически везде; но дома мужчины все так же молотили урожай со своих наделов и колосья, собранные со стерни их женами, цепом и провеивали зерно, пересыпая его из сита в сито на ветру.

Работники трудились усердно и на совесть, когда считали, что этого требуют обстоятельства, и всегда поддерживали ходкий размеренный темп. Разумеется, одни проявляли себя лучше, другие хуже; но большинство мужчин гордились своим ремеслом и любили растолковывать посторонним, что полевые работы – не такое уж примитивное занятие, как считают некоторые горожане. Все надо делать как положено и в надлежащий момент, говорили они; в сельском хозяйстве уйма тонкостей, на изучение которых уходит целая жизнь. Некоторые мужчины не столь завидного телосложения похвалялись: «Мы получаем десять шиллингов в неделю и отрабатываем каждый пенни; они нам тяжелехонько достаются!» Но в коллективной работе, во всяком случае, эти «малосильные» батраки вынуждены были поспевать за остальными и сохраняли пусть и медленный, однако устойчивый темп.

Пока пахари ходили за плугом, другие мужчины поодиночке, по двое или по трое мотыжили и боронили землю или унавоживали другие поля, а также чистили канавы, занимались осушением, пилили дрова, измельчали солому или выполняли иные вспомогательные работы на ферме. Двух-трех многоопытных работников среднего возраста иногда нанимали сдельно: подстригать живые изгороди и рыть канавы, стричь овец, крыть дома соломой или косить, в зависимости от времени года. У возчика, пастуха, скотника и кузнеца было свое особое дело. Это были важные люди, зарабатывавшие на два шиллинга в неделю больше, чем прочие, и проживавшие рядом с усадьбой, в коттеджах, освобожденных от арендной платы.

Перекрикиваясь через борозды, пахари не называли друг друга «Миллер», «Гаскинс», «Таффри» и даже «Билл», «Том» или «Дик», поскольку у каждого из них было прозвище и они охотнее откликались на Красавчика, Тыкву или Ходока. Зачастую о первоначальном происхождении этих кличек не помнили даже их носители; но о некоторых можно было догадаться по чертам характера. У Кривого или Косого имелось легкое косоглазие; Старый Заика страдал косноязычием, а Пужин был прозван так за то, что, когда ему хотелось перекусить на работе, он говорил: «Пора мне пужинать», используя старинное слово «паужин», которое со временем превратилось в «полдник».

Когда несколько лет спустя Эдмунд некоторое время работал в поле, возчик, задав ему какой-то вопрос и поразившись дельности ответа, воскликнул: «Ну, па-а-рнь, ты мудрец, прямо Соломон, нареку-ка я тебя Соломоном!» – и с тех пор юношу звали Соломоном, покуда он не уехал из деревни. Младшего брата Эдмунда прозвали Воронком, но происхождение этой клички было загадкой. Мать, больше любившая сыновей, чем дочерей, называла его «мой жаворонок».

Иногда в поле вместо дружеского оклика плугаря раздавался низкий шипящий свист. Это был условный знак, предупреждавший о приближении Старика Понедельника – управляющего фермой. Тот ехал по бороздам на своем маленьком длиннохвостом сером пони, сам такой долговязый, а его конек такой низкорослый, что ноги всадника почти касались земли. Краснолицый, морщинистый старик с физиономией щелкунчика размахивал своей ясеневой палкой и кричал:

– Здорово, ребята! Эй! Что это вы там делаете?

Он отрывисто расспрашивал их, время от времени отыскивал какие-нибудь изъяны, но в основном был довольно справедлив в своем к ним отношении. Однако в глазах работников управляющий имел один большой недостаток: он сам вечно спешил и поторапливал остальных, а этого они не выносили.

Прозвищем Старик Понедельник, или Десять Утра, его наградили много лет назад, когда произошла какая-то заминка в работе и он, как рассказывают, воскликнул: «Уже десять утра! Сегодня понедельник, завтра вторник, послезавтра среда – половина недели миновала, а ничего не сделано!» Разумеется, это была заглазная кличка; в глаза ему говорили «да, мастер Моррис» и «нет, мастер Моррис», а также «посмотрю, что можно сделать, мастер Моррис». Самые робкие даже обращались к нему «сэр». Но как только управляющий фермой отворачивался, какой-нибудь шутник одной рукой показывал кукиш, а другой хлопал себя по ягодицам и тихонько приговаривал: «Фиг тебе, старый черт!»

В полдень, определив его по солнцу или по сигналу обладателя одного из старинных часов-луковицы, передававшихся от отца к сыну, пахари прерывались на обед. Лошадей распрягали, отводили к живой изгороди или стогу сена и вешали им на шею торбы[10], а мужчины и мальчики располагались на расстеленных рядом с животными мешках, откупоривали жестяные бутылки с холодным чаем и разворачивали красные платки с едой. У иных счастливчиков имелись хлеб и холодный бекон – возможно, верхняя или нижняя корка домашней буханки, на которую клали маленький кусочек бекона, а сверху – ломоть хлеба, называемый «покрышкой» и предназначенный для того, чтобы не приходилось дотрагиваться до мяса рукой и было удобно манипулировать складным ножом. Употребление этого блюда было опрятным и благопристойным: маленький кусочек бекона с хлебом отрезали и одним движением отправляли в рот. Менее удачливые поедали хлеб с лярдом или куском сыра; а пареньку с остатками холодного пудинга шутливо советовали не измазать «евонной патокой» уши.

Пища вскоре исчезала, крошки с красных носовых платков стряхивали птицам, мужчины закуривали трубки, а мальчики бродили с рогатками вдоль живой изгороди. Самые старшие из мужчин нередко проводили этот час досуга, обсуждая политику, последнее громкое убийство или местные дела; но бывало, особенно если среди них находился любитель такого рода вещей, работники коротали время, пересказывая истории, которые женщины стыдливо именовали «мужскими байками».

Байки эти, травившиеся исключительно в поле и никогда не звучавшие за его пределами, составляли своего рода деревенский «Декамерон», который, кажется, существовал веками и, перекатываясь из поколения в поколение, нарастал как снежный ком. Рассказам этим полагалось быть чрезвычайно непристойными, и мужчины постарше после таких посиделок говорили: «Я встал и убрался восвояси, потому как больше не мог этого выносить. У них изо рта полился жупел, когда они принялись молоть своими грязными языками». Какими были эти байки в действительности, знали только мужчины; но, вероятно, скорее грубыми, чем сальными. Судя по нескольким образчикам, случайно подслушанным школьниками, они состояли в основном из фраз «он сказал» и «она сказала», а также обильного перечисления тех частей тела, которые тогда именовались «срамными».

Песенки и куплеты того же содержания распевали только на пашнях и под живыми изгородями и нигде больше не повторяли. Иные похабные вирши были состряпаны столь ловко, что исследователи данной темы приписывали их авторство какому-нибудь распутному сынку священника или профессора. Возможно, кто-то из этих молодых безобразников и приложил руку к сим сочинениям, но столь же вероятно, что они родились сами собой, ибо в те времена, когда церковь посещали все, в памяти людей хранилось много гимнов и псалмов, и кое-кто весьма удачно их пародировал.

Возьмем, к примеру, «Дочь псаломщика». Однажды рождественским утром эту девицу послали в церковь сообщить отцу, что после того, как он ушел из дома, прибыл рождественский подарок – мясо. Когда она добралась до церкви, служба уже началась, и паства во главе с ее отцом уже прочла половину псалмов. Ничуть не смутившись, девица бочком приблизилась к батюшке и нараспев произнесла: «Отец мой, мясо принесли-и-и, что мне и матушке с ним де-е-лать?» Последовал ответ: «Скажи ей, пусть зажарит толстый край и сварит то-о-нкий, а мне пусть пудинг пригото-о-вит». Но столь невинная потеха не устроила вышеупомянутого шутника. Он нарочно тянул самые двусмысленные рифмы, а затем начинал импровизировать, вставляя в текст имена всем известных любовников и подымая на смех отцов первенцев. Хотя девять из десяти его слушателей относились к этому неодобрительно и чувствовали себя чрезвычайно неловко, они не делали ничего, чтобы удержать его, лишь мягко замечали: «Тише, не то мальчики услышат!» или: «Осторожно! Кажется, там по дороге женщина идет».

Но проделки бесстыжего скандалиста не всегда спускали ему с рук. Настал день, когда рядом с ним очутился молодой отставной солдат, вернувшийся домой после пятилетней службы в Индии. Он вытерпел одну-две такие на ходу сочиненные песенки, а затем, покосившись на исполнителя, коротко велел: «Поди-ка прополощи свой грязный рот».

Ответом был громкий куплет, в котором фигурировало имя оппонента. Тут бывший солдат не выдержал, вскочил на ноги, схватил похабника за шиворот, повалил на землю и после рукопашной напихал ему в рот земли и мелких камешков.

– Вот, это намного чище! – промолвил он и отвесил противнику последний пинок по ягодицам, а парень, кашляя и отплевываясь, скрылся за изгородью.

В поле до сих пор еще работали несколько женщин, но, как правило, не вместе с мужчинами и даже не на одном поле; у них были свои обязанности: прополка и рыхление, сбор камней, обрезка ботвы у репы и кормовой свеклы; а в сырую погоду – починка мешков в амбаре. Говорили, что раньше тут обитала большая артель полевых работниц, необузданных, порочных созданий, иные из которых считали, что четыре-пять внебрачных детей – это сущие пустяки. Их время прошло; но, памятуя об их репутации, большинство сельских женщин испытывали отвращение к полевым работам. В восьмидесятые годы в поле трудились около полудюжины женщин из Ларк-Райза, по большей части – респектабельные особы среднего возраста, которые, вырастив детей, имели теперь досуг, любили жизнь на свежем воздухе и желали заполучить несколько лишних шиллингов в неделю, которые могли бы назвать своими.

Они трудились с десяти до четырех, с часовым перерывом на обед, рассчитывая время так, чтобы управиться с домашними делами утром, до того, как уйдут в поле, и успеть приготовить мужу ужин по возвращении домой. Их жалованье составляло четыре шиллинга в неделю. Они работали в чепцах, подбитых гвоздями башмаках и мужских пальто, повязывая вокруг пояса грубый передник из мешковины. Одна из них – миссис Спайсер – была первой, кто надел брюки; она щеголяла в вельветовых штанах своего мужа. Другие шли на компромисс, натягивая обрезанные штанины вместо гетр. Крепкие, здоровые, обветренные, твердые, как гвозди, эти женщины трудились в любую погоду, кроме совсем уж ненастной, и заявляли, что «вовсе рехнутся», если им придется весь день сидеть дома взаперти.

Прохожему, увидевшему, как работницы гнут спины в поле, стоя в ряд, они могли бы показаться похожими, как горошины в стручке. Ничего подобного. Была среди них Лили, единственная незамужняя женщина, большая, сильная и неповоротливая, как ломовая лошадь, смуглая, как цыганка, с въевшейся в кожу глиной и всегда пахнувшая землей, даже в доме. Много лет назад ее бросил мужчина, и она поклялась, что не выйдет замуж, покуда не воспитает мальчика, которого родила от него; по мнению ее соседей, клятва была совершенно излишняя, поскольку Лили принадлежала к числу очень немногих по-настоящему уродливых людей.

В восьмидесятые это была женщина лет пятидесяти, существо низменное, приземленное, чья жизнь состояла лишь из труда, еды и сна. Она жила одна в крошечном коттедже, где, по ее уверениям, могла взять любую пищу, съесть ее, а потом убрать за собой, не вставая от очага. Лили умела немного читать, но разучилась писать, и мать Лоры писала за нее письма ее сыну-солдату в Индию.

Еще была миссис Спайсер, та, что носила штаны, – старуха грубая на язык, зато независимая и честная, содержавшая дом в безупречной чистоте и похвалявшаяся, что никому не должна ни пенни и ни от кого ничего не хочет. Кроткий, затюканный муженек ее обожал.

Весьма отличалась от этих двоих милая, розовощекая миссис Брэби, всегда носившая в кармане яблоко или пакетик мятных леденцов на случай, если повстречает какого-нибудь полюбившегося ей малыша. В свободное время она запоем читала романы и на свои четыре шиллинга выписывала журналы «Боу беллз» и «Фэмили хералд»[11]. Однажды, когда Лора, возвращаясь домой из школы, случайно нагнала миссис Брэби, та всю оставшуюся дорогу развлекала ее пересказом печатавшегося в журнале романа под названием «Его ледяная королева», поведав, как богатая, красивая, исполненная холодной добродетели героиня, вся в белом бархате и лебяжьем пуху, чуть не разбила сердце героя своим невозмутимым равнодушием, а затем, внезапно оттаяв, бросилась в его объятия. Но сюжет все же был не столь незатейливым, ведь в нем фигурировал коварный полковник.

– О! Мне просто ненавистен этот полковник! – то и дело вырывалось у миссис Брэби. Она произносила «пол-ков-ник», по слогам, и это так поразило Лору, что та наконец осмелилась спросить:

– Но разве надо говорить «пол-ков-ник», а не «полковник», миссис Брэби?

И тут же получила урок правильного произношения:

– Пол-ков-ник; это же ясно как день. О чем ты только думаешь, дитя? Чему только учат в школе в наше время!

Миссис Брэби, явно обидевшись, несколько недель кряду не угощала Лору мятными леденцами, и девочка это заслужила, ибо не стоит поправлять старших.

Был один мужчина, который трудился на одном поле с женщинами. Это был нескладный стареющий бедняк, не отличавшийся большой силой, и его держали на половинном жалованье. Звали этого человека Элджи, он происходил не из местных, а внезапно появился в округе много лет назад и о своем прошлом никогда не упоминал. Он был высок, тощ и сутул, с водянистыми голубыми глазами и длинными рыжими бакенбардами. Порой, когда Элджи распрямлялся, можно было заметить у него последние следы военной выправки, были и другие основания предполагать, что некогда он служил в армии. Во хмелю или навеселе он, бывало, начинал фразу: «Когда я служил в гренадерском гвардейском…», но всегда осекался. Хотя на высоких нотах его голос срывался и часто сходил на визг, в нем все же можно было смутно различить произношение культурного человека, так же как в осанке – армейскую выправку. А главное, вместо того чтобы чертыхаться и браниться, как другие мужчины, Элджи, когда его удивляли, восклицал: «Клянусь Юпитером!», что страшно всех веселило, но едва ли проливало свет на его тайну.

За двадцать лет до того он во время грозы постучался в дом своей нынешней жены, которая всего лишь несколько недель как овдовела, и попросил ночлега, да так там и остался, однако никогда не получал писем и не рассказывал о своем прошлом даже супруге. Говорили, что в первые дни работы в поле нежные руки Элджи покрылись волдырями и кровоточили. Поначалу он, должно быть, возбуждал в Ларк-Райзе немалое любопытство; но оно давно угасло, и в восьмидесятых годах его считали «малосильным бедолагой», над которым можно вволю подшучивать. Элджи был молчуном и безропотно трудился, сколько хватало сил. Единственное, что выводило его из равновесия, – это редкие приезды немецкого бродячего оркестра. Заслышав духовые и громкое «пам-пам» барабана, он затыкал уши пальцами, убегал через поля куда глаза глядят, и в тот день его уже никто не видел.

В пятницу вечером, закончив работу, мужчины гурьбой являлись на ферму за жалованьем. Его вручал им из окна сам фермер, и в знак признательности они неловко расшаркивались и почтительно подносили руки ко лбам. Фермер был слишком стар и тучен, чтобы скакать верхом, и хотя он по-прежнему ежедневно объезжал свои земли в двуколке, ему приходилось держаться дорог, так что большинство своих батраков видел только в день расчета. Кроме того, если у него имелась причина для недовольства, то он высказывал его именно в пятницу вечером. Его претензия могла быть такого рода: «Эй вы! Чем вы там занимались в Кози-Спинни в прошлый понедельник, когда должны были чистить канавы?» – и на нее всегда можно было возразить: «Зов природы, сэр». Реже звучало обвинение, ответить на которое было труднее: «Я слыхал, в последнее время ты не слишком-то стараешься, Стимсон. Так не годится, ты ведь знаешь, не годится! Надо отрабатывать свои деньги, если хочешь здесь оставаться». Зато нередко звучало: «Ну, Ходок, вот тебе, дружище, новый блестящий золотой полсоверен. Смотри не истрать его сразу!» – или начинались расспросы о какой-нибудь роженице или страдающем ревматизмом старике. Фермер мог позволить себе быть обходительным и приветливым: всю неприятную работу выполнял бедный Старик Понедельник, которому он за это и платил.

Вообще же фермер был не жестокосерден и понятия не имел, что тянул из своих батраков все жилы. Разве они не получали обычное полное жалованье, без вычетов за простои в ненастье? Как им удавалось жить и содержать на такую сумму семьи – это их личное дело. В конце концов, много ли им надо, ведь к роскоши они не привычны. Сам-то он любил полакомиться сочным филеем и выпить бокал хорошего портвейна, но на беконе и фасоли лучше работается. «Хорошая печень – хороший работник», – гласила умная старая деревенская поговорка, и сельский труженик старался ей следовать. А кроме того, разве всех батраков по меньшей мере раз в год не потчевали отличным обедом на празднике в честь окончания жатвы и говядиной на Рождество, когда фермер забивал животное и оделял мясом, супом и молочными пудингами всех, кто недужил, стоило только попросить и сходить за ними.

Хозяин никогда не вмешивался в работу, пока его батраки трудились на совесть. Никогда! Сам он был убежденным консерватором, ревностным тори, и они об этом помнили, когда шли голосовать; но фермер не пытался повлиять на них во время выборов и не спрашивал потом, за кого они отдали голоса. Ему было известно, что некоторые хозяева так поступают, но, по его мнению, это была грязная, постыдная махинация. А что касается надзора за посещением церкви, то это ведь пасторская забота.

Хотя работники при любом удобном случае обманывали фермера и называли за глаза Господом Всемогущим, он был им по душе. «Неплохой старик, – говорили они, – и вносит свою лепту землей». Всю ненависть они приберегали для управляющего.

Есть что-то волнующее в дне выдачи жалованья, даже когда оно невелико и уже распланировано на самое необходимое. С золотыми кружочками в карманах мужчины шагали бодрее, и голоса их звучали радостнее, чем обычно. Вернувшись домой, они сразу отдавали полученные полсоверена женам, которые выделяли им шиллинг на карманные расходы. Таков был сельский обычай. Мужчины зарабатывали деньги, а женщины их тратили. Мужчины пребывали в более выигрышном положении. Само собой, эти полсоверена доставались им нелегко, зато трудились они на свежем воздухе, в приятной компании, работу свою любили и находили в ней интерес. Женщины, сидевшие дома взаперти, день-деньской стряпавшие, убиравшие, стиравшие и чинившие одежду, не говоря уже о постоянных беременностях и многочисленном потомстве, за которым нужно было присматривать, беспокоились и о том, как распорядиться скудными средствами к существованию.

Многие мужья похвалялись, что никогда не спрашивают своих жен, что те делают с деньгами. Пока у них хватает пищи, все худо-бедно одеты и есть крыша над головой, уверяли мужчины, они довольны; казалось, они ставили это себе в заслугу и считали себя щедрыми, благодушными, добросердечными людьми. Если жена залезала в долги или жаловалась, ей говорили: «Тебе пора научиться по одежке протягивать ножки, девочка моя». Одежку эту надо было не только умело выкроить, но использовать для нее весьма эластичную материю.

После вечернего чаепития, пока было светло, мужчины час-другой трудились в своих огородах или на наделах. Они были первоклассными огородниками и гордились тем, что выращивают самые ранние и лучшие овощи. В этом им помогали плодородная земля и обилие навоза в свинарниках; но свою роль играло и добросовестное возделывание. Секрет успеха, по их мнению, заключался в постоянном окучивании почвы возле корней растений, для каковой цели использовалась тяпка. Это занятие именовалось «цапанием». «Поцапаем старую матушку-землю, чтобы понесла!» – кричали друг другу через заборы или приветствовали деловито проходящего мимо соседа словами: «Поцапать пошел, Джек?»

Поразительно, с какой энергией мужчины трудились в огороде после тяжелого дня в поле. Они не жалели усилий и словно бы никогда не уставали. Нередко весенним лунным вечером доносился одинокий шорох вил огородника, не могущего оторваться от работы, и в окна вплывал аромат сгорающей в костре соломы. Приятно было также в летних сумерках, после знойного дня, в засуху, услышать журчание воды по иссохшей садовой земле – воды, которую принесли из ручья в четверти мили от дома. «На землю не скупись, – говорили тут. – Не посеешь – не пожнешь, пусть даже придется засучить рукава».

Наделы разбивали на две части, и одну половину засеивали картофелем, а другую пшеницей или ячменем. В огороде сажали овощи, смородину и крыжовник и немного старомодных цветов. Как бы ни гордились деревенские жители своим сельдереем, горохом и бобами, цветной капустой и кабачками, сколь бы отменными ни были экземпляры, которыми они хвастались, главной их заботой был картофель, ведь его надо было вырастить столько, чтобы хватило на целый год. Здесь были в ходу все старомодные сорта – «кленовая почка», ранний розовый, американский розовый, «желтая слива» и огромный корявый «белый слон». Все знали, что «слон» – картофель дрянной, его неудобно чистить, а при готовке он сильно разваривается; зато клубни получались таких поразительных размеров, что никто из мужчин не мог устоять перед искушением посадить его. Каждый год особенно крупные экземпляры привозили в трактир, чтобы взвесить их на единственных в Ларк-Райзе весах, и передавали по кругу, чтобы каждый попробовал угадать массу. Как говорили мужчины, после того как на участке с «белым слоном» соберут урожай, «там есть на что поглазеть».

На семена тратились совсем мало; денег и без того не хватало, поэтому полагались главным образом на семена, оставшиеся с прошлого года. Иногда ради обновления почвы обменивались мешком посевного картофеля со знакомыми, жившими на расстоянии, а иногда садовник одного из близлежащих поместий дарил кому-нибудь несколько клубней нового сорта. Их сажали и бережно ухаживали за ними, а после сбора урожая презентовали по нескольку клубней соседям.

Большинство мужчин, копая или мотыжа землю, пели или насвистывали. В те дни на открытом воздухе много пели. Пели, работая в поле; пели, едучи на телеге по проселку; пели пекарь, помощник мельника и уличный торговец рыбой, перемещаясь от двери к двери; даже доктор и священник во время своих обходов мурлыкали под нос какой-нибудь мотивчик. Люди были беднее и не располагали теми удобствами, развлечениями и познаниями, которые есть у нас сегодня; но они были счастливее. И это наводит на мысль, что счастье в большей степени зависит от состояния души (а возможно, и тела), чем от обстоятельств и событий.

IV. «Фургон и лошади»

Фордлоу мог похвастаться церковью, школой, ежегодным концертом и ежеквартальными лекциями, но Ларк-Райз не завидовал этим благам цивилизации, ибо тут имелся собственный центр общественной жизни, более уютный, домашний и в целом более популярный – пивная «Фургон и лошади» при местном трактире.

Там каждый вечер собиралось все взрослое мужское население деревни – неторопливо, чтобы надолго хватило, выпить свои полпинты, обсудить местные события, поспорить о политике или методах ведения сельского хозяйства и спеть несколько песен «для души».

Это были невинные посиделки. Никто тут не напивался: у людей недоставало денег даже на хорошее пиво по два пенса за пинту. Тем не менее пастор читал с кафедры проповеди против пивной и однажды дошел до того, что назвал ее «пристанищем порока».

– Весьма жаль, что он не может явиться туда и увидеть все собственными глазами, – заметил немолодой мужчина по дороге из церкви домой.

– Жаль, что он не может не совать нос не в свое дело, – возразил другой, помоложе.

Один из стариков миролюбиво вставил:

– Ну, это как раз его дело, если подумать. Священнику платят за проповеди, и он, ясное дело, должен найти, что осуждать.

Лишь около полудюжины мужчин держались в стороне от этого кружка, и было известно, что они «очень религиозны», либо их подозревали в «скупердяйстве».

Остальные исправно посещали пивную, занимая каждый свое личное место на лавке или скамье. Для них это был такой же дом родной, как их собственные коттеджи, и зачастую гораздо более уютный, с потрескивающим в камине огнем, красными занавесками на окнах и начищенной до блеска оловянной утварью.

Проводить там вечера, утверждали мужчины, означало экономить, ведь, если хозяин уходил из дома, остальные члены семьи могли погасить огонь в очаге и, когда в комнате станет холодно, лечь спать. Поэтому карманные расходы мужчин составляли один шиллинг в неделю: семь пенсов на вечерние полпинты, остаток – на другие траты. Унцию табака марки «Голова ниггера» для них покупали жены вместе с провизией.

Компания в пивной собиралась исключительно мужская. Жены никогда не сопровождали туда мужей; хотя порой женщина, уже вырастившая детей и поэтому располагавшая несколькими лишними полупенсами, которые можно было истратить на себя, стучалась в заднюю дверь с бутылкой или кувшином и, незамеченная, возможно, старалась задержаться, чтобы подслушать, что происходит внутри. Ребятня тоже являлась к задней двери, чтобы купить свечи, патоку или сыр, поскольку трактирщик держал позади здания небольшую лавку, и ей тоже нравилось подслушивать. Дети трактирщика вылезали из своих постелей и сидели на лестнице в ночных рубашках. Лестница вела из помещения пивной наверх, будучи загорожена только спинкой скамьи, и однажды вечером мужчины испытали легкий шок: на них сверху плюхнулось нечто, с первого взгляда напоминавшее большую белую птицу. Это была малютка Флорри, заснувшая на ступеньках и свалившаяся вниз. Мужчины усадили девочку к себе на колени, поднесли ее ножки к огню и вскоре осушили ей слезы, потому что она не ушиблась, а только испугалась.

Сквернословия эти дети не слышали, кроме случайных чертыханий, поскольку их мать пользовалась большим уважением, и за малейшее поползновение на крепкое словцо провинившегося сразу толкали в бок и шептали: «Не забывай про трактирщицу!» или «Осторожно! Хозяйка рядом». Непристойные песенки и байки, которые травили в поле, здесь тоже никогда не пересказывались; для них отводилось свое время и место.

Излюбленной темой была политика, ибо в соответствии с недавно расширенным избирательным правом голосовать мог любой домовладелец, и здешний народ серьезно отнесся к своей новой обязанности. Преобладал умеренный либерализм, который нынче был бы расценен как скрытый торизм, но в те дни считался довольно смелым. Один мужчина, которому довелось работать в Нортгемптоне, провозгласил себя радикалом, но его уравновешивал трактирщик, называвший себя «истинным тори». К удовлетворению большинства, злободневные вопросы подробно обсуждались и улаживались при взаимоуважении этих «левых» и «правых».

«Три акра и корова», «Тайное голосование», «Комиссия по Парнеллу и преступлениям», «Отделение Церкви от государства» – таковы были популярные лозунги. Иногда зачитывали вслух речь Гладстона или другого лидера, опубликованную в газете, сопровождая чтение страстными криками: «Тихо! Слушайте!» Или же Сэм, человек прогрессивных взглядов, с благоговейной гордостью рассказывал историю о том, как познакомился с защитником сельских рабочих Джозефом Арчем и пожал ему руку.

– Джозеф Арч! – кричал он. – Джозеф Арч – лучший друг батрака! – и стучал по столу оловянной кружкой – очень осторожно, потому что каждая капля была драгоценна.

Тогда трактирщик, став спиной к камину и расставив ноги, говорил с уверенностью полновластного хозяина:

– Напрасно вы, ребята, воображаете, что пошли против джентри. У них земля, у них деньги, и они останутся при своем. Где бы вы были, если б они не давали вам работу и не платили жалованье, хотел бы я знать?

И этот до сей поры не имевший ответа вопрос действовал на компанию угнетающе, пока кто-нибудь не отгонял уныние именем Гладстона. Гладстон! Великий старец! Народный Вильям! Они прониклись трогательной верой в его могущество, и все голоса дружно подхватывали:

Благослови Господь народного Вильяма,

Пусть долго вольности тропой

Ведет нас без обмана.

Великий старец, да хранит тебя Господь!

Но детям, подслушивавшим снаружи и внутри, больше нравилось, когда рассказывали страшные истории; кровь стыла в их жилах, и по спине бежали мурашки, когда они слушали про призрака, которого видели на большаке, всего в миле от того места, где они находились: перед одиноким путником внезапно начинал маячить зажженный фонарь, но тот, кто его держал, если таковой существовал, оставался невидим. А мужчина из соседнего села, проделавший шестимильный путь в темноте, чтобы достать лекарство для своей больной жены, повстречал огромного черного пса с огненными глазами – судя по всему, черта. Или же в пивной заводили речь о былых временах, когда тут воровали овец, и о призраке, который, по поверью, до сих пор обитает на том месте, где некогда стояла виселица; а не то так о безголовой всаднице в белом и верхом на белой лошади, что каждую ночь, когда часы били двенадцать, скакала по мосту в направлении городка.

Однажды холодным зимним вечером, когда звучала эта история, у ворот трактира остановил свою повозку заехавший выпить горячего бренди с водой доктор, восьмидесятилетний старик, который до сих пор пользовал больных в деревнях, раскиданных на многие мили вокруг.

– А вы, сэр? – осведомился один из мужчин. – Ручаюсь, вы много раз проезжали по тому мосту в полночь. Скажите, видели ли вы что-нибудь?

Доктор покачал головой.

– Нет, – ответил он, – не могу сказать, что видел. Но… – он сделал паузу, чтобы придать своим словам весомость, – …вот что любопытно. За пятьдесят лет, что я живу среди вас, у меня, как вы знаете, было много лошадей, и ни одна из них не могла перейти этот мост ночью без кнута. Видят ли животные больше, чем мы, я, конечно, не знаю; но говорю чистую правду, хотите верьте, хотите нет. Спокойной всем ночи.

В дополнение к этим историям о привидениях, являвшимся достоянием общественности и хорошо всем известным, бытовали и семейные байки о страшных предзнаменованиях либо об отце, матери или жене, являвшихся после смерти, чтобы сделать предупреждение, дать совет, обвинить. Но все это рассказывалось для потехи; по-настоящему в привидения не верили, хотя мало кто решился бы отправиться ночью в место, пользовавшееся дурной славой; в итоге заканчивалось тем, что говорили: «Ладно, если живые нас не обижают, то и мертвые не обидят. Хороший человек не захочет вернуться на землю, а плохому не позволят».

В газетах публиковались другие страшные истории. Ночью по улицам Восточного Лондона рыскал Джек-потрошитель, и там одну за другой находили несчастных зарезанных женщин. Эти злодеяния часами обсуждались в Ларк-Райзе, и у каждого имелась своя гипотеза насчет личности и мотивов неуловимого убийцы. У детей это имя вызывало подлинный ужас и нередко приводило их к мучительным бессонным ночам. Отец, бывало, стучал молотком в сарае, а мать тихо шила внизу; но вдруг потрошитель уже здесь – ведь он мог еще днем прокрасться внутрь и спрятаться в шкафу на лестнице!

Одна любопытная история была связана с природным явлением. Несколько лет назад жители деревни увидели в небе марширующий полк в сопровождении оркестра барабанщиков и флейтистов. По наведении справок выяснилось, что именно такой полк проходил в то время по дороге под Бистером, в шести милях от Ларк-Райза, вследствие чего был сделан вывод, что небесное видение, очевидно, являлось причудливым отражением.

Некоторые истории повествовали о розыгрышах, зачастую весьма жестоких, поскольку в восьмидесятых годах девятнадцатого века юмор местных жителей еще не отличался утонченностью, а раньше был и того грубее. Там по-прежнему существовал обычай задирать некоторых людей, выкрикивая им вслед прицепившуюся кличку или присловье. Так, одну пожилую и совершенно безобидную особу прозвали «Огонь и вода». Однажды, много лет назад, зимней ночью, когда сугробы намело по колено и снег валил не переставая, в дверь ее коттеджа постучалась компания беспутных парней и подняла эту женщину и ее мужа с постели, сообщив им, что их замужняя дочь, жившая в трех милях от Ларк-Райза, рожает и послала за матерью.

Пожилая чета, наскоро натянув на себя всю одежду, которая имелась в доме, зажгла фонарь и пустилась в путь, а шутники следовали за ней по пятам. Некоторое время они пробирались по сугробам, но дорога была практически непроходима, и старик предложил повернуть назад. Однако старуха отказалась. Преисполненная решимости помочь дочери в трудную минуту, она упорно шагала вперед, подбадривая мужа: «Давай, Джон. Мы пройдем сквозь огонь и воду!», после чего к ней навечно приклеилось прозвище «Огонь и вода».

Впрочем, к восьмидесятым годам нравы, хоть и медленно, начали меняться, и подобные истории, возможно, еще были в ходу, но уже не вызывали громкого хохота, как прежде. Могло раздаться несколько смешков, после чего наступала тишина или кто-нибудь замечал: «По моему разумению, это позор – так издеваться над бедными стариками. Давайте-ка затянем песню, чтобы избавиться от этого мерзкого привкуса во рту».

Любой период является переходным; но восьмидесятые годы были переходными в особом смысле, ибо мир стоял на пороге новой эры – эры машин и научных открытий. Ценности и условия жизни менялись везде. Перемены были очевидны даже для простых деревенских жителей. Железные дороги сократили расстояние до отдаленных местностей; в каждом доме читали газеты; машины постепенно заменяли ручной труд, даже на фермах; то, что выращивалось и заготавливалось своими силами, вытесняли магазинные продукты, в основном заграничные. Горизонты мало-помалу расширялись; на пришельца из деревни, расположенной в пяти милях, больше не смотрели как на чужака.

Но бок о бок с этими изменениями продолжала существовать и старая сельская цивилизация. Традиции и обычаи, бытовавшие веками, не исчезали в одночасье. Дети, получавшие образование в государственных школах, по-прежнему играли в старинные деревенские игры со стишками; женщины по-прежнему собирали колосья, хотя урожай снимала механическая жатка; а мужчины и мальчики наряду с новомодными эстрадными песенками по-прежнему исполняли древние крестьянские баллады. Так что, когда в «Фургоне и лошадях» выбирали песни, программа обычно являла собой забавную смесь старого и нового.

Пока в пивной шел разговор, немногочисленные молодые мужчины, «парни», как их называли, пока они не были женаты, почти не принимали в нем участия. Прояви они хоть малейшее намерение вступить в беседу, их бы одернули, поскольку эпоха превосходства молодежи была еще впереди; как говорили женщины, «старым петухам не по душе, когда начинают кукарекать молодые». Но, как только затягивали песню, тотчас подавали голос парни, ибо они представляли новинки.

Начинала, как правило, молодежь, запевая модные песенки, уже успевшие добраться до деревни. «Над садовой оградой» с многочисленными пародиями на нее, «Томми, уступи-ка место дяде», «Прекрасные черные очи» и другие «комические» или «сентиментальные» шлягеры той поры. Самые популярные доходили из внешнего мира вместе с мелодией; к остальным, позаимствованным из дешевого песенника, который большинство парней носили при себе, певец вынужден был подбирать мотив самостоятельно. У мужчин были хорошие, сильные голоса, и они горланили от всей души. Сладкозвучной томности в те времена не знали.

Мужчины среднего возраста предпочитали длинные, как правило трагические романсы об отвергнутых любовниках, детишках, заметенных снегом, погибших девушках и семействах, лишившихся матери. Иногда их чередовали с нравоучительными песнями вроде:

Усвоил с детства крепко я, усвой теперь и ты:

Кто попусту не тратит, тому не знать нужды.

Отчаянье не допускай вовек на свой порог.

Будь верен слову своему, себе дай в том зарок.

Лови удачу ты за хвост и не живи иначе,

Ведь что имеем – не храним, а потерявши плачем.

Но эти унылые песнопения терпели недолго.

– А теперь все вместе, ребята, – кричал кто-нибудь, и компания возвращалась к любимым старым песням. Одной из них был «Ячменный сноп». Куплеты пели по очереди, и первый звучал так:

Возьмем по четверти пинты, ребята.

И будем пить за ячменный сноп.

За ячменный, ребята, сноп.

За толстый ячменный сноп.

Так опрокинем кружки, вперед!

И пусть Ханна Браун нам снова нальет.

Мы будем пить за ячменный сноп.

За ячменный, ребята, сноп.

В каждом куплете порция увеличивалась: после четверти шла половина пинты, потом пинта, кварта, галлон, бочонок, бочка, ручей, пруд, река, море и, наконец, океан. Эту песню можно было растянуть на целый вечер или же бросить, как только надоест.

Другие излюбленные куплеты – «Король Артур» – также могли исполнять на открытом воздухе, и они частенько звучали под аккомпанемент бренчания сбруи и свиста кнутов, когда упряжки выезжали на поле. Ее пели и одинокие путники, чтобы не падать духом темной ночью. Слова были такие:

Когда взошел на трон Артур,

Он славный был властелин;

Купил мешки ячменной муки

И пудингом двор угостил.

Вот пудинг приготовили.

В нем было слив не счесть,

И сала куски так велики,

Что одному не съесть.

Король с королевою сели за стол,

А лорды вокруг стоят.

И что не смогли в тот вечер съесть,

Королева на завтрак подаст.

Каждый раз, когда Лора слышала эту песню, ей представлялась королева с золотой короной на голове, шлейфом, перекинутым через руку, и закатанными рукавами, которая держит над огнем сковородку, поджаривая вчерашний пудинг. Уж королевы-то, конечно, ели на завтрак сливовый пудинг, не то что простые люди, у которых редко что оставалось от ужина.

Затем Люки, единственный из мужчин в годах, оставшийся холостым, затягивал:

Отец мой – садовник и землекоп,

А мать все прядет и прядет,

Но я молодая красотка,

Мне денег недостает.

О боже! В чем дело?

О боже! Что делать?

Ведь замуж меня никто не берет,

Сватов к нам не засылает.

Умру старой девой, вокруг говорят.

О боже! Мне страшно подумать!

Увянет такая красотка,

Вины за собою не зная.

О боже! В чем дело?

О боже! Что делать?

Ведь замуж меня никто не берет,

Сватов к нам не засылает.

Текст намекал на холостяцкое положение самого Люка. Он пел эту песенку как комическую, и его исполнение, безусловно, делало ее таковой. А потом, вероятно, разнообразия ради, просили спеть загадочного бедняка Элджи, и он пел своим надтреснутым фальцетом, словно требовавшим звонкого фортепианного аккомпанемента:

Не доводилось ли на Пиренеях вам бывать?

Мой вам совет не ездить,

Чтобы не узнать, что значит

Прекрасную испанскую сеньору обожать…

Кроме того, были куплеты, которые можно было затянуть в любое время, когда никто не пел:

Ах, как хотела б я опять

Девицей молодою стать!

Мне молодой уже не быть.

Мечту мою пора забыть.

Или:

Предостеречь вас, юноши, хочу скорей,

Чтоб гнезд не строили вы в вышине ветвей.

Зеленая листва пожухнет, опадет,

И красота любимой быстро пропадет.

Один переселенец, проживший в деревне сравнительно немного, всего около четверти века, сочинил нескладный куплет для самого себя, чтобы петь, когда подступит тоска по дому:

Где они сейчас, ребята Дедингтона?

За кружкой пива в «Плуге», в Дедингтоне.

Они там у себя, в родном краю,

А тут у нас «Фургон и лошади».

Но рано или поздно обязательно раздавался крик:

– Пора вспомнить старые добрые песни! Эй, мастер Прайс, как насчет «Таков обычай был у моего отца», или «Лорда Ловелла», или чего-то в этом роде, что выдержало испытание временем?

И мастер Прайс поднимался со своего угла, опираясь на поддерживавшую его согбенную фигуру палку, которую называл «третьей ногой», и затягивал:

Лорд Ловелл уже стоял у ворот,

Смиряя скакуна,

Но леди Нэнси Белл идет,

Возлюбленная жена.

«Куда вы, лорд Ловелл? – спросила она. —

Куда вы?» – спросила она.

«О, я уезжаю, моя Нэнси Белл,

В заморские края-а-а,

В заморские края-а-а.

«Когда вы вернетесь, лорд Ловелл, ко мне?

Когда вы вернетесь ко мне?»

«О, я вернусь через год и день,

Вернусь к моей жене-е.

Вернусь к моей жене-е.

Однако лорд Ловелл отсутствовал больше года и дня, гораздо больше, и когда он наконец возвратился, звонили церковные колокола.

«Кто умер? – лорд Ловелл вопросил. —

Кто умер?» – он вопросил.

Сказали ему: «Леди Нэнси Белл».

Ответили: «Нэнси Белл».

…………………….

Почила леди Нэнси сегодня;

Лорд Ловелл назавтра почил.

Она умерла от великого горя,

И он от горя погиб.

Ее схоронили под алтарем,

Супруга ее – у притвора;

Над нею алая роза растет,

Над ним – колючий шиповник.

Шиповник и роза до крыши церковной

Вместе смогли дорасти.

И там сплелись в неразрывный узел,

Чтоб для влюбленных цвести.

После этого все задумчиво таращились в свои кружки. Отчасти потому, что их опечалила старинная баллада, а отчасти – потому что к тому времени пиво уже подходило к концу и надо было постараться, чтобы полпинты хватило до закрытия. Тогда кто-нибудь спрашивал: «А что поделывает в своем углу старый мастер Таффри? Что-то его сегодня не слыхать», – и старого Дэвида просили спеть «Заморского рыцаря»; не потому, что очень уже хотели его слышать (вообще-то они слышали его так часто, что давно выучили наизусть), а потому, что, как они говорили, «Бедному старикану восемьдесят три года. Пусть поет, пока может».

Так что тут наступала очередь Дэвида. Он знал всего лишь одну балладу, которую, как он утверждал, певал еще его дед, в свою очередь уверявший, что слышал ее от своего деда. Возможно, «Заморского рыцаря» пела длинная вереница дедов, но Дэвиду было суждено стать последним из них. Баллада эта уже тогда считалась старомодной, и ее терпели лишь из уважения к возрасту исполнителя. Вот она:

Заморский рыцарь из северных стран

Невестой меня называл.

Сказал, что в замок свой увезет,

Жениться на мне обещал.

«Возьми червонцы отца своего,

И матери деньги возьми,

И двух самолучших кобыл приведи

Из стойла, где их тридцать три».

Она принесла червонцы отца

И матери деньги взяла,

И не забыла кобыл привести

Из стойла, где их тридцать три.

Серый в яблоках конь и белый скакун

Понесли их на самый край света,

И прибыли они на берег морской

За три часа до рассвета.

«Слезай же с коня, давай, поспеши,

Сейчас я расправлюсь с тобою,

Ведь шесть красавиц я тут утопил

А тебе суждено быть седьмою.

Снимай же шелковый свой наряд,

Тебе он не нужен отныне.

Пожалуй, он слишком хорош и богат,

Чтоб сгинуть в соленой пучине».

«Коль надо мне шелковый снять наряд,

Прошу тебя, отвернись,

Ведь на нагих девиц не глядят,

Когда хотят утопить».

Он повернулся к девице спиною

И уставился на траву,

А девица приблизилась сзади легко

И столкнула его в волну.

И волна на гребень его вознесла

И швырнула тотчас в глубину.

«Протяни же мне руку, моя краса,

И тебя полюблю как жену».

«Оставайся в пучине, коварный лжец,

Ты утонешь, меня проклиная.

Ведь шесть красавиц ты тут утопил

А тебя утопила седьмая».

И понес ее белоснежный скакун,

Серый в яблоках мчал позади,

И вернулась девица в свой отчий дом

Всего за час до зари.

Когда старческий голос, певший эту последнюю балладу, смолкал, женщины, стоявшие летними вечерами на порогах своих коттеджей, говорили:

– Скоро выйдут. Бедный старый Дэйв уже поет своего «Заморского рыцаря».

Песни и певцы давно исчезли, их место занял радиоприемник, который громко транслирует эстраду и джаз или культурным тоном информирует публику о том, что происходит в Китае и Испании. Ребятишки уже не подслушивают под дверью. Да и подслушивать некому: из тридцати – сорока детей, насчитывавшихся в деревне в те дни, осталось примерно полдюжины, и теперь, к счастью, дома у них есть и книжки, и радио, и хороший камин. Но человеку старшего поколения чудится, будто из-за двери трактира до сих пор доносится слабое эхо тех песен. На взгляд нашего современника, их исполнители были невообразимо грубы, невежественны и бедны; но эти люди заслуживают того, чтобы о них помнили, ибо они обладали утраченным ныне умением довольствоваться малым.

V. Старожилы

В деревне было три различных типа коттеджей: дома пожилых супружеских пар, живущих в достатке, дома семей с увеличивающимся потомством и несколько новых, недавно построенных жилищ. У стариков, оказавшихся в неблагополучных обстоятельствах, вообще не было своего дома, ведь как только они уходили на покой, то были вынуждены либо поступать в работный дом, либо искать пристанище в и без того перенаселенных коттеджах своих детей. Одного из родителей еще можно было как-то пристроить, но никак не обоих, поэтому кто-то из детей брал к себе мать, а кто-то отца, но ведь тогда, как тут любили повторять, приходилось иметь дело с тещами, тестями и свекрами. Часто можно было слышать, как люди в преклонных летах выражают надежду, что Господь приберет их раньше, чем они уйдут на покой и сделаются обузой для родных.

Но самыми благоустроенными в деревне были коттеджи обеспеченных стариков, и в число самых привлекательных входил так называемый дом старой Салли. Его никогда не называли домом старого Дика, хотя можно было в любое время дня видеть, как Дик, муж Салли, копает, рыхлит, поливает и обихаживает свой сад, сделавшийся такой же частью ландшафта, как и его пчельник.

Дик, маленький, сухонький, морщинистый старичок с тощими ногами, всегда носил длинную, закатанную до талии рубаху и штаны на подтяжках. Салли была высокая и крупная, не толстая, но массивная; ее большое лучезарно-добродушное лицо с отчетливо обозначенными усиками и тугими угольно-черными кудряшками над ушами окаймлял белый оборчатый чепец; хотя Салли до сих пор оставалась сильной и энергичной, ей было уже за восемьдесят и она хранила верность фасонам своей юности.

Главой семьи была Салли. Если к Дику обращались с просьбой решить какой-нибудь вопрос, он нервно дергался в сторону и бормотал: «Я только загляну в дом и выясню, что думает об этом Салли» или: «Все зависит от того, что скажет Салли». Дом принадлежал ей, и кошелек она носила при себе; но Дик охотно подчинялся жене и был доволен ее первенством. Оно избавляло его от лишних раздумий и давало возможность уделять все свое время и внимание садовым посадкам.

Дом старой Салли представлял собой длинный, приземистый, крытый соломой коттедж с ромбовидными стеклами в окнах, посверкивавшими из-под карниза, и деревянным крылечком, утопавшим в жимолости. Если не считать трактира, это была самая большая постройка в Ларк-Райзе; одна из двух комнат на нижнем этаже служила чем-то вроде кухни-кладовки, где в одном конце размещались кастрюли, сковородки и большой красный глиняный сосуд для воды, а в другом – мешки с картофелем и разложенные для сушки горох и бобы. Яблоки хранились на решетках под потолком, внизу были развешены связки трав. В углу стоял большой сусловарочный котел, в котором Салли до сих пор раз в квартал варила пиво из хорошего солода и хмеля.

Запах приготовленного пива витал в помещении до следующей варки и смешивался с запахами яблок, лука, сушеного тимьяна и шалфея, составляя тот самый аромат, который врезался в память с детства и на всю жизнь, так что даже слабое благоухание любых двух его компонентов в любом уголке мира вызывало мгновенный отклик, благодарное потягивание носом и мысленный возглас: «Как в доме старой Салли!»

Дальняя комната, называемая «покоем», была уютнейшей в мире гостиной, со стенами двухфутовой толщины, наружными ставнями, закрываемыми на ночь, тряпичными ковриками, красными занавесками и пуховыми подушками. Обстановку ее составляли добротный дубовый раздвижной стол, буфет с оловянной утварью и расписными бело-синими блюдами, а также напольные часы, которые показывали не только время, но и день недели, а некогда – даже фазы луны; впрочем, эта часть механизма вышла из строя, и из окошечка, в котором должны были чередоваться четыре четверти, ныне таращился лишь округлый полный лик с нарисованными глазами, носом и ртом. У самих же часов был столь точный ход, что по ним сверялась половина деревни. Другая половина предпочитала ориентироваться на гудок пивоварни, находившейся в рыночном городке, который долетал до деревни, когда ветер дул в нужном направлении. Таким образом, в Ларк-Райзе было два разных времени, и люди, спрашивая, который час, уточняли: «Это по гудку или по часам старой Салли?»

При доме был обширный сад, переходивший в небольшое поле, где Дик выращивал пшеницу. Ближе к коттеджу росли фруктовые деревья, затем шла тисовая изгородь, плотная и крепкая, точно каменная стена, она защищала пчельник и цветник. Какие цветы имелись у Салли, как их было много, и почти все – душистые! Желтофиоли и тюльпаны, лаванда и турецкая гвоздика, а также садовые розы старинных сортов с очаровательными названиями – «семь сестер», «девичий румянец», роза мускусная, месячная, столистная, кровавая; детей больше всего волновал большой куст йоркско-ланкастерской розы, в цветках которой соперничавшие некогда оттенки смешались, образовав пеструю бело-алую расцветку. Казалось, будто все розы Ларк-Райза собраны в одном этом саду. В большинстве палисадников имелся всего один несчастный чахлый кустик или вообще ни одного; но ведь у Салли и всего остального было вдоволь.

Постоянным предметом для обсуждений служил вопрос о том, как Дику и Салли удается жить с таким комфортом, не имея на первый взгляд никаких средств к существованию, кроме сада, пчельника и нескольких шиллингов, которые, как предполагалось, присылали им два сына-солдата; однако Салли по воскресеньям носила черные шелка, а у Дика всегда находилось несколько полупенсовиков на семена и табак для своего кисета.

– Хорошо бы они мне шепнули, как у них это получается, – бывало, ворчал кто-нибудь. – Я бы хоть поучился.

Но Дик и Салли о своих делах не распространялись. Окружающие знали лишь, что коттедж принадлежит Салли и был построен ее дедом еще до того, как вересковую пустошь разбили на огороженные поля, а для размещения работников, которые приехали на них работать, возвели новые дома. Только когда Лора подросла и стала писать для них письма, ей удалось кое-что выяснить. Старики знали грамоту, а Дик даже умел писать и мог обмениваться письмами со своими детьми; но однажды они получили деловое письмо, которое их озадачило, и тогда для консультации была призвана Лора, с которой взяли клятву хранить тайну. Это была одна из самых замечательных вещей, случившихся с ней в детстве: из всех жителей деревни доверие оказали именно ей, и она знала, что Дик и Салли ее привечают, хотя она мало кому приходилась по душе. Позднее, в двенадцать лет, Лора сделалась их маленькой поверенной в делах: писала письма торговцам семенами, забирала из рыночного городка почтовые переводы и доставляла их старикам, помогала Дику рассчитывать проценты на банковские сбережения, которые им причитались. От них она многое узнала о прошлом деревни.

Салли помнила Ларк-Райз, когда он еще возвышался над обширной пустошью, покрытой можжевельником, зарослями утесника и плотным, упругим, изъеденным кроликами травяным ковром. Тогда в деревне насчитывалось всего шесть домов, кольцом окружавших пустую лужайку, с большими садами, плодовыми деревьями и кучами хвороста. Лора еще могла различить почти все коттеджи, некогда образовывавшие кольцо, но они уже терялись среди новых, более убогих жилищ, выросших рядом. Некоторые из них были надстроены и разделены пополам, другие лишились своих пристроек и надворных сооружений. Только у Салли все оставалось по-старому, а самой Салли уже стукнуло восемьдесят. Впоследствии Лоре довелось увидеть на том месте, где стоял дом Салли, вспаханное поле; но если бы ей тогда сказали об этом, она бы не поверила.

Когда Салли была маленькой девочкой, сельские жители были еще не столь бедны, а их виды на будущее не столь безнадежны. Отец Салли держал корову, гусей, домашнюю птицу, свиней, у него имелась запряженная ослом повозка, возившая его продукцию на рынок. Он мог себе это позволить, ибо, по общинному праву, ему разрешалось выгонять свой скот на пастбище, собирать на пустоши утесник для топки и даже дерн, чтобы соорудить лужайку для одного из своих заказчиков. Мать Салли сбивала масло для дома и на продажу, пекла хлеб и сама делала свечи. Салли говорила, что света они давали немного, зато почти ничего не стоили, а спать, разумеется, тогда ложились рано.

Иногда отец Салли нанимался на поденные работы за деньги: скирдовал солому, сооружал и подстригал живые изгороди, помогал на стрижке овец или жатве. Это обеспечивало семью наличными на обувь и одежду; в питании почти полностью полагались на домашнее производство. Чай был роскошью, которую редко себе позволяли, поскольку он стоил пять шиллингов за фунт. Но сельские жители тогда еще не пристрастились к чаю и предпочитали домашнее пиво.

Трудились все члены семьи; отец и мать – с рассвета и дотемна. Работа Салли заключалась в том, чтобы присматривать за коровой и выгонять гусей на самые лучшие пастбища. Было странно представлять себе, как маленькая Салли с хлыстиком бежит по верещатнику за большими шипящими птицами, тем более что и верещатник, и гуси бесследно исчезли, словно их никогда и не существовало.

Салли не училась в школе, потому что, когда она была ребенком, поблизости не было женской школы, которую она могла бы посещать; зато ее брат по окончании рабочего дня ходил пешком за три мили в вечернюю школу, которой руководил священник соседнего прихода; брат и научил Салли читать по складам отдельные слова из материной Библии. Затем ей пришлось преодолевать тернистый путь учения в одиночку, и все, что она сумела освоить, – это писать собственное имя и читать Библию или газету, пропуская слова, состоявшие более чем из двух слогов. Дик продвинулся чуть дальше, поскольку учился в вечерней школе.

Было удивительно обнаружить, что многие старики Ларк-Райза, так и не окончившие школу, все же умели немного читать. С одними занимались родители; другие посещали женские или вечерние классы, а некоторые впоследствии учились у собственных детей. Тогдашняя статистика грамотности нередко оказывается недостоверной, поскольку многие из тех, кто довольно хорошо для своих скромных нужд читал и писал, скромно отказывались от всяких претензий на то, чтобы считаться «грамотеями». Некоторые из тех, кто вполне мог написать свое имя, из робости или скромности ставили вместо подписи под документом крест.

После смерти матери Салли сделалась главной помощницей отца как в доме, так и за его пределами. Когда старик одряхлел, к ним иногда стал приходить Дик, чтобы вскопать землю или повозиться в свинарнике, и Салли могла рассказать много веселых историй о том, как они возили сено или искали в голубятне яйца. Когда отец Салли, будучи в очень преклонном возрасте, скончался, он оставил и дом, и мебель, и свои банковские сбережения – семьдесят пять фунтов – Салли, поскольку к той поре оба ее брата процветали и не нуждались ни в каком наследстве. Дик и Салли поженились и прожили вместе почти шестьдесят лет. Это была трудная и небогатая, но счастливая жизнь. Дик по большей части батрачил на ферме, а Салли хлопотала по дому, поскольку коровы, гусей и остальных животных давно уже не было. Но к тому времени, когда Дик ушел на покой, отцовские сбережения не только остались нетронутыми, но и приумножились. Салли рассказывала, что у них было заведено обязательно откладывать что-нибудь каждую неделю, хотя бы пенни-другой, и нынешнее благополучие стало результатом их усердного труда и самоотдачи.

– Но ничего бы не вышло, будь у нас целая орава детей, – рассуждала Салли. – Выводок полураздетых ребятишек, которых нечем кормить, – это не по мне. Нам и двоих-то поставить на ноги было непросто.

Она весьма колко отзывалась об окружавших ее огромных семьях, а в разговорах с теми, кто повзрослее, без сомнения, и не то говорила.

Весь их небольшой капитал был просчитан и распределен; в придачу к доходу, который приносили огород, домашняя птица и пчелы, они могли тратить такую-то сумму в год и ежегодно снимали в банке ровно столько денег, не более.

– Наверное, это в последний раз, – говорили супруги, хотя оба дожили до восьмидесяти с хорошим гаком.

После их смерти дом долгие годы пустовал. Население Ларк-Райза сокращалось, и ни одну из недавно поженившихся пар не привлекали соломенная крыша и каменные полы. Обитатели соседних коттеджей пользовались колодцем Салли и Дика; это избавляло от многих трудов. Многие были не прочь утащить на растопку перила, подпорку для ульев или какую-нибудь доску, поживиться яблоками из сада, позаимствовать рассаду из жалких остатков цветника, точно из питомника. Но поселиться в доме старой Салли никто не пожелал.

Когда Лора незадолго до войны гостила в Ларк-Райзе, крыша коттеджа уже провалилась, тисовая изгородь разрослась, а цветы исчезли, за исключением одной розовой розы, ронявшей свои лепестки на руины. Сегодня там ничего не осталось, лишь известковая белизна почвы на краю распаханного поля свидетельствует о том, что когда-то здесь стоял дом.

Салли и Дик были старожилами Ларк-Райза, помнившими самые давние времена. Еще один этап жизни деревни, тоже миновавший и забытый большинством его обитателей, представляла Куини. Она жила позади «крайнего дома» в крошечном крытом соломой коттедже, который всегда называли «соседним», хотя он и не стоял в том же ряду. Детям эта маленькая, морщинистая, желтолицая старушка в чепце казалась очень древней; но по возрасту ей явно было далеко до Салли. Куини и ее муж не могли похвастаться тем же достатком, что Салли и Дик; но старый мастер Мэйси, которого обычно называли Вьюном, до сих пор мог часть дня посвящать работе, поэтому им удавалось выкручиваться.

Это был славный, хотя и небогатый дом, потому что Куини содержала его в безупречной чистоте, каждое утро скоблила обеденный стол и драила пол порошком для чистки камина, а два медных подсвечника на каминной полке отполировала до такого блеска, что они выглядели как золотые. Коттедж был обращен окнами на юг, и летом в солнечные дни окно и дверь весь день держали нараспашку. Когда дети из «крайнего дома» пробегали мимо, что случалось каждый раз, когда они выходили за пределы своего сада, они на минутку останавливались, чтобы послушать тиканье старинных часов-«фонаря». Других звуков из коттеджа не доносилось, потому что, покончив с домашними делами, хозяйка, пока светило солнце, никогда не сидела дома. Отправляя детей что-нибудь передать Куини, родители советовали искать ее за ульями; она устраивалась там на низенькой скамеечке с валиком для кружевоплетения на коленях, иногда рукодельничала, а иногда дремала, надвинув на лицо сиреневый чепчик, чтобы уберечься от солнца.

На протяжении всего лета Куини каждый погожий день водворялась перед ульями и «надзирала за пчелами». Она сочетала дело с удовольствием, ведь если они роились, она следила за тем, чтобы не упустить рой; а если нет, все равно, как она говорила, было отрадно сидеть на солнышке, чувствуя его тепло, вдыхая аромат цветов и наблюдая за «божьими тварями», сновавшими у летков.

Когда долгожданный рой наконец поднимался в воздух, Куини хватала угольный совок и железную ложку и бежала за ним по капустным грядкам и заросшим горохом бороздам – своим, а если приходилось, то и чужим, – стуча по совку ложкой: «дзынь, дзынь, дзынь-дзынь».

Старушка утверждала, что, если пчелам не стучать, они поселятся за пределами ее сада, и, по закону, она больше не будет иметь на них прав. Где пчелы поселятся, там и остаются. Это был бы серьезный ущерб, особенно в начале лета, поскольку, как она напоминала детям:

За майский рой стог сена дадут,

За рой июньский – серебряную ложку,

За рой июльский – лишь дохлую кошку.

Поэтому Куини следовала за роем и оставляла там совок, чтобы подтвердить свои притязания, а затем возвращалась домой за соломенным ульем, длинной зеленой сеткой и перчатками из овчины, которые должны были защищать лицо и руки, пока она загоняла пчел в улей.

Зимой Куини кормила пчел сахарным сиропом, и в это время года часто можно было видеть, как она прижимается ухом к красной крыше одного из ульев и прислушивается.

– Несчастные маленькие божьи твари! – приговаривала она. – Они, должно быть, совсем замерзли. Будь моя воля, я бы забрала все ульи в дом и поставила их рядком перед натопленным камином.

Куини, занятая кружевоплетением, неизменно привлекала внимание детей. Им нравилось смотреть, как мотаются туда-сюда, казалось бы в произвольном порядке, коклюшки; на конце каждой коклюшки имелся грузик – колечко ярких бусин, и у каждого колечка была своя история, которую они слыхали так много раз, что знали ее наизусть: бусины из этого колечка входили некогда в голубое ожерелье, которое носила младшая сестра Куини, умершая в пять лет, а это колечко принадлежало ее матери, а вон то, черное, нашли в рабочей шкатулке женщины, слывшей ведьмой, после ее смерти.

Выяснилось, что в прежние времена кружевоплетение было обычным делом в деревне. Куини с детства «приучали к валику». В возрасте восьми лет она уже сидела среди женщин и училась перебирать катушки у лучших мастериц. Она рассказывала, как зимой они из экономии собирались в одном коттедже, приносили каждая по вязанке хвороста или совку углей и сидели весь день – работали, сплетничали, пели старинные песни и пересказывали старинные истории, пока не наступала пора бежать домой готовить ужин для мужей. Это были старушки и молодые незамужние девушки; женщины с маленькими детьми, если могли, плели кружево дома. В зимние морозы кружевницы прихватывали с собой глиняный горшочек с крышкой, так называемой жаровней, в которой лежали горячие угли, и с ее помощью грели руки и ноги, а иногда и сидели на ней.

Летом женщины устраивались в теньке за одним из коттеджей и судачили; коклюшки так и мелькали, прекрасный изящный узор разрастался, и наконец изделие бывало закончено, завернуто в синюю бумагу и убрано на хранение в ожидании того великого дня, когда все сплетенные за год кружева отправятся на ярмарку в Банбери и будут сданы перекупщику.

– Вот были деньки! – вздыхала Куини. – И денежки водились.

И она рассказывала про обновки, которые приобретала на свои заработки. Про хорошее коричневое миткалевое и суконное платья, а также про ее любимое ситцевое, шоколадное с белым узором, лоскут от которого она до сих пор могла показать на большом лоскутном одеяле. А еще про гостинцы для домочадцев: трубки и пачки дешевого табака для мужчин, тряпичные куклы и имбирные пряники для «младшеньких», нюхательный порошок для бабушек. И про возвращение домой с грузом сокровищ, а в придачу с деньжатами в кармане. А еще про рубец! На ярмарке обязательно покупали рубец; это единственное время года, когда его можно было достать; рубец сразу же отваривали с луком и давали хорошенько загустеть; а после ужина подавали горячее, сдобренное пряностями вино из бузины, после чего, довольные, отправлялись спать.

Теперь, конечно, все иначе. Куини недоумевала, куда катится мир. Эта отвратительная фабричная дребедень погубила кружевоплетение; последние десять лет перекупщик на ярмарке не появлялся; в хорошем кружеве уже никто не разбирался. Они говорили, что предпочитают ноттингемское кружево: оно шире и узоров больше! Куини еще не бросила это занятие. Одна-две пожилые дамы до сих пор отделывали этим кружевом сорочки, и оно годилось на подарки таким женщинам, как мать Лоры и Эдмунда; но жить кружевоплетением было уже нельзя, те времена миновали. Так из рассказов Куини выяснилось, что в Ларк-Райзе был еще один период, более благополучный, чем нынешний. Вероятно, заработки кружевниц помогли пережить «голодные сороковые», потому что никто, казалось, не помнил ту пору тяжких испытаний в деревнях; но сельская память коротка, и, возможно, тамошняя жизнь всегда была борьбой, и потому в трудные годы разницы не замечали.

Идеалом счастья для Куини было получать фунт жалованья в неделю.

– Будь у меня фунт в неделю, – рассуждала она, – мне все равно, пускай хоть дождь из топоров и молотков.

Мать Лоры мечтала о тридцати шиллингах в неделю и говорила:

– Если бы я могла рассчитывать на постоянные тридцать шиллингов, вы были бы у меня как картинки, а какой стол бы я держала!

Доход Куини не дотягивал даже до половины вожделенного фунта в неделю, потому что ее муж Вьюн был из тех, кого в деревне называли «слабосильными», которые «помрут от чего угодно, только не надорвавшись». Он немного увлекался охотой, вечно ухитрялся устроиться загонщиком и старался никуда не наниматься, когда в округе намечалась псовая охота. Больше всего Вьюн любил кататься в высокой двуколке представителя пивоварни, кое-как примостившись на задке, открывая и закрывая ворота, через которые они проезжали, и останавливая лошадь у питейных заведений. Но хотя из-за возраста и хронического ревматизма он оставил постоянную работу на ферме, все равно ходил туда помогать, если не подворачивалось ничего поинтереснее. Фермер, должно быть, его любил, потому что отдал приказ по первому требованию выдавать Вьюну полпинты всякий раз, когда он явится на ферму. Эти полпинты были спасением для домашнего бюджета Куини, ведь, несмотря на разнообразные интересы мужа, нередко выпадали дни, когда он должен был либо пойти трудиться, либо мучиться жаждой.

Это был маленький тонконогий старичок с галочьими глазками, носивший старое плисовое пальто, принадлежавшее когда-то егерю, потрепанный котелок с заткнутым за ленту павлиньим пером и красно-желтый шейный платок, завязанный под ухом. Шейный платок был пережитком тех дней, когда Вьюн возил на ярмарку корзины с орехами и, занимая свое место среди палаток и каруселей, кричал: «Орехи бассалони, большие как пони!», пока у него не пересыхало в горле. Тогда он отправлялся в ближайший трактир, где тратил всю выручку и бесплатно раздавал оставшийся товар. Вследствие нехватки капитала этому предприятию вскоре пришел конец.

Для собственной выгоды Вьюн иногда прикидывался недоумком; но, как говорил отец Лоры и Эдмунда, там, где дело касалось его личных интересов, он был не дурак. Ради пинты пива старик всегда готов был паясничать на потеху публике; но дома делался угрюмым – это был один из тех людей, которые, как тогда говорили, «приходя домой, вешают скрипку на гвоздь».

Но в старости Куини крепко держала его в руках. Вьюн знал, что к субботнему вечеру обязан раздобыть хоть несколько шиллингов, иначе, когда наступит время воскресного обеда, Куини расстелет на столе скатерть и им придется сидеть за пустым столом и таращиться друг на друга, ибо еды не будет.

Сорок пять лет назад она подала мужу блюдо, которое еще меньше пришлось ему по вкусу. Вьюн напился и жестоко избил ее ремнем, которым обычно подпоясывал штаны. Бедняжка Куини отправилась в постель вся в слезах; но она была не настолько сломлена, чтобы ей отказал разум, и решила испробовать старинное деревенское средство от подобных оскорблений.

На следующее утро, начав одеваться, Вьюн обнаружил, что ремня след простыл. Вероятно, уже устыдившись вчерашнего, он ничего не сказал, подпоясался бечевкой и тихонько улизнул на работу; Куини, по видимости, еще спала.

Вечером, когда Вьюн явился домой к чаю, перед ним поставили чудесный пирог с аппетитной румяной корочкой, украшенный тюльпаном из теста; пирог этот, верно, показался ему иллюстрацией старой поговорки: «Чем больше колотишь женщину, пса и ореховое дерево, тем больше пользы».

– Разрезай, Том, – с улыбкой произнесла Куини. – Я испекла его для тебя. Давай, смелее. Это все для тебя.

С этими словами она отвернулась и притворилась, будто что-то ищет в буфете.

Том разрезал пирог и тотчас отпрянул, потому что внутри лежал свернутый кольцом кожаный ремень, которым он бил жену.

– Он лишь побелел, как привидение, встал и вышел, – рассказывала Куини много лет спустя. – Но я его отвадила, отвадила, потому что с того самого дня и поныне он даже пальцем меня не тронул!

Возможно, шутовство Вьюна было не таким уж и притворным, поскольку впоследствии он и впрямь слегка тронулся умом: стал ходить, разговаривая сам с собой, с большим раскрытым складным ножом в руке. Никто и не подумал вызвать врача, чтобы обследовать старика, но все в деревне вдруг стали с ним очень вежливы.

Именно в то время он до смерти напугал мать Лоры и Эдмунда. Она вышла в сад, чтобы развесить белье, оставив одного из своих младших детей спать в колыбели. Когда Эмма вернулась, над колыбелью стоял Вьюн, склонившись над ребенком, сунув голову под навес колыбели и полностью скрыв младенца от ее взгляда. Когда женщина бросилась вперед, опасаясь самого худшего, несчастный помешанный старик обратил на нее глаза, полные слез. «Разве он не вылитый маленький Иисусик? Разве не вылитый Иисусик?» – промолвил он, и в этот самый момент двухмесячный малыш проснулся и улыбнулся. То была первая в его жизни улыбка.

Но «подвиги» Вьюна не всегда имели столь благополучный исход. Он начал мучить животных, проявлять склонность к оголению, и люди стали говорить Куини, что его следует «держать взаперти», но тут разразилась великая метель. В течение нескольких дней Ларк-Райз был отрезан от внешнего мира огромными снежными заносами, которые местами завалили узкую деревенскую дорогу до верха живой изгороди. Когда дорогу стали расчищать, обнаружили повозку с лошадью, зажатой между оглоблями и еще живой; но никаких следов парня, который, как было известно, ездил на ней, не нашли.

Мужчины, женщины и дети вышли на поиски, ожидая откопать мертвое тело, и Вьюн в числе первых. Говорили, он трудился как никогда в жизни, с поразительной силой и энергией. Парня живым не нашли, но не нашли и мертвым, по той веской причине, что в разгар бурана он бросил повозку вместе с лошадью и поспешил через поля к себе домой, в другую деревню; а бедный старый Вьюн заболел воспалением легких и через две недели скончался.

Вечером того дня, когда умер Вьюн, Эдмунд находился на задворках «крайнего дома», где укрывал на ночь кроличьи клетки соломой, и тут он увидел, как из своей двери вышла Куини и направилась к ульям. Эдмунд зачем-то последовал за нею. Женщина по очереди стучала по крыше каждого улья, точно в дверь.

– Пчелы, пчелы, ваш хозяин умер, – приговаривала она, – и теперь вы должны работать на хозяйку.

Заметив соседского мальчика, она объяснила:

– Я хотела им сообщить, понимаешь, иначе они бы все умерли, бедные божьи твари.

Выходит, Эдмунд и впрямь слышал, как пчелам всерьез сообщали про чью-то смерть.

Впоследствии Куини удавалось худо-бедно существовать благодаря поддержке прихода и небольшой помощи от ее детей и родни. Самым трудным для нее было раздобыть свою еженедельную унцию нюхательного порошка, это единственное, без чего она не могла обойтись и что было столь же необходимо ей, как табак курильщику.

Все женщины, перешагнувшие пятидесятилетний порог, употребляли нюхательный порошок. Это была единственная роскошь в их нелегкой жизни.

– Я не могу обойтись без понюшки, – уверяли они. – Она для меня как еда и питье, – и постукивали по стенкам табакерки. – Возьми щепотку, дорогая!

Молодые женщины в большинстве своем с гримасой отвращения отвергали это предложение, так как нюхательный порошок вышел из моды и считался вредной привычкой; однако мать Лоры запускала в протянутую табакерку большой и указательный пальцы и деликатно, «ради приличия», как она говорила, брала понюшку. На крышке табакерки Куини красовались портреты королевы Виктории и принца-консорта. Иногда, когда последние крупинки порошка исчезали, она нюхала пустую коробочку и замечала:

– Ах! Хоть что-то. Дух хорошего нюхательного порошка лучше, чем ничего.

У нее еще оставался один великий день в году, когда осенью к ней являлся перекупщик, приобретавший продукцию ее пасеки. В те дни в дверях ее кладовой висел большой муслиновый мешок с кусками сот, мед из которых стекал в большую красную кастрюлю, стоявшую внизу, а дети из «крайнего дома» ждали у ее порога, чтобы увидеть, как торговец медом выносит на улицу и взвешивает цельные соты. Однажды – то был незабываемый год – он вручил каждому из них по истекающему густым веществом кусочку сот. Он никогда больше этого не делал; но ребята всегда ждали, ибо надежда почти так же сладка, как мед.

Когда Лора была маленькой, возле их коттеджа находился дом одного холостяка. Он принадлежал Майору, который, как свидетельствовало его прозвище, когда-то служил в армии. Он побывал во многих странах, а затем вернулся на родину, чтобы обзавестись домом и жить одинокой, скромной, по-солдатски упорядоченной жизнью. Все шло хорошо, пока Майор не стал стар и немощен. Даже и тогда он несколько лет справлялся своими силами, потому что имел небольшую пенсию. Затем старик заболел и провел несколько недель в оксфордском лазарете. До того, как его туда отправили, за ним ухаживала мать Лоры, поскольку у него не было ни родных, ни близких друзей; она помогла ему со сбором тех немногих необходимых вещей, которые ему надо было взять с собой. Женщина навестила бы его и в больнице, будь у нее такая возможность; но у нее было туго с деньгами, да и дети слишком малы, чтобы оставить их одних, поэтому она написала Майору несколько писем и еженедельно посылала ему газету. Это, как она говорила, «самое малое, что можно сделать для несчастного старика». Но Майор повидал мир и знал его нравы, а потому не воспринимал эти маленькие проявления доброты как нечто само собой разумеющееся.

Он вернулся домой из больницы поздно вечером в субботу, когда дети уже легли спать, и на следующее утро Лоре, пробудившейся на рассвете, почудилось, что у нее на подушке лежит какая-то странная вещь. Она задремала, потом опять проснулась. Вещица по-прежнему лежала там. Это была маленькая деревянная шкатулка. Девочка села в постели и открыла ее. Внутри оказался набор кукольных тарелочек, а на них – блюда из расписного воска: отбивные с зеленым горошком и молодым картофелем и пирог с джемом, украшенный решеткой из теста. Откуда все это взялось? Ведь сейчас не Рождество и не ее день рождения. Потом проснулся Эдмунд и воскликнул, что нашел машинку. Это была крошечная жестяная игрушка, возможно стоившая не больше пенни, но восторгу мальчика не было предела. Потом в детскую вошла мама и объявила, что подарки привез из Оксфорда Майор. Ей он подарил маленький красный шелковый платок, какие в то время носили на шее под пальто для тепла. Это было до появления меховых воротников. Отцу досталась трубка, младенцу – погремушка. Невероятно! Чтобы кто-то о них подумал! Получить подарки – и какие подарки! – от человека, который им даже не родственник! Хорошему, доброму Майору уже никогда не грозила опасность быть забытым семьей из «крайнего дома». Мама стелила ему постель и убиралась в его комнате. Всякий раз, когда на ужин было нечто особенное, Лору посылали к нему с накрытым тарелкой блюдом. Девочка стучалась в его дверь, заходила и застенчиво, как всегда, лепетала:

– Простите, мистер Шерман, мама спрашивает, не хотели бы вы немного того-то и того-то?

Но Майор был уже слишком дряхл и недужен, чтобы жить одному, даже с той помощью, какую оказывали ему мама Лоры и Эдмунда и другие отзывчивые соседи. Настал день, когда доктор вызвал попечителя о бедных. Старик серьезно болел, родных у него не было. Существовало лишь одно место, где ему обеспечили бы должный уход: лазарет работного дома. Решение было разумное. Майор был не в состоянии о себе позаботиться; у него не было друзей и близких, способных взять на себя эту обязанность; работный дом был для него наилучшим местом. Но эти люди совершили одну ужасную ошибку. Они имели дело с человеком умным и сильным духом, а обращались с ним, как со слабоумным дряхлым стариком. С ним не посоветовались, ему не сообщили о принятом решении, а приказали возчику на телеге прибыть следующим утром к дому Майора и подождать поодаль, пока эти двое в докторской двуколке подъедут к его порогу. Когда доктор и попечитель вошли, Майор только что оделся и водворился в кресле у камина.

– Сегодня чудесное утро, и мы пришли, чтобы отвезти вас на прогулку, – весело объявил доктор, и, несмотря на протесты старика, на него быстро надели пальто, через несколько минут вывели из дому и посадили в телегу.

Лора видела, как возчик хлестнул лошадь кнутом, и телега тронулась; потом она всегда жалела об этом, потому что, как только Майор сообразил, куда его везут, этот старый солдат, независимый одиночка, добрый друг семьи, повалился набок и заплакал, как ребенок. Он был сломлен. Но ненадолго. Не прошло и полутора месяцев, как Майор вернулся в приход, и все его невзгоды закончились, ибо вернулся он в гробу.

Поскольку родных, которых обязаны были оповестить, у него не было, в Ларк-Райзе не знали, на какое время назначили похороны, иначе, без сомнения, некоторые из его бывших соседей непременно явились бы на кладбище. Как бы там ни было, Лора, стоявшая в стороне от могил с молочным бидоном в руке, оказалась единственной очевидицей погребения, и то совершенно случайно. Никто не следовал за гробом в церковь, а девочка была слишком застенчива, чтобы приблизиться; но, когда гроб вынесли и понесли к выкопанной могиле, его уже провожала немолодая дочь священника с раскрытым молитвенником в руке и выражением кроткой скорби на лице. Она едва знала Майора при жизни, потому что он не посещал церковь, но увидела из окна, как привезли одинокий гроб, и поспешила в церковь, чтобы хоть один человек на земле мог с ним попрощаться. Когда в последующие годы Лора слышала пренебрежительные отзывы о дочери священника (ее и саму частенько раздражала назойливость этой женщины), то вспоминала ее благородный поступок.

Бабушка и дедушка детей из «крайнего дома» жили в забавном маленьком коттедже в полях. Это было круглое строение, сужавшееся кверху, поэтому на первом этаже было две комнаты, а на втором только одна, представлявшая собой нечто вроде мансарды с наклонным потолком. Сад не примыкал к дому, а находился за высокой живой изгородью по другую сторону ведущей к коттеджу дороги. Он был засажен смородиной, крыжовником, малиной и старыми морозостойкими цветами, одичавшими и буйно разросшимися, потому что состарившемуся и утратившему подвижность суставов садовнику было тяжело заниматься их обрезкой. Лора провела там много счастливых часов, якобы собирая ягоды на варенье, но в действительности большую часть времени читая или мечтая. Один из уголков сада с нависшими над ним ветвями терносливы, окруженный кустами и цветами, девочка называла своим «зеленым кабинетом».

Лорин дед был высокий старик с белоснежными волосами и бородой и самыми голубыми глазами, какие только можно вообразить. В то время ему, должно быть, было уже далеко за семьдесят, потому что мама Лоры была его младшим, поздним ребенком. Одним из выдающихся достоинств Эммы в глазах ее собственных детей было то, что она родилась уже тетей и, едва научившись говорить, настояла на том, чтобы две ее племянницы, бывшие старше ее, называли ее «тетушкой Эммой».

До ухода на покой дедушка занимался старинным сельским ремеслом торговца яйцами, он разъезжал по сельской местности на повозке, запряженной маленькой лошадкой, скупал яйца на фермах и в коттеджах и продавал их на рынках или перепродавал лавочникам. Сзади к стене круглого дома примыкала небольшая конюшня, в которой обитал пони Доббин. Дети обожали валяться в яслях и лазить среди стропил. Смерть Доббина, происшедшая от старости, положила конец торговле яйцами, поскольку у деда не имелось сбережений, на которые можно было купить другую лошадь. Какие там сбережения! Более того, тогда дед и сам страдал тем же недугом, что и Доббин; посему он решил, пока может, работать у себя в саду и ежедневно совершать прогулку до «крайнего дома», а от «крайнего дома» до церкви и домой.

В церкви он не только посещал все службы, и воскресные, и будние, но ходил туда и в отсутствие службы, чтобы помолиться и поразмышлять в одиночестве, ибо был глубоко религиозным человеком. Одно время дедушка являлся методистским мирским пастором и по воскресеньям покрывал пешком по многу миль, когда наступала его очередь проводить службу в молитвенном доме в одной из деревень. В старости он вернулся в англиканскую церковь, но не из-за перемены мировоззрения, поскольку вопросы вероисповедания его не волновали (его ноги слишком прочно стояли на Камне, служащем основанием всем церквям), а потому, что приходский храм располагался поблизости, что давало деду возможность посещать службы, всегда был открыт для личной молитвы и тамошняя музыка, при всей своей убогости, была единственной, доступной ему.

Некоторые члены его прежней паствы из молитвенных домов еще помнили то, что считали его вдохновенной проповедью «Слова».

– Тебе, внучке такого деда, следует лучше себя вести, – заявила однажды Лоре какая-то методистка, увидев, как та пролезла сквозь прореху в живой изгороди, порвав новый передник. Но Лора была недостаточно взрослой, чтобы оценить дедушку, потому что он умер, когда ей было десять лет, а его нежная забота о Лориной матери, самой младшей и самой любимой дочери, служила причиной множества нотаций и упреков в адрес внучки. Если бы он увидел порванный передник, девочка, безусловно, наслушалась бы и того, и другого. Однако Лоре хватало проницательности, чтобы понимать, что при всем этом дед куда лучше большинства людей.

Как уже упоминалось, одно время дедушка играл на скрипке в одном из последних церковных ансамблей в округе. Он играл и на вечерах, устраивавшихся дома и у соседей, а в молодости, до того как обратился к церкви, – на свадьбах, пирушках и ярмарках. Однажды Лора, случайно вспомнив об этом, сказала матери:

– Почему дедушка теперь никогда не играет на скрипке! Что он с ней сделал?

– О, – будничным тоном ответила мать. – У него больше нет скрипки. Он продал ее, когда бабушка заболела и у них стало туго с деньгами. Это была хорошая скрипка, отец получил за нее пять фунтов.

Она говорила так, будто продать скрипку – это все равно что при необходимости продать половину свиньи или лишний мешок картофеля; но Лора, хотя и была совсем маленькая, относилась к этому иначе. Сама она была начисто лишена музыкальности, однако у нее хватало воображения, чтобы понять, что для музыканта его инструмент, должно быть, самое ценное достояние. Поэтому однажды, оставшись наедине с дедушкой, девочка спросила:

– Ты разве не скучал по своей скрипке, дедуля?

Старик бросил на нее быстрый испытующий взгляд, после чего печально улыбнулся.

– Конечно, скучал, малышка, больше, чем по любой вещи, с которой мне когда-либо приходилось расставаться, а таких было немало. Я до сих пор по ней скучаю и всегда буду скучать. Но деньги пошли на благое дело, к тому же мы не можем иметь в этом мире все, что захотим. Это не принесло бы нам пользы.

Однако Лора не согласилась. Она подумала, что его драгоценная старая скрипка приносила бы пользу. А причиной всех бед ей казались эти проклятые деньги, вернее, их отсутствие.

Скрипка была не единственной вещью, от которой пришлось отказаться деду. Уйдя на покой, он бросил курить: пожилой чете пришлось жить на свои крошечные сбережения и небольшое содержание, которое выделял его брат, преуспевающий торговец углем. Возможно, острее всего дед переживал необходимость прекратить благотворительную деятельность, ибо любил помогать другим.

Одним из самых ранних воспоминаний Лоры были визиты деда, входившего в калитку и шагавшего по саду «крайнего дома» в старомодном облегающем черном пальто и котелке; у него была красиво подстриженная лощеная бородка, а под мышкой – огромный кабачок. Он наведывался каждое утро и редко являлся с пустыми руками. Всегда что-нибудь да принесет: то маленькую корзиночку ранней малины или уже лущенного гороха, плотный букетик турецкой гвоздики и портулака или кем-то ему подаренного крольчонка. Дед заходил внутрь, и если в доме была сломана какая-нибудь вещь, он ее чинил или же доставал из кармана чулок, садился и вязал, и в продолжение всей работы задушевно и ласково беседовал с дочерью, называя ее «Эмми». Иногда она, поверяя ему свои несчастья, принималась плакать, и тогда дедушка вставал, гладил ее по волосам, вытирал ей глаза и говорил:

– Так-то лучше! Так-то лучше! А теперь будь хорошей, мужественной девочкой! И помни, дорогая, над нами есть Тот, Кто знает, что для нас лучше всего, пусть даже сами мы этого еще не видим.

К середине восьмидесятых ежедневные посещения прекратились, поскольку хронический ревматизм, с которым боролся дед, взял над ним верх. Сначала стало слишком далеко ходить до церкви; потом до «крайнего дома»; потом до его собственного сада на другой стороне дороги, и наконец мир его сузился до постели, в которой он лежал. Это было отнюдь не то роскошное ложе с балдахином и шелково-атласным лоскутным одеялом насыщенных алых, коричневых и оранжевых оттенков, что стояло в парадной спальне первого этажа, а простая белая кровать в маленькой беленой комнатушке с наклонным потолком. Он ночевал там много лет, уступив нижнюю спальню жене, чтобы ее не беспокоили его лихорадочные метания во время ревматических приступов, а также его ранние вставания, ибо, как многие старики, он просыпался спозаранок и любил встать, разжечь огонь и читать Библию до тех пор, пока не проснется жена, чтобы отнести ей чашку чая.

Постепенно недуг так сковал его руки и ноги, что без посторонней помощи дедушка не мог даже перевернуться в постели. Настала пора оказывать помощь ему самому. Старик мог часами лежать на спине, устремив взгляд усталых голубых глаз на картинку, висевшую на стене в изножье его кровати. Это была единственная цветная вещь в пустой белой комнате. На картине было изображено Распятие, а над терновым венцом напечатаны слова: «Я сделал это ради тебя». А под пронзенными кровоточащими ступнями: «А что ты сделал ради Меня?»

Ответом на этот вопрос были безропотно переносимые двухлетние муки.

Бабушка Лоры, когда муж ее спал или, умытый и ухоженный, лежал наверху, уставившись на свою картинку, сидела внизу среди пуховых подушек с журналом «Боу беллз», «Принсесс новелеттс» или «Фэмили хералд». За исключением тех часов, когда она занималась домашними делами, ее никогда не видели без книги в руке. Бабушка читала только любовные романы, их у нее имелось большое множество, она хранила их в плоских свертках, всегда готовая обменяться с другими любительницами подобной литературы.

В молодости бабушка была очень хорошенькой. В родной деревне ее прозвали «хорнтонской красавицей», и она часто рассказывала Лоре о той поре, когда у нее были волосы до колен, в которые она, по ее словам, могла завернуться, точно в большой желтый плащ. Была еще одна любимая история, про тот день, когда она танцевала с настоящим лордом. По случаю его совершеннолетия устроили празднество, и юноша оказал ей большую честь, оставив без внимания своих приятельниц и дочерей своих арендаторов в пользу той, которая была всего лишь дочерью лесничего. Перед окончанием вечера он шепнул ей на ухо, что она самая красивая девушка в округе, и бабушка всю жизнь с нежностью вспоминала этот комплимент. Однако развития событий не последовало. Лорд – это лорд, а Ханна Поллард – это Ханна Поллард, бедная девушка, пусть и дочь достопочтенных родителей. В реальной жизни между ними ничего и быть не могло, хотя в бабушкиных романах подобные отношения заканчивались по-другому. Возможно, именно поэтому они ей и нравились.

Длинные светлые волосы и белое платье с голубыми лентами, которое Ханна Поллард надевала на день рождения лорда, не вязались у Лоры с обликом бабушки, сухопарой хрупкой старушки с седыми прядками, разделенными, точно занавески, на прямой пробор, прикрывавшими уши и закрепленными маленькими гребнями. И все же она обращала на себя внимание. Это потому, что, по словам Лориной матери, у бабушки были правильные черты лица.

– Мама, – говорила она, – и в гробу будет красива. Цвет тускнеет, волосы седеют, но основа остается.

Лорина мать была весьма разочарована внешностью своей маленькой дочери. Ее собственная мама была признанной красавицей, сама она тоже была чарующе хороша и, естественно, ожидала, что ее дети продолжат традицию. Но Лора была невзрачным худым ребенком («Тощая, как цапля, ножки-ручки будто палочки», – говорили про нее Эмме в Ларк-Райзе), а темные глаза и широкий рот казались слишком велики для маленького личика. Единственный комплимент, полученный девочкой в детстве, сделал викарий, сказав, что у нее «умный вид». Однако ее близкие предпочли бы уму вьющиеся волосы и алый, как розовый бутон, ротик.

Бабушка Лоры ни разу не прошла пешком десять миль, чтобы воскресным вечером послушать проповедь мужа в деревенской часовне. Она ходила в церковь раз в неделю, в воскресенье, если только не было дождя или зноя, она не была простужена и какая-нибудь часть ее наряда не оказывалась чересчур поношенной. Ханна придирчиво относилась к своей одежде и любила, чтобы на ней были исключительно красивые вещи. Ее спальню украшали картины и безделушки, а также пуховые подушки и шелковое лоскутное одеяло.

Когда она приходила в «крайний дом», для нее к камину ставили лучшее кресло, а на стол лучший чай, и Эмма не поверяла ей свои несчастья, как отцу. Если какая-нибудь мелочь и выплывала наружу, бабушка лишь замечала:

– Всем мужчинам нужно немного потакать.

«И некоторым женщинам тоже», – думала Лора, потому что видела, что ее бабушка из тех, кому всегда нужно потакать и избавлять от всех невзгод и неприятностей. Если бы та скрипка принадлежала ей, ее бы никогда не продали; напротив, вся семья сбросилась бы, чтобы купить для нее красивый новый футляр.

После смерти мужа бабушка переехала к своему старшему сыну, и круглый дом разделил судьбу дома Салли. Там, где он стоял, теперь пашня. И жертвенность мужа, и романтичность жены «в воздухе растаяли, как пар»[12], будто их никогда и не было.

То были немногие старики, которых священник называл «нашими старожилами», а приезжих горожан – «кучкой старых мужланов».

В деревне было еще несколько домов, где обитали старики; например, дом мастера Эшли, который, как и Салли, происходил от одного из первых скваттеров и до сих пор владел наследственным коттеджем и полоской земли. Должно быть, он был одним из последних крестьян, применявших ручной плуг – примитивное орудие, представлявшее собой лемех, соединенный толстой палкой с фигурной перекладиной, на которую пахарь наваливался грудью, чтобы вогнать лемех в почву. На его земле стоял единственный уцелевший образчик старинной мазанки, каких в округе некогда было много. Стены ее были сделаны из плотно пригнанных друг к другу прутьев утесника, обмазанных смесью глины и известки. Говорили, что первые переселенцы сами сооружали себе коттеджи из этих материалов.

Были в деревне одна-две еще более бедные супружеские пары, которые как-то сводили концы с концами, но пребывали в ежедневном страхе перед работным домом. По Закону о бедных власти выдавали ушедшим на покой старикам небольшое еженедельное пособие; но на жизнь его не хватало, и если у них не было детей, обладавших достатком выше среднего и имевших возможность им помогать, наступала пора, когда они были вынуждены покинуть свое жилище.

Когда двадцать лет спустя появились пенсии по старости, участь престарелых обитателей коттеджей изменилась. Они избавились от беспокойства. Они внезапно разбогатели. И до конца жизни обрели независимость! В первое время, приходя на почту за пенсией, некоторые из них заливались слезами благодарности.

– Да благословит Господь этого лорда Джорджа! – говорили они, забирая свои деньги, ибо не могли поверить, что столь могущественный и щедрый человек – всего лишь «мистер»[13]. – Да благословит Господь вас, мисс!

И дарили цветы и яблоки из своего сада девушке, которая всего лишь выдала им деньги.

VI. Осажденное поколение

Как-то раз в детстве Ларк-Райз показался Лоре крепостью. Ненастным, серым мартовским днем она возвращалась из школы одна и, ненадолго отвлекшись от борьбы с ветром, была поражена, точно впервые увидела Горку с ее суровыми стенами и черепичными крышам, мечущимися грачами и проносящимися над головой облаками, валящим из труб дымом и развевающимся на ветру бельем.

– Это же крепость! Крепость! – воскликнула она и пошла дальше, напевая своим тихим немелодичным голоском тогдашний гимн Армии спасения: «Крепость, держись, я иду».

Сходство Ларк-Райза с крепостью было куда полнее, чем в Лорином детском восприятии. Деревня действительно находилась на осадном положении, и главным ее врагом являлась Нужда. Однако, как всякие граждане во время долгой, но не слишком настойчивой осады, ее обитатели привыкли к тяжелым условиям жизни и были способны довольствоваться любой мимолетной радостью, а порой даже смеялись над своими обстоятельствами.

Переход из домов пожилых людей в дома осажденного поколения открывает очередную главу деревенской истории. Все безделушки и непритязательные излишества, характерные для прежнего образа жизни, уже исчезли. Это были жилища бедняков, богатых только детьми, сильными, здоровыми детьми, которые через несколько лет будут готовы начать работать и дадут приток хорошей, здоровой крови для обновления городского населения; но пока их родители должны были прикладывать все усилия, чтобы накормить и одеть своих чад.

В их домах добротная, прочная, сделанная вручную мебель предков уступила место дешевым и уродливым изделиям раннего машинного века. Деревянный стол с ребристой столешницей, вытертой от непрестанного скобления, четыре-пять «виндзорских» стульев со вздувшимся и облупившимся лаком, столик для семейных снимков и безделушек, а также табуреты у камина и кровати на втором этаже и составляли коллекцию, которую ее владельцы называли «наша обстановка».

Если у отца и было собственное кресло, в котором он мог отдохнуть после дневных трудов, то оно представляло собой всего лишь увеличенную копию жесткого «виндзорского» стула с приделанными к нему деревянными подлокотниками.

Часы, если таковые имелись, были дешевым иностранным изделием, стоявшим на каминной полке; и редко можно было надеяться, что они будут показывать точное время хотя бы двенадцать часов подряд. Те женщины, у которых не было в доме каминных часов, утром вставали по карманным часам мужа. Затем он уносил часы на работу, что, должно быть, доставляло большинству жен большое неудобство, но являлось прекрасным предлогом для сплетниц, которые, если хотелось поболтать, всегда могли постучаться к соседке, чтобы узнать, который час.

Немногочисленная глиняная посуда была недостаточно хороша, чтобы выставлять ее напоказ, и между приемами пищи ее уносили в кладовую. Оловянная утварь и блюда, украшавшие поставцы, исчезли. Их еще можно было в изобилии отыскать в садах и свинарниках. Иногда бродячий лудильщик высматривал какой-нибудь оловянный предмет и выпрашивал его или покупал за несколько медяков, чтобы переплавить и использовать в своем ремесле. Бывало, случайный гость, очутившийся в коттедже, приобретал за шесть пенсов набор латунных ручек ручной работы от бабушкиного комода, угловой шкафчик или слегка расшатанный стол-сороконожку за полкроны. Либо старомодные предметы мебели выставляли на улицу, где они портились от сырости и непогоды, ибо новое поколение не ценило подобные вещи; оно предпочитало изделия своего времени, и постепенно деревня лишалась старинных реликвий.

Женщины любили украшать каминные полки и столики аляповатыми стеклянными вазами, керамическими фигурками животных, шкатулками из ракушек и плюшевыми рамками для фотографий. Больше всего ценились белые фарфоровые кружки с золотыми надписями: «Подарок послушному ребенку» либо «Сувенир из Брайтона» или с еще какого-нибудь морского курорта. Те, у кого дочери находились в услужении и имели возможность присылать подарки, собирали целые коллекции подобных кружек, вешавшихся за ручку на край каминной полки и служивших предметом большой гордости владелиц и зависти соседок.

Хозяева, сумевшие изыскать для этого средства, оклеивали стены дома обоями с крупными пестрыми цветочными узорами. Остальные обходились побелкой или газетами. В каждом коттедже на стене у камина висел окорок или окорока, а рядом красовалось несколько картинок, в основном цветных, которые бакалейщики раздавали в качестве календарей, а дома вставляли в рамки. Картинкам полагалось быть парными, излюбленными сюжетами были встреча и расставание влюбленных, невеста в свадебном платье и вдова у свежевырытой могилы, дети, просящие милостыню в метель, и ребятишки, играющие со щенками или котятами в детской.

Однако даже с помощью столь непритязательных материалов некоторые женщины ухитрялись создать из комнаты, служившей и кухней, и гостиной, и детской, и прачечной, уютную и красивую гостиную. Тщательно побеленный камин, самодельный тряпичный коврик яркой расцветки и несколько гераней на подоконнике ничего не стоили, зато совершенно преображали внешний вид. Кое-кто относился к этим украшательствам с презрением. Что толку корпеть над ковриком, который все равно испортят дети, когда брошенная на пол старая мешковина ничуть не хуже, замечали они. Что касается комнатных цветов, то вся эта грязь и неряшество ни к чему. Но даже эти женщины являлись сторонницами ежедневной уборки дома, поскольку этого требовало от них общественное мнение. В деревне насчитывалось много убогих, неуютных коттеджей, но по-настоящему грязных среди них не было.

Каждое утро, как только мужчины уходили на работу, старшие дети – в школу, а младшие – играть на улицу, хозяйка купала и укладывала в колыбельку младенца, после чего выносила за порог коврики и циновки и выбивала их о стену, потом «отдраивала» очаг, оттирала щеткой стол и пол. В сырую погоду перед уборкой каменный пол зачастую приходилось скоблить лезвием старого ножа, чтобы отскрести въевшуюся грязь; ибо, хотя у каждого порога был приделан скребок для обуви, частицы засохшей глины все равно прилипали к подошвам и носкам и попадали внутрь.

Чтобы не таскать в дом грязь в течение дня, женщины, направляясь к колодцу или в свинарник, надевали поверх обуви башмаки-паттены. Последние состояли из железного кольца в основании, приподнятой над ним примерно на два дюйма деревянной подошвы и кожаного верха. Паттены громко цокали по камням и шлепали по слякоти. Если вы, чтобы уберечь обувь от грязи, надевали паттены, то уже не могли сохранить свои передвижения в тайне.

Пара паттенов стоила всего десять пенсов, а служила годами. Но паттены были обречены. Их уже не надевали жены и дочери священников и фермеров, чтобы дойти от маслодельни до птичника, и не приобретали недавно вышедшие замуж обитательницы коттеджей. Выражение «слишком гордая, чтобы носить паттены» вошло в поговорку уже в начале десятилетия, а к концу его деревянные башмаки практически вышли из употребления.

Утренняя уборка продолжалась под аккомпанемент соседских приветствий и переговоров через заборы, ибо первый звук выбиваемой циновки становился сигналом для остальных выносить на улицу свои коврики, после чего начиналось: «Слыхали?» и «Ну и что вы об этом думаете?», пока наконец трудолюбивые хозяйки не заявляли, что будут стучать ковриками до самого вечера, потому что никогда не знают, сколько времени прошло: две минуты или два часа.

Прозвища среди женщин были не в ходу, по именам обращались только к старушкам: старая Салли или старая Куини, иногда прибавляя «тетушка»: «тетушка Мерсер» или «тетушка Моррис». Остальных замужних женщин именовали «миссис такая-то», даже тех, кого знали с колыбели. Пожилой мужчина был «мастером», а не «мистером». Более молодых мужчин называли по прозвищу или по имени, за исключением нескольких человек, пользовавшихся особым уважением. Детям строго предписывали обращаться ко всем «мистер» или «миссис».

Уборка во всех коттеджах начиналась почти одновременно, заканчивалась же по-разному. Некоторые хозяйки наводили идеальную чистоту и «управлялись» к полудню; другие возились до самого вечернего чая. Среди хороших хозяек ходила поговорка: «У неряхи всегда полно работы».

Лора недоумевала: почему, хотя все убираются ежедневно, у некоторых дом, по тамошнему выражению, «как картинка», а у других – вечный беспорядок. Она спросила об этом у матери.

– Поди-ка сюда, – был ответ. – Видишь решетку, которую я чищу? Казалось бы, работа готова, верно? Но погоди.

Она прошлась щеткой вверх-вниз, влево-вправо и между прутьями, а потом сказала:

– Теперь смотри. Совсем другой вид, не так ли? – И в самом деле, до этого решетка была отполирована довольно сносно, теперь же просто сверкала. – Вот! – добавила мать. – В этом весь секрет; кое-кто сочтет, что дело сделано, но нужно приложить еще немного усилий.

Однако не у всех имелась возможность заниматься наведением лоска, столь естественным для Лориной матери. Беременность, кормление грудью и постоянные денежные затруднения неизбежно лишали многих женщин силы и энергии. Если принять в расчет эти препоны, а также неблагоустроенность и перенаселенность коттеджей, общий уровень чистоплотности поражает воображение.

Почта доставлялась один раз в день, и ближе к десяти часам женщины, выбивавшие циновки, начинали поглядывать на дорожку, которая вела к наделам, высматривая «старого почтаря». Иногда в Ларк-Райз приходило сразу два или даже три письма; чаще ни одного; но редкая женщина не ждала почтальона с надеждой. Эта жажда писем называлась «тоской».

– Нет, я ничего не жду, но так тоскую, – говорила одна женщина другой, наблюдая, как старый почтальон медленно преодолевает перелаз в стене между наделами. В дождливые дни он держал в руке старый зеленый зонт со спицами из китового уса, и под его огромным куполом, казалось, продвигался вперед не быстрее переросшего гриба. Но в конце концов добирался до деревни и, как правило, проходил мимо того места, где его уже сторожили.

– Нет, для вас ничего, миссис Пэриш, – кричал он. – Ваша Энни писала вам только на прошлой неделе. Делать ей больше нечего, кроме как сидеть сиднем и строчить послания домой.

Или манил рукой какую-нибудь женщину, чтобы она подошла, потому что сам не собирался делать ни шагом больше, чем ему полагалось:

– Вам письмо, миссис Ноулз, и, бог ты мой, до чего ж тоненькое! Не очень-то у нее сейчас много времени, чтобы писать матери. Молодому Чеду Габбинсу я принес от нее пухлый конверт.

И, обязательно отпустив какую-нибудь колкость, он шел дальше, угрюмый, сердитый старик, которого, кажется, возмущала необходимость обслуживать столь незначительных людей. Он трудился почтальоном сорок лет и за это время преодолел невероятное количество миль, пускаясь в путь в любую погоду, так что, возможно, в его сварливости были повинны плоскостопие и ревматические конечности; однако вся деревня ликовала, когда этого ветерана наконец отправили на пенсию и его место в Ларк-Райзе занял толковый, предупредительный молодой почтальон.

Как ни радовались женщины письмам от своих дочерей, наибольшее волнение вызывали изредка присылаемые посылки с одеждой. Как только посылку вносили в дом, соседи, видевшие, как старый почтарь доставил ее по адресу, якобы случайно заглядывали к счастливице и оставались, чтобы полюбоваться содержимым, а иногда и покритиковать его.

Все женщины, кроме пожилых, носивших то, к чему они привыкли, и довольствовавшихся этим, были очень разборчивы по части одежды. Для повседневной носки годились любые вещи, лишь бы они были чистыми, целыми и их можно было прикрыть приличным белым фартуком; а вот «лучшее воскресное платье» и впрямь должно было быть лучшим. «Лучше умереть, чем быть немодной», – гласила местная поговорка. Чтобы шляпку или пальто из посылки оценили по достоинству, они обязаны были соответствовать моде, а в Ларк-Райзе мода была своя, на год-два отстававшая от внешнего мира и строго ограниченная по части фасонов и расцветок.

Одежда дочери или другой родственницы, разумеется, принималась с признательностью, ведь ее, как правило, в деревне уже видели и восхищались ею, когда девушка приезжала домой погостить и тем самым помогала устанавливать эталоны того, что сейчас носят. Вещи, отданные хозяйками, женщинам Ларк-Райза были незнакомы и обычно немного опережали местную моду, поэтому их нередко отказывались носить, считая «странноватыми», и перешивали для детей; хотя год-два спустя, когда эта мода доходила до деревни, часто жалели, что не приберегли их для себя. Помимо того, существовали предубеждения насчет определенных цветов. Красное платье? Такие носят только бесстыжие распутницы. А зеленое непременно навлечет на любую, которая его наденет, несчастье! На зеленый цвет в деревне было наложено абсолютное табу; никто не надевал зеленое платье, не перекрасив его предварительно в темно-синий или коричневый цвет. Желтый наряду с красным считался нескромным; но в восьмидесятые годы желтые наряды повсюду были редкостью. В целом, женщины Ларк-Райза предпочитали темные или нейтральные тона; правда, имелось одно исключение: никто никогда не возражал против голубого. Больше всего любили синие и небесно-голубые оттенки, очень кричащие и резкие.

Гораздо приятнее были набивные расцветки платьев горничных – сиреневые, розовые или светло-коричневые с белыми узорами, – которые перешивали для маленьких девочек, чтобы те надевали их на Майский праздник и все лето ходили в них в церковь.

Для матерей фасон был даже важнее расцветки. Если в моде были широкие рукава, они предпочитали непомерно широкие; если узкие – то им нравились совсем тесные. Юбки в те дни носили одной длины; они должны были касаться земли. Но их отделывали то рюшами, то воланами или же собирали сзади, и женщины целые дни напролет перешивали отделку и переделывали сборки в складки или наоборот.

Отставание от моды было спасением для местных гардеробов, потому что в Ларк-Райзе фасоны становились «последним писком» как раз в тот момент, когда остальной мир уже отказывался от них, и, таким образом, к ним прибывали в посылках отличные малоношеные экземпляры. В начале десятилетия на выход в воскресный день носили пелерины – короткие наплечные накидки из черного шелка или атласа с длинной, болтающейся бахромой. Такие имелись у всех женщин и у некоторых девочек, их гордо носили в церкви или воскресной школе, приколов спереди букетик роз или герани.

В моду вошли соломенные шляпки в виде цилиндра с очень узкими полями и пучком искусственных цветов спереди. В течение десятилетия форма изменилась: поля стали шире, а тулья ниже. Шляпка-цилиндр отжила свой век, и женщины объявили, что не наденут ее даже в уборную.

Потом появились турнюры, на которые поначалу взирали с ужасом (и неудивительно!), однако через пару лет они сделались самым популярным за всю историю Ларк-Райза фасоном, продержавшимся дольше прочих. Турнюры ничего не стоили, ведь их можно было соорудить дома из любого куска старой материи, свернутого валиком, и носить под любым платьем. Вскоре все женщины, за исключением пожилых, и все девочки, за исключением самых маленьких, щеголяли в платьях с турнюрами и носили их так долго, что к тому времени, как эта мода стала проходить, успевший подрасти Эдмунд заметил, что видел последний на земле турнюр на женщине, несшей ведро с помоями для свиней.

Это увлечение модой придавало жизни интерес и помогало переносить подспудную нужду. Однако нужда никуда не девалась; у кого-то имелась бархатная пелерина, но не было приличных туфель; или было нарядное платье, но отсутствовало пальто; то же самое относилось к детской одежде, простыням, полотенцам, чашкам и кастрюлям. Кроме еды нехватка была во всем.

По понедельникам устраивалась стирка, и дом наполнялся кипучей деятельностью. «Что думаете о погоде?», «Успеем высушить?» – такие вопросы задавали друг другу, перекрикиваясь через заборы или встречаясь по дороге к колодцу за водой и обратно. В то утро на углах никто не судачил. Патентованные стиральные порошки и мыло еще не появились, и стирка требовала много усилий. Бельевых баков тоже не было, и одежду кипятили в больших кастрюлях над очагом. Нередко эти неподходящие емкости выкипали и наполняли дом пеплом и паром. Маленькие дети цеплялись за юбки матерей, путаясь под ногами, те раздражались и теряли терпение задолго до того, как подсиненное белье развешивалось на веревках или заборах. В сырую погоду его приходилось сушить в помещении, и ни один человек, не испытавший подобного на себе, не может представить, каково это – несколько дней жить под развешенным на веревках бельем.

После скудной полуденной трапезы женщины позволяли себе немного отдохнуть. Летом некоторые из них доставали шитье и вместе с соседками устраивались в тени одного из домов. Другие шили или читали дома либо выносили младенцев погулять в саду. Кое-кто из тех, у кого не было совсем маленьких детей, любили, по их собственным словам, «немного поваляться» в постели. Заперев двери и опустив шторы, они, по крайней мере, не становились объектами пересудов, которые в этот час начинали расцветать пышным цветом.

Одной из самых опасных болтуний была миссис Маллинс, худосочная бледная пожилая женщина с седеющими волосами, убранными на затылке под черную синельную сетку, и маленьким черным платком на плечах, который она не снимала ни летом, ни зимой. Вид этой особы, обходящей Горку в паттенах и с болтающимся в руках ключом от двери, был в деревне привычным зрелищем.

Ключ от двери считался дурным знаком, ибо миссис Маллинс запирала дом, лишь когда собиралась надолго отлучиться.

– Куда это она навострилась? – спрашивала одна женщина другую, пока обе отдыхали на углу с полными ведрами.

– Бог ее знает, – чаще всего отвечала другая. – Но, хвала Создателю, к нам домой она уже не пойдет, раз увидала меня тут.

Миссис Маллинс по очереди подходила к каждому коттеджу, стучалась и осведомлялась, который час, а не то так просила одолжить спичек или булавку – все что угодно, лишь бы ее пустили. Некоторые хозяйки лишь приоткрывали дверь, надеясь избавиться от сплетницы, но обычно ей удавалось переступить порог, а оказавшись внутри, она останавливалась прямо за дверью, вертела в руках ключ и молола языком.

Ничего скандального миссис Маллинс не рассказывала. Иначе ее посещения, возможно, и не были бы столь нежеланными. Она просто болтала о погоде, о последних письмах своих сыновей, о своей свинье или о том, что вычитала в воскресной газете. В Ларк-Райзе была в ходу поговорка: «Бойся гостя стоящего», и миссис Маллинс являлась ее наглядным воплощением.

– Не хотите ли сесть, миссис Маллинс? – говорила Лорина мать, если ей самой хотелось посидеть. Но ответ всегда был один:

– Нет, нет, спасибо. Я к вам всего на минутку.

Но ее минутки всегда превращались в часы, пока наконец утомленная хозяйка не произносила: «Простите, я собиралась за водой к колодцу», или: «Чуть не забыла, мне надо принести капусту с огорода», и даже тогда оставался шанс, что миссис Маллинс настоит на том, чтобы ее сопровождать, останавливаясь по дороге каждые несколько ярдов.

Бедняжка миссис Маллинс! Дети ее уже разъехались, и дом, должно быть, казался ей невыносимо пустым, но, не обладая собственными духовными ресурсами и страстно желая слышать собственный голос, женщина была вынуждена отправляться на поиски компании. С нею никто не хотел общаться, ведь она не могла сообщить ничего интересного, но притом так сыпала словами, что не давала собеседнице возможности принять участие в разговоре. Миссис Маллинс была наихудшей из зануд – занудой докучливой, и при виде ее ключа и маленького черного платка самая приятная компания сплетниц тотчас разбегалась.

Еще болтливее была миссис Эндрюс; но, хотя большинство женщин на словах возражали против ее визитов, пока она находилась у них в гостях, они не поглядывали каждые две минуты на часы и не придумывали себе дел, чтобы избавиться от нее. Подобно миссис Маллинс, миссис Эндрюс уже вырастила детей и потому располагала неограниченным досугом; но, в отличие от первой, у нее в запасе всегда имелись интересные истории. Если со дня ее последнего визита в деревне ничего не успевало произойти, она была вполне способна что-нибудь выдумать. Чаще всего миссис Эндрюс брала какой-нибудь случайный, незначительный факт, раздувала его до невообразимых размеров, ловко обставляя многочисленными подробностями, и, готовый к запуску в эфир деревушки, представляла своей слушательнице. Так, она наблюдала за бельевой веревкой какой-нибудь будущей матери, и если в положенное, на ее взгляд, время на веревке не появлялось ни одной детской вещицы, делался вывод: «Этой миссис Рен осталось ходить всего месяц, а она еще ни единого стежочка не сделала». Если миссис Эндрюс видела хорошо одетого незнакомца, заходящего в один из коттеджей, она уже «наверняка знала», что это судебный пристав, принесший повестку из суда графства, или посланец, явившийся сообщить родителям, что «их Джим», работавший в дальних краях, влип в неприятности и привлек к себе внимание полиции из-за каких-то денег. Она оценивала фигуру каждой девушки, приехавшей домой погостить на праздники, и большинство из них казались ей беременными. В этих случаях сплетница из осторожности прибавляла «как будто» и «похоже», поскольку понимала, что в девяноста девяти случаях из ста время докажет беспочвенность ее подозрений.

Иногда миссис Эндрюс расширяла свои горизонты и рассказывала о том, что творится в высшем обществе. Она «наверняка знала», что тогдашний принц Уэльский подарил одной из своих дам ожерелье из жемчуга размером с голубиное яйцо, а бедная старая королева с короной на голове, обливаясь слезами, упала на колени и умоляла его выгнать всю эту свору нахальных потаскух из Виндзорского замка. В Ларк-Райзе утверждали, что, когда миссис Эндрюс треплет языком, можно воочию видеть, как из ее рта, точно пар, вырывается ложь, и никто не верил ни единому ее слову, даже если изредка она говорила правду. И все же большинству женщин нравилось с ней болтать: «хоть какое-то разнообразие». Лорина мать была слишком строга к миссис Эндрюс, когда называла ее «вредной бабой» или в решающий момент перебивала ее, чтобы спросить: «Вы уверены, что все так и было, миссис Эндрюс?» Для общества, у которого не имелось ни кино, ни радио и было очень мало книг, эта женщина оказывалась весьма полезной.

Не меньше сплетниц и болтуний досаждали те, кто брал взаймы. В тот или иной момент в долг просила почти каждая женщина, а некоторые семьи жили исключительно за счет заимствований «до получки». Сначала раздавался робкий негромкий стук в дверь, и когда она открывалась, детский голосок произносил:

– Ой, простите, миссис Такая-то, не могли бы вы одолжить маме пригоршню чая (чашку сахара, половину буханки и т. п.), пока папа не получит деньги?

Если в первом доме необходимой вещью разжиться не удавалось, девочка перемещалась от двери к двери, повторяя свою просьбу, пока не получала искомое, ибо так ей было велено.

Взятое взаймы обычно возвращали, иначе вскоре одалживать стало бы уже негде; но зачастую возвращали в меньшем количестве или более низкого качества, и в результате те, кто привык просить в долг, возбуждали подспудное негодование. Но ни одна открытая жалоба не слетала с уст заимодавца. Иначе просительница могла обидеться, женщины же ценили хорошие отношения с соседками превыше всего.

Мать Лоры терпеть не могла обычай брать и давать взаймы. Она рассказывала, что, когда только начинала вести хозяйство, взяла за правило говорить детям, пришедшим просить в долг:

– Скажи маме, что я никогда не занимаю сама и не даю взаймы. Но чай возьми. Я не хочу, чтобы его потом отдавали. Передай маме, что это подарок.

Но план не сработал. Та же девочка приходила вновь и вновь, пока однажды не пришлось твердо заявить ей:

– Скажи маме, что на сей раз она должна вернуть долг.

И план опять не сработал. Однажды Лора услышала, как мама сказала Куини:

– Вот полбуханки, Куини, если она вам нужна. Однако не буду вас обманывать; это та самая, которой вернула мне долг миссис Ноулз, она мне в горло не полезет. Если и вы не возьмете этот хлеб, придется отправить его в свинарник.

– Все в порядке, дорогая, – с улыбкой ответила Куини. – Я подам его к чаю моему Тому. Он не узнает, откуда хлеб, а если бы и узнал, ему все равно. Было бы чем брюхо набить.

Однако были и другие друзья и соседи, которым охотно давали взаймы или совсем без отдачи, в тех редких случаях, когда имелась такая возможность. Они нечасто просили в долг напрямую, обычно говорили: «Моя бедная старая чайница совсем опустела», или: «Пока не придет пекарь, у меня не будет ни крошки хлеба». Это называлось «говорить обиняками», что было намного удобнее: если человек расположен дать взаймы, он это сделает; если нет – ничего страшного, ведь в этом случае не унизишь себя просьбой.

Помимо уже упомянутых сплетниц, в Ларк-Райзе, как и везде, были женщины, которые с помощью намека или тонкого внушения умели отравить душу, были и другие, зла никому не желавшие, но обожавшие обсуждать соседские дела и выбалтывать секреты. Но, хотя многие женщины временами были не прочь позлословить, большинству из них в определенный момент становилось не по себе. «Довольно об этом», – говорили они, или: «Пожалуй, мы уже все косточки ей перемыли, на сегодня хватит» – и меняли тему, заговаривая о детях, растущих ценах или проблеме прислуги – разумеется, с точки зрения горничных.

Женщины помоложе, про которых говорили, что они «товарки», то есть приятельницы, днем иногда собирались у кого-нибудь дома, чтобы выпить крепкого, сладкого чая без молока и вволю наболтаться. Эти чаепития никогда не устраивались заранее. Заглядывала одна соседка, потом другая, а третью зазывали с порога или приглашали для разрешения какого-либо спорного вопроса. Потом кто-нибудь спрашивал: «Как насчет чашки чая?», и все бежали домой за чаем.

На такие посиделки собирались женщины до сорока лет. Пожилые не любили ни неожиданных чаепитий, ни легкой, приятной болтовни; в их беседах было больше основательности, они тяготели к выражениям, которые другие женщины, побывавшие в услужении в приличном доме, считали вульгарными и деревенскими.

Когда приятельницы рассаживались в комнате, чтобы выпить чашечку чая, некоторые держали у груди младенцев или приводили малышей, игриво прятавшихся за материным фартуком, другие приносили шитье или вязанье. Было приятно посмотреть на этих женщин, с их большими, чистыми белыми фартуками и гладкими, на прямой пробор прическами. Нарядное платье с воскресенья до воскресенья хранилось в сложенном виде в коробке, а в будние дни на выход надевали чистый фартук.

Женщины этой местности не славились своей красотой, среди них было много большеротых, широкоскулых и курносых; но почти у всех был ясный взгляд, крепкие белые зубы и свежий цвет лица, присущие уроженкам деревни. Средний рост их был выше, чем у горожанок из рабочего класса, фигуры, когда их не скрывала беременность, статные и гибкие, хотя и склонные к полноте.

Эти чаепития были временем женщин. Скоро прибегут из школы дети; затем вернутся мужья с их громкими голосами, грубыми шутками и пропахшими землей и потом вельветовыми штанами. А пока жены и матери могли, отставив пальчики, спокойно потягивать из чашек чай и обсуждать последние, в их понимании, моды или роман, печатавшийся в номерах журнала, который все они читали.

Большинство молодых и некоторые женщины постарше любили, как они выражались, «полистать книжку», и умственный их рацион состоял почти исключительно из романов. Несколько обитательниц деревни выписывали один из еженедельников по цене всего один пенни; их передавали по кругу, пока страницы не истончались и не истрепывались от постоянного использования. Номера других журналов попадали в Ларк-Райз из соседних сел или присылались дочерьми-горничными, поэтому к услугам читательниц всегда была целая библиотека.

Любовные романы восьмидесятых годов представляли собой романтические истории, в которых бедная гувернантка всегда выходила замуж за герцога, а титулованная леди – за лесника, который непременно оказывался переодетым герцогом или графом. В книге обязательно должно было быть описание бала, на котором героиня в простом белом платье привлекала взгляды всех мужчин в зале; или лесник, назначенный в помощь садовнику и крутящий любовь с дочерью хозяина дома в оранжерее. Зачастую эти произведения были приторны и невинны, как подслащенное молоко с водой; но, несмотря на свое к ним пристрастие, женщины считали чтение романов пороком, который следует скрывать от мужей и обсуждать только с другими читательницами.

Эти книжки столь же тщательно прятали от детей, как прячут, или должны прятать, современные романы сегодня; но дети, желавшие с ними ознакомиться, знали, что искать надо на верхней полке шкафа или под кроватью, и умудрялись читать тайком. Обычному сообразительному ребенку восьми-девяти лет подобные сочинения казались слащавыми, но женщинам они приносили пользу, потому что, по их словам, переносили в другой мир.

Было время, когда местные читатели поглощали более здоровую пищу для ума, ибо речь иных стариков по-прежнему была уснащена библейскими выражениями и образами. В каждом приличном доме до сих пор имелась маленькая стопка книг, пусть и непрочитанных, аккуратно лежащая на столике рядом с лампой, платяной щеткой и семейными фотографиями. В некоторых стопках была лишь семейная Библия и один-два молитвенника; у других в придачу к ним имелось еще несколько томиков, либо принадлежавших родителям хозяев, либо купленных вместе с другими вещами за несколько пенсов на распродаже: «Путь паломника», «О страхе смерти» Дреленкура, ричардсоновская «Памела», «Анна Ли, девица, жена и мать», а также старинные книги о путешествиях и поучения. Главнейшей находкой Лоры явился старый, потрепанный экземпляр «Путешествий» Бельцони, подложенный под распахнутую оконную створку чьей-то кладовой. Когда девочка попросила одолжить ей эту книжку, просьбу уважили, и Лора получила огромное удовольствие, исследуя вместе с автором погребальные камеры пирамид.

На обложках некоторых купленных томиков имелись экслибрисы с именами их первоначальных владельцев или выцветшие чернильные надписи, тогда как на семейных книгах было выведено не столь изящным почерком:

Джордж Уэлби владеет книгою сей,

Изволь же прочесть, что написано в ней.

И не только прочесть, но и понять,

Ибо ученье есть благодать.

Можешь ты деньги и дом потерять,

Знания же никому не отнять.

Или:

Джорджем Уэлби зовут меня,

Англия – моя страна,

Ларк-Райз – мой дом родной.

Христос – спаситель мой.

Когда умру и лягу на погосте,

Скоро сгниют мои бренные кости.

Возьмешь эту книгу и вспомнишь меня,

А значит, забыт я не буду ни дня.

Также любили делать предостерегающие надписи:

Владелец свое имя начертал,

Чтоб книгу эту ты не похищал,

Чтоб в день последний Господь не сказал:

«Где книга, которую ты украл?»

Ведь если ответишь: «Я не виноват»,

Он скажет: «Ты проклят, ступай же в ад».

Любую из этих книг или все сразу охотно могли одолжить, поскольку никто из владельцев не хотел их читать. У женщин были их романы, а у мужчин все время занимал просмотр воскресной газеты, которая имелась почти в каждом доме: ее либо покупали, либо брали взаймы. Любимыми изданиями были «Уикли диспетч», «Рейнолдс ньюс» и «Ллойд ньюс», хотя некоторые оставались верны прекрасной старой местной газете «Бистер хералд».

Лорин отец наряду с «Уикли диспетч» читал также журнал плотников и строителей «Карпентер энд билдер», благодаря которому дети впервые познакомились с Шекспиром, поскольку в нем была опубликована полемика по поводу слов Гамлета: «Я отличаю сокола от пилы». Оказалось, что какой-то ученый предположил, что это опечатка и следует читать: «Я отличаю сокола от цапли», – и плотники со строителями взялись за оружие. Ведь «соколом» называли гладилку – инструмент каменщика и штукатура, ну, а с пилой и так все ясно. Хотя эта строчка, а также несколько отрывков, найденных ею впоследствии в школьных хрестоматиях, были единственным, что Лора в то время знала из произведений Шекспира, она горячо поддержала плотников и строителей, и мама, будучи спрошена об этом, согласилась с дочерью.

Пока читательницы романов, представлявшие утонченную часть местного общества, наслаждались чаепитием, в другом коттедже устраивали куда более оживленные посиделки. Хозяйке этого дома, Кэролайн Арлесс, высокой, изящной, статной женщине с блестящими темными глазами, шевелюрой, напоминавшей мятую черную проволоку, и румянцем цвета спелого абрикоса, было тогда лет сорок пять. Она не была уроженкой Ларк-Райза, а приехала туда невестой, и поговаривали, что в ней течет цыганская кровь.

Хотя миссис Арлесс уже стала бабушкой, она до сих пор примерно каждые полтора года производила на свет ребенка, что считалось в деревне дурным тоном, ибо поговорка гласила: «Когда начинают молодые, старым пора заканчивать». Однако миссис Арлесс не признавала никаких правил, кроме законов природы. Она радовалась каждому новорожденному, нежно заботилась о нем, пока он был беспомощен, выводила его на улицу гулять, как только он выучивался ходить, в три года отправляла в школу, а в десять-одиннадцать лет – на работу. Некоторые из ее дочерей вышли замуж в семнадцать лет, а сыновья женились в девятнадцать-двадцать.

Денежный вопрос миссис Арлесс не беспокоил. Ее муж и сыновья по пятницам раздавали с получки долги, а дочери, находившиеся в услужении, отправляли домой по меньшей мере половину своего жалованья. Сегодня она жарила на ужин бифштекс с луком, и вся деревня пускала слюнки; в другой раз у нее на столе не было ничего, кроме хлеба и сала. Когда у нее водились деньжата, она их тратила, а нет – брала продукты в долг или обходилась без них.

– Я всегда выйду сухой из воды, – утверждала Кэролайн. – Раньше выкручивалась и потом выкручусь, что толку беспокоиться.

И ей действительно удавалось выкручиваться, а в кармане у нее всегда позвякивало несколько медяков, хотя и было известно, что она по уши в долгах. Когда миссис Арлесс получала от одной из дочерей почтовый перевод, то, вскрывая письмо, говорила тому, кто случайно оказывался рядом:

– И не подумаю пускать эти деньги на уплату долгов.

Разумное расходование средств, в ее представлении, заключалась в том, чтобы позвать нескольких соседок-единомышленниц, усадить их перед пылающим камином и послать одного из своих малышей в трактир с пивным бидоном. Никто из ее гостий не напивался и даже не бывал навеселе, потому что каждой доставалось не так уж много, даже когда бидон отправляли в трактир во второй или третий раз. Но этого пива было достаточно, чтобы взбодрить женщин и заставить забыть про свои заботы; хотя болтовня, хохот и обрывки песен, доносившиеся из «дома этой миссис Арлесс», шокировали степенных матрон. На сборищах у миссис Арлесс никто не отставлял пальчик, беря чайную чашку, и не «любезничал», а меньше всего сама хозяйка. Она была наполнена сексуальной энергией, так что все разговоры у нее сводились к сексу – не как к непристойному или зазорному явлению, а как к великой и основной данности бытия.

И все же миссис Арлесс нельзя было не любить, как бы сильно она ни оскорбляла чей-то вкус и представления о приличиях. В ней было столько жизни и задора, столько истинного дружелюбия, что эта женщина могла навязать все, что у нее было, любому, кто, по ее мнению, в этом нуждался, независимо от того факта, что она никогда ничего не получит взамен. Кэролайн нередко наведывалась в суд графства и не скрывала своего с ним знакомства, поскольку судебная повестка являлась для нее лишь поводом для однодневного выхода в свет, после которой миссис Арлесс возвращалась победительницей, убедив судью, что она примерная жена и мать, которая влезла в долги только потому, что у нее очень большая семья и щедрое сердце. В смущении удалялась вовсе не она, а ее кредитор.

Еще одной обитательницей Ларк-Райза, не принимавшей, однако, активного участия в повседневной жизни деревни, была Ханна Эшли. Невестка того старого методиста, который пахал ручным плугом, она, как и ее муж, также принадлежала к методистской церкви. Эта маленькая «серая мышка» никогда не вносила своей лепты в деревенские пересуды и дрязги. По будням миссис Эшли вообще видели редко, поскольку ее коттедж стоял чуть в стороне и располагал собственным колодцем в саду. Но воскресными вечерами ее дом использовали как место собраний методистов; тогда всю ее будничную сдержанность как рукой снимало, и всем, кто заглядывал на огонек, оказывался радушный прием. Слушая проповедника или присоединяясь к гимнам и молитвам, она разглядывала малочисленную паству, и люди, встречавшиеся взглядом с миссис Эшли и видевшие, какой любовью светились ее глаза, никогда больше не смели думать и тем более говорить о ней плохо, разве что роняли: «Ну, она же методистка», как будто это объясняло и оправдывало ее странности.

У Ханны и ее мужа был один ребенок, сын, примерно того же возраста, что и Эдмунд, и дети из «крайнего дома» иногда играли с ним. Когда однажды субботним утром Лора зашла к Фредди домой, она увидела картину, запечатлевшуюся в ее памяти на всю жизнь. Был час субботней уборки, когда все остальные коттеджи в деревне были перевернуты вверх дном. Дети постарше, вернувшись из школы, носились взад-вперед по комнатам или ссорились друг с другом на улице. Матери бранились, младенцы, которых закутывали в шали, чтобы отправить на прогулку на руках у старшей сестры, верещали. Лора терпеть не могла такие дни, ведь дома не оставалось уголка, в котором она могла бы притулиться с книжкой в руках, а на улице ей грозила опасность быть втянутой в игры, в которых ей либо доставалось, либо они наводили скуку.

В доме Фредди Эшли царили тишина, покой и безупречная чистота. Стены были недавно побелены, доски стола и пола тщательно выскоблены, на прекрасно отполированной решетке мерцали красные огоньки, потому что печь уже растопили, а половина стола накрыта белоснежной скатертью, на которой лежали доска и скалка. Фредди помогал матери готовить печенье, вырезая с помощью маленькой жестяной формочки из раскатанного теста фигурные заготовки. Мать и сын склонили над доской лица, такие простые и в то же время приятные, и их голоса, приглашавшие Лору войти и сесть у камина, после уличного гвалта казались похожими на голоса ангелов.

Девочка лишь мельком заглянула в другой мир, отличный от того, к которому она привыкла, но эта безмятежная, чистая, прекрасная картина навсегда осталась в ее душе. Лора думала, что дом Фредди, должно быть, чем-то походил на дом в Назарете.

Женщины никогда не возделывали огороды и наделы, даже если уже вырастили детей и располагали свободным временем, ибо существовало строгое разделение труда и земледелие считалось «мужской работой».

Викторианские представления тоже до какой-то степени оказали свое влияние: любой труд вне дома считался неженским. Но даже этот суровый кодекс позволял женщине выращивать садовые цветы, поэтому рядом с большинством коттеджей имелась хотя бы узкая полоска цветов вдоль дорожки. Поскольку на семена и рассаду денег не оставалось, приходилось довольствоваться саженцами и черенками, которые давали соседи, а следовательно, разнообразие было невелико; но в Ларк-Райзе сажали все душистые старомодные цветы: весной – обычную и турецкую гвоздику, «девицу в зелени», желтофиоли и незабудки, осенью – мальвы и астры. Еще выращивали кусты лаванды и шиповника, а также полынь, которую иногда называют божьим деревом, но в Ларк-Райзе именовали стариком.

Почти в каждом саду имелся розовый куст, но цветных роз ни у кого не было, только у старой Салли. Остальным приходилось довольствоваться скромной старомодной белой розой с нежно-розовым налетом в сердцевине, известной под названием «девичий румянец». Лора часто задавалась вопросом, кто привез в деревню первый куст, так как было очевидно, что это его черенки передавались из дома в дом.

Помимо цветника, женщины обихаживали уголок с пряными травами, где выращивали тимьян, петрушку и шалфей для готовки, розмарин для сдабривания домашнего лярда, лаванду для ароматизации праздничной одежды, а также мяту, белокудренник, ромашку, пижму, мелиссу и руту для лекарственных снадобий. Тут часто заваривали ромашковый чай, который применяли и от простуды, и для успокоения нервов, и как общеукрепляющее средство. Большой кувшин этого напитка всегда готовили и держали под рукой для оправления после родов. Белокудренник с медом применяли для лечения боли в горле и простуды. Мятный чай считался скорее роскошью, чем лекарством; его заваривали по особым случаям и пили из бокалов для вина; а болотную мяту женщины употребляли в интимных целях, хотя, судя по всему, она не слишком помогала.

Наряду с садовыми травами, которые широко применяются до сих пор, некоторые пожилые женщины использовали дикорастущие травы, которые в определенное время года собирали и высушивали. Однако травничество постепенно умирало; большинство людей полагались на садовые растения. Исключение составлял тысячелистник; его по-прежнему собирали в больших количествах и галлонами варили из него особое «пиво». Этот напиток брали с собой на работу в бутылках для чая мужчины, его ставили в кладовой, чтобы мать и дети могли в любое время утолить им жажду. Лучший тысячелистник рос рядом с большаком и в сухую погоду настолько пропитывался белой пылью, что «пиво» имело молочный оттенок. Если дети замечали это, им говорили:

– Нам всем нужно съесть толику пыли, прежде чем мы умрем, а c пивом она запросто проскочит.

Дети из «крайнего дома» частенько задавались вопросом, как они вообще получат свою толику пыли, если их мама столь привередлива. Такие продукты, как латук и водяной кресс, она промывала в трех водах, вместо того чтобы окунать и встряхивать их, чего, по мнению всех прочих, было вполне достаточно. Водяной кресс пришлось промывать после истории о человеке, который проглотил головастика, который у него желудке вырос во взрослую лягушку. Это растение можно было собирать в изобилии, и весной его ели в больших количествах, пока оно не становилось жестким и не надоедало. Возможно, деревенские жители во многом были обязаны своим крепким здоровьем подобной пище.

Каждая хозяйка, кроме самых бедных, изготовляла все виды домашних вин. Терн, ежевику и бузину собирали на живых изгородях, одуванчики, мать-и-мачеху и примулу – на лугах, а в саду росли ревень, смородина, крыжовник и пастернак. Из садовых и диких плодов и ягод готовили джемы. Их нужно было варить на открытом огне, соблюдая большую осторожность; но результат, как правило, получался хорошим – по словам женщин, даже слишком, ибо джем чересчур быстро съедали. Некоторые умелые хозяйки готовили желе. В «крайнем доме» фирменным блюдом было желе из диких яблок. Дикие яблони в изобилии росли рядом с живыми изгородями, и дети отлично знали, куда надо ходить за красными яблоками, куда – за полосатыми красно-желтыми, а куда – за гроздьями мелких белых яблочек, похожих на головки зеленого лука.

Лоре казалось чудом, когда целая корзинка таких яблок, в которую не добавляли ничего, кроме сахара и воды, превращалась в желе, прозрачное и яркое, точно рубин. Она не учитывала, сколько времени затрачивалось на долгую варку, утомительное процеживание, тщательное отмеривание ингредиентов, кипячение и осветление, которые требовались, чтобы заполнить полку в кладовой рядами стеклянных банок, отбрасывающих на беленую стену красные блики.

Деликатесом на скорую руку был чай из примулы. Его готовили из золотых цветков, собранных с пучка первоцвета, залив их кипятком и дав несколько минут настояться. Затем чай можно пить – с сахаром или без сахара, по вкусу.

Для детей из примулы делали мячики: собирали большой душистый букет, стебли туго перевязывали бечевкой, а затем цветки распушали, чтобы прикрыть стебли. Получался практически круглый шар – самый красивый мячик, какой только можно вообразить.

Некоторые старики, державшие пчел, варили медовуху, которую там называли метеглином. Этот напиток был окружен почти суеверным почитанием, и предложенный бокал метеглина считался большим комплиментом. Тем, кто его готовил, нравилось делать из этого процесса тайну, однако на самом деле все было очень просто. На три фунта меда надо было взять галлон воды, причем непременно родниковой, ее брали из ключа, где вода пузырилась, но никогда из колодца. Мед с водой кипятили, снимали пену, процеживали и добавляли капельку дрожжей; затем в течение полугода выдерживали в бочонке, после чего метеглин был готов к розливу по бутылкам.

Старая Салли говорила, что некоторые люди сдабривают метеглин лимонами, лавровым листом и т. п. и на это она может сказать лишь одно: люди, которые добавляют что-то в мед, не заслуживают того, чтобы на них работали пчелы.

Старый метеглин считался самым хмельным напитком на земле и, безусловно, был очень крепок, как убедилась на своем опыте одна маленькая девочка. В честь дяди-солдата, вернувшегося из Египта, ее не отослали спать, а предложили сделать глоток из его бокала, и она послушалась.

До этого момента девочка весь вечер твердила: «Да, конечно, дядя Рубен» и «Большое спасибо, дядя Рубен»; но, поднимаясь наверх, в спальню, она поразила всех домочадцев, дерзко выкрикнув:

– Дядя Руби – дуб дубом!

Это говорила медовуха, а вовсе не малышка. Ей бы несдобровать; но, к счастью для нее, сержант Рубен остановил расправу, осушив свой стакан и причмокнув.

– Да, мне в свое время доводилось пробовать разные напитки, – заявил он, – но всем им до этой медовухи далеко!

А девочка под звуки очередной откупориваемой бутылки и разливаемой по стаканам хмельной жидкости сонно рухнула в постель, не сняв свой белый накрахмаленный наряд.

Жители деревни никогда не приглашали друг друга на обед, но, когда нужно было угостить чаем важного гостя или прибывших издалека родных, женщины изыскивали необходимые ресурсы. Если, как часто случалось, в доме не было сливочного масла, в лавку при трактире посылали ребенка за четвертью фунта самого свежего масла, даже если приходилось брать его в долг до получки. Тонкие ломтики хлеба, намазанные маслом и красиво разложенные на тарелке, как в старые времена, когда хозяйка дома находилась в услужении, горшочек домашнего джема, припрятанный для такого случая, и блюдо латука, только что сорванного в огороде и украшенного маленькими розовыми кружками редиса, представляли собой аппетитное угощение, которое, как здесь говорили, не стыдно подать кому угодно.

Зимой посылали за соленым маслом, готовили тосты и ели их с сельдереем. Тосты были излюбленным блюдом для семейного употребления.

– Я приготовила им горку тостов высотой по колено, – говорила мать зимним воскресным днем перед тем, как ее голодная орава возвращалась из церкви. Еще одним предметом гордости были тосты с тонкими ломтиками холодного вареного бекона с прожилками – вкуснейшего блюда, заслуживающего большей популярности.

Немногочисленные визитеры из внешнего мира, приезжавшие в Ларк-Райз, наслаждались этими простыми закусками, подаваемыми с чашкой чая, и прощальным бокалом домашнего вина; женщинам нравилось занимать гостей, а особенно нравилось ощущение того, что они оказались на высоте. «Никто не хочет быть бедным, да еще и выглядеть бедным», – говорили они; и добавляли: «У нас своя гордость. Да, у нас своя гордость».

VII. Бродячие торговцы

Торговцы вносили в день женщины приятное разнообразие, и их было больше, чем можно было ожидать. Первым, кто наведывался в Ларк-Райз в понедельник утром, был старый Джерри Пэриш со своей повозкой, заваленной рыбой и фруктами. Поскольку во время своих рейсов Джерри обслуживал несколько больших домов, запас у него был довольно велик; однако к дверям деревенских коттеджей он приносил лишь ящик с копченой сельдью и корзину с маленькими кислыми апельсинами. Селедка продавалась по пенни, а апельсины – по три пенни за штуку. Даже и по таким ценам они считались роскошью; но, поскольку был еще только понедельник и в нескольких кошельках еще бренчали медяки, женщины чувствовали себя вправе обступить повозку Джерри, чтобы изучить и покритиковать его товары, даже если ничего не покупали.

Две-три хозяйки испытывали соблазн приобрести селедку на обед, но непременно с молоками, потому что почти в каждом доме были дошкольники; так что селедку приходилось делить, а молоки намазывали на хлеб для младшеньких.

– Чтоб мне лопнуть! – обычно говорил Джерри. – Я в жизни своей не видел столько молок. Хорошо, что я не любитель, иначе бы давно сам все съел. – И он по очереди сдавливал сельди большими красными пальцами и наклонял голову набок, будто прикидывая, а затем объявлял, что у всех рыбин мягчайшие молоки, даже если их не было вовсе. – Она прямо лопается, говорю вам! – Конечно, еще бы рыба не лопалась, когда ее так сдавливали. – Но что вам проку от одной селедки на всех? Вот что, – торопливо предлагал он. – Отдам вам эти три огромные рыбины за два с половиной пенса.

Но к чему эта скидка! Два с половиной пенса на дороге не валялись; на счету был каждый пенни, так что покупательница, расставшись с ним, нередко казалась себе эгоистичной обжорой; но после утра, проведенного у корыта, она так нуждалась в каком-нибудь лакомстве, а копченая селедка вносила аппетитное изменение в ее обычно однообразный рацион.

Апельсины тоже искушали хозяек, потому что их любили дети. Одной из самых больших радостей было найти на каминной полке по возвращении из школы зимой апельсины. Внутри они могли оказаться кислыми, жесткими и сухими, но снаружи были такими яркими и блестящими! А какой необычайный заморский запах наполнял комнату, когда мама делила фрукт на дольки и раздавала детям! Даже после того, как мякоть бывала съедена, оставалась кожура, которую можно было высушить на плите и брать с собой в школу, чтобы жевать на уроках или выменивать на каштаны, бечевку или другие вожделенные вещи.

Повозка Джерри страшно манила Лору. Заслышав стук колес, девочка выбегала на улицу, чтобы полюбоваться красивыми, сочными оттенками винограда, груш и персиков. Ей нравилось разглядывать и рыбу с ее холодной расцветкой и причудливыми формами; она представляла, как они плавают в море или прячутся среди водорослей.

– Как она называется? – спросила однажды Лора, указывая на особенно странный экземпляр.

– Это солнечник, крошка. Видишь эти черные пятна? Похоже на следы пальцев, правда? Говорят, что это и впрямь они. Он готовил их в ту ночь, знаешь, когда они рыбачили, взял несколько штук и приготовил на всех, и с тех пор, говорят, на каждом солнечнике, которого вытаскивают из моря, есть отметины Его пальцев.

Лора недоумевала, потому что Джерри не назвал «Его» по имени, а кроме того, это был пьющий, сквернословящий старик, который, как ей представлялось, едва ли стал бы пересказывать священные предания.

– Вы имеете в виду Галилейское море? – робко осведомилась она.

– Именно, крошка. Так говорят; правда это или нет, я, разумеется, не знаю, но следы пальцев действительно видны.

Именно на повозке Джерри в деревню впервые прибыли помидоры. Не так давно завезенные в страну, они постепенно завоевывали популярность. Тогда плоды имели более приплюснутую форму, чем сейчас, и от плодоножки шли глубокие бороздки и углубления, что делало овощ практически звездообразным. Встречались и ярко-желтые, и алые томаты; но желтые спустя несколько лет исчезли с рынка, а красные стали круглее и ровнее, обретя нынешний вид.

Корзина с красными и желтыми плодами с первого же взгляда привлекла взгляд Лоры, любившей многоцветье.

– Что это? – спросила она у старого Джерри.

– Яблоки любви, крошка. Да, яблоки любви; хотя некоторые невежды называют их помадорами. Но тебе они не понравятся – жуткая кислятина, да, какую могут есть только господа. А ты купи себе на пенни прекрасный сладкий апельсин.

Но Лора чувствовала, что обязана отведать «яблоки любви», и настояла, чтобы Джерри продал ей одну штуку.

Подобная смелость произвела среди зрительниц настоящую сенсацию.

– Не стоит его есть, – уговаривала ее одна из соседок. – Не то заболеешь. Уж я-то знаю, потому что пробовала эту гадость у нашей Минни.

И помидоры считались «гадостью» еще много лет; хотя нынче большинство людей предпочли бы нашим водянистым, пресным и гладеньким помидорам тогдашние, которые имели настоящий, яркий томатный вкус.

Пекарь мистер Уилкинс являлся трижды в неделю. Его длинную, худощавую фигуру, опоясанную белым фартуком, который, казалось, все норовил съехать на бедра, хорошо знали в «крайнем доме». Он всегда оставался там на чашку чая, которую выпивал, прислонившись к столешнице комода. Мистер Уилкинс никогда не садился, утверждая, что у него нет времени, вот почему он никогда не задерживался в пекарне перед выездом, чтобы сменить выпачканную мукой одежду.

Он был не обычный пекарь, а бывший судовой плотник, который приехал в соседнее село навестить родственников, познакомился со своей нынешней женой, женился на ней и бросил якорь в сельской местности, вдали от побережья. Отец миссис Уилкинс, которая была единственным ребенком, одряхлел, и судовому плотнику пришлось взяться за семейное дело; поэтому мистер Уилкинс, отчасти ради любви, отчасти ради будущей выгоды, отказался от моря, но в душе по-прежнему остался моряком.

Он стоял на пороге Лориного дома, смотрел на колышущиеся на ветру пшеничные нивы и плывущие над ними белые облака и говорил:

– Тут очень хорошо; но мне после моря все кажется немного неживым, вот так.

После чего рассказывал детям о шторме, во время которого накатывают волны, будто «на ваш корабль обрушивается огромная стена», и о других морях, с маленькими островками и пальмами, спокойных и ясных, как зеркало, но тоже коварных, и о коварных низкорослых людях, обитающих в хижинах из пальмовых листьев, «с лицами такими же коричневыми, как твое платье, Лора». Однажды мистер Уилкинс потерпел кораблекрушение и провел в шлюпке девять дней, последние два – без воды. Язык у него прилип к нёбу, и после спасения он несколько недель лежал в больнице.

– И все же, – продолжал мистер Уилкинс, – я бы очень хотел еще раз побывать в море; но моя дорогая жена выплакала бы все глаза, заикнись я об этом, да и пекарню, конечно, не бросишь. Нет, я бросил якорь, и дело с концом. Я бросил якорь.

Мистер Уилкинс принес в «крайний дом» образ настоящего живого моря; в противном случае дети знали бы его только по картинкам. Правда, их мать в бытность свою няней, ездила на море со своими подопечными и могла рассказать много приятных историй о прогулках по пирсам, играх в песке, сборе водорослей и ловле креветок сетями. Но побережье – это нечто совсем иное, без сомнения, по-своему восхитительное, но ничуть не похожее на огромный бушующий океан с бороздящими его кораблями.

Единственные морcкие воды, которые довелось увидеть детям, содержались в лекарственном пузырьке, привезенном домой в качестве сувенира одной из местных девушек, работавшей служанкой в Брайтоне. Со временем пузырек с морской водой стал собственностью младшей сестры этой девушки, школьной подруги Лоры, и та уговорила ее обменять брайтонскую диковинку на кусок пирога и голубые бусы. Лора хранила этот пузырек долгие годы.

Через Ларк-Райз проходило много разного народа. Бродячие ремесленники со своими тележками, горнами и вращающимися точильными кругами сворачивали с большака и, оказываясь в деревне, приговаривали нараспев:

Кому ножницы и ножики точить?

Кому утварь паять и лудить?

Кому котелки и чайники чинить?

Осмотрев с прищуром протекающий сосуд или опробовав на заскорузлой коже ладони лезвие ножа или ножниц, они садились на корточки у обочины и принимались за работу или начинали со свистом вращать шлифовальный круг, к радости деревенских ребятишек, которые непременно окружали их кольцом при совершении любых подобных операций.

Куда чаще наведывались в Ларк-Райз цыганки с сетками для капусты и прищепками на продажу, потому что их табор находился на расстоянии всего одной мили и они пытали счастья во всех селениях, какими бы бедными те ни были. Если дверь открывала хозяйка, выглядевшая моложе сорока лет, цыганка вкрадчиво осведомлялась:

– Твоя мамочка дома, дорогая?

Когда ей объясняли, как обстоит дело, она удивленно восклицала:

– Вы же не хотите сказать, что вы мать? Вот тебе на! Я-то решила, вам, самое большее, двадцать лет.

Независимо от того, сколь часто повторялся этот комплимент, он принимался за чистую монету и служил удобным зачином долгого разговора, в ходе которого хитрая «египтянка» выведывала не только всю подноготную семьи, но и различные сведения о соседях, приберегавшиеся для последующего использования. Затем звучала просьба одолжить «пригоршню картофелин или одну-две луковицы для похлебки», и если их давали, а чаще всего давали, у «милой леди» выпрашивали старую сорочку, мужнюю рубашку или какие-нибудь детские обноски, и, какой бы бедной ни была деревня, цыганка непременно уносила с собой несколько поношенных вещей, увеличивавших размеры свертка, который впоследствии переходил к старьевщику.

Иногда цыганка предлагала погадать, но это предложение всегда отвергалось – не из-за скептицизма или отсутствия любопытства, а потому, что в наличии не было необходимой серебряной монеты.

– Нет, спасибо, – отвечала женщина. – Меня подобные вещи не интересуют. Мне уже предсказали судьбу.

– Ах, миледи! думайте что угодно; но та, у кого есть дети, никогда не может знать наверняка. Вы родились, но еще не умерли. Возможно, вам суждено ходить в шелках и ездить в собственной карете. Погодите, пока этот ваш славный, крепкий паренек не разбогатеет. Держу пари, он не забудет свою мать!

И после этого бесплатного предсказания цыганка переходила к следующему коттеджу, оставляя после себя сильный, как от лисы, запах.

За полученные вещи цыгане платили развлечением. Их визиты означали долгожданный перерыв в течение долгого дня. Бродяги же лишь бередили душу и обостряли подавленное настроение.

В те дни по дорогам передвигались, наверное, сотни бродяг. Во время прогулки было обычным делом увидеть грязного, небритого мужчину в лохмотьях и потрепанном котелке, который разводил на обочине костер из хвороста, чтобы согреть воды. Иногда с ним была несчастная изможденная женщина, и тогда разжигала огонь она, пока ее спутник лениво валялся на траве или выбирал лучшие куски из мешка с едой, которую они выпросили в последнем селении.

Некоторые из них торговали бесполезными мелочами: спичками, шнурками для ботинок или мешочками с сушеной лавандой. Мать Лоры и Эдмунда часто покупала у них что-нибудь из жалости, но никогда не подзывала человека, который продавал апельсины, потому что на одной прогулке они видели, как он плевал на кожуру своих фруктов и протирал их грязной тряпкой.

А однажды спозаранок в дверь постучалась какая-то женщина с маленькими кусочками древесной коры в переднике. Она была одета опрятнее и лучше, чем обычная нищенка, и ее сопровождал сильный аромат лаванды. Кора выглядела так, будто ее срезали складным ножом с ближайшей сосны, но, по уверениям женщины, была совсем другого происхождения. Якобы эту знаменитую лавандовую кору привез ей из-за границы сын, моряк. Стоит положить кусочек этого средства в одежду, и он будет вечно источать аромат и отпугивать моль.

– Вы только понюхайте, мои дорогие, – говорила она, протягивая кусочки коры матери и детям, которые сгрудились у двери.

От коры определенно пахло лавандой. Дети благоговейно вертели ее в руках, очарованные диковинкой, проделавшей столь долгий путь и такой душистой.

Женщина попросила за кусок коры шесть пенсов, но любезно снизила цену до двух, после чего были куплены три кусочка. Раритет выставили напоказ, поместив в красивую вазу на столике, чтобы он источал в комнате благоухание.

Увы! Едва продавщица успела исчезнуть из деревни, как аромат испарился, и кора стала такой, какой была до того, как ее сбрызнули лавандовым маслом, – обычной сосновой корой!

Но подобный блестящий обман был исключением. Большинство бродяг оказывались попрошайками.

– Сделайте милость, подайте кусок хлеба голодному человек. Христа ради, со вчерашнего утра не ел ни крошки. – С такими словами нищие обычно стучались в дверь коттеджа; и, хотя многие из них выглядели вполне упитанными, им никогда не отказывали. Толстые ломти хлеба, которым могло найтись применение и дома, намазывали лярдом; холодный картофель, который хозяйка собиралась поджарить себе на ужин, заворачивался в газету, и к тому времени, когда бродяга покидал деревню, он был гарантированно избавлен от голода по меньшей мере на неделю.

Единственной наградой за подобную щедрость, помимо профессионально-заунывного «да благословит вас Господь», была отрадная мысль о том, что, как бы плохо тебе ни было, есть люди, которым приходится куда хуже.

Откуда брались все эти странники и почему они оказались в самом низу социальной лестнице, было неясно. Согласно их собственным рассказам, раньше они были обычными добропорядочными людьми, имевшими работу и дом, «такими же, как вы, мамаша»; а потом случился пожар или наводнение, или они остались без работы, или долгое время провели в больнице, после чего так и не сумели снова встать на ноги. Женщины зачастую утверждали, что у них умер муж, было и несколько попрошаек-мужчин, уверявших, что они потеряли жену, вынуждены теперь заботиться о детях и не могут оставить их, чтобы зарабатывать на жизнь трудом.

Иногда на дорогу выходили целые семьи с сумками, свертками и котелками, выпрашивая по пути еду и ночуя в ночлежных домах, а не то так под стогами сена или в канавах. Однажды вечером Лориному отцу, в сумерках возвращавшему домой с работы, почудилось, будто он услышал шорох в придорожной канаве. Когда он заглянул в канаву, на него уставился ряд бледных физиономий: это были родители и три или четыре ребенка. Отец потом рассказывал, что в полутьме виднелись только их лица, похожие на серебряные монеты, от флорина до трехпенсовика. Хотя лето подходило к концу, ночь не была холодной. «И слава Богу!» – заметила мама, ведь в противном случае отец вполне мог пригласить их всех домой. Он и раньше приводил с собой бродяг и сажал их за стол со всей семьей, к вящему неудовольствию жены, поскольку, по ее мнению, у него были странные представления о гостеприимстве и человеческом братстве.

В тех краях не было ни торговца в кредит, ни Джонни Фортнайта; но как-то хозяин небольшого мебельного магазина в соседнем городке на протяжении нескольких месяцев ездил по округе и продавал свои товары в рассрочку. Во время своего первого визита в Ларк-Райз он не получил ни единого заказа, однако во второй раз одна из женщин посмелее заказала ему маленький деревянный умывальник и цинковую ванну для стирки.

Умывальники и цинковые ванны тут же стали повальным увлечением. Деревенские жительницы недоумевали, как им удавалось долгие годы существовать без умывальника в спальне. Их вполне устраивали кувшины и тазы с водой в кладовке, рядом с камином или на улице; но только представьте: если кто-то заболеет и врачу придется мыть руки в тазу, поставленном на чистое полотенце на кухонном столе! Или в гости приедут городские родственники, у которых есть и настоящая раковина, и водопровод! Женщинам вдруг почудилось, что они умрут со стыда, если им придется извиняться за отсутствие умывальника.

Что касается цинковой ванны, то она представлялась еще более необходимой. Деревянная бадья, еще мамашина, вдруг превратилась в «громоздкий старый хлам». И хотя раньше никто не обращал особого внимания на ее тяжесть, теперь, когда они увидали блестящую новенькую ванну, висевшую под карнизом соседнего амбара, им показалось, что с бадьей они чуть ли не надрывали себе спины.

Прошло совсем немного времени, и практически в каждом доме появились новая ванна и умывальник. Некоторые матери маленьких детей пошли дальше и в придачу заказали каминные решетки. Затем раз в две недели пришлось выплачивать рассрочку. Оговоренный взнос составлял шиллинг шесть пенсов, и в течение первых месяцев его аккуратно отдавали. Но достать эти восемнадцать пенсов оказалось неимоверно тяжело. Из девяти пенсов, отложенных в первую неделю, несколько пенсов обязательно тратились, а потом и на второй неделе возникала острая необходимость в наличных. Взносы упали до шиллинга. Затем до шести пенсов. Некоторые отказались от борьбы и перестали выплачивать рассрочку.

Месяц за месяцем продавец мебели являлся в Ларк-Райз и собирал все, что мог, но уже не пытался соблазнить женщин новыми товарами, ибо видел, что ему никогда за них не заплатят. Он был человек добросердечный, терпеливо выслушивал жалобы должниц, никогда не запугивал их и не угрожал судом. Возможно, ему казалось, что для него эти деньги не так важны, как для его заказчиц; а может, он чувствовал свою вину в том, что уговорил их купить то, чего они не могли себе позволить. Мебельщик продолжал приходить до тех пор, пока не собрал столько, сколько считал нужным, после чего его визиты прекратились.

Куда забавнее оказался эпизод с пивными бочонками. В те годы по здешним краям разъезжали представители пивоварен, которых тут называли коммивояжерами; они являлись за заказами в дома фермеров и богатые коттеджи, а также в трактиры. Ни один опытный коммивояжер не заглядывал в дома батраков; но настало время, когда одного новичка, охваченного юношеским энтузиазмом и горевшего желанием пополнить свою книгу заказов, осенила блистательная мысль посетить Ларк-Райз.

Разве не замечательно, вопрошал он местных женщин, иметь на Рождество собственный девятигаллонный бочонок хорошего эля, нужно будет только пойти в кладовую, повернуть кран и налить стаканчик мужу и друзьям. В бочонке эль стоит гораздо дешевле, чем на розлив в трактире. Впоследствии получится неплохая экономия, а как хорошо будет принести друзьям кувшин пенящегося эля из собственного бочонка! Что касается рассрочки, то пивоварня присылает счета ежеквартально, так что времени, чтобы накопить на взнос, будет предостаточно.

Женщины согласились, что и впрямь было бы замечательно иметь собственный эль, и даже мужчин, когда им вечером рассказали о проекте, поразила разница в цене при покупке девятигаллонного бочонка. Кое-кто произвел расчеты на бумаге и остался удовлетворен, учитывая, что на Рождество в любом случае выпадают дополнительные траты в несколько шиллингов, хозяйка в последнее время что-то осунулась, а стакан хорошего пива стоит дешевле, чем докторовы снадобья, да и дочка, находящаяся в услужении, возможно, пришлет перевод, так не рискнуть ли заказать бочонок?

Другие не потрудились сделать выкладки, но, очарованные этой идеей, беспечно согласились. В конце концов, верно сказал коммивояжер, Рождество бывает раз в году, и в этом году оно сулит быть веселым! Конечно, нашлись и брюзги, например Лорин отец, который саркастически заметил:

– Когда дойдет до выплаты рассрочки, им станет не до веселья.

Прибыли бочки, их откупорили, раздали пиво. Бочки опустели, возчик в кожаном фартуке погрузил их в фургон, запряженный упревшими, переступающими копытами лошадьми; но ни в одной из банок из-под горчицы или какао, спрятанных в тайниках, не имелось больше пары медяков для оплаты по счету. Когда настал день расчета, деньги нашлись лишь у троих покупателей. Однако остальным дали время. Пускай взнос поступит в следующем месяце; но – запомните! – тогда уже обязательно. Большинство женщин изо всех сил старались накопить требуемую сумму, но у них, разумеется, ничего не вышло. Коммивояжер приезжал снова и снова, и с каждым разом угроз становилось все больше, а через несколько месяцев пивовар передал дело в суд графства, и судья, осведомившись об обстоятельствах продажи и доходах покупателей, обязал их выплачивать в счет долга по два пенса в неделю. Великому волнению, вызванному покупкой собственного бочонка разливного пива, пришел конец.

Разносчик, или коробейник, в былые времена привычная в здешних краях фигура, в восьмидесятые годы встречался редко. Людям понравилось покупать одежду в лавках рыночного городка, где моды были новее, а цены ниже. Впрочем, последний уцелевший представитель некогда многочисленного клана по-прежнему, правда изредка и нерегулярно, наведывался в Ларк-Райз.

Этот седовласый и седобородый старик, все еще бодрый и румяный, хотя и сгибавшийся почти вдвое под тяжестью черного холщового короба за плечами, сворачивал с большака и тащился по узкому проселку к деревне.

– Что-нибудь посмотрите сегодня? – спрашивал он у каждого дома и при малейшем интересе скидывал свою ношу с плеч и раскрывал ее прямо на пороге. Он предлагал заманчивое разнообразие товаров: отрезы на платья и рубашки, остатки для детской одежды, фартуки и передники, обычные и по последней моде, мужские вельветовые штаны и разноцветные шарфы и ленты для воскресных нарядов.

– Вот небольшой отрез отличной материи, мэм, – говорил старик, вытаскивая из короба штуку ткани, чтобы продемонстрировать ее. – Платье, сшитое из нее, прослужит вечно, а потом из него выйдет хорошая нижняя юбка.

Немногие деревенские женщины могли позволить себе убедиться в качестве его тканей; как правило, у него приобретали нитки, ленты или бумажный пакетик с булавками; тем не менее его отрезы были отменного качества и носились куда дольше, чем в наши времена быстро меняющейся моды. Именно из его короба происходила мягкая, теплая шерстяная материя, серая в белую крапинку, платье из которой Лора надевала с маленьким черным атласным фартучком и приколотым к груди букетиком подснежников, когда отправлялась продавать марки на почте.

Раз в лето через деревню проезжал немецкий оркестр, останавливавшийся у трактира, чтобы дать выступление. Его составляла одна семья – отец и шестеро его сыновей, походившие на комплект кувшинов, от высокого юноши, игравшего на корнете, до пухлого розоволицего мальчугана, который бил в барабан.

Выстроившись в своих опрятных одинаковых зеленых костюмах полукругом, они так усердно дули в свои дудки, что, казалось, их пухлые немецкие щеки вот-вот лопнут. Большая часть музыки, исполнявшейся оркестром, была выше понимания деревенских жителей, которые говорили, что им хочется «чего-то помелодичнее»; но, когда в конце представления звучало «Боже, храни королеву», слушатели с удовольствием подпевали.

Это являлось знаком для трактирщика, который выходил в одной рубашке, держа в руках три кружки пенящегося пива. Одну для отца, который выливал пиво в глотку, как воду в раковину, а две другие благовоспитанно передавали друг другу сыновья. Пиво было их единственной наградой за выступление, если только во время представления к воротам трактира не подъезжала фермерская двуколка или коляска торговца. Музыканты не протягивали суму для сбора пожертвований женщинам и детям, собравшимся послушать, ибо по опыту знали, что в кармане жены батрака не найдется лишней монетки на немецкий оркестр. Поэтому, вытряхнув из своих духовых инструментов слюну, они кланялись, щелкали каблуками и маршировали по пыльной дороге в соседнее село. Пиво у трактирщика было хорошее, им было жарко и хотелось пить, так что, вероятно, и этой награды бывало достаточно.

Вторым и последним заезжим развлечением были так называемые танцующие куклы. Эти, увы, танцевали не на улице, а в одном коттедже, вход в который был платным, и поскольку коттедж был не из самых чистых, Лоре ни разу не позволили посетить представление. Те, кто его видел, рассказывали, что куклы были на веревочках, а человек, который ими руководил, говорил за них, так что, судя по всему, это был театр марионеток.

Однажды, в самом начале их школьной жизни, дети из «крайнего дома» встретили мужчину с танцующим медведем. Мужчина, по-видимому иностранец, заметил, что ребята боятся пройти мимо, и, чтобы подбодрить их, заставил свое животное плясать. Балансируя длинным шестом, лежащим на передних лапах, медведь неуклюже вальсировал под мелодию, напеваемую его хозяином, затем взвалил шест на плечо и стал выполнять упражнения по команде. Деревенские старожилы сообщили, что медведь появлялся в Ларк-Райзе уже много лет, с большими перерывами, однако это оказалось его последнее появление. Несчастного мишку с облезлой шерстью и горячим, зловонным дыханием в тех краях никогда больше не видали. Вероятно, он умер от старости.

Самое большое возбуждение, надолго запомнившееся в Ларк-Райзе, примерно в середине десятилетия вызвал приход бродячего торговца посудой. Однажды осенним вечером, незадолго до наступления сумерек, он явился в деревню со своей тележкой, груженной керамической и оловянной посудой, и разложил свои товары на придорожной траве перед холщовым задником, расписанным айсбергами, пингвинами и белыми медведями. Потом зажег керосиновые лампы и стал зазывно стучать друг о друга тазами, крича:

– Налетай, покупай! Налетай, покупай!

Это был первый визит продавца посуды в Ларк-Райз, и там воцарилось необычайное волнение. Мужчины, женщины и дети повыскакивали из домов и столпились в круге света, чтобы послушать болтовню пришельца и полюбоваться его товарами. А как он их расхваливал! У него имелся чайный сервиз, украшенный огромными, пышными розовыми розами: двадцать один предмет без единого изъяна. Оказывается, точно такой сервиз приобрела для Букингемского дворца сама королева. А еще чайники, подносы, наборы тарелок и тазов, а также комплект фарфора для спальни, который заставил всех краснеть, когда торговец выбрал самый интимный предмет, чтобы постучать по нему костяшками пальцев и показать, что фарфор настоящий.

– Два шиллинга! – крикнул он. – Всего два шиллинга за этот прелестный набор кувшинов. Один для пива, один для молока и еще один запасной, на случай, если вы разобьете какой-то из первых двух. Никто не решился? Тогда как насчет этого набора подносов, прямо из Японии, вручную расписанных пионами; или комплекта мисок – точных копий той, из которой ела кашу принцесса Уэльская, когда родился принц Георг? Будь я проклят, мне они обошлись дороже. Завтра в Банбери я смогу получить вдвое больше того, что прошу; но я отдам их вам почти задаром, потому что мне по душе ваши лица, а тележка слишком тяжела. Бросовые цены! Огромные скидки! Налетай, покупай! Налетай, покупай!

Но желающих что-либо купить почти не было. Только иногда какая-нибудь женщина давала три пенса за большую форму для пудинга или шесть пенсов за жестяную кастрюлю. Мать Лоры и Эдмунда купила за пенни терку для мускатного ореха и набор деревянных ложек для готовки; жена трактирщика раскошелилась на дюжину стаканов и моток бечевки; затем наступил долгий перерыв, во время которого торговец продолжал сыпать шутками и анекдотами, вызывавшими у его слушателей приступы хохота. Он даже спел песенку:

Жил-был один чудак, гулял в своем саду,

И горло себе мелом перерезал, ну и ну!

Его жена на кухне, не зная, что творит,

Повесилась на пудинге и мертвая висит.

Жил-был красивый юноша, известный ловелас,

Он отравился зонтиком и умер в тот же час.

И даже в колыбельке малыш от злой тоски

Серебряною ложкой прострелил себе мозги.

Вы побледнели и трясетесь,

Самим себе не признаетесь,

Что я всучил неправду вам.

И твидл-твидл-твидл-твам!

Все веселились от души, но денег бродячему торговцу это не принесло, и он начал подозревать, что в Ларк-Райзе у него ничего не выйдет.

– Не позволяйте никому утверждать, – заклинал несчастный, – что это самое бедное место на Божьей земле. Купите что-нибудь, хотя бы ради собственной репутации. Вот! – он схватил стопку странного вида тарелок. – Прекрасные обеденные тарелки! Каждая из них осталась от первоклассного сервиза. Купите одну, и вы будете испытывать удовлетворение, сознавая, что едите из той же посуды, что и лорды с герцогами. Всего три с половиной пенса за штуку. Кому? Кому?

Началась борьба за тарелки, ведь наскрести три с половиной пенса могла почти каждая женщина; но каждый раз, когда предлагалось что-нибудь подороже, наступала мертвая тишина. Некоторые женщины начали испытывать неловкость. «Нельзя быть бедным и выглядеть бедным», – гласил их девиз, а сейчас они действительно выглядели бедными, ибо кто еще, имея в кармане деньги, может отказываться от таких выгодных сделок.

И тут случилось нечто поразительное. Торговец снова выдвинул вперед чайный сервиз с розовыми розами и передал по кругу одну из чашек.

– Просто смотрите ее на свет – и вы, мэм, и вы тоже. Разве же не прелестный фарфор, тонкий, как яичная скорлупа, практически прозрачный, и каждый предмет вручную расписан розами! Вы ведь не упустите такой сервиз, правда? Я вижу, у всех вас слюнки текут. Сбегайте домой, мои дорогие, достаньте из-под матрасов чулки, и первая, кто вернется, получит его за двенадцать шиллингов.

Каждая женщина по очереди с восхищением разглядывала чашку, потом качала головой и передавала ее дальше. Припрятанных сбережений ни у кого не имелось. Но как раз в ту минуту, когда торговец забрал чашку, с некоторой грубостью, поскольку уже начал отчаиваться, поодаль раздался чей-то голос.

– Сколько вы сказали, мистер? Двенадцать шиллингов? Я дам вам десять.

Это был Джон Прайс, который лишь накануне вечером вернулся из Индии, с военной службы. Вообще это был самый обычный парень, трезвенник, не заказывавший выпивку в трактире, как положено отставному солдату; и вдруг он привлек к себе общее внимание. Все взгляды устремились на него. На карту была поставлена репутация Ларк-Райза.

– Я дам вам десять шиллингов.

– Исключено, приятель. Он обошелся мне намного дороже. Но, послушайте, я скажу, что я сделаю. Вы дадите мне одиннадцать с половиной шиллингов, а я прибавлю к сервизу эту прекрасную вазу из золоченого серебра, которая украсит вашу каминную полку.

– Идет!

Сделка состоялась, деньги перешли из рук в руки, и репутация деревни была спасена. Джону охотно помогли донести чайный сервиз до дома. Вообще считалось честью, когда тебе доверяли чашку. Нареченная невеста Джона Прайса все еще находилось в услужении, и кто знает, сколько девушек завидовали ей в тот вечер. Ее возвращения ожидает такой великолепный сервиз, совсем целехонький, все предметы одинаковые и ужасно красивые; счастливица, счастливица Люси! Но хотя женщины не могли ей не завидовать, все же они были причастны к ее триумфу, ибо такая покупка, безусловно, бросала отблеск процветания на всю деревню. Может, в этот вечер у остальных и не было возможности сделать большие приобретения, но торговец должен видеть, что в этих краях водятся деньжата и есть люди, которые знают, как их потратить.

Близилась развязка, впрочем весьма приятная с точки зрения детей из «крайнего дома». На продажу был выставлен набор очаровательных маленьких тарелочек, предназначенных, в зависимости от размера, для джема, масла или фруктов. Цена упала с полукроны до шиллинга, однако реакции не последовало, и тут поодаль вновь раздался чей-то голос.

– Я их беру. Надеюсь, жена найдет им применение. – Это был отец Лоры и Эдмунда, который по пути с работы домой заметил огоньки и толпу и остановился, чтобы узнать, что там творится.

Вероятно, в тот вечер захожий продавец заработал один фунт, то есть на пятнадцать шиллингов больше, чем можно было предсказать; но и этого было недостаточно, чтобы соблазнить его явиться снова, и впоследствии говорили: «Это было в тот год, когда приходил торговец посудой».

VIII. «Сундучок»

Привычным зрелищем в Ларк-Райзе была маленькая девочка – любая маленькая девочка в возрасте от десяти до тринадцати лет, которая шла по Горке, толкая перед собой одну из двух имевшихся в деревне детских колясок с небольшим дубовым сундучком с черными ручками на крышке. Еще не осведомленные встречные сразу обо всем догадывались и спрашивали:

– Как чувствует себя твоя мама (сестра, тетя)?

И хорошо вышколенная девочка скромно отвечала:

– Хорошо, насколько можно ожидать в подобных обстоятельствах, благодарю вас, миссис.

Девочку посылали в дом священника за «сундучком», который появлялся почти одновременно с новорожденным, и ей приходилось полторы мили везти свою тяжелую поклажу, попутно удерживая ее от соскальзывания с узкой коляски. Но очень скоро радость, доставляемая содержимым сундучка, заставляла забывать об этих незначительных трудностях. В нем лежало с полдюжины разных вещиц: крошечные распашонки, пеленки, длинные фланелевые рубашки, ночные сорочки и подгузники, которые шила, чинила и одалживала каждой роженице дочь священника. В придачу к одежкам в сундучке были подарки: пакетики с чаем и сахаром, а также банка «патентованной» крупы для приготовления каши.

Сундучок пользовался популярностью. Любая жена батрака, независимо от того, посещала она церковь или нет, была рада получить его на время. Он регулярно появлялся почти в каждом коттедже и казался детям столь же неотъемлемой частью семейной жизни, как и новорожденные младенцы. Сундучок был настолько востребован, что пришлось завести еще один, считавшийся «второсортным» и выдававшийся тем беспечным мамашам, которые не озаботились тем, чтобы подать заявку, как только узнали, что «опять на сносях».

Сундучки следовало возвращать на исходе первого месяца, предварительно выстирав одежки; но если они никому больше не требовались, можно было продлить срок пользования, и многим матерям разрешалось держать у себя сундучок до тех пор, пока шести-семинедельный младенец не вырастет, так что на него можно будет надевать короткие одежки; это избавляло семью от трат на полное приданое для новорожденного, давая возможность подготовить к родам всего один комплект. Даже его можно быть одолжить. Так несколько раз под предлогом якобы преждевременного разрешения от бремени заимствовались запасы «крайнего дома». У иных женщин имелась своя детская одежда, красивая и заботливо выстиранная; однако едва ли нашлась бы хоть одна, которой в дополнение к своим вещам не требовались одежки из сундучка. По определенным причинам сундучок никогда не предоставляли до появления ребенка на свет.

Выдаваемые младенческие вещички были прекрасного качества, красиво отделанные вышивкой и подшитые вручную. Дочь священника также держала у себя два крестильных платьица, которые одалживала матерям, и готовила в подарок каждому младенцу новую рубашечку «на вырост». Неважно, лето было или зима, она шила эти маленькие рубашечки из ситца в цветочек, голубого для мальчиков и розового для девочек, и все до единого крошечные, прочные стежки были сделаны ее руками. Ответной благодарности дочь священника почти не удостаивалась. Матери, как и дети, считали маленькие вещички, как одолженные, так и подаренные, милостью Природы. Мало того, высказывали недовольство. Одна женщина оторвала от крестильного платьица из «второсортного» комплекта пышный волан старинного букингемширского кружева и пришила на его место оборку грубого фабричного шитья, заявив, что не собирается нести в церковь своего малыша, «обряженного» в такое старомодное тряпье. Поскольку она не потрудилась распороть швы, кружево безвозвратно погибло, а вещица с тех пор определенно стала второсортной, так как другое платьице представляло собой старинный крестильный наряд семьи священника, сшитый из тончайшего батиста и отделанный настоящими валансьенскими кружевами.

Когда дети появлялись на свет, их ждали хорошая одежда и самое лучшее – натуральное – питание. Матерям жилось не столь вольготно. В те годы было модно в течение первых трех дней держать рожениц на низкокалорийной диете, и деревенские женщины без труда соблюдали этот режим; в их меню входили каша на воде, сухари и слабый чай. Когда наступала пора для более питательной еды, дочь пастора готовила каждой пациентке большой пудинг из саго и кувшин телячьего бульона. После того, как эти блюда были съедены, роженица возвращалась к привычной пище, причем ежедневно выпивала полпинты крепкого пива – стаута, если могла его себе позволить. Молоко женщины не пили, однако их собственные запасы не убывали. Однажды в деревню привезли погостить ребенка, которого кормили из бутылочки, и эту бутылочку восприняли как курьез. В нее вставляли длинную тонкую резиновую трубку для сосания, которую, по всей видимости, было невозможно промыть.

Денежные затраты на роды составляли всего полкроны – вознаграждение той самой старухе, которая, по ее словам, была свидетельницей каждого появления на свет и каждой кончины. Само собой, миссис Куинтон не являлась дипломированной акушеркой, однако это была порядочная умная пожилая женщина, чистоплотная как в личном, так и в профессиональном отношении, к тому же очень добрая. За полкроны повитуха принимала роды и каждое утро в течение десяти дней приходила, чтобы искупать младенца и поухаживать за матерью. Помимо того, она изо всех сил старалась удержать пациентку в постели, но без особого успеха. Некоторые роженицы отказывались лежать потому, что знали, что нужны внизу; другие – потому что чувствовали себя настолько крепкими и здоровыми, что не видели причин валяться в постели. Некоторые вставали уже на третий день, и, насколько можно было судить в то время, никакого вреда это им не наносило.

Осложнения при родах были редки; а когда при старой миссис Куинтон в двух-трех случаях они все-таки возникли, та, обладая достаточным опытом, распознала симптомы и спешно послала за врачом. За все десятилетие в Ларк-Райзе не умерла при родах ни одна женщина.

В наши просвещенные дни при простом упоминании старой, необученной деревенской повитухи возникает образ этакой грязной пьяной старой ведьмы, безграмотной и бессовестной. Но не все из них были под стать Сэйри Гэмп[14]. Подавляющее их большинство – чистоплотные, сведущие пожилые женщины – гордились своим ремеслом. И многие из них не были совсем уж необразованные. Сельский врач той поры ценил хорошую повитуху в отдаленной деревне и не жалел времени и сил на ее обучение. Такая помощница избавляла его от многих ночных поездок за шесть-восемь миль по плохим дорогам, и если он являлся на вызов, то знал, что его присутствие необходимо.

Квалифицированные патронажные сестры, появившиеся несколько лет спустя, стали большим благодеянием для сельской округи; но и у старой повитухи были свои достоинства, за которые ей ныне не воздают должное. Это была не высокомерная особа, явившаяся в дом, чтобы выжать из него все ресурсы и пристыдить пациентку вынужденными признаниями в отсутствии того или иного средства, но знакомая, бедная, как и сама роженица, соседка, которая могла обойтись тем, что под рукой, а если чего-то не оказывалось, знала, где это одолжить. Миссис Куинтон обладала целым запасом вещей, которые, как ей было известно, найдутся не в каждом доме, и ее часто можно было встретить с маленькой круглой детской ванночкой в руках или сушилкой для белья на плече.

Иные времена – иные способы; и хотя сейчас они значительно усовершенствовались, старые деревенские повитухи, по крайней мере, успешно помогали появлению на свет многих поколений наших предков, иначе где бы мы были сейчас?

В целом здоровье у жителей Ларк-Райза было отменное. Вероятно, этому немало способствовали здоровая жизнь на свежем воздухе и обилие грубой, но полезной пищи; но, пожалуй, свою роль играло и отсутствие воображения. В то время люди не выискивали у себя болезни и не ждали их, к тому же тогда было не так много рекламы готовых лекарств, которая учит обнаруживать у себя симптомы разных незначительных недугов. Всем читателям газет были знакомы пилюли Бичема и Холлоуэя, а рекламный буклет «Сиропа матушки Зигель» ежегодно приходил по почте в каждый дом. Но доверием пользовались лишь пилюли Бичема, и то у немногих; большинство при лечении любого недуга полагалось на произвольную дозу эпсомской соли. Один старик, которому было тогда под восемьдесят, в течение многих лет каждое воскресное утро выпивал полную чашку вспененной мыльной воды.

– Она очищает наружность, – утверждал он, – а значит, ясное дело, должна очищать и внутренности.

Эта доза, по-видимому, не причиняла ему никакого вреда; впрочем, он никого не сумел обратить в свою веру.

Хотя ванны принимали только младенцы и совсем маленькие дети, жители деревни были очень чистоплотны. Раз в неделю женщина на целый день запирала дверь своего коттеджа, чтобы, как тут выражались, «привести себя в порядок». Для этого она раздевалась до пояса и мыла верхнюю половину тела; затем вставала в таз и мыла нижнюю половину.

– Что ж, так-то лучше, – самодовольно замечала женщина. – Я вымыла, насколько возможно, низ и, насколько возможно, верх.

Какой-нибудь нахал мог бы, наверное, поинтересоваться, что означает это «насколько возможно» и где его пределы.

Зубные щетки не были в ходу; немногие могли позволить себе такую роскошь; но женщины гордились своими крепкими белыми зубами и чистили их краешком чистой увлажненной тряпки, который окунали в соль. Некоторые мужчины использовали в качестве зубного порошка сажу.

После родов, если старшая дочь роженицы была еще мала, а другие родственники помочь не могли, домашние дела, приготовление пищи и стирку брали на себя соседки, которым платили тем же, когда они сами оказывались в подобном положении.

Младенцев, а особенно новорожденных, родители обожали, холили и лелеяли и часто баловали всей семьей, пока не появлялся другой малыш; тогда, как там выражались, ребенок «чувствовал себя обойденным»; все обожание сосредоточивалось на новичке, и бывшему всеобщему любимцу везло, если хотя бы старшая сестрица оставалась предана ему и не отрекалась от него.

Родители, производящие столь многочисленное потомство, казались безрассудными. Самый очевидный метод контроля рождаемости, заимствованный из Ветхого Завета, в деревне был известен и практиковался одной парой, которой удалось сохранить небольшую семью, состоявшую всего из четырех человек. Жена поведала секрет другой женщине, думая помочь ей, но лишь навлекла на себя презрение. «Слыханное ли дело! Подумать только, пожалеть для малыша еды, мерзкая, жадная, себялюбивая дрянь!» – был общий вердикт. Но, несмотря на эти велеречивые протесты, а также частые роды, переносимые мужественно и бодро, должно быть, эти женщины порою втайне бунтовали, потому что, будучи в ином настроении, бывало, с горечью замечали: «Пусть первый ребенок будет женин, второй мужнин, а других больше не будет».

Это показывало, как обстояло дело, как говорила впоследствии Лоре ее мать. Сама она дожила до спада рождаемости и, обсуждая это со своей дочерью в начале тысяча девятьсот тридцатых годов, от души посмеялась над некоторыми объяснениями, выдвинутыми учеными, сказав:

– Узнай они на своем опыте, что значит вынашивать, рожать и воспитывать детей, они не ждали бы, что сейчас, когда у женщин есть право голоса в этом вопросе, они будут стремиться родить второго или третьего ребенка. Вот если б они чуть облегчили людям бремя, взяв на себя часть денежных хлопот! Мне никогда не казалось справедливым, что та, которой приходится переносить столько родов, должна заранее наскребать гроши и во всем себя урезать, чтобы немного сэкономить. А ведь есть еще другой ребенок или дети. Какой матери, производя на свет еще одного, хочется обирать уже имеющихся чад, чтобы уделить ему без того скудный кусок?

В восьмидесятые годы в Ларк-Райзе не было незамужних девиц с детьми, хотя чуть ранее, судя по всему, появилось немало внебрачных детей, потому что, когда в школе проводили перекличку, оказалось, что старшие отпрыски из нескольких семей носят не ту фамилию, что их братья и сестры. Это были дети пар, которые поженились уже после рождения первенца, что было в то время обычным явлением и мало кого волновало.

В восьмидесятые годы в Ларк-Райз приехала из Бирмингема тридцатилетняя молодая женщина, чтобы родить внебрачного ребенка в доме своей сестры, а вдова с тремя законными детьми, впоследствии снова вышедшая замуж, между двумя браками умудрилась произвести на свет двоих детей. Эти случаи не вызвали особого резонанса; но, когда стало известно, что «в беду попала» шестнадцатилетняя девушка из дома, находившегося в полях недалеко от деревни, общественное мнение было взбудоражено.

Однажды вечером, за несколько недель до родов, Эмили прошла по деревне со своим отцом, направляясь к молодому человеку, на которого она возложила ответственность за свое положение. Это было печальное зрелище. Эмили, еще совсем недавно резвившаяся с другими детьми, брела медленно и неохотно, с красными от слез глазами, пряча раздавшийся живот под материнской клетчатой шалью, а респектабельный седовласый отец в воскресном костюме подгонял ее: «Живее!», словно желая поскорее покончить с неприятным делом. Женщины подходили к своим калиткам, а дети прекращали игры, чтобы посмотреть, как они идут, ведь все знали или догадывались, какое дело им предстоит, и очень сочувствовали юной Эмили и ее почтенным родителям.

Беседа оказалась еще унизительнее, чем ожидал отец, поскольку Эмили назвала имя младшего сына в семье, где находилась в услужении, но этот молодой человек не только отверг обвинение, но и сумел доказать, что до и после даты предполагаемого зачатия некоторое время был в отлучке. И все же, несмотря на доказательства, соседи по-прежнему верили Эмили и относились к ней как к несправедливо опороченной героине, которую нужно холить и оберегать. Возможно, ее слишком уж превозносили, ибо то, что должно было быть случайным эпизодом, превратилось в привычку: так и не вышедшая замуж Эмили имела многочисленное потомство.

Отношение деревенских женщин к незамужним матерям было противоречивым. Если какая-то из них приводила своего ребенка в гости, все стремились обласкать и побаловать его.

– Прелестный малыш! – восклицали вокруг. – Как вообще кто-то может говорить, что он не должен был появляться на свет? Ну разве не красавчик? Разве не крепыш! Знаете, все говорят, что такие дети – самые талантливые. И не обращайте вы внимания на то, что о вас болтают, дорогая. Такие детки появляются только у хороших девушек вроде вас!

При этом женщины отнюдь не хотели, чтобы их собственные дочери рожали детей до брака.

– Я всегда говорю своим девчонкам, – доверительно сообщала одна женщина другой, – что, если они попадут в беду, им придется идти в работный дом, потому что я не потерплю их присутствия дома.

Та соглашалась:

– Я говорю своим то же и всегда думаю, что именно поэтому они и не доставляют мне неприятностей.

Тем, кто понимает девушек, было жаль, что их матери столь превратно оценивали мотивы, по которым те сохраняли целомудрие; но в жизни деревенской матери оставалось мало места для более утонченных чувств. Всю свою силу, изобретательность и ум она употребляла на попечение о телесном благополучии детей; их умственные и духовные качества оказывались вне ее внимания. При этом, если бы одна из ее дочерей, как тут выражались, попала в беду, мать почти наверняка оставила бы ее дома и заботилась о ней. В деревне было несколько домов, где мать воспитывала внуков вместе со своими младшими детьми, причем внук называл бабушку мамой.

Если, как иногда случалось, девушка была вынуждена спешно выходить замуж, из-за этого о ней не думали хуже. Она обзавелась мужем, а значит, все в порядке. «Таков закон природы», – гласил всеобщий вердикт.

Но хотя женщины снисходительно относились к подобным проступкам, особенно когда это происходило в других семьях, то, что они называли «распутной жизнью», вызывало у них отвращение. Только однажды в истории Ларк-Райза супружеская измена сделалась достоянием общественности, и, хотя она случилась лет десять – двенадцать назад, в восьмидесятые ее по-прежнему обсуждали. Греховодников угостили «кошачьим концертом». Были изготовлены чучела парочки, при свете факелов их подняли на шесты и принесли к коттеджу женщины под грохот кастрюль, сковородок и угольных совков, завывания жестяных свистков и губных гармошек, кошачье мяуканье, улюлюканье и насмешки. Мужчина, квартировавший в доме бедняжки, сбежал еще до рассвета, а вскоре его примеру последовали сама женщина и ее муж.

Примерно в середине десятилетия память о той исторической ночи возродилась, когда в один пустующий деревенский дом переехала незамужняя особа с четырьмя незаконнорожденными детьми. Ее прибытие вызвало бурю негодования. Громко зазвучали слова, которые до сих пор дети слышали лишь во время чтения Библии в церкви, и «блудница» было самым мягким из них. Ярые моралисты стояли за то, чтобы побить приезжую камнями или выкурить из Ларк-Райза при помощи «кошачьего концерта». Более умеренная часть общества предложила заставить домовладельца выгнать жилицу как обладательницу дурной репутации. Однако при более близком знакомстве женщина оказалась такой чистоплотной, скромной и обходительной, что ей простили все грехи, в которых она и сама, по-видимому, раскаялась, и соседки одна за другой начали здороваться с нею при встрече. Затем, будто желая совершить нечто благоразумное, чтобы соответствовать их понятиям, она вышла замуж за землекопа, работавшего на участке новой железнодорожной линии, а затем устроившегося на ферму. Так что вместо «кошачьего концерта» прозвучали свадебные колокола, и новая семья постепенно влилась в деревенскую жизнь.

Ларк-Райзу выпала большая удача. Одному музыкальному мальчику тетя купила хороший мелодион, и каждый вечер он дотемна часами играл на нем перед «Фургоном и лошадьми», где собиралась молодежь.

До приезда Альфа в Ларк-Райзе не было никаких музыкальных инструментов, граммофоны и радиоприемники тогда еще не появились, и любителю инструментальной музыки, чтобы насладиться ею, надо было отправиться в церковь, но и там его ждала всего лишь хриплая мелодия гимна, исполняемая древней фисгармонией. Теперь же можно было слушать все любимые песни – «Дом, милый дом», «Энни Лори», «Барбара Аллен» и «Серебряные нити в золотистых волосах» – надо было только попросить сыграть то, что нравится. Альф прекрасно играл и обладал изумительным слухом. Если пекарь или другой захожий торговец напевал мотив новой популярной песенки, Альф в тот вечер исполнял ее на своем мелодионе.

Женщины стояли у своих калиток, мужчины высовывались из окон трактира, а дети оставили игры и собрались вокруг Альфа, чтобы послушать. Часто он исполнял танцевальные мелодии, и юноши танцевали друг с другом, потому что их взрослые сестры редко оставались в семье, а младших они презирали. Так что маленькие девочки тоже были вынуждены танцевать друг с другом. Одна тучная пожилая особа, которая, по слухам, в свое время отличалась веселым нравом, выходила и давала им советы или сама пускалась в пляс, в одиночестве кружась по площадке и с тяжеловесной грациозностью переступая ногами, скрытыми длинными юбками.

Иногда танцующие припевали, и зрители присоединялись к ним:

«Я шляпку синюю свою

На все свидания ношу». —

«Когда наденешь вновь ее?» —

«Когда мой милый позовет.

Мой милый в море отбывал,

В бушлате синем щеголял

И не грустил нисколечко».

Так танцуют полечку.

А иногда пели:

«Ступай и приведи ее,

Ступай за милой крошкой.

Ласкай и не дразни ее,

Ступай за милой крошкой».

Так они плясали и пели долгими летними вечерами, пока не наступали сумерки, не загорались звезды, и тогда все, смеясь и отдуваясь, расходились по домам – общество настолько непритязательное, что его способен был осчастливить один маленький мальчик с мелодионом.

IX. Деревенские игры

– Сегодня вечером пойдем танцевать или поиграем? – часто спрашивали друг друга девочки после приезда Альфа. Пока танцы не утратили новизну, старые деревенские игры были заброшены; но их дни еще не миновали. Девочки посмирнее всегда предпочитали игры, и впоследствии, в те вечера, когда Альф отлучался поиграть на танцах в других деревнях, все они возвращались к играм.

Долгими летними вечерами девочки, собравшиеся на одной из зеленых лужаек между домами, раскланивались, делали реверансы и ходили взад-вперед в своих длинных, до щиколоток, платьицах, выполняя игровые движения и нараспев произнося полагающиеся стишки, совсем так же, как раньше их матери и бабушки.

Как и когда появились эти игры, никто не знал, поскольку их исстари передавали из поколения в поколение, и каждое последующее поколение воспринимало их как естественную часть своего детства. Никто не интересовался значением слов в игровых стишках; многие девочки едва могли их воспроизвести и сопровождали повторяющиеся движения невнятным бормотанием. Однако рифмы, местами совершенно нелепые, все же сохранялись в более-менее изначальном состоянии и могли бы поведать сведущему человеку, окажись таковой рядом, о более древней и благополучной, чем нынешняя, сельской цивилизации, от которой уцелело лишь нескольких подобных осколков.

Поколению восьмидесятых годов суждено было стать последним из всех поколений, игравших в эти игры. Одной ногой эти ребята уже стояли в государственной школе, а другой еще на деревенской лужайке. Их дети и внуки лужаек уже не знали; новую поросль ждали новые, небывалые удовольствия и переживания. Через десять лет деревенские игры забросили, а через двадцать совсем забыли. Но все восьмидесятые годы в них продолжали играть, и самим детям и зрителям они казались частью жизни, которая была и будет всегда.

У ребят Ларк-Райза репертуар был велик, в него входили и хорошо известные игры, до сих пор востребованные на детских праздниках, например «апельсины и лимоны», «Лондонский мост»[15] и «мы водили хоровод»; но были и другие, по-видимому встречавшиеся лишь в этих краях. Некоторые из них принимали форму хоровода, в других играющие делились на две команды, и каждую игру сопровождала собственная песенка, которую скорее скандировали, чем пели.

Деревенские мальчишки в подобных играх не участвовали, поскольку, на их вкус, это было слишком степенное и чопорное развлечение, игру могли испортить даже девочки погрубее, потому что движениям надлежало быть чинными и все совершалось по строгим правилам. Только в конце некоторых игр стишки переходили в бессмыслицу, и начиналась шумная возня. Большинство девочек в игре демонстрировали грациозность, о которой в другое время даже не подозревали; их движения становились величавее, а голоса мягче и приятнее, чем обычно, и когда исполняемая роль требовала высокомерия, они превращались, как тут выражались, в «завзятых герцогинь». Вполне вероятно, что соответствующая осанка и интонации передавались им вместе со словами стишков.

Одним из многолетних фаворитов была игра «А вот и три лудильщика». Все участницы, кроме двух девочек, большой и маленькой, брались за руки и вставали в ряд; большая девочка становилась примерно в десятке шагов от них, а младшая ложилась на траву позади нее, притворяясь спящей. Затем из ряда выходили три девочки и, взявшись за руки, шли вперед, распевая:

А вот и три лудильщика, три, три, три,

Пришли посватать твою дочь, прекрасная леди,

Ах, можем ли мы поселиться тут, тут, тут?

Ах, можем ли остановиться тут, тут, тут?

После этого «прекрасная леди» (в слове «леди» ударение падало на второй слог) предостерегала свою спящую дочь:

Спи, дочка, спи, не просыпайся.

Лудильщики не про тебя.

Затем она сурово отвечала лудильщикам:

Вам нельзя тут поселиться, нет, нет, нет.

И нельзя остановиться, нет, нет, нет.

Лудильщики возвращались в строй, а вперед выходили трое других, называя себя портными, солдатами, моряками, садовниками, каменщиками или полицейскими, кем заблагорассудится, и повторяли те же слова с надлежащей заменой, пока не наступала развязка, и тогда вперед с победной интонацией в голосе выдвигались главные претенденты.

А вот и три прекрасных принца, три, три, три,

Пришли посватать твою дочь, прекрасная леди,

Ах, можем ли мы поселиться тут, тут, тут?

Ах, можем ли остановиться тут, тут, тут?

При одном упоминании принцев сцена менялась. «Прекрасная леди» начинала махать ручкой, кивать и улыбаться и, разбудив свою якобы спящую дочь, пела:

Скорее, доченька, проснись,

Прекрасным принцам улыбнись.

После чего обращалась к принцам:

Ах, я прошу вас поселиться тут, тут, тут.

Я вас прошу остановиться тут, тут, тут.

Затем, наконец выведя вперед и представив свою дочь, она говорила:

Такой красавицы вы не видали.

В приданое ей десять тысяч дали.

Кольцо на пальчике ее блестит,

Она и короля обворожит.

В игре «Изабелла» медленно водили хоровод вокруг одной из девочек и пели:

Прощай, Изабелла, прощай, прощай!

Расстались мы ночью навек.

Я сердце жестоко разбил тебе,

Тебя ждет другой жених.

Прощай, Изабелла, прощай, прощай!

Отдай ему руку и сердце, прощай.

Отдай ему руку, прощай.

Затем девочка в центре хоровода выбирала «жениха», который становился рядом, а остальные продолжали петь:

Сегодня оглашение, любимая, прощай,

Сегодня оглашение, прощай.

Иди же к алтарю, любимая, прощай,

Иди же к алтарю, прощай.

Надень кольцо, любимая, надень кольцо, прощай.

Надень кольцо, любимая, прощай.

Ступай на пир, любимая, ступай на пир, прощай,

Ступай на пир, любимая, прощай.

Теперь в постель, любимая, теперь в постель, прощай,

Теперь в постель, любимая, прощай.

Затем давались другие инструкции, молча выполнявшиеся парой в центре хоровода. После того, как пара венчалась и проводила вместе ночь, атмосфера игры менялась. Величавое действие уступало место настоящему кавардаку. Не размыкая хоровода, девочки начинали прыгать вверх-вниз и кричали:

Теперь вы женаты, и счастье берегите,

Сначала дочку, а потом сынка родите.

Шестипенсовик влюбился,

На дочке семипенсовика женился.

В этой игре несчастная брошенная Изабелла, которую играющие поначалу жалели и оплакивали, каким-то образом оказывалась невестой на веселой деревенской свадьбе.

Красивое, грациозное зрелище представляла собой игра «вдень нитку в иголку портного». Для этого две девочки брались за обе руки и поднимали их, образовывая арку, или мостик, а остальные играющие гуськом проходили под ней, держа друг друга за юбки и напевая:

Вдень нитку в иголку портного,

Вдень нитку в иголку портного.

Портной ослеп и ничего не видит,

Так вдень же нитку в иголку портного,

Когда вереница играющих миновала арку, последние две девочки отделялись от остальных, вставали рядом с первыми двумя и тоже брались руки, расширяя арку; это повторялось до тех пор, пока арка не становилась туннелем. По мере того, как проходящая под ним вереница делалась короче, песенка ускорялась, и под конец игра превращалась в веселый вихрь.

Маленькая мрачная игра, в которую часто играли младшие дети, называлась «папочка». Играющие вставали в круг, а водящий оставался за его пределами, осторожно, крадучись, обходил молчаливый и неподвижный хоровод кольцо и пятнал другую девочку, дотрагиваясь до ее плеча. Она вырывалась из круга и мчалась вокруг него, преследуемая водящим, а остальные тем временем скандировали:

По кругу беги, короля догони,

По кругу беги, короля догони,

По кругу беги, короля догони,

И когда преследователь догонял преследуемую и ударял ее по шее ребром ладони, кричали:

Папочке конец!

«Обезглавленная» девочка падала на траву, а игра продолжалась до тех пор, пока все играющие не оказывались лежащими на лужайке.

По какому «кругу» надо было бежать, какого «короля» догонять? И кто был этот «папочка»? Была ли игра основана на какой-то истории о казни того, кто «ничего не сделал, что могло б его унизить»[16], состряпанной для простолюдинов? Пребывали ли играющие в неведении, или им было все равно, мы можем только догадываться.

Еще одна непродолжительная детская игра – «горшочки с медом». Дети приседали на корточки, крепко сцепив руки под ягодицами, а две девочки повыше подходили к ним, напевая:

Горшочки с медом в ряд стоят!

Кому мои горшочки, а?

Потом они вставали по бокам от сидящего на корточках ребенка и «пробовали мед», раскачивая его за плечи, а руки ребенка по-прежнему были крепко сцеплены. Если он расцеплял руки, «разбитый горшочек с медом» выбрасывали; если держался, «горшочек» признавали годным.

Дома играли в «камберлендскую старуху». Для этого несколько играющих обступали девочку повыше, изображавшую камберлендскую старуху. Еще одна из старших девочек становилась перед ними. Это была «госпожа». Затем первая группа выступала вперед, распевая:

Вот камберлендская старуха

Со всеми своими детьми.

Не нужна ли вам на сегодня прислуга?

– Что умеют они? – спрашивала «госпожа», когда они останавливались перед ней. «Старуха» отделялась и проходила вдоль вереницы девочек, по очереди кладя каждой руку на голову и перечисляя:

Эта умеет пиво варить,

Эта умеет коров доить,

Эта умеет кольца носить,

Эта умеет людей веселить,

Эта умеет спать с королем,

А эта умеет все.

– О! Я возьму эту, – говорила «госпожа», указывая на ту, которая умела все, и та переходила к ней. Действие повторялось до тех пор, пока «госпожа» не отбирала половину девочек, после чего обе стороны устраивали перетягивание каната.

«Камберлендская старуха» была оживленной, деловитой игрой; но чаще всего игры бывали затянутыми и унылыми, а печальнее всех – «бедняжка Мэри слезы льет».

Бедняжка Мэри слезы льет, слезы льет, слезы льет,

Бедняжка Мэри слезы льет в прекрасный летний день.

О чем же Мэри слезы льет, слезы льет, слезы льет?

О чем же Мэри слезы льет в прекрасный летний день?

Она потеряла свою любовь, свою любовь, свою любовь.

Она потеряла свою любовь в прекрасный летний день.

Так пусть найдет другую любовь, другую любовь, другую любовь.

Так пусть найдет другую любовь в прекрасный летний день.

«Вьюн-вьюнок» был созвучен «бедняжке Мэри» своей нежной меланхолией; но первый куплет как будто обрывался на четвертой строчке. Ларк-райзская версия гласила:

Вьюн-вьюнок по стене ползет.

Каждая из нас умрет,

Кроме [звучит имя одной из играющих],

Самой юной из девиц.

Затем песенка становилась веселее:

Она умеет прыгать и скакать,

И на подсвечнике играть,

Фу! Фу! Фу!

Повернись лицом к стене.

Все хлопали в ладоши и прыгали.

Все парни в этом городке

Жизнью своею довольны вполне,

Кроме [звучит имя одного из деревенских мальчиков, не обязательно присутствующего].

Он хочет жениться.

Он в Такую-то давно влюбился,

И на ней мечтал жениться.

Он ее целовал, обнимал

И к себе на колени сажал.

Он сказал ей: «Моя дорогая,

Я давно о тебе лишь мечтаю».

Он сперва сковородку купил,

А потом колыбель смастерил.

А еще он ножи и вилки купил,

К ней пришел и на стол положил.

А она ему пирог испекла,

Но нож воткнуть в него не смогла.

Тут жених явился с работы домой.

«Вот, отведай пирог, мой дорогой».

В понедельник мы свадьбу сыграем,

И кот будет петь, и колокольчики будут звенеть.

А мы будем хлопать в ладоши.

Очевидно, с течением времени «Вьюн-вьюнок» смешался с какой-то другой игрой. «Самая юная девица» из первого куплета никогда не стала бы «играть на подсвечнике» и миловаться с таким возлюбленным. Ее судьба была совсем иной. Но какой?

Еще одной хороводной игрой была «зеленая трава».

Зеленая, зеленая, зеленая трава,

Милая Такая-то, милая Такая-то, твоя любовь мертва.

Я послал тебе письмо, головку поверни.

Когда произносились имена, их носительницы отворачивались от центра круга и, все еще держась за руки с остальными, продолжали водить хоровод. Когда они поворачивались обратно, девочки начинали носиться взад-вперед с криком: «Клочья! Клочья! Клочья! Клочья», пока все не падали.

Еще были «Салли, Салли Уотерс» и «королева Анна», которая «сидела на солнышке». В местной версии первого куплета последней песенки слова были такие:

Королева Анна на солнышке сидела,

На свои локоны глядела.

Королева Анна локоном тряхнула,

К шотландцам упорхнула.

Это наводит на мысль, что имелась в виду Анна Датская, супруга Якова Первого[17], а вовсе не последняя королева из династии Стюартов, как иногда предполагают. Когда основатели нового королевского дома впервые прибыли в Англию, о них, несомненно, ходило много слухов, и наверняка считалось, что королева Анна благоволит к Шотландии, шотландцам и всему шотландскому.

Оживленная и довольно неприятная маленькая игра, известная как «Королева Каролина», должно быть, появилась сравнительно недавно. Для этого две шеренги девочек становились лицом друг к другу, и одна девочка пробегала сквозь строй, а остальные играющие с обеих сторон «били» ее руками, передниками и носовыми платками, распевая:

Королева Каролина

Обливалась терпентином.

Королева Каролина

Щеголяла в кринолинах.

Отголоски скандала, случившегося на коронации Георга IV?[18]

Современником этой песенки была «Овчарня», которая начиналась так:

«Кто вокруг моей овчарни бродит?» —

«Дик, твой бедный сосед, колобродит». —

«Я крепко сплю, не надо красть моих овец».

Но она не была фаворитом, и, похоже, никто не знал продолжения. Еще были «сколько миль до города Банбери?», жмурки и многие другие игры. Дети могли часами играть, не повторив ни одной игры.

Помимо деревенских игр, ребята Ларк-Райза играли и в другие, вероятно столь же старые, однако более известные. В должный сезон появлялись шарики, волчки, скакалки, играли в вышибалу, когда под рукой оказывался мяч. Его можно было достать не всегда, поскольку самый маленький резиновый мячик стоил один пенс, а пенсов недоставало. Даже шарики по пенни за два десятка покупали редко, хотя в обращении их было немало, ведь мальчики Ларк-Райза были чемпионами по этой игре и в субботу без колебаний проходили по пять-шесть миль, чтобы посостязаться с ребятами из других деревень и пополнить свои запасы шариков. Некоторые мальчики являлись обладателями ценных трофеев – так называемых аллей. Среди обычных глиняных шариков тусклой расцветки эти раритеты из прозрачного стекла с вкраплениями ярких завихряющихся разноцветных нитей смотрелись очень эффектно. Девочки прыгали на скакалках различной длины, обычно сделанных из старых бельевых веревок их матерей.

Играли в простую разновидность классиков: рисовали в пыли продолговатый прямоугольник, который расчерчивали на три квадрата, или ступени. Сложные, нарисованные мелом диаграммы, напоминающие астрологический гороскоп, которые до сих пор можно увидеть на дорогах западной части страны, в Ларк-Райзе были неизвестны.

В «камешки» – девичью игру – играли пятью маленькими гладкими камешками, которые нужно было одновременно подбрасывать в воздух и ловить тыльной стороной ладони. Лора, у которой были неловкие руки, ею так и не овладела; точно так же она не умела в шарики, крутить волчок, ловить мяч, играть в классики. Ее считали нескладехой. Успехов она добилась лишь в прыжках через скакалку и беге.

Иногда летом все начинали повально увлекаться «цветочными секретиками», и ни одна девочка не чувствовала себя полноценной, если у нее такого не было. Чтобы сделать «картинку», требовались два небольших куска стекла, клочок оберточной бумаги и охапка цветов. Лепестки с цветов обрывали, укладывали на один кусок стекла и накрывали другим; получался своего рода цветочный сэндвич, который заворачивали в бумагу; в бумаге вырезали маленький квадратный клапан, который можно было отгибать наподобие занавеса, и тогда в открывшемся окошечке появлялось разноцветное ассорти цветочных лепестков – это и был «секретик». Никаких композиций не составляли; цель заключалась в том, чтобы собрать как можно больше пестрых лепестков; но Лора, оставаясь одна, любила выкладывать из лепестков маленькие картинки, изображая герань, розу или даже маленький домик на фоне зеленой листвы.

Обычно девочки показывали свои «цветочные секретики» только друг другу, но иногда демонстрировали какой-нибудь женщине или стучались в дверь, напевая:

Булавка здесь, булавка там,

Я вам «секретик» свой отдам,

В нем лепестков цветных не счесть.

Булавка там, булавка здесь.

Затем поднимали клапан и показывали «секретик», за что ожидали получить в награду булавку. Ее прикалывали к переднику рядом с другими подаренными булавками. Между девочками шло состязание, кто соберет самый длинный ряд булавок.

Достигнув школьного возраста, мальчишки уже не водились с девочками, а находили отдельную лужайку, где можно было играть в шарики, крутить волчки или пинать старую жестянку, заменявшую футбольный мяч. Или же охотились, стреляя из рогаток в птиц, обитавших в живой изгороди, лазали по деревьям, искали птичьи гнезда, грибы и каштаны, в зависимости от сезона.

Поиск гнезд был занятием жестоким, ведь из каждого найденного гнезда не только вынимали все яйца, но сами гнезда разоряли, а подстилку из мягкого мха и перьев разбрасывали по траве и кустам.

– О боже! Что должна была почувствовать бедная птичка, увидав это! – восклицала Лора, становясь свидетельницей самого печального из всех печальных зрелищ, как ей казалось, и однажды даже осмелилась сделать замечание нескольким безобразникам, которых застала за этим занятием. Они лишь рассмеялись и отпихнули ее. Сама мысль о том, что такое маленькое существо, как зяблик, может что-то чувствовать, представлялась им нелепой. Мальчишки мечтали о прекрасной длинной нитке с нанизанными на нее яичными скорлупками, голубыми в крапинку и жемчужно-белыми, которую надеялись собрать и повесить дома для украшения. Они заставляли своих матерей взбивать крошечные белки и желтки, вытекавшие из разбитых яиц, и добавлять им в чай, точно деликатес, а матери радовались и восхищались тем, какие у них добрые, заботливые сыновья, ибо они, как и их сыновья, не принимали во внимание точку зрения птиц.

Ни один представитель власти не сообщил им, что массовое разорение птичьих гнезд жестоко. Даже священник, наведываясь в коттеджи, восхищался коллекциями скорлупок и иногда снисходил до того, чтобы принять редкий экземпляр в дар. Сельские жители тех времен, хотя и не проявляли особой жестокости к животным, были безразличны к их страданиям. «Где нет разумения, нет и чувств», – замечали они, когда случайно или по неосторожности причиняли боль какому-нибудь существу. Под разумением они понимали чисто человеческое качество.

Несколько птиц считались священными. Ни один мальчик не стал бы разорять гнездо малиновки или крапивника; не покусились бы они и на ласточкино гнездо, если бы могли до него добраться, ведь они верили, что

Крапивник и малиновка

Господа друзья.

Святую Божью ласточку

Обижать нельзя.

Этим птичкам нападения не грозили. Жестокость мальчишек по отношению к другим птицам и некоторым животным объяснялась не жестокосердием, а совершенным отсутствием воображения. Когда чуть позднее сельских мальчиков в школе начали учить проявлять милосердие к животным и особенно к птицам, общим правилом стало забирать лишь одно яйцо из кладки. Затем появилось замечательное бойскаутское движение, которое, приучая мальчиков к милосердию и доброте, сделало для предотвращения массового разорения гнезд больше, чем все законы по защите диких птиц.

Зимой ларк-райзские юноши и мальчики постарше темными ночами выходили на улицу «за воробьями». С собой брали большую сеть на четырех шестах; двое носильщиков шли по одну сторону живой изгороди, двое – по другую. Когда они приближались к месту, где гнездилась стая воробьев или других мелких птиц, сеть набрасывали на изгородь и туго натягивали, а попавших в нее птиц убивали при свете фонаря. Один мальчик нередко приносил домой до двадцати воробьев, из которых его мать, предварительно их ощипав, делала пудинг. Немногочисленный или единичный улов поджаривали на костре. Многие дети и некоторые женщины устраивали в своих садах ловушки для птиц. Для этого вокруг сита или небольшой коробки, поставленных торцом, рассыпали крошки или зерно. К верхней части «капкана» прикреплялся один конец тонкой бечевки, а другой конец держал в руках ловец, притаившийся в дверях сарая, за изгородью или за стеной. Когда птица оказывалась в благоприятной позиции, он дергал за бечевку, и ловушка опускалась. Одна старушка особенно преуспела в ловле птиц, и даже в снежную погоду ее часто можно было увидеть на пороге сарая с бечевкой от ловушки в руке. Если бы ее случайно увидел участливый незнакомец, его сердце облилось бы кровью от жалости к бедной старушке, которая так изголодалась, что провела несколько часов в снегу, ловя на ужин воробья. Его жалость была бы напрасна. По меркам Ларк-Райза эта женщина считалась вполне обеспеченной и зачастую не утруждала себя тем, чтобы ощипать и приготовить свою добычу. Она занималась ловлей из спортивного интереса.

В общем, птицы, по крайней мере некоторые из них, входили в постоянное меню Ларк-Райза. Но птица птице рознь.

– Что думаешь, дорогая, насчет птицы? – спрашивал мужчина свою занедужившую жену или ребенка, и, стоило им только пожелать, птица появилась бы; но отнюдь не воробей и даже не дрозд или жаворонок. Это была гораздо более крупная птица с упитанной грудкой; но ее никогда не назвали бы вслух и не оставили бы перьев, по которым можно было ее опознать. Жители деревни не были заядлыми браконьерами. Они считали браконьерство «неблагодарным промыслом» и насмехались над теми, кто им занимался. «Месяц в тюрьме, месяц на воле», – говорили про таких. Но, когда возникала необходимость, деревенские жители знали, где найти дичь и как ее поймать.

Эдмунд и Лора однажды были свидетелями осторожного браконьерства. Они взобрались по обнаруженной ими лестнице, прислоненной к стогу сена, который еще не был покрыт соломой и готов к вывозу, и увлекательно провели целый час, изображая гаргулий на башне, для чего старательно вытягивали шеи и корчили рожи, а после повалились на сено, невидимые снизу. В это время под стогом проходили мужчины, возвращавшиеся с работы домой.

Близился закат, и слабый ровный свет заливал тропинку, скошенное поле и отаву по обе стороны от него. Мужчины шли по двое, по трое, курили и разговаривали, а затем группа за группой удалялись к перелазу на дальнем конце поля. Как раз в тот момент, когда последняя группа приблизилась к перелазу и дети вздохнули с облегчением оттого, что их не заметили и не выбранили, с одной из живых изгородей соскочил заяц и понесся через поле, прыгая и вихляя, как принято у его сородичей. На мгновение показалось, что он вот-вот кинется под ноги последней группе, подходившей к перелазу; но внезапно животное почуяло опасность, остановилось и неподвижно уселось за пучком зеленого клевера в нескольких футах от тропинки. Как раз в этот момент один из мужчин задержался, чтобы завязать шнурок на ботинке; остальные были уже за перелазом. Как только они скрылись из виду, отставший мужчина одним движением поднялся и боком бросился к клеверной кочке, за которой притаился заяц. Произошла короткая схватка, поднялось небольшое облачко пыли; затем ловец запихнул обмякшую тушку в обеденную корзинку и, внимательно оглядевшись, чтобы удостовериться, что никто ничего не заметил, последовал за своими товарищами.

X. Деревенские дочери

Приехавший в Ларк-Райз незнакомец напрасно взялся бы искать тут прелестных поселянок, исполненных простодушного кокетства, в традиционных чепцах и с граблями. Попадись ему случайно на глаза юная девушка, она была бы в городском наряде, перчатках и с вуалью, потому что гостила дома, отпущенная хозяевами на две недели, и ее мать настаивала, чтобы она, выходя на улицу, всякий раз надевала все самое лучшее, чтобы произвести впечатление на соседей.

В деревне не было ни одной девочки старше двенадцати-тринадцати лет, которая жила бы дома. Некоторых впервые отправляли в услужение в одиннадцать. То, что их выталкивали в мир в столь нежном возрасте, могло показаться стороннему наблюдателю бессердечием. Когда девочка начинала приближаться к окончанию школы, мать сообщала ей:

– Пора тебе уже самой зарабатывать себе на жизнь, дочка.

Или говорила соседке:

– Я не буду жалеть, когда наша доченька поселится под чужой крышей. Сегодня утром она съела на завтрак пять ломтей, как вам это понравится!

С этого времени девочка чувствовала себя лишней в переполненном доме; тогда как к ее братьям, когда они оканчивали школу и начинали приносить домой по нескольку шиллингов в неделю, относились с новым уважением и уделяли много внимания. Родители не хотели, чтобы мальчики покидали дом. Позднее, пожелай сыновья поселиться отдельно, они могли бы даже столкнуться с противодействием, ведь их жалованье слегка пополняло семейный кошелек, хотя денег по-прежнему едва хватало на пропитание и каждый шиллинг был на счету. Дочери же, находясь дома, ничего не зарабатывали.

Затем возникла проблема ночевки. В любом коттедже было не больше двух спален, и, когда дети обоих полов становились подростками, устроиться становилось очень трудно, и отъезд даже одной двенадцатилетней девочки освобождал немного места для оставшихся.

Когда в семье начинали подрастать старшие сыновья, вторую спальню отводили им. В эту комнату водворяли всех мальчиков, больших и маленьких, а девочкам, еще остававшимся дома, приходилось спать в одной спальне с родителями. Тут были свои понятия о приличиях; между кроватями родителей и детей устанавливали ширму или вешали занавеску; но это была не более чем неудачная временная перегородка, раздражающая, создающая тесноту и неудобная. Если в семье был старший сын, вслед за которым родилось несколько дочерей, он спал внизу на ежевечерне сооружаемой постели, а вторая спальня становилась комнатой девочек. Когда девочки приезжали домой со службы в летний отпуск, отец, по обычаю, спал внизу, чтобы дочь могла ночевать в одной постели с матерью. Сейчас часто можно услышать, как люди, глядя на какой-нибудь маленький старый коттедж, говорят:

– И они вырастили там десять детей! Где, ради всего святого, они спали?

А ответ заключается, или должен заключаться, в том, что все они не ютились там одновременно. Ведь очевидно, что подобное было невозможно. К той поре, когда в такой семье рождался младший, старшему, скорее всего, уже исполнялось двадцать, и он давно жил отдельно, как и те, кто родился сразу после него. Перенаселенность, разумеется, имела место, но не столь страшная, как себе представляют.

Затем, опять же по мере взросления детей, им требовалось все больше и больше еды, и мать нередко выбивалась из сил, чтобы их накормить. Неудивительно, что ее мысли и чаяния устремлялись вперед, к той поре, когда хотя бы один из ее отпрысков будет обеспечивать себя сам. Ей не стоило бы высказывать свои мысли вслух, ибо многие несчастные, чувствительные девочки, должно быть, страдали от этого. Но та же самая мать во время обеда зачастую перекладывала кусочек мяса со своей тарелки на тарелку дочери со словами:

– Что-то мне сегодня не хочется есть. Бери. Ты же растешь.

После того, как в десять или одиннадцать лет девочки оканчивали школу, обычно их на год оставляли дома, чтобы они помогали с младшими, а потом подыскивали им место в доме торговца, школьного учителя, конюха или управляющего фермой. На службу в трактире деревенские матери смотрели с ужасом, немногим лучше была работа служанки на ферме. «Пойдешь на ферму – там и останешься», – говорили женщины Ларк-Райза, возлагавшие на своих дочерей более честолюбивые надежды.

Первое место службы называли временным и рассматривали как ступеньку к чему-то получше. Считалось неразумным позволять дочери оставаться на временном месте больше года; однако год она должна была прослужить обязательно, нравилось ей это или нет, ибо таков был обычай. Кормили в таких домах хорошо и обильно, так что через год тринадцатилетняя девочка становилась выше и крепче и уже могла претендовать на желанное место «у господ», а на заработанное ею можно было прикупить кое-какой одежды, к тому же она обучалась.

Хозяева обычно бывали очень добры к этим маленьким служанкам. В некоторых домах к ним относились как к членам семьи; в других их обряжали в наколки и фартуки, а ели они на кухне, часто с одним-двумя младшими детьми хозяев, составлявшими им компанию. Жалованье было небольшим, порой всего шиллинг в неделю; но вознаграждение за труд этим не ограничивалось. Девочке выдавали уже раскроенную материю на нижнее белье, а на Рождество обычным делом было получить воскресный наряд или зимнее пальто. Если служанка должна была носить наколку, фартук и ситцевое платье, их тоже предоставлял работодатель.

– У меня она ни в чем не будет нуждаться, – нередко обещала жена лавочника, нанимая девочку, а многие шли намного дальше. Они работали наравне с маленькими служанками и обучали их; а те, освоившись с делом, уходили, как говорится, на поиски «лучшей доли».

Отношение матерей к этим небогатым хозяйкам было своеобразное. Если те раньше сами находились в услужении, к ним устраивать свою дочь не спешили, потому что, как тут выражались, «из хорошей служанки получается плохая хозяйка». В любом случае деревенские женщины считали, что делают одолжение, позволяя своим маленьким, еще ничего не умеющим дочерям «оказывать услуги» (это всегда называли «оказывать услуги») в небольшом хозяйстве. Они ревниво оберегали права своих детей и были готовы явиться и устроить скандал, если происходило нечто, чего они не одобряли; им не нравилось, если маленькая служанка привязывалась к хозяйке и ее семье или выражала желание остаться на временном месте по истечении года. Одну девочку, которую в одиннадцать лет устроили горничной к пожилой паре и которая настояла на том, чтобы остаться у них до двадцати лет, ее мать всегда называла «наша бедняжка Эм».

– Когда я смотрю на других девушек, которые продолжают совершенствоваться, и думаю о том, как наша бедняжка Эм тратит свои годы на жалкую службу, мне хочется завыть собакой, – говаривала она и после того, как эти люди, к которым Эм бесконечно привязалась, удочерили ее.

Конечно, встречались странные хозяйки, а порой и определенно плохие; но они были исключением, вскоре о них становилось известно, и их избегали. Однажды Лора сопровождала свою школьную подругу на собеседование с хозяйкой, которой, по слухам, требовалась горничная. В обычное время на такие собеседования дочерей водили матери, но миссис Бимиш скоро должна была разрешиться от бремени, и для нее считалось небезопасным пускаться в столь долгий путь. Итак, Марта и Лора отправились в путь в сопровождении младшего брата Марты, мальчика лет десяти. Марта нарядилась в лучшее материно пальто, закатав рукава, и в это утро впервые уложила косу «короной», щетинившейся черными шпильками. Лора была в высокой соломенной шляпке, короткой коричневой накидке и сапожках на пуговицах, доходящих почти до колен. Младший брат Марты надел светло-серое каракулевое пальто, которое было ему мало, огромный красный вязаный шарф, а носового платка не захватил.

Был теплый серый ноябрьский день, над жнивьем плыли клочья тумана, на каждой веточке и колючке живой изгороди висели капельки воды. Детям сказали, что одиноко стоящий сельский дом, в который они направлялись, расположен в четырех милях от Ларк-Райза; но задолго до того, как они туда добрались, им показалось, что они проделали все сорок. Идти пришлось по пересеченной местности, полевыми тропинками, через перелазы и рощи, в обход деревень. Ребята спрашивали дорогу у всех, кого встречали по пути или в поле, и их всегда направляли каким-нибудь коротким путем, который приводил их в то же место, что и раньше. Случилось и несколько вынужденных задержек. Только что уложенная коса Марты все время падала, так что Лоре пришлось вынуть и снова вставить все шпильки. У мальчика в башмаки набивались камешки, ноги у всех троих ныли от тяжелой ходьбы и грязи, налипшей на подошвы. Грязь особенно беспокоила Лору, которая, не спросив разрешения, надела свои лучшие сапожки и понимала, что по возвращении у нее будут из-за этого неприятности.

И все же эти мелкие затруднения и помехи не могли помешать ей любоваться пасмурным серым днем, незнакомыми полями, лесами и деревнями, названий которых она не знала.

День уже клонился к вечеру, когда, выбравшись из глубокого узкого овражка, по дну которого протекал ручей, дети увидели перед собой особняк серого камня, с витыми трубами и солнечными часами в высокой траве перед парадным входом. Марта и Лора были поражены размерами дома. Должно быть, там жили настоящие господа. В какую двери им следует постучать и что сказать?

На мощеном дворе мужчина чистил лошадь, фыркавшую так громко, что поначалу он не расслышал робкого вопроса детей. Когда вопрос повторили, мужчина поднял голову и улыбнулся.

– Хо-хо! – промолвил он. – Да, вам нужна миссис, надо полагать.

– Скажите, ей требуется служанка?

– Пожалуй что требуется. Обычно требуется. Но где же служанка? Вы трое собираетесь сойти за одну? Обойдите этот сарай для упряжи, пройдите лужайкой мимо больших грушевых деревьев, и вы найдете заднюю дверь. Идите, не бойтесь. Она вас не съест.

В ответ на их несмелый стук дверь открыла моложавая женщина. Она не была похожа ни на кого из прежде виденных Лорой людей: очень хрупкая (в Ларк-Райзе ее бы назвали тощей), с мертвенно-бледным лицом, темными изогнутыми бровями и черными волосами, зачесанными назад. В этот черно-белый облик добавлял красок маленький алый жакетик, который мать Лоры, когда девочка позднее описала его, определила как блузу-гарибальдийку. Казалось, женщина была рада детям, хотя на лице ее отразилось сомнение, когда она услыхала, что им нужно, и прикинула рост Марты.

– Так вы ищете место? – спросила она, проводив ребят на кухню, большую, как церковь, и очень на нее похожую своим каменным полом и колонной в центре. Да, ей нужна служанка, и она думает, что Марта может подойти. Сколько ей лет? Двенадцать? И что она умеет делать? Все, что скажут? Что ж, хорошо. Служба тут нетрудная, ибо, хотя в доме шестнадцать комнат, используются всего три или четыре. Сможет ли Марта самостоятельно вставать в шесть часов? Нужно будет разжигать кухонную плиту, раз в неделю выгребать золу, мести и вытирать пыль в столовой, а перед завтраком разжигать камин. Стряпать не требуется, разве что подготавливать овощи. Хозяйка сама будет спускаться вниз, чтобы сделать завтрак. После завтрака Марта должна помогать застилать постели, прибираться в комнатах, чистить картошку и так далее; после обеда всегда много дел: мытье посуды, чистка ножей и обуви, полировка серебра. И женщина продолжала перечислять обязанности Марты до самого отхода ко сну в девять часов, перед которым девочке предстояло относить в хозяйскую спальню горячую воду.

Лора ясно видела, что Марта пребывает в некотором замешательстве. Она стояла, теребила свой шарфик, учтиво приседала и на всё отвечала: «Да, мэм».

– Что ж, в качестве жалованья могу предложить вам два фунта десять центов в год. Это немного, но вы очень малы, и у вас будет легкая служба и уютный дом. Вам нравится кухня?

Марты обвела взглядом огромное помещение и снова ответила:

– Да, мэм.

– Вы найдете, что здесь хорошо и уютно, когда будете ужинать у очага. Вам ведь не будет одиноко, правда?

На сей раз Марта произнесла:

– Нет, мэм.

– Передайте своей матери: я надеюсь, что она снабдит вас всем необходимым. Вам понадобятся наколки и передники. Я люблю, чтобы у моих служанок был опрятный вид. И скажите ей, чтобы она позволила вам взять побольше сменных вещей, потому что стирка у нас раз в шесть недель. У меня есть женщина, которая этим занимается.

И хотя Марта знала, что у матери нет ни пенни на ее экипировку, а последнее, что ей велели, прежде чем она ушла в то утро из дому, – попросить свою потенциальную работодательницу выслать ее матери жалованье за первый месяц вперед, чтобы купить все необходимое, она снова сказала:

– Да, мэм.

– Что ж, тогда жду вас в следующий понедельник. А теперь скажите, вы голодны?

Впервые в голосе Марты послышался оттенок чувства, когда она ответила:

– Да, мэм.

Вскоре на стол был поставлен холодный ростбиф, и для троих детей нарезаны щедрые порции. Такие куски говядины, как этот, можно было увидеть лишь на старинных картинах: огромный, невероятно вкусный и такой нежный, что он, казалось, таял во рту. Три тарелки опустели в мгновение ока.

– Кто-нибудь из вас хочет еще?

Лора, сознавая, что она тут не главная фигура и приглашена к столу лишь из вежливости, с сожалением, но твердо отказалась; Марта выразила желание отведать еще чуть-чуть, если «мэм» не возражает, а ее младший брат просто придвинул к себе тарелку. Памятуя о хороших манерах, на третью порцию Марта не решилась. Но парнишка нисколько не колебался; он умирал с голоду и попросил третью и четвертую тарелки, а хозяйка дома стояла рядом с довольной улыбкой на лице. Должно быть, ей на всю жизнь запомнился это маленький мальчик с отличным аппетитом.

Когда ребята добрались до дома, уже стемнело, и у Лоры таки были неприятности – не только из-за того, что она испортила свои лучшие сапожки, но, главное, из-за того, что солгала матери, сказав, будто они отправились в городок за покупками. Но, даже лежа в постели без ужина, девочка чувствовала, что этот опыт стоил полученного наказания, ведь она побывала там, где раньше никогда не была, увидела старый дом и леди в алом жакете, попробовала ростбиф и стала свидетельницей того, как Томми Бимиш съел четыре огромные порции.

В итоге Марта не пошла туда жить. Ее матери не понравился отчет об этом доме, а отцу на следующий день сказали, будто там водятся привидения.

– Она туда не пойдет, пока у нас есть для нее хоть корочка хлеба, – заявил он. – Не то чтобы я верил в привидения – по-моему, это сущая ерунда, но дочка может вообразить, будто увидала что-то такое, и испугаться до смерти, или простудится в этой огромной, насквозь продуваемой сквозняками старой кухне и умрет.

И Марта дождалась, пока двум ее сестрам, модисткам из городка, не понадобилась прислуга; очутившись там, она окрепла и порозовела и, по их уверениям, научилась говорить не только «да, мэм»; ибо жаловались они лишь на то, что Марта имела обыкновение дерзить и так громко пела на работе, что ее слышали даже покупательницы в магазине.

Когда девочка проводила на «временном» месте год, ее мать начинала поговаривать о том, что ей пора бы «поискать лучшей доли», и советовалась с дочерью священника. Не известно ли той, может, в какое-нибудь из близлежащих поместий требуется судомойка или помощница кухарки? Если таковые не требовались, дочь священника дожидалась, пока не набиралось две-три подобные кандидатки на хорошее место, после чего подавала объявление в «Морнинг пост» или «Черч таймс». Или же девочка получала место благодаря сестрам или подругам, уже работавшим в богатых домах.

Когда место находилось, девочка отправлялась туда одна – обычно это было ее первое путешествие на поезде; с собой она брала желтый жестяной сундучок, перевязанный толстым шнуром, букет цветов и завернутые в коричневую бумагу остатки домашнего обеда.

Жестяной сундучок отсылали на железнодорожную станцию с возницей, а мать пешком провожала дочь до станции, находившейся в трех милях. Они выдвигались из Ларк-Райза еще до рассвета, часто зимой, – девочка в своем лучшем, псевдомодном, наряде и мать с очередным младенцем, завернутым в шаль. Соседки выходили к калиткам и кричали им на прощанье: «В добрый путь! Надеюсь, у тебя будет хорошее место!», «Будь умницей и делай все, что велят!» или более утешительное: «Ты вернешься в отпуск раньше, чем поймешь, где очутилась, и тогда тебя никто уже не удержит, ты завоюешь этот чванный Лондон!», и мать и дочь отбывали в хорошем настроении, не раз оборачивались и махали оставшимся.

Лора однажды стала свидетельницей ухода такой пары: матери, кутавшейся в большую клетчатую шаль, из складок которой выглядывало личико ее малыша, и дочери в ярко-синем поплиновом платье, купленном в городской лавке подержанной одежды, – оно было сшито по моде трехлетней давности, но к тому времени до смешного устарело. Лорина мать, предвидя, какое впечатление оно произведет в конечной точке назначения, покачала головой, поцокала языком и сказала:

– Почему они не могли потратить эти деньги на кусок хорошей синей саржи!

Но эти бедные невинные создания были в восторге от своего приобретения.

Они уходили весело, даже гордо, однако несколько часов спустя Лора встретила мать девочки, возвращавшуюся домой. Та припадала на одну ногу, потому что у ее старого сапога оторвалась подошва, а полуторагодовалый малыш, по-видимому, оттянул ей все руки. Лора спросила, все ли в порядке с Эгги, и та кивнула, но ответить не смогла; ее переполняли чувства. В конце концов, она была всего лишь матерью, отправившей свою маленькую дочь в неизвестность и мучившуюся сомнениями и страхами за нее.

Можно только вообразить, что испытывала девочка, когда поезд трогался, увозя ее в чужие, далекие края, где ей предстояло начать непривычную жизнь среди незнакомых людей. Вероятно, те, кто в течение следующих нескольких дней смотрел на ее круглое, невозмутимое личико и видел, как медленно она осваивается со своими новыми обязанностями, были бы удивлены и даже немного тронуты, если бы могли прочесть ее мысли.

Девочка, пошедшая «на кухню», начинала как судомойка: мыла стопки тарелок, чистила кастрюли и крышки, подготавливала овощи, убиралась и выполняла другую черную работу. Через год-два она переходила в подсобные работницы, ей постепенно повышали разряд, пока она не становилась правой рукой кухарки. Когда девушка достигала этого ранга, то на нее почти целиком возлагалась вся стряпня, и она занималась ею под присмотром кухарки, а иногда и без оного, ибо ходили истории о кухарках, которые никогда не прикасались к продуктам, но, обучив помощницу, взваливали на нее всю готовку, за исключением каких-нибудь эффектных блюд для званых обедов. Честолюбивых помощниц это радовало, ведь они набиралась опыта и скоро сами становились профессиональными поварихами, а если достигали вершины своих устремлений, то получали звание кухарки-домоправительницы.

Некоторые девочки предпочитали кухне работу по дому, и им подыскивали место третьей или четвертой служанки в каком-нибудь особняке. В те времена в богатых городских и загородных домах содержали целые армии прислуги обоих полов.

Служанка, находившаяся на нижних ступенях домашней иерархии, редко видела своих хозяев. Если она случайно встречала кого-нибудь из них в доме, ее светлость любезно осведомлялась, как у нее дела и как поживают ее родители; его светлость улыбался и отпускал какую-нибудь шутку, если бывал в хорошем настроении. Ее настоящими хозяевами были старшие слуги, которые обращались с новичками так же, как сержант обращается с новобранцами, обучая их при помощи многочисленных нагоняев; но девушке, которая стремилась пройти хорошую выучку, не возражала против тяжелой работы или грубых попреков и умела держать язык за зубами, бояться было нечего.

В этих богатых домах прислуга получала полезную и обильную, хотя далеко не изысканную пищу. Кое-где на завтрак давали холодную говядину или баранину и даже горячее ирландское рагу, полдник всегда был плотным, с пудингом из нутряного сала, за которым следовало нарезанное горячее мясо. Комнаты служанок по современным меркам были бедными; но спать в просторной мансарде вместе с двумя-тремя другими служанками тогда не считалось помыкательством при условии, что у каждой имелись своя кровать, комод и умывальник. Ванной комнаты прислуге не полагалось. Часто ее не было и у хозяев. В некоторых семьях обустраивали лишь одно такое помещение для собственного пользования; другие предпочитали ставить ванну в спальне. Сидячая ванна входила и в обстановку комнат для прислуги. Как и хозяйские дети, слуги не могли проводить вечера вне дома, а если им необходимо было куда-то пойти, они получали особое разрешение. По воскресеньям прислуга обязательно посещала церковь, неважно, хотела она того или нет, но свои воскресные шляпы с алыми розами и страусиными перьями девушки должны были оставлять в коробках под кроватями, а вместо них надевать «уродливые» и смешные плоские шляпки. Когда принцесса Уэльская, впоследствии королева Александра, ввела моду на завитую челку надо лбом, которая распространилась повсеместно, служанкам челки были запрещены. Они должны были носить гладко зачесанные назад волосы. А вот это уже считалось помыкательством.

Жалованье, которое получала прислуга, позабавило бы современных молодых домоправительниц. На первом, «временном», месте девочке платили от одного до двух шиллингов в неделю. Взрослая служанка в семье торговца получала семь фунтов в год, примерно столько же – прислуга на ферме. В доме священника кухарке платили шестнадцать фунтов в год, служанке – двенадцать; это была отличная прислуга. Младшие служанки в богатых домах начинали с семи фунтов в год, с карьерным ростом это жалованье увеличивалось, и, наконец, старшая горничная получала до тридцати фунтов. Хорошая кухарка могла попросить пятьдесят и даже, пригрозив уйти, добиться прибавки еще на пять фунтов. Прислугу держали любые «что-то из себя представлявшие», как тогда говорили, персоны: супруги конюхов, сельских учителей и, разумеется, трактирщицы и лавочницы. Даже жены плотников и каменщиков платили девочке шесть пенсов за то, чтобы она чистила ножи и обувь и по субботам выводила детей на прогулку.

Как только у матери появлялась хотя бы одна дочь в услужении, нагрузка на нее слегка ослабевала. Она не только избавлялась от одного лишнего рта, который нужно кормить, и от лишней пары ног, которую нужно обувать, но в тесных спальнях освобождалось одно крошечное место; мало того, получая ежемесячное жалованье, один шиллинг или даже больше девочка отправляла «нашей мамочке», и по мере роста жалованья увеличивалась и «материнская доля». В придачу к подаркам некоторые из старших дочерей брали на себя обязанность платить за родительский дом, другие покупали им тонну угля на зиму; и каждая присылала подарки на Рождество и день рождения, а также посылки с отданной одеждой.

Бескорыстная щедрость этих бедных девушек была поразительна. В Ларк-Райзе говорили, что некоторые из них обделяли себя во всем, чтобы помочь домашним. Одна девушка буквально сняла с себя последнюю одежду. Она приехала в отпуск в своем новом воскресном платье – светло-сером кашемировом с белым кружевным воротником и манжетами. Им все восторгались, и ей, очевидно, нравилось щеголять в нем в течение тех двух недель, что она гостила дома; но когда Лора сказала: «Мне нравится твое новое платье, Клем», та небрежным тоном ответила: «Ах, это! Я оставлю его нашей Салли. У нее почти ничего нет, а мне, когда я уезжаю, не важно, что я ношу. Никто из тех, чье мнение для меня что-то значит, меня не видит», – и Клем снова вернулась к своему старому воскресному платью из темно-синей саржи, а Салли в следующее воскресенье надела в церковь бледно-серый наряд.

У многих из этих девушек наверняка было очень туго с деньгами, ведь они отправляли домой половину жалованья, если не больше. Лорина мать часто говорила, что скорей умерла бы с голоду, чем позволила дочери очутиться в таком невыигрышном положении по сравнению с другими девушками в услужении, не говоря уже об искушениях, которым она может подвергнуться из-за бедности. Но матери были так бедны, что едва могли прокормить свои семьи, не залезая в долги, и было по-человечески понятно, почему они берут то, что присылают их дочери, а иногда и сами заставляют их делиться заработком.

Странно, но, хотя эти женщины были благодарны своим дочерям и любили их, на первом месте у них, кажется, всегда были сыновья, которые оставались дома и едва зарабатывали на свое содержание. Если случались какие-нибудь затруднения, нельзя было взваливать их на мальчиков; если обнаруживалась нехватка чего-либо, мальчик все равно получал свою долю сполна; воскресные наряды мальчиков чистили и убирали за них; их рубашки должны были быть особенно хорошо выглажены, а для их обеденной корзинки приберегались самые лакомые кусочки. Недаром отцы порой ревновали и восклицали:

– Наша мать сделает из этого парня заправского дурака!

Несколько девушек были помолвлены с юношами из деревни, и, после нескольких лет отношений, поддерживаемых в основном с помощью переписки, поскольку встречались они редко, лишь во время летнего отпуска девушки, молодые люди женились и селились в Ларк-Райзе или поблизости от него. Другие обзаводились семьями и оседали вдали от родного дома. Хорошей партией считались мясники и молочники, возможно потому, что они часто наведывались в дома, где служили девушки. Девушка из деревни выходила замуж за молочника или мясника в Лондоне или другой отдаленной части страны, а через несколько лет пара приобретала собственное дело и начинала процветать. Одна уроженка Ларк-Райза вышла замуж за дворецкого и вместе с ним построила доходный дом на Восточном побережье; другая стала женой лавочника и, навещая родителей, проявляла поразительное отсутствие такта, так как брала с собой няню, чтобы та помогала присматривать за детьми. Няню эту наперебой приглашали во все коттеджи и усердно выуживали из нее информацию о семейной жизни своей бывшей землячки; но на саму Сьюзи взирали с прохладцей: она преступила общепринятые нормы. Девушки, вышедшие замуж, оставались верны старому обычаю летом гостить у родителей, и внешние признаки их благополучия должны были быть неприятны молодым женам батраков, вернувшимся к прежнему образу жизни.

Без девушек молодым людям в деревне было бы скучно, если бы в пределах пешей досягаемости не было других девушек в услужении. Воскресным днем те, кто еще был свободен, надевали свой лучший костюм, хорошо начищенные ботинки и, заткнув за ленту шляпы цветок, отправлялись ухаживать за молочницами с соседних ферм или младшими служанками из богатых поместий. Уже обрученные парни поднимались наверх, чтобы написать еженедельное письмо невесте, так что в окне второго этажа нередко можно было увидеть физиономию, жующую кончик пера и уныло озирающую пустынную улицу.

Тогда не было ни танцев в сельских клубах, ни кинотеатров, ни дешевых экскурсий, на которых можно было с кем-нибудь познакомиться; но время от времени кто-то из помолвленных юношей шокировал общественное мнение, загуляв с другой девушкой, пока его нареченная была в отъезде. Когда парня обвиняли в том, что он «не верен Нелл», он заявлял, что это была всего лишь дружба или просто небольшое развлечение; но мать Нелл и его собственная родительница думали иначе и изводили его попреками до тех пор, пока встречи с новой возлюбленной не прекращались или не становились тайными.

Но когда домой в отпуск наконец приезжала сама Нелли, об отступничестве никто не упоминал. Каждый вечер соседи, подглядывающие из-за занавесок, видели, как эти двое выходят из своих домов и идут в одном направлении, правда пока не вместе, ибо это было бы сочтено бесстыдством. Как только молодые люди скрывались из виду, то тут же сближались, брались за руки и гуляли по полям среди созревающей пшеницы или останавливались у перелаза и шептались, целовались и миловались, пока не сгущались сумерки и девушке не приходило время возвращаться домой, ведь порядочная особа не должна показываться на улице после десяти часов. Это блаженство длилось всего четырнадцать вечеров, а все остальные вечера в году были одинокими, и это в течение не одного, а шести, семи, даже восьми лет. Бедные влюбленные!

Хозяйки обычно говорили – а те счастливицы, которые до сих пор держат служанок, наверное, говорят до сих пор, – что в течение первых нескольких дней после возвращения к своим обязанностям девушки бывали угрюмы и рассеянны. Без сомнения, так оно и было, ведь все их помыслы, вероятно, были о дорогих близких, оставшихся дома, и до новой встречи должно было пройти еще много долгих, бесконечно одиноких месяцев. Это время проявить немного терпения и каплю человеческого сочувствия, чтобы помочь девушке привыкнуть, и если это терпение и сочувствие проявляют, как до сих пор бывает во многих домах, несмотря на газетные измышления, то юная душа скоро переключится с воспоминаний о былом на мечты о будущем.

Деревенские дети подобных милований почти не видели. Попытайся они выслеживать влюбленных или подглядывать за ними, парень пригрозил бы «оборвать им все уши»; но если ребятишкам становилось любопытно посмотреть на подобные вещи, в деревне всегда имелась одна подходящая пара. Это были давно помолвленные Хрипун и Бесс, которые в то время гуляли друг с другом уже десять – двенадцать лет, и до свадьбы им оставалось еще пять или шесть. Бесси, которой тогда было около сорока, считалась недостаточно крепкой, чтобы идти в услужение, и жила дома, ведя хозяйство вместо матери – последней из кружевниц. Хрипун, батрачивший на ферме, был огромный увалень, способный с легкостью поднять мешок пшеницы; правда, считалось, что «котелок у него плохо варит». Он жил в соседней деревне и приходил каждое воскресенье.

Мать Бесси день-деньской просиживала у окна над кружевным валиком; но ее заработки, должно быть, были невелики, ибо, хотя ее муж получал жалованье наравне с многодетными отцами, а у них была только одна Бесс, они ужасно бедствовали. Рассказывали, что, когда мать и дочь поджаривали на обед тонкий ломтик бекона, они ели его по очереди, ежедневно чередуясь; второй доставался лишь хлеб, обмакнутый в жир. На выход обе носили старомодные вещи, шали и чепцы вместо пальто и шляпок, а также короткие юбки и белые чулки, тогда как остальные представительницы деревенского общества щеголяли в черных чулках и юбках, касавшихся земли. Их отправление в рыночный городок за субботними покупками всегда вызывало у очевидцев улыбку; мать несла старый зеленый зонтик, а Бесси – перекинутую через руку корзинку с двустворчатой крышкой. Обе были длиннолицые и бледные, мать высоко поднимала ноги и при каждом шаге касалась земли зонтиком, а Бесс плелась чуть позади, и конец ее шали свисал ниже подола юбки. «Ни дать ни взять старая белая кобыла со своим жеребенком», – однажды прошелся на их счет местный остряк.

Каждый воскресный вечер Хрипун и Бесс выходили на прогулку: он в своем лучшем светло-сером костюме и розовом галстуке, с геранью, розой или георгином, заткнутыми за ленту шляпы, она – в пестрой шали и маленьком черном чепце с бархатными лентами, завязанными бантом под подбородком. Они не скрывали своих отношений и от самого порога шли рука об руку, и часто его рука обнимала талию под пестрой шалью прежде, чем они исчезали из виду; хотя, конечно, никто не утруждал себя подглядыванием, слишком уж привычным было это зрелище.

Влюбленные всегда направлялись к большаку и проходили по нему некоторое расстояние, после чего поворачивали назад, к дому Бесси. Они редко гуляли без сопровождения; обычно за ними, примерно в десятке шагов, следовала небольшая группа деревенских ребятишек, останавливаясь, когда останавливались они, и снова пускаясь в путь, когда те шагали дальше. «Прогулка с Хрипуном и Бесс» была любимым развлечением в воскресный вечер. По мере того как одни дети взрослели, их место занимали другие; хотя какое развлечение они находили в том, чтобы сопровождать парочку, оставалось загадкой, ведь влюбленные могли пройти целую милю, не обменявшись ни единым словом, а когда нарушали молчание, то говорили только: «Как будто дождик накрапывает» или «Господи! До чего жарко!». Казалось, эти двое не обижались на детей. Порой они адресовали кому-то из ребят дружескую реплику, или же Хрипун, отходя от дома и прикрывая садовую калитку, спрашивал: «Пойдешь сегодня с нами?»

Наконец состоялась их забавная маленькая свадьба, на которой Бесс по-прежнему была в пестрой шали, а в церковь их сопровождали только ее отец и мать, следовавшие за женихом и невестой пешком через все наделы и перелазы. После свадебного завтрака, на котором они угостились сосисками, Хрипун и Бесс отправились туда, где им предстояло жить, – в маленький домик с соломенной крышей и сорокой в плетеной клетке, висевшей рядом с дверью.

Тогдашние влюбленные требовали от жизни больше, чем Хрипун и его Бесс. И больше, чем было у их собственных родителей.

Местная поговорка гласила: «В Ларк-Райзе никто не умирает и никуда не уезжает». Будь это так, в деревне не осталось бы свободных домов; но, хотя там уже много лет не строили новых коттеджей и туда не переселялись новые семьи, старики время от времени умирали, и их коттедж оказывался пустым. Он пустовал недолго, ибо кто-то из парней, по меньшей мере один, всегда собирался жениться, и радостная весть об освобождении дома приводила его невесту домой, как только истекал положенный месячный срок со дня ее уведомления о предстоящем увольнении.

Дома этих молодоженов иллюстрировали новый этап в истории деревни. Мебели, которой они были обставлены, возможно, недоставало солидности и благообразия, присущих обстановке бабушек и дедушек молодой пары, зато на ней уже явно сказались усовершенствования, внедренные при их родителях.

Так повелось, что невеста покупала на свои сбережения большую часть мебели, а жених ремонтировал комнаты, разбивал огород и заводил в хлеву свинью или пару свиней. При покупке мебели невеста старалась приобретать вещи вроде тех, что имелись в домах, где она служила. Вместо жестких «виндзорских» стульев, какие были в доме ее детства, она заводила мягкие «полукресла» с круглой спинкой и сиденьем из конского волоса или искусственной кожи. Сосновый обеденный стол в промежутках между трапезами и приготовлением пищи накрывался яркой шерстяной скатертью. На комоде, исполнявшем роль серванта, были выставлены свадебные подарки, полученные невестой от хозяев и других служанок: парадный чайный сервиз, лампа с абажуром, серебряные ложечки в футляре с откинутой крышкой или пара перечниц в виде сов с глазами из зеленого стекла и дырочками на макушке. В гостиной также можно было увидеть несколько книг и одну-две вазы с цветами. Два плетеных кресла у камина обязательно должны были украшать подушки и накидные салфетки, изготовленные самой невестой.

За исключением нескольких, все более редких, случаев, когда первый ребенок в браке рождался почти сразу после свадебной церемонии, младенцы в этих новых домах появлялись не так скоро, как в старых. Часто до рождения первенца проходило больше года, а далее через разумные промежутки времени следовали еще четыре-пять детей. Потомство начало исчисляться не дюжинами, а полудюжинами.

Те, кто принадлежал к этому новому поколению жен, хорошо поднаторели в ведении домашнего хозяйства. Многие из них успели приобрести огромный опыт в той или другой его отрасли. Молодая женщина, сервировавшая собственный незатейливый стол лишь ножами и вилками, могла точно сказать, сколько ножей, вилок, ложек и стаканов положено на каждого гостя на званом ужине и в каком порядке они должны раскладываться. Другая, дуя на обожженные кончики пальцев после разворачивания неизбежного сладкого рулета, наверное, вспоминала обеды из семи блюд, которые готовила и подавала в былые дни. Однако, за исключением нескольких небольших нововведений, таких как обязательный воскресный ростбиф, запекаемый на огне, если в доме не было печи, и ирландское рагу раз в неделю, в основном молодые женщины возвращались к старым деревенским блюдам и методам их приготовления. Нарезался кусок бекона, готовился сладкий рулет, а в четыре часа дня над огнем вешался черный котелок; жалованье по-прежнему составляло десять шиллингов в неделю, и новоиспеченные жены понимали, что обыкновения их матерей – единственный способ прокормить на столь маленькую сумму собственного мужей и детей.

В украшении своих домов и ведении хозяйства они могли позволить себе чуть больше. Начали применять модные приемы, дотоле неизвестные в Ларк-Райзе. Из старых сундуков, накрытых кретоном, устраивали уютные уголки; на стену вместо держателей для писем вешали очажные решетки, обмотанные розовой шерстью и мишурой; над картинами размещали японские веера, оконные занавески подвязывали бантами. Для этих новых декоративных затей использовались, как правило, голубые или розовые ленты. Банты были повсюду: на занавесках, на углах чехлов для подушек, на скатерти, накрывавшей комод, а иногда даже на рамках для фотографий. Мужчины постарше рассказывали, что одна молодая жена, выдающийся пример новомодной утонченности, прикрепила голубой бант даже на ручку своей ночной вазы. Еще шутили, что та же особа ставила на стол во время еды вазу с цветами. И будто бы ее свекор, приглашенный в новый дом на чаепитие, воскликнул:

– Хм, что-то я не слыхал, чтобы цветы ели!

А свекровь передала вазу своему сыну со словами:

– Держи, Джорджи. Полакомься душистым горошком.

Но невест подобное невежество заставляло лишь усмехаться и качать головами. Прежние деревенские обычаи были очень хороши, во всяком случае некоторые; но мы повидали мир и знаем, что к чему. Пришел наш день.

Изменения, произошедшие во внешнем мире, отразились и на отношениях между мужем и женой. Брак становился все более равноправным. Хозяин дома, приносивший домой жалованье за неделю, уже не освобождался от всех иных обязанностей; ему давали понять, что он кровно заинтересован в ведении хозяйства и воспитании детей. Хорошему, надежному мужу, на которого можно было положиться, предлагалось оставлять часть жалованья себе, чтобы он сам платил за дом, покупал корм для свиней и зачастую обувь для семьи. Мужчина колол дрова, подметал дорожку и носил воду из колодца.

– Так ты собираешься заниматься женским делом? – насмешливо осведомлялись мужчины постарше, а пожилым женщинам было что сказать о ленивых, никуда не годных современных девицах; но хороший пример не пропадал втуне; среди старшего поколения находились покладистые мужчины, которые время от времени стали выполнять работу по дому, и хотя поначалу жены велели им «держаться подальше» и говорили, что сами могут сделать это в два раза быстрее, вскоре женщины научились ценить, а затем и рассчитывать на помощь.

Тогда молодые жены, не привыкшие к тому, что у них не бывает свободного пенни, и испытывавшие серьезные трудности с ведением домашнего хозяйства, начали искать какой-либо способ увеличить семейный доход. Одна на остатки своих сбережений купила домашнюю птицу и несколько клеток и продавала яйца бакалейщику из рыночного городка. Другая, искусно владевшая иглой, шила платья для прислуги с соседних ферм; еще одна оставляла своего единственного ребенка с матерью и дважды в неделю ходила на поденщину в дом священника. Возрождалась старинная деревенская традиция касс взаимопомощи; но, несмотря на то что свободных средств стало чуть больше, а ртов, которые нужно кормить, чуть меньше, доходы все равно были прискорбно малы. Как бы молодая хозяйка ни крутилась, в карманах было пустовато. «Нам бы только деньжатами разжиться!» – по-прежнему сетовала деревня.

В начале девяностых годов наступило некоторое облегчение, поскольку недельное жалованье было повышено до пятнадцати шиллингов; но растущие цены и новые потребности вскоре свели это повышение на нет; лишь мировая война поспособствовала введению чего-то похожего на прожиточный минимум.

XI. Школа

Занятия в школе начинались в девять часов, но дети из Ларк-Райза пускались в путь, составлявший полторы мили, вскоре после завтрака, начинавшегося в семь часов, отчасти потому, что им хотелось побольше поиграть по дороге, а отчасти потому, что матери хотели выставить их из дома до начала уборки.

Они брели по длинной прямой дороге по двое, по трое и группами, повесив на плечо плоские плетеные корзинки с едой, в поношенных пальтишках, защищавших от дождя. В холодную погоду некоторые брали с собой две горячие, всю ночь пролежавшие в печи или золе, картофелины, чтобы по дороге греть руки, а по прибытии в школу утолить голод во время обеда.

Эти крепкие, сильные ребята на время избавлялись от надзора, а потому между ними происходило много перепалок, ссор, а зачастую и драк. В более мирные минуты они садились на корточки в дорожной пыли и играли в шарики или вскарабкивались на кучу камней и устраивали состязание в камешки, а не то так забирались в живую изгородь, искали птичьи гнезда или ежевику, срывали длинные усики брионии и обвивали ими свои шапки. Зимой катались по замерзшим лужам или лепили снежки – мягкие для друзей и твердые, с камнем внутри, для врагов.

Примерно после первой мили пути совершался набег на обеденные корзинки; или же ребята, протиснувшись на поле между прутьями запертых на висячий замок ворот, таскали репу, которую очищали зубами и жевали, набирали горсть гороха или колосья пшеницы, чтобы растереть между ладонями ее сладкие, молочной спелости зерна и слизнуть их. Весной ели молодую зелень с боярышниковой изгороди, которую называли «хлеб с сыром», листья щавеля с обочин, прозванные «кислой травкой»; осенью поспевали боярышник, ежевика, терн и дикие яблоки, которыми можно было подкрепиться. Дети всегда находили что поесть, и не столько потому, что были голодны, сколько по привычке и из любви к дикорастущим лакомствам.

В этот ранний час по дороге мало кто ездил. Иногда зимой дети слышали перестук копыт, затем из тумана возникала и с грохотом проносилась по травянистым обочинам вереница верховых охотников, по уши закутанных в пледы, в сопровождении грумов. Или раздавался равномерный топот и звон направляющихся в поле упряжек, и отцы, проезжая мимо, делали вид, что замахиваются на своих отпрысков кнутами, и кричали: «Вот тебе за тот раз, когда ты заслужил и не получил порку»; а старшие братья, всего несколько месяцев назад сами учившиеся в школе, снисходительно поглядывали с лошадей на младших и кричали: «Прочь с дороги, малышня!»

Возвращаясь во второй половине дня домой, можно было встретить и кой-кого еще. Фермерскую двуколку, которая ехала с рынка домой, поднимая пыль; фургон мельника или телегу пивовара, запряженную четырьмя огромными мохноногими с атласными спинами лошадьми. Еще более захватывающим было редкое зрелище – экипаж сквайра Харрисона с дамами в ярких летних платьях, похожими на цветник, и самим розовощеким сквайром в белой шляпе, управлявшим четверкой серых коней. Когда экипаж катил мимо, дети отступали назад и приветствовали его, сквайр важно прикасался хлыстом к полям шляпы, а дамы подавались со своих высоких мест, чтобы улыбнуться учтиво приседающим детям.

Более привычна была дама на белой лошади, которая каждый понедельник и четверг медленно ехала по одной и той же травянистой обочине в одном и том же направлении. Среди детей ходил шепоток, что она помолвлена с фермером, живущим на отшибе, и что они познакомились на полпути между своими домами. Если так, это, должно быть, была долгая помолвка, ведь дама дважды в неделю в одно и то же время ездила по этой дороге на протяжении всех школьных лет Лоры, лицо ее становилось все бледнее, фигура все грузнее, и старая белая лошадь тоже прибавляла в весе.

Говорили, что каждый ребенок рождается дикарем и его необходимо цивилизовать. У некоторых ларк-райзских детей этот процесс заходил не слишком далеко; и хотя одна цивилизация управляла ими дома, а вторая – в школе, по дороге из одного места в другое они могли забыть и о той, и о другой и вернуться в естественное состояние. Любимым их развлечением было накинуться на самую безобидную из своих спутниц, обычно маленькую девочку в чистеньком платьице, и «гонять» ее, как это у них называлось; они преследовали несчастную добычу, а изловив, валили на землю и садились сверху, разрывая на ней одежду, пачкая лицо и взъерошивая волосы. Девочка могла кричать, плакать и говорить, что «донесет» на них; они не обращали на это никакого внимания, пока, устав от забавы, не уносились с воплями вперед, оставив истерзанную бедняжку рыдать.

Жертва никогда, даже если школьная учительница бранила ее за всклокоченный вид, не «доносила» на ребят, потому что понимала: решись она наябедничать, на обратной дороге ее будут «гонять» похуже прежнего, вопя при этом:

Ябеда-корябеда!

Отрежем ей язык, порубим на кусочки

И раздадим щеночкам.

Жаловаться матерям тоже было бесполезно, ведь в деревне существовало правило никогда не вмешиваться в детские ссоры.

«Пусть разбираются сами», – говорили женщины; и если ребенок жаловался, единственным ответом было: «Ты, верно, сама виновата. Оставь ребят в покое, и они тоже оставят тебя в покое; не приближайся ко мне со своим нытьем!»

Это была суровая школа; но большинству детей она, похоже, шла на пользу, и более тихие и чувствительные дети вскоре выучивались либо вставать пораньше и приходить в школу первыми, либо задерживаться, ныряя под кусты и прячась за изгородями, пока не пройдет основная масса.

Когда Эдмунду пришла пора поступать в школу, Лора опасалась за него. Это был тихий, кроткий маленький мальчик, который любил сидеть, уставившись в пространство и погрузившись в свои мысли и грезы. Каково ему будет в грубой, шумной толпе? В воображении девочка уже видела, как брат, барахтаясь в пыли, борется с драчунами, навалившимися на его маленькую, субтильную фигурку, а она стоит рядом, не в силах ему помочь.

Сначала Лора водила Эдмунда в школу по полю, кружным путем, делая лишнюю милю; но непогода и растущая пшеница вскоре положили этому конец, и настал день, когда им пришлось идти вместе с другими детьми. Но старшие мальчики не обратили на Эдмунда никакого внимания, лишь на ходу сорвали с него кепку и зашвырнули ее в живую изгородь, тогда как младшие ребята проявили явное дружелюбие, особенно когда он предложил им подуть в свисток, висевший у него на шее на белом шнурке. Они, в общем, приняли мальчугана как своего, позволяя ему участвовать в их играх и приветствуя его ворчливым «привет, Тед», когда проходили мимо.

Когда в конце концов случилась перепалка и возникла ссора, то Лора, оглянувшись, увидела Эдмунда в гуще драки и услышала его голос, громкий и грубый, а отнюдь не кроткий.

– Нет! Ни за что! Прекрати, тебе говорят!

Она бросилась назад, чтобы если не спасти, то поддержать брата своим присутствием, и обнаружила, что Эдмунд, ее милый маленький Эдмунд, с красным, как у индюка, лицом, молотит стиснутыми кулаками с такой скоростью, что некоторые из старших мальчиков, стоявшие рядом, начали аплодировать.

Значит, Эдмунд вовсе не был трусом, как она! Эдмунд умел драться! Хотя где и как он этому научился, оставалось загадкой. Возможно, мальчикам это дается от природы. Во всяком случае, Эдмунд дрался так часто и умело, что вскоре никто из сверстников уже не рисковал его обижать. Старшие время от времени награждали его тумаком, просто чтобы знал свое место, но разрешали ему участвовать в потасовках с чужими, возможно понимая, что он, скорее всего, выйдет победителем. Так что у Эдмунда все было в порядке. Его приняли в компанию, и единственной проблемой, с точки зрения Лоры, оставалось то, что ее по-прежнему не принимали.

Несмотря на то что в школу выходили спозаранок, дорога занимала у деревенских детей так много времени, что последние четверть мили они мчались на всех парах. Когда, запыхавшиеся и взъерошенные, они влетали в школу, оказывалось, что звонок уже прозвенел, и другие дети, чистенькие и опрятные, только что из дому, сердито смотрели на них и шептали:

– А вот и цыганская шайка из Ларк-Райза!

Небольшое серое одноэтажное здание государственной школы Фордлоу стояло на перекрестке при въезде в село. В нем имелся один большой класс для всех нужд, хорошо освещенный несколькими окнами, в том числе большим, расположенным в торце здания и выходившим на дорогу. К школе примыкал крошечный двухкомнатный коттедж учительницы, за ним располагалась площадка для игр с березами и дерновым покрытием, местами полысевшим; вся территория была обнесена выкрашенным в белый цвет частоколом.

Кроме школы единственными строениями в поле зрения были расположенные в ряд однотипные коттеджи, в которых обитали пастух, кузнец и другие высококвалифицированные фермерские работники. Школа, вероятно, была построена землевладельцем в то же время и по тому же образцу, что и коттеджи; ибо, хотя в сравнении с нынешней муниципальной школой она показалась бы лачугой, в ту пору это, по-видимому, было довольно современное здание. В нем имелся вестибюль с вешалками для одежды, дворовые туалеты для мальчиков и девочек и задний двор с укрепленными на стене умывальниками, хотя водопровода не было. Воду держали в маленьком ведре, которое каждое утро приносила старуха, убиравшая класс, и каждое утро она ворчала, сетуя на «расточительность» детей, из-за которых ей снова пришлось идти по воду.

Средняя посещаемость составляла около сорока пяти человек. Десять – двенадцать детей жили рядом со школой, еще несколько приходили из одиночных коттеджей в полях, а остальные – из Ларк-Райза. Даже тогда постороннему эта компания показалась бы эксцентричной и старомодной: девочки носили платья до щиколоток, длинные прямые передники и гладко зачесанные назад волосы, перетянутые на макушке лентой, черной бечевкой или шнурком; старшие мальчики ходили в вельветовых штанах и подбитых гвоздями сапогах, а младшие – в самодельных матросских костюмах или, если им еще не исполнилось шести-семи лет, в детских платьицах.

При крещении детям давали те имена, которые носили их родители, бабушки и дедушки. Мода на имена менялась; младенцев тогда называли Мейбл, Глэдис, Дорин, Перси и Стэнли; но это были слишком недавние веяния, еще не успевшие повлиять на имена старших детей. Любимыми именами для девочек были Мэри-Энн, Сара-Энн, Элиза, Марта, Энни, Джейн, Эми и Роза. Мэри-Энн была почти в каждой семье, имя «Элиза» пользовалось почти такой же популярностью. Но ни одну из девочек не называли полным именем. Мэри-Энн и Сару-Энн сокращали до Мэрэнн и Сарэнн. Просто «Мэри», без «Энн», постепенно заменяли сначала на Молли и Полли, а потом на Полл[19]. Элиза становилась Лизой, затем Тизой и, наконец, Тиз; Марта – Мэт или Пэт; Джейн превращалась в Джин; а у каждой Эми была по крайней мере одна «цель» в жизни, о которой ей постоянно напоминали[20]. Более необычные имена точно так же искажались. Две сестры, окрещенные в купели Беатрис и Эгнес, всю жизнь именовались Беат и Эгг, Лора – Лор или Ло, а Эдмунд – Недом или Тедом.

Лориной матери такое обесценивание имен было не по вкусу, и третьего своего ребенка она назвала Мэй, решив, что уменьшительного имени из него не выкроишь. Однако еще в колыбели соседки стали называть девочку Мэйе.

В школе никогда не училась девочка по имени Виктория, и ни в одном из фермерских домов, домов священников и поместий в округе не было ни мисс Виктории, ни леди Виктории. Виктория ни разу не встретилась Лоре и в дальнейшей жизни. Это звучное имя было зарезервировано за королевой и не копировалось ее подданными в тех масштабах, какие изображают нынешние романисты, пишущие о той эпохе.

Учительница, руководившая школой Фордлоу в начале восьмидесятых годов, занимала эту должность пятнадцать лет и казалась своим ученикам такой же непреложностью, как школьное здание; но большую часть этого времени она была помолвлена с главным садовником сквайра, и ее долгое царствование приближалось к концу.

В ту пору ей было около сорока лет, у нее была маленькая, складная фигурка, бледное, слегка рябое от оспы лицо, вьющиеся черные пряди до плеч и вопросительно изогнутые брови. В школе она носила сшитые из голландского полотна и туго накрахмаленные фартуки с нагрудниками, на одной неделе – с красной вышивкой, на другой – с синей, и ее редко видели без букетиков цветов, один из которых был приколот к груди, а второй украшал прическу.

Каждое утро, когда ученики собирались в школе, на пороге появлялась она, Наставница, в своем накрахмаленном фартуке и с развевающимися кудрями, раздавался громкий шорох и шарканье встающих и приседающих детей. Звучали церемонные старомодные приветствия: «Доброе утро, дети», «Доброе утро, мэм». Затем под решительными пальцами учительницы фисгармония хрипела «В городе царя Давида» или «Мы лишь слабые малые дети», далее следовали молитвы, и начинался урок.

Основными предметами были чтение, письмо и арифметика, ежеутренне изучалось Священное Писание, а после обеда проводился урок рукоделия для девочек. Помощницы у учительницы не было; она вела одновременно все занятия, ей помогали лишь две старшие девочки лет двенадцати – бывшие ученицы, которым за работу платили шиллинг в неделю.

Каждое утро в десять часов приходил священник, чтобы забрать старших детей на урок Священного Писания. Это был пастор старой закалки: властный, высокий и полный, с седыми волосами, румяными щеками и аристократическим крючковатым носом, по рождению, образованию и жизненным обстоятельствам бесконечно далекий от агнцев своего стада. Этот человек разговаривал с детьми с огромной высоты, как физической, так и умственной и духовной. «Держаться перед теми, кто выше меня, смиренно и почтительно» – таков был пункт, отчеркнутый им в катехизисе, ибо разве не был он назначен свыше пастырем и наставником этих неотесанных детишек и разве не являлось одной из его главных обязанностей внушить им это? В человеческом отношении он был вполне благожелателен: под Рождество раздавал одеяла и уголь, а также оделял больных супом и молочными пудингами.

Проводимый им урок состоял из поочередного чтения Библии всеми учениками, перечисления по памяти имен израильских царей и повторения катехизиса. После этого пастор произносил небольшое поучение о нравах и поведении. Дети не должны лгать, воровать, высказывать недовольство и завидовать. То место в обществе, которое они занимают, и то занятие, к которому они приставлены, определил им Бог; завидовать другим или пытаться изменить свой жизненный жребий – грех, в который, как надеялся священник, дети не впадут. Из его уст ученики никогда не слышали о том Боге, который есть Истина, Красота и Любовь, зато затверживали наизусть длинные пассажи из «авторизованного перевода»[21], постепенно накапливая свои сокровища; так что эти уроки, несмотря на всю их сухость, приносили пользу.

Урок заканчивался, священник, поклонившись, выходил за дверь, и начинались обычные уроки. Самым важным из преподаваемых предметов считалась арифметика, и те, кто ладил с цифрами, были в своих классах первыми учениками. Программа была очень проста и включала в себя только четыре основных действия, которые самые сообразительные ученики производили над денежными суммами, так называемыми счетами.

Урок письма состоял из переписывания каллиграфическим почерком крылатых выражений вроде: «У дурака деньги не задерживаются», «Кто попусту не тратит, тот нужды не знает», «Прежде чем заговорить, сосчитай до десяти» и так далее. Раз в неделю задавали сочинение, обычно в виде письма с описанием какого-то недавнего события. Оно служило главным образом для проверки правописания.

История официально не преподавалась, но на уроках пользовались хрестоматиями, включавшими колоритные рассказы о короле Альфреде, получившем нагоняй от жены пастуха за подгоревшие лепешки, короле Кнуте, повелевающем волнами, гибели «Белого корабля» и Уолтере Рейли, бросившем свой плащ под ноги королеве Елизавете.

Хрестоматий по географии не было, и, за исключением того, что можно было почерпнуть из описаний различных частей света в других учебниках, география не преподавалась. Однако по неизвестной причине стены классной комнаты были увешаны великолепными картами мира, Европы, Северной Америки, Южной Америки, Англии, Ирландии и Шотландии. Томясь в ожидании своей очереди читать или сдавать на проверку тетрадь или шитье, Лора увлеченно разглядывала эти карты, пока очертания стран, островов и заливов не врезались в ее память. Особенно ее очаровывали Баффинов залив и полярные земли.

Раз в день, когда несчастной, перегруженной делами учительнице удавалось выкроить для этого время, учеников вызывали к нарисованному мелом на полу полукругу для чтения. Урок этот, долженствовавший быть приятным, поскольку материал для чтения был хороший, оказывался чрезвычайно утомительным. Многие дети читали так медленно и сбивчиво, что Лоре с ее нетерпеливой натурой хотелось силой вытаскивать слова из их ртов и часто чудилось, что ее очередь никогда не наступит. Улучив момент, она незаметно перелистывала свою хрестоматию и заглядывала вперед, старательно поднося книгу к носу и притворяясь, будто следит за чтением, а сама уходила на несколько страниц дальше.

Там было много такого, что могло захватить любого ребенка: «Конькобежец, преследуемый волками», «Осада Торкилстона» из «Айвенго», «Прерия в огне» Фенимора Купера и «Пленение диких лошадей» Вашингтона Ирвинга.

Еще там были чарующие описания таких далеких друг от друга краев, как Гренландия и Амазонка, Тихого океана с его волшебными островами и коралловыми рифами, снегов Гудзонова залива и бесплодных андских вершин. Больше всего Лоре понравилось описание Гималаев, начинавшееся так: «К северу от Великих равнин Индии, вдоль всей их протяженности, вздымаются величественные горы Гималаи, постепенно поднимающиеся все выше и наконец завершающиеся длинной цепью вершин, покрытых вечными снегами».

Между прозаическими отрывками попадались и стихи: «Сон раба» Лонгфелло, «Лохинвар» и «Расставание Дугласа и Мармиона» Вальтера Скотта, «Ручей» и «Колокола, издайте звон» Теннисона, «Кораблекрушение» Байрона, «Жаворонок» Хогга и многие другие. Любимым произведением Эдмунда было «Предостережение Лохиеля», которое он часто декламировал, ложась вечером в постель: «Лохиель! Лохиель! Остерегайся дня!», а Лора в любую минуту, подбадривали ее или нет, была готова «оглянуться в иные годы» с Генри Глассфордом Беллом и процитировать его сцены из жизни Марии, королевы Шотландской, приберегая самые впечатляющие интонации для заключительного двустишия:

…Иди и подумай об этом в тиши и молчанье,

Затем сопоставь величие трона с песчинкой.

Но задолго до окончания школьных лет брат и сестра заучили каждый отрывок из учебников наизусть, и для них одним из величайших наслаждений было читать эти стихи друг другу. К тому времени Эдмунд освоил Скотта и мог повторить на память сотни строк, всегда отдавая предпочтение сценам единоборств военачальников. Следовательно, сама подборка отрывков в школьной хрестоматии способствовала образованию восприимчивых учеников; однако большинство детей были к этому глухи, утверждая, что проза – «стародавняя тягомотина», а «стишки» они ненавидят.

Дети, научившиеся бегло читать, а их было по нескольку в каждом классе, читали заунывно, нараспев, без выражения и, видимо, без интереса. И все же в школе было очень мало по-настоящему бестолковых ребят, о чем свидетельствуют дальнейшие успехи многих из них, и хотя учебой мало кто увлекался, почти все проявляли смышленость в иных областях: мальчики хорошо разбирались в полевых работах, выращивании урожая, содержании скота и сельскохозяйственной технике, девочки – в нарядах, сердечных делах других людей и тонкостях ведения хозяйства.

Легко представить, как тогдашние чиновники от просвещения, разрабатывая эту простую, но целесообразную образовательную программу, рассуждали: «Надо всего лишь научить их читать, и они получат ключ ко всем знаниям». Однако план не сработал. Если к моменту окончания школы дети сносно осваивали чтение, так что могли читать газеты и, может быть, иногда, для развлечения, книги, а также письмо, чтобы уметь писать письма, желания учиться дальше у них не возникало. Их интересовали не книги, а жизнь, особенно та, которая непосредственно их окружала. В школе они трудились неохотно, из-под палки, и школьной учительнице приходилось тяжело.

Когда мисс Холмс перемещалась от класса к классу, она захватывала трость и клала ее перед собой на парту – не обязательно для того, чтобы пустить в ход, но для предостережения, ибо некоторые из старших мальчиков были очень строптивы. Она наказывала непослушных сильными ударами по ладоням.

– Вытяни руку, – говорила учительница, и некоторые мальчики, не таясь, плевали на каждую ладонь, прежде чем исполнить приказ. Другие роптали и бурчали до и после порки и угрожали «пожаловаться отцу»; но мисс Холмс сохраняла спокойствие и невозмутимость, и после экзекуции поведение заметно улучшалось – на некоторое время.

Следует помнить, что в те времена одиннадцатилетний мальчик приближался к окончанию школьной жизни. Скоро ему предстояло выйти на работу; он чувствовал себя почти мужчиной, слишком взрослым для того, чтобы им командовала юбка. Кроме того, это были деревенские парни, необузданные и грубые, многие из них уже сравнялись с учительницей в росте. Те, кто не окончил четыре класса, не могли уйти из школы до достижения одиннадцати лет, а потому считали последний год наказанием, наложенным на них школьными властями, и вели себя соответственно. В этом их поддерживали и родители, определенная часть которых возмущалась, что сыновей заставляют торчать в школе, когда они могли бы уже зарабатывать.

– Чего еще нашему маленькому Альфу нужно от этого ученья? – недоумевали они. – Он умеет читать, писать и считать те деньги, которые ему когда-либо удастся заработать. Чего еще нужно?

А сосед с более прогрессивными взглядами возражал:

– В наши дни хорошее образование – это все. Без него в мире не преуспеешь.

Ведь тут читали газеты, так что новые идеи постепенно, пускай и медленно, проникали и в Ларк-Райз. Это было всего лишь второе поколение, которое насильно кормили плодами с древа познания: что удивительного, если оно порой отплевывалось.

Тем временем мисс Холмс не забывала про свою трость. Согласно нынешним понятиям о воспитании, это дурной метод поддержания дисциплины, но он работал. Быть может, в те годы она и ее коллеги по всей стране поднимали целину именно для того, чтобы те, кто придет им на смену, могли, вооружившись знанием детской психологии, традициями и обретенным опытом, взращивать семена добра.

Мисс Холмс редко наказывала тростью девочек и еще реже самых младших. Их ставили в угол с закинутыми за голову руками. Она угощала их мелкими лакомствами и подбадривала, и, хотя дети за глаза называли ее Сьюзи, они по-настоящему любили и уважали ее. Много раз раздавался стук в дверь, и в класс заглядывали приехавшая в отпуск нарядная девушка или отпущенный в увольнение высокий молодой солдат в алом мундире и маленькой круглой шапочке, пожелавшие «навестить Наставницу».

То, что Лора к началу школы уже умела читать, учительница так и не выяснила.

– Ты знаешь буквы? – спросила ее мисс Холмс в первый же день. – Ну-ка, давай, скажи: А, Б, В…

– А, Б, В… – начала Лора, но, дойдя до «Д», запнулась, потому что никогда не учила алфавит по порядку. Поэтому ее зачислили в класс «малышей», и она принялась вместе со всеми декламировать алфавит от первой до последней буквы. Поочередно они декламировали его задом наперед, и вскоре Лора выучила этот вариант наизусть, потому что он оказался рифмованным.

Дети часами, как заведенные, твердили алфавит, будучи предоставлены сами себе. У учительницы, занимавшейся со всеми классами сразу, не было времени учить малышей, хотя она всегда улыбалась им, проходя мимо, и при любой заминке или прекращении декламации немедленно приближалась к ним. Даже ее помощницы обычно бывали заняты тем, что диктовали старшим детям, проверяли таблицу умножения или повторяли правописание; но во второй половине дня одна из старших девочек, обычно та, что хуже всех шила (в последующие годы это всегда бывала Лора), оставляла свой класс, подходила к настенному алфавиту и по очереди указывала на каждую букву и называла ее, а малыши повторяли за ней. Впоследствии она же учила их писать на грифельных досках палочки и крючки, а затем буквы, и это, как казалось Лоре, тянулось годами, но в действительности, вероятно, продолжалось всего один год.

В конце года малышей экзаменовали; тех, кто знал и умел писать буквы, официально переводили в «подготовительный класс». Лора, которая к тому времени уже читала дома «Старый собор Святого Павла» Эйнсворта, без труда выдержала экзамен; однако похвалы не удостоилась: ей сказали, что она «протараторила» свои буквы, да и почерк у нее определенно плохой.

Настоящие трудности начались, когда девочка добралась до первого класса. Ученики в классе ранжировались в соответствии с успехами в арифметике, а поскольку учительница успевала оказать лишь небольшую помощь в изучении, Лора не смогла усвоить даже простейшее из действий, не знала, как подступиться к сложению и постоянно числилась среди отстающих. С рукоделием во второй половине дня дело обстояло не лучше: другие девочки в классе шили передники, делая крошечные стежки и, совсем как взрослые, перекусывая нитку, она же до сих пор не могла справиться с обметкой. И когда наконец заканчивала работу, грязная, мятая полоска ткани по всей длине была испещрена пятнышками крови с уколотых иглой пальцев.

– Ох, Лора! Какая же ты неумеха! – всякий раз восклицала мисс Холмс, проверяя работу, и эти два предмета Лоре действительно никак не давались. Однако она постепенно догоняла остальных, и каждый год ей удавалось сдавать переводные экзамены, пока она не добралась до пятого класса и уже не могла продолжать учебу, потому что это был последний класс в школе. К той поре другие девочки, с которыми она училась, уехали, за исключением некой Эмили-Роуз, которая была единственным ребенком в семье и жила на дальней мызе в полях. В течение двух лет пятый класс состоял из одних лишь Лоры и Эмили-Роуз. Уроками они занимались мало, в основном самостоятельно штудировали учебники, и большую часть времени посвящали обучению «малышей» и другой помощи учительнице.

Учительницей была уже не мисс Холмс. Та вышла замуж за своего главного садовника, когда Лора была еще в «младшем» классе, и переехала в чудесный старинный коттедж, который переименовала в «Виллу Малверн». Сразу после этого в школу прибыла молодая, только что окончившая училище преподавательница, вооруженная всеми новейшими образовательными идеями. Это была яркая, жизнерадостная девушка, жаждавшая преобразований и стремившаяся стать для своих подопечных не только учителем, но и другом.

Она явилась слишком рано. Человеческий материал, с которым ей приходилось работать, к подобным методам оказался не готов. В первое утро мисс Хиггс выступила с небольшой речью, дабы внушить детям доверие:

– Доброе утро, дети. Меня зовут Матильда Энни Хиггс, и я хочу, чтобы мы все стали друзьями…

По школе пробежал смешливый шепот.

– Матильда Энни! Матильда Энни! Она сказала «Хиггс» или «фиг-с»?

Ее фамилия прямо-таки напрашивалась на грубые остроты, а что касается предложения дружбы, то дети чутьем уловили слабость той, которая должна была здесь командовать. С тех пор имя мисс Хиггс фигурировало в непочтительных стишках, которые декламировали прямо при ней; а она не могла ни руководить своими учениками, ни хотя бы держать их в руках. Они прятали ее трость, наливали в ее чернильницу воду, подкладывали в стол лягушат и задавали дурацкие, не относящиеся к делу вопросы. А когда она отвечала, все хором кашляли.

Девочки безобразничали не меньше мальчишек. Они по двадцать раз в день поднимали руку и спрашивали:

– Извините, мисс, можно мне взять из сундучка для рукоделия то-то или то-то?

И бедная мисс Хиггс, которая пыталась вести урок в другом конце комнаты, подходила, открывала сундучок и рылась в нем, ища нужный предмет, который ученицы давно уже припрятали.

Несколько раз учительница призывала их к чуткости. Как-то раз она разрыдалась прямо на глазах у всей школы. И говорила уборщице, что ей и не снилось, будто бывают такие дети. Настоящие маленькие дикари.

Однажды днем, когда в классе произошла ожесточенная драка между старшими мальчиками, а учительница жалобно призывала их к порядку, на пороге появился священник.

– Молчать! – взревел он. Немедленно воцарилась глубокая тишина, ибо все знали, что с пастором шутки плохи. Он шагнул в самую гущу толпы, похожий на Гулливера среди лилипутов, лицо его пылало от бешенства, глаза метали молнии. – Что за омерзительная потасовка?

Кое-кто из младших ребят заплакал, но один взгляд в их сторону заставил их стихнуть, и они в ужасе застыли с широко распахнутыми глазами, а священник вывел весь класс вон и хорошенько вздул каждого мальчика тростью, включая тех, кто не принимал участия в драке. Затем произнес гневную речь, в которой напомнил детям о весьма скромном месте, которое они занимают в обществе, и о том, что они обязаны питать к вышестоящим благодарность и почитать их, после чего классы распустили. Испуганные младшие дрожащими руками похватали свои пальто и корзинки с едой и бросились к воротам. Но старшие мальчики, из-за которых и разгорелся сыр-бор, были настроены воинственно.

– Кому до него есть дело? – бормотали они. – Кто он вообще такой? Какой-то дряхлый попик!

А потом, когда они были уже на безопасном расстоянии, кто-то выкрикнул:

Чарли, Чарли, дурачок!

Носит красный колпачок!

Другие дети ожидали, что сейчас небеса обрушатся на землю, ведь мистера Эллисона звали Чарлзом. Это был акт неповиновения, направленный против него. Но священник, видимо, этого не понял. В школе было несколько Чарли, и он, должно быть, счел немыслимым, что дразнилка адресована именно ему. Так как реакции не последовало, после нескольких мгновений напряженного молчания мятежники ретировались, чтобы успеть первыми представить дома свою версию случившегося.

Спустя непродолжительное время у школьных ворот остановился станционный фургон, на крышу которого втащили чемодан, свертки и кресло мисс Хиггс. В школу вернулась вышедшая замуж мисс Холмс, ныне миссис Тенби. Девочки снова почтительно приседали, а мальчики дергали себя за челки. Опять зазвучало «Да, мэм», «Нет, мэм» и «Что вы изволили сказать, мэм?». Но либо миссис Тенби не хотела продолжать преподавать, либо органы образования уже ввели правило, запрещавшее принимать на работу замужних учительниц, в любом случае она проработала всего несколько недель, пока не подыскали новую наставницу.

Ею была приятная, хрупкого сложения седовласая пожилая леди, которую звали мисс Шеперд; она оказалась кротким пастырем[22] для своего стада. К сожалению, дисциплина не являлась ее коньком, и борьба за поддержание некоего подобия порядка изматывала ее донельзя. В классе снова стоял постоянный гул, звучали дурацкие, не относящиеся к делу вопросы, задания выполнялись через слишком большие промежутки времени. Но, в отличие от мисс Хиггс, мисс Шеперд не сдалась. Возможно, она не могла себе этого позволить, будучи в преклонном возрасте и имея больную сестру, жившую с ней и зависевшую от нее. Она управляла школой, если вообще можно сказать, что она ею управляла, с помощью любви, терпения и готовности прощать. Со временем даже самые паршивые овцы из ее стада усвоили это и соблюдали определенные приличия; мисс Шеперд поддерживала порядок в той мере, какая позволяла избегать скандала, и школа при ее кротком правлении на пять-шесть лет утихомирилась.

Вероятно, эти потрясения являлись неизбежной составляющей тогдашнего переходного процесса. При мисс Холмс детей отучили от прежней свободной жизни; они привыкли регулярно посещать занятия, сидеть за партой и сосредоточиваться, пускай и не вполне. Хотя многого они не узнали, зато учились учиться. Однако понятия мисс Холмс относились к эпохе, которая быстро заканчивалась. Эта женщина верила в существующий общественный строй с его прочной иерархией и делала все возможное, чтобы научить детей принимать свой скромный жребий с благодарностью и покорностью вышестоящим. Мисс Холмс принадлежала прошлому; жизнь детей принадлежала будущему, и им нужен был проводник, хотя бы отчасти улавливающий веяния времени. Новые учительницы, прибывшие из внешнего мира, принесли с собой отголоски этих веяний. Даже быстро исчезнувшая и недооцененная мисс Хиггс, однажды предложившая в качестве темы для сочинения «Письмо мисс Эллисон с рассказом о том, как вы провели Рождество», прочтя через плечо одной девочки начало «Дорогая и достопочтенная мисс!» (общепринятое и поныне), воскликнула: «О нет! Это очень старомодное приветствие. Почему бы не написать: „Дорогая мисс Эллисон“?» Предложенная ею поправка была чуть ли не революционной.

Мисс Шеперд пошла еще дальше. Она учила детей, что неважно, чем обладает мужчина или женщина, важно, кем он является. Что у бедняка такая же драгоценная душа, как у богача, сердцу его присуща та же доброта, а уму – способность к самосовершенствованию. Она даже намекала, что в материальном отношении люди не обязательно всегда остаются на одном уровне. Некоторые сыновья бедных родителей добились успеха, стали великими людьми, и все уважали их за то, что они пробились наверх благодаря лишь собственным заслугам. Мисс Шеперд читала детям о жизни некоторых из этих мужчин (но не женщин, как заметила Лора!), и хотя их обстоятельства были слишком несхожи с обстоятельствами ее слушателей, чтобы внушить честолюбивые стремления, которые надеялась пробудить учительница, все же это, должно быть, помогало расширить их представления о жизни.

Обычные уроки тоже продолжались. Чтение, письмо, арифметика – все это теперь преподавалось, пожалуй, даже хуже, чем раньше. Наметился определенный упадок в рукоделии. Сама мисс Шеперд не слишком ловко обращалась с иглой и потому имела обыкновение сокращать время, отводимое на шитье, чтобы освободить место для других занятий. Крохотные стежки вызывали уже не восторги, а куда чаще восклицание: «Дитя! Ты испортишь себе глаза!» По мере того, как уходили старшие девочки, когда-то бравшие первые призы в графстве, уровень выпускниц снижался, пока из самой известной своими рукодельницами школа в округе Фордлоу не превратилась в одну из самых последних.

XII. Инспектор ее величества

Школьный инспектор ее величества приезжал ежегодно, предварительно уведомив о дате своего прибытия. В то утро по дороге в школу никто не пел и не ссорился. Дети в чистых передниках и начищенных ботинках шли, глубоко задумавшись, или на ходу листали учебники правописания и арифметики, пытаясь за час наверстать все потраченные впустую дни.

Школа получала уведомление о дате, но не о времени «инспекторского» визита. Иногда он являлся в Фордлоу утром, иногда – днем, после осмотра другой школы. Поэтому после чтения молитв детям раздавали тетради, и они приступали к долгому ожиданию. Самые невозмутимые из них, наклонившись вперед и высунув кончики языков, старательно переписывали: «вверх без нажима, вниз с нажимом», но большинство детей были так напуганы, что даже не пытались заниматься, и учительница их не заставляла, ибо сама пребывала в еще большем волнении и не хотела обратить задания, выполненные в нервном напряжении, себе во вред.

Десять… одиннадцать часов… Стрелки еле тащились, и, кажется, можно было услышать стук сорока с лишним сердец; но тут наконец слышался скрип колес по гравию, и за верхним большим окном в торце класса мелькали два цилиндра и верхушка хлыста.

Инспектором ее величества был пожилой священник, коротышка с огромным брюхом и крошечными серыми глазками-буравчиками. Он пользовался репутацией человека «строгого», но под этим весьма мягким определением скрывались деспотичная манера поведения и язвительные суждения. Он не говорил, а злобно рычал, его критика являла собой смесь возмущенной учености и сарказма. К счастью, девять из десяти экзаменуемых им учеников к последнему были невосприимчивы. Он взирал на ряды детей так, словно ненавидел их, а учительницу презирал. Помощник инспектора тоже был священник, но более молодой и, по сравнению со своим патроном, почти человечный. Сквозь густые бакенбарды, почти закрывавшие его лицо, виднелись черные глаза и очень красные губы. Дети из младших классов, которых он экзаменовал, считались везунчиками.

Учительнице не нужно было вести урок в присутствии начальства, как впоследствии; ее обязанностью было раздать учебники и следить за тем, чтобы у учеников при необходимости имелись перья и бумага. Большую часть времени она не отходила от инспектора, вполголоса отвечая на его придирки или уголком губ ободряюще улыбаясь любому ребенку, на которого случайно падал ее взгляд.

Каким человеком на самом деле был инспектор, сказать нельзя. Быть может, великим ученым, хорошим приходским священником и добрым другом и соседом для людей своего общественного класса. Впрочем, одно можно утверждать определенно: он не любил и не понимал детей, по крайней мере из государственных школ. Проще говоря, не годился для такой работы. Самый звук его голоса лишал малодаровитых детей остатков соображения, и даже тех, кто был способен на большее, его присутствие так пугало, что они не могли ни собраться с мыслями, ни унять дрожь в руках.

Но, как бы медленно ни двигались стрелки часов, наступала вторая половина дня. Одни ученики выходили к меловой черте читать, другие склонялись над примерами на сложение или корпели над письмами бабушкам, описывая воображаемые летние каникулы. Кое-кто писал под диктовку начальства текст, полный труднопроизносимых слов. Однажды инспектор привел детей в еще большее замешательство, чем обычно, применив новый для них метод диктовки со знаками препинания: «Водоплавающая дичь и другие птицы населяют берега, точка с запятой, а на спокойной глади воды колышутся огромные листья виктории-регии, запятая, других кувшинок и водных растений, точка».

Конечно, все старательно записали названия знаков препинания, что, учитывая их правописание, сделало бы эти работы весьма занимательным чтением, если бы там нашелся кто-нибудь способный им насладиться.

Сочиняемые письма также являли собой печальное зрелище. Детям заранее сообщали, что они должны написать не меньше страницы, а потому они писали очень крупным почерком и оставляли большое расстояние между строками; но ведь основную трудность представляло содержание! Однажды инспектор, заметив маленького мальчика, который сидел уставившись перед прямо собой, злобно осведомился:

– Почему не пишешь – ты, в конце ряда? У тебя же есть ручка и бумага?

– Да, спасибо, сэр.

– Тогда почему отлыниваешь?

– Простите, сэр, я просто думал, что написать.

В ответ инспектор только фыркнул. А что еще мог сделать тот, кто, вероятно, отлично понимал, что перо, чернила и бумага не пригодятся, если хотя бы немного не поразмыслить.

Однажды инспектор диктовал Лориному классу две строфы из «Сказания о старом мореходе» Кольриджа: сначала он прочел их, а затем очень медленно, с видом холодного презрения и вместе с тем смакуя каждую строку, словно наслаждаясь ими, продиктовал.

– «Горячий медный небосклон струит тяжелый зной»[23], – пророкотал он, затем голос его смягчился. Так что, по-видимому, была у его натуры и другая сторона.

Наконец испытание заканчивалось. На протяжении двух недель было неизвестно, кто прошел его, а кто нет; но это нисколько не беспокоило детей. В присутствии инспектора и его помощника они были тихими как мышки, но как только те исчезали из поля зрения и слуха, какие начинались вопли, беснования и возня в пыли!

Когда приходили документы и зачитывались результаты экзамена, количество выдержавших его изумляло. Должно быть, требования были очень низкими, ведь некоторым заданиям детей никогда не учили, а если и учили, то нервозность и страх мешали им выполнить их на своем обычном невысоком уровне.

Другой инспектор, тоже священник, являлся экзаменовать учеников по Священному Писанию. Но это было совсем другое дело. В те дни в школе присутствовал местный настоятель прихода, а учительнице, надевшей свое лучшее платье, было нечем заняться, кроме как играть на фисгармонии, когда исполнялись гимны. Экзамен состоял из вопросов по Священному Писанию, задаваемых всему классу (ответить на них мог любой, кто был в состоянии поднять руку, чтобы продемонстрировать, что обладает требуемыми знаниями), отрывков из катехизиса, которые ученики рассказывали наизусть по очереди, и письменной работы на заданную библейскую тему. Никто не нервничал, потому что «инспектор по законоучению» лучезарно улыбался, подбадривал детей и даже подсказывал тем, кто не знал текста назубок. Пока дети писали, инспектор с настоятелем прихода вполголоса разговаривали, вслух смеялись над выкрутасами «старика», а учительница, улучив минутку, ускользала в свой коттедж и приносила им на подносе чашки с чаем.

Дети справлялись с экзаменом довольно неплохо, ибо Священное Писание было единственным предметом, которому обучали основательно; даже самые бестолковые знали большую часть катехизиса на память. Для многих камнем преткновения являлась письменная работа, но не для Лоры и Эдмунда; оба они в разные годы удостаивались большой «Книги общих молитв» в телячьем переплете и с позолоченным обрезом, которую вручали в качестве приза – единственного приза, существовавшего в этой школе.

Свой приз Лора заполучила с помощью небольшого чуда. В тот день, в первый и последний раз в ее жизни, на нее снизошел дар слова. Тема была – «Жизнь Моисея», и хотя до того момента девочка не испытывала особой привязанности к великому законодателю, ее захлестнула внезапная волна обожания. Пока ее одноклассники хмурили брови и кусали перья, Лора очутилось далеко-далеко, в зарослях тростника, рядом с младенцем. Ее перо летало по бумаге, пока она заполняла лист за листом; она провела сыновей Израилевых через Чермное море и пустыню, и уже показалась Фасга, но тут прозвенел маленький колокольчик на столе учительницы, возвещая о том, что время истекло.

Инспектора, который наблюдал за Лорой, весьма позабавило ее многословие, и он тут же принялся читать ее работу, хотя, как правило, забирал сочинения с собой. Просмотрев три-четыре страницы, он со смехом заявил, что ему нужно выпить еще чаю, так как «эта пустыня» вызвала у него жажду.

Подобное вдохновение больше никогда не посещало девочку. Лора вернулась к свойственному ей прозаичному стилю изложения, столь изобиловавшему исправлениями и подчистками, что, хотя она писала довольно большие работы, ее оценки были не выше, чем у тех, кто застревал на словах «Дорогая бабушка!».

Среди родителей было много зависти и недоброжелательства, вызванных экзаменационными оценками, а больше того – ежегодным призом за работу по Священному Писанию. Те, чей ребенок плохо сдал экзамены, никогда не верят, что другие дети преуспели благодаря прилежанию. Добившихся успеха называли фаворитами и питали к ним неприязнь.

– Ты же не хочешь сказать, что этот имярек справился лучше, чем наш Джим, – говорила какая-нибудь разочарованная мать. – Понятно, что если он справился, то и наш Джимми справился бы тоже, и даже лучше. Экзамены – это сущий вздор, если хочешь знать мое мнение.

Родители тех, кто выдержал испытание, чуть ли не оправдывались.

– Просто повезло, – говорили они. – На сей раз наша Тиз сумела угадать; а в следующем году настанет очередь вашей Элис.

Тут никогда не показывали, что радуются каким бы то ни было успехам своих детей. И впрямь сомнительно, чтобы они вообще испытывали радость, за исключением случая с мальчиком, который, сдав экзамен за четвертый класс, получил возможность уйти из школы и начать работать. Их идеал заключался в том, чтобы они и их дети приближались к общепринятым нормам. Выдающиеся способности в их глазах были ничем не лучше выдающейся глупости.

Нередко мальчики, которые в последние школьные годы бывали угрюмыми или строптивыми, сев на лошадь или удостоившись права править навозной телегой, преображались. Впервые в жизни эти ребята ощущали себя важными персонами. Они оживленно болтали с мужчинами и дома, при общении с младшими братьями и сестрами, напускали на себя мужественный вид. Иногда, если вместе работали два или три мальчика, они начинали резвиться и успевали сделать слишком мало. «Один парень – парень; два парня – полпарня, а три парня – совсем не парень», – гласила старинная деревенская поговорка. Сердясь, мужчины называли их маленькими негодниками, а если пребывали в более снисходительном настроении – щенками. «Разве он не заправский щенок?» – спрашивал любящий родитель, когда мальчик, только начавший трудиться в поле, сдвигал набекрень шапку, вырезал себе ясеневую палку и подражал походке взрослых мужчин.

Как прелестны были эти мальчуганы в новых жестких вельветовых штанах и подбитых гвоздями сапогах, с широкими веснушчатыми детскими физиономиями, готовыми расплыться в улыбке при одном слове. На протяжении нескольких лет они были вполне счастливы, ибо любили свое дело и еще не столь остро ощущали нужду. Жаль, что ремесло, которому они себя посвящали, так презиралось и так скудно оплачивалось. В самой их работе не было ничего плохого, соглашались мужчины. Они вели настоящую мужскую жизнь и насмехались над занятиями тех, кто смотрел на них свысока; вот только жалованье было до нелепости низким и батрака ни в грош не ставили, так что недалек был тот день, когда сельский мальчик, окончив школу, должен был устремиться на поиски любого заработка, не связанного с земледелием.

В то время мальчики, склонные к кочевой жизни и хотевшие повидать мир, прежде чем остепениться, шли в армию. Почти в каждой семье в Ларк-Райзе был сын, дядя или кузен, служивший в солдатах, и человек в алом мундире был в деревне привычным зрелищем. После службы большинство местных молодых людей возвращались домой, к прежней сельской жизни; но некоторые оседали в других краях. Один стал полицейским в Бирмингеме, другой содержателем трактира, а третий, по слухам, мастером на пивоварне в Стаффордшире. Еще несколько парней, покинув деревню, нанялись слугами на фермы на севере Англии. Чтобы получить эти места, они отправились на ярмарку в Банбери и стояли на рынке, ожидая, когда их заметит посредник. Их взяли на год, и в течение этого времени они жили и питались в семье фермера, но получали мало денег или вообще не получали их до конца года, когда им единовременно выплатили все жалованье. Обращение с ними, как правило, было хорошее, особенно по части кормежки; но в конце года парни были рады вернуться домой из чужих краев, ведь поначалу они едва понимали тамошнюю речь.

При «ярмарочном найме» сельскохозяйственные работники стояли отдельными группами, в соответствии со своим ремеслом: пастухи с посохами, возчики с кнутами и пучками конского волоса на шапках, служанки, полагавшиеся на то, что их профессию распознают по принадлежности к женскому полу. Молодых парней, еще не ставших мастерами в своем деле, было легко отличить по их юности и простодушным, удивленным лицам. С помощью «ярмарочного найма» места себе подыскивала фермерская прислуга низшего разряда. Ни одна из ларк-райзских девушек не являлась с этой целью на ярмарку.

Сквайр из Поместья, которого именовали «нашим сквайром» – не из особой привязанности или почтения, а чтобы отличать его от более богатого и влиятельного сквайра из соседнего прихода, – был в то время не женат, хотя уже не так молод, и имением до сих пор управляла его мать, «леди из Поместья». Два-три раза в год эта высокая, надменная и все еще красивая пожилая дама в длинном, струящемся бледно-сером шелковом пальто и маленьком, плотно облегавшем голову черном капоре, с двумя крошечными кинг-чарлз-спаниелями на поводке, посещала школу, чтобы посмотреть работы рукодельниц.

Любой из родившихся в нынешнем столетии навряд ли сможет представить себе всю гордость и спесь этой мелкой деревенской знати восьмидесятых годов. Насколько было известно, Брэйсуэллы не состояли в родстве ни с одной аристократической фамилией; земли у них было мало, они содержали совсем небольшой штат прислуги и, как говорили в селе и деревне, были «бедны как церковные мыши». Однако в силу того, что по рождению эти люди принадлежали к определенной касте и обитали в «богатом доме», они ожидали, что будут царствовать над своими более бедными соседями, а те – проявлять к ним должное почтение, как к членам королевской семьи. Как и члены королевской семьи, они умели быть очаровательными с теми, кто им нравился. А те, кто не нравился, должны были остерегаться их.

Многие обитатели коттеджей все еще подыгрывали им; женщины, когда проезжала их карета, склонялись до земли и в их присутствии говорили благоговейным тоном. Другие, сознавая свою независимость (ибо никто из жителей Ларк-Райза не работал на земле Брэйсуэллов и не жил в их коттеджах) и вдохнув новый свободный воздух демократии, который тогда начал проникать даже в такие отдаленные места, имели обыкновение смеяться над их претензиями. Говорили:

– Нам ничего от них не надо, и, коль так, то и мы не должны ничего у них брать. Пусть эта старушенция не шныряет здесь, вынюхивая, сколько ложек мы кладем в чай, а сидит у себя дома и следит, как бы у нее самой не свистнули чайницу.

Миссис Брэйсуэлл о подобных речах и не догадывалась, иначе, вероятно, решила бы, что миру – ее миру – скоро наступит конец. Так оно и было. В детстве, пришедшемся на эпоху Регентства, ее учили, что у нее есть определенные обязанности по отношению к обитателям коттеджей, в которые входило порицание их расточительных привычек. А также благотворительные пожертвования. Миссис Брэйсуэлл проявляла щедрость, несоизмеримую с ее скромными средствами: содержала двух старушек-пенсионерок, зимой раздавала суп тем, кого называла «достойными бедняками», и каждое Рождество приглашала учеников школы на чаепитие и представление с «волшебным фонарем».

Между тем старые слуги в ее доме и поместье уже умерли или были отправлены на пенсию, а новых Брэйсуэллы не нанимали. К середине восьмидесятых годов в огромной людской, где раньше пировала многочисленная прислуга, за стол садились лишь кухарка и горничная. Между каменными плитами конного двора, где целые поколения конюхов и кучеров холили гунтеров и упряжных лошадей, теперь росла трава, а единственная старая кобыла, которую запрягали в коляску, когда хозяйка наносила визиты, по очереди таскала косилку и даже плуг.

Беднея, миссис Брэйсуэлл становилась все более гордой, повелительной и ядовитой, и, когда она являлась в школу, девочки дрожали от страха, особенно Лора, которая знала, что этот орлиный взор никогда не пропустит ее шитье без суровой критики. Пожилая леди медленно шествовала по классу, рассматривая каждую вещь и восклицая, что шитье из рук вон плохое и она не знает, куда катится мир. Стежки были слишком большими, изнаночная сторона обработана хуже лицевой, петли обметаны отвратительно, ленты пришиты косо, а тамбурный шов выглядит так, будто по ткани прополз паук. Но когда она пришла проинспектировать изделие одной из обладательниц призов, лицо ее просияло.

– Как аккуратно! Какая тонкая работа! – похвалила она и продемонстрировала образцовое рукоделие всему классу.

Учительница, благоговея, как и дети, поддерживала знатную леди под локоток, но старалась казаться непринужденной. Мисс Холмс в свое время обращалась к миссис Брэйсуэлл «мэм» и, открывая перед ней дверь, делала легкий реверанс. Ее преемницы называли помещицу «миссис Брэйсуэлл», но не очень часто и довольно неуверенно.

Тогда положение сельской школьной учительницы в социальном отношении было весьма неопределенным. Возможно, в некоторых местах оно и по-прежнему таково, поскольку не так давно президент Женского института писала: «Мы очень демократичны. Наш комитет состоит из трех леди, трех женщин и сельской школьной учительницы». Та учительница, хоть и не была ни леди, ни женщиной, все же вошла в комитет. В восьмидесятые годы девятнадцатого века школьная учительница была явлением настолько новым, что жена священника, оказавшись перед настоящей дилеммой, говорила:

– Я бы хотела позвать мисс Такую-то на чай; но куда ее приглашать – на кухню или в столовую?

Мисс Холмс самостоятельно разрешила эту проблему, когда обручилась с садовником сквайра. Мисс Шеперд была более амбициозна в социальном плане. Действительно, сколь бы демократичной она ни была в теории, на практике эта милая особа была не чужда снобизма. Она добивалась внимания избранных, хотя обычно заявляла, что избранные – это лучшие представители общества. Она считала возможным напрашиваться на чай в дом священника и потом судачить об этом, а когда девушка из бедной, но аристократической местной семьи пошла в учительницы музыки, мисс Шеперд тут же вздумала учиться играть на скрипке.

Однажды Лоре посчастливилось стать свидетельницей забавного маленького проявления этой слабости мисс Шеперд. Школьников пригласили на праздничный обед в Поместье, дети собрались в школе, а потом их парами повели через сад к задней двери. Другие гости – викарий, вдова доктора и дочери богатого фермера, – которые должны были пить чай в гостиной, пока дети пировали в людской, направились к парадной двери.

Так вот, мисс Холмс всегда шла вместе со своими учениками, пила чай и лакомилась пирожным в перерывах между обслуживанием их нужд; но мисс Шеперд питала более честолюбивые устремления. Когда процессия достигла места, где обсаженная кустарником дорожка пересекала главную аллею, ведущую к парадной двери, она остановилась и задумалась, а затем произнесла:

– Пожалуй, я войду с парадного входа, мои дорогие. Хочу выяснить, хорошо ли вы будете вести себя в мое отсутствие, – и направилась по подъездной аллее, облаченная в свое лучшее коричневое платье, облегающий бархатный жакет с баской и длинное меховое боа, похожее на змею. Ее сопровождал по меньшей мере один взгляд цинично усмехающихся маленьких глаз.

Мисс Шеперд с удовольствием позвонила в дверной звонок и выпила чаю в гостиной; но триумф ее длился недолго. Через несколько минут она вышла в людскую, передала своим подопечным хлеб с маслом и прошептала одной из своих помощниц:

– Дорогая миссис Брэйсуэлл сразу же напоила меня чаем, ибо, по ее словам, она поняла, что мне не терпится вернуться к детям.

Сам сквайр появлялся в школе раз в год; но никто не нервничал, когда его веселое красное лицо появлялось в дверях, и все вокруг улыбались, когда он рассказывал о цели своего визита. Он устраивал концерт, который проводили в классной комнате, и выражал желание, чтобы кто-нибудь из детей спел. Сквайр относился к своим обязанностям не столь серьезно, как его мать; большую часть времени этот человек проводил, бродя по полям и рощам с ружьем на плече и парой спаниелей, следовавших за ним по пятам, оставляя ее управлять домом, садами и прочим, что осталось от семейных владений, а также поддерживать фамильное достоинство. Единственным его талантом была игра на банджо и исполнение негритянских песен. Он обучил этому нескольких деревенских юношей, и они входили в его «Негритянскую труппу», которая всегда составляла основу программы ежегодного концерта. В нескольких номерах были заняты его друзья и друзья его матери, а оставшееся время отводилось ученикам школы.

Итак, после визита сквайра школа оживлялась. Самые злободневные вопросы были: что нужно петь и кто будет петь. Наконец постановляли каждому что-нибудь исполнить. Участвовать предстояло даже Лоре, у которой не было ни голоса, ни слуха.

Дети очень плохо исполняли довольно милые песенки на темы весны и природы, позаимствованные из «Школьного песенника», – похожие и даже именно эти они пели каждый год. Однажды мисс Шеперд решила, что «было бы неплохо» спеть песню Лиги первоцвета, чтобы «угодить сквайру». В одном ее куплете были такие слова:

О тори, вам давно пора объединиться,

И гордо знак Первоцвета носить,

Работать, мечтать, сражаться, стремиться,

О справедливости Бога молить.

Когда Лорин отец это услышал, он написал учительнице холодно-учтивую записку, в которой говорилось, что, как человек ярко выраженных либеральных взглядов, он не может позволить своей дочери исполнять подобную песню. Лора не сообщила ему, что ее уже попросили петь тише, чтобы не сбивать других певцов. «Просто шевели губами, дорогая», – сказала учительница.

По сути, Лора должна была вместе с другими девочками, принимавшими участие в программе, оформлять собой сцену, сидя на ней на протяжении всего представления и образуя фон для солисток. В предыдущем году ей выпало удовольствие сидеть среди зрителей и слушать критические высказывания, попутно смотря на сцену и внимая программе. Билет стоил три пенса («дети за полцены»).

Когда наступал великий вечер, в школе собиралось все окрестное население, ведь это было единственное публичное развлечение в году. Гвоздем программы являлись сквайр и его «Негритянская труппа». Они были одеты в красно-синие наряды, вымазали руки и лица жженой пробкой, стучали кастаньетами, балагурили и исполняли песенки вроде:

Ко мне друг Дарвина пришел,

Меня как простака провел.

Сказал: мильоны лет назад

Ты был мохнат, ты был хвостат.

А я в ответ: возможно, да,

Теперь – ни шерсти, ни хвоста.

Так что пше-е-е-ел!

Очень немногие в зале слыхали о Дарвине и его теории; зато все знали, что такое «Пше-е-е-ел», тем более что эти слова сопровождал пинок, отвешенный сквайром Тому Бинсу. Классная комната содрогнулась от смеха.

– Я чуть живот не надорвал, – говорили потом друг другу зрители.

После того как аплодисменты стихали, звенел маленький колокольчик, и дюжий викарий из соседней деревни объявлял следующий номер. В основном это были фортепианные пьесы для двух или четырех рук, исполнявшиеся молодыми леди в белых вечерних платьях со скромным V-образным вырезом и белых лайковых перчатках до локтей. Когда объявлялось название номера, эти девушки вставали с первого ряда; подскакивал джентльмен (или два джентльмена), подавал руку и помогал прекрасной исполнительнице подняться по трем низеньким ступенькам на сцену, где передавал ее другому джентльмену, который подводил юную леди к пианино, держал ее перчатки и веер и переворачивал страницы нот.

«Трям, трям, трям», – гремело фортепиано, «ла-ла-ла», – распевала молодая леди, добросовестно колотя по клавишам и исполняя пьесы и популярные в то время салонные баллады. Каждую пианистку приветствовали и отпускали со сцены с аплодисментами, которые служили двойной цели – подбодрить выступающую и развеять скуку зрителей. Подростки и молодые люди на задних сиденьях порой куролесили, заглушая номер топаньем и криками, тогда им приходилось делать выговор, и они недовольно утихомиривались, ропща:

– Мы же заплатили за вход шесть пенсов, разве нет?

Однажды, когда атлетического сложения викарий исполнял «Смотри, как я танцую польку», его пение сопровождалось столь неистовыми танцевальные движениями, что часть эстрады провалилась, и двойной ряд школьниц остался висеть в воздухе, держась за доски задника, а сам викарий закончил свою песенку на полу.

Смотри, как я танцую польку,

Смотри, я не устал нисколько.

Смотри, по кругу устремляюсь,

Едва земли ногами я касаюсь.

Эдмунд и Лора выучили если не мотив, то по крайней мере слова и движения этого номера наизусть и в тот вечер плясали в маминой спальне то тех пор, пока не разбудили малыша и не получили по затрещине. Печальный конец увлекательнейшего праздника.

Когда школьницы, сидевшие на эстраде, встали и вышли вперед, чтобы спеть, им тоже зааплодировали; но их выступление и выступления молодых леди были всего лишь листьями латука в салате; вся соль программы заключалась в комических номерах.

Так вот, мисс Шеперд была поэтессой и несколько раз сочиняла изящные куплеты, дополнявшие песни, которые она считала слишком короткими. Однажды она взяла национальный гимн и добавила куплет. В нем говорилось:

Пусть каждая сельская школа

Поддержит правленье Виктории.

Церкви и государству верны.

Господь, королеву храни.

Это так понравилось сквайру, что он заговорил о том, чтобы послать куплет в газеты.

Возвращаясь домой с раскачивающимися фонарями, бросавшими длинные отсветы на темную дорогу, зрители обсуждали вечерний праздник. «Негритянскую труппу» сквайра и песни викария всегда без стеснения хвалили, а выступления молодых леди терпели, хотя нередко кто-нибудь жаловался:

– Не знаю, оглох я или что, но не смог разобрать ни единого слова из их песенок.

Что касается учеников, то больше критиковали их внешний вид, чем исполнение. Те, кто шаркал, хихикал или даже краснел, получали от родителей выговор, и частенько можно было услышать такие замечания: «Эта Мэри-Энн Пэриш вырядилась в пух и прах!», «Говорю же, я заметила торчащий краешек панталон Роуз Митчелл» или: «Эта Эм Таффри представляла собой жалкое зрелище. О чем только думала ее мать?». Но в целом деревенские обитатели получали от концерта почти такое же наслаждение, какое их внуки получают от кино.

XIII. Майский праздник

Когда всеобщее возбуждение, связанное с концертом, стихало, наступали долгие зимние месяцы, снегопады оставляли на жнивье полосы, похожие на потеки соуса на остатках рождественского пудинга, потом начинались дожди и смывали их, старые зонтики, которые дети брали с собой в школу, выворачивало ветром наизнанку, трубы в коттеджах дымили, а белье приходилось сушить в помещении. Но вот являлась весна и приносила с собой Майский праздник, величайший день в году, по мнению детей.

От прежних майских празднеств в Ларк-Райзе сохранились лишь майские венцы. Майское дерево, майские игры и танцы, в которых участвовали целыми приходами, были прочно забыты. Старики не принимали никакого участия в веселье, разве что жертвовали цветы для венца, говорили, как все полагается делать, и рассказывали, как это делалось в их молодости.

Все неприятности, донимавшие детей, с приближением этого дня забывались, все заботы улетучивались. Единственное, что имело значение, – погода.

– Будет ли хороший день? – звучал постоянный вопрос, и многие взрослые в ответ обращали глаза к небу, чтобы узнать, нет ли ветра и облаков. К счастью, погода всегда бывала довольно сносная. Ливни в это время года, конечно, случались, но не было ни одного майского дня с беспросветным проливным дождем, и на протяжении всех восьмидесятых годов процессия, несущая майский венец, устраивалась каждый год.

Майский венец изготавливали, или «наряжали», в классной комнате. Раньше это происходило на улице, в одном из коттеджей или у кого-нибудь в сарае; в любом случае его сооружали на протяжении бесчисленных поколений, причем, вероятно, почти в неизменном виде.

Основой конструкции майского венца служил легкий деревянный каркас из стоек, на которых укреплялись обручи разного диаметра, образовывавшие колоколообразное сооружение высотой около четырех футов. «Колокол» обвивали туго перетянутыми гирляндами цветов.

В последнее апрельское утро дети приносили в школу цветы в руках, корзинках, передниках – все цветы, которые они смогли найти в лугах, на живых изгородях или выпросить у родителей и соседей. В предыдущее воскресенье кое-кто из старших мальчиков уходил за шесть – восемь миль в дальний лес, где росли первоцветы. Эти первоцветы, наряду с фиалками из живой изгороди, примулой с лугов, а также желтофиолями и побегами цветущей красной смородины из цветников, и составляли основной объем. Дикая роза из сада школьной учительницы обеспечивала венец неограниченным количеством листвы.

Запас цветов, горами лежавших на партах, учительском столе и полу, казался неисчерпаемым; но венец был огромный, и по мере его украшения скоро становилось ясно, что нынешний запас вряд ли будет «некуда деть», как говорили дети. Посему рассылались отряды для пополнения припасов: один – в дом священника, другой – к сквайру, а остальные – в отдаленные фермерские дома и коттеджи. Все отряды возвращались, нагруженные цветами, ибо даже самые жадные и рачительные садоводы щедро жертвовали на майский венец. Наконец деревянный каркас скрывался из виду, даже если сзади приходилось использовать только зеленую листву. Затем на верхушке закреплялся букет из желто-коричневатых соцветий рябчика императорского, после чего пышное, душистое сооружение сбрызгивали водой и оставляли на ночь.

Пока «наряжали» майский венец, одна из старших девочек, часто сама майская королева, занималась в углу изготовлением короны. Корона обязательно должна была состоять из маргариток; но поскольку луговые маргаритки считались слишком заурядными, к тому же недостаточно живучими, вместо них использовались садовые, белые и красные, с темными, блестящими плотными листьями.

Майскую королеву выбирали за несколько недель до праздника. Предполагалось, что это должна была быть либо самая красивая, либо самая популярная девочка в приходе; но чаще будущая королева назначала себя сама – это была либо самая решительная из девочек, либо та, чья очередь подошла в этом году («Вы выберете меня в этом году, а я проголосую за вас в следующем»). Каким бы путем ни избирались королевы, все они очень походили друг на друга: крепкие, розовощекие девицы десяти-одиннадцати лет, с пышными гривами темных, завитых, чтобы корона хорошо смотрелась, волос.

Последние штрихи в венец вносили уже в день Майского праздника, когда дети к шести часам утра собирались в школе. Из недр школьного сундучка для рукоделия извлекалась большая фарфоровая кукла в голубом платье, которую сажали на небольшой выступ в передней части майского венца. Эту кукла называли «леди», и она считалась необходимым элементом. Даже в тех приходах, где майский венец давно представлял собой потрепанный букет, привязанный к верхушке шеста, к цветам обязательно прикрепляли какую-нибудь куклу. Интересно отношение детей к «леди». Они полагали, что майский венец принадлежал ей и процессия совершалась в ее честь. С «леди» нельзя было обращаться непочтительно. Когда венец опрокидывался, как часто случалось в конце дня, если дорога была ухабистой, а носильщики уставали, в первую очередь спрашивали, все ли в порядке с «леди». (Возможно, «леди» когда-то олицетворяла Богоматерь[24], которая, в свою очередь, заменила собой более ранний языческий идол – изображение какого-то духа вновь возродившейся земли?)

«Леди» с комфортом восседала перед венцом, сверху на все сооружение набрасывали большое белое муслиновое покрывало либо юбку, явно позаимствованную с викторианского туалетного столика, и оно служило одновременно и занавесом, и навесом от солнца. Затем между обручами вставляли ручку от метлы, исполнявшую роль шеста для несения.

К этому времени вся приходская ребятня от семи до одиннадцати лет была в сборе; девочки, независимо от погоды, надевали белые или светлые платья, если они имелись; наряды и девочек, и мальчиков были дополнены яркими бантами и кушаками из лент, мальчики носили перекрещенные ленты на одном плече.

Королева щеголяла в короне из маргариток с наброшенной на нее белой вуалью, другие девочки тоже носили белые вуали, если могли их добыть. Традиционно полагались белые перчатки, но их редко можно было достать. Иногда находили одну пару для королевы, всегда слишком большую; зато пустые кончики пальцев можно было застенчиво сосать, когда позднее начались поцелуи.

Затем сформировалась процессия. Она выглядела так:

Мальчик с флагом и девочка с копилкой.

Венец, который несли два носильщика.

Король и королева.

Две придворные дамы.

Лорд и леди.

Две дамы.

Лакей и жена лакея.

Простой народ, идущий парами.

Девочка, так называемая мать, и мальчик, так называемый тряпичник.

Роль «матери» доставалась одной из самых ответственных старших девочек, на которую возлагалась обязанность следить за поведением участников шествия. На руке она несла большую старомодную корзину с двустворчатой крышкой, в которой помещались обеды для главных действующих лиц. Мальчик-«тряпичник» нес плащи, которые брали на случай дождя, но надевали редко, даже если шел ливень, чтобы те не портили своим бедным, потрепанным видом праздничные наряды.

Процессия быстро выдвигалась в путь. Матери махали руками и умоляли своих отпрысков быть паиньками; некоторые из оставшихся малышей громко кричали и ревели; старики подходили к воротам коттеджей и говорили, что, хотя процессия в этом году неплохая, ее не сравнить с теми, которые они видывали раньше. Но участники шествия не обращали на это внимания; они наконец-таки пустились в путь и клялись, что не повернут назад, «даже если хлынет проливной дождь».

Первая остановка была у дома священника, где венец устанавливали перед входной дверью и начинали звучать тоненькие голоса, сначала робкие, но постепенно набиравшие уверенность.

Майский букет мы вам принесли,

Положив его на порог.

Это лишь тонкие стебельки,

Но их взрастил Господь Бог.

Будь хозяин дома благословен,

А также его жена.

Да хранит Господь их детей,

Что расселись вокруг стола.

Мы спели короткую песню свою,

Нам в путь пускаться пора.

Да хранит всех людей Всемогущий Господь,

Майский праздник настал, ура!

Во время исполнения этой песни из окна верхнего этажа выглядывало намазанное пеной для бритья, поскольку было всего семь часов утра, лицо священника, который с самым приветливым выражением одобрительно кивал, восхищаясь венцом. Его дочь спускалась вниз и выходила на порог, для нее покрывало над венцом приподнимали, являя его во всем великолепии. Она смотрела, трогала и нюхала венец, затем опускала в копилку серебряную монету, и процессия двигалась дальше, к дому сквайра.

Там хозяйка поместья надменно кивала в знак одобрения, а если у нее гостили внуки, то «леди» снимали с венца и подносили к окну детской, чтобы те полюбовались ею. Затем в дверях конюшни появлялся сам сквайр со следовавшей за ним по пятам сворой настороженно принюхивающихся спаниелей.

– Сколько вас тут? – осведомлялся он. – Двадцать семь? Что ж, вот вам пять шиллингов. Не ссорьтесь из-за них. А теперь пойте песню.

– Не «Майский букет», – шептала девочка, исполнявшая роль матери, находясь под впечатлением от подаренных пяти шиллингов, – эта слишком уж старомодная. Что-нибудь поновее.

И выбиралось «что-нибудь поновее», хотя и не самое новое. Например:

Да здравствует май благодатный,

Яркое солнце и ливни,

Розы бутон ароматный,

Зазеленевшие нивы.

Вновь радуемся мы твоей бесшумной поступи,

Дарующей листву лесам и россыпи цветов лугам.

Скачи, пляши и веселись,

Порхай, летай как фея,

Ввысь унесись скорее.

Или:

Взгляните на новый венец, как он душист и ярок,

Он радость дарует нам, этот весны подарок.

Здесь золотой первоцвет, анемон и солнечный лютик,

Боярышник белый как снег и россыпь ромашек-малюток.

Во время исполнения последней песни, в которой упоминались разные цветы, дети демонстрировали их в венце. Считалось делом чести иметь хотя бы по одному экземпляру перечисляемых в куплетах цветов; хотя с боярышником всегда возникали трудности, ведь в южной части центральных графств этот символ мая редко зацветал раньше середины месяца. Тем не менее в венце всегда была по крайней мере одна веточка, усыпанная нераскрывшимися зелеными бутонами.

Отдав должное дому священника и поместью, дети направлялась к жилищу фермера и коттеджам; затем маленькое шествие совершало семимильный тур по узким извилистым проселкам, окаймленным высокими терновыми изгородями с распускающимися на них почками. В те дни еще не было автомобилей, от которых требовалось уворачиваться, а другие транспортные средства появлялись редко, разве что проедет повозка фермера, фургончик пекаря с белым верхом или двуколка с няней и детьми, выехавшими на прогулку. Иногда участники шествия сворачивали с проселка и пересекали заросшие лютиками луга по тропинкам и перелазам или шли по паркам и садам, чтобы навестить какой-нибудь богатый дом или уединенную ферму.

В обычной жизни деревенские дети того времени редко оказывались за пределами своего прихода, и это долгое шествие открывало для большинства из них новые края. Ребята получали восхитительную возможность для исследования. Они пробовали срезать путь: один год – через лес, другой – мимо рыбоводных прудов или загона с быком, а может, и без быка. На одном пруду, мимо которого проходили дети, плавал одинокий лебедь; на террасе перед каким-то особняком расправляли на солнце хвосты павлины; насос, накачивавший воду в дом, озадачил их подземным гулом. Часто начинался ливень, и в памяти Лоры, оглядывающейся на пятьдесят лет назад, эта сцена предстает размытым пятном с мокрой листвой, радугами, криками кукушки и заслоняющим все остальные впечатления влажным благоуханием желтофиоли и примулы в майском венце.

Иногда по дороге попадалась такая же процессия из другой деревни, но такого великолепного майского венца не было ни у кого. У некоторых вообще не было ничего, заслуживавшего названия венца; только букеты, кое-как привязанные к палкам. Ни лорда с леди, ни короля с королевой – обычная толпа с копилками, выпрашивающая деньги. Жалели ли их жители Фордлоу и Ларк-Райза? Нет. Они показывали встречным языки и, забыв прелестные майские песенки, кричали:

Хардвикские побирушки!

Приходите в Фордлоу тряпки собирать,

Чтоб свои мешки для пудинга залатать!

Да! Да! Да!

Соперничающее шествие отвечало в том же духе.

Когда процессия звонила в парадную дверь, королева и ее свита скромно стояли за венцом и подпевали, если только ее величество не вызывали вперед, чтобы осмотреть корону и полюбоваться ею. Самое интересное происходило у задних дверей богатых особняков. В загородных домах в то время держали целые армии прислуги, и майская процессия обнаруживала, что двор заполнен горничными и кухарками, молочницами и прачками, лакеями, конюхами, кучерами и садовниками. Им пели песенки, они восхищались венцом; а потом, под дружные смешки, поддразнивания и уговоры, одна из придворных дам срывала с головы короля шапку, другая приподнимала вуаль королевы, и застенчивый, робкий мальчик, к огромному удовольствию зрителей, чмокал свою спутницу в розовую щечку.

– Еще! Еще! – кричал с десяток голосов, и поцелуи повторялись до тех пор, пока королевская чета, помрачнев, не отказывалась целоваться, даже если ей предлагали пенни за поцелуй. Затем лорд приветствовал свою леди, а лакей – свою жену (последнюю пару, видимо, ввели, чтобы потрафить публике), копилку передавали по кругу, и она начинала тяжелеть от опускаемых в нее пенсов.

Как лакеи с респектабельными бакенбардами и горничные в маленьких, похожих на вязаные крючком салфетки наколках на гладко зачесанных волосах и длинных, развевающихся лиловых или розовых ситцевых платьях, так и дети в приукрашенных лентами убогих нарядах принадлежали к одному и тому же уходящему порядку вещей. Мальчики почтительно дергали себя за челки, девочки приседали перед старшими слугами, потому что те по значимости следовали сразу за джентри. Некоторые из них действительно принадлежали к классу, который в наши дни уже не идет в услужение; ибо в те времена профессии сиделки, учительницы, машинистки или продавщицы были еще мало востребованы и не способны привлечь дочерей мелких фермеров, лавочников, трактирщиков и управляющих фермами. Большинству из этих девушек приходилось либо идти в горничные, либо оставаться дома.

После главного дома необходимо было посетить с венцом дома управляющего, главного садовника и конюха; после чего процессия через сады и парки, леса и поля направлялась к следующему месту остановки. Не всегда все шло гладко. У детей уставали ноги, особенно если башмаки не годились по размеру или были изношены. Между мальчиками вспыхивали перебранки, и иногда приходилось улаживать дело дракой. Часто сильный ливень заставлял всю компанию прятаться под деревьями в поисках укрытия, а венец со снятым покрывалом тем временем освежался под дождем; или какой-нибудь сердитый лесничий прогонял процессию, срезавшую дорогу, увеличивая их путь на несколько миль. Но эти мелкие неприятности почти не омрачали счастья в день, настолько близкий к совершенству, насколько это вообще возможно в человеческой жизни.

Затем наступал момент, когда дети поворачивали к дому; и наконец – наконец-то! – в весенних сумерках показывались огоньки, мерцавшие в ларк-райзских окнах. И чудилось, что великий день закончился навсегда, ведь десятилетнему ребенку год представляется веком. Однако оставались еще майские деньги, которые нужно было раздать в школе на следующее утро, «леди», которую приводили в порядок, прежде чем убрать обратно в сундучок, уцелевшие цветы, которые нужно было поставить в воду: завтрашний день тоже был не совсем обычным. Так что последние мысли засыпающего ребенка мешались со снами о лебедях, павлинах, лакеях, усталых ногах и толстых кухарках с розовыми лицами, в коронах из маргариток, превращавшихся в чистое золото, а затем медленно таявших.

XIV. В церковь по воскресеньям

Если бы жителей Ларк-Райза спросили, к какой религии они принадлежат, девять из десяти ответили бы: «к англиканской», поскольку практически всех их крестили, венчали и отпевали как англикан, хотя во взрослой жизни немногие ходили в церковь между крещениями своих отпрысков. Детей препровождали туда после воскресной школы, которую регулярно посещало лишь около дюжины взрослых; остальные оставались дома: женщины стряпали и нянчили детей, а мужчины, покончив с тщательным воскресным туалетом, включавшим в себя бритье и стрижку друг друга, а также брызганье водой из ведра при громком отфыркивании, отнюдь не спешили шнуровать ботинки или надевать воротничок и галстук и проводили день дома: ели, спали, читали газету и выходили проинспектировать соседских свиней и огороды.

Имелись в деревне и более ревностные христиане. Трактирщик и его семья были католиками и после пробуждения отправлялись к утренней мессе в соседнюю деревню, когда другие еще ворочались в постелях, желая как следует выспаться в воскресенье. Кроме того, в Ларк-Райзе жили три методистские семьи, которые воскресными вечерами собирались в одном из своих коттеджей для молитвы и восхваления Господа; но большинство методистов также посещали и церковь, снискав себе по этой причине прозвище «дьявольских ловкачей».

Каждое воскресенье, утром и днем, два треснувших колокола в сельской церкви заунывно созывали верующих на богослужение. Заслышав монотонное «динь-дон, динь-дон, динь-дон», прихожане из Ларк-Райза спешили через поля и перелазы, потому что псаломщик вечно угрожал запереть дверь церкви после того, как колокола смолкнут, а те, кто не успеет, останутся на улице, ему все равно.

Вместе с обитателями коттеджей Фордлоу, семьями и домочадцами сквайра и фермера, обитателями дома священника и теми, кто являлся из Ларк-Райза, вся паства насчитывала примерно тридцать человек. Даже при столь небольшом количестве прихожан церковь заполнялась практически до отказа, так как представляла собой крошечное помещение размером не больше амбара, с центральным нефом и алтарем, но без боковых нефов. Интерьер церкви с серыми, грубо оштукатуренными стенами, окнами с простыми стеклами и каменным полом был столь же неуютен, как амбар. Его наполнял запах холодной, затхлой сырости, характерный для старых, неотапливаемых церквей, к которому порой примешивались и более неприятные запахи, исходившие, как говорят, от груды гниющих останков в склепе. Кто и когда был погребен там, было неизвестно, поскольку, за исключением какой-то поврежденной старинной медной таблички в стене у купели, в церкви имелись всего две мемориальные доски, обе сравнительно недавнего времени. Церковь, как и село, была ветхая и заброшенная, и люди, покоившиеся ныне в склепе, по-видимому некогда важные особы, не оставили после себя даже имени. Безмолвными свидетелями былых времен были лишь витражное окно над алтарем, сверкавшее, как драгоценный камень в холодной серой оправе, расколотая умывальница в алтарной ограде и высокий сломанный шест от креста, когда-то стоявшего на церковном дворе.

У семей сквайра и священника были собственные скамьи в алтаре, располагавшиеся у противоположных стен, а между ними стояли две длинные скамьи для школьников, чтобы те находились на виду у начальства. Под лестницей, ведущей в неф, стояла фисгармония, на которой играла дочь священника, а вокруг нее выстраивался хор младших учениц школы. Далее располагалась рядовая паства, тщательно ранжированная: семья фермера в первом ряду, затем садовник и кучер сквайра, школьная учительница, служанки, обитатели коттеджей, а позади всех – псаломщик, следивший за порядком.

«Псаломщик Том», как его называли, был важным человеком в приходе. Он не только копал могилы, регистрировал церковные оглашения браков, согревал воду для зимних крещений и топил коксом печь, стоявшую в нефе у края его скамьи, но и принимал активное и официальное участие в службах. Его обязанностью было руководить ответами прихожан и нараспев произносить «аминь». Псалмы не пели и не декламировали, а читали, стих за стихом, священник и паства, и в эти моменты голос Тома заглушал приглушенное бормотание остальных молящихся, составляя со священником дуэт, в котором первая партия принадлежала псаломщику, так как его гораздо более громкий голос часто сбивал пастора, и тот замолкал, не дойдя до конца, а Том растягивал последние слоги сколько заблагорассудится.

Дневная служба, на которой никогда не пропускали ни молитв, ни Символ веры, казалась детям бесконечной. Школьники под строгим взором обитателей поместья не смели даже шелохнуться; они сидели в своих жестких, тесных выходных нарядах, с тяжелыми воскресными обедами в животах, объятые каким-то дремотным оцепенением, сквозь которое произносимое Томом «аминь» звенело, точно колокол, а голос священника гудел, как пчелиный рой. Скуку рассеивали лишь редкие происшествия: сорвавшаяся с потолка летучая мышь, залетевшая в окно бабочка или заглянувший в дверь и засеменивший по нефу маленький священников фокстерьер.

Эдмунду и Лоре, одиноко сидевшим на дедушкиной скамье, расположенной ровно посередине нефа, повезло больше, так как они оказывались напротив входа и летом, когда дверь оставляли распахнутой, могли, по крайней мере, наблюдать за тем, как мелькают в проеме птицы, пчелы и бабочки, а ветерок раскачивает ветви деревьев и треплет высокую траву на могилах. Не менее интересно было смотреть, как женщины поправляют волосы на затылке, а мужчины тугие воротники; как старый Дэйв Придэм, страдающий от косточки на ноге, перед началом проповеди стаскивает башмак, не спуская взгляда со священника; как близко друг к другу сидят какие-нибудь молодожены или как молодая жена псаломщика Тома кормит грудью своего малыша. Зимой женщина носила меховую пелерину, и ее грудь свисала из-под черного меха, точно белый колокольчик, пока она «ради приличия» не прикрывала ее белым носовым платком.

Мистер Эллисон, занимавший кафедру, был тот же самый мистер Эллисон, что преподавал детям Священное Писание, только в белом стихаре. Свою паству он считал такими же детьми, просто более высокими, и проповедовал так же, как учил в школе. Излюбленной темой его проповедей была важность регулярного посещения церкви. Мистер Эллисон разглагольствовал целых сорок пять минут, и ему, кажется, в голову не приходило, что он обращается к отсутствующим, ведь присутствующие посещали церковь регулярно, тогда как заблудшие овцы его стада почивали на своих постелях в полутора милях от него.

Другой любимой темой проповедей являлась вышняя справедливость общественного строя в его существующем виде. Господь в своей бесконечной мудрости назначил место на этой земле каждому мужчине, женщине и ребенку, и их священный долг состоит в том, чтобы довольствоваться своей нишей. Некоторым из слушателей может показаться, что жизнь джентльмена приятная и легкая по сравнению с их тяжелым полевым трудом; но у джентльмена свои обязанности, далеко выходящие за пределы возможностей батрака. Он должен платить налоги, заседать на скамье магистратов, надзирать за имением и поддерживать свое положение, устраивая приемы. Под силу ли батраку подобные вещи? Нет. Конечно, не под силу; он ведь не предполагает, что джентльмен может прокладывать такие же ровные борозды, косить или покрывать стог сена соломой так же умело, как батрак. Так пусть же работники преисполнятся благодарности за свою физическую силу и щедрость фермера, который нашел им работу на своей земле и платит жалованье из собственного кармана.

Чуть реже мистер Эллисон читал проповеди о вечном наказании за грехи, мимоходом касаясь блаженства, уготованного тем, кто усердно трудится, доволен своей участью и проявляет должное почтение к вышестоящим. Имя Господне упоминалось редко, так же как и мирские горести, радости и добрые чувства, объединяющие людей. Мистер Эллисон проповедовал отнюдь не религию, а ограниченный этический кодекс, навязанный низшим слоям общества сверху и устаревший уже и в те времена.

Вдохновение посетило его лишь один-единственный раз. Это случилось в воскресенье, после голосования на всеобщих выборах 1886 года. Мистер Эллисон начал читать одну из своих обычных проповедей о долге перед обществом, и вдруг в нем как будто что-то вскипело, возможно воспоминание о событиях прошлой недели. Он воспылал гневом («праведным гневом», как он бы его назвал), его ледяные голубые глаза сверкнули, точно мечи, он навис над кафедрой и взревел:

– Среди вас есть те, кто недавно забыл об этом долге, и мы знаем, черт возьми, знаем причину!

Лора содрогнулась. Сквернословие в церкви! Из уст священника! Однако впоследствии ей нравилось думать, что она жила еще в те времена, когда мягкий и ортодоксальный либерализм громили с церковной кафедры. Это делало ее настоящим пережитком прошлого.

Проповедь заканчивалась, и люди соскакивали со своих мест, как чертики из табакерки. Они с удовольствием исполняли вечерний гимн и, высыпав гурьбой с церковного двора, вздыхали полной грудью и давали волю языкам. Не то чтобы их возмущало нечто в проповедях священника. Они их и не слушали. После достопамятной проповеди со сквернословием Лора пыталась выяснить, как на это отреагировали взрослые; но все, что ей смогли ответить, – «Кажется, в тот момент я потерял нить рассуждений», или более откровенно: «Должно быть, я задремала»; а самое большее, чего она добилась от одной женщины, – «Ох! Похоже, старый пастор сегодня не на шутку разошелся».

Некоторые ходили в церковь, чтобы выгулять свои воскресные платья, поглазеть на наряды соседей и покритиковать их; некоторые – потому что им нравилось слушать собственные голоса, исполняющие гимны, или потому, что посещение церкви давало право на получение рождественского одеяла и угля; и лишь немногие – чтобы помолиться. В приходе был по крайней мере один святой и мистик, а также несколько добрых христиан, мужчин и женщин, но большинство считали религию уделом глубокой старости, к которой они сами пока не имели отношения.

«Ему пора бы задуматься о вечном», – говорили про того, кто проявлял легкомыслие, давно будучи стар и сед, или про тех, кто был тяжело болен. Однажды горбун из другой деревни, явившийся на свиной пир, отличился тем, что напился и сквернословил, и поскольку он был калекой, на его поведение взирали с ужасом. Лорина мать была огорчена, услышав об этом.

– Подумать только, проклинают и бранят несчастного страдальца! – вздохнула она. – Ужасно! Ужасно!

Эдмунд, которому тогда было лет десять, поднял глаза от книги и спокойно заметил:

– По-моему, если кому-то и дозволяется браниться, то как раз человеку с такой спиной.

И мать на это ответила, что если ее сын говорит такие вещи, то он сам немногим лучше.

К католическому меньшинству из трактира относились с уважением, ибо хозяин питейного заведения непогрешим, тем более хозяин заведения, где наливают столь превосходное пиво. Вообще же на католицизм жители Ларк-Райза взирали с презрительной нетерпимостью, поскольку считали его разновидностью язычества, а разве может быть этому оправдание в христианской стране? Когда в раннем детстве ребята из «крайнего дома» спросили, кто такие католики, им ответили, что это «идолопоклонники», а после дальнейших расспросов выяснилось, что еще они поклоняются папе, злому старику, который, как утверждают, в сговоре с дьяволом. Преклонение колен в церкви и «игры с четками» были названы баловством. Люди, открыто заявлявшие, что им самим религия ни к чему, при упоминании католиков впадали в ярость. Однако дедушка Лоры и Эдмунда, когда ветер доносил из часовни в соседней деревне звуки ангелюса[25], снимал шляпу и после минутного молчания бормотал: «В доме Отца Моего обителей много»[26]. Все это было очень загадочно.

Позднее, когда Лора и Эдмунд стали больше общаться с другими детьми, по дороге в воскресную школу они встречали всадников и повозки с большими семьями, отовсюду стекавшиеся в католическую церковь в соседней деревне.

– Вон едут старокатолики! – кричали дети. – Старокатолики! Старых котов едят!

Они бежали за повозками до тех пор, пока не начинали задыхаться. Иногда леди в одной из двуколок кротко улыбалась преследователям, обычно же на них не обращали никакого внимания.

За всадниками и колясками на некотором расстоянии следовали пешком молодые мужчины и юноши. Вначале они опаздывали, но всегда успевали на службу, припустив со всех ног! Дети старались не кричать им вслед, ибо знали, что, как бы парни-католики ни спешили, у них обязательно найдется время вернуться и отвесить подзатыльник. Такое уже случалось. Поэтому, лишь позволив им отойти подальше, деревенская ребятня начинала передразнивать их галоп и гнусаво декламировать:

– Отец мой, я на исповедь явилась.

– И в чем же, дочь моя, ты провинилась?

– Отец мой, я убила кошку, как ни горько.

– Всего-то, дочь моя, и только?

– Отец мой, как мне грех тот снять с себя?

– Ты поцелуй меня, а я тебя.

Этот перл, вероятно, был политического происхождения, ибо семена невежественного фанатизма католиков когда-нибудь должны были дать всходы. Однако, как ни странно, некоторые из этих самых насмешников перед сном до сих пор произносили молитву:

Марк, Матфей, Иоанн и Лука,

Благословите кровати четыре угла.

Четыре ангела над нею летают

И мой покой по ночам охраняют.

Один сторожит, один молитву творит,

Один мою душу уносит.

В то время еще сохранялись многие слова, фразы и остатки обычаев, окончательно исчезнувшие к концу столетия. Когда Лора была ребенком, некоторые матери постарше и бабушки еще пугали непослушных малышей Оливером Кромвелем. «Будешь плохо себя вести – придет старый Кромль и заберет тебя!» – говорили они, или: «Вон он, старый Кромль!» Точно так же матери Южной Англии пугали детей Наполеоном. Там Наполеон был давно забыт; здешние же края, находившиеся вдали от морского побережья, никогда не знали страха чужеземного вторжения. Зато армии Гражданской войны сражались в десяти милях к востоку отсюда, и имя Кромвеля до сих пор удержалось в памяти.

Отдельный класс представляли собой методисты. Если они не пытались обратить в свою веру других, к их религии относились терпимо. Каждый воскресный вечер они проводили службу в одном из своих коттеджей, и всякий раз, когда Лора могла получить дома разрешение, она с удовольствием ее посещала. Не потому, что ей нравилась служба – вообще-то она предпочитала церковные службы, – а потому, что дома воскресный вечер проходил в тягостном молчании: вся семья собиралась у камина, отец читал, так что никому не дозволялось говорить и лучше было даже не шевелиться.

Получить разрешение было трудно, поскольку отец Лоры «пустомель» не одобрял, и ему не нравилось, когда Лора выходила из дома после наступления темноты. Не каждое воскресенье, но на четвертый-пятый раз он хмыкал, кивал, и девочка убегала, прежде чем мама успевала выдвинуть какие-либо возражения. Иногда к ней присоединялся Эдмунд, они являлись в молитвенный дом и садились на жесткую, добела отскобленную скамью, приготовившись внимать всему, что будет сказано и показано.

Первое, что поражало любого, кому этот дом был не знаком, – его невероятная чистота. Беленые стены коттеджа всегда были свежими и опрятными. Повседневную мебель выносили в сарай, чтобы освободить место для длинных белых деревянных скамей, а перед окном с опущенными белыми шторами стоял стол, покрытый льняной скатертью, на котором помещались лампа, большая Библия и стакан воды для приходящего проповедника, который садился за этот стол. Из остальной обстановки были только часы и пара красных фарфоровых собачек на каминной полке, свидетельствующие о том, что в другие дни люди жили, готовили и ели в этой комнате. В камине всегда горел яркий огонь, а в воздухе витал запах лаванды, лампового масла и концентрированной человечности.

Хозяин дома стоял в дверях, приветствуя каждого пришедшего рукопожатием и тихим «Благослови вас Господь!». Его жена, миниатюрная женщина со слегка искривленной спиной и выдающейся вперед головой, что придавало ей сходство с добродушной лягушкой, гостеприимно улыбалась со своего места у камина. Собратья входили по двое, по трое и занимали привычные места на жестких скамьях без спинок. С ними являлось несколько соседей, не принадлежавших к этой общине, но довольных, что им есть куда пойти, особенно в сырое или холодное воскресенье.

В тусклом свете лампы темные воскресные костюмы и воскресные платья унылых расцветок сливались на однородном фоне в сплошное черное пятно, лишь то тут, то там мелькали отблески в глазах и на щеках, когда братья по вере улыбались, приветствуя друг друга.

Если приходящий проповедник запаздывал, что случалось нередко, поскольку он был вынужден пешком преодолевать большое расстояние, хозяин раздавал текст гимна из «Сборника гимнов» Сэнки и Муди, который исполнялся без музыкального сопровождения под одну из заунывных, протяжных мелодий, бывших в ходу у общины. Или же один из братьев внезапно разражался импровизированной молитвой, в которой попутно пересказывал злободневные новости, если они имели отношение к собравшимся, предваряя каждую новость словами: «Ты знаешь…» или «Как тебе известно, Господи…». Лору и Эдмунда смешило, когда старый мистер Баркер сообщал Господу, что дождя не было уже две недели и его морковная грядка стал «твердой как камень», что на ферме в четырех милях от его дома разразилась вспышка чумы свиней, а его собственная свинья как будто «не так уж и плоха», или что кто-то изувечил себе запястье машинкой для обрезки ботвы и уже вышел из больницы, но обнаружил, что рука до сих пор не действует; все это, как они говорили друг другу впоследствии, Бог, должно быть, уже знал, ведь Ему известно все. Однако эти односторонние беседы с Божеством были исполнены простодушной веры. Они любили изречение «Все заботы ваши возложите на Него»[27] и понимали его буквально. Для них Господь был любящим отцом, который любит выслушивать откровения своих детей. Ни одна беда не казалась слишком малой для того, чтобы прийти с нею к Престолу Божию.

Порой кто-то из братьев и сестер вставал, чтобы «свидетельствовать», и тогда дети раскрывали глаза и уши, поскольку обычно предпосылкой обращения к Богу являлась растраченная впустую молодость, и кто знает, какие волнующие проступки могли за этим скрываться. Большинство проступков оказывались незначительными. Кто-то поведал, что до того, как «обрел Господа», являлся «гнусным пьяницей»; но выяснилось, что он всего раз или два напился на деревенской пирушке; другой утверждал, что был отпетым браконьером, «разнузданным и не признающим закона», а в действительности случайно поймал в силок кролика. Одна сестра призналась, будто в юности она не только находила удовольствие в украшательстве своего ничтожного тела, забывая, что «червь их не умрет»[28], но, что еще хуже, подвергала опасности свою бессмертную душу, когда танцевала на лугу во время пирушек и клубных экскурсий, однажды даже после полуночи.

Столь легкие грехи сами по себе были неинтересны, поскольку многие люди по-прежнему совершали подобные проступки, каковые можно было наблюдать собственными глазами; но о них рассказывалось с такими подробностями и таким самоосуждением, что слушатель на мгновение обретал уверенность, что видит перед собой «первого из грешников». Один из братьев особенно претендовал на это звание.

– Я был первым из грешников, – восклицал он, – поистине дурным человеком, учеником дьявола. Бранился, сквернословил, пил и дрался; не было ни одного греха, в котором бы я не был повинен. Что ж, поверите ли вы, но в своей порочной гордыне я согрешил против Святого Духа. Увы, это так.

Воцарившуюся благоговейную тишину нарушали лишь издаваемые его слушателями стоны и жалобные «Господи, помилуй», а он озирался вокруг, чтобы увидеть, какой эффект произвело его признание, прежде чем он поведает, как «пришел к Господу».

Без сомнения, вторая часть его речи была поучительнее первой, но дети ее так и не услышали; они были слишком поглощены размышлениями о том, в чем именно заключалось его «прегрешение против Святого Духа», и гадали, действительно ли он обрел спасение, как сам считает; ибо не был ли тот его грех неискупимым? И тогда этот человек еще сможет гореть в аду. То была ужасная, но захватывающая мысль!

Но главный интерес всегда вызывал странствующий проповедник, особенно незнакомец, ранее никогда не бывавший в Ларк-Райзе. Будет ли он проповедовать Слово или окажется одним из тех, кто может болтать часами, но так ничего путного и не скажет? Большинство из этих людей, которые отказывались от воскресного отдыха и проделывали по многу миль, чтобы проповедовать в деревенских молитвенных домах, были батраками или мелкими лавочниками. За весьма редким исключением это были бедные, необразованные люди. «Слепой ведет слепого»[29], – говорил про них отец Лоры. Возможно, в некоторых отношениях они действительно были невежественны, но некоторые из них обладали даром, какого не могло дать никакое образование. Было в их речах нечто прекрасное, когда они, преисполнившись грубого красноречия, возвышали свои голоса и свидетельствовали об очищающей силе «Крови»[30], забывая в пылу о себе и собственном косноязычии.

Другие были не столь искренни, а некоторые оказывались просто себялюбивыми позерами, для которых проповедничество было единственным средством привлечь хоть немного внимания к своей ничем не примечательной личности. Среди последних был молодой торговец из рыночного городка, который явился франтовски одетый, с букетиком фиалок в петлице, приглаживая ладонью напомаженные волосы и распространяя благоухание с помощью большого белого носового платка. Он подчеркнуто не проповедовал Слово. Его духи, петлица и псевдокультурный акцент так подействовали на братьев, что после его ухода они забыли о своем правиле никого не критиковать и восклицали:

– Видали вы когда-нибудь такого хлыща и пустозвона?

Еще приходил старик, который выбрал для своей проповеди слова «И вымету его метлою истребительною»[31] и стал произносить их с ударением на каждом слове попеременно: «И вымету его метлою истребительною. И вымету его метлою истребительною. И вымету его метлою истребительною» и так далее. К концу своей проповеди он объяснил природу Бога и, к собственному удовлетворению, «оправдал в глазах человека Его деяния»[32], но произвел столь прискорбную путаницу, что у детей горели уши от стыда за него.

Некоторым удавалось оставаться искренними христианами и при этом проявлять больше сообразительности и сноровки. Однажды вечером пришедший проповедник приветствовал хозяина, стоявшего у входа, словами: «Желаю лучше быть у порога в доме Божием…» – и закончил: «…нежели жить в шатрах нечестия»[33].

Методизм, каким его знали и исповедовали в здешних краях, был религией бедняков, незатейливой и грубой; но его адепты проявляли куда больше рвения, чем церковная паства, и, казалось, получали от него больше утешения и поддержки, чем была способна дать церковь. Жизнь их была достойна подражания.

Многие из тех, кто не посещал ни церковь, ни католическую часовню и говорил, что религия им не нужна, в жизни руководствовались несколькими простыми заповедями: «Плати за все сам и никого не бойся», «Что правильно – то правда, что неправильно – то неправда», «Говори правду и срами дьявола» и «Честность – лучшая политика».

Безукоризненная честность и была политикой большинства; хотя имелись и такие, о ком говорили, что они «находят вещь до того, как ее потеряли», и присваивают себе все, что плохо лежит. Детей учили, что «даже украсть булавку – грех», и когда они притаскивали домой какую-нибудь сомнительную находку, утверждая, будто эта вещь ничейная, матери строго выговаривали им:

– Ты знал, что это не твое, а раз не твое – значит, чужое. Так что иди и положи ее на прежнее место, пока я не вздула тебя как следует.

Лжецов ненавидели еще больше, чем воров. Тут говорили, что «лжец обязан иметь хорошую память», или более язвительно: «можно уберечься от вора, но не от лжеца». Любое утверждение, хоть в малейшей степени противоречившее очевидному факту, считалось ложью; любой, кто съедал сливу со свисающей в его двор ветки соседского дерева, считался вором. Это был суровый кодекс, признававший только черное и белое, без промежуточных оттенков.

Больным или потерявшим близких всегда готовы были посочувствовать. Если бы тогда был распространен нынешний обычай посылать на похороны венки, деревенские жители, все всякого сомнения, спускали бы за них последний полпенни. Но в то время гробы деревенской бедноты опускали в могилу без цветов, и все, что могли сделать соседи в знак уважения, – это собраться у дома усопшего, чтобы понаблюдать за тем, как дочиста отдраенный фермерский фургон, служивший катафалком, отправляется в скорбный путь по длинной, прямой дороге, а провожающие бредут пешком позади. В такие моменты слезы у очевидиц лились рекой, маленькие дети громко ревели, а любой мужчина, случайно оказавшийся рядом, разражался преувеличенными похвалами в адрес почившего. Одним из незыблемых принципов было: «О покойниках плохо не говорят», и его соблюдали даже чересчур строго.

В болезни или беде люди готовы были помогать всем, чем могли. Мужчины, работавшие от зари до зари, отказывались от ночного отдыха, чтобы посидеть с больным или умирающим, женщины приносили домой большие узлы с постельным бельем, чтобы его постирать.

Они выполнили наставление святого Павла: плакать с плачущими; но когда надо было «радоваться с радующимися»[34], их рвение ослабевало. Больше всего на свете им не нравилось, когда кто-то из их среды делал что-то лучше или имел чего-либо больше, чем они сами. Матерям, чей ребенок получил в школе приз или чья дочь в услужении преуспела больше обычного, приходилось терпеть множество шпилек в свой адрес, а если речь шла о пылко влюбленных молодоженах, кто-нибудь непременно цитировал: «Была милая, стала постылая». В общем, это были бедные, несовершенные человеческие создания.

Священник по очереди посещал каждый коттедж, добросовестно переходя от порога к порогу, так что к концу года успевал навестить всех. Когда он колотил тростью с золотым набалдашником в дверь коттеджа, изнутри доносилась торопливая возня: это хозяева убирали с глаз долой неподобающие предметы, ибо по округе к тому времени уже пробегал шепоток, что пастора видели у перелаза, и его манеру стучать узнавали.

Женщины принимали мистера Эллисона с терпеливой почтительностью. Хозяйка, протерев стул фартуком и прекратив уборку или готовку, неловко сидела на краешке сиденья и дожидалась, когда гость начнет разговор. Обсудив погоду, здоровье домочадцев и отсутствующих детей, поговорив о том, как прибавляет в весе свинья и каковы виды на урожай, оба замолкали, и наступала неловкая пауза, во время которой они ломали голову, не зная, о чем еще побеседовать. Но ничего не умели придумать. Священник никогда не упоминал о религии. В приходе это считалось одним из его главных достоинств, зато ограничивало возможные темы для разговоров. Если не считать автократических воззрений, это был человек добрый, он являлся с дружеским визитом и, без сомнения, надеялся лучше узнать и понять своих прихожан. Но пропасть между ними была слишком велика; ни священник, ни хозяйка были не способны преодолеть ее. После любезных расспросов и ответов им было больше нечего сказать друг другу, и после долгих «а-а-а» и «э-э-э» мистер Эллисон вставал, и его с готовностью выпроваживали.

Дочь священника бывала в Ларк-Райзе намного чаще. В любой погожий день можно было увидеть, как она, подобрав свои длинные, пышные юбки, преодолевает перелаз и элегантно пробирается по меже между наделами. Для нее, как для единственной дочери овдовевшего пастора, посещение прихода являлось священным долгом; но она навещала коттеджи не для того, чтобы критиковать ведение хозяйства или давать непрошеные советы по воспитанию детей; ее намерения, как и намерения ее отца, были исключительно дружескими. Учитывая деятельную доброту этой особы, можно было бы ожидать, что она будет более популярна. Однако ее визиты не приветствовались. Некоторые женщины запирали дверь и притворялись, будто их нет дома; другие, завидев приближение дочери священника, гремели чайными чашками, надеясь, что она, как иногда случалось, скажет: «Я слышала, вы пьете чай, так что не буду вам мешать».

Единственное, в чем ее упрекали вслух, это в излишней словоохотливости. «Наша мисс Эллисон любого уболтает до смерти», – говорили в Ларк-Райзе; но это был недостаток, который терпели у других и прощали ей, как только она садилась в лучшее кресло в доме и пускалась в обсуждение какой-нибудь местной сплетни.

Возможно, неловкость, которую испытывали в ее присутствии, объяснялась подсознательным ощущением разницы в положении. Изящная миниатюрная фигурка мисс Эллисон, затянутая в корсет, ее прелестный высокий голосок, красивая одежда и слабый аромат ландышевых духов являли разительный контраст с невзрачной повседневной одеждой хозяек коттеджей и их огрубевшей после бесконечной готовки и таскания воды внешностью.

Мисс Эллисон об этой неприязни и не догадывалась. Напротив, она усердно старалась навещать все коттеджи по строгой очередности, чтобы не вызвать зависти. Расспрашивала о каждом члене семьи, слушала выдержки из писем дочерей, находящихся в услужении, сочувствовала тем, кто повествовал о своих бедах, обсуждала все, что произошло со времени ее предыдущего визита, настаивала на том, чтобы хозяйка не прерывала кормления грудью, и только благодушно улыбалась, когда младенец мочил ей платье.

Последний визит дня она всегда совершала в «крайний дом», где за чашкой чая становилась совершенно непринужденной. Они с матерью Лоры называли друг друга «мисс Маргарет» и «Эмма», потому что знали друг друга с рождения, включая ту пору, когда Эмма служила няней у юных друзей мисс Маргарет в соседнем приходе.

Лора, которая с виду была погружена в чтение, но на самом деле держала ушки на макушке, с удивлением узнала, что у мисс Эллисон, великой мисс Эллисон, были свои огорчения. У нее имелся брат, слывший в приходе «необузданным»; отец запретил пускать его в дом, и большая часть беседы посвящалась «моему брату Роберту», или «мастеру Бобби», а также тому, сколько времени прошло с его последнего письма и уехал ли он в Бразилию, как собирался, или все еще находится в Лондоне.

– Просто я чувствую, Эмма, что он еще мальчик, а вы же знаете, что такое мир… какие опасности подстерегают…

Эмма бодро отвечала:

– Не беспокойтесь, мисс Маргарет. Он, мастер Боб, отлично может о себе позаботиться.

Иногда Эмма отваживалась восхититься нарядом мисс Маргарет:

– Простите, мисс Маргарет, но этот лиловый муслин вам очень к лицу.

И мисс Эллисон явно бывала польщена. Вероятно, ей говорили мало комплиментов, ведь женщина ее типа вряд ли вызывала восхищение в те дни, когда в моде была розовощекая кукольность, хотя ее чистая, здоровая бледность, едва заметный нежный румянец, широкий белый лоб, серые глаза и темные волосы, собранные на затылке в узел, во всяком случае привлекали к ней внимание. В то время ей было не больше тридцати, хотя Лоре она казалась довольно немолодой, а женщины из деревни называли ее старой девой.

Такая жизнь, какая, по-видимому, была у нее, сейчас почти невообразима. В перерывах между игрой на фисгармонии в церкви, преподаванием в воскресной школе, заказом обедов для отца и надзором за служанками мисс Эллисон, надо полагать, часами занималась рукоделием. Дочь священника своими руками шила грубые, неказистые изделия: шали и фланелевые нижние юбки для старух, фланелевые рубашки, вязала толстые чулки для стариков, а также ситцевые платьица для малышей. Если не считать ежегодных двухнедельных визитов к родственникам, она, насколько было известно, лишь раз в неделю выбиралась в рыночный городок за покупками в отцовской двуколке с желтыми колесами, а толстый фокстерьер Беппо тяжело семенил позади.

В середине десятилетия священник начал ощущать тяжесть своих семидесяти с лишним лет, и ему на подмогу, один за другим, приходили викарии, разделявшие его заботы и обеспечивавшие прихожан новыми темами для разговоров. Некоторые появлялись и исчезали, не оставив определенного впечатления, кроме нового голоса в церкви и необычайной застенчивости перед деревенскими хозяйками; но два или три задержались и ненадолго становились причастными к приходской жизни. Среди них был мистер Даллас, которого называли «чахоточным». Бледный, худой, точно призрак, в туманную погоду он носил респиратор, походивший на густые черные усы. Лора запомнила его главным образом потому, что, когда ей присудили приз за сочинение по Священному Писанию, мистер Даллас поздравил ее: впервые в жизни девочку с чем-то поздравили. Во время своего следующего визита в «крайний дом» он попросил показать призовой молитвенник и, когда Лора принесла его, заметил:

– Люблю переплеты из телячьей кожи, но они очень чувствительны к сырости. Ты должна хранить его в комнате с камином.

Мистер Даллас говорил на языке, непонятном детям, которые ничего не знали ни о переплетах, ни об изданиях, книга для них была просто книгой; но выражение его лица и бережность, с какой он переворачивал страницы, подсказали Лоре, что он тоже любит читать.

После него был мистер Олпорт – крупный пухлолицый молодой человек, студент-медик. У себя дома он завел небольшую благотворительную аптеку, и ему доставляло удовольствие лечить больных; и его советы, и лекарства были бесплатными. Как водится, предложение породило спрос. До прихода мистера Олпорта болезни в Ларк-Райзе были редкостью; теперь же вдруг почти у каждого отыскались какие-нибудь болячки. «Мои розовые пилюли», «мои маленькие таблетки», «моя микстура» и «мои примочки» стали столь же привычной темой для разговоров, как картофель или корм для свиней. При встрече соседка спрашивала у соседки, как поживает тот-то и тот-то, и, едва дождавшись ответа, погружалась в описание собственных симптомов.

Мистер Олпорт жаловался отцу Лоры и Эдмунда, что жители деревни невежественны, и некоторые из них, безусловно, были невежественны по части того, в чем он хорошо разбирался. Особенно одна женщина. Во время визита к ней домой он заметил, что одна из ее дочерей, высокая, худая девочка лет одиннадцати-двенадцати, очень бледна.

– Предполагаю, что она слишком быстро растет, – заметил мистер Олпорт. – Я должен выписать ей укрепляющее средство, – что он и сделал. Но девочке не разрешили его принимать.

– Нет, девочка не станет пить эту гадость, – заявила ее мать соседкам. – Он сказал, будто она стала слишком высокой, а эта штуковина задержит рост. Я не позволю, чтобы мою дочь сделали карлицей. Вот еще!

Когда мистер Олпорт покинул свой пост и запасы лекарств иссякли, все болящие позабыли о недугах. Но все же викарий оставил о себе вечное напоминание. До его появления проселок, окружавший Горку, зимой превращался в сплошное болото. «Грязь по колено, брызги по шею», как тут говорили. Мистер Олпорт несколько недель терпел засохшую грязь на ботинках и заляпанные грязью штаны, а потом решил что-нибудь предпринять. Поэтому, возможно, в подражание Рёскину[35], проложившему дорогу в Оксфорде, он выпросил у фермера повозку камней и с помощью деревенских юношей и мальчиков начал вечерами, до наступления темноты, своими руками сооружать насыпную пешеходную дорожку. Таким он и запомнился Лоре: дробящий камни и разгребающий глину молодой человек в красивой белой рубашке и красных подтяжках, без пиджака и воротничка, которые висели на кусте; его большое гладкое лицо было влажным от испарины, а очки ярко сверкали, когда он подбадривал своих товарищей.

Ни один из вышеупомянутых викариев никогда не говорил о религии вне церкви. Мистер Даллас был слишком застенчив, а мистер Олпорт слишком занят исцелением тел, чтобы уделять время душам. Мистер Марли, пришедший им на смену, считал души своей особой заботой.

Без сомнения, он был таким же странным, как и все прочие викарии, когда-либо приезжавшие в отдаленный сельский приход. Это был старик с длинной седой бородой, которую прятал под длинным, плотно облегающим фигуру, застегнутым на все пуговицы черным пальто. Религиозное рвение и долгие посты истощили его плоть, отчего у него были впалые щеки и глубоко посаженные темные глаза, в которых горел фанатичный огонь. Он становился фанатиком, когда дело касалось его Церкви и вероучения; в остальном же это был самый добрый и кроткий из людей. Слишком хороший для этого мира, говорили некоторые женщины, когда узнавали его поближе.

Мистер Марли был из тех, кого теперь называют англо-католиками. Воскресенье за воскресеньем он проповедовал своей деревенской пастве «Единую католическую апостольскую церковь» и «нашу священную религию». Но на этом не останавливался: часто викарий обращался к основополагающим религиозным истинам, призывая к любви, прощению грехов и братству людей. Он был замечательным проповедником. Ни один слушатель не отвлекался и не «терял нить», когда за кафедрой стоял мистер Марли, и хотя большинство прихожан, возможно, были не в состоянии постичь и усвоить его учение, на любовь, сострадательность и искренность проповедника откликался каждый, и все глаза от его первого слова до последнего были прикованы к нему. Как такой выдающийся проповедник в преклонном возрасте все еще был викарием в отдаленном сельском приходе, остается загадкой. Его красноречие и пылкость не затерялись бы и в городской церкви.

Священник к тому времени был уже прикован к постели, и его обязанности выполнял сын, образованный, благодушный человек средних лет; в противном случае мистер Марли пользовался бы куда меньшей свободой и в церкви, и в приходе. Во время службы викарий открыто преклонял колени перед алтарем, осенял себя крестным знамением до и после своих безмолвных молитв, заявил о готовности выслушивать исповеди и установил ежедневные службы и еженедельное причастие вместо ежемесячного.

Во многих приходах это вызвало бы скандал; но в Фордлоу скорее радовались переменам, за исключением методистов, которые, в полном соответствии со своими догматами, перестали посещать церковь, и нескольких других ригористов, которые заявили, что мистер Марли «папист». Он даже обратил троих человек: мисс Эллисон и, как ни удивительно, землекопа и его жену, которые недавно поселились близ Ларк-Райза. Последние раньше много буйствовали, и было странно видеть, как эта парочка, прихорошившаяся и в выходных, в будний-то вечер, нарядах, неторопливо пересекает наделы, направляясь на исповедь.

Само собой, Лорин отец заметил, что они «собираются вытянуть из бедного старого дурака все, что можно». Насчет этой четы он почти наверняка ошибался; но, возможно, были и совсем другие люди, ибо мистер Марли был очень щедрым человеком, который давал обеими руками, «даже перегибая палку», как выражались жители деревни. Он благодетельствовал не только больным и неимущим, хотя они являлись его первейшей заботой, но и всем, кто, по его мнению, в чем-то нуждался, чего-то желал или кому это было бы приятно. Школьникам викарий подарил два красивых футбольных мяча, а каждой девочке скакалку – чудесную вещицу с расписными ручками и маленькими бубенчиками, каких они в жизни не видывали. Когда наступила зима, он купил трем самым бедным девочкам теплые серые пальто, какие тогда были в моде, чтобы они могли посещать церковь. Когда мистер Марли выяснил, что Эдмунд любит поэмы Вальтера Скотта, но знает только отрывки из них, он купил мальчику «Полное собрание поэтических сочинений», а чтобы Лора не чувствовала себя обделенной, одновременно подарил ей «О подражании Христу» Фомы Кемпийского в изящном сине-серебряном переплете. Это лишь некоторые из его добрых дел; имелись свидетельства десятков других поступков викария, о которых ходили слухи, и, без сомнения, о многих его благодеяниях знали лишь он сам и тот, кому он оказал помощь.

Однажды мистер Марли даже снял с себя ботинки и отдал женщине, которая жаловалась, что не может пойти в церковь из-за отсутствия обуви, многозначительно добавив, что у нее большой размер и мужская пара легких туфель будет очень кстати. Викарий отдал ей лучшую из двух имевшихся у него пар, которая случайно оказалась на нем, при условии, что ему будет позволено уйти в них домой. Это было уступкой условностям, поскольку он с удовольствием прошелся бы босиком по камням, как последователь своего любимого святого Франциска Ассизского, к которому воспылал особой привязанностью еще за двадцать лет до распространения культа Маленького Бедняка. Викарий раздавал так много, что себе оставлял только самое необходимое. Его черное пальто, которое он надевал в любую погоду, давно износилось, а старая сутана, которую он носил в помещении, позеленела и расходилась по швам.

Мать Лоры, чье религиозное чувство было столь же простым и здоровым, как еда, которую она готовила, не испытывала особой симпатии к его «поклонам и крестным знамениям»; но она искренне любила старика и уговаривала его заглянуть в «крайний дом» на чашку чая всякий раз, когда он посещал деревню. За этой простой трапезой мистер Марли рассказывал детям о собственном детстве. По его словам, он был плохим мальчиком, эгоистичным и своевольным, подверженным приступам неодолимого гнева. Однажды он запустил тарелкой в свою сестру; тут мать Лоры и Эдмунда нахмурилась, покачала головой, и викарий неловко оборвал сам себя, зато в другой свой визит поведал им о своей знаменитой скачке и с тех пор стоял у них в одном ряду с Диком Терпином[36].

В его семье был пони, на котором дети должны были кататься по очереди; но со временем мальчик совершенно монополизировал его, так что лошадку прозвали «его Моппетом», и однажды, когда старшие настояли, чтобы в этот день катался другой брат, он дождался, пока все уйдут, вывел из конюшни верховую лошадь своей матери, забрался на нее с помощью мальчика-конюха, которого убедил, что ему позволили покататься, и поскакал по полям, отпустив поводья, поскольку не справлялся с ними. Они неслись как ветер по жесткой траве и под деревьями, где любой низко нависший сук мог убить мальчишку; в этот момент рассказчик подался вперед, щеки его горели, глаза сверкали, и на мгновение Лора почти разглядела в пожилом мужчине мальчика, которым он некогда был. Поездка закончилась тем, что лошадь сломала колени, а наездник разбил себе голову.

– И слава Богу, потому что могло быть хуже, – заметила мать Лоры и Эдмунда.

Мораль этой истории заключалась в опасности эгоистичного безрассудства; но викарий рассказывал ее с таким удовольствием и таким количеством увлекательных подробностей, что, если бы дети из «крайнего дома» имели доступ в чью-нибудь конюшню, они бы наверняка попытались повторить его подвиг. Эдмунд предложил попробовать оседлать Полли, старую пони трактирщика, и они даже отправились на разведку к ее коновязи; но Полли стоило лишь погреметь своей цепью, чтобы убедить их, что в дикие терпины они не годятся.

Все шло хорошо, и мистер Марли стал поговаривать о том, чтобы обучать Эдмунда латыни, но в один неудачный момент, застав дома отца детей, он обвинил его в пренебрежении религиозными обязанностями. Отец, вообще никогда не ходивший в церковь и называвший себя агностиком, возмутился, возникла перепалка, которая закончилась тем, что мистеру Марли было велено никогда больше не переступать этого порога. Так что приятные чаепития и беседы с викарием прекратились, хотя он по-прежнему оставался добрым другом семьи и иногда подходил к двери коттеджа, чтобы поговорить с Эммой, однако щепетильно старался не переступать порога. А через несколько месяцев священник скончался, обстоятельства изменились, и мистер Марли покинул приход.

Пять-шесть лет спустя, когда Эдмунд и Лора уже оставили родной дом, их мать, хмурым зимним днем сидевшая у камина, услышала стук в дверь и, открыв ее, обнаружила на пороге мистера Марли. Отмахнувшись от старой ссоры, она пригласила гостя в дом и настояла на том, чтобы приготовить ему чай. К той поре он совсем одряхлел, и Эмма подумала, что у него очень хилый вид; но, несмотря на это, мистер Марли прошел много миль пешком из прихода, где временно исполнял обязанности викария. Пока хозяйка готовила тосты, гость сидел у камина, и они говорили о ее отсутствующих и оставшихся детях, о соседях и друзьях. Он просидел у нее очень долго, отчасти потому, что им так много нужно было сказать друг другу, отчасти – потому что страшно устал и, как ей почудилось, был болен.

Вскоре вернулся с работы Лорин отец, наступил напряженный момент, который, к большому облегчению Эммы, завершился вежливым рукопожатием. Либо былая враждебность была забыта, либо в ней раскаялись.

Отец сразу понял, что старик не в том состоянии, чтобы вечером, да в такую погоду, преодолеть семь или восемь миль, и уговаривал его даже не помышлять об этом. Но что было делать? Железнодорожная станция, даже если бы там был удобный поезд, находилась далеко, и в радиусе трех миль не было ни одного транспортного средства, которое можно было арендовать. Затем было высказано предположение, что запряженная ослом повозка мастера Эшли – лучше, чем ничего, и отец отправился ее одалживать. Он подогнал повозку к садовой калитке, потому что ему пришлось самому ею управлять, и, что удивительно, проявил полную готовность отвезти старика, хотя только что вернулся с работы усталый, мокрый и голодный.

Гостя усадили в повозку, укрыли ему колени старой меховой шубой, когда-то принадлежавшей бабушке Лоры и Эдмунда, и положили в ноги горячий кирпич; он уже собирался попрощаться, и тут мать, словно Марфа, воскликнула:

– Жаль, что джентльмену вроде вас подали такой убогий выезд.

– Убогий? – воскликнул мистер Марли. – Я горжусь им и навсегда запомню этот день. Мой Господь, как вы знаете, проехал по Иерусалиму на одном из этих милых терпеливых животных!

Две недели спустя Эмма прочитала в местной газете, что преподобный Альфред Огастес Перегрин Марли, замещавший викария такого-то прихода, потерял сознание и умер у алтаря во время совершения Святого Причастия.

XV. Праздник урожая

Если бы одну из женщин деревни обвинили в том, что она бережет свое парадное платье, вместо того чтобы носить его, она бы рассмеялась и ответила:

– Ах! Я приберегаю его для больших праздников и «ночи костров».

В таких случаях парадное платье служило долго, ведь праздников было очень мало и почти ни один из них не требовал особого туалета.

Рождество проводили очень тихо. Мужчинам давали выходной, школьники и прихожане посещали рождественские службы. Матери маленьких детей покупали своим чадам по апельсину и горсти орехов; но, за исключением «крайнего дома» и трактира, чулки нигде не вешали, а те, у кого не было доброй старшей сестры или тетушки в услужении, которые присылали гостинцы, рождественских подарков не получали.

И все же сельским жителям удавалось немного попировать. Каждый год фермер закалывал для этой цели быка и выдавал всем своим работникам по куску говядины, который красовался на рождественском обеденном столе рядом с пудингом – не традиционным рождественским лакомством, а вареным пудингом из нутряного сала, щедро сдобренным изюмом. На потолке и над картинами вешали гирлянды из плюща и других вечнозеленых растений (остролиста в здешних краях не было); откупоривали бутылку домашнего вина, жарко натапливали камин и, плотнее закрыв двери и окна, чтобы защититься от пронизывающей зимней стужи, усаживались перед очагом, чтобы провести этот день чуть более торжественно, чем обычное воскресенье. Соседей навещали редко, воссоединения семей не случалось вовсе, так как в это время года дочери, находившиеся в услужении, были нужны своим хозяевам, а те немногие сыновья, что уехали из родного дома, в основном служили в армии, за границей.

В некоторых крупных деревнях все еще собирались ряженые, и деревенские хоры колядовали по окрестностям; но в Ларк-Райз никто из них не наведывался, потому что знал, что сбор, которого там можно было ожидать, не оправдает их усилий. В некоторых семьях, собравшись у очага, пели колядки и рождественские песенки; в этом, вместе с более богатым, по сравнению с обычными днями, столом и жарче натопленным камином, и заключалось все рождественское веселье.

Более волнующим было Праздничное воскресенье, когда отмечался ежегодный сельский праздник. В этот день съехавшиеся отовсюду знакомые и незнакомые люди заполоняли коттеджи и трактир и прогуливались по отрезку проселка, который проходил по Ларк-Райзу. В этот день растапливали большие печи, и почти в каждой семье ухитрялись раздобыть на ужин говяжью вырезку и йоркширский пудинг. Мужчины надевали выходные костюмы, цепляли воротничок и галстук, а женщины доставали свои драгоценные наряды и щеголяли в них, ведь, пусть даже в доме и не ожидали приезда родственников, кто-нибудь мог «заглянуть» если не на обед, то на чай или ужин. По крайней мере полкроны из заработанных на жатве денег оставляли в трактире, и по всей Горке весело позвякивали кувшины и пивные бидоны. «Ведь сельский праздник бывает раз в году», – говорили люди и наслаждались богатым угощением и напитками, а также суматохой, вызванной тем, что вокруг так много народу. Им и в голову не приходило, что они отмечают происшедшее пятьсот лет назад освящение маленькой старой церквушки в соседнем селе, которую мало кто из них посещал.

Тем из жителей Фордлоу, кто любил веселиться, приходилось в тот день отправляться в Ларк-Райз, потому что в родном селе, кроме праздничного обеда, никаких торжеств не устраивали. Место проведения сельского праздника давно переместилось из села, где, собственно, и располагалась церковь, к единственному трактиру в приходе.

Из рыночного городка и окрестных деревень сюда прибывала по меньшей мере сотня человек, знакомых и незнакомых; не то чтобы в Ларк-Райзе было чем заняться или на что посмотреть; но ведь был праздник Фордлоу, а приятная прогулка с выпивкой в конце – отличный способ провести прекрасный сентябрьский воскресный вечер.

Праздничный понедельник (ибо торжества продолжались два дня) отмечали только женщины и дети, мужчины были на работе. Это был великолепный день для чаепитий; со всей округи в Ларк-Райз толпами съезжались матери, сестры, тетушки и кузины. Главным угощением на этих чаепитиях являлся роскошный «пирог пекаря» с ягодами и пряностями, который получали следующим образом. Хозяйка клала все ингредиенты, кроме теста, а именно изюм, смородину, лярд, сахар и пряности, в миску, которую отдавала пекарю, тот замешивал тесто, выпекал пирог в своей большой духовке и возвращал красиво подрумяненное изделие. Стоило это столько же, сколько буханка хлеба того же размера, а результат получился восхитительный.

– У этих пирогов только один недостаток, – говорили женщины. – Они чересчур скоро исчезают!

Пироги действительно исчезали: они были слишком вкусными, а вокруг было слишком много детей.

К Праздничному понедельнику женщины тщательно наводили дома порядок; и, когда в распахнутых окнах покачивались мальвы, за которыми виднелась пустая желтая стерня, а в доме не смолкали дружеские разговоры и смех, чаепитие бывало весьма приятным.

В начале восьмидесятых праздник в Фордлоу стал настолько известен, что внешний мир командировал сюда пряничный киоск с пожилой торговкой. У нее имелись имбирные человечки с ягодами смородины вместо глаз, полосатая коричнево-белая мятная карамель, розово-белые леденцы, а также несколько коробочек и бутылочек с другими сластями. Даже в этом маленьком старом киоске с парусиновым навесом можно было заметить первые признаки изменения вкусов, потому что однажды рядом с пряничными человечками появилась коробка с тонкими темно-коричневыми плитками, завернутыми в розовую бумагу.

– Что это за коричневая конфета? – спросила Лора и по слогам прочла: «Шо-ко-лад». Приехавшему в гости кузену, пареньку довольно образованному и большому книгочею, это название было уже знакомо.

– О, это же шоколад, – небрежно уронил он. – Только не покупай, он для приготовления напитка. Во Франции его подают на завтрак.

Пару лет спустя шоколад сделался излюбленным лакомством даже в столь отдаленном месте, как Ларк-Райз; но купить его в пряничном киоске было уже нельзя, потому что старушка больше не приезжала на праздник. Возможно, она умерла. Если не считать чаепитий, Праздничный понедельник тоже умер как праздник.

Младшее же поколение время от времени еще выбиралось на праздники других деревень и клубные гулянья. В селениях покрупнее эти мероприятия напоминали маленькие ярмарки с каруселями, качелями и «кокосовыми тирами». На клубных гуляньях присутствовали духовые оркестры и проводились шествия членов клуба, все надевали розетки и широкие ленты через плечо, окрашенные в цвета клуба. На лужайке устраивали танцы под оркестр, и в деревню, где проходил праздник или клубное гулянье, стекались сельские жители со всей округи.

В Вербное воскресенье, именовавшееся тут Фиговым, в Ларк-Райзе тоже устраивался небольшой праздник. Домой приносили ветки вербы с мягкими золотистыми и серебристыми сережками, называемые в здешних краях вайями, чтобы украсить комнаты или вставить в петлицу перед походом в церковь. Дети из «крайнего дома» любили собирать ветки вербы, расставлять их по горшкам и вазам и украшать ими рамы картин. Еще больше им нравился старинный обычай есть в Вербное воскресенье фиги. За неделю до Вербного воскресенья жена трактирщика закупалась этим товаром, чтобы в праздник продавать его в своей маленькой лавочке по пенсу за штуку. Самые опытные стряпухи готовили на ужин фиговый пудинг, а дети покупали за пенни одну фигу, завернутую в синюю бумагу, и лакомились ею по дороге в воскресную школу.

Обычай собирать вербу, должно быть, сохранился с прежних католических времен, когда во многих английских церквях верба при освящении в Вербное воскресенье заменяла пальму. Первоначальный смысл употребления фиг в этот день был прочно забыт; но оно считалось необходимым, и дети, обычно эгоистичные, делились своими фигами, по крайней мере кусочками, с теми немногими несчастливцами, у которых не было пенни.

В Ночи костров, устраивавшейся пятого ноября, ничего таинственного не было. Родители подробно рассказывали любознательным детям о Пороховом заговоре и «этом предателе Гае Фоксе с его черной маской», как будто это случилось совсем недавно; а накануне Ночи мальчики и молодые парни обходили деревню, стучались во все двери, кроме самых бедных, и распевали:

Помни изменников, помни предателей,

Помни пятое ноября.

В память о Якове прутик и палку дай,

Хвороста дай для костра.

Если вязанку не дашь, то лишишься двух.

Тем хуже тогда для тебя.

Те немногие хозяйки, у которых имелись вязанки хвороста (собранного осенью в подлеске и продававшегося по цене шиллинг шесть пенсов за два десятка), жертвовали им одну-две охапки; другие давали обрезанные с живой изгороди ветки, кусок старого столба или еще что-нибудь, имевшееся под рукой, и ребятам удавалось наскрести топлива, чтобы развести на одном из пустых участков небольшой костер, а потом они с воплями прыгали через него и пекли в золе картошку и каштаны, как это делают мальчишки во всем мире.

Время жатвы само по себе являлось праздником. Мужчины хоть и называли его страдой, однако наслаждались суетой и волнением, сопровождавшими сбор урожая, а также собственной значимостью, ведь они были умелыми и надежными работниками, чей напряженный труд вознаграждался пивом за счет фермера и денежной премией.

Восьмидесятые годы принесли с собой череду знойных лет, и в преддверии жатвы детей из «крайнего дома» день за днем будили переливчатое жемчужно-розовое сияние чудесного летнего рассвета и шелест утреннего ветерка в спелых нивах, начинавшихся прямо за порогом.

И вот в один прекрасный день мужчины спозаранок выходили из своих коттеджей, натягивая пиджаки, раскуривая трубки, и кричали друг другу, глядя в небо:

– Думаешь, погода продержится?

В течение трех с лишним недель, что продолжалась жатва, Ларк-Райз просыпался еще до рассвета, и уютные ароматы жарящегося бекона, горящих дров и табачного дыма перебивали чистый, влажный земляной запах, шедший с полей. У школьников были каникулы, и детям из «крайнего дома» всегда хотелось встать на несколько часов раньше, чем обычно. На лугах, окружавших Фордлоу, росли грибы, и иногда Лоре и Эдмунду разрешали собирать их, чтобы поджарить на завтрак. Но чаще их не пускали, поскольку росистая трава портила обувь.

– Угробить отличную обувь за шесть шиллингов ради грибов на шесть пенсов! – в отчаянии восклицала мать.

Впрочем, для этой цели дома хранились старые башмаки; брат с сестрой одевались, тихо спускались вниз, чтобы не потревожить младших, и с кусками хлеба с маслом в руках отправлялись в росистый утренний мир.

На фоне колышущихся золотых полей живые изгороди казались темными, тяжелыми, глянцевитыми от росы; мельчайшие капельки унизывали тонкую паутину, а детские ступни оставляли на влажном дерне продолговатые темные дорожки. В воздухе витали ночные ароматы соломы, цветов и влажной земли, небо было покрыто пушистыми розовыми облачками.

В течение нескольких дней, недели или пары недель поля стояли созревшие для жатвы. В Ларк-Райзе это было единственное идеальное время года. Человеческий глаз любит отдыхать на бескрайних просторах чистых оттенков: пустошах, покрытых цветущим пурпурным вереском, обширных зеленых долинах, спокойных морских далях, синих и безбрежных, – все это ласкает взор; но некоторым людям ни одно из этих зрелищ, какими бы прекрасными они ни были, не может дать такое же душевное удовлетворение, как бесконечные акры золотых колосьев. Здесь и красота, и хлеб, и зерна для будущих поколений.

Благоговейно пораженные, но в то же время воодушевленные безмолвием и ясной, чистой красотой зари, дети шли по узким полевым тропинкам, по обе стороны которых шелестела пшеница. Лора порой делала шаг в поле, чтобы дотянуться до мака, или срывала побег вьюнка с похожими на чистенькие хлопчатобумажные платьица бело-розовыми цветками, чтобы украсить шляпку или подпоясаться, а Эдмунд устремлялся вперед, краснея от негодования при виде сестры, бездумно топчущей колосья.

В полях, где начиналась жатва, царила деятельная суета. В этой местности уже появилась механическая жатка с длинными красными вращающимися лопастями, похожими на мельничные; но мужчины считали ее вспомогательным средством, фермерской игрушкой; большую часть работы по-прежнему выполняла коса, им и не снилось, что когда-нибудь она уйдет в прошлое. И пока на одном поле вращались алые лопасти, парень, управлявший жаткой, весело понукал лошадей, а позади шли женщины, вязавшие срезанную пшеницу в снопы, на соседнем поле группа мужчин точила косы и косила вручную, по примеру своих отцов.

Не подозревая, что конец давней традиции близок, эти люди по-прежнему придерживались старого деревенского обычая и выбирали своим вожаком самого высокого и опытного человека, которого тогда называли «королем косарей». В восьмидесятые годы на протяжении нескольких лет косарями руководил мужчина по прозвищу Ходок. Он когда-то служил в армии и все еще был красивым, статным молодым человеком со сверкающими белыми зубами и кожей, потемневшей под более беспощадным солнцем, чем английское.

Этот самый Ходок, в широкополой тростниковой шляпе, украшенной венком из маков и вьюнков, вел группу косарей по прокосу и указывал, когда и насколько долго они должны останавливаться для «передышки» и какие напитки следует пить из желтых глиняных кувшинов, которые они оставляли под изгородью в тенистом уголке поля. Отдыхали жнецы нечасто и недолго, ибо каждое утро устанавливали себе объем работы, который необходимо сделать за день и который, как им было известно, отнимет у них все силы задолго до заката. «Назначай себе урок больше, чем тебе по силам, и ты его выполнишь» – таков был принцип этих людей, и порой их подвиги на жатве удивляли как их самих, так и наблюдателей.

Управляющий, Старик Понедельник, ездил с поля на поле на своем длиннохвостом сером пони. Но в те дни он никого не распекал, скорее подбадривал и возил с собой привязанный к седлу миниатюрный бочонок пива с ручкой, предоставленный фермером.

Одно из полей поменьше всегда оставляли за теми женщинами, которые желали поучаствовать в жатве. В прошлом само собой разумелось, что жать будут все крепкие женщины, не занятые другими делами; но к восьмидесятым годам, помимо работниц, которые трудились в поле круглый год, было всего три-четыре женщины, умевших обращаться с серпом. Часто, чтобы закончить уборку урожая, приходилось приглашать ирландских жнецов.

Патрик, Доминик, Джеймс (которого никогда не называли Джимом), Майк Большой, Майк Маленький и мистер О’Хара казались детям такой же непременной принадлежностью жатвы, как сама пшеница. Каждый год они приезжали из Ирландии, чтобы помочь с уборкой урожая, спали в фермерском амбаре, сами готовили и стирали у костерка под открытым небом. Это были диковатого вида люди, одетые в странную одежду и говорившие с таким сильным акцентом, что местные могли разобрать лишь отдельные слова. Вне работы они ходили группой и громко болтали, обычно все разом, закинув на плечи палки с привязанными на конце узелками из сине-белых клетчатых платков, где лежали покупки, которые они делали в лавке при трактире.

– А вот и ирландские трещотки, – говорили деревенские жители, и некоторые женщины притворялись, будто боятся их. Навряд ли они боялись всерьез, ведь ирландцы не проявляли намерения причинять кому-то вред. Все, чего они желали, – это заработать как можно больше, отправить деньги домой своим женам, оставить немного себе, чтобы в субботу вечером напиться, а в воскресенье утром успеть к мессе. Всех этих целей они достигали; ибо, как признавали другие мужчины, ирландцы «жадны до работы», а на жатве чем больше трудишься, тем больше получаешь; под рукой у них был отличный трактир, а в трех милях – католическая церковь.

После обжина и вязки снопов наступала очередь уборки – самого напряженного периода жатвы. Тогда каждый мужчина и мальчик прибавляли шагу, ведь, когда пшеница была сжата и высушена, требовалось до наступления непогоды уложить ее в скирды и покрыть соломой. Весь день до самых сумерек по дорогам между полем и гумном сновали желто-голубые фермерские фургоны. Больших упряжных лошадей с опустевшими телегами на обратном пути заставляли скакать галопом, точно двухлеток. Из придорожных живых изгородей торчала солома, многие воротные столбы были повалены из-за быстрой езды. На полях мужчины поднимали снопы вилами и подавали принимающему, который укладывал груз на телегу; воздух то и дело оглашали крики: «Держись!», «Подавай!» и «Тпру!». «Держись!» было отнюдь не пустым предостережением; в прошлом бывало, что принимающий, стоявший на снопах, не удерживался на телеге. Ходили рассказы об отцах и дедах, ломавших себе шеи и спины при падении со снопов, и о других страшных случаях: увечьях, нанесенных косами, пронзенных вилами ступнях с последующим переломом челюсти, солнечных ударах; но в восьмидесятые годы на этой отдельно взятой ферме, к счастью, ничего подобного не происходило.

Наконец в прохладных августовских сумерках пускалась в путь последняя телега с горой снопов и кучкой радостных мальчишек на вершине; рядом шагали мужчины с вилами на плечах и пели.

Праздник урожая! Праздник урожая!

Славим, славим, славим урожай!

Заслышав эту песню, женщины подходили к калиткам и махали им руками, а немногочисленные прохожие поднимали головы и приветственно улыбались. Счастье и довольство батраков хорошо выполненной работой были очень трогательны, учитывая, сколь малую долю они получали от прибыли. Но эти чувства были вполне искренни; ведь эти люди все равно любили землю и наслаждались собственным трудом и умением выращивать плоды земли. Праздник урожая венчал собой целый год труда.

Когда они приближались к фермерскому дому, слова песни менялись.

Праздник урожая! Праздник урожая!

Восславим прекрасный наш урожай!

В бутылке ни капли, и бочка пустая,

Во рту пересохло, давай наливай!

К ним выходил фермер, сопровождаемый своими дочерьми и служанками, которые держали в руках кувшины, бутылки и кружки, и среди общих поздравлений раздавал напитки. Затем он приглашал мужчин на ужин, который должен был состояться через несколько дней, и взрослые батраки расходились, чтобы подсчитать деньги, которые они заработали на жатве, и дать отдых своим усталым костям. Мальчики и юноши, всегда готовые повеселиться, остаток вечера проводили, шатаясь по Ларк-Райзу и горланя: «Славим, славим, славим урожай!», пока на небе не появились звезды, после чего на битком набитое гумно и сжатые поля наконец опускалась тишина.

Утром в день праздника урожая все готовились к грандиозному пиршеству, некоторые даже обходились без завтрака, чтобы не испортить аппетит. И что это было за пиршество! Суета, царившая на кухне фермерского дома за несколько дней до этого, варка окороков и запекание ростбифов, укладка рядов сливовых пудингов, приготовленных по рождественскому рецепту, откупоривание восемнадцатигаллонных бочонков и выпечка кексов со сливами поразили бы тех, кто привычен к нынешним аппетитам. К полудню собирался весь приход, батраки с женами и детьми – чтобы попировать, горстка богачей – чтобы помочь накрыть столы. Отсутствовали только прикованные к постели старики и те, кто сидел с ними, но на следующий день дети относили им угощение из остатков пиршества, тщательно распределенное по степени изысканности в соответствии с их социальным положением. Сливовый пудинг считался изысканным подношением человеку одном ранга с фермером; ломти ростбифа или окорока полагались «самым бедным»; кость окорока, на которой осталось много мяса, кусок пудинга или банка с супом – обычным людям.

Длинные столы накрывали на улице, в тени амбара, и вскоре после полудня обитатели коттеджей садились выпивать и закусывать: фермер нарезал мясо за главным столом, его жена устраивалась рядом с самоваром на другом конце, их дочери и родственники сновали вокруг столов с овощными блюдами и кувшинами пива, а внучки в жестких белых вышитых платьях бегали взад и вперед, чтобы убедиться, что у каждого есть все необходимое. Поодаль возвышалось гумно, набитое новенькими желтыми снопами, а надо всем этим сияло ласковое летнее солнце.

Проезжавшие по дороге люди останавливали брички и двуколки, чтобы помахать пирующим рукой и громко поздравить с хорошей погодой. Если на стол с завистью таращился бродяга, его приглашали сесть на солому под стогом и ставили ему на колени полную тарелку. Это была счастливая картина изобилия и благодушия.

Однако не стоило приглядываться к ней с изнанки. Лорин отец, который, будучи ремесленником, приглашения не удостаивался и в эту картину не попадал, обычно говорил, что фермер целый год держит своих людей на голодном пайке и воображает, что может возместить это, единожды закатив хороший обед. Сам фермер так не думал, потому что он вообще не думал, и мужчины в тот день тоже не думали; они были слишком заняты, наслаждаясь едой и весельем.

После обеда начинались состязания и игры, затем в придомовом загоне устраивались танцы до сумерек, и когда в конце дня фермер, уже дома, разрезая мясо для семейного ужина, замирал с ножом в руке, чтобы услышать последнее отдаленное «Ура!», и восклицал: «До чего хорошие ребята! Отличные парни, благослови их Бог!», и он, и веселящиеся работники были вполне искренни, хотя и заблуждались.

Но эти скромные празднества, которые ежегодно происходили в жизни каждого человека на протяжении нескольких поколений, затмил состоявшийся в 1887 году Золотой юбилей королевы Виктории[37].

Вплоть до середины восьмидесятых годов Ларк-Райз мало интересовался правящим домом. Королеву, принца и принцессу Уэльских иногда упоминали в разговорах, но без особого почтения и привязанности. По слухам, «старая королева», как ее называли, заперлась в замке Балморал со своим любимым слугой по имени Джон Браун и отказалась открыть парламент, когда мистер Гладстон стал умолять ее об этом. Говорили, что принц ведет разгульную жизнь, а милую, прекрасную принцессу, впоследствии королеву Александру, восхваляли только за ее предполагаемый нрав.

К середине десятилетия повсюду распространились новые настроения, проникшие и в Ларк-Райз. Оказалось, что королева правит уже пятьдесят лет. Она была хорошей, замечательной королевой и скоро должна была отпраздновать свой юбилей, а что еще интереснее, народ тоже собирался его отпраздновать, ибо намечалось большое «мероприятие», во время которого жителях трем деревень предстояло сойтись для чаепития, состязаний, танцев и фейерверков в парке местного магната. Ни о чем подобном раньше и слыхом не слыхивали.

По мере приближения празднеств королева и ее юбилей сделались главной темой разговоров. Красивые цветные портреты Виктории в короне и с лентой ордена Подвязки, публиковавшиеся торговцами в календарях, вставляли в рамки и вешали дома на стену. Можно было купить джем в стеклянных кувшинах, украшенных ее выпуклым профилем и надписью: «1837–1887. Виктория Добродетельная», а под ним государственный лозунг того периода: «Мир и изобилие». Газеты наперебой перечисляли великие достижения ее правления: железные дороги, телеграф, свободная торговля, экспорт, прогресс, процветание, мир, – казалось, что все эти блага вдохновлены королевой.

Из большинства этих преимуществ Ларк-Райз пользовался лишь долей Исава; но, поскольку никто об этом не задумывался, это не охлаждало общего энтузиазма.

– Вообразите, она правит вот уже пятьдесят лет, милая старушка! – говорили люди и покупали бумажные плакатики с надписью «Пятьдесят лет. Мать, жена и королева», чтобы наклеивать их на оконные стекла. – Благослови ее Господь. Виктория Добродетельная. Мать своего народа.

Лоре посчастливилось получить подшивку журнала «Гуд вордс» (или это был «Хоум вордс»?), в номерах которого публиковали личный дневник королевы «Страницы из журнала жизни ее величества в горной Шотландии». Девочка торопливо пролистала все выпуски, чтобы найти места, упоминаемые ее дорогим сэром Вальтером Скоттом. Впоследствии дневник много раз перечитывался, ибо в этом доме, где было мало книг, перечитывали всё. Лоре «Страницы из журнала…» понравились, ведь, хотя королева скрупулезно фиксировала качество обедов, поездки, приступы морской болезни и «любезности» хозяев и хозяек, а пейзаж (вальтер-скоттовский!) упоминала, только когда повторяла, что «сказал о нем Альберт» (а он всегда сравнивал виды с какими-нибудь иностранными ландшафтами), это сочинение было написано с неподдельной откровенностью, которая за всем блеском и мишурой раскрывала подлинную человеческую сущность.

К концу мая все только и судачили о погоде. Окажется ли она подходящей для большого выезда королевы в Лондон; а главное, для «мероприятия» в Скелдон-парке? Ну разумеется, говорили оптимисты. Провидение знало, что Он задумал. Июнь обещал быть великолепным. В честь королевы, как тут говорили. Разве вы не слыхали, что, когда королева выезжает из дома, всегда сияет солнце?

Затем появились слухи об объявлении подписки. Английские женщины собирались преподнести королеве подарок на юбилей, и, о чудо из чудес, сумма пожертвования не должна была превышать одного пенни.

– Конечно, мы сделаем взнос, – гордо сказали обитатели Ларк-Райза. – Это наша обязанность, и нам она в радость.

И, когда настало время собирать деньги, у каждого был готов пенс. В большинстве случаев – блестящий и новенький, ибо, хотя люди знали, что монеты, прежде чем попасть к ее величеству, пойдут на переплавку и превратятся в кусок блюда, они считали, что только новые деньги достойны такой участи.

Пенсы собирала всегда готовая помочь и деятельная дочь священника. Вероятно решив, что удобнее всего будет произвести сбор на следующий день после выплаты жалованья, она наведалась в Ларк-Райз в субботу, и Лора, которая уже вернулась из школы и подстригала садовую изгородь, услышала, как одна соседка говорит другой:

– Мне нужно ведро воды, а я не могу сбегать к колодцу, пока мисс Эллисон не придет за пенни.

– Господи, дорогая! – воскликнула другая. – Да ведь мисс Эллисон ушла четверть часа назад. Она была у меня. Разве к вам она не заходила?

Ее собеседница покраснела до корней волос. С мужем этой женщины недавно произошел несчастный случай в поле, и он до сих пор находился в больнице. Страховок тогда не было, и окружающие знали, что бедняжка едва сводит концы с концами; но у нее тоже был приготовлен пенни, и подозрение, что ее дом намеренно обошли стороной, страшно уязвило ее.

– Видать, раз я сейчас на мели, она вообразила, что мой пенни того не стоит, – воскликнула женщина и удалилась в дом, хлопнув дверью.

– Ну и характерец! – воскликнула ее соседка, ни к кому конкретно не обращаясь, и занялась своими делами. А вот Лора огорчилась. Она заметила выражение лица миссис Паркер и могла представить, как задета ее гордость. Девочка и сама ненавидела, когда ее жалели. Но что она могла сделать?

Лора подошла к калитке. Мисс Эллисон закончила сбор денег и отправилась по наделам домой. Еще можно успеть побежать ей наперерез, чтобы встретиться с ней у перелаза. После борьбы с собственной застенчивостью, длившейся пару минут, но до смешного упорной, девочка на своих длинных тонких ногах помчалась вперед и, точно чертик из табакерки, выскочила из-за перелаза, перед которым замешкалась дочь священника, подбирая длинные оборчатые юбки.

– О, простите, мисс Эллисон, вы не зашли к миссис Паркер, а у нее уже приготовлен пенни, и она ужасно хочет, чтобы он достался королеве.

– Но, Лора, – надменно заметила эта дама, удивленная подобным вмешательством, – я и не собиралась сегодня заходить к миссис Паркер. Ее муж в больнице, и мне известно, что у нее, бедняжки, нет ни единого лишнего пенни.

Но Лора, хотя и несколько стушевалась, настаивала:

– Но она его отполировала, завернула в папиросную бумагу, мисс Эллисон, и ужасно обидится, если вы за ним не зайдете.

После этих слов мисс Эллисон все поняла и повернула назад, не отпуская Лору и разговаривая с ней, как со взрослой.

– Наша дорогая королева, – говорила она, когда они проходили мимо грядок с репой, посаженных Вьюном, – наша дорогая, добрая королева, Лора, известна своим безупречным тактом. Однажды, я знаю это из достоверного источника, к ней в Осборн пригласили нескольких служителей церкви. Чай был накрыт в великолепной гостиной, и королева действительно выпила с ними чашечку, что, как мне сообщили, весьма необычно – вообще-то это большая честь; но, без сомнения, ее величество желала, чтобы ее гости чувствовали себя непринужденно. Однако в замешательстве одна бедная леди, не привыкшая распивать чай с августейшими особами, имела несчастье уронить кусок торта на пол. Представь себе, Лора, кусок торта на прекрасном ковре королевы; ты ведь можешь понять, что должна была испытать эта бедная леди, не так ли, дорогая? Одна из придворных дам улыбнулась при виде такой оплошности, отчего та еще больше занервничала и затряслась; но наша дорогая королева – у нее острый взгляд, благослови ее Господь! – сразу сообразила, что к чему. Она тоже попросила кусок торта, нарочно уронила его и приказала улыбнувшейся даме поднять оба куска. Что та и поспешила исполнить, можешь быть уверена, Лора, и больше не улыбалась. Какой урок! Какой урок, Лора!

Циничная маленькая Лора задумалась, кому именно предназначался этот урок; но вслух лишь кротко сказала:

– Да, действительно, мисс Эллисон.

Тем временем они уже добрались до двери миссис Паркер, и девочка с удовлетворением услышала, как мисс Эллисон произносит:

– О, дорогая миссис Паркер, я чуть не пропустила ваш дом. Я пришла за вашим пожертвованием на подарок к юбилею королевы.

Наконец великий день наступил, и большинство жителей деревни проснулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как ослепительно яркое солнце возносится с жемчужно-розового востока в небо, не омраченное ни малейшим облачком. Поистине королевская погода! Сухая погода продержалась до самого вечера. Было очень жарко, но никто не возражал, ведь можно было, не опасаясь ливня, надеть воскресные шляпки, а те, у кого имелись припасенные как раз на такой случай зонтики от солнца с широкими кружевными оборками или длинной шелковой бахромой, могли показать их во всей красе.

К полудню все деревенские дети были вымыты водой с мылом и наряжены в выходные одежды. «Оттерли дочиста», – с гордостью заявляли их матери. Затем, перекусив с тем расчетом, чтобы поддержать силы семьи во время прогулки до парка, но не испортить аппетит к чаепитию, хозяйки поднялись наверх, чтобы снять папильотки и надеть воскресные наряды. До конца дня они распространяли вокруг себя сильный запах камфары, лаванды и плотно закрытых коробок. Цвета и фасоны не слишком гармонировали с летним сельским ландшафтом, и многие, возможно, предпочли бы видеть этих женщин в ситцевых платьях и соломенных шляпках; но они одевались, чтобы понравиться самим себе, а не угодить изысканному вкусу других, и это делало их еще счастливее.

Еще до начала празднества многие из них носились от дома к дому и спрашивали: «Может, вам прицепить вот сюда еще один бант?», или: «Как по-вашему, страусиное перо, которое прислала мне наша Эм, украсит мою шляпку, или вы думаете, что красных роз и черного кружева вполне достаточно?», или: «А теперь скажите мне честно: вам нравится моя прическа?».

Мужчины и мальчики, с сияющими лицами и в воскресных костюмах, прежде чем встретиться со своими семьями на перекрестке, уже сходили на ферму пообедать. Им подавали отбивные из великолепной вырезки, рождественский пудинг и пиво, совсем как на празднике урожая.

Маленькая компания из «крайнего дома» шагала в широко растянувшейся процессии особняком; мать, все еще довольно бледная после недавних родов, толкала детскую коляску с маленькой Мэй и крошкой Элизабет; Лора и Эдмунд, от волнения семенившие на цыпочках, помогали катить коляску по неровному парковому дерну. Отец не пошел. «Мероприятий» он не любил, а потому в одиночестве работал за верстаком в своей мастерской, хотя его коллеги выказывали немалый интерес к юбилею. Тогда еще не существовало профсоюзного законодательства, наложившего запрет на подобный индивидуализм.

Людей в парке было больше, чем дети когда-либо видели, вокруг каруселей, качелей и кегельбанов толпился народ. Чай подавали в огромном шатре, каждому приходу по очереди, а звуки духового оркестра, хороводная шарманка, стук кеглей и крики зазывал под тонкими брезентовыми стенами напоминали ревущее море.

Витавшая в шатре смесь ароматов горячего чая, кексов, табачного дыма и примятой травы придавала простому меню праздничный привкус. Провизия, простая по качеству, была зато припасена в огромных количествах. Толстые ломти хлеба с маслом и джемом, которыми были наполнены бельевые корзины, и налитый в лейки чай с сахаром, передаваемые по кругу, исчезали в мгновение ока.

– Господи, помилуй мою душу, – воскликнул один пожилой священник. – Как, ради всего святого, они все это употребят!

Три четверти этого они употребили таким же образом, как он – свой обед из четырех блюд; оставшаяся четверть была рассована по карманам. Это была маленькая слабость местных обитателей – не довольствоваться набитым брюхом, а в придачу припасти порцию и на следующий день.

После чая были устроены состязания: забеги, прыжки в высоту, вытаскивание зубами шестипенсовиков из кадок, наполненных водой, гримасничанье в конских хомутах (приз доставался тому, кто делал самую идиотскую рожу) и, в довершение всего, лазание по смазанному жиром шесту за призовой бараньей ногой. Это было дело непростое, ведь шест был высокий и тонкий, как телефонный столб, и очень скользкий. Благоразумные жены не пускали туда мужей, чтобы те не испортили одежду, поэтому состязание являлось уделом оборванцев и нескольких бывалых мужчин, предусмотрительно захвативших с собой пару старых брюк. Должно быть, оно проходило одновременно с другими мероприятиями, поскольку вокруг столба весь день стояла толпа, и удачу пытал то один, то другой претендент. Было мучительно наблюдать за смельчаками, взбиравшимися на несколько дюймов и снова соскальзывавшими вниз, и когда один уходил, его место занимал другой, пока ближе к вечеру не появился победитель, который хоть и медленно, но все-таки поднялся на вершину столба и сбросил с нее ногу, которая, между прочим, уже наверняка поджарилась после четырех-пяти часов пребывания на палящем солнце. Ходили слухи, что у этого удальца был при себе мешочек с золой, которая сыпалась на смазанную жиром поверхность, пока он лез наверх.

Местное дворянство прогуливалось по парку группами: толстые краснолицые сквайры, приподнимавшие соломенные шляпы, чтобы вытереть лоб; дамы в нелепых шелковых нарядах с боа из страусиных перьев; молодые девушки в вышитых белых муслиновых платьях и мальчики в итонских костюмах. У них находились приветливые слова для всех, особенно для бедных и одиноких, а порой они останавливались перед каким-нибудь зрелищем и пытались проникнуться настроением других зевак; но при их появлении веселье тотчас стихало, а когда они двигались дальше, остальные испускали вздох облегчения. После первого танца господа исчезли, и народ заявил:

– Наконец-то мы сможем немножко поразвлечься.

Все это время Эдмунд и Лора вместе с примерно двумя сотнями других детей вольготно разгуливали в толпе, тратили свои пенни и глазели на происходящее. Они катались на деревянных лошадках, качались на качелях, рыскали вокруг кегельбанов и тиров, лакомились мякотью кокосов, леденцами и длинными полосками черной лакрицы, пока их руки не сделались липкими, а лица – грязными.

Лора, ненавидевшая толпу и шум, вскоре устала и с тоской озиралась на тенистые деревья, леса и рощи, окружавшие огромный луг, где проходила ярмарка. Но прежде чем она улизнула туда, ее ждал новый чудесный опыт. Перед одним из балаганов бил в барабан какой-то мужчина, а перед ним принимали разные позы и выполняли пируэты две девушки.

– Милости просим! – кричал он. – Заходите и посмотрите на танцующую канатоходку! Вход всего пенни. Милости просим!

Лора заплатила пенни и вместе с дюжиной других зрителей зашла внутрь. Мужчина и обе девушки тоже вошли, полог балагана был опущен, и представление началось.

Лора никогда не слыхала про танцы на канате и не была уверена, что не ослышалась. За тонкими стенами балагана гудела толпа, но внутри образовался магический круг тишины. Когда девочка пересекла арену, чтобы занять свое место рядом с остальными, ноги ее глубоко увязли в опилках; в приглушенном свете, проникавшем сквозь холст, широкое белое, рябое лицо мужчины в выцветшем красном атласном трико, мишурные короны и трико девушек казались нереальными, как сон.

Танцующая канатоходка была миловидная хрупкая особа с серыми глазами и густыми светло-каштановыми локонами, разительно непохожая на свою темноволосую, бойкую, похожую на цыганку сестру, и когда она взобралась на канат, натянутый между двумя шестами, и, грациозно покачиваясь, выполнила несколько танцевальных па, Лора от восхищения потеряла дар речи. Для простого деревенского ребенка это представление было настоящим чудом. Вот только закончилось оно слишком быстро, ведь мало что можно успеть показать, развлекая публику, принесшую в кассу всего шиллинг с небольшим; однако цирк оставил у Лоры впечатление быстро промелькнувшего перед глазами нового и увлекательного мира. В окрестностях ее дома осталось мало ворот, на верхней перекладине которых она в течение следующих двух лет не пыталась бы делать пируэты.

Танцующая канатоходка стала для Лоры главным воспоминанием, которое оставил по себе юбилей великой королевы; однако веселье продолжалось еще несколько часов после этого. Возвращаясь в сумерках к себе, обитатели «крайнего дома» слышали позади непрестанные хлопки фейерверков, а оборачиваясь, видели над темными верхушками деревьев ракеты и струи золотого дождя. Наконец, когда они уже добрались до калитки собственного сада, вдали громогласно взревели сотни глоток и оркестр грянул «Боже, храни королеву».

Они вернулись домой первыми; деревня была погружена во тьму, но над полями еще мерцали сумерки, а небо на севере до сих пор чуть розовело. Кошка терлась о ноги хозяев и мяукала; проснулась в хлеву свинья и заворчала в знак протеста против целодневного забвения. Легкий ветерок шелестел в зеленых колосьях и колыхал садовые кусты, распространяя аромат левкоев, роз, выжженной солнцем травы и более грубые запахи капустных грядок и свинарников. Говорили, что это был великий – величайший – день, подобного которому тут, вероятно, больше никогда не увидят, сколько бы ни довелось прожить; но вот он закончился, семья возвратилась домой, а лучше дома нет ничего на свете.

После юбилея ничто уже не казалось прежним. Старый священник умер, а фермер, который казался вечным, хоть и не бессмертным, должен был уйти на покой и уступить свое место наследнику владевшего этими землями джентльмена, намеревавшемуся самостоятельно хозяйствовать в семейном имении. Тот привез с собой механическую жатку новой конструкции, и необходимость в жницах с серпами отпала. В Ларк-Райзе несколько домов, в которых раньше обитали старики, заняли молодые хозяйки, принеся с собой новые веяния. Исчезли последние турнюры, а в моду вошли рукава «бараний окорок». Жена нового священника свозила женщин из своего «кружка матерей» в Лондон. Младенцам стали давать новомодные имена вроде Ванды и Гвендолин. Жена трактирщика закупила для лавки ящики с консервированным лососем и австралийским кроликом. В деревне впервые появился санитарный инспектор, который только качал головой при виде свинарников и уборных. Выросло жалованье, взлетели цены, умножились новые потребности. Люди стали называть прежние золотые деньки либо отжившие идеи, в зависимости от возраста говорящего, «доюбилейные», как мы в двадцатые годы сказали бы «довоенные».

И все это время в приходе рождались и вырастали мальчики, считавшие, что они всю жизнь будут толкать плуг или, самое большее, немного послужат в армии либо поработают в городе. Галлиполи? Кут? Вими? Ипр? Что они знали об этих местах? Однако им пришлось узнать, и когда настал их час, они не дрогнули. Одиннадцать парней из этой крошечной деревни так никогда и не вернулись домой. Их имена выгравированы на медной табличке на стене церкви прямо над бывшей скамьей «крайнего дома». Две колонки по пять имен, а внизу еще одно, последнее, – имя Эдмунда.

Сноски

1

Lark – жаворонок (англ.). Дословный перевод названия Ларк-Райз – Жаворонковая Горка, однако здесь кроется игра слов: английское выражение «rise with the lark» (дословно «вставать с жаворонком») аналогично русскому «вставать с петухами». – Здесь и далее примеч. перев.

2

«Скваттерское право» позволяет незаконному поселенцу (скваттеру) использовать недвижимость другого лица или проживать в ней, если законный владелец не выселяет скваттера или не предпринимает против него никаких действий.

3

«Gentle Jesus» – популярный евангельский гимн богослова Чарльза Уэсли (1707–1788).

4

Быт. 16: 13.

5

Лярд (смалец) – вытопленное нутряное сало.

6

«Жаба в норе» (toad in the hole) – популярное английское блюдо: куски уже готового мяса, запеченные в тесте из нутряного сала.

7

Английский центнер равен 112 фунтам, или 50,8 кг.

8

Брэддон Мэри Элизабет (1837–1915) – популярная английская романистка Викторианской эпохи.

9

Стихотворение У. Вордсворта.

10

Торба – мешок с овсом, надеваемый на морду лошади.

11

«Боу беллз» (1862–1897) – британский литературно-художественный журнал «для семейного чтения», «Фэмили хералд» (1843–1940) – журнал «полезных сведений и развлечений».

12

У. Шекспир. Буря. Акт IV, сцена I (пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник).

13

Очевидно, имеется в виду Д. Ллойд-Джордж (1863–1945), занимавший в 1908 году, когда была осуществлена пенсионная реформа, посты министра торговли и министра финансов.

14

Сэйри (Сара) Гэмп – персонаж романа Ч. Диккенса «Мартин Чезлвит», неряшливая и выпивающая сиделка.

15

Обе игры – аналоги русского «ручейка».

16

Строка из «Горацианской оды на возвращение Кромвеля из Ирландии» Э. Марвелла (пер. М. И. Фрейдкина). Речь идет об обезглавленном в 1649 году английском короле Карле I.

17

Яков I Стюарт (1566–1625) – сын Марии Стюарт, в 1603–1625 король Англии.

18

Каролина Брауншвейгская (1768–1821) – супруга короля Англии Георга IV, не допущенная им на коронацию.

19

Полли (Полл) – средневековое произношение имени «Молли», уменьшительного от «Мэри».

20

Английское «цель» (aim) созвучно уменьшительному от Эми (Amy) – Эм.

21

Имеется в виду Библия короля Якова – английский перевод Библии, осуществленный в начале XVII века.

22

Фамилия Шеперд (Shepherd) означает «пастух, пастырь».

23

Пер. В. В. Левика.

24

Богоматерь – англ. Our Lady.

25

Ангелюс – в католичестве: колокольный звон к вечерней молитве.

26

Иоан. 14: 2.

27

1 Петр. 5: 7.

28

Ис. 66: 24.

29

Мф. 15: 14.

30

1 Иоан. 1: 7.

31

Ис. 14: 21.

32

Дж. Мильтон. Потерянный рай.

33

Пс. 83: 11.

34

Рим. 12: 15.

35

Рёскин Джон (1819–1900) – известный английский художественный и литературный критик, теоретик искусства, писатель, преподаватель.

36

Терпин Ричард (1705–1739) – знаменитый английский разбойник, казненный за конокрадство.

37

Золотой юбилей королевы Виктории – 50-летие ее восхождения на престол.

Content

Флора Томпсон
Ларк-Райз

I. Жилища бедняков

II. Деревенское детство

III. Мужчины в поле

IV. «Фургон и лошади»

V. Старожилы

VI. Осажденное поколение

VII. Бродячие торговцы

VIII. «Сундучок»

IX. Деревенские игры

X. Деревенские дочери

XI. Школа

XII. Инспектор ее величества

XIII. Майский праздник

XIV. В церковь по воскресеньям

XV. Праздник урожая

Сноски