Аляска Мэд

Иисус моей веры

Предупреждение о вреде наркотических средств и ответственности за их незаконный оборот

Незаконное употребление, склонение к употреблению и оборот наркотических средств или психотропных веществ, а также растений, содержащих наркотические средства или психотропные вещества, либо их частей, содержащих наркотические средства или психотропные вещества, запрещены законодательством Российской Федерации. За такие действия предусмотрена уголовная ответственность в соответствии с Уголовным кодексом Российской Федерации, вплоть до пожизненного лишения свободы (ст. 228, ст. 229, ст. 230, ст. 232 УК РФ). Нарушение этих норм может повлечь серьезные правовые последствия.

Потребление наркотических веществ наносит непоправимый ущерб физическому и психическому здоровью, вызывает стойкую зависимость, тяжелые заболевания и угрожает жизни человека. В соответствии со ст. 46 Федерального закона от 8 января 1998 г. «О наркотических средствах и психотропных веществах», распространение информации, пропагандирующей употребление наркотиков, запрещено.

Настоящая книга осуждает любые формы незаконного оборота и употребления наркотических средств и обращает внимание на тяжкие последствия, которые они могут повлечь.

Часть первая

Лондон, 1994 год.

Осенью деревья пестрили своей временной смертью, и я бродил среди них, потерянный и бессмысленный. В конце очередной тропы я нашел небольшой магазин. Лавка Гилсона была залита холодным электрическим светом. Ее стеклянная дверь с дребезгом открылась, словно жаждая заманить меня внутрь. Там все оказалось не таким мрачным. Молодой человек в красном жилете приветственно кивнул в знак благодарности тому, что я разделил с ним утреннее безлюдье магазина. Мне стало жаль продавца, и я решил двинуться вперед, чтобы не показывать свое нежелание покупать что-либо. Немного постояв напротив прилавка, я спросил о наличии уборной, хотя и сам до ответа увидел табличку с треугольниками и кругами. Открывая белоснежную дверь, я совсем не ожидал увидеть за ней обветшалое, разрисованное вызывающими надписями и пошлыми рисунками пространство. За неимением выбора я глядел в облупленное зеркало, но не в свое отражение, а на отпечатки ладоней и разной степени толщины пальцев. Через минуту я включил кран, смочил руки и вышел. Изобразив спешку, схватил первый попавшийся товар, оплатил его и зачем-то кивнул парню за кассой точно так же, как он мне при встрече.

В нагрудном кармане твидового пиджака пряталась почти целая пачка красных Dunhill. Я не курил постоянно, но в минуты безделья обязательно тянулся за сигаретой и иногда курил три подряд. Из-за того, что я не позавтракал, меня подташнивало, поэтому сейчас я не осилил и одну. Делать было нечего. В такой ранний час я не мог думать, к тому же теперь закружилась голова, так что я просто сел у дороги. Выйдя из дома за час до занятий, предусмотрительно оставив это время на поиски нового колледжа, я бесцельно проводил его, понадеявшись на последние пятнадцать минут. К назначенному времени я поднял глаза, и не зря – издалека приближались две девушки в похожей на мою форме. Я вскочил и, невзирая на покалывание в правой ноге, ринулся обратно в лавку. Спрятавшись за стендом с журналами, я следил за девушками, попеременно анализируя их. Тут я понял, что и сам стал объектом слежки. Тот самый продавец с подозрением смотрел мне в спину. Извинившись перед ним, я медленно вышел на улицу. К счастью, девушки уже были на достаточном расстоянии, чтобы я не терял их из виду, а они не могли обнаружить меня. Это странное поведение я оправдывал нежеланием впервые предстать перед возможными одноклассницами прямо посреди улицы. Все же лучше было бы знакомиться в подобающей обстановке. На самом деле я пытался избежать этого знакомства вовсе. Девушки завернули за угол, и вскоре то же сделал и я. За поворотом открывался вид на трехэтажное здание из красного кирпича. Некоторые окна колледжа были отделаны витражными полотнами. Ближе ко мне было пересечение дорог, где медленно двигались черные машины, из которых высаживались младшие ученики. Пешком и на немногочисленных велосипедах двигались остальные. Все шли в парах или целыми группами, вид которых отталкивал от вступления в них. Я смешался с одинаково одетыми людьми в толпе и смог незамеченным добраться до высокой круговой лестницы, где меня увидели три хищника.

Пока они размышляли над необходимостью включать меня в список жертв, я успел решить за них – вошел в класс и сел за самую крайнюю парту слева через ряд от той, где сидела девушка с оторванной от пиджака эмблемой. Немногие повернулись, когда учитель мельком представил меня классу, и на десять секунд не оторвавшись от своего занятия.

Наивысшие сословия подобных учебных заведений славились отличительными успехами в жизни. На передних партах сидело будущее парламента и крупных компаний. Но все, что они собой представляли, было отголоском некогда удачливого предка, избавившего все свои будущие поколения от нужды что-либо делать. В середине были те, кто своим трудом превзошел все ожидания родителей, для кого поступление в это учебное заведение уже являлось поводом для гордости на всю оставшуюся жизнь. Именно такие «рабочие» студенты определяли высокие рейтинги, оставляя низкий шанс закрепиться в колледже тем, кто сидел на задних партах. От ученика, что перешел сюда в ноябре в выпускном классе не ожидалось ничего стоящего. В конечном счете должен быть кто-то, названный двумя процентами, о которых умалчивает руководство в формировании престижа.

Я старался утихомирить внезапно настигшее меня побуждение испортить показатели колледжа до посредственности. В любом случае, если я получу за все экзамены «Е», они не перевесят множество из отметок «А», прогнозируемых у остальных. Такие размышления заставляли ощущать себя не в своей тарелке, и я решил смотреть только на доску, притворившись тем, кого волнует учеба. Но интуиция или боковое зрение подсказали мне повернуться влево. Я сделал это и увидел своего соседа, похожего на новобранца. За его светлой головой виднелась девушка без эмблемы. Она непрерывно смотрела в мои испуганные глаза. К собственному удивлению, я не отвел взгляд. Ее расширенные зрачки в синем обрамлении лезли внутрь моих мыслей и дробили их в мелкую бесформенную крошку. Не в силах терпеть подобное, я снова уставился на меловые каракули учителя, не изменившиеся за несколько секунд. Это была война, и я не просто проиграл ее – меня втоптали в завоеванную врагом землю и тысячу лет ходили по моим останкам.

Постепенно я начал слышать окружающее и осознал, что больше не подвергаюсь гнету. По некогда моим землям уже не ступала армия синих воинов. Свобода вдохновила меня на бунт. Четырнадцать раз до конца занятия я смотрел на своего врага. Высокий лоб, узкое, худое лицо, аккуратная горбинка на носу, загнутом крючком книзу и приподнятом на крыльях, скулы, о которые можно порезаться, и толстоватые губы – все было гармонично. Черные кудрявые волосы девушки запутывали мое сознание. Так в приступе отчуждения от реальности я потерял суть своей борьбы, но сосед – новобранец – вернул меня в происходящее парой «серых выстрелов». Его глаза были не такими красноречивыми, но ясно выражали просьбу прекратить обстрел юной особы. Тогда я завершил противостояние, успев заметить любопытную деталь – у новобранца также отсутствовала нашивка на пиджаке, однако на ее месте виднелась небрежно пришитая липкая часть текстильной застежки. Я проверил свою эмблему – как и следовало ожидать, она не являлась съемной. Более того, чтобы оторвать ее, необходимо было воспользоваться ножницами. Значит, мой сосед не подвергался насилию со стороны хищников, а самостоятельно удалил свой отличительный признак.

Я хотел удостовериться в том, что девушка также не являлась жертвой, поэтому ждал окончания боя звонка, прежде чем выйти из аудитории. Так я получал возможность настигнуть свою цель в следующем классе, понадеявшись на ее выбор английской литературы как предмета для сдачи экзамена. Когда она сядет за парту, я буду только заходить в класс и, таким образом, смогу посмотреть на пиджак девушки, будто ища свое место. Этот замечательный план не учитывал мой взгляд туда, куда в рамках приличия смотреть не следует. Слишком долго задержавшись в этом месте, я поднял взгляд на ошеломленные, но все такие же глубокие нападающие глаза. Осознав свою ошибку, я глупо опустил голову и начал продвигаться к последней парте. Меня не особо заботил факт своего неподобающего поведения. Как одержимый я продумывал причины неожиданного наличия эмблемы на нагрудном кармане девушки.

Все резко поднялись на ноги. С опозданием я присоединился к ним как раз в момент, когда вошедший широким шагом учитель посмотрел в мою сторону. Не сводя строгого взора, он рассудительно начал:

– Агнец, агнец белый!

Как ты, агнец, сделан?

Кто пастись тебя привел

В наш зеленый вешний дол…

Медленно приближаясь ко мне, еще громче он продолжил:

– Дал тебе волнистый пух,

Голосок, что нежит слух?

Кто он, агнец милый?

Лысоватый мужчина стоял напротив меня.

– Добро пожаловать, Мартин. Мы с благосклонностью относимся к вашему вступлению в наше сообщество и ожидаем достойного оправдания возложенных на вас надежд, – его тон был приказным.

Мои соседи по ряду, несколько человек на средних партах и светловолосая девушка на первой, слышали, как меня представили в роли ягненка, случайно забредшего в их мир волков. Урок продолжился в стандартном ритме, но никакой Уильям Блейк или Вордсворт не могли вытащить меня из пучины скорби по собственному достоинству. После занятия в коридоре, наполненном людьми, мне казалось, что все кругом превращается в джунгли. Мои ноги были искусаны пауками, а склизкие лианы обвивали шею и туловище. Смертельный яд накапливался внутри, отупляя разум. Почти отравленный до дозы, при которой теряют сознание, я вздрогнул, когда жаркая ладонь упала на мое плечо. Она принадлежала одному из хищников.

– Ты тот ягненок, пялящийся на Иисуса? – говоривший был ниже, но гораздо мужественней меня. Его крепкие руки держали мою ключицу в тисках, а стойкая смесь пота и парфюма врезалась в нос.

– Я… неверующий, – промямлил я в ответ.

Что он говорит? Про ягненка все было ясно – девушка с первой парты, наблюдавшая мое линчевание, хихикала за спиной хищников. Но Иисус поставил мою логику в тупик. Пока она старалась выбраться оттуда, злобная улыбка нападавшего становилась шире. Он сладко усмехнулся и, слегка оттолкнув меня к стене, удалился. Окружающее снова преобразилось в заросли, но сейчас их наполняли толпы спятивших обезьян. Уверенные в своем прямохождении в моих глазах ползали на четырех твердых конечностях с несформированными большими пальцами. Все мои терзания по поводу перемещения нашивок с пиджаков соседей улетучились вместе с получаемыми знаниями.

С окончанием уроков я отправился в предвечерний холод улиц. На первом же повороте я спрятался за опавшим деревом и трясущимися руками достал сигарету. Согревающий дым смог очистить мои легкие от влажного конденсата покинутого некогда зеленого ада. Мой терпкий друг, единственный в своем роде, поддержал качающиеся нервы, чему я был благодарен. Опершись спиной на ствол дерева, я простоял в таком положении шесть минут и начал шагать обратно, рассматривая пропитанную сыростью землю. Когда лакированные коричневые туфли врезались в велосипедную дорожку, я посмотрел вперед и оказался в безвыходном положении. В двух метрах от меня стоял новобранец, а справа от него на одном колене девушка без нашивки завязывала шнурки на стертых кедах. Она поднялась и выпустила сигаретный дым, который в моем воображении отчетливо пах порохом. Перезарядившись, она выпустила две пули: Я – Иисус.

– Что? – небрежно переспросил я.

– Имя. Так меня называют.

Ради приличия я отвлекся на новобранца, спросив его имя. Но в моей памяти оно не отложилось, поскольку из-за слышимого в моей голове отзвука первых слов Иисуса, сказанных слегка детским, но по-старчески спокойным голосом, я не обращал внимания на внешний шум.

– Если не хочешь встречи с Сэмом, пойдем с нами, – сказала она.

Сэм был недоросшим мужланом, что схватил меня за плечо. Я без раздумий предпочел отправиться с Иисусом, даже если она планировала мой расстрел в следующем повороте дороги.

Новобранец завел разговор о моем прошлом колледже. Я отмолчался, потому что не хотел показаться слабым, и диалог перестал клеиться.

Мы перешли и обогнули каменный мост. Спустились под него и прошли в широкую трубу, по дну которой медленно бежала тонкая струйка воды. Проще было потерпеть несколько минут в согнутом положении, нежели спускаться с другой стороны моста по обрыву. Еще двести метров я шел в неизвестном направлении с незнакомыми личностями, будто бесстрашная и доверяющая всем вымершая птица. Но Иисус и Новобранец не были браконьерами. Они привели меня в безопасное, скрытое от чужих глаз место. Это был заброшенный локомотив, окруженный низкими деревьями с одной стороны и открытый с другой. На приборной панели внутри лежало битое стекло, а пол был усыпан частицами зеленой краски, соскобленной с деревянных стен. Я сел на спальное место, которое больше походило на запертый безымянный гроб. Иисус прислонилась своей серо-зеленой юбкой на выступающие оголенные, но обесточенные провода, а Новобранец встал у входа.

– Ему следовало прочитать «Тигра» – тихо сказала девушка.

Я наигранно улыбнулся, сделав вид, что понимаю смысл ее слов. К счастью, она продолжила, одновременно доставая что-то из портфеля.

– Тигр, тигр… – она вопросительно посмотрела в мое лицо. Осознав, что оно ей врет, она стала шагать.

– Тигр, тигр, жгучий страх, ты горишь в ночных лесах. Чей бессмертный взор, любя, создал грозного тебя? Тот же Он тебя создал, кто рожденье агнцу дал?

Чтение было выразительным и вдумчивым. По-армейски развернувшись, она протянула мне что-то похожее на сигарету.

– Блейк, Уильям, к сведению. Ты не похож на агнца.

Настойчиво предлагая мне косяк, Иисус улыбнулась. Ее зубы белоснежно сияли в закатном солнце, попавшем на ее лицо. Клыки слегка прикусывали нижнюю губу. И я снова сдался.

Она подожгла тщательно скрученную самокрутку, что уже нелепо торчала из моего рта.

– В чем смысл жизни, Мартин? – неожиданно для меня Иисус задала вопрос.

– Она это спрашивает у всех при знакомстве, – хрипло заметил ее друг, задерживая очередную порцию дыма в легких.

– Я считаю, что гедонисты в этом плане ближе остальных подошли к правильному ответу. Но себя отнести к ним не могу, – разболтался я.

– Разве я говорила о тебе? Жизнь слишком многогранная, – Иисус с придыханием взрывала эгоистичные нормы моего ума. – Как ты мог забыть, допустим, о муравье, что ползает по твоим брюкам, старательно уворачиваясь от безмерных рук?

Я наклонил голову и увидел вселенную в крохотном насекомом. Взял ее на палец и выпустил из плена.

– Никогда не думал о смысле муравья, – разочарованно произнес я. – Все другие, которых ты спрашивала, как полагаю, поступали так же?

– Да, – без доли огорчения ответила девушка, – в основном, их мысли ограничиваются размножением и самоудовлетворением.

– А к чему же привели твои размышления о насекомых?

Мимика Иисуса выразила легкое изумление. Словно в подобных разговорах она не получала взаимности.

– Я сделала вывод, что материя преображается только для собственного изменения. От бактерий, вырабатывающих кислород, она перешла к человеку, чья ядерная сила разрушает природу. Звездная пыль соединяется, образует бесчисленные миры, где по принципу случайности она становится чем-то осмысленным. Мы, как ступень, существуем ради возможных перемен.

– Значит, – я собрался, – мне необходимо просто быть частью эволюции?

– Это значит, Мартин, что нужно самому искать ответы, если они тебе требуются.

Спустя некоторое время, казавшееся бесконечностью, Иисус и Кристиан, имя которого я узнал дважды, провожали мое ватное тело к его пристанищу. Химия природы после третьей самокрутки стала непредсказуемой. В сумерках, ожидая зеленый свет, я неожиданно оказывался на дороге за тротуаром в десяти метрах от пешеходного перехода. Но Кристиан, обнимая, тянул меня в положенное место. В конце нашего путешествия улыбка Иисуса отражалась в моих красных глазах. Последние тридцать шагов к невысокой лестнице дома, осмелев до изменения классики [1], я повторял:

– В тот великий час, когда

Воззвала к звезде звезда,

В час, как небо все зажглось

Влажным блеском звездных слез,

Она, создание любя,

Улыбнулась на меня.

Я открыл глаза в серой темноте – было слишком рано. На протяжении нескольких минут я не мог воспринимать реальность, потому что она по ощущениям была не такой настоящей, как только что закончившийся сон. Я бредил еще некоторое время, пока не услышал звон будильника. Не пуская свет в комнату, достал из лежавшей на полу одежды последнюю сигарету. Выкурив половину лежа в постели, следующую я докуривал, разминая шею и спину на жестком ковролине. Бросил остатки в копилку в виде фарфорового кролика под кроватью. Совершил все утренние ритуалы и отправился вниз. Как и ожидалось, дома никого не было. На столе меня ждали остывшие тосты, растаявшее масло и теплый джем. Мои рецепторы привыкли к такому сочетанию вкусов и температур, поэтому только что приготовленный завтрак мне уже не нравился. Кофе я варил сам, поскольку родители думали, что я до сих пор пью только теплое молоко. Я взял чистую рубашку, оставленную висеть на ручке двери в ванную, стряхнул с пиджака и брюк остатки зеленой краски из локомотива, оделся и положил в черный портфель книги.

Пришли заморозки, и земля по своему виду была хрустящей, но к концу дня от ее свежести ничего не осталось. Я хотел снова увидеть Иисуса и Кристиана вне колледжа. Остановился у дерева и, чтобы не быть слишком навязчивым, стал ждать, что они придут. Мне начало казаться, что вчерашний день я выдумал, как и тех людей, что были со мной. Хотя в моем случае все наоборот. Я́ был ненастоящим. Меня выдумали. Предрекая что-то особенное, мой мир тянулся к Иисусу и Кристиану, но тело только стояло под деревом. Не было сигарет, чтобы закурить даже для вида, и вскоре я осознал, что никто не придет. В своем ущемленном разуме я вздумал идти. Вдоль дороги, в трубу и по заросшей широкой тропе. Я вышел к локомотиву, но тут же спрятался за кустарниками. Как загнанный олень, прислушивался, вдруг хрустнет ветка или зазвенит голос, тогда я побегу. Было тихо. Без лишних звуков я залез внутрь. В одиночестве это место было не более чем материальным. Тогда стало легче, и я ушел. Еще несколько дней я был невидимым и притворялся безразличным к этому. Следил за тем, как от урока к уроку исчезают и появляются вновь эмблемы на пиджаках неназванных друзей. В четверг одноклассница Грэйс предложила мне участвовать в каком-то мероприятии. Без колебаний я отказался, и Кристиан это заметил.

На последнем пятничном занятии мы писали краткий тест. Ничего примечательного, лишь проверка знаний по домашней работе. Шесть вопросов. Но они, по мнению учителя, имели колоссальное значение. Он тринадцать минут разводил демагогию о важности выполнения всего, что он задает нам на дом. Дальше он без зазрений совести перешел на личности, будто называть учеников ягнятами ему уже наскучило. Сделав выговор нескольким детям, учитель закончил на том, что без неукоснительного и надлежащего выполнения заданий мы не сможем стать достойными членами общества, принести ему пользу и гордиться собой в далеком будущем.

– Нет, – громко и ко всеобщему страху сказала Иисус.

Я повернул голову и увидел устремленные на меня исподлобья воинствующие глаза. Они почти заворожили меня, но я отвлекся на протяжное озлобленное мычание учителя. В тупом оцепенении он стоял еще несколько секунд. Вздрогнул от пришедшей в голову мысли, произвел резкие движения, чтобы забрать давно законченную работу Иисуса, и вернулся к своему столу. Развернувшись, он предстал перед классом уже собравшись из своих подорванных идеалов в единые мерзкие устои, настолько зачерствевшие, что еще одна пылинка разбила бы их в прах. Все смотрели в свои листы, даже наполовину не заполненные. Искусственно тихим голосом учитель сказал, как бы выдавливая из себя этот невозможный бред: «Те, кто с ней согласен, пусть поднимут руку».

Кристиан тут же выбросил две. Я обвел класс глазами. Сейчас ученики впились лицами в парты, отрицая все происходящее.

Мне стало так горячо. Над желудком я чувствовал, как закипает ярость. Кора мозга будто заплыла чем-то тяжелым. Я определенно умирал, и погиб бы, но ноги сами по себе подняли меня вверх. Парта с ужасным скрежетом отодвинулась вперед. Как голый я стоял перед всеми. Они с легкими насмешками смотрели в мою сторону.

Я поднял руку. С гордостью, которая никак к моей сути не относилась, я посмотрел на Иисуса. Она пронзала взглядом учителя. Он ухмылялся, озирая класс. С презрением подошел к ее парте и сказал: «Вот видишь?»

Набрав немного воздуха, Иисус встала, поравнявшись с моей головой, и сдержанно улыбнулась в лицо учителю. Отвела взгляд, пройдясь им по каждой склоненной голове.

– Самый опасный враг для истины и для свободы – это сплоченное большинство [2], – спокойно сказала Иисус.

Она взяла свои вещи и, выходя из класса, едва заметно кивнула мне.

В бессилии я сел. Четыре минуты каторги. Я жаждал пуститься вскачь по маковым полям, взлетать над кронами деревьев в полной уверенности в возможности происходящего. Но после звонка я оказался излишне медлителен. Будто раковая опухоль метастазами заставляла мои ноги путаться. Все же я смог выйти в открытую дверь с непониманием дальнейшего передвижения. Что-то подсказало мне найти успокоение у природы. Выбрав не лучшее для этого место, я сел на землю под своим ожидающим деревом. Стоило понять, что мой недавний порыв к принадлежности будет замечен – я увидел их. Мой жалкий вид привлек благотворителей. Как слепого, объеденного блохами бездомного щенка теплые руки бережно несут в дом, так и голос Иисуса опустился до моих ушей. Я согревался и в пришедшем тепле осознал, что уже иду по асфальту.

Опрометчиво пригласил друзей в свой дом. Там не было музыки, виски или уюта. Это место олицетворяло мою пустоту и бездействие. По пути мне стало стыдно за неимение ни одной книги, за недоеденный пирог на неиспользуемом рабочем столе, за выключенный в безжизненных коридорах свет. Войдя в мою комнату, Иисус прыжком легла в не заправленную постель. И воздушное белое одеяло обволокло ее ноги, а кеды оставили внизу почти не заметный отпечаток. Кристиан сел в кресло. Я устроился на ковролине, повторяя позу девушки. Взгляд упал на пепельницу-кролика. Я поднял ее на вытянутой руке вверх в надежде, что Иисус закурит. Так и произошло. Запах жженой травы обволок пространство. Тогда уже рука Иисуса упала на край кровати, протягивая мне косяк. Не опуская кролика, я взял это удовольствие, слегка намеренно коснувшись ее пальцев. Подождал с минуту и бессмысленно засмеялся. Все оказалось не так плохо. Кристиан отметил, что от моей комнаты веет самостоятельностью. Я рассказал о том, что большую часть времени этот дом принадлежит только мне.

Стало душно. С огромным усилием я преодолел притяжение гравитации. Облокотившись на подоконник открытого окна, посмотрел на улицу. Шел не проникающий в мою комнату дождь. Сзади я услышал набирающую громкость мелодию – Кристиан имел при себе дисковый проигрыватель. Я повернулся. Иисус, стоя на краю кровати, держала за руки Кристиана, и они вместе асинхронно танцевали. Казалось, что через секунду свет прожекторов ослепит кровать, из-под которой дождем брызнет искусственный огонь, а рядом со мной появятся толпы потных фанатов. Я не знал удручающе прекрасных слов, но, скинув туфли, прыгнул на «сцену». Моментами длинные кудри Иисуса мягко ударялись о мое лицо.

Когда песня подошла к концу, я попросил друзей немного подождать и быстрым шагом двинулся в родительскую спальню.

За идеально выглаженным постельным бельем в шкафу прятались бутылка хорошего вина и единственный бокал. Каждый день мать выпивала половину, пока отец подолгу принимал ванну. Я знал это с четырех лет, когда обязанность читать мне сказку перед сном совмещалась с данным занятием. С семи и до отъезда я без зазрений совести изредка забирал полную бутылку и неумело прятал ее в своей комнате. Эта игра затевалась мною не ради веселья, как я ее оправдывал, но ради лишней встречи с матерью. Хотя назвать это встречей нельзя, поскольку я делал вид, что сплю, а мать из-за своего стыда перед ребенком застывала на пару минут и после легко гладила меня по голове несколько раз. Сейчас же мне хотелось выпить вино и демонстративно поставить пустую бутылку обратно в знак окончания этой мимолетной близости.

К удивлению, я узнал, что Иисус не любит вино, а надежды на Кристиана улетучились – он признался, что за свою восемнадцатилетнюю жизнь не сделал ни глотка спиртного и нарушать этот порядок не собирается. Притворившись не огорченным, я протолкнул пробку перочинным ножиком и, слегка облившись, выпил залпом четверть бутылки. Жидкость не была вкусной, но своей терпкостью вызывала желание закурить.

– Иисус, будь так любезна, – одурманенный травой, я стал еще более одурманен вином, – подай сыну своему сигареты, что ты прячешь во-о-от здесь, – я ударил себя в грудь и от этого чуть не упал на спину. Моя поза не позволяла мне достойно сохранять равновесие. Иисус улыбнулась с оттенком презрения. Она достала из нагрудного кармана с оторванной нашивкой пачку. Мне хотелось думать, что этой сигаретой она говорила спасибо за мою поднятую руку, которая ей вовсе не требовалась.

– Зачем вы делаете это со своими эмблемами? – наконец осмелился спросить я. После двух затяжек тошнота подкатила к горлу, и сигарета расточительно дымилась между пальцев.

– Это своего рода протест, – ответил Кристиан. Его голос был четким, в нем слышалась гордость. – Разрешенная анархия, митинг, если можно так сказать.

– На самом деле эта традиция смехотворна, – выпалила Иисус. – Чтобы проявлять свою выдуманную исключительность, мы повторяем эти действия каждый день, подстраиваясь под каждого учителя в зависимости от его строгости. У нас просто недостаточно смелости сжечь принадлежность к ненавидящему нас месту.

Кристиан нахмурился. Его лучший друг никогда ранее не делился этими мыслями.

– Вначале ты так не думала, – обиженно сказал он. Спустя минуту, примирившись с новым понятием, он расслабился.

Снова атмосфера зарядилась непринужденностью. Иисус раскурила второй косяк, Кристиан перебирал ногами в ожидании начала своей любимой песни, а я вливал в себя вино матери.

Оставалась половина бутылки. Я заметил, что Иисус после каждого сбрасывания пепла гладит кролика. «Восхитительно», – подумалось мне.

Одна треть. Кристиан уехал на машине со старшим братом, вернувшимся домой на выходные.

Десятая доля. Болтая ни о чем, я переместился на кровать.

– Мартин, ты хочешь почувствовать себя свободным? – почти шепотом предложила Иисус. Она лежала на спине в метре от меня. Этим вопросом Иисус приглашала незнакомца в свой мир, абсолютно прозрачный. Мир, в котором не было места любви и ненависти, страху и осуждению. Мне это было нужно.

Я снял пиджак. Вежливо протянул свои чистые джинсы и клетчатую рубашку в руки Иисуса, понимая, как неудобно ей в форме колледжа. Пришлось также найти ремень – джинсы стремительно сползали вниз по женской талии. Опустошив недопитую бутылку, я с облегчением оставил ее в надлежащем месте. Поверх белой футболки надел огромный старый свитер, а лакированные туфли сменились кедами. Мы спустились.

Шли долго. В прохладе приближающихся сумерек изредка проезжали рейсы общественного транспорта. За девятнадцать минут пути до метро мой разум устаканился, и я снова замолчал. Иисус же, напротив, сделалась веселой. Ремень ей тоже оказался велик, поэтому штаны бесформенно висели. Не замечая этого, она шла впереди меня. Предвкушение наполняло ее быстротой. Ехали по линии Виктории и вышли в Брикстоне. Я никогда ранее не бывал здесь, но знал, что лучше оглядываться через плечо. Мы завернули налево под высоким фонарным столбом и вышли к таунхаусам, повторяющим облик друг друга. Как мне объяснила девушка, именно здесь необходимую нам вещь смешивали с содой и разбавляли лидокаином, отпуская измененной плавать по улицам. Через друга без имени можно было застать товар еще в «порту», пока грязные руки «докера» не осрамили его белизну.

Иисус оставила меня снаружи, сама же незаметно скользнула внутрь. Она не доверяла мне, хотя не подавала виду. Считала недостаточно стойким и благоразумным. А я не знал, как это исправить. Впервые я хотел быть честным. Мне казалось, что я обязан стать таковым. Спустя девять минут ожидания я был уверен в том, что она не вернется. Еще через восемь я пытался рассмотреть в плотно занавешенных окнах дома любые детали, касающиеся происходящего там. По прошествии получаса наша затея предстала в моих глазах бездумной шалостью. Но входная дверь небесного цвета отворилась, и мы двинулись по приведшему нас пути. Иисус стала светиться помесью счастья и чего-то безумного. Ее движения внушали уверенность. Мне это было нужно – еще раз убедился я. Не задавая вопросов, просто следовал по воле искушения.

– Покажи мне, – замялся я.

Из переднего кармана джинсов Иисус достала внушительных размеров зип-лок-пакет. Сквозь мятую пленку виднелся белый кристаллический порошок.

– Не пугайся, половину все равно придется отдать.

– Кому? И зачем? – я совершенно не представлял наши дальнейшие действия.

– Ты не будешь в восторге, но это того стоит.

Вернувшись в свой район и пройдя небольшой пролесок, мы вышли к благополучию. Поместье стояло на возвышенности. Конюшня на пять или семь стойл, прилегающий к основному гостевой дом в три этажа с отдельным бассейном и садом уже сами по себе производили соответствующее впечатление. Усадьба же являлась наивысшим проявлением духа аристократии южной Англии. Грандиозное архитектурное сооружение было огорожено кованым забором по всему периметру и на восемь футов в высоту. Недалеко от места, где мы вышли, два прута были отогнуты так, чтобы можно было пролезть. Иисус нагнулась и позвала меня за собой. Мы ступали по вековому газону, дубовая аллея была впереди. Подойдя к заднему входу, окруженному отцветшими гортензиями, она воспользовалась дверным молотком. Его стук пересилил звуки гранжа, доносившиеся из открытого окна. Через две минуты вышел знакомый мне хищник.

– Иисус… Давно тебя здесь не видел, – Сэмюэль растянул имя девушки в привычной ухмылке. – Ты привела ягненка?

– Мартин, это Сэм. Он очень рад нас видеть, – она посмотрела в лицо хищника, словно прицеливающийся охотник. – Не так ли?

– На самом деле вы спасли мой вечер, – признался Сэмюэль, предварительно осмотрев мою одежду.

Мы прошли в одну из просторных гостиных. В руках у хозяина была жестяная банка светлого пива. Не выпуская ее ни на минуту, он взмахом поправил свой халат и короткие прямые волосы, убавил громкость на внушительных размеров CD-проигрывателе Krell, который неестественно стоял на кофейном столике из палисандра, и сел в кресло напротив. Мы уже были на диване.

– До сих пор страдаешь по тому, что не станешь настоящим пэром [3]? – спросила Иисус.

– Это величайшая несправедливость моей жизни! – словно обвиняя девушку, закричал Сэмюэль.

– По моему мнению, у вас есть более важные проблемы. Скоро вся Англия задребезжит от ветра перемен. Так что даже твой старший брат не сможет воспользоваться своим правом [4]. Вот увидишь.

Сэмюэль улыбнулся.

– Так ему и надо, – эта мысль его развеселила.

Иисус подошла к высокому стеллажу, взяла оттуда диск и поставила его в приемник – пятиконечную звезду. Заиграла Children of the Revolution. Сэмюэль вздохнул, поднял со стола новую Nokia и отошел в дальний угол комнаты. Он говорил тихо, и я смог разобрать только одну фразу, произнесенную чуть громче: «Да, сейчас». Иисус вела себя так, будто это поместье – ее родной дом. Я же почти не шевелился. Не из-за стеснительности – я просто не знал, что мне делать.

– Видишь ли, Мартин, – обратился ко мне Сэмюэль, – чувство достоинства не позволяет мне ходить по тем районам, где есть этот замечательный, – он поднял со стола зип-лок-пакет и, сделав паузу, выдохнул, – кокаин! – Сэмюэль как гончая обнюхал не вскрытый пакет.

– Что мы ждем? – я посмотрел на него.

– Она не объяснила тебе? – удивленно воскликнул Сэмюэль. Он снова ухмыльнулся – только эта эмоция была в его арсенале. – Мне нужно веселье, а ей нужен мой дом. Ах да, и куча бедняков в нем. Такие правила.

Я почувствовал, что они его унижают.

– Если бы не твое эго и мой контроль, ты давно бы сторчался. Так что не благодари, – Иисус сделала поклон, снимая воображаемую шляпу.

Вскоре поместье начало постепенно наполняться людьми разных возрастов. Среди них были ученики государственного колледжа, почтальон и офисные работники.

– Сэму нравится притворяться Гэтсби [5]. Только вместо Дейзи у него кокаин, – сказала Иисус, пока предмет нашего разговора опустошал винный погреб. Я рассмеялся. Я любил творчество Ф. С. Фицджеральда, в отличие от поэзии. После того как гости получили алкоголь, их поставщик, я и Иисус поднялись на третий этаж. Среди множества дверей одна была нашей целью.

Почти сотню лет назад, когда в моде были вычурность и псовая охота, основатели этого поместья создали в нем удивительную комнату. Опиумная почти не реставрировалась. Ее внутренности олицетворяли все прелести утраченной эпохи. В лучших традициях призраков прошлого мы вальяжно прошли в центр, где малахитовые кожаные кресла соседствовали с диванчиками, обшитыми узорной лиловой тканью. Здесь было тихо. Сэмюэль первый взял мерную палочку и аккуратным движением поднес ее к носу. Ничего в его поведении и во внешнем виде не изменилось. Я повторил действия Сэмюэля и Иисуса.

Сначала создавалось ощущение, что я лижу девяти-вольтовую батарейку носом, но почти мгновенно он онемел. Через шесть минут я почувствовал, как внутри зреют плоды силы и собственного величия. Появилась легкая эйфория.

– Я ожидал большего, – невольно вырвалось из моего рта.

– Жди, мы только начинаем, – медленно прокомментировал Сэм.

– Это место создано для вечеринок. Кто-нибудь обязательно приведет лошадь в дом, кто-то будет прыгать в бассейн. Они разобьют немыслимой цены скульптуру, будут кричать на крыше и своими телами ломать цветы, – протараторила Иисус. Она разделяла порошок пополам.

Я вдохновился. Подождал, пока она закончит, и сказал, что хочу скорее пойти вниз. Сэм оставил свою горку рассыпанной на столе, запер комнату, мы сбежали с лестницы и вышли в зал. Я снял свои кеды – было жарко. Голыми ногами прыгал в отчаянном танце, травмируя пальцы. В один миг переродившись, взлетал в преисполненном осознании собственного «я» и не чувствовал боли. Я действительно был свободен.

– Теперь моя очередь быть Богом! – крикнул я, запыхавшись, в миллиметре от лица Иисуса.

Кто-то действительно пригласил коня внутрь поместья, но я не обратил на это внимания. Я мчался галопом на своей собственной белой лошади.

Утром розовое солнце освещало место моего упокоения. Лежа поперек на огромной кровати с грудой рассыпанных подушек, я понял, что кто-то разрушает мое ложе. Форменные брюки ниже колен были мокрыми от воды бассейна, куда я некогда свешивал ноги. Я с усилием открыл один глаз, второй упирался в постель. В лучах рассвета молодая горничная взбивала вытащенные из-под меня подушки. Она была грустной, но учтивость не позволяла ей в этом признаться даже самой себе. Девушка сомневалась в том, как ко мне стоит обратиться: равны ли мы или ей следует быть вежливой. Она выбрала второе, перестраховавшись.

– Вам пора, сэр, – напомнила она мне.

Выходя в ванную, я отметил, что девушка слишком красива. Я пригладил водой улетевшие в неизвестном направлении волосы, попытался теми же влажными руками разгладить мятую футболку, но хло́пок оставался непоколебим. На мне больше не было свитера. Кеды остались где-то далеко. Босой я спускался в поисках людей. Сэм поднимался мне навстречу и выглядел отменно: молочная рубашка-поло с удлиненным рукавом заправлена в брюки с идеальной стрелкой, приглаженные гелем волосы, мягкие туфли в цвет верха и клетчатая восьмиклинка в руке.

– А где… – Я поперхнулся – во рту была пустыня.

– Иисус ушла еще ночью. Пойдем, тебе не надо тут разгуливать.

Я подчинился ему без вопросов. Мы вместе направились к парадной террасе. Сэм взял с собой сумку с клюшками. Я прошел вниз по широкой лестнице и увидел две иссиня-черные машины. Водитель одной из них открыл мне заднюю дверь. Поколебавшись, я бросил взгляд на Сэма. Он, садясь в стоящую впереди, взмахнул рукой и одновременно кивнул, прощаясь.

Мои босые ноги явно не вписывались в салон из бежевой кожи, но пожилой мужчина за рулем никак на это не реагировал.

– Куда прикажете вас отвезти?

Я задумался. За последние сутки мне не приходилось что-либо решать, а все желания и предложения исходили от меня, не взаимодействуя с разумом.

– Окшотт-авеню, – наконец ответил я.

До́ма передо мной предстали родители. Они завтракали по разные стороны прямоугольного стола. Я сел как был. Отец, слегка отодвинув выпуск «Спектейтора»[6] от лица, презрительно обвел меня глазами. Мать неотрывно смотрела в тарелку и ковырялась в ней вилкой. Я понял, что очень устал. Хотелось спать, и я опустил голову. От этого жеста родители подумали, что я раскаиваюсь. Не имея сил опровергать их ложное представление, я соглашался с тем, чему меня пытались научить. Передо мной поставили апельсиновый сок со льдом и глазунью из двух яиц, не гармонично лежавших рядом с печеной фасолью. Выпив освежающую жидкость, я приготовился к принятию ванны. Мне нужно было очиститься – так казалось. Я лежал в воде, пока исходящий от нее горячий пар не перестал существовать. Расчесал влажные волосы, два раза почистил зубы и сменил постель. Задернул плотные шторы и лег. Однако обновление не избавило от тихого, но надоедающего зова внутренней пустоты. Желание спать испарилось. Отблески прошедшей ночи перемешивались с отстраненными от реальности мыслями. Я вспомнил, что на столе в изумительной комнате осталась четверть порошка. Порыв захватить ее поднял меня. Теперь я сидел на кровати. Иисус права – кокаина не бывает много. Под дозой я ощутил то, чего никогда не испытывал без нее. Менее суток спустя я забыл, какие именно чувства хочу повторить, но желание сделать это не ослабевало с первого наплыва. Тогда оно накатило на меня, и я уже стал продумывать план, как получить объект моего вожделения, но снова лег и плотно укрылся одеялом. Так прошло около двух часов. Я не смог уснуть, но стало спокойнее жить этот день.

По субботам играли в крикет. Деваться было некуда, и я решил пойти. Внизу лестницы я вздумал позвонить Иисусу или Кристиану, но, даже имея телефонную книгу, не зная адресов или фамилий, я не смог бы это сделать. Может быть, я встречу Сэма, и мы вдвоем прикончим его остатки. Но эта мысль больше походила на шутку.

Играли плохо. Зрители тоже не казались полны энтузиазма – их было мало, и по настроению этого комка людей можно было понять, что происходящее внизу представление они смотрели благодаря стержню приличия. Я взял жареные каштаны, которые стали моим завтраком, обедом и ужином, и стал бродить по улицам. На мне было распахнутое пальто и вторая пара нелюбимых черных джинсов, в которые заправлена белая футболка с запахом стирального порошка. Когда я проходил мимо витрины с включенными цветными телевизорами, мне захотелось купить портативный плеер, что я и сделал. Наушники были в комплекте, но диск я выбрал сам: The Beatles, на обложке в полосатых купальниках. Я включил девятую песню – “Yesterday”, для большей символичности. Кто-то на дороге спорил с полицией. От скуки я сел в автобус, доехал до метро и вышел на улицу. Купил две пачки Dunhill на оставшиеся деньги. Обратно шел пешком, несколько раз останавливаясь и бессмысленно закуривая.

Около входной двери я увидел бумажный пакет с одолженной Иисусу одеждой. Волна солнечного света проплыла по моему телу. Она была здесь. Я стал оглядываться, но в округе никого не было. Сел в прихожей и достал содержимое пакета. Внутри оказалась записка с номером телефона, на что я и надеялся. Не медля, я набрал его дважды – первый раз ошибившись в цифре.

– Да! – мужской голос перекрикивал музыку. – Да-а-а… – протянул он еще раз.

Я опешил и не сразу ответил.

– Да… Это Мартин. Я… я звоню Иисусу.

– Мальчик, это надо делать в церкви. – Я уже собрался извиниться, как он продолжил: – Шучу я. Она… уроки делает. Иисус!

Человек на том конце трубки так громко произнес ее имя, что я отпрянул.

– Пока она придет, ты бы уже был здесь. Я пока… эм-м… в общем, повиси.

– Хорошо, – ответил я, но уже была слышна только музыка. Я прождал двадцать секунд и наконец услышал:

– Мартин?

– Да, я… Я увидел пакет и подумал, что нужно было сказать спасибо.

– Спасибо, Мартин.

– Нет! То есть я́ должен был это сказать.

– Я оставила этот номер не для бессмысленного обмена любезностями. Если ты хочешь поговорить или просто увидеться, то приходи. Записываешь адрес?

– Да, да.

Конечно, я ничего не записывал. Моей памяти хватило трех секунд после сбрасывания трубки на вечное сохранение того, что тогда назвала Иисус.

Я впервые в этом сезоне достал свой велосипед, забыл закрыть гаражные ворота и, преисполненный воодушевлением, поехал по дороге.

Меня никто не собирался встречать, дверь уже была открыта. Я оказался в темной прихожей, прошел к свету и сел на пустовавший мягкий диван. Не стал снимать пальто – в субботу многое позволительно. Немногочисленные люди переговаривались или танцевали в некоем подобии тумана. Мне было слегка неспокойно. Внезапно из-за спинки дивана выполз самобытного вида молодой человек. Он опрокинул свои ноги на мои колени, попросту не заметив их. Я не шевелился. Мой сосед лежа курил, подпевая и пританцовывая. На особо активном моменте мелодии я положил руки на его кроссовки и этим наконец обратил на себя внимание. Он тут же сел, но не убрал ноги. Задумчиво посмотрел на меня, заправил длинные волосы за уши и выпалил:

– Ты – Мартин!

Я узнал этот голос – он ответил мне по телефону. Почему-то вид его обладателя сразу стал вызывать отвращение. Ему было около двадцати пяти лет. Пропитанный запахом травы, он начал говорить что-то неразборчивое, и из его рта еще продолжал, не заканчиваясь, выходить дым, хотя косяк в руке уже не тлел.

– Я пришел к Иисусу, – невежливо вспомнил я.

Не обидевшись, человек направил палец в потолок. Наверху узкой лестницы меня встретили две двери. Постучавшись, я открыл дальнюю. Обнаружив новый свет в комнате, Иисус повернулась на его источник и подарила мне свою чудную улыбку. Она улыбнулась бы любому на моем месте, но все же это было приятно. Я счел ее эмоцию знаком приглашения и вошел внутрь.

Было шесть вечера. Угол кровати выступал в качестве стола, на котором лежали две книги и большая тетрадь. Рядом с согнутыми коленями находился закрытый блокнот в кожаном переплете. Я сел рядом с ним.

– Почему ты ушла?

– Почему ты пришел? Не люблю сократовские вопросы, но всеми нами что-то движет, да?

Мне нечего было сказать, и я пожал плечами. Начал осматривать комнату. На стене в дальнем углу отражались преломленные небольшой призмой лучи уходящего за деревья солнца. Не слишком яркие, они были единственным светлым объектом. Рядом с арочным окном, выпирая из орехового пола, стояло грубое кресло табачного цвета. Поодаль от него спряталось пианино. Над казавшейся твердой постелью висела старая школьная доска, истертая до деревянных проплешин. На ней с помощью малярного скотча крепились несколько маленьких листков, а рама доски была исписана черной краской:

Действуй на грани, сжигая мосты,

И, не страшась последнего боя,

Тело и разум свой унеси

В вечность – смесь солнца и моря.

Я задержал взгляд в этой части комнаты, так что повисло длительное молчание. Иисус заканчивала дописывать страницу в тетради, и я наконец решился возобновить диалог, спросив, чем она занимается.

– Это к понедельнику. Ничего особенного.

– А это, – я указал пальцем на доску, – тоже ты написала?

– Да. Можешь подойти поближе.

Я так и сделал. Неразборчивые издалека строчки превратились в четверостишия, каждое из которых дополнялось небольшими рисунками:

По моим венам течет океан.

Он не заменит утраченной крови.

Все, что я делаю, – самообман.

Все, что проходит, становится болью.

Огонь горит ярко, но пламя сжигает.

Время уносит все дальше мечты.

Каждый твой миг все умирает.

Но – что более важно – и ты.

Северный ветер захочет забрать

Все твои мысли о мире без стужи.

Он здесь затем, чтобы лишь убивать

Смертью забытые души.

Все люди спят, и они беззащитны.

Было, так есть и так будет всегда.

Но в моих снах тихо кричим мы:

Пепел как воздух, дым как вода!

– Это чудесно, – я попытался быть честным.

– Мартин, ты же не разбираешься в поэзии.

– Да, но меня… Меня эти строчки трогают. Пепел как воздух, дым как вода?

– Слоган саморазрушения.

– Здорово, – я улыбнулся, не до конца понимая смысл.

– Я закончила, и теперь мы с чистой совестью можем идти вниз, – Иисус захлопнула тетрадь и учебники, – надеюсь, последние строки возбудили в тебе призыв, – она запнулась в слове, – хотя для саморазрушения вдохновение никому не нужно.

Мне захотелось что-то ответить, но за неимением подходящих слов я просто кивнул и подошел к двери. Выходя из комнаты, я заметил на полке черно-белую фотографию маленькой девочки и мужчины, стоящего на колене рядом с ней. Было крайне интересно узнать, кто эти люди, однако страх спросить заверил меня, что данный момент неподходящий.

Атмосфера первого этажа дома противоречила ожиданиям. За несколько минут моего отсутствия здесь стало приятней находиться. Уверенности добавляла компания хозяйки дома. Она единственная была без обуви. Ее белые носки вели нас на кухню. Иисус придвинула стул к шкафчикам и встала на него. С самой верхней полки она достала коробку из-под печенья Mcvities. Девушка что-то спрятала в руках и с азартным видом сказала выбирать одну из них. Я тронул левую.

– Мартин, ты точно определился?

Я снова положил свои пальцы на сжатый кулак Иисуса.

– Познакомься с ангельской пылью, – она медленно открыла ладонь, на которой чудесным образом прямо в центре лежала крошечная таблетка.

Я взял ее и, будто не страшась того, что произойдет, собрался съесть неизведанное.

– Не так быстро! – Иисус удивилась моей решительности. Девушка выпустила содержимое правой руки обратно в банку и слезла со стула.

Меня смущала ее ответственность, и очередная прелюдия перед принятием наркотика казалась надуманной и вовсе не необходимой. Однако я благодарен ей за то, что в тот раз Иисус разделила таблетку пополам.

Сначала ощущения реальности становились необыкновенно восхитительными. Я не видел ничего странного, но все воспринималось по-другому. Значительно увеличился мой рост. Свет лампы искрился частицами чего-то первородного. После продолжительного рассматривания его я и сам стал светом. Невероятная скорость мыслей вскоре начала вызывать тошноту. Вода, которую я поглощал в большом количестве, казалась слишком гладкой. Она не могла заполнить трещины в моем горле. От жары я наконец снял пальто, но прохладнее не становилось. Я решил сесть на пол кухни вдали ото всех. Иисус пришла, почуяв неладное.

– Мартин, ты в порядке?

– Нет, я хочу, чтобы это закончилось.

– Болит живот или… Такое может быть.

– Нет. Просто это все не для меня. Тошнит, но не так, чтобы все выплеснуть.

– Хочешь выйти на воздух?

Вдруг дверь в кухню резко открылась, и внутрь ввалился тот длинноволосый парень из телефона. Он держал в руке помятый кусок пиццы и был весел. Как только он увидел сидящих на полу нас, выражение его лица стало важным.

– Кому-то из вас явно плохо, – он встал на четвереньки так, что его лицо было напротив наших. Пиццу он все еще сжимал в кулаке.

– Точно не тебе, Иисус. Только не под чем-то, – съехидничал он.

– Хватит. Просто скажи, как помочь, – Иисус явно раздражалась от беспечности незваного гостя.

– А дело-то серьезное, – мне показалось, что парень был ведущим бредовой детской передачи вроде детективных историй, – неси все таблетки, что сможешь найти. Но самое главное – жгут. Что-то вроде ремня или… галстука. Да, мне нужен галстук.

На последних словах человек хитро улыбнулся.

– Не-е-ет, мне просто нужно вернуться в естественное состояние, – я понимал, что никакой опасности нет, но Иисус уже мелькнула в двери, – зачем все это? Прошу, не надо.

– А теперь вставай, – влажные сгибы локтей «спасителя» уже упирались в мои подмышки. Он поднял меня на ноги, отчего закружилась голова.

– Для чего галстук?

– А он тебе не нужен, мы просто пройдемся, и тогда все пройдет.

– Вот черт, – непривычно бодро сказал я, – мне нужно идти.

– Правильно мыслишь.

– Нет, мне правда. Нужно. Идти, – наручные часы, верные обычно, в этот вечер не бросались в глаза. Я поднял руку, все еще опираясь на парня из телефона: 7:32. – Через двадцать восемь минут я должен быть в каком-то месте, где-то ближе… к югу.

Как раненый боец и его верный товарищ, мы прошли к запасному выходу.

– Вообще, это метафора.

– Где?

– Если галстук ты завязываешь не на руке, чтобы кольнуться, а на шее, значит, выздоравливаешь. Но мне кажется, важнее в таком случае на нем не повеситься, – рассмеялся мой «сослуживец».

В этот раз я не забыл ничего из своей одежды. Мы вышли в вечер. Прошли несколько метров, и плечи наконец ушли из-под моего веса – помощник отпустил меня. Он сел в коричневую Aston Martin Lagonda. Я попытался открыть левую дверь, но водитель перебил меня: «Я же сказал, тебе нужно идти. Не собираюсь я потом ради тебя возвращаться пешком».

Парень из телефона опустил стекла, так чтобы следить за мной. Я пошел, вяло держа в руке пальто. Негласная тяжесть втаптывала мои ноги в пешеходное покрытие, но конечности казались легкими и даже излишне развязными. Я старался идти быстрее, не обращая внимания на преследующую меня машину.

– Мы как супруги на грани развода.

– Что? – мне не хотелось разговаривать.

– Ты – истеричка-жена. А я боюсь, как бы ты не упала, или тебя не побил кто. Ты потом скажешь, что я это сделал. Все будут жалеть тебя, а я потеряю детей и дом. Вот и еду за тобой. Не из любви, я практичный муж.

Я несвязно что-то промычал в ответ, пока преследователь рассмеялся над собственной выдумкой. Мысли постепенно обретали привычный ритм. Через несколько улиц я смог спланировать свой маршрут. Просто переставлял ноги по нужному пути под шуршание шин и болтовню парня из телефона. Прохлада смогла наконец поселиться во вспотевших волосах.

Почти не опоздав, я достиг заведения, где по недавней традиции субботнего вечера меня ждали родители. Странно было осознавать их причастность к моей жизни на этом этапе. Из машины тихо звучала “Tongue” Butthole Surfers. Я собирался попрощаться с включившим ее человеком. Он вышел и обнял меня, словно преданный друг, и его запах задержался на моем пальто.

– Сэр, разве обещали дождь? – пожилой хостес осмотрел мое влажное лицо и скрюченные волосы.

– Не беспокойтесь. Мне пришлось поспешить, – я решил размять свои разговорные навыки в тот самый момент.

Медленная мелодия, неслышимая обычно, пересиливала все окружающие звуки. Я выпил всю воду, после чего косо смотрел на поглощаемое матерью вино. Она смеялась, явно нервничая. Мне казалось, что она все понимает, но никогда не признает это. Я не стал ничего есть, но неосознанно скрыл это, пользуясь столовыми приборами, чтобы занять свои руки. Вышел в уборную. В зеркале увидел глаза, ставшие лошадиными. Домой возвратились в полном молчании. Отец отчитал меня за открытую гаражную дверь, но отсутствие велосипеда он не заметил.

В воскресенье я решил, что марихуана будет моей единственной спутницей в доступном мире всевозможных наслаждений.

Полдень знаменовался телефонным звонком. Нехотя ответил – это был Кристиан, одолживший мой номер у Иисуса. Он предложил заезжать за мной перед колледжем всю следующую неделю.

– Брат заболел. Мы были у бабушки, и он упал в озеро. Представляешь? Он сказал, что я смогу брать его машину. Надеюсь, после колледжа она станет моей, – благоговейно повествовал Кристиан.

Я был искренне воодушевлен этой двойственно радостной новостью и хотел поделиться своим недавним опытом. Кристиан поник, когда я рассказал ему о восхищающем кокаине и маленькой таблетке, что чуть не оказалась на ресторанном столике вместе с немногочисленным содержимым моего желудка. Собеседник поспешно свел разговор на нет и бросил трубку. Тогда я понял, что сказал лишнее. Позвонил Иисусу. Никто не ответил. Под предлогом вернуть велосипед я пошел к ее дому. Я хотел сделать это, не афишируя свое желание как бы невзначай заглянуть в окна. Но быть излишне медлительным не пришлось – Иисус курила на лестнице. Оправдываясь, я соврал, что родители скоро увидят пропажу. Однако она не была возмущена тем, что я без приглашения явился к ее дому. Более того, мне показалось, что ее ничего не волнует. Непоколебимая в своем равнодушии, Иисус сидела на ступеньке в джинсовых шортах и флисовой рубашке. Я тоже закурил, отметив, что делаю это слишком часто.

– Вчера все обошлось?

– Да. Я, – стало неловко, – я шел, и становилось лучше. Но меня кое-что гнетет. Понимаешь, Крист – он позвонил мне.

– Ты все ему рассказал?

– Да. Я не должен был этого делать?

– Он обижается, когда я делаю все эти вещи. Но лгать я не буду. Так что не стоит переживать, Мартин. Ты все сделал правильно.

– Где твои родители? – от слов девушки стало проще вести разговор.

– Мама приедет вечером. Она у дедушки в Стэкполе, после его инсульта нередко туда ездит. Может, ты хочешь сдать работу по латыни раньше?

– Леди Кэмпбелл – твоя мать? – я нервно засмеялся. – Никогда бы не подумал.

– Именно поэтому меня все еще не выгнали из колледжа, к сожалению.

Диалог стал непринужденным – кажется, я успешно вырвал Иисуса из удручающих ее мыслей. После того как сигареты были выкурены, мы зашли внутрь – на воздухе было прохладно. Я хотел было сесть на диван, но это место оказалось занято. Знакомый запах врезался в нос – я увидел парня из телефона. «Снова!» – негодование прозвучало в моей голове.

– А он что тут делает? – спросил я.

– Спит, как видишь.

– Но, – мне не хотелось казаться материалистом, – он же не из тех, кому негде спать, – я судил только по стоимости машины этого парня.

– Как раз из тех, Мартин. Отец выгнал его из-за косяка, – Иисус иронично рассмеялась. – Оставил ему только машину. Кстати, будешь этот злосчастный, ведущий всех нас в могилу наркотик?

Мне сразу вспомнилась метафора о галстуке, из-за чего я засомневался в том, что изгнание блудного сына было вызвано только марихуаной.

Она мягко достала из переднего кармана джинсов парня из телефона пачку Marlboro с табаком и марихуаной.

– Совсем скоро тебе придется возвращаться из пробника небытия. Как жаль, – Иисус прошептала это, нежно укрывая лежащую на ее диване личность.

Мы прошли в ее комнату и раскурили на двоих одну «палочку смерти» в окно. Влажный слабый ветер преображал дым в плотные спирали, растворяющие так же быстро, как чувствовался приход. Он создал концентрацию правильных мыслей и беспечных чувств. За двадцать минут приятной, но не запоминающейся беседы я не узнал ничего нового о собеседнице. Она попросту не позволяла разговору уйти в ее сторону. После Иисус сходила вниз и, вернувшись, воскликнула: «Едем в Хай-Уиком?»

Мы разбудили длинноволосого и втроем выпили чай. Кристиан приехал через семь минут, после того как Иисус проводила парня из телефона и переоделась – теперь ее стиль был подходящим скорее для Вудстока [7], нежели для английской провинции. Я закрепил велосипед на крыше машины.

Автомагистраль М40 расплывчато летела под колесами. Я надеялся, что скоро этот же пейзаж будет сопровождать меня на интервью [8]. Но перспектива навевала тревожную печаль от будущей жизни. В старой машине нежелание прощаться с текущим периодом жизни поселилось где-то в горле. Холодный воздух врезался в лицо с двух сторон – я сидел на заднем сидении. Крист ответственно держал обе руки на руле, а Иисус ориентировала его по карте. Хотя их действия были слаженными, между друзьями чувствовалось разногласие.

Город был непримечательным, исключая группу скинхедов прямиком из прошлого десятилетия. Мы проехали немного дальше и пошли по узкой тропе, окруженной елями. У реки Крист заметил одиноко стоящие на мели деревянные лодки. Мы залезли внутрь одной из них, я снял незакрепленную ржавую цепь, и течение медленно понесло лодку по реке. Никто из нас не умел управляться с веслами, поэтому мы не могли пришвартоваться к противоположному берегу. Вернуться тоже не получалось. Тогда я снял кеды, загнул джинсы до колен и ступил в воду. Она была чертовски холодной, так что конечности еще долго казались обескровленными. Я дотянул лодку до суши. Мы оставили ее на видном месте при невозможности вернуть на положенное и высыпали на сиденье имевшиеся деньги как плату за причиненные хозяину лодки неудобства. Когда мы разожгли небольшой костер, по ту сторону реки послышался крик.

– Эй! Это вы сделали?

– Простите, сэр. Мы только хотели полюбоваться здешними красотами. У нас не было злого умысла, – Иисус грамотно оправдалась в ответ тучному мужчине в рабочей одежде.

– Вы там застряли? Ладно, потушите костер и идите вверх по склону, там будет мост. Лодку уж я потом верну.

Благоразумно мы решили последовать совету владельца лодки, выбранной нами наугад.

– Такое совпадение просто удивительно, – заметил я, пробираясь между деревьями.

На мосту мы встретили незнакомца, который указал путь, и поначалу было страшно подходить ближе. Но иного выхода не оставалось, так что мы подчинились судьбе.

– Хотели посмотреть на красоты, говорите? – он недоверчиво улыбался.

– Да, – ответили мы хором.

– Плыли бы тогда в другую сторону. Там есть остров. На нем музыкальный храм. Ладно, что уж говорить, – речь мужчины была мечтательной. – Костер-то для чего развели?

Иисус ткнула в меня локтем, намекая на мою очередь разговаривать.

– Мы, – я замялся, – мы не смогли остановиться, и пришлось промочить ноги.

Хозяин лодки рассмеялся в ответ.

– Давайте уж, пойдемте. Согрею вас.

– Сэр, вы давно тут обитаете? – Иисус решила быть вежливой.

– Как же, больше, чем ты живешь. Родился я, значит…

В компании предающегося ностальгии местного жителя мы вышли к маленьким домам. Ближайший приглашал нас в свое тепло. Нелюбезно было отказываться. Хозяин разогрел молоко в жестяной кастрюльке и дал нам потрепанного вида плед. Простота создавала уют, так что мы расслабились, слушая разговоры владельца лодки. Кажется, одиночество делало его слишком восприимчивым к миру. Когда стало жарко, мы вернулись к машине и с приобретенным спокойствием поехали в Лондон.

Воскресенье закончилось, но его отголоски проявляли себя и в понедельник – я приобрел концентрацию и умиротворение. Мне легко было расправляться с заданиями, а невзгоды казались мелочными. Нахождение на природе принесло пользу всем. К среде Крис совсем забыл свою обиду на лучшую подругу, так что с утра мы подпевали радио и смеялись вместо надуманных разговоров ни о чем. Тогда же друзья перестали снимать свои форменные нашивки, окончательно избавившись от них. В четверг Иисус принесла фляжку с пастисом [9], и на обеде мы добавили ее содержимое в сок. 0,5 промилле сделали занятия менее нудным и притупили страх исключения.

Последняя суббота ноября была похожа на предыдущую. Однако свободного дома для наших развлечений не было. Поэтому мы устроились в Brent Cross [10]. Я сдержал свое обещание и употреблял только марихуану. Это помогло сблизиться с Кристом. Пока Иисус «предавала себя» с помощью таблетки – как выразился вышеупомянутый, – мы надрывали животы над обыденными вещами.

– Это же не так работает. Что-то должно быть веселым, чтобы вы смеялись, – заметила Иисус.

Но тут же стало еще смешнее.

Она предложила играть в прятки на время среди оговоренного пространства. Крист проиграл – охрана согнала его с витрины в первую же минуту, когда он изображал из себя манекена. Даже если бы этого не случилось, мы нашли бы его очень быстро, потому что его кожа не была светло-серой, а на лице имелись глаза и рот. Я занял второе место, спрятавшись в будке для фотографий. Было жутко смотреть в объектив камеры, поэтому через три минуты и сорок девять секунд, показавшихся мне вечностью, я вышел сам. Иисус стала первой. Она выбрала отдел женского белья, где просто отдыхала в кресле, развернувшись к пестрящему оттенками кружеву. Мы стеснялись даже приблизиться к, по словам Иисуса, «продуктам патриархата» и, обойдя все вокруг, решились зайти внутрь магазина только через двадцать восемь минут. Из-за игры я подхватил ребяческое настроение – хотелось залезть на деревянную лошадь и трогать голову черепахи [11], но крики детей отпугнули меня. Тогда мы с Кристом взяли два клубничных трайфла [12] из Макдональдса, которые оказались идеальными для возбужденного марихуаной языка, и около часа рассматривали воду в фонтане, мозаичную крышу и проходящих мимо людей. В то время как Иисус придумывала захватывающие истории жизней самых интересных из них.

Ранним утром в воскресенье мать зашла в мою комнату без стука, и я сразу проснулся. Она встревоженно попросила меня спуститься, чтобы поднять трубку.

– Я не знала, стоит ли тебя будить, Мартин, – Иисус говорила убаюкивающе спокойно, – бабушка Криста умерла ночью. Мне думается, что он любил ее достаточно сильно, так что ему нужна поддержка. Если ты…

– Да. Куда мне ехать? – Вся сонливость тут же улетучилась.

– Что ж, тогда мы заедем за тобой через полчаса.

Я инстинктивно кивнул и повесил трубку. Постоял минуту, переваривая услышанное, и направился в ванную.

– Собираешься помочь другу? – с каким-то потаенным намеком спросила мать, когда я ел завтрак, не замечая его свежесть.

– Думаешь, у меня получится?

Выражение лица матери сделалось задумчивым на секунду, будто она смогла осознать значимость моего вопроса.

– Я полагаю, это зависит только от тебя.

«От чего же еще зависит то, что я делаю? Явно не от вашего воспитания, которого не было», – пролетело в мыслях, но я учтиво глотал овсянку. Услышал гудок автомобиля и, набросив пальто и легкий шарф, вышел.

В доме Кристиана была только его семья: суетящиеся родители, старший, еще не до конца выздоровевший брат и две сестры – третьеклассница Рут, играющая с пухлой Мэгги. Последняя была названа в честь горячо любимой хозяйкой дома железной Леди – младшая родилась как раз в год ее отставки. После мимолетного знакомства с жителями просторного и светлого дома мы – дети – остались одни. Взрослые уехали, и меня позвали на заднюю крытую террасу. Крист попросил Иисуса дать ему сигарету, когда она по обыкновению вытянула только две.

– Как ты? – осторожно спросила девушка.

– Ничего. Это не стало для меня новостью. Смерть. Она не была… – послышалось всхлипывание.

Иисус обняла Криста, а его голова зарылась в ключице лучшего друга. Я совершенно не представлял, что мне следует делать. Появилась мысль, что я могу присоединиться к объятиям. Возможно, это было бы уместно, но собственное тело останавливало меня. «Достаточен ли мой уровень близости для таких важных моментов? Готов ли я к проявлению искренности?» – кажется, я просто слишком много размышлял о том, что не требовало беспокойства.

– Так умереть – это… неплохо? – слова сами вырвались из кома в горле.

«Какой банальный ужас ты выдумал», – я огляделся. Все было таким же, как и сорок секунд назад, только Крист опирался руками об ограждение, а Иисус стояла напротив него.

– Наверное, такая смерть может быть даже приятной, – девушка, по моим наблюдениям, тоже растерялась. – Я имею в виду, что…

– Я понял. Она прожила долгую счастливую жизнь и все такое, – огрызнулся Крист.

– Именно. Подумай, она сделала в жизни все, что смогла. – Иисус говорила так, будто защищала кого-то. – Я бы хотела умереть так – с запахом мыла и благородства.

– Откуда ты знаешь, как пахнет моя бабушка? – Крист повеселел, и мы все вяло засмеялись.

В последующую неделю образовалась традиция послеурочного курения у ожидающего дерева. Курили преимущественно молча, иногда перекидываясь парой фраз. В один из дней Сэм, выглядевший нервным, подозвал к себе Иисуса, и они о чем-то договорились. Я это понял, потому что они пожали друг другу руки – предположительно исключительное явление. Но я не решился уточнить подробности в присутствии Криста.

На девятый день после смерти по всем канонам англиканской церкви прошли похороны. Пожилая женщина представлялась мне восковой фигурой: безжизненная желтоватая кожа натянулась на костяной облик смерти, а отпечатки всех пережитых удовольствий и печалей затвердели в недвижимом спокойствии. Подтвердить свои догадки я не мог, так как гроб был закрытым, и после отправки ящика на кремацию мысленный образ мертвого тела улетучился, как и вскоре по ветру разлетелся бы его прах.

В пабе нас опрометчиво усадили с детьми. Однако две пинты пива сделали пристающую ко мне Мэгги забавной. Бесконечные тетушки и двоюродные бабушки пытались оттащить ее с возгласами: «Ох, как же ты выросла!» Спустя две одинаковые фразы она совсем потеряла к ним интерес и продолжила показывать мне самостоятельно сложенную салфетку и подобные «удивительные» вещи. Иисус подшучивала над этой ситуацией. Но, когда Мэгги обратилась к ней, девушка показалась напуганной.

После трапезы Крист предложил пройтись пешком, мы с удовольствием согласились. В первом попавшемся переулке скурили аккуратные косяки и сели на одно сидение империала приличного Grey Green [13]. В отличных костюмах, с красными глазами, я и Крист слушали мой единственный диск, а Иисус, прижатая к окну, не могла оторваться от мелькающих за ним послеобеденных улиц. В лавке Гилсона мы взяли разных сладостей и, жуя их, как младшеклассники, громко шли по дороге к заброшенному локомотиву. Поодаль от него устроили небольшой пикник, доедая остатки. Некоторое время провели внутри – мы раскуривали по очереди косяки и сигареты, обсуждали литературу, в частности, тему смерти в ней. От Фолкнера до Камю и, для расслабления, прямиком к Пратчетту.[14] Я мог использовать только чужие слова философа, имя которого, как обычно, не помнил, и опрометчиво произнес: «Смерть не связана с человеком, потому что когда он есть, то смерти еще нет, а когда смерть приходит, то его уже нет» [15].

– Я не соглашусь. Все мы – жизнь, поскольку, как ни странно, живем в той или иной степени. Но все мы умираем. Следовательно, может быть, мы также смерть?

Мы ошарашенно смотрели на Иисуса. Под травой такие рассуждения кажутся невероятно серьезными и, по большей части, пугающими.

– Правда, я пока не понимаю, какая из этих сущностей главнее, – закончила она.

За две недели до Рождества в поместье Сэма планировалось еще одно увеселительное мероприятие. Я сомневался, стоит ли мне идти. Это сомнение в первую очередь было вызвано стойкостью моей силы воли. Но в назначенный час я решил не думать о последствиях заранее и вышел в свет сумерек.

Масштаб этого события не соответствовал предыдущему. Собравшиеся были немногочисленной толпой, все как на подбор одинаковые. Я пришел вместе с Кристом, Иисус уже была здесь. Для начала мы расположились на террасе гостевого дома. Как только я смотрел на поместье, слабым газовым огоньком внутри вспыхивало желание подняться по широким лестницам, отворить тяжелую дверь, сесть на лиловый диванчик в изумительной комнате и снова почувствовать что-то не облекаемое в слова. Я на удивление очень быстро отогнал эту мысль, задушив ее в облаке дымящегося косяка. После того как я потянулся за пепельницей, моя голова поднялась из привычного ей состояния, шея выпрямилась, а сознание наконец увидело людей вокруг. Слева от меня сидел Крист, он почти прикончил одну из моих Dunhill, справа был Сэм – я понял, что чувствую его запах с самого начала. По маршруту карих глаз я дошел до явственно синих. Иисус сидела на другой стороне плетеного стола, который тут же стал казаться шире. Я посмотрел прямо в ее далекое лицо, оно говорило что-то моему правому соседу. Резко, но с предшествующей паузой, как истерика у малышей, мне стало обидно оттого, что я не мог включиться в их частный диалог. Будто неподтвержденный секрет, объединяющий такие противоположные личности, смог выстроить высокую наклонную крепость. Они и только они вдвоем пили одинаковое пиво и громко засмеялись, когда я снова повернулся к Кристиану. Не успел задержать взгляд на его затылке – боковое зрение заставило меня продолжить движение головы. За террасой с серого неба на эталонный газон падал крупный снег. Автоматически я поднялся на ноги и медленно вышел под него. Невесомые кристаллы нежно таяли на щеках, создавая пресные, как мои ощущения, слезы. Они показались мне натуральными, – видимо, недавно выкуренный косяк не только замедлил время, но и реконструировал восприятие. Сзади я услышал хлюпающие шаги.

– Все пошли внутрь. Ты с нами? – Крист выдернул меня из миража мыслей.

– Конечно.

В отдалении от входной двери и плохо знакомых мне людей на узкой, но высокой тумбе два персонажа играли со своим собственным снежным порошком. Теперь уязвимость преобразилась в скрытый гнев, который позволял действовать. Я бесцеремонно подошел к Иисусу и Сэму и опешил от пропажи способности говорить. Благо молчание не затянулось.

– Будешь? – Сэм с невыразительной улыбкой указал на мелкие дорожки, сделанные авторучкой, застывшей в дрожащей руке.

– Да, – сопротивление больше не слышалось.

Белизна порошка была неестественной, как и мысленные потоки, создаваемые им. Я должен был сделать что-то как можно скорее. Словно иначе я являлся бы садистом по отношению к самому себе. По прошествии получаса почти все из присутствующих, включая меня, впились в телевизор, где доктор Пол Мердин рассказывал о невообразимых звездах [16]. Во влажных глазах Иисуса, которая сидела на полу слишком близко к экрану, мелькали отражения вспышек и объемных кручений космоса. Я принял немного, отчего физическое состояние стало излишне контролируемым, что не соответствовало мыслям. Крист как прежде сидел рядом – он не чувствовал необходимости в заботе обо мне, поэтому никак не реагировал на мое решение снова принять кокаин. Я вдруг понял, что именно могу совершить. Достал предлог – пачку сигарет – и предложил Крису выйти в холод. Он не хотел курить, но вежливо согласился проследовать за мной. Страха не было благодаря новообретенному «белоснежному другу», но я инстинктивно понял, что нельзя делать это столь неожиданно. Застыл с незажженной сигаретой в руке и с кокаиновым придыханием начал говорить обыденности. Дверь открылась, и, к моему ужасу, расслабленно зашла Иисус. Теперь точно не следовало медлить. Должен что-то сделать. Я выронил сигарету и порывисто приблизил свою голову к ошеломленному другу. Он был ниже меня, так что от неумения я промазал, но спешно исправился. Это не было приятно – целовать кого-то от безделья и нерешительности на что-то большее. Однако факт того, что первый опыт оказался таким бессмысленным, не огорчил меня. Отстранившись, я коротко рассмеялся.

– Все это, безусловно, весело, но больше так не делай, – Крист подумал, что вся вина лежит на богемном наркотике, или, по крайней мере, предложил оправдание моему поступку.

Для его успокоения я утвердительно мотал головой вверх и вниз: «Мне просто… без причины… я и не думаю…» Повернулся к бесшумно подошедшей Иисусу, ища, в лучшем случае, одобрение.

– Внутри становится невыносимо скучно, – вздохнула она, притворившись, что ничего особенного не заметила.

Мы согласились с тем, что веселье следует искать в другом месте, и втроем вышли под все еще падающий снег.

– Иисус! – сзади послышался крик, как только мы прошли половину хрустящего газона. Сэм рывками подбежал к нам и, задыхаясь, сказал: – Я принес деньги. Ты же сможешь? Мне надо еще.

– Только в последний раз. Я не твой личный гарсон, – она промедлила с ответом, взяла несколько сотен фунтов из протянутой руки и, не попрощавшись, развернулась. Когда мы вышли за ограду, падающие снежинки в любой момент были готовы превратиться в острые камни, разрушающие отнюдь не стабильные отношения.

– Ты же не станешь делать это постоянно? – взмолился Крист.

– Я же сказала, в последний раз.

– Но в чем, собственно, смысл? Я тебя больше не понимаю.

– Неудивительно.

Иисус была жестока с близким человеком, отчего моя кожа будто покрылась липким слоем обиды за друга. Он не заслуживал того, что с ним сегодня сделали.

Отчасти потому, что недавний курьез усилил мою привязанность к Кристу, я обязан был заступиться: «Тебе нужно объясниться, я так считаю».

Эти слова звучали правильно.

Она повернулась на Криста и вопрошающе замолчала. На мгновение ее покусанные губы задрожали. Через долгие полминуты Иисус задумчиво продолжила, задрав голову в небо: «С первым же дыханием этой новой жизни я понял, что стал несравненно более порочным рабом таившегося во мне зла. Так сказал герой одной книги о действии кокаина, и сейчас я испытываю похожие ощущения»[17]. Ее черные волосы и пальто, словно вершину горы, усыпал снег.

В его объятиях мы, передумав искать развлечения, сошлись на том, что причиной неловких моментов и беспочвенной грубости стало побочное действие. Однако, как я мог судить, для каждого это было ложью.

Мое долгожданное, по версии родителей, интервью в Оксфорд было назначено на шестнадцатое декабря. Отец настаивал на том, чтобы я на удачу сунул в карман его белый галстук-бабочку, оставшийся со времен его обучения, а мать повторяла, что новый строгий костюм поможет создать благоприятное впечатление. Она взяла выходной для моего сопровождения. Курить в машине было под запретом. Там я неустанно извивался от тишины и напавшего желания нарушить ее, отчего успел помять ткань костюма, которая еще не привыкла принадлежать телу. Мне казалось, что родители заново испытывают чувство, как при моем рождении. Их нервозность и неожиданное внимание превратили меня в дитя, чьи способности к размышлению и устной речи не соответствуют необходимым университету. Как только я вышел из «люльки», спрятался за многовековым зданием и расслабился с помощью никотина без осуждений, мое нутро стало относительно взрослым. Руководствуясь интуицией и остаточными знаниями, я смог предстать тем, кем должен быть для обучения на специальности «Классика и английский». Все, что могло впечатлить или испугать меня, казалось, было не здесь. В Оксфорде моя жизнь не изменится по своей сути. В отличие от Иисуса, которая поступает в Сорбонну [18], или Криста, чьи добрые намерения отправляют его проводить годовой перерыв после колледжа в далекие и обездоленные пространства Африки. Я не разочаровался, потому что не был очарован перспективами. Решение, неосознанно принятое мною, было окончательным, и я не мог ему сопротивляться. По возвращении в машину я убедил мать в том, что интервью прошло наилучшим образом, и наши отношения стали возвращаться в привычное неконтактное русло. Спустя два часа взаимного молчания она все же смогла выдумать предложение рано поужинать, а после моего отказа ушла в свой кабинет.

Был вечер пятницы, и я планировал провести его вне дома. К тому же, мне не хотелось повторять отцу все то, что я рассказал матери. Когда в коридоре раздался телефонный звонок, я снял трубку так быстро, как только смог. Крист сразу же задал тот вопрос, который я ждал от отца, на что я ответил: «Все прошло отлично», – и обрадовался, потому что трех слов объяснений для друга было предостаточно.

– Я тут подумал, что хочу попробовать алкоголь, – сказал Крист с почти вопросительной интонацией.

– Так… – протянул я, не понимая, что же ему мешает это сделать.

– Ты же можешь снова предложить мне вино?

И тогда я сообразил, что он не знает, каким способом оно оказалось у меня в тот раз. Возможно, они решили, что алкоголь в моем доме находится в свободном доступе, и хотя это было преувеличением, я почувствовал свою значимость.

– Даже не сомневайся, – ответило раздувшееся эго. На его крыльях я влетел в родительскую спальню, но вина на прежнем месте не оказалось. Я искал даже в самых личных ящиках, был равнодушен к издаваемым звукам. Когда страх не найти бутылку пошатнул приобретенную уверенность, я наконец заметил, что кресло стоит слишком близко к стене, на которой висела заставленная ненужным декором полка. Неприметная пыль возле широкой вазы была беспорядочно стерта. Внутри сосуда я нащупал заветное стекло. Однако оно хранило в себе более серьезный напиток. Бренди означало, что теперь родители спят, отвернувшись друг от друга.

Мы договорились встретиться в старом локомотиве. Погода не позволяла проводить свободные часы на воздухе, но, как известно, алкоголь делает подобные неприятности незначительными.

Я пришел в назначенное место, Крист уже ждал внутри. По его позе и выражению лица было видно, что он слегка нервничает. Тогда я сделал большой глоток, чтобы успокоить нас обоих. Сухощавые нотки винограда быстро сменились яростным пожаром в горле, струи пламени которого нагрели и желудок. Передавая бутылку, я посоветовал Кристу пить медленно. Но не сумев найти тему, от которой слова сами вылетают из горящей глотки, мы снова и снова пили и через семнадцать минут уже были на крыше локомотива.

Уровень алкоголя опустился до верхнего края этикетки. Крист рассказал мне о том, как случайно обнаружил это убежище, и включил музыку на своем дисковом проигрывателе. Мелодии шли друг за другом, как наши глотки, сменяя настроения и эпохи, превращаясь в бесконечную гармонию. На звуках пианино я вспомнил комнату недостающего здесь и сейчас человека.

– Нужно позвонить Иисусу. Она такая красивая, правда? – мои слова показались сухими и невыразительными.

– Абсолютно, – нетрезво ответил Крист, – только ей не говори, иначе она решит, что ты… непроницателен. Я вспомнил! Этому научил меня папа. Он хвалит мамину укладку и говорит, как платье подчеркивает талию, но не называет ее красивой. Это слишком просто. Такое им не нравится. Вот так.

За четырнадцать секунд мое сознание сотворило предложение, что никогда не осмелится быть произнесенным: «Твои волосы пахнут весенними листьями, молнией и ночной свежестью, а улыбка подобна первым лучам рассвета, наступившего по окончании полярной ночи».

Бренди уже плескалось на дне, когда Крист, жестикулируя, уронил бутылку с крыши. С самого утра что-то щемило сердце, и от звука разбитого стекла оно вырвалось наружу: «Моим родителям следует развестись. Надеюсь, они сделают это, когда я уеду».

– Думаешь, они не любят друг друга?

– Еще как. Им просто не хватает духа, – сказал я, понимая нашу общую генетическую черту.

Крист ничего не ответил.

По пути к телефонной будке он горланил каждую песню, не попадая в ритм, и незнакомый мужчина выразил свое огорчение нашим поколением неприличным жестом, на что получил аналогичную реакцию от меня. Отчего я осознал степень своего опьянения.

Мы по очереди нажимали мелкие цифры на аппарате, и это оказалось веселым занятием, потому что попасть в нужную было непросто. По несвязной речи и громоподобному смеху Иисус предположила, что мы докурились до звездочек, и Крист напомнил ей, что только она имеет бесперебойный доступ к марихуане. Он пригласил ее прямо к этой будке, но я сказал, что мы доползем к полю для гольфа.

За неимением паттера [19] и мяча мы пинали полупустую пачку сигарет. Я увидел знакомую фигуру, выходящую из скопления деревьев, собрал всю оставшуюся координацию в правой ноге и наконец смог загнать помятые Dunhill в лунку. Я прыгал, руки взвились вверх, словно они забили победный гол, а Крист кричал восхваляющие слова, сидя на эластичном газоне. Иисус сбежала с холма и дала мне громкое «пять». Я подумал, что она заразилась нашим настроением, но по необъятным зрачкам было ясно, почему ее кожа светилась источаемой энергией.

– А Мартин считает тебя красивой! – безрассудно заорал Крист, падая на бок.

– Не слушай его! – так же громко предупредил я, удерживая тело в наиболее стойком положении. – То есть слушай. Это правда, но… – я пытался сформулировать предложение про листья и рассвет.

– Какое было твое первое воспоминание? Я спрашиваю это потому, что только что поняла свое. И если не расскажу его прямо сейчас, оно ускользнет обратно в глубину.

– Не дай ему сделать это! – мне стало азартно до дрожи.

– Четыре года. Не знаю точно, так как осознала в ту ночь себя, а не время. Я помню звезды! Это было далеко от Лондона, поэтому они были ослепительно яркими, бесчисленными и неизмеримо далекими. И не было вокруг ничего, что могло бы сравниться с ними по красоте.

Я хотел сказать, что это невозможно, ведь она была там, но посчитал это слишком пафосным. И Криста, который услышал мою до тошноты сентиментальную мысль, начало рвать прямо в лунку, где лежал наш недокуренный «мяч». По окончанию нелицеприятного действия мы подняли его на ноги и вместе направились в ближайшее заведение за теплом и кофе. Иисус объяснила, что крепкий алкоголь нужно пить в малых количествах или разбавлять его колой со льдом, перед таблетками не нужно ничего есть как минимум пять часов, а до употребления травы нервничать и грустить.

Мы выходили с поля. Я смотрел наверх, где световой шум города заглушал великие и недосягаемые звезды.

Часть вторая

Рождество было чистым. Я опоздал с подарками, поэтому день обещал быть непростым. После утренних приготовлений, начавшихся в обед, я дал себе время настроиться на предстоящий натиск лондонской толпы. Сел на диван перед телевизором, оккупированным отцом. Спина родителя была прямой, а весь его вид создавал впечатление солдата, который никак не мог уйти на пенсию, травмированного и психологически сломленного. Мне чудилось, что он ждет, как каждый из бесконечно возможных персонажей с экрана может в любую секунду напасть на наш дом. Иначе это физическое напряжение я не мог объяснить. Вскоре мне стало любопытно – вероятно, он может быть прав, – так что я стал внимательно следить за происходящим на LWT [20]. Но рекламируемая еда, лекарства, мебель и курорты действовали на мозг расслабляюще. «Очень здорово, что все нужное человечеству умещается в двадцать одном дюйме», – саркастически произнес я. «Возможно», – сразу ответил отец, не теряя при этом напряжения.

Стоит заметить, что одна из реклам действительно напомнила мне о необходимом. Трясущиеся руки мужчины с экрана телевизора крепко вцепились в каминную полку, как неожиданно рот их носителя откусил пространство между ними. Персонаж быстро сделался нормальным: «Если вы бросаете курить, то, возможно, вы испытываете некоторые симптомы отмены». Снова приступ – пожилой джентльмен завыл на луну, сложив руки, как тираннозавр. Несколько адекватных слов – и он оторвал у себя редкие пряди волос, покрывавшие лысину. Все повторилось, но теперь мужчина заплакал в объятиях человека в костюме медведя, спрятавшегося за дверью. «Quitline [21] может вам помочь. 071 487 3000».

Я проверил задний карман, в котором мирно спали красные Dunhill, и отправился на Чаринг-Кросс-роуд, где намеревался найти что-то особенное для Иисуса и Криста. В Foyles [22] было меньше людей, чем я ожидал. Наверное, книга – все же не лучший подарок. После долгих хождений между полок я увидел зеленую серию карманных поэтов Everyman's Library. Рембо и Уитмен – то, что мне было нужно. Первый явно должен быть у Иисуса, ведь «он раз и навсегда разрушил ограничения, связывавшие западную поэзию со сферами разума, истории и традиции», как гласила аннотация. А некоторые произведения второго я имел честь читать, он был безопасным вариантом. Я почувствовал жар, исходящий от первой книги. Своими маленькими размерами она внушала мне желание спрятать ее тело под пальто. Я подумал: даже если внутренности не станут подходящими для моей цели, я должен наделить книгу редким шармом, украв ее. Совершая первое в жизни преступление (конечно, марихуана, ангельская пыль и кокаин были не в счет, потому что с ними я, скорей, жертва, нежели преступник), я сделал вид, что увлеченно читаю «Сумеречную песню»[23]. Когда подошла моя очередь, миловидная девушка на кассе предложила упаковочную бумагу и ленту, но я решил, что это будет лишним для такой маленькой книги. К тому же, мне пришлось бы отдельно наряжать Рембо, да и краденому не пристало выглядеть помпезно. Не пройдя и двух метров от магазина, раскурил сигарету для успокоения. Адреналин вскоре растворился в бушующей крови. Как и предполагалось, он стал лишь паллиативом.

На распродаже в Доме Фрейзера [24] я приобрел набор бокалов в подарочном пакете и наспех вручил их родителям по возвращении. После «Да благословит вас Господь» и притворной улыбки королевы запихнул в себя несколько шотландских вальдшнепов [25] и отправился к Иисусу. Оставаться здесь значило застрять в вяжущих разговорах ближайших родственников. Эти слоуни [26] всегда вгоняли меня в уныние.

Постеснявшись вручить подарок, я отлучился в ванную на первом этаже. Там я вымыл руки и задумался о том, зачем Иисусу Biactol [27]. По моему мнению, с ее кожей все было хорошо.

– С рождеством, Мартин, – пылко произнесла она, как только я вошел в гостиную.

Изящные руки протянули мне книгу «Мартин Иден» Джека Лондона. Я положил пальцы на нее, не спешив отрывать от более приятного человека.

– Думаю, тебе может понравиться, – Иисус вопрошающе посмотрела прямо в мои глаза.

Вспомнилось, как при первой встрече ее взгляд казался мне враждующим. Теперь я понял, что вижу в нем не атаку, а настоящую революцию.

– Да. Я в этом уверен, – просиял я, наконец забрав книгу, которую уже читал. – У меня тоже кое-что есть. Правда, я не знаю…

– Рембо! Как замечательно. И словно с женщиной, с Природой счастлив буду…[28] Обязательно прочитай. Интересно, включили ли его в это издание…

– Я украл его, – неловко вырвалось из моего рта.

– Красть в Рождество? Еще интересней…

Чтобы не показаться хвастливым, я решил перевести тему.

– Когда придет Крист?

– Каждый праздник для него семейный, так что мы будем только втроем, – в голосе Иисуса слышался слабый отблеск огорчения, пока она собирала подушки и постельное белье с дивана. Книга уже была поставлена ею на полку в неправильном положении – обложкой к возможному читателю.

– Втроем?

– Да. Пожалуйста, поднимись и разбуди Фреда.

– Фреда?

– Мартин, ты не знаешь имени того, кто тебя провожал, пока ты был не в состоянии?

– Значит, это Фред. Ладно, – промычал я. Мне совсем не льстило провести день в компании парня из телефона. – Где он?

– В моей спальне.

«Действительно, где же ему еще быть», – мысли стали злобными. Громко топая, я начал подниматься по лестнице, как вдруг обнаружил в руках подарок, про который уже забыл. Волна буйствующего негодования тут же разбилась об утес нежности. Я остановился на последней ступени и медленно открыл первую страницу. «Мартину на первое совместное Рождество. С любовью, И.». Я прочитал эту строчку шесть раз, вглядываясь в завитки букв и их слияния, пока не вспомнил, что нужно иногда вдыхать воздух. Сделал это слишком сильно и поперхнулся. Сдерживая кашель, принял решение поскорей покончить со скверным делом. Дверь со скрипом отлетела в сторону, но покоящееся тело на не принадлежащей ему постели не пошевелилось. Фред спал в полутьме – шторы были бережно задернуты.

– Проснись, парень, – мне даже не хотелось называть его по имени.

Тишина. Пожалуй, он мог умереть? Не пристало так поступать в постели друга. Это просто неприлично.

Я задел его, как мальчишки тыкают палкой в мертвую крысу. Внезапно животное вскочило, обороняясь подушкой. Я отбежал к выходу. Сальные волосы упали на бешеные глаза, так что Фред потряс головой, как бы освобождая ее от жирной влаги. Совсем растерявшись, я оцепенел.

– Что в руке? – рявкнул Фред.

– Это мой подарок, – приготовившись защищаться, ответил я, делая ударение на «мой». Думалось, нужно начать сглаживать ситуацию, поэтому я сменил тон и рассудительно напомнил: – Я Мартин.

– Кто? – парень все еще стоял на кровати в дурацкой футболке и свисающих джинсах.

– Мар-тин. Я тебя знаю.

– Докажи.

– Что?

– Я. Тебя. Не помню, – Фред пародировал мою речь «с отстающим в развитии».

– Ладно, – мне требовалось сохранять самообладание, так что пришлось лихорадочно вспоминать, – твой отец выгнал тебя из-за травы! – гордо выпалил я. – Кстати, это правда?

– Правда, Мартин, – парень словно забыл, как две секунды назад не имел понятия, с кем разговаривает. По-моему же, он просто издевался.

– Несправедливо, – я притворился сочувствующим.

– Несправедливость тут в том, что папа не заметил что-то более… э-э-э… веселое. Надеюсь, они все еще мирно лежат за… Ты зачем меня разбудил?

– Иисус попросила. Если ты не знаешь, то это ее дом.

– А-а… Тогда это правильно, спасибо, – игнорируя замечание, вяло ответил парень.

Фред снова лег, свернувшись в клубок. Потом выбросил конечности и, потянувшись, встал на нетвердые ноги. Спускаясь обратно, я заметил, что все его тело было исхудавшим, а кожа имела зеленоватый оттенок. На лбу мелкими каплями выступил пот.

За круглым столом в эркере кухни нас ждали дымящиеся от собственного жара румяные кексы с брусникой, металлический чайник уже оповещал о необходимости сесть. Фред с хрипом выполнил его просьбу, растекшись на деревянном крашеном в белый цвет стуле.

– Как здорово, – я застрял в проходе, ожидая приглашения.

– Садись напротив Фреда, – Иисус поняла мои мысли, не глядя. Она добавляла молоко в маленькую фарфоровую кружку.

– Я решил завязать, ты знаешь? – повернувшись в сторону, где хозяйка дома уже взялась за блюдца, сказал парень.

– Знаю, Фред. Мы заранее это обсуждали.

– Даже с травой? – вклинился я в разговор.

– Не смеши, – Фред вяло отреагировал. – Мэри Джейн – моя первая любовь. А твоя кто?

– Что? – я был обескуражен бестактностью.

Иисус молча села между нами.

– Невежливо спрашивать такое у малознакомых людей, Фред.

– Невежливо не дать ему ответить, Иисус, – парень из телефона снова начал передразнивать. – Так ты хочешь ответить?

Я откусил большой кусок выпечки, чтобы дать себе время подумать. Прожевав, отпил горячий чай и отвертелся:

– Не думаю, что можно влюбиться в наркотики.

– Если только любовь не значит быть полностью уязвимым, – добавила Иисус.

Фред простонал и, разочаровавшись, как казалось, во всем на свете, начал разглагольствовать:

– В наших кругах искренность, можно подумать, – смертный грех. Помнишь, я сказал тебе в Каслмортоне – попробуешь, и твоя жизнь потеряет смысл? Свяжешься со мной, будешь пробовать больше и больше, пока не убедишься в том, что его никогда не было. Я был честен. Не то чтобы мне было дело до двенадцатилетки. Вообще, даже интересно, что с тобой будет. А знаешь, что было, Мартин? Она торчала в надувном замке два дня. Во всех смыслах. Как ребенок, честное слово.

– Мне было пятнадцать, Фред. Два года назад.

– Точно. Тогда была жизнь. Бобби [29] даже пришлось ломать стену бульдозером. А потом что? Ну покусали собаки ваших овец, шерсть-то все равно осталась [30].

Я негодующе посмотрел на Иисуса, но она пожала плечами, как бы давая понять, что на этот поток слов следует просто не обращать внимания.

– А сейчас? Новый закон просто смехотворен [31]. По моему мнению, пусть тогда арестовывают строителей с молотками. А что, тоже музыка. Вот все и прячутся на кухнях, пока мама в Стэкполе, едят кексы с брусникой, размышляют над завязкой. Скукота.

– Вы там и познакомились? – я обратился к Иисусу, не желая больше слушать жалобы Фреда.

– Где? – он не дал девушке ответить.

Сразу после этого вопроса Фред прикрыл веки и растекся на стуле еще больше, превратившись в потную жижу.

– В Каслмортоне.

– Да. Как я сказала, мне было пятнадцать, а мученику Фреду двадцать два. Именно в то время он открыл в себе старого брюзгу, и до сих пор он периодически главенствует над его личностью.

– Что тогда открыла в себе ты?

Мои слова девушка восприняла неоправданно серьезно и поэтому призадумалась.

– Возможно, счастье.

Все замолкли на две минуты, уподобившись Фреду.

– Вы не, – я кашлянул, – не вместе? – как бы невзначай спросил, продолжая жевать кекс.

– Что ты, Мартин. Мною движут исключительно альтруистические чувства. Он же, – Иисус жалостливо повернулась к парню из телефона, – просто хочет, чтобы весь мир торчал. Чтобы не искать себе оправдание. В Каслмортоне Фред раздавал желающим экстази из коробочки для монпансье. Он тогда носил ковбойскую шляпу, потому что ему не нравилась короткая стрижка. Выглядел уморительно. После же познакомил меня со своим окружением, чтобы не принимала уличную дрянь. Примерно год назад отец Фреда решил, что его сыну нужно опуститься на дно. Так превратности судьбы привели Фреда в этот момент. Четыре дня назад был его последний раз. Надеюсь, что он не станет очередным.

– Ты сказала Кристу тогда, под снегом, что больше не будешь, – я сбился с мысли, будто столкнувшись о невысокий порог.

– Да. Теперь хочу сказать, что нам нужно покурить траву.

Я кивнул.

Услышав имя своей первой любви, Фред вернулся в реальность, при этом зевнув. Иисус встала, оставив нетронутым чай. Взяла свой стул и подвинула его к кухонным шкафчикам.

– Я хотел сказать, что согласен с тобой. Еще раньше я решил, что она будет моей единственной спутницей.

– Аккуратней с названиями, наш друг может приревновать, – пошутила девушка, доставая с вершины шкафа знакомую банку из-под печенья.

– И правда, – я улыбнулся и хотел было продолжить, пока мысль была окрепшей от падения, но Иисус толкнула ее обратно.

– Я думаю, это правильно. Кокаин не действует на нас должным образом, – девушка села за стол на противоположное прежнему место. Лучи почти не различимого солнца покрыли длинные пальцы, что начали крутить косяки.

– Кокаина много не бывает. Я всегда так говорил, – Фред невпопад вздумал заговорить.

Я хотел его поправить, но осознал, что эту фразу Иисус могла позаимствовать у более взрослого товарища. Местами смолистая субстанция зажглась. Иисус сцепила руки, словно собравшись молиться Отцу, поставила локти на стол, и вязкий дым разбился о тонкую кожу. В моем восприятии ее поверхность стала почти прозрачной. Все закурили.

– С днем рождения, Иисус, – Фред поднял зажженный косяк, вообразив его ножкой бокала шампанского.

Именинница кивнула ему в ответ.

– Сегодня тот самый день? – изумился я.

– А как же, Рождество, – собеседник сделался бодрее. – Или ты полагал, что ее так называют из-за способности ходить по воде?

Я хотел ответить, что для меня не стала бы удивительной подобная причина, но вместо этого извинился за свое незнание и присоединился к поздравлению.

Когда чай был допит, а твердое дерево стало неудобным для накуренной тройки, мы разместились в гостиной. Ковер неудержимо обволакивал босые ступни, а приглушенный свет превратил комнату в уединенную пещеру, где тепло рождественской елки, словно костер, согревало спрятавшихся.

– Иисус, могу я снова почитать твои стихи? – я сделался смелее.

– Ты что-то пишешь? – спросил Фред, но его слова были проигнорированы.

– Может быть, тебе больше понравится, например, тот же Рембо? – девушка удивилась моему желанию.

– Нет. Я хочу тебя, – сказал кто-то чужой, разрушающий остатки моей трусости. – Читать, – они все же воскресли из пепла.

Изо рта Фреда тут же вырвался громкий смешок, отчего Иисус чудно улыбнулась. Она принесла кожаный ежедневник, вырвала несколько страниц и протянула неровную бумагу мне.

19 июля

Я жажду большего,

Поверь мне.

И перестану повторять.

Настанет день,

И все померкнет —

В глазах не станет отражать.

И прерии моих надежд

Закроются на годы мрака,

И солнце алого мерцания

Заглохнет в яркой синеве,

Неразличимый облик страха

Утрачен будет в этой тьме.

Я стану большим,

Ты поверь мне.

Я буду вежливо лежать,

И здесь, вовне,

Мне будет незачем скучать.

Фред пододвинулся, сел вплотную ко мне, так что его патлы щекотали сгиб руки. Запись следующего дня мы читали вместе.

5 ноября

Я так мечтаю наслаждаться

Людьми, что видятся вокруг.

Еще хоть раз мне искупаться,

Позволь мне прыгнуть в вечный пруд.

Я буду тем, кто потерял былое,

Утратившись в своем бреду.

Держись рука к руке со мною,

Один я вовсе не смогу.

– И кому оно адресовано? – Фред бесцеремонно уставился на Иисуса.

– Не обязательно посвящать строки кому-то, Фред. Но если хочешь знать, тут есть и о тебе, – она обратилась к концу ежедневника. – Пока ты скреб стены моей комнаты во время ломки, я представляла, что ты умер. Точнее, мертв уже много лет.

Иисус неуверенно вручила воодушевленному Фреду еще один лист. Теперь уже я склонился к соседу.

23 декабря

Я видел солнце слишком близко,

Что дребезжали все лучи

На мраморе родного обелиска.

Он был рассветом мне в ночи.

Как стал ты камнем из гранита?

Зачем неряшливо стоишь?

У кислой яблони раздетой

Землей удушенный лежишь.

Все это было чрезмерно,

А станет порослью внутри.

И оживет лишь эфемерно.

Но я пишу еще, смотри.

– Когда будешь публиковаться, назови его… э-э… Фреду, который отравил мою кровь. А лучше: Фреду, который лишил мою кровь девственности.

– Девственной чистоты – более подходящие слова, – я вставил свое мнение.

– Мартин, запишешь это? – Иисус была рада тому, что хотя бы одно из ее произведений не будет озаглавлено цифрами.

Я взял острый карандаш, протянутый мне, и принялся непослушной рукой выводить буквы, выбрав свой вариант. В итоге название выглядело как прописи ответственного ребенка, но Иисуса оно более чем устроило. Я хотел сказать, как прелестно сплетаются ее строки, как необычаен и мрачен их смысл, но Иисус и Фред переключились на пустословие. Последний же и вовсе не понял ничего из прочитанного.

До конца вечера они веселились и курили под музыку, иногда жуя сырный попкорн, который Иисус сравнила с божественным танцем прямо на ее языке, а я не мог выбросить из головы прерии надежд и алое мерцание солнца. Пейзажи вспыхивали, как спонтанно с горизонта на них нападали темные очертания всадников, несущих погибель рассветам. Северный ветер леденил бессмертный пруд, и все его обитатели задыхались под толщей замерзшей воды. Я сам был маленькой рыбкой, искавшей спасение на илистом дне, где норовил выкопать туннель, ведущий к свету. Но он направлял сознание в непроницаемое царство абсурдных сновидений. После того как Джульетта отправилась на небеса с полными карманами таблеток, а Иисус улетела в Мексику за рецептом [32], я уснул на ковре, окончательно поглотившем мое невесомое тело.

Уставший, очнулся там же. Голова небрежно покоилась рядом со спасительно мягкой подушкой, что была предоставлена мне неизвестным. Часы показали 9:32, чему я не сразу поверил – сумрак обволакивал все вокруг. Направив взгляд на плотные шторы, я остановил его у возвышающегося надо мной дивана. Кудри, которые беспечно лежали на плечах, были наполнены влагой, отчего казались еще более черными. Они спускались, ночным небом застилая восемь аккуратных родинок на персиковой коже. Закрытые глаза иногда вздрагивали, заставляя ресницы порхать, как ветер тревожит отдыхающих бабочек в саду. Я замер, осознав, что наступил на противопехотную мину. Она могла взорваться в любую секунду, уничтожив представивший нереальным момент. Поэтому я сделался абсолютно неподвижным, чтобы не разбудить Иисуса. Через вечность мышцы уже болевшей шеи начало сводить. Задержав дыхание, я перевернулся на бок. Мина не сработала. Возможно, она могла выдержать также и одну утреннюю сигарету? Я потянулся в карман и обнаружил, что наполовину закрыт одеялом. В моем осознанном периоде жизни никто и никогда не укрывал меня одеялом до этого момента. Было 9:58, а мои конечности еще не взмыли в воздух, подорвавшись. Этот факт позволил вдохнуть никотин. Порыв дыма утяжелил мои легкие, масса стала критической, и боеприпас взорвался. Как оказалось секундой позже, моя зависимость не была причиной пробуждения Иисуса. Через сон она издала неразборчивое «уходи» тому, кто стучал в дверь, нарушая наш покой. После встала, и свободные пижамные штаны тронули мой затылок. В гостиную вошли четверо.

– Здравствуй, Мартин! – неразборчиво крикнула маленькая Мэгги.

Сестра Криста мгновенно подбежала с распростертыми объятиями ко мне. Чуть не подпалив детские волосы своей сигаретой, я торопливо начал искать более подходящее место для ее тушения. В это время Крист и Рут, его другая сестра, сели на только что покинутую импровизированную постель хозяйки дома. Иисус, раздвинув шторы, удалилась в ванную. Я, застигнутый врасплох, от уничтожения моей мирной обездвиженности готовый взорваться, еще не до конца осознал, что все уже сделано. Три человека стали поводом для моей скоропостижной смерти. Надеясь на то, что вид разлетающегося тела для них стоил того, я вышел восстанавливаться на уличные ступеньки, веявшие прохладой. Не успев присоединиться к голове, мои уши уловили звук открывания входной двери. Крист осторожно сел рядом со мной.

– Ты простишь нас за неожиданное пробуждение?

– Все замечательно. Я не спал.

Собеседник осведомился о том, как прошел день рождения Иисуса, на котором он, по обыкновению, отсутствовал. Далее начал пытать меня необходимостью оценить приготовленный им подарок для подруги. Это был увесистый блокнот с белым бантом на углу тканевой обложки. Я заметил, что он явно лучше маленького тома уже прочитанных стихотворений.

– Она просила не говорить тебе. Наверное, просто не хотела, чтобы ты беспокоился.

Я знал, что причина кроется не в искусственной заботе, но других вариантов придумать не мог. Крист понял, что эти слова меня не устроили, и попытался исправиться.

– Знаешь, когда мы пили бренди, я пытался принять для себя две вещи, о которых не могу рассказать. Но вот мой совет – если ты не можешь на что-то повлиять, будь то твои чувства или чьи-то действия, значит, нужно просто смириться. Я думаю, у меня получается, – он теребил кончик подарочной ленты, – и тебе желаю того же.

«Еще пара тайн с посыпкой очевидностей в копилку», – сказали отголоски негодования, но я выпустил изнутри только почти искреннее «спасибо».

На последней затяжке потерянные остатки моего тела вернулись на свое место, и мы зашли в дом.

Дети разбушевались, оказавшись в свободном мире Иисуса. В их семье не позволялось ходить по столу и передвигать мебель. Здесь же все было дозволено. Только сформировавшиеся с годами внутренние ограничения могли останавливать пришедших. Если бы родители Криста знали оказываемое этим местом влияние, они не просили бы брата больше времени уделять своим сестрам. Примкнув к построению баррикад из попавших под руку вещей, я почувствовал, как в жилах собравшихся течет одна и та же, вольная кровь. Мы могли ходить по улицам вниз головой и спать с ногами на подушке [33].

Раздолье и независимость стали основополагающими для каждого из последующих выходных дней. Забрав из дома зубную щетку, деньги и несколько вещей, я вернулся туда только в январе. В первый день после Рождества, когда Фред попытал счастья вернуться в семью, Иисус предложила эксперимент. Трое суток мы не спали. На завтрак были чипсы, кофе и апельсиновый сок. Где-то в середине бессонницы мы гуляли по дождливым улицам. Белая футболка взмокла под пальто, приобретя очертания смокинга, отчего я должен был вести себя представительно. На третий день по окончании игры в шахматы я сидел в кресле, где мое мироощущение стало лунатичным. Так прошло около двух часов. Я переставал существовать на несколько секунд и снова возрождался в полутьме комнаты Иисуса. Я увидел читающего Криста, который не вступил в исследовательскую группу. Тогда мне почудилось, что он, как наблюдатель, не должен догадаться о том, что я засыпаю. Иначе Крист мог исключить меня, холодными руками доктора выбросить в пугающий мир природы, где нет защищающей от него клетки.

– Когда растешь в оковах, ты сам становишься ими, – произнес я, подтверждая свое присутствие.

Крист, увлеченный Уитменом, не обратил внимания на мое философствование. Тогда я встал, притворившись бодрым. Без цели дошел до двери и хотел было повернуть назад, но вошедшая Иисус предоставила идею, более интересную, чем мои, не имеющие смысла, передвижения. Она положила на пол три кисточки и краски, в тусклом освещении казавшиеся одноцветными. Крист включил лампу, и мы стали рисовать свое будущее. Я макнул кисть в темную краску и замер над белоснежной бумагой. Недолго думая, оставил его как есть. Без конца делая это в жизни, я не решился на порчу своего будущего на бездушном листе. Крист зациклился на ближайшем времени, изобразив себя среди пустыни с глиняными домами и исхудавшими детьми, которых я поначалу принял за тонкие кустарники, а Иисус, глядя дальше всех, закрасила все черным цветом.

– Меня всегда манила идея собственного отсутствия и недостижимого ощущения бессознательности. Но родившись, лишать себя жизни становится слишком поздно, – с приправленной опустошенностью увлеченностью сказала Иисус, поджигая свой лист у открытого окна. – Эта ложь должна сгореть, – прошептала она, когда огненные хлопья, гаснув в полете, приземлялись на мокрую землю.

Крист предложил почитать нам вслух подаренные стихотворения. Он сказал лечь на кровать, представив ее зрительным залом. Сам же встал напротив, тихо и благозвучно начал читать «Спящих» засыпающим. Его корыстная цель, заключавшаяся в избавлении нас от надвигающегося безумия, была выполнена – я и Иисус погрузились в долгожданное беспамятство.

Осколки рассветных лучей витали в воздухе, наполняя его особенным запахом. Дивно было проснуться на миг и увидеть рядом с собой другого человека. Я успел заподозрить себя в привязанности к ее мыслям, особенно к тем, что не произносятся, как снова заснул.

В новогоднюю ночь мы вдвоем отправились за печеньем Wagon Wheels, подчинившись желанию незрелого, но уже отравленного марихуаной мозга. На дороге нам встретилась одинокая яблоня. Иисус подошла к тоскливому дереву и заключила его в объятия. Отпрянув, девушка спросила о наличии бумаги или чека – того, на чем можно писать. Я закатал рукав и протянул ей свое запястье в качестве листа. Из-за моей дрожи процесс написания замедлился, но через пятьдесят шесть секунд я прочитал следующее:

Я вижу яблоню в цвету зимою.

Укрывшись снегом, ожила она.

Пусть древо греется со мною,

Пока не расцветет весна.

Безусловно, потепления мы не стали дожидаться. В отличие от лишенного соков растения, мы, согретые юношескими пестицидами, не нуждались в материальном тепле. На восходе я заплетал волосы Иисуса. Говоря искренне, я попросту запутывал их, однако теперь это была моя прерогатива.

Когда настало время вернуться в колледж, я находился в состоянии экзальтации. Я чувствовал, что меняюсь, и был готов отражать это. Поэтому после первого учебного дня я купил несколько незнакомых книг, изогнутую зеленую лампу и стальной портсигар Emu в магазине антиквариата. Выбросил хлам, очистил пепельницу-кролика и криво прибил полку над свежей постелью. Погода за окном, по обыкновению, была неприятной, отчего в моем пространстве с его новыми изменениями ощущалось умиротворение. Оно задержалось в комнате еще на несколько дней, пока скомканные листы бумаги на ковролине и запах дыма его не уничтожили. Перед занятиями я обнаружил, что от моих верных друзей осталась единственная сигарета. Нужно было найти ей напарников перед колледжем. Расплатившись в лавке Гилсона, я увидел знакомого, который выходил из уборной.

– Что ты тут делаешь? – Сэм был явно не рад меня видеть.

– Покупаю сигареты.

Хищник с подозрением посмотрел на продавца и подошел ко мне. Его лицо было напротив моей шеи, а руки притворялись, что выбирают газету.

– Ты можешь мне помочь? Тут небольшая проблема, – почти неслышно сказал Сэм.

– Думаю, я смогу, – недоверчиво прошептал я.

Просящий кивнул и двинулся к выходу.

– Как провел Рождество? – он продолжил наигранно и крикливо.

– Замечательно.

– Уверен в том, что моим каникулам ты обзавидуешься. Видишь ли, я был в Нью-Йорке. Конечно, не в первый раз. Отец постоянно берет меня с собой по делам. Но сейчас я открыл для себя что-то удивительное. – Сэм вел меня за магазин, где голые деревья старались спрятать это уединенное место. – Собственно, с этим мне и нужна помощь. Моя одноразовая пассия показала, как по-новому может заиграть кокаин, – на последнем приглушенном слове он остановился и слегка выдвинул из нагрудного кармана свернутый бумажный платочек. – У Бетти хорошо получалось, но я никак не могу попасть…

– В вену? – озабоченно крикнул я.

– Да, – ухмыльнулся Сэм. – Так ты поможешь?

– Это слишком. Прости, я не могу.

– Черт с тобой. Сам справлюсь, – Сэм рявкнул, доставая сверток со шприцем. – Что стоишь? Если не собираешься мне помогать, уходи.

Потрясенный, я направился к ожидающему дереву, где по традиции выкурил сигарету. Первым уроком была латынь, куда Крист не был записан. Я перехватил Иисуса за минуту до начала занятия и рассказал ей о случившемся. И выражение ее лица оказалось заинтересованным, нежели возмущенным, что меня не радовало. После звонка, когда ее мать и по совместительству учитель латинского языка задала нам очередную работу, Иисус спешно покинула класс. Позже она поведала мне о том, что Сэм нашел себе другого поставщика благодаря Бетти. Целый день я наблюдал Иисуса в престранном состоянии, которое отражалось в холодном пламени ее глаз. Я видел, как в потоке мыслей ее рассудок взлетает, но не осознает, что полет может быть падением.

Под утро она впервые мне приснилась. В тяжелом, складчатом одеянии посреди непроглядной травы, извивающейся от надвигающегося урагана, она взмолилась, обращаясь куда-то в высь, протянув руки: «Вот голубые жилки моей руки [34]. Наполни их своей благодатью». Небеса разверзлись, и кровь Иисуса цвета Атлантики хлынула из стигмат на ребрах и лбу от невидимого тернового венца. Я очнулся с яростным желанием освободить ее, защитить от неведомой опасности.

Воспоминания гнетущего видения заставили меня искать причины для ненавязчивого преследования девушки. Будь то «Нам по пути» или «Мне не справиться с эссе без твоих глубоких познаний в английской литературе XVIII века».

Проблема заключалась в том, что поводов не осталось, а простое «Давай проведем время вместе?» мне чудилось недостаточным. Как обычно, в один из дней мы курили втроем, закрывшись воротниками пальто от пронизывающего холода. Иисус еще не успела испепелить буквы Marlboro на своей сигарете, как на дороге остановилась серебристая BMW E31, из окна которой, размахивая руками, высовывалась девушка из нашего колледжа. По красным волосам я вспомнил, что ей в этом году только предстояло сдать AS [35]. Водительское и заднее сиденья заняли два молодых человека, незнакомых мне. В обмен на прощание Иисус бросила пожелание удачи и направилась к ним. За четыре секунды пути до машины я не смог выдумать того, что задержало бы ее так же, как дым, застрявший в хвое ожидающего дерева.

– Тот, кто сидел за рулем, и его спутница занимаются иглоукалыванием, – с отвращением сказал Крист, как только машина скрылась за поворотом.

– Сэм тоже нашел новый способ употребления кокаина, – протараторил я в ответ, пытаясь заглушить нарастающую тревогу.

– Боюсь, что для них белая лошадь стала героем [36].

– Зачем она… – сигарета выпала из ослабевших пальцев. – Уехала? – почти шепотом спросил я.

– Не думаю, что дело в наркотиках. Иисус знает эту компанию давно и общается с огромным количеством людей. Однажды на ее крыльце я увидел бездомного, который всего-то курил свежий косяк. Серьезно, вот так, – Крист изобразил, как тот мужчина непринужденно затягивался. – Пусть знакомых Иисуса не сосчитать, но друга у нее только два, – он хлопнул меня по спине. От подбадривающего жеста и последнего слова мне стало легче дышать.

Три последующие недели состояли из выполнения бесчисленных внеклассных заданий, так что нервничать получалось только перед сном. Подгоняемые учителями, мы признали, что близится весна, а с ней и последние штрихи жизни в колледже. Крист и вовсе перестал существовать вне занятий. Ходили слухи, что он также погряз в близости с одноклассницей Грэйс, которая была похожа на фигуристую вазу из запеченной древними людьми глиной. При попытке подтвердить их Крист все отрицал, но щеки его румянились, превращаясь в спелые яблоки. Только Сэма не волновали предстоящие экзамены. Периодически я стал видеть его по утрам выходящим из лавки Гилсона. Движения Сэма становились более суетливыми, а неумело спрятанные багровые крапинки на рубашке с приобретением опыта исчезали. В феврале, когда редкий снег окончательно сменился беспорядочными ливнями, Сэм стремился удержать зиму под своим носом. Смелости носить с собой шприцы ему недоставало, поэтому в колледже он довольствовался классическим применением кокаина, выходя из класса на середине каждого занятия. Вскоре слепота преподавателей дала трещину, и луч света пронзил их отрешенность. Леди Кэмпбелл после выхода Сэма из класса прервала поочередный перевод «Энеиды»[37], и в молчании мы стали ждать. Не похожая на свою дочь, в задумчивости она имела такие же бездонные и расширенные зрачки, окаймленные оливковым цветом. По возвращении подозреваемого учительница попросила его вывернуть карманы и выложить их содержимое на стол. В штанах обнаружились мобильный телефон и зажигалка. Чуть не забывшая о пиджаке Леди Кэмпбелл опустила плечи и поблагодарила ученика, но спохватилась и с привычным спокойствием обличила его.

– Вас угостить? – с напыщенной властностью сказал он.

Ухмылка сползла с лица Сэма только при упоминании его отца, когда преступник и судья вышли за дверь. Все тут же пришли в возбуждение от нарастающего скандала. Крист озабоченно перешептывался с Иисусом, но неприкрытые возгласы остальных не позволяли мне услышать диалог друзей. Я встал в проходе между их партами и быстро понял, что Крист обвиняет в случившимся Иисуса. Заступившись за нее, я все же не смог убедить друга.

– Она это начала, а ее мать ворошит осиное гнездо. Бо́льшая половина класса теперь под ударом, вы не понимаете? Директор решит провести тесты, а они определяют не только химию, – не успокаивался Крист.

От его предположений действительно стало беспокойно. Впрочем, через несколько дней дело замяли. Обвиняемый отделался отстранением от занятий на время излечения.

– Сэм пробудет в Доме облаков [38] не меньше месяца, – Иисус передала решение совета, которое узнала от матери. – Отец отправил его подальше с соблюдением анонимности, чтобы не портить репутацию.

Опустевшую крайнюю первую парту все категорически избегали. Следующую неделю она не получила даже намека на скорбящий или хотя бы порицающий взгляд. С тех пор как ее владелец перестал существовать для остальных учеников, Крист проявлял незримую озлобленность на Иисуса. Но в середине февраля его подавляемые чувства выразились в поступке. После церемонии курения, где отсутствие Криста навевало мысли о неладном, и по приходе в аудиторию мы увидели его восседающим за покинутой истинным обладателем партой. Иисус непринужденно поздоровалась с ним, на что Крист кивнул, не подняв головы. Я молча прошел к своему месту, развернулся и положил портфель на бывший стол Криста. Восстание друга в моем понимании не являлось таковым по большей части, так как он, имея скрытый мотив, расположился рядом с Грейс. Размышляя о необходимой реакции на происшествие, я засмотрелся влево. Непривычная обстановка близости к Иисусу, которая отчужденно наблюдала ветвящиеся за окном деревья, погрузила меня в смешанные чувства.

Крист все еще был рядом, когда мы выпивали в «Старом чеширском сыре»[39] накануне Дня святого Валентина. Тем не менее, компания была чрезмерной – Грэйс и ее подруга из Блэкхет [40] как бы случайно забрели в тот же паб. Разговор, изначально не клеящийся, превратился в удушенное безмолвие. В один момент Иисус отлучилась в уборную и, вернувшись, предложила мне потанцевать в узких проходах подвального бара. Пока Крист и его спутницы сидели над остывающей рыбой с жареным картофелем и запотевшим пивом, мы подавили уныние в неосторожных движениях. В обед следующего дня состоялся последний за зиму диалог с Кристом, когда он по секрету рассказал мне о большой симпатии ученицы девичьей школы ко мне.

– Этого просто не может быть, – рассмеялся я, – видя человека в первый раз, – начал оправдываться, но не смог закончить формирование лживой мысли.

Я попытался вспомнить лицо той девушки, ее голос или любой отличительный признак, но если я и заметил какие-либо детали, они были стерты как бесполезные.

В конце месяца на скромной сцене театра колледжа развернулась пьеса, в которой Иисус выступила в роли драматурга. Ее персонажи без имен воплотились в юных актерах, чья половая принадлежность ставилась под сомнение. Действие происходило в эпоху Возрождения. Естество того времени не проявлялось в декорациях, но ощущалось зрителями очевидным. Главным героем стал антагонист. Его противники наседали, стремясь убедить в своей правоте. Незримый автор был голосом, начинающим представление, когда зал окружила темнота: «Нескончаемость, но не бесконечность. Унынье, радость, пустота. Умещая мгновенье в вечность, не видя жизни никогда, неся лишь смесь любви и боли, вражды и горечи в себе, он громко спросит…» (Сияние софита наконец освещает сцену, приковывая взор к возбужденному антагонисту):

– Ну, доколе я должен виться в суете? Все мрачно. Черно-белая картина. (Всматривается в невидимых зрителей.) И месяц светит битый час. (Бросается вверх, пытаясь изничтожить ненавистный луч. В бессилии опускает руки.) Ушла ведь здесь вся жизни лира. (Сжимает плоскую грудь со стороны сердца.) И солнца свет уже погас. (Замирает в этом положении.)

Из тени подкрадывается следующий герой, внешне не отличимый от главного, за исключением роста.

– Мечтая лишь сойти на берег, на берег счастья и мечты, ты упускаешь то, что в теле. (Кладет руку поверх неподвижной руки антагониста.) На деле и живет, и дышит все, что светлей звезды любой. Но ты и прочие лишь слышат свистящий, тихий, мерзкий вой. (Останавливает свои движения в позе эмбриона.)

Состаренный искусственно, но сохранивший сходство с главным, третий персонаж вставляет свое охрипшее слово:

– Ведь все, что есть у нас, – мы и наша суета.

Таинственный автор вопрошает свысока: «Но без раздумий спроси́те вы – зачем мне жизнь тогда дана? К чему поток всей этой страсти?»

– Довольно, мир, ведь ты уж мертв! (Оживает антагонист.)

– Быть может, ну́ это ненастье? (Старик.)

– Быть может, счастье ты принес? (Ребенок.)

Пройдя по сюжетной линии, где завязкой выступило убийство главным героем автора, олицетворяющего в моем понимании Всевышнего, мы пришли к кульминации, в которой антагонист поочередно душит свое будущее и отравляет спящее прошлое, после чего при невозможности своего существования, благодатный, растворяется под угасающим освещением.

По завершении спектакля я стал инициатором аплодисментов. Немногочисленные учителя, принявшие на себя функцию критиков, приглушенно обсуждали увиденное, пока режиссер-постановщик, держа цветы, ожидал оценки. Для Иисуса же реакция на отскочившую от потолка и улетевшую под ноги зрителей стрелу, что должна была умертвить Бога, на лейтмотив и выбор андрогинных персонажей, была не важна, потому что написанное произведение было вольным желанием, но не студенческим проектом. Из-за алого занавеса, когда прощание с актерами закончилось, она вышла в повседневной одежде и дала обещание никогда более не сочинять пьесы. Тогда я почувствовал себя глупцом, оказавшимся в тупиковой ситуации, поскольку за моей спиной прятался букет из душистой чины. Все же я вручил его с заранее подготовленными словами: «Не передать то, как я восхищен твоим текстом». На что Иисус дурашливо поклонилась.

– Пожалуйста, продолжай писать, – сымпровизировал я, когда при ее попытке приблизить аромат один из бутонов получил едва заметное повреждение.

– Если ради тебя, Мартин.

Часть третья

Весна пришла с дождем. Он не был сильным, но длился целую вечность. Туфли, имея прорези, неизбежно становились мокрыми, пока я засматривался на летящую вдоль асфальта газету или на кристальные бусины капель, увязших в шерстяном пальто. Все вокруг будто покрылись тонким слоем сырости. Когда Иисус ушла на больничный, я уже начал недомогать и решил не выходить из комнаты все выходные. Купленные месяцем ранее книги нуждались в прочтении и, наконец, вызвали во мне любопытство. Первая из двух оказалась написанной на французском, поэтому я отложил ее, намереваясь отдать Иисусу при встрече. Вторая же приглянулась мне своей тонкостью. Промозглым утром я, закрывшись одеялом, на краю которого в образцовом симбиозе расположились портсигар и пепельница-кролик, начал читать «Постороннего» Альбера Камю. Когда жгучее дыхание солнца заставило героя выхватить револьвер, я и сам горел от жара под толстым слоем моего покрова. Мерсо [41] постучался в дверь несчастья четырьмя короткими ударами, которые я и вправду услышал. Глубоко погрузившись в историю, я принял телефонный звонок за воображаемый звук. Эмпирически я находился в Алжире, но ноги уже ступали вниз по лестнице к коридору. Незнакомый номер настойчиво просил меня поднять трубку, и я поддался его желанию.

– Доброе утро, Мартин, – голос Иисуса вернул меня пространство комнаты, освещаемое лампой с изогнутой ножкой.

После необходимой взаимности я задал вопрос о причине звонка.

– Ничего не случилось, – пауза в четыре секунды. – Я приняла. Жизнь.

– И как она ощущается? – нервно отшутился я.

– Мне было так тепло. Кровь, настоящая. Растопила мою изнанку.

– Что это значит? – я перестал скрывать волнение.

– Сначала было страшно, – игнорируя заданный вопрос, Иисус превратила меня в диктофон, – но я смогла. Полюбить.

Чувствуя, как мое нутро начинает накрывать землетрясение, я молчал.

– Наивысшая степень свободы. Будто я стремилась к этому всегда.

– Прошу, не говори так, – взмолился я. – Что ты сделала?

– Счастье. Я постигла. Оттого не верю в его разрушительность. Но знаю правду.

– Дай мне знать, где находишься.

– Ты приедешь ради меня?

– В Брикстон?

– Да.

Я выронил трубку и лихорадочно пытался найти ключи от машины матери. Водить я учился один раз, испытывая при этом панический страх сбить пешеходов, идущих вдалеке. Но непреодолимое расстояние и ускользающее время заставили меня действовать наугад. Что бы ни случилось, я тоже нуждался в помощи. Поэтому мысль о Кристиане стала наиболее логичной. Заглохнув дважды, я двигался с казавшейся невероятной скоростью двадцать миль в час.

Дверь открыла младшая сестра. Она намеревалась задержать меня в проходе до выяснения обстоятельств, приметив отсутствие верхней одежды и машину, правая сторона которой была на их газоне. Весь дом всполошился от неожиданного гостя. Пока я успокаивал вообразившую чью-то смерть Мэгги, а глава семейства накинул на мои плечи теплую рубашку Криста, ее владелец последним соизволил спуститься. Сохраняя голос непринужденным, незаметно для остальных я пытался объяснить ситуацию Кристу с помощью мимики. Он поверил моим актерским способностям, был сонным или же попросту не сочувствующим, но выход на улицу растянулся еще на несколько минут.

– Кто же так паркуется? – впервые выразил эмоции Крист.

Я двинулся к машине и распахнул водительскую дверь, заманивая его внутрь:

– Отвезешь меня в Брикстон?

– Мне понадобятся мои ученические права, – лепетал он, разворачиваясь.

Ощущая ярость в груди, я схватил Криста за плечи и втолкнул его в сиденье. Оглушенный моим нахальством, он не шевелился до тех пор, как я, обогнув машину, не сел рядом.

– Нет времени. Нам необходимо ехать, – оправдался я.

Через квартал, когда я скинул с себя не подходящую по размеру рубашку, Крист набрался храбрости уточнить причину происходящего.

– Иисус. Мне кажется, она приняла что-то.

– Она постоянно это делает. Если ты еще не понял, – высказался Крист, не понимая моего беспокойства.

– Обычно Иисус не называет это жизнью, – я скрывал замешательство по поводу «постоянно» и старался выразить свою несуществующую привилегированность в данном вопросе.

От моих слов водитель увеличил скорость, нарушая допустимую. На Тауэрском мосту стрелка топлива опустилась до предела. Тем временем мой индикатор негодования разгорелся. Бросив беглый взгляд на вскоре попавшуюся заправочную станцию, мы двигались дальше. Бедственный транспорт прекратил попытки питания воздухом около терракотовой церкви. Тогда его роль на себя взяли ноги. Они несли меня, не ведая усталости. Крист пытался не отставать. Все здания как назло были одинаковыми. «Под фонарным столбом налево», – без конца повторял я в мыслях. Наконец, как благодатное видение, небесная дверь предстала обзору. Снова занавешенные стекла в резном обрамлении, на которые плавно спускалась тень рядом стоящего лысого клена. В полдень этот дом выглядел совершенно обыкновенным. Мне представилось, как живущие в нем дети вскоре вернутся с занятий, будут обедать разогретой ими пищей, оставшейся с ужина, пока их суетливая мать растрачивает здоровье на предприятии. Стало быть, необходимо тотчас изгнать захвативших помещение неподходящих людей. Крист нагнал меня, когда я бессовестно тянулся к дверной ручке. Таунхаус не был закрыт. Послышались резвые шорохи. Будто крысы метались в разные стороны. Тесная прихожая заканчивалась узкой лестницей, по которой я собрался подняться, следуя инстинкту. Пыль взлетела в свете, стелющемся из-под входной двери, и ступени жалостно заскрипели. На первом этаже раздались возгласы негодования, на что Крист принялся исступленно роптать об Иисусе. Будучи незамеченным, я проник через вычурную арку. В оцепенении задержал дыхание. Любой незначительный звук мог нарушить устаканившееся спокойствие этого места. Солнце обволакивало гардины двух окон, застревая в кружеве и не проникая дальше. Желтоватый балдахин ограничивал пространство излишне широкой кровати. Немногочисленную мебель комнаты будто выдернули из викторианской эпохи и намертво привинтили в промышленном районе. Только поцарапанное ведро, словно дикая лисица среди гордых пуделей, нарушало обстановку. Ненужная экскурсия в моем сознании подошла к концу, и я с сомнением ступил на пестрый ковер.

Через навес показались знакомые пальцы. Ранние бабочки. Персиковый сад, расстилающийся под ночным небом. Все было исправно. Она безмятежно спала. Так же естественно, как возникшая из ниоткуда игла в ясно видневшейся вене. Героин. Я безотлагательно признал это.

Отгоняя всевозможные мысли, бережно достал шприц. Размытая бордовая капля покоилась в его конусе. Она и вправду была настоящей. Скрипящий звук лестницы оповестил меня о приближении человека. Рука самопроизвольно отбросила содержимое в дальний, наиболее затемненный угол.

– Иисус здесь? – застряв в проходе, вполголоса произнес поднявшийся.

Я бесшумно указал на постель.

– Боже правый, она умерла! – вскрикнул Крист, тут же начав трясти ее за плечи.

– Нет! Ее ресницы порхают, – свирепо запротестовал я, отталкивая Криста, – смотри! Полный порядок.

– С ней не может быть никакого порядка!

– Я чувствую себя замечательно. Спасибо, – вклинилась Иисус, когда я намеревался продолжить крик.

Она наполовину открыла веки, за которыми синева глаз растворилась в серости, наступившей благодаря по привычке ушедшему в тучи свету. Я сел на покрывало, похожее на переспелый лимон, подле ног Иисуса.

– Если хочешь, уйдем отсюда, – сказал я, понадеявшись на положительный ответ.

Она кивнула, ощупывая руку в поисках забытого. Не найдя данного, недолго задержалась на едва видимых следах от укола и приподнялась. Лицо девушки выглядело усталым, но не лишенным преобразившегося очарования.

Без всяких проблем и столкновений втроем вышли на пасмурную улицу. Двинулись к метро. Под выключенным фонарем Крист, шедший впереди, внезапно остановился.

– Больше не выдержу! – развернулся он перед лужей. – Что же ты делаешь? – Крист вскинул голову на Иисуса, взялся за ее плечи и придвинул к дождевой воде, замершей в неровности асфальта. – Посмотри! Черт возьми, ты абсолютно зависима! – указывал он в неясное отражение.

Иисус окаменела, глядя вниз, где бесцветное небо кропотливо удалялось за неиспользуемые печные трубы.

– Я потерял все доверие! Нет, это ты! – надрывался Крист. – Ты погубила его вместе с собой. Я больше не влюблен в тебя! На этот раз бесповоротно. Так что больше не тревожься об этом!

Упавшая капля разрушила гладкую поверхность лужи, отчего она покрылась мелкой рябью. Еще одна. Иисус подняла голову. Кристиан в испуге отступил. Я сделал шаг вперед и понял, что дождя ожидать не следует. На белой рубашке, торчавшей из-под габаритного пиджака, виднелись свежие брызги. Из носа Иисуса хлынула кровь. Порывшись в карманах, я не нашел чего-то подобного платку, но Иисус уже закрыла нижнюю часть лица длинным рукавом. Кристиан отстранился дальше. Немного погодя, целиком растерянный, он ушел под моим укоризненным взглядом.

Я предложил Иисусу пройтись дальше, чтобы поймать хакни [42]. Попавшийся водитель начал замедлять движение, но, заметив наш внешний вид, хотел было снова нажать газ и в последний момент, видя, как отчаянно я машу рукой, все же остановился дальше по дороге. Его предположение о том, что мы направляемся в больницу, не оправдалось. Тогда, как мне показалось, он придумал себе неблагоприятное объяснение ситуации. С опасением водитель оглядывался в зеркало, каждый раз дергая усами. Я предупредил, что по приезде побегу за деньгами, на что Иисус достала около пятнадцати фунтов. Этого вполне хватало и для чаевых.

Волноваться было не о чем. Щепотки все же наступившей непогоды убаюкивающе стучали по стеклу, собираясь в оформленные дождевые капли. Следуя их примеру, мои пальцы экспромтом потянулись к упавшей на сиденье руке Иисуса. Когда же ее собственные ответили взаимностью, от кончиков и до шеи внутри меня пульсировало сочетание паники и восторга. Не мотивированный излишествами, но выражающий поддержку, я нашел в ней откровение.

Дома было пусто. Вследствие чего у Иисуса появилось время отмыть засохшую кровь с лица и рубашки и надеть мою футболку с потрескавшимся изображением обложки “Nevermind”[43]. С мокрыми волосами и большим пиджаком, на рукаве которого при ближайшем рассмотрении виднелось темное пятно, она сочеталась как нельзя лучше. Завершив приготовления, в тишине мы закурили сигареты.

– Я оставила шприц в вене, Мартин, – с намеком произнесла Иисус, поглаживая пепельницу-кролика.

– Знаю.

– Стало быть, ты все понял правильно, – в голосе слышалась стыдливость.

– Как только ты позвонила, – я выдохнул последний дым в потолок.

– Я решила отказаться от всего. Не строить иллюзий и не забывать.

– Думаю, если оборвать контакты, ничего опасного не последует. Будем вместе проводить вечера и выходные, – размечтался я. – В Брикстон ни ногой. От двух раз ломки не будет.

– Четырех. И в придачу еженедельно кокаин.

– В любом случае, я верю. Ты справишься, – ошарашенный, я не подавал виду.

– Мартин, – она повернулась на подушке, и в глазах ее проглядывался смутный блеск, – спасибо.

Я отрадно поднял уголки губ и невольно подался вперед. Упорядочив положение, снова рухнул.

– Поедешь со мной в Стэкпол на пасхальных каникулах? – после непродолжительной паузы сказала Иисус. – Там живет мой дедушка. В его мире нет никакого соблазна. Знаю, звучит…

– Идеально?

Она благодарно улыбнулась в ответ.

Увидев отблески света фар, я мигом спустился и уведомил родителей о причине непривычной пустоты парковочного места: «Я хотел попрактиковаться, но не заметил, как кончился бензин». Узнавший о местонахождении машины отец воскликнул: «Что ты забыл в Брикстоне?». «Просто следовал велению сердца», – с иронией ответил я. Отец немедленно забрал похищенные ключи и, вызвав такси по телефону, стал ожидать у порога. Все же он был рад тому, что оставшиеся до ужина часы можно провести в излюбленной отстраненности. Знакомство Иисуса с родителями прошло лишенным неловкости. Однако мать ехидно переглядывалась со своей тарелкой, но Иисус этого не замечала. Из закромов они достали спальный мешок, в который я уже не помещался, и преподнесли его как предохранение от чего-то несусветного. Тем не менее, не впервые мы спали в одной постели. Проснувшись, я испугался отсутствия невесомой теплоты рядом. Впрочем, быстро расслабился, видя, как Иисус старательно выводит буквы, сидя за рабочим столом. Она почувствовала мое пробуждение и повернулась.

– Доброе утро, Мартин.

– Обещай больше никогда не говорить эти слова, – внезапное напоминание о вчерашнем звонке дало о себе знать. Иисус, кажется, не понимала отвращения к наипростейшему словосочетанию.

– Не бери в голову. Что ты пишешь?

– Мне вздумалось запечатлеть вчерашние грезы. Получилось до мерзости шаблонно, – она дописывала крайнюю строчку.

Я вскочил с места.

– Непременно хочу это видеть.

Иисус размашисто закончила предложение.

– Если непременно, то прошу. Надеюсь, тошнота не подступит к горлу.

19 марта

В белом звезды сиянии

Рожден серый человек.

В нем боли и скуки слияния

Пленили внутренний свет.

Он принял жизнь подкожно

И стал цвета различать.

Оказалось, вовсе не сложно

Ему было счастье признать.

– Назови его героином, – отчасти расстроенно высказал я первую мысль. – Для начала нужно признать. Соответственно, называть вещи своими именами.

Иисус задержалась в моих глазах, зачеркнула дату и печатным шрифтом утвердила предложенное.

Через несколько часов безделья я напросился проводить Иисуса домой, куда она стремилась после четырех дней блуждания. Рубашка вернулась в свое прошлое, кристально-белое состояние, но моя потрепанная футболка все же смотрелась лучше, поэтому я всучил ее вместе с той книгой на французском.

Подходя к дому, мы заметили знакомую коричневую Aston Martin Lagonda. Ее хозяин, как изгнанный пес, ждал на крыльце.

– Я звонил тебе несколько дней подряд, – сказал он, обращаясь к Иисусу.

Фред выглядел преображенным. Прежде сальные волосы приобрели здоровый блеск, нелепая одежда сменилась выглаженной, но кожа все еще скрывала за собой только кости.

– Теперь у меня есть мобильный телефон, – девушка указала на торчащую из кармана выдвигающуюся антенну. – Запишешь номер и будешь звонить когда угодно.

Мы поздоровались, пожав руки, словно на важном совещании.

– Заходить не буду, – предупредил Фред, услышав звон ключей, доставаемых Иисусом. – Я и так пробыл тут слишком долго.

– Зачем тогда ты приехал?

Фред оценивающе взглянул в мою сторону. Было видно, что у парня в горле застряли слова, которые предназначались только одному человеку.

– Просто хотел навестить. К телефону же ты не подходишь.

– Спустя два месяца скитаний вспомнил и обо мне? – без доли злости спросила Иисус.

– Ничего я не скитался. А жил у отца. Даже ходил на собрания. Только бросил быстро. Потому что все они были похожи на аукцион проблем. Наркоманы в отведенное время должны как можно быстрее выкрикнуть накопившееся. Так заведено. Слишком уж много их развелось. Никто друг друга не слушает. Молятся и пялятся в пол. А на первом устроили настоящий концерт. Мне аплодировали, представляете? За то, что решился прийти! Вот умора. Будто у меня был выбор.

Отвлекшись монологом, Фред вернулся в подвешенное состояние. Я поджег сигарету Иисуса и взялся за свою.

– В общем, я уезжаю из Лондона, – собрался он, глядя на нас со ступеней.

– Правда? – расстроилась Иисус. – Куда?

– Еще не придумал. Хочу к солнцу. И морю. В вечность, как ты пишешь, – плачевно опустил голову мечтающий.

– Ты можешь рассказать мне, Фред, – Иисус склонилась к нему.

Парень поднял красноватые глаза на меня и, вытерев нос, рассмеялся.

– Признались друг другу? С этим не нужно затягивать.

– И в чем же? – раздражалась Иисус.

– Не меняй тему, – вклинился я.

– Ладно, буду честен. Раз вы не хотите, – Фред сухо кашлянул. – Одна медсестра сказала мне, что я заразился.

Мы вопрошающе смотрели на болеющего.

– Была такой вежливой, как будто я уже на смертном одре, – ответил он с таким же выражением лица.

Слова Иисуса, обычно непринужденные и легкие, не появлялись на этот раз. Поэтому она заменила их действием, крепко обхватив плечи Фреда. Он совестливо похлопывал ее по спине.

– Не надо страдать раньше времени. Меня ведь посадят на высокоактивную терапию.

– Довольно многообещающе, – я попытался ободрить Иисуса, но фраза прозвучала неубедительно.

– Да, это вселяет надежду, – присоединился Фред. – Закинусь таблетками. Почти как в старые добрые времена. А ты, – он отстранил Иисуса от себя и поднял указательный палец, – никогда не колись. Особенно чужой машиной [44].

Иисус не произнесла ни звука. Приняв эту реакцию за согласие, Фред поднялся.

– Мне пора, – нерешительно сказал он. – Пойду пешком. А это, – Фред протянул автомобильный ключ, – тебе оставлю. Последняя деталь прошлой жизни.

– Зачем мне она? Ты́ должен остаться, – отчаянно призвала Иисус.

– Езди и вспоминай, – он был непреклонен.

– Боишься стать забытым? Так знай, что этого не случится.

– Все уже сделано. Документы найдешь на заднем сиденье, – Фред решительно сунул ключ в руки Иисуса. – На Кубе или где бы то ни было она мне не нужна.

Он сошел вниз и открыл рот, желая дать мне напутствие, но Иисус ненамеренно сбила мысль, отдернула его рукав и написала на запястьи цифры.

– Позвони из своей вечности.

Фред обнял Иисуса, вытянул руку, зацепился пальцами за мое пальто и приобщил меня к волнующему моменту. Прекратив объятия, он начал удаляться, и, когда ноги его переступили территорию дома, Иисус принялась во всеуслышание хлопать в ладоши. Я поддержал ее стремление проводить Фреда на хорошей ноте. Тогда как это действие интерпретировалось забавным, мы аплодировали его решению уйти, без сомнений правильному выбору переродиться. Он развернулся, чистосердечно улыбаясь.

– Обещайте помнить меня и быть искренними! – крикнул Фред в довершение.

Мы остались вдвоем. Если в первую неделю после случившегося его отражения мелькали в запыленных окнах оставленного автомобиля, а отзвуки слышались в телефонной мелодии, то в дальнейшем тревога начала утихать.

В отсутствии химического воздействия, разум Иисуса требовал иных развлечений. Кино, новые CD диски, взлом безнадзорной заправочной станции, концерт ранее известного как Принц [45] и жадно поглощаемые книги. Приземленные, но ежедневные, удовольствия постепенно наполняли разлитую от переизбытка пробирку с дофамином.

От утренней сигареты под ожидающим деревом и до восхода безликих звезд мы были вместе. К апрелю воздух неторопливо растаял в лучах весеннего солнца, горечь разлуки и отречения сменилась на медовые запахи первоцветов, а степень доверия приблизилась к посветлевшим облакам.

В первый день пасхальных каникул Иисус, сидя за рулем еще не заведенной машины, созвонилась с ее прошлым хозяином, пока я сжимал дорожную сумку, предвосхищая наше путешествие. Выяснив особенности транспорта, она с ноткой смеха в прощании положила трубку.

Экраны приборной панели замерцали как старый радар, и мы тронулись с места. Намеренно отвлекаясь от часов, я нажимал всевозможные кнопки и, когда кресло опустилось в лежачее положение, непроизвольно открыл перчаточный ящик. Оттуда мигом распрямилось что-то, показавшееся живым. Приподнявшись, я распознал внушительный зип-лок-пакет, доверху набитый травой. Иисус также увидела преподнесенный парнем из телефона дар, и мы стали обсуждать его дальнейшую судьбу. Во всяком случае, никто из нас не горел желанием избавляться от марихуаны, как все, подменять ее легальным, но, пожалуй, более вредоносным алкоголем. Наконец, мы убедились в решении оставить пакет до прибытия, после выкурить некоторое количество, а оставшимся при возможности угостить местных знакомых девушек. С целой унцией возвращаться в столицу на личном транспорте было неблагоразумно. На подъезде в Бристоль мы разделили припасенные рулетики из реберного мяса, размяли ноги в Кардиффе и там же купили сигареты.

– Оставь свои вещи, – сказала Иисус, затормозив рядом с померкшим в своем величии здании, – иначе Габи испепелит взглядом твою «не способную поднять вес больше яблока» руку, – с сарказмом продолжила она, приподнимаясь.

Из, по меньшей мере, двадцати окон на фасаде поместья освещены были три. Ожидая провести каникулы в деревенском доме, я не сообразил, что мы прибыли к месту назначения. Иисус успела подойти к пассажирской двери и открыть ее, пока мое убаюканное дорогой восприятие возвращалось в нормальное. Я несвязно поблагодарил ее и вышел из машины, ощущая себя кем-то вроде принцессы Дианы на собственной свадьбе. В тот момент, когда нижний край моей фаты опустился на землю, Иисус побежала к каменным ступеням, торопя меня вздернутой рукой. Запыхавшись в прихожей, я не мог понять, куда именно свернула Иисус, но пожилой джентльмен в зеленом костюме наподобие ливреи указал мне путь вправо. Я шел по увешанной картинами малой гостиной, когда до ушей донеслись поманившие меня звуки.

– Боюсь, ужин еще не подан, – сказала добродушного вида женщина, гремевшая посудой в столовой, – но я могу предложить вам закуску, Мартин. Говядина Веллингтон вышла очень удачной.

– Спасибо, мисс, но я просто ищу… – Я не знал, как следует спросить, куда убежала Иисус.

Женщина назвала ее по имени в вопросительной интонации и отправила меня обратно в гостиную, где я должен найти несколько дверей, одна из которых приведет в кабинет.

– Мы успели подумать, что вы потерялись, молодой человек, – громко выразил беспокойство дедушка Иисуса, затем еще громче рассмеялся и продолжил чуть менее оглушающим шепотом: – Кристиан так вымахал!

– Это Мартин. Помнишь, я говорила? – почти прокричала Иисус.

– Конечно, помню, – притворился дедушка, – вы, кажется, стипендиат?

– К моему сожалению, сэр Кемпбелл, я не настолько умный, – ответил я, но собеседник этого не услышал.

– Мартин перевелся в наш колледж из… – Иисус вопросительно посмотрела на меня, – другой. И что бы он ни говорил, оценки у него замечательные.

Пожилой человек кивал в ответ с застывшей улыбкой. Не меняя выражения лица, он потянулся в нижний ящик своего стола и с усилием вытянул оттуда наполовину пустую бутылку виски.

– Милая, подай нам три бокала, – обратился он к Иисусу, указывая на барный шкафчик, в котором осталось только стекло. Алкоголь намеренно прятался в других местах.

– Но… – попыталась возразить девушка. Быстро смирившись, она выполнила просьбу и указала мне на кресло, сев в рядом стоящее.

– Пара глотков аперитива никому не повредит, – неожиданно тихо произнес сэр Кемпбелл.

Некоторое время он рассуждал о том, какие возможности откроются нам на пути в будущее и как при этом важно сохранять благочестие. Я уважительно соглашался с любыми высказываниями, тем самым смог завоевать расположение хозяина поместья. После Иисус переоделась к ужину, на котором я без спешки познакомился с остальными обитателями дома – дворецким Габриэлем и его сестрой, предлагавшей мне, как и при первой встрече, всевозможные угощения. Когда она начала убирать посуду, стоявшую в углу чрезмерно длинного обеденного стола, а Габи сослался на свои дела, мы отправились в музыкальный зал. В центре этой комнаты, освещенной канделябрами, будто многолетнее обломанное дерево, из земли торчал изумрудный рояль. Первое прикосновение Иисуса к нему сопровождалось легким хрустом. Она опустилась на банкетку, и кончики ее волос растаяли на белых клавишах. Откинув их назад и замерев на мгновение, Иисус плавно заиграла. Под каждым движением ее пальцев расцветали пышные побеги, заполняя сухие трещины в толще воображаемой древесины. Мелодия становилась интенсивней. Ее ноты били в низ моего живота, словно заигрывая с неизведанными ощущениями. Я закрыл глаза. Звуки возбудили потаенное воспоминание о находящемся под запретом потрепанном журнале, которым пользовались мои соседи из прежнего колледжа. Все это показалось мне чуждым, поэтому я отбросил неподобающие мысли и разлепил влажные веки под конец композиции. Ища свое место, мои ладони зааплодировали, но их тут же прервали протяжным «т-с-с» и пальцем Иисуса, поднесенным к ее губам. Без лишних звуков мы вышли из музыкального зала, оставив дедушку спать в своем кресле.

Так же тихо мы поднялись в темный коридор второго этажа.

– Когда будешь готов, выходи на балкон, – сказала Иисус, открывая дверь в мою временную спальню.

Внутри меня ждали бережно подготовленная двуспальная кровать, над которой висел солнечный пейзаж с местными угодьями, платяной шкаф горчичного цвета и другие непримечательные предметы интерьера. Для вида я бросил свою дорожную сумку, оставленную Габриэлем у прохода, на шерстяной полосатый плед, зачесал волосы назад и оценил запах своей кофты, впитавшей розмарин и хруст хлеба с ужина. Жаждая наконец закурить, я открыл стеклянную дверь, впуская серебристые лунные блики в пестрящую желтым комнату.

Ветер донес благоухание ночного сада и эхо морской воды прямо в мои запыленные городом легкие, но я приостановил их оздоровление, чтобы снять напряжение, колотившее мои руки. Иисус уже делала последние затяжки, облокотившись на орнаментированные прутья.

– Испробуем наш подарок? – спросила она, указывая взглядом на зип-лок-пакет, лежавший на плетеном стуле.

– Пара косяков никому не повредит, – пародируя сэра Кэмпбелла, ответил я.

Иисус вытряхнула весь табак из новой Marlboro за парапет. Перетирая листья между пальцев, пачкая кожу подсвеченной в лунном свете смолой, она получила нужную крошку и постепенно высыпала ее в подготовленную пустышку.

Мы осветили туманность ночи двумя огненными звездами. Потухая, они превращали нижележащий простор в безграничное поднебесье. Вершины деревьев почти ощущались кожей, подхватывая мое тело, как в навязчивых снах. Я увидел, что Иисус перебирается через ограду, – она действительно могла воспарить?

– Просто делай как я, Мартин.

По очереди мы соскользнули по мраморной колонне и, в безмолвии огибая садовые насаждения, двинулись за пределы поместья. Трава под ногами сделалась длинной и хаотичной, а мой слух уловил набирающий силу шум.

– Это океан, слышишь? Он зовет нас! – торжествующе воскликнула Иисус. По воле забытого инстинкта мы перешли на бег.

Через незначительные минуты я оказался на вершине залива, где перед моим взором открылось первозданное величие. Не в силах справиться с ним, мои колени нашли опору в земле, но разум мчался к темной, бушующей массе, мириады лет забирающей в себя окружающее время и все невещественное, что в нем движется.

Отдышавшись, мы вбежали в ледяную воду, кричали ей что-то несуразное, топтали остатки древности и были частью всеобъемлющей пустоты. Не имея себе равных, мы захватили небытие, преобразив его в живое.

На песке, после мимолетной игры в «чьи брызги заставят противника намокнуть сильнее», Иисус предложила «Правду или действие». По моему желанию она сделала кувырок, песочный замок и рассказала о несущественной лжи, произнесенной в детстве, после которой решила никогда не врать. Я, в свою очередь, покатал Иисуса на спине, на скорость пробежал берег от края до края и отправился искать предмет, который напомнит мне об этом месте. Снова зашел в воду, ища острый камень, что воткнулся в мою ступню раньше. Долго и медленно перемещая ускользающие песчинки ногами, я готов был сдаться, но внезапно край пятки испытал знакомое ощущение. Резкая волна попыталась смыть мою находку, и я упал на спину, с трудом удерживая предмет. Показалось, что мое сердце окружили тысячи кинжалов, и оно перестало биться, боясь наткнуться на них. Я сделал глубокий вдох, завел руку за спину и ухватился за ребристый камень.

– Нашел! – закричал я Иисусу. Она стремительно приближалась ко мне, сбрасывая незастегнутые туфли.

– Теперь ты точно запомнишь, с чем связан этот… Так что ты искал? – обеспокоенно и отчасти насмешливо она потянула меня вверх.

С ее помощью я встал, по воле холодного воздуха обретя температуру воды, плескающейся ниже колена.

– Думаю, это панцирь морского ежа, – разжимая ладонь, гордо ответил я.

Иисус вывела меня на берег и уже пошла дальше, когда я выразил намерение остаться здесь, не желая заканчивать чудесный момент из-за своей неповоротливости.

– Если мы сейчас же не вернемся, ты получишь воспаление легких! – заворчала она как мать, ругающая дитя.

– Останемся еще ненадолго. Прошу, я только успел почувствовать себя живым.

Видя мое жалкое, облипшее одеждой тело, Иисус сжалилась.

– Тогда выбирай, Мартин.

– Правда.

Мы сели на песок, сделавшийся черным под моей одеждой.

– Кристиан спросил тебя при первой встрече о прошлом колледже, и ты отмолчался, как и несколько часов назад. Вероятно, там случилось то, о чем ты не хочешь рассказывать.

Не отвечая, я уставился на стрелку своих часов. Она застряла на четвертой минуте третьего часа и дергалась в предсмертных судорогах, истекшая и побежденная.

– Поэтому вопрос задавать я не буду. Ты можешь выбрать действие или заговорить.

Я не знал, сколько мгновений прошло от моего утраченного времени, но их было достаточно, чтобы сделать выбор.

– Был один парень, Льюис, – я сказал это, хотя снова не хотел показаться слабым, особенно в таком уязвленном виде, – мы с ним были соседями лет с одиннадцати, в пансионате, не слишком далеко от Лондона. Он всегда прятал мои вещи. Зубную щетку или домашнее задание. Еще поливал мои простыни яблочным соком, чтобы старшие увидели это и подумали сама знаешь на что. В общем, делал разные вещи и подначивал других поступать подобным образом. Через шесть лет им наскучило кидать мои книги в окно, и они сделали это со мной. Я выбрался из кустов и просто пошел домой.

– Они понесли наказание? – с ненавистью в первом слове спросила Иисус.

– Нет, я попросил мать не звонить в полицию среди ночи. В больнице мы сказали, что я упал с лестницы, а утром, когда приехал отец… – Моя правая нога кольнула болью от старого перелома. – Вот черт! Они не жили вместе! – заорал я, вскакивая с места.

– Кто?

– Мои родители! Притворяются идеальными, играют в семью, – голос сопровождался стуком зубов.

– Мартин, – Иисус сжала мои руки, – у нас есть целая жизнь, чтобы говорить, но сейчас, пожалуйста, вернемся в тепло. Я выслушаю тебя по пути, согласен?

– Ты права, – с ее касанием я вернулся в относительно спокойное состояние.

– Так ты попал в больницу? – она осторожно продолжила диалог на вершине залива.

– Ерунда. К ноябрю все зажило, так что вам не пришлось возить меня на коляске, – отшучиваясь, закончил я.

На подходе к поместью Иисус предупредила меня о скрипящей четвертой ступени лестницы на второй этаж, и позже мы предусмотрительно ее перешагнули, чтобы не шуметь.

– Мы можем, – прошептала Иисус у прохода в свою комнату, – если ты хочешь, можем согреться у меня.

Я таращился в плохо различимые очертания глаз девушки, держась за ручку своей двери.

– Разожжем камин и свои желудки с помощью виски? – освещая темноту улыбкой, предложила Иисус.

– Зайду через балкон, – согласился я.

Сбросив мокрую кофту и штаны, я вытащил из кармана свою находку, переоделся, выкурил сигарету и постучал пальцем в стекло французской двери, с обратной стороны занавешенное шторами.

У огня я отпил немного из поданной Иисусом бутылки, но алкоголь показался не тем, что мне тогда было нужно, поэтому я поставил бутылку на пол, рядом с брошенной для удобства подушкой.

– Если бы ты выбрал действие, я бы пожелала тебе как можно скорее оказаться здесь, – нарушила молчание Иисус, рассматривая крутящийся в моей руке панцирь. – Продолжим разговор?

– Нет, – торопливо произнес я, – то есть, я думаю, все уже сказано. Лучше будем говорить о тебе.

– Что ты хочешь знать?

Я огляделся по сторонам, и только тогда понял, где нахожусь. В дальнем углу стоял стеллаж с фарфоровыми куклами и плюшевыми зверями, на стене висели аляповатые рисунки, розоватая постель скрывалась под балдахином с пришитыми к его ткани синими звездами, а камин украшали фотографии и поделки из бумаги. Это место разительно отличалось от комнаты восемнадцатилетней девушки.

– Мы в твоем детстве, так что расскажи мне про него, – я встал, чтобы лучше рассмотреть лица в рамках.

– Там было неплохо, – Иисус опустила голову на подушку, – особенно до того, как увезли лошадей.

– Ты ездила верхом?

– Да, но потом стало некому за ними ухаживать, а восьмилетней мне не разрешили взять на себя такую ответственность.

Я вгляделся в лицо улыбающейся девочки на пегой лошади с рядом стоящим на еще крепких ногах дедушкой Иисуса.

– Мы с ним рыбачили, выпускали кроликов прыгать по саду и готовили варенье из роз, – протянула она, видя, как я зациклился на первом снимке, – то, что я лучше всего помню.

Я осмотрел другие фотографии. На последней ей было примерно двенадцать лет. Уже тогда она сравнялась ростом с рядом стоящей матерью, которая теперь была на голову ниже Иисуса.

– А где твой отец? – спросил я, наконец заметив всегда пустующее пространство в семейном архиве.

– Не знаю. Может быть, колесит по штатам, или давно мертв.

– Извини, – сказал я, не понимая необходимости данного слова.

– Не беспокойся, я даже не помню, как он выглядит. Но дедушка говорит, если бы я была другого пола, то нас не отличили бы.

– Не могу представить тебя мальчиком.

Тогда Иисус собрала свои кудри, сделала один оборот вокруг запястья и спустила кончики волос на высокий лоб, – теперь получается?

Я издал неловкий смех.

– Все же ты… – мысль об отце меня не оставляла. – Совсем ничего?..

– Есть два воспоминания, – она убедилась в моем желании слушать, – когда мне было около пяти лет, вместо полуденного сна я по привычке играла со своими руками.

– Как это?

– Складываешь пальцы друг на друга, начиная с мизинца, – Иисус попыталась вытворить это с моими непослушными пальцами, но смогла продемонстрировать только на своих, – и знакомишься с Принцем-индюком и его братом, – она ущипнула так называемым клювом мои джинсы, – игрушки брать в постель не дозволялось.

На миг стало щекотно, и я напомнил ей о сбитой мысли.

– В тот день няня пришла раньше, заглянула под одеяло и положила рядом сверток со сладостями, переданными им. Я не знала, кто он, и поэтому не понимала улыбку этой женщины. Тогда мой разум придумал единственное объяснение – сладости были отравлены. Сейчас это кажется абсурдным, но после случившегося я закопала их с закрытыми глазами. Должно быть, для того, чтобы никто, включая меня, не смог их съесть.

– Ты сказала, что их два, – я перебил естественную паузу.

– Я доросла до одиннадцати лет. На одном из занятий меня без объяснений вывели из класса и отдали незнакомому человеку. Мы шли вдоль школы, но он держался позади. Спрашивал, может ли научить меня играть на пианино, и я согласилась, хотя уже умела. Он дал мне деньги, а вечером постучался в наш дом. Мама вышла ненадолго и вернулась вся в слезах. Это был первый и последний раз, когда она рыдала при мне. Когда в дверь начали ломиться, она уже пряталась в ванной. Я кричала, чтобы он уходил, что он нам не нужен, но это не помогало. Приехала полиция. Через месяц мы перебрались в Лондон.

Я молчал, а беспричинное чувство вины поглощало меня все больше. Видя это, Иисус продолжила.

– Это неважно. Я не была обделена, потому что не знаю, каково это – иметь отца. И совсем ничего по этому поводу не чувствую.

– Все наоборот, это мне следует тебя успокаивать.

– Но я спокойна, Мартин, – оспорила она, и вправду, безразлично.

– Проживем завтрашний день, будто тебе снова одиннадцать? – эта мысль пришла мне в голову непривычно естественно. – Как если бы ничего этого еще не произошло.

Иисус спешно согласилась, посчитав мою идею замечательной.

На следующее утро она с размаху бросилась на одеяло, под которым скривилось мое невыспавшееся тело, стала кататься по нему и прыгать рядом.

– Так я сообщала маме о наступлении нового дня!

– Значит, я нахожусь в постели моего учителя?

– Поскольку ты уже спал в постели ее дочери, ничего страшного в этом нет, – колко подметила Иисус, – собирайся быстрее, Мартин, нам нужно выкурить первую сигарету в моей жизни!

Я быстро почистил зубы, отпил воду из холодного крана, чтобы взбодриться, оттуда же облил свое лицо и выбежал на свежий воздух.

– Траву ты тоже с детства куришь? – изумился я, когда Иисус, потушив долгожданную сигарету, как и вчера, стала доставать табак из следующей.

– Нет, но с ней вкус шоколада покажется богоподобным, дурацкие мультфильмы обретут смысл, а солнце и цветы ослепят своей яркостью. Разве это не похоже на восприятие мира ребенком? И, к твоему сведению, на постоянной основе сигареты я курю десять месяцев, шесть из которых считаю глупым свое решение начинать это делать по причине «доказать себе, что смогу бросить».

Я разделил оба ее мнения и половину косяка. Позже мы спустились помочь накрыть завтрак – яйца всмятку и поджаренные тосты с тем самым вареньем из лепестков роз. В столовой я обратил внимание на маятниковые часы, чей плавный бой оповестил нас о том, что уже восемь утра. Обсудив с обитателями дома планы на день, мы выяснили, что Габриэль будет сжигать одну из пустующих построек на территории поместья, чтобы предсказанная им летняя жара не справилась с этим в одиночку. Тогда Иисус вымолила позволить нам поджечь сено, и сэр Кэмпбелл повелся на ее провокацию при условии – мы должны дотащить четыре полных ведра для подстраховки. Однако дворецкий, не согласный с данным решением, взял два из них, привел нас к деревянному домику с плоской крышей и нехотя отдал мне спички.

– Не могу поверить в то, что они избавились от кроликов, – негодовала Иисус, вороша притоптанную сухую траву внутри помещения.

– У богатых свои причуды, – заметил я.

– Что ты сказал?! – она направила в мою сторону взгляд, готовый мгновенно испепелить все вокруг. – Знаешь почему ты занимаешь комнату моей мамы? В других попросту нет мебели! Они продали все, – Иисус закурила вторую сигарету и бросила ее вниз, – пойдем отсюда.

Мы сели на луговую траву и стали ждать возгорания, испачкавшись в слезах тумана.

– Прости за крик, Мартин. В одиннадцать лет меня часто захватывают истерики.

С легкой улыбкой я ответил, что на детей обижаться нельзя.

– Не подумай, что я испытываю к себе жалость. В конце концов, я не сделала ничего для своего материального обеспечения. К тому же, обучение на стипендии заставляет глубже разбираться в материале. Только иногда мне грустно оттого, что почти три сотни лет владения прекраснейшей землей в Британии исчезнут так же, как этот домик для кроликов.

Языки пламени, медленные вначале, шустро заглатывали боковые стенки, но не осмеливались вкусить сочную зелень подле них. Насытившись, огонь успокоился, отпуская стороживших его искать другие занятия.

По возвращению в поместье Иисус опустила иглу на пластинку Эдит Пиаф и, пока винил, похрустывая, крутился, села на диванчик, скрестив руки. Движения ее ноги в такт начального ритма подсказали мне, что композиция выбрана не произвольно.

– Ты же знаешь слова?

– Это любимая песня моего детства.

– Тогда пой!

– Я не умею!

– Брось, я тоже, – кинул я вдогонку ослабевающим духовым инструментам и, не успев толком набрать воздуха, почти правильно заголосил: “Non! Rien de rien!”[46]

Я кружился, как при первом употреблении кокаина, путался во французской речи и благодаря этому смог не просто позабавить, а развеселить Иисуса.

– Подхватывай, больше выдумывать слова я не смогу!

Девушка присоединилась к моему представлению с воспоминаниями, разжигающими очередной огонь [47], и мы вместе закончили песню, избавившись от гнета прошлого.

– Мартин, мне кажется, что я соврала тебе утром, – смотря в потолок, сказала Иисус, когда, закурив, мы спрятались за спинками кожаных кресел, – говоря о своей первой сигарете, я имела в виду подожженную и испепеленную мною до букв, как сейчас. Но за месяц до этого я вдохнула никотин через другого человека.

– Что это значит? – я действительно не понимал.

– Думаю, он просто хотел подшутить надо мною, пообещав, что так я не буду кашлять, затянулся, прикоснулся губами к моим и выдохнул дым. Звучит отталкивающие, знаю. Впрочем, чувство падения от первого поцелуя пересилило остальные.

– Какого падения? – запутался я еще больше.

– Подожди, ты никогда раньше?..

– Разве ты не видела?

Находящиеся на расстоянии двух метров наши лица выражали полное замешательство. Мое же вдобавок залилось краской, напоминающей о неловкой ситуации с Кристианом.

Стыдясь, я поведал о ней Иисусу. Особое внимание я заострил на том, что мое действие было безосновательным, непреднамеренным и ожидаемо бессмысленным.

– Если бы Крист был женского пола, ты бы испытал более приятные ощущения?

– Полагаю, так, – будучи весьма сконфуженным, ответил я, – то есть, я уверен в этом. Хотя в детстве меня пыталась поцеловать одна девочка, – я опять загонял себя в яму.

– И почему у нее не вышло? – сталкивала меня Иисус.

– Мы были совсем маленькими. Играли в семью. В общем, я не знал, что родители должны «трогать друг друга губами», и поэтому толкнул ее, а она заплакала.

– Это очень печально, Мартин, – Иисус сочувствующе сама взяла мою руку, – но, по моему мнению, ты можешь считать, что еще не целовался. Понимаешь, в первый раз твое сердце колотится внутри головы, заглушая все окружающие звуки. Тело немеет, становится невесомым, – она настолько погрузилась в описание, что не заметила, как моя ладонь покрылась горячим потом, – будто оно действительно падает уже целую вечность и никогда не приземлится.

– Могу представить, – промямлил я уже онемевшими губами.

– Точно! Я знаю, как тебе помочь, – воодушевилась Иисус.

– Ты!? – неконтролируемо бросил я с очевидным презрением, пока разум был занят борьбой с бушующим ураганом надежды.

Иисус сдвинула брови, вырвала свою руку из моих тисков и вернулась в прежнее положение.

– Вечером мы будем в деревне, где я познакомлю тебя с Мишель. Она готова выйти замуж за любого, кто скажет, что ее волосы подобны солнцу и совсем не похожи на оперение цыпленка.

Невидимый могильщик закопал мое тело и подписал надгробие по просьбе еще живого, задыхающегося под землей меня: «Этому болвану следовало зашить свой негодный рот».

До заката я не произнес ни слова. Перед выходом Иисус рассказала мне о местных знакомых, в чьей компании мы планировали провести ближайшие часы. Так я узнал, что кто-то из них с малых лет зарабатывает рыбалкой, другой учится в Королевской академии балета, а Мишель приходится заниматься на дому, потому что из ближайших учебных заведений есть только начальная школа. Последней Иисус представила мое имя с потаенным, неведомым ранее оттенком. Мой затылок будто успел заметить, как она скрытно подмигнула веснушчатой девушке с кажущимися желтыми волосами.

– Буду звать тебя Март. Ты не против, Март? – пролепетала Мишель.

– Хорошо, Миш, – фыркнул я неодобрительно. Моя фраза снова произвела иное впечатление, или идея сокращать имена так позабавила эту девушку, что она расхохоталась посреди улицы, тем самым заставляя мои уши свернуться в трубочку и привлекая любопытные взгляды остальной компании, которая незаметно оказалась идущей впереди.

Долгая дорога позволила нам до отвала накуриться, и в конце пути я уже открыто стал остерегаться повышенного внимания Мишель. Она похлопала рядом с собой по уложенному на землю пледу, после чего я церемонно уставился в океан.

– Поиграем в мокрую курицу? – хитро спросил рыбак.

– Завязывай, мы уже не такие глупые, – парировал балерун.

– Вы же знаете, что я боюсь этой игры! Если он ногу сломает, ты будешь за него танцевать на выпускном экзамене? – Мишель поддержала предыдущего.

– Мы все боимся. В этом и есть смысл, – ответила Иисус. – Чур, я первая!

Она поднялась на ноги, сделала глубокий вдох и помчалась наперекор ветру. На краю обрыва Иисус с силой остановилась, и мое сердце последовало ее примеру. Все издали дикий возглас одобрения.

– Сделаю так, что камешки попадают! – поклялся рыбак и выполнил обещание.

Подгоняемый уже сыгравшими, самый сильный и мудрый из нас сделал вид, что не собирается становиться мокрой курицей, пробежал пару метров и исполнил ошеломляющий переворот в воздухе.

– Револьтад [48], дамы и господа! – поклонился балерун под аплодисменты.

– Твоя очередь, Мартин, – напомнила Иисус.

– Он не будет играть! – заверещала наперекор Мишель. – Правда, Март?

– Еще как буду! – улыбнулся я первой.

Я сделал несколько шагов назад и разбежался. Пропасть стремительно приближалась, но я не чувствовал страха и в целом не мог понять, стоило ли мне останавливаться. Меньше мгновения отделяло меня от неизведанного, ожидающего внизу. «Рано!» – послышалось из глубины, и я завертел руками, как птенец, выпавший из гнезда, отчаянно машет крыльями. Толпа сзади пришла на помощь мне, волшебным образом упавшему с правильной стороны.

– Снова хотел искупаться? – Иисус отделалась шуткой. Однако в глазах ее четко прослеживался испуг.

– Скорее разбиться! – кричала Мишель, пытаясь за плечи вытянуть меня дальше от обрыва.

– Этот парень поставил абсолютный рекорд, – подытожил рыбак. Он, бесспорно, разочаровался в своих камешках, жалкими по сравнению с теми, о которых они разбились.

Когда наступил момент прощания, Мишель стремилась заманить меня подальше от компании. Из вежливости я поддался ее выдумке, но решил обрубать на корню любые зачатки диалога. Ей, однако, не требовалось мое участие. Каждое хмыканье она воспринимала как повод усиливать напор демагогии.

– Тебе нравятся мои волосы, Март? – взволнованно приглаживая их, спросила Мишель, – Многие думают, что я специально покрасила их в такой цвет. Но кто в здравом уме сделал бы такое?

– Это всего лишь мертвые частицы, – я понял, как могу отвязаться, – лучше поразмышляй над тем, что внутри твоей головы, а не растет из нее.

Мишель наигранно топнула ногой, издала звук негодования, развернулась и, удаляясь от меня, прокричала Иисусу: «Твой Мартин – нахал!» Вернув свое полное имя, я подошел к человеку, которому теперь принадлежал.

– Есть еще один метод испытать невесомость, – отхлебнув дымящийся чай, поведала Иисус. Мы провожали полночь во временно моей комнате, из которой в период нашего отсутствия исчезли мокрые вещи и общее состояние хаоса. – Для этого нужно надеть что-то легкое и знатно накуриться, – дав инструкцию, она с азартом выскользнула за дверь.

Порывшись в своей сумке, я выбрал парадную рубашку и почти не сковывающие движения брюки. Чтобы завершить образ, я свободно завязал галстук и стал похож на типичного представителя офисного планктона в конце рабочей недели. Ощущение сброшенного груза повседневной рутины перед выходными – то, что мне требовалось. Иисус надела длинный шелковый халат цвета шампанского и выглядела в нем вызывающе взрослой, особенно когда назвала меня похожим на перепившего алкоголя выпускника.

Слегка шатаясь от приобретенного на балконе состояния, мы спустились по лестнице и целое тысячелетие, как призраки в пустых коридорах, шли к своей смутной цели.

– Я не умею плавать, – со страхом оглядывая гладкую поверхность бассейна, признался я.

– Тебе это не понадобится, Мартин. Смотри, здесь совсем неглубоко, – Иисус прыгнула в воду и в своем одеянии превратилась в безупречной красоты бутон, – заходи и постарайся расслабиться до такой степени, чтобы от тебя осталось только подсознание, – он говорил со мной, заманивая.

Я закрыл глаза и отпустил свое тело. Оно растворилось в теплой, неуловимой массе и, рассыпавшись на мельчайшие частицы звездной пыли, витало в безграничной черноте космоса. Иисус обхватила мою лодыжку. Я не ощутил кожей, но прочувствовал это прикосновение разумом. Она повела меня, виляя в несуществующие стороны и меняя абсолютную скорость. Мы поменялись ролями и после вместе покоились на водной глади, сцепив руки в тишине и высшей гармонии.

В заключение второго из восьми дней нашего пребывания в Стэкполе гусиное перо из подушки пробралось через мои влажные волосы и настойчиво протыкало висок. Я думал только о нем и в то же время не мог пошевелиться. Тогда я будто разделился на две части – накуренный, блаженный, спокойный и жизнеспособный, нервный, трусливый. В оставшиеся дни первый я стал почти равноправным со вторым. Мы с Иисусом смотрели старые мультфильмы, слушали рассказы ее дедушки о тех временах, когда они были сняты, гуляли в лесу, учили меня плавать и играть собачий вальс, без конца разговаривали, спорили и смеялись. Я отдал остатки травы Мишель, получив в ответ прощение, пожал руку сэру Кэмпбеллу и поблагодарил Габриэля и его сестру за сухую одежду, вкусную еду и удобную подушку. Было тоскливо покидать эту дивную землю и прощаться с ее обитателями. Увидев знакомое мерцание приборной панели, я крепко сжал панцирь морского ежа и отвернулся к окну, стараясь запечатлеть в памяти быстро уходящие в прошлое пейзажи.

Оттуда же вернулся Сэмюэль. На первом после каникул занятии он зашел в класс и своим бледным, понурым видом сделал воздух удушливо тихим. Сэм бестолково встал напротив своей бывшей парты, отчего Крист, сидящий за ней, сообщил о собственной власти над этим местом. Едва ли не опоздавшая Иисус вбежала следом и пригласила Сэма на последний ряд. Он оказался справа от меня. Любое незаметное царапанье его ручки или скрип стула действовали на мои нервы, как потекший кран в бессонницу.

Без ясной причины я стал пить. Не слишком много, но достаточно и часто. Воровал у матери, пожалуй, даже не поздоровавшись с ней по возвращении. Оставалось менее месяца до экзаменов, и каждый день был копией предыдущего. Я заходил в лавку Гилсона за сигаретами, отправлялся в колледж и домой, варил кофе, добавлял в него украденный алкоголь, учился, пока не начинал чувствовать тошноту, ужинал не разогретой пищей, докуривал пачку, дышал ветром из окна и делал все, чтобы наконец заснуть. Моя голова периодически кружилась, нервы находились в подвешенном состоянии, поэтому кино по субботам заменяло уроки вне дома. Обычно мы посещали его в количестве от четырех человек и после сеанса обсуждали подготовку к экзаменам в Brent Cross. Мои действия в этот период были продиктованы не стремлением воплотить личную мечту или заслужить одобрение родителей, а внутренним побуждением следовать общепринятым стандартам. Я делал и был как все вокруг. Даже Иисус оставила свои выдумки и отвергала мои, когда, нетрезвый, я звонил ей по ночам и предлагал что-то несуразное. Мы снова отдалились, но я все же намеревался пригласить ее на выпускной бал в качестве друга. Видя, как таймер на последнем экзамене дошел до нуля, решил не медлить. Я знал, что Иисус отдыхает в своем доме, и отправился туда пешком, по пути репетируя крайне простую фразу. В связи с тем, что стук в дверь звучит недостаточно лирично, я искал маленькие камни в траве. Не найдя, взял полупустую пачку моих красных Dunhill, набил ее ключами и бросил в окно второго этажа. Разумеется, она гулко ударилась о стену, а содержимое приземлилось в колючие кусты розы.

– Это вы, Мартин? – послышался голос леди Кэмпбелл, в то время как я рылся в ее насаждениях.

– Прошу прощения. Я только пытался пригласить вашу дочь на бал, – выпрямился я, поцарапавшись.

– Не стоит извиняться. Честно говоря, я наблюдала за вашими тщетными попытками с самого начала, – сказала она с неким удовольствием, – не проще ли было бы постучаться?

– В том-то и дело. При всем моем уважении, это чересчур обычно.

– Тогда предлагаю вам срезать один из потревоженных цветков и зайти в дом, – леди Кэмпбелл улыбнулась, и, кажется, поняла все мои чувства, – для своей дочери рекомендую выбрать белую розу. Поторопимся, она скоро выйдет из ванной.

Мама Иисуса вернулась с садовыми ножницами, передала их мне, поправила торчащий лепесток и пригласила ожидать «избранницу» в ее комнате. Мне было крайне непривычно находиться там одному, отчего я заглянул наверх, чтобы не смущать вещи Иисуса. Я заметил черно-белый снимок и вспомнил, что однажды побоялся спросить, кто на нем изображен. Сейчас я сразу узнал в мужчине сэра Кэмпбелла, стоящего на колене, и леди Кэмпбелл в маленькой девочке, но так и не понял, что они делают на потолке.

Иисус зашла с полотенцем на голове и в коротком топике цвета пижамных штанов. Я обнял ее в знак приветствия, стараясь не уколоть шипом розы в моей руке.

– Ты сорвал цветок около моего дома, Мартин? – сказала она, когда я напитывался запахом чистоты и блаженства.

– На самом деле твоя мама придумала этот план, – через силу я прекратил продолжительные объятия.

– Для чего?

– Полагаю, она неправильно поняла мои мотивы, – соврал я, – мне хотелось бы, то есть… Я планировал пригласить тебя на выпускной бал, – репетиция оказалась бесполезной, – как друга, конечно.

– О, Мартин… Я с радостью пошла бы с тобой, но уже приняла предложение другого… друга, конечно. Ему это поможет, так что…

– Кому? – спросил я, сдерживая разочарование.

– Ты не будешь в восторге…

– Сэму?! – дойдя до предела, оно выплеснулось.

– Я знаю, что он ведет себя как невоспитанный кретин, и все же согласилась, поскольку на это есть причина. Я не могу рассказать о ней, но рассчитываю на твое понимание, – Иисус выглядела серьезной, – ты можешь пойти с нами. Я надеялась, что ты сможешь.

Ее надежда растопила мою досаду, и я согласился быть третьим, но не лишним.

В назначенный день Иисус сама приехала забрать меня. Поначалу я не узнал ее с прямыми, ставшими еще более длинными волосами и в голубом шелковом платье, которое без предварительной договоренности сочеталось с мелкими цветами на моем галстуке. Мы успели подпеть двум песням по радио, выкурить по сигарете и отпить несколько глотков из фляжки Иисуса, прежде чем в окна машины начал бить дождь. Когда мы подъехали к поместью Сэма, он превратился в ливень, и Иисус не могла выйти наружу, не испортив прическу. Перед уходом я поправлял свою восемь раз, но цинично пренебрег своими стараниями ради спасения гладкости волос Иисуса, что местами уже кудрявились от влажности. Парадную дверь поместья открыла миловидная домработница и велела мне ждать внизу. Раньше Сэма из арочного проема появился мужчина средних лет в пижаме, распахнутом халате и домашних туфлях горчичного цвета. Заметив меня, он покрылся багровыми пятнами гнева.

– Сэм! – заорал он наверх. – Ах ты, маленький подонок!

Бледность Сэма, прыжками спускающегося по ступеням, выдавала наш общий страх и растерянность.

– Ты мне обещал, что больше это не повторится! Или ты думал, я не узнаю? – продолжал кричать его отец. – Какого черта этот парень делает в моем доме?

– Он просто друг, – надрывно пролепетал Сэм.

– Что ты там бормочешь?

– Он просто друг, сэр.

– Такой же педераст из твоей лечебницы?!

– Нет, сэр, – глаза Сэма покрылись тонкой пленкой слез.

– Я учусь с ним в одном колледже! – взорвавшись от оскорблений, вклинился я.

Хозяин поместья молча повернул свое озлобленное лицо на мое испуганное.

– Мы собирались на выпускной, сэр. Его девушка, – меня скрючило внутри, – девушка Сэма ждет в машине.

Хозяин поместья мельком взглянул за стеклянную дверь и сделался психопатически равнодушным. Не удосужившись извиниться, он скрылся там, откуда пришел.

Сэм сошел с последней ступени, пристально вгляделся в проем и бросился распинывать стойку для зонтов, при этом тихо извергая из себя ругательства.

– Если кто-то узнает об этом, с тобой будет то же самое, – он достал один из зонтов и указал наконечником на меня, но я не почувствовал угрозу в его словах и движениях.

Сэм исчез в нарядной толпе сразу, как мы втроем зашли в украшенный в серебристых тонах спортивный зал. После этого вечер начал становиться лучше. Иисус каждый новый раз подмешивала в наши стаканы с пуншем зелье раскрепощения из своей фляжки. Это позволило мне пригласить ее на танец в самый идеальный момент под Somebody to love, Queen. Где-то рядом Крист и Грэйс целовались в объятиях, пока мои ладони нечаянно скользили по шелку на талии Иисуса. Посмотрев на играющие по ее лицу цветные блики света, пьянящие зрачки и малиновые губы, я узнал, что могу сделать все желаемое. Тогда я закрыл глаза и наклонился, чтобы мой лоб трепетно коснулся ее. Сердце не колотилось внутри моей головы, ноги уверенно двигались в ритм на твердой земле, но я ощутил стертую грань, за которой настоящего, без тревог и сомнений, меня ожидало безусловное счастье. Я наполнился им до быстро наступившего окончания музыки, после чего вечер и все наше время в этом месте также закончились.

Кристиан пригласил всех в арендованный лимузин. Он хотел поделиться своими полугодовыми стараниями по накоплению средств, и мы стали одними из последних, кто влез в машину. Сэм, в первую дорогу отчаянно защищавший поломанным зонтом свои лакированные до хруста волосы, высунулся в люк с взлохмаченной блондинкой. Они кричали и подпевали, пока не вернулись полностью мокрыми. К рассвету мы выпили все шампанское и объездили Лондон, сообщив каждому прохожему о своей долгожданной беспечности. У Гайд-парка водитель завершил оплаченный рабочий день и уехал прочь вместе с дождем. Мы же разбрелись в стороны. Одна из пар лежала в мокрой траве, другая курила ее сородича, кто-то бегал и падал, но все мы, помятые и беззаботные, встретились в только что открывшемся метро. Провожая Иисуса, я взял ее под руку. Она сохранила последнюю сигарету для нас двоих, и в пробуждающих лучах – символе начала новой жизни – мы разделили ее по три вдоха. Сняв каблуки, босая и снова кудрявая, Иисус оставила свою помаду на фильтре и через него на моих губах, способных, но не решившихся.

Часть четвертая

Лето началось с Уимблдонским турниром [49]. Беспрецедентно палящий зной мог растопить лед в любом холодильнике. Я функционировал только ближе к вечеру, потому что днем даже пиво в пабах нагревалось еще до того, как его поставят на стол. Спасаясь от жары, мы ездили на пляж, где кожа Иисуса с каждым часом все более опалялась солнцем. На обратном пути она учила меня не бояться водить, но вскоре к нашей паре присоединились другие выпускники и бездельники, которые не доверяли управление мне, и весь мой прогресс к августу опустился до уровня июня. Как перед экзаменами, мы стали реже оставаться наедине, изучать друг друга и наслаждаться этим. Я считал дни до окончания месяца и, зачеркивая очередное число, обещал провести его как последнее. Казалось, что Иисус намеренно избегает момента, что позволит мне открыться до конца. Я же фиксировал в памяти ее особенности вроде родимого пятнышка, похожего на стрекозу, и уже не смущался коротких шорт и облегающих маек. Мы оба осознавали, что все подходит к концу, и каждый справлялся с этим в одиночку.

На моем календаре оставалась неделя, поэтому я сорвал его от злости и собственного бессилия. Спустился к обеду, успокаивая себя тем, что смогу приезжать из Оксфорда на выходных еще месяц до того, как Иисус уедет в Париж. Внизу родители готовились к отпуску, и я поинтересовался, куда они отправятся. Я не хотел этого знать, но пытался отвлечь себя разговорами.

– Как забавно, что ты это спросил, – ответила мать, явно не желая рассказывать, – твой отец настаивал на Испании, но я так соскучилась по настоящей итальянской кухне, что решила поехать одна, – наигранно пробормотала она.

– Если бы ты мог, с кем бы из нас ты поехал? – внезапно с присущей ему строгостью вклинился отец.

Они вместе замерли в молчании, уставившись на меня, и я понял, что этот вопрос аналогичен тому, что родители задают ребенку после развода.

– Вам еще не надоело обманывать меня? – почти невозмутимо полюбопытствовал я.

– Что ты такое говоришь? – на лице матери отразился ужас.

– Я знаю, что вы не жили вместе. Знаю, как сильно вы страдаете рядом, и больше не хочу наблюдать этот спектакль! Я не покупал на него билет! – выйдя из себя, орал я. – Это вы затянули меня в пучину своей лжи и не даете выбраться!

Я хотел выбежать из комнаты, бить стены и хныкать, как дитя, но мать опередила меня в последнем. Она резко поймала мое тело в объятия и скрыла свои слезы на моем плече. Я растерялся и не ответил на ее жест. Слушая повторяющееся «прости», я осознал, какую жизнь выбрал своим бездействием. Вдруг теплое, утешающее «Еще не поздно, у нас впереди целых семь дней» голосом Иисуса пронеслось внутри черепа.

– Пожалуйста, ради меня, разведитесь наконец и будьте счастливы, – отстраняясь от матери, пожелал я и пустился прочь – совершить то, что давно должен был сделать.

Я бежал в пижамных штанах, рассекая сухой воздух улиц, и вопросы бешеным роем кружили в моей голове. Как описать то безграничное и многогранное? Она захватила меня, врезалась так бесцеремонно и мучительно в самую суть разума. Кажется, в мире есть слова, чтобы описать что угодно, кроме нее. Любовь – недостаточное и неопределенное, оно волнообразно вспыхивало и бегало мурашками по коже. Я боялся его и жаждал придумать свое слово. Иисус, – она бы смогла облечь в слова неописуемое.

Тем временем ее дом был перед моими глазами, и каждый шаг к нему давался мне с окрыляющей легкостью. Я стучал в дверь множество раз, был готов проломить ее, если мне не откроют, но вскоре понял, что внутри никого нет. Это не стало поводом сдаться. Я пошел к телефонной будке.

– Слушаю, – по номеру Иисуса ответила ее мать.

– Могу я поговорить с вашей дочерью?

– Боюсь, что нет.

– Передайте ей трубку! – я был обескуражен. – Прошу, позвольте мне признаться!

– Кто вы?

– Мартин. Помните, вы дали мне розу для нее?

– Да, – леди Кэмпбелл тянула паузу, – она не может говорить.

– Что это значит? – во мне падали здания, самолеты терпели крушения и астероиды били по коре головного мозга.

– Ночью… – я слышал плач. – Врачи сказали мне, что она пыталась совершить самоубийство… – Плач перешел в рыдания.

– Она жива? – я содрогнулся от собственного вопроса.

– Еще не пришла в сознание.

– Я должен ее увидеть.

– Вы можете усугубить ее состояние, – собеседница обрела привычный тон учителя, – я разрешу ей связаться с вами только когда она будет готова к этому.

– Нет, вы не понимаете!

– Я прошу вас больше не пытаться звонить, – она бросила трубку, оставляя меня наедине с адским отчаянием.

Не помня себя, я вернулся в свою комнату. Гнев, недоверие, вина, беспомощность, паника, оцепенение бесконечным циклом завоевывали мое сознание следующие дни. Я не выкурил ни одной сигареты, просыпался из бреда в холодном поту и неконтролируемо бродил по дому. Дверной или телефонный звонок вырывали меня на мгновение, но всегда они оказывались нежеланными.

Солнечный свет коснулся моей кожи спустя трое суток. Я проводил родителей и постоял еще немного с закрытыми глазами, глубоко дыша и прислушиваясь к непривычным звукам.

– Ты обдолбался? – неожиданно ударило в мои уши.

Человек, задавший вопрос, померещился мне галлюцинацией. Под яркими лучами он стоял на тротуаре и вскоре приобрел очертания Сэма.

– Что ты здесь делаешь? – нахмурился я.

– Иисус сказала, что твои родители уезжают сегодня.

– Ты говорил с ней? Когда? – перебил я его.

– Может, неделю назад. Есть разница?

– Уже нет, – развернувшись, я пошел в дом.

– Она посоветовала мне обратиться к тебе! – крикнул Сэм в спину.

– Не знаю, чем могу помочь, – я открывал входную дверь.

– У тебя не одна комната, да? – он догнал меня. – Мы с другом собираемся в Калифорнию. Самолетом туда не попасть, потому что мой отец сразу узнает. Понимаешь? – Сэм смотрел на меня умоляюще.

– Что ж, удачи, – не вникая в суть, кинул я.

– Но у Джона, – Сэм звал рукой товарища, удерживая другой мою дверь, – есть знакомый, который может взять нас на корабль. Правда, ждать до отплытия еще двое суток.

К нам подбежал молодой рыжий парень, улыбающийся всеми своими неровными зубами.

– Спасибо, Мартин! Иисус говорила, что ты хороший, и была права. Без тебя мы бы сжарились в машине! – воодушевленно сказал он и начал заходить в мое убежище. – Я первый в душ!

– Ты пустишь нас? – продолжил диалог Сэм, когда Джон уже бежал вверх по ступеням.

Я кивнул, посчитав, что эти люди помогут мне окончательно не сойти с ума.

Дав сбежавшим сырную пиццу, я наблюдал за их гармонией. На удивление, Сэм позаботился о том, чтобы друг получил чай без молока, так как у Джона была аллергия, а тот в свою очередь смешил его комментариями к телевизионной передаче. В их компании я забылся и не сразу бросился с места, услышав телефонную мелодию.

Я узнал голос Фреда в обращении ко мне.

– Тебе рассказали? – догадываясь о причине звонка, спросил я.

– Да. Я попросил у нее твой номер еще давно, на всякий случай, а сейчас он настал. Как ты? Разговаривал с ней? – парень из телефона был непривычно вежлив.

– Мне не позволяет ее мать.

– Опять нашел оправдание, Мартин? – без тени злобы и порицания он уличил меня.

С трудом удерживая слезы, я молчал.

– Соберись наконец!

– Я хотел признаться ей. В тот день.

– А сейчас? Что тебе мешает?

– Ничего. Фред, я люблю ее.

– Мне можешь не рассказывать, я знал это еще раньше тебя. Найди ее, и когда это сделаешь, будь осторожен в своих словах. Они могут быть не теми, которые она хочет услышать в данный момент.

– Понимаю, – я начал придумывать свой план действий, – с твоим здоровьем все в порядке?

– Галстук мне пока не нужен, да и таблетки, кажется, действуют, так что время жить у меня еще есть. А твое рядом с ней заканчивается, поэтому я кладу трубку.

– Спасибо, парень из телефона, – произнес я искренне и воодушевленно.

Я достал из нижнего ящика тумбы потрепанную карту Лондона, выделил маркером все больницы, сел на велосипед и поехал в ближайшую. Очевидно, быстрее было бы позвонить в каждую, но я не мог больше находиться взаперти. Мне требовалось двигаться, чтобы создавать видимость прогресса в своих поисках.

– Джесси Кэмпбелл, – говорил я медсестрам с одинаковыми лицами.

– К нам не поступала, – везде я получал в ответ.

Перед одной из стоек регистрации я повернул голову влево и увидел небольшой светящийся крест. Я не верил в Бога и не вспомнил о нем, когда без раздумий зашел в больничную часовню. Вечер застилал маленькое и совершенно бесшумное помещение. На самой близкой к распятию скамье про себя молилась пожилая женщина в желтой шляпе. Я сел рядом с ней и вгляделся в застывшие капли на чрезмерно аккуратных стигматах. Она пыталась сделать это подобным способом? Я зажал глаза ладонями от ужасной картины, вспышкой возникшей в моих мыслях.

– Кто-то из ваших близких сейчас здесь? – осторожно спросила женщина.

– Я не знаю, – выдохнул я и опустил руки, – не знаю, где она.

– Хотите вместе за нее помолиться? – сделав короткую паузу, продолжила собеседница.

– Как у вас это получается?

– Очень просто. Нужно…

– Нет, я имел в виду вашу веру.

– Вера – это дар. Любовь Господа нашего – ее источник. Однажды я открыла его в себе и поняла, что он есть в каждом. Иисус любит всех нас безусловно. Осознайте это, и вера сама придет к вам.

Из наставлений женщины я услышал только одно слово. Я поблагодарил ее за напоминание и вышел из часовни.

– Она ваша родственница или… – вежливо уточнила очередная медсестра.

– Я люблю ее.

– Окей, – девушка посмотрела на меня искоса, – Джесси поступила к нам в ночь на двадцать пятое августа и позже была переведена в другую больницу. Записать адрес?

– Да, пожалуйста, – я едва сдержал свое ликование.

Я крутил педали так быстро, что цепь слетела и застряла между рамой и колесом. Спустя одну попытку исправить ее положение я оставил велосипед на обочине и предпочел ему ноги.

Больница Илинга оказалась психиатрической. Меня не пустили внутрь, пообещав сделать это во время утренних посещений. Я решил ждать на пологой террасе из речной гальки. Конечности гудели от бега и изнеможения, живот крутило от голода, но голова была чиста и спокойна. Она наконец знала, что за одним из этих окон Иисус видит свои сны. Я был преисполнен надежды встретиться с ней после рассвета. Однако первый же доктор развернул меня обратно на улицу.

– Мартин, это ты? – я уловил знакомый голос. – Ужасно выглядишь, – подметил Крист, появившийся из ниоткуда. – Ты был у Иисуса?

– В блок острого отделения вход для посетителей запрещен.

– Ясно, – произнес он с разочарованием, – все же, зайдем внутрь. Тут ты промокнешь до костей.

Я поднял глаза и почуял запах дождя с осенними нотами. Крист пришел вместе с Грэйс. Она стояла под зонтом в легком платье и отошла в сторону, когда мы сели в фойе.

– Как ты узнал адрес? – спросил я первым делом.

– Позвонил ее маме. Она проболталась, что уже подъезжает к Гринфорду и не может больше говорить. Я посмотрел на карту и догадался. Мы хотели навестить Иисуса до вечера. Знаешь, я улетаю сегодня. Вернусь только к Рождеству, – Крист старался разговорить меня, – ты уезжаешь в Оксфорд тридцать первого?

– Да, – ответил я отстраненно.

– Вполне возможно, завтра они разрешат тебе увидеться с ней, – мой вид заставил его подбадривать.

Женщина из приемной, не сдержав свое обещание, вздумала отделаться горячим чаем, который она преподнесла нам на трясущемся подносе.

– Меня просили предупредить. Если вы планируете провести у входа еще одну ночь, то вас законно могут разместить в одной из палат, – пригрозила она с улыбкой.

– Ты спал на улице? – Крист шепотом выразил свой шок.

– Нет, я ждал и надеялся.

– Это неправильно.

– Неправильно?! – своим возгласом я перебил Криста. – Что же я еще могу сделать? Или ты предлагаешь мне сдаться по твоему примеру?!

– Думай про меня как хочешь, – обиделся он, – но я скажу тебе одну вещь. Знаешь, влюбленность может ошибаться, но любовь – никогда. Я понял это рядом с Грэйс.

– Прости. Я не хотел на тебя срываться.

– Ничего, – Крист вздохнул сопереживающе.

– И я знаю, что люблю ее, – снова я повторил эти слова не тому человеку, – мне нужно было признаться раньше.

– По-моему, тебе нужно принять душ и выспаться. Я уверен, что Иисус и так все понимает. Попробуешь убедиться в этом завтра?

Я ничего не ответил. Все происходящее казалось мне фильмом с затянувшейся развязкой. Я устал смотреть и поставил его на паузу.

– Пойдем. Мы тебя подбросим, – замершим кадром Грэйс появилась передо мной.

Сам того не контролируя, я очнулся в машине брата Криста, достал нетронутые много дней сигареты из пижамных штанов и закурил. Порывы ветра уносили дым с бесформенными образами в моей кружащейся как в первый раз голове.

Дома Сэм и Джон устроили вечеринку. Я выпил кофе, принял ванну, надел чистую одежду и лег в помятую кем-то постель, взяв с собой клетчатую рубашку Иисуса. Она дала ее мне вместо шляпы, чтобы меня не хватил солнечный удар. Я намеренно не возвращал ее и прятал в шкафу. С ней сквозь громкую музыку я незаметно заснул.

Я отсутствовал целую вечность или пару минут, но в действительности прошло около пяти часов. Внизу незнакомые мне люди бушевали, словно стихийное бедствие. Я был полностью безразличен к этому. В моей комнате находилось все необходимое – телефон я притащил туда перед тем как заснул.

От безысходности или безумства я стал молиться Иисусу своей веры.

– Если ты меня слышишь, – начал я, – прошу, свяжись со мной. Я не могу уехать, не встретив тебя еще раз. И, пожалуйста, живи. Можешь выполнить только второе. На самом деле, это все, что мне нужно. Аминь, – закончил я так же.

Пропустив несколько часов, я решил, что моя молитва подействовала сразу.

– Мартин?

Я вообразил ее голос.

– Мартин?! – настаивала реальность через трубку. – Ответь же наконец.

– Это правда ты?

– Нет. Настоящий Иисус нашел время поболтать с тобой по телефону, – с сарказмом ответил выдуманный, – я выкрала мобильный у мамы и не знаю, как скоро она это заметит. Поэтому нам следует поторопиться.

– Зачем ты пыталась убить себя? – я мигом собрался. – Помнится, ты говорила, что хочешь пахнуть мылом в старости, – я снова вернулся к гневу.

– Хочу, – я почувствовал в этом слове ее чудную улыбку, – я сглупила.

– Как?

– Я не планировала умирать. И буду жить, пока не пойму, для чего я делаю это, – Иисус замолчала.

– Что ты сделала?

– Мне было больно. С тех пор как ты забрал меня из Брикстона в моей коробке из-под печенья оставалось еще несколько таблеток. Обычно я справлялась с этим. Но в тот день не смогла. Ты заявил тогда, что веришь, и теперь понимаешь, что я этого не заслуживаю.

– Скажи мне приехать для тебя.

– Нет, Мартин. Я больше не могу причинять близким только страдание.

– К черту, мне не нужно твое дозволение. Я знаю, где ты.

Одним ударом я разбил трубку о ее держатель, натянул джинсы, хлопнул дверью и сбежал вниз по лестнице. Я приказал всем убираться из моего дома и перевернул журнальный стол, с которого Сэм и его приятели принимали кокаин. В гостиной я выкурил вторую сигарету, пока уходящие люди смотрели на меня как на безумца. Дождавшись ночи, я выбрался под падающие звезды.

Я обошел здание больницы и перелез высокий забор. Вглядываясь в потухшие окна, я кричал ее имя. В двух из них зажегся свет. В первом я увидел санитара и понял главный риск своего плана. Набрал воздуха и прокричал еще раз.

– Сюда! – наконец получил я в ответ. – Давай забирайся!

– Ты не Иисус! – я стоял напротив распахнутого окна первого этажа.

– Зато я ее знаю, – заверила меня девушка с короткой стрижкой. – Ну же, Мартин!

Я доверился незнакомке и влез внутрь.

– Где она? – отдышавшись на полу, спросил я.

– Ее перевели вечером в противоположную от моей палату.

– И она рассказала обо мне?

– Мы не знали, с какой стороны ты придешь, и договорились не засыпать раньше времени. Ну, как я справилась? – довольно произнесла девушка.

– Отлично. Я пойду.

– Забыл про обход? Они не нашли тебя и будут проверять каждого. Давай лезь под кровать.

Сделав так, как она просила, я оказался среди помятых бумаг и и прочих вещей не явного предназначения.

– Слушай, без моей помощи тебя бы выгнали, – девушка постоянно ворочалась, отчего кровать надо мной скрипела, – отплатишь сигаретой?

Я пообещал дать ей три, если она притворится спящей. Моя спасительница начала храпеть громко и неестественно. Когда чьи-то ноги в мягких белых туфлях задержались в освещенном проеме открытой двери, я был уверен, что ее ложь будет раскрыта. Но все обошлось, и я вышел из палаты не пойманным.

Из соображений безопасности я не стал стучать. Медленно, с колотящимся в горле сердцем, я зашел в храм своей любви. Она сидела на постели, изумительная и настоящая.

– Я скучал по тебе, – бросил я первую, всегда верную, мысль и обнял Иисуса так, как никогда прежде.

– Мартин, я…

– Помолчи, – я бестактно прервал ее и прекратил объятия, – я должен был признаться тебе в самом начале. Если не сделаю это немедленно… – Я растворился без остатка в ее глазах, отражающих мою истинную сущность. – Трех слов будет недостаточно, поэтому слушай и не перебивай. Ты самый прекрасный человек в моей жизни. Рядом с тобой я чувствую безупречное счастье. Но мне больно думать о тебе, и это не останавливается. Ты застряла в моей голове с первой встречи. Я смотрел на тебя и боялся, чувствовал, что это неправильно. Понимаешь, я всегда врал. Я не открывался людям. И с тобой я захотел стать другим – искренним, способным на действия. Наконец, я изменился окончательно и бесповоротно. Я готов спросить: разве это любовь?

– Я хотела сказать, – Иисус нервничала. Я видел ее такой впервые, – Мартин, я люблю тебя.

Внутри меня искрилась непомерная радость, и я выразил ее в новом объятии.

– На твой вопрос мы можем найти ответ вместе, – предложила Иисус, когда я гладил ее дивные волосы.

– Забудь его. Я знаю, что люблю тебя.

Тонкие струны ожидания, дрожавшие от напряжения, разрывались в неслышимой мелодии нашего единения, и на последней ноте, освободившей меня от всего лишнего, я испытал невесомость.

Мы провожали быстро ускользающее время, восполняя все не свершившееся. Иисус объяснила мне, как перед рождеством поняла свои чувства и пыталась выразить их в подписи на моем подарке. Она не ошибалась в том, что я намеревался поцеловать ее после происшествия в Брикстоне, и хотела взять дело в свои руки на пасхальных каникулах. Я невольно отверг ее, отчего она решила оставить попытки стать для меня чем-то большим. На выпускном Иисус вновь обрела надежду, оказавшуюся ложной, а летом она старалась держаться подальше, чтобы отвыкнуть от моего общества заранее. Мы были глупцами и смеялись над этим, выпуская неверные решения с дымом моих красных Dunhill плавать в лунном свете. С восходом я отдал оставшиеся сигареты и свои поломанные часы на память об этой и всех предыдущих, не стираемых из нее ночей. Я прижался к любви всей своей жизни, не желая отстраняться, но утренние птицы сообщали о необходимости идти дальше.

– Это не конец, Мартин, – Иисус дала мне обещание. В ответ я бережно поцеловал ее руку и, собравшись с силами, отпустил.

Остановившись на траве, присыпанной первыми опавшими листьями, я повторил во весь голос главные слова, вкладывая в них все невыразимое, и побежал прочь, чтобы не оглядываться.

Обстановка в моем доме олицетворяла весь беспорядок, происходивший в последние дни. Убравшись как мог, я решил брать с собой только нужные вещи. Я сложил в сумку пепельницу-кролика, потому что Иисус его гладила, книгу со своим именем, отдающий холодом панцирь морского ежа и клетчатую рубашку с ее неповторимым запахом.

Автобус следовал по знакомой автомагистрали. Я сел на дальнее сиденье и представил, как впереди Иисус прокладывает наш путь по карте. Улыбнувшись ей, я почувствовал, как по моим щекам катились горячие слезы. Я рыдал, не сдерживая себя. Светлая боль подарила мне освобождение. Теперь я знал, что любая тропа, ожидающая меня в будущем, не станет бессмысленной. Больше я не потеряюсь.

Примечания

1

Стихотворение Уильяма Блейка (пер. К. Бальмонта). В оригинале последние строчки: «Он, создание любя, улыбнулся ль на тебя?»

2

Цитата Генрика Ибсена – норвежского драматурга и поэта.

3

Титулы передаются по наследству в соответствии с принципом первородства.

4

До реформы 1999 года все наследственные пэры имели право заседать в палате лордов по праву рождения.

5

«Великий Гэтсби» – роман американского писателя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда.

6

«Спектейтор» (англ. The Spectator) – британский еженедельный консервативный журнал.

7

Вудсток – один из самых знаменитых рок-фестивалей, ставший символом конца «эры хиппи».

8

Речь идет об обязательном интервью для поступления в университет. Автомагистраль М40 ведет из Лондона в Оксфорд.

9

Пастис – алкогольный напиток, производимый и распространяемый повсеместно во Франции.

10

Brent Cross Shopping Centre – крупный торговый центр, открытый в 1976 г. в Хендоне, на севере Лондона.

11

С момента открытия торгового центра и до 1996 года дети играли с деревянными животными: лошадью, гусеницей и черепахой.

12

Десерт с насыщенным клубничным фруктовым желе и бисквитом на слое заварного крема с розочками из свежих сливок.

13

Grey-Green был оператором автобусов в Англии до 1998.

14

Уильям Фолкнер «Когда я умирала»”, Альбер Камю «Чума», Терри Пратчетт «Мор, ученик смерти».

15

Не прямая цитата из Письма древнегреческого философа Эпикура к Менекею.

16

Речь идет о выпуске программы «Небо ночью» с Доктором Полом Мердином, в котором он говорил с ведущим Патриком Муром о планетах вокруг пульсаров.

17

(О действии кокаина) Слова Джекила – героя повести «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» шотландского писателя Роберта Стивенсона.

18

Университет Париж IV Сорбонна – французский государственный гуманитарный университет.

19

Паттер (англ. Putter) – клюшка с легкой головкой Г-образной формы для игры на грине и нанесения патов – катящих ударов, которыми мяч закатывается в лунку.

20

LWT – Лондонское телевидение выходного дня.

21

Национальная телефонная линия помощи для курильщиков, которым нужен совет или помощь в прекращении курения.

22

W & G Foyle Ltd. – книготорговая сеть в Англии.

23

“A twilight song” – стихотворение Уолта Уитмена.

24

«Дом Фрейзера» (англ. House of Fraser) – британская сеть универмагов.

25

Шотландский вальдшнеп – британская закуска, состоящая из взбитой яичницы, подаваемой на тостах, намазанных «приправой для джентльменов».

26

Слоуни – обитатели престижного лондонского района Слоун-Сквер.

27

Biactol – марка средств по уходу за кожей и средств от прыщей.

28

«И словно с женщиной, с Природой счастлив буду», – последняя строка стихотворения «Предчувствие» Артюра Рембо. Перевод М. Кудинова.

29

Сленг, обозначающий полицейских в Британии.

30

Речь идет об одном из крупнейших рейвов “Castlemorton Common Festival” 1992 года, где пришедшие с толпами людей собаки перегрызли скот фермеров.

31

Закон об уголовном правосудии и общественном порядке 1994 года, запрещающий устраивать публичные мероприятия из 20 и более человек с применением музыки, представляющей собой «повторяющийся бит».

32

Измененные строки песни “Whatever” (“I Had a Dream”) группы Butthole Surfers. Вероятно, воспоминания Мартина перемешались, так как трек вышел только в 1996 году.

33

Отсылка к знаменитой повести «Пеппи Длинныйчулок» писательницы Астрид Линдгрен, о покинутой родителями, но счастливой маленькой девочке.

34

«Вот голубые жилки моей руки» – Уильям Шекспир. «Антоний и Клеопатра». Акт II, сцена 5. Перевод М. Донского.

35

AS – экзамен, проводимый после первого года обучения двухгодичного курса A-levels.

36

«Белая лошадь стала героем» – англ. “The white horse became a hero”. Hero (герой) от англ. Heroin (героин).

37

«Энеида» – эпическое произведение на латинском языке, автором которого является Вергилий.

38

Дом облаков (англ. Clouds House) – частный центр лечения наркозависимости, расположенный в Ист-Нойле в Уилтшире, Англия.

39

«Старый чеширский сыр» (англ. “Ye Olde Cheshire Cheese”) – лондонский паб, известный своими литературными ассоциациями.

40

Блэкхет Хай Скул – независимая дневная школа для девочек в деревне Блэкхит на юго-востоке Лондона, Англия.

41

Главный герой повести выстрелил в неподвижное, уже убитое им, тело четыре раза.

42

Лондонские кэбы – такси, называемые жителями «хакни», еще с тех времен, когда кэбы были конными.

43

«Nevermind» – альбом американской гранж-группы Nirvana.

44

Машина – сленговое название шприца.

45

Принц Роджерс Нельсон – американский певец, широко известен как один из величайших музыкантов своего поколения. В разгар контрактного спора в 1993 году он изменил свой псевдоним на непроизносимый символ, и его часто называли Артистом, ранее известным как Принц.

46

Первые слова из французской песни “Non, je ne regrette rien” (с фр. – «Нет, я не жалею ни о чем»), написанной в 1956 году.

47

“Avec mes souvenirs, J'ai allumé le feu mes chagrins, mes plaisirs, Je n'ai plus besoin d'eux!” – «Своими воспоминаниями я разожгла огонь моих печалей, моих удовольствий, они мне больше не нужны!»

48

Прыжок с перенесением ноги через ногу и поворотом в воздухе.

49

Уимблдонский турнир – международный теннисный турнир.

Content

Аляска Мэд
Иисус моей веры

Предупреждение о вреде наркотических средств и ответственности за их незаконный оборот

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Примечания