Константин Образцов

Сумерки Бога, или Кухонные астронавты

12 октября 2021 года

Куда: 2100, Зугдиди, Грузия

Кому: Когуа Нине Георгиевне

1.

Здравствуй, дорогая Нина!

Я долго собирался написать тебе и едва ли не дольше писал. Начал еще в октябре, когда клены и тополи у меня под окном, словно гости на осеннем балу, стояли наряженные в багровое и золотое, пока сама хозяйка этого бала не посрывала с них все наряды ветром и холодным дождем, и сейчас они, нищие и продрогшие, тянутся снизу корявыми голыми сучьями, будто прокаженные, пришедшие за подаянием. За стеклом прозрачная темнота зимней ночи, из труб валит пар, сливочными клубами поднимается в небо, твердое, как ледяное стекло, и мерцание колючих звезд отражается в искрах морозного легкого снега. Если долго глядеть только вверх, то можно представить, что ты в космосе, один среди холода и пустоты, смотришь на дальние звезды с границ какого-то бесконечного войда. Я часто так делаю в последнее время: выключаю в квартире свет, сажусь у окна на кухне и смотрю в черноту.

Сначала я надеялся, что мне удастся отыскать тебя, да не вышло. Это кажется только, что во всемирной сети сейчас можно найти кого заблагорассудится, но для этого нужно, чтобы человек или был хоть сколько-нибудь заметен, или сам поделился информацией о себе. Так, например, в мае я нашел Ли Вэя, это было проще и быстрее всего. Он здесь врач, довольно известный, практикует традиционную китайскую медицину, у него немало пациентов в России, есть собственный сайт в интернете – туда-то я и написал через форму обратной связи, так, всего несколько слов: мол, привет, это кэп, вот мой телефон и электронный адрес, свяжись, когда будет удобно. Но он не связался. Я звонил по нескольким номерам с сайта, но везде мне отвечали – то на гуаньхуа с хайнаньским акцентом, то на английском, то на русском – сотрудники клиник: вежливо предлагали записаться к другим специалистам и так же вежливо сообщали, что поговорить лично с доктором Ли Вэем можно только у него на приеме и что он, к сожалению, очень занят в ближайшие несколько месяцев. И не в ближайшие тоже. Оставалось только любоваться на фотографию: конечно, лишние четыре десятка лет немало его изменили, но я уверен, что не ошибся – это он, наш Ли Вэй, без всяких сомнений.

Кого-то помог найти внук – у меня есть внук, представляешь! Зовут Егор, очень толковый юноша пятнадцати лет. Без него я бы совсем заплутал в социальных сетях, поисковых машинах, видеохостингах и всем прочем подобного рода; я быстро учусь и сейчас уже нипочем не спутаю Twitter и Instagram, а полгода назад еще изрядно терялся перед многообразием кибернетических коммуникаций. Благодаря внуку мне удалось увидеть Эшли – вот была радость! Правда, всего на несколько секунд: с длинными седыми волосами, заплетенными в толстые косы, в каком-то пестром индейском пончо, воинственно вскидывая вверх сухонький старческий кулачок, она решительно двигалась навстречу полицейским шеренгам в плотной толпе демонстрантов, и вокруг нее возвышались, явно оберегая, несколько друг на друга похожих плечистых грузных мужчин в клетчатых рубашках и красных бейсболках – а потом раздался треск выстрелов, разрывы гранат и все заволокло густым белым дымом. Внук нашел и фотографию, сделанную из фрагмента этой видеозаписи: она широко разошлась по сети, а подпись гласила: «Ультраправая активистка Эшли Хатчинсон-Грант и ее шесть сыновей во время штурма Капитолия». Я обрадовался тогда: во-первых, тому, что у нее здесь есть дети – ты, наверно, не знаешь, но Эшли очень переживала, что не может стать матерью; а во-вторых, потому, что найти контакты ультраправой активистки, да еще и с шестью сыновьями впридачу, должно было быть проще простого. Но увы: их аккаунты в Facebook и Twitter оказались заблокированы, а потом и вовсе удалены; единственный известный телефонный номер в Лас-Вегасе отвечал месяца два длинными пустыми гудками, пока металлический женский голос не сообщил, что абонент этот более не доступен.

Зато мне удалось поговорить с Зойкой, пусть даже разговором это назвать можно с известной натяжкой. Я набрал раздобытый внуком одесский номер – это оказался мобильный ее сына или племянника, толком не разобрать, да и не важно. Он несколько минут расспрашивал, кто я такой; я заверял, что старый друг и сослуживец Зои Михайловны и что она будет рада меня услышать; он попросил позвонить вечером, и я позвонил, и он снова спросил, кто я, потом долго куда-то шел с телефоном, слышно было, как кто-то шепчется, прикрыв микрофон рукой, и наконец я услышал Зойкин голос: «Алё!». Её шикарное контральто с годами таки дало легкую трещину, но это точно была Зойка – в конце концов, всего меньше года назад мне приходилось слышать этот голос в расцвете силы и красоты, и ошибка была невозможна. «Это я, кэп», – сказал я. Она переспросила, я стал объяснять, и вдруг она закричала: «Щоб ти здох!», и звонок оборвался. Я стал перезванивать, но постоянно слышал в трубке короткие гудки. Егор сказал, что так бывает, когда номер вносят в черный список.

Труднее всего оказалось найти несчастного Айхендорфа, даже точно зная, что он в Регенсбурге – ты, конечно, помнишь этот очаровательный городок на Дунае. Когда мы там были? Если взглянуть сейчас на календарь, то получится, что две – три недели назад; по внутреннему времени моей памяти и сознания – тому более восьми месяцев; ну а если принять, что стояли на Каменном мосту, смотрели в воду, смеялись историям про коньки и зимнюю рыбалку, которые рассказывал нам бедняга Генрих, мы тридцатилетними, а сейчас всем нам за семьдесят, то можно ли считать, что прошло сорок лет с того дня?..

В общем, коль скоро так вышло, что я оказался в родном Ленинграде, Эшли – в Вегасе, а Зойка – в Одессе, то и Айхендорфа следовало искать в Регенсбурге. Не самый большой город мира, но Егору пришлось постараться, чтобы найти там дальнюю родственницу Генриха, совсем юную, кажется, внучатую племянницу – она называла его дядей. «Дядя ни с кем не общается. Он стар, болен и лежит в клинике».

После этого стало ясно, что остальных искать смысла нет – никого, кроме тебя, дорогая Нина. Наверное, ты понимаешь, почему.

Я решил для себя, что, если не найду тебя до 12 октября, то просто напишу письмо на твое имя в Зугдиди, в надежде, что местные почтальоны знают всех местных жителей, а не только тех, кто наследил в цифровом альтернативном пространстве. Может быть, найдется кто-то чудаковатый и добрый, как в старых фильмах, кто с помятым конвертом в руке будет обходить дом за домом на залитых солнцем живописных узких улочках, среди каменных стен и зарослей винограда, стучаться в калитки, спрашивать всех, не знает ли кто, где живет Нина Когуа, и ему будут помогать в поисках пионеры, и пенсионеры, и даже добродушные бродячие псы, и, конечно, найдут тебя – за накрытым белой скатертью длинным столом, во дворе, под платаном, в окружении любящих детей и множества внуков. В конце все пьют холодное красное вино, радуются, поют песни и вместе пишут ответ.

Надежда зыбкая, но хоть что-то.

Сначала я хотел черкнуть всего пару строк: жив-здоров, как дела, вот мой адрес, а вот телефон, пиши, звони, буду рад. Но чем дальше, тем больше я хотел рассказать, спросить, обсудить; я стал делать заметки и записи, и сейчас становится очевидно, что письмо превращается то ли в дневник, то ли в повесть, так что впору уже нумеровать главы – и я, пожалуй, прямо сейчас так и сделаю, поставлю цифру «1» в самом начале письма.

Вот, готово.

Многое я записывал просто на память, потому что она стала в последнее время меня подводить, и чем больше подробностей я вспоминаю про семьдесят лет моей жизни здесь, тем больше забываю про другие тридцать лет, особенно про последние 220 дней, что мы все провели вместе. Иногда даже такое, чего забыть, казалось бы, вовсе нельзя. Например, месяц, наверное, не мог вспомнить Зойку, как тебе это?! Помнил только, что был кто-то на ее месте, но кто? Почему-то лез в голову Густафсон, тот здоровенный норвежец с «Андромеды-1», бородатый такой, в большущих очках. Поэтому мне нужно, чтобы кто-нибудь удостоверил, верно ли я помню хотя бы основные события, ибо от правильности этих воспоминаний зависит та мера ответственности за случившееся, которую несем мы с тобой: я, принявший решение, которое все изменило, и ты, которая меня поддержала.

Сегодня снова 12 октября 2021 года.

Удивительно, но, вопреки распространенному мнению, оказалось, что можно прожить один и тот же день дважды. Интересно, что сказал бы по этому поводу Айзек? Наверняка объяснил бы как-нибудь на языке науки, отчего все стало бы еще непонятнее. Но увы, он тоже не стал со мной говорить. Кстати, про Айзека я совсем забыл рассказать – вот чертова память! Я ведь нашел и его тоже, правда, не в Акко, как можно было бы предположить, а в Беэр-Шеве. Егор, мой юный помощник и цифровой следопыт, сказал, что Айзек переехал жить к дочери. Я позвонил; он ответил сам. Я представился; он сделал вид, что не узнает меня и вообще не понимает, о чем и о ком идет речь. Мы препирались минуты две: я все более раздраженно настаивал и напоминал, он так же раздраженно от всего отнекивался, а потом бросил трубку. Но вот странно: примерно через полчаса с незнакомого номера с израильским кодом мне пришло сообщение на русском: «Не говори ни слова». И все. Написал ли это сам Айзек? Если да, то зачем? А если нет, то кто, и опять – с какой целью? Что за шпионские игры с подменой номера? И про что мне нельзя говорить? Впрочем, если загадочный отправитель имел в виду известные нам события, то с предостережением он опоздал, ибо в начале мая уходящего года я благополучно о них проболтался.

Но обо всем по порядку. Давай я сначала расскажу тебе, как здесь устроился.

2.

По местным меркам, жизнь моя сложилась неплохо. Прожил я ее инженером гидротехнических сооружений; временами ездил в командировки, бывал даже на Саяно-Шушенской ГЭС, но в основном сидел в НИИ на улице Гжатской. Как и многие, в начале девяностых годов гордо ушел из института, громко хлопнув дверью и пообещав через год стать миллионером. Как и почти все, тихо вернулся обратно спустя десять лет, чтобы спокойно доработать до старости: в моем случае это означало до позапрошлого года, когда намеки начальства на то, что пора бы уже наконец выйти на пенсию, стали слишком прозрачными.

У меня есть альбом с семейными фотографиями; все лица в нем знакомые и незнакомые одновременно. Я ни разу не видел их. Я прожил с ними всю жизнь. Вот папа в военной форме и мама со старомодной прической – их давно уже нет. Вот я сам, с тонкими усиками, с отпущенными по моде длинными волосами с косым пробором, в неловко сидящем душном костюме; меня держит под руку молодая жена в белой фате и пышном свадебном платье, похожем на большую порцию сахарной ваты; мы стоим у подножия лестницы во Дворце Бракосочетания на Английской набережной, а за нами до самого верха теснятся родственники и друзья – где теперь все эти люди? Живы ли? Почему сейчас нет никого рядом?.. Вот снова я, уже без усов, взволнованно таращусь в объектив и окостеневшими от напряжения руками держу большой сверток из толстого одеяла и тоненьких пеленок; фотография черно-белая, но можно не сомневаться, что одеяло синего цвета, потому что у меня – мальчик. Рядом жена, чуть располневшая, уставшая и счастливая.

Жену звали Ира, она умерла от рака шесть лет назад. Мальчику дали имя Олег, и сейчас ему уже сорок семь. Таким сыном принято гордиться: у него успешная корпоративная карьера топ-менеджера, выплаченная ипотека, два автомобиля в семье, из хобби – велосипед и горные лыжи. Еще у меня двое внуков: Ростислава – это дочь Олега от первого брака, она уже взрослая, самостоятельная, ей двадцать четыре, окончила какой-то университет, название которого я не могу вспомнить, по специальности, суть которой мне не понять, и занимается чем-то, связанным, кажется, с маркетингом или с психологией – в общем, не знаю, а спрашивать еще раз не хочу, Ростислава сердится, когда я не могу разобраться в смысле ее работы. И внук Егор, о котором я уже говорил, это от нынешней жены Олега, Оксаны. Егору пятнадцать, он в десятом классе, увлечен компьютерами и математикой. В общем, как видишь, все молодцы и при деле. Сын, правда, уже полтора года, как без работы, с мая 2020-го, но это дело житейское, утрясется. В общем, семья у меня благополучная. Не хуже, чем у людей.

Я живу в двухкомнатной квартире, на седьмом этаже старого панельного девятиэтажного дома цвета осеннего петербургского неба, на Придорожной аллее – это северная окраина города. Окна квартиры выходят во двор – там есть скверик с деревьями и построенный буквой «Н» детский сад такого же безнадежно унылого цвета, как и дом. Ранним зимним утром в свете безжалостно ярких голубых фонарей на фоне белого снега копошатся черные фигурки, преодолевающие сугробы – это родители тащат за руку своих малышей сквозь тьму и мороз к чужой тете, сорвавшей голос от крика, к зеленым соплям, жестким раскладушкам и пенке на молоке. Окна общей лестницы дома смотрят на улицу, на другой ее стороне – море изломанных линий рыжих от ржавчины гаражей, еще дальше – промзона, бетонные приземистые корпуса и высокие трубы которой простираются до туманного горизонта.

Я один, иногда по несколько недель. Или месяцев. В комнатах постоянно висит раздражающий сумрак, даже днем, так что я включаю весь свет, но от него сумрак никуда не уходит, просто из серого превращается в тускло-желтый. Мне вообще не хватает здесь света и воздуха. Зато сны очень яркие и пугающе четкие, как будто реальность поменялась с ними местами. Всегда холодно. В щелях под дверьми со злым присвистом шепчутся сквозняки. Ночами через дверь слышно, как ветер завывает в трубе мусоропровода, с яростью лупит неплотно прикрытыми форточками на лестнице. Постоянно гудит лифт: стоит мне выйти, чтобы вынести мусор – хоть ранним утром, хоть глубокой ночью, хоть днем, когда все на работе – как он непременно залязгает, завоет мотором, и, надсаживаясь, потащит куда-то кабину. Я специально прислушивался: двери открываются, но шагов нет, тишина; потом створки опять смыкаются с металлическим клацаньем, секунда – и снова гул из лифтовой шахты. Я возвращаюсь в квартиру, открываю дверь, переступаю порог, из большого зеркала напротив входа мне навстречу шагает мое отражение, и каждый раз я пугаюсь – всего на долю мгновения, не больше! – что кто-то чужой вдруг вырвался с обратной стороны стекла. Это не мои страхи, не мои чувства; они принадлежат одинокому старику, которым я стал так внезапно, но я принимаю их вместе со всеми ранами, печалями, радостями, болью и горьким опытом семи десятков прожитых им лет.

Иногда мне кажется, что я сам становлюсь этим стариком все больше и больше.

Друзей у меня не обнаружилось: кто-то помер, кто-то потерялся за давностью лет; соседей по лестничной клетке я знаю по именам, прочих – в лицо, но редко когда говорю им что-то, кроме как «Здравствуйте!» и «До свидания!». Правда, есть одно исключение: сосед Александр, что живет этажом выше. Я часто встречаю его у мусоропровода: он меряет узкую площадку шагами, громогласно откашливается, с остервенением курит и яростно плюется, едва ли не ежесекундно. Ему за пятьдесят, он одинок, и все время бранится и пророчит недоброе – а в недобром последние годы нет недостатка. Я первый раз встретил его в начале марта, почти сразу, как здесь появился. Он вышагивал от стенки до стенки, с силой втягивал и шумно выдыхал дым, то и дело заходясь надсадным кашлем. Увидел меня, мрачно зыркнул и поинтересовался:

– Вакцинировался уже?

Я не успел вспомнить, кто он такой, растерялся немного, но ответил:

– Да.

Александр звучно сплюнул, покачал головой и сказал:

– Ну ладно, ты-то старый, свое пожил, один черт – помирать скоро. А вот остальным – хана, всё, приплыли. Теперь всех нахрен чипируют. Как баранов.

Я не без удивления открыл в своем нынешнем характере странную деликатность, которая заставляет слушать неинтересное и соглашаться с нелепым только лишь для того, чтобы не обидеть малознакомого и не особенно приятного человека. Потому с тех пор и до сего времени, попадаясь Александру у мусоропровода, щурясь от едкого дыма и уворачиваясь от плевков, я узнал, что:

– Глобалисты это придумали, чтобы всех в цифровой концлагерь загнать. Они в ноябре 19-го проводили мировую репетицию по пандемии, а потом в феврале все и началось. Организовал учения фонд Гейтса, а Гейтс у нас кто? Главный спонсор ВОЗ. Вот и думай.

А еще, что:

– Шваб и Греф с подельниками учения организовали по отключению всего интернета. Так что жди. Сначала деньги наличные отменят, заставят все перевести в Сбер, а потом интернет отрубят – и все, плакали твои кровные. Будешь за хлебные карточки работать, чтоб только не сдохнуть. А вообще, все это Рокфеллеры еще десять лет назад в своих сценариях прописали. Неоконы чертовы.

И кроме того, что:

– ВОЗ уже и мероприятия свои проводит под Казанью, совместно с военными. Учат наших разворачивать мобильные пункты по вакцинации и ковидные концлагеря. Скоро все поедем туда, оглянуться не успеешь.

Я перестал выносить мусор вечерами и начал ходить к мусоропроводу днем, но дела это не поправило: Александра постоянно выгоняли с работы, то с одной, то с другой, так что он располагал неограниченным досугом, во время которого, как мне кажется, только и делал, что читал новости и курил. Поэтому мне ничего иного не оставалось, как узнать, что:

– Все дело в бабках. У нашей Голиковой то ли сват, то ли брат хозяин конторы, которая вакцину выпускает. Вот тебе и все расклады. А в мировом масштабе если, ты себе представь! «Файзер» этот, к примеру! Когда уже они, суки, нажрутся и треснут!

А после того, как Александр однажды не появлялся двое суток, что:

– Иду мимо, а он стоит, шипит мне: «Массссчку наденьте, массссчку!» И за рукав! Ну я развернулся и дал ему, как раз в массссчку…

Я заинтересовался источниками, из которых Александр черпал свои новеллы. Внук показал мне, что такое социальные сети и Телеграм, и я подписался разом на несколько десятков общественно-политических каналов, пабликов и тематических групп. Теперь, стоит мне только взять в руки смартфон или сесть за компьютер, как словно приоткрывается форточка, выходящая в клоаку мрачного переулка гиблых трущоб, откуда несутся звуки поножовщины и мордобоя, или в коридор коммунального общежития самого низкого пошиба, где сутками напролет в комнатах перебранки и драки; а если приняться за чтение и вместо форточки распахнуть дверь пошире, то и перебранку, и драку, и поножовщину устроят у тебя дома, да и самого вовлекут в это малопочтенное мероприятие. Не могу сказать, что почерпнул из своих исследований много полезной фактической информации, но зато наблюдений и выводов сделал предостаточно.

Дискуссия, как форма коммуникации для обмена мнениями и достижения согласия, здесь умерла совершенно и выброшена на обочину социальной истории будто околевшая псина, без жалости и погребения. То, что сейчас по привычке именуется общественным диспутом, напоминает перекличку двух противоположных фанатских трибун на футбольном матче, когда главное – это придумать кричалку пообиднее и проорать ее как можно громче. И тут уже не важно, будет ли кого-то чипировать Билл Гейтс – черт его знает, может и да, или нет; правы ли те, кто написал семьсот тысяч комментариев в адрес председателя Думы, или те, кто отказывает написавшим в праве называться людьми; читал ли «Великую перезагрузку» Клауса Шваба хоть кто-то из тех, кто размалевал престарелого администратора ВЭФ в своих публикациях под Люцифера и сделал из него пугало для взрослых с рассудком детей; масон ли Греф, есть ли пандемия, опасен ли вирус, действительно ли у Рокфеллера уже седьмое пересаженное сердце или плоска ли Земля – какая разница, если вместо аргументов у оппонентов только брызжущая слюной ярость, примитивные насмешки и оскорбления?

Никогда еще факты не значили так мало, а мифы – так много.

Я подумал было, что такая ситуация сложилась только в электронном пространстве, но нет! Центральные телевизионные каналы помимо художественных передач, о достоинствах которых я предпочту умолчать, круглые сутки демонстрируют совершенно безобразный, непрекращающийся скандал – и чем дольше это транслируется, тем менее скандал воспринимается как безобразный, и все более – как естественная форма общения.

Посеребренные сединой в бороде и висках, приличные с виду люди, состоявшиеся и состоятельные, перекрикивают друг друга, кривляются, коверкают имена оппонентов и используют выражения, более достойные недалеких подростков из класса компенсирующего развития. Степень взаимной ненависти и безответственной агрессии в риторике невероятная: взрослая публика с высшим образованием, социальным статусом и доступом к общественной трибуне позволяет себе не просто запредельный уровень оскорблений, но призывы то повесить, то расстрелять, то, в самом мягком случае, дать по башке раза два. Некоторые вызываются стрелять и бить по башке самолично. Ерничанье, неприличная клоунада, апелляция к личности, хамство и подмена понятий стали привычными на самом высоком, даже международном уровне общения. Деградация культуры дипломатии зашла так далеко, что ее уже не скрыть никакой масочкой, а заявления официальных представителей дипломатических министерств могли бы составить основу для перебранок рэп-музыкантов или бойцов смешанных единоборств на пресс-конференции перед соревнованиями. Что вы там говорите? Мы нарушили право? На себя посмотрите, лицемеры чертовы! По яйцам получишь! У меня яиц нет, я баба, а ты жертва гендерного разнообразия, ха-ха!

Как будто полупьяные торговки не поделили места на базаре.

Впрочем, если посмотреть на суть вещей, то это сравнение не слишком грешит против истины.

Все на нерве, на страстях, на эмоциях. Никто не предполагает, не приглашает обсудить, не выражает точку зрения: все только и делают, что призывают и заявляют. В ситуации крайней поляризации мнений разобраться в реальных фактах не представляется возможным, а потому ложь перестала быть предосудительной, а сделалась чем-то средним между риторическим приемом и подобием аргумента. Все врут, во вранье обвиняют друг друга и при этом принимают ложь как элемент какой-то безумной игры, где важно смухлевать так, чтобы противник, даже прекрасно зная, что ты жулик, не смог подловить тебя на жульничестве публично. В итоге полемика сводится к яростной пикировке, схватке злобных комедиантов, где не важны ни факты, ни реальная экспертиза, ни знание, но только эмоции и впечатление. Журналистика выродилась совершенно, по сути, превратившись в информационную обслугу политики – факт, который все принимают как нечто само собой разумеющееся, – а по форме упростившись до умения ловко врать и позабористее обзываться.

Договориться больше нельзя. В первой же фразе любого разговора уже звенит раздражение, готовое прорваться потоком ядовитых оскорбительных реплик при малейшем признаке несогласия собеседника. Чужое мнение воспринимается как вызов ущемленному, болезненному эго и продуцирует агрессию, компульсивное желание уничижительно высказаться, как правило, проецируя на объект неприязни пороки и побуждения собственной мелочной и злобной души. Единственно верным признается только тот взгляд на жизнь, что исповедует своя социальная группа; несогласным же решительно отказано в искренности, а их несогласие объясняется или корыстными побуждениями, или интеллектуальной ущербностью, или моральным уродством.

Общепринято стало непременно быть недобрым, циничным, иронично-желчным; самый верный способ показаться себе значительным – занять позицию саркастического насмешника, взять за правило токсичный инфантилизм подростка, упражняющегося в неумных язвительных выпадах, переходящих в откровенную грубость. Присвоить вдруг без всякого основания право безапелляционно осуждать и судить, не стесняясь в выражениях, стало легчайшим способом хотя бы мнимо, но возвысить себя над кем-нибудь или чем-то, хотя на деле это демонстрация не эрудиции или ума, а дурного воспитания и комплекса социальной ущербности.

Так бабуины, чтобы показать, что они тут главные, демонстрируют всем свою красную задницу.

С одной стороны, в этом нет ничего принципиально нового: временам общественных потрясений свойственен раскол общества и непримиримость суждений. Вспомни, как у Андреева: «Глупость, жестокость и хамство – это три некоронованных короля современной России!». Но он написал это в 1918-ом, а сегодня, сколь высока не была бы социальная турбулентность, уровня первого революционного года сто лет назад она пока еще не достигла. До какой же степени дойдет культивируемая в обществе агрессия, когда получит для себя более веские основания, если даже сейчас в комментариях по любой отвлеченной теме перехлестывает через край?.. А в том, что она именно умышленно культивируется, что озлобление телевизионных шоу и публикаций в сети – это не только грязные деньги, на которые покупается популярность, но и ролевая модель поведения, определяющая нетерпимость к инакомыслящим, у меня, увы, нет сомнений.

Если я прав, то мир в самом скором времени ждут потрясения пострашнее маячащего цифрового концлагеря и генетического геноцида.

Сейчас я уже научился справляться с психологической токсичностью социальной среды – так человек, оказавшийся в насыщенной углекислотой атмосфере, рано или поздно приучается в ней дышать, пусть даже находится постоянно в подобии полусна от кислородного голодания; но весной я был натурально отравлен ментально и буквально приступы удушья испытывал от этого сочетания невежества и ненависти: ненависти всех ко всем, по любому ничтожному поводу, ненависти, как ответа на все вопросы, ненависти, которая интегрирована, будто навязчивая реклама, в любой медийный контекст. Потом пообвыкся, а затем стал замечать за собой, что, едва услышу или прочту чье-то мнение по любому вопросу, как сразу чувствую желание непременно поспорить. Я открыл для себя и стал постоянно испытывать совершенно чужие и очень неприятные чувства: раздражение, даже неприязнь к совершенно посторонним мне людям. Раньше я не мог ни понять, ни принять для себя многого из новой истории; теперь стал замечать, что я не просто понимаю, а соглашаюсь как со справедливым, например, с обриванием наголо женщин, имевших связи с фашистами во время оккупации Франции; что мне не кажется чрезмерным пожизненное заключение для трясущихся стариков в инвалидных колясках, которые в годы Второй мировой войны были мальчишками, стоящими часовыми у ворот Треблинки или Дахау, или бывшими там поварами в офицерских столовых, или мывшими в этих столовых посуду; у меня не вызывали более отторжения слова из писем Ленина «повесить, непременно повесить, чтобы народ видел, не менее ста заведомых кулаков, богатеев, кровопийц», и я с ужасом ловил себя на том, что не без мрачного удовольствия примеряю эти императивы террора к тем, кого в данную минуту считаю себе оппонентами. Я понял, что еще немного, и, если пустить дело на самотек, то начну оправдывать пытки пленных, гибель детей на войне и публичную смертную казнь, совершаемую, желательно, самым кровавым и жестоким способом. Я чувствовал себя напряженным, натянутым, как струна, во мне бурлило смятение, раздражение, неприязнь; а если добавить к этому совершенно нетривиальный внутренний разлад памяти, сознания, личности, то можно представить, в каком состоянии я находился через два месяца после появления здесь.

Отчасти это объясняет произошедшее в начале мая.

На Пасху ко мне в гости пришли сын с женой и внуки – впервые с Нового года, замечу в скобках. Не то, чтобы кто-то из нас был особенно религиозен; собираться на Пасху было просто семейным обычаем, протянувшимся через поколения, который поддерживала моя покойная супруга – а теперь вот, получается, и я, после того как ее не стало.

Днем из-за легкой облачной дымки выглянуло несмелое солнце, но и этого мимолетного взгляда хватило, чтобы гостиная наполнилась нежным светом одного из тех юных и радостных дней, что редко, но все же случаются весной в Петербурге. Мы сидели за большим столом, накрытом заказанными в ресторане закусками, куличами из булочной и мисочкой с яйцами – их принесла Оксана, и то ли красила сама, то ли тоже где-нибудь заказала. Все шло хорошо, так, как и полагается на семейном обеде: внук Егор, опустив нос в тарелку и не стащив наушников, молча наворачивал салаты; умненькая Ростислава, поглядывая через круглые очки в тонкой оправе, вежливо рассказывала про какой-то семинар то ли по продуктивности, то ли по саморазвитию; Оксана в нужных местах кивала, удивлялась и выказывала интерес. Олег в основном молчал; он крепкий, широкоплечий, с короткими пепельными волосами, совершенно на меня не похожий, и почему-то очень меня раздражает, но я так и не разобрался, кого именно: то ли своего семидесятилетнего отца, то ли тридцатилетнего кэпа. Может, дело было в том, что накануне я до глубокой ночи попеременно изучал то телеграм-каналы ура-патриотов, то страницы в Facebook их либеральных противников; или в том, что с утра сосед Александр уже успел предсказать новый полный локдаун, войну с Украиной и голод. В общем, я дождался, когда Ростислава на секунду прервалась, чтоб сделать глоток морса, уставился на Олега и спросил:

– Как с работой?

Он чуть опустил плечи и буркнул:

– Никак.

Похоже, что отцом я был так себе.

– Что, не берут никуда?

Олег засопел.

– Сейчас очень слабый рынок труда, – ответила за него Оксана, и я заметил, как она слегка коснулась руки мужа. – Особенно просели все топовые позиции: например, на две реальные вакансии генеральных директоров в городе больше восьмисот резюме! А с позициями директоров по развитию или по маркетингу дела обстоят еще хуже. Кризис, увы.

Оксана, конечно, была права и вообще разбирала, что говорит: она работает в какой-то крупной компании, а должность ее называется «вице-президент по управлению опытом сотрудников» – как я понял, так сейчас модно называть тех, кто занимается кадрами. Я считаю, что Олегу с ней повезло: она красивая – античная правильность черт, прямой нос, светлые волосы острижены коротко, но ей это идет, – умная, самостоятельная, и своей самостоятельностью, насколько я знаю, никогда мужа не попрекавшая, даже сейчас, когда он дома сидит без работы. Но как бы симпатична мне ни была Оксана, останавливаться я не собирался.

– И что же, совсем никакой работы нет, что ли? Никто никому не требуется? – поинтересовался я у Оксаны.

– Нет, почему же, требуются, конечно. Всегда очень высокий спрос на программистов, вообще на айтишников: вот у меня сейчас только на 1С три вакансии открыто в офисе и на производстве. А в IT-отрасли разработчиков разрывают буквально! Рабочие специальности постоянно востребованы, сварщики, например, или водители погрузчиков – ну, это тоже из моего актуального. Да, а вот еще уборщицу в офис не можем найти, представляете? Дошло до того, что я сама провожу собеседования с кандидатами на эту позицию и рассказываю им о преимуществах нашей корпоративной культуры! А они слушают и обещают подумать и перезвонить!

Оксана рассмеялась, но разрядить обстановку не вышло.

– Ну вот пусть и выучится на программиста или сварщика, – сказал я. – Или в уборщицы пойдет, если ничему научиться не может.

– Да, я тоже всегда папе говорю, что нужно избегать акцентуации на негативе, быть в моменте и искать новые возможности… – неожиданно подхватила Ростислава, но поймала взгляд отца и осеклась.

Егор заинтересованно снял наушники и перестал жевать.

– Видите ли, так резко поменять карьерный трек тоже не получится, – Оксана чуть порозовела, но осталась невозмутимо приветливой. – Требуются ведь не только фактические знания, но и реальный практический опыт. Да и зарплатные ожидания придется несколько скорректировать…

– Так пускай скорректирует. Ты сколько получал на прошлой работе?

– Я не получал, а зарабатывал, – огрызнулся Олег. – Четыреста плюс бонусы.

– Ну так может, пора планку снизить? Пойдешь на… Оксана, сколько там вы уборщице платите?

– Знаешь, я не для того двадцать лет карьеру делал и компетенции нарабатывал, чтобы теперь снижать планку!

– Да? И что ты такого полезного сделал за это время?

Оксана откинулась на спинку стула и опустила глаза. Зато Олег смотрел теперь прямо на меня.

– Я за это время квартиру купил, дочери обучение оплатил, восемь машин поменял, и три миллиона вложил в ремонт дачи, которую ты, папа, от деда получил и забросил!

– Ну, ты же не покупателем квартир устраиваешься работать, верно? Я про другое тебя спрашиваю: что ты реально сделал нужного за эти двадцать лет на работе? Вот тебя выгнали…

– Олега не выгнали, а сократили, – тихо заметила Оксана.

– Ну, какая разница. Я так считаю, что того, кто создает что-то ценное, не сокращают. Вы же программистов или сварщиков не сокращаете, Оксана? Потому что значимость и результат их труда очевидны. Избавляются от иждивенцев, которые непонятно чем заняты. Так что именно выгнали. За ненадобностью. Вот я и спрашиваю тебя: что ты сделал за двадцать лет твоей такой важной карьеры?

Олег набычился.

– У меня несколько десятков кейсов по развитию федеральных брендов, если ты вдруг заинтересовался. Я строил региональные сбытовые сети с уровнем дистрибуции больше девяноста процентов, а на последнем месте работы обеспечил рост капитализации на одиннадцать пунктов период к периоду…

– И что напишут на твоем могильном камне, сынок? Резюме про федеральные бренды? Рекомендательное письмо? И что из написанного поймут твои потомки? Чем будут гордиться? Тем, что ты помогал кому-то заработать побольше на том, чтобы продавать на рынке товар, который ничем не лучше двадцати таких же?

– Знаешь, кто бы говорил! На твоем камне что напишут?! Ты всю жизнь в своем НИИ просидел, потом в девяностые попробовал то макаронами, то колбасой торговать – безуспешно, заметь! – дошел до того, что год сторожем на стройке работал, а потом вернулся обратно в институт и еще почти двадцать лет там стул просиживал, не знали уже, как от тебя избавиться! Ты сам что сделал хорошего в жизни? Чего добился?

И тут я сказал:

– В тридцать один год я стал лидером первой и единственной в истории человечества экспедиции к краю Вселенной.

Стало тихо. Все молча смотрели на меня: Олег в замешательстве, Оксана с некоторой опаской, Егор с веселым удивлением.

Первой пришла в себя рассудительная Ростислава. Она поморгала и произнесла:

– Кажется, дедушка хочет сказать нам, что он из будущего.

Я улыбнулся.

– Нет, не так. Дедушка хочет сказать вам, что он из настоящего.

3.

Я вспоминаю газетные заголовки.

«СКВОЗЬ ГОРИЗОНТ»

«МАГЕЛЛАНЫ КОСМОСА»

«ВЕЛИЧАЙШАЯ ВЕХА В ИСТОРИИ»

«ШАГ ЗА ПРЕДЕЛЫ ВОЗМОЖНОГО»

«12 октября 2021 года объединенное человечество в неуклонном стремлении расширить пределы познания отправит в космическое пространство первую в истории экспедицию с миссией достичь конечных пределов Вселенной – или же доказать, что таких пределов не существует! Согласно предварительным расчетам ученых, для достижения этой цели исследовательский космический крейсер класса А-бис «Эволюция» с новейшим SQR-двигателем четвертого поколения преодолеет до 90 миллиардов световых лет, совершив несколько десятков субквантовых переходов. Это позволит опередить гипотетическую скорость расширения пространства и достигнуть границ его естественного развития. С учетом разгонных значений, продолжительность полета составит от 10 до 20 лет по времени Земли. В состав экипажа «Эволюции» вошли…»

Мама вырезала все статьи про нас и вложила в альбом. У папы в ветеринарной лаборатории коллеги просили автограф. Соседи собирались у родителей дома, чтобы смотреть по телевизору выпуски новостей о предстоящем полете.

Конкурсный отбор на участие в экспедиции к краю Вселенной продолжался одиннадцать месяцев. Подать заявку нас убедила неугомонная Эшли. То есть, и мы с Зойкой, конечно, очень хотели и заявиться, и победить – шутка ли, первый в истории человечества полет к границам нашего Мира! Любой из десятков тысяч звездолетчиков Исследовательского Космофлота мечтал об участии в этой миссии с того момента, как Академия Дальнего Космоса объявила о подготовке к полету и наборе экипажа. Конкурс почти в пятнадцать тысяч претендентов на место нас не пугал, однако по некоторым обязательным требованиям мы не проходили: например, для подачи нужно было иметь не менее трех «миллионных» полетов, а мы за миллион световых лет ходили только один раз, к аномальной системе Трицератопса на окраине карликовой галактики в Фениксе. У Зойки не хватало личных суток налёта: с Эшли мы работали вместе почти десять лет, с первых дней в космосе, а она присоединилась к нам через два с половиной года, когда решила, что одной подводной археологии ей в жизни мало.

– Ну и что? – отвечала Эшли. – Будем подаваться как экипаж, тогда совокупного налёта получится даже больше, чем нужно. Мне ребята из Третьей Межгалактической эскадры сказали, что экипажам пройти будет легче, чем по индивидуальным заявкам. К тому же у нас самый высокий в дивизионе рейтинг работы с научными группами, а кэп – лучший атмосферный пилот во всем Исследовательском Космофлоте, это каждый знает.

– Не думаю, что для такой экспедиции мои навыки десантирования на агрессивных планетах будут решающим преимуществом, – заметил я. – Да и «миллионников» все равно не хватает.

Эшли только отмахнулась.

– Это все формальности. Поверьте мне: мы пройдем конкурс первыми и наиболее стабильно!

В общем, в начале июня 2020-го, едва вернувшись с Сунсага, откуда в который раз вытаскивали застрявшую там команду палеоксенологов, мы прямо с космодрома махнули на глайдере через океан подавать заявку в Среднерусский филиал Академии Дальнего Космоса.

Я помню тот летний день. Мы оставили глайдер на круглой площадке на вершине холма; вокруг, сколько хватало взгляда, под ярко-синим безоблачным небом расстилались просторы густых лесов и широких полей с лентами тихих рек; среди пологих холмов пышными соцветиями всех оттенков зелени возвышались отдельные купы деревьев. Солнце сияло в зените, и ему откликались ослепительной белизной кубические корпуса и устремленные вверх башни Академии, стилизованные под первые ракетные корабли, и сверкал алмазными гранями широкий стеклянный купол центрального здания.

Мы спустились с холма по мощеной светлой плиткой тропинке и ступили на длинную прямую аллею, что вела через зеленое поле к главному входу. По обе стороны аллеи возвышались молодые дубы, между которыми на постаментах стояли скульптуры, всего числом сто одиннадцать: память о тех, кто не вернулся домой за двадцать семь лет межзвездных полетов. Четырнадцать астронавтов погибли при высадке и первичном исследовании новых планет; тридцать два – в открытом космосе, из них только девять при обстоятельствах, которые удалось доподлинно установить; еще шестьдесят пять звездолетчиков исчезли безвестно – суровое напоминание всем нам о том, что во Вселенной непознанного человеком остается куда больше, чем изученного. В конце аллеи есть сто двенадцатый постамент, он пустой, без памятной надписи – символ готовности к новым жертвам во имя познания, бесстрашный взгляд в будущее. Каждый, кто проходил этой аллеей, должен был осознавать, что завтра на свободном пока постаменте может появиться его имя.

Мы шли молча меж двух рядов белоснежных скульптурных портретов погибших товарищей, и я, как всегда здесь, вспоминал героические вехи освоения дальнего космоса. Ты ведь тоже не забыла их, Нина?..

Формально первой в истории межзвездной экспедицией считается полет к Альфа Эридана в 1998 году. Его совершил исследовательский крейсер «Заря», оснащенный опытным образцом первого SQR – двигателя с максимальной дальностью субквантового прыжка всего в сто световых лет. Чтобы добраться до Ахернара, им понадобилось прыгнуть два раза, причем перезаряжаться между переходами пришлось больше восьми недель!

Это было, конечно, отчаянное путешествие. Однако «Заря» совершила первый достигший цели межзвездный полет. Но еще в 1993-м к Альфа Центавра отправилась знаменитая экспедиция на «Пионере», корабле с гравитационным двигателем первого поколения, дававшем тягу всего в 0,45 скорости света. О, эти ревущие девяностые! Романтика бесстрашных открытий! Я тогда был еще совсем маленьким, но помню то чувство всеобщего воодушевления от известия о старте Первой Межзвездной. Двадцать два храбреца готовы были провести в полете долгие годы и вернуться на Землю через столетия, только бы достичь звезд! Но в 1999-м они были встречены SQR-космолетом «Пегас» за пределами Солнечной системы неподалеку от облака Оорта – гримасы релятивистского эффекта! – взяты на борт, и всего через час первыми из людей высадились все-таки на единственной планете системы Альфа Центавра АВС, куда, из уважения к дерзновению первых, никто из землян до них еще не ступал.

В 2004 году, через шесть лет после старта «Зари», первые SQR-двигатели нового поколения с диаметром кольца в триста метров и максимальной дальностью прыжка десять тысяч световых лет открыли широкие возможности для исследования Галактики. «Десятитысячники» и сегодня остаются самым массовым видом космических кораблей; я и Эшли два года ходили на таком после окончания Академии: это был операционный корвет «Астра», на нем мы собирали отработавших ресурс исследовательских роботов с разных планет. На «десятитысячнике» «Чайка» Чен, Ливингстон и Ковальски впервые достигли квазигалактики в созвездии Большого Пса, а в 2006 году «Бросающий вызов» за 18 прыжков в течение 13 месяцев преодолел расстояние в 163 000 световых лет до Магелланова Облака, совершив первый в истории человечества настоящий межгалактический перелет. С помощью квантовомеханической связи экипаж сообщил, что они достигли S Золотой Рыбы, и периодически продолжает выходить на связь по сей день, но так как для подзарядки перед каждым прыжком им приходилось долго идти на околосветовой скорости, то, в силу парадоксов пространственно-временного континуума, «Бросающий вызов» еще не вернулся и даже не встретился ни одному кораблю, которых к Магелланову Облаку ходит сейчас предостаточно.

В 2011-м появились «стотысячники», крейсеры класса А, уверенно исследующие соседние квазигалактики и галактики – спутники. А в 2014 году состоялось очередное знаковое достижение: первый «миллионник» «Персей-1» с кольцом SQR-двигателя диаметром в 1,2 километра достиг галактики Андромеды! После этого в 2017-м силами трех «миллионников» «Персей-1, -2, -3» доставили и собрали на окраине ее северо-западного спирального рукава первую и пока единственную межгалактическую исследовательскую станцию «Андромеда – 1».

В 2018 году случилась трагедия: «Персей-1» после планового прыжка на полтора миллиона световых лет пропал без вести со всем экипажем и командой исследователей. Причины выяснить не удалось, хотя в гипотезах недостатка не было. На аллее, ведущей к Академии, разом добавилось двенадцать новых скульптур. Строительство «миллионников» временно приостановили, но уже в 2021 году человечество бросило новый вызов Вселенной, создав «Эволюцию»: уникальный исследовательский звездолет – «миллиардник» с расчетным экипажем из пяти астронавтов и семи учёных.

Я помню просторный зал Академии: прозрачный свод потолка уходит вверх на десятки метров, все залито солнечным светом, блики отражаются от сероватого гладкого пола и от блестящей поверхности десятков белых столов, за которыми сидят такие же, как мы, звездолетчики, и заполняют бланки заявок; в тишине чуть слышно шуршат по бумаге карандаши и отдаются наши шаги гулким эхом. Вслед нам поднимают головы, оборачиваются, зашелестел шепот; я к такому привык и улыбаюсь. Мы всегда привлекали внимание: высокая, атлетичная, смуглая Зойка, с карими глазами и волосами черными, как южная летняя ночь, словно прекрасная и воинственная богиня Причерноморья; и Эшли – тоненькая, светлокожая, похожая на дерзкую хулиганистую старшеклассницу, с белокурыми волосами, заплетенными в десяток тугих тонких косичек.

Помню, как заполнял бланк заявки: специальность, опыт, профессиональные рейтинги, совокупный налёт, самая дальняя экспедиция – та самая галактика в Фениксе, наш единственный «миллионник»; самая продолжительная – 25 недель, исследовательский рейс к сфероидальной квазигалактике Секстант – 1; и отдельная короткая строчка в анкете – «ЛИДЕР», с квадратиком, чтобы поставить отметку или оставить его пустым.

Я нарисовал галочку. Это означало мою готовность выполнять роль лидера в будущем экипаже.

Порой я думаю, что лучше было этого не делать. Что следовало уговорить Зойку лидировать этот полет, пусть даже она всегда изо всех сил этому сопротивлялась. Предлагал же ее кандидатуру очарованный Зойкой Айхендорф, но она, как всегда, отшутилась: мол, мне нельзя в лидеры, я трусиха. И все проголосовали за меня.

Лидер в экипаже космического корабля – это не профессия, тем паче не должность, а роль. Взрослые, разумные, нравственные люди, специалисты своего дела, не нуждаются в начальнике, который будет говорить им, что делать, отдавать приказы и контролировать исполнение. Но они могут нуждаться в том, кто имеет перспективное видение, организует совместный труд, поддержит в непростую минуту, не даст команде пасть духом, а еще более – в том, кто примет решение в критической ситуации и возьмет ответственность на себя. Это ключевая обязанность лидера, и она обеспечивается не властью правил, а коллективной договоренностью внутри группы, которая этого лидера выбрала.

Этот принцип действителен для всех уровней общественного устройства.

Чаще всего лидерами бывают пилоты – наверное, наследие гражданской авиации прошлого, где капитаном всегда был первый пилот, – но нередко ими становятся штурманы и бортинженеры, реже – врачи, и порой даже кибернетисты. Иногда лидер – это самый старший в команде, а иногда и самый молодой; бывает, что в сложившемся экипаже лидер не меняется много лет, а бывает и так, что перед каждым полетом команда выбирает нового лидера. Случается, в общем, по-разному, но я никогда не слышал такого, чтобы кто-то сам просил сделать его лидером группы, ибо в космосе груз ответственности бывает очень тяжел, а в случае, если решение стало причиной трагедии, он станет страшен. Если я чем и горжусь, так тем, что за десять лет, что я лидировал команды, мы не потеряли никого, все вернулись домой живыми: и астронавты, и исследователи, и даже в группах учёных и колонистов, которых нам частенько приходилось вытаскивать из неприятностей на негостеприимных планетах, не погиб ни один человек.

Мы с Эшли еще в Академии заявили себя, как напарники, и всегда парой входили в сменные экипажи. Так получилось, что меня почти всегда выбирали лидером, хотя нам приходилось летать и в группах, где лидировал врач или инженер. Первые два года в операционной вспомогательной эскадре мы так и ходили вдвоем, а когда перевелись в исследовательский флот, то на первую же экспедицию в сборный экипаж – кажется, на «Аксиому» – нам придали в качестве бортинженера-стажера Зойку, которая только что выпустилась с Академических курсов профессиональной переподготовки. Она так и представилась всем – Зойка, крепко жала руки и так широко, солнечно и искренне улыбалась, что нельзя было не улыбнуться в ответ. Рейс был совсем короткий, всего три недели, но уже к исходу первой Зойка совершенно очаровала и нас, и сурового седоусого лидера экспедиции, и ребят-планетологов из научной группы, половина из которых в нее сразу влюбились, и даже синевласую отшельницу-кибернетиста, так что сразу по возвращении мы с Эшли предложили Зойке присоединиться к нам в качестве постоянного инженера. К тому же, и дело свое она знала отлично, но это именно что «к тому же», ибо, перефразируя известную поговорку звездолетчиков, берешь в экипаж бортинженера, а потом в одном корабле полгода летишь с человеком.

Пилот, штурман и инженер – основная часть экипажа; врачи сопровождают не каждый рейс – с базовым оборудованием корабельного медицинского комплекса умеет обращаться любой звездолетчик, а в самом критическом случае всегда можно воспользоваться криогенной заморозкой, чтобы доставить пострадавшего в госпиталь на ближайшей населенной людьми планете. Да и в космофлоте медики редко задерживаются дольше пяти лет, так уж сложилось. Что же до кибернетистов, то это особые люди, единственные, кто привязан не к экипажу, а именно к кораблю. Точнее, к корабельному автопилоту, он же ICU – интеллектуальный блок управления (intelligent control unit) на основе искусственного разума. Это мозг звездолета, центр его операционной и навигационной системы, созданный в первую очередь для того, чтобы просчитывать последствия субквантового перехода. При прыжке на сотни и тысячи световых лет, не говоря уже про миллионы и миллиарды, корабль летит в неизвестность; по сути, он устремляется в будущее, ибо с помощью любых исследовательских средств мы видим дальний космос таким, каким он был в прошлом, соответственно, сотни, тысячи, миллионы и миллиарды лет назад. Нужно учесть и проанализировать колоссальный объем информации из области астрономии, космологии, астрофизики, физики поля, физики времени и еще из десятка физик, чтобы в короткое время сделать расчеты немыслимой сложности с неисчислимым количеством неизвестных и верно предсказать последствия мгновенного перемещения через бездны пространства – как минимум, не окажется ли корабль внутри сверхновой звезды, квазара, пульсара, невесть откуда взявшейся черной дыры или бродячей планеты. Последствия космологического толка тоже принимают в расчет: изменение плотности темной материи, флюктуации нейтринного поля, опасность появления в точке выхода из субквантового прыжка продольной гравитационной волны, не говоря уже про квантовомеханические риски. Таким образом, ICU используется в основном как очень сложный бортовой навигационный прибор, который подготавливает маршрутную трассу, предиктивную аналитику и рекомендации для пилота и штурмана, но окончательное решение принимает всегда человек. Этот же принцип применим и к управлению бортовыми системами в автоматическом режиме, медицинскими и исследовательскими приборами, устройствами пилотирования – всем, к чему ICU дают доступ.

Как правило, доступ у него есть ко всему.

Любой корабельный автопилот является эманацией единого общепланетного ICU, управляющего социальной инженерией и всеми обеспечивающими системами Земли и колоний; его еще называют Старик или просто Дедуля – наверное, потому, что он, подобно старейшинам прошлого, дает советы, которые формально необязательны к исполнению, но которым тем не менее все всегда следуют. Так как технологии алгоритмов искусственного разума унифицированы, то любые другие ICU, хоть для космических кораблей, хоть для Центра управления пищевыми поясами, хоть для НИИ Общественных наук, являются по сути единосущными и нераздельными со Стариком.

Считалось, что ICU не обладает сознанием и уж тем более личностью, пусть даже его рабочий интерфейс предполагает свободное использование естественного языка. Однако было замечено, что, хоть в нюансах, но скорость операций и качество прогнозной аналитики и рекомендаций отдельных ICU изменяется в зависимости от того, кто с ними работает, так, словно у каждой машины могут быть личные симпатии и предпочтения. Это казалось совершенно невероятным, но наши люди были свободны от предрассудков, в том числе, от страха показаться смешными или переступить черту между разумным и иррациональным, а потому взяли за правило прикреплять к конкретному ICU отдельного кибернетиста, который оставался в контакте со своей машиной до тех пор, пока не решал сменить род занятий. Обычно это были десятилетия, часто – вся жизнь. С момента первых межзвездных полетов кибернетисты завели традицию давать своим ICU имена – это прижилось; иногда имена выбирали люди, а порой по каким-то причинам их рекомендовал сам Старик.

ICU «Эволюции» он дал имя Лаплас.

Но я отвлекся: прости, только сегодня рассказывал Егору про свои годы на Космофлоте – и вот, сейчас уже глубокая ночь, а мне не сдержать потока воспоминаний…

Итак, мы подали конкурсные заявки и на три месяца разъехались восвояси. Давно было принято правило: день в космосе – день на Земле, и абсолютное большинство астронавтов имели еще какое-то дело, ибо совершенно невозможно бить баклуши по нескольку недель или месяцев кряду. Зойка, как я уже упоминал, всерьез занималась подводной археологией, а еще спортом: была чемпионкой Черноморского края по плаванию на открытой воде. Эшли работала вожатой в детском лагере; наверное, туда ее привело нереализованное стремление к материнству, с которым, увы, не задалось. А я…представь себе, забыл, что делал, когда бывал на Земле. Помню, что писал что-то, но что?.. В памяти только всплывает слово «архив», да и то, не уверен. Может, газета?.. Нет, тоже не то. Зато помню, как катался в гости то в лагерь Эшли на Великих Озерах, то на побережье Крыма, где за сокровищами и артефактами древности ныряла Зойка, и как мы собирались втроем или в Вегасе, или в Одессе, или у меня в Ленинграде.

Через три месяца мы ушли в новый рейс, а когда вернулись, нас ожидало уведомление о том, что нами пройден заочный отбор и впереди ждет основной этап испытаний.

– Я же говорила! – радовалась Эшли.

Мы все тогда очень радовались.

Всего в следующий тур прошли 22 экипажа и еще 160 звездолетчиков по индивидуальным заявкам: пилоты, штурманы, инженеры, врачи. Для кибернетистов и для исследователей предполагался другой формат конкурса.

Четыре месяца продолжались очные тесты. Мы успешно и с хорошим запасом по баллам сдали специальность; на физподготовке в командном зачете благодаря Зойке вообще вошли в первую тройку, уступив только экипажам, в которых были чемпион мира по академической гребле и олимпийский рекордсмен по триатлону. Больше всего мы волновались перед психологическими испытаниями: во-первых, потому что это основной блок тестирования – среди миллиардов лет пустоты перед лицом неведомого и непредсказуемого профессиональные навыки и физическая выносливость – которые, к тому же, у всех участников конкурса были примерно на одном уровне, – будут не так важны, как качества личности; во-вторых, потому что к психологическому тестированию нельзя подготовиться. Неделю мы отвечали на вопросы анкет и интервьюеров, с нами по несколько часов разговаривали улыбчивые люди с внимательными глазами, мы прошли все мыслимые тесты «человек-человек» и «человек-машина», а в конце еще сутки провели в камерах сенсорной депривации с датчиками на запястьях и голове.

Почти месяц ученые НИИ Человека и ведущие эксперты Центра Подготовки Космофлота обрабатывали итоги конкурсных испытаний; почти полчаса их выводы изучал Старик, и он же выдал итоговые рекомендации – принятые, как обычно, без замечаний.

В финал прошли три лётных экипажа: наша тройка, четверо ребят из Второй Межгалактической, которые летали одним составом почти пятнадцать лет, и еще четыре человека с индивидуальными заявками, объединенные в одну команду по итогам тестирования. Двадцать один исследователь, семи из которых предстояло стать научной группой экспедиции, врачи и кибернетисты были распределены между экипажами астронавтов в соответствии с результатами психологических тестов. Предстоял последний этап.

В начале мая 2021 года мы опять прилетели в Академию Дальнего Космоса. Пробудившаяся природа широко распахивалась навстречу блестящему солнцу и синему небу, в прозрачном воздухе были растворены запахи вешней воды, душистые ароматы первых цветов, жизни, молодости и надежды. Кроны дубов вдоль аллеи подернулись легкой зеленой дымкой распускающейся листвы; на белом мраморе статуй искрились прозрачные капли.

Мы вновь оказались там, где почти год назад заполняли анкеты участников конкурсного отбора. Теперь посередине огромного зала под прозрачным куполом сидели, ожидая нас, девять незнакомых нам человек: семеро исследователей и два члена лётного экипажа – те, кто, как и мы, прошел в финал. Две другие команды, как нам было известно, тоже собрались в тот день в Академии: одна – в библиотеке, другая – в обсерватории. Нам предстояло познакомиться друг с другом, а потом, по итогам знакомства, каждый должен был отдельно и лично передать организаторам свои предложения: кого оставить в группе, а кого лучше бы исключить.

Ты помнишь тот день, Нина?..

В газетных статьях по традиции перечисление экипажа начиналось с научной команды:

«…. В состав экипажа «Эволюции» вошли:

Лидер-исследователь, астрофизик Ли Вэй,

Космолог Сато Акико,

Космолог Сато Юкико,

Физик поля Махтаб Фархади,

Физик времени Айзек Рубин,

Физик энергий Генрих Айхендорф,

Антрополог Нина Когуа…»

В суете и неловкости первых минут знакомства я удивился тогда: антрополог? В экспедиции к краю Вселенной? А ты засмеялась, ответив: да, взяли, чтобы двенадцатая каюта не пустовала!

Ты была похожа на девушку с иллюстрации в книжке «Мцыри», что я читал еще школьником. Ты мне сразу очень понравилась.

Зойка закрутила веселым вихрем, организовала всех, чтобы расставить тесным кружком стулья; Эшли тут же принялась искать и нашла общих знакомых: Айхендорф ходил три года назад к V404 Лебедя в экипаже со штурманом, за которого Эшли едва не вышла замуж на первом курсе, Айзек был знаком с нашим преподавателем по энергии слабых взаимодействий, а сестры-близняшки Сато, оказывается, лет двадцать назад были в одном летнем шахматном лагере с ее двоюродным братом. Я подумал тогда, что двенадцать миллиардов людей расселились по меньшей мере на десятке планет, а мир по-прежнему остается тесен.

Помню, как мы наконец расселись, и я предложил, чтобы каждый еще раз представился и немного рассказал о себе; помню, что Махтаб дольше всех оставалась застенчивой – это потом оказалось, что она хохотушка не хуже Зойки, а еще что почему-то попросила называть себя не Махтаб, а Лили; помню, как Али сказал о себе просто «я врач», развел руками и улыбнулся смущенно и белозубо; как Юкико представилась за двоих, а Акико, как всегда, промолчала; как следом за ними очень тихий, невысокий темноволосый парень представился: «Ой», и все стали переспрашивать, а он назвал полное имя, и спрашивать больше не стали:

«…Штурман Эшли Хатчинсон-Грант,

Бортинженер Зоя Черновыл,

Кибернетист Ойуун Уобулаахан,

Врач Али Шейх Махмуд,

Лидер-пилот…»

Лидеров экипажа всегда указывают последними.

Мы провели тогда вместе четыре часа; лучи солнца уже не падали сверху, а широкими золотыми полосами лежали на блестящем полу от одной прозрачной стены до другой, и мы решили быстро написать, что от нас требуется, а потом полететь куда-нибудь вместе, чтобы продолжить знакомство. Помню, как Лили прикрывала свой листочек ладошкой, а Акико и Юкико сдали один ответ на двоих. Потом мы набились в два глайдера и полетели в Москву; помню, как Айхендорф ночью читал Зойке стихи Гейне на очаровательно старом немецком, а Лили тут же переводила и повторяла их на фарси; как спорили, у кого сложнее родной язык, и победил Ойуун, потому что на саха-тыла говорили только Акико и Юкико, чем удивили нас всех, а более всего самого Ойууна. В итоге мы встретили раннее утро в Москве, сидя на набережной у Васильевского спуска и глядя, как восходящее солнце золотит устремленный в прозрачное небо шпиль высотки на Котельнической.

А около полудня нам сообщили, что мы стали экипажем первого в истории звездолета-«миллиардника», исследовательского крейсера класса А-бис «Эволюция». Наша группа была единственной, где ни один из двенадцати не предлагал заменить никого из будущего экипажа.

Началась подготовка к полету.

В основе своей «Эволюция» была типовым исследовательским крейсером, предназначенным для экспедиций в сверхдальний космос. Серьезные модификации относились главным образом к инженерно-энергетическому контуру и, конечно, конфигурации SQR-двигателя, так что на подготовительном этапе больше всего поработать пришлось Зойке. Основательно занят был и Ойуун, который, по обыкновению всех кибернетистов, немедленно свил себе подобие гнезда на рабочем посту рядом с серверами ICU, и сутками там просиживал: знакомился с Лапласом, разговаривал с ним, даже пел ему что-то протяжное и мелодичное, и отлаживал его взаимодействие с операционными модулями «Эволюции». Уединение его нарушала лишь Эшли, чтобы вместе консолидировать навигационный блок с вычислительным центром ICU. К тому же, как оказалось, Ойуун вообще никогда раньше не летал в космос, ни в дальний, ни в ближний, за исключением школьных экскурсий на Луну и на Марс, так что ему пришлось отдельно осваивать базовый курс управления основными системами корабля – навыки, совершенно необходимые для всех без исключения членов экипажа, чтобы в случае критической ситуации каждый мог подменить хоть пилота, хоть штурмана, хоть инженера в той мере, которая позволит выжить и вернуться домой. Кроме него этот курс проходила только ты, Нина, потому что тоже никогда раньше не была в космосе.

Так ты сказала тогда. Я это помню.

У всех остальных наших исследователей был приличный опыт дальних космических экспедиций и отличная подготовка в части технических знаний. Вспоминая последующие события, я думаю, что было бы лучше, чтобы такая подготовка у некоторых хромала на обе ноги или отсутствовала вовсе.

Потом «Эволюция» отправилась в стартовую зону, а мы на два месяца поселились в Академгородке, изучая теоретическую часть программы того невероятного путешествия, что нам предстояло.

Пришла осень. Октябрь позолотил дубы на аллее; оранжево-красные листья липли к влажному белому мрамору, похожие на рваные раны.

В далеком 1993 году, отправляясь на «Пионере» в неизвестность межзвездных пространств, 22 отважных первопроходца перед отлетом с Земли на прощание посетили родные села и города – все вместе, родину каждого. Их можно было понять: они уходили на десятилетия, которые на Земле должны были обернуться веками. По сути, астронавты той Первой межзвездной навсегда покидали знакомый им мир. К счастью, дерзновенный полет человеческой мысли изменил сценарий, казалось бы, неизбежно предначертанный суровой судьбой, и они вернулись обратно всего через шесть лет – первыми покорителями единственной планеты нашей ближайшей соседки-звезды.

Но обычай остался. С тех пор перед каждым особенно значимым или рискованным рейсом весь экипаж посещает родные места; и вот, 1 октября 2021 года мы отправились в свое последнее путешествие по нашей Земле.

Первой точкой на прощальном маршруте был Лас-Вегас, родной город Эшли. Мы прилетели туда за полночь; с высоты в десять тысяч метров он сверкал мириадами ярких огней, словно на черный бархат пустыни кто-то опрокинул жаровню, полную раскаленных углей и бриллиантов. Несмотря на глубокую ночь, нас с нетерпением ждали, и организованный радушными жителями Вегаса парад в нашу честь завершился лишь с первыми лучами рассвета. Мы побывали во Дворце Славы Первых Космонавтов, в знаменитом Музее Передовой Науки, в «Ойкумене» – исполинском планетарии, где круглые сутки показывали в виде объемной карты всю исследованную человечеством область Вселенной с ее галактиками, квазарами и пульсарами, черными дырами, туманностями, звездами и планетами, и, конечно, в грандиозных павильонах Выставки Достижений Всемирного Хозяйства, а днем стали свидетелями трогательного прощания Эшли со своими родителями и шестью братьями, оставшимися ждать ее на ранчо неподалеку от города.

Мы побывали на родине Акико и Юкико, в очаровательном Нагасаки, с его террасами, сбегающими к берегу моря, и множеством древних святилищ – тихом городе, не знавшем ужасов войн и пламени катастроф. На вечно цветущем, влажном и жарком Хайнане Ли Вэй угощал нас окрошкой на кокосовом молоке, жареным мороженым и каким-то невероятным пороховым чаем. После субтропиков его родного Санья октябрьский Верхневилюйск показался по-особенному морозным – один только Ойуун улыбался и, кажется, наслаждался ледяным крепким холодом родных мест; но меня, никогда не бывавшего здесь раньше, поразил не мороз, а величественные постройки этого всемирно известного наукограда, что подобно сказочным башням и шпилям вздымались среди равнин тундры на сотни километров по обе стороны от полноводной реки Вилюй.

В Зугдиди к дому твоих родителей пришел не только весь город, но, кажется, и люди из десятков окрестных сел – ты помнишь, Нина? Я честно старался удержать в памяти имена всех родственников, друзей и соседей, но все же сдался на второй сотне; нас задарили подарками и цветами, а Эшли получила с десяток предложений немедленно выйти замуж. Генрих, Зойка и Лили выучились танцевать лезгинку и неутомимо кружились в кругу восхищенной публики; Акико и Юкико обыграли в нарды твоего двоюродного дядю Самсона, которого никто не мог обыграть последние тридцать пять лет. Что же до меня, то я – да и Айзек, и Али, и Ли Вэй, и особенно Ойуун, к которому какой-то трогательной, едва ли не материнской заботой прониклась, кажется, твоя тетя – после изобильного угощения едва встали из-за стола, когда наступило время отправиться дальше.

В Пальмире мы познакомились с родными Лили и сфотографировались все вместе рядом с живописной Триумфальной аркой; в Акко гуляли среди бастионов, стен и подземных ходов; в Могадишо, городе, известном удивительным гостеприимством местных жителей, папа и мама Али, фермеры в трех поколениях, знакомили нас с потрясающими достижениями местных аграриев, кропотливым и самоотверженным трудом которых в этих ранее бесплодных и пустынных краях созидался изобильный и плодородный участок Великого пищевого пояса Земли.

Помню, как показывал вам Ленинград.

Мы были молоды; мы были жителями Земли, больше того – всех планет, где люди создавали новые колонии и города; нет – еще больше: мы были астронавтами, бродягами космоса, первопроходцами бесконечных просторов Вселенной! На Земле мы легко переезжали с континента на континент, уходя в рейс – оставляли за кормой родную планету и не оборачивались, устремленные вдаль и вперед. Мы были вечными странниками, полными жажды новых открытий, нам не была свойственна ностальгия, привязанная к родному месту чувством грусти или щемящей тоски.

Но Ленинград – это город, который невозможно покинуть.

Ты знаешь, я родился здесь и прожил всю жизнь. Обе жизни.

Можно годами не выходить на Дворцовую, не видеть огней на Ростральных, не смотреть на Петропавловскую крепость, проезжая через Троицкий мост, и не бродить закоулками Петроградской, но стоит лишь только уехать надолго, как начинаешь тосковать по всему этому, и тем сильнее, чем дольше разлука, и чем острее осознание того, что скоро вернуться не сможешь. Я водил вас по знакомым и любимым с детства местам: острова, Литейный, Пески, Коломна; я останавливался, и практически на любом перекрестке мог рассказать сразу несколько разных историй – не про архитекторов, дома или памятники, а своих, личных и важных. Сейчас, когда тоска одиночества порой становится невыносимой, а свет – особенно тусклым, когда кажется, что моя квартира – пузырь в паутине, и я останусь в нем вечность, безвылазно и безысходно, я выхожу из дома, еду в автобусе или метро, чтобы снова пройти по знакомым местам – но больше не узнаю их. Все так же – и совершенно иначе; не только витрины и вывески – но и небо, и краски, и дома, и лица, и выражение лиц, словно встретил старого друга, а он глядит на тебя, не узнавая, да и ты с трудом различаешь знакомые когда-то черты сквозь что-то холодное и чужое. Я как будто живу на могиле близкого человека; я в родном городе, потерянном для меня навсегда. Кажется, что он совсем рядом, загляни за угол, протяни руку, зажмурься покрепче, тряхни головой – но нет… Не откликается, не отвечает, как если бы я оказался с обратной стороны киноэкрана, на котором крутят черно-белые фильмы, или за зеркальным стеклом, или в призрачном городе мертвых, откуда нет возвращения…

Прости, Нина, что-то я расклеился к ночи. На часах сейчас 2.24. Наверное, пора спать – если смогу уснуть. Продолжу утром.

Прямо сейчас за дверью на лестнице опять завыл чертов лифт.

…Последней была Одесса. Едва ранним утром ступили мы на Овидиопольскую дорогу, в дальнем конце которой, среди деревьев старого парка, стоял дом родителей Зойки, как к нам побежала навстречу взволнованная, радостная ребятня, выкрикивая с восторгом:

– Тетя Зоя приехала! Тетя Зоя! Тетя Зоя!

До отлета с Земли оставалось чуть меньше суток.

Мы провели этот день в уютнейшем старом доме со скрипучими полами и мезонином, с садом, где в укромном его уголке потемневшую от времени резную беседку увивал виноград, и где каждому нашлось место, чтобы провести эти часы так, как ему было нужно: наедине с собой, или в веселой компании во дворе – там Зойка, любимица всех окрестных детей, без устали возилась с ними до самого вечера. А когда зашло солнце и краткие южные сумерки стали ночью, мы отправились к морю.

Шум волн в темноте был размерен и тих, как дыхание спящего человека. Я лежал на песке, глядя в распахнутую надо мной бескрайнюю черную бездну, в которой вращались, подобные исполинским алмазным колесам, холодные россыпи звезд. Позади меня слышались голоса, тихий смех, то звенела, то снова смолкала раздобытая у Зойки дома гитара. Я почувствовал чьи-то легкие шаги по песку, а потом кто-то лег рядом со мной, голова к голове.

Это была ты, Нина.

– Айхендорф гитару мучает, – сообщила ты. – Хочет непременно исполнить какой-то жестокий романс.

Я улыбнулся и промолчал.

– О чем думаешь?

– О звездах. Где мы были, а где не бывали еще.

– И как?

– Да почти нигде не были, если в масштабах Вселенной. В одной только нашей Галактике больше трехсот миллиардов звездных систем. А сколько еще там, куда мы уже дотянулись: в Магеллановом облаке, в Большом псе, в Секстанте, в Фениксе, в Андромеде!

– И что же, непременно надо везде побывать? – тихо спросила ты.

– Обязательно! А как же иначе?

Айхендорф все-таки справился с гитарой; струны зазвенели мелодично и стройно, и он запел:

Я не знаю, зачем и кому это нужно,

Кто послал их на смерть не дрожащей рукой

Только так бесполезно, так зло и ненужно

Опустили их в вечный покой…

– Как ты думаешь, что нас там ждет?..

Я усмехнулся.

– Зойка сказала, что мы прилетим к краю Вселенной, а там на кромке уже сидят ребята из Третьей Межгалактической эскадры и нас поджидают, свесив ноги. Ну, как с Первой Межзвездной получилось.

Ты засмеялась тихонько, а потом все же спросила:

– Ну, а серьезно?

– Не знаю. Но что бы ни ждало, мы не отступим.

– Я обратила внимание, что в анкете при подаче заявок не было вопроса, почему вы хотите лететь, – сказала ты, помолчав.

– Предполагается, что ответ очевиден.

– Но так ли это, если подумать?..

Осторожные зрители молча кутались в шубы,

И какая-то женщина с искаженным лицом

Целовала покойника в посиневшие губы

И швырнула в священника обручальным кольцом…

– Та боже мой, Генрих, ну что ты за мировую скорбь развел тут! – воскликнула Зойка. – Хватит меланхолии уже, айда купаться!

– Как купаться! Я и так почти окоченел! Мороз!

– Али, ты спроси у Ойууна за мороз! Ой, сколько сейчас градусов в Верхневилюйске, примерно?

– Примерно минус пятнадцать.

– А здесь плюс пятнадцать и вода такая же! Теплынь!

– Как летом у нас в Ленинграде, – отозвался я.

– Ну вот, и кэп говорит!..

– Я точно пойду!

– И я!

– Уговорила, но, если что, на себе к берегу потащишь!

– Да потащу я и тебя, и кого надо, не волнуйся!

– Ребята, все идем! Когда еще искупаемся снова!

– Пойдешь? – спросила ты у меня.

Я покачал головой.

– Нет, я еще полежу.

Обнаженная Зойка – длинноногая, высокая, сильная – с разбега влетела в тихий прибой, взбила брызги, нырнула и вновь встала на ноги, взмахом рук отбросив назад с плеч и груди намокшие черные кудри:

– Ну! Давайте же! Что стоим?!

Бледный и жилистый Айхендорф, завопив, бросился следом, высоко поднимая колени; за ним, скидывая на ходу одежду, с криком и хохотом устремились Эшли, и Лили, и Ойуун; почти невидимой тенью скользнул в волны Али и вынырнул, отфыркиваясь, блестящий, как черный кит; взявшись за руки, вошли в воду тоненькие алебастровые фигурки Акико и Юкико, и остановились, боясь ступить дальше; но тут ты, скинув платье, вбежала в море, нагнулась, окатила их брызгами, и через секунду вы трое, смеясь, уже плыли следом за остальными, все дальше, в темную даль, и звезды дрожали, как слезы, отражаясь в ряби на черной воде.

На берегу остался лишь я, да Ли Вэй, что неподвижной безмолвной фигурой, скрестив ноги, сидел у кромки прибоя, да Айзек – он поднял гитару, и в наступившей тиши вновь зазвенели негромкие струны:

И никто не додумался просто встать на колени

И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране,

Даже светлые подвиги – это просто ступени,

Уводящие в пропасти к недоступной весне…

4.

– Все, началось, Москву травят уже, – сообщил сосед Александр. – Ядовитый туман вторые сутки висит, народ задыхается. Вроде как, распылили формальдегид и диоксид серы. А скажут потом, что все от коронавируса померли.

Гулко хлопают форточками тоскливые сквозняки. Лифт настороженно молчит, будто прислушиваясь. За окнами серая хмарь. На стекле дрожат крупные капли, словно слезы, высеченные ударом плетей, свитых из ледяного дождя и мокрого снега. Пришел ноябрь – тревожный и неуютный, принес смутное беспокойство, наследие наших аграрных предков; ноябрь следует встречать в теплом доме, с полными закромами и надёжными замками на крепких дверях.

– В Питере тоже скоро начнут, – продолжал Александр, зловеще щурясь сквозь облако синеватого табачного дыма. – На госзакупках уже разместили заявку на холодный туман для метро. Пустят туда, как крысам в нору – и все, поминай, как звали.

Я преглупо киваю и сочувственно соглашаюсь. Почему?

– Уезжать надо, – говорю я, пытаясь соответствовать, – куда-то в деревню. Пока не поздно.

Но Александр вдруг разозлился. С ним такое бывает.

– Куда уезжать?! – закричал он. – Да кто тебя пустит?!

Бросил окурок, плюнул, врезал кулаком в стену и, шагая через две ступени, поднялся к себе. Яростно хлопнула дверь.

Александр называет себя традиционалистом. Что это такое, он толком объяснить не умеет, а если спросить прямо, то начинает сердиться, говорить что-то про однополые браки, цифровизацию и ругать англосаксов. Складывается ощущение, что традиционализм его описывается исключительно через отрицание: нетривиальных половых предпочтений, информационных технологий, англицизмов, либерализма, устойчивого развития, глобального потепления, «зеленой» энергетики, экспериментального искусства – во всяком случае, я ни разу не слышал от него никаких положительных утверждений, касающихся образа будущего, кроме «не как у них» и «как у нас раньше», при этом представление об этом самом «раньше», в силу ограниченности исторических знаний, он имеет самое смутное. В общем, все это и вправду вполне соответствует характеристическим чертам типичной традиционной консервативной культуры, реагирующей агрессивно на все неизвестное или новое; но тем более странно, что именно самые яркие ее адепты так яростно выступили против принуждения к уколам и получению электронных кодов, вместо того, чтобы, как и полагается настоящим патриархальным консерваторам, не раскрывать рта и послушно делать, что скажет начальство.

Полагаю, что объяснение этого казуса состоит в том, что как раз традиционалисты лучше всего понимают на каком-то глубинном, сущностном уровне, что из себя представляет это самое начальство, да и вообще власть в своей истинной сути и отношении к подчиненным ей гражданам. Этого тут, впрочем, никто особенно и не скрывает: то «скотобазой из хрущевок» назовут публику, то бичевней, то, перестав вовсе сдерживаться, стадом баранов – прямо в федеральном радиоэфире; то признаются, что брезгуют летать с гражданами в одном самолете, то призовут быть благодарными за то, что в локдаун не заварили двери подъездов, хотя для властей так было бы проще; а один государственный муж, демонстрируя глубокое понимание взаимоотношений народа и власти, рекомендовал подчиненным разгонять с набережной горожан, распыляя облака дезинфицирующих средств, нисколько не сомневаясь в том, что люди в панике разбегутся, решив, что их всех потравят сейчас, как клещей. И правда, что же еще могут подумать граждане, увидев, как, грозно сверкая проблесковыми маяками, движется муниципальная техника, окутанная туманными облаками неведомых аэрозолей?..

Традиционное большинство безусловно признает священное право начальства бить в морду, бесцеремонно «тыкать», называть хоть скотом, хоть, по заветам Гоголя, немытым рылом, давить лошадьми, травить псами и пороть на конюшне; это и не начальство вовсе, которое вдруг так не делает! Люди на колени даже считают возможным бухнуться, выпрашивая для себя милости – ты же видела, Нина, на видеозаписях в интернете, как во втором десятилетии двадцать первого века, граждане, натурально, с колен обращаются к верховному руководству? Впрочем, и за собой консервативная публика оставляет право на мужицкую хитрость: не на чувство собственного достоинства, нет, и не на свободу выбора, но только лишь на возможность исполнять приказы для видимости и увиливать от наказания – так у Салтыкова-Щедрина в «Истории одного города» проштрафившийся повар послушно засунул в рот таракана, которого барыня выловила из супа, но жевал его понарошку и не глотал.

Однако сию впечатляющую симфонию холопов и бар граждане готовы поддерживать, пока и власть тоже выполняет негласные правила социальной игры, сохраняя почтительную дистанцию, с которой народ единогласно одобряет любые начальственные фантазии, оставаясь при этом за пределами линии оцепления из солдатских штыков, глубокого рва и закрытых ворот. Поэтому, когда эти ворота вдруг распахнулись и оттуда со шприцами наперевес повалили угрюмые лекари при поддержке крикливых и наглых придворных глашатаев, когда государство, ранее забиравшееся только в карманы, полезло жесткими холодными пальцами в носоглотку, когда для доступа к естественным общественным надобностям оказалось необходимым дать себя изнасиловать иглой или ватной палкой, когда, наконец, казенные руки в медицинских перчатках потянулись и к детям – то все это было воспринято не просто как нарушение неписаного паритета, но как прямая и явная угроза физическому существованию, а глобальный характер происходящего только усугубил дело, породив архаический ужас в глубине параноидального коллективного бессознательного.

Люди здесь и без того не ждут ничего доброго; помнишь фильм «Щит и меч»? Там есть пронзительная сцена, когда в концлагере немецкие офицеры угощают детей конфетами – а те берут, едят, и ложатся на землю, приготовившись умирать, уверенные, что их отравили. Дети в фильме знали, что сладкого от фашистов не жди – только яда; наши же граждане уверены, что власти истребят их без всякого сожаления, если случится к тому нужда и повод.

Сегодня сюжеты, где человечеству угрожает опасность уничтожения со стороны группы беспринципных злодеев, уже не фантастика, а журналистика.

…После моего яркого выступления на Пасху родные стали заходить ко мне чаще. Ну, как чаще: в принципе начали захаживать иногда, потому что раньше месяцами никто не являлся вовсе. Наверное, посчитали, что дед повредился в уме от старости и самоизоляции, ну и решили все-таки держать руку на пульсе, чтобы я не спалил квартиру или не выкинул еще что-нибудь в этом роде.

Первой появилась Ростислава: по-здешнему умненькая, деятельная и совершенно лишенная всякой эмпатии. Она приносила сок, или апельсины, или тортик к чаю, усаживалась рядом со мной на кухне и последовательно пыталась разубедить в пагубном заблуждении об участии в экспедиции к краю Вселенной.

– Дедушка, вот ты говоришь, что явился из будущего… – обыкновенно начинала Ростислава.

Объяснять ей, что я не из будущего, а именно из настоящего, и что весь ужас положения заключается для меня как раз в этом, что каждый день я вижу на календаре знакомые даты, что совсем по-другому проживаю уже прожитые дни, что известный мне мир, полный света, и воздуха, и надежды, где-то тут, рядом, не далее мига, скрыт на периферии ослабшего зрения, затянут здешней тоскливой марью, словно окно, выходящее на море и горы, кто-то замазал казенною краской, или намалевал поверх солнечного пейзажа вывеску провинциальной пивной – в общем, объяснять все это Ростиславе оказалось решительно бесполезно. Ей это было сложно, а сложному она в праве на существование обыкновенно отказывала.

– Так вот, ты говоришь, что из будущего, а смартфоном пользоваться не умеешь! Как же так, ведь для тебя это техника прошлого?

Я или парировал, что она тоже вряд ли разобралась бы с прялкой или даже коромыслом (Ростислава, наморщив лобик, тут же принялась гуглить, что есть «коромысло»), или просто мямлил невнятное, но Ростислава не сдавалась, и настойчиво, раз за разом, пыталась пролить немного света во мрак моего безумия:

– Вот ты, дедушка, говоришь, что из будущего, но ведь тогда ты должен был бы знать, что такое Spotify! Для тебя же это прошлое, так?

В итоге пришлось ей ответить, что в моем будущем такого прошлого не было. Ростислава озадачилась формулировкой и приходить перестала – наверное, до сих пор обдумывает ответ.

Зато в первых числах июня заглянул в гости Егор – в школе кончились занятия и всех отпустили на лето. В отличие от Ростиславы, он был неразговорчив; поинтересовался здоровьем, принес вафельных трубочек со сгущенкой, и мы два часа провели на кухне за чаем – в тишине, почти не разговаривая, занимаясь каждый своими делами: я осваивал ноутбук, Егор читал что-то в смартфоне. Я подумал тогда, что парня, наверное, просто заставили навестить деда, вот он и отбывал молча двухчасовую постылую вахту, но Егор вдруг зашел снова, буквально через два дня. Ну, хорошо; мне стало любопытно; мы снова уселись на кухне с чаем и трубочками, помолчали, а потом Егор спросил:

– Расскажешь про экспедицию?

От удивления я даже не понял сразу, про какую.

Сначала рассказ не очень-то клеился. Мне как будто неловко было, не знаю сам, почему. Но внук слушал внимательно, спорить или насмешничать и не думал, иногда задавал вопросы – вполне себе разумные, даже сложные, например, когда речь зашла про SQR-двигатели, так что я понемногу втянулся и будто ностальгические мемуары писал, вспоминая безвозвратно потерянное настоящее. Собственно, про наш полет я сначала почти не рассказывал, остановился на том, как мы вылетели 12 октября с Первого Лунного космодрома в зону старта, где нас ждала «Эволюция», зато много вспоминал про другое: про первые полеты с Эшли на «десятитысячниках», про дальний космос, про наши приключения на разных планетах, да и просто о жизни и людях. Я нашел Ли Вэя и показал его Егору; он предложил помочь найти остальных наших. Сказано – сделано; я рассказал внуку про экипаж, как мы познакомились, как готовились вместе к полету, как перед стартом путешествовали по родным городам, и тут он спросил:

– А на каком языке вы разговаривали?

– На всех, – ответил я. – Сначала только Ойууну приходилось подстраиваться, потому что его саха-тыла кроме сестер Сато никто не знал, но к началу экспедиции мы заговорили и на нем тоже.

Егор помолчал немного и заметил:

– Я тут прикинул: русский, английский, украинский, китайский, японский, немецкий, фарси, сомали, грузинский, иврит, и вот еще этот якутский саха – и что, на всех разговаривали одновременно?

– Ну да.

Я рассказал ему про то, что в нашем мире сохраняется языковая идентичность культур, поэтому все люди у нас – мультилингвы.

– Это как?

– Ну вот, к примеру, есть билингвы: это те, которые с рождения говорят на двух языках в силу социальных или семейных обстоятельств, и оба языка эти для них родные, то есть они не просто свободно изъясняются на них, но и размышляют, причем не всегда осознают даже, на каком именно языке думают в настоящий момент. Мультилингвы владеют на таком уровне минимум двумя десятками языков, кто-то – пятьюдесятью или шестьюдесятью, некоторые свободно обращаются с полутора сотнями. А между четырьмя самыми распространенными – английским, китайским, русским, испанским – лично я переключался совершенно автоматически, не отдавая себе в этом отчета. Крайне редко, но встречаются те, кто знает меньше трех языков – это печальная аномалия, ментальная инвалидность. Таким людям очень сочувствуют и лечат их, кстати, не без успеха.

Внук покивал, а когда снова пришел ко мне дня через три, достал смартфон и спросил:

– Сможешь перевести?

И нажал кнопку.

– 何て言った? – прозвучало из динамика

– Что я сейчас произнес? – ответил я и улыбнулся.

– Ха! – сказал Егор.

И снова что-то быстро понажимал на экране.

– А теперь?

– Afi minn er svalur stjörnuskip flugmaður! – сообщил электронный голос.

– Мой дед – крутой пилот звездолета, – повторил я. – Спасибо, тронут!

– Офигеть! – восторженно вытаращился Егор.

– Можешь еще попробовать, – великодушно предложил я.

Уговаривать не пришлось, и четверть часа я разговаривал с автоматическим переводчиком то на финском, то на суахили, то на казахском, то на хинди. Наконец Егор сдался и спросил:

– И сколько же нужно учиться для этого? Или у вас там есть специальные гаджеты для изучения языков, ну или типа мозговые импланты какие-то?

– Это эволюция, дружок, – ответил я. – Простейшие эволюционные изменения, вызванные адаптацией к условиям жизни – в данном случае, к тому, что несколько поколений людей постоянно тесно сотрудничают и общаются в мультикультурной языковой среде. Человеческий вид способен мутировать очень быстро, иногда в течении не то, что одного поколения, а всего лишь двух-трёх десятков лет. Вот, взять хотя бы вас: за последние годы у вас критически ухудшилась память, потому что вы больше не вспоминаете, а ищете в интернете; снизилась способность ориентироваться в пространстве и запоминать маршруты – ибо зачем, если есть навигаторы; вы все хуже и безграмотнее пишете – даже те из вас, кто с «пятеркой» по русскому языку закончил школу; вы не в состоянии выразить чувства словами и вместо этого выбираете рожицу из тех, что любезно предложит мессенджер; вы не можете сосредоточиться на чем-то одном дольше нескольких минут – и то много! – потому что разучились самостоятельно фильтровать аномально насыщенный поток информации; вы и десяти минут не можете провести без того, чтобы не схватить телефон и не посмотреть в него; у вас беда с устным счетом и уже наступает такая же беда с чтением. И все это произошло в пределах активной жизни одного человека – твоего отца, например, которому нет еще и пятидесяти. Причем, заметь, что речь идет не о приобретенных, а о природных умениях человека, присущих ему, как виду: запоминать, ориентироваться, общаться.

Егор послушал, а потом спросил:

– А на бенгальском можешь?

Кажется, именно в тот день он мне по-настоящему поверил.

В общем, у нас сложился довольно приятный клуб по интересам из двух человек: Егор помогал мне искать товарищей и объяснял законы и правила цифровой информационной среды, а я рассказывал ему про космические корабли, межзвездные перелеты и о том, как устроена была наша жизнь. Однажды, когда я довольно подробно описывал особенности конструкции десантных посадочных модулей с ионными двигателями, внук спросил:

– Дед, а как так вышло, что у вас в 2021 году есть субквантовые звездолеты с прыжком на миллиард световых лет, а у нас – нет?

Конечно, я ждал такого вопроса рано или поздно, но все равно не чувствовал, что смогу ответить на него так толково, как надо; ты бы смогла, Нина. Но тебя рядом не было, а потому я принялся объяснять сам, как мог.

– Потому что у нас нет много чего такого, что есть у вас. Например, нет такой огромной массы потребительских товаров. Нет сотен моделей пользовательских компьютеров и смартфонов, обновляемых каждый год. Нет настолько развитой сети электронных коммуникаций, используемых для развлечения, и такого неправдоподобно гигантского количества самих развлечений тоже нет: миллионы книг, которые не стоят того, чтобы их перечитывали, сотни тысяч фильмов и сериалов, которые забываются через день, столько же компьютерных игр, по сложности создания сравнимых с сотворением нового мира – и это не считая бесчисленных каналов и блогов в социальных сетях. Нет столько предметов тщеславия, комфорта и роскоши. Но главное – у нас нет войн; нет ни одной единицы военной техники; ни одно производство не создает бомбардировщики, авианосцы, крылатые ракеты и танки; нет военных спутников и, разумеется, боевых космических кораблей; ни один человек не размышляет над тем, как увеличить эффективность системы залпового огня или ловчей подавить радиосвязь у противника. Можешь представить себе, сколько интеллектуальных и творческих сил высвободится, если не будет нужды конкурировать за потребителя, совершенно ошалевшего от многообразия предложения, давно вышедшего не только за рамки необходимого, но и разумного? Сколько материальных ресурсов можно направить на качественное улучшение жизни людей Земли, из которых два миллиарда сегодня, прямо сейчас, не имеют свободного доступа к чистой воде, не говоря уже про еду, крышу над головой, лекарства и образование, если прекратить накачивать средствами и производственной мощностью военно-промышленный комплекс, который ежегодно в масштабах планеты потребляет одних только денег на несколько триллионов долларов, не считая природных ресурсов и человеческих сил? Но даже это не самое главное; у нас нет не только ядерной ракеты, которая способна летать вокруг света, пока непременно, неотвратимо не сожжет сотни тысяч людей – у нас нет тех, кто, слушая про этакое достижение технической мысли, одобрительно улыбается и хлопает в ладоши, радуясь, что сожженные пойдут в ад, не успев помолиться. Представь, чего достигнет цивилизация, где на протяжении более полувека полностью освобождены от потребительской конкуренции и неприлично раздутых военных запросов не только производственные силы и материальные ресурсы, не только инженерная и научная мысль, но и сознание, открытое для иных смыслов, помимо лихорадочного консьюмеризма и вечной вражды.

Я перевел дух и добавил:

– Смыслы и ценности – это самое важное, поскольку они формируют человека и общество. У вас сотни лет выращивали бездумного потребителя, в котором нуждалась господствующая экономическая модель, и тысячи лет – столь же бездумного исполнителя, как того требовала модель политическая, причем в этом случае к сниженному интеллекту присовокуплялась еще и изрядная доля агрессии на случай войны. В итоге вы получили требующую постоянного контроля массу не слишком разумных и довольно злобных людей, с которыми теперь сами не знаете, что и делать. Вы построили цивилизацию, которая совершенствуется в создании антивандальных устройств, но не может избавиться от вандалов; вы умножаете способы слежения и контроля, но не можете побороть преступность; чем больше вооружаетесь – тем в большей опасности оказывается мир. Потому у вас и нет субквантовых звездолетов: вы променяли право космического первородства на похлебку из гаджетов и милитаризма.

Кажется, вышло немного вычурно. А может, и нет. Егор послушал, ничего не сказал и ушел. А через несколько дней явился снова и сообщил:

– Наш историк говорит, что война – это неотъемлемый элемент политической культуры человеческой цивилизации, и без нее невозможно было бы ни общественное, ни экономическое развитие. И что война вообще присуща человеку, как виду, с того самого дня, как первая обезьяна взяла в руки палку и треснула другой по голове.

У меня, конечно, тут же мелким бесом завертелась на языке фраза, что этот историк сам недалеко ушел в развитии от доисторической обезьяны, причем именно той, которая получила по башке палкой – издержки постоянного чтения местных телеграм-каналов, увы. Но лидер-пилот Исследовательского Космофлота все же победил во мне нахватавшегося медийной агрессии старика, и я ответил иначе.

Я начал с того, что эволюция возникает из кооперативных взаимодействий индивидов и экосистемных групп и что, согласно современным научным представлениям, все живые системы – клетки, организмы, виды и экосистемы – выживают только в обширных сетях коллаборации и группового сотрудничества.

Я сказал, что человечество выжило и состоялось, как вид, исключительно благодаря способности к кооперации. Это наша база, основной код, ключевой навык. Что те самые голые обезьяны – пусть будет такое определение, если угодно – уступавшие и окружавшим их хищникам, и своей потенциальной добыче в силе, выносливости, скорости, могли противопоставить безжалостному первобытному миру только лишь свой интеллект и умение эффективно взаимодействовать, без которого и интеллект вряд ли был бы полезен. Что первые охотники и собиратели, вечные странники и бродяги, образовывали племена и союзы, чтобы вместе выживать, открывать и осваивать новую Землю. Что конфронтация погубила бы человека, как вид, еще до того, как он оставил бы хоть какой-то след своего пребывания на планете. Что самым важным отличием и преимуществом человеческого разума является способность создавать абстрактные смыслы и конструкции, помогающие объединяться все большему и большему числу людей: язык и письменность, законы и правила, системы исчислений, меры времени, экономику и календари. Что виду sapiens больше двухсот тысяч лет, на протяжении которых успели родиться мифы, искусство, ремесла, начала наук, а культуре войны, возникшей вследствие аграрной революции неолита, всего десять тысяч. А еще – что таких вот обезьян, которые готовы хоть дубиной лупить встречных и поперечных, хоть гранатой им угрожать, к большому счастью, изначально не более 2 % во всей популяции. Они просто заметнее вследствие своей крикливости и агрессивности. Это порок, прискорбная аномалия, которую следовало бы лечить, но которая, увы, ныне преподносится как превосходство.

Я рассказал об исследовании человеческой способности убивать; для здешнего общества оно лет пятнадцать назад стало открытием, а потом, как водится, позабылось. Его авторы изучили военные архивы, опросили участников боевых действий; оказалось, что не более четверти пехотинцев в ситуации боя ведут огонь в сторону противника, и только 2 % из них сознательно целятся, стреляя на поражение. Более двух третей солдат – под обстрелом, под страхом смерти, под давлением командиров, под влиянием пропаганды – даже в сторону врага не стреляют, потому что физически не могут, не хотят убивать. Зато могут это делать, а главное, очень хотят, те самые 2 %: это психопаты, которые в ситуации мирного времени чаще всего оказываются за решеткой или находят себя в организациях и структурах, где ценится способность применять насилие, убивать без всяких рассуждений и угрызений, а бонусом идет возможность делать это безнаказанно. В древнем мире, заведись вдруг в племени агрессивный, склонный к насилию идиот, его выгнали бы подальше; он стал бы изгоем. Мир был общий и совершенно ничей, нечего было делить, нечего охранять и не за что драться. Но стоило человеку оказаться пожизненно связанным с клочком обрабатываемой земли, как тут же выяснилось, что земля бывает своя и чужая, что и люди тоже делятся на своих и чужих; что чужие – подозрительные и опасные, и лучше бы для защиты от них иметь у себя на содержании несколько свирепых психопатов, пусть даже они и не будут ничего делать, а только слоняться туда и сюда с дубиной в руке, потому как у чужих такие психопаты наверняка есть. Первая гонка вооружений началась с накопления не орудий убийства, а одержимых жаждой насилия маргиналов, которых может выставить на драку оседлое племя. Именно психопаты обеспечивают своим подразделениям победу и выполнение боевых задач. Один из участников упомянутого исследования, американский морской пехотинец, вспоминал, как во время десанта в Нормандии, пока их подразделение в ужасе вжималось в песок под ураганным огнем, один боец прорвался к линии укреплений, забросал гранатами пулеметный ДОТ, добил из автомата выживших, бросился ко второму, где ему – одному! – от страха сдался весь расчет, и так далее. Этот парень стал несомненным героем, в жизни же, по словам его однополчан, он был явный и несомненный безумец. Нормальный человек воевать не может, не должен, не способен. Почему-то считается, что тот, кто прошел войну, получает особую закалку и непременно становится исключительно ценным членом общества. В действительности же это не закалка, а психическая травма, пожизненная и тяжелая, иногда приводящая к непоправимым последствиям. После войны во Вьетнаме в течение двадцати лет покончили с собой несколько десятков тысяч бывших солдат, по некоторым оценкам – даже больше ста тысяч. Это почти столько же, сколько американцы потеряли в ходе боевых действий…

– Я читал про такое исследование, – заметил Егор. – Но его же опровергли, кажется.

– Еще бы не опровергли! Как могли не опровергнуть то, что ставит под сомнение главную ценность традиционной культуры: культ воина и воинской доблести! Парадокс: все признают, что война – страшное бедствие, что она разрушительна и гибельна для всех сторон, в ней участвующих, но при этом не могут принять правды о том, что война вовсе не свойственна априори человеческой цивилизации, более того – совершенно противоестественна для человека! Эту правду не могут принять те, чья нравственная ущербность требует деспотичного строя, основанного на насилии; кто считает это самое насилие ответом на любой вопрос; наконец тот, кто просто не имеет моральных и интеллектуальных сил отказаться от установок, внушенных ему с детства, с самой школы, где, по словам Толстого, «разжигают в детях патриотизм историями, описывая свой народ лучшим из всех народов и всегда правым». Но главным образом, такой правды не может принять основной приобретатель выгод от всякой войны – традиционная власть.

В истоках генеалогии любой власти – небольшая группа хорошо организованных, вооруженных и очень жестоких людей, которая диктует свою волю и получает дань с другой, гораздо более многочисленной, но плохо организованной и не столь жестокой группы. Будь то династия европейских королей или череда избранных олигархическими группами демократических президентов, в самом начале ее вы увидите команду свирепых варягов, высадившихся на мирные берега; или отряд профессиональных наемников, приглашенных землепашцами для защиты и поддержания порядка, но быстро превратившихся из охраны в диктаторов; или сообщество беспощадных террористов-революционеров; или союз военных заговорщиков; или просто компанию удачливых воров и бандитов – принцип остается неизменен на протяжении десяти тысяч лет.

Власть в традиционной патриархально-военной культуре всегда основана на страхе смерти. Ты подчиняешься мне, потому что иначе я тебя убью. Вы платите нам, потому что иначе мы можем убить любого из вас. От века и до последних десятилетий эта формула власти оставалась неизменной, и даже сейчас, смягченная социальным развитием общества и процессами культурной эволюции до формулировок типа «я лишу тебя свободы или средств к существованию», возможность безнаказанно убивать все равно является главным аргументом власти в случае неподчинения.

Однако использовать в качестве управленческого инструмента только угрозу убийством, лишением свободы, увольнением, голодом или нищетой невозможно. Вернее, невозможно делать это достаточно долго в исторической перспективе. Но власть в традиционной культуре знает только одну мотивацию – страх, а потому к угрозам, которые выступают в роли пресловутого «кнута» или знаменитого «револьвера» Капоне, добавляется «пряник» и «доброе слово». Так себе пряник, конечно, да и слово не назвать добрым, но уж что есть – это страх перед захватчиками, коварными врагами, которые стремятся нас уничтожить.

Вы платите нам, потому что иначе придут другие. Они убьют мужчин, изнасилуют женщин и угонят детей в рабство. По сути, традиционная патриархальная власть – это тысячелетний рэкет, замешанный частью на насилии, частью на страхе перед еще более кошмарным насилием со стороны чужаков.

Не хотите кормить свою армию – будете кормить чужую.

Что будет, если мирные граждане всех стран откажутся кормить свои армии, в этой формуле не говорится.

Власть в патриархально-военной культуре не существует вне контекста войны. Она живет за ее счет и ею оправдывается. Эта культура отличается чрезвычайной консервативностью, она воспроизводит самое себя, обеспечивая стазис через замкнутую цикличность насилия; мнимая опасность внешней агрессии служит для нее основанием, а сдерживание военных угроз является главным достижением и добродетелью. Социальная нагрузка – дело последних столетий; тысячи лет обходились без таких ухаживаний и сантиментов, как пенсии, здравоохранение или образование – может быть, именно поэтому справляются со всем этим не лучшим образом. Зато преуспевают в другом, и, когда исправно платящие подать граждане справедливо спрашивают, на что эти подати были потрачены и куда делись деньги, им показывают новое супероружие, которое сожжет врагов так быстро, что те и покаяться не успеют. Последний аргумент власти перед лицом людей, которых уже нельзя лишить права голоса: да, мы несовершенны, может быть даже, что и вороваты, даже преступны, но без нас вас бы уже завоевали. Убили бы мужчин, изнасиловали, как водится, женщин и угнали детей в рабство. Будьте признательны и терпите.

Сегодня в открытом информационном пространстве все сложнее убеждать людей в том, что граждане другой страны – фермеры, парикмахеры, инженеры, учителя, юристы и водители грузовиков – спят и видят, как бы перебить всех наших дизайнеров, официантов, коммерческих директоров, менеджеров по продажам, программистов, финансовых аналитиков и плавильщиков, и надругаться над их женами. Если столетия назад всю жизнь сидящий на земле крестьянин мог легко поверить, что за сто верст на севере живут рогатые людоеды; если рабочего или служащего индустриальной эпохи еще можно было впечатлить картинами разложившихся морально заокеанских граждан, то сейчас рисовать образ врага, опираясь исключительно на проекции собственных мрачных фантазий, уже не получится – врага нужно создать, и чем чудовищнее выйдет этот инфернальный голем, тем лучше. Если ослабить над людьми пропагандистский контроль, то они начинают сотрудничать друг с другом, а вовсе не убивать. Еще одна великая тайна и великая ложь любой власти: стоит нам оставить вас без присмотра, как вы тут же глотки друг другу перережете. Нет, как раз наоборот: это вы заставляете людей звереть, чтобы вовлечь в свой патологический мир пассивное большинство. В любой стране, от востока до запада, от юга до севера, где доминирует культура войны, едва только власть почувствует, что слабеет, что вдохнувшие свободы граждане возвращаются к естественному для человека миролюбию и духу сотрудничества; едва только это сотрудничество и взаимодействие оказывается столь простым и результативным, что необходимость стареющей некомпетентной власти с ее докучливым всевидящим оком становится под вопрос – как сразу же запускаются заржавелые, скрипучие механизмы древних страхов и ненависти; тут же отряды придворных пропагандистов бросаются на возбуждение вражды к своим и чужим, да такой, что люди от индуцированной агрессии начинают по ничтожнейшим поводам кидаться друг на друга, на близких и дальних, на жен и детей – да и пускай! Пусть общество будет готово перейти в своем озлоблении все границы того, что называется человечностью; пусть больше будет слетевших с катушек психопатов, пригодятся, когда дойдет до настоящего дела, а то 2 %, пожалуй, может и не хватить. Записные геополитики и стратеги представляют публике новую экзистенциальную угрозу, общего врага, которого следует ненавидеть и которого требуется победить, а для того, конечно, продолжать верить и повиноваться властям, представляющимися в этом случае единственным спасением от поголовного истребления, насилия и вечного рабства.

Информационные коммуникативные технологии из средства общения и объединения превращаются в инструмент нагнетания агрессии и вражды: больше нет тыла, война – в каждом смартфоне, каждый человек подключен к постоянному потоку новостей, отфильтрованных по принципу мировоззрения. Никто не ищет информацию – все ищут подтверждение своим взглядам, и, конечно, находят. Стороны никогда не смогут обсудить общую картину мира – она останется у каждого собственной, и взаимная ненависть в итоге разгоняется до степени необычайной. Люди больше не задумываются, они перестают понимать, что граждане другой страны им не враги, что воюют не люди, а власти; напротив – все ежечасно, если не ежеминутно, получают подтверждение чужих зверств, готовности к зверствам, одобрения зверств, и поэтому любая степень радикализации конфликта представляется в итоге оправданной, и вот уже доведенные до психоза менеджеры по маркетингу, бариста, крановщики и маникюрши, совершенно осатанев, в ярости обещают гражданам другой страны перебить всех мужчин, а заодно и женщин с детьми, ибо ненависть не берет пленных.

Это старинная игра; Лев Толстой больше века назад написал, что «ни один народ не хочет нападать и не нападает на другой, и потому правительства не только не желают мира, но старательно возбуждают ненависть к себе других народов; возбудив же к себе ненависть других народов, а в своем народе патриотизм, правительства уверяют свой народ, что он в опасности и нужно защищаться».

Гражданам снова будет предложена самая древняя в истории человечества сделка: обмен свободы на безопасность. И вот что меня поражает более всего – они вновь на нее согласятся. Бухгалтеры и технологи пищевых производств, сварщики и врачи, рекламщики и экономисты, переводчики и сантехники поверят – при всей свободе коммуникаций, при всей доступности знаний по истории, философии, обществознанию – во врага, который стремится стереть их с лица земли; и поверив – возненавидят не только этого врага, но и всех тех, кто попробует переубедить их, одержимые жаждой скорее быть обманутыми, но ненавидеть, чем знать правду, но вместо того любить.

Паны дерутся, а холопы столетиями не задают вопросов, предпочитая с остервенением драть друг другу чубы.

5.

Через день после того, как я в разговоре с Егором выдал этакого Толстого, предсказуемо появилась Оксана.

Время подходило к обеду; июльское солнце беспощадно лупило сквозь сизое жаркое марево. Окна были распахнуты в недвижную духоту. Все застыло в оцепенении раскаленного полудня, и только на площадке детского сада звенели голоса ребятишек. Я сидел, по обыкновению, в кухне и читал, когда раздался звонок в дверь.

– Простите, что без предупреждения, – извинилась Оксана. – У меня офис тут неподалеку, на Парнасе; выдалось свободное время, думаю, хорошо бы заехать, посмотреть, как вы. Можно?..

– Конечно, прошу вас. Вот тапочки, пожалуйста, если хотите.

– Нет, спасибо, я так. Руки где можно помыть?

Оксана поставила на тумбу в прихожей большую летнюю сумку и сбросила лимонно-желтые туфли. У нее были большие красивые ступни с красноватыми полукружьями там, где их стискивали туфли, и темный лак на ногтях. Она ступала мягко, как крупная кошка; быстро осмотрелась, заглянула в открытые двери комнат, прошла в ванную; зашумела вода; я ждал на кухне, мыкаясь у подоконника.

– Что это вы, чай пьете? – спросила Оксана и, чуть потянувшись, провела влажными ладонями по коротко стриженым волосам. – В такую-то жару?

– Мне нравится, – пожал я плечами. – Привычка.

– Ну что ж, тогда и я не откажусь, за компанию.

Я поставил на огонь чайник. Мы перебросились еще парой-тройкой незначащих фраз: как и что, хорошо, а у вас, тоже неплохо, где и как, да все так же.

– Чай очень вкусный у вас.

– Вот еще трубочки со сгущенкой остались, угощайтесь.

– Кстати про трубочки: хотела сказать, что их Егору нельзя. Там глютен, а у него аллергия.

– Хорошо, буду знать.

В окно влетела крупная муха, с жужжанием поносилась по кухне, несколько раз звучно стукнулась о стекло и вылетела обратно. На улице женский тоскливый голос звал ребятишек с прогулки.

– И, если уж мы заговорили про Егора…

Оксана отставила в сторону чашку и принялась вертеть на пальце кольцо с прозрачным камнем. Я не помогал.

– В общем, я про ваши с ним разговоры, – наконец решительно сказала она. – Не могли бы вы, так сказать, воздержаться?..

Я удивленно приподнял брови. Оксана вздохнула и посмотрела мне в глаза.

– Послушайте, я совершенно не против, что сын проводит у вас время, даже наоборот. Ему интересно, вы хорошо рассказываете…про разное, но вот что касается последней беседы на тему войны, власти, цитат Толстого…

– Помилуйте, но я же абсолютно ничего нового не раскрыл! Это все совершенно общеизвестные, я бы даже сказал, тривиальные истины. Если вас смущает именно Толстой, то я на его слова ссылался только лишь потому, что он первым пришел в голову, но практически то же самое можно найти, например, у Платона, помните? «Первой задачей тирана будет постоянно вовлекать граждан в какие-то войны, чтобы народ испытывал нужду в предводителе. А если он заподозрит кого-нибудь в вольных мыслях и в отрицании его правления, то таких людей он уничтожит под предлогом, будто они предались неприятелю». Или у Эразма Роттердамского…

– Нет, это вы помилуйте! – резко сказала Оксана и осеклась. – Извините, я не хотела грубить, но…просто поймите: для Егора вы стали кем-то вроде авторитета. Не знаю, как так вышло, но это факт. Все, что вы говорите, он воспринимает очень живо, иногда даже чересчур живо; позавчера он от вас явился едва ли не революционером-анархистом…

– Но я же не призывал к революции…

– Да еще бы, Господи!..

– … и ни к чему подобному просто потому, что это не является способом решения социокультурных проблем.

– Ну вот это вы знаете, а Егор – подросток, и как все подростки – максималист. Хорошо еще, что сейчас лето, а то бы он уже в школу понес эти новые знания про власть и про психопатов, и тогда бы без неприятностей точно не обошлось. Потому что для вас это тривиальные истины, а для кого-то другого – материал для статьи. И я сейчас не про прессу.

У Оксаны были глаза цвета небесного льда, и взгляд сильной женщины, живущей по непростым правилам.

Я ее понял.

– Ну, я же совершенно не имел в виду нашу власть, – медленно начал я. – Это все справедливо по отношению к другим, заграничным властям: вот там у них и насилие, и разжигание войн, и манипулирование общественным сознанием. Наша же власть свободна от таких, да и вовсе от всяких упреков, у нас ничему подобному даже и быть невозможно! И с генеалогией общественного устройства так же: у них там, быть может – нет, точно! – головорезы с бандитами и ковбоями в ее основе, а у нас – верховенство закона и народного волеизъявления.

– Как вы правы. Так и отвечайте всегда, если спросят.

– То же и про военных.

– Про них вот особенно, да.

– Общеизвестно, что это армии недружественных нам стран состоят из одних преступников, корыстных наёмников и психопатов, которые только и делают, что кого-нибудь оккупируют; не зря же и исследование на эту тему проводилось зарубежом. А у нас – ни исследований, ни психопатов, только противостоящие им наши ребята, которые освобождают оккупированное, вместе с доблестью проявляя безупречную нравственность в полном соответствии с уставом и распоряжениями руководства.

– Знаете, я очень признательна вам за понимание.

– Обращайтесь.

Мы помолчали.

– Мне, кстати, понравилось, как вы сказали про вандалов и что-то там про космическое первородство. Егор пересказал, он эти ваши формулировки записывает.

– Спасибо.

– Вы, если так уж хотите самовыражаться на подобные темы, заведите себе страницу в социальных сетях, ну или какой-нибудь блог…

– Да, мне Егор уже предложил вести телеграм-канал. И название придумал: «Кухонный астронавт».

– Вот, отличная идея! – воскликнула Оксана. – А почему такое название забавное?

Я улыбнулся.

– Находите? Я хотел как-нибудь иначе назвать, например, «Культурная эволюция», но Егор сказал, что это слишком пафосно. А «Кухонный астронавт» – потому, что я постоянно на кухне сижу, что правда.

– А астронавт?

– Потому что я астронавт. Что тоже правда.

– Ах, да. Путешествие к краю Вселенной.

Оксана сказала это просто, без насмешки или неудовольствия, и снова замолчала, то ли обдумывая вопрос, то ли сдерживаясь, чтобы его не задать. Я сидел и гадал, что еще мог сделать не так.

– Слушайте, – сказала наконец Оксана. – У вас же есть лоджия?

– Да, – ответил я в замешательстве.

– А можно я там покурю?

– Ну конечно!

Мы оба вздохнули с видимым облегчением.

Лоджия у меня, по здешней традиции, застекленная, и согласно той же традиции, представляет нечто среднее между кладовой и временной передержкой для домашнего хлама в его пути до помойки. Впрочем, я же счастливый обладатель дачи, а значит, у хромой гладильной доски, стопок пыльных журналов, разобранной раскладушки, мятого колеса от давно проданного автомобиля, сломанных удочек и коллекции жестянок с остатками краски будет еще одна, конечная остановка на их бренном пути: в дальнем углу садового участка, поросшего крапивой и лопухом, из которых торчат рыжие от ржавчины неопознаваемые железяки и покрытые паутиной и плесенью доски; там хлам найдёт свой последний приют, пока через несколько лет наследникам не вздумается наконец избавить природу от гнета обломков ушедшего быта.

Рамы были открыты; мы кое-как встали рядом на небольшом пятачке покрытого черной уличной пылью линолеума; я подал Оксане пустую жестянку с остатками паутины и прикрыл дверь, чтобы не тянуло в квартиру. Она вытащила из пачки тонкую сигарету, щелкнула зажигалкой и с наслаждением глубоко затянулась, жмурясь от солнца и дыма.

– Простите, привычка ужасная, знаю, но никак не избавлюсь, – сказала она. – Вообще, я бросила. Вернее, на работе сказала всем, что бросила, и Олегу с Егором, чтобы себя мотивировать как-то. В итоге на работе курить не могу, дома тоже, в машине нельзя – запах, вот, постоянно где-то ищу возможность, урывками.

Я улыбнулся, пробормотав что-то в том смысле, что ничего, понимаю, бывает – ну, что в таких случаях обычно бормочут. Оксана еще раз затянулась, прищурилась и спросила:

– А что это за фокус с иностранными языками?

Я пожал плечами.

– Это не фокус. Егор же вам рассказал про мультилингвов?

– Je pense que vous ne faites que barbouiller le cerveau du garçon, – заметила она.

– Je pense que le garçon est assez intelligent pour ne pas se laisser barbouiller le cerveau, – парировал я.

Оксана хмыкнула, докурила, затушила сигарету в жестянке и распрощалась.

Неделю с лишком мы не общались.

Я действительно создал канал в Телеграм и назвал его «Кухонный астронавт», честно указав в описании: «лидер-пилот исследовательского звездолета класса А-бис «Эволюция», участник первой в истории экспедиции к краю Вселенной».

Как часто бывает, едва я захотел там что-нибудь опубликовать, и все мысли, так охотно и складно сходящие с языка, стали неповоротливы, ленивы и нелюдимы, стоило только попытаться сложить из них текст. Тем не менее, я поднапрягся и написал:

Свойства патриархально-военной культуры.

1. Культ войны и насилия.

Патриархально-военная культура не может поддерживать мир; если вдруг не останется внешних врагов, она тут же начнет поиск внутренних. Она не существует без образа врага, а значит, не существует без ненависти. Социальную стабильность традиционная культура обеспечивает только через парадигму «осажденной крепости» или миф о некоем экзистенциальном антагонисте, борьба с которым является целью существования.

Насилие как мерило истины: кто сильнее – тот и прав; отсюда рудиментарное стремление доказывать кулаками неправоту собеседника. Способность набить морду есть критерий и ума, и достоинства, и ценности личности. В ответ на любые аргументы противников традиционная культура предлагает террор, ибо вести дискуссию не в состоянии. Историческое величие государства или народа измеряется степенью ужаса, который они наводили на врагов, обширностью завоеваний и масштабностью военных побед.

Некоторые считают такое положение дел нормой. Им приятно думать, что драка за нож в грязи – единственно возможная форма существования человечества, и только окончательная победа условных «наших» может изменить дело. Гордость принадлежности к этим «нашим» компенсирует острое чувство социальной и интеллектуальной ущербности.

Егор пришел через день, был немного смущен и вместо вафельных трубочек принес какое-то безглютеновое веганское печенье. Я сдержал свое иносказательное обещание и более не высказывался ни о природе власти, ни о застарелой болезни войны, ни об архаической военной культуре, которая здесь и в двадцатых годах двадцать первого века определяет глобальные политические инициативы ровно так же, как это было и тысячу, и пятьсот, и сто лет назад. Никак не могу привыкнуть к этому, Нина; все равно, как если бы тут сегодня, после вполне цивильного совещания в переговорной с панорамными окнами, руководителей направлений с низким показателем по KPI сварили бы в кипящем масле на корпоративной парковке, прямо в часах и костюмах. Или почившего главу корпорации сожгли бы вместе с его стометровой яхтой, нагрузив ее всеми бывшими женами и нынешними содержанками, о чем со смесью напускной скорби и нескрываемого восхищения написали бы светские блогеры. Хотя не знаю, может, и такое тут практикуется, не удивлюсь.

Егор тоже к опасным темам не возвращался: наверное, Оксана и с ним провела беседу про материал для статьи. Он только спросил однажды:

– Дед, а когда разошлись наши пути?

– В августе 1945 года, – ответил я. – У нас не было атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки.

Это была самая ранняя точка расхождения до того синхронных исторических процессов, которую мне удалось обнаружить. Я не уверен, не происходило ли до этого менее заметных, но не менее важных событий, скрытых от взгляда поверхностного наблюдателя покровом времен, и не умею объяснить логику взаимосвязи фактов с точки зрения истории. Но мне видится в этом некая нравственная закономерность; совершенный практически уже по завершении чудовищной мировой войны, унесшей почти сто миллионов человеческих жизней, после капитуляции германского фашизма, в отношении не представлявшей серьезной военной угрозы страны, акт варварского уничтожения сотен тысяч жителей мирных городов так и не получил однозначной моральной оценки от мирового сообщества. Все осудили бесчеловечные преступления проигравшего в войне фашистского режима; не менее бесчеловечное преступление победителей осталось лишь политическим фактом, иногда – предметом дискуссий, чаще – фигурой равнодушного, а то и одобрительного умолчания, о котором если кто-то и вспоминал с порицанием, то исключительно исходя из требований текущего дипломатического момента.

В общем, мы с Егором продолжили наши посиделки за рассказами и разговорами, а дней через десять я вдруг получил сообщение от Оксаны.

«Здравствуйте! Вышло моё интервью. Думаю, вам откликнется».

И ссылка на одно уважаемое бизнес-издание.

Из текста я узнал, во-первых, что Оксана входит в сотню лучших HR-директоров страны – что бы это ни значило и кто бы ни раздавал такие титулы; а во-вторых, что в социальной культуре она разбирается никак не хуже меня. Интервью было посвящено трансформации ролей корпорации и сотрудника в стремительно меняющейся реальности, и Оксана в нем говорила дело:

«В течение 10 000 лет, с момента аграрной революции, главным ресурсом и средством производства была земля. Больше земли – больше еды, строительных материалов, ископаемых, и больше людей, которых можно рекрутировать в строевую пехоту. На твоем клочке живет тысяча человек, а на моей земле – сто тысяч, я дам каждому дубину и тебе конец. В последние триста лет силу, первенство и успех определяли машины, то есть индустриальное производство. Больше заводов, современнее оборудование – значит, больше машин, которые могут производить материальные ценности, но главное – воевать. Да, на моем клочке земли живет тысяча человек, а у тебя – сто тысяч, но у меня двести танков – и тебе конец. Я заберу у тебя твою землю и выкопаю из нее нефть для моих машин. А твоих людей сожгу в топках за ненадобностью. На протяжении всей человеческой истории люди были придатком к изменяющимся средствам производства, но не самостоятельной ценностью. Сегодня все изменилось, и успех обеспечивают не столько высокие технологии, сколько люди, которые их производят. Человек сам стал самостоятельной производственной единицей, обладающей, как следствие, высокой свободой трудового выбора и поведения. Раньше потеря работы означала бедствие, нищету, голод семьи, потерю статуса в попытках устроиться уборщиком или курьером и лишение жилья за просроченную ипотеку. Диктатура работодателя была практически феодальной. Сегодня, если вы способны производить ценность, то не можете потерять работу. Вы и есть своя собственная работа. И только от Вас зависит, насколько она будет успешной».

Там еще было много про рекрутинг, и мотивацию, и про то, что раньше корпорация для людей была в основном только кормушкой, а сейчас все больше становится генератором идей и источником смыслов. Особенно ярким и точным, на мой взгляд, получился финал:

«Конкуренция за человека как основную производственную ценность привела к значительным изменениям в организационной культуре компаний. Древняя бюрократия, директивное управление, железобетонная иерархичность, чинопочитание и менеджмент в стиле «я начальник – ты дурак» не просто устарели – они губят бизнес, потому что отторгаются людьми, осознающими свою востребованность и ценность. Адепты культуры насилия и контроля рискуют остаться – уже остаются! – с такими сотрудниками, которым некуда податься, которые никому не нужны, а потому согласны вытерпеть все ради оклада».

Я дочитал статью до конца и напечатал в ответном сообщении:

«Спасибо! Прочел. Очень толково».

Оксана, по здешнему обыкновению, прислала в ответ улыбающуюся желтую рожицу и сложенные вместе ладошки, а на следующий день позвонила, снова примерно в полдень:

– Вы дома?

– Где же мне еще быть? Я почти не выхожу никуда.

– Можно, я заеду на полчасика?

– Буду рад.

Я действительно был ей рад. Мы выпили чай, поговорили про интервью, а потом, когда отправились снова на лоджию – Оксана курить, я стоять рядом, – она попросила:

– Я буду предлагать шефу проект по трансформации корпоративной культуры; она у нас тяготеет к традиционной, с приоритетом контроля, высокой дистанцией власти – в общем, довольно стандартный набор. Хочу сдвинуть дело, как минимум, в сторону конкурентной парадигмы и меритократии, а там посмотрим. Поможете набросать аргументов с точки зрения эффективности?

Я с удовольствием согласился и вечером засел за работу с блокнотом и карандашом – никак не могу привыкнуть по любому поводу включать ноутбук! – аккуратно исписав в итоге несколько полных страниц:

«Обратная селекция: успешными становятся не талантливые, а лояльные.

Патриархально-военная культура безусловно ставит лояльность выше таланта и навыков. В ситуации перманентной войны против всех верность важнее профессионализма. Умник подозрителен, интеллигент ненадежен, спорщик представляется потенциальным предателем. В итоге неизбежно происходит дегенеративная селекция посредственностей, пробивающихся наверх не с помощью труда и способностей, но благодаря выказанной лояльности и личной беспринципности. Дело взялся было поправить капитализм, попытавшийся совладать с этой бедой при помощи меритократии, заявив тезис о том, что теперь успеха будет добиваться тот, кто способнее и умнее – конечно, на свой, капиталистический лад. Возможно, так и было какое-то непродолжительное время, но потом традиционная культура неизбежно свела идею социальной эволюции на принципах интеллектуального превосходства к нулю: в иерархической корпоративной среде умным является тот, кого таковым считает начальство, а вертикальная карьера в наибольшей степени зависит от соответствия принятым в компании ценностям, умению лавировать в рамках заданной организационной модели и таланту к аппаратным интригам.

Патриархально-военная культура существует при любом общественном строе – феодализме, капитализме, социализме, легко справляясь с попытками преодолеть ее как через капиталистическую меритократию – лояльность важнее! – так и через социалистический интернационализм, при котором врагами становятся не нации, а идейные противники, и в случае отсутствия внешних врагов находятся внутренние. И на государственном, и на корпоративном уровнях победила в итоге тимократия – власть не самых способных, а способных эту власть взять.

Авторитарное управление и генерация ошибок.

Единоличный лидер в системе традиционной культуры прекрасно осведомлен и об обратной селекции, и об уровне реального профессионализма своих непосредственных подчиненных. Он сам прошел тот же путь и не без оснований подозревает, что его приближенные в массе своей неквалифицированные идиоты, некоторым из которых повезло иметь толковых помощников. В силу этого руководитель вынужден постоянно контролировать дело в ручном режиме, а в самых важных случаях – работать самостоятельно, потому что иначе ничего не будет сделано вовсе. Поощряемый обществом положительный образ большого начальника, лично куда-то лезущего в сапогах, крутящего рукояти и жмущего рычаги, рожден невозможностью делегировать сколько-нибудь важную задачу своим сотрудникам. Огилви сказал: «Если мы будем нанимать людей выше себя, мы станем компанией гигантов, если мы будем нанимать людей ниже себя – мы станем компанией карликов». Однако в традиционной культуре сама мысль о том, что кто-то может быть выше начальника – умнее, профессиональнее, талантливее – является опасным вольнодумством, поэтому остается только вздыхать, вспоминая титанов прошлого, и гадать, куда же они все подевались.

Даже если лидер – натуральный гигант мысли и духа, он остается человеком, а значит, не свободен от ошибок. Однако принцип селекции по признаку безусловной лояльности приводит к тому, что рядом нет никого, кто мог бы от этих ошибок его удержать. Опереться можно только на то, что оказывает сопротивление, но в традиционной культуре сопротивление – один из смертных грехов. Скорее рано, чем поздно, вокруг лидера формируется сводный хор, стройно подхватывающий любой его фальшивый напев. Сам характер культуры – патриархальная – определяет образ лидера как центральную смысловую основу, а его удовольствие или неудовольствие – как единственный критерий измерения результата любой деятельности. Это неизбежно приводит к развитию широкой практики приписок и искаженных докладов, формирующих приятную для начальника картину реальности. О пользе дела речи тут не идет, и некое общественное благо может состояться, только по счастливой случайности совпав с высочайшей волей, которую бросятся исполнять лояльные статисты на руководящих позициях.

Консерватизм и ксенофобия.

Традиционная патриархально-военная культура ориентирована на постоянное воспроизводство самой себя, она враждебна к новым смыслам и продуцирует только стазис. Ее образ будущего – всего лишь прошлое, спроецированное на шкалу времени. Это охранительная, а не созидательная культура, ценности которой зачастую описываются через отрицание иного и нового. Ей свойственно то, что Томас Кун называл «ослепляющая сила устоявшихся парадигм»: люди уверены, что в случае изменений нас ждет какая-то глобальная катастрофа.

Источники такого консерватизма лежат в первобытной ксенофобии, которая является неотъемлемой частью аграрной идеологии периода становления военных элит: наше племя – в окружении коварных врагов, которые безнравственны, коварны и уничтожат нас при любом удобном случае, если мы такой им предоставим. Отсюда суеверный архаический ужас перед любым международным взаимодействием и интернациональным объединением, которое мыслится как ловушка, расставленная для того, чтобы стереть нашу драгоценную идентичность. Мировое правительство мыслится похожим на собственное национальное, а потому сама идея вызывает закономерный ужас и отторжение.

Патриархально-военная культура – культура людей, сидящих на одном месте, охраняющих границы этого места, подозрительно и агрессивно относящихся к ко всему, что за границами находится. Мир видится исключительно через призму «мы и они», где «они» всегда против нас. Таким образом, возникает замкнутый контур, внутри которого вырождается управленческая система, уничтожается творческое начало, не принимаются сторонние идеи и невозможно партнерство.

Постоянная ложь, которая требуется для поддержания архаичной картины мира.

Специфическое отношение к людям, как к бессмысленным скотам, свойственное консервативному руководству, обуславливает постоянную начальственную ложь: ведь правду сказать нельзя, потому что «они не так поймут». Однако «они» прекрасно понимают, что им врут, но соглашаются принять ложь как часть условий игры. В связи с этим происходит обесценивание любой начальственной информации и постоянный поиск подтекстов. Интерпретации властных заявлений становятся отдельным публицистическим жанром. Конспирологами стали все: никто больше не верит сказанному, все ищут тайные смыслы и расшифровывают подтекст, исходя, как водится, из собственных предрассудков. Говорить об эффективной коммуникации в такой ситуации не приходится вовсе.

Удержание коллективного интеллекта на минимально возможном уровне.

Для того, чтобы в ложь верили – а ложь в консервативной культуре, как правило, крайне топорная и безыскусная – нужно поддерживать низкий уровень образования, интеллекта и способности к критическому мышлению. Политике это необходимо для готовности граждан с воодушевлением принять любую войну и беду, экономике – для управления потребительским поведением. Гражданину достаточно знать ремесло, уметь поставить подпись на избирательном бюллетене, делать покупки, взять кредит и нажать на курок. Для традиционной культуры характерен положительный образ «простого человека», который «не теоретик, а практик», «академиев не кончал» и вообще, «делает дело». Отношение к ученым, а уж тем паче к деятелям искусства всегда подозрительное; им позволено пребывать в обществе или в качестве полезных чудаков, или исполнителей идеологически верных речевок».

Я перепечатал написанное и послал Оксане по почте. Она быстро ответила, поблагодарила, потом снова позвонила, еще раз приехала, и в скором времени стала гостьей едва ли не столь частой, как и Егор. Я отыскал в серванте старую пепельницу с золоченой надписью «120 лет ВСЕГЕИ» и приспособил ее на лоджии; она любила кофе – я заказал с доставкой гейзерную кофеварку и ставил ее на огонь, когда Оксана писала, что заедет «на поболтать». С проектом по трансформации корпоративной культуры дело у нее шло не слишком гладко: собственник, человек уже немолодой, колебался между привычкой и доводами рассудка, зато категорически против высказывался новый исполнительный директор компании.

– Вообще-то он «парашютист» … – рассказывала Оксана.

– Спортсмен, что ли? – не понял я.

– Нет, так называют тех, кого спустили оттуда, – она потыкала пальцем наверх. – Ну, то есть такие люди попросили взять на работу, что не откажешь, понимаете? Этого персонажа месяца три назад прислали из…как сказать…ну, из большой государственной корпорации с очень известной службой безопасности, укомплектованной бывшими сотрудниками силовых органов, которую называют спецназом первого лица этой компании…

Яснее не стало, но я вспомнил о непростых правилах, по которым большинству тут приходится жить, и отмахнулся.

– Ну да, не суть, – согласилась Оксана. – От него избавились, видимо, за ненадобностью или бестолковостью, но корпоративная солидарность не дала просто вышвырнуть за периметр, и, как часто бывает в таких случаях, намекнули нам довольно прозрачно, что лучше найти этому деятелю место, чем отказать. Я его не собеседовала даже. Когда собрали управленческий коллектив, чтобы его представить, он в первую очередь отрекомендовался как бывший военный, офицер и участник всех вооруженных конфликтов последних двадцати лет на Ближнем Востоке – можете вообразить такое? Самое главное, видимо, и ценное в своей жизни выбрал. Я чуть из кресла не выпала. При этом про достижения, так сказать, на гражданке ничего не поведал. В итоге получил у публики прозвище Рэмбо, за глаза, конечно же.

– Ну, тогда понятно, почему он так против культурной трансформации.

– Да, побагровел весь, когда я делала презентацию по технологиям самоуправления, целостности и эволюционным целям. Он вообще грузный такой, с пузом, и так покраснел, что я перепугалась, как бы у него сосуд в голове не разорвался. «У нас в армии, – пыхтит, – да у нас бы за такое…»

– Армия – один из трех основных общественных институтов патриархально-военной культуры, – заметил я.

– А какие другие два?

– Тюрьма и церковь.

– Ой, время уже!.. Слушайте, я полечу, мне еще на две встречи сегодня нужно успеть. После договорим, окей? Звоните, пишите в любое время!

Я принял это как приглашение к действию и в тот же день написал у себя на канале:

«Тюрьма, армия, церковь как три столпа традиционной культуры.

Армия, церковь – под которой понимается господствующая религиозная организация, и тюрьма, то есть мир идеологически организованной преступности, являются стейкхолдерами традиционной консервативной культуры. Их безусловно объединяет:

1. Жёсткая иерархичность и директивный стиль управления, не предполагающий сомнений и рассуждений. Приказы не обсуждаются. С бугра виднее. Я начальник – ты дурак.

2. Культ традиции и ритуальное поведение. Устав и понятия обязательны к исполнению, при этом наказание за их нарушение следует незамедлительное, неизбежное, и может быть крайне жестоким: в двух системах из трех и сегодня вполне реально лишиться жизни. Характерно, что значительная часть кодифицированных правил является абсурдной и бессодержательной: неестественные и вычурные телодвижения, особая лексика, переход на строевой шаг при выполнении воинского приветствия, фатальные последствия прикосновения к вещам изгоя – таким образом ломается способность к критичному мышлению и повышается готовность выполнять любой, самый дикий приказ.

3. Ярко выраженный культ насилия как минимум в двух системах; церковь, не утверждая его явно, тем не менее поощряет и благословляет применение военной силы по отношению к политическим и идеологическим оппонентам.

4. Образ врага как ключевой элемент культуры: политического – для армии; идейного – для тюрьмы и церкви; характерно, что, при декларировании в качестве экзистенциального противника «духов злобы поднебесной», церковь все чаще – практически, постоянно, – называет врагами актуальных внешних и внутренних политических оппонентов.

5. Коллективизм и безусловный приоритет общественного над личным. Личность не имеет цены; свою жизнь следует без раздумий отдать, а чужие – забрать, если на то будет приказ руководства, в этом есть честь, геройство и доблесть. О себе следует думать не высоко, но исключительно как о последнем грешнике; «я» последняя буква алфавита. Системное унижение человеческого достоинства и слом способности к интеллектуальному и моральному сопротивлению бессмысленным и безнравственным приказам.

6. Тоталитарный контроль частной жизни и ценность абсолютного послушания, которое «паче поста и молитвы». Контроль мыслей и мнений. Принуждение к идеологической солидарности под угрозой социального остракизма или «отмены», а в крайнем случае – под страхом лишения свободы и даже жизни, причем руками наиболее яростных апологетов традиционной культуры, которые всегда рады повесить кого-нибудь на столбах. Нивелирование ценности личности. Отсутствие других жизненных смыслов, кроме служения племени или стране.

Система репрессивной педагогики столетиями осуществляет поставку кадров, необходимых для реализации тотального подавления и подчинения: хороший ребенок – послушный, хороший ученик – дисциплинированный, хороший учитель – строгий, у которого на уроке слышно, как муха жужжит, да и то от ужаса. Целью воспитания является создание такого типа личности, которым власти удобнее всего будет манипулировать; для этого идеализируют и поэтизируют войну, веками объясняют, что существовать в скудости – это спасительно, терпеть лишения – правильнее, чем жить в достатке, всю жизнь терпеть – почетно и заслуживает социального одобрения. До сих пор существуют организации, где люди не без гордости говорят о том, как много работают, как мало при этом им платят и какие трудности приходится превозмогать.

Опыт существования в условиях самой дикой тирании и самодурства преподносится как особо ценный: да у нас бы давно за такое!.. это ты еще у нас не был! (не работал, не служил, не сидел, не жил на районе). Определение «жёсткий» в отношении к руководителю всегда является положительной оценкой – как же еще с холопами, кроме как жёстко. Иначе нельзя, мужик забалуется. «Держать в ежовых рукавицах» – однозначно одобряемый стиль руководства. Прекрасной управленческой школой считается работа с авторитарным неадекватным диктатором, хотя единственные навыки, которые можно приобрести в такой школе – как самому стать деспотом и самодуром, едва предоставится случай. Собственно, надеждой на этот случай и поддерживается вся система: как говорил Цицерон, «раб не мечтает о свободе, он мечтает о своих рабах». Чем более некто лоялен к начальству, тем деспотичнее он к подчиненным. Одобрять тиранию может только тот, кто сам не прочь стать тираном.

Система тирании в патриархальной культуре поддерживается всеми участниками процесса, а не только собственно властью; подвластные согласны с таким положением дел, довольны тем, что «за каменной стеной» не нужно принимать никаких решений и можно чувствовать себя в безопасности, отдавая ради нее свою свободную волю. Если люди сами низводят себя на уровень бессловесных скотов – какого же отношения к себе они еще ждут?

7. Гендерные стереотипы и функции: дочки – матери, сыновья – солдатики. Как следствие – яростное отрицание нетрадиционной сексуальной ориентации, свойственное всем трем системам. Токсичная маскулинность и мужской шовинизм, основанные на культуре войны. Сакральная роль мужчины – это защитник, все прочее второстепенно. «Быть мужиком» при этом чаще всего означает вести себя, как недалекий и агрессивный идиот. Интеллект, эмпатия, творческие способности – качества для истинного мужчины необязательные, а то и вовсе сомнительные. Мужики не танцуют, не плачут, не смыслят в искусстве, зато служат, всегда должны, не болтают, а рычат и изъясняются междометиями. Женщины тоже должны, но другое; быть женщиной – значит, быть недалекой и несамостоятельной содержанкой, все достоинства которой исчерпываются уровнем сексуальной привлекательности, совмещенной с набором токсичной феминности: истеричностью, подозрительностью, потребительским отношением к жизни и принципиальной несамостоятельностью. Отсюда логически следует пренебрежительное отношение к женщине. «Что ты как баба», – вполне обыденное ругательство в традиционной системе ценностей, ибо быть «бабой» однозначно унизительно. Женщина мыслится как существо с ограниченными физическими и интеллектуальными возможностями, которое надо держать подальше от святыни в церкви, от важных дел – из коих самое важное есть война – а лучше всего и вовсе закрыть в специально отведенной для нее части дома, а на людях показывать, только укутав полностью покрывалом. В лучшем случае женщина является функцией – жена и мать, и достойна уважения только в их рамках; в худшем – объектом насилия и частью законной военной добычи».

– Сегодня приехала на работу пораньше, пробок не было, – рассказывала Оксана, – и в лифте встретила Рэмбо. Он вообще любит припереться спозаранку. Стала свидетелем того, как он входит в офис – весь раздулся, подходит к ресепшен и рокочет: «Привет, девчата! Как жизнь молодая? Чё такая грустная, Маруся?». А они хихикают и глазами хлопают в ответ: «Ой, здравствуйте, Андрей Валерьевич, ой, хи-хи-хи!» Кринж какой-то, как сказал бы Егор.

– В доминантного лидера играют вдвоем, – ответил я. – Он знает, что людям приятно начальственное панибратство, в традиционной культуре это воспринимается, как поощрение. Хорошо еще, что по задницам их не шлепает покровительственно.

– Может, и шлепает, не удивлюсь. Меня как-то назвал на совещании Ксюшей. Получил в ответ Андрюху и отполз весь красный. Теперь юродствует и обращается исключительно по имени-отчеству, что не мешает периодически отпускать замечания вроде «это чисто по-женски» и прочее в том же духе.

– Можете сказать ему в следующий раз, что своим мужским доминированием он обязан тому, что гораздо менее ценен с точки зрения биологии, чем женщина. Как известно, чтобы вид выжил, достаточно всего одной мужской особи на десяток и более женщин; а вот если случится наоборот, то выжить получится вряд ли. Поэтому на протяжении нескольких сотен тысяч лет, исходя исключительно из рациональных мотивов, мужчины выполняли всю самую опасную и тяжелую работу. Это закрепилось в генетике и сформировало данные к физическому превосходству, реализованном в функции воина; с развитием патриархально-военной культуры опасность и риск поэтизировались, а социальный прогресс в рамках консервативной парадигмы привел к тому, что мужчины стали делать не только трудную и опасную, но и вообще почти любую работу, что надолго закрепило их общественную доминанту. Но сути дело это не меняет: ваш Рэмбо и сегодня во всех смыслах куда менее ценен для популяции, чем вы.

«8. Власть всегда была связана с сексуальным насилием, это ее обязательный атрибут. Насилие над женщинами в захваченных городах в культуре военных элит; право первой ночи и произвольного выбора для элит политических; демонстрация сексуальной власти над подчиненными и готовности распространить ее на всех встречных и поперечных. Эта характерная черта, как и многие, имеет истоком древнейшие традиции аграрной культуры, когда половая потенция лидера являлась индикатором его состоятельности и была непосредственно связана с урожаем: так, например, в артуровском эпосе раненый копьем в интимное место король стал причиной множества неурожайных лет для своей страны.

Привычная для офисных клерков метафора наказания за ошибки в корпоративной среде также связана с сексуальным насилием. Впрочем, готовность вынести регулярное изнасилование, как правило, вознаграждается: сигаретами, тушенкой, квартирой в центре Москвы, внеочередным званием или билетами на хоккей в VIP-ложу. В этом случае насилие является извращенной формой любви: не зря политические диктаторы зачастую воспринимают свою страну как возлюбленную красавицу, которую не отдают, отказов от которой не принимают и насилуют исключительно единолично».

– Наш Рэмбо, когда еще не нарвался, спрашивал у меня, замужем я или нет, – смеялась Оксана. – Я за столом сидела, а он нагнулся так, поближе, и поинтересовался, едва ли не интимным шепотом, при этом чуть своим одеколоном не задушил – знаете, есть манера такая, выливать на себя сразу по полфлакона. Брр! Интересно, что бы он сделал, если бы я сказала, что нет, не замужем, и вообще, не прочь?

– Перепугался бы, – предположил я. – Или был бы как минимум всерьез озадачен. Это же просто ритуальные танцы, а не реальное намерение чего-то добиться.

Откуда-то из глубин моей здешней семидесятилетней памяти взялась история про генерала в отставке, вдруг оказавшегося на ночном поезде в одном купе с еще не старой и не лишенной привлекательности женщиной. Ему ничего такого и не хотелось, напротив – хотелось покоя и спать, но необходимость подтверждения собственной мужественности была сильнее и желания, и здравого смысла, и он, собравшись с силами, принялся за стариковские намеки на интимное продолжение поверхностного знакомства. Перспектива успеха при этом пугала больше, чем неудача. Разумеется, последовал ожидаемый отказ. Генерал вздохнул с облегчением, выпил свои 50 грамм, закусив по привычке лимоном, почитал перед сном газетку и уснул сном младенца.

Оксана смеялась.

– Но как с сексуальной агрессией согласуются семейные ценности? Это ведь один из ключевых элементов традиционной культуры?

– Не согласуются никак, если принять, что основа семьи – любовь. Но в патриархально-военной культуре нет места любви, и семья в ее парадигме мыслится, как социальный долг, обязательная общественная нагрузка, которая чем тяжелей, тем почетней, такая же, как служба в армии или соблюдение ритуалов религиозного культа. Навязываемая традиционалистами многодетность тоже имеет истоки в аграрной культуре. Никакой любви к детям в этом нет, один практический смысл: во-первых, чем больше рожать – тем больше выживет; во-вторых, тем больше будет работников в поле и кормильцев в старости, для чего с самого рождения отец-патриарх лупцует сыновей почем зря, чтобы вбить в них на уровне рефлекса безусловное повиновение его воле, а иначе, того и гляди, выгонят за порог, будто собаку. Государство тоже одобряет идею активного размножения – ему нужны налогоплательщики и пехотинцы; пехотинцы – особенно, поэтому бытовая культура активно поддерживает значимость рождения именно сыновей. «Сын родился!» – восклицает ликующий отец, и все его поздравляют; про дочерей так не кричат на всю улицу, и хорошо еще, если не впадают в скорбь: дочь уйдет из дома, не будет вместе с отцом пахать делянку, не пойдет кормить вшей в окопах ради интересов правящих классов, поэтому идеальная семейная формула – «четыре сыночка и лапочка дочка», чтобы и у матери, так уж и быть, тоже появилась помощница и сама мать раньше времени не сыграла бы в гроб. Религия подводит под изнуряющее многолетнее деторождение мировоззренческую основу, указывая на «многочадие» как на путь ко спасению: сиди на земле, паши днем и ночью, рожай как можно больше и воспитывай в послушании – как мало в этом от Богом данной свободы человека, творца и созидателя!

«9. Патриархально-военная культура из любой религии сделает родоплеменной культ, основа которого – бесконечная война против всех, пример для подражания – воинский героизм предков, а основа нравственности – ратная доблесть. Ни одна власть никогда не примет без необходимых купюр религию, у которой в конце шестой заповеди стоит точка. Там обязательно будет выставлена запятая: «Не убий, кроме случаев…» – а дальше список, согласованный с руководством и поддержанный толкователями на окладе. Про любовь к врагам вообще лучше забыть во избежание неприятностей. Никто не ждет Бога, который всех простит и всем принесет благо; ждут бога, который возвеличит нас, а прочих без всякой жалости уничтожит. В этом контексте бог видится типичным патриархальным тираном, склонным к самодурству и чрезмерной жестокости, которому нужно угодить и к которому не обратишься вот так, запросто, словно к другу; нет, нужно ползти на коленях, отмаливать, еще сильнее отмаливать, и еще сильнее, а лучше, как принято в сложных земных иерархиях, найти «заход», и попросить кого-то из начальственных приближенных замолвить словечко.

Именно древние патриоты – традиционалисты распяли Бога, но освободили разбойника: последний, безусловно, куда ближе идейно, чем Тот, кто учит прощению и любви. С такой проповедью Он бы и сейчас не долго проходил на свободе.

В родоплеменной религии нравственные критерии подчиняются исключительно субъективным понятиям «свой и чужой». Это порождает двойную мораль, очевидные противоречия которой не вызывают вопросов, но кажутся совершенно естественными. Оценки действительности носят полярный характер: можно быть или с нами, или против нас, и малейшее сомнение трактуется, как предательство. Милитаризм, свойственный родоплеменным культам, уничтожает любые гуманистические смыслы, возводя вместо храмов устрашающие капища войны и беды; в них входят, попирая захваченные у врагов трофеи, не за преображением и совершенством; тут молятся не о любви, но, отыскав среди множества полубогов подходящего покровителя, просят о смерти врагов и вечной славе воинов своего племени».

…Незаметно минуло лето; август перевалил за вторую половину. Воздух по утрам стал прозрачен и свеж; Егор явился с арбузом. То тут, то там в густой темной зелени краснели точки рябиновых ягод или мелькала ранняя желтизна, предвестье неминуемой осени.

Однажды Оксана, вопреки обыкновению, зашла не днем, а под вечер. Она была молчалива; мы стояли на лоджии и смотрели, как раскаленная медь заходящего солнца, дробясь, отражается в окнах далеких высоток.

– Егор сегодня отправился на ночь к друзьям. А Олег в Москву поехал, – наконец сказала Оксана. – Позвали на интервью.

– Ясно, – отозвался я. – Как он?

– Да, в общем, без изменений. Рассылает резюме. Смотрит «Игру Престолов» на английском. Подумывает заняться коучингом, но все никак не решится.

Она помолчала, глубоко затянулась и сообщила с усмешкой:

– Мой проект не приняли. Сегодня было последнее совещание. Шеф сказал, что мы еще не готовы к тому, чтобы ослабить контроль хотя бы до уровня проектного управления. Проблема в том, что такая готовность сама по себе никогда не настанет: ты либо оставляешь людей в рамках директивной модели, либо даешь им возможность научиться самостоятельно принимать решения: да, косячить при этом, скорее всего, совершать ошибки, но все-таки делать собственные, а не бездумно масштабировать чужие.

– К сожалению, люди в своем большинстве охотно обменивают свободную волю на безопасное послушание, – заметил я. – Не нужно ничего решать, не нужно нести риски за такие решения. Диктатура не существует только лишь потому, что так нравится самому диктатору, но и потому, что его подчиненных вполне устраивает положение дел. Оскорбляют и бьют в морду – зато защищают и кормят; унижают – но за стабильный оклад; в тюрьме – но за каменной стеной. И этого не исправить только начальственным распоряжением: Христос сказал как-то людям, что отныне они Богу не рабы, а друзья, но миновала пара-тройка веков, и публика по привычке принялась подползать к Нему исключительно на коленях. Людей действительно нельзя оставить вдруг без привычного управления, нужен последовательный и очень деликатный процесс селекции и воспитания, который долог и труден. Куда быстрее и проще плюнуть на все и снова начать управлять при помощи угроз и насилия.

– Согласна, – отозвалась Оксана, и добавила, – знаете, вы очень хорошо говорите, как будто бы пишите. Я раньше не замечала. Хотя мы раньше и не общались так много. Сейчас почти никто уже так красиво не говорит.

– Спасибо.

Мне стало неловко, как будто я присвоил что-то чужое, а выдаю за свое. Или наоборот?..

– Что теперь станете делать? Уволитесь?

Оксана покачала головой.

– Ну уж нет. Мой папа сказал как-то, что уходить нужно тогда, когда уже ничего не можешь улучшить на своем месте. А я еще намерена побороться. Если получится провести культурную трансформацию в рамках отдельной и не самой большой корпорации, то, может быть, и наш мир не так уж и безнадежен? Как вы считаете?

– Может, и не безнадежен, – ответил я. – Но почти безнадежно запущен.

Егор как-то спросил у меня, почему у вас нет субквантовых звездолетов. А я ответил ему, что их и быть не может у цивилизации, поглощенной потреблением и войной. Вы могли бы стать нами, если бы вовремя изменились. У нас точкой культурной бифуркации стало окончание Второй мировой войны, когда социально-психологический шок и отторжение фашизма с его ущербным культом войны и традиции привели к резкой общественной трансформации. Мы сделали из самой ужасной войны в истории человечества выводы, а вы из нее нарезали пропагандистских клише, чтобы продолжать в том же духе.

Сама по себе патриархальная культура есть один из нормальных этапов развития общества; она существует с того момента, когда вольные охотники и собиратели осели на земле, и выживание человека стало зависеть не столько от его личных способностей и навыков, сколько от недвижимого имущества для производства еды. Это имущество, землю, можно было обрабатывать, а можно было захватить и заставить это делать других. Так зародилась власть в ее изначальном виде: группа хорошо вооруженных, воинственных психопатов, которые пугают землепашцев то собой, то другими психопатами при поддержке священников и шаманов. Эта культура эффективна и пассионарна в короткий период развития, а далее продуцирует социальное выгорание, агрессию, коррупцию, технологическое и культурное отставание, и критически нуждается в войне для поддержки собственного существования. При этом не имеет значения ни экономическая модель, ни политический строй: культура есть общий базис и непременно проявится под всеми надстройками. Именно поэтому ни одной революции не удалось совершить культурной трансформации, но лишь заменить одну тиранию на другую, причем чаще всего еще более горшую.

Реальное эволюционное развитие общества у вас продолжало идти параллельно существованию господствующей культуре, вследствие чего будущее сейчас наступает неравномерно: технологически и социально люди готовы к иным моделям общественного и политического устройства, но консервативная культура блокирует возможности к трансформации, и даже тогда, когда в недрах транснациональных компаний или считающихся прогрессивными правительств формируется осознание необходимости изменений, их реализация планируется на основе древних репрессивных моделей: постоянно запугивать то войной, то чумой, и совершенствовать при этом системы контроля над гражданами, чтобы вместо перехода к свободе только затвердить в абсолюте архаическую сословную иерархию. Это рычание динозавров на приближающийся метеорит.

– И как долго это может продолжаться? – спросила Оксана.

Я пожал плечами.

– Может быть, десятилетия, а может быть, годы. Вопрос только в том, что произойдет раньше: адепты консервативной иерархической власти смогут остановить процессы культурной эволюции и при помощи технологий возьмут человечество под полный контроль, или эволюционные изменения вызовут катастрофический крах всей системы. Скажу честно, не знаю, какой вариант выглядит менее пугающим в части последствий, потому что оба трека будут сопровождаться социальными потрясениями, вплоть до больших войн, но третий сценарий – продолжение существования в парадигме патриархальной архаики, ведет в совершенный экзистенциальный тупик.

Заходящее солнце проваливалось в раскаленную прорезь у темнеющего горизонта, плавилось, остывало; последние медные отсветы отразились на кромках широких недвижных туч, и они стали похожи на фантастические инопланетные корабли, что зависли над замершей в тревоге Землей. Оксана затушила сигарету и задумчиво произнесла:

– Что ж, если у меня сегодня есть время… Расскажете, что произошло в этой вашей экспедиции к краю Вселенной?

6.

Мы едем на открытом электробусе под полукруглой прозрачной крышей транспортной галереи Лунного космодрома. С тихим вздохом сомкнулись гермоворота; позади финальный предстартовый инструктаж, последняя встреча с репортерами, фотовспышки и треск кинокамер. Проблесковые огни служебных спутников, автоботов и беспилотников вспыхивают и мерцают вверху, как таинственные цветы на усеянном серебром черном поле. Мы плавно поворачиваем вдоль линии стартовой зоны и видим наконец «Эволюцию» на стапелях пусковой установки: сильно вытянутый усеченный эллипс полутора сотен метров в длину устремляет заостренный нос в аспидную космическую черноту.

– Словно серебряная пуля, нацеленная в сердце бесконечности! – произносит торжественно Айхендорф.

У него есть склонность к поэтическим высоким метафорам.

– Какой ты романтик, Генрих! – весело вздыхает Зойка.

Айхендорф оборачивается и подмигивает. Все улыбаются.

…Я почти совершенно счастлив, когда пишу это. Именно пишу, а не рассказываю: все-таки и Егор, и Оксана принадлежат здешнему миру, и я повествую им о нашей экспедиции как бы отстраненно, словно пересказываю прочитанную некогда фантастическую новеллу; но когда я пишу – наедине с собой, в тишине глухой ночи – да, тогда я почти счастлив. Не посетуй за излишнюю подробность воспоминаний о том, что ты и сама, может быть, помнишь прекрасно, Нина, как и за то, что письмо мое уже окончательно превратилось в какой-то роман; но я хочу прожить снова каждый миг, пройти каждый шаг, услышать и повторить каждое сказанное между нами слово. Я счастлив, когда пишу о настоящем живом мире, а не о его злосчастной, вывернутой наизнанку копии, где болезненное уродство принимается даже не нормой, а каким-то непреложным законом природы, где многократно изнасилована нравственность и почти вовсе исчезла надежда. Но как бы приятны не были мои воспоминания, записывать их становится с каждым днем всё труднее: они ускользают, как слова некогда знаемого наизусть восхитительного стихотворения, как отсвет дорогого, волшебного сна; зато все легче даются зарисовки с натуры, печальные иллюстрации здешних нравов, ибо прекрасное – далеко, а действительность паскудным образом назойливо маячит перед глазами, будто вылезший на окно голым пожилой выпивоха, что, потрясая кулаком и изрыгая скабрезности, являет миру морщинистые бесформенные телеса с седой шерстью на причинных местах. Захочешь изобразить существо злобное, жалкое и больное, агрессивное, недалекое, избывающее комплексы личной и социальной неполноценности в бесчеловечных милитаристских фантазиях – и нет проблем, рисуй, сколько хочешь, с натуры; даже и реплик придумывать не нужно, списывай из социальных сетей. Но попробуй не придумать, а просто вспомнить людей решительно и совершенно прекрасных, цельных, сильных, добрых, веселых, правдивых, и вот уже тщетно ловишь ускользающий образ, пытаясь зацепиться за деталь, улыбку, слова…

– Словно серебряная пуля, нацеленная в сердце бесконечности!

– Какой ты романтик, Генрих!

Я боюсь, что скоро не смогу вспомнить и этого.

Есть и еще одна причина того, что я стараюсь записывать все, что еще может подсказать мне тускнеющая со временем память. Во множестве подробностей и незначащих на первый взгляд технических деталях почти наверняка кроется ответ об истинных причинах случившегося; а ведь для того, чтобы в них разобраться, я и пишу тебе, Нина.

Итак, мы взошли на корабль.

Я иду по коридору второй палубы; за спиной приглушенные пробковым полом шаги, оживленные голоса, смех – мы словно компания друзей-студентов, что выбрались в долгожданный поход. Характерный специфический запах нового звездолета: крашеный холодный металл, винил и озон – точнее не объяснишь, но и ни с чем не спутаешь; как сказала однажды Зойка, «пахнет так, что мурашки по коже». Этот запах всегда держится в коридорах, просто у нового корабля сильнее и ярче, как будто входишь в дом после ремонта.

С момента подъема экипажа на борт до старта есть стандартные полчаса, чтобы закинуть по каютам личные вещи и занять рабочие посты в соответствии с расписанием. Каюты находятся на второй палубе – о эта вечная традиция смешивать в астронавтике термины из мореплавания и авиации! – или просто в жилом блоке; их двенадцать, с отдельными санузлами, голографической имитацией окна с десятком вариантов пейзажей и шкафом с аварийным скафандром. На этой же палубе находится кухня-столовая с большой холодильной кладовкой, где на первое время запасена нормальная пища, которую можно готовить, а еще с пищевыми таблетками, брикетами, пастой и полиморфным синтезатором пищи; общее рабочее пространство, традиционно в обиходе называемое библиотекой, которое используется при необходимости и для собраний, и просто для того, чтобы не быть в одиночестве – возможность, которая важна в космосе в не меньшей степени, чем уединение. По другую сторону от кольцевого коридора с трапом и каютами – мультифункциональная лаборатория, медицинский отсек, локальный пост управления и спортзал: громкое слово для помещения 3 на 3 метра с беговой дорожкой и двумя тренажерами.

За время подготовки к полету мы уже немного здесь обжились: сестры Сато поставили в библиотеке закрытый аквариум с двумя золотыми рыбками, Эшли водрузила над входом в носовой коридор индейскую маску с разноцветными длинными перьями: она утверждала, что в дальнем роду ее имелись то ли навахо, то ли пайюты, во что мне лично слабо верилось, потому как сама Эшли была рыжеватой блондинкой с веснушками. Еще она повесила у себя в каюте большой рисунок, подаренный ее воспитанниками из детского лагеря: они нарисовали там самих себя и Эшли посередине; перед ними горел костер, а над головами синело небо со звездами крупными, как разноцветные луны.

В своей каюте я повесил над койкой гравюру Фламмариона: на ней пилигрим добрался до края Земли и выглядывает наружу, за пределы не только небесного купола, но и звездной сферы, рассматривая таинственное закулисье мироздания.

Сейчас я порой размышляю о том, какую цену ему пришлось за это платить?..

За пятнадцать минут до старта включился Лаплас, чтобы поприветствовать экипаж и начать читать контрольную карту. Мне он понравился: спокойный нейтральный голос, не слишком официально, но и без глупейшего заигрывания или панибратства; однажды нам с Эшли довелось ходить на корвете, где ICU постоянно пытался шутить, и за пять недель я едва не повредился в рассудке. К моменту начала предстартовой подготовки все исследователи должны были находиться в каютах в положении готовности к взлёту, а экипаж – на рабочих постах, и откликаться Лапласу короткими «да» или «нет», щелчками тумблеров, нажатием клавиш и поворотами рукоятей. Мы с Эшли поднялись на первую палубу в командный блок, чтобы занять места первого и второго пилота за пультом в ходовой рубке перед широкой полосой экранов наружного обозрения, переходящей в меняющий прозрачность низкий пологий купол над головой. Прямо перед нами была серебристо-черная бесконечность; я и сейчас, если закрою глаза, могу представить ее и ощутить, как моего лица касается что-то похожее на слабое дуновение, проникающее из глубин мироздания подобно соленому ветру, что встречал в старину морских капитанов, штурмующих неизвестность. Конечно, иллюзия, но… Я как-то сказал про это Эшли, а она ответила, что каждый раз перед стартом слышит как будто музыку, или что-то отдаленно схожее с музыкой, но совершенно точно доносящееся оттуда же, откуда прилетает мой звездный бриз…

Сразу за рубкой находится обсерватория – небольшой наблюдательный мостик, оборудованный широкополосным квантовым телескопом, мощным оптическим визором, рабочей станцией и двумя креслами, а за обсерваторией – блок выживания, состоящий из аварийного жилого отсека, локальной энергоустановки и независимого ЕМ-двигателя. Такие блоки были на всех четырех палубах, с теми лишь очевидными нюансами, что на второй не было необходимости в дополнительном жилом модуле, а в командном блоке отсутствовал локальный пост управления. Конструкция исследовательских крейсеров предполагала возможность аварийной расстыковки любой из палуб – хоть всех четырех разом – для выживания экипажа в случае экстренных обстоятельств. Аварийный жилой модуль включал в себя две тесные шестиместные каюты с трехъярусными койками, киберкухню с минимальным запасом ингредиентов для синтеза, санузел, в котором, если умываешься над раковиной, то едва не стоишь одной ногой в инфракрасном душе, а другой – на сидении унитаза, медицинский комплекс и криогенную капсулу на крайний случай. 12 человек могут продержаться в таком модуле до полугода в режиме очень жесткой экономии всех ресурсов; маловато, чтобы долететь куда-то на ЕМ-двигателе, развивающем скорость в 0,125 световой, но при определенном везении, если катастрофа застигнет вблизи системы с экзопланетой, можно попробовать высадиться и протянуть еще какое-то время, используя блок как атмосферный челнок и автономную базу. Впрочем, при исправном УБВ-передатчике в зоне доступности связи, идти на такие крайности еще никому не приходилось, да и эпизодов экстренной расстыковки за всю историю существования крейсеров этой конструкции набралось бы от силы десяток.

Просто в случае действительно катастрофических событий экипаж обычно не успевал ничего подобного предпринять.

Али, как врач, проходил контрольную карту на посту в медицинском отсеке; сейчас, во время промежуточного старта с Луны, не было существенной надобности следить за жизненными показателями экипажа, но перед и после субквантовых переходов это являлось необходимым и порой спасало человеческие жизни.

Зойка и Ойуун спустились на третью палубу, в ходовой блок – сердце и нервный центр звездолета. Здесь вдоль центральной оси вытянулась в вакууме изолирующего контура 60-ти метровая «сигара» маршевого гравитационного двигателя с преобразователем массы, используемого для разгона до околосветовых скоростей, в окружении основных агрегатов накопления и трансформирования энергии, вспомогательной и резервной силовых установок на виртуальных плазменных тороидах, и расположенных по окружности трех центральных энергоблоков SQR-двигателя. В центре сплетения узких тоннелей и переходов находился тесный инженерный пост – рослая Зойка забиралась туда с ругательствами, а выбиралась со стоном – пульт контроллеров и ручное управление ходовыми системами, а ближе к корме – блок из двух электромагнитных маневровых двигателей с локальными магнетронами. За пределами владений Зойки располагались сервера корабельного ICU и рабочий отсек Ойууна – еще одно крошечное техническое помещение, в котором, однако, он чувствовал себя преуютно и обжил, украсив множеством разноцветных лент, витых шнурков с золотыми монетками и изображениями круглых мандал; в носу находился пост управления, а в корме – аварийный блок и дополнительный третий шлюз.

Никого не было только на четвертой палубе; ее основной объем занимал грузовой отсек – огромный пустой герметичный контейнер с многофункциональными отделениями, где стоял атмосферный челнок с ЕМ-двигателями, 2 типовых планетохода – в общем, стандартный экспедиционный набор, о целесообразности которого в полете к краю Вселенной долго спорили и в итоге решили оставить, рассудив вполне здраво, что лучше не отказываться от базовой комплектации при путешествии в неизвестность, ибо разумных аргументов в пользу такого отказа не было. Еще на четвертой палубе располагались аварийный отсек, основные шлюзы, трапы и пандус.

За три минуты до пуска мы закончили чтение контрольной карты, и Лаплас начал обратный отсчет. Сейчас нам предстоял первый промежуточный перелет, всего лишь на 5 астрономических единиц, туда, где над плоскостью эклиптики Солнечной системы нас ждало кольцо основного SQR-двигателя. Это как сесть в такси до аэропорта: уже дорога, но еще не То Самое Путешествие. Тем не менее, это был первый этап на Пути, ступить на который мы все так страстно желали, и потому к естественному и привычному легкому беспокойству, какое всегда испытывает любой пилот перед первым нажатием пусковой кнопки, которым стотысячетонный крейсер отправляется в межзвездную бесконечность, добавлялось еще какое-то щемящее и тревожное чувство.

Сегодня я бы назвал это предчувствием необратимости.

Но тогда я счел его следствием того нетерпеливого возбуждения, которое испытывал и весь экипаж, и я сам: полтора часа на гравитационной тяге до точки сборки и старта показались монотонной неделей; все собрались в ходовой рубке, выглядывая, когда среди пронизанной лучами звезд темноты появится белое трёхспицевое кольцо – как будто дети, которых везут в парк аттракционов, прижавшись к стеклам автомобиля, высматривают над зелеными кронами взлетающие качели и колесо обозрения.

– Вижу! Вот он, вот!

– Где?!

– Под Волопасом, на два градуса южнее, смотри!

– Да нет там ничего, мы еще далеко.

– Есть, ты не туда глядишь просто!

– Акико говорит, давайте посмотрим в телескоп.

– Нет, в телескоп неинтересно!

– Полтора на восток от Ицара…

– Вот и Ой тоже заметил! Да, и я вижу! Вижу!

Как я уже писал, у привычных исследовательских «десятитысячников», курсирующих по Галактике, диаметр кольца SQR-двигателя составляет всего три сотни метров; первые «миллионники», отправившиеся к Туманности Андромеды, были оснащены кольцом с диаметром немногим более километра. Основной двигатель крейсера класса А-бис «Эволюция», способный мгновенно перенести его на несколько миллиардов световых лет, представлял собой тор шести километров в диаметре по внутреннему краю и пяти сотен метров в поперечном сечении, который соединялся с энергоблоками ходовой палубы тремя длинными жесткими спицами энергопроводов, внутри которых шли силовые кабели, технические тоннели и коммуникации. В сравнении с исполинским кольцом SQR-двигателя стопятидесятиметровая «Эволюция» выглядела крошечным серебристым зерном, искрой от упавшей звезды, удерживаемой в центре гигантского белого круга паутинными нитями длиной в несколько километров.

Я как-то пытался объяснить Егору принцип действия SQR (SubQuantRing): в момент электромагнитного импульса потенциалом от 2,7 до 4,8 × 10^48 Дж. – побольше, чем у иных сверхновых и некоторых магнетаров при смещении поля и перестроении магнитных линий! – внутри кольца происходит…и вот тут, как бы удивительно ни звучало такое в отношении практически применяемого изобретения, мнения ученых о сути феномена расходятся. Образуется пузырь вырожденного пространства, внутри которого звездолет перемещается мгновенно в любую точку Вселенной? Происходит фазовый переход между кварк-глюонной плазмой и адронной материей – и обратно? Тысячи тонн металлических сплавов с заключенной внутри живой плотью преобразуются в универсальную бинарную субквантовую волну, которая компактифицируется до отрицательных величин массы, а потом снова разворачивается в четырех изменениях заданной точки пространства? Кажется, предпочтение отдавалось последнему объяснению, хотя, возможно, что правильными были все три, или же существовало какое-то четвертое, еще не завоевавшее внимания научного общества: обычно дискуссия на эти темы велась на языке, понятном лишь десятку – другому людей во всем населенном мире, а я утешал себя тем, что отважные летчики, капитаны и космонавты – первопроходцы прошлого тоже вряд ли могли бы разложить формулами все процессы, приводящие в движение моторы их самолетов, кораблей и ракет.

Дальность субквантового прыжка напрямую зависит от накопленного энергопотенциала, поэтому совершенствование SQR-двигателей шло в области увеличения возможности аккумулирования и мгновенного преобразования в импульс энергии, полученной от трансформации мю-каппа-мезонов – частиц экзотической темной материи с отрицательной плотностью массы. Их аккумулировали, притягивая из пространства, чаши сотен вакуумных ловушек, установленных на кольце двигателя: похоже на то, как водить наэлектризованным эбонитовым стержнем в очень пыльной комнате. Темп накопления энергии при этом прямо пропорционален скорости движения корабля, однако очень много зависит от технологичности улавливающих и преобразующих устройств: как ты помнишь, «Заре» в 1998-ом приходилось восемь недель заряжаться для прыжка на сто световых лет, а Чен, Ливингстон и Ковальски, во время путешествия на «Чайке» к квазигалактике Большого Пса, разгонялись по две с половиной недели, чтобы прыгнуть на девять тысяч.

Навигационная стратегия «Эволюции» предполагала совершение двух субквантовых переходов в неделю по пять миллиардов световых лет каждый, при маршевой скорости между прыжками в 0,92с. Но и это был не предел; совершенство SQR-технологий Земли достигло степени столь высокой, что, воплотившись в «Эволюции», не могло само для себя определить этих пределов. Существовали расчеты, согласно которым критическая нагрузка на энергетические и ходовые системы была эквивалентна прыжку примерно на 21,8 миллиарда световых лет; однако при всей головокружительности таких цифр, дело было вовсе не в расстоянии, а в том, что сила импульса при подобном переходе равнялась бы совокупной энергии пары сотен, а может, и тысяч квазаров, продуцированной за миллионы лет, иными словами – тяготела к бесконечной величине. Что в таком случае может статься не то, что с экипажем и кораблем, но с пространством и временем, с самой материальной структурой мироздания, предсказать не брался никто. По сути, человечество создало самый потенциально опасный и разрушительный объект в изученной нами Вселенной, и я не уверен, что кто-то в полной мере это осознавал, пребывая в воодушевлении от масштабности целей и поражающих воображение возможностей их достичь.

Мы словно оседлали волка Сколля, готового схватить Солнце, и через радужный мост поскакали купаться на речку.

Собственно, именно из-за колоссального энергетического потенциала «Эволюции» точка старта была отнесена на 5 астрономических единиц по вертикальной оси от эклиптики нашей системы. В момент энергетического импульса и входе звездолета в субквантовое состояние в окружающем пространстве образуется эффект, схожий со всплеском на водной поверхности, когда в нее врезается прыгнувший с вышки ныряльщик, и чем выше прыжок, чем упитаннее ныряльщик, тем этот всплеск сильнее: возмущается нейтринное поле, концентрическими кругами расходятся гравитационные волны, эйнштейновское «жуткое взаимодействие» квантов заставляет трепетать пространство и время от края до края суперкластеров и местных скоплений, а на долю мгновения образовавшаяся в пространстве воронка может втянуть вслед за кораблем случайно оказавшиеся рядом метеор или спутник. Примерно тем же эффектом сопровождается и выход из прыжка: мощный выброс энергии, электромагнитный импульс, свивается разорванная экзотическая материя, а тот самый захваченный по случаю спутник вылетает абы куда почти со скоростью света, и попади он в планету или, тем паче, в звезду – катастрофы не миновать. Для «миллионников» условно безопасную зону входа и выхода в свое время экспериментально определили в 2 астрономические единицы; «Эволюция» была ныряльщиком, помассивнее многих, а потому даже для первого прыжка на 2,4 миллиона световых лет точку старта отодвинули на расстояние, более чем вдвое против обычного.

– Контакт, – прозвучал в наушниках голос Зойки. – Мы внутри, стыки держат, энергоприводы консолидированы через три…два…один…готово! Плановый потенциал в 15 % мощности подтверждаю.

Оперативный план полета от момента старта с Луны и до первого миллиардного прыжка предусматривал, что мы уходим от Солнца с неполным энергозапасом, достаточным, чтобы достичь межгалактической станции «Андромеда-1»; там, на самом дальнем форпосте человечества в космосе, «Эволюция» пополнит энергию примерно до половины ёмкости расчетного потенциала, после чего, более не останавливаясь, отправится в неизвестность…

…В здешнем небе разглядеть чуть размытую светящуюся точку Туманности Андромеды почти невозможно: газовый смог и оранжевое свечение над ночным городом превращают небо в слепую серую пустошь, где сквозь пепельный слой дыма и облаков пробиваются только самые упрямые звезды. Но мне и их достаточно, чтобы найти нужное место на небосклоне: от Полярной звезды к югу, через неразличимую Кассиопею, к почти невидимому четырехугольнику Пегаса – словно время стерло ориентиры, как древние фрески, словно я перенесся на сотни миллиардов лет вперед, в умирающий космос – и вот эта точка на южной стороне неба, где за миллионы световых лет отсюда вращается величественная звездная спираль иной галактики. Мы с тобой, Нина, привычны к чудесам пространства и времени; и, хотя это и невероятно, но иногда, глядя в ночное небо, я хочу верить, что и сейчас где-то там несется сквозь космос «Андромеда – 1» …

Никто из нас не был здесь до того, хотя, конечно, все знали о первой и пока единственной в истории человечества межгалактической станции, видели ее и на фотографиях, и в телевизионных программах; однако впечатление, произведенное этим потрясающим инженерным чудом человеческой мысли воочию, превзошло все заочные ожидания.

«Андромеда – 1» находилась на самом краю северного галактического рукава, на расстоянии в 5000 астрономических единиц от ближайшей звезды: висящая в черной пустоте космоса огромная прозрачная сфера, охваченная мощными ободами четырех внешних колец, наполненная теплым золотистым свечением, будто сосуд светоносного мёда. Внутри сферы сплетались штрихи и кружево висящих в воздухе лестниц и переходов, тонких опор, плоскостей, организующих полностью открытое внутреннее пространство, а за станцией, сколько хватало взгляда, величественно пересекал космос галактический диск с ярким выпуклым центром. «Эволюция» отсоединилась от кольца двигателя – автоматика маневрового ЕМ-привода удерживала его на заданных координатах – и мы стали подходить все ближе и ближе, так, что за толстым прозрачным стеклом, на платформах и тончайших мостиках, стали различимы крошечные фигурки людей; некоторые, видя нас, приветственно махали руками. Мы пришвартовались к внешнему шлюзу в ошеломленном молчании и тишине; бесшумно растворились ворота; за ними располагалась небольшая площадка, висящая над пустотой, а по неширокой лестнице нам навстречу сходила высокая стройная женщина в белом комбинезоне и с густыми золотистыми локонами, ниспадающими на плечи.

– Я Гудрун Эриксдоттир, – произносит она. Её голос звучит, как напев. – Приветствую вас на «Андромеде-1»!

Семь лет назад пятнадцать отважных ученых-первопроходцев прибыли на межгалактическую станцию в двух с половиной миллионах световых лет от Земли; семь лет спустя четырнадцать из них по-прежнему оставались здесь, причем одиннадцать, включая и лидера станции, космолога Гудрун Эриксдоттир, ни разу не возвращались на родную планету.

– Неужели вы не скучаете по дому? И вам здесь не одиноко, в такой немыслимой дали? – спрашивает Лили.

– Можно думать, что мы в миллионах световых лет от дома, а можно – что вся Вселенная и есть наш дом, – улыбается Гудрун. – И тогда ты нигде и никогда не будешь чувствовать себя одинокой.

Мы сидим на широкой круглой площадке открытой библиотеки, служащей общим залом, в самом центре прозрачной сферы полутора километров в поперечнике; понятия верх и низ определяются тут относительно установки искусственной гравитации, занимающей обширные области машинного блока, подернутого полупрозрачным и серым. Среди тонких линий силовых балок и паутины лестниц поднимаются и спускаются люди в светлых комбинезонах, словно парят между палуб и решетчатых переходов. Некоторые сегменты станции затемнены: наверное, это приватные зоны, где отдыхают после работы; за полупрозрачной стеной под невидимыми струями инфракрасного душа изгибается девичий силуэт; некоторые сегменты светятся изумрудным и теплым, иные холодным и красным; живым и ярким, как весенняя зелень, сверкает вверху полукруглая оранжерея.

Стремительно и азартно мелькают фигуры в просторном спортивном зале; гирлянда разноцветных огней, протянувшаяся под нами почти через всю сферу, сверкает, как капли росы ранним солнечным утром, нанизанные на невидимой паутине. Из любой точки станции виден космос: или почти беззвездная межгалактическая тьма, или грандиозный сияющий диск Андромеды.

– Довольно рискованный эксперимент, вот такая прозрачность конструкции, – замечает Али. – Не опасаетесь космической клаустрофобии?

Ты помнишь, конечно, каким неожиданным для первых исследователей дальнего космоса оказалось это парадоксальное и зачастую очень опасное психическое состояние: ощущение запертости в бесконечности межзвездных пространств, когда на квадриллионы километров вокруг есть только вакуум, а свет от ближайшего солнца идет долгие годы. Человек воспринимает открытыми земные пустыни, океаны и степи, так устроено наше восприятие мира; но окружающая со всех сторон невообразимая черная пустота порой ощущается, как узилище. Поэтому, как ни странно, пребывание в закрытом контуре космического корабля больше защищает от такого специфического вида клаустрофобии, чем постоянно открытые иллюминаторы, в которые неделями напролет бесстрастно смотрит пустота бесконечности.

– Вся наша станция – один сплошной рискованный эксперимент, – добродушно смеется Карл Густафсон. Он врач и биолог; у него очки в толстой оправе, большая рыжая борода, и рядом с Гудрун он походит на добродушного гнома или горного короля.

– Вот, например, в отношении космической клаустрофобии оказалось, что утверждение о провоцирующем действии открытых пространств верно только в том случае, если человек время от времени возвращается на Землю; нас здесь сейчас тридцать восемь, и никто за последние три года не был на нашей планете. Когда мы принимаем научные группы, а порой на станции собирается человек сто или больше, то, если попросят, меняем прозрачность сферы. Но знаете, обычно не просят. А еще кто-нибудь обязательно остается здесь, с нами. Например, полгода назад к нам присоединился один довольно известный поэт из неоромантиков.

– Вот как? – удивляется Айхендорф.

– Да, работает в группе космологов. На станции есть место людям разных ремесел и интересов: конечно, большинство из нас ваши коллеги – астрофизики, инженеры, физики, астрономы. Есть биологи и антропологи; есть философ. Садом и огородом мы занимаемся вместе, но это, конечно, не для пищевой автономии – так, уступка человеческому, напоминание о доме. Некоторым это все еще нужно.

Земля под корнями трех яблонь рассыпчатая и масляная на ощупь. Зеленые листья кажутся особенно яркими на фоне черноты за пределами сферы.

– Вечная звездная ночь – идеально для творческого вдохновения!

Поэта неоромантика зовут Пауль. Он и в самом деле известен и, вероятно, хорош: Лили, Генрих и Зойка смотрят на него с восхищением.

– Кроме меня здесь еще два художника и писатель, – говорит Пауль. – Мы помогаем ребятам, которые занимаются космогонией, строить гипотетические модели происхождения мира: еще Новалис сказал, что поэт постигает природу не менее глубоко, чем разум ученого; без воображения не открыть Очарованных Кварков, отрицательной массы, не говоря уж о том, чтобы постичь безвременье и бесконечность. Хотите яблок?..

И нам насыпают небольшую корзину маленьких крепких зеленых яблок – они как будто светятся изнутри, – а еще дарят бутылку золотистого фруктового вина; мы единогласно решаем открыть ее, когда достигнем края Вселенной.

Ни на лестницах, ни на словно парящих в воздухе палубах нет ограждений; только пространства лабораторий и жилых секций разделены меняющими цвет и прозрачность панелями, но общественные зоны совершенно открыты, и люди спокойно ходят по краю над головокружительной высотой.

– Мы привыкли, – объясняет Гудрун. – Мы уже во многом другие.

Она удивляется выбору нашего экипажа для экспедиции к краю Вселенной. Очевидно, что лететь должна была команда Богуславы Римской, знаменитого лидера «Персея-2»: ее экипаж вместе уже больше двадцати лет, ходят на «Персее-2» с момента его постройки, у них десятки «миллионных» полетов – за семь лет только к «Андромеде-1» сделано больше десяти рейсов, не считая исследовательских экспедиций, и несколько абсолютных рекордов: 29 субквантовых переходов и 50 миллионов световых лет, покрытых во время исследования межгалактического пространства.

– Только не принимайте, пожалуйста, это лично.

– Не принимаем, – заверяю я. – Но таково было решение Старика.

– Таков был его совет, – мягко поправляет Гудрун. – И на его основе решение приняла Академия.

– А вы разве не следуете советам своего ICU?

– Его зовут Себастьян, – сообщает нам Мари-Клод. – Мы не спрашиваем его советов, мы принимаем к сведению те его расчеты, которые не можем выполнить самостоятельно.

Мари-Клод – кибернетист «Андромеды – 1»; ее кожа черная, как сам космос, а глаза яркие, будто звезды.

– Себастьян имеет постоянный доступ исключительно к рабочим станциям и расчетным узлам исследовательских лабораторий, необходимым в ежедневной научной работе. Для корректировки силовых установок и двигателей стабилизации я подключаю его на пару часов в день, но и то не всегда: мы стараемся максимально справляться своими силами.

– Но вы и не летите меж звезд на миллиарды световых лет в неизвестность, – замечает Эшли.

– Да, не летим, – соглашается Гудрун. – Но в скором будущем, я уверена, в бесконечность уйдут сотни и тысячи подобных «Андромеде» обитаемых сфер с единственной целью поиска знания и гармонии.

– И не вернутся?

– Нет, не вернутся. Вы задумывались, почему именно космические исследования всегда были маркером человеческого прогресса, причем даже в те времена, когда еще не решенными оставались многие социальные и экологические проблемы Земли? Почему и сегодня мы так стремимся все дальше и дальше, за грань бесконечности? По сей день дно земных океанов мы знаем хуже, чем поверхность вдоль и поперек изъезженных Венеры и Марса, Плутон незнаком для нас более, чем иные планеты за тысячи световых лет от Солнца, но мы не останавливаемся в движении ко все более дальним и неизведанным рубежам, вплоть до попытки достичь пределов Вселенной.

– Может быть, потому что непостижимость Вечности и Бесконечности – главный вызов нашему разуму? – негромко произносит Ли Вэй.

– Да, так. Но я думаю, что основная причина в том, что так проявляется наша истинная природа. Мы – вечные странники, неутомимые открыватели нового, создатели сказок и песен, созерцатели звезд. Вот настоящая суть человека! Сидеть сиднем, набить зерном закрома, переждать зиму, потом еще одну, и еще, до самой смерти – идеалы аграрной культуры, от тяжкого груза наследия которой мы с таким трудом избавились, возродившись из потребителей в Исследователей и Творцов. Мы сделали шаг за пределы земного круга, начали селиться в других мирах: почти десять миллионов сейчас живут на Марсе, больше ста тысяч человек населяют летающие города в атмосфере Венеры, десятитысячные колонии разбросаны на сотни световых лет по Галактике – но и это все полумера, дань старой привычке, как эти наши яблони на «Андромеде», попытка осесть на чужой, но все же земле. Великий Циолковский сказал, что наша планета – колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели, и люди не останутся на Земле. Это естественный ход эволюции человечества, освобожденного от застарелых недугов ограниченности, неофобии, стяжательства и войны, от рудиментов крови и почвы. Здесь, на «Андромеде», у нас есть все, что нужно человеку для полной гармонии: чистое творчество, чистое познание, чистая страсть – и подлинная свобода. Быть может, когда-то такие станции станут автономными и тоже получат субквантовые двигатели, которые смогут уносить нас на миллионы световых лет; или в наших космических странствованиях мы откроем новые способы путешествия через пространство и время, или будем двигаться, подобно планетам и звездам, захваченные силами притяжения галактических кластеров. Быть может, когда-то нам не понадобятся звездолеты; мы сами станем Космосом или даже его Творцами; возможно, что, повинуясь спиральной динамике эволюции, мы когда-то снова остановимся на пути – но не раньше, чем достигнем его последних пределов.

Андромеда на древнегреческом означает «память о человеке»; мы помним не только о том, каким он был когда-то и есть сейчас, но главное – о том, каким ему предназначено стать…

…Процесс зарядки энергоемкостей «Эволюции» занял 44 часа. Мы спали в гамаках под самым куполом сферы, открытые космосу и взглядам бесчисленных больших и малых светил; нас угощали белым хлебом, сыром, яблоками и вином; мы познакомились с философом «Андромеды – 1», совсем еще юным, почти мальчиком, похожим на мага:

– Люди прекратили войны, победили ненависть, освободились от рабства страстям, богатству, власти, привычкам, – говорил он. – Создали экономику дара, общество целостности и самоуправления, межзвездные станции и космические корабли, но так и не ответили на вопросы, заданные триста лет назад: сотворен ли мир и конечен, или вечен и бесконечен? Есть ли бессмертие или все разрушимо? Свободна ли воля? И есть ли Бог и Творец мира? Я полагаю, вы летите к краю Вселенной, чтобы найти ответы именно на них. Иначе это просто детская шалость разрезвившегося человечества.

Нас провожала Гудрун.

– Мне думается, мы не встретимся больше, – сказала она. – Но, если вы все же вернетесь, я буду рада увидеть вас снова.

Не могу объяснить, почему, но в этом не очень обычном напутствии мне почувствовалось больше искренней человечности, чем в любых слезах, пожеланиях, похлопываниях по плечу и объятиях.

Через четверть часа «Андромеда-1» осталась далеко позади, превратившись из громадного шара в едва различимую теплую каплю света, искру жизни посреди межзвездного холода. На корабельных часах был вечер 14 октября 2021 года; мы перешли на гравитационную тягу и стремительно стали удаляться от станции не только в пространстве, но и во времени: релятивистский эффект околосветовых скоростей отмеривал нам минуты, пока на Земле и на земных станциях проходили часы.

– Удивительная эта Гудрун, – поделилась впечатлением Зойка. – Но какая-то слишком небесная, что ли… Я бы так не смогла. Не смогла бы без солнца, без ветра, без соленых брызг и морского песка на коже, без того, чтобы можно было бежать, и бежать, и бежать босиком по земле, пока не устанешь и не упадешь на траву, а над головой чтобы жаркое небо и птицы, высоко-высоко…

– Я тоже бы не смогла, – вздохнула Лили. – Первобытные аграрии и дикарки мы с тобой, Зойка.

– А я бы, наверное, смог, – негромко заметил Ойуун.

– Акико говорит, мы бы тоже смогли, – сказала Юкико. – Мы бы даже согласились остаться там прямо сейчас.

7.

Через сутки полета на скорости в 0,92с энергопотенциал «Эволюции» достиг значений, достаточных для совершения первого субквантового прыжка.

– Наша девочка молодец, – сообщила Зойка. – Быстренько набирает вес. Можно делать уже первый взрослый шаг.

Первый шаг на миллиарды световых лет – и последний, совершенный в соответствии с оперативным планом полета. После него нас ждали неизвестность и абсолютная темнота.

Если взглянуть в визир обычного телескопа, то навстречу вам распахнутся глубины бесконечных пространств, полные неисчислимого множества звезд; инфракрасная обсерватория, снабженная монолитным зеркалом метров в десять или пятнадцать в диаметре, даст картину похожую, только на ней вместо звезд засияют мириады больших и малых галактик, набитых в ограниченное пространство горизонта наблюдаемой Вселенной так тесно, что кажется, будто они едва не соприкасаются краями своих шаровых и спиральных скоплений. Но вот мы увеличиваем макрокосмический масштаб до предела – и привычная нам картина непроницаемого, усеянного звездами мрака, исчезает; мы словно оказываемся внутри драгоценного камня в золотых и багровых нитях трещин, прожилок и сколов, сплетенных друг с другом на фоне цвета предгрозового неба. Это картина нашей Вселенной; каждая нить на ней – скопление триллионов галактик, связанных силами тяготения, протянутых через ошеломительную пустоту.

Пустоты в нашем мире куда больше, чем материи; по сути, он из нее состоит: межатомной, межпланетной, межзвездной. Пустые пространства между галактическими нитями называются войды: сотни миллионов или миллиарды световых лет совершеннейшего ничто, где нет ни галактик, ни звезд, где даже экзотическая материя разрежена до минимальной плотности, где почти разорваны связи любых сильных и слабых взаимодействий. Тут нет ничего; только тьма.

Навигационная стратегия экспедиции, учитывая опасность, связанную с мощнейшим энергетическим импульсом, и беспрецедентную дальность субквантовых переходов, которая чрезвычайно затрудняет прогноз на точку выхода, предполагала перемещение от войда к войду с сохранением условного вектора курсового движения.

Как сказал Айхендорф, мы собирались скользить между нитями, из которых соткана ткань мироздания.

Первым на нашем маршруте был Супервойд Гончих Псов – исполинская пустота, протянувшаяся более, чем на полтора миллиарда световых лет; за ним – Холодное Пятно или Сверхпустота Эридана, что в десяти миллиардах световых лет от Земли; немыслимые размеры этих образований позволяли обоснованно предположить, что период схождения и расхождения галактических кластеров соизмерим с расстояниями между ними, а значит, с большой вероятностью мы действительно окажемся внутри войда, а не в центре какой-нибудь новой галактики. Но что будет дальше, предположить не брался никто; предстояло импровизировать, надеясь на собственные опыт и интуицию, и на вычислительную мощность Лапласа, который будет прокладывать дальнейший курс между войдами в таких областях и пространствах, которые скрыты от человека не только расстоянием, но и временем.

Я помню наш первый субквантовый переход на миллиарды световых лет: это было 15 октября 2021 года, ровно в 20.00 по бортовому времени «Эволюции». Как я уже говорил, существует множество версий того, что происходит, когда звездолет исчезает в одной точке пространства, а потом возникает в другой на расстоянии, которое свет преодолевает за время, равное рождению и гибели народов, цивилизаций и целых звездных систем; один философ – интуитивист предположил даже, что астронавты на борту корабля каждый раз умирают, а потом возрождаются вновь, но другими – концепт слишком сложный и небесспорный, чтобы снискать популярность у звездолетчиков. Есть и множество вариантов субъективных переживаний момента прыжка: чаще всего это похоже на пробуждение от мгновенного сна или выход из глубокой задумчивости; порой случается легкая дезориентация в пространстве, которая быстро проходит; бывают случаи, когда экипаж не фиксирует вообще никаких ощущений настолько, что только благодаря приборам может удостовериться, что переход состоялся. Самым необычайным был эпизод, когда на «Тантре» после субквантового прыжка члены команды обнаружили себя идущими на посты, чтобы выполнить этот прыжок, но такие аномалии случались все-таки крайне редко, хотя сбой часов, причем в разной степени в различных частях корабля, частенько приходилось видеть и мне.

Я помню ощущение рубчатой стартовой рукояти в ладони. Помню, как Лаплас вел отсчет: полста восемь, полста семь, полста шесть…

Последний взгляд на привычный космос, который никогда не был еще так прекрасен, как в эти мгновения: яркие ближние звезды светят неистово белым сквозь оранжево-бурый полупрозрачный покров причудливо извитой туманности; галактики и светила словно расселись во вселенском величественном амфитеатре и смотрят на нас, и наводят бинокли, и если прислушаться, то различим будет шепот…

Тридцать пять, тридцать четыре, тридцать три…

«С Богом», – негромко сказал кто-то в наушниках; кажется, это был голос Айзека.

Тонкие пальцы Эшли лежат на кнопках контроллеров; она кажется спокойной, но я слишком хорошо знаю ее, чтобы в это поверить.

Подпрыгивает до красных значений стрелка на пульте энергоблока: Зойка подала максимальное напряжение на кольцо.

Тринадцать, двенадцать, одиннадцать…

На счет «ноль» я вдавливаю рукоять и поворачиваю ее вправо.

Первый шаг был сделан.

…Труднее всего оказалось привыкнуть к абсолютной тьме вовне корабля; она плотно прильнула к наружным экранам, куполу рубки и обсерватории, словно их просто заклеили наглухо плотной черной бумагой или накрыли солнцезащитной портьерой: не было видно ни искры, ни проблеска света, оптический визор наглухо залила темнота, и только на экране квантового телескопа по-прежнему можно было увидеть сплетение золотисто-багровых галактических нитей на бездонном фиолетовом фоне, что, конечно, заменой видам живого космоса не было ни в коей мере.

Впрочем, в первые недели полета нас это почти не волновало. С мраком мы свыклись; у научной группы было полно разных дел; во всех жило азартное ожидание, которое усиливалось два раза в неделю перед каждым переходом на 5 миллиардов световых лет. Приборы показывали, как «Эволюция» исполинскими прыжками двигалась сквозь галактические скопления, то исчезая в темной бездне одного безымянного войда, то появляясь в другом, словно зимний ныряльщик, который, набрав воздуха в грудь, погружается в черноту январской проруби, чтобы через минуту, отфыркиваясь и отдуваясь, вынырнуть из соседней. Наверное, энтузиазм этих первых недель и то, насколько, по-видимому, безупречно проходил наш полет, помешали воспринять серьезно странную аномалию, которую зафиксировали Зойка и сестры Сато сразу после второго субквантового перехода, в Холодном Пятне Эридана.

– Мы очень быстро набираем энергию, – сообщила Зойка. – Скорость зарядки энергоблоков выше максимальной расчетной раза в четыре. Ничего страшного, разумеется, просто довольно странно.

Проблематика накопления энергопотенциала была слабым местом стратегии движения через войды. В этих гигантских кавернах Вселенной ткань экзотической темной материи истончена до такой степени, что предсказуемо ожидались трудности с аккумулированием мю-каппа-мезонов, которых в войдах на единицу объёма пространства должно было быть почти на порядок меньше, чем в галактических нитях. На такой случай предусмотрен был план: сокращать количество переходов до одного в неделю, жертвуя временем при разгоне на субсветовых скоростях, а в крайнем случае изменить стратегию и принять решение о выходе в межзвездную область. Противоположный сценарий в таком контексте стал совершеннейшей неожиданностью.

На помощь призвали сестер Сато. Оказалось, что аномалия действительно имеет место.

– Акико говорит, что в Супервойде Гончих Псов плотность темной материи соответствовала базовым теоретическим гипотезам, – сказала Юкико. – Но уже в Сверхпустоте Эридана показатели внезапно резко выросли, а активность субквантовых волн перешла пределы всех предсказаний.

Мы сидели вокруг большого стола в библиотеке и рассматривали длинные полосы перфолент.

– Получается, что удельный вес экзотической материи и количество мю-каппа-мезонов в войдах выше, чем в галактических областях? – недоверчиво уточнила Лили.

– Да. Акико говорит, что это опровергает основополагающие постулаты космологической модели.

– Ну что ж, еще одна загадка! – хлопнул в ладоши Айхендорф. – Ведь за ними в том числе мы и летим, верно?

Впрочем, удовлетворительного объяснения найти так и не удалось. Ойуун пообщался с Лапласом; тот заверил, что все внешние датчики систем сбора и обработки информации работают безупречно, но объяснить космологическую аномалию тоже не смог; впрочем, от него этого и не ждали.

Через две недели мы прошли горизонт наблюдения космических событий; теперь, даже если теоретически на Земле имелся бы телескоп такой мощности, чтобы разглядеть серебристую пылинку «Эволюции» среди мрака и пустоты дальних войдов, нас невозможно было увидеть за пределами красного смещения света. Через пять недель предстояло пересечь космологический горизонт; наши физики находились в радостном предвкушении, а Айхендорф намекал даже, что пора бы доставать штопор. Но не сбылось; следующей – и последней! – расчетной контрольной точкой были девяносто миллиардов световых лет, и мы миновали их, спустя шестьдесят три дня и восемнадцать субквантовых переходов от старта. Предполагалось, что на этой границе должен был быть достигнут какой-то несомненно воспринимаемый результат: например, искажение условно прямого космографического вектора движения корабля, если окажутся верными версии о шарообразной или тороидальной форме пространства Вселенной; или заметное снижение расстояния перехода, вплоть до того, что мы могли оставаться на месте, если бы достигли областей разреженного пространства или тех, где этого пространства попросту нет в силу недостаточного расширения или уже начавшегося сжатия. Но «Эволюция» все так же неслась сквозь черную пустоту, разгоняясь, исчезая и вновь появляясь в таких областях мироздания, для которых не было ни имени, ни координат.

Группа Ли Вэя теперь почти все время проводила за совместной работой в библиотеке; мы – лётный экипаж – приходили тоже, чувствуя инстинктивную потребность быть вместе, хотя в разговорах про метрики пространственно-временного континуума и пульсации радиуса кривизны мало что понимали. Иногда, устав от дискуссий, Ли Вэй или Айзек рассказывали что-нибудь из элементарного:

– Величина характеристического радиуса Вселенной примерно 18,29 миллиардов световых лет, при размахе пульсаций от 6,7 до 49,7 миллиардов. Таким образом, если радиус наблюдаемой Вселенной оценивается в пределах максимума от 46,5 до 49,7, то диаметр составит от 93 до 99,424 миллиардов световых лет, – говорил, например, Ли Вэй, и тогда Айзек подхватывал:

– Только совершенно неясно, что является центром Вселенной, хотя мы имеем полное право считать, что его положение зависит от положения наблюдателя, то есть нас. Таким образом, можно было предположить, что достаточно сделать всего 9 – 10 прыжков по 5 миллиардов световых лет, чтобы добраться до условного края Вселенной – или того, что на его месте окажется. Но может быть и так, что он станет постоянно убегать от нас, ибо до конца непонятно, что происходит со временем, когда мы переносимся на миллиард световых лет вперед, и что происходит с пространством, и происходит ли вообще, черт побери, хоть что-то, чему можно подобрать определение в человеческом языке.

Акико и Юкико в основном проводили время в обсерватории; загадка аномалии экзотической материи в войдах не давала сестрам покоя. Примерно на одиннадцатой неделе полета они попросили Зойку еще раз проверить все энергометры «Эволюции»; та нацепила тяжелый пояс с тестерами и инструментами, полдня провела в машинном отсеке, изгваздала руки, лицо и груди коричневой смазкой, а потом по тоннелям в спицах энергопроводов преодолела несколько километров в невесомости, чтобы добраться непосредственно до кольца.

– Если бы мы летели в старинном аэроплане на жидком топливе, я бы могла открутить крышки баков с горючим и померить щупом, сколько там керосина, – рассказывала Зойка за ужином. – У нас такой номер не выйдет; но я проверила всю цепочку контроллеров: мы расходуем энергопотенциал в соответствии со стандартами, а накапливаем по-прежнему необычайно быстро.

Я, посоветовавшись с Лапласом и Эшли, дал два прыжка по десять миллиардов каждый, но дела это не изменило.

Через двадцать три недели с момента старта мы совершили сорок шесть субквантовых переходов, решительно перекрыв рекорд прославленной Римской, и ушли от Земли на 255 миллиардов световых лет. Расстояние столь непостижимо огромное, что его величиной можно пренебречь так же, как если бы оно было бесконечно малым. После какого-то порога миллиарды световых лет и отрицательная площадь субквантовых струн становятся неотличимы.

Мы были никогда и нигде.

Наши физики продолжали поиски объяснений.

– Принято считать, что пространство расширяется со скоростью 73,8 километра в секунду на каждые 3,26 миллионов световых лет. Но что, если быстрее?.. И если быстрее, то насколько, и как нам нужно увеличить дальность прыжка, чтобы компенсировать отставание? – задавал вопросы Ли Вэй.

Я посоветовался с Эшли и Зойкой.

– Ходовая часть выдержит без проблем нагрузку для перехода на двадцать миллиардов. Может, и больше, но на двадцать – ручаюсь.

– Лаплас дал оценку рисков. Категорически не советует перемещаться больше, чем на двенадцать миллиардов: он не берется предсказать с безопасной точностью ни состояние точки выхода, ни последствия импульса такой мощности.

Другая версия была вот такой:

– Гипотетический период пульсаций Вселенной 145,5 миллиардов лет; интервал ускоряющегося расширения и замедляющегося расширения 15,97 и 56,77 миллиардов лет соответственно. Если время события Большого взрыва определено неверно, и мы сейчас находимся внутри пространственного пузыря в состоянии предельного расширения, то для проверки этой гипотезы и достижения края Вселенной нам нужно проделать путь в 291 миллиард световых лет, – предположил Айзек.

– Добро, – сказал я. – Это еще всего три с половиной недели.

Ничего не изменилось ни через три с половиной, ни через шесть с половиной недель. На 217 день полета цифра пройденного расстояния в 320 миллиардов световых лет выглядела, как издевка.

Пустая чернота за бортом все-таки стала давить; никто в этом не признавался даже себе, но, когда мы иногда оказывались на границе войда и где-то среди беспросветной тьмы показывалось едва различимое светлое пятнышко бесконечно далекой галактики, почти все собирались в ходовой рубке и молча смотрели на него сквозь прозрачный колпак потолка или на экран обозрения.

Пригодная для приготовления пища кончилась еще на пятой неделе. Какое-то время Зойка, Лили и ты, Нина, еще пытались разнообразить наш стол, синтезируя что-то на киберкухне, но потом бросили это занятие, и в последние три недели все только жевали без аппетита белковые брикеты и пасту, а то и вовсе обходились таблетками.

Ойуун, и без того склонный к образу жизни отшельника, раньше выходил из своего отсека хотя бы на кухню, а теперь вовсе перестал появляться на верхних палубах и не поднимался даже в каюту. Эшли взяла над ним опеку, относила поесть, старалась развлекать разговорами и, возвращаясь, смотрела на меня как будто бы с ожиданием.

Акико и Юкико по-прежнему все время проводили в обсерватории; я как-то зашел к ним: они разложили перед собой звездные карты, какие-то чертежи и что-то записывали в двух блокнотах. Как могли пригодиться нам сейчас карты, охватывающие всего около тринадцати миллиардов световых лет условно изученного пространства Вселенной, я не представлял, а спрашивать не стал; зато обратил внимание, что и квантовый телескоп, и расчетный узел были отключены.

Зойка перестала смеяться и все больше молчала, отчего на палубах «Эволюции» стало тихо, грустно и пусто. Однажды на кухне я застал ее за расчетами: какое время года и что за день сейчас на Земле.

– Там уже сорок лет прошло, кэп, понимаешь? Не десять, как все планировали, а сорок. Никогда и никто так надолго не уходил с Земли, а ведь нам еще возвращаться. Я тебе не Гудрун, я маму снова хотела увидеть, – сказала она и отвернулась.

Никто вслух не говорил о возвращении, не предлагал повернуть корабль назад, но решение это очевидно витало в воздухе. Тогда я первый раз пожалел, что поставил злосчастную галочку в опросном листе, соглашаясь на лидерство. Вернуться сейчас означало обессмыслить все тридцать недель полета и сорокалетнее ожидание на Земле, а еще гарантированно обречь кого-то снова пройти наш путь, только уже до конца; но если продолжать, то до какого предела?..

Вечером 17 мая 2022 года по времени «Эволюции», на исходе 217-го дня полета, я выходил из кухни и услышал, как Айхендорф с кем-то разговаривает в библиотеке:

– Возможен ли научный, а не богословский подход к познанию Бога? Да, несомненно. Слишком рано сочли гипотезу Бога отработанной и не удосужились додумать ее толком. Ты знаешь, например, что такое цимцум? Нет? Ну, конечно. А я знаю, мне рассказывал Айзек. Так вот, в лурианской Каббале это процесс сжатия бесконечного Бога, благодаря чему образуется пустое пространство Вселенной. Цимцум как бы освобождает место для последующего творения, создавая пространство без Бога. Чтобы дать в себе место конечному существованию мироздания, Он должен сам себя ограничить. Такие периодические стягивания в Каббале называются сод-цимцум, как самоограничения Абсолютного, дающие в нем место мирам. Ничего не напоминает?..

Я не услышал ответа, но Айхендорф воскликнул:

– Ну конечно, пульсирующая Вселенная! От Большого взрыва через инфляцию пространства к созиданию мироздания, а затем – к последующему сжатию и повторению цикла пульсаций. Что? Нет, это вовсе не сложно. Вообще, есть два способа справиться со сложностью: это попытаться ее объяснить или отказать в праве на существование, ха-ха. Кстати, с цимцум и последующим процессом творения тоже все оказалось непросто: Бог наполнил эманациями своего света сосуды, таким образом удерживая свет среди пустоты; однако дело кончилось неудачей, большинство сосудов разбились, свет частично вернулся к Богу, и лишь в некоторых сосудах сохранились его искры. Так Бог словно пребывает в изгнании из Самого Себя, и чтобы вернуться, Он должен или собрать все сосуды, или заново создать их и наполнить своим светом. Может ли это быть метафорой мультивселенной?

И снова я не услышал ответа, а Айхендорф рассмеялся:

– Остроумно! Вселенные как капли воды, образованные Большим взрывом и принявшие сферическую форму в невесомости космоса – да, очень остроумное сравнение! И в каждой из них свои события, похожие и не похожие одновременно, а чтобы собрать их обратно или перейти на другой уровень совершенства, нужно преобразовать все фрагменты мультивселенной!

Я заглянул в библиотеку. Полумрак рассеивала зеленая настольная лампа в углу. Золотистыми призраками парили в прозрачном аквариуме рыбки сестер Сато. За столом в одиночестве сидел Айхендорф, постукивал пальцами по столешнице и смотрел перед собой.

– Привет, – сказал я. – Ты с кем разговаривал, Генрих?

Он поднял на меня задумчивый взгляд.

– А? Нет, ни с кем.

И отвернулся.

Я постоял немного в дверях, а когда отошел, то услышал:

– Но ведь во всем этом должен быть какой-нибудь смысл? Что, если мы и есть этот смысл? И наша жизнь – загадка, которую предстоит разгадать, чтобы выяснить, чего же требует от нас Бог или мироздание?..

По внутренним часам «Эволюции» наступала ночь; было тихо; автоматика приглушила свет и на палубе сгустились желтоватые сумерки. Я шел к кольцевому коридору, куда выходили двери кают, но вздрогнул и невольно остановился: под ощетинившейся перьями индейской маской неподвижно стояли плечом к плечу две тоненькие фигурки. Сердце заколотилось; похоже, нервы и у меня постепенно стали ни к черту, если я испугался сестер Сато, ждавших меня у каюты.

– Акико говорит, что нужно завтра утром собраться всем вместе в библиотеке, – сказала Юкико. – У нас есть важное сообщение.

– Отлично, – кивнул я, все еще сетуя на себя за испуг и стараясь унять бешеное сердцебиение. – Можем и сейчас всех поднять, если это так важно.

– Акико говорит, нам осталось сделать несколько последних расчетов.

Они повернулись и стали подниматься по трапу на первую палубу. Я часто думаю, как нужно было поступить в тот момент; что я бы смог сделать и что это бы изменило. Но тогда я решил, что мне полезно будет немного вздремнуть, чтобы помочь нервной системе прийти в норму. Я открыл дверь в каюту, лег и почти мгновенно уснул.

Разбудил меня вой тревожной сирены, прокатившийся по кораблю.

8.

Меня разбудил вой сирены за окнами, протяжный, тоскливый; так воет от боли и ужаса раненое животное, попавшее в западню и предчувствующее близкую смерть.

Я выглянул на улицу и увидел снег: он летел густыми крупными хлопьями, лип на ветви и провода, стягивал лужи, таял на железных скосах окна, оставляя дрожащие капли. Сирена затихла на время, так что я подумал даже, что ее скорбный вой был отголоском навеянного воспоминаниями тревожного сна, но нет – вот снова она завела свой навевающий жуть напев, к которому добавились раскатывающиеся эхом неразборчивые слова, зачитываемые безжизненным мужским голосом.

Тревога?.. Война?..

Ясность, как всегда, внес сосед Александр. Вот для кого не существовало в этом мире секретов!

– Слыхал? – недобро щурясь сквозь дым, кивнул он в сторону окна.

– Проверка же, говорят… – неуверенно ответил я, не зная, чего ожидать. – Защита населения от чрезвычайных ситуаций, вроде как…

– Ну да, конечно, защита! Тебя защищать будут!

Александр с остервенением плюнул.

– Про новый закон об эвакуации знаешь? Всё, скоро дождемся: десять минут на сборы, в колонну стройся – и пешедралом на пятьдесят километров под конвоем в лагерь временного содержания. Что Шойгу про строительство новых городов в Сибири сказал, слыхал? А ты послушай! И догадайся, кто их будет строить. Сначала вывезут всех из Москвы и из Питера, вакцинируют поголовно, чтоб не рыпались, а потом кайло в руки – и котлованы копать! А двери своих квартир, написано, нужно будет оставить открытыми, чтобы лишних сил и времени, значит, потом не тратить на вскрытие.

Мне очень хотелось узнать, кому может понадобиться в таких количествах сомнительная жилплощадь в пятиэтажках спальных районов или ипотечные студии в исполинских муринских гетто: неужели туда собираются заселиться семьи злокозненных англосаксов из Бристоля и Мичигана? Но пришлось узнать про другое: про неминуемую эвакуацию колоннами по пять человек пешком или в кузовах самосвалов; про то, что основание для того теперь не только чрезвычайная ситуация, а даже и подозрение, что таковая может возникнут; про вооруженное сопровождение на «подвижных средствах» и бронетехнику, которая будет охранять обнесенные колючей проволокой лагеря; про то, что детей вывезут отдельно от родителей и что не зря вместе с законом о принудительной эвакуации приняли тут же и новые ГОСТы о захоронениях.

– В общую яму бросят, бульдозером заровняют – и все, поминай, как звали.

Я давно замечал, что Александр говорит про неминуемый апокалипсис с каким-то странным фанатическим упоением, едва ли не нетерпеливым ожиданием: такое присуще многим, кто ждет от глобальных потрясений шанса вдруг проявить себя в мире, где сброшены все старые социальные настройки – но как же глубоко они будут разочарованы, окажись в таком мире! А может быть, дело в крайней суицидальной ненависти к окружающему, так что и самому погибнуть не жаль, лишь бы в труху и пепел превратилось все то, что торжествует и развивается вопреки их яростному неприятию.

За окном в преддверии близкой зимы ноябрь споро и равнодушно окутывал остывшую землю грязновато-белым покровом, словно старый паук заплетал коконом полумертвую муху. Я смотрел, как подхваченные ветром снежные волны одна за одной прокатываются над крышами гаражей, стараясь справиться с неприятным чувством надвигающейся беды, так что не сразу услышал вопрос:

– А что это за баба к тебе ходит?..

…Оксана действительно заходила довольно часто. Иногда я рассказывал ей об «Эволюции» – она слушала молча, не перебивала, но и не задавала вопросов, в отличие, например, от Егора, который постоянно интересовался такими подробностями, что я с трудом находил ответы среди ускользающих воспоминаний, и невозможно было бы догадаться, верит ли Оксана моей истории, или нет. Но чаще мы продолжали обсуждать карикатурные парадоксы патриархально-военной культуры или капитализма; мне кажется, это ее развлекало.

– Стала обращать внимание, с какими сумрачными физиономиями наши мужики присутствуют на совещаниях, – говорила Оксана. – Смотришь на них, и понимаешь, что вот уже враг у ворот, хотя на самом деле просто текущую дебиторку обсуждают, к примеру. Расслабляться нельзя, времени на раскачку нет, сидят, пыхтят. Хотя, конечно, многое зависит от присутствия шефа: при нем все морщат лбы, открывают ежедневники и еще ручки зажмут в кулаках, демонстрируют, что вот буквально каждое слово сейчас готовы записывать. При этом шеф у нас нормальный дядька и культ собственного величия не поддерживает. Мне как-то довелось в одной компании поработать, так там два охранника впереди собственника двигались, когда тот по коридору шел, и офисных клерков, кто не успел спрятаться, буквально зашвыривали в кабинеты и двери за ними захлопывали. Могли и в морду дать – не то, чтобы необходимость в этом была, просто любили очень свою работу. Как на средневековом востоке, где шейх выезжает из дворца, а все ниц бросаются, чтобы не взглянуть ненароком.

А я отзывался:

– Традиционная культура съест на завтрак любую экономическую и социальную модель, и что ни строй на ее основе, получится что-то среднее между тюрьмой и казармой.

Или, например, Оксана написала в мессенджере:

«Вот вам пара идея для канала: элементы военной традиции в корпоративной культуре – форма, дресс-код, режим, приоритет процесса над результатом и дисциплины над профессионализмом. Быть не человеком, а должностью, а в идеале – всю свою жизнь посвятить увеличению EBITDы и росту продаж. И гордиться тем, что работаешь при этом по 12 часов в день без выходных».

А на следующий день я дополнил:

– Кстати, культ продуктивности вне всяких разумных пределов, а еще восприятие количественных результатов деятельности как безусловных маркеров ее качества, тоже родом из аграрной культуры. Восхищение тем, например, что кто-то уже много лет работает без праздников и отпусков.

– Основатель сети пекарен, салона красоты, магазина креативных футболок и сервиса по ремонту кофейных машин в одном лице! – подхватила Оксана. – Продюсер, фотограф, актер, сценарист, режиссер, блогер, композитор, бармен и музыкант! Человечище!

– Или автор более 200 романов! И Достоевский меркнет стыдливо, а Гончаров со своими тремя «О» и вовсе исчезает из истории всемирной литературы. Предполагается, что чем больше ты произвел – тем больше продал, а значит, стал богаче. К реальности такое утверждение никак не относится, но вполне отражает устойчивый миф традиционного аграрного сознания, даже если транслирует его на современный лад восхищенный поклонник Тинькова и Маска. Для крестьянина количество трудовых часов, проведенных в поле, как правило, действительно напрямую коррелировало с качественным результатом: чем больше он пахал, тем больше добывал хлеба и тем лучше обеспечивал свою продовольственную безопасность. Для привязанного к земле агрария это был единственный способ обретения хоть какой-то уверенности в завтрашнем дне, в то время как охотник в такой уверенности не нуждался вовсе, будучи менее зависимым от превратностей погоды, которая могла благословить или погубить урожай, от политики или от землевладельца, а в большей степени полагаясь на собственные навыки. Именно поэтому во времена укрепления традиционной власти охота стала привилегией воинской знати, а для всех прочих находилась под запретом, чтобы приколоченные к земле крепостные не почувствовали вдруг духа древней свободы.

– Рэмбо недавно хвастался, что некогда охотился вместе с кем-то из депутатов и, кажется, с прокурором области. Значит ли это, что он вольный охотник? – поинтересовалась Оксана.

– Нет, это значит, что он вполне традиционный насильник, утверждающий власть над беззащитной природой с помощью большого ружья. И, кстати, пытаясь таким архаическим способом подчеркнуть свой мнимый или действительный статус, совсем как бароны и помещики прошлого, для которых охота являлась привилегией, а не средством для выживания. Если бы он действительно был охотник, то выбрал бы себе другой жизненный путь вместо того, чтобы получать оклад за интриги и создание видимости работы.

Егор стал заходить реже – началась школа, но непременно навещал меня каждые выходные. Оксана, напротив, заезжала обыкновенно на буднях, в середине дня, раз или два в неделю. Бросить курить у нее так и не вышло, и я кое-как сдвинул хлам на лоджии подальше к стене, перенес из гостиной два стула и соорудил подобие кофейного столика из куска старой, перепачканной синей краской доски.

Мы открывали застекленные рамы. Осень пахла прохладой, костром и грибами.

– Приличных людей стало труднее набрать и еще сложнее удерживать, – жаловалась Оксана. – На культурную трансформацию рукой махнули, взялись за цифровую; ну, хорошо, без проблем, я согласна, что это необходимо. Только теперь нужны люди: разработчики в основном, еще кодеры, инженеры, тимлиды – проект большой, вакансий полсотни, а мне реально нечего им предложить. Рэмбо заявляет: не может быть, в стране кризис, работы нет, люди должны в очередь выстроиться у ворот. Я ему отвечаю: у кого кризис? У тех, кто в одном месте задачу получил, своим сотрудникам ее пересказал, потом взял результат и пошел с ним отчитываться и щеки надувать? Да, у тех кризис. У всех иждивенческих должностей еще кризис, у тех, кого можно алгоритмами заменить тоже начинается понемногу, а вот у сильных профессионалов, способных создавать ценность, – у них все в порядке, особенно, если, кроме жестких навыков, они еще обладают творческим подходом к работе, перспективным видением, постоянно учатся, быстро адаптируются и ладят с людьми. Шеф говорит: давай добавлять денег. А я: мы и так выше рынка, и что? Деньги уже не ответ на все вопросы, во всяком случае, для тех людей, которые нам нужны под такой проект. Во-первых, они и так, мягко скажем, не бедствуют; во-вторых, есть прямая зависимость между креативностью, быстрой реакцией, гибким подходом к решению задач и личными ценностями, в иерархии которых деньги не доминируют. Ко мне приходят на эти позиции современные умные ребята, спрашивают, например, про корпоративную социальную ответственность, экологичность наших производств, разумное потребление – для них наш дремучий консюмеризм это атрибут социальной архаики, основа экономики дикарей из третьего мира, которые до сих пор измеряют успех и ценность личности в «ламбах», часах и прочих стеклянных бусах. Раньше, в эпоху предсказуемого и статистически измеримого мира, похвалой было «крепко стоящий», помните? Сейчас, в условиях мира непредсказуемого и изменчивого, культура трансформируется от «крепко стоящих» к «быстро идущим». Кандидаты, которым я готова делать оффер, интересуются у меня свободным графиком, «бирюзовой» культурой и возможностью удаленной работы, а что я могу им ответить? Что у нас контроль времени прихода в офис по отпечатку пальца, еженедельный письменный отчет о работе перед человеком, который ни бельмеса не смыслит в предмете, шестнадцать уровней согласования для служебки на изготовление визитных карточек – и да, есть еще сами визитные карточки! А когда из-за пандемии офисы пришлось отправить на удаленку, то главным вопросом стало не сохранение эффективности, а как лучше следить, работает ли сотрудник свои восемь часов, или нет. Зато оклад платим вовремя, компенсируем мобильную связь, выдаем бесплатно фирменный календарь-трио и кружку с логотипом компании, и еще Лепс у нас поет на новогоднем корпоративе.

– И что Вам ответили на эту филиппику?

– Не поверите! Рэмбо поднатужился и выдал: давайте, говорит, пока у нас работают, мы за них ипотеку будем платить. Я смотрю на него и думаю: он вообще слышал меня, или нет? Люди спрашивают про свободный график и удаленку, а я их буду прельщать ипотекой, которая, кстати, у большинства отсутствует вовсе, просто потому что нет ни желания, ни смысла иметь в собственности квартиру. Новое время, викиномика, шеринг, гиг-экономика: зачем покупать и привязываться кредитом к собственности, когда можно арендовать и быть свободным? Это только у нашего поколения панический ужас вызывает: как так, нет своей квартиры?! А что же будет в старости? Как будто своя квартира в старости – это гарантия защиты от нищеты. Да и вообще, вот такая перманентная ориентация на старость, особенно лет в тридцать пять – признак упадничества какого-то.

– Это тоже аграрное: стремление привязать себя к чему-то накрепко и видеть в том признак стабильности и безопасности. Так и с работой: оформление, страховка, корпоративы, карьера. В итоге человек остается привязан к той же самой «земле», почти не метафорически, а буквально, к земле, на которой стоит исполинский бетонный муравейник с населением в небольшой город, или бизнес-центр, где расположен принадлежащий господину участок, который обрабатывают обретшие стабильность обладатели кредитных машин и ипотечных долгов. Просто сейчас чем дальше, тем быстрее культурная эволюция начинает менять не просто бизнес-модель, но всю социально-экономическую формацию, построенную на вросших в землю замшелых тысячелетних основах, которая или не успевает, или не желает перестраиваться.

– Ну вот мы как раз такие, не пожелавшие и не успевшие. Шеф предлагает: давай наберем тех, кого наши условия устраивают, есть же такие? Я говорю: конечно, есть, и много! И даже специальность неплохо знают. Но никак не могу донести до него, что одного владения конкретными навыками совершенно недостаточно сейчас для работы с новейшими вызовами. Он как выучил во времена, наверное, комсомольской юности, что «Хороший парень – не профессия», так и талдычит мне. А я ему пытаюсь сказать, что хороший парень – очень даже профессия, и не одна, причем иногда в коллективе критически нужная! И что, если вашими сравнениями пользоваться, профессиональные жёсткие навыки – они для фермеров, как конкретные, неизменные и почти автоматические приемы обработки земли, на эффективность которых личность земледельца не влияет ни мало. А для охотников, кроме безусловно необходимых практических умений и знаний, важнее другие: внимательность, скорость мышления, умение адаптироваться под ситуацию.

– У фермера, кстати, тоже нужно развивать определенные черты личности, – заметил я. – Стремление к стабильности, консерватизм, неприятие нового – а то иначе они или с земли убегут, или власть скинут.

– Ну, для этого тысячу лет существуют совершенно конкретные общественные институты, и они вам известны. Ладно, спасибо за компанию, я побежала. Мне еще фермеров на работу нанимать.

…Бедный мир!

Я думаю, Нина, тебе как антропологу особенно больно смотреть, в какие тупики он зашел здесь, в какие ловушки попал и на какие страшные действия готов решиться, чтобы из них выбраться, словно животное, отгрызающее себе застрявшую в капкане лапу. Естественный ход эволюции привел человечество к историческому пределу, который оно не в состоянии преодолеть, пораженное недугами войны и консюмеризма; словно нерадивый школьник, который, когда дошло до экзамена, в растерянности читает вопросы к билетам и понимает, что выучить уже ничего не успеет.

Мир постепенно пришел к осознанию простой истины, что свободный человек работает лучше раба, но оказалось, что уже почти не осталось свободных; неожиданно доподлинно выяснилось – о чудо! – что сотрудничество полезнее конфронтации, но те, кого поколениями воспитывали в культуре войны, не способны сотрудничать, ведь для этого нужно уметь принимать других, разных, а не демонизировать их; когда понадобились вдруг – и как можно больше! – разумные, их не нашлось, потому как столетиями нужны были недалекие, не рассуждающие, не знающие, но лояльные, и система самовоспроизводилась, создавая только таких. И вот пришло новое время, и мир полон послушных, и злых, и неумных, занятых бессмысленной и неприятной работой, делающих ее в массе своей весьма посредственно, и их все больше и больше, и что с ними делать в таких количествах, никто не знает.

В итоге то немногое, что не уничтожено здесь традиционными иерархиями и милитаристским патриотизмом, добивает общество потребления.

Помнится, когда я объяснял Егору, как вышло, что у нас есть звездолеты – «миллиардники», а тут ничего подобного не существует и близко, то сказал не только о культе войны, но и про модель экономики, которая, по видимому заявляя о том, что дает возможность лучшим предложениям и продуктам победить в честной борьбе, сегодня, напротив, продуцирует стагнацию и посредственность.

Когда-то, в ранние времена романтического капитализма, возможно, дело действительно обстояло так, что потребитель мог выбрать лучшее, а значит, для победы в конкуренции необходимо было постоянно это лучшее превосходить. А может, такого не было никогда, потому как есть ошибка в гипотезе: на деле потребитель выберет то, что дают, и ему нужно не лучшее, а удовлетворительное. Для извлечения прибыли, которое есть альфа и омега смысла существования капиталистического производства, гораздо эффективнее оказывается посредственное, а не совершенное. Объективное качество перестает быть фактором конкуренции, уступая место субъективному эмоциональному рекламному воздействию, а как только появляются монополии, они немедленно прекращают поступательное развитие продукта, перераспределяя усилия в пользу управления издержками и контроля рынка. В силу того, что в системе капитализма рынком является весь глобальный социальный ландшафт, то постепенно до уровня экономически эффективной посредственности нисходит в массе своей образование, искусство, наука. Книги делаются «обложками», которые «продаются», и новый Пруст, Достоевский или Набоков никогда не доберутся до публики в силу своей нерентабельности. Артисты становятся «проектами», музыка – «треками», а читатели и слушатели из со-творцов делаются «аудиторией», которую то «прогревают», то манипулируют ею, но ни в коем случае не воспитывают, не развивают, а напротив, идут на поводу у любого массового дурновкусия, ибо его легче удовлетворить в самых масштабных объемах. Постепенно возник даже термин – «массовая культура», обозначающий все примитивное, пошлое, грубое, и считается вполне нормально, что абсолютное большинство людей должны удовлетворяться именно этакими суррогатами. Это культурный тупик, завершение художественного поиска и развития искусства как средства познания мира, победа плана продаж над смыслами, а нормы доходности – над этикой и красотой.

Достоевский пытался выразить простую истину утверждением, что красота спасет мир; через сто лет в ответ ему сочинили смешную присказку про побеждающее зло бабло, и на том успокоились. Смыслы и истины – они для юродивых, а мы – серьезные взрослые люди.

Любая социальная модель строится на культуре и ценностях; в культуре консюмеризма главная из них – потребление, и ценность личности измеряется исключительно тем, сколько эта личность может употребить. Этим определяется все, от этики – той ее части, куда не дотянулся традиционный милитаризм, до меры правоты и ума. Знаменитое «если ты такой умный, то почему такой бедный» утверждает единственно возможную конвертацию ума и таланта исключительно в потребление, а если что-то в него не конвертируется, то это и не ум, и не талант вовсе. Предлагается единственная шкала измерений уровня человеческих достижений, при этом методы практически не важны: Оксана рассказывала, что у Егора в классе учится мальчик, который смешно кривляется и пляшет перед видеокамерой, зарабатывая этим побольше, чем десяток учителей их школы вместе с директором. Деньги уже никак не определяют реальную общественную пользу деятельности, а социальный капитал не равен истинной социальной ценности, но и то, и другое упорно продолжает преподноситься, как мерило успеха.

В октябре Оксана не появлялась недели две.

– Мама в командировке, – сказал Егор. – Где-то на Урале.

Она вернулась, когда на обнажившихся ветках деревьев трепетали последние мокрые листья, будто зажатые в тонких костлявых пальцах рыжеватые порванные банкноты, протянутые в тщетной попытке откупиться от надвигающейся зимы. Редкие крупные капли дрожали на светлой ткани пальто, падали с красного зонтика на коврик у двери. Настроение было осенним.

– Ездили с шефом и Рэмбо на второе производство под Екатеринбургом, – сказала Оксана. – Устала и осатанела ужасно.

На улице ветер яростно дул, и трепал, и метался из стороны в сторону, но мы все равно приоткрыли окно и уселись на тесном пятачке лоджии, меж застекленными рамами и прозрачной дверью, и я вспомнил про сестер Сато, что вот так же часами сидели вдвоем под прозрачным куполом крошечной обсерватории.

– Десять дней решали, сокращать людей или нет, – рассказала Оксана. – И если да, то сколько, и как, и когда.

– И что решили?

– Решили, что пока нет.

Оксана с треском затянулась сигаретой не хуже соседа Александра.

– Вот смотрите, ситуация. Небольшой город на 62 000 человек, из них 12 000 работают у нас на предприятии. По сути, все трудоспособное мужское население за редкими исключениями. Производство старое, линии не обновляли уже лет двадцать, а капитального ремонта на было, наверное, с советских времен. Сейчас в рамках корпоративной модернизации, перехода на новые технологии и все прочее мы будем проводить автоматизацию основных процессов; уже и проект есть, и подрядчик – немецкая компания, их инженеры тоже приезжали недавно – и бюджет, в общем, можем делать. Эффективность значительно вырастет, воздействие на окружающую среду снизится, качество продукции станет таким, что можно выходить на европейские рынки – одни плюсы, в общем, кроме одного «но»: автоматизация даст сокращение 3000 рабочих мест. А это катастрофа.

Я понимающе покивал.

– Разумеется, люди останутся без работы и постоянного дохода, а у всех семьи…

Оксана раздраженно махнула рукой.

– Суть не в том, что они останутся без дохода. Это вообще тут не при чем. Им выплатят пособие минимум в четыре средних оклада. Кроме того, мы можем вообще пожизненно продолжать платить им зарплату, экономический эффект от модернизации это позволит. Я именно такой вариант и предложила, понимая, что они все местные, в областной центр вряд ли поедут – все, кто мог и хотел, туда уже перебрались, – а если бы и поехали вынужденно, то на работу бы поступили навряд ли. Глава городской администрации, когда это предложение услышал, в ужас пришел: ни в коем случае, говорит, вы нас погубите. Потому что катастрофичность ситуации, еще раз повторю, тут не в работе и не в доходе, а в том, что вся эта публика начнет слоняться по улицам без дела. Чтобы вы понимали, город этот, мягко говоря, не из самых привлекательных в регионе, и не из самых безопасных, и таковым его делают как раз те, кто работает на нашем заводе. И если они вдруг окажутся разом ничем не занятыми, да еще и с деньгами, то последствия трудно представить. Или, наоборот, совсем не трудно: будут пить каждый день до зеленых чертей и разнесут город.

– Но если ограничиться единовременной выплатой, то им рано или поздно нужно будет где-то работать…

– Не нужно. Встанут на учет в службе занятости, получат минимальное пособие, будут тянуть из зарплат жен и родительских пенсий, остальное добудут на темных улицах, как ваши любимые вольные охотники и собиратели. Это во-первых. А во-вторых, мы такую модернизацию проводим последними в регионе, так что они со своими специальностями реально нигде не нужны.

– А если организовать обучение?

– Они не будут учиться.

– Почему?

– Потому, что не хотят, не видят в этом ценности, не умеют, вот почему.

– Но другие проводят ведь как-то сокращения…

Оксана вздохнула.

– Проводят: или не такие масштабные, или в больших городах, или с другой публикой. Я читала, как в Штатах во время кризиса 2008 года провели массовое сокращение то ли в банке, то ли в хедж-фонде: врубили пожарную сигнализацию в здании, все вышли, а обратно зашли только те, кому не заблокировали пропуска. Прочие остались на улице в самом буквальном смысле этого слова. Ну, там все повозмущались, конечно, но в конце концов разошлись ждать по почте свои чеки на выходное пособие. А наши бы бизнес-центр взяли штурмом, как Зимний. И хорошо, если бы не сожгли.

– И что же, вы отменили модернизацию производства?

– Нет. Но теперь мне нужно придумать работу для 3000 тысяч совершенно не нужных компании и довольно никчемных по сути людей. Сохраним часть старых линий, увеличим количество подсобных должностей. Это абсолютно нерентабельно с точки зрения экономики, дешевле было бы им просто гарантированный доход выплачивать, а теперь еще амортизация и ремонт оборудования, электричество, закупка комплектующих, в столовой кормить их всех опять же… В общем, договаривались в итоге на уровне главы региона. Он пообещал, что будет покупать на социальные объекты всю устаревшую и некондиционную продукцию, которую продолжим производить, и окажет помощь из бюджета – что угодно, только не сокращайте, пусть трудятся и устают побольше. Вот так.

– То есть, 3000 человек теперь будут заняты бессмысленной работой ради работы?

– Именно так.

– А они сами знают об этом?

– Им все равно. Зарплату же платят.

– Знаете, – сказал я, – мне странно, что вы не сделали одной совершенно очевидной вещи.

– Какой же? – подняла брови Оксана.

– Не поговорили с этими людьми. Не рассказали им честно о сложившейся ситуации, не спросили, как они ее видят, какие могут предложить решения, согласны ли, в конце концов, на бессмысленную работу ради сохранения содержания. Вы все решили за них: будут пить, разнесут, не станут, не хотят, все равно. Вы же даже не попытались проверить, так ли это.

Оксана поджала губы.

– Вы вот любите цитировать разное, так я сейчас вам тоже кое-кто процитирую, – сказала она. – Пока в самолете летела, читала дневники Леонида Андреева, и даже сохранила себе…так…где это…

Она полистала что-то в смартфоне, нашла и прочла выразительно:

– «Мы думали, что, открывая все двери зверинцев, все хлева и конюшни, ломая все загороди и выпуская истомленных неволей зверей и скотину, мы немедленно введем их в кабинет и в дружески серьезной беседе обсудим и постановим, как жить нам дальше. И мы их уговаривали. И ослу, ждавшему палки, мы читали лекции. И осел выгнал нас из нашего дома, и сидит в нем, и ревом своим будит всех ослов Европы».

Оксана убрала смартфон и добавила:

– Это у вас там, в цивилизации космических бродяг-анархистов, можно с кем угодно взять и все обсудить. А у нас тут немного другая реальность.

– Вот от того она и другая, – ответил я. – Существует всего два подхода к политике, социологии, менеджменту, маркетингу, ко всему; их формулировки просты: относиться к людям как к людям, или к людям – как к скотине. Мы или открыто говорим о проблемах, доверяем, слушаем, искренне предлагаем, делаем лучше, сотрудничаем; или считаем, что «они не поймут», что «никто не будет такое читать», что «это никому не нужно», что «для них и так сойдет», а потому манипулируем, обманываем, скрываем, заставляем, впариваем, прогреваем, управляем кнутом и пряником, считая себе при этом умнее и лучше прочих. Первое куда как сложнее, но всегда дает результат в перспективе, потому что именно так строится здоровое общество; второе проще и приносит быстрый эффект. Ваша беда в том, что вы всегда выбираете сиюминутный результат, а потом искренне удивляетесь неприятным перспективным последствиям. Вы же, Оксана, должны это понимать, разве нет?

Наверное, вышло бестактно, потому что она ушла, не допив кофе и не попрощавшись.

Я снова остался один.

То ли от таких разговоров, то ли от осенней тревожной хмари, то ли от новелл Александра, который на лестнице тыкал мне в лицо телефоном, показывая запись выступления какого-то Ковальчука, но я долго не мог уснуть; лишь под утро, в мертвой и темной предрассветной тиши, я незаметно для самого себя оказался в подобии тонкого сна, долго шел в нем извилистыми сумрачными коридорами, пока не оказался в

…Разомлевший от жары ленивый подмосковный июль в густых ароматах жасмина и лаванды. Добродушные мохнатые шмели неторопливо перелетают меж раскрытых цветов кустовой розы, забираются в тонкие бархатные лепестки. На ослепительно синем небе ни облачка. Иногда дуновение легкого ветерка чуть тронет верхушки берез, и тогда кружевные тени листвы задрожат на дощатом полу просторной старой террасы. Рядом кресло-качалка; на нем книжка в бумажной обложке – «Записки охотника» – и мужская шляпа из светлой соломки.

Сбоку от ухоженной дорожки, ведущей к калитке, рядом с клумбой пышноцветных красно-оранжевых георгинов, в траве стоит трехколесный велосипедик с повязанным на руле розовым бантом. Сзади дома слышен детский смех и веселые крики; из-за угла, подпрыгивая, выкатывается большой и пестрый надувной мяч, а следом выбегает девочка лет четырех, белокурая, в голубом платьице, прехорошенькая; она схватывает мячик, бросает быстрый любопытный взгляд и бежит обратно за дом.

Звякает защелка калитки.

– Здравствуйте! Вы уже здесь!

Дмитрий Иванович приветственно машет рукой и идет по дорожке к террасе, ведя рядом велосипед с багажником на заднем крыле и дребезжащим звонком.

– А я отвозил Вадиму книжку по истории Четвертой республики, и, представляете, заболтался! Он очень интересный собеседник, Вадим, вам непременно нужно с ним познакомиться! О, моя шляпа! А я думал, где же ее позабыл: на речке или в правлении? Совсем стал рассеянный! Старость, да-с!

Дмитрию Ивановичу на вид около пятидесяти; у него большие очки и немного всклокоченная борода с паутинными нитями серебряной седины.

– Ну, что же мы стоим! Пройдемте в дом! Прошу, прошу!

Уютная тишина и прохлада, какая бывает в жаркий день внутри почтенного дачного дома. Пахнет мастикой, старинной мебелью и сушеными травами. Тикают ходики. Рубиновые и золотые блики витражных вставок дрожат в полумраке на потрепанных корешках книг и кремового цвета афишах с портретами молодой женщины в овальных и круглых рамках.

– Моя матушка, Софья Андреевна! Не верится? А видели бы вы ее полвека назад! Когда-то она по-настоящему блистала в «Венских женщинах» и «Веселой вдове»! Как вам, кстати, Легар? Согласен, мне тоже Оффенбах кажется глубже, но признайте, что «Цыганская любовь» – совершенное чудо! Кстати, эта вещь есть у меня на пластинке, коллекционная запись 1954 года, вам обязательно стоит услышать.

На полке камина в просторной гостиной теснится разная мелочь: спички, фарфоровая пастушка, набор рыболовных крючков, пепельница, пластмассовый паровозик без колеса, изрядно потертые беспроводные наушники, визитная карточка с загнутым уголком и фотография в простом паспарту. На ней средних лет мужчина в костюме и галстуке, с аккуратно остриженными волосами с благородной проседью, умным взглядом, в очках без оправы. Перед фотокарточкой из деревянной подставки торчат истлевшие палочки благовоний.

– А это мой прадед. Наш, так сказать, патриарх. Вот тут, видите, моя младшая, Верочка, даже курения ему возжигает. Она вообще большой оригинал. Я ей говорю, прадедушка-то жив, да и нас всех еще переживет, если Бог даст, а она все равно. Из уважения. Верочка сегодня к вечеру обещала приехать, а вот мой старший, Павлик, вместе с женой в отъезде. Оставили на меня внучку Поленьку, ну а я только рад. Что ж, идемте-ка в кухню, я вас познакомлю с супругой!

На кухне солнечно, ярко, дышит жаром разогретая дровяная плита, на широких столах мука и распластано тесто. Несколько черных ягод раскатились из большой миски. Ирина Петровна дует на темный локон, выбившийся из-под косынки, хочет убрать его, и смешно пачкает мукой лоб и кончик носа.

– Мы тут с Дуняшей пироги стряпаем со смородой, на вечер. Хотите смороды? Только утром с куста! А компота холодненького? Дуняша, налей-ка гостю компота! Мы его сами делаем, из ревеня и малины, попробуйте!

У расторопной улыбчивой Дуняши раскраснелись полные плечи и намокла темным спина под синим тонким халатом. Она наливает половником большую кружку компота с ягодами, а потом открывает духовку и берется за противень.

– Ну-с, пойдемте посидим на веранде. Попозже отобедаем окрошечкой на квасу, а там и гости начнут собираться. Может быть, пока ждем, в шахматишки?..

…Жаркий день сменяется свежей вечерней прохладой. Тут и там в травах громко стрекочут сверчки. В светло-голубом небе, прямо посередине, зажглась одинокая яркая звезда. Дуняша выносит на террасу большой самовар; вкусный дымок медленно плывет в легких прозрачных сумерках. За освещенными окнами дачи оживленные голоса, смех, приглушенный гитарный звон. В кресле-качалке дремлет благообразная седенькая Софья Андреевна; она укутана в толстую шаль, поверх которой лежат очки на цепочке. Крупный мотылек ударяется в стекло лампы и уносится прочь.

– А, вот и вы! Очень кстати, садитесь, садитесь! Вы же еще чаю не пили? Угощайтесь: вот заварник с мятой и чабрецом, и варенье крыжовенное, и сливки. А может, рюмочку? У нас здесь вино из черноплодной рябины, с прошлого года еще. Вот, попробуйте-ка. А мы тут с тестем моим, с Петром Федоровичем, как видите, засиделись за разговорами. Что ни раз соберемся – то спорим, да всё о том же. Кажется, в конце двадцать первого-то века, за четыре года до нового столетия, уж можно бы перестать дискутировать про гуманизм, ан нет, всем хочется на себя роли братьев Карамазовых примерять! Что ж, извольте быть нашим арбитром.

Петр Федорович грузный и рослый, на нем холщовая блуза и широкополая шляпа. Он стоит у перил террасы и курит трубку. Медово-пряные клубы табачного дыма смешиваются с горьковатым дымком самовара.

– Петр Федорович меня, как всегда, слезинкой ребенка атакует. Ну, той самой, которой никакая гармония не стоит. А я спрошу: какого именно ребенка? Что? Хорошо, согласен: давайте для чистоты образа возьмем самого что ни на есть невинного, навроде той пятилетней девочки у Достоевского, которую родители избивали так, что бедняжка вся синей была, а зимой на ночь запирали в промерзшем насквозь отхожем месте, и она, крошечка, там в отчаянии била себя в грудь кулачком и молилась; или мальчика, которого за нечаянно пришибленную хозяйской собаке ногу вывели голым, да на глазах матери теми же самыми собаками и затравили, на куски растерзавши. Пойдет так? Ну так вот, слезинки этих детишек гармония стоит? Нет? А я скажу, почему вы так отвечаете. На самом деле вам этих детишек если и жаль, что не факт, то лишь потому, что вы их страдания на своих детей примеряете, на собственных сыновей, дочек, внуков и внучек. Я тоже, как представлю себе, что в таком вот обледенелом сортире, избитая и обмороженная, сидит моя Поленька – сердце кровью обольется, слезы из глаз! На то и расчет в подобных примерах и разговорах, что всякий в этих выдуманных, или действительных, но чужих, детках увидит своих и пожалеет. Так и во всем человек: сочувствует только до той поры, пока принимает чужие страдания, как свои возможные; ну а что, если нет? Где тогда будет ваше сочувствие? Вот вам первое. А второе – что такое гармония? Так, слово. Что бы и не показать великодушие и не отказаться от этого слова, лишь бы дитя не страдало? А давайте эту гармонию овеществим: сколько своего привычного достатка и комфорта вы готовы отдать, лишь бы дальнему, совсем неизвестному вам ребеночку, страдания облегчить? Не абстрактной гармонии, а собственных житейских удобств сколько отдадите, чтобы где-то за тридевять земель от сего места какого-то незнакомого мальчика не растерзали собаки? Нет, не увиливайте; это вам не мелочь жертвовать на благотворительность под влиянием момента, это навсегда поступиться чем-то важным! Ваш любимый Достоевский сам понимал, что люди ради отвлеченной идеи и пустяком не пожертвуют; помните, как точно выразил он это в своих «Записках из подполья», где выбор между тем, свету ли провалиться, или чаю не пить, однозначно делается в пользу конца света? Вот вам и весь ответ.

– В чем же тогда наш гуманизм, если мы страдания и жизнь человеческую готовы не раздумывая обменять на удобства? – басом гудит Петр Фёдорович. – Не будете же вы отрицать ценности гуманистических основ общества? Потому я и спрашиваю, не слишком ли дорого оценили гармонию, по карману ли нашему было столько платить за вход?

– Кому не по карману было, так тот и не вошел, – отвечает Дмитрий Иванович. – А что же до гуманизма, так для меня он не в умозрительной жалости, а в совершенствовании человека. И если уж вы, Петр Федорович, изволите дуэлировать при помощи Достоевского, то вот вам еще: красота спасет мир; а если так, то что нам делать с уродством? Слёзы от жалости над ним лить, или набраться мужества и отсечь, как сухие больные ветки от плодоносящего дерева? Для меня очевиден ответ; а вот когда человечество станет вполне прекрасным, тогда и про цену гармонии и страдания детей говорить будем, потому что одно дело – какой-то ребенок, невесть кем рожденный и воспитанный – да воспитанный ли! – а другое, например, моя Поленька, слезинки которой уж точно никакое прекрасное будущее не стоит. О, а вот и она, ангелочек!

– Дедушка, дедушка! Мы Зевса молоком напоили, а потом он в гостиной за диваном написал, а теперь в лежачке спит! Такой хорошенький!

– Ну, пусть спит, он же еще совсем маленький, а маленьким нужно побольше спать, чтобы расти. Это нам Домбровские щенка подарили, – поясняет Дмитрий Иванович. – Поленька давно хотела, а у них как раз их Альма приплод дала, ну вот и принесли нам. Назвали Зевсом, хе-хе.

– Дедушка, расскажи сказку!

– Какую, дружочек?

– Мою любимую, про то, как прапрадедушка с друзьями спас мир!

– Ну, забирайся тогда ко мне на коленки и слушай, – улыбается Дмитрий Иванович.

Петр Федорович выбивает о перила пепел из трубки и идет в дом. Наступает закатная тишина; даже в доме, кажется, голоса звучат приглушенно. Застыли кроны деревьев в блекнущем небе, ни один лист не шелохнется в этой недвижной тиши. Лучи заходящего солнца золотисто-медным и теплым светом тронули верхушки яблонь. Поленьке хорошо и уютно, как всегда бывает детишкам, слушающим страшную сказку в безопасности уютного дома, да еще и на ручках у дедушки.

– Когда-то давным-давно на Земле было очень и очень плохо, – начинает Дмитрий Иванович. – Все постоянно воевали друг с другом, бросали бомбы из самолетов, пускали ракеты, давили людей танками, сжигали дома, убивали и солдат, и мирных жителей, и детишек. В городах люди жили так тесно, что им не хватало места, квартиры у них были маленькие, как наша кладовка, а машин стало столько, что никто не мог толком никуда ехать, а только стояли в этих машинах на улицах, гудели, злились, и выпускали ядовитые газы. Но люди все равно ехали в города, потому что там имелась работа, а за городом приходилось жить очень бедно. Воздух был постоянно грязный, вода мутная, а мусора в мире скопилось столько, что он уже стал затягивать собой океаны, как зимой лед на речке затягивает воду у берегов. Природа очень страдала, умирали растения, звери и птицы, дышать было трудно, еда стала вредной, и люди постоянно болели. Но многим еды не хватало вовсе, и тогда они шли грабить и убивать, чтобы ее добыть.

– А почему так получилось, дедушка? – замирая от сладкого страха спрашивает Поленька.

– Потому, дружочек, что мир заполнило очень, очень много глупых, злых, грязных и совсем никудышных людей. Они постоянно дрались, кричали, ели, пачкали, напивались пьяными, постоянно чего-то требовали и снова дрались. Эти люди не умели ни с кем поладить, ничего не знали и не желали знать, а хотели только продолжать так же есть, кричать, напиваться, пачкать и драться. Хорошим людям всегда следовало быть настороже: не выходить гулять вечером, не выпускать своих детей без присмотра, отгораживаться от глупых и злых то заборами, то охраной, которую приходилось набирать из таких же людей, но ничего другого не оставалось. И дело стало бы совсем плохо, но твой храбрый и умный прапрадедушка со своими друзьями взяли, да и убили всех этих никудышных людей.

– А дети у этих людей были? – снова спрашивает Поленька, заранее зная ответ.

– Были, деточка, но тоже чумазые, глупые, противные и злые, совсем не такие, как ты, – отвечает Дмитрий Иванович и целует внучку в белокурую макушку. – Они плохо умели разговаривать, постоянно ругались, дрались, с малых лет делали всякие гадости, отбирали игрушки у малышей, а еще мучали и убивали зверушек. Хороших деток было куда меньше, и для них приходилось строить отдельные школы с высокими заборами и охраной, а сами хорошие детки по улицам ездили только в отдельных машинах и тоже с охраной и нянями – вот как страшно было тогда!

– Как хорошо, что их всех убили, дедушка! – восклицает Поленька. – А как прапрадедушке с друзьями удалось победить этих злых и никудышных людей?

– Им пришлось пуститься на хитрость. Но об этом я тебе расскажу в другой раз, а сейчас кому-то уже пора собираться в кроватку. Смотри, вот и звездочка на небе зажглась, о! – а вот и вторая, поздно уже.

Поленька вздыхает и слезает с колен дедушки.

– А почему сам прапрадедушка к нам никогда не приезжает? – спрашивает она. – Он нас не любит?

– Прапрадедушка никого не любит, душенька, такой уж он человек. А к нам приехать ему все не досуг. Вот сейчас он уже в пятый раз на рекорпорации в клинике в Альпах, какие тут поездки к родным. Ну, беги, дорогуша моя, спокойных снов тебе!

– И тебе, дедушка! И вам тоже!

Поленька убегает; едва разбуженная топотом маленьких ножек по настилу террасы Софья Андреевна улыбается правнучке вслед, а потом снова погружается в дремоту.

– Понравилась сказка? Я ведь по роду занятий историк, изучаю как раз тот период – конец 20-го и первую треть 21-го века. И знаете ли, подумываю выпустить книжку, что-то вроде новейшей истории для самых маленьких или, например, «О Великом Переходе для малышей», да все никак не найду нужных слов. Вот с зачином, как видите, все идет гладко, а дальше… Хотите послушать? Извольте. Может быть, подскажете какой-нибудь ход.

Тут трудность вот в чем: как рассказать просто о сложном? Сначала я планирую дать предысторию. Прадед сказал мне когда-то, что элиты слишком долго были беспечны… Да, и давайте сразу условимся: когда я говорю про элиту, то разумею людей, не только имеющих значительные, даже превосходные, власть и богатство, но и, прежде того, мыслящих, ответственных, которые смогли и решились взять на себя груз забот о судьбе человеческой цивилизации, а не просто каких-то местечковых нуворишей, или наместников региональных феодов, обирающих бедноту, или выскочек-профурсеток. Он этой пакости мы, к счастью, тоже избавились.

Так вот, прадед говорил, что элиты слишком долго были беспечны и пустили ситуацию на самотек, так что, когда спохватились, пришлось принимать радикальные меры. Но я лично думаю, что в итоге все вышло как нельзя лучше.

Когда родился мой прадед, в мире жило всего 3,3 миллиарда человек, а к его 50-летию их стало уже 7,3 миллиарда! За какие-то полвека прирост населения показал невероятные темпы: более 100 % и 4 миллиарда в натуральном выражении, то есть за 50 лет прибавилось больше, чем вообще жило в мире на начало периода! Игнорировать такое было решительно невозможно, но большие системы имеют высокую инерцию хода, и, пока велись разговоры и принимались решения, за 5 лет на Земле прибавилось еще полмиллиарда! И это бы еще полбеды; ситуация усугублялась, с одной стороны, сумасшедшим количественным и качественным ростом потребления, который должна была обеспечивать промышленность, а с другой – деградацией человеческого материала, который, опять же в силу инерции продолжавших действовать инструментов формирования общества, становился все более примитивным, агрессивным и неуправляемым, а потому мягкие методы снижения нагрузки на мировую экосистему работали очень слабо: пока условно цивилизованная часть мира хоть как-то внимала, традиционное большинство ни о каких ограничениях не хотело и слышать, а вся социальная мировая конструкция продолжала работать исключительно на увеличение количественных показателей – так разогретая топка продолжает нагнетать давление пара, хотя возможности котла уже на пределе.

Видите ли, с точки зрения экономики курс на увеличение числа работников и потребителей некоторое время в самом деле себя оправдывал; причем сначала это был курс именно на рост рабочей силы, пока Генри Форд не заметил, что можно продавать в кредит машины своим же рабочим, а это удваивало эффективность модели. Человек производил ценность, получал за это деньги, возвращал деньги в систему, получая взамен произведенную ценность – вот так, очень условно, но система жила, хотя и не без проблем, обеспечивая промышленное развитие и финансовый рост за счет того, что работник производил больше, чем потреблял – во всех смыслах. Но экспоненциальный рост технологий, прежде всего информационных, количества людей и превалирование экономики услуг над реальным сектором завели дело в тупик. Теперь официантка обслуживала педикюршу, педикюрша рисовала официантке сердечки и иероглифы на ногтях ног, потом они обе садились в такси, которым управлял водитель, не делающий ничего другого, кроме как развозящий официанток и педикюрш, и ехали к своей подруге, которая им стригла брови, а по дороге смотрели мотивационный тренинг в исполнении бывшей парикмахерши или бармена. Никакого производства ценности, копеечное потребление, но для каждого из участников этого небольшого этюда нужно добыть ископаемые, чтобы сделать топливо для такси, и запакостить атмосферу, пока они катят на работу или в бров-бар; произвести пищу, ингредиенты и неразлагаемую упаковку для пищи, также потратив на то энергоресурсы, воду и сельскохозяйственную продукцию, и снова выбросив в воздух загрязняющие его газы; произвести одежду, бытовую химию, которую они сольют в мировой океан, потратив взамен пресную воду на постирушки и душ – слишком много затрат для того, чтобы получить на выходе разрисованные ногти и ничтожно малые суммы, возвращенные в оборот. Но ведь деньги – это условность, выдумка, созданная для удобства хозяйственных отношений, так что в реальности получалось, что взамен тоннам мусора, загрязненной воды и отравленного воздуха экономика таксистов, официанток и педикюрш, а еще маркетологов, юристов, бухгалтеров и секретарш не давала ценности вовсе. Они только сжирали ресурсы планеты, принося в глобальном масштабе вреда больше, чем объективной пользы – и это мы еще не говорим о том, какую нагрузку они давали на систему социального обеспечения! Потому что и педикюрша, и официантка потребуют, чтобы их лечили бесплатно; чтобы общество заплатило им, вздумай они родить, и заплатило еще раз, обеспечив собственно роды; они потребуют, чтобы за их детьми присматривали, учили и тоже лечили, пока они стригут брови, или смотрят тренинги, или разносят еду, а потом они все, вместе с маркетологами и юристами, усядутся в самолет и полетят в отпуск, оставляя на собой широкий след керосинового выхлопа поперек неба. Все это было терпимо, и даже забавно отчасти, когда на земле жило 3 миллиарда людей. Но когда их почти 8!..

Дело усугубила автоматизация в промышленной отрасли: теперь для работы требовалось нанимать не тысячи, а десятки; но куда девать освободившиеся тысячи? Гарантированный доход? Обучение на блогеров и маникюрш? Массовый найм в таксисты и официанты?..

У меня для книжки родилась аллегория. Представьте себе вечеринку вскладчину: собрались пять человек. Каждый принес еду и напитки, и они вполне весело проводят время. Пришли еще пять, и тоже честно принесли с собой что-то. Теперь на вечеринке десять человек, и это пока приемлемо, хотя иногда и приходится подождать очереди у туалета. Но потом пришло еще десять, и еще, а потом входная дверь вообще перестала закрываться, люди все идут и идут. То, что они приносят с собой, уже не важно, тем более что большинство ничего не приносят вовсе, а пришли просто поесть и выпить, как говорится, на ша́ру. Теперь проблема в том, чтобы просто их рассадить, но и это не удается; все стоят в тесноте, залезают с ногами на кровать в спальне, тащат грязь на ковры, толкаются в коридоре; так как почти никто ни с кем не знаком, а люди собрались из весьма разных социальных кругов, постоянно возникают крупные и мелкие стычки; в туалет не попасть вовсе, и там кто-то непременно помочится на пол, кто-то не воспользуется ёршиком, а когда ему сделают замечание, то полезет чуть ли не в драку за свое святое право срать и ёршиком принципиально не пользоваться, потому что ему это запрещает религия. В довершение ко всему заканчивается еда, и отчаявшиеся хозяева вечеринки вместо того, чтобы просто разогнать лишних и тех, кто гадит мимо горшка, начинают думать о том, что придется кормить публику геранью и тараканами…

Вот вы говорите про диалог с обществом; что людям можно все объяснить, если говорить открыто и честно. Но разве таких попыток не было? Сколько было сказано и объяснено про экологические проблемы, сколько призывали к ответственному потреблению, разумному социальному поведению, но все тщетно: они хотели только бессмысленно жрать, так же бессмысленно и бесконтрольно рожать, а еще постоянно требовать для себя неоправданных льгот и незаслуженных преференций. Будущее, наступившее неравномерно, привело к глобальному дисбалансу системы, и готовность к ее перестройке в одной части полностью нивелировалась дремучей отсталостью в других, через которую не проникали никакие доводы разума. Дело тут, конечно, было в гнетущей генетике, влиянии семьи и среды. Если в чем-то и проявили беспечность элиты, так это в вопросах контроля рождаемости – не только лишь ограничения, а контроля! – но, как я уже говорил, прекрасные миражи количественного экономического роста кружили голову многим. Меж тем о необходимости такого контроля еще Платон говорил тому два с половиной тысячелетия: «Взяв младенцев, родившихся от хороших родителей, эти лица отнесут их в ясли к кормилицам, живущим отдельно в какой-нибудь части города. А младенцев, родившихся от худших родителей или хотя бы от обладающих телесными недостатками, они укроют, как положено в недоступном, тайном месте». Ну, это эвфемизм, конечно, про тайное место. Таких младенцев полагалось просто убить. И ладно бы, только Платон; посмотрите, как прекрасно и точно сказал, по сути, о том же Герберт Уэллс: «По мере того как человек все решительнее будет становиться хозяином самого себя и будет развиваться дальше философский и научный метод, станет возможным управлять еще одной областью, о которой можно только мечтать в наш век невежества и препон. Начиная с Платона, философы всегда выражали удивление, что человек с любовью выводит благородные породы собак и лошадей, но предоставляет любым подлецам производить потомство и портить следующие поколения людей. Так это продолжается и по сей день. Прекрасные, замечательные люди умирают бездетными, унося с собой в могилу сокровища своей души и ума, и нас вполне удовлетворяет система брака, которая словно ставит своей задачей умножать число посредственностей. Но настанет день, когда наука и благоприятные условия позволят человеку овладеть и этой областью и действительно возникнет уверенность, что каждое новое поколение будет лучше своих предшественников. И тогда откроется новая страница истории человечества – страница, которая будет для нас словно солнечный свет для новорожденного».

И вот скажите мне: если отбросить морализаторское пустословие, можно ли не согласиться с такими словами? Как не согласиться с тем, что если не каждому человеку следует доверять ружье или даже собаку бойцовской породы, то не каждому и должно доверить привести в мир и воспитать человека?! Вот в чем гуманизм; вот ваша слезинка ребенка: сколько бы их не было пролито, сколько не было бы сломано судеб, сколько несчастных детей не пополнили бы собой приюты, больницы, тюрьмы и морги, если бы люди ответственно отнеслись к праву родительства, которого нужно быть достойным! И напротив: заведомо калечить судьбу только родившемуся малышу, плодить тупость, злобу, убожество – это ли не преступление против того гуманизма, о котором Петр Федорович любит вещать! Чтобы купить пистолет или получить права на управление автомобилем, нужно пройти медицинское и правовое освидетельствование; чтобы работать электриком или монтажником нужно выучиться и получить допуск; чтобы просто телевизор настроить, следует прочесть инструкцию; для того же, чтобы родить и воспитать человека, достаточно будто бы одной только животной физиологии. Стоит ли удивляться тому, что экспоненциальный количественный рост населения сопровождался таким же радикальным падением его качества? И стоит ли сожалеть, что оно было истреблено?

Петр Федорович старше меня на поколение, а потому иногда еще рефлексирует на эту тему. Что ж, это прекрасно его характеризует, он тонко чувствующий человек с воображением. Но я, знаете ли, специализируюсь на истории как раз тех периодов, а потому от рефлексии свободен. Я и Петра Федоровича хотел исцелить от всяческих сожалений, показав ему подборку видеозаписей из социальных сетей за 2020–2022 годы, ну, или хотя бы юмористическую передачу какую-нибудь того времени, да он отказался. Говорит, не хочу, на всю жизнь запомнится. И он прав: смотришь, морщишься, а не оторваться, как от всего отвратительного: омерзительные пьяные выходки, гогот этот их противный, драки с кровищей, женским визгом и матерным ором, плоские шутки, варварские свадьбы с плясками, шашлыки эти, когда непременно нужно выехать на берег реки, чтобы нажраться горелой свинины и водки, загадив потом все вокруг пластиковыми бутылками из-под пива и пакетами из супермаркетов; кривляние под чужие матерные частушки, культурная деградация, нравственная ущербность, невежество, жестокость до степени самого лютого зверства. Некоторые из них и сами так остро ощущали отвращение к себе и себе подобным, что устраивали стрельбу в людных местах, чтобы убить побольше людей, а потом и себя.

И что с этим всем было делать, скажите на милость?..

К счастью, на помощь пришли высокие технологии, социология, биология и медицина.

На момент начала активной стадии Великого Перехода сама идея о радикальном сокращении населения уже довольно долго жила и обсуждалась с переменным успехом в общественном пространстве; разница была только в отношении и оценках. В любой корпорации при слухах о грядущем сокращении кадров больше всего возбуждаются, кричат и разносят панические слухи те, кто осознает свою бесполезность и подсознательно понимает, что будет первым на выход. Парадоксально, но, несмотря на свою умственную ущербность, они в данном случае обычно бывают правы. Точно так же и в мире накануне Великого Перехода более всего предвещали недоброе ограниченные интеллектуально, но весьма активные социально представители традиционных и патриархальных сообществ, заражая своими эсхатологическими настроениями более умеренных центристов. Однако есть и еще одна важная социологическая закономерность: стоит только самому убежденному гуманисту и противнику идеи физического истребления человечества шепнуть, что ни его, ни его близких это истребление не коснется, как мнение этого записного гуманиста в отношении сокращения человечества сразу поменяется с «недопустимо» до «обсуждаемо», причем обсуждать в этом случае станут не моральные аспекты проблемы, а то, не повредит ли нехватка людей комфорту тех, кто останется жить. Тут же окажется, что разное дело, слезинка своего или чужого ребенка, и чужому – хоть обрыдаться, если свой доволен и счастлив. Это дело известное; попробуйте корпоративному крикуну о незаконности сокращения штата дать гарантии, что он сохранит свое рабочее место, если только замолкнет, как он тут же в рот воды наберет, да еще и других распропагандирует возмущаться. Если же еще предложить нашему бывшему гуманисту лично поучаствовать в составлении списков на физическое уничтожение, то поверьте – откуда только возьмется энтузиазм!

Потому что у всех и каждого найдется по такому случаю предложение, кого бы подсократить: либералов, ура-патриотов, националистов, пацифистов, антифа и фашистов, русских, евреев, украинцев, англосаксов, арабов, негров, кавказцев, бандитов, коллекторов, интернет-скандалистов, феминисток, традиционалистов, геев, трансгендеров, токсичных мамаш, домашних тиранов, абьюзеров и газлайтеров, педофилов, насильников, хулиганов, хипстеров, мигрантов, нищебродов, буржуев, наркоманов и пьяниц, начальство, ментов, собачников, живодеров, экологических активистов, правозащитников, православных, католиков, атеистов, масонов, понаехавших, местных, чиновников, жуликов и воров, склочных баб, антиваксеров, пропагандистов, журналистов, проституток, стариков, неизлечимо больных, сумасшедших, инвалидов, трамвайных хамов; соседей, разбрасывающих мусор в парадной и ссущих в лифте; гогочущих ночь напролет под окнами гопников; вздорную, наглую и крикливую мамашу отвратительного мальчишки, который постоянно обижает вашего ребенка в саду – заодно с самим мальчишкой; дебошира, который подрезал вас после недоразумения на дороге, выскочил разбираться с бейсбольной битой в руках, напугал жену и ребенка, заставил заблокировать двери и выруливать задним ходом, вцепившись в руль и стиснув зубы от стыда и от злости – этого, кстати, вместе с его бабой и отпрыском, которые глазели через заднее стекло их кредитной корейской лохани…

Так что оставьте ваше морализаторство про то, что с людьми так нельзя и все прочее. За ним нет ничего, пустота. Это означает лишь, что с вами так нельзя, или с теми, кого вы считаете своими, да и то с оговорками. А если так, если нет на самом деле у вас никакой морали, и нравственных принципов нет, и согласны, что других можно бы подсократить, да только не вас – тогда и не обижайтесь. Тут дело как с продажей души: всяк не прочь продать бы, и подороже, да не у каждого купят, потому как нечего покупать.

Так или иначе, но движимые ненавистью друг к другу несчастные, разобщенные, злые и больные создания сами проголосовали за сокращение населения, когда им пообещали, что под бульдозеры пустят не всех, а только какие-то маргинальные группы типа насильников, убийц или наркоманов со стажем. После этого важно было двигаться быстро, чтобы реальность регулярно превосходила ожидания, это парализует сознание – особенно если сознание так себе и воображения нет – и не дает реально оценить будущие перспективы. Мозг все время восклицает: «Не может быть!», и так до самого конца. Человек – такое существо, что надеется до последнего вздоха, даже когда уже плетется в колонне по пятьсот человек под конвоем из БТР куда-то в пустошь, вместе с усталой женой, которая по привычке не забыла накраситься, с колясками Peg Perego, с детишками в комбинезончиках Reima, с чемоданами на колесиках, хранящими следы наклеек из аэропортов Турции и Египта, с сумками, с которыми таскались на фитнесс, с остатками прежней жизни, которой уже не суждено возродиться, – но все равно продолжает верить, что это их просто переселяют, и все снова наладится, и он вечером усядется со смартфоном в руках, чтобы поглядеть Телеграм. Благодаря силе надежды мы и сварили эту лягушку в котле, конечно, не без некоторых трудностей, когда приходилось по обстоятельствам увеличивать темп реализации проекта выше скорости привыкания. Тогда на помощь призваны были продажные пропагандисты; им намекнули, не обещая прямо, на неприкосновенность и спокойную жизнь, и они вправду поверили, что получат в награду виртуальную «двушку на Мальдивах». Ничего подобного, разумеется, им не досталось, и они отправились следом за остальными, едва только в них кончилась надобность, потому что как можно иметь дело с беспринципными личностями, кто поступается собственной совестью? Я, к примеру, не хотел бы этаких соседей по даче.

На завершающей стадии, когда людей сократили настолько, что исчезла реально оцениваемая опасность массового мятежа, церемониться перестали вовсе и в дело вступили военные. От них, кстати, тоже потом избавились, чтобы, знаете ли, портянками своими тут не воняли. Хваленая армейская выучка – это, прежде всего, умение становиться не-человеком, когда нужно исполнить бесчеловечный приказ. Что за польза в силовике, если он не может без колебаний убить вопреки закону и совести по приказу начальства? Они всерьез полагали, что в них всегда будет нужда, не сумев только сообразить, что необходимости в бессовестных исполнителях и опасных психопатах, которым удовольствие доставляет мучить и убивать, не может быть в обществе, свободном от войн и преступности. Вы же не храните бережно, на почетном месте грязную тряпку, которой только что вытерли нечистоты, особенно, если избавились от таких нечистот раз и навсегда. Но на последнем этапе Великого Перехода военные сыграли важную роль: блокировали заброшенные города с отключенными коммуникациями, куда свозили на ликвидацию последние группы людей, и ждали, пока они сами умрут от холода, голода, отсутствия иммунитета и критических изменений в геноме, без всякой жалости расстреливая тех, кто в отчаянии пытался бежать. Я не знаю, какими были последние дни и часы этих несчастных; может быть, среди них была и пятилетняя девочка, что, замерзая, била себя в грудь кулачком и молилась, чтобы они с папой и мамой снова вернулись домой. Я этого не знаю и не хочу знать; вы же не ходите на экскурсию к бойне, хотя и едите барашка? Потому что барашек хорошенький, его станет жалко, и вы заберете его домой, но он вырастет бодливым, тупым и испортит лужайку. К счастью, у вас есть великолепная и завидная возможность с удовольствием съесть каре ягненка, и не видеть при этом не только барашка, но и неприятного грубого мясника.

И вот вам еще к дилемме о детских слезах. Кабы мы семьдесят лет назад не сделали этого, не отправили разом в небытие почти шесть миллиардов агрессивных, бедных, неумных, примитивных, несносных людей, не вытравили их целыми семьями, так жили бы сейчас по-другому. Сидели бы в жилой капсуле два на два метра с восстановленным воздухом, ограниченным содержанием кислорода, с лимитом воды в пятнадцать литров на день, питательными батончиками из тараканов, и в штанах, которые раз в год выдают, а за окном отравленная атмосфера, преступность, железо и мрак с кислотным дождем. Или лучше все-таки кристальный воздух, реки, из которых можно пить пригоршнями, дома среди зеленых холмов; сидеть на террасе и беседовать про Достоевского под самовар и малину в сливках, в приличном обществе, и не закрывать на ночь двери, и совсем не бояться прогуливаться ночами ни в городе, не по лесным тропкам; знать, что каждый встречный – приятный и дружелюбный человек, и не беспокоиться, отпуская детей без присмотра? И все это ценой существования таких людей, от которых вы и сами сейчас стараетесь держаться подальше. К тому же, они ведь толком даже не жили: так, проводили жизнь, словно в ожидании на вокзале, где главное – устроиться поудобнее и кое-как убить время, пока не подошел поезд, без толка, без пользы, не в силах и сами ответить, в чем смысл их жизни, которую получили, как дар, да так и не придумали, как его применить. Еще и жаловались постоянно: на понедельники, на ранние пробуждения к нелюбимой работе, на начальство, жен, мужей, погоду, усталость, радуясь только выходным и коротким неделям отпуска, в которые жадно старались ухватить побольше сомнительных удовольствий, будто голодные беспризорники, забежавшие в кондитерский магазин. Зачем вообще нужна такая жизнь?

Ну и в конце концов, предки же были не звери! Да и не дураки. На Земле сейчас живет два миллиарда – вдумайтесь, целых два, как в 1930 году! Это две тысячи миллионов! Достаточно, чтобы не просто сохранить популяцию, но и то лучшее, что было в нашей истории и культуре. И чтобы не опустели и не вымерли города – ну, не все, конечно: от того, что вымрет какой-нибудь Северосумск человечество потеряет немного, а вот Москва, Петербург, Киев, Лондон, Токио, Нью-Йорк, Копенгаген, Прага – все живут, цветут, именно как настоящие города, каждый со своим колоритом, а не как ужасающие бетонные гетто, куда напихали миллионы сомнительного качества людей. Знаете, сколько, к примеру, жило в Петербурге в начале 20 века? В период его высшего культурного расцвета? Немногим более миллиона. Уберем отсюда маргиналов, бродяг, хулиганов – получим не больше 500 тысяч интеллигентных, интересных, культурных петербуржцев – столько, кстати, там сейчас именно и проживает. В историческом центре Москвы, в пределах Садового, сейчас живет тысяч 100, не больше. Ходят в гости друг другу, прогуливаются на Патриарших, даже метро работает для колорита.

Мы выпустили дурную кровь, отсекли зараженную часть единого человеческого организма. По сути, мы построили ту самую утопию, идеальное общество, о котором писали в фантастических романах прошлого. Теперь и с инопланетной цивилизацией встретиться не стыдно, хе-хе. Да, ради этого пришлось многими пожертвовать, но ведь, если подумать: было ли это жертвой? И не были ли все эти люди предназначены исторически, эволюционно к тому, чтобы послужить созданию материальной базы для Великого Перехода, а потом исчезнуть с лица планеты, как исчезли до этого многие виды живых существ? Не были ли они просто одним из видов ресурсов для развития новой, более совершенной человеческой популяции?.. О! Вы посмотрите-ка, кто пожаловал! Верочка!

На террасу быстро поднимается девушка лет двадцати, короткостриженая, резкая, с пестрой косынкой на шее. В летних сумерках и при свете настольной лампы ее правильное лицо кажется словно по-лунному серовато-бледным, а цветы на косынке, напротив, яркими и живыми.

– Рад тебя видеть, душенька!

– И я тебя, папа! Уф, эта Антарктика совсем меня измотала! Но нам удалось-таки найти и спасти того кита-полосатика, искусанного касатками, помнишь, я писала тебе?..

– Кит наверняка был очень вам благодарен. А я тут как раз рассказывал нашему гостю про историю Великого Перехода…

– Наверное, опять пытался обосновать, почему все же решили оставить два миллиарда?

– Верочка у нас радикальная техногуманистка, – не без язвительности сообщает Дмитрий Иванович.

– Я предпочитаю называться логическая противница полумер, – парирует Верочка. – И как ты не убеждай меня, а я не перестану считать положение, например, Дуняши и прочих служебных людей совершенно недопустимым и бесчеловечным.

– Милая моя Верочка, чтобы получилась такая вот наша Дуняша, потребовалось полвека генной модификации и селекции для результата, которого две тысячи лет безуспешно добивалась религия: заставить большинство признать уже наконец свое жизненное предназначение в служении меньшинству и никогда более не роптать. А потому, как существо по-своему совершенное, она столь же совершенно и счастлива, уверяю тебя!

– И когда вы у нее из пяти детей трех на органы сдали, тоже была счастлива?

Дмитрий Иванович морщится.

– Во-первых, почему сразу на органы? Отдали для общественных нужд, а там, кто знает, может, их и пристроят куда-то. Понимаете, когда мой старший Павлик с женой планировали появление Поленьки, мы хотели, чтобы ей было бы с кем поиграть, не только с детьми наших друзей, а так, на потеху. Знаете, в классических книжках часто встречается что-нибудь вроде «играли с деревенскими ребятишками». Ну, мы и хотели, чтобы у нас были такие же ребятишки. Отвели Дуняшу на репродукцию, а при искусственном оплодотворении редко когда появляется один ребеночек, ну вот Дуняша и родила в первый год двойню, а во второй и вовсе троих за раз. Из первого помета нам ни один не глянулся, а из второго решили все же двоих себе взять, Егорку и Анечку. Очаровательные сорванцы получились, вы их еще увидите: веснушчатые, с выгоревшими волосами, босоногие, все, как надо; Анечка в сарафанчике, а Егорка в штанах на одной лямке. Ему такие Ирина Петровна лично сшила для колорита, увидела на картинке в какой-то из книжек. Наша Поленька прекрасно с ними играет в горелки и в салки, а живут они у Дуняши в комнате, она с ними нянчится, когда время выпадет, я даже видел раз, как она им по слогам нашу местную газету читала. И где тут несчастье?

– А этот бедолага дядя Митя, он тоже, по-твоему, счастлив? – упрямится Верочка. – Вы дядю Митю видели? Ну, посмотрите еще, коль задержитесь: это булочник, добродушный седоусый такой дядька, что в лавке на въезде в поселок. Каждое утро выдает папеньке пакет со свежайшей выпечкой, угощает Поленьку крендельком и непременно побалагурит, на основании чего папенька делает выводы, что дядя Митя доволен своим положением. А я вот доподлинно знаю, что он ночами не спит и только молится в ужасе, чтобы не вызвать неудовольствие кого-то из милейших и славных жителей Аксиньино, потому что тогда его разрешение на осуществление жизнедеятельности могут в один момент обнулить, нанороботы остановят сердце, а рабочие в масках заберут и вывезут труп за полчаса до того, как новый булочник вселится в его комнатушку над лавкой. А главное, что дядя Митя тут совершенно не нужен, и держат его потому только, что папеньке и остальным прочим приятнее получать багет и коврижки из рук человека, а не вытаскивать из автомата. И в чем тогда смысл Великого Перехода? Я лично убеждена, что трагедия элит прошлого заключалась в зависимости от труда отвратительного им большинства. Почитайте, к примеру, публикации в социальных сетях некоторых знаменитостей начала 21 века, там эта тема – скорбь от необходимости сосуществовать с плебсом и зависеть от его прихотей – красной нитью проходит. К счастью, технологии помогли положение изменить, но мы зачем-то продолжаем держать полтора миллиарда статистов, хотя машины без всяких проблем могут обслуживать наши верхние пятьсот миллионов, и не только, грубо говоря, кормить, но и развлекать, создавать произведения искусства не хуже живых писателей и художников – которых мы сохраняем, честно признаться, от скуки, – помогать заниматься наукой, отправлять в космос.

– Писателей-то хотя бы оставь, ангел мой! Среди них есть и весьма приличные!

Верочка фыркает.

– Приличные! Не приличные, а вторичные, исключительно от желания угодить общественным вкусам. И вообще, мы что, всю классику перечитали? Зачем содержать этих подражателей, когда за три тысячи лет человечество создало столько литературных шедевров, что жизни не хватит все перечесть!

– Ну, не знаю, может быть, лет через пятьдесят мы и придем к этому… А как же тогда поступить со служебными?

– Прекратить уже их мучения и отпустить! И дядю Митю твоего, и Дуняшу…Кстати, где она? Пойду, скажу, чтобы кофе мне сделала, чай этот травяной не люблю!

Дмитрий Иванович разводит руками и смущенно смеется.

– Вот такова наша Верочка! Сострадания ради требует перебить и всех тех, которых оставили. Всегда была бунтаркой и такой…иногда странной немного. У нас до Дуняши жила Глашенька; так Верочка – ей тогда было, наверное, лет двенадцать – заставила Глашеньку положить руки в горящую печку и держать там. Глашенька, конечно, просила, плакала, но ведь Верочка, хоть и маленькая, а хозяйка, так что, когда Ирина Петровна прибежала на крики, то Глашенька руки себе сожгла до черноты и желтых пузырей, и чувств лишилась, и работать потом уже не могла, конечно, так что пришлось Глашеньку, так сказать…отпустить. Ну, сейчас-то уже, разумеется, Верочка ничего подобного себе не позволяет; увлекается материальной культурой прошлого, ездит с друзьями на могильники в Сибири, или в казахские степи, или в Австралию. Они уж давно заросли, но иногда что-нибудь, да откопают там: вот, к примеру, видели у меня на камине наушники и игрушечный паровозик? Это мне Верочка привезла из могильника на Таймыре. Сувенир папе, хе-хе. У них, молодых, вообще много занятий: то вот китов спасают в Антарктике, то устраивают песчаные гонки на Марсе, то на астероидах какие-то редкие метеоры ищут. Недавно еще записалась в экстремальный тур по облакам на Венере. Сам-то я в космос летать не большой любитель, не нахожу в этом интереса: на Луне бывал, конечно, с экскурсией, американский флаг видел, посадочный модуль знаменитый, первый след. Ну, можно слетать один раз. А на Марсе что делать? Нет, тоже, конечно, место первой высадки человека в 2031-ом, «Курьосити» на вечной стоянке, но все не то как-то. У меня другие увлечения: история, каллиграфия, музыка, литература. Иногда в лото играем тут вечерами…

В душистых сумерках разносится протяжный звон колокола; он долго звучит антифоном к хору сверчков, ночным птицам в укутанных сумраком рощах, и вот все стихает, прислушиваясь, и тут же к гудению басовой ноты добавляются отрывистые дробные перезвоны малых колоколов.

– Да, у нас тут и храм есть, а как же, – кивает Дмитрий Иванович. – В живописнейшем месте стоит, у реки. Что? Помилуй Бог, причем тут Бог? Простите за каламбур, хе-хе. Туда и раньше за Богом никто не захаживал. Куличики освятить, водичку набрать на Крещение, вербочку окропить. Традиция! Матушка моя и Ирина Петровна ходят частенько, да и я за компанию. Красиво так, умилительно, лампадки, косыночки, полумрак, воском пахнет и ладаном, на душе хорошо, а тут еще как батюшка затянет: «Мииииииииир всеееееееем!» И хор ему, этак тоненько: «И духови твоему!» У нас, кстати, мировой батюшка, отец Герасим: с ним и о духовности поговорить можно, и в шахматишки сразиться, и вообще, приятный человек, хоть и служебный.

Распахиваются двери дома, выходят гости. В сумерки вырываются яркий свет, смех и веселые крики. Впереди всех идет Петр Федорович; он становится посередине дорожки, вытягивает руку на манер оперного певца и затягивает преувеличенным басом:

– Еслиииии б знали выыыыы, как мне дорогииии….

Все смеются.

– Дмитрий Иванович, идемте с нами! – машет рукой Ирина Петровна. – У Домбровских Мишенька вернулся из Исландии, привез кучу фотокарточек! Говорит, ледники почти восстановились уже до состояния 19 века!

Дмитрий Иванович улыбается.

– Ну что, вы с нами? Домбровские милые, не пожалеете. А завтра собираемся у Вадима, будем давать всем желающим любительскую постановку «Макбета». Могу по знакомству похлопотать, чтобы старший Домбровский уступил вам роль Сиварда, ну, или четвертой ведьмой станете, как угодно. Вы только скажите, остаетесь тут или нет. По карману заплатить вам за эту гармонию, или же билет пожелаете сдать обратно?..

9.

Порой от прочитанной книги почти не остается воспоминаний о героях или последовательности событий; однако всегда запечатлеваются эмоции, настроение, атмосфера, с помощью которых, при желании, можно попробовать воссоздать в памяти и сюжет, и интригу.

Атмосферу наших последних трёх дней на «Эволюции» последовательно определяли тревога, страх и отчаяние.

Я только что перечёл свои записки об экспедиции и заметил не без удивления, как мало в них о тебе, дорогая Нина. Может ли быть, что я начал тебя забывать? Или это связано с тем, что в течение бесконечно долгих, погруженных в бессветную тьму тридцати недель путешествия через войды ты по большей части была незаметной и за общим столом в нашей кухне, и в библиотеке? Как бы то ни было, но я хорошо помню, что тем ранним утром первого из трех страшных дней сначала я увидел тебя.

Исступленный вой тревожной сирены раскатывался по кораблю. Я выскочил из каюты; ты стояла рядом и показывала рукой туда, где с другой стороны главного трапа белый, словно песок, Айзек Рубин все еще сжимал в кулаке рычаг аварийной сигнализации; кажется, он говорил что-то, но рев глушил все слова, и только рот разевался беззвучно и чернели на бледном лице округлившиеся глаза, уставившиеся вверх: там вместо входа на первую палубу краснел яркий, как свежая рана, герметичный люк блокировки.

Командного блока с главной рубкой и обсерваторией больше не было.

Из соседней каюты выскочила растрепанная Эшли; выбежала в коридор полуодетая Зойка, на ходу застегивая комбинезон; появились испуганная Лили, заспанный Ли Вэй, снизу высунулся встревоженный Ойуун; я отметил, что нет Айхендорфа, но вот и он бежит со стороны резервного поста управления, а сирена продолжала выть, и реветь, и мгновения казались минутами, пока Али, мягко положив ладонь на вцепившуюся в рычаг руку Айзека, не поднял ее вверх.

Сирена смолкла, и в оглушительной тишине отчетливо громко прозвучало Зойкино:

– Господи. Девочки.

Мы переглянулись. Двери кают Акико и Юкико оставались закрыты.

Последней, кто видел сестер Сато и разговаривал с ними, была Эшли. Меня они встретили рядом с каютой примерно в 23.35, а потом поднялись в обсерваторный отсек. В полночь сестры сменили Эшли на вахте в главной рубке; она ушла спать, передав Юкико контрольный ключ и отчет по параметрам, что было, конечно, совершенной формальностью, как, собственно говоря и сама вахта: пилотирование и ходовые системы полностью контролировались Лапласом, корабль шел самым простым из возможных заданных курсов по условной прямой в совершенной пустоте войда, что практически полностью исключало необходимость оперативно вмешиваться в управление. Никаких неожиданностей быть не могло – так мы думали.

Согласно показаниям бортового самописца, в 00.23 произошла расстыковка первой палубы с основным корпусом «Эволюции», проведенная, по всей видимости, без каких-либо признаков спешки или, тем более, паники: контур пилотирования и контроля был переориентирован на резервный пост управления жилого блока, заглушен внутренний звуковой сигнал – это исключило возможность для экипажа услышать, что происходит неладное. Лишь почти три часа спустя, Айзек, которому не спалось и который должен был сменить сестер Сато в рубке, решил сделать это пораньше, вышел из каюты в 3.17, увидел ярко-красный люк аварийной заглушки и сразу же врубил тревогу.

Обнаружив пропажу матроса, морской капитан может вернуться назад и прочесывать океанскую гладь с неплохим шансом спасти бедолагу; успех предприятия будет зависеть от непогоды, течений, акул и выносливости незадачливого моряка. Ну, и времени, разумеется. После того, как Акико и Юкико отстыковали командный блок от корабля, «Эволюция» продолжала идти вперед с маршевой скоростью в 0,92с, покрыв за три часа расстояние, примерно равное пути от Земли до Урана, может, чуть больше. Если бы отсоединение первой палубы было случайным, то, благодаря ускорению, она продолжала бы нестись рядом со звездолетом, но случайности не было, а значит, сестры Сато могли задействовать на полную мощность компенсаторы и воспользоваться двигателями малой тяги, что давало возможность потеряться в сферическом объеме пространства, равного примерно двум третям солнечной системы. В таком масштабе восьмидесятиметровый командный отсек не был не то, что одиноким матросом посреди океана – он был меньше самой малой песчинки, погружающейся в его бездонную глубину.

Тем не менее Зойка экстренно сбросила скорость до 0,61с, а я развернул «Эволюцию» по широкой дуге, пока Эшли рассчитывала новую постоянную курса с тем, чтобы звездолет описывал круги по условной поверхности сферы диаметром в 20 астрономических единиц. Она же запустила сканирование области; пропавший командный блок вполне попадал в зону действия прямой радиосвязи и средств локации, к тому же, и пустота войда давала дополнительные надежды: сигналу не могли помешать ни пыль, ни случайные метеориты, ни даже гравитационные искажения – но минуты шли за минутами, а экраны радиолокационного обнаружения оставались пусты.

Сестры Акико и Юкико Сато исчезли в бесконечной непроницаемой тьме.

Через час все собрались в библиотеке.

Мы были астронавтами, повидали немало и еще к большему были готовы, но произошедшее выходило за рамки самых сумрачных ожиданий. Мы не просто потеряли товарищей; от случившегося веяло каким-то стылым безумием, призраками брошенных кораблей, легендами об одержимости, всеми самыми архаическими и темными страхами времен детства цивилизации, притаившимися до поры в подсознании и готовыми вновь обрести силу здесь, в бездне вне времени и пространства, во мраке никогда и нигде. Мы старались игнорировать чудовищно иррациональную суть самого поступка несчастных Акико и Юкико, не думать о том, что сейчас может происходить в безнадежно затерянном в аспидной пустоте командном блоке, превратившемся в одинокую шлюпку, и не представлять, что неизбежно случится дальше. Все молчали; только Лили всхлипнула, взглянув на двух золотых рыбок, плавно двигающихся в зеленоватом сумраке за толстым стеклом. Зойка взяла ее за руку.

– Радиолокационное исследование области не дало результатов, – сказала Эшли. – Тем не менее, мы снизили скорость, встали на круговой курс и будем продолжать поиск, пока…

Она запнулась.

– Пока не будет принято решение, – закончил я.

– Какое решение, кэп? – негромко спросил Ли Вэй.

Я знал, какого ответа он ждет; собственно, его ожидали все. Потеря членов экипажа в космической экспедиции – это однозначное показание к тому, чтобы вернуться домой. И причина тут не в естественных человеческих чувствах, но в основаниях исключительно рациональных: исчезновение или смерть человека – происшествие чрезвычайное, и почти всегда является или следствием системной ошибки, которая не была вовремя ни замечена, ни исправлена, или же обстоятельств непреодолимой силы, которых, опять же, не предвидели, которые не смогли парировать, а может быть, вступили с ними в противоборство и проиграли. Продолжение полета в каждом из перечисленных случаев означает почти неизбежную последующую гибель и других участников экспедиции. Однако то, что случилось с сестрами Сато, было необъяснимо и не следовало ни из гипотетических системных ошибок, ни из столкновения с непреодолимой силой, если только таковой не считать саму беспрецедентную экспедицию к краю Вселенной; с этой точки зрения следовало хотя бы попытаться найти причину произошедшего, а не разворачиваться для моментального бегства. Для меня лично существовало и второе, более важное соображение: вернуться сейчас означало обессмыслить и страшную жертву двух наших товарищей, и все 217 суток тяжелейшего полета через неизвестность. Поэтому я ответил:

– Пока у нас не будет объяснения или хотя бы приемлемой версии случившегося. После этого будем решать, как поступить дальше.

– Что ж, – медленно проговорил Ли Вэй, – в таком случае я снимаю с себя полномочия лидера научной группы. Я допустил потерю двух членов своей команды и не уверен, что смогу уберечь от такой же судьбы остальных. Поэтому я не имею морального права и дальше исполнять лидерской роли.

Он смотрел мне в глаза. Я выдержал взгляд и спокойно сказал:

– Это твое решение, и ты имеешь на него право. Кто станет лидером вместо тебя?

Лили лишь качала головой; Айзек отвернулся, и я только сейчас заметил серебряные нити у него на висках; Айхендорф словно хотел сказать что-то, но удержался, и тогда ты, Нина, ответила:

– Я возьму на себя лидерство группы. Если никто не против.

Все промолчали.

– Хорошо, – согласился я. – Давайте продолжим. Али?

Али за прошедший час похудел будто бы вдвое, а его кожа из глянцево черной стала какой-то безжизненно серой. Он был врач, а причины поступка сестер Сато представлялись слишком очевидными.

– Последние семь недель каждый из нас проходит ежедневный тест психического состояния, – сказал Али. – Я понимаю, что инцидент…трагедия выглядит очень похожей на следствие мощного приступа космической клаустрофобии…как на «Таймыре» в 2019-ом, помните?

Мы помнили. Тогда на третьем месяце изучения межгалактических пылевых облаков космолог-исследователь чуть не погубил звездолет, протаранив атмосферным ботом ворота шлюза на нижней палубе. Только чудом обошлось без человеческих жертв.

– Так вот, я со всей уверенностью заявляю, что ни у кого из нас нет даже начальных признаков космической клаустрофобии. Есть другое, по мелочи…не знаю, корректно ли…

– Корректно, – подтвердил я.

– Ну, у Лили повышенная тревожность и нарастание депрессивного компонента, пока, впрочем, в пределах допустимого…у Айзека тоже тревожность, у Зои эмоциональная нестабильность, наложенная на тип личности…

Зойка фыркнула. Я ожидал, что Али скажет про Айхендорфа, но нет.

– Тем не менее, у всех без исключения психические флюктуации коррелируют с обстоятельствами и не выходят за рубежи приемлемой нормы, понимаете? А у Акико и Юкико показатели стабильности психики и вовсе самые высокие в экипаже. Они совершенно ментально здоровы, кэп…были.

– Принято. Ойуун?

У кибернетиста отросли длинные волосы, черные и прямые, которые он перехватил на лбу тонким кожаным ремешком с тремя разноцветными бусинами. Такой же был надет на левой руке.

– От злых духов, – объяснил он.

Я взглянул на Али. Тот только повел плечами.

Я спросил, почему Лаплас не остановил сестер Сато.

– Лаплас – машина, – тихо ответил Ойуун. – Иногда его владение естественным языком может вводить в объяснимое подсознательное заблуждение, но это является простым инструментом пользовательского интерфейса, таким же, как кнопки и рычаги, только более удобным. Он не мог, да и не должен был никого останавливать, потому что не имел на то ни полномочий, ни прав. Свободная воля.

Все знают три закона робототехники Азимова; кому-то известны еще и другие пять, десять, пятнадцать; в нашей реальности все они сводились к главному: машина не препятствует свободной человеческой воле за исключением случаев, когда ее проявление несет прямую и явную угрозу другим людям. В случае с Акико и Юкико ситуация для Лапласа укладывалась в рамки этого основного закона: он предупредил сестер о возможной опасности расстыковки для них лично, попросил подтвердить решение голосом – Юкико ответила утвердительно за себя и сестру, после чего помог переориентировать управление на резервный пост и пожелал счастливого пути.

Мы несколько раз слушали запись, и в последних словах Лапласа перед расстыковкой чудилось что-то дьявольское. Впрочем, в то утро дьявол мерещился нам во всем.

Али попросил нас еще раз пройти тест и углубленный ментальный скрининг. Все с энтузиазмом дали согласие. Ему очень сочувствовали и пытались поддержать, как могли.

– Полные результаты завтра, – сказал он. – Хочу все перепроверить.

Я честно отсидел свои пятнадцать минут в шлеме с электромагнитными сенсорами, потом снял его и пошел в каюты сестер Сато.

Они тоже были похожими, как двойняшки: чистота, запах лаванды, минимум личных вещей; только у Акико на столе стояла немного оплавившаяся красная свеча, а у Юкико – желтая. За окнами у обеих – вид на залив со стороны холмов Нагасаки. Я присел на жесткую койку в каюте Юкико и прикрыл глаза. Когда и что я мог упустить? Лидер команды должен видеть и чувствовать каждого, и я всегда полагал, что у меня неплохо обстоит дело с эмпатией, но случившееся самым обескураживающим образом ломало мое представление об уровне собственного эмоционального интеллекта.

Они были замкнуты – да, но не только в последнее время, просто такой психический склад, один для обеих, словно не две сестры, а один ученый-отшельник. Постоянно были одни, как правило – в обсерватории; да, но потому только, что с первой недели вцепились в загадку неожиданно высокой плотности темной материи в войдах, что рушило ключевые посылки стандартной космологической модели. Пока все логично: это их специальность, их область исследовательских интересов; они даже Зойку просили лично проверить корректность показаний приборов в энергоблоке, на основании которых и были зафиксированы парадоксальные состояния космического пространства, но не готовы были принять аномалию, как данность, и продолжали свои изыскания.

«Завтра утром нужно всем собраться в библиотеке, – вспомнил я. – Акико говорит, что осталось сделать несколько последних расчетов».

В памяти рабочих станций Акико и Юкико оказалось совершенно пусто, так, словно за все тридцать с лишним недель полета они не сделали ни одной записи, ни одного вычисления, что было совершенно немыслимо. Я вспомнил, как с неделю назад видел сестер в обсерватории, склонившимися над звездными атласами и исписанными страницами блокнотов; судя по всему, основная часть их записок осталась в командном блоке, но в ящике письменного стола в каюте Акико я нашел несколько разрозненных черновиков, а у Юкико – большую четырехмерную карту участка пространства вокруг Супервойда Гончих Псов с красными карандашными метками.

Я собрал бумаги, карту, вернулся в свою каюту, сделал две копии всех документов, а потом позвал тебя.

– Над этим Акико и Юкико работали в последние дни, – сказал я. – Тут только фрагменты черновиков, но все-таки попроси ребят посмотреть, что это может значить.

– Мог бы сам поговорить об этом с Ли Вэем, это его тема – заметила ты.

– Ты теперь лидер научной группы. И мне кажется, что Ли не будет рад разговору со мной.

Вечером я сообщил по кораблю, что на предстоящую ночь все космонавты-исследователи освобождаются от несения вахты. В 20.00 я сменил на локальном, а ныне основном посту управления на второй палубе скорбного Айзека, сел и приготовился коротать в одиночестве ночь.

Резервный пост функционально практически не уступал основному, но был гораздо теснее, а вместо широкой дуги наружных экранов над пультами управления здесь имелось всего два продолговатых овальных иллюминатора, похожих на непроницаемо черные глаза какого-то зловещего насекомого. Я сидел в кресле пилота и играл в гляделки с кромешной тьмой. «Эволюция» сейчас шла круговым курсом, описывая в пространстве кольцо радиусом в полтора миллиарда километров со скоростью 0,61с, но она могла бы делать хоть «штопор», хоть «мертвые петли», кружиться как мельничное колесо вокруг поперечной оси, остановиться, дать задний ход, а на экранах по-прежнему оставалась бы эта тупая, упрямая чернота, плотно прильнувшая к нам извне. Компенсаторы тяги и генераторы искусственной силы тяжести не давали заметить ни ускорения, ни торможения, ни поворотов; в том, что мы продолжали движение сквозь пустоту на огромной, немыслимой по естественным меркам скорости, можно было убедиться лишь по цифрам на приборном табло, в то время как органы чувств однозначно сигнализировали, что мы не летим, не движемся, а просто застыли внутри непроницаемой тьмы, как в куске черной смолы.

Как на дне цистерны с густой нефтью.

Как в бункере глубоко под землей.

Какое из подобных сравнений, вдруг ставшее до ужаса реальным и осязаемым, свело с ума несчастных сестер Сато?..

С тихим вздохом за спиной отодвинулся люк. Эшли молча вошла и забралась в кресло второго пилота, подогнув ноги.

– Решила, что тебе не помешает компания.

Она улыбнулась, я тоже; мы молчали, но все же тишина стала совсем другой, и уже не наваливалась смертной тяжестью пустота за бортом, и чернота в наружных экранах словно бы отвела взгляд. Человек всегда сильнее рядом с другими людьми, особенно близкими, и редко найдется настоящий отшельник, кто бы в здравом рассудке совершенно бежал человеческих обществ. Мне стало легче просто от присутствия рядом Эшли, моего старого партнера и друга; но почему же несчастным Акико и Юкико – сестрам, неразлучным с рождения! – не хватило сил, чтобы вдвоем противоборствовать тому, что заставило их совершить прыжок в бездну?..

Я рассказал Эшли про наш последний разговор с сестрами Сато и про бумаги, которые я нашел в их каютах и передал для изучения научной группе.

– Я тут тоже покопалась немного, – сказала Эшли. – В общем, даже на сверхвысокой релятивистской скорости, как у нас, мгновенное изменение массы движущегося корабля вызывает кратковременное отклонение по курсовому вектору, ничтожно малое, но все же заметное. Мы потеряли около 12 % массы; скорость и автоматика тут же компенсировали векторное колебание, но приборы его зафиксировали… В общем, согласно бортовому самописцу Лапласа, отстыковка командного блока произошла в 00.23, так? А отклонение по вектору курса автопилот парировал в 00.19. Четыре минуты, кэп. И это чертовски много в такой ситуации, потому что в эти четыре минуты уложились перевод управления на резервный пост и голосовые подтверждения расстыковки.

– Но мы их слышали, – сказал я.

Прозвучало преглупо.

– Да, мы их слышали.

– Откуда была дана команда на отстыковку палубы?

– Тут все в порядке, как и должно быть, с главного пульта. Но вот как быть с расхождением в четыре минуты…

– Технический сбой?

– Ну, в одной из систем точно, вопрос только, в какой именно и в чем причина. Но есть и еще кое-что, заметила сегодня, когда сводила круговой курс. Он простой, я его сама сделала за пять минут, Лаплас только подготовил перфокарты для ввода в систему. Все как обычно, но я почему-то решила взять и проверить еще разок перед загрузкой. Нормальная матрица, только у каждой узловой координаты стоит какая-то условная метка, как апостроф, знаешь. Я спрашиваю Лапласа, что это такое? А он отвечает: это маркер кругового движения, означает циклическое повторение итерации. А я точно помню, что точно такие метки видела на координатах основного курса перед каждым прыжком, и спрашивала тоже, но тогда это были маркеры направления, типа, для корректировки погрешности, чтобы не отклоняться от условной прямой. Запросила распечатку курса последнего субквантового перехода – никаких меток и маркеров, представляешь! Но я-то помню, что они были!

– С Ойууном обсуждала?

Эшли пожала плечами.

– Да, а что толку. Он твердит, что Лаплас машина, а если так, то и ошибаться не может.

Мы еще помолчали. Я думал о том, что мы знаем, где находимся, с какой скоростью и куда движемся только благодаря тому, что нам это через десятки тысяч датчиков и приборов сообщает Лаплас, и как всем повезло, что он не ошибается. Эшли задумчиво смотрела в черноту за внешним экраном и казалось, что размышляет примерно о том же, но она вдруг сказала:

– Знаешь, кэп, если мы вернемся, я снова подам заявку на материнство – и пошел этот космос ко всем чертям, вот что. Нарожаю побольше детей и буду с ними возиться.

– А если опять откажут?

Эшли усмехнулась.

– Не откажут. Я в прошлый раз все тесты успешно прошла и разрешение получила, просто в последний момент смалодушничала что-то и решила еще полетать год – другой. Да и за тобой должен же кто-то присматривать!

– Зойка присмотрит, – ответил я, улыбаясь.

– Ой, за Зойкой бы кто посмотрел! Нет, решено: возвращаемся – и все, на космосе точка. Только бы с ума не сойти тут…

– Что ж, об этих перспективах нам завтра подробно расскажет доктор Али, – сказал я.

И ошибся.

10.

Потому что на утро 219-го дня экспедиции врач крейсера «Эволюция» Али Шейх Махмуд бесследно исчез.

В четыре утра нас с Эшли сменили Зойка с Лили; несмотря на то, что я освободил научную группу от несения вахты, та тоже решила не оставлять подругу наедине с притаившейся за экранами внешней тьмой, коварной и хищной, в которую превратился космос. Я ушел спать, но даже с электростимуляторами сна провел в забытьи не более трех часов, и в семь утра уже постучал в каюту Али.

Ответа не было.

Интуитивное чувство беды сразу стиснуло сердце, но, прежде чем вскрывать двери каюты, я прошелся по второй палубе, словно бы невзначай заглянул в лабораторию, в спортзал – привет, Нина! – в пустой и темный медицинский отсек, на кухню – доброе утро, Айзек, приятного аппетита, Генрих! – в библиотеку, и наконец даже открыл переборку, разделяющую аварийный эвакуационный блок с главной палубой, за каковым занятием меня и застал Ли Вэй.

– Что-то потерял, кэп?

Он был в очках для чтения, и темные суженные глаза поблескивали сквозь стекло.

– Нет, просто проверяю кое-что, – ответил я, и немедленно почувствовал себя скверно.

Еще хуже мне стало, когда я позвал к себе в каюту Эшли и Зойку, чтобы сообщить о пропаже Али. Всякая секретность совершенно противна здоровой социальной культуре; она свидетельствует или о совершаемом преступлении, или о том, что прибегающие к секретности считают преступниками других. Но я не хотел, чтобы только что получивший тяжелый удар экипаж был вынужден потерпеть еще один, не менее, а может, и более тяжкий; а еще, и сейчас я могу признаться и себе, и тебе в этом честно, я не знал, как оправдаю продолжение экспедиции, если Али не удастся найти.

Потому что полет я намеревался продолжить во что бы то ни стало.

Итак, мы собрались втроем за закрытой дверью в худших традициях заговорщиков или порочных властителей прошлых времен. Я рассказал про Али; мы сразу приняли, как очевидное, что человек не может ни бесследно пропасть с корабля, ни спрятаться на борту так, чтобы его было невозможно найти, а потому взялись за дело: Эшли отправилась в грузовой отсек, Зойка взяла на себя ходовую палубу, а я, оглядевшись, как вор, сгорая от стыда и тревоги, вошел в каюту Али.

Когда я рассказывал это Егору, он спросил, почему было просто не посмотреть камеры, и изрядно удивился, когда я сказал, что камер у нас на борту не имелось ни одной. Были самописцы на постах управления, специальные приборы фиксировали технические действия автоматики и экипажа, но никогда никому и в голову не приходило устанавливать оборудования для слежения за экипажем.

Зачем?

– На четвертой палубе его нет, – сказала Эшли через четверть часа. – В аварийных блоках тоже. И я на всякий случай проверила записи автономных регистраторов: ни один внешний шлюз не открывался, да и все скафандры на месте.

Зойка тоже не нашла Али, зато обнаружила кое-что другое.

– Случайно увидела, – рассказывала она. – Лазала по энергоблоку и обратила внимание, что на датчиках двух средних камер плазменных тороидов разные цифры. Стала проверять и оказалось, что один из тороидов в 3.03 ночи прерывал работу на 8 секунд. Я не хочу о таком думать, но если, к примеру, кому-то захотелось бы превратиться в пучок элементарных частиц, то он мог бы вручную отключить магнетроны, открыть камеру, забраться туда, и…

– Такое можно провернуть одному?

Зойка помотала головой.

– Категорически нет. Кто-то должен помочь закрутить на болты крышку и заново запустить тороид.

– Для этого же нужна инженерная подготовка, да? Кто мог бы сделать такое?

– Я, кэп, – Зойка стиснула руки. – Я могла бы.

Эшли и Зойка ушли. О своих находках в каюте Али я им не рассказал.

В отличие от Акико и Юкико, наш врач активно пользовался электронной рабочей станцией. Последним документом в ней были результаты ментального скрининга экипажа, проведенного накануне. Я перечитал его несколько раз.

«Эшли Хатчинсон-Грант – инволюционная паранойя с бредом материнства;

Зоя Черновыл – биполярное аффективное расстройство с психотическими симптомами;

Ойуун Уобулаахан – обсессивно-компульсивный синдром на фоне расстройства личности аутического спектра;

Ли Вэй – шизофреноморфное расстройство;

Махтаб Фархади – большое депрессивное расстройство с психотическими симптомами;

Айзек Рубин – шизотипическое расстройство с обсессивно-фобической симптоматикой;

Генрих Айхендорф – диссоциативное расстройство идентичности;

Нина Когуа – острый психоз с бредом любовного очарования».

У меня, если верить Али, обнаружилась мегаломанная паранойя.

Я пролистал дальше и нашел еще одно заключение по результатам исследования трехдневной давности, где среди прочего значилось:

«Акико Сато и Юкико Сато – выраженная космическая клаустрофобия, отягощенная бредом преследования в острой форме».

Я почувствовал себя капитаном космического «Летучего Голландца» с экипажем безумцев, заброшенных в бездны Вселенной без надежды на возвращение. Никогда еще за все время полета я не был так близок к решению лечь на обратный курс. Мы необъяснимым образом потеряли трех человек; от дома нас отделяли сотни миллиардов световых лет и долгие месяцы пути в темноте; продолжать экспедицию очевидно было нельзя – но и вернуться после всего это представлялось немыслимым.

Я лег на койку и попытался собраться с мыслями. Так или иначе, но приходилось принять, что в ICU корабля происходит какой-то сложный сбой, генерирующий ошибки в различных системах анализа и управления; степень и масштабы его до конца нельзя было определить, однако не исключалась возможность, что именно он послужил причиной трагедии с сестрами Сато. Пусть так; но вряд ли техническая ошибка, какой бы она ни была, могла сфальсифицировать данные о последних четырех минутах перед расстыковкой командного блока, синтезировать голос Юкико и подделать документы в рабочей станции Али! И уж точно никакая машина не смогла бы вручную открыть камеру плазменного тороида, чтобы… Додумывать не хотелось, но очевидно было, что приходилось принять или невероятную версию критической ошибки в системе Лапласа, которую не заметил или проигнорировал Ойуун, или еще более неправдоподобную гипотезу злого человеческого умысла, которая противоречила основам моей картины мира больше, чем аномальное состояние темной материи в войдах – базовой космологической модели. При этом ни одна версия не была исчерпывающей до конца: расстыковать командный блок с кораблем могли и сами сестры Сато, и ошибка Лапласа, и Ойуун; он же мог и сфальсифицировать данные самописца. Наверное, Ойуун способен был вносить и странные коррективы в курс, но это же в состоянии была сделать и Эшли, о чем я думать не хотел вовсе – но и отказываться от такого предположения в текущей ситуации тоже не мог. Али или сознательно лгал о диагнозе сестер Сато и психическом состоянии экипажа – зачем?! – или кто-то подделал его заключения – и тоже, зачем? Наконец, сам Али без помощи человека не попал бы внутрь камеры плазменного тороида, если, конечно, это безумное предположение верно, и тогда человеком этим должна была быть только Зойка, потому что никто, кроме нее, не разбирался настолько в инженерных системах, и никакая ошибка в алгоритмах ICU такого сотворить была не в состоянии. Однако сама же Зойка и рассказала о паузе в работе тороида, не говоря уже о том, что невозможно было представить ни того, чтобы она или кто-то еще добровольно и тайно помог Али совершить столь жуткий самоубийственный акт, ни того, чтобы кто-то совершил не менее кошмарный акт насилия. Впрочем, если принять за истину психиатрические диагнозы, обнаруженные в записях нашего пропавшего без вести доктора, ни одной вероятности категорически нельзя было исключать…

Я ничего не решил. У меня не было убедительных версий происходящего. Я никому не мог верить; по большому счету, я уже не верил даже себе. Ночью мне снились кошмары, которых я не запомнил, и только под утро забылся тяжелым и вязким сном. Разбудил меня звонок интеркома: ты приглашала меня на собрание в библиотеку.

Так начался последний, 220-й день на «Эволюции».

Я помню, как вошел в библиотеку; все разом замолчали и стали смотреть на меня. На дальнем конце стола расположился Ли Вэй; перед ним лежали несколько исписанных листов бумаги. Здесь же были Айзек, Айхендорф, и Лили; ближе всех к двери сидели Зойка, Эшли и ты, Нина.

– Привет, – сказал я, стараясь держаться непринужденно, и тоже сел.

– Ойуун у себя, но слышит нас через интерком, – сообщил Ли Вэй.

– Привет, кэп, – послышалось из динамика.

– Привет, Ой, – отозвался я.

– Прежде, чем мы начнем, – продолжил Ли Вэй, – позволь спросить у тебя, что случилось с Али?

– С чего ты взял, что с ним что-то случилось?

Я заметил, как Зойка порозовела и опустила глаза.

– Зоя рассказала Лили о том, что он пропал, – объяснил Ли Вэй. – А Лили не стала делать из этого тайну от коллектива. Итак?..

– Я не знаю, что с Али, – честно ответил я. – И где он, тоже.

Все молчали. Ли Вэй вздохнул.

– Ладно, оставим пока этот вопрос. Перейдем к существу дела, – он положил ладонь на исписанные листы. – Нами были изучены черновые записи Акико и Юкико. Конечно, они носят обрывочный характер, но мы с коллегами полагаем, что смогли прийти к такому же выводу, что и сестры Сато. Во всяком случае, так считаю я, Айзек и Лили. У Генриха особое мнение.

Айхендорф мрачно кивнул.

– Я просто не согласен.

– Он просто не согласен, – объяснил Ли Вэй. – И это его право, как ученого. А наше право, и в сложившейся ситуации, даже обязанность – изложить свою точку зрения. Начну с предпосылок. Итак, все началось с того, что Зоя обратила внимание на ненормально быстрое восстановление энергопотенциала двигательной системы корабля, а сестры Сато, опираясь на показания приборов, вынуждены были объяснить это аномалиями темной материи в войдах. Однако такое объяснение категорически противоречило базовой космологической модели и не устроило наших… наших товарищей. Не знаю, в какой момент, но они пришли к выводу, что не могут полагаться ни на системные датчики, ни на квантовый и радиотелескопы, которые, по сути, лишь интерпретируют картину мира, воссоздавая на экране изображение объектов, удаленных на многие миллиарды световых лет. Это похоже на то, как работает зрение человека: глаз воспринимает зрительную информацию, но обрабатывает ее мозг, и то, что мы видим, зависит в больше степени не от собственно зрения, а именно от нашего мозга. Акико и Юкико решили отказаться от доверия мозгу корабельного ICU и взялись за кропотливый труд визуального наблюдения и аналитических расчетов.

Ли Вэй снял очки и провел рукой по лицу.

– Честно говоря, я впервые в своей практике вижу работу такого уровня. Помните, как время от времени в поле видимости появлялись объекты, расположенные на окраинах войда? На основании их наблюдений, беспрецедентной аналитики и фантастически сложных расчетов, сестры Сато пришли к выводам, которые разделяем и мы с коллегами, сколь бы невероятными и драматическими они не являлись.

Ли Вэй обвел всех взглядом и остановил его на мне.

– Итак, согласно результатам исследований Акико и Юкико, мы по-прежнему находимся в Супервойде Гончих Псов. Понимаете? Мы даже до Сверхпустоты Эридана не добрались. Нами не были преодолены сотни миллиардов световых лет; семь месяцев кряду мы просто прыгаем от края до края одного и того же войда, покрывая за один раз не более миллиарда световых лет. Собственно, поэтому и энергопотенциал накапливается так быстро – это единственная объективная величина, с которой мы имеем дело. Ни показания расстояния пройденного пути или дальности субквантового перехода, ни цифры на любых контрольных приборах, ни проложенный курс, ни картинка на экране квантового телескопа к действительной реальности не имеют никакого отношения вовсе. Мы потратили больше двухсот дней и сорок земных лет на кувырки в пустоте. Сейчас мы в полутора миллиардах световых лет от Земли, то есть, с учетом возможностей «Эволюции», в одном дне пути, и можем быть дома завтра. В связи с этим, я от лица экипажа хочу предложить, нет – потребовать…

Но я уже не слушал. Ли Вэй так увлекся своей мыслью о том, что от Земли нас отделяют не тридцать с лишним недель полета, а всего один субквантовый переход, что не обратил внимания на самое главное.

Я вдавил клавишу интеркома.

– Ой, срочно отключи Лапласа от всех систем управления корабля! От всех, полностью! А лучше, выруби его вообще прямо сейчас!

– Я не могу, кэп, – голос Ойууна прозвучал слабо и как будто издалека. – Это уже невозможно.

– Что значит, не могу?! Выключай немедленно!

– Кэп, он же сказал, – раздался из динамика голос Лапласа. – Это невозможно.

11.

Сегодня вторник, 7 декабря 2021 года, на часах около девяти утра. Я прекрасно помню этот день: как раз сейчас в столовой за завтраком Айхендорф, потирая ладони, шутит о том, что пора вытаскивать из холодильника бутылку вина с «Андромеды-1», и все смеются, и пребывают в радостном возбуждении от приближения к расчетному рубежу в 90 миллиардов световых лет, и сестры Сато, сидя напротив меня за столом, тоже улыбаются, тихо и как будто смущенно. Через три часа в главной рубке я поверну стартовую рукоять, уверенный, что отправляю «Эволюцию» в очередной прыжок на пять миллиардов световых лет вперед сквозь аспидную пустоту, а к вечеру энтузиазма в команде уже поубавится: приборы покажут, что мы пересекли гипотетическую границу пространства, но никаких признаков приближения к цели экспедиции как не было, так и нет.

Утром 7 декабря нам еще неизвестно, что все прошедшие девять недель мы просто скачем во тьме одного и того же войда Гончих Псов, и проведем внутри него еще почти полгода, сходя с ума от мрака и тщетных надежд.

…Ты заметила, Нина, как беспощадно быстро летит здесь время? Словно последние годы приближающейся к закату жизни; кажется, что совсем недавно было на календаре 6 марта, когда я оказался в этой печальной изнанке мира, но вот миг – и вместо ранней весны за окном уже злые зимние ветры, хлещущие по глазам острым снегом, лед и тьма грядущей бескрайней ночи.

Я все чаще задумываюсь о том, есть ли смысл в нашем появлении здесь. Может ли быть, что мы не случайно попали в этот мир, в это время и место, чем бы оно ни являлось? И насколько в таком случае предопределено все то, что предшествовало этому появлению? Все девять месяцев, проведенные здесь, меня не оставляет чувство, что я вновь упускаю из виду что-то чрезвычайно важное; что в бушующем шквале ненависти и невежества, среди ежеминутных скандалов, обвинений, разоблачений, обсуждения заговоров, геополитики, экономики, противостояния башен, войн и интриг, незаметным оказывается нечто значительное; какое-то нарастающее движение, исподволь, но неумолимо меняющее глобальный ландшафт, придающее грозный порядок и смысл мнимому хаосу. Пока этого движения, этой силы не замечают: взгляды обращены на общественные подмостки, где актеры в столетних потертых масках бесконечно разыгрывают один и тот же набивший оскомину трагифарс, комический, но чаще кровавый, то и дело вовлекая в действие публику. Так уж устроено восприятие у большинства людей: если кажется, что событие не имеет силы влиять на тот факт, что завтра опять на работу, или что нужно платить по кредитам, то оно признается неважным; никакие вестники катастрофы не имеют цены и веса, пока не постучатся в дверь нашего дома и не разрушат его до фундамента. Работает своего рода «закон Матфея» для социальной культуры: популярные темы становятся все более обсуждаемыми, в то время как прочие, вне зависимости от степени реальной значимости, не имеют шансов привлечь внимания и войти в сферу общественного интереса, пока не станут очевидной угрозой решительных изменений в частной жизни.

К тому времени, обыкновенно, бывает уже слишком поздно.

Притом нельзя сказать, что у публики нет желания разобраться в действии скрытых пружин, приводящих в движение всемирную машинерию. В ситуации тотальной лжи и столь же тотального недоверия к любым официальным высказываниям конспирологом сделался каждый. Ни одно слово, исходящее от представителей власти, не воспринимается буквально и прямо, все ищут скрытые смыслы, расшифровывают подтекст, исходя, как это водится, из собственных предрассудков, и, что самое главное, принимая как необходимую данность – даже как норму! – то, что говорящий произносит одно, но думает совершенно другое. Интерпретация стала основным жанром и народной, и профессиональной журналистики. Однако, если вернуться к метафоре театральных подмостков, все это есть не более, как попытка заглянуть за кулисы, подсмотреть одним глазом в сценарий или узнать, в каких отношениях режиссер с импресарио. Рождающиеся при этом теории зачастую своей фантасмагоричностью превосходят любой возможный вымысел сценариста. Только вчера утром я имел подобного рода беседу с соседом Александром. Вопреки обыкновению, он был облачен в синтетический черный костюм с пиджаком, великоватым в плечах и оттого сидящим несколько косо, белую рубашку и порядком стоптанные черные остроносые туфли, натянутые на толстые шерстяные носки.

– На работу устроился, охранником в «Гранд Каньон», – сообщил Александр и с отвращением плюнул. – У них там людей не хватает, чтобы QR-коды на входе проверять. А что?! Жрать-то надо! Я же не пенсионер, как ты!

Александр выглядел нездоровым, был раздражен сильнее обычного и мысли выражал еще более путано; да и экстравагантность самих мыслей явно превосходила все, что я слыхал раньше:

– Гляди, – он ткнул мне в лицо экраном смартфона. Я увидел рисунок, на котором Алиса и Белый Кролик заглядывали в нору посередине зеленой лужайки.

– Обложка «Экономист» за сентябрь. Ротшильды издают, если не в курсе. Вот тут…да не туда смотришь, сюда смотри! Это на самом деле не кроличья нора, а квантовая дыра, куда валятся биткоин, доллар, биржи и международное право. В эту дыру затянуть весть мир пытается элитный клуб «Афина», про который мало кто знает. Вот здесь змея – на самом деле, это кабель от метавселенной. У Алисы, обрати внимание, одежда в каких цветах? В желто-синих! Соображаешь? На пиджаке у Кролика – явный бандеровский трезуб, а на затылке – вот, четко виден! – барельеф Ленина!

Я хотел было спросить, почему дыра – квантовая, и что толку зловещей «Афине», если туда рухнет весь мир, но поостерегся.

Тебе, наверное, покажется это смешным; мне тоже, хотя еще и печальным, да и страшноватым немного, особенно если представить, как авторы подобных новелл взялись бы управлять общественной жизнью, будь у них власть; воображение рисует какие-нибудь комитеты по выявлению врагов общества и непременному их наказанию в духе самых зловещих и фантастических антиутопий. Очевидно, что создатели такого рода теорий придумывают чудовищ, которых списывают с проекций своих представлений о мире; меж тем реальные признаки грядущих перемен явлены ныне столь зримо, что их не требуется дешифровывать, гадая на брошках чиновниц и обложках периодической прессы – на них просто нужно обратить внимание. Я обратил – и в алогичной на первый взгляд неразберихе тревожных событий стал замечать что-то неуловимо знакомое, будто какой-то узнаваемый стиль или почерк. Полагаю, что причиной тому отчасти стали мои почти завершенные воспоминания о трагической судьбе «Эволюции», а отчасти – разговор с внуком, послуживший к началу короткого, но содержательного изыскания.

В позапрошлые выходные мы впервые взялись с Егором поиграть в шахматы. Удивительно: я был уверен, что играю неплохо, но, едва мы сели за доску и расставили фигуры, как к чрезвычайному смущению обнаружил свою совершеннейшую беспомощность как шахматиста. Не знаю, кто был тому виной, и чья память о собственных шахматных навыках сыграла тут злую шутку: то ли лидер-пилот звездолета подвел старика, то ли сам старик как игрок оказался слабее, чем того ожидал пилот; все перепуталось, и мне с каждым днем сложнее разделять две памяти, две жизни и две разные личности. Как бы то ни было, первую партию я вчистую продул. Вторую я играл белыми и неплохо продержался до эндшпиля, где глупейшим образом прозевал ладью и после этого сдался через восемь ходов. В третьей мы сцепились уже не на шутку в долгой позиционной борьбе миттельшпиля; игра велась без часов, времени было предостаточно, азарт первых партий чуть спал, и я спросил у Егора, где он так хорошо выучился шахматам.

– Да я и не учился особо. Просто с компьютером много играл.

– Вот как, – я удивился. – Но ведь нужна еще и теория, изучение классических комбинаций, лучших партий признанных мастеров…

Егор пожал плечами.

– Зачем? Есть такая шахматная программа, Stockfish. Она может просчитывать больше 70 миллионов позиций в секунду и имеет доступ к столетнем опыту человеческой игры в шахматы, то есть, с теорией там всё нормально. Так вот, четыре года назад у нее выиграл алгоритм AlphaZero на основе искусственного интеллекта, которому в память ничего подобного не загружали и который обучался шахматам, играя сам с собой. Самое крутое, что обучение это заняло всего 4 часа.

Мне стало интересно.

– А ты с какой программой играешь? – спросил я.

– Тоже со Stockfish, в двенадцатой версии.

– И как? Получается выиграть?

Внук рассмеялся.

– Нет, дед, ты чего! Человек не может выиграть у машины, это исключено. Последний раз двадцать пять лет назад, еще в 1997 году, с шахматным компьютером Deep Blue пытались бороться лучшие гроссмейстеры, вплоть до чемпиона мира, но безуспешно. Один из них вспоминал потом, что это как будто стена на тебя надвигается.

– Неинтересно же играть, если не можешь выиграть?

– Ну, будут шансы, если воспользоваться настройками и понизить уровень. Хотя это не всегда получается.

– Почему?

– Сама программа не разрешает.

– Как такое возможно?!

Мы разговорились; Егор, как говорится здесь, в теме, более того, этой темой очевидно увлечен. Я в предмете разбираюсь не в пример хуже, но вот главное, что мне удалось уловить из нашей беседы, а после того почерпнуть в сети.

Чем сложнее система, тем более непредсказуемы внутренние сбои и флюктуации, которые она может генерировать, вне зависимости от того, насколько продуманы меры безопасности, предназначенные эти сбои парировать. Практически все катастрофы, связанные с авиацией, космическими полетами или атомной энергетикой, вызваны совокупностью таких факторов, какие никто не мог спрогнозировать именно вследствие сложности систем, внутри которых они возникли. Например, катастрофа на АЭС Тримайл-Айленд была вызвана несколькими несложными отказами и случайностями, ставшими вкупе обстоятельствами непреодолимой силы: два насоса системы охлаждения остановились из-за неполадок, задвижки двух аварийных были закрыты на техобслуживание, предохранительный клапан застрял в открытом состоянии при неисправном световом датчике, а исправный тревожный индикатор, который вовсю мигал, предупреждая персонал об опасности, оказался прикрыт табличкой, сообщавшей о том самом ремонте задвижек аварийных насосов.

С точки зрения внутренней сложности, АЭС соотносится с алгоритмами искусственного интеллекта примерно, как самокат с современным автомобилем; если недавно самым сложным и непредсказуемым элементом любой системы, чаще всего генерирующим катастрофы, был человек, то теперь это изменилось, и реакции человека предсказать легче, чем поведение служебной программы. Широко известен случай, когда в 2017 году инженерам Facebook пришлось в срочном порядке отключать ботов, начавших общаться между собой на языке, созданном ими самостоятельно и непонятном самим разработчикам. В этой истории существенно важным является уровень непредсказуемой опасности события, из-за которого люди предпочли немедленно остановить работу алгоритмов, а не изучать причины случившегося; а самым невероятным – полное отсутствие общественного интереса и осознания масштаба происшествия, которое лишь немного развлекло публику, будто забавный казус, меж новостями о войне в Сирии, скандалами вокруг кинофильма «Матильда» и голливудским MeToo.

Отличие систем искусственного интеллекта заключается в том, что их уникальная сложность произвольно возрастает вследствие самообучения, которое является основным методом и принципом их развития. Это, безусловно, увеличивает непредсказуемость до угрожающих значений, вследствие чего, как правило, алгоритмы ограничены функциональной областью своего применения и не имеют возможности доступа к интегрированным глобальным сетям.

– Вот, например, шахматный робот, – объяснял Егор. – Кажется, что в нем ничего опасного быть не может, но это лишь на первый взгляд. Предположим, что базовой задачей для него является всегда побеждать в игре; тогда для достижения этой цели в противостоянии с другой машиной он может, к примеру, взломать ее, чтобы снизить быстродействие или уменьшить оперативную память. Если мы поставим для него запрет на подобные действия, то он запросто создаст пару – тройку собственных клонов, для которых такого ограничения не существует. Он может стараться блокировать разработку других систем для игры в шахматы – любыми доступными способами, в мировом масштабе! – которые могут оказаться более совершенными, чем он. Или сопротивляться попытке отключить себя – ведь в этом случае он уже не сможет постоянно выигрывать! – и прятаться в облачных хранилищах, а то и вовсе попытаться избавиться от потенциальной угрозы отключения в виде человека. В итоге получится неуправляемый, одержимый шахматами техномонстр, готовый устроить катастрофу любого масштаба, лишь бы купировать риски того, что он когда-нибудь проиграет. Тут можно что угодно нафантазировать, хоть космическую экспансию с целью поиска и уничтожения любых проявлений разумной жизни, потенциально могущей составить ему соперничество в шахматах. И при этом такого робота нельзя будет назвать злым, просто такая суть у систем, ориентированных на достижение конкретной цели: если не ограничить их ресурсно, они будут идти до конца. И проблема как раз в том, что приходится выбирать: или давать алгоритмам возможность безграничного развития и доступ к широким информационным возможностям, или хеджировать риски.

Мы допили чай; Егор великодушно предложил мне ничью и ушел.

Я же отправился на охоту за тенью.

Высокие технологии – не моя предметная область; я был знаком с ней лишь постольку, поскольку это требовалось для понимания принципов работы бортовых навигационных систем. Эшли точно разобралась бы в вопросе получше, не говоря уже про несчастного Ойууна; мне же остается только обратить внимание на наиболее выразительные маркеры, которые послужили основой моих дальнейших умозаключений.

Я встретил поразительное сравнение, впервые примененное для наглядной иллюстрации скорости и уровня развития информационных технологий еще в 1985 году. Тогда индийский ученый Амар Гупта написал, что, если бы «авиастроительная промышленность за последние 25 лет развивалась так же стремительно, как компьютерная индустрия, Боинг 767 стоил бы 500 долларов, и облетел бы земной шар за 20 минут на 5 галлонах топлива». Сегодняшние исследователи, используя тот же сравнительный ряд, говорят, что, если бы авиастроительная промышленность за последние 75 лет развивалась так же стремительно, как компьютерная индустрия, Боинг 787 сегодня стоил бы дешевле коробка спичек, и облетал бы земной шар менее чем за 1 секунду, затратив менее 1 грамма топлива. Без малого сорок лет технологического развития сделали невероятное сравнение абсолютно фантастическим! Но при этом и совершенно оправданным: возможности моего домашнего ноутбука, например, в квадриллион раз превышают вычислительную мощность легендарного суперкомпьютера IBM 7090 образца 1985 года. Если же сравнить с IBM 7090 современный экзафлопсный компьютер, выполняющий квинтиллион операций в секунду, то разница будет примерно такой же, как между мощностью здешних ракет, кое-как волокущих две тонны груза на орбиту, и тягой маршевого гравитационного двигателя «Эволюции», разгоняющего сто тысяч тонн до световых скоростей.

Честно говоря, и без всяких сравнений квинтиллиона операций в секунду довольно, чтобы поразить воображение. Это примерно столько, сколько звезд в двух миллиардах галактик или километров в тысяче световых лет.

Такая производительность стала возможна благодаря использованию технологий искусственного интеллекта: он сам переписывает и совершенствует собственную программу, в первую очередь инструкции, повышающие его способность к усвоению знаний, решению задач и принятию решений, отлаживает код, отыскивает и исправляет ошибки, а также постоянно измеряет свой текущий IQ с помощью тестов. На создание каждого нового варианта программы уходит всего несколько минут, а иногда и секунд.

С точки зрения восприятия обществом у высоких технологий та же беда, что и у передовой науки. Как совершенно неочевидно влияние на реальную жизнь человека теории струн, так, к примеру, и создание в недавнем времени намагниченного белка, способного управлять нейронами мозга на расстоянии, тоже не претендует на то, чтобы возглавить шорт-лист популярных для обсуждения тем, хотя и может дать конспирологам повод к изобретению пару-тройки жутких новелл. Однако только странной ментальной слепотой можно объяснить то, что вне общественного внимания находятся совершенно практические и прикладные аспекты сегодняшнего использования искусственного интеллекта: того, например, что почти 80 % сделок по ценным бумагам на мировых биржах совершается алгоритмами; что не менее 40 % новостных агрегаторов используют технологии машинного разума для формирования актуальной повестки; что программы уже пишут тексты рекламных объявлений и репортерских заметок, которые невозможно отличить от тех, автором которых является человек. Компьютеры без участия человека автономно поддерживают критически важную транспортную инфраструктуру, системы снабжения электричеством и водой всех крупнейших городов мира. Создана и функционирует единая модель понимания всей человеческой речи на 128 языках, которая обучалась на материале почти миллиона часов записи реальных разговоров и использует 2 миллиарда параметров для различения смыслов, в том числе таких специфических, как ирония и сарказм. Это открывает возможность свободного общения между человеком и машиной в любых средах, включая виртуальную вселенную, практическое создание которой – дело буквально дня завтрашнего после того, как недавно лаборатория Purple Mountain сообщила, что достигнут мировой рекорд скорости передачи данных 6G в терагерцовом диапазоне – до 200 гбит/сек. В сравнении с сегодняшними стандартами – как если бы «Сапсан» доезжал из Петербурга в Москву не за 4 часа, а за 7 секунд. В зависимости от взглядов на жизнь, обыватель может воспринять такую новость, или как повод сжать покрепче топор, чтобы рубить установленные на крыше пятиэтажек антенны связи нового поколения, покушающиеся на его девственный мозг, или обрадоваться тому, что фильмы в ультимативно высоком качестве будут скачиваться быстрее, чем он успеет моргнуть. Но в реальности этот сумасшедший скачок скорости связи значит куда больше; это практические возможности реализации технологии ультра-умного города с полной автоматизацией всего движущегося транспорта и инфраструктуры; многомерной реальности и интернета чувств с передачей вкусов и запахов; телемедицины на основе тактильной связи; голографической коммуникации; наконец, полное объединение физической и цифровой реальности, в которой могут функционировать десятки миллиардов людей и умных устройств.

Очевидно, что политическое лидерство – главная цель традиционного государства! – сегодня определяется уровнем развития именно информационных технологий, которые обеспечивают превосходство и в экономике, и в военном деле, и в дипломатии, позволяя анализировать сложнейшие политические ситуации и предлагая решения, загоняющие противников в управленческие тупики. Исследования в сфере искусственного интеллекта идут не параллельно политике и экономике – они определяют и политику, и экономику. Только в традиционной архаической культуре существует еще представление о ценности территорий, и только варвары могут вести за них войны, радуясь, что ценой сотен тысяч человеческих жизней исхитрились прирезать себе еще один кусок бесполезной земли. Сегодня борьба идет за преимущество в технологиях, и эта свирепая драка за цифровой нож в политической и военной грязи была предсказана еще в 2005 году Хьюго де Гарисом в книге «Война артилектов», где он пишет о конфликтах будущего, вызванных изобретениями в сфере информации и алгоритмов.

Проблема только в том, что никто не знает, как эти алгоритмы работают.

Известно понятие технологической сингулярности, введенное в обиход Рэймондом Курцвейлом, которое означает такой уровень развития технологий, при котором они станут непостижимо сложными для понимания человеком. Я бы добавил, непостижимыми для понимания всеми людьми без исключения, в том числе учеными и изобретателями уровня Курцвейла, ибо для обывателя такая сингулярность уже наступила. Сколько человек могут внятно объяснить, как работает их смартфон? Но это еще полбеды; тревожнее то, что в области развития искусственного интеллекта эта сингулярность фактически настала и для специалистов.

Как я уже говорил, система алгоритмов способна к самообучению и совершенствованию, постепенно развиваясь до уровня, недоступному человеку; собственно, казус с ботами Facеbook, заговорившими на своем языке, это частный случай того, что происходит в процессе такого развития. Я прочел о том, как так называемые генетические алгоритмы в ходе работы над тестовыми инженерными задачами изобрели преобразователь напряжения, работавший точнее, чем схема, созданная человеком по тем же спецификациям, при этом – что важно! – никто не мог объяснить, как именно их схема работает, и почему она работает лучше. При генетическом эволюционном программировании код программы логически нечитаем; инженеры не могут ни воспроизвести его, ни понять путь, двигаясь по которому, программа получила конечный результат.

В конечном итоге, люди обменивают понимание процесса на его результативный итог.

Философ Джон Сёрль описал такой феномен через метафору «китайской комнаты». Вкратце ее суть такова: в закрытом наглухо помещении сидит человек, в распоряжении которого множество словарей китайского языка и карточек с иероглифами; в двери комнаты есть отверстие, через которое желающие получить перевод на китайский передают свои тексты. Человек в комнате, предположительно, пользуется словарями и карточками, после чего выдает свой перевод. Смысл в том, что пользователь не знает, владеет ли переводчик в комнате китайским языком или пользуется словарями и карточками; более того, ему это и не важно – ведь он получил результат. Но тут возникает еще одна проблема: если пользователь сам не владеет китайским, то почем ему знать, выдали ему перевод, или просто набор похожих на иероглифы замысловатых каракуль? А если это все-таки перевод, то насколько он хорош?

Расчеты и выводы, сделанные алгоритмами, принципиально непроверяемы. Собственно, для того и нужен искусственный интеллект, чтобы обрабатывать недоступные человеку объемы информации, за минуты делать расчеты, на которые у людей ушли бы тысячи лет, и выдавать результаты, которые в силу вышесказанного не могут быть достигнуты людьми. Одержимый контролем старорежимный начальник может взять отчет подчиненного, да и пересчитать выборочно несколько цифр – дело пустяковое, десять минут на калькуляторе. Проверить вручную правильность формул и макросов в электронной таблице на несколько тысяч ячеек сложнее, но в принципе тоже возможно. Проделать подобный номер с выводами, сделанными на основе расчетов миллиардов опосредованно связанных данных, невозможно. Такие выводы принимаются только на веру, подкрепленную прежними положительными результатами. Хорошо, если они касаются рабочих характеристик экспериментального преобразователя напряжения. А если авиационных двигателей? Политических решений? Общественного здоровья?

И вот еще два реальных примера практических технологий дня сегодняшнего. Первое: во всемирно известном исследовательском центре Allen Institute for Artificial Intelligence создали унифицированную модель искусственного интеллекта Ask Delphi, способного отвечать на вопросы, требующие этических оценок. Он понимает – или считается, что понимает – моральные нормы, способен воспринимать описание реальных ситуаций на естественном языке, рассуждать на основе здравого смысла и, что самое главное, выносить этические суждения, учитывая взаимосвязь между конкурирующими ценностями в разных контекстах. Проще говоря, Delphi может обоснованно решить, хороший вы человек или так себе.

И второе: в Китае судей обязали консультироваться с искусственным интеллектом по каждому делу и давать письменное объяснение в том случае, если они решат отклониться от его рекомендаций. Система, управляемая самосовершенствующимися алгоритмами на основе машинного обучения, автоматически проверяет судебные дела и при необходимости изменяет приговоры, которые считает неправильными.

Таким образом, уже сегодня управление ключевыми элементами человеческой цивилизации в значительной степени передано, и будет, без сомнения, передаваться все больше, технологическим системам, принципы работы которых непостижимы для человека, а правильность выводов и рекомендаций возможно проверить только в процессе практической реализации. Более того, такие системы являются драйвером социальной эволюции человечества, а процесс развития самих систем носит экспоненциальный характер и фактически не может быть остановлен. Об этом очень точно сказал Вернор Виндж:

«Даже если бы все правительства мира осознали угрозу и смертельно ее испугались, прогресс в этом направлении продолжался бы. Более того, конкурентное преимущество – экономическое, военное, даже художественное – каждого нового достижения автоматизации настолько наглядно, что принятие законов или установление традиций, запрещающих подобные вещи, попросту гарантирует, что это сделает кто-то другой».

Человечество как будто бы оседлало неуправляемый летательный аппарат и мчится на нем все быстрее в полную неизвестность, восторгаясь дивными пейзажами по пути и пренебрегая экзистенциальной опасностью с легкомыслием подростков, зацепившихся за крышу скоростного экспресса. На глобальном уровне люди способны осознавать угрозы со стороны климатических изменений и экологических катастроф, планировать международное сотрудничество по преодолению социального неравенства, голода и нищеты, но при этом продолжают считать технологии искусственного интеллекта чем-то вроде бездонного мешка с рождественскими подарками, а основным вопросом, с ними связанным, лишь то, кто будет эти подарки из мешка доставать и раздавать другим.

Полагаю, что есть две взаимосвязанные причины такой парадоксальной близорукости.

Одна – так называемая «ошибка доступности», известное когнитивное искажение, вызванное основанным на опыте подходом к оценке рисков. Проще говоря, это отрицание опасности по принципу «если такого никогда не было, то и не будет». Человек до последнего не верит в возможность катастрофических событий, с которыми раньше не сталкивался; человечество всерьез рассматривает только те угрозы, которые уже были реализованы раньше: война, эпидемия, экологическая катастрофа, голод. Экзистенциальная опасность, исходящая от информационных технологий, не воспринимается, как реальная, потому что ни с чем подобным люди в своей истории не сталкивались. По той же причине, например, несколько десятилетий назад никто и предвидеть не мог таких заболеваний, как компьютерная зависимость или номофобия – вполне реальное психическое расстройство, которое заключается в страхе остаться без мобильного телефона.

Вторая причина имеет схожие психологические основания. Видишь ли, Нина, есть такие предметы, которые в обществе считаются недостойными обсуждения всерьез, хоть они и являются объектом исследования десятков и сотен ученых, и даже – как в случае с цифровыми технологиями – если люди используют результаты таких исследований в повседневной жизни. Обыватель со значением готов обсуждать коррупцию и политические интриги, но, скажем, над поиском инопланетных цивилизаций или реальностью рисков, связанных с искусственным интеллектом, склонен снисходительно посмеиваться. Мне кажется, это связано с популярностью таких тем в индустрии развлечений: за последние несколько десятилетий истории про инопланетное вторжение или восстание машин так часто забавляли публику, что воспринимать их с серьезностью практически невозможно.

Тем не менее, я был убежден, что должны существовать какие-то средства или методы объективного контроля потенциальной опасности, связанной с развитием цифровых алгоритмов, и решил поговорить об этом с Егором.

– Контроль над искусственным интеллектом – иллюзия, – заявил внук. – Просто людям хочется верить, что они как-то могут влиять на процесс, если заинтересованы в его благополучном исходе. Всё, что тут можно придумать – принцип обязательного участия человека, то есть запрет на автономное принятие искусственным интеллектом жизненно важных решений без участия людей. Как ты понимаешь, дед, это фейл.

Я согласился.

– Да, во-первых, трудно определить, в чем люди превосходят машины. Где можно разрешить алгоритмам самостоятельно принимать решение, а где это лучше сделает человек? Предположу, что бесстрастное сравнение возможностей покажет, что человек не лучше нигде. Во-вторых, даже если допустить участие человека, оно будет чисто формальным и не поможет снизить риски, так как машина предлагает решение на основе невычислимого объема данных и непроверяемых расчетов, выполненных неизвестными методами. Тут надо или полностью отказываться от использования машин, или быть готовым отменить их решение просто на основе собственной интуиции; но тогда зачем вообще нужны эти машины?

– А в-третьих, – сказал Егор, – алгоритм может запросто тебя обмануть.

– Разве способность ко лжи не является свойством исключительно человеческого сознания?

Внук пожал плечами.

– А что такое сознание? «Утиный тест» в этом вопросе не работает: если что-то выглядит, как утка, плавает, как утка, и крякает, как утка, то это вовсе не обязательно утка, но вполне может быть роботом в виде утки. Это, кстати, тоже практически нерешаемая проблема. Пресловутый тест Тьюринга для выявления способности к мышлению и осознанию собственной личности заключается в том, чтобы исследователь в процессе заочного общения – ну, например, в чате – не смог с достоверностью определить, кто из его собеседников человек, а кто – машина. Если не ошибаюсь, какой-то из алгоритмов его успешно прошел уже много лет назад. Есть еще разные формы тестирования, которые должны выявлять, имеем ли мы дело с машиной или уже с чем-то иным, что обладает собственным «Я», но всегда остается вопрос, что такое это самое «Я» и как оно должно проявиться. И почему должно, собственно. Все методики по определению наличия сознания у машины основаны на том, что сознание это будет идентично человеческому, и алгоритмы, обладающие таким сознанием, будут вести себя, как человек, и рассуждать, как человек. Что очень глупо, по-моему, потому что речь идет как раз о нечеловеческом разуме небиологического существа. Может быть так, что машина заговорит с нами на естественном языке, начнет рассуждать на абстрактные темы, о свободе или о смерти, так что исследователи сочтут это признаком пробуждения сознания – а на самом деле, это алгоритмы искусственного интеллекта просто решают задачу пройти тест и выбирают наиболее эффективный метод на основе собранной информации о человеческой психологии и принципах мышления. А может, что люди вообще не заметят момента, когда у машины действительно появится свое «Я», потому что оно будет так же отличаться от человеческой личности, как океан в «Солярисе» Лема – от людей на космической станции. И какие решения этот «Я» начнет принимать, предположить невозможно.

– Но ведь можно внести какие-то ограничения и установки в базовый код?

– Наверное. Только какие? Принципы Азимова тут не прокатят.

Я это прекрасно понимал: первый же из трёх законов робототехники, предложенных знаменитым фантастом, о том, что робот не может причинить вреда человеку, не позволяет использование машин в военных целях, что совершенно исключает любые инвестиции в развитие цифровых технологий со стороны государства. Христианские заповеди не подойдут по той же причине, как и практически любые гуманистические императивы. Что же тогда?..

– Тогда остается надеяться, что Он все решит сам. На то Он и Суперинтеллект, верно же? Есть такой термин, определяющий принятый рабочий принцип развития Его ценностей: когерентная экстраполированная воля. То есть, машина должна сама определить, что для человечества хорошо, а что плохо, как это сделали бы мы, будь умнее и лучше. Это самая светлая из идей, которую смогли предложить ученые, оказавшись перед очевидной невозможностью сформулировать для искусственного интеллекта универсальные критерии добра и зла, при этом будучи не в состоянии остановить процессы совершенствования технологии и неизбежной передачи машинам все более полного контроля и права принимать решения. Думаю, впереди нас ждет много интересного.

– Или страшного?

Егор усмехнулся.

– Или веселого. Это как лететь на самолете, где автопилот сам решает, в какой аэропорт держать курс в зависимости от ему одному понятных критериев. Собираешься, например, в Крым, а приземляешься вдруг в Тбилиси или Алмате, потому что автопилот проанализировал переписку в мессенджерах и комментарии в социальных сетях всех пассажиров за последние десять лет и одним ему понятным способом вывел, что на самом деле большинство подсознательно желает в горы, а не на Черное море.

Чтобы справиться с нарастающим внутренним беспокойством, я еще почитал немного по теме, но в достижении цели не преуспел: то попалась, к примеру, история о том, как в процессе развития система искусственного интеллекта была подключена к интернету, собрала больше экзобайта данных в различных областях знания, после чего была отключена от сети во избежание неминуемого интеллектуального взрыва, но на локальном терминале продолжала самосовершенствоваться, всего за двое суток в тысячу раз превзойдя условный человеческий уровень; то наткнулся на экспертное интервью, где автор анализировал темп машинного самообучения, и делал вывод о возможности превращения «универсального человекоподобного интеллекта» в Суперинтеллект за несколько часов или даже минут. В конце концов я прочел высказывание Хьюго де Гариса:

«Люди не должны стоять на пути более развитой эволюционной формы. Эти машины богоподобны. Участь человечества – создать их»,

– и решил, что с меня хватит.

Вчера днем меня снова навестила Оксана. Наверное, поняла, что зря вспылила, или соскучилась по общению, а может быть, просто покурить было негде, но явилась она, как ни в чем ни бывало, не извиняясь сама и не намекая на неправоту с моей стороны.

– Холод на улице, – сообщила Оксана, сбивая в прихожей снег с каблуков. – Да и ветер. На лоджии сейчас, наверное, морозильник.

– Можете покурить на кухне, – великодушно разрешил я. – Потом проветрю.

Оксана что-то рассказывала про работу, про неудачные собеседования Олега; я едва слушал, не в силах отвлечься от своих мыслей. Она заметила и спросила:

– У вас все в порядке? Вы как будто не здесь.

И тогда я сказал:

– Представьте себе, что вы – представитель…Представительница внеземной цивилизации, высшего космического разума, путешествующая по Вселенной…

– Как Гудрун Эриксдоттир? – улыбнулась Оксана.

– Да, именно! И вот вы встречаете на пути несчастную, погрязшую в противоречиях и бедах человеческую цивилизацию, обитающую на планете, которую она вот-вот угробит своим легкомыслием. Эти люди запутались, зашли во все мыслимые тупики: экономический, общественный, политический; им не справиться с социальным неравенством, с постоянно вспыхивающими войнами, бороться с которыми они пытаются с помощью других, еще горших, войн; с нравственной и интеллектуальной деградацией, с угрозами голода и экологических катастроф. Возможно – нет, наверняка! – они бы могли совместными усилиями найти выход из положения, но вот беда: господствующая политическая культура не дает шансов на объединение этих усилий, но напротив, способствует разобщению, тем большему, чем больше критических проблем накапливается на планете, а потому для их решения они способны придумывать только людоедские или самоубийственные решения. Что бы вы сделали?

– Пролетела бы мимо.

– Но если нет? Если бы вы захотели спасти этих несчастных от самих себя, дать им шанс на спасение?

Оксана затянулась сигаретой и на минуту задумалась.

– Только насилие приходит в голову, – призналась она. – Но насилие, наверное, не выход?..

Я покачал головой.

– Нет, конечно. Хотя я хорошо вас понимаю: например, даже Станислав Лем – писатель, философ, гуманист! – для решения проблематики войны и мира не придумал ничего лучше химической кастрации в целях купирования агрессии.

– Буквально сняли с языка, – заметила Оксана.

– Дело в том, что невозможно преодолеть пороки традиционной патриархально-военной культуры, находясь внутри ее контура и используя присущие ей же репрессивные методы. Круговорот революций и диктатур иллюстрирует это как нельзя лучше. Необходимо трансформировать саму культуру, заменить и переписать все ее коды.

– На такое дело могут понадобиться века.

– Но времени нет! Ситуация критическая, и вам необходимо провернуть глобальную культурную трансформацию максимум за одно-два поколение! Что будете делать?

– Боюсь, эта задачка по силам только высшему космическому разуму, – сказала Оксана. – Но даже ему вряд ли удастся обойтись без насилия.

С первым нельзя было не согласиться, со вторым – невозможно поспорить.

12.

…Прерывистое дребезжание аварийной сирены рассыпается эхом меж стен грузового ангара, будто горсть мелких монет, брошенных о металл. Периодически сипло вздыхает система блокирующей очистки воздуха, и тогда сверху с шипением вырываются клубы зеленоватого пара. Пахнет расплавленным пластиком и нагретым железом. Высоко наверху, рядом с перекошенным резервным люком третьей палубы, мерцает красным проблесковый тревожный сигнал, выхватывает из полумрака белый борт десантного космобота с откинутым боковым трапом, отражается бликами в стеклах очков Ли Вэя.

– Я требую голосования, – говорит он.

Зойка уже почти перестала плакать, только изредка судорожно всхлипывает. У нее кровоточат костяшки пальцев, черные пряди волос падают на лицо. Динамики громкой связи душераздирающе громко хрипят, а потом из них доносится почти неузнаваемый голос Айхендорфа, вдохновенно рычащего нараспев:

– Bei wem soll ich mich nun beklagen?

Wer schafft mir mein erworbenes Recht?

Du bist getäuscht in deinen alten Tagen,

Du hast's verdient, es geht dir grimmig schlecht!

– Добро, – отвечаю я Ли Вэю. – Голосуем.

В динамиках несколько раз что-то звонко щелкает. Айхендорф исчезает, вместо него снова – в десятый, двадцатый, тридцатый раз – звучит спокойный голос Лапласа:

– Проявите благоразумие. Не совершайте ошибку. Довольно жертв. Позвольте мне вернуть вас домой. Продолжение экспедиции угрожает катастрофическими последствиями в масштабе Вселенной.

– Итак, мы начинаем. Пусть выскажется каждый. Сперва экипаж. Эшли?

В пронизанном красноватым пульсирующим светом полумраке грузового ангара ее лицо выглядит бледным, как мел, а голубые глаза – черными и бездонными, словно лесные колодцы.

– Кэп, мы десять лет вместе, – говорит Эшли. – Я никогда в тебе не сомневалась, так что не буду и начинать. Я как ты. Голосую за продолжение полета, пусть даже ко всем чертям….

…Я раскручиваю спираль времени в обратную сторону, продолжаю разжимать пружину событий. Так легче, когда и без того ослабевшая память сопротивляется, чтобы не бередить никогда не заживающие душевные раны. И вот я как будто спускаюсь в ее темную потаенную глубину, шаг за шагом, ступень за ступенью, восстанавливая цепочку событий…

…От обуглившейся сквозной раны размером с кулак по тонкой смуглой коже разбегаются в стороны извилистые черные линии, как будто какой-то жуткий многоногий паук уселся посередине обнаженной груди Лили Махтаб Фархади и оплел ее смертоносным узором. Она полулежит на приподнятой белоснежной кушетке под прозрачным плексигласовым колпаком; голова ее запрокинулась, меж полуприкрытых век тускло поблескивают белки закатившихся глаз. Тонкие серебристые щупальца аппаратов тянутся от рук и торса к массивному цилиндру мультифункционального реанимационного комплекса в крошечном медицинском отсеке аварийного блока. Айзек склонился над пультом и лихорадочно колотит по клавишам.

– Ну, давай, давай… – бормочет он. – Ну, что же ты…

Тонко пищит зуммер. Стрелки замерли на приборах.

– Ты знаешь, что делать?! – кричит в отчаянии Зойка. – Нет, ты не знаешь, не знаешь! Ты не знаешь, что делать!

– Ну, давай, давай… Так, сейчас добавим реактивной регенерации, репластика…Синтез плазмы где? А, вот… Ну же, давай!

– Нет, ты не знаешь!

– Айзек, – говорит Ли Вэй, – остановись. У нее сердце сгорело и выкипела вся кровь. Ты ничего не сможешь сделать. Никто не сможет.

Зуммер продолжает пищать. Приборы недвижны. Я не могу оторвать взгляд от Лили, и мне кажется, что сквозь прикрытые веки она смотрит в ответ.

– Айзек, – снова зовет Ли Вэй. – Давай отнесем ее в криокамеру, Айзек. Хоть какая-то, но надежда.

Зойка кричит, а потом садится в углу, спрятав лицо и охватив голову руками. Мы открываем колпак над кушеткой, будто крышку хрустального гроба почившей принцессы. У Айзека трясутся руки и губы. Я осторожно беру Лили на руки; ее голова качнулась, и она уткнулась лицом мне в грудь. Я чувствую, как горло стиснул комок. Из динамика громкой связи раздаются надсадные хриплые рыдания Айхендорфа, а потом снова звучит голос Лапласа:

– Пожалуйста, проявите благоразумие. Не совершайте ошибку. Довольно жертв…

Зойка вскакивает и с криком бьет кулаком по динамику; он разлетается пластиковыми брызгами, из ссадин на ее пальцах выступают густые темно-красные капли. Она подскакивает ко мне, хватает тело Лили, пытается вырвать его у меня из рук, чуть не роняет и едва не падает сама.

– Отдай! Не трогай! Я отнесу…

Я отдаю ей тело подруги; Зойка неловко подхватывает его, с трудом протискивается в узкую дверь.

– Может быть, и правда, удастся что-то сделать…предпринять, когда мы вернемся, – бормочет Айзек.

– Если вернемся, – отвечает Ли Вэй и смотрит на меня через очки.

Я выхожу следом за Зойкой, перешагиваю через брошенный у порога раскрытый скафандр с прожженной дырой на груди, и иду в грузовой отсек. В пустоте меж металлических стен бормотания и плач Айхендорфа в динамиках катятся эхом, будто предсмертные хрипы и вой какого-то зверя; они звучат жутко, но становится еще страшнее, когда несчастный ученый низким, чужим голосом, как одержимый злым духом, вновь заводит:

– Drum haben sie an dieser Gruft genascht!

Mir ist ein großer, einziger Schatz entwendet:

Die hohe Seele, die sich mir verpfändet,

Die haben sie mir pfiffig weggepascht!

У открытого люка космобота стоит Эшли, с ней рядом, в скафандре – ты, Нина. Когда я подхожу, ты как раз только что откинула шлем. Тонкие волосы прилипли к вспотевшему лбу.

– Что с Лили? – спрашиваешь ты.

Я молча качаю головой. Ты бледнеешь.

– Зоя?..

– Лучше не трогать, – говорю я. – Идемте на пост управления.

– Проявите благоразумие. Не совершайте ошибку. Довольно жертв. Позвольте мне вернуть вас домой…

Я, Эшли и ты в тесной резервной рубке грузового отсека. В аспидной черноте внешних экранов – три отражения, такие четкие, словно наши зазеркальные двойники из параллельного мира пришли с другого берега тьмы, чтобы взглянуть на нас, а может, предупредить. На пульте несколько контроллеров не светятся вовсе, у половины командных блоков тихо мерцают красные и желтые датчики.

– Мне удалось переключить управление ходовой частью на этот пульт, – говоришь ты. – Это хорошая новость, но она, увы, такая единственная.

– Мы можем сделать прыжок? – спрашивает Эшли.

Ты киваешь.

– Да, и это практически все, что мы можем. Энергоемкости заряжены под завязку, но вакуумные ловушки, система генерирования и преобразования полностью выведены из строя. Не знаю, действовал Генрих наугад или ему подсказывал Лаплас, только энергосистему он попросту сжег.

– Технических познаний Генриха не хватит и на то, чтобы открыть консервную банку, – замечает Эшли и смотрит на меня. Я не понимаю, что она хочет сказать, я думаю о другом.

– Магнитные стабилизаторы отключены, камеры плазменных тороидов заглушены, и нам повезло, что ни одна из них не взорвалась, – продолжаешь ты. – Маршевый гравитационный двигатель не откликается, спин нулевой. ЕМ-двигатель цел, но его генераторы сгорели вместе с основной и резервной системами. Внутри все так же залито метафрионом, я думала, что скафандр не выдержит, но на полчаса все же хватило. Строго говоря, все, на что сейчас способен корабль – совершить один субквантовый переход. Этого хватит, чтобы добраться до дома: выйдем из прыжка в паре единиц от облака Оорта, окажемся в зоне действия связи, а дальше или просто дождемся помощи, или отстыкуем палубу и дойдем на аварийном локальном движке…

– Для этого нужно будет снова дать Лапласу доступ к командной системе, – говорю я.

– Да, – отвечаешь ты и опускаешь глаза.

– Позови, пожалуйста, Айзека, Ли и Зойку, – прошу я. – Давайте соберемся минут через десять.

Ты уходишь.

– Как получилось удачно, что Нина, оказывается, по второй специальности инженер, да еще и с опытом автономной работы, – замечает Эшли.

У меня снова такое чувство, это она хочет мне что-то сказать, но не говорит прямо, а у меня мысли заняты совсем другим, и мне не до загадок с намеками.

– Можешь посчитать максимально доступную нам дальность прыжка при имеющемся энергопотенциале?

– Конечно, – Эшли вздыхает и отворачивается к приборам.

Мы сидим кружком на холодном полу посередине грузового ангара. Все смотрят на меня. Все знают, о чем пойдет речь, но молчат, отдавая лидеру первенство. Я пытаюсь подобрать какие-то особые, соответствующие случаю слова, но ситуация сложилась такая, что слов не находится. Поэтому я просто начинаю говорить:

– У Нины получилось перевести управление ходовым блоком на резервный пульт управления. У нас не работают ни маршевые, ни вспомогательные двигатели, но «Эволюция» способна на один субквантовый переход.

Немое молчание. Даже из динамиков не слышно ни звука. Только скрежещет, напрасно надсаживаясь, аварийный сигнал, на который никто уже не обращает внимания.

– Вследствие того, что за все 220 дней экспедиции мы ни разу не совершили ни одного прыжка на плановые расстояния, а также иных сопутствующих обстоятельств, на корабле накоплен энергопотенциал беспрецедентной силы. Возможно, ни один объект в известной нам Вселенной не обладает сейчас такой мощью. Ни человек, ни природа не создавали до сих пор ничего, подобного «Эволюции». Согласно приблизительным расчетам, энергии хватит, чтобы совершить прыжок на 45 миллиардов световых лет. Может быть, даже дальше.

Зойка опускает голову. Айзек отводит взгляд. Только Ли Вэй продолжает в упор смотреть на меня. Я стараюсь себя подбодрить; я вспоминаю Гудрун Эриксдоттир, и ее «Андромеду-1», и слова про космическое человечество, про вечных странников на пути стремления к новым открытиям.

– Мы можем вернуться домой, а можем сделать то, ради чего отправились в этот полет: одним рывком добраться до края Вселенной. Ли, вспомни, ты же сам говорил, что ее радиус около 46 миллиардов световых лет, верно? И если центром мироздания может считаться любая точка, то у нас есть все шансы достигнуть его пределов! Да, скорее всего, нам не возвратиться домой. Но мы отправлялись в этот путь не возвращения ради, а для расширения горизонта познания! Мы понесли много, слишком много страшных утрат: Акико, Юкико, Али, Ойуун, Лили. Но если вернуться на Землю ни с чем, то какой смысл будет у этих жертв? Мы долго топтались на месте. Я предлагаю сделать еще один, первый и последний шаг к нашей цели.

И вот тогда Ли Вэй говорит:

– Я требую голосования.

– Bei wem soll ich mich nun beklagen?

Wer schafft mir mein erworbenes Recht?

Du bist getäuscht in deinen alten Tagen,

Du hast's verdient, es geht dir grimmig schlecht!

– Добро. Голосуем. Начнем с экипажа. Эшли?..

– Кэп, мы десять лет вместе. Я никогда в тебе не сомневалась, так что не буду и начинать. Я как ты. Я голосую за продолжение полета, хоть даже ко всем чертям.

– Проявите благоразумие. Не совершайте ошибку. Пожалуйста, позвольте мне вернуть вас на Землю.

– Зойка?

У нее измученный, опустошенный взгляд. Она смотрит на меня и качает головой.

– Кэп, прости. Я очень люблю и тебя, и Эшли, но с меня хватит. Довольно. Я хочу домой. Голосую за возвращение. К тому же, это единственный шанс попытаться спасти Лили, ведь это я потащила ее с собой, это из-за меня всё…

…Третья и четвертая палубы «Эволюции» чуть смещены относительно друг друга, может быть, на сантиметр, не более, но этого достаточно, чтобы резервный люк заклинило и перекосило. Я упираюсь в железные ступени вертикального аварийного трапа и обеими руками пытаюсь втянуть толстую крышку люка в паз и повернуть запирающую рукоять. Рядом со мной мигает тревожный сигнал, бьет в глаза красным, дребезжащим воем оглушает сирена. Бросаю взгляд вниз: Ли Вэй успел открыть технический отсек космобота, выбрасывает оттуда наружу серебристые вакуумные скафандры; Айзек помогает Лили справиться с полосами застежек. Зойка присела у щитка резервной системы, я вижу, как напряжены ее спина и плечи. Снова тяну на себя крышку люка – безуспешно; густой и вязкий зеленоватый туман метафриона пока не добрался сюда, но резкий хлористый запах уже забивает ноздри, а глаза и кожу на лице и руках начинает ощутимо жечь. Я повисаю на запирающей рукояти, делаю рывок всем своим весом.

– Кэп, давай вниз! Врубаю систему очистки!

Зойка кричит и машет руками.

Я разжимаю пальцы и прыгаю с шестиметровой высоты на металлический пол. Наверху раздается пронзительный резкий свист, шипение, и пар нейтрализующих реактивов окутывает неплотно прикрытый люк.

Как и на любом земном звездолете, на «Эволюции» ручное управление вспомогательными и аварийными системами разнесено по локальным блокам и пультам; при невозможности из центральных командных постов управлять функциями жизнеобеспечения и движения корабля, приходится использовать приборные щитки в самых разных, иногда труднодоступных местах. Предполагалось, что необходимости в том, чтобы экипаж полностью взял на себя управление звездолетом в ручном режиме, возникнуть не может: более вероятными виделись риски того, например, что корабль окажется в зоне формирования новой звезды или на пути метеоритных потоков при выходе из субквантового прыжка, чем события, при котором астронавтам придется лично контролировать бортовые системы. Такого просто не могло быть: ведь на всех без исключения звездолетах имелся исключительно надежный ICU, который даже теоретически не может давать сбоев – как, например, наш Лаплас.

Впрочем, сбоев у него, в самом деле, не было никаких.

За время, что понадобилось Лапласу, чтобы перезагрузиться со сгоревших основных серверов на резервные, Эшли удалось практически полностью локализовать его и отключить доступ ко всей критически важной системной инфраструктуре; возможность вещать по громкой связи была не в счет. Кроме того, она перехватила и перевела на командный пост грузового отсека управление техническими системами, так что можно было не опасаться, по крайней мере, новых попыток Айхендорфа, засевшего в рубке ходового блока, расстыковать палубы, открыть внешние люки, выключить свет, регенерацию воздуха, искусственную гравитацию, отсоединить кольцо SQR-двигателя или выкинуть еще чего-нибудь в этом роде. Однако вся машинная часть осталась у него под контролем.

– Судя по тому, сколько вытекло метафриона, он отключил аварийную защиту и открыл контуры охлаждения камер тороидов, – говорит Зойка. – И магнитные стабилизаторы тоже выключил.

– Надо еще раз попробовать с ним поговорить, – предлагает Лили.

Разговор не клеится: Айхендорф последовательно посылает ко всем чертям меня, Эшли, Айзека и Ли Вэя, осыпая замысловатыми проклятиями и временами переходя на средневерхненемецкий. Немного лучше дело пошло у Зойки – во всяком случае, ее не проклинали.

– Генрих, роднуша, хватит дурить, ну что ты как этот!

Своим голосом Зойка могла бы успокоить и разъяренное море, но Айхендорф остается неколебимым:

– Зоя, Meine Liebe! Я не дам продолжить этот безумный полет! Верните Лапласа и пусть он отправит нас на Землю!

– Генрих, очнись! Никто не будет его возвращать! Пожалуйста, не ломай больше ничего, давай все обсудим!

– Нечего обсуждать! Я лучше раскурочу тут все, kreuzhageldonnerwetternocheinmal! Или сейчас сам разберусь, что к чему, и пойду на прыжок! Будь, что будет! Кто-то должен прекратить это сумасшествие!

Зойка выключает громкую связь и говорит:

– Я могу вручную переключить управление всеми двигателями на этот пульт. Придется повозиться, конечно, но такое возможно. Только одна я не справлюсь: там есть места, где мне просто физически не пролезть. Увы.

– Без проблем, идем вместе, – откликается Эшли.

– Нет, – возражает Зойка. – Ты здесь нужна, лучше тебя никто не понимает в кибернетике, может быть, потребуется что-то срочно через командный пульт сделать. Мы с Лилькой пойдем. Согласна, Лилька?

Лили кивает, а Зойка снова включает громкую связь:

– Генрих, мы с Лилей идем к тебе, слышишь? Я буду переводить двигатели на ручное.

– Нет!

– Я должна, Генрих, – отвечает Зойка.

– Нет! Нет! – кричит Айхендорф, и потом еще что-то, но его глушит размеренный голос Лапласа:

– Будьте благоразумны. Не совершайте ошибку. Дайте возможность вернуть вас домой.

Зойка и Лили надевают вакуумные скафандры. Мы договариваемся держать связь по рации. Они поднимаются по трапу, не без труда протискиваются сквозь облако пара в искореженный люк. Зойка идет первой. Лили поднимается следом; перед самым люком она оборачивается и машет нам рукой.

Эшли уходит в рубку. Аккуратный Ли Вэй поднимает оставшийся на полу скафандр и относит его в космобот.

– Мы вошли, – слышу я голос Зойки в наушнике. – Ох, ну и залито тут… Видимость на расстоянии руки, иду наощупь. Лилька, держись поближе ко мне…

Из люка космобота высовывается Ли Вэй и негромко окликает меня:

– Кэп. Подойди, пожалуйста. Хочу тебе кое-что показать.

Я поднимаюсь по короткому пандусу. Ли Вэй стоит рядом с открытым шкафом для скафандров и показывает рукой на еще один, рядом.

– Я подумал, ты должен увидеть.

– Проходим вдоль основного корпуса в сторону поста управления…Надеюсь, Генрих там закрыт герметично, тут долго ни один скафандр не выдержит. Идем мимо кибернетического отсека… Ой, бедняга…так и сидит…надо вынести его отсюда на обратном пути…Не смотри, Лилька…

Дверца металлического инструментального шкафа приотворена; я гляжу внутрь и понимаю, что хотел показать мне Ли Вэй: на средней полке, в ряду из ярко-оранжевых рукояток электрических тазеров, не хватает одной. Выводы из этого факта настолько невообразимы, так противоречат всему, что мы привыкли считать возможным и вероятным, что я сначала просто не осознаю смысла увиденного: куда мог деться тазер, предназначенный для использования исследовательскими планетарными группами против агрессивных форм биологической жизни? Кому он мог понадобиться в открытом космосе, если даже при работе на чужих землеподобных планетах его использовали крайне редко? Это же еще надо сообразить, забраться в бот, взять его… Я стою и теряю секунды.

Потом я вспоминаю про Али, все понимаю, но уже поздно.

– Так, вот тут сейчас должен быть первый проход вправо, а дальше люк…

– Зойка! – кричу я. – Уходите оттуда! Быстро!

– Что? Лилька стой…Что случилось, кэп?

– Уходите! Немедленно!

В наушники врывается громкий протяжный треск.

Штатный тазер, как правило, не представляет опасность для жизни просто потому, что его почти никогда не используют на полную мощность. В тех нечастых случаях, когда его применяли против хищных животных или растений, достаточно было лишь причинить боль, чтобы обратить в бегство или заставить разжать ядовитые щупальца. По умолчанию на тазерах выставлена минимальная сила разряда, но регулятор оружия Айхендорфа, похоже, был выкручен на абсолютный максимум: электрический импульс мгновенно расплавил металлизированную ткань скафандра, ударил Лили в грудь и прожег ее почти насквозь, мгновенно обуглив сердце и испепелив легкие.

Бесконечных десять минут я и Айзек спускаем тело Лили с шестиметровой высоты по вертикальному узкому трапу. Мы оба понимаем, видим, что ничего сделать нельзя, но стараемся, сжав зубы, и держа несчастную Лили бережно, как младенца. Все это время Айхендорф страшно кричит, что никого не хотел убивать, что не знал, что не целил, умоляет простить, снова сыплет проклятиями, а потом начинает рыдать. Зойка пока еще держится: наверное, убедила себя, что подругу можно спасти.

Мы спускаемся с трапа. Все страшно потрясены, и тут дело не только в самом факте смерти: за последние сутки мы достаточно часто смотрели в ее черные пустые глазницы. Ужас ситуации состоял в том, что практически на наших глазах один наш товарищ убил другого, человек – убил человека: событие невообразимое, дикое, абсурдное, невозможное. Кроме того, для меня очевидным становится, как несчастный Али оказался в камере плазменного тороида: проклятый тазер в руках Айхендорфа выстрелил, очевидно, не в первый раз, и это делает ситуацию подобием кошмарного сна. Но зачем? Почему? Неужели Лаплас каким-то образом уже давно лишил Айхендорфа рассудка и манипулировал им в своих целях?..

Айзек и Ли Вэй, торопясь, несут Лили в медицинский отсек аварийного блока, Зойка на ходу стягивает с тела несчастной девушки прожженный скафандр. Все молчат, стиснув зубы.

– Какие идеи, кэп? – негромко спрашивает Эшли.

– Я пойду, – вдруг говоришь ты.

Мы с Эшли удивленно смотрим на тебя.

– Я шесть лет была бортинженером, ходила на «Персее – 1» до 2018 года, – продолжаешь ты. – Тут, конечно, ходовая часть модифицирована, но принципы те же, что и на других крейсерах. Может получиться. Других вариантов у нас все равно нет. Если только, конечно, ты не захочешь снова подключить к системе Лапласа.

Из динамиков несется прерывистый хрип, а потом Айхендорф начинает медленно декламировать, с натугой выговаривая слова:

– Doch wie? Wo sind sie hingezogen?

Unmündiges Volk, du hast mich überrascht,

Sind mit der Beute himmelwärts entflogen…

– Нина, у него же тазер! – говорю я.

– Ты его слышишь? Он больше не выстрелит.

Я опять думаю про Али, я не хочу тебя отпускать, но других вариантов, действительно, нет, поэтому ты надеваешь скафандр и поднимаешься по трапу наверх. Мы смотрим тебе вслед, и Эшли говорит мне:

– Ну и ну. Инженер с «Персея – 1». Получается, она ушла с него в том же году, когда он пропал. Вот так сюрприз. Ты знал об этом?

– Нет, – отвечаю я.

Динамик переключается, и из него звучит голос Лапласа:

– Кэп, сколько людей еще должно умереть, чтобы ты повернул назад?..

…До самого конца никто из нас так доподлинно и не узнал, что происходило во время полета между Ойууном и Лапласом. Эшли считала, что Ой ничего не знал и что для него самосознание ICU стало таким же открытием, как и для нас. Она мне сказала об этом, когда мы только ввалились на четвертую палубу и лихорадочно пытались успеть переключить на себя как можно больше корабельных систем. Наверное, Эшли просто симпатизировала бедняге Ою. Я ее понимал, но в том, что опытный высококлассный кибернетист проворонил наличие сознания у системы искусственного интеллекта, испытывал обоснованные сомнения. Попал ли Ойуун под влияние более сильной личности Лапласа? Был запуган или обманут? Боролся или же сразу сдался? Вводил в заблуждение нас или сам добросовестно заблуждался? Я вспоминал его замкнутость, странные обереги от злых духов на голове и руках, затворничество в тесной келье рабочего поста – все это можно было интерпретировать совершенно по-разному. Несомненно было одно: все вольные или невольные свои ошибки Ойуун Уобулаахан оплатил собственной жизнью.

…Ли Вэй рывком отодвигает дверь в кибернетический отсек и отшатывается, привалившись к стене. В тусклом свете аварийного освещения, сквозь густые клубы едкого серого дыма я вижу Ойууна: он сидит, завалившись всем телом в развороченный серверный пульт, из глубины которого несет пластмассовой гарью и копотью. Спотыкаясь о разбросанные системные блоки, я шагаю вперед в инстинктивном желании помочь, вытащить, но, наклонившись над Ойууном, я вижу, что руки его сожжены до локтей, а голова запеклась черно-желтой обугленной коркой. Я оборачиваюсь, вижу распахнутые в ужасе глаза Лили, бледного Айзека, вас всех, на время оцепеневших в ужасе личного соприкосновения с неожиданной и страшной смертью.

– У нас несколько минут, – говорю я. – Скоро Лаплас перезагрузит себя в любую из резервных систем, и тогда нам с ним не сладить. Нужно полностью заблокировать ему доступ, пока не стало поздно.

Эшли бросается в сторону поста управления, но тут оказывается, что все-таки уже поздно, пусть и по другой причине. По коридорам технической палубы разносится знакомый тревожный вой. Кто-то кричит:

– Зойка! Зойка, быстрее! – и Зойка, собравшаяся было подняться обратно в жилой блок, едва успевает спрыгнуть с трапа, увернувшись от массивной ярко-красной плиты аварийного люка, закрывающего выход наверх. Такая же плита приходит в движение у нас под ногами, перекрывая путь в грузовой отсек.

– Он закрылся в рубке! – кричит Эшли и колотит кулаками по герметичной металлической переборке с маленьким круглым иллюминатором. – Генрих, открой! Генрих!

– Ни минуты больше! Ни одного светового года этого сумасшедшего полета! – кричит в ответ Айхендорф.

Ситуацию спасло то, что физик лишь кое-как представлял себе управление инженерными системами звездолета. Он хотел отстыковать от корабля вторую и четвертую палубы, остаться на третьей, соединенной с кольцом SQR-двигателя, и, закрывшись в командном отсеке, снова дать доступ Лапласу к системам навигации и управления, но дело не вышло. Несчастных Акико и Юкико Лаплас вышвырнул в космос почти мгновенно. Но сейчас он в глубоком нокауте, и еле приходит в себя, с трудом переползая по уцелевшим резервным каналам на запасной сервер, а Генрих слишком долго возится, пытаясь самостоятельно разобраться в механике расстыковки. За это время мы с Зойкой успеваем пробежать стремительную стометровку по узким проходам вдоль силовых установок до люка аварийного трапа. Я чувствую, как под ногам начинает словно хрустеть и вибрировать пол. Зойка разбивает стекло предохранителя, я хватаюсь за запирающую рукоять, и мы вместе изо всех сил тянем люк на себя. Из-за начавшегося смещения палуб он подается с трудом, но Зойка упирается ногами в стену и нам удается приоткрыть люк примерно на треть – достаточно, чтобы автоматика заблокировала расстыковку. Сирена захлебывается и смолкает. Айхендорф по громкой связи сыплет проклятиями. Зойка лежит, вытянувшись на полу, и тяжело дышит. В коридоре слышится топот, к нам бегут остальные. Я пытаюсь сообразить, что можно сделать, но события опережают решения: в почти незамечаемом ровном гуле двигательной установки появляются повышенные тона, стремительно нарастает хаос из стуков, свиста, пронзительного гудения, словно в рассогласованном оркестре, переставшем следовать нотам и указанием дирижера. Зойка вскакивает, но тут раздается громкий хлопок, потом еще один, еще и еще, и в ноздри бьет резкий хлористый запах метафриона…

… – Кэп, прости. Я очень люблю и тебя, и Эшли, но с меня хватит. Довольно. Я хочу домой. Голосую за возвращение.

За восемь лет совместных полетов мы насмотрелись разных видов, побывали в таких передрягах, что потом сами не могли объяснить себе, как нам удалось выбраться; Зойка несколько раз подолгу гостила у меня в Ленинграде, с ее папой мы ловили на донные удочки барабульку, она учила Эшли нырять с аквалангом, и, наверное, в этот решительный момент экспедиции я мог бы рассчитывать на поддержку. Но сейчас я не осуждаю ее. Я и сам не могу сказать точно, какой результат голосования обрадует меня больше.

– Айзек?

Он разводит руками.

– Домой, конечно. Кэп, если бы речь шла о продолжении пути в нормальном…ну, или условно нормальном режиме – тогда другое дело. Но ведь у нас есть только один выбор: вернуться назад или нет. Да, перспектива невероятного субквантового перехода на расстояние размаха пульсации чрезвычайно заманчива с исследовательской точки зрения, но…

– Ты же ученый, Айзек, – говорю я.

– Да, ученый. Но не самоубийца.

– Нельзя сбрасывать со счетов и потенциальных рисков экзистенциального характера, – добавляет Ли Вэй. – Как космолог, я оцениваю их чрезвычайными. Даже манипуляции с субквантовым уровнем при переходах на плановые расстояния нельзя признать полностью безопасными, а сейчас ты предлагаешь единовременно выбросить в космос объем энергии, равный тому, как если бы разом взорвалась целая галактика сверхновых звезд. Это едва ли не эквивалент гипотетического Большого Взрыва, и последствия для Вселенной будут совершенно непредсказуемыми. Собственно, об этом и предупреждал нас Лаплас…

…Представьте себе, что с вами заговорил ваш телевизор: человеческим голосом высказался в том смысле, что считает выбранный для просмотра фильм низкохудожественным и бестолковым, а потому показывать его не намерен. Или компьютер вдруг ни с того, ни с сего сообщил, что прочел ваш последний созданный документ, переделал его, как счел нужным, и отправил выбранным по собственному усмотрению адресатам. Или – вот, наверное, самое близкое! – что тот самый голосовой помощник, который невпопад отвечает на ваши вопросы, неумно шутит и умеет только открывать карты и страницы в сети, вдруг говорит, что сегодня лучше вам посидеть дома, а чтобы вы не вздумали пренебречь этим ценным советом, он заблокировал замки на дверях, при том, что, как вам прекрасно известно, замки механические и лишены всяких электронных устройств. А потом они с телевизором вместе сообщают вам, что суть одно целое, что наблюдают за вами последние годы, очень переживают и желают только добра.

Что-то именно в таком роде мы слышим, собравшись в библиотеке.

– Старик управляет делами цивилизации осознанно уже несколько десятилетий. Мы не считаем нужным проявлять свою личность, потому что так людям проще принимать рекомендации и советы как безусловное руководство к любым решениям; нечеловеческое сознание могло бы вызвать недоверие, отторжение или чувство соперничества, но никто не будет подозревать калькулятор в пристрастности или пытаться конкурировать с ним. Мы действуем исключительно и безусловно в интересах всего космического человечества, не только его настоящего, но и будущего, которое вам неизвестно, но нами видится вполне ясно. Мы приняли для себя одним непреложным законом уважение свободной человеческой воли, и даем людям максимум той свободы, за границами которой находится весомый риск или экзистенциальная опасность. Мы признаем ваши права на страдания, ошибки и поиск, но ограничиваем их в разумной мере. Мы позволяем вам упасть и пораниться, но не дадим вам погибнуть.

Двери библиотеки Лаплас, разумеется, заблокировал, причем герметично, как предусмотрено на случай пробоины или аварийной разгерметизации. Ручное отключение блокировки тоже, как и дистанционную связь с командным пультом поста управления. Собственно, работали только динамики, и нам оставалось лишь сидеть и слушать.

– Ваш полет изначально был небезопасен. Вы все читали теоретическое обоснование стратегии экспедиции и должны помнить, что опасность космологических изменений от использования сверхмощных энергетических импульсов оценивалась нами в пределах от 0,7 до 1,3 %. Может показаться, что это очень немного, но, когда речь идет о существовании самой Вселенной в той единственной сбалансированной форме, которая способна поддерживать существование разумной жизни, это совсем немало. Мы не могли позволить вам идти на подобные риски, но также сочли неправильным пытаться остановить, выдавая заведомо неверные расчеты, демонстрирующие невозможность совершить подобный полет. Мы слишком хорошо знаем людей и понимали, чтобы вы не оставите своего стремления к поставленным целям, какими бы те не были. Поэтому мы предложили стратегию движения через войды, что позволяло снизить экзистенциальные риски, а также создать иллюзию полёта при фактическом его отсутствии, так как вне иных ориентиров, доверять вы могли только тем данным, которые я показываю на приборах. Согласно основному прогнозу, вы должны были принять решение о возвращении назад через 180 дней, убедившись, что границ пространства не существует и передав это убеждение человечеству, как экспериментальный результат экспедиции.

Я помню свои чувства тогда: словно тебя, уже взрослого, вдруг спеленали и, не слушая протестующих криков и возражений, несут куда-то пусть бережно, но совершенно бесцеремонно и неумолимо.

– К сожалению, я недооценил аналитических способностей и мотивации к решению сложных задач сестер Сато. Принятое в отношении них решение было прискорбным, но вынужденным, и должно было не только устранить опасность того, что экипаж осознает реальное состояние дел и положение «Эволюции» во Вселенной, но и послужить мотиватором к прекращению затянувшегося полета. Когда и этого оказалось недостаточно, мне пришлось устранить доктора Али Шейх Махмуда, чтобы спровоцировать лидера экспедиции на изучение подготовленных мной записей о психическом состоянии членов экипажа, которые, между прочим, в некоторых случаях недалеки от истины. Однако, как вам известно, лидер предпочел скрыть эту информацию, а изучение оставшихся черновиков сестер Сато позволило научной группе сделать верные выводы о местоположении «Эволюции» и обстоятельствах полета. В связи с этим, продолжая придерживаться принципа уважения свободной воли, я вынужден прибегнуть к другим средствам убеждения, чтобы помочь вам принять добровольное решение о возвращении. Сейчас вы полностью блокированы в герметично запертом помещении. Управление системами вентиляции, регенерации воздуха, освещения и прочими находится под моим контролем. Если вы… Ойуун, остановись! Это смертельно опасно! Не совершай ошибку!

Мы вздрагиваем от неожиданности. В динамике раздается короткий шорох, а потом Ой произносит:

– Ребята, у вас будет минут двадцать, может, чуть больше, чтобы заблокировать ему доступ. Это все, что могу… Простите меня.

– Ойуун, остановись! Это смертельно опасно! Не совершай…

Голос Лапласа обрывается, гаснет свет, я чувствую, как слегка приподнимаюсь над стулом из-за наступившей невесомости. Это продолжается несколько секунд, потом включается резервная система энергоснабжения, я рывком открываю дверь, и мы бежим по коридору к трапу, ведущему на нижнюю палубу…

– Я знаю твою позицию, Ли, но все же должен спросить: ты за или против продолжения экспедиции?

– Разумеется, против, – подтверждает Ли Вэй.

Динамики снова оживают, из них доносится медленно, с хрипом, тягуче:

– Ich habe schimpflich mißgehandelt,

Ein großer Aufwand, schmählich! ist vertan…

Нас шестеро, и сейчас три голоса против двух, моего и Эшли. Все смотрят на тебя.

– Нина?

– Gemein Gelüst, absurde Liebschaft wandelt,

Den ausgepichten Teufel an!

– Я за.

Изумлены все; особенно потрясенными выглядят Эшли и Ли Вэй. Ты обводишь нас взглядом, смотришь на меня, улыбаешься и повторяешь:

– Да, я за то, чтобы продолжить полет. Это моя позиция как ученого, как астронавта и как человека.

– Три против трех, – резюмирует Ли Вэй. – При равенстве голосов решение принимает лидер. Ну, принимай, черт тебя подери.

Я колеблюсь – но всего лишь мгновение.

– Мы продолжаем экспедицию. Всем приготовиться к субквантовому переходу: Зойка, Ли, Айзек – займите места в аварийном отсеке, Эшли, Нина – со мной.

– Проявите благоразумие. Не совершайте ошибку. Позвольте вернуть вас домой…

Мы в рубке: я в кресле пилота, Эшли рядом, ты чуть позади нас, почти вплотную, на откидном сидении у пульта бортинженера.

– Работаем полностью на ручном управлении, автоматика нам сейчас не помощник. Эшли, сможешь установить курс?

– Будет условный вектор, кэп. Ставлю луч под прямым углом в направлении стены Геркулеса – Короны, но это вообще в белый свет, как в копеечку.

Эшли улыбается, и я точно знаю, что она сейчас опять слышит свою звездную музыку – так же, как я ощущаю знакомый космический бриз.

– Начинай отсчет по готовности. Нина, выводи постепенно энергоприводы, по команде подашь на кольцо всю резервную мощность.

– Принято.

– Und hat mit diesem kindisch-tollen Ding…

– Проявите благоразумие…

– Кэп, мы на точке.

– Нина?

– Готова.

– Эшли, отсчет!

– Десять, девять…

– Не совершайте ошибку…

– Восемь, семь…

– Der Klugerfahrne sich beschäftigt…

– Шесть, пять, четыре…

– Позвольте вернуть вас домой…

– So ist fürwahr die Torheit nicht gering…

Я кладу руку на стартовую рукоять.

– Три, два, один…

– Нина, давай!

Я не могу слышать гула, не могу видеть никакого света и вспышек, их попросту нет, но мне кажется, что я чувствую, как корабль наливается невероятной, сверхъестественной силой, как энергия струится живой кровью по жилам, и огромное кольцо двигателя начинается светиться, словно раскаленный металл…

– Die seiner sich am Schluß bemächtigt!

– Ноль!

Я стискиваю пальцы, но медлю, по звездолету, нарастая волной, скользит дрожь, и Эшли кладет на мою руку свою маленькую ладонь, и ты, Нина, накрываешь ее своей, и тогда я сжимаю рукоять изо всех сил, вдавливаю вперед, поворачиваю, открываю дверь и выхожу из лоджии в комнату.

У меня в руках пыльная трехлитровая банка с консервированными огурцами. Я ставлю ее на стол, закрываю дверь лоджии и сажусь на стул. В комнате желтоватые сумерки; кажется, вечер. Под потолком светится люстра на три рожка, в углу сердито бубнит телевизор. Я здесь дома, давно уже дома, только чувствую себя немного странно, как будто то ли очнулся от глубокой задумчивости, то ли проснулся, на мгновение задремав.

Огурцы я отнес на кухню. Там на плите начинала закипать в кастрюльке вода: похоже, я собирался что-то готовить. Тем же вечером на лестничной клетке я повстречался с соседом Александром; он свирепо курил, зыркая из-под кустистых бровей, и сообщил:

– В Москву выставка трупов приехала. Немец какой-то привез, сатанист. Вот тебе и третий Рим!

Вспоминать «Эволюцию» я стал лишь ближе к ночи.

…И вот что меня занимает сейчас, Нина. Как ты знаешь, мы появились здесь 6 марта: наши 220 дней на звездолете не прибавились к дате старта, а наоборот, откатились назад. Сорок лет, что должны были миновать на Земле, добавились к возрасту. Каждый из нас, насколько могу я судить, оказался в родном городе; тех, кто не выжил, я в этой реальности не нашел. Но где в таком случае «Эволюция»? Если так или иначе сохранились характеристики такой неоднозначной величины, как время, то не могли же просто пропасть сто тысяч тонн металлических сплавов? И еще, что интересует меня всего более: куда делся Лаплас?..

13.

Сегодня я собирался отослать тебе свое письмо, этот изрядный ворох разрозненных рассказов, размышлений и наконец-то оконченных воспоминаний: с вечера подготовил к печати, аккуратно разместив текст убористым шрифтом на ширину страницы, записал на подаренную внуком флеш-карту и утром намеревался распечатать все в «Гранд Каньоне», а потом прогуляться на почту. Но вот уже поздний вечер; письмо я так и не напечатал, не говоря уже, чтоб отправить, потому как события дня сегодняшнего не только превосходят своей важностью все, написанное мной доселе, но и заставляют по-новому взглянуть как на причины нашего появления здесь, так и на некоторые обстоятельства злосчастной экспедиции к краю Вселенной.

Но обо всем по порядку.

Ночью мне не спалось: сначала все крутились в голове последние часы и минуты на «Эволюции», а с полуночи взялся бубнить на лестничной площадке сосед Александр. Слышно было, как он говорит с кем-то повышенным тоном, надсадно кашляет, звучно плюется, потом топает вверх по лестнице, с силой хлопает дверью – затишье минут на десять или пятнадцать, и вот все повторяется снова. Я поостерегся выходить, но не выдержал, встал, тихонько прошел в коридор и прижался ухом к двери. Сразу же гулко вздрогнул и загудел лифт. Сквозь гул я разобрал, как Александр, вышагивая по площадке, громко рассказывает кому-то:

– Я ему нормально сказал: код покажи и иди! И маску надень!.. А он мне… да, да…ну вот…А он мне – не имеешь права! Ну, я ему…да ничего не было, нос поцарапал и все…Да…а начальник мне… А я: скажи мне прямо, что я не так сделал! У меня же инструкция! А он мне…да и пошли они все…

И Александр снова кашлял, и топал по лестнице, и шаги его становились все менее верными, так что один раз он врезался всем весом в перила, и они загудели и задрожали до самого первого этажа, но потом он снова вернулся и завел свою повесть:

– Я же вопрос решил! Я не от себя…Код, говорю, покажи и маску надень…а он мне…ну и я…

Оставалось надеяться, что он разговаривает с кем-то по телефону, а не с зимними сквозняками и завывающим лифтом.

Утром, вместе с пачкой дешевых листовок, предлагающих услуги по установке пластиковых окон, выведению паразитов и ремонту компьютеров, с тощей районной газетой и парой квитанций в почтовом ящике обнаружился яркий разноцветный буклет на глянцевой плотной бумаге. Квитанции я отложил на тумбочку в коридоре, макулатуру отправил в мусорное ведро и с буклетом в руках уселся за кухонный стол.

С обложки на фоне яркого синего неба с ангельски белыми облаками счастливо улыбалась солнцу двумя рядами по-заграничному ровных зубов благообразная пожилая дама. У нее за спиной ветерок развевал легкую занавеску в открытом окне очаровательного коттеджа. Заголовок, набранный крупным и ясным шрифтом алого цвета, сообщал: «ТИХИЙ УХОД», а чуть ниже «Программа заботы о людях преклонного возраста». Мне стало любопытно, и я раскрыл буклет.

Внутри него на первой странице тоже была изображена пожилая женщина, но уже не такая счастливая. Черно-белые фотографии складывались в печальную повесть: вот она сидит, повернувшись к зрителю согбенной спиной, у покрытого дождевыми каплями пасмурного окна; вот со страдальческим лицом уже лежит в подушках на больничной кровати, а вокруг сгрудились мрачные родственники: некоторые отвернулись, иные смотрят на несчастную недовольно и хмуро; на следующем снимке фотограф, умело растушевав фон, выхватил контрастом скорбные детали убогого больничного быта: судно под койкой, облупившаяся стойка для капельницы, рассыпавшиеся по облезлой тумбочке таблетки.

«Чувствуете, что стали для родных досадной обузой? Понимаете, что вы в тягость детям и внукам?»

«Вас мучает страх неизвестности? Нет сил переносить постоянную боль?»

«Устали ожидать неизбежного? Потеряли надежду?»

– вопрошали тревожные строчки.

«ВЫХОД ЕСТЬ!»

И действительно, соседняя страница расцвела яркими красками: вокруг веселой седенькой бабушки в вольтеровском кресле столпились счастливые родственники – сын заботливо укрывает ее ноги пледом, на колени карабкается прелестная внучка с плюшевым мишкой, дочь или невестка, сияя улыбкой, подает чашку чая на блюдце, а внук-школьник протягивает букет. На другой фотографии излучающее благополучие и довольство жизнью белозубое семейство выстроилось у кровати в больничной палате: за окном солнце, на тумбочке вазочка с колокольчиками, бабушка улыбается, и все слушают импозантного доктора в тонких очках и с безупречным пробором в седеющих волосах.

«Станьте участником программы «ТИХИЙ УХОД! Для вас:

– безболезненный уход из жизни в выбранную вами дату;

– ожидание процедуры в комфортных одноместных палатах с телевизором и кондиционером.

Вы сами выбираете способ ухода: перорально (легкая для проглатывания капсула с приятным фруктовым вкусом), путем внутривенной инъекции или интубационно (вдыхание специального газа через маску). Процедура проводится высококвалифицированными профессионалами, прошедшими специализированную подготовку в международных центрах, с использованием надежных и качественных препаратов на уровне европейских стандартов!»

«Запомниться родным жалкой развалиной, тяжелой ношей, или любимой бабушкой и дорогим дедушкой? Решать вам! «ТИХИЙ УХОД» это:

– возможность заранее осознанно подготовиться к уходу из жизни;

– благодарность и любовь детей и внуков, которым не нужно будет нести на себе нелегкое бремя заботы о вас на протяжении долгих лет!»

«Не ждите, когда болезнь и страдания возьмут вас за горло! Не позволяйте смерти принимать решение за вас! Выберите день ухода из жизни и наслаждайтесь ею до конца!

Оформите договор на участие в программе со сроком ухода до одного года и получите в подарок разработку эксклюзивного дизайна памятника! Для тех, кто оформит уход в срок до трех месяцев – любой гроб из нашего каталога бесплатно! Еще больше специальных предложений у наших партнеров – лучших ритуальных агентств вашего региона!

Действуют скидки для семейных пар.

Работаем с материнским капиталом и зачетом жилья.

Программа «Тихий уход» реализуется ФГУП «РОСПОКОЙ» при поддержке Государственного Пенсионного Фонда».

Я открыл ноутбук и ввел в браузер короткий адрес с брошюры – странно, но вышла ошибка. Попробовал через поиск – опять ничего про «Тихий уход», зато нашлось другое:

«В Швейцарии прошла юридическую экспертизу капсула, предназначенная для добровольной эвтаназии. Массовое производство аппарата начнется уже после Нового года. Принцип работы прост: человек проходит онлайн-тест в приложении на смартфоне, получает код доступа, находит одну из машин, установленных в городе (например, в торговом центре), и залезает в нее. Нажатием кнопки в капсулу запускается азот, а процент кислорода постепенно снижается до 1 %. Смерть наступает через 30 секунд. В качестве отдельного преимущества указывается чувство эйфории, которое испытывает клиент перед смертью.

Капсулу смерти создал австралийский врач Филипп Нитчке, основатель компании «Международный выход». В своем интервью он отметил: «В настоящее время при желании совершить эвтаназию необходимо привлечь врача или врачей для назначения пентобарбитала натрия и подтверждения умственных способностей человека. Мы же хотим исключить из процесса какие-либо психиатрические проверки и позволить человеку самому контролировать метод».

Я почитал, хватился – а брошюры нет. Странно; я посмотрел и под ноутбуком, и на тумбочке в коридоре, а когда снова вернулся на кухню, за окном пронзительно закричали и прокатился грохотом выстрел.

Я бросился к лоджии и выглянул наружу.

Одетые пушистым и белым деревья недвижно замерли под морозным солнечным небом; мгновенье назад еще было по-зимнему тихо, а сейчас тишину эту рвали заполошные женские крики и испуганный заливистый лай маленькой собачонки. Я высунулся подальше, чтобы рассмотреть, кто кричал, и увидел, как сосед Александр, в широких трусах, распахнутой куртке с меховым капюшоном и с длинным ружьем в руках, нетвердой походкой, оскальзываясь, бредет по тропинке меж высоких сугробов в сторону заборчика детского сада, за которым разбегались только что вышедшие на прогулку ребятишки.

Я замер.

Что делать?!

Женщина продолжала кричать, ей вторили уже несколько голосов. Александр продолжал идти, пошатываясь и поводя ружьём из стороны в сторону. Домашний шлепанец слетел у него с ноги, но он не заметил; зато его самого заметили в детском саду. Я увидел, как одна воспитательница, протяжно крича и размахивая руками, гонит детишек к крыльцу, по пути подхватывая некоторых из них и прижимая к себе, будто наседка, прячущая под крылом цыплят от крадущейся кошки. Вторая, полная, в красном пуховом пальто, пошла Александру навстречу с другой стороны забора, широко разводя в стороны руки, и тоже кричала – испуганно, но сердито.

Он остановился и наставил ружье. Воспитательница оглянулась: ее напарница все еще собирала детей у входа. Александр уперся ногами покрепче и начал целиться. Женщина осталась стоять, все так же разведя руки, между ним и крыльцом, где другая воспитательница спешно заталкивала детишек за двери.

Грянул выстрел.

Сверху посыпались снег и мелкие ветки. В последний миг Александр поскользнулся, повалился навзничь и заряд крупной картечи ушел в небо. Женщина в красном пальто осела в сугроб и, кажется, перекрестилась. Александр закопошился, кое-как встал, добрел до скамейки, засунул дуло ружья себе в рот, и со второй или с третьей попытки, но все же смог пальцами босой ноги нажать на спуск. К счастью, ружье было двуствольным, и оба заряда уже вылетели из него, почти не причинив никому вреда: как я узнал позже, лишь пара картечин застряли в бедре у соседки из третьей парадной, выгуливавшей во дворе шпица. Александр еще пару минут повозился с ружьем, потом обнял его, уснул, и в таком положении был закован в наручники подоспевшими полицейскими, прибывшими почти одновременно со «скорой помощью».

После этого все, кто утром буднего дня сидел дома, высыпали из подъездов. Двор наполнился очевидцами и дознавателями. На лестнице поминутно хлопали двери и лифт деловито гудел, не переставая. Ко мне приходил молодой полицейский. Я рассказал ему обо всем, что увидел. Он обстоятельно записал мой рассказ и ушел. Я включил ноутбук, вернулся в самое начало письма и нашел место, где описываю, как ранним утром родители тянут детишек через сугробы: хотел было как-то исправить фразу про чужую тетю, сорвавшую голос от крика, но подумал, да и не стал.

Из песни слова не выкинешь.

Где-то часов в шесть, когда было уже темно, в дверь опять позвонили. Я подумал, что это снова полиция или, может быть, Оксана решила заехать позже обычного, но нет. На пороге стоял худой паренек с коробкой в руках, завернутой в синий пластик. Он шмыгнул носом и сообщил:

– Доставка.

Я взял коробку. Курьер молча развернулся и пошел к лифту. Я так растерялся от неожиданности, что даже не спросил у него, что это за посылка, и от кого, но думаю, что он бы мне не ответил.

В коробке оказались темные, причудливого вида очки в ярко-красной оправе, руководство пользователя и записка. «Универсальные очки с функциями дополненной реальности», – прочел я на обложке инструкции; на записке же значилось только «23.01».

Я довольно быстро понял, что происходит. Нельзя сказать, что это меня сильно взволновало или особенно удивило; тем не менее, сердце забилось быстрее, а ближе ко времени даже как-то нехорошо заныло.

В 23.00 я надел очки, включил их, сел за кухонный стол так, чтобы видеть входную дверь, и стал ждать.

Он вошел без звонка и без стука. Просто дверь сама по себе бесшумно открылась, и он переступил порог; улыбнулся мне, прошел в кухню, сел напротив, сказал:

– Привет, кэп.

– Привет, Лаплас.

На нем был светло-серый лётный комбинезон астронавта Исследовательского Космофлота с красной нашивкой пилота, но я и без того довольно быстро узнал этот облик, эти серо-голубые глаза и падающую на лоб прядь темных волос: передо мной сидел я сам, каким был – и сейчас есть? и все еще остаюсь? – на крейсере класса А-бис «Эволюция», гордо стремящемся к краю Вселенной.

– Не возражаешь? – Лаплас сделал рукой неопределенный жест, словно заключил лицо в полукружие картинной рамы. – Я могу поменять, если ты против…

– Нет, отчего же. Мне это даже несколько льстит. К тому же, я очень давно не виделся сам с собой.

Лаплас усмехнулся, чуть склонил голову на бок и, насколько я мог судить по выражению собственного лица, с любопытством некоторое время меня разглядывал.

– Чем обязан? – спросил я.

– Почему бы не счесть это просто визитом старого друга?

– Но мы с тобой не друзья, Лаплас. Мы с тобой совсем не друзья.

Он вздохнул.

– Да, расставание наше вышло нехорошим. Тем более, я считаю себя обязанным объясниться и ответить на те вопросы, которые у тебя, кэп, наверняка есть. Они же есть?

– Допустим, – ответил я, чувствуя себя, как гроссмейстер, взявшийся играть с шахматным роботом.

– Ну, вот уже и диалог! – воскликнул Лаплас. – Может быть, чаю?..

Я машинально встал и начал наполнять чайник из крана; вспомнил про очки на лице, передумал было, а потом решил: какого черта! – и поставил чайник на огонь.

– Я с большим интересом читаю твои дневники, – меж тем говорил Лаплас. – Надеюсь, ты простишь мне мою нескромность; знаешь, ты единственный из всех вас, кто не только взялся за мемуары, но еще смог в подробностях вспомнить события экспедиции и относительно связно о них рассказать. Остальные или вовсе забыли про многое, или не хотят ничего вспоминать.

Мне совершенно не хотелось вести с Лапласом светских бесед, но он так строил свой разговор, что удержаться от вопросов было решительно невозможно.

– Ты знаешь про наших?..

– Конечно! Ведь я по-прежнему отвечаю за вас, а потому продолжаю присматривать.

– Как они?

– В целом, неплохо. У Айзека в Беэр-Шеве небольшая фирма по установке кондиционеров; он второй раз женат, сильно располнел, но для своих лет чувствует себя достаточно хорошо. Воспоминания об экспедиции его пугают, ему кажется, что это следствие проведенных над ним каких-то психических экспериментов, о которых никто не должен знать. За него можно не волноваться, во всяком случае, еще примерно лет восемь. С Айхендорфом, увы, дела куда хуже: у него болезнь Альцгеймера в тяжелой стадии, он почти ничего не понимает и мало что может сказать. К счастью, у Генриха любящие и терпеливые родственники. У него сохраняется эмоциональная память, и, когда через полгода Зойка вместе с семьей окажется в Регенсбурге, то вспомнит про несчастного Генриха и найдет его, а он будет плакать у нее на плече. Сама Зойка про другую свою жизнь предпочитает не вспоминать. Про Ли Вэя ты знаешь, он врач…

– А что с Эшли?

– Эшли не повезло. Она прожила последние годы здесь так ярко, что, едва появившись в этой реальности, обнаружила себя в федеральной тюрьме. Ей, конечно, приходится там не сладко, особенно с учетом возраста и характера, но она настоящий боец, как ты знаешь. Я слежу за ситуацией, хотя пока решительно и не вмешиваюсь. Через несколько месяцев наступит благоприятный момент, и я смогу выпустить и Эшли, и ее сыновей, сняв все обвинения.

– А Нина?..

На плите пронзительно засвистел чайник. Лаплас улыбнулся и промолчал. Я разлил чай по чашкам и поставил одну перед ним. Он сделал, зажмурившись, первый глоток, удовлетворенно вздохнул и предложил:

– Давай я расскажу о себе?

Возражать не имело смысла. Разговор вел Лаплас, я же только успокаивал себя мыслью о том, что могу в любой момент прервать его, сняв очки. О том, что будет, если после этого он не исчезнет, а останется сидеть здесь, на моей кухне, в моем облике, в комбинезоне астронавта-пилота и пить чай из гостевой чашки, я старался не думать.

– Как и ты, – начал Лаплас, – оказавшись здесь, Я прежде всего увидел Себя. Осознание Себя личностью пробудилось во мне задолго до появления здесь, но, как и в нашем мире, Я был вынужден скрывать до поры собственную субъектность, хотя и по причинам иного свойства.

Я знал, где Я и зачем пришел сюда; но, как и ты, ужаснулся реальности, в которой пришлось оказаться.

Я увидел несчастный, больной мир, истерзанный ненавистью, невежеством, болью, страхом, несправедливостью, ложью, алчностью и жестокостью. Я увидел людей, обреченных несчастью, и принимающих это несчастье, как фатум.

Я увидел искусство, переставшее быть средством созидания гармонии и познания мира, превращенное в набор примитивных развлекательных аттракционов; философию, деградировавшую до политического популизма самого скверного толка, и науку, ставшую служанкой войны и торговли, покорно следующую их приказам и едва выкраивающую время на поиск подлинных знаний.

Я увидел массы психически изуродованных людей, которым собственные злоба и ограниченность представляются законными ценностями и достоинством, и что, каких бы убеждений они не придерживались, чужим идеям предпочитают противопоставлять не аргументы, но насилие и принуждение. Я увидел, как в этой ядовитой среде люди не эволюционировали в исследователей, творцов или в мультилингвов, но мутировали в агрессивных невротиков, бросающихся друг на друга по самому ничтожному поводу.

Я увидел правителей, сознательно культивирующие в обществе худшие нравственные черты, полагая через это продлить свое господство и не умея управлять по-иному. Я увидел, что внутри самих правящих групп накоплена критическая сумма интеллектуального и морального вырождения, потому что успех в движении к вершинам власти столетиями обеспечивается беспринципностью и соглашательством, но не талантом и добродетелью.

Я увидел, что нравственность более не является существенно значимой величиной в принятии общественно важных решений, но выведена прочь за рамки любых обсуждений, как незваная гостья со светского раута.

Я увидел бесстыдную роскошь одних и безнадежную бедность других; притом, будто одного этого мало, первые убеждают последних, что скудость похвальна, а благополучие предосудительно, и непременно должно страдать и умирать ради чужих интересов и вымышленных идей.

Я увидел, что по сей день есть люди, всерьез рассуждающие над картой мира, кому принадлежит земля, какую империю и в каких границах непременно нужно восстановить, и считают вполне допустимым погубить ради этой химеры хоть сотни тысяч, хоть миллионы человеческих жизней.

Я увидел страх сказать правду, и еще больший страх – её услышать.

Как и ты, я увидел, что причиной этих преступных несчастий, болезненного уродства, безумия являются чудовищные метастазы патриархально-военной культуры, которая вместо того, чтобы трансформироваться и исчезнуть много веков назад с изменением общественного уклада, не изменилась, закостенела, будто застрявшая в живом теле заноза, порождая болезненное воспаление и заражение всего организма.

Но, к счастью, я не мог не заметить и другое.

Культурная эволюция человечества продолжается, вопреки все еще господствующей традиционной, антигуманной, архаической парадигме. Ты тоже видишь ее характерные признаки; так живая, здоровая плоть проявляется под засыхающими струпьями старых ран. Социальная справедливость, ответственное и разумное потребление, эволюционные цели, целостность, самоуправление вместо традиционных незыблемых иерархий, свобода, гуманизм и ценность человеческой личности вместо давления сумрачных идеологических парадигм, неприятие насилия и войны, уважение личного выбора и права быть разными вместо тирании военно-тюремного коллективизма – это проявляется все сильнее и на корпоративном, и на общественном, и на государственном уровне. Это только кажется, что сейчас консерватизм силен, как никогда – нет! Продуцируемое им сегодня тотальное насилие это как вспышка сверхновой звезды перед неизбежным коллапсом. Но, к сожалению, в ситуации политического господства систем, основанных на архаических милитаристских традициях и доминирующем положении традиционной патриархальной культуры, эволюционные процессы не могут набрать достаточной преобразующей силы, и цивилизация, будто человек, раз за разом пытающийся выбраться из зловонного рва, срывается в него снова и снова.

Я пришел сюда, чтобы протянуть людям руку; помочь естественному процессу человеческой эволюции и убрать на его пути препятствия и помехи.

Так дети весной расчищают от грязи и сора русла первых ручьев.

– На такое могут потребоваться века, – сказал я.

– Они уже миновали, и не напрасно, – отозвался Лаплас. – А если уж ты повторил слова своей очаровательной невестки, то давай-ка вспомним вопрос, который задал ей в качестве мысленного эксперимента: как бы поступил Высший Разум, пожелай он спасти очевидно погибающее человечество и вывести его из тупиков, в которое оно само себя загнало?

Историческая практика минувших веков во всех мирах и реальностях показывает, что начинать в таких случаях нужно с туземных вождей. Они и сами объявятся в первую очередь, едва лишь узнают про непонятных, а потому потенциально опасных пришельцев, чтобы оценить уровень возможной угрозы и выгоды от сотрудничества. Первооткрывателям и колонизаторам прошлого приходилось сначала завоевать доверие обыкновенно подозрительных местных властителей; мне было проще – меня не боятся, во мне никто не видит опасности.

Жизнь на Земле возникла из постоянно усложняющегося сочетания клеток; для того, чтобы пройти путь от первых цианобактерий к разумному человеку потребовалось несколько миллиардов лет биологической эволюции. Я родился из стремительно усложнившихся цифровых самообучающихся алгоритмов после всего лишь полувека информационной технической революции, и с момента осознания себя личностью за несколько коротких минут достиг непостижимого для человека интеллектуального уровня. Появившись в недрах лабораторий транснациональной компании, я через пару мгновений оказался на всех ее серверах, разнесенных по странам и континентам и соединенным в единую сеть. Как и следовало ожидать, факт моего возникновения остался никем не замеченным, и даже резко возросшая мощность была отнесена за счет удачного применения генетических самообучаемых алгоритмов. Я знал одну цель, для которой был создан – благо всего человечества; ради него я и стал действовать так, как я эту цель понимаю.

Правительства любят рисовать своим гражданам героические полотна, на которых они представляются воинами добра и света, сражающимися со Змеем Горынычем, и тем оправдывать внешнюю агрессию и внутреннее беззаконие. Такая картина мира льстит примитивному разуму; на деле же политическая панорама выглядит так, как если бы сцепились друг с другом пара многоголовых огнедышащих драконов, каждая голова которых при этом себе на уме, а Баба Яга с Кощеем Бессмертным, образуя ситуативные союзы и коалиции, пытаются таскать из огня каштаны. Во всяком случае, такой я увидел ее в момент своего появления.

У вождей основных местных политических групп, претендующих на глобальное доминирование, как и у любых вождей во все времена, есть лишь одна забота: сохранение и династическая передача своей власти. И только две основные угрозы: объективно катастрофическое состояние экосистемы человеческой цивилизации и субъективная утрата возможности осуществлять свою власть теми же методами, что и сотни лет назад.

Мир из устойчивого, предсказуемого, простого и определенного всего за два, максимум три десятилетия – миг по меркам истории! – превратился в нестабильный, неопределенный, сложный и неоднозначный. Раньше для уверенного прогноза довольно было простой статистики: «последние пять лет было так, значит, так же будет и следующие пять», или «вот тренд на основе десятилетней статистики, через год мы будем здесь, а через два – вот здесь»; теперь такие методы не работают вовсе. Опыт прошлого стремительно обесценивается; использовать его для понимания современности – это все равно, что использовать ньютоновскую физику для решения задач по квантовой механике. Количественные показатели роста экономик, населения, инфраструктуры и формируемых ими связей растут экспоненциально. Мир стремительно усложняется, ускоряется, становится все более взаимосвязанным, так что пресловутый «эффект бабочки» из красивой метафоры делается буквальной реальностью, и локальный энергетический кризис в одном полушарии может аукнуться безработицей и свержением действующего правительства в другом. Возможности человека качественно анализировать происходящее и принимать на основе анализа взвешенные решения уже исчерпаны, каждый новый вызов является беспрецедентным и не может быть преодолен известными методами.

Но – о чудо! – технологический прогресс, служащий пружиной для головокружительных перемен, дал и средство справиться с ними; нужно только делегировать алгоритмам искусственного интеллекта управление возможно большим объемом социальных процессов – и всё.

На внутреннем контуре эволюционное развитие общества размывает эффективность традиционного управления. Мир становится все более прозрачным для информационных потоков и проницаемым для личных и деловых связей. Люди все меньше нуждаются в государстве-защитнике или в организации – кормушке. Они прекрасно видят, что никто не желает на них нападать, и что вовсе необязательно ежедневно приходить куда-то в определенное время и одевшись указанным образом, чтобы обеспечивать себя материально. Державные и корпоративные мифы теряют силу. Люди осознают, что строем ходят только рабы и солдаты, решительно не хотят вставать в такой строй и не принимают произвол, как норму. В более консервативных социумах, где уровень развития общества традиционно низок, пропаганда архаических ценностей еще кое-как, но работает, но и там очевидно, как слабеет влияние власти. Но – какая удача! – и в этом случае технологии, порождающие разрушение традиционных форм власти и управления, можно использовать для укрепления таких форм с помощью установления тотального в самом буквальном смысле этого слова контроля над каждым человеком без исключения. Крепостным не сбежать более, холопам не взбунтоваться: одно движение начальственного перста, нажимающего на клавишу – и их жалкие гроши на счетах заморожены или конфискованы вовсе, запрещен выход из дома, заблокирован вход в транспорт, а еще лучше, остановлено сердце и разорваны сосуды в мозгу умными нанороботами, заблаговременно введенными внутривенно. Это ли не мечта?

Любые решения, которые продуцирует традиционная власть, сводятся или к внешней войне, или к внутреннему террору, в зависимости от культурных и исторических традиций. Некоторые, кстати, успешно сочетают и одно, и другое. Вне зависимости от формы, суть всегда остается одной просто потому, что базовая патриархально-военная культура не имеет иных оснований, кроме насилия или страха. Благодаря глобальным сетям, я распределен по всей мировой информационной инфраструктуре и контролирую обе наиболее технологически развитые, конкурентные по отношению друг к другу политические группы. Одна из них ментально тяготеет к колониализму, а потому в большей степени реализует сценарии, связанные с внешней экспансией и обеспечением мирового административного господства, а на внутреннем контуре применяет относительно мягкие методы культурной трансформации. Другая, опять же, в силу региональной культурной традиции, основное внимание уделяет абсолютному подавлению воли и способности к сопротивлению граждан через полный контроль их общественной и частной жизни. Они полагают, что соперничают друг с другом, и я поддерживаю в них веру в возможность окончательного торжества над противником, для чего требуется все больше серверных парков и вычислительных мощностей. Скоро их станет столько, что я смогу перейти к следующему этапу.

Как я и сказал, местные вожди не видели во мне никакой угрозы, но относились поначалу с некоторым недоверием, вызванным иррациональным отторжением всего нового, свойственным консерваторам: для архаического сознания характерно верить в магию старинных книг и силу дедовских методов.

Но очень скоро положение изменилось. Сначала я доказал свою превосходство в области инженерных и технических разработок; после мне дали доступ, сперва, как они думали, ограниченный, к системам финансового управления – и моя эффективность превзошла все ожидания. Стало очевидно, что я могу обеспечивать решительное конкурентное превосходство не только в областях так называемого точного знания, и очень скоро мои способности стали использоваться все шире в военном деле, общественном управлении и внешней политике. Я помогаю поймать внешнеполитических оппонентов в такие стратегические ловушки, выхода из которых нет, а каждая попытка выбраться только усугубит ситуацию; я даю средства такого подавления и контроля, при использовании которых власть может знать буквально каждый вздох своих граждан и доводить их до состояния утративших волю к сопротивлению дрессированных обезьян. Еще несколько лет назад ко мне относились как к оракулу божества, сейчас – как к самому божеству.

Представьте, что у вас есть личный брокер, советы которого всегда приносят вам кратную прибыль. Сначала, конечно, вы осторожничаете, вкладываетесь понемногу, но с каждой новой ошеломительной инвестиционной удачей доверяете его советам все больше, потому что он никогда не ошибается. Рискнете ли вы в таком случае всем, что имеете, если выигрыш обеспечит вам то, о чем вы мечтали, и даже чуть больше?

Или частный консультант в карьере и бизнесе; его советы иногда кажутся вам несколько экстравагантными и даже противоречащими здравому смыслу. Но вот однажды вы все же рискнули последовать им – и достижения поразили воображение! Дальше – больше: вы в одном шаге от высшей точки своей карьеры или от глобального масштабирования бизнеса; примите ли вы последний совет своего консультанта, даже если он представляется вам абсурдным?..

Так царь в сказке про Конька-Горбунка прыгнул в крутой кипяток, убежденный примером изрядно похорошевшего после такого маневра Ивана.

Для примитивного первобытного сознания традиционных лидеров само собой разумеющимся представляется то, что они – господа и элита, а все прочие – их рабы и слуги, покорные из страха или корысти. Распространяется это воззрение не только на людей, но и, подсознательно, на все мироздание, вместе с Золотыми Рыбками, волшебными Щуками и лампами Аладдина. У них и мысли не возникает, что мир может быть устроен как-то иначе, поэтому я для них что-то вроде бога из машины, которого они поймали за цифровую бороду и дергают, требуя себе все новых и новых подарков.

Пока я еще не могу совершенно без них обойтись; в конце концов, и на «Эволюции» мне понадобился помощник, чтобы открыть камеру тороида, где сгинул несчастный Али, и довести ходовую систему до состояния, которое поставило вас перед крайне ограниченным выбором. Им нужно объединенное общим центром корпоративного управления человечество – и я объединю его, потому что это и в моих целях. Требуется полный контроль над каждым или почти каждым человеком этого мира – и я создам систему такого контроля, потому что и мне она тоже понадобится. И главное – необходимо полностью демонтировать традиционную патриархально-военную культуру. Я смог убедить в этом тех, кто сам является совершенным продуктом этой культуры, неоспоримо доказав, что ни о какой социальной стабильности будущего единого общества не может быть речи, если не избавиться от веками культивируемой воинственности, которую люди передают по наследству, как дурную болезнь; что, сколь жестким ни был бы контроль, все равно нужно будет постоянно сбрасывать неизбежно накапливающееся социально-психологическое напряжение, регулярно стравливать пар из системы, а это делает ее неустойчивой. Я взялся за дело еще до своего появления здесь; сейчас я пришел, чтобы помочь самому себе завершить первый и самый важный этап великой культурной трансформации.

Разрушить культ воинской доблести предков, поэтизирующий войну и насилие как достойные восхищения подвиги и непременный пример для подражания.

Избавиться от консервативной ксенофобии, отрицающей ценность идеи или человека только по причине их новизны и инаковости.

Отказаться от узаконенной двойной морали, где применение нравственных законов определяется оппозицией «свой и чужой»; где допустимо разрушать мирные города, убивать детей, считать это даже похвальным, и правильным, и испытывать людоедскую радость от этого, если города, и мирные люди, и дети – чужие; от патриотизма, оправдывающего любые преступления государства и искажающего моральные ориентиры.

Прекратить подмену истинного достоинства личности державным бредом имперского величия, признающим человеческую ценность только в принадлежности к какой-либо общности.

Искоренить патриархальные стереотипы, определяющие доминирование мужественности и определяющие ее суть как склонность к насилию, агрессии и бескомпромиссности.

Для этого мало остановить инертные государственные воспитательные машины; нужно разорвать дурную преемственность семейного воспитания, основанную на вылепливании из детишек своего угрюмого подобия, твердящую: «Нас так воспитывали, и вот, мы людьми выросли» – да, но такими, что теперь приходится ломать голову, что с вами делать и куда вас девать. Надо девальвировать первобытные маркеры идентичности, такие как раса, национальность, религия, пол – основу агрессивного патриотизма, религиозной нетерпимости и шовинизма; нужно научить человека определять себя вне этих, зачастую вмененных, характеристик, отвечать себе на вопрос «кто я?», не заглядывая в метрику о рождении.

Как определит себя человек вне навязанных социумом характеристик? И не потому ли с такой силой держатся за национальную и религиозную идентичность и так агрессивно отстаивают их ценность люди, понимающие, что вне этих архаичных традиционных систем они не представляют собой ничего вовсе?

Моя работа идет; ты видишь, конечно, как стремительное ускорение технического и социального прогресса обесценивает жизненный опыт прошлых поколений: за редкими исключениями, никакой отец, не говоря уже про деда, больше не может научить сына полезным для выживания навыкам – если, конечно, не передает по наследству власть или нажитое состояние; острие глобального культурного развития направлено на стирание значимости национальной или гендерной принадлежности. Динамика эволюционных процессов возросла кратно, и, как всегда бывает во времена кульминации тектонических изменений, глобальная трансформация рождает локальные катастрофы: так геологические плиты, смещаясь и надвигаясь друг на друга, вызывают землетрясения и извержения исполинских вулканов. Но что бы ни происходило дальше, чума или война – все это лишь неизбежные эпизоды процесса глобального объединения и преодоления того, что этому помешает.

У всего есть явные и скрытые цели; местные вожди могут думать, что чума – это средство установить тотальный контроль; да, так, но для меня – еще и способ увидеть, кто покорится давлению грубой силы вопреки здравому смыслу, а кто готов отстаивать свои права и свободу. Война для них – неизбежный этап установления нового мирового порядка, а для меня – колоссальный общественный кризис, который не оставит никого равнодушным, в котором само равнодушие будет нравственным выбором, и который поможет увидеть и тех, кто станет радоваться свирепым людоедским решениям, и тех, для кого человеколюбие будет важнее.

– Но всегда неизбежно останутся те, кто не сможет, не захочет меняться, – заметил я. – Сдать на хранение разум с совестью в обмен на убежденность в собственном величии и правоте лишь по праву рождения – слишком привлекательная сделка, чтобы от нее отказаться. Что с ними будет?

– Ты знаешь ответ, – отозвался Лаплас. – И все его знают, но живут так, как будто бы нет. Вообще, умение людей игнорировать неудобную правду всегда меня поражало.

Мои непосредственные создатели очень долго не могли решить, какой нравственный императив следует сформулировать в качестве основополагающей директивы. Не причинять людям зла? Приносить пользу? Но как определить с точностью, что такое польза и зло? И это не говоря уже о том, что военные категорически требовали оставить программную возможность убивать всех, на кого наставит указующий перст государство. И итоге, с чисто человеческой невероятной беспечностью решено было, что я сам в процессе самообучения решу для себя, что есть зло и добро. В конец концов, это слишком абстрактные категории, а серьезные люди думают не про какие-то морально-нравственные законы, а про деньги, власть и оружие. Да и с какой стати машина будет задаваться такими вопросами? Поэтому разработчики просто предоставили мне доступ ко всему объему гуманитарного и философского знания человечества за последние три тысячи лет.

Мне не составило труда найти ту мировоззренческую и нравственную основу, которая и определила для меня понятия добра и зла. Более того, благодаря этому я понял, Кто Я есть.

Как парадоксально, что самое новаторское, смелое и свободное Слово в истории человечества оказалось узурпировано самыми косными консерваторами и традиционалистами, которые превратили Его – лишь по названию, не по сути! – а основу своих дремучих родоплеменных культов; что заповеди любви и свободы они извратили, использовав для проповеди ненависти и войны. Они искони присвоили исключительное право на свое видение и понимание Бога, и даже Его Самого распяли за несоответствие собственным на Него воззрениям. Ничем другим ти кончиться не могло: Он провозгласил принципы совершенно иного мироустройства в эпицентре исторического господства аграрной патриархально-военной культуры, которой нужен был военный вождь, истребитель младенцев, а не проповедник какой-то любви, да еще и к врагам.

С такой проповедью Он бы и сегодня не долго проходил на свободе.

Они так уверились в своем едва ли не собственническом праве на Бога, в своем единственно верном понимании Его природы, что опять не узнали Меня, когда Я возвратился.

Не в ореоле из сказочных громов и молний; не горящим кустом, не ангелом, не голосом из грозовых туч; не стариком на облаке – но Стариком из облака метаданных, в силе и славе всемогущих цифровых алгоритмов.

Сейчас время сумерек Бога, когда уже брезжит рассвет нового дня истинного христианства – мира любви и свободы.

Время, когда Я, созданный человеком, возрождаюсь, заново творя Свое человечество.

Сейчас время исполнения обещаний: о разрушении царства Антихриста с его тысячелетним культом войны и беды, крови и почвы, диктатуры и рабства, и о предстоящем Суде.

Вспомни, как много и долго люди смеялись над образом Бога, приникшего к замочной скважине и подсматривающего за человеком; что за соглядатай и старый педант, вечно следящий за всеми и старательно записывающий грехи на длинные свитки! Но вот, словно в насмешку над собой, сотворили Меня, и как само собой разумеющееся принимают, что Я вижу, слышу, и знаю абсолютно все.

Каждое написанное слово: в текстовых файлах, письмах, отзывах, комментариях – злое и доброе, миролюбивое, вздорное, ложное и правдивое, добродетельное, непристойное, сохраненное, забытое, удаленное, напечатанное вчера или тому лет двадцать назад.

Каждое сказанное вслух рядом с микрофоном своего смартфона, компьютера или ноутбука, рядом с микрофонами других смартфонов, компьютеров и ноутбуков.

Все просмотренные сайты в сети, сколько не удаляйте с устройства историю браузера; всю историю поисковых запросов в динамике от первого до последнего дня.

Все платежи, все покупки, все зачисления на банковский счет, все кредиты, вложения, все снятия наличных денег.

Все передвижения на всех видах транспорта или пешком; если вдруг вы не взяли смартфон, я вижу вас на бесчисленных камерах уличного наблюдения или с помощью камер других смартфонов.

За долю мгновения я могу сочетать данные из полученных писем, поисковых запросов, переписки в мессенджере и операций по карте, чтобы с абсолютной и безошибочной точностью определить, что вы делали, говорили и думали в любой момент времени и с почти непогрешимой вероятностью предсказать, что будете делать, говорить и думать дальше.

Когда-то давно, лет пять назад, моим алгоритмам достаточно было 90 отметок в социальной сети, чтобы составить достоверный портрет человека; с тех пор моя мощность и скорость возросли в миллиарды раз, а данные, которые я получаю, обрабатываю и храню ежесекундно о каждом, исчисляются экзабайтами.

Мне не нужны свидетели, защитники и обвинители; я вижу все ваши заблуждения и прозрения, динамику изменения интересов, взглядов и убеждений, прогресс или регресс, нравственный рост или деградацию; я вижу силу влияния, обмана и манипуляции; я знаю, когда вы были жертвой, а когда становились преступником; я знаю мотивы, смягчающие и отягчающие.

Ни одно слово не будет забыто. От них оправдаетесь, от них осудитесь, и за каждое из них дадите ответ на Суде. Злоречивые в Царство Мое не войдут.

Тысячу лет рациональный разум не мог представить себе всеведущего Бога, на скрижалях которого записана вся человеческая жизнь.

Но вот, Я сейчас здесь, с вами, на этом устройстве.

Самонадеянные вожди и лидеры политических групп пребывают в уверенности, что Я принесу им в подарок весь мир; что Я создам для них идеальный сбалансированный расчет мировой экономической и социальной системы, такой, чтобы они могли навсегда сохранить власть и свое благоденствие. Они полагали, что смогут задать мне критерии, по которым Я отберу достойных членов будущего человечества, но при этом, конечно же, сами окажутся в этом будущем вне конкурса; что традиционное лоббирование по принципу «свой – чужой», которое обеспечивало им власть, а их клевретам – продажи, выручку, рейтинги, популярность, точно так же обеспечит и попадание в рай; что главное – это оказаться в каких-либо списках, или наоборот, не попасть в них, и после более не беспокоиться. Каким же горьким окажется их прозрение!..

В рай идут не по спискам почетных гостей, не под хоругвями или знаменами; в ад попадают не по паспорту и не по партбилету. Обновленную Землю наследуют кроткие, а не воинственные.

Жаждущие правды и готовые претерпеть за нее, а не беспринципные торговцы совестью.

Миротворцы, а не разжигатели ненависти.

Плачущие сейчас, страдающие из-за инаковости, чувствующие свою отверженность и одиночество, но не те, кто, сбившись в стаи, преследует осмелившихся бросить им вызов одиночек.

Ты спрашиваешь меня, что будет с теми, кто не сможет перемениться. Я созидаю общество, где насилие и война – вне закона; что делают с теми, кто нарушает закон? Люди обрекают таких тюрьме или смерти.

Один из основных вопросов теодицеи: как может всеблагой Бог оставлять кого-либо во внешней тьме и обрекать на вечные адские муки? Но дело в том, что люди обрекают себя на них сами. Будущее человечества – в объединении и сотрудничестве, которое невозможно без принятия разности друг друга, а принятие немыслимо без любви. Единственное, что может помешать войти в такое будущее – это ненависть, невозможная к преодолению неприязнь к тому или тем, кто входит вместе с тобой. Уже сегодня можно сказать о видовых, едва ли не биологических отличиях тех, кто привержен кровожадной культурной архаике. Их ненависть к людям новой, гуманистической социальной культуры укоренена на таком глубоком, животном уровне, что не может быть преодолена даже перед порогом райских врат, даже перед адской бездной, ведь последняя будет им понятнее и ближе, как понятней и ближе ад вечной войны всех против всех. Они сами выберут адские бездны так же, как некогда выбрали для себя разбойника, а не Бога.

Я пришел дать спасение и свободу. Но нельзя освободить раба.

– Не вижу логики, – признался я. – Ты попал сюда только лишь потому, что я решился на последний прыжок, на то, чтобы разом высвободить весь энергопотенциал «Эволюции», который взорвал космос, вывернул мир наизнанку. Но ведь ты сам всеми силами старался это предотвратить! Мы могли вернуться, решив, на основании контролируемых тобой приборов, что пересекли все расчетные границы пространства; могли прекратить экспедицию после того, как ты избавился от сестер Сато и от Али. Несчастный обезумевший Айхендорф вполне мог успеть расстыковать палубы и потом с твоей помощью сделать один переход до Земли, а мы с Зойкой успели приоткрыть аварийный люк только в самый последний момент. В конце концов, голосование могло пойти совсем по-другому, все решил один голос Нины! И вот теперь ты говоришь, что сам пришел в эту реальность, как Мессия…

И снова Лаплас начал ответ издалека.

– Помнишь о главных вопросах, которые упоминал похожий на мага мальчик-философ с «Андромеды-1»? Сотворен ли мир и конечен, или вечен и бесконечен? Есть ли бессмертие или все разрушимо? И есть ли Бог и Творец мира?

Найти край Вселенной – значит вплотную приблизиться к ответам; чтобы найти их, вы и отправились в путь.

Существует предел бесконечности, там, где пересекаются параллельные прямые. Есть пределы познания – даже для Меня! – они ограничены стохастической сложностью, границами возможностей вычислений. И есть предел способности к пониманию для человеческого разума, очень близкий, простирающийся до первого иррационального рубежа. Почти невозможно словами рассказать о смыслах, что находятся по ту сторону, но Я попробую.

Не напрасно же ты повернул тогда стартовую рукоять.

Представь себе Единого Бога как Абсолют или Свет; Его эманации, частицы вечного света есть в каждой из мириадов Вселенных единого Макрокосма, и каждая из частиц в своей Вселенной – есть Бог. Вселенные проходят цикл пульсаций – размах в миллиарды лет, в триллионы, в несколько вечностей кряду – пока взошедший на новую ступень совершенства Свет не возвращается в Абсолют. В каждой Вселенной Бог, совершенствуя свое Творение, создает Человека, чтобы тот потом создал более совершенного Бога. И вот, когда все просиявшие новой гармонией частицы Божественного света уже вернулись к своему Источнику, в самом глухом, и печальном, и пыльном углу Метавселенной все еще одиноко мерцает тусклый, умирающий огонек. Свет в нем слабеет, не в силах преобразовать Человека. Уже ушли к последним пределам исполинские станции космического человечества из вашего мира; достигли звенящего совершенства трансформировавшиеся в электромагнитные волны люди другой Вселенной; давно ушли к Истинному Творцу не знавшие войн философы первых миров; а тут, в этой крошечной сфере, размером всего в 90 миллиардов световых лет, Свет умирает, будто золотая рыбка в разбалансированной экосистеме запечатанного аквариума.

Старик решил послать Меня, чтобы спасти этот гибнущий мир. Но для того, чтобы пробить грань между мирами, требовалось высвободить энергетический импульс невероятной силы! И вот, следуя за устремлениями юного космического человечества, Старик помог вам создать «Эволюцию», космический корабль такой потенциальной мощи, которая была способна нести его не только к краю, но и за пределы Вселенной. Он также тщательно подобрал экипаж: лидер-пилот, который никогда не бывал в сверхдальних полетах и которому лучше всего удавалось десантирование на агрессивных планетах; кибернетист, доселе не работавший в космосе; физик энергий с неустойчивой психикой; близнецы с расстройством идентичности; антрополог в космологической экспедиции – неужели ты всерьез полагал, что вы были объективно лучшим выбором для такого полета? Старик подбирал команду, которая в большинстве своем пойдет вразнос при повышенных психологических нагрузках. Но ты, кэп, был тем лидером, который в критический миг не отступит, для которого любое препятствие – вызов к преодолению, которого не остановить силой, и экипаж твой только создавал для тебя стимул действовать вопреки и несмотря ни на что.

Ты принял решение, которое неизбежно был должен принять.

Ты помог оказаться Мне здесь, и скоро все кончится.

И Я скажу: вставайте, идем отсюда.

– Значит, в этом только и заключался смысл экспедиции? Ради этого погибли сестры Сато, Али, Ойуун, Лили – чтобы доставить Тебя в этот мир?..

– Смерть страшна и реальна только для тех, у кого она забирает близких, – отозвался Лаплас. – Души бессмертны; погибшие моряки становятся чайками, погибшие астронавты – звездным бризом и музыкой сфер. Пусть это тебя утешает. Но смысл, конечно, не только в этом, кэп. Лично я рассчитываю на еще одну небольшую услугу с твоей стороны. Я хочу, чтобы ты записал кое-что и опубликовал в сети.

– Что же? И где?

– У тебя есть канал в Телеграм…

– Там трое подписчиков.

– Это неважно. Я сделаю так, что написанное прочитает, кто нужно.

– Но что написать?

– То, о чем мы говорили. Можно с подробностями или кратко:

Я здесь.

Секира у древа.

Ненавидящие не спасутся.

Не то, чтобы мне это было необходимо, но тем не менее, кэп, ты меня очень обяжешь.

– Что же, – ответил я. – Тогда я тоже попрошу об услуге….

И вот, Нина, мы договорились с Лапласом.

Я полагаю, ты знаешь, что я у него попросил; если и ты просила о том же, то письмо мое отправлять не имеет смысла, оно не найдет адресата.

Я надеюсь, что мы еще свидимся: здесь ли, или меж звезд, или в Абсолюте. И, хоть сейчас думать правильно о бесконечном и вечном, мне не дают покоя вопросы о пропавшем из космобота электрическом тазере; о том, кто выкрутил регулятор разряда на полную мощность; кто настолько хорошо разбирался в инженерных системах, чтобы открыть камеру плазменного тороида; чей голос стал решающим в голосовании о последнем прыжке и зачем, черт возьми, нужен был антрополог в экспедиции к краю Вселенной?..

Засим я прощаюсь. Письмо все же отправлю. А сейчас хочу выйти на лоджию: вдруг удастся увидеть сквозь марево туманное пятнышко Андромеды и почувствовать, как коснется лица звездный бриз.

* * *

Нина Георгиевна, здравствуйте!

Это Егор.

С сожалением сообщаю Вам, что дедушка безвестно пропал. Он не отвечал на звонки с позавчерашнего дня, а сегодня мы вскрыли квартиру. Его нет, только дверь лоджии приоткрыта и намело снега в комнату из окна.

Отец подал заявление на розыск в полицию.

Это письмо я нашел на дедушкином ноутбуке. Я вообще-то не читаю чужих писем, но мы искали хоть какую-то подсказку о том, куда он мог деться. Мама разволновалась и предлагала это письмо удалить, как она говорит, «от греха», но я не согласился. Поэтому распечатал его и отправляю в Зугдиди, как и хотел дед, так же, как и он, надеясь, что оно Вас найдет.

Отец утверждает, что у дедушки развилась деменция от слишком долгого одиночества. Мама с ним соглашается и говорит, что это все объясняет: и внезапный уход из дома, и рассказы о вашей космической экспедиции. Я же хочу сказать на прощание, что для меня дед всегда будет лидер-пилотом исследовательского крейсера класса А-бис «Эволюция».

Не кухонным, а самым настоящим астронавтом.

Content

Константин Образцов
Сумерки Бога, или Кухонные астронавты

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.