Владислав Толстов

Афанасий Никитин

Памяти тверского историка В. М. Воробьева

Автор благодарит за помощь в написании книги Галину Андреенко, Артема Бандуриста, Дмитрия Засимова, Александру Захарову, Святослава Михню, Светлану Москвенкову, Екатерину Островскую, Юлию Овсянникову, Павла Иванова, Павла Мартюкова, Полину Петровскую, Сергея Панюхина, Людмилу Соколову, Карину Михайлову, Надежду Таранову, Елену Толстову, Диану Чернобаеву, Ирину Швагер.

© Толстов В. А., 2023

© Киноконцерн «Мосфильм» (Кадры из фильмов), 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

Предисловие

Афанасий и мы

В октябре 2022 года на книжный фестиваль «Тверской переплет» приехал писатель и историк Вадим Эрлихман. После выступления (Вадим представлял свою новую книгу) я решил показать гостю красоты древней Твери. Между делом зашел разговор об известных уроженцах Тверской земли, увековеченных отдельными томами в серии «ЖЗЛ» издательства «Молодая гвардия», где Эрлихман уже много лет работает редактором. Вспомнили много кого: и Алексея Аракчеева, и Артура Артузова (создатель советской контрразведки, уроженец Кашина), и Михаила Бакунина, в имение которого в Прямухине до сих пор со всего мира едут люди, желающие увидеть дом, где вырос основатель политического анархизма.

Это была увлекательная беседа. Вспомнили и Екатерину Фурцеву (родом из Вышнего Волочка), и Анну Керн (в девичестве Полторацкую, из Старицкого уезда), и патриарха Тихона (родом из Торопца), и «всесоюзного старосту» Михаила Калинина (из села Верхняя Троица по дороге в Кимры). Само собой, вспомнили и великого князя Михаила Тверского, и Александра Невского, который получил в правление удельное Тверское княжество, и многочисленных исторических личностей, которые не родились в Тверском краю, но были тверскими помещиками и дворянами, записанными в губернскую «Бархатную книгу» – а там список немалый, от Николая Пирогова до Александра Меншикова. Само собой, коснулись и советских вождей – Никиту Хрущева, например, чья знаменитая резиденция «Завидово» находится на территории Тверской области.

Вдруг в какой-то момент мы вспомнили про Афанасия Никитина. Я был уверен, что о нем есть книга в «ЖЗЛ». Не может быть, чтобы за 120 лет существования этой биографической серии в ней не появилось жизнеописания самого известного русского купца – или, по крайней мере, тверского, в Твери даже есть сеть магазинов «Тверской купец», названная сами понимаете в честь кого, не говоря уже о знаменитом пивном бренде). Но дотошный Эрлихман, который помнит наизусть, кажется, все тысячи томов серии, покачал головой и сказал – нет! Нет такого тома в «ЖЗЛ».

Поэтому и появилась эта книга. Она выходит в подходящий, можно сказать, исторический момент – российская политика совершает поворот на Восток, мы снова дружим с Индией, и туда активно ездят Афанасии Никитины нынешнего поколения. Тверской купец, который пять с половиной веков назад проложил дорогу из России в Индию, снова становится героем нашего времени. Удивительно, но наша книга об этом человеке – первая биография Афанасия Никитина. Хотя из того, что о нем написано, можно составить небольшую библиотеку: в ней есть очерки, газетные статьи, монографии, есть серьезные лингвистические и культурологические исследования, посвященные литературному памятнику «Хождение за три моря». О нем написано около десятка художественных произведений (даже пьеса для школьных театров). Есть популярный кинофильм, первая в истории нашего кинематографа совместная советско-индийская постановка, есть песня «Афанасий Никитин буги» в репертуаре группы «Аквариум», есть книжный сериал про изобретательного школьника (типа Гарри Поттера), которого зовут Афанасий Никитин, есть немало переизданий самого «Хождения за три моря»… а вот отдельной биографии Никитина не было. И нынешняя книга в серии «ЖЗЛ» призвана исправить эту досадную несправедливость.

* * *

Главная проблема – мы знаем об Афанасии Никитине только то, что он сам о себе рассказал, больше ничего. Сколько лет было Афанасию? Был он худым или имел плотное сложение? Высоким или среднего роста?

Да хотя бы такой вопрос – а сколько ему было лет, когда он поехал в Индию? Об этом можно судить лишь по косвенным сведениям. Например, Измаил Срезневский, один из первых исследователей записок Никитина, предположил, что он был человеком в годах. Есть в «Хождении» такая фраза: «Индусы не стали от меня ничего скрывать, ни о еде своей, ни о торговле, ни о молитвах, ни о иных вещах, и жен своих не стали в доме скрывать»[1]. Мол, раз не стали прятать от русского своих жен, значит, не особенно беспокоились, что «ходжа Юсуф» (так Афанасия называли на чужбине) что-то нехорошее с ними сделает. Значит, был он человеком почтенного вида, в годах. Хотя и не факт. Как всякий православный человек своей эпохи Никитин носил бороду, как европеец, живший в жарком климате Индии, наверняка сильно загорел – то есть выглядел старше своего возраста. Потому от него жен и не прятали. Хотя в другом месте сам Никитин нехорошо отзывается об индийских женщинах: «А здесь люди все черные, все злодеи, а женки все гулящие» – то есть можно предположить, что у него были отношения с местными девушками с низкой социальной ответственностью?

Впрочем, это все предположения. Таких гаданий в любом месте оставленных Афанасием записок – множество. Внешность свою он не описал. Все рассуждения на тему того, как он выглядел, – домыслы, плод писательского воображения. Вот, например, что пишет Марина Виташевская: «До нас дошел от XVI века рисунок, сделанный неизвестным художником. На рисунке изображен русский купец. Это человек лет за сорок. Ловкая, складная фигура. Лицо с длинной бородой, по-своему красивое. Чувствуются в нем ум и большая энергия. Купец грамотен, в руках у него свиток с какими-то записями. Одет он в длиннополый распахнутый кафтан, под кафтаном рубаха, на ногах мягкие щегольские сапоги, на голове отороченная мехом шапка-колпак». Так выглядел русский купец той эпохи, но можно ли считать это описание портретом нашего героя?

Елена Тагер в «Повести об Афанасии Никитине» описывает его так: «Он был довольно высок, широкоплеч, одет не по-здешнему – не в длинный, а в короткий кафтан с темными штанами; на ногах его красовались мягкие кожаные сапоги, на голове – чудная высокая войлочная шляпа с загнутыми полями». А вот Екатерина Мурашова, автор книги «Афанасий Никитин. Повесть о тверском купце»: «На вид человеку чуть более сорока лет. Годы и пережитые испытания не состарили, но как-то проявили его лицо, прорезав глубокими, выразительными бороздами. Каждому, кто глянет на это лицо, ясно – вот человек, который многое повидал, многое вынес, но не сломился, а лишь закалился и окреп, как закаляется в огне стальной клинок. Волосы его, брови и борода выгорели почти до соломенной белизны. Одет человек странно. На нем хорасанские штаны, арабстанская накидка, сандалии, какие носят на северном побережье Африки, рубаха неизвестного в Каффе покроя. Но самое странное в человеке – это вовсе не его одежда. Глаза. Светло-голубые, с черным ободком вокруг радужки. Как будто тоже выгорели под неизвестным палящим солнцем или выбелены морской солью. Как будто видели такое, о чем вечером у очага не расскажут и в сказках…»

Писатель Игорь Буторин и вовсе сделал нашего героя запойным алкоголиком (в повести «Путешествие Афанасия Никитина»): «Жил в Твери купец, звали его Афанасий Никитин, а попросту Афоня. Дело купеческое досталось ему по наследству от отца. Афоня сразу после похорон родителя, взялся было за торговлю, да вот с ней-то у него все никак не ладилось. От этих всех коммерческих неудач Афоня сильно пить начал». А Кирилл Кириллов, написавший две книги о нашем герое («Афанасий Никитин. Булат» и «Афанасий Никитин. Время сильных людей») переквалифицировал его из купцов в… кузнецы: «Род наш от кузнецов ведется. Деды в кузне, прадеды в кузне, прапрадеды в кузне. А там, сам знаешь, какая силища в руках образовывается. Хороший кузнец подковы не то что руками, пальцами гнет. А лавку дед мой открыл, чтоб скобяным товаром из собственных рук торговать, от него отец перенял, следом за ним и я, – зачем-то разоткровенничался с незнакомцем Афанасий. – И силушка тоже по наследству перешла». Зато автор популярной советской повести «За три моря» Константин Кунин реабилитирует тверского купца – не алкоголик и не кузнец, а полиглот: «В этот раз в караване были и москвичи, и нижегородцы, и тверичи. Главой каравана они выбрали тверского купца Афанасия Никитина. Правда, Афанасий не плавал в Шемаху по Каспийскому морю, но и другие купцы не могли этим похвастаться. Зато он знал грамоту и говорил по-татарски».

Возможно, подсказку могут дать записки иностранных путешественников, писавших о русских людях, какими они их видели. «Русские очень красивы, как мужчины, так и женщины, но вообще это народ грубый» (Амброджо Контарини, XV век). «Росту в общем Московиты среднего, но отличаются крепким и очень тучным телосложением. Глаза у всех серые, бороды длинные, ноги короткие и животы большие» (Павел Иовий, XV век). «Летом все ездят верхом, а зимой на санях, так что не свершают никаких упражнений, что делает их жирными и тучными, они даже почитают наиболее пузатых, зовя их Дородный Человек» (Жак Маржерет, XVI век). «Они придают большое значение длинным, окладистым бородам и толстым брюхам, и по тому обладающие ими пользуются большим почетом от других. Даже Его Царское Величество наряжает таких людей, обыкновенно бывающих между купечеством, на службу при торжественных представлениях, даваемых Послам, чем Его Величество думает придать большее уважение к своей особе» (Адам Олеарий, XVII век).

И ладно бы только внешность! Но Афанасию Никитину придумали и все прочие анкетные данные. Тот же Константин Кунин сочинил ему спутников-купцов – один носил фамилию Кашкин, другого якобы звали Кира Епифанов. Игорь Буторин, автор двухтомного «Путешествия Афанасия Никитина», придумал герою хворого младшего брата Емелю. Афанасий находит дома записку, оставленную отцом (к тому времени скончавшимся), где тот пишет: «Отправляйтесь за три моря в сказочный Индостан. Там растет волшебное Древо желаний. Оно выполнит сокровенное ваше желание и тогда будет вам счастье». Потайная записка прикреплена к рамке картины (!), которая в XV веке висит дома у тверского купца – хорошо еще, что не скотчем…

Вообще же из нелепостей, домыслов и фантастических допущений, приписанных Афанасию Никитину в разных художественных произведениях, можно составить небольшую энциклопедию. Понятны мотивы авторов: хочется рассказать больше об Афанасии, но о нем неизвестно ничего кроме тех весьма скудных сведений, которые он сообщил о себе в «Хождении», вот и приходится домысливать. Например, была ли у него жена? Елена Тагер пишет, что была, звали ее Дунюшка, и каждый раз, ложась спать в далекой Индии, Афанасий ее вспоминал. У Екатерины Мурашовой в «Повести о тверском купце» у Афанасия тоже есть жена, да такая, что не забалуешь: «Афанасий представил себе серые глаза Анфисы, через край плещущие радостью от его возвращения: “Муж мой, Афанасий! Вернулся, лада мой!”. Афанасий знал свою жену. Ни словом, ни взглядом не упрекнет, но куда от себя-то деваться?» Именно это воспоминание не позволяет ему повернуть назад, а отправляет странствовать дальше.

В общем, кто во что горазд. При этом мы ведь даже фамилии его не знаем. Для многих становится открытием, что Никитин – это не фамилия, а отчество, «Офонас Никитин сын тверитин», как написано в «сопроводительной записке» к его путевым «тетрадям», которые русские купцы передали дьяку Василию Мамыреву. Фаина Гримберг, написавшая, пожалуй, лучшую повесть об Афанасии Никитине «Семь песен русского чужеземца», говорит, что фамилий в то время у людей купеческого звания не было: «Это не только Афанасия касается. Мы ведь до сих пор не знаем, Кузьма Минин – он Минин или Минич, сын Мины? А Минин жил спустя полтора века после Афанасия Никитина».

Где жил Афанасий Никитин в Твери – тоже неведомо. Тверские купцы, что логично, селились в торговых посадах близ крупных рынков, но где именно на территории современной Твери они находились в XV веке, неизвестно. Учитывая к тому же, что со времен средневековья, с эпохи Афанасия Тверь пережила с десяток разрушительных пожаров, да и потом неоднократно перестраивалась. В годы Великой Отечественной за Калинин (такое название носила Тверь в советские годы) шли ожесточенные бои, после которых город пришлось отстраивать заново – словом, сегодня даже непонятно, где мог находиться дом Никитина. Со средних веков сохранились описания некоторых домов, есть довольно обширная литература о тверском купечестве. В одном из таких домов, принадлежавших купцам Арефьевым, сегодня располагается Музей тверского быта, но этот дом построили примерно 200 лет спустя после индийского путешествия Афанасия Никитина. А какими были купеческие дома в средневековой Твери и в каком из них, хотя бы в какой части города, жил Никитин – нам неведомо.

В России, в Твери не сохранилось об Афанасии никакой материальной памяти, не говоря уже об Индии. В индийском Бидаре, где долгое время жил Афанасий, возможно, и жили какие-то легенды: когда в середине ХХ века советский индолог Вячеслав Крашенинников расспрашивал о нем местных краеведов, ему ответили: «В Бидаре он пробыл довольно долго. Торговал помаленьку. Говорят, он женился на индианке и имел от нее детей. А когда собрался в обратный путь, то оставил ей большую часть того, что сумел накопить. Кто знает, может, и сейчас в жилах иных бидарцев текут капли русской крови».

В общем, человек-загадка. Очень мало мы о нем знаем.

* * *

Даже о его великом произведении, «Хождение за три моря» существуют разные версии. Кстати, сразу следует определиться. Я везде буду писать название произведения так как это принято в современном русском языке – «хождение», в том числе и в цитатах. Хотя до революции произведение Афанасия Никитина называлось «Хожением за три моря». Существовал такой жанр «хожений», паломнических записок, но чтобы не запутывать читателя с «хожениями» и «хождениями» договоримся называть это произведение так, как оно записано во всех современных библиотечных каталогах.

Исследователь Даниэль Волков, например, определяет «хождения» как распространенный жанр русской средневековой литературы – путевые записки. В разных случаях они назывались «хожениями», «скасками», «посольствами», «путниками», «странниками». Как раз в XV веке произведения в этом жанре стали приобретать более светский характер. В этом смысле «Хождение за три моря» – уникальный текст, описывающий путешествие в экзотическую страну, но при этом – небывалая вещь для литературы того времени – не имеющий конкретного адресата.

Интересный вопрос – знал ли тверской купец что-нибудь об Индии, прежде чем отправился туда? Сказать, что в Древней Руси ничего не слышали об этой стране, было бы неправдой. Знали, но к реальности эти знания имели весьма отдаленное отношение. Во времена Афанасия Никитина большой популярностью пользовалось «Сказание об Индийском царстве», содержащее письмо попа Иоанна – правителя легендарного христианского царства, под властью которого было «три тысячи триста царей». По количеству фантастических существ Индийское царство может дать фору «Звездным войнам» и прочим «Гарри Поттерам»: «И живут у меня в одной области немые люди, а в другой – люди рогатые, а в иной земле – трехногие люди, а другие люди – девяти сажен, это великаны, а иные люди с четырьмя руками, а иные – с шестью, и есть у меня земля, где у людей половина тела песья, а половина человечья, а у других моих людей очи и рот в груди. В иной же моей земле у людей сверху большие рты, а другие мои люди имеют скотьи ноги. Есть у меня люди – наполовину птица, наполовину человек, а у других людей головы собачьи; родятся в моем царстве звери: слоны, дромадеры, крокодилы и двугорбые верблюды. Крокодил – лютый зверь: если он, разгневавшись на что-нибудь, помочится – на дерево или на что-либо иное, – тотчас же оно сгорает огнем». Эти рассказы об Индийском царстве в Древней Руси воспринимали вполне серьезно хотя бы потому, что альтернативных источников, сообщающих о жизни в Индии, не было. Даже в XIX веке на лубочных картах, которые охотно покупали крестьяне, изображалось «царство попа Иоанна» и области, населенные людьми с песьими головами.

Если вы заговорите о «Хождении за три моря» с местными тверскими краеведами, вам обязательно скажут, что Афанасий Никитин не был никаким купцом. А был он, понятное дело, шпионом, который по заданию тверского князя Михаила Борисовича отправился налаживать контакты с индийскими правителями. Мол, тверскому князю требовались союзники в его многолетнем противостоянии с Москвой, и он отправил своего доверенного человека с неким секретным заданием в Индию.

Сразу же скажем, что никаких подтверждений этой версии не существует (но в книге постараемся максимально подробно ее разобрать). Да, «Хождение за три моря», действительно, временами напоминает разведсводку: Афанасий указывает, где находятся алмазные шахты, описывает состав и вооружение индийских войск. Но даже если вообразить, что он благополучно вернулся в Тверь, пришел к князю, с поклоном передал ему свои «тетради» – то что дальше, какие должны быть действия того, кому он доставил ценные сведения? Тверской князь просит у индийского раджи прислать экспедиционный корпус для войны с Москвой – так, что ли? Тем более в год, когда Афанасий отправился в свое «хождение», тверскому князю было 13 лет (об этом тоже как-то забывают). И о некоей «охранной грамоте», которую Афанасий Никитин получил от князя, тоже ничего толком не известно. Сам Никитин упоминает о ней только однажды: «И, отплыв из Углича, приехал в Кострому и пришел к князю Александру с другой грамотой великого князя. И отпустил меня без препятствий». Но совершенно не факт, что это была за грамота тверского князя. На памятнике Афанасию в Твери он держит в левой руке некий свиток – принято считать, что это и есть та самая «грамота». Но скорее всего – тоже плод творческого воображения, художественное преувеличение.

Главное – из записок Никитина остается непонятным, зачем он вообще отправился в Индию. Вернее, понятно, что изначально он ни в какую Индию не собирался. Судя по запискам, человеком он был скрытным, далеко не все свои мысли доверял бумаге – что вполне логично для человека, который занимается рискованными коммерческими операциями. Может, хотел найти какие-то товары, которые с большой выгодой можно продать в Твери? Но какие такие товары могли заинтересовать тверского потребителя последней трети XV века? К тому же, как считает один из лучших ученых-индологов России, автор замечательной книги «Средневековое мышление» Евгения Ванина, для этого необязательно было отправляться в Индию – довольно обширная колония индийских купцов к тому времени уже существовала в Астрахани, столице Астраханского ханства, в которой тверской купец побывал. А если он бывал там и раньше (скорее всего, бывал), то имел возможность изучить и ассортимент предлагаемых товаров, и цены, и посмотреть, насколько охотно их покупают.

К тому же даже с геополитической точки зрения это путешествие, если действительно усмотреть в нем некий государственный замысел, выглядит довольно сомнительно. Тверь во времена никитинского «хождения» доживала последние дни как самостоятельное княжество, некогда богатый город на глазах терял свои активы, богатые купцы и ремесленники потихоньку перебирались в Москву «под руку» великого князя Ивана III. Московская рать уже присоединила Серпуховское княжество, покорила Ярославль, а потом пошла на Новгород. Сложно представить, как через Тверь движется московское войско, с пушками и обозами, а по обочинам стоят тверские купцы и размышляют – может, продать москвичам что-нибудь? Не смешите.

К тому же интересный факт: тетради с записями Афанасия Никитина в 1475 году русские купцы, возвращавшиеся из турецкого плена, передали не тверскому князю, а дьяку Василию Мамыреву, который был, как считается, «серым кардиналом» московского княжеского двора. Мамырев эти тетради принял и – не показал никому! Даже Ивану III, своему непосредственному начальнику. Тут, кстати, еще один важный момент – нам недоступен первоначальный текст, рукопись самого Афанасия Никитина, мы не знаем, что там было написано, не знаем почерка самого Афанасия. Мамырев эти бумаги хранил у себя, завещав передать их после своей смерти в монастырскую библиотеку. Так что если Афанасия и подозревать в шпионаже, то скорее уж в пользу московского князя. Или кого-то из его окружения – например, того же Мамырева. Но мы не будем этого делать. По той же причине – нет никаких подтверждений. Тверь Мамырев сильно не любил, но полученные записки тверского купца почему-то распорядился переписать и включить в летописный свод, официальную государственную хронику. Спустя три века их обнаружит в древлехранилище Троице-Сергиевой лавры русский историк Николай Карамзин.

А между тем это интересный же вопрос! Как Афанасий относился к своей малой родине, любил ли он Тверь? В «Хождении» он довольно много пишет о том, как тоскует по родине, по русской земле, но Тверь не упоминает ни разу, «тетрати» свои отдает москвичам, вообще непонятно, собирался ли он в Тверь возвращаться. Нет ли в этом какой-то незаметной, но важной интриги? О, да сколько там таких незаметных интриг…

Более того – мы точно не знаем даже того, в какие именно годы состоялось его «хождение за три моря». Сам купец о времени своего возвращения на Русь сообщает, что отправился из Индии на пятую Пасху с момента своего путешествия и шел около года; отсюда можно вычислить примерную датировку его путешествия – 1468–1474 годы. Нижний предел, правда, целесообразнее датировать 1467 годом, учитывая время пребывания Никитина в Азербайджане и Персии. Однако в других, более ранних исследованиях высказывалось предположение, что путешествие тверского купца началось в 1466 году и закончилось в 1472-м. Измаил Срезневский, который первым провел тщательное исследование текста Афанасия Никитина, высказал именно такое предложение. Тогда вопрос – а где же до этого хранились записи, составившие «Хождение за три моря»? Ведь безымянный переписчик Софийской летописи указывает, что получил эти бумаги в 1475 году. Следует добавить, что в Калинине 500-летие путешествия Афанасия Никитина отмечалось в 1966 году, о чем сохранились фотографии и газетные репортажи…

Очевидно, что Афанасий не закончил свои записки, и даже не успел привести в порядок: в тексте встречаются повторы, разночтения, есть довольно занятные куски, написанные не на русском языке. При этом почти нет информации сугубо коммерческой, деловой: какие полезные товары Афанасий нашел в Индии, вез ли что-нибудь с собой, какие у него были планы по возвращению в Тверь? А что, если он не планировал возвращаться туда, а хотел перебраться в новую столицу? «Отъезд» бояр, княжьих чиновников да и купцов из стремительно терявшей влияние и деньги Твери в более благополучную Москву к тому времени уже стал явлением массовым. Но это тоже только предположения: сам Афанасий ничего о своих планах на будущее не сообщил. «Да был ли он купцом, на самом-то деле?» – задает резонный вопрос Фаина Гримберг, и ответ на этот вопрос найти непросто.

Однако то, что Афанасий Никитин был (и останется на века в истории русской литературы) писателем, – это бесспорно. Его записки с небольшими разночтениями вошли в три разных летописных списка, их успело прочитать немало людей, современников Никитина. Приходилось даже слышать, что слово «прохиндей» когда-то означало человека, купца, который рассказывает, что он-де тоже, такой молодец, был в Индии, «как и Афанасий из Твери», а на самом деле врет. Говорит, что ездил в Индию, а в Индии-то и не был – значит, прохиндей! А в 1980-е годы были найдены и опубликованы записки «гостя Василия», еще одного русского купца, совершившего путешествие в восточные страны. Есть версия, что эти записки сочинил тот самый дьяк Василий Мамырев и что они представляют собой подражание записям Афанасия Никитина – об этой версии мы тоже расскажем в книге.

Интересно и то, что «Хождение за три моря» сначала было издано как часть Софийской летописи, а отдельное издание случилось только в 1848 году – спустя 30 лет после того, как его обнаружил Николай Карамзин. И за весь XIX век – ни одного массового издания. «Хождение за три моря» существовало как литературный памятник в узком кругу ученых-историков, широкие читательские массы в Российской империи понятия не имели, кто такой Афанасий Никитин. Только при советской власти стали появляться массовые издания. Первое из тех, которые удалось обнаружить – это тоненькая книжка «Хождение за три моря тверитянина Афанасия Никитина», изданная в 1922 году. При Тверском губсоюзе решено было издавать дешевые брошюрки в серии «Библиотечка общества изучения Тверского края», там и вышла эта книжка. А первое академическое издание, с комментариями и дополненными вариантами, выпустила Академия наук СССР в 1948 году. Как раз за год до этого Индия обрела независимость от Британской империи, и издание записок тверского купца об индийском путешествии, видимо, сочли политически правильным. Спустя еще десять лет, после визита Хрущева в Индию, вышло самое полное издание – с обширным справочным аппаратом и подробными комментариями. А уже потом стали выходить многочисленные массовые издания, в том числе для детской и юношеской аудитории. Афанасий Никитин прочно вошел в пантеон исторических героев советской литературы.

Но самое интересное, что все последние годы «Хождение за три моря» почти не переиздавалось. Его нет в школьной программе (только иногда в списках для внеклассного чтения), поэтому даже в массовой «Школьной библиотеке», по данным Российской книжной палаты, последнее издание этого произведения датировано 2019 годом. Российский путешественник Евгений Кутузов, решивший пешком повторить путь Афанасия Никитина «от Твери и до Индии» (он еще появится в этой книге), попросил коллег автора этих строк из тверского медиахолдинга РИА «Верхневолжье» найти в Интернете текст «Хождения за три моря», распечатать на принтере и распечатку отдать ему. Так и сделали, и Евгений все путешествие таскал в рюкзаке эти листочки, потому что книги Никитина не было ни в одном тверском книжном магазине. Такие дела!

* * *

Во время работы над книгой автор этих строк перечитал «Хождение за три моря» раз, наверно, двадцать. На самом деле текст этот небольшой: даже с комментариями, даже с дополнительными вариантами, даже в академическом издании книга Афанасия Никитина имеет средний объем, какой-нибудь женский детектив Дарьи Донцовой и то больше.

Так часто бывает, когда несколько раз читаешь один и тот же текст. Кажется, что сквозь текст ты начинаешь различать лицо автора, слышать его голос, понимать, почему он вот эту фразу написал так, а не иначе. И еще начинаешь думать, что тебе становится понятно, почему он написал этот текст, что послужило движущей силой, причиной.

Хочу сказать, что меня поражает в «Хождении за три моря». Это очень личный текст, написанный человеком, который не по своей воле (или, скорее, по собственной беспечности) забрался в такую даль, что непонятно, как домой вернуться и получится ли вернуться вообще. Кажется, так и видишь, как сам Афанасий хлопает себя по ляжкам и приговаривает – «вот как меня угораздило!», и эта смесь азарта и смирения пронизывает весь текст «Хождения» (довольно сложный в восприятии для современного человека, ведь писался он в средние века) какой-то удивительно подкупающей интонацией. Исследователь этого памятника Я. С. Лурье тоже обращает внимание на личный, отражающий сомнения, переживания, тревоги, сокровенный стиль тверского купца, и пишет, что «личностный характер рассказа Никитина, способность его автора раскрыть читателю свой внутренний мир – этими чертами “Хождение” перекликается с величайшим памятником древнерусской литературы, созданным два века спустя, – “Житием” протопопа Аввакума». Россия – страна большая, и в русской литературе есть немало произведений, созданных в результате путешествий, или представляющих собой описание этих путешествий – от «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева до «Москва – Петушки» Венедикта Ерофеева.

Если мы посмотрим глазами автора на его записки, то поймем, что они являются отчетом о невольно проделанном путешествии. В Древней Руси пространство воспринималось с точки зрения ценностных категорий: те или иные земли рассматривались как «чистые» или «нечистые», праведные или грешные. Об этом много написано – в частности, адресуем читателя к уже упомянутой книге Евгении Ваниной «Средневековое мышление». Таким образом, «пребывание в чистом пространстве есть признак святости – отсюда объясняется паломничество в святые земли, пребывание в пространстве нечистом, напротив – признак греховности». Отсюда можно судить о том, что проделанное Афанасием Никитиным путешествие сам он воспринимал как некое испытание. А раз это испытание, логично, что оно предполагает и отчет о его прохождении. Отчет предназначался не столько для людей, сколько для высшей инстанции – Бога, чтобы быть представленным Ему на Страшном cуде. Мы можем видеть, что дифференциация чистого и нечистого пространства оказывается исходным пунктом в понимании причины написания купцом Никитиным своего «Хождения за три моря».

Сам факт того, что Афанасий Никитин в самом начале характеризует свое сочинение именно как «грешное хождение», говорит о точном содержательном указании на оборотный, «перевернутый» характер этого путешествия. Эта самопрезентация, это определение – «грешный» – очень важно для понимания всего произведения как целостного источника: нахождение в чужой, «поганой» земле объясняет причину антиповедения купца Никитина, того, почему ему приходилось так себя вести – есть непривычную пищу, определять дату Пасхи по мусульманским книгам, постоянно общаться с «бесерменами». К ним тверской купец относится весьма добродушно (хотя конфликты случались, конечно). Интересно, что он называет себя Юсуф Хоросанин – не потому что жителям Индии трудно произносить имя Афанасий, а просто, наверно, каждый раз приходилось объяснять, что он из Твери, а там такого города не знали, вот и придумал себе «временное прозвище», своего рода оперативный псевдоним.

Интересный образ просматривается сквозь текст его сочинения. Каким он является нам со страниц своего сочинения, каким представляется? Такой добряк, спокойный, хороший русский дядька. В Твери таких и сейчас много.

Таким образом, «Хождение за три моря» строится как антипаломничество – путешествие в грешную землю, а отсюда и столь подробный отчет о проделанном путешествии, который предназначен в первую очередь не для людей, а для Страшного суда как оправдательный документ. Вот, мол, побывал я в Индии, но старался себя вести как человек православный (начинаешь по-новому понимать фразу из известного фильма – «меня царицей соблазняли, а я тебе верен остался!»). И в качестве доказательства – вот мои путевые записки, «тетрати». Даниэль Волков именно об этом и пишет: «Афанасий в Индии осознает себя христианином, его поведение носит вынужденный характер, и обусловлено именно принадлежностью к православной культуре в ее специфическом русском воплощении».

* * *

Но все же больше всего завораживает в «Хождении за три моря» сам сюжет – как русский купец отправился по торговым делам, потом что-то (все) пошло не так, он оказался на развилке: один вариант – вернуться домой, в Тверь, а там злые кредиторы и просто коллеги, всегда готовые посмеяться над неудачником. И другой расклад – махнуть в Индию, а это ведь страна сказочная, где никто «из наших» (купцов, тверичей, вообще русских) еще не бывал. Как скажет спустя четыре века американский писатель Марк Твен: «Только о двух вещах мы будем жалеть на смертном одре – что мало любили и мало путешествовали».

«Хождение за три моря» в чем-то воплощает национальный русский характер. Вот перед нами русский мужик, пропеченный солнцем, стоит в торговом порту на острове Ормуз (сегодня это территория Ирана), смотрит, как грузится корабль до Маската, «за море Индийское». Это как в русских сказках, помните? «Налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – головы не сносить». Но русскому интересно, что там направо (кстати, в Ормузе у Никитина был конь, об этом отдельный рассказ), почему там «головы не сносить»? А если получится назад вернуться – это же потом всю жизнь будет о чем рассказывать! Только о двух вещах будем жалеть – что мало любили и мало путешествовали. Эх, была не была!

И Афанасий идет на корабль. Хотя казалось бы – да возвращайся домой, хватит уже, нагулялся. Но нет: «Плыли мы морем до Маската десять дней, а от Маската до Дега четыре дня, а от Дега до Гуджарата, а от Гуджарата до Камбея… От Камбея поплыли к Чаулу, а из Чаула вышли в седьмую неделю после Пасхи, а морем шли шесть недель в таве до Чаула».

«И тут есть Индийская страна», – восхищенно выдыхает Афанасий. И как ему в эту минуту не позавидовать? Сегодня там (примерно там), где он сделал первый шаг в Индию, ему поставлен памятник. О нем тоже отдельно расскажем.

Есть, впрочем, еще одно важное обстоятельство. Для жителя Твери Афанасий Никитин – самый безусловный герой местной истории. Как-то автор этих строк в большом сибирском городе на встрече с читателями попросил аудиторию назвать героя-тверича, человека, который бы однозначно ассоциировался с Тверью. Люди постарше называли Михаила Калинина (в советские годы 55 лет Тверь носила его имя), люди попроще – Михаила Круга, продвинутые – князя Михаила Тверского. Проблема в том, что те, кто называл Калинина, чаще всего не знали, кто такой Михаил Тверской, а любители Михаила Круга, как оказалось, не знали, кто такой Михаил Калинин. Единственной тверской фигурой, однозначно известной всем, оказался тверской купец Афанасий Никитин. Даже любители Круга знали, что это такой купец, в честь которого названо известное пиво.

Афанасий отправился в свое путешествие из Твери и, возвращаясь, стремился в родную Тверь (скорее всего, так). Автор этой книги давно живет в Твери и решил, что будет правильным, если в книге появятся люди, которые так или иначе связаны с Афанасием Никитиным. Или, точнее, с мифом о нем. Человек, который проводит экскурсии по Твери, обрядившись в костюм тверского купца XV века; путешественник, решивший пройти пешком по маршруту Тверь – Индия по следам Афанасия Никитина; человек, строящий точную копию торгового купеческого судна, именно на таком отправился по Волге Никитин. И еще несколько жителей Твери, которым тоже есть что сказать об этом человеке. Об Афанасии Никитине говорят и сегодня самые разные люди. Пусть их голоса тоже звучат в книге.

Как ни удивительно, но спустя пять с половиной веков после его путешествия Афанасий присутствует в современной тверской жизни – о нем думают, говорят, объявляют в его честь конкурсы сочинений и спортивные соревнования… И это не только примета наших дней, так было и раньше. Например, в 1905 году тверской городской голова Лебедевский, открывая женское коммерческое училище на улице Миллионной, высказал такое пожелание: «Пусть воспитанницам коммерческого училища будет присущ дух торговой предприимчивости и стремление к широким коммерческим знаниям, какими обладал увековечивший свою память Афанасий Никитин».

И потом – это же такой русский, такой понятный сюжет: пошел человек неведомо куда, попал в настоящую сказку, а когда возвращался домой, не дошел до родины и помер в дороге. Жалко его. Но сам он о своем путешествии не жалел.

Глава первая

Афанасий и Хрущев

Краевед и экскурсовод Артем Бандурист в назначенные дни проводит экскурсии по Твери. Экскурсоводов в городе много, в выходные дни автобусы с туристами каждые десять минут паркуются на центральной площади близ памятника Михаилу Тверскому. Однако спутать Бандуриста с другими экскурсоводами невозможно. Он единственный в Твери встречает туристов, облачившись в полный исторический костюм тверского купца XV века – именно в таком когда-то ходил Никитин. У Бандуриста уже есть серьезная популярность, и хотя экскурсоводом он подрабатывает от случая к случаю, однако восторженные отзывы столичных туристов о том, что в Твери вас водит по городу «настоящий Афанасий Никитин», доходят и до него.

Да и к своему внешнему образу он относится чрезвычайно серьезно. Бандурист – человек добросовестный, член нескольких местных краеведческих и реконструкторских сообществ, много лет изучает исторический костюм тверского горожанина позднего Средневековья. Поэтому он максимально, как утверждает сам, похож на самого известного героя тверской истории, автора «Хождения за три моря». Зимой – в длиннополом охабне, меховой шапке, кафтане и подбитых мехом сапогах. Летом – в нарядном кафтане, подпоясанном широким кушаком, с которого свисает кошель, в шапке и сапогах. Артем не просто тщательно относится к аутентичности своего исторического костюма – он выискивает мельчайшие упоминания о том, как одевались жители русских городов 500 лет назад, поэтому последним штрихом перед выходом «в люди» становятся окладистая борода и усы.

Эффект, когда людей, приехавших в Тверь на экскурсию, у автобуса встречает «сам» Афанасий Никитин, переоценить сложно. «Они в полном восторге», – говорит Артем о реакции туристов. По его словам, с каждым годом уровень знаний людей, приезжающих на экскурсии в Тверь, растет. «Недавно я работал с группой северян, приехавших из Архангельской области, – вспоминает он. – Меня спросили о том, что я знаю о купцах, которые привозили свои товары из Весьегонска, самого северного муниципалитета нынешней Тверской области. И оказалось, что эти ребята давно и серьезно изучают торговые пути средневековой Руси, в которых Весьегонск играл важную роль. Приятно, когда гости нашего города демонстрируют такие знания отечественной истории».

Во время длинных выходных на экскурсию чаще всего приезжают целые семьи, родители с детьми. И детям «Афанасий Никитин» особенно любит задавать вопросы. Поскольку Артем Бандурист считает, что экскурсия должна быть не только развлечением, но и познавательным мероприятием, возможностью узнать больше о прошлом своей страны. К сожалению, нынешние дети, вздыхает он, почти никогда не знают, кто такой Никитин. Тем не менее экскурсии, которые проводит настоящий «тверской купец», неизменно пользуются большим спросом. В том числе и потому, что кто-то, может быть, впервые узнает о том, что был в русской истории такой замечательный человек, купец, путешественник, писатель – Афанасий Никитин.

* * *

В какой-то момент экскурсии Артем во главе с группой выходит на главную тверскую набережную, улицу Степана Разина и предлагает посмотреть на другой берег Волги, где возвышается восьмиметровый памятник Афанасию Никитину. В книге советского искусствоведа Н. Нерсесова о творчестве скульптора Сергея Орлова, создателя этого памятника, изданной всего через год после открытия монумента (памятник был открыт в 1955 году), говорится: «Нельзя не отметить удачное решение фигуры. Никитин изображен в дорожном платье, распахнутом кафтане, с непокрытой головой, идущим свободным и твердым шагом». Памятник к тому же, как сообщает Нерсесов, был задуман, выполнен, отлит в бронзе и доставлен в Калинин в рекордно короткие сроки – всего за три месяца! В левой руке целеустремленно шагающий Афанасий несет какой-то свиток. Что именно он означает – версии есть разные. Одни говорят, будто это охранная грамота тверского князя Михаила Борисовича, которую взял с собой Никитин, другие – что некий деловой документ, намекающий на то, что памятник поставлен человеку, которого до Индии довели коммерческие дела.

Кстати, интересная деталь: памятник Афанасию Никитину – первый (и как бы не единственный) в советские годы монумент, увековечивший бизнесмена, предпринимателя, купца! То есть, как сказали бы сейчас, бизнесмена и капиталиста. В Советском Союзе была запрещена частная собственность, слово «бизнес» считалось ругательным, и Никитин в галерее героев, которые были удостоены памятника в советские годы – явление уникальное. Может быть, поэтому люди, которые оказались причастными к появлению памятника тверскому купцу, тоже по-своему оказались необычными, тоже сильно выбивались из традиционного образа советских граждан…

В Твери, кстати, есть забавная легенда, с этим памятником связанная. Мол, когда советский лидер Никита Хрущев поехал с официальным визитом в Индию, индийцы решили его немножко, как сейчас сказали бы, потроллить. Продемонстрировали ему памятник Афанасию Никитину, и спросили, хитро прищурившись: вот мы чтим память тверского купца, а у вас в СССР есть такой памятник? Есть, ответил Хрущев, и тоже хитро прищурился и подмигнул своему помощнику. Который немедленно передал в Москву указание в кратчайшие сроки установить памятник Афанасию в Калинине. Зная, как скор на расправу был Никита Сергеевич, члены творческих организаций заметались, стали искать в мастерских подходящий памятник. И обнаружили на складе одного завода монументальной скульптуры фигуру сказочного героя Садко, предназначенную для какого-то парка. Садко, как и Никитин, тоже был купцом, только новгородским («Садко – новгородский гость», помните?) и тоже был изображен целеустремленно шагающим (не иначе как в гости к царю морскому), а в руке нес гусли. Гусли отпилили, вместо них приделали свиток, на пояс Садко повесили кошель с деньгами – и он превратился в Афанасия Никитина. Успели в последний момент привезти памятник в Калинин, установили, отчитались, выдохнули. Хрущев возвращается из Индии – а памятник уже стоит!

Все это, конечно, чушь, городская легенда. Единственное, что в ней соответствует действительности – что Хрущев действительно побывал с официальным визитом в Индии в том же году, когда в Калинине открыли памятник тверскому купцу. Однако памятник открылся в мае 1955 года, а официальный визит Хрущева в Индию состоялся почти полгода спустя – в ноябре. То есть памятник заказывали, ваяли, везли и устанавливали без какого бы то ни было аврала, в плановом порядке. Скорее всего, его открытие приурочили к визиту в СССР индийского лидера Джавахарлала Неру и его дочери Индиры Ганди, который состоялся в июне того же 1955 года. Открытие памятника Афанасию Никитину состоялось 31 мая – на левом берегу Волги, между двумя мостами (один из которых еще строился) была установлена бронзовая статуя высотой 4,06 метра, на гранитном (тоже четырехметровом) пьедестале. Чуть позже там же, на гранитном основании, укрепили ростр корабля (ладьи), отлитый из чугуна.

Репортаж об открытии памятника Афанасию Никитину в Калинине в 1955 году до сих пор можно найти в YouTube. Телевизоров в частном пользовании в то время у советских людей было немного, и этот репортаж крутили перед сеансами в кинотеатрах, в журнале «Новости дня». В трехминутном ролике еще можно разглядеть старые дома позади памятника – к нашему времени их давно снесли. А сам памятник Никитину сегодня является одной из главных городских достопримечательностей. Как горделиво сообщает местный туристический путеводитель, «здесь всегда много народу, к памятнику постоянно приходят жители Твери и приезжают гости города», и это правда: парковка рядом с памятником практически никогда не пустует. Сюда приезжают фотографироваться новобрачные (особый шик – запечатлеться вдвоем на самом носу ладьи). Сюда привозят гостей города. Сюда везут туристов. Сюда просто приходят люди, гуляющие вдоль берега Волги. Памятник действительно красивый, чего там. Мы тоже несколько раз побывали возле него, послушали, что говорят экскурсоводы, рассказывая о знаменитом тверском купце. Господи, что они порой говорят – а бронзовый Афанасий слушает и молчит!

31 мая 1955 года на открытии памятника присутствовал иностранный гость – полномочный посол Индии в СССР господин Менон, который заслуживает нескольких слов в нашем повествовании. И не только потому, что это был первый «индийский гость», приехавший в Калинин-Тверь по случаю открытия первого в мире памятника Афанасию Никитину. Господин Кумар Падма Шиваншанкара Менон (1898–1982) до сих пор считается в Индии одним из наиболее уважаемых государственных деятелей. Он родился в Керале, в семье юриста, происходил из княжеского рода. Учился в Мадрасе, в христианском колледже, а высшее образование получил в Оксфорде. Дипломатическую карьеру начал еще в начале 1920-х – служил в дипломатических миссиях Британской империи. В 1945 году Менон возглавил делегацию Британской Индии на конференции в Сан-Франциско, на которой была учреждена Организация Объединенных Наций (ООН). Послом в СССР его назначили в 1952 году, и эту должность он занимал девять лет, одновременно являясь аккредитованным индийским послом в Венгрии и Польше.

Кстати, его дипломатическая карьера в Москве складывалась не очень гладко. Едва Менон прибыл в Москву, он, как он сам писал в воспоминаниях, «вынужден был посетить МИД и выразить протест в связи с оскорбительным отношением советской прессы к признанному национальному лидеру, отцу нации Махатме Ганди». В ответ он услышал ссылки на то, что индийская печать также позволяет себе оскорбительные замечания в адрес Ленина и Сталина. Однако Менон не счел возможным согласиться с такого рода аргументацией и сказал, что в Советском Союзе пресса прямо отражает мнение руководства страны, в то время как индийская пресса свободна и не зависит от позиции властей. Кстати, Менон оказался последним иностранцем, видевшим Сталина живым – это произошло 13 февраля 1953 года. Его участие в открытии памятника Никитину в Калинине оказалось первым официальным мероприятием, в котором участвовал индийский посол за пределами Москвы.

После выхода в отставку Менон несколько лет возглавлял Общество советско-индийской дружбы и в конце жизни, в 1979 году, успел стать лауреатом международной Ленинской премии «За укрепление дружбы между народами». Остается добавить, что лауреат Ленинской премии еще и состоял почетным членом Королевского географического общества по изучению Азии в Лондоне и написал интересную автобиографию «Многие миры», которая еще в советские годы была переведена на русский… Достойный, в общем, человек представлял Индию на открытии памятника Афанасию Никитину в 1955 году. Впрочем, и авторы памятника – тоже не менее достойные люди. Расскажем и о них.

Скульптор Сергей Михайлович Орлов покинул наш мир более полувека назад, однако на форумах коллекционеров («Твой фарфор», «Форум любителей искусства и старины» и др.) любой артефакт, связанный с этим человеком, до сих пор вызывает серьезный ажиотаж. Например, за уже упомянутую монографию Н. Нерсесова, небольшую брошюру объемом в 27 страниц запрашивают 2900 рублей! В разделе «Советский фарфор» на форумах коллекционеров работы Орлова вообще считаются бесценными, к тому же их осталось очень немного.

Да-да, мы не ошиблись: автор памятника Афанасию Никитину в первую очередь известен как «малоформист», художник, создававший шедевры так называемого художественного фарфора, маленькие фигурки, а не гигантские монументы. Судьба Орлова – и творческая, и человеческая – была непростой. Начнем с того, что в детстве он едва не умер от голода в родном Петербурге в годы послереволюционной разрухи. Спасаясь от голодной смерти, семья Орловых переехала в Вологду. Спустя два года скончался от воспаления легких отец, и забота о детях легла на плечи матери. Еще в школе на уроках рисования проявились способности Сергея к лепке, а потом, обучаясь в ФЗУ на паровозного слесаря, он параллельно посещал занятия в вечерних мастерских Вологодского художественного техникума, а потом – в частной художественной студии Юлии Ферапонтовны Лузан. Она была талантливым педагогом, последователем народно-фольклорной линии «Мира искусства» и ученицей самого И. Я. Билибина. Орлов хорошо усвоил ее уроки, научился делать фигурки «в русском стиле», что нашло выражение в его тяге к украшению скульптурных композиций стилизованным орнаментом в билибинском духе. В скобках заметим, что среди работ самого Билибина после смерти художника нашли наброски, эскизы картины, где он собирался изобразить Афанасия Никитина. Вряд ли Орлов об этом знал, но интересное получилось совпадение: Билибин собирался изобразить тверского купца, а ученик его ученицы воплотил этот замысел в металле, создав памятник! Таких удивительных совпадений в истории Никитина будет еще немало.

В 15 лет Орлов создал свою первую скульптуру, представляющую собой вылепленную из глины и раскрашенную гуашью фигурку старика, стоящего на постаменте. «Фигурка раскрыла основы дарования будущего скульптора: страсть к полихромии, к гротеску, народному юмору, а также богатое воображение и природную фантазию», – отмечается в его биографическом очерке на сайте «Русский фарфор». 1929 год был переломным в жизни и всей страны, и художника. Орлов покидает Вологду, отправляется вслед за Ю. Лузан и ее дочерью в Москву, пытается найти работу в сфере искусства. Попытки поступить во ВХУТЕИН оказываются безуспешными, что впоследствии даст повод недоброжелателям писать, что «художник не получил систематического художественного образования». По счастливой случайности он попадает на работу в московский Музей керамики (находившийся тогда напротив Пушкинского музея), в керамическую лабораторию, где продолжил профессиональную работу.

Старший научный сотрудник музея керамики А. В. Морозов, брат знаменитого Саввы Морозова, разглядел художественную одаренность Орлова. Он и директор музея С. З. Моргачев дали скульптору возможность работать в фондах музея, богатейшей библиотеке, открыли ему мир мелкой пластики, шедевры фарфора Мейсена, Гарднера, Императорского фарфорового завода, керамику Строгановского училища. Знакомство со старой и современной фарфоровой скульптурой (в том числе с фигурками ленинградских художников В. Кузнецова и Н. Данько), общение с выпускниками керфака (керамического факультета) ВХУТЕМАСа, работавшими в лаборатории, способствовали быстрому творческому росту Орлова как скульптора. Хотя жилось молодому художнику трудно: днем он работал в фондах музея, а вечером выходил на московские улицы продавать бублики. Жил он с матерью в старом деревянном доме в Черкизове за Преображенской площадью, там же в старом сарае устроил мастерскую.

В 1935 году Орлов попадает на Дмитровский фарфоровый завод (бывший завод Гарднера) в Вербилково, где к тиражированию была принята его модель пепельницы «Обезьянка». Главные темы Орлова – цирк и русская сказка, – проходят сквозь все его творчество. Театральность, цветовая декоративность, острохарактерные персонажи, атмосфера всеобщего смеха и веселья – все это выделяло работы скульптора на общем, надо сказать, высококлассном фоне. На тему цирка были созданы целые серии: «Цирковая шутка с чучелом» (1936) и триптих «Цирк» (1936–1937), состоящий из трех отдельных фигур – танцовщицы и двух клоунов (фигурка одного из клоунов тиражируется на Дмитровском фарфоровом заводе до сих пор).

Интерес к былинному эпосу, русским сказкам и истории также не был случаен в творчестве Орлова, всегда отличавшегося активным использованием метода иносказания. В годы войны Орловым была создана большая многофигурная скульптура «Александр Невский». Орлов представил богатырей, преградивших путь врагу на родную землю. Вот как описывается эта скульптура в каталоге выставки «Советский фарфор» в 1990 году: «В центре Александр Невский, по сторонам – простые русские ратники – крестьянские сыны, олицетворяющие богатырскую силу, достоинство, уверенность и спокойствие. Нарядный, с золотом княжеский плащ и белизна рубах ратных людей придают праздничность и торжественность композиции. Этой сдержанной спокойной и пластичной группе противопоставлена фигура скорчившегося “завоевателя” – немецкого рыцаря, злобного, хищного, заведомо неправого». Следует добавить, что скульптура «Александр Невский» была создана Орловым в очень большом размере, что с технической точки зрения представляло собой явление примечательное в истории художественного фарфора.

«Александр Невский» принес молодому художнику Сталинскую премию II степени в 1946 году. А потом случилась история, которая обеспечила Орлову всесоюзную (если не всемирную) славу, но вместе с тем, надо думать, оставила немало седых волос. В 1946 году Москва готовилась к празднованию 800-летнего юбилея советской столицы. По приказу Сталина был объявлен конкурс на проект лучшего памятника основателю Москвы князю Юрию Долгорукому. Известно было, что у Сталина в русской истории было три «любимых» персонажа-правителя – Петр Первый, Иван Грозный и Юрий Долгорукий. Последнего, видимо, вождь чтил именно за «долгорукость», настойчивость в достижении цели (в смысле власти). Ведь ростово-суздальский князь Юрий Владимирович был всего лишь шестым в очереди на киевский престол, но «дотянулся» до него раньше всех. Именно по распоряжению Сталина Долгорукий и стал «отцом-основателем» Москвы. Хотя каждый школьник знал, что суздальский князь этот город не велел «заложить» (то есть основать), как тот же Дмитров или Юрьев-Польский, а всего-то пригласил в Москву на пир («дал обед силен») князя новгород-северского, написав ему «прииде ко мне, брате, во град Москов». По мнению многих историков, Москва к тому времени существовала уже давно, но раз Сталин велел праздновать 800-летие, кто бы ему тогда возразил?

Поскольку портретных изображений Юрия Долгорукого не сохранилось, по распоряжению Сталина в 1946 году в Киев была снаряжена экспедиция во главе с археологом и антропологом М. М. Герасимовым с целью разыскать останки князя, которого, как гласит самая распространенная версия, отравили на пиру у некоего боярина Петра и похоронили в предместье Киева, в Вышгороде, без особого почета. По идее вождя, во время юбилейных торжеств должно было состояться торжественное перезахоронение праха князя. Однако экспедиция оказалась неудачной; при изучении существующего и поныне «официального» места захоронения князя выяснилось, что оно ложное. Тем не менее там было велено установить массивное черное надгробие-кенотаф с надписью «Основателю Москвы». 800-летие Москвы осенью 1947 года по решению советского руководства планировалось отметить с особым размахом. Это был первый послевоенный большой юбилей, который рассматривался также как «генеральная репетиция» к торжествам по случаю 30-летия Октябрьской революции.

В сентябре 1946 года состоялся конкурс на лучший проект памятника. Победителем был объявлен проект С. М. Орлова. Сталин лично выбрал среди прочих претендентов кандидатуру Орлова, о котором высоко отозвался на кремлевском приеме американский посол Аверелл Гарриман. У Гарримана был повод похвалить советского художника. Есть известная история, как в 1944 году в Манеже проходила выставка народных промыслов, и глава внешнеполитического ведомства СССР Вячеслав Молотов пригласил посмотреть экспозицию господина Гарримана. К тому времени отношения с недавними союзниками по антигитлеровской коалиции уже портились, но еще оставались взаимно уважительными, и, когда посол, изучая экспонаты, стал восхищаться композицией «Сказка», Молотов широким жестом подарил ему это произведение советского скульптора, сняв его прямо с витрины. Автором композиции был тот самый Сергей Орлов. Когда он узнал, как Молотов распорядился его работой, то возмутился – я, мол, уже обещал подарить «Сказку» дмитровскому Дому пионеров! Сначала Орлов перессорился с устроителями выставки, а потом написал жалобу на имя самого Сталина. Вождь жалобу прочел и без внимания не оставил: пожурил Молотова, которому американские дипломаты дороже советских пионеров, а Орлову лично предложил заняться проектом памятника Юрию Долгорукому. Так это или нет, неизвестно, но эту байку до сих пор любят московские экскурсоводы.

Впрочем, Москва нескоро увидела монумент своему отцу-основателю. У Орлова постоянно возникали разногласия с его соавторами А. Антроповым и Н. Штаммом. Скульптора, прежде работавшего в малых формах и обладавшего неуживчивым характером, было трудно убедить в том, что художественные приемы, допустимые в мелкой пластике, не всегда подходят для монументального искусства. Споры были не только между соавторами: Орлов конфликтовал и с властями. Люди, хорошо его знавшие, рассказывали впоследствии, что скульптор был категорически против текста посвящения на памятнике: «Основателю Москвы от Советского правительства». Что это за бред? – возмущался Орлов. Где древнерусский князь и где Советское правительство? Как ни странно, ему удалось отстоять свою точку зрения: на монументе нет никаких упоминаний о правительстве.

Понятно, что всадник на Тверской наверняка имеет мало общего со своим историческим прототипом. Но смотрится величественно, мощно – этакий собирательный образ былинного русского богатыря. Одна из легенд гласит, что в момент открытия, когда упало брезентовое покрывало, кто-то из толпы крикнул: «Ну до чего похож!». По другой версии, крикнули диаметрально противоположное: «Не похож!». Как бы то ни было, в этом эпизоде проявился стилистический диссонанс: памятник-символ полулегендарной личности был решен подробно, портретно, со множеством деталей. Претензия на историческую достоверность, усиленная патетическим жестом бронзового князя, который простирает длань, будто бы беря под свою защиту все русские земли, тоже стала поводом для шуток.

Однако еще до открытия памятника «основателю Москвы» Советская площадь была у москвичей на устах, заслужив репутацию «несчастливого места» для монументальной скульптуры. Дело в том, что именно здесь в 1912–1918 годах стоял многофигурный монумент Михаилу Дмитриевичу Скобелеву, герою Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, знаменитому «Белому генералу». В соответствии с ленинским планом монументальной пропаганды он был уничтожен как памятник «слуге царизма», а на его месте осенью 1918 года появился 26-метровый трехгранный обелиск в честь советской конституции. В июне 1919 года он был дополнен статуей Свободы работы Николая Андреева, для которой позировала племянница Станиславского Вера Алексеева (по другой версии прототипом стала актриса МХАТа Евгения Хованская, славившаяся своей красотой). Памятник был построен из некачественных материалов и через 20 лет пришел в негодность, 22 апреля 1941 года его снесли под предлогом расчистки площади.

В большинстве календарей и справочников, посвященных юбилею Москвы, пишется, что в день юбилея 21 сентября 1947 года открыли и памятник Юрию Долгорукому. Однако в действительности сам монумент москвичи и гости города увидели только после смерти Сталина, 6 июня 1954 года. Известно, что после его открытия в Моссовет косяком пошли письма от старых большевиков, которых возмущала конная статуя «представителя эксплуататорской княжеской аристократии», да еще на Советской площади! Даже иностранные коммунисты просили убрать памятник русскому князю из центра Москвы. Тем более что памятник Долгорукому оказался первым в советское время памятником герою русской истории, никак не связанным с коммунистической идеологией. Хрущеву тоже не нравилось, что посреди Москвы стоит «какой-то князь». В 1962 году вышло постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «О воссоздании к 7 ноября 1964 года монумента Свободы на Советской площади». Памятник Юрию Долгорукому планировали перенести в сквер у Новодевичьего монастыря. Однако в октябре 1964 года Никита Сергеевич лишился всех постов. Новой правительственной верхушке было в те дни не до памятника, а впоследствии советское руководство предпочитало не вспоминать о хрущевской инициативе.

Возможно, на это повлиял и конфликтный характер самого скульптора Сергея Орлова, который всячески защищал свое детище. С этим связано и то, что Орлов впоследствии так и не сделал карьеру в советской монументальной скульптуре, хотя имел для этого все основания. После Юрия Долгорукого он поставил всего два памятника, оба – героям из древнерусского, скажем так, исторического каталога: монумент Афанасию Никитину в Калинине и бюст Александра Невского в Переславль-Залесском. В последние годы жизни Сергей Орлов вернулся к малой декоративной скульптуре. Видимо, страсти и интриги, связанные с установкой «больших фигур», оказались для него слишком травматичными. В 1971 году Сергей Орлов скончался в возрасте 60 лет.

Архитектором памятника Афанасию Никитину стал Григорий Захаров, тоже сталинский лауреат (премию получил за оформление станции метро «Курская-Кольцевая), впоследствии ректор Московского высшего художественно-промышленного училища. В годы войны именно Захаров руководил строительством «имитаций Кремля» в излучине Москвы-реки, которые предназначались для введения в заблуждение пилотов люфтваффе, чтобы они не разбомбили настоящий Кремль. Всего Захаров принимал участие в проектировании и установке нескольких десятков памятников в разных городах СССР, среди которых самые известные – памятники Дзержинскому на Лубянке, Чехову в Таганроге, Ленину в Волгограде, Самарканде, Нукусе и многие другие, в том числе и памятник Афанасию Никитину. В отличие от своего соавтора Сергея Орлова, Григорий Захаров ни с кем не скандалил, с властями не ссорился, поэтому информации о нем удалось найти немного. Как и о втором скульпторе, который был помощником Орлова при разработке памятника Афанасию Никитину – в разных источниках даже фамилия его пишется по-разному, то Завалов, то Завилов.

* * *

Справедливости ради следует упомянуть еще один памятник Афанасию Никитину, который появился в России – хотя тогда это была еще не Россия. В 2008 году похожую скульптуру воздвигли в Феодосии, средневековой Кафе. Известно, что именно в Кафу (или Каффу, в разных источниках пишется по-разному) прибыл в 1474 году корабль, на котором Никитин вернулся из своего путешествия за три моря. Памятник установили возле православного храма, который (опять же по легенде) посещал Никитин после возвращения. Чугунная скульптура высотой 3,2 метра на постаменте, выложенном камнем, установлена в историческом месте города – на мысе Карантин. Автором памятника стал местный скульптор Валерий Замеховский, которого и по сей день местные газеты (например, «Крымский комсомолец») называют «лучшим феодосийским скульптором ХХ века». И вновь мы сталкиваемся с примером удивительной судьбы человека, создавшего памятник Афанасию Никитину.

Начнем с того, что Замеховский считал памятник Никитину главным делом своей жизни. В 1987 году в местной пресс появилось открытое письмо, в котором жителей Феодосии призвали начать сбор средств на строительство памятника Афанасию Никитину. Был открыт благотворительный счет, начался сбор пожертвований. Власти и общественность Феодосии поддержали эту идею. В городе был объявлен конкурс, в котором приняли участие авторы 14 проектов. Победителем конкурса стал проект местного скульптора Валерия Замеховского, который в середине 1970-х перебрался в теплую Феодосию из Москвы (а родом он из Сибири, из Омска). Однако путь от победы в конкурсе до открытия памятника занял более двадцати (!) лет. Сначала проект остановили перестройка и крушение СССР, потом грянули «лихие 90-е», когда всем стало не до памятников.

Замеховский, впрочем, даром времени не терял. За эти два десятилетия он поставил в Феодосии множество известных среди местных жителей монументов: «Матерям Феодосии», вице-адмиралу Соковнину, подводникам, чернобыльцам, Андрею Первозванному… Ему принадлежит и знаменитый скульптурный комплекс «Добрый гений», который в Феодосии считается самым популярным местом массового отдыха, куда гостей города привозят в первую очередь. Но все эти годы скульптор не оставлял попыток добиться установки памятника Афанасию Никитину. Замеховский считал, что если есть памятник в Твери, откуда Никитин отправился в свое путешествие, то должен быть памятник и в Феодосии, где тверской купец ступил на берег после долгого пути, помолился в местной церкви и отправился домой. К тому же местные краеведы уверены, что и текст «Хождения за три моря» Никитин тоже написал именно в Феодосии. Впрочем, это спорный вопрос, который мы разберем подробнее в одной из следующих глав.

Афанасию, есть такая легенда среди местных краеведов, невероятно повезло. Якобы ему предлагали после возвращения остаться в Кафе, завести какое-нибудь дело, обустроиться, но он так стремился домой, что не стал задерживаться, и тем самым избежал страшной участи. В мае 1475 года турки-османы осадили Кафу, а после того, как город пал, вырезали почти все местное население, и в том числе иноземных купцов. Повезло немногим, которых османы взяли в плен, и они провели на чужбине в неволе многие годы. Задержись Никитин в Кафе, он неизбежно попал бы под османский ятаган… Впрочем, он, как известно, все равно вскоре умер в дороге, неподалеку от Смоленска, но, наверно, если бы у него был выбор, он предпочел бы закончить жизнь в родных местах, а не сгинуть в турецком плену.

Валерий Зенонович Замеховский все-таки создал памятник Афанасию Никитину в 2008 году, а вот установить памятные знаки тверскому купцу в Балаклаве и Гурзуфе (Никитин упоминает эти крымские города в своих записках), как он собирался сделать, уже не успел. Вскоре после открытия памятника Никитину скульптор счел, что воплотил все свои земные замыслы. Он принял монашеский постриг под именем Савватий, а в 2015 году отправился в жизнь вечную.

* * *

Следует упомянуть и об индийском памятнике Афанасию Никитину. Как и у всех других монументов в честь тверского купца, у него потрясающе интересная история.

В начале октября 2000 года состоялся первый государственный визит в Индию В. В. Путина в качестве Президента РФ. И тогда-то во время официального приема, который в честь высокого гостя дал губернатор штата Махараштра П. Александер, Путин сказал, что ему стало известно о планах строительства памятника Афанасию Никитину – и что установить его планируется именно в том месте, где русский путешественник впервые ступил на индийскую землю. Президент подчеркнул, что российская сторона всячески поддерживает эту инициативу. Днем позже, на встрече с представителями местного бизнеса, он вновь вернулся к этой теме и подчеркнул, что поддерживает и одобряет идею установки памятника первому русскому путешественнику в дистрикте Алибаг. Об этом в тот же день сообщило информационное агентство ТАСС, и Владимир Путин стал, судя по всему, первым лидером нашей страны, который заговорил об Афанасии Никитине (Хрущев о Никитине нигде не упоминает, и, скорее всего, он никаких публичных заявлений на эту тему не делал, вопреки существующим слухам).

После слов российского президента немедленно закипела работа. Как ни странно, место «первого шага по индийской земле» Афанасия Никитина известно. Недалеко от Мумбаи есть небольшая деревня Чаул. Упоминание об этом населенном пункте можно встретить теперь лишь в книгах по истории и на старых картах. Чаул уже давно поглотил более крупный населенный пункт – Ревданда. Но русский купец не ошибся, записав в своем дневнике: «И есть тут индийская страна». Хотя территория Гуджаратского султаната, к берегам которого причалил баркас с Никитиным на борту, в те далекие времена формально не считалась Индией, а сам султанат был независимым государством. Строго говоря, и понятия «Индия», как его понимают современные люди, в то время не существовало. На Индийском субконтиненте в середине XV века, когда до него добрался тверской купец, находилось множество разрозненных индусских и мусульманских княжеств, непрерывно воевавших между собой. Гуджаратский султанат был присоединен к империи Бахманидов уже после возвращения Никитина в Россию.

* * *

Ревданда – даже по индийским меркам те еще выселки. Хотя расстояние между центральной, самой южной частью Мумбаи и городом по прямой всего около 130 км, последний расположен на полуострове, отделенном от материковой части и дистрикта Алибаг устьем бомбейской портовой гавани. Путь туда на прогулочном катере составляет около часа. Затем от пристани до колледжа Пиланкара, где планировалось установить памятник, нужно еще примерно 20 км ехать по дороге – а дорога там такая, что это расстояние в лучшем случае можно проехать часа за два. А если весь путь проделать по автомобильной дороге, с учетом местного трафика, путь в один конец занимает где-то 5–6 часов.

И это еще не всё: вернее, это оказалось самой маленькой проблемой из тех, с которыми предстояло столкнуться русским, решившим поставить памятник тверскому купцу. В Индии чрезвычайно пристально следят за сооружением памятников историческим персонам, поскольку в острой внутриполитической борьбе, в атмосфере которой живет индийское общество, «неправильный» памятник может стать объектом провокаций или серьезным раздражителем для местных сообществ. Поэтому прежде всего требовалось договориться об установке памятника тверскому купцу с авторитетными людьми дистрикта Алибаг. Несколько месяцев представители Российского центра культуры и науки потратили на переговоры с советами старейшин (панчаятами) в соседних деревнях и обсуждение проекта в муниципальных органах власти. Все разговоры заходили в тупик, как только выяснялось, что за проектом стоит иностранная дипломатическая миссия – индийские старейшины просто молча вставали и уходили. Их меньше всего интересовало, что установку памятника поддержал сам российский президент: сам факт участия иностранцев в этом проекте был непреодолимым препятствием.

И тут произошло чудо, которое директор Русского центра в Мумбаи Дмитрий Челышев, написавший замечательные воспоминания об этих событиях, назвал «феноменом Суварны». В Русском центре на какой-то незначительной технической должности работал индийский гражданин по фамилии Суварна. Такие опытные индийцы тогда состояли в штате практически всех российских официальных учреждений, работавших в Индии. Это были люди, которые знали всех местных авторитетов, они могли решить любой вопрос, и являлись для своих работодателей «палочками-выручалочками» в трудных ситуациях. Были такие старожилы в центрах в Калькутте (ныне Колката) и Мадрасе (ныне Ченнаи). В Нью-Дели большим почетом и уважением не только индийского, но и всего советского, а позже российского персонала пользовалась г-жа Бано, рафинировано-интеллигентная представительница мусульманской элиты столицы. А в Мумбаи главным «решателем» проблем оказался Суварна.

Он разыскал в дистрикте Алибаг человека по имени Датта Патил, руководителя местного отделения Народной рабоче-крестьянской партии (одного из мелких осколков некогда влиятельной Коммунистической партии Индии) и президента Образовательного общества региона Конкан. В действительности это был подлинный «крестный отец» всего региона: его слово являлось законом для местных силовых структур и полиции, чиновников административного аппарата дистрикта, не говоря уже об органах самоуправления. Патил оказался сочувствующим коммунистическим идеям. Он много говорил о Ленине и Октябрьской революции, которая серьезно всколыхнула индийскую творческую интеллигенцию (и это не клише!), вспоминал эпизоды из борьбы трудящихся Алибага за свои права в первые годы независимого развития страны. А главное, информацию о проекте строительства памятника Афанасию Никитину Патил воспринял с энтузиазмом и выразил готовность предоставить российскому посольству в бессрочное пользование участок земли на территории одного из колледжей. «Этот колледж, носящий имя видного деятеля культуры штата Пиланкара, оказался расположенным в живописном местечке в окружении кокосовых пальм на самом берегу Аравийского моря, возможно, действительно неподалеку от тех самых мест, где Афанасий Никитин впервые ступил на индийскую землю», – вспоминает Дмитрий Челышев.

Вскоре состоялось подписание официального договора дарения земельного участка под строительство памятника в офисе Патила в Алибаге. Всё было по-настоящему: гербовая бумага, печати, присутствие сотрудников российского генконсульства Михаила Кривошеева и Давида Мнацаканяна. С индийской стороны договор утвердил государственный нотариус. Более того: Патил решил, что необходимо тут же поехать в колледж Пиланкар и отметить это дело. Отказать ему было немыслимо. Когда представители российской стороны подъехали к колледжу, они увидели, что все школьники и педагоги колледжа собрались на торжественную церемонию. Площадь перед зданием была запружена народом. По традиции ее украсили цветами, разноцветными гирляндами и специальными тентами на бамбуковых шестах – так называемыми пандалами. Выстроившиеся по бокам музыканты в красочной форме играли бравурные мелодии. Для того чтобы по индийскому обычаю надеть на гостей гирлянды цветов, у входа собрались школьники и преподаватели колледжа. Специально к приезду русских они разучили песню «Катюша», которая даже в непрофессиональном исполнении растрогала гостей.

Тогда же решили провести торжественную церемонию закладки первого камня будущего памятника – но сделать это позже, пригласив на мероприятие делегацию из Твери, с родины Афанасия Никитина. Предварительно проект был уже оговорен с администрацией Тверской области, оставались вопросы по уточнению состава делегации для участия в мероприятии. Все развивалось по намеченному плану: была определена дата торжественной церемонии, тверская делегация купила билеты на самолет, для нее были забронированы места в исторической гостинице «Тадж Махал».

Вот что вспоминает один из участников этого проекта Владимир Митюк: «Церемонию закладки первого камня в основание будущего монумента по согласованию с Генеральным консульством РФ в Мумбаи было решено приурочить к празднованию 100-летия со дня основания в Индии первой российской дипломатической миссии. Эта юбилейная дата в истории отношений двух стран широко отмечалась в Бомбейском консульском округе. Для гостей был зафрахтован специальный прогулочный катер, напоминающий суда, курсировавшие по Гангу в XIX веке – этот исторический катер и должен был доставить на место российскую делегацию».

И тут… Слово Дмитрию Челышеву: «Когда до намеченной даты проведения церемонии оставалось 3–4 дня, на катер были уже завезены продукты и прохладительные напитки для членов делегации, от Патила пришло известие, что он передумал и проводить мероприятие не будет. Строптивый характер Патила к тому времени был хорошо известен, и поэтому ситуация выглядела безнадежной. Суварна сыграл роль спасителя. Он сумел отыскать друга молодости Патила и, возможно, соратника по классовой борьбе, который согласился помочь. Патила даже не пришлось переубеждать – он все сразу понял, как только увидел российских представителей на пороге своего кабинета в сопровождении своего товарища. “Все-таки вы меня обошли”, – только и процедил он сквозь зубы. Дальше уже всё пошло без приключений».

Торжественный митинг открыл главный гость – первый заместитель министра иностранных дел РФ Вячеслав Трубников. Он зажег светильник, что в Индии символизирует собой начало каждого ответственного мероприятия. После традиционных приветствий и речей членов кабинета министров штата Махараштра и российских гостей вице-губернатор Тверской области Юрий Краснов проследовал к постаменту будущего памятника и совершил символический обряд: под аплодисменты собравшихся заложил первый камень в его основу. На площади была открыта и установленная рядом с будущим памятником мемориальная доска, надпись на которой гласила, что здесь будет установлен памятник первому русскому путешественнику в Индии.

На строительство памятника ушло чуть более года, и 17 января 2001 г. на территории колледжа имени Пиланкара в Ревданде состоялась торжественная церемония его открытия. Мемориал в честь русского путешественника, возведенный при финансовом содействии администрации Тверской области по проекту местного архитектора Смиты Матре, представляет собой стелу из черного гранита высотой семь метров, в основании которой по периметру укреплены бронзовые таблички на четырех языках – русском, английском, хинди и маратхи. На них выгравировано, что тверской купец Афанасий Никитин впервые ступил на индийскую землю неподалеку от места установки памятника. Рядом со стелой установлена гранитная мемориальная доска, на которой графически изображен маршрут путешествия Никитина по Индии и приведена цитата из его записок, свидетельствующая о том, что он впервые высадился на берег Индии в местечке Чаул.

Из сообщения ТАСС об этом событии: «Для участия в церемонии прибыла делегация из Твери в составе вице-губернатора области Юрия Краснова, заместителя губернатора Ольги Пищулиной и мэра Твери Александра Белоусова, советника-посланника посольства РФ в Индии Николая Кудашева, представителя Росзарубежцентра в Индии Андрея Сорокина, генерального консула РФ в городе Мумбаи Дмитрия Казеннова, директора мумбайского РЦНК Дмитрия Челышева и старшего дипломатического состава генконсульства РФ. В качестве почетных гостей с индийской стороны в мероприятии принимали участие министр внутренних дел и заместитель главного министра штата Махараштра Чхаган Бхуджбал, министр городского развития правительства штата Махараштра Сунил Таткаре, президент образовательного общества Конкан, известный адвокат Датта Патил и его вице-президент Нанда Дешмукх, руководящий состав штатовских отделений Индийского общества дружбы и культурных связей с Россией».

Поели, попили, отдохнули. Памятник открыли – дело хорошее, чего там! Гости с чувством выполненного долга разъехались по домам.

И что сегодня? Нельзя сказать, что памятник Афанасию Никитину в Индии пользуется бешеной популярностью. Вот пост из ЖЖ одного из россиян под ником cute_russian, который в середине 2000-х годов специально ездил посмотреть на этот монумент: «Мы останавливаемся возле ворот в небедный двор, спрашиваем у сидящего за рулем “тойоты” индийца, не сможет ли он подсказать нам, где все же памятник, называем колледж, и, наконец, получаем ответ – да. Да, говорят, есть такой колледж имени Пиланкара, а там памятник. Русские туристы иногда интересуются. Километра четыре вперед, только смотрите внимательней… Мы снова в пути, стараемся не пропустить справа по курсу нечто похожее на колледж, и с опознавательными знаками… Ага, вот он! Действительно, все знаки на месте! Свастики на фронтоне, а звездочка на потолке портика. Вот и памятник в палисаднике, но не Афанасию Никитину, а пресловутому Пиланкару. Достойный человек, но нам-то нужен наш! На наше счастье, встречаем двух мальчишек, старший из которых прилично говорит на английском. Так вот же он, памятник, слева от входа! Только сразу не разглядишь, за площадкой. Вот ты где, Афанасий Никитин! Стела буквально в десяти метрах от дороги, но за деревьями сразу не разглядишь. Мы осматриваем памятник, моя спутница снимает его на камеру со всех сторон. Всё, цель достигнута. Жаль, нет книги, где можно оставить отзыв. Правда, Афанасию было гораздо сложнее. Да и сейчас русский человек здесь редкость. Туристов практически нет, если в Индию, то в Гоа, Агру, Мумбаи, Дели, Элору…. А сюда мало кто завернет, да и знает ли?»

* * *

Если идею установить памятник Афанасию Никитину в Индии подал, как мы уже знаем, Владимир Путин в 2000 году, то логично предположить, что в 1955 году, когда в Индию прилетел Никита Хрущев, никакого памятника в Индии тверскому купцу там еще не было. Понятно, почему Хрущев ничего не сообщал об Афанасии Никитине в своих индийских записках – он просто понятия не имел, кто это такой, и никто из помощников ему не подсказал. Но дело даже не в этом.

Вообще-то отношения с Индией у России (и Советского Союза) складывалось непросто. Первая российская дипломатическая миссия была официально открыта в Бомбее 9 ноября (22 ноября по старому стилю) 1900 года, когда состоялась церемония поднятия российского флага над служебным помещением генерального консульства России, располагавшегося в то время в гостинице «Тадж Махал» (эта гостиница существует до сих пор, именно там останавливалась в 2001 году тверская делегация). Указ об открытии дипломатической миссии в Индии император Николай II подписал еще в апреле 1900-го, однако согласование и оформление затянулось на полгода. Переговоры и официальная переписка между Россией и Британией об открытии российской дипломатической миссии в Индии носили затяжной и исключительно сложный характер. Достаточно сказать, что они продолжались, не поверите – 40 лет! В ноябре 1858-го русские впервые попросили дать им возможность открыть дипмиссию в Индии, но англичане мурыжили наших четыре десятилетия, поскольку британская администрация с очень большой настороженностью относилась к России, опасаясь усиления ее влияния в Азии.

После подписания консульской конвенции 24 января 1900 года между сторонами все равно возникали спорные моменты. Так, получив сведения о том, что в Бомбей в качестве российского представителя планирует прибыть Вильям Оскарович фон Клемм, блестящий дипломат, имеющий богатый опыт работы на Востоке, вице-король Индии лорд Керзон стал настаивать на том, чтобы ранг российского представителя был ни в коем случае не выше консула. Однако его депеша, которую он направил в Лондон 15 апреля, запоздала – десятью днями раньше в печати был опубликован указ Николая II о назначении в Бомбей генерального консула. Из архивных документов известно, что работа первого русского генконсула в течение всех пяти лет была сопряжена со многими сложностями, возникавшими из-за враждебного отношения со стороны лорда Керзона. Известно и то, что первый российский дипломат в Индии с честью вышел из этого трудного положения, установив, несмотря на препятствия, чинимые британцами, контакты с представителями широких кругов индийской общественности.

После завершения Второй мировой войны мировая колониальная система начала разрушаться. В 1947 году Индия, крупнейшая британская колония, «бриллиант в английской короне», объявила о независимости. Гигантская страна, которую по представлениям того времени относили к развивающимся, искала собственное место на международной арене, стараясь заручиться поддержкой мощных геополитических партнеров. Понятно, что главные связи по традиции осуществлялись с Англией и США, а вот с Советским Союзом отношений почти не было. Сталин к Индии относился настороженно, торговых договоров с ней не заключали. В первые годы независимости Индии объем ее экспорта в СССР только сокращался. За пять лет между обретением независимости и смертью Сталина в 1953 году экспорт из Индии сократился в 23 (!) раза – с 16,2 до 0,7 млн долларов. Советский экспорт в Индию тоже сократился в десять раз – с 9,8 до 0,9 млн долларов.

Близкие отношения с Индией, начавшиеся в 1950-х годах, представляли собой наиболее удачную в истории советской дипломатии попытку развивать тесные отношения со странами третьего мира. В то время у англичан возникли серьезные трения с американцами – те активно выступали за ликвидацию колоний, в частности британских, надеясь подчинить их своему влиянию. Советский Союз мог прекрасно сыграть на противоречиях между ближайшими союзниками – Вашингтоном и Лондоном. Однако вместо этого Хрущев и председатель Совета министров СССР Булганин отправились в турне по Индии, Бирме и Афганистану, где активно поддерживали борьбу с британским колониализмом.

Такие действия предсказуемо вызвали раздражение в Лондоне. Тогда в Кремле решили сгладить ситуацию, задобрив дорогостоящими подарками членов королевской семьи, а также представителей британского кабинета министров и их жен. Всего в этом списке было свыше 20 человек. Так, принц-консорт Филипп получил коня ахалтекинской породы, набор вин и шкатулку с портретом королевы. Елизавете II презентовали пелерину из соболей, бриллиантовую брошь с сапфиром, картину Айвазовского «Морской берег» и шкатулку с изображением семьи монарха. Королеве-матери досталась золотая брошь «Ландыш» с бриллиантами, ларец из уральских самоцветов и также пелерина из соболей. Сестре королевы, принцессе Маргарет, презентовали бриллиантовую брошь с сапфиром и палантин из соболей. Всё это стало своего рода «платой за вход» в Индию.

В июне 1955 года в Советском Союзе с официальным визитом побывал индийский лидер Джавахарлал Неру. Еще до этого, в 1953 году, в Москву с частным визитом приезжала его дочь Индира Ганди (спустя два года она приедет в Советский Союз уже в составе официальной делегации). Отношения между Индией и СССР стремительно теплели. Можно предположить, что открытие памятника Афанасию Никитину в Калинине в мае 1955 года было приурочено к визиту Неру в СССР, хотя индийского лидера в Калинин не повезли. О визите советские газеты сообщали скупо, куда больше писали о «первой ласточке» советско-индийской дружбы – начале строительства крупнейшего в Индии металлургического завода в Бхилаи. СССР выполнил за свой счет все проектные работы, полностью изготовил оборудование, металлоконструкции, огнеупоры, трубы. Для отправки всего этого в Индию было задействовано 188 пароходов. Монтаж технологического оборудования в Бхилаи тоже проводили советские инженеры и рабочие.

Но самым ярким, заметным, обсуждаемым и шумным событием, связанным с Индией в 1955 году, стало не открытие памятника Афанасию Никитину и даже не строительство в Бхилаи, а официальный визит советских лидеров (Н. С. Хрущева и Н. А. Булганина) в эту страну. Сам Хрущев в своих воспоминаниях писал, что видел огромную пользу от дружбы с Индией. Поездке в Индию он уделил несколько страниц, и есть огромное искушение опубликовать их целиком, без редактуры – это ведь тоже в каком-то смысле «Хождение за три моря», путевые заметки русского европейца о путешествии в Индию. Сравнивая впечатления Никиты Сергеевича от его индийской поездки, понимаешь, что чувствовал тверской купец Афанасий Никитин, который побывал в этой стране за 500 лет до советского лидера.

И Афанасий Никитин, и Никита Хрущев столкнулись с одной похожей проблемой: они ничего не знали об Индии. Сам Хрущев признавался, что часть знаний об Индии он черпал из… арии индийского гостя в опере Римского-Корсакова «Садко»: «Не счесть алмазов пламенных в пещерах каменных…» Знали, что там теплый климат, богатый животный мир. Самые общие представления имели о древнейшей индийской культуре. К тому же советских гостей напрягало, что Индия планирует развиваться как капиталистическая страна. «Ничто не свидетельствовало о строительстве там социализма, и это отталкивало», – вспоминал Хрущев.

К тому же с политической точки зрения визит советских руководителей оказался первым посещением Индии лидерами ведущих стран после обретения страной независимости. Но это и сработало! Советская делегация оказалась первой официальной делегацией, посетившей Индию с государственным визитом. И хотя визит готовился наспех, в ускоренном темпе, он вызвал эффект, отзвуки которого услышали во всем мире. Советских гостей в Индии принимали как звезд рок-н-ролла. Рой Медведев в политической биографии Хрущева писал, что в каждом городе, который посещали советские вожди, их встречали восторженные толпы.

Официальное приглашение Хрущеву и Булганину направил первый премьер-министр Республики Индия Джавахарлал Неру. С этим была связана еще одна сложность: Никита Сергеевич занимал тогда только высший партийный пост, и формально не мог рассматриваться как глава государства, поэтому приглашать, в общем-то, следовало не его, а председателя Президиума Верховного Совета Ворошилова или того же Булганина. Но индийцы этот щекотливый вопрос как-то обошли. «Мы приняли приглашение с удовольствием, – писал Хрущев. – Нам хотелось побывать в Индии, познакомиться с ее народом, увидеть его культуру и повседневную жизнь. Делегация в целом была составлена довольно солидная. Были там и мидовцы, и представители среднеазиатских республик. Мы хотели продемонстрировать индийцам советских людей разных национальностей, вероисповедания и культуры».

В Дели (советская делегация летела туда из Москвы через Ташкент) первые впечатления от Индии произвели на Хрущева и членов делегации оглушительное, невероятное впечатление. Рассказ Хрущева о первых впечатлениях невольно заставляет вспомнить записки Афанасия Никитина. Хрущев писал: «Русскому человеку трудно себе представить, с чем мы встретились: очень теплый климат, внешне до черноты смуглые люди, бесконечное разнообразие одежд по стоимости и по нарядности. Одни выглядели нищенски, другие рядом с ними роскошно одеты. Богатые расцветки и фасоны верхнего платья всех видов. Производят яркое впечатление на зрителя мужские головные уборы (белые, зеленые) и заплетенные косичками бороды. Все это было для нас сказочным и казалось каким-то спектаклем, театральным зрелищем. Встреча тоже оказалась невероятной: самое доброжелательное, горячее, дружеское, братское отношение к приезжим. Ни в одной иной стране мы не видели такого ни со стороны народа, ни со стороны премьер-министра».

Правда, президент Раджендра Прасад сильно огорчился, когда расположившись в его официальной резиденции (дворце, который прежде занимал британский вице-король Индии), русские первым делом заказали себе говядину, осквернив дворец поеданием запретного мяса священных животных. «В Индии религиозные предрассудки очень сильны», меланхолично заметил Хрущев. Афанасий Никитин о том же писал: «А разных вер люди друг с другом не пьют, не едят, не женятся. Иные из них баранину, да кур, да рыбу, да яйца едят, но говядины никто не ест».

Хрущев заметил, что большинство людей употребляют очень простую, бедную пищу, в основном овощи и рис. В XV веке Афанасий Никитин уже писал про скромный рацион местных жителей: «А еда у них скудна. И друг с другом не пьют, не едят, даже с женой. А едят они рис, да кхичри[2] с маслом, да травы разные едят, да варят их с маслом да с молоком, а едят все правой рукой, а левою не берут ничего. Ножа и ложки не знают».

Когда машины советской делегации ехали к очередному месту переговоров, проехать порой было затруднительно – улицы были забиты народом, люди запрыгивали на подножки, тянули руки, в итоге в одном из автомобилей отказали рессоры, раздавленные весом облепивших машину людей. Советских гостей немедленно перевели в полицейскую машину, которая была защищена решетками на окнах. Индиец, отвечавший за охрану делегации, сказал: «Для вас это единственная возможность доехать до пункта назначения, надеюсь, вы поймете всё правильно».

Хрущев вспоминал, что везде, куда бы они ни приезжали, стояла страшная духота и жара. И что члены советской делегации во все глаза рассматривали уличную толпу, кто во что одет. И опять нельзя не процитировать Афанасия Никитина: «И тут Индийская страна, и люди ходят нагие, а голова не покрыта, а груди голы, а волосы в одну косу заплетены, все ходят брюхаты, а дети родятся каждый год, а детей у них много. И мужчины, и женщины все нагие да все черные. Куда я ни иду, за мной людей много – дивятся белому человеку. У тамошнего князя – фата на голове, а другая на бедрах, а у бояр тамошних – фата через плечо, а другая на бедрах, а княгини ходят – фата через плечо перекинута, другая фата на бедрах».

Гостям предлагали освежиться традиционным индийским способом – обнажиться донага и погрузиться в ванну, наполненную прохладной водой (позволить себе это могут только состоятельные люди), но члены делегации, стиснув зубы, вежливо отказывались от купания и обливались потом в официальных строгих костюмах и шляпах. Местные жители толпами следовали за русскими, даже по ночам возле гостиницы, где размещались члены делегации, толпились желающие увидеть гостей из далекой северной страны. Тихо сидеть в ожидании индусам было скучно, поэтому гремели барабаны, завывали зурны, и все с энтузиазмом выкрикивали новый лозунг советско-индийской дружбы «Хинди-руси бхай-бхай!» («Русские и индийцы – братья»). В итоге русские осматривали достопримечательности из окон машин, поскольку выйти из автомобиля было просто невозможно.

Зная любовь Хрущева к сельскохозяйственным технологиям, его свозили на ферму, где получали молоко от буйволиц (молоко ему не понравилось, слишком жирное). В штате Керала гостям показали плантации кокосовых пальм. Хрущев писал, что в памяти у него остались сборщики кокосовых орехов, которые карабкались по стволам, связав ноги веревкой – ступни как бы «присасывались» к дереву. На чайной плантации Хрущев раскритиковал организацию работ, сказав, что она производит «жалкое впечатление»: сушка и сортировка чайных кустов проводилась вручную, а в советских чаеводческих совхозах уже работали машины. «Если бы советские люди, которые пьют индийский чай, видели, как его заготавливают, они, видимо, утратили бы аппетит», – пошутил советский лидер, обратив внимание на то, что почти нигде не соблюдались санитарные нормы.

Хрущева к тому же поразило количество обезьян, которые у индусов считались священными животными и буквально облепляли обочины дорог и заборы в ожидании подачки от туристов. Гостю рассказали, что миллионы обезьян наносят гигантский ущерб сельскому хозяйству, но ни у одного индуса не поднимется рука обидеть их. И тут опять же напрашивается цитата из «Хождения за три моря»: «Обезьяны же живут в лесу, и есть у них князь обезьянский, ходит со своей ратью. И если кто их обидит, тогда они жалуются своему князю, и он посылает на того свою рать. И обезьяны, напав на город, дворы разрушают и людей побивают. Говорят, что рать у них весьма большая и язык у них есть свой; детей они родят много, но которые родятся не в отца и не в мать, тех бросают по дорогам. Тогда индостанцы их подбирают и учат всякому рукоделью, некоторых же продают, но ночью, чтобы они не смогли убежать назад, а некоторых учат подражать лицедеям».

Зато Никите Сергеевичу понравились индийские традиции приема гостей. Даже на самых масштабных официальных приемах не подавали алкоголь. Столы предпочитали накрывать под открытым небом, в парках или садах. Из напитков подавали соки, на закуску – фрукты. «Обратное тому, что мы видим у себя, когда говорят, что без водки нет веселья», – записал советский лидер.

Поездка Хрущева стала настоящим «открытием Индии» для советских людей. Этому «открытию» требовался какой-то символ, которым и стал в скором будущем тверской купец Афанасий Никитин. Правда, пока что о том, кто такой Афанасий Никитин, и как он (если поглядеть на памятник) предположительно выглядел, знали только жители Калинина. Однако через два года об этом узнали все жители Советского Союза – на экраны вышел фильм «Хождение за три моря», и теперь Афанасий стал кинозвездой!

Глава вторая

Афанасий и кино

Тутаевский краевед Надежда Таранова по нашей просьбе совершила на велосипеде поездку к старой дамбе на левом берегу Волги, где в 1957 году проводились съемки «русских» эпизодов первой советско-индийской картины «Хождение за три моря». Мы попросили ее посмотреть, что осталось от съемок в тех местах, и Надежда Сергеевна крайне ответственно отнеслась к поручению. Правда, порадовать нас ей было нечем. «Ничего не осталось, – печально вздыхает Таранова. – Дамба разрушена, раньше там была пристань, дороги, но пристани больше нет, дороги заросли. И мало кто помнит, что это на самом деле историческое место». Конечно, жаль…

Следует заметить, что в первую официальную советскую делегацию в Индию вошла большая группа внешторговских работников, а также несколько представителей «гуманитарных» ведомств – Министерства культуры и недавно созданного Общества советско-индийской дружбы. Внешторговцы вели деловые переговоры о поставках индийских товаров на советский рынок и инвестициях СССР в разные отрасли индийской экономики. Благодаря этому в советские магазины вскоре стали поступать товары из Индии: знаменитый чай в коробках «со слоником» или «с танцовщицей», ткани, косметика, одежда… Забегая вперед, скажем, что к началу 1980-х Советский Союз был одним из главных торговых партнеров Индии: доля индийского импорта в структуре потребительских товаров СССР составляла 8 %, что очень много.

Само собой, немедленно возникли идеи крепить культурное сотрудничество: переводить и издавать в СССР книги индийских писателей (не всех подряд, конечно, а только идеологически близких), проводить в Индии гастроли советских театральных и музыкальных коллективов, приглашать граждан Индии на учебу в советские институты (кстати, одна из самых больших студенческих «диаспор» индийских юношей и девушек сегодня находится в Твери – городе, где стоит памятник Афанасию Никитину, который можно считать и своеобразным символом дружбы двух народов).

Идея о съемках совместного советско-индийского кинофильма возникла не сразу, но к этому всё шло. С предложением к руководству «Мосфильма» обратились индийские кинематографисты. Было принято решение сделать первой в истории советско-индийской картиной экранизацию «Хождения за три моря Афанасия Никитина».

Хрущев был не против такого выбора. Он благосклонно отнесся к открытию памятника Никитину в Калинине, тем более что в своих индийских записках упоминал о памятниках, которые в Индии советской делегации встречались повсеместно: «Когда мы ездили по стране, то в пути нам попадались памятники, которые были поставлены колонизаторами в честь их побед и захватов различных территорий Индии. Все это были какие-то военные, морские или сухопутные командующие, либо представители британской короны. И все эти памятники как-то уживались рядом. Индусы – удивительные люди, их терпение невероятно. Как можно, на наш взгляд, мириться с памятниками, которые свидетельствуют об утрате независимости и угнетении страны британскими колонизаторами? Мы у себя после революции почти все старые памятники сбросили. Некоторые только оставили с соответствующими надписями, как память о былых угнетателях».

В 1956 году началась подготовительная работа, написание сценария, выбор съемочной группы. Сценарий будущего фильма поручили писать Марии Смирновой – выпускнице знаменитой киномастерской Льва Кулешова. В истории кино она оставила свой след: в начале 1930-х Смирнова написала сценарий фильма «Айна» по рассказу Андрея Платонова «Песчаная учительница» – и почти на полвека эта картина стала единственной экранизацией платоновских произведений. Советская энциклопедия кино сообщает о Смирновой следующее: «Основная тема творчества автора – становление характера человека, гражданский долг, высокий трудовой подвиг, воспитание новой морали. Герои ее произведений – люди обыкновенные, внешне не примечательные, но обладающие большой духовной красотой». В 1948 году Мария Николаевна стала лауреатом Сталинской премии за сценарий фильма «Сельская учительница», который, по слухам, растрогал Сталина (Смирнова нигде не упоминала, что сценарий был в немалой степени автобиографическим – она сама до того, как пришла в кино, несколько лет учительствовала в сельской школе в Оренбургской области).

В 1950 году Смирнову наградили орденом Трудового Красного Знамени, еще год спустя – орденом «Знак Почета». Безусловно, человеку с такими регалиями смело можно было поручить создание сценария для первого советско-индийского фильма. Забегая вперед, надо сказать, что «Хождение за три моря» стало последним серьезным успехом Смирновой, после него она написала сценарии для нескольких слабых фильмов, которых сегодня никто и не помнит – «Украденное свидание», «Тоска», «Под одной крышей». Почти в безвестности Мария Смирнова дожила до 1993 года.

Необычным был выбор режиссеров-постановщиков с советской и индийской стороны. Режиссерами проекта назначили русского Василия Пронина и индуса Ходжу Ахмада Аббаса, причем оба прославились вовсе не как постановщики. Василий Пронин начинал как оператор, он крутил ручку киноаппарата на съемках фильма Николая Экка «Путевка в жизнь», первой советской звуковой картины. Потом Пронин решил стать режиссером, но нельзя сказать, что его фильмам сопутствовал зрительский успех. Из всех картин, которые указаны в его фильмографии, зрители могут вспомнить разве что «Сын полка» 1943 года, некоторые сцены которого, к слову, снимались в освобожденном Калинине, неподалеку от того места, где впоследствии будет установлен памятник Афанасию Никитину (интересное совпадение).

Однако Василий Пронин был одним из самых опытных и толковых в техническом, ремесленном плане режиссеров советского кино. Он постоянно использовал на съемках новые технологии, активно применял в работе съемочной группы всевозможные новинки. Для съемок сложного постановочного фильма, каким должна была стать картина «Хождение за три моря», кандидатура Пронина была идеальной. Индийскую сторону особенно поразила строчка в послужном списке советского режиссера, что работать на съемочной площадке он начинал еще в эпоху немого кинематографа, и первым записывал звук на съемках картины «Путевка в жизнь».

О том, каким живым визионерским киноглазом обладал Пронин, писал его друг киновед М. Власов в книге «20 режиссерских биографий»: «Уже первая крупная операторская работа Пронина, “Путевка в жизнь” (1931; до этого было снято несколько документальных и научно-популярных лент), свидетельствовала о том, что в советское кино пришел талантливый и своеобразный мастер. В его операторской манере счастливо сочетались изобразительная экспрессия и лиризм, умение дать выразительный пластический образ среды и чуткое, любовное внимание к человеческому лицу, глазам, мимике. В эпизоде, рисующем жизнь Кольки в семье до того, как случилось непоправимое несчастье с матерью, круто повернувшее мальчишескую Колькину судьбу, ощущение светлого, радостного, праздничного счастья возникает главным образом благодаря изобразительному решению. Сцена пронизана ярким весенним солнечным светом. Солнечные блики резвятся на белых стенах просторной, не заставленной мебелью комнаты, скачут по кипенно-белым праздничным косовороткам отца и сына, по туго накрахмаленной белой скатерти, где как символ безмятежного семейного благополучия излучает ослепительное сияние до блеска начищенный самовар».

О высоких профессиональных качествах Василия Пронина пишет в своих неопубликованных воспоминаниях и директор студии «Мосфильм» В. Сурин: «Все фильмы, поставленные В. М. Прониным, отличают высокая гражданственность и внимание к человеку. Среди них “Март-апрель” – о подвигах наших военных разведчиков, “Салтанат” – фильм, за который В. Пронин был удостоен звания заслуженного деятеля искусств Киргизской ССР, “Хождение за три моря” – картина, снятая совместно с индийскими кинематографистами. В. Пронин был одним из первых режиссеров, взявшихся за постановку фильмов для детей. Василий Маркелович любил студию, съемку, любил коллективный кинематографический труд. Он всегда был окружен молодежью, которую не только учил, но и сам учился у нее, постоянно совершенствуя свое мастерство. Фильмы Василия Маркеловича Пронина, в которые он вкладывал свое сердце, свою совесть коммуниста, будут жить и воспитывать людей».

С индийской стороны работа над совместной постановкой была поручена частной киностудии «Найя Сансар», которая пригласила на проект одного из самых заслуженных индийских режиссеров – Ходжу Ахмада Аббаса. В Индии он был известен не только как режиссер, но и как писатель, продюсер, сценарист и журналист. Аббаса называют «отцом индийского реализма»: именно по его сценарию был снят фильм «Бродяга», который в 1950-е годы прошел по экранам многих стран мира, завоевав поистине баснословную популярность (был он и в советском прокате).

Перед тем, как приступить к работе над фильмом «Хождение за три моря», Ходжа Аббас четко изложил свои творческие задачи. Индийская сторона рассчитывала, что первая советско-индийская постановка будет не столько экранизацией литературного памятника, сколько возможностью для широких зрительских масс Советского Союза и других стран познакомиться с природными красотами Индии, ее архитектурными и религиозными памятниками. В какой-то степени Афанасий Никитин, по замыслу индийского режиссера, должен был стать не только первым европейцем, добравшимся до Индии, но и первым европейским туристом. Поэтому Аббас предложил проводить индийскую часть съемок в разных локациях – в Дели, Бомбее (ныне Мумбаи), и других городах и штатах Индии, чтобы показать как можно больше красивых мест, видов подлинной индийской природы. По сути, «Хождение за три моря» снимался индийцами как большой рекламный ролик их страны. В связи с этим Аббас убедил советскую сторону внести некоторые изменения в сценарий (в титрах фильма он упоминается как соавтор сценария). Ему, конечно, разрешили. Скорее всего, именно Аббасу принадлежит и авторство любовной, лирической линии в сюжете фильма – о чем у самого Никитина нет ни малейшего упоминания. Но индийский режиссер лучше остальных знал, чего именно ждет от него индийский кинозритель (да и советский тоже), поэтому сильно посвоевольничал с оригинальным сюжетом.

Теперь всё было готово – сценарий, режиссеры, съемочная группа. Не хватало только исполнителя главной роли. Впрочем, это была главная проблема: индийцы даже специально побывали в Калинине, посмотрели памятник Никитину, он им очень понравился. И теперь они искали актера, который внешне выглядел бы так же, как Афанасий Никитин в монументальной скульптуре – длинноногий, поджарый, широкоплечий мужчина. На «Мосфильме» день за днем проходили пробы, но всё было не то. Исполнителя главной роли никак не могли найти.

И тут индусов пригласили на экскурсию на «Мосфильм».

* * *

Олег Стриженов, народный артист СССР, сыгравший роль Афанасия Никитина в фильме, до сих пор жив, ему 95 лет. К сожалению, Олег Александрович не смог по состоянию здоровья дать интервью для этой книги, но его сын подсказал, где найти прежние интервью, посвященные участию актера в фильме «Хождение за три моря». История это, безусловно, весьма интересная.

Стриженов к тому времени сыграл всего четыре главные роли, но уже был суперпопулярным советским актером. Он играл роли героические – итальянского революционера Овода в экранизации романа Этель Лилиан Войнич, боксера Фелипе Риверу в «Мексиканце» (тоже экранизация, рассказа Джека Лондона). В 1956 году на экраны вышел фильм Григория Чухрая «Сорок первый», экранизация повести Бориса Лавренева, где Стриженов сыграл главную роль – белогвардейского поручика Говоруху-Отрока, который влюбляется в девушку-снайпершу Марусю (ее сыграла Изольда Извицкая). Как писали советские критики, «Сорок первый» стал одной из лучших премьер года, и особенно отмечали главную мужскую роль: «В этой картине Стриженов исключительно точно воплотил сложный внутренний мир белого офицера». Именно «Сорок первый» принес молодому 26-летнему актеру первую награду – расширенная конференция Союза кинематографистов СССР на «Мосфильме» признала его работу в фильме лучшей ролью года. С огромным успехом прошел и зарубежный прокат картины: Стриженов теперь немало времени проводил за границей, представляя «Сорок первого» на различных кинофестивалях.

Однако эта картина едва не сыграла роковую роль в творческой судьбе актера. Теперь ему постоянно предлагали сценарии с ролями поручиков, подпоручиков, штабс-капитанов, белогвардейских офицеров разных чинов. Стриженов последовательно отказывался от всех подобных предложений – ему хотелось сыграть что-то совершенно иное. В очередной раз придя на студию, он увидел объявление, что на «Мосфильме» проводятся кинопробы на главную роль в совместной советско-индийской постановке «Хождение за три моря». Стриженов пришел записываться на пробы, но его даже не стали записывать – какой же из белого поручика положительный древнерусский купец? Впрочем, официально ему сообщили, что на его кинопробу нет пленки, чем сильно обидели молодого актера.

О том, что было дальше, Олег Александрович рассказал в интервью в 2018 году, к 60-летнему юбилею выхода «Хождения за три море»: «Помог случай. Приехала делегация индийских кинематографистов на “Мосфильм”. И вот их ведут по павильонам, показывают, рассказывают. После чего индийские товарищи попросили показать им какой-нибудь из новых “мосфильмовских” фильмов, а “Сорок первый” только-только приехал из Канн, с кинофестиваля! Отправились в тон-студию, там был большой просмотровый зал, после фильма пригласили исполнителей главных ролей – меня, Изольду Извицкую, Николая Крючкова. Фильм индусам очень понравился. Ахмад Аббас всем жал руку после просмотра, мне пожал руку и сказал, что моя роль ему понравилась больше всех. Он плохо говорил по-русски, с акцентом, но обходился без переводчика. Спрашивает – как ваши дела? А я ему отвечаю – дела у меня плохие. Аббас – а что случилось? Я говорю – да вот хотел попробоваться в вашем фильме на Афанасия Никитина, только мне сказали, что на “Мосфильме” пленка закончилась… Директор студии стоит за спиной индийской делегации, подает мне страшные знаки, а мне терять нечего. И тут Аббас говорит – а я как раз когда смотрел фильм, подумал, что именно этот актер должен играть Афанасия Никитина. Потому что мы представляем русского купца, будто это такой мужичок, который огурцами торгует, а Афанасий Никитин был человек образованный, просвещенный, знал несколько языков, и вообще он был великим романтиком. И тут же попросил организовать все для пробы. Мне сделали грим, приклеили бороду. Аббас посмотрел пробу – и меня утвердили».

В автобиографической книге «Исповедь» (1999) Стриженов рассказал эту историю несколько по-другому: «Когда я узнал, что намечается первый совместный советско-индийский фильм “Хождение за три моря” о тверском купце-землепроходце, совершившем в XV веке путешествие в Индию и оставившем о своих странствиях записки. Пошел в библиотеку имени Ленина, прочитал интереснейшие дневники Афанасия Никитина и размечтался: вот бы удивить всех, сыграв русского купца.

К сожалению, у нас издавна сложилось мнение, что купец обязательно должен представлять собой грубоватого, с внушительным животом торгаша-ростовщика, ведрами потребляющего чай и водку, поколачивающего свою супругу и ничего не читающего, кроме трактирного меню. Я создал для себя другой образ – образованного, жаждущего новых знаний путешественника с пытливым взглядом и глубоким умом. Решил даже, какая нужна бородка, как наложить грим, чтобы лицо стало пошире, как произносить слова с волжским выговором. Даже представил, какие на мне будут сапоги, кафтан. То есть, как учили нас в Вахтанговской школе, создал биографию, внешность и привычки героя, даже отрепетировал тональность его речи и самобытную походку. Лишь после этого обронил на “Мосфильме” предложение: “Хорошо бы пробу получить у вас на роль Афанасия Никитина”. Потом одна ассистентка режиссера рассказывала, что в группе, узнав, кого хочет играть Олег Стриженов, сочли, что я спятил. Им казалось ясным, что на эту роль нужен типаж вроде Бориса Андреева – грубоватый мужик, по силе и ширине плеч не уступающий былинному Илье Муромцу.

Помог случай. Прилетел из Индии с киногруппой известный писатель Ахмад Аббас, который был режиссером и вместе с Николаевой сценаристом будущего фильма. Надо встречать индийских гостей. Провели их по “Мосфильму”, показали павильоны и цеха. После экскурсии, по обычаю, надо похвалиться новой продукцией студии. Выбрали “Сорок первый”. Пригласили на просмотр в директорский зал и меня с Чухраем.

К тому времени я уже потихоньку прочитал сценарий “Хождения за три моря” и уверился, что смогу сыграть Афанасия Никитина. После просмотра Аббас поблагодарил меня в восторженных словах за “Сорок первый” и спрашивает:

– Что сейчас делаете?

– Да ничего, – отвечаю. – Хотел в вашем фильме участвовать, уже и образ придумал, да говорят: по типажу не подхожу.

– А я как раз хотел предложить вам роль Никитина. Чем же вы их не устраиваете?

– Хотят, чтобы нос картошкой был, – рассмеялся я, – мышцы, как у быка и бас, как у дьякона.

– Да зачем? – удивился Аббас. – Нос хороший. Что нужно, гримом сделаем, а душа-то у Никитина тонкая, он знаток восточных языков, по-моему, один из самых просвещенных людей своего времени. Мне как раз нужен актер мыслящий. Я все сделаю, чтобы пробы с вами состоялись.

Замечательный гример Вася Фетисов сделал все так, как я попросил, костюмеры тоже не подвели. Пробы прошли на отлично.

Меня утвердили на роль в августе пятьдесят шестого года, а уже в октябре, когда в Индии немного спадает жара и становится легче работать, я улетел на съемки в эту древнюю страну, которую знал с ученических лет по лекциям Бориса Николаевича Симолина».

Решение, как потом стало понятно, оказалось исключительно правильным. Поскольку описаний внешности Афанасия Никитина не сохранилось, было решено, что светловолосый и голубоглазый артист замечательно подойдет для воплощения образа хрестоматийного русича. Записки героя рисуют портрет довольно-таки прагматичного коммерсанта, но киношники, конечно же, решили романтизировать личность Никитина, отчего у них он похож скорее на былинного Садко, чем на расчетливого охотника за прибылью.

Кстати, вот еще интересный факт из творческой биографии братьев-актеров Олега и Глеба Стриженовых, о котором Олег написал в своей книге: «Когда я снимался в Индии в роли Афанасия Никитина, одновременно надо было сделать несколько эпизодов на “Мосфильме”. Думали: кого взять мне дублером? И решили – Глеба. Ему пришелся впору запасной костюм Афанасия Никитина, и он за меня снялся в общих планах. Завязались знакомства с работниками “Мосфильма”. И в пятьдесят седьмом году Глеба пригласил Володя Басов в картину “Необыкновенное лето”. Это была его первая самостоятельная роль в кино».

* * *

Сначала решено было провести съемки в Индии. Оператором «Хождения за три моря» пригласили Евгения Андриканиса, удивительного оператора-постановщика, создателя уникального поэтического стиля в советском кинематографе. Именно Андриканису, в частности, было доверено снимать Парад Победы 24 июня 1945 года в Москве. К тому же Андриканис оказался единственным членом съемочной группы, имевшим опыт совместных постановок – до этого он работал в советско-албанской картине «Великий воин Албании Скандербег».

Главная сложность заключалась в дикой жаре, вспоминал Олег Стриженов. За четыре месяца съемочная группа объехала почти всю страну, в кадр попали многие из знаковых для жителей Индии архитектурных и культовых сооружений. Нелегко пришлось русским кинематографистам привыкать к тропическому климату, особенно тяжело было исполнителю главной роли. Но эти неудобства компенсировались благожелательным отношением местного населения. По воспоминаниям Олега Стриженова, приглашенные в массовку простые индийцы снимались без грима, в своей одежде и всё это выглядело вполне аутентично. То есть если в кадре брахман, то он и в жизни индуистский жрец. Деньги за съемки многие не хотели брать, несмотря на бросающуюся в глаза бедность.

О четырехмесячной киноэкспедиции в Индию рассказал режиссер картины (сейчас эта должность называется второй режиссер) Дамир Вятич-Бережных: «Хинди-руси – бхай, бхай! (Индийцы и русские – братья!) – вот те слова, которыми встречали нас во всех уголках страны – в штате Мадрас, в Дели, Бомбее… Ходом съемок фильма интересовался премьер-министр Индии Джавахарлал Неру. Мы побывали у него на приеме, он имел с нами продолжительную беседу». Гости-кинематографисты из СССР удостоились аудиенции с первыми лицами Индии прямо как герой Олега Стриженова Афанасий Никитин, который в фильме встречается с неким «главным визирем».

А вот воспоминания Олега Стриженова о съемках в Индии, опубликованные в 1966 году в журнале «Искусство кино»: «Осенью 1956 года по поручению Союза кинематографистов я должен был поехать в Индию. Мне хотелось многое узнать об этой древней стране. Естественно, что прежде всего я позвонил Василию Маркеловичу Пронину. Ведь это он снимал в содружестве с индийскими кинематографистами фильм “Хождение за три моря”. Мы просидели с ним целый вечер. На столе лежали большие и малые блокноты, чертежи маршрутов и просто полустершиеся уже записки, сделанные второпях на бесчисленных дорогах Индии. Ведь он повторил путь своего будущего героя Афанасия Никитина. Должен признаться, что один этот вечер дал мне больше, чем множество уже систематизированных и отпечатанных материалов. В рассказе Пронина передо мной вставала жизнь и история древнейшего народа земли. Иногда это было точное знание, а иногда удивительная интуиция художника, ощущавшего глубины народного характера каким-то шестым чувством. Религия и философия. Реальные люди и мифы. То был не протокол спокойного созерцателя. В этом рассказе были восхищение и горечь, восторг перед величием древней культуры и острое беспокойство за сегодняшнюю судьбу страны и народа.

Именно этому вечеру, проведенному с Прониным, я был обязан тем, что приехал в эту удивительную страну не совсем чужим. Случилось так, что на бомбейском аэродроме носильщики в красных чалмах, похожие на сказочных персонажей, выгружали из самолета тяжелые ящики с пленкой. Это была последняя картина В. Пронина “Наш дом”. Признаться, я очень волновался перед первым ее просмотром группой бомбейских кинематографистов и писателей. Поймут ли, оценят ли? Переводчик успевал сообщать лишь об общем смысле сцен. И все-таки, когда окончился просмотр, я услышал тишину, почтительную, задумчивую тишину, а потом вдруг многоголосый и взволнованный гул зала. Часть сказанного мне переводили, о части реплик я лишь догадывался. Говорили, что картина очень талантлива и очень русская, что она многое помогла понять в сегодняшней жизни нашей страны и в поисках нашей кинематографии. Далекая русская рабочая семья стала вдруг близкой и понятной нашим индийским друзьям. Говорили, что при всем уважении к предыдущим работам Пронина эта последняя его работа поражает их новым и удивительным взлетом его творчества, что он очень современный и совсем молодой. Мне с трудом перевели чисто индийское выражение “заново родившийся”. Это сказал, как мне показалось, с некоторой грустинкой индийский писатель и сценарист, с которым работал когда-то Пронин, Ахмад Аббас. Он шел после просмотра рядом со мной в пестрой суете бомбейских улиц. Шел молча, задумавшись. “Да, да, он совсем еще молодой” – прощаясь, снова сказал Аббас, унося с собой какие-то внутренние раздумья».

В журнале «Киномеханик» (№ 2, 1958 год) о «Хождении за три моря» вспоминает сценарист Мария Смирнова: «В фильме множество массовых сцен. Некоторые из них снимались на Волге, в Тутаеве, под Ярославлем, на территории Борисоглебского монастыря, в песках Туркмении. И везде в них принимали участие местные рабочие, колхозники, молодежь. Так же охотно шло навстречу киногруппе и население тех мест Индии, где проходили съемки. А проходили они в разных районах страны, так как кинематографисты пытались в какой-то степени повторить путь Афанасия Никитина. Правда, в Индии, так же как и в России, многое неузнаваемо преобразилось, а многое просто исчезло. Поэтому приходилось использовать все многообразные средства кино, чтобы восстановить прошлое и представить его на экране как можно достовернее. Тут нам на помощь пришли советские и индийские ученые, историки и художники.

Внимание и поддержку съемочная группа ощущала повсеместно. Кроме павильонов фирмы “Найя Сансар”, съемки проходили в Бомбее, Дели штате Мадрас, пещерных храмах и во многих других местах. И везде съемочную группу окружало теплое внимание и забота. Например, жрецы одного из древнейших действующих храмов не только разрешили провести там съемку, но даже помогли организовать большое религиозное шествие, в котором приняли участие сотни прихожан.

Мне посчастливилось не только работать над этим сценарием, но и присутствовать на премьере кинокартины в Индии. Здесь картину ждали. Была подготовлена великолепная реклама. Залы кинотеатров были полны. Демонстрацию фильма часто прерывали аплодисменты. Огромным успехом пользовался Олег Стриженов. На премьерах присутствовали видные политические деятели. Они выступали с речами, в которых оценивали фильм как явление большого общественного значения, как серьезный вклад в укрепление культурных связей между двумя великими народами.

И на этот раз творческий коллектив был принят Неру, который выразил большое удовлетворение по поводу завершения работы над совместной постановкой и расценил ее как большое достижение советских и индийских кинематографистов».

* * *

Сроки натурных съемок были сжатыми, поэтому работали каждый день, снимая индийские сцены с участием Стриженова. «Индусы хотели показать самые красивые и экзотические места своей страны, чтобы все эпизоды с участием Афанасия Никитина проходили на фоне каких-то известных достопримечательностей, – вспоминает Олег Александрович. – А они находились в разных местах страны. Сняли одну сцену, в аэропорт – и летим в другой штат. Но я был молодой, я был счастлив, я благодаря этим съемкам увидел всю Индию. Я увидел Дели, Мадрас, Бомбей, Бенгалию, Калькутту, я ездил на слоне, я был в настоящих джунглях! Снимали старинные храмы на берегу Бенгальского залива, которые целиком высечены в скале, и их возраст – пятый век до нашей эры! А на закате приходят паломники, и молятся, все в разноцветных сари, и все это на фоне заходящего солнца. Или если снимали шествие, мы снимали реальное шествие с браминами. Такие съемки, конечно, уже не повторить, потому что тогда это все было совершенно бесплатно, индийская сторона была заинтересована в успехе предприятия. А режиссер Аббас был другом Джавахарлала Неру, он рассказывал, что идея совместного фильма у него появилась еще во время приезда Хрущева, и как только Хрущев улетел, он, Аббас, тут же сел писать сценарий».

Авторы ленты хоть и ориентировались на одноименный труд Афанасия Никитина, верности букве первоисточника не сохранили, круто поменяв большинство фактов из жизни купца. Например, в фильме появляется семья Никитина – мать купца сыграла популярная в то время актриса Варвара Обухова, известная главной ролью в фильме «Васса Железнова», а впоследствии игравшая комических старух в фильмах про участкового Анискина (которые, к слову, тоже снимались в Калининской – ныне Тверской – области).

Фильм начинается с того, что Афанасий решает в сердцах навсегда завязать с торговыми экспедициями после убыточной поездки в Литву, поставившего его семью на грань разорения. На самом деле такие коммерческие операции для тверских купцов чаще всего были успешными – Литовское и Тверское великие княжества находились в хороших отношениях. Так или иначе, страсть к путешествиям заставляет экранного Никитина нарушить обет и отправиться ко двору Ивана III (его сыграл актер Леонид Топчиев, актер мхатовской школы, это была его вторая роль в кино), чтобы с его благословения рвануть с товарищами в загадочную Индию.

Понятно, что всё это выдумка. К великому князю в Москву Афанасий не заглядывал, получив разрешение от собственного князя Михаила Борисовича. И об Индии в тот момент Никитин не помышлял – историки считают, что дальше Шемахи (Северный Кавказ) он ехать не планировал. Афанасий хотел примкнуть к посольству Василия Папина в прикаспийскую страну Ширван, но тот отплыл на юг по Волге раньше, поэтому предпринимателю пришлось дожидаться в Нижнем Новгороде ширванского посла Хасан-бека (его сыграл индийский актер Пайди Джайрадж), чтобы следовать с ним. В фильме встреча с Хасан-беком показана как случайная – посреди реки. И дипломат компанию герою не составил. Потом по фильму на экспедицию напали близ Астрахани татары, как и было на самом деле, однако дальше начинается полная отсебятина. В действительности русские лишились двух кораблей из четырех, и Никитин, потерявший все свои товары, был вынужден пересесть на судно ширванца. В фильме, как мы уже знаем, посла оставили за скобками. Создатели картины подали дело так, что все спутники Афанасия либо попадают в плен, либо гибнут, а он один спасается, примкнув к каравану, следующему через пустыню. Ничего подобного на самом деле не произошло. Наш купец со своими соратниками попал в морскую бурю, пережил нападение дагестанских горцев и все же добрался до Дербента.

После Дербента Никитин мог с другими оставшимися без товара коллегами вернуться домой, но решил попытать счастья на чужбине, надеясь как-то отбить финансовые потери. В поисках выгодных сделок он посетил Баку, Чапакур, Мазендаран, Кашан, Иезд, Лар и Ормуз (Гурмыз). В последнем он раздобыл коня, которого решил продать в Индии, поскольку откуда-то узнал, что тамошние богачи платят за хороших скакунов лучшую на Востоке цену. Все это он описал в «Хождении за три моря». Пронин и Аббас все эти многомесячные перипетии выкинули, придумав альтернативную цепочку событий: будто бы Афанасий купил коня у спасших его караванщиков, чтобы догнать предавшего его доверие вора – полностью вымышленного португальца Мигуэля. Эту роль сыграл Всеволод Якут, актер обладавший исключительным отрицательным обаянием, всю жизнь играл шпионов, немецких офицеров и алчных американских капиталистов. Его роль в фильме явно подсказана другим отрицательным португальцем – работорговцем Негоро из экранизации романа Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан» (его, правда, играл не Якут, а Михаил Астангов).

Кстати, экранный Никитин характерно, с нажимом окает – особенно в сцене аудиенции у Ивана III, где он произносит «надО бы нам пОйти» (имеется в виду – в Индию). Загвоздка в том, что в XV веке тверское оканье смягчилось под влиянием московского аканья и мутировало в оригинальный вокализм с глотанием безударных гласных. То есть там, где Стриженов, округляя губы, произносит в кадре слово «гОрОд», его герой должен говорить «горд» или «горыд». В общем, Афанасий изъясняется с экрана не как житель Твери, а как северянин или сибиряк. Но это мелочи, конечно.

Когда Никитин прибывает в Индию, более или менее достоверно киношники воспроизводят лишь историю с его конем. Наместник Асад-хан (индийский актер Дэвид Абрахам) присваивает жеребца, обещая вернуть его Афанасию, если тот примет ислам в течение четырех дней – в противном случае неверного ждет смерть. Афанасий отказывается, но находит авторитетного покровителя по имени Мухаммед, и тот заставляет явно вышедшего за пределы своих полномочий наместника вернуть скакуна. Этот сюжет кинематографисты с «Мосфильма» и студии «Найя Сансар» сохранили – правда, миссию спасения русского предпринимателя предпочли приписать уже знакомому нам ширванцу Хасан-беку. А тот в Индии, судя по документам эпохи, никогда не бывал.

Индолог Евгения Ванина в документальном фильме, посвященном съемкам «Хождения за три моря», обратила внимание, что на экране Афанасий Никитин предстает молодым, здоровым, полным сил романтическим героем – истинным русским богатырем. Однако из текста «Хождения» следует, как мы уже говорили, что реальный Афанасий был, скорее всего, человеком ближе к 50, почтенного возраста, что вполне нормально для средневекового купца. Потому-то индийцы, как пишет он сам, не прятали от него своих жен и дочек. Впрочем, среди тверских краеведов ходит и такая байка, что высокий белокожий «северный гость» привлекал своей внешностью состоятельных «женок» индусов, которые готовы были платить за, скажем так, благосклонность Афанасия к ним. И якобы именно на эти деньги автор «Хождения за три моря» и прожил до своего отъезда на родину. Версия, возможно, не лишена вероятности, хотя сам Афанасий в своих записках ни словом не обмолвился о каких-то отношениях с местными женщинами.

Впрочем, к моменту прибытия экранного Афанасия в Индию авторы картины окончательно перестали делать вид, что снимают историческую картину и перешли в режим типичного «индийского кино» – мелодрамы про любовь. Никитин о потенциальном романе с индианкой в своих записках даже не заикается, ограничившись кратким описанием местных сексуальных нравов. Однако в фильме есть целиком придуманная сценаристами линия отношений тверского купца со спасенной им от укуса змеи девушкой по имени Чампа (ее сыграла главная звезда студии «Найя Сансар» Наргис). Разумеется, дальше томных взглядов и мелодичных песен героини дело не идет. Борясь с греховными желаниями, Афанасий в конце концов предпочитает оставить чаровницу, продолжив свой путь.

К сожалению, это не значит, что в кадр возвращаются приключения. На финишной прямой режиссеры ударяются в этнографию: персонаж Стриженова любуется достопримечательностями, слушает рассказы о местных реалиях от нового друга Сакарама (актер Балрадж Сахни), наблюдает экзотические пляски в исполнении придворной танцовщицы Лакшми (Падмини) и поражается обсерватории, построенной просвещенным визирем Махмудом Гаваном (его сыграл отец знаменитого Раджа Капура, не менее прославленный в Индии актер Притхвирадж Капур). Из всех этих лиц реально существовал только визирь, но в астрономии следа не оставил, хотя и славился ученостью. А показанный в кадре циклопический комплекс – это на самом деле обсерватория Джантар-Мантар, которую махараджа Джайпура Джай Сингх II возвел позже, в XVIII веке. И настоящий Гаван не назвал бы Волгу в беседе с героем Волгой – индусы именовали эту реку Ранха.

«Потратив уйму времени на туристические виды, Пронин и Аббас уже не успевают показать полное приключений (арест турками по подозрению в шпионаже, зимовка в Крыму) возвращение Никитина на Русь. Вот он садится на корабль до Ормуза – и уже в следующей сцене падает на траву среди березок. И, конечно, нет никакого печального финала со смертью купца в 1475 году в окрестностях Смоленска, за несколько дней пути до родного дома. Удивляться не приходится: “Хождение за три моря”, честно говоря, снималось не для того, чтобы потчевать советских и индийских зрителей фактами биографии Афанасия Никитина. А для того, чтобы познакомить советских людей с Индией, а индийцев – с Советским Союзом. В надежде на долгую и крепкую дружбу народов», – пишет блогер Александр Чекулаев, составивший максимально тщательный разбор фильма.

* * *

Весной 1957 года начались съемки «русских» эпизодов картины «Хождение за три моря». Ассистент режиссера Михаил Богданов предложил проводить съемки в самом сердце Центральной России – в городе Тутаев Ярославской области.

Кстати, «Хождение за три моря» стал не только первой в истории кино советско-индийской совместной постановкой. Это еще и первый фильм, который снимался на территории нынешней Ярославской области. Правда, одновременно с ним в Переславле-Залесском проходили съемки другого знаменитого советского фильма – «Коммуниста» режиссера Юлия Райзмана, эпического байопика о коммунисте Василии Губанове, – но «Хождение за три моря» вышло на экраны раньше, поэтому первенство оставляем за ним. Заметим также, что съемки фильма о самом известном Афанасии советского экрана – «Афони» Георгия Данелии, – также проходили в Ярославле и некоторых районах Ярославской области. Такое вот забавное совпадение – везет ярославцам на фильмы с персонажами по имени Афанасий!

Тутаев до 1918 года носил название Романов-Борисоглебск, сегодня он входит в Золотое кольцо России. Город был основан в XIII веке, входил в состав Ярославского княжества, а в XV веке вместе с ним перешел под власть Великого княжества Московского. В краткой исторической справке на сайте краеведческой энциклопедии Ярославской области есть упоминание и о нашем герое – «около 1468 года город посетил Афанасий Никитин». Это один из самых благоустроенных городов Центральной России, если верить Минстрою РФ, который недавно назвал Тутаев в числе наиболее комфортных малых городов с населением 25–50 тысяч человек.

Не менее важно то, что Тутаев стал одним из самых «кинематографичных» городов России. Здесь даже хотели сделать музей кино и собрать кинокадры, снятые в городе, только, как обычно, желания разошлись с делом. Одна из версий такой кинематографической привлекательности – что в Тутаеве сохранились почти все храмы дореволюционной постройки, что необходимо для съемок «из прежних времен». Есть остроумное объяснение, почему они уцелели: якобы взрывчатку для сноса храмов выделяли по алфавиту, и Ярославской области она вечно недоставалась. Но в любом случае Тутаев регулярно появляется на кино– и телеэкранах. Уже упомянутая краевед Надежда Таранова нашла информацию, что Тутаев «снимался» в 150 фильмах! Там, например, снимали «Двенадцать стульев» Леонида Гайдая. Остались воспоминания о том, что Вицина видели на берегу Волги и он кого-то спросил, ловится ли там рыба. Что в центре налили большую лужу и привезли со свинофермы в Маслениках самую большую свинью, а хавронья во время крика «мотор» испугалась и побежала на толпу зевак. Тутаев в фильме «изображает» Старгород, и появляется на экране в другой экранизации Ильфа и Петрова – «Золотом теленке» Михаила Швейцера.

Было и много иных фильмов и сериалов, которые сегодня уже никто не помнит. Но первым фильмом, открывшим кинематографическую карьеру Тутаева, стал именно «Хождение за три моря», рабочее название – «Афанасий Никитин». Кстати, в индийском прокате картина вышла под названием «Пардеса» – «Иностранец». Вряд ли индийские кинозрители поняли бы, о каких трех морях идет речь – похоже, у сотрудников кинопроката не было уверенности в их географических познаниях. На случай если таких познаний не хватит и нашим соотечественникам, приведем пояснение на этот счет самого Афанасия: «Первое море Дербентское – море Хвалынское, второе море Индийское – море Индостанское, третье море Черное – море Стамбульское». Можно еще уточнить, что Индийское море в наше время называется Аравийским: именно через него пролегал маршрут Никитина из Персии к берегам Индии.

* * *

Хоть Ярославль находится недалеко от Москвы, приезд столичной киноэкспедиции сильно, как было принято писать в старинных романах, возбудил областную общественность. Редактор сообщества «Ярославское краеведение» Полина Петровская переслала целую подборку публикаций в областных газетах «Северный рабочий» и «Юность» о том, как шли съемки фильма «Хождение за три моря». В Тутаеве снимали сцены на Волге, а Московский кремль, где якобы произошла встреча тверских купцов с Иваном III, выстроили на территории Борисоглебского монастыря в поселке Борисоглебское неподалеку от Ростова Великого. Местные жители с удовольствием принимали участие в съемках, представ в виде купцов, бояр, стражников, крестьян.

Затем съемки продолжились неподалеку от Тутаева, в окрестностях поселка Красный Бор. Здесь местные колхозники, загримированные под несметные полчища воинственных кочевников, нападали на плывущие по Волге ладьи русских купцов. Под купеческую ладью был «загримирован» имеющий деревянный корпус рефрижератор «Мойва», принадлежащий Брейтовскому рыбзаводу. Управлял судном капитан Анатолий Мальцев. Ныне остатки севшей на мель «Мойвы» покоятся на дне реки Сити в районе села Прозорово. Вот что писала тогда тутаевская газета «Знамя Ильича»: «Жители Тутаева уже привыкли к тому, что у городской пристани рядом с катерами “Маяк” и “Смена” стоят старинные русские струги. Каждый день они под белыми парусами отправляются вверх по реке в район Красного Бора, где снимаются натурные и массовые сцены фильма об Афанасии Никитине. Побывали эти корабли и в районе кирпичного завода».

Тутаевский краевед Надежда Таранова нашла воспоминания горожан о съемках фильма, которые размещены в одном из городских пабликов. Татьяна Соколова: «Я помню эти съемки, мы стояли на бульваре, где была лестница на большую пристань, и видели и корабли, и татар на конях, и это сражение, а вечером еще всадники скакали на конях с факелами, было очень красиво – эта картинка у меня до сих пор перед глазами, а мне было тогда всего лишь 6 лет». Галина Петрунина (Сазонова): «В семейном альбоме у Алексея Петрова видела фотографии со съемок, его отец Лев снимался в массовках фильма». Владимир Крюков: «Обидно, что такие кадры никто не может увидеть».

В газете «Знамя Ильича» секретарь редакции описал свои впечатления от работы киноэкспедиции: «В одеждах татарских кочевников, русских и персидских купцов, в гриме трудно узнать учителя школы № 2 товарища Копрова, ученика той же школы Лебедева, пенсионера Л. Петрова и других… Близ Красного Бора, там, где в Волгу впадает небольшой ручей, идут репетиции и съемки сцен: стан татарских кочевников, нападение татар на караван купеческих судов, схватка горки русских смельчаков с несметным множеством татар…Покачиваясь на волнах, вниз по волге идут струги…

– Начали! – командует режиссер».

Сколь стремительным было перевоплощение советских людей в древних русичей и татар, столь же быстрым был и выход из образа в перерывах между дублями, вспоминает один из очевидцев съемок. Однако точности передачи режиссерского замысла и накалу актерской игры, как мы знаем по фильму, это нисколько не помешало: «Только что на стругах шел смертный бой между татарскими кочевниками и русскими купцами. А сейчас и “купцы”, и “татары” одинаково усталые, сидят и ведут дружескую беседу… Они уже «вышли из образа» – рабочие, колхозники. Обмениваясь мнением о съемках, шутят, смеются. Видно, результатами их они явно довольны».

Сейчас особенно интересно читать об атмосфере, царившей на съемках. Казалось бы, журналист привел маленькие детали, но они многое говорят о том воодушевлении и запале, с которым велись съемки. В городе до сих пор живет легенда, как киношники искали добровольца, который согласится для эффектного кадра спрыгнуть с высокого обрыва Дедовых гор. Смельчаку обещали 1000 рублей, но желающих так и не нашлось.

Причуды местной топонимики: левый, высокий берег назывался в царское время Романовым, и жители называют эту часть города «романовской стороной», правый берег – соответственно, Борисоглебский. Причем набережная Волги идет по обеим берегам, на одной стороне – только нечетные номера домов, на другой – четные, получается, что Волга является главным проспектом Тутаева, очень красиво придумано. Лидия Ружникова родилась на «романовской стороне», училась в школе, когда в Тутаев приехала съемочная группа, что стало сенсацией для всего города, не избалованного яркими событиями. «Мы ходили каждый день на бульвар, оттуда было хорошо видно съемочную площадку, – вспоминает Лидия Николаевна. – Причем весь бульвар был заполнен жителями города: приходили целыми семьями, надевали самые красивые костюмы и смотрели, как снимается кино». В Тутаеве появились свои локальные «звезды кино». Одного школьника намазали морилкой, заставили ходить с подносом на голове – он изображал индийского продавца фруктов на базаре. Больше всего завидовали старшему брату самой Лидии Юрию Валькову. Он по вечерам ходил рыбачить на берег Волги. Как-то к нему подсел сам Олег Стриженов, и они удили рыбку вдвоем, говорили о всякой всячине. В Тутаеве еще несколько лет Юрия провожали взглядами – «это тот самый, с которым Стриженов рыбу ходил ловить».

В массовке снимали жителей Тутаева, в эпизодических ролях купцов и русских воинов задействовали учителей местных школ. Это тоже стало частью городских легенд, потому что люди, попавшие в орбиту фильма «Хождение за три моря» – заслуженные и известные в Тутаеве личности. Например, Андрей Сыроежин – ветеран войны, местный уроженец. Участие в съемках в исторической картине произвело на него такое впечатление, что через год после премьеры «Хождения» Сыроежин создал в школе № 1, где он работал, первый в городе краеведческий музей, который сегодня носит его имя. Ребята из краеведческого кружка Сыроежина собирали материалы в окрестных лесах, находили необычные артефакты, установили переписку с поисковиками из других городов. Благодаря им удалось восстановить имена 108 учеников школы, которые погибли на войне и считались пропавшими без вести. «Сыроежинский» музей – один из немногих школьных музеев, получивший награду Советского комитета ветеранов войны.

Другим участником съемок стал тоже известный в Тутаеве учитель – Виктор Новиков, из школы № 2 (это с «борисоглебской стороны» Тутаева). Он впоследствии добился строительства первого в городе школьного стадиона с беговой дорожкой, баскетбольными и волейбольными площадками, ямами для прыжков в длину, при его активном участии в Тутаеве построили первую лыжную базу и стрелковый тир. В итоге Новиков создал собственную систему воспитания школьников, основанную на физкультурно-оздоровительной деятельности и самоуправлении школьников. Школьные фестивали, в программу которых были включены такие редкие виды спорта как прыжки с шестом, бег с барьерами, велокросс, метание диска и другие были ярким событием для жителей города. Виктора Новикова до сих пор с благодарностью вспоминают его ученики.

Фильм «Хождение за три моря», хотя съемки его проводились почти семь десятилетий назад, до сих пор вызывает интерес у местной общественности. На сайте Борисоглебской районной библиотеки сохранился репортаж о встрече одной из участниц съемок в 2016 году: «Одной из участниц съемок этого фильма является Нина Михайловна Зязина (1934 г. р.). Она поделилась своими воспоминаниями о тех событиях. Нина Михайловна рассказала, что один из режиссеров Д. Бережных предложил ей сыграть роль “боярышни XV в., первого плана”. Вместе с другими участниками массовых сцен Нина Михайловна в течение нескольких недель снималась в Борисоглебском монастыре, который по замыслу режиссеров служил для показа великокняжеского двора. В фотоальбомах многих борисоглебских семей и ныне хранятся фотографии, сделанные более 50 лет назад, где запечатлены земляки, снимавшиеся в кадрах фильма “Хождение за три моря”. Фотографии из архива Н. М. Зязиной были продемонстрированы во время лекции. Живой обмен воспоминаниями, показ фотографий со съемок фильма из семейных архивов, вызвали большой интерес всех слушателей, которых было около 40 человек. По окончании лекции все желающие смогли посмотреть фильм».

* * *

В Индии фильм вышел на экраны 6 декабря 1957 года, в СССР – 25 января 1958-го. В двух сериях: первая – 2667 метров, вторая – 2069. Фильмы тогда снимались исключительно для кинопоказа, никакой «телевизионной» версии «Хождения за три моря» не существует. И он даже не широкоэкранный, что сделало проблемным его показ после того, как в советских городах стали массово открываться широкоэкранные кинотеатры. Собственно, последние два поколения отечественных зрителей этот фильм вряд ли видели. Его можно найти на «Ютубе», специально посмотрел – за всё время он набрал 560 тысяч просмотров, по сравнению с роликом какого-нибудь модного видеоблогера это слезы.

Но 65 лет назад, когда «Хождение за три моря» вышло на экраны, оно моментально стало бестселлером! Газета «Правда» сообщала, что в Индии в связи с успехом картины даже был объявлен конкурс среди школьников – они писали не просто рецензии, а целые рассказы по мотивам фильма. Главным призом победителю должна была стать поездка в Советский Союз. Жюри конкурса получило 11 тысяч писем, несколько сотен были написаны в стихах. В Индии после «Хождения» тысячи школьников занялись изучением русского языка.

Такой же огромный успех сопутствовал советской премьере фильма. Вот только несколько выдержек из писем советских зрителей, которые они писали в редакцию журнала «Советский экран»: «Интересный, исторический, познавательный фильм»; «Такой колоритный, экзотический фильм! Отличная игра Стриженова, чудесная Индия, захватывающий сюжет, прекрасные девушки-героини. Все сделано очень старательно и достоверно»; «Я рада, что в фильме не показали смерть Афанасия Никитина. Он запомнился миллионам зрителей именно таким, каким его сыграл Олег Стриженов – невероятно обаятельным, умным, добрым, безмерно любящим родную землю. Благодаря в первую очередь игре Олега Стриженова фильм получился очень светлым по настроению»; «В фильме создан замечательный образ Афанасия Никитина – удивительного, умного, доброго, талантливого русского человека с пытливым умом, который стремился понять других людей с их культурой, религией, обычаями». Международный прокат картины тоже оказался весьма успешным, его посмотрели миллионы людей по всему миру. В 1958 году «Хождение за три моря» было выдвинуто в конкурс Каннского кинофестиваля. К сожалению, ничего не получило – хотя бы потому, что западных зрителей, в отличие от советских, трудно было удивить индийской экзотикой.

Впрочем, главным было не это. После фильма «Хождение за три моря» даже люди, далекие от изучения средневековой истории, узнали, кто такой Афанасий Никитин. Тверской купец стал одним из самых известных уроженцев этого волжского города, и именно кинокартина положила начало своеобразному культу Никитина, который сохраняется и сегодня.

«Хождение за три моря» было снято в жанре историко-патриотического, героического кинематографа. Что и говорить, русская история дает немало примеров для подобных сюжетов, и фильм об Афанасии Никитине, помимо красивых съемок и отличных актерских работ, был как раз об этом. Известный критик Сергей Лаврентьев считает успех фильма заслуженным: «Нужно напомнить, что индийские фильмы пользовались в СССР бешеной популярностью, поэтому легкое подражание Болливуду в данном случае было вполне уместным с точки зрения кассового успеха».

Однако сегодня «Хождение» смотрится слишком архаично. Удивительно, почему за последующие после его премьеры без малого семь десятилетий никто из режиссеров не вернулся к этой теме. «Сегодня нам нужен другой фильм об Афанасии Никитине, – пишет на сайте общества «Центр славянской культуры» Андрей Дутов. – Нам нужен фильм о русском человеке XV столетия, – таком, каким он был. Жизнелюбивым, отважным и наблюдательным. Твердым в вере, но без фанатизма. Предприимчивым, но не корыстным. Патриотичным, но свободным от пренебрежения к другим народам».

Как знать: может быть, нынешний «разворот на Восток» и сближение с Индией, которые сегодня переживает Россия, подвигнут российский кинематограф на новое прочтение сюжета о путешествии тверского купца? Тем более что в его истории интересно не только само путешествие, но и то, как «Хождение за три моря» было обнаружено в архивах. И пора рассказать о человеке, которому в этом принадлежит главная заслуга, – Николае Михайловиче Карамзине.

Глава третья

Афанасий и Карамзин

– Вы знаете, этого дома, скорее всего, не осталось, – растерянно говорит Людмила Николаевна Соколова. – Сами посудите: сначала революция, потом война, потом послевоенное восстановление, а дом Оболенских вряд ли относился к архитектурным шедеврам. Так что если что и сохранилось, так разве что фундамент, но и то недостоверно…

Людмила Соколова – главный библиотекарь самой главной (по мнению автора этих строк) библиотеки Твери, «Горьковки», которую основал еще Михаил Салтыков-Щедрин, когда служил в Твери вице-губернатором. Впоследствии библиотеке присвоили имя классика пролетарской литературы Максима Горького, а до революции в местных газетах ее называли «народной читальней», потому что книжные фонды первой массовой библиотеки города формировались за счет добровольных пожертвований.

Людмила Соколова совмещает работу главного библиотекаря с проведением экскурсий по Твери (и не только по Твери – она первой, например, стала проводить экскурсии к Ржевскому мемориалу советского солдата). Она также ведет цикл передач «Ключи от Твери», в которых рассказывает историю знаменитых тверских домов, преподает в колледже сервиса и туризма, читает лекции по методике проведения экскурсий. Экскурсоводом она стала, можно сказать, случайно. В 2013 году «Горьковка» выиграла федеральный грант, по условиям которого требовалось предоставлять гостям города и жителям Твери различные информационные материалы по истории города и его достопримечательностям. Людмила Николаевна стала собирать материалы о прошлом Твери, изучать происхождение городской топонимики, и за несколько лет стала самым компетентным человеком в том, что касается истории города, его архитектуры и топонимики.

Мы просили ее помочь в поисках дома Оболенских, но Людмила Николаевна, полистав свои записи, нашла только место, где он предположительно стоял – в Смоленском переулке. Этот переулок 200 лет назад носил то же название – по нему путешественники выезжали на Смоленский тракт. Буквально в пяти минутах ходьбы от Смоленского – Советская улица, центральная городская магистраль Твери, на которой расположены офис губернатора, здание областного законодательного собрания, конный памятник небесному покровителю Твери святому князю Михаилу Тверскому. До революции эта улица называлась Миллионной, здесь были самые дорогие магазины, и она выводила прямиком к двум главным административным зданиям города – дому дворянского собрания и Тверскому императорскому путевому дворцу, который более века оставался резиденцией тверских губернаторов.

А зачем нам Смоленский переулок? В доме проживавшего здесь князя Александра Оболенского в 1810–1811 гг. останавливался историк и писатель Николай Карамзин, приезжавший в Тверь по приглашению великой княгини Екатерины Павловны. Карамзин – это как раз тот самый человек, который в истории Афанасия Никитина сыграл ключевую, можно сказать, роль. И поэтому он так важен для нашего повествования.

Но сначала постараемся вкратце рассказать о том, почему великая княгиня, сестра императора Александра, оказалась в Твери, почему главная улица города называлась Миллионной, и как приезд сюда Николая Карамзина связан с легендой о тверском купце Афанасии Никитине.

* * *

Начать надо с другой Екатерины, императрицы (великую княгиню Екатерину Павловну, ее внучку, назвали в честь августейшей бабки). В апреле 1763 года Тверь постигло страшное бедствие: страшный пожар уничтожил практически всю историческую часть города. Пожар начался в архиерейском доме, но быстро перекинулся на другие дома, по большей части деревянные. Огонь уничтожил более 800 зданий и строений, в пламени погибли архивы магистрата, церковная утварь тверских храмов, а также стратегические запасы соли для армии, хранившиеся на местных складах.

Екатерина II меньше года назад взошла на российский престол. И известие о страшном пожаре, уничтожившем древнюю Тверь, восприняла как дурное знамение первого года царствования. В тверском областном архиве есть интересная папка – документы «Конторы строения погоревшего города Твери». Это уникальное учреждение было создано в мае 1763 года, сразу после разрушительного пожара с единственной целью восстановления Твери, а само восстановление Екатерина поручила одному из самых толковых своих приближенных – смоленскому наместнику Виллиму Фермору. Следовало привести Тверь в порядок, на что Екатерина не пожалела ни средств (выделив единовременно сразу 200 тысяч рублей, сумму по тем временам гигантскую), ни кадровых ресурсов (поручив восстанавливать город Фермору, а «архитектурной частью» руководил ее любимец архитектор Никитин). Кстати, существовала городская легенда, будто царица дала Твери не 200 тысяч, а целый миллион, в память о чем главную торговую артерию города и назвали Миллионной. Конечно, это не так – такое название носили улицы в деловом центре многих русских городов. Но и 200 тысяч во времена Екатерины – сумма поистине баснословная!

К тому времени в России уже полвека действовал запрет на каменное строительство в любых городах, кроме Санкт-Петербурга, введенный еще Петром Великим. Екатерина отменила этот запрет, повелев отстроить Тверь в камне – и Тверь стала первым (после столицы, конечно) русским городом, в котором в XVIII веке развернулось масштабное каменное строительство. Следовало заново возвести 800 обывательских домов, все присутственные учреждения в центре города, соляные склады и многое другое.

В 2019 году Тверская областная картинная галерея выиграла грант в конкурсе фонда Владимира Потанина «Музей. Место силы». Тверские галеристы предложили проект «Екатерининская миля», основанный на том, что именно история о восстановлении Твери в начале правления Екатерины Великой стала «точкой сборки» городской идентичности. В рамках проекта издали книгу «Преображение пространства», составленную из редких и ранее не публиковавшихся документов «Конторы строения погоревшего города Твери». Куратор проекта Мария Шувалова говорит, что екатерининскую эпоху выбрали неслучайно (кстати, в фонде Потанина предлагали выбрать как раз эпоху Афанасия Никитина): годы «при Екатерине» стали самой интересной, живой, творческой эпохой за всю новую историю Твери. Именно благодаря Екатерине Тверь стала таким «местом силы», территорией «социального оптимизма» – неслучайно именно эти определения звучат в описании проекта «Екатерининская миля» спустя два с половиной века.

Слова о «социальном оптимизме» очень важны, поскольку до того, как правительница России обратила свое августейшее внимание на Тверь, там всё было очень плохо и с оптимизмом, и с идентичностью. Можно сказать, что до знаменитого пожара Тверь три века, после покорения Москвой Тверского княжества, жила с низко опущенной головой. И воспряла, расправила плечи, с уверенностью стала смотреть в будущее благодаря двум Екатеринам – императрице и ее внучке, о которой речь впереди.

Как мы теперь знаем, вместо хаотичной застройки центральной части города архитекторы предложили перестроить Тверь в камне согласно принципам регулярной планировки. Украшением стал «версальский трезубец» – три луча улиц, расходящихся из одной точки – как в Санкт-Петербурге, Версале и Риме. Город впервые получил общую планировку, улицы застраивались «единой фасадой», каменными зданиями, располагавшимися как солдаты в строю.

В царствование Екатерины Тверь еще дважды горела, и каждый раз императрица давала денег на восстановление. Скорее всего, она считала Тверь своего рода талисманом, обеспечившим ей счастливое правление. При ней в народе появилась поговорка «Тверь-городок – Петербурга уголок». В Твери она бывала несколько раз, и о каждом ее посещении в архивах сохранились подробнейшие отчеты. Например, в 1767 году специально для большого волжского путешествия Екатерины на местной верфи была построена галера «Тверь». Она так понравилась императрице, что ее изображение она повелела запечатлеть на гербе первого волжского города, где царский речной караван сделал остановку – этим городом оказалась Кострома. Есть, впрочем, другая версия – якобы встречать царскую галеру на берег Волги вышли все жители Костромы, каждый из которых нес колокольчик, и слитный нежный звук колокольцев так растрогал Екатерину, что она разрыдалась. А в другой раз в честь приезда императрицы тверские улицы, по которым должен был проезжать императорский кортеж, выстелили свежим можжевельником. Да еще зная любовь Екатерины к национальным языкам, приветственные речи произносили на русском и карельском (в Тверской области когда-то была даже собственная республика местных карел, их и сегодня много живет в регионе).

Тверичи тоже искренне любили императрицу. Известно, что Тверь стала первым губернским городом, где Екатерине при жизни поставили памятник – правда, в виде не статуи, а триумфальной арки. Именно через эту арку императрица должна была проходить в специально назначенном шествии во время одного из визитов. К сожалению, не сохранилось ни одного изображения этой арки. Известно только из документов городского магистрата, что личный вензель императрицы, украшавший фронтон арки, сделали из чистого золота, а деньги на него собрали с тверских купцов. Когда Екатерины не стало, ее сын император Павел I активно выкорчевывал и отменял все, связанное с памятью его великой матери, которую он, мягко говоря, не любил. Не избежала этой печальной участи и триумфальная арка. В 1797 году московский наместник Николай Архаров даже лично прибыл в Тверь, чтобы проследить, как арку надлежащим образом сломают, разберут и вывезут все обломки.

Кстати, уже лет 20 в Твери регулярно появляются идеи поставить Екатерине Великой монумент в память о всех благодеяниях, что она сделала для города. В 2014 году 13-летний тверской школьник Егор Елисеев даже написал письмо президенту Владимиру Путину с просьбой установить памятник российской императрице Екатерине II в Твери. Сколько лет прошло, уже и Егор давно вырос, а памятника все нет. Хотя в Тверской области все же имеется памятник Екатерине – в Вышнем Волочке; этот районный центр стал первым из «малых городов» России, где увековечен облик императрицы.

* * *

В память о Екатерине потомкам остался еще и Тверской императорский дворец, который жители города привыкли называть Путевым. Этот дворец, несомненно, является самым значительным архитектурным сооружением в исторической части города. Не говоря уже о том, что это очень красивый комплекс зданий, включающий в себя и дворец, и восстановленный Спасо-Преображенский собор – а недавно на Соборной площади появился еще и фонтан.

Как возникла идея строительства дворца? В 1764 году, предвидя, что ей во время царствования придется часто мотаться между Санкт-Петербургом и Москвой, Екатерина повелела возвести на дороге между этими городами девять путевых дворцов – в Новгороде, Твери, Торжке, Городне и т. д. Самым красивым из всех «путевых дворцов» (всего их девять) считается тверской. Многие полагают, что автором его проекта стал любимец Екатерины, талантливый зодчий Матвей Казаков. Логика простая: в ту пору, когда разрабатывался проект дворца, он работал в Твери, и, конечно, многим хотелось, чтобы в городе появился такой вот «казаковский» шедевр. Правда, Матвей Казаков в то время был начинающим архитектором и работал под началом куда более опытных зодчих, и в первую очередь Петра Романовича Никитина (еще один знаменитый Никитин в тверской истории). Именно с его именем связана постройка в Твери Путевого дворца.

Петр Никитин происходил из семьи потомственных художников. Его отца отправил в Голландию учиться живописи сам Петр I. Его дядя Иван Никитин был одним из лучших портретистов своей эпохи. После смерти Петра, когда начали преследовать его сторонников, братьев Никитиных обвинили в заговоре и отправили в ссылку в Тобольск. Только императрица Елизавета, вступив на престол, вернула их в Москву.

Учителем Петра Никитина стал известный русский зодчий Дмитрий Ухтомский из дворянской фамилии Ухтомских. Один из Ухтомских при Павле I станет губернатором Твери, а в советские годы актер Олег Стриженов, исполнитель роли Афанасия Никитина в фильме «Хождение за три моря», сыграет князя Ухтомского в фильме «Оглашению не подлежит» – вот как все, оказывается, связано! Именно по проектам Ухтомского построены колокольня Троице-Сергиевой лавры и не дошедшие до нас Красные ворота в Москве. В скором времени Никитин стал его правой рукой, а затем и сам возглавил архитектурное ведомство Москвы. Должность престижная, да только строить в ту пору в Москве было нечего. Но тут случился пожар в Твери, и Екатерина отправила Никитина, которому в ту пору было 36 лет, отстраивать город.

Прибыв на место, Никитин решил перестроить исторический центр Твери по-новому – в сущности, создать совершенно новый город с каменными домами, прямыми улицами и просторными площадями. Задача была непростой, поскольку опыта застройки города по регулярному плану в России еще не было – кроме Санкт-Петербурга. Оперативности архитектора можно позавидовать – первый план застройки Твери он представил императрице уже через месяц после пожара. Екатерина начертала на плане будущей Твери резолюцию – «весьма хорош и удобен».

Путевой дворец в Твери, спроектированный в стиле раннего классицизма с элементами барокко, решено было строить на месте архиерейского дома – символичное решение, поскольку страшный пожар начался именно отсюда. К весне 1767 года уже были выстроены его основные корпуса. В законченном виде Путевой дворец включал центральный корпус с парадным двухсветным залом и два флигеля – западный и восточный, заканчивающиеся двумя крестообразными в плане павильонами. Строительство и отделка павильонов завершилась в 1778 году, когда освятили Екатерининскую церковь в западном павильоне с иконостасом работы Владимира Боровиковского. К императорским покоям сходились аллеи специально разбитого на берегу Волги регулярного парка. Кроме парка, к Путевому дворцу примыкали служебный жилой флигель с двухэтажной центральной частью и одноэтажными крыльями, конюшни и каретный сарай. Николай I, побывавший в Твери в 1831 году (он ездил в Москву во время эпидемии холеры), распорядился пристроить к дворцу здание гауптвахты – видимо, именно ее, по мнению императора, не хватало зданию для полного комплекта.

В первые десятилетия Путевой дворец по своему основному назначению (как место остановки особ царствующей фамилии) использовался нечасто. И в архивах сохранились слезные мольбы членов тверского магистрата на то, что содержать такой объект на балансе городского бюджета слишком накладно. Были даже предложения снести дворец как слишком дорогой или отдать его под заселение, превратить в доходный дом. Уже в наше время Тверской императорский дворец официально передан областной картинной галерее, его содержание финансируется из региональной казны.

* * *

Многое в Твери изменилось в 1809 году, когда император Александр I назначил своего деверя Георга Ольденбургского губернатором Ярославской, Тверской и Новгородской губерний. Георг совсем недавно стал мужем любимой сестры императора, великой княжны Екатерины Павловны. Выдать Екатерину замуж Романовы решили после того, как к ней сватался сам Наполеон – и подыскали среди потенциальных женихов сына правителя маленького немецкого герцогства Ольденбург. Местом своей губернаторской резиденции Георг избрал Тверь, и здесь, в роскошном дворце, супруги прожили три года. Когда началась война с Наполеоном, и Тверь оказалась под угрозой французской оккупации, Георг Ольденбургский перенес свою резиденцию в Ярославль, но Путевой дворец вплоть до 1917 года оставался официальной резиденцией тверских губернаторов.

Георг Ольденбургский оказался единственным в местной истории иностранным принцем, который занимал пост тверского губернатора. В связи с этим среди местных историков ходят интересные конспирологические версии этого назначения. Мол, известно, что Екатерина Павловна получила имя в честь своей бабки Екатерины. И какая бы она ни была любимая сестра, Александр мог опасаться того, что решительная, властная и сильная характером сестра может поступить с ним так же, как в свое время Екатерина Великая обошлась со своим мужем Петром III, свергнув его с трона. К тому же отношения брата и сестры после позорного Тильзитского мира с Наполеоном, как принято считать, сильно охладели, и Александр задумался о том, как убрать сестру подальше от столицы. Именно с этой целью быстренько выдал Екатерину Павловну замуж за родовитого, но безземельного Георга Ольденбургского, чье герцогство оккупировали войска Наполеона. Таким образом, Георг стал высокопоставленным чиновником, а великая княгиня Екатерина Павловна – чиновницей. А чиновница не могла претендовать на российский трон!

В тверских архивах сохранилось не так много документов, посвященных благоустройству Твери при Георге Ольденбургском. В основном переписка канцелярии губернатора с городским магистратом (по-нынешнему – отдела исполнения поручений правительства Тверской области с администрацией Твери). В этих документах сообщается о поручениях герцога Ольденбургского городским властям и сроках их исполнения. По этим поручениям можно составить представление о том, как происходило обустройство тверской жизни при губернаторе-«царском зяте».

Первым делом Георг создал Комитет благоустройства Твери, ведавший всеми вопросами создания, как сейчас сказали бы, «комфортной городской среды» (и казенными суммами, которые выделялись на эти цели). Важно, что благоустройством занимался именно комитет, а не, например, комиссия. Есть разница! Комиссии создавались как временные исполнительные органы, и чаще всего своих целей не достигали. А комитет – это уже серьезно, и главное – надолго. То есть принц Ольденбургский на посту тверского губернатора сразу продемонстрировал серьезность своих намерений. И некоторые из нововведений, появившихся при нем в сфере благоустройства, сохранились до наших дней!

Что представляли собой тогда тверские улицы – нетрудно догадаться по такому, например, распоряжению. Предписывалось навести порядок возле всех обывательских домов. Убрать мусор и спиленные деревья с задних дворов, а свалки и горы мусора, которые убрать невозможно, закрыть заборами. Заборы при этом полагалось выстроить «единой фасадой», чтобы со стороны они выглядели ровненько, в линию. Самые жесткие административные меры были обещаны тем обывателям, которые разбили огороды на берегах Волги и препятствовали работе бечевников – специальных бригад, тянувших по реке корабли. Все огороды на маршруте городских бечевников безжалостно сносились или разорялись. Новый губернатор объявил войну и «холодным кузнецам», выносившим свои инструменты и приспособления прямо на дорогу, чтобы путники могли подковать лошадей, что называется, не сходя на землю. Кузнецам теперь предписано держать свои заведения на особо отведенной улице – которая, разумеется, получила название Кузнечной.

Названия улиц стали особой заботой немецкого принца, привыкшего к тому, что в городской топонимике должен быть безусловный порядок. Одно из распоряжений Ольденбургского касалось как раз изготовления табличек с названиями улиц и вывешивания их на фасадах домов, обращенных вовне – «дабы каждый путник исправно понимал». Описанию табличек посвящено несколько циркуляров – благодаря им мы теперь знаем, что адресные таблички на тверских домах изготавливались из светлого металла, а крепились к стенам домов четырьмя гвоздиками с медными шляпками установленного образца – пример немецкой дотошности! Благодаря этому мы теперь знаем, как назывались главные улицы Твери при Ольденбургском: Скорбященская, Рождественская, Миллионная, Набережная, Рыбацкая, Новгородская, Первая и Вторая Мещанские, Мироносицкая, Пятницкая, Ямская, Козьмодемьянская, Кузнецкая и Солдатская. Кстати, часть этих названий существовала еще со времен, когда в Твери жил Афанасий Никитин.

Разобрались и с уличной торговлей. Пряниками и пирогами в Твери теперь можно было торговать только на въезде в город со стороны Москвы. А вот если возле лавки находились «пустые короба, ржавые решетки, канавы и прочее», такие торговые заведения закрывались до приведения их в подобающее санитарное состояние. Ржевскому купцу Ветошкину, например, запретили торговлю после того, как проверяющие несколько раз находили в лавке «грязный товар».

Как всякий уроженец немецких земель, принц Ольденбургский, сделаем такое предположение, любил пиво. Но то, как была организована торговля и производство этого напитка в Твери, привело его в ужас. Поэтому неожиданно много постановлений губернаторской канцелярии посвящено пивной торговле. Прежде всего была произведена настоящая «пивная перепись», составлен реестр партикулярных пивных – то есть тех, которые варили пиво для городских нужд. Были определены лучшие пивовары губернии, и, например, купец Алексей Перхуров получил право поставлять свое пиво губернскому предводителю дворянства князю Гагарину (видимо, большому знатоку и ценителю пивных традиций). А другому купцу было запрещено торговать пивом в Твери, поскольку в его напитке несколько раз находили тараканов. И вообще организация пивной торговли теперь была поставлена на рациональную основу. С каждой варки («вари и полувари», как писалось в старинных документах) пивовары теперь платили налог. Запрещалось торговать пивом в розлив и с лотков, а также продавать пиво возле церквей. Интересные ограничения касались английских сортов пива – их разрешалось подавать исключительно в трактирах. Связано это было не с нелюбовью губернатора ко всему английскому, а с тем, что английским пивом тогда называли все темные сорта этого напитка, которые считались крепким алкоголем.

Георг Ольденбургский занялся и внешним видом тверских улиц, распорядившись засадить основные улицы деревьями. Причем сам определил, какие именно деревья следует сажать – осины, тополя и липы. Высаживать деревья предписывалось в «ранжирном порядке», чтобы они стояли как солдаты в строю – ровно, на одинаковых расстояниях друг от друга, и улицы приобретали ухоженный и почти парадный вид. «Насаждение древ» было объявлено безусловной обязанностью для всех домовладельцев, и губернатор строго предупредил – «против кого дома дерево засохнет, переменять его будет за свой счет». В городском магистрате, видимо, нашлись чиновники, решившие немного подзаработать на озеленении тверских улиц. Они не заплатили крестьянину Афросимову за 100 саженцев деревьев. Крестьянин написал жалобу губернатору, и тот немедленно распорядился оплатить его долг, а также уплатить крестьянину месячное жалованье чиновника, который «зажал» деньги за саженцы. В итоге Афросимов получил за 100 саженцев огромную по тем временам сумму, почти 200 рублей. И надо полагать, что чиновники магистрата более не рисковали ослушаться губернаторских распоряжений.

* * *

Впрочем, главное заключалось даже не в том, как похорошела Тверь при Георге Ольденбургском. Сам он по делам службы практически постоянно отсутствовал в Твери (сами прикиньте расстояние от Ярославля до Новгорода), и практически полновластной правительницей, хозяйкой Твери, «тверской принцессой», как ее льстиво звали приближенные, оставалась его жена, великая княгиня Екатерина Павловна, о которой следует рассказать подробнее.

Два века минуло с тех пор, как Екатерина Павловна жила в Твери. Она прожила в городе неполных три года, тем не менее местные историки до сих пор почитают ее своего рода законодательницу мод и нравов, сумевшую подарить Твери отблеск яркой, бурной, стремительной, светской, а главное – нескучной жизни. Ведь скука – вечная проблема провинциальных городов. Образ российского нестоличного города, лишенного лоска, где жизни нет, развлечений нет, а одно сплошное прозябание – это ведь не только русские классики придумали, это картинка с натуры. И в благодарной памяти потомков всегда останется тот, кто сумел развеять скуку и косность захолустной жизни.

Можно сказать, что годы, когда в Твери проживала блистательная губернаторша и великая княгиня, стали самыми яркими в светской летописи города – во всех смыслах. Аналогию подобрать сложно – ну разве что представьте, что в современную Тверь переселяется, скажем, Мадонна со всей своей свитой (хотя положа руку на сердце – ну кто такая эта Мадонна?). Следом за Екатериной Павловной в захолустную Тверь приехали лучшие модные магазины, газетные репортеры, странствующие философы, искатели приключений, романтические натуры, просто амбициозные молодые люди, рыскавшие в поисках чинов и назначений. Не говоря уже о приличном штате дворцовой прислуги, фрейлинах, камергерах, составивших так называемый «малый двор» Екатерины Павловны. В Твери теперь было жить модно, современно, живо, развлекательно, одним словом – интересно!

Екатерина Павловна была поистине удивительной женщиной. Александр I обожал сестру и считал ее одним из самых близких своих друзей. Поэт Гавриил Державин посвятил ей одно из своих восторженных посланий. В нее был влюблен князь Петр Иванович Багратион. Екатерина Павловна отличалась красотой, которая с годами становилась только заметнее. У нее был живой, общительный характер, острый ум, умение необидно поддеть собеседника шуткой. Благодаря блестящему воспитанию, царскому происхождению Екатерина Павловна, которую за ее красоту называли «красой царского дома» была в то время самой популярной женщиной среди российского дворянства. Она обладала удивительно разнообразными талантами. В 1810 году в Москве вышел (без указания имени автора) сборник стихов «Poetische Versuche» («Поэтические попытки»), который написал Георг Ольденбургский. Уже в наше время ржевская школьница Ольга Огулина посвятила этому сборнику целую научную работу, установив, что изящные арабески, украшающие издания, созданы рукой Екатерины Павловны!

Великая княгиня превратила Тверь в подобие «столицы на выезде». Все три года, что губернаторская чета прожила в Твери, этот губернский город оставался, по сути, главным конкурентом «старой столицы» Москвы. Путевой дворец в Твери срочно реконструировали под резиденцию семьи принца Ольденбургского под руководством архитектора Карла Росси. Ольденбургские прибыли в Тверь 30 августа 1809 года, а уже в ноябре их посетил император. Александр I был настолько восторжен увиденным, что говорил о резиденции Ольденбургских: «У тебя тут, сестра, маленький Петергоф».

После того как Екатерина Павловна обосновалась в Твери, здесь началась настоящая, без малого столичная светская жизнь. Балы и маскарады, иллюминации и выставки, гастроли известных театров и музыкальные вечера, оживление торговли и визиты лучших людей России. В Твери появилось самое изысканное общество, окружавшее Екатерину Павловну – от графа Федора Ростопчина до живописца Ореста Кипренского. Не говоря уже о частых приездах самого императора, царственного брата тверской губернаторши. Именно ему, как гласит городская легенда, принадлежит идея строительства в Твери причалов и создания первых линий для, как сейчас сказали бы, водного туризма. Наверно, Александр, после того как его в очередной приезд покатали на корабле по Волге, устроили фейерверк и народные гуляния (их описания сохранились в городском архиве – лучшие мужи Твери, обрядившись в лучшие одежды, шествовали по главной улице города с цветами, распевая песни), мог бы сказать: «Какой замечательный город Тверь!». 18 августа 1810 года Екатерина Павловна в Твери родила своего первого сына – Фридриха-Павла-Александра.

* * *

До замужества влияние Екатерины Павловны на ходе государственных дел не отражалось, но с переселением в Тверь в ней проявился живейший интерес к политике, и она стремилась по мере сил влиять на правительственную деятельность. Она устроила у себя блестящий салон, где собирались многие выдающиеся люди. Тверской салон Екатерины Павловны стал центром культурной жизни.

Деятельная натура «милой Катеньки», как ее звали в императорской семье, требовала более серьезных занятий. По отзыву графини Д. Х. Ливен, Екатерина Павловна «была очень властолюбива и отличалась огромным самомнением. Мне никогда не приходилось встречать женщины, которая бы до такой степени была одержима потребностью двигаться, действовать, играть роль и затмевать других. У нее были обворожительные глаза и манеры, уверенная поступь, гордая и грациозная осанка. Хотя черты ее лица не были классическими, но поразительный свежий цвет лица, блестящие глаза и великолепные волосы пленяли всех. Воспитанная в большой школе, она прекрасно знала все правила приличий и была одарена сильными возвышенными чувствами. Говорила она кратко, но красноречиво, ее тон всегда был повелительным».

Немного забегая вперед скажем, что с началом Отечественной войны, среди всеобщей растерянности и подавленности Екатерина Павловна проявила энергию и инициативу. За собственные средства она создала и обмундировала Егерский батальон, который так и назывался «Егерский Великой Княгини Екатерины Павловны батальон» и участвовал во многих сражениях. Последним «делом» Тверского егерского батальона стало участие в «битве народов» под Лейпцигом, развернувшейся с 4 по 7 октября 1813 года. Одно из самых жестоких сражений Наполеоновских войн завершилось победой над французами не без участия тверских егерей. А 30 июля 1814 года в полевой лагерь егерей приехала сама великая княгиня Екатерина Павловна. Она попросила построить батальон и сказала, что своим храбрым поведением тверские ратники «сделали честь ее имени».

Командовать батальоном был назначен тот самый Александр Оболенский, в доме которого во время своих приездов в Тверь останавливался историк Николай Карамзин. Это именно его дом мы искали в начале этой главы. Оболенский был человеком далеким от военного искусства, но на войне показал себя отличным командиром и храбрым воином. Хотя в Тверь после победы над Бонапартом не вернулся, генеральских эполет дожидаться не стал и сразу после завершения Заграничного похода подал в отставку. Однако император не забыл его: Оболенский стал сенатором, а спустя какое-то время был назначен губернатором Калуги. У Александра Оболенского было десять детей, двое из них, Дмитрий и Михаил, впоследствии стали тверскими помещиками.

* * *

Итак, в гостеприимном доме Оболенских в Твери останавливался Николай Карамзин во время своих приездов. В Тверской области имя Карамзина окружено таким почетом, что в 2016 году, например, во всех школах был объявлен «год Карамзина», и школьники писали сочинения по его произведениям. Из которых самым известным в Твери до сих пор полагают «Историю государства Российского», точнее, ее шестой том, где написано про царствование Ивана Великого, а еще точнее – примечания Карамзина к этому тому, в которых он впервые рассказал об Афанасии Никитине. Однако об этом чуть позже, а пока – о том, почему Карамзин часто приезжал в Тверь.

Первое знакомство историка с Екатериной Павловной состоялось в начале декабря 1809 года, когда московская знать пригласила императора Александра I посетить Москву. С собой Александр привез сестру, великую княгиню Екатерину Павловну с мужем. Живший тогда с семьей в Москве (вернее, в подмосковном имении Остафьево) Карамзин тоже был представлен и императору, и его сестре. Александр I на знакомство с Карамзиным никак не отреагировал (есть упоминание, что он счел Карамзина кем-то вроде хранителя Оружейной палаты в Кремле, слова «наш историограф» ему ни о чем не говорили). А вот Екатерине Павловне покровительнице литераторов, женщине умной и образованной, понимавшей значимость работ Карамзина, это знакомство оказалось как нельзя кстати. И она, как писали современники, «осыпала ласками» Николая Михайловича и пригласила его в Тверь.

От таких приглашений, когда тебя зовет в гости сама сестра императора, отказываться было не принято. И уже 15 февраля 1810 года Карамзин с женой отправился в Тверь, где остановился в доме Александра Оболенского. Николай Михайлович сообщает брату Василию Михайловичу в письме от 15 февраля 1810 г.: «…поехал туда, пробыл шесть дней, обедал всегда во дворце и читал по вечерам свою Историю великой княгине и Великому князю Константину Павловичу. Они пленили меня своей милостью».

В «Воспоминаниях» Ф. П. Лубянского, руководителя канцелярий принца в Тверском дворце, упоминается о первых визитах историографа в Тверь: «Приглашали меня на маленькие вечера к Ее Высочеству, когда гости один за другим из Москвы приезжали… Не один раз Николай Михайлович в Твери читал “Историю Российского государства”, тогда еще в рукописи. Боялись даже изъявлением удовольствия прервать чтения, равно искусное и увлекательное… слушали с вниманием».

Известно, что Екатерина Павловна просила Карамзина давать ей уроки русского языка. Поскольку сам Карамзин к тому времени ратовал за реформу русской грамматики, приводя язык своих произведений к обиходному языку своей эпохи и используя в качестве образца французскую грамматику и синтаксис. Карамзин ввел в русский язык множество новых слов – как неологизмов («благотворительность», «влюбленность», «вольнодумство», «достопримечательность», «ответственность», «подозрительность», «промышленность», «утонченность», «первоклассный», «человечный»), так и заимствований («тротуар», «кучер»). Также он одним из первых начал использовать букву Ё. Поэтому великая княгиня, зная об этих его усовершенствованиях литературного языка, была крайне заинтересована в личных занятиях с Николаем Михайловичем.

Вообще же Екатерина Павловна оказалась хлебосольной и гостеприимной хозяйкой, и за три года ее тверской жизни в Путевом дворце перебывали многие известные и замечательные люди тогдашней России. Есть целые исследования, посвященные «гостям Екатерины Павловны». Например, сюда приезжал поэт Василий Жуковский, поэт и будущий декабрист Федор Глинка. Сюда приезжал известный художник-маринист Алексей Боголюбов, подаривший великой княгине несколько своих картин. Орест Кипренский давал Екатерине Павловне уроки живописи, приезжал в Тверь вместе с другом, известным скульптором Иваном Мартосом, которому помогал в работе над знаменитым памятником Минину и Пожарскому.

Но Карамзин был, конечно, главной звездой устраиваемых Екатериной интеллектуальных посиделок. Во время его тверских визитов они буквально не расставались с великой княгиней. В лице Екатерины Павловны, которую Карамзин в письмах к друзьям называл «тверской полубогиней», историк нашел настоящего друга, покровителя и единомышленника. Поэтому он с супругой охотно приезжал в Тверь к своей покровительнице и обсуждал с ней текущие дела, хотя это и мешало его напряженной работе над «Историей государства Российского». Тем не менее Карамзин ни разу не отказался от приглашения приехать в Тверь, где специально к его приезду устраивали чтения новых глав его монументального исторического труда.

С момента приезда в Тверь между Карамзиным и великой княгиней началась переписка, продолжавшаяся до самой ее кончины. А вот личное общение между ними завершилось в феврале 1812 года, когда историк в последний раз был в Твери «на один день и простился с великой княгиней надолго». В конце того же года Георг Ольденбургский, посещая лазарет в Твери, заразился сыпным тифом и умер в 28 лет. От потрясения Екатерина Павловна тяжело заболела и уехала в Петербург, а потом – на воды в Германию. В 1816 году она вторично вышла замуж, став женой своего кузена Вильгельма Вюртембергского; в том же году он взошел на трон, сделав ее королевой, но уже через три года Екатерина Павловна внезапно скончалась.

* * *

В начале марта 1811 года Карамзин получил от великой княгини очередное приглашение в Тверь с сообщением: «Государь выезжает 12-го, значит, он будет в Твери 14-го; приезжайте, милостивый государь…» Об отъезде Карамзина в Тверской дворец поспешил сообщить министру народного просвещения графу А. К. Разумовскому в Петербург попечитель Московского учебного округа П. И. Голенищев-Кутузов, бежецкий помещик, имевший собственный дом в Твери на набережной Волги: «Москва. 12 марта 1811 года, получил известие, что историограф вчера поехал в Тверь, будучи приглашен по эстафете от великой княгини до свидания с государем».

Карамзины прибыли в Тверь из Остафьева «после 17 часов путешествия здоровыми и невредимыми, остановились у дорогих Оболенских», как приписала жена историка Екатерина Андреевна к письму мужа от 12 марта к князю П. А. Вяземскому. Император прибыл в «тихую Тверь» 14 марта, а 17 марта в 8 часов вечера в кабинете великой княгини Карамзин читал ему, Александре Павловне и Георгу Ольденбургскому новые главы «Истории». «Читал ему свою “Историю” долее двух часов. После чего говорил с ним и о чем? О самодержавии! Я не имел счастия быть согласен с некоторыми его мыслями, но искренне удивлялся его разуму и скромному красноречию» (из письма к брату от 19 марта 1811 г.). По политическим убеждениям Карамзин был убежденным монархистом: «Самодержавие есть палладиум (оплот) России. Целостность его необходима для ее счастья». Для современной ему России начала XIX века наиболее подходящим строем он, исходя из ее исторического, культурного и духовного развития, считал просвещенную монархию. Для твердости страны, по его мнению, надо сохранить крепостное право, но необходимы просвещение крестьян и их нравственное воспитание

В годы нашествия Наполеона в Россию и после победоносного окончания Отечественной войны историк продолжал самоотверженно работать над главным трудом своей жизни – «Истории государства Российского». Карамзин начал печатание своей «Истории» под цензурой самого Александра I. Уже 28 января 1816 года он поднес императору первые восемь томов. «История» имела необычайный успех; ее первый тираж стремительно разошелся в 25 дней, и вскоре понадобилось новое издание.

В 1911 году, к столетию знаменитых «тверских чтений» «Истории государства Российского» Тверская ученая архивная комиссия постановила установить на здании Путевого дворца памятную табличку. К сожалению, эта доска не сохранилась до наших дней, но и сейчас можно видеть место, где она когда-то была. А 20 октября 1994 года в дни празднования юбилея Тверской ученой архивной комиссии была открыта мемориальная доска на здании Тверского Императорского дворца в честь события, состоявшегося здесь 17 марта 1811 – мемориальная доска с текстом: «Здесь, в Тверском Императорском дворце, в 1810–1811 гг. у Великой княгини Екатерины Павловны историограф НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ КАРАМЗИН читал главы из рукописи “Истории государства Российского” и передал императору Александру I Записку “О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях”».

В «Автобиографических записках» А. С. Пушкина зафиксировано основное событие за февраль 1818 года: «Прочел восемь томов Русской истории Карамзина с жадностью и со вниманием. Появление этой книги наделало много шуму… 3000 экземпляров разошлись в один миг. Все… бросились читать. Древняя история найдена Карамзиным, как Америка Колумбом». По словам князя П. А. Вяземского, «Карамзин – это Кутузов 12-го года. Он спас Россию от нашествия забвения… показал нам, что у нас отечество есть». Памяти Карамзина, «русских звучных дел правдивого писателя», А. С. Пушкин посвятил своего «Бориса Годунова». Злободневно звучат слова историографа: «Для нас, русских с душою, одна Россия самобытна, одна Россия истинно существует; все иное есть только отношение к ней, мысль, проведение… Мечтать можем о Германии, Франции, Италии, а дело делать единственно в России».

А спустя несколько месяцев состоялось первое знакомство Николая Карамзина с Афанасием Никитиным.

* * *

В VI томе «Истории государства Российского», впервые опубликованном в 1818 году, в главе VII читаем: «Доселе географы не знали, что честь одного из древнейших, описанных европейских путешествий в Индию принадлежит России Иоаннова века. Может быть, Иоанн и не сведал о сем любопытном странствии: по крайней мере, оно доказывает, что Россия в XV в. имела своих Тавернье и Шарденей, менее просвещенных, но равно смелых и предприимчивых; что индейцы слышали об ней прежде, нежели о Португалии. Голландии, Англии. В то время как Васко да Гама единственно мыслил о возможности найти путь от Африки к Индостану, наш Тверитянин уже купечествовал на берегу Малабара и беседовал с жителями о догматах их веры».

Как именно произошло обнаружение этого необычного литературного памятника? Вот что писал тверской архивист В. Середа: «Николай Михайлович Карамзин сидел в библиотеке Троице-Сергиева монастыря и методично просматривал рукописи из библиотечного собрания. При одной летописи он прочел текст, начинавшийся со слов: “Господи Иисусе Христе! Сыне божий, помилуй мя, раба своего грешнаго Афонасья Микитина сына. Се написах грешное свое хожение за три моря”. “Хождение за три моря” Карамзин поместил в конце 6-го тома “Истории государства Российского” вместе с другими “достопамятностями” Иоаннова века».

Сам Карамзин об обстоятельствах своего открытия сообщил в небольшом примечании: «Я нашел их (т. е. записки) в библиотеке Троицы Сергиева монастыря при одной летописи в четвертку старинного письма». После этого историк приводил большой фрагмент произведения «для примера в слоге», а далее в своем переложении предлагал читателю фрагменты «Хождения».

Карамзин также ссылался на Львовскую летопись, где в записях, относящихся к 1475 году, есть такое упоминание: «Того же году обретох написание Офонаса тверитина купца, что был в Ындее 4 годы, а ходил, сказывает, с Василием Папиным. Аз же опытах, коли Василей ходил скречаты послом от великого князя (я же расспрашивал, когда Василий Папин был с кречетами послан послом от великого князя. – В. Т.), и сказаша ми за год до казанского похода пришел из Орды; коли княз Юрьи под Казанью был, тогда его под Казанью застрелили. Се же написано не обретох, в кое лето пошел или в кое лето пришел из Ындеи (т. е. не нашел в записях, в каком году Афанасий отправился в Индию и в каком году вернулся. – В. Т.), а сказывают, что деи Смоленьска не дошед, умер. А писание то своею рукою написал, иже его рукы те тетради привезли гости к Мамыреву Василью, к диаку великого князя на Москву».

Мы уже упоминали о человеке, благодаря которому «Хождение за три моря» оказалось в древлехранилище Троицкой лавры. Теперь же следует поговорить о Василии Мамыреве подробнее. Родился он, по сведениям историков, в 1432 году, благодаря своим способностям стал писарем великого князя Ивана III, а в 1471-м был пожалован в дьяки Посольского приказа, где ведал казной, тайной и официальной дипломатией. Как поговаривают, был заодно и первым «директором» секретного сыска Московии. Как уже говорилось, дьяк получил «тетрати» с текстом «Хождения» Афанасия Никитина от русских купцов, которые были захвачены в Крыму турками, выкуплены и возвращались домой. Выкупленные «гости» ехали на Русь через тогдашние литовские владения – Киев и Смоленск. Вероятно, они отдали записи Никитина Мамыреву как самому высокопоставленному государственному чиновнику, считая, что «тетрати» представляют интерес для властей. Мамырев, разумеется, не мог оставить столь редкостный документ без внимания. Но что именно он с ними делал, осталось неизвестным. Возможно, пытался расшфировать и наверняка отдал переписчикам, чтобы сделать несколько копий. Оригиналы пылились несколько десятков лет в Посольском приказе, потом переехали на хранение к монахам Троице-Сергиева монастыря. Те внесли этот факт в летописи как событие особой важности, но потом о «Хождении за три моря» забыли на три века. Так или иначе, но для нас самым важным остается тот факт, что при содействии Василия Мамырева драгоценные «тетради» путешественника в том же 1475 году были внесены во II Софийскую летопись – то есть в официальную государственную хронику.

Имя Мамырева еще не раз появлялось на страницах русской истории – например, в 1486 году после очередного пожара был «срублен град Володимер, а рубил дьяк Василий Мамырев». Но вскоре город опять сгорел, и в 1492 году «послал великий князь дьяка своего Василия Кулешина рубити города Володимера древяна по Васильеву окладу Мамырева и срубиша его в 2 месяца». Сам Мамырев уже не мог принять участия в восстановительных работах – к тому времени он находился в числе схимников Троице-Сергиевского монастыря под именем инока Варсонофия и был близок к кончине. Чернец Варсонофий умер в 1491 году «июня в 5 день», о чем было помещено подробное сообщение в Вологодско-Пермской летописи. Исследователи до сих пор не задумывались, как объяснить это совпадение – что «Хождение за три моря» оказалось в древлехранилище Троице-Сергиевого монастыря, где их и обнаружил Карамзин, и в том же монастыре окончил свои дни бывший дьяк Василий Мамырев. Вполне справедливым может быть предположение, что Мамырев завещал свой личный список «Хождения» библиотеке монастыря.

Так или иначе, но обнаруженные Карамзиным сведения о том, что еще до Колумба, до Васко де Гамы, который считался первым европейцем, добравшимся до Индии, там уже побывал тверской купец, вызвали некоторый ажиотаж в кругах российских историков. В 2017 году в журнале «Коммерсант-Власть» в статье «Ход конем за три моря» об этом событии сообщалось так: «В 1817 году Николай Карамзин поместил в VI томе “Истории Государства Российского” заметку о посещении Индии Афанасием Никитиным. К практическим результатам вояжа тверского купца историк отнесся весьма скептически, ведь ни экономических, ни политических последствий эта экспедиция не имела. Ее единственным полезным итогом Карамзин считал то, что был создан такой занятный памятник, как “Хождение за три моря”. Но сам факт того, что русский человек раньше всяких там португальцев добрался до Индии, приводил Карамзина в восхищение. “В то время как Васко де Гама единственно мыслил о возможности найти путь от Африки к Индостану, наш Тверитинин уже купечествовал на берегу Малабара и беседовал с жителями о догматах их веры”. Отзыв Карамзина весьма показателен. Автор “Писем русского путешественника” увидел в Афанасии Никитине родственную душу, с удовольствием пересказал его путевые заметки, но не попытался вписать их в исторический контекст. И его можно понять. В XV веке Россия не имела никаких отношений с Индией. Путь туда был неудобным до такой степени, что считать экспедицию Афанасия Никитина разведкой на предмет новых рынков невозможно. Однако “Хождение” свидетельствует о том, что в XV веке на Руси имелось значительное количество энергичных купцов, которых судьба заносила в самые неожиданные места, а одному из них удалось не только вернуться, но и составить путевые заметки».

* * *

До фрагмента о тверском купце Афанасии Никитине Тверь в сочинении «История государства Российского» упоминается впервые при описании нашествия на Русь войска Батыя, битвы на реке Сити и попытки татар взять Новгород. После этого Тверь постоянно присутствует в «Истории» вплоть до шестого тома, посвященного годам правления Ивана III. Про Тверь упоминается в первой и четвертой главах, в которых как бы мимоходом говорится о ее подчинении Москве (гораздо больше места, что вполне справедливо, уделено борьбе великого князя со строптивыми новгородцами).

Для нас сейчас важнее то, что благодаря Карамзину и трудам историков последующих лет «Хождение» Афанасия Никитина стало известно всему миру – пока, правда, только немногочисленному миру ученых, изучавших древние письменные памятники. Можно сказать, что историк первым почувствовал дыхание нового времени в «Хождении» купца Афанасия. «Образуется Держава сильная, как бы новая для Европы и Азии… Отселе История наша приемлет достоинство истинно государственной, описывая уже не бессмысленные драки, но деяния Царства, приобретающего независимость и величие», – писал он. Но кто будет властвовать над этой державой? Москва или Тверь? «Со всех сторон окруженная Московскими владениями, – пишет далее Карамзин, – Тверь еще возвышала независиму главу свою, как малый остров среди моря, ежечасно угрожаемый потоплением… Князь Михаил Борисович знал опасность: надлежало по первому слову смиренно оставить трон или защитить себя…»

* * *

В этой главе следует упомянуть еще об одном человеке, имя которого известно не так широко, как имя Николая Карамзина. Павел Михайлович Строев был известным археографом, работавшим в области славяно-русской библиографии. Он родился в Москве в семье помещика, воспитывался в частном пансионе Виллерса, поступил в Московский университет на словесное отделение, но не окончил его. Серьезно занимался историей, писал статьи в журнал «Сын отечества». В 1813 году семнадцатилетним юношей (!) написал «Краткую историю России», которая пользовалась немалым успехом.

В 1817–1818 гг. по поручению графа Н. П. Румянцева Строев совершил свою первую экспедицию по монастырям Московской епархии для осмотра и описания монастырских библиотек. Во время экспедиции было открыто много неизвестных древних рукописей и старопечатных книг, в частности «Изборник Святослава» 1073 года. В 1829–1834 гг. на средства Академии наук была организована вторая экспедиция. За время исследований было осмотрено более 200 библиотек в 14 губерниях, спасено от гибели около 3000 летописей, поучений, житий, юридических актов. Все собранные материалы Павел Михайлович обрабатывал и издавал десятилетиями. За свои труды он был избран членом Академии наук.

Одновременно с археографическими исследованиями Строев работал в области русской исторической библиографии. Составлял каталоги осмотренных монастырских библиотек, старопечатных и рукописных книг. Большим успехом у образованной публики пользовался его двухтомный указатель «Ключ к Истории Государства Российского Н. М. Карамзина» (1836). А. С. Пушкин в рецензии на указатель писал: «Издав сии два тома, г. Строев оказал более пользы русской истории, нежели все наши историки с высшими взглядами, вместе взятые».

Для нас наиболее важным в деятельности Строева является издание Софийской II летописи в 1821 году, в составе которого и был впервые полностью – а не в отрывках, как у Карамзина, – опубликован текст «Хождения за три моря». Однако тогда сочинение Афанасия Никитина не вызвало большого интереса. Вот что писал Даниэль Волков: «Судя по тому, что, в дальнейшем, на протяжении XIX века “Хождение за три моря” более не публиковались, можно предположить – источник функционировал в узком кругу ученых-историков». В 1948 году АН СССР опубликовала текст и перевод «Хождения за три моря» в знаменитой сегодня, а тогда только основанной серии «Литературные памятники». Через десять лет свет увидел переработанный и дополненный вариант «Хождения». В 1960 году было подготовлено факсимильное издание текста из Троицкого списка. В 1986 году коллектив ученых РАН во главе с Я. С. Лурье подготовили новую публикацию текста «Хождения» Афанасия Никитина. В наше время произведение Афанасия Никитина было опубликовано с новыми комментариями в многотомном издании «Библиотека литературы Древней Руси».

* * *

На сайте «Русский библиофил» можно найти аутентичные тексты всех русских летописей, которые были разысканы и опубликованы Строевым. В том числе и «Софийский временник», где впервые появилась повесть о путешествии тверского купца в Индию[3]. Книга была отпечатана ограниченным тиражом на тряпичной бумаге верже ручной выделки – пусть не смущает слово «тряпичная», в то время так называлась самая качественная бумага – в двух роскошных цельнокожаных переплетах, с богатым золотым тиснением на корешках и по периметру крышек и с тройными золотыми обрезами. Один экземпляр был преподнесен всемогущему тогда графу Аракчееву, на нем специально был оттиснут аракчеевский экслибрис, исполненный художником Николаем Уткиным – кстати, тверским уроженцем.

«Софийский временник» является одним из центральных памятников общерусского летописания, включающим одну из редакций Софийской Первой и Софийской Второй летописей. Софийская Первая летопись XV века сохранилась во множестве списков и лежит в основе всех общерусских летописей второй половины XV–XVI вв. Она дошла до нас в двух редакциях: старшей, доведенной до 1418 года, и младшей, в которой текст продолжен до второй половины XV века. Позднее памятники переиздавались в составе изданий Полного собрания русских летописей, однако в издании 1851 года имелись пропуски текста, а издание 1926 года не было завершено. Поэтому издание П. М. Строева до сих пор не теряет своей актуальности.

После того как «Хождение за три моря» вошло в научный обиход, произошел необычный эффект: изучая путевые записки тверского купца, ученые стали серьезнее интересоваться историей Твери и Тверского княжества. К тому времени история поглощения княжества Москвой уже не вызывала особого интереса, всё казалось понятным и изученным. Но «Хождение за три моря», можно сказать, всколыхнуло интерес к этому эпизоду отечественной истории. Обратимся же к нему и мы. Рассказывать об эпохе Афанасия Никитина, не рассказав о том, в какие времена жил этот человек и какие исторические обстоятельства пережил, было бы неправильно. Итак, отправляемся в Тверь XV века.

Глава четвертая

Афанасий и Тверь

Павел Иванов приезжает на встречу на велосипеде, загруженном книгами, которые он должен вернуть в библиотеку. Иванов – если не самый компетентный историк Твери, то один из самых. Он серьезно изучает тверские школы иконописи, ездит по заброшенным храмам, сидит в тверских и московских архивах, раскапывает забытые документы и сюжеты из местной истории, проводит экскурсии, читает лекции… Если вы хотите увидеть настоящие профессиональные исторические тексты о тверской истории, загляните в сообщество «Тверские своды», которое когда-то создал Иванов, а также на его страничку в «ВКонтакте», где что ни пост – то настоящее исследование.

Иванова в Твери уважают как серьезного историка, к его выводам и версиям прислушиваются. Как минимум, лучше него никто не сможет рассказать для нашей книги о том, какой была Тверь в XV веке, во времена Афанасия Никитина. Не говоря уже о том, что разговаривая с ним, ловишь себя на мысли, что Никитин вполне мог выглядеть как Павел Иванов: борода, рост, спокойная манера общения, мягкий голос… Если бы проходил кастинг на роль Афанасия среди тверских историков, Иванов его выиграл бы вчистую. В том числе и потому, что из всех наших тверских собеседников Иванов серьезнее всех изучил «Хождение за три моря». Для него это не просто литературный памятник, одно из лучших произведений отечественной путевой прозы за всю ее историю, но и важный источник исторических сведений о средневековой жизни.

«Мы не знаем, как выглядел Афанасий Никитин, но вполне можем предположить, в какой части Твери он жил», – говорит Иванов. Тверь в XV веке была громадным (по меркам Руси того времени) городом, с населением не менее 10 тысяч человек – это тоже очень много. Середина этого столетия – время наибольшего экономического, хозяйственного, и не в последнюю очередь – технологического могущества Твери. Здесь была налажена металлообработка во всех существовавших тогда форматах – от литья колоколов и пушек (тверские артиллеристы не раз упоминаются в летописях) до создания удивительно красивых ювелирных изделий, инструментов и холодного оружия. Тверское княжество одним из первых на Руси стало чеканить свою монету – до того в Твери, как и во многих русских землях, имели хождение в основном деньги Золотой Орды. Изображения на тверских монетах отличаются невиданным для других княжеств разнообразием. Можно говорить о широком кругозоре местных мастеров, отразившемся в изобразительных мотивах. Мастерам были известны раннехристианские образы и символы кочевых народов причерноморских степей; также на монетах изображались драконы, демоны, орлы. Свою монету чеканили и в Кашине, и в Городне («деньгу городенску»), а в Старице были обнаружены самые древние из известных фальшивые ордынские дирхемы!

В Твери существовали многочисленные мастерские, занимавшиеся производством конской упряжи, одежды, обуви, но больше всего здесь жило искусных ткачей (всю слободу тверских ткачей потом переселили в московские Хамовники, где они и создали новый «кластер» легкой промышленности). В XV веке в разных городах княжества велось обширное церковное строительство. Только в Твери тогда насчитывалось, по словам Павла Иванова, не менее ста храмов. В 1406 году тверским епископом Арсением в Желтиковом монастыре возводится храм в честь Успения Богородицы. В 1408-м в городе, спасаясь от татарского погрома, появились монахи из Троице-Сергиевой лавры и Иосифо-Волоцкого монастыря. Среди них был один из крупнейших писателей русского средневековья Епифаний Премудрый. С его приездом связывают появление в Твери Евангелия, украшенного миниатюрами знаменитого иконописца Феофана Грека.

На сайте «Русский эксперт» есть раздел, посвященный русским изобретениям, получившим европейскую – а порой и мировую – известность и признание. К XV веку авторы энциклопедии относят изобретение бердыша (длинной секиры, объединившей достоинства топора и копья), боярских высоких шапок, русской печи с деревянным коробом в качестве дымохода, рассольника – супа из соленых огурцов и говяжьих почек, и даже русской водки – первого алкогольного напитка, производимого не методом брожения, а дистиллятом, самого популярного русского алкоголя в мире. Согласно истории русской пищи Вильяма Похлебкина, водку впервые по оригинальному рецепту сделал в 1430 году монах Исидор из Чудова монастыря Московского Кремля. Все это к тому, что эти изобретения знали и жители Твери, так что и наш герой Афанасий Никитин, не исключено, спал на печи, пивал водочку и с похмелья хлебал густой рассольник.

Тверская область и сегодня является самым «лесистым» регионом в Центральной России, а 600 лет назад леса вообще подходили к самым окраинам города. А значит, вся Тверь была застроена деревянными домами, строевой лес поставлялся без перебоев и стоил куда дешевле камня. Старицкий краевед Александр Шитков, изучивший историю каменного строительства Верхневолжья, пришел к выводу, что знаменитый «белый камень» из старицких каменоломен направляли в основном на строительство храмов, и даже в самой Твери каменные дома встречались в единичных случаях.

Центром города был Тверской кремль, где находились самые серьезные укрепления. Тверские князья постоянно укрепляли город, в 1372 году был вырыт ров и насыпан высокий крепостной вал от Волги до Тьмаки. Спустя три года московское войско не смогло взять Тверь именно благодаря этим фортификационным сооружениям. Большие строительные работы велись в Твери в 1387, 1395, 1413 и 1446–1447 гг. (как правило, они были связаны с обострением политической обстановки и угрозой со стороны Москвы). По предположению историка В. С. Борзаковского, в XV веке была сооружена каменная Владимирская башня Тверского кремля; советский историк архитектуры Н. Н. Воронин считал, что в XV веке Тверской кремль имел деревянные стены и каменные башни. Но в целом город был застроен деревянными зданиями и часто страдал от пожаров: в 1318 году сгорело полгорода, в 1405 – 100 дворов, в 1413 году выгорели кремль, княжеский дворец и 20 церквей, в 1420 году – 120 дворов.

По гипотезе Э. А. Рикмана, в начале XV века Тверь занимала ту же территорию, что в XIII веке. Хотя Павел Иванов считает, что территория Твери сильно разрослась в последние годы существования независимого княжества (напомним, что тверская государственность всего на десятилетие пережила купца Афанасия Никитина, они ушли в небытие один за другим). Однако в отличие от Новгорода, где упадок наступил вместе с концом независимости, Тверь оставалась процветающей еще довольно долго. «Культурный слой XV века обнаруживается в самых неожиданных местах, – говорит Иванов. – Деградация началась во времена правления Ивана Грозного, после появления опричнины, но тогда не только Тверь, а вся городская культура, вся городская среда Московии пережила стремительный упадок. И возрождение началось спустя примерно 150–200 лет, уже не в таких, конечно, масштабах. Достичь уровня процветания, которое было в городе в последней трети XV века, и которое, безусловно, застал и Афанасий Никитин, уже не получилось».

* * *

Тверь расположена очень удачно – на четырех реках, три из которых – Волга, Тьмака, Тверца – являются судоходными. С раннего средневековья здесь проходили главные торговые пути, связывавшие Тверь с Новгородом, Псковом, Старой Руссой, Торжком с запада, Москвой, Ярославлем, Угличем – с востока. А по Волге можно было дойти до Калязина, Ярославля, Нижнего Новгорода, Костромы, Углича и ниже – к землям, которые контролировали татары, в низовья Волги (куда и отправился Афанасий Никитин).

Пока же для нас важно то, что Тверь благодаря контролю ключевых торговых путей (между Москвой и Новгородом, например) издавна была богатым торговым городом. Конечно, не сохранились данные о количестве купцов, которые регистрировали в Твери свои юридические лица и платили налоги, но их было много, очень много. Павел Иванов считает, что в Твери во времена Афанасия Никитина существовало как минимум три крупных торговых купеческих гильдии. Одна из них специализировалась на поставках товара с Востока, из восточных стран – в нее, скорее всего, входил и Никитин. В Заволжском районе Твери сохранились топонимы, напоминающие о существовании здесь некоего «Татарского подворья» – то есть делового района, в котором торговали «татарскими», восточными товарами.

Другая гильдия специализировалась на торговых отношениях с «литвой» и «немцами», то есть западными торговыми партнерами. Самым крупным торговым городом тогда была Вязьма, через которую в Тверь – и через Тверь транзитом – шли товарные потоки из западных земель. Третья купеческая корпорация обслуживала первые две – сегодня этот формат называется B2B, business for business: обеспечивали бесперебойное функционирование бизнеса. Собирали и хранили товары, охраняли купеческие лавки, помогали в юридическом оформлении договоров, возможно, занимались арендой купеческих кораблей. Торговая ладья XV века – устройство чрезвычайно дорогостоящее, купцу средней руки такой ни за что не приобрести в собственность. Скорее всего, несколько купцов создавали некое «торговое товарищество», позволявшее арендовать ладью для доставки товаров конечным потребителям.

Интересное обстоятельство, на которое обратил внимание российский историк Егор Яковлев: для Западной Европы до XV века, то есть до царствования Ивана III, восточнее Литвы не существовало никаких земель – там было «дикое поле», «Тартария», о которой мало что знали. В то же время восточные купцы и восточные правители очень хорошо знали и Ярославль, и Тверь, и Москву – потому что ездили сюда торговать, держали здесь свои «подворья», «дома», торговые представительства. То есть если бы вы в XV веке, подобно Афанасию Никитину, решили бы заняться торговым бизнесом – скорее всего, вам бы посоветовали присмотреться к перспективам именно восточных, а не западных коммерческих партнеров.

Что еще интересно (на это обратил внимание и Павел Иванов): в торговой Твери не существовало ничего, напоминающего нынешнюю банковскую систему. В то время банки, финансовые институции, ссуживавшие деньги купцам и даже способные финансировать крупные торговые экспедиции, уже активно действовали в Западной Европе, но православный деловой мир считал ростовщичество неприемлемым. На Руси подобие кредитных учреждений существовало только в Великом Новгороде, где, напомним, был большой процент европейских купцов из Ганзейского союза. Остальная же Русь, в том числе и Тверь, приняла основные положения византийского государственного права, их организацию денежных операций – стремление государства охранять монополию в этих вопросах, регламентировать операции и размер допустимых процентов. В денежный оборот вводились долговые обязательства – простые векселя. По основному правовому документу – Русской Правде – регламентировались охрана имущественных интересов кредитора, порядок взимания долга, виды несостоятельности.

В более поздние времена установился размер кредитного процента – «на пять шестой». В переводе на современный язык это означает 20 % годовых. То есть сумма долга делилась на пять частей, и к ней в качестве процентов прибавлялась шестая такая же часть. Иногда (в неурожайные годы) по княжеским указам проценты по займам понижались вдвое либо отменялись вовсе. Это своеобразный средневековый вариант кредитных каникул в связи с неблагоприятной экономической обстановкой в стране. Однако разовые торговые поездки вроде той, в которую отправились Афанасий Никитин и другие тверские купцы, финансировались по долговым обязательствам: по возвращении купцы должны были вернуть займ, взятый на приобретение товара плюс какие-то «резы» из прибыли.

Понятно, что иногда купцы в случае форс-мажора теряли товар в результате ограбления, стихийного бедствия или недружественного поведения жителей страны, куда поехали торговать. Законодательство того времени, позже оформленное в общерусских Судебниках 1497 и 1550 гг., отличало должника, потерявшего товар или деньги «безхитростно», в частности из-за захвата его враждебной «ратью», от должника злостного, например пьяницы или ротозея. «Безхитростный» имел право уплатить долг в рассрочку без «росту» – процентов, но все же должен был уплатить сполна. А если денег не было? Тогда, очевидно, вступало в силу то общее положение, которое применялось к должникам: несостоятельный купец ставился на «правеж», т. е. подвергался унизительной процедуре публичного следствия, включавшего избиение, а затем выдавался истцу «головою до искупа», т. е. был обязан служить истцу в качестве холопа до тех пор, пока не расплатится с долгом. Так что Афанасий Никитин неслучайно упоминает, что утратив товары, он и его товарищи «заплакали»: в Твери их ожидал не самый теплый прием.

* * *

Мы вполне можем себе представить самоощущение жителей Твери XV века, которые жили в богатом торговом городе и часто (фактически ежедневно) видели приезжих купцов из разных стран. Торговых людей называли «гости» – персидский гость, литовский гость. Мы понимаем, что жизнь в Твери была поинтереснее, чем в каком-нибудь средневековом городе, лежащем вдали от оживленных торговых путей. В принципе, сегодня достаточно сходить в какой-нибудь современный торговый центр, походить по магазинам, послушать разговоры – и в общем, считайте, что вы побывали в Твери XV века, разве что продавцы одеты пестрее, и выкладка товаров на витринах более оригинальная. Но общий настрой, темы разговоров остались теми же.

Вот чего мы не можем понять и прикинуть на себя сегодняшних – это того, что все русские, в том числе и жители Твери, в XV веке жили в ожидании конца света. Известно, что одним из основополагающих догматов христианской церкви был догмат о Страшном суде. Однажды настанет конец времен, мертвые будут подняты из могил, и все люди предстанут «пред судилищем Христовым». Церковники пытались вычислить, когда примерно ожидать Судного дня и светопреставления. Следует сказать, что дат конца света появлялось немало. Судного дня ждали изначально в 6000 году от Сотворения мира. Естественно, время было выбрано не просто так. Впервые эта идея появляется в «Послании Варнавы», написанном примерно в конце I века нашей эры. Неизвестный автор, под которым изначально понимали апостола Варнаву, писал: «Он Сам свидетельствует об этом, говоря: “вот настоящий день будет как тысяча лет”. Итак, дети, в шесть дней, то есть в шесть тысяч лет, покончится все. “И успокоился в день седьмой”. Это значит, что когда Сын Его придет и уничтожит время беззаконного, совершит суд над нечестивыми, изменит солнце, луну и звезды, тогда Он прекрасно успокоится в седьмой день…» 6000 год от Сотворения мира соответствовал 492 году нашей эры. Как мы знаем, несмотря на ряд знамений (вроде разграбления вандалами Рима), в указанный срок конца света не случилось. Поэтому Судный день был перенесен на тысячелетие.

Почему церковники считали, что конец света обязательно назначен на 6000 или 7000 год? В своих расчетах они опирались на слова апостола Петра во Втором послании, согласно которым «у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день». Соответственно, 6000 лет равняются шести дням, а 7000 год – седьмому дню, когда Бог ушел отдохнуть. Если 6000 год соответствовал 492-му, нетрудно посчитать, что 7000 был 1492 годом от Рождества Христова. И чем ближе была предполагаемая дата, тем больше о ней писали. Например, киевские митрополиты Киприан и Фотий, жившие во второй половине XIV – первой половине XV вв., неоднократно упоминали о приближении Апокалипсиса. Киприан в послании игумену Афанасию замечал: «…ныне есть последнее время, и летом скончание приходит, и конец веку сему; бес же велми рыкает, хотя всех проглотити, по небрежению и лености нашей…»

Фотий говорил о XV веке, как о веке «маловременном». Ростовский архиепископ Феодосий писал в грамоте 1455 года: «Яко же ныне прилучися седмая тысяща последняго ста 63-го лета». В XV веке на Руси получили распространение астрономические сборники и пасхалии с эсхатологическими комментариями. Скорее всего, псалтырь с такими пасхалиями Афанасий Никитин взял с собой в поездку – не зря же он так сокрушался, что у него украли книги и приходится рассчитывать Пасху по мусульманским сочинениям! Замечания о скором конце времен попадаются во многих сочинениях того времени. Одна из пасхалий на 1457–1461 гг. содержала сообщение: «В лето 6967 будет Рождество Антихристово. И будет плач велик тогда по всей земли вселеньской. Увы, увы, будет нам, грешным, тогда горе, беда велика в ты дни в лета сия». Хорошо знакомые с подобной литературой церковные иерархи боялись бедствий и катастроф все правление Ивана III. Одним из ярких образов конца света был серп. Митрополит Филипп в 1471 году обращался к новгородцам: «И вы Божия гнева убойтесь и его страшного серпа».

Естественно, уделялось большое значение необычным природным явлениям и стихийным бедствиям, которые должны были возвещать начало конца света. Естественно, такое явление, как землетрясение, тоже не могло остаться в стороне. Николай Карамзин пишет об этом событии, произошедшем в 1445 году: «В шестом часу ночи поколебался весь город, Кремль и посад, домы и церкви; но движение было тихо и непродолжительно: многие спали и не чувствовали оного; другие обеспамятели от страха, думая, что земля отверзает недра свои для поглощения Москвы». Пятнадцатью годами позже на Москву обрушился мощный ураган. Конечно, для многих жителей столицы, как мирян, так и церковников, это был божественный знак. Родион Кожухов, митрополичий дьяк, назвал эту бурю «Богом посланным великим страхом». Стихийные явления, голод, разорение Киева крымским ханом – любое лыко в строку, любое печальное событие заносилось в летопись будущего конца света, любое бедствие трактовалось жителями Руси как свидетельство близости Судного дня. После каждого такого знамения в монастырях наблюдался всплеск желающих постричься в иноки. В торговой Твери XV века, к слову, было не менее десяти крупных монастырей, и они никогда не пустовали.

Поэтому надо постоянно держать в голове, когда мы представляем себе жизнь тверского горожанина (в том числе и Афанасия Никитина): каждый тогда ощущал себя живущим «в последние времена». Случился голод – значит, грядут последние времена. Нагрянула чума – ага, это провозвестие конца света. Турки-османы взяли Константинополь – все понятно, это Антихрист возвещает о финале православной цивилизации. Жизнь в постоянном ожидании всеобщего конца формировала определенную психологическую матрицу, мистическое восприятие окружающей действительности, способность принимать любые испытания, экзотические переживания и впечатления как проявление Божьего промысла.

Тем более что Афанасию Никитину и его поколению жителей Твери довелось как раз в 1450—1460-е гг. перенести массу совершенно чудовищных испытаний, о которых пора рассказать.

* * *

Историки неслучайно говорят о «длинном XV веке», который растянулся на полтора столетия – начался с падения Константинополя в 1453 году и завершился после смерти Ивана Грозного в 1584 году. Историк Виталий Пенской даже называет эту эпоху «осевым временем» и для российской, и для европейской истории. На эту эпоху приходится сразу три междоусобных войны в трех государствах – важнейших игроках «Большой игры» в Восточной Европе. Политическая нестабильность и смута охватили и Великое княжество Литовское (после смерти Витовта), и Великое княжество Московское (и Владимирское), и Золотую Орду (когда сошел с политической сцены могущественный хан Едигей). Спустя четверть века (где-то чуть раньше, где-то чуть позже) смута закончилась, и когда занавес отдернулся, перед изумленными зрителями предстала удивительная и необычная картина.

Начнем с Орды: она де-факто перестала существовать как единое государство. На ее месте образовалось сразу несколько ханств или юртов, которые хотя и были связаны общностью истории и элит (и, соответственно, общностью «коллективного бессознательного»), тем не менее жили весьма недружно – каждый полагал себя лучше соседа и при случае рассчитывал подогнуть его под свое колено. В особенности это касалось Большой Орды и Крымского ханства. Два этих юрта очень скоро вступят в борьбу за право возглавить Renovatio Imperii Tartarorum, которая в конечном итоге окончательно доведет до краха постордынский мир.

Великое княжество Литовское вышло из смуты как будто относительно единым и целым, но это была лишь видимость. Да, как будто проверку на прочность оно прошло, но на самом деле от последствий смуты Литва так до конца и не оправилась. При Витовте великое княжество превратилось в, пожалуй, сильнейшее государство Восточной Европы – великий московский князь именовал его своим «отцом», а тверской и рязанский князья ходили у него в «служебниках», то есть вассалах. Псков и Новгород тряслись за свою независимость, ибо еще в конце XIV века хан Тохтамыш пожаловал своего «брата» Витовта этими городами, и Витовт начал постепенно прибирать их к рукам. Кто знает, чем бы все это закончилось, не повторили бы Новгород и Псков судьбу Смоленска, если бы не его смерть. Но в 1430 году он умер, началась смута, и после ее как будто благополучного завершения от всего этого имперского великолепия практически ничего не осталось – не до жиру, быть бы живу, и главная идея всей внешнеполитической активности Вильно в последующие десятилетия – как бы сохранить то, что было нажито непосильным трудом в предыдущие десятилетия. И, как мы знаем, это не срослось.

В Москве всё было по-другому. При Иване Калите и его ближайших преемниках был запущен процесс собирания земель и власти в руках великих московских князей. Василий I растерял многое из того, чтобы было собрано его прадедом, дедом и отцом: признал себя если не «подручником» Витовта, то, по крайней мере, стоящим ниже его в политической иерархии, отдал на съедение Литве Смоленск и чуть было не потерял Новгород со Псковом. Василию II долго было не до этого – он боролся за власть и за жизнь сперва с дядей, а потом с двоюродными братьями – Косым, Шемякой и Красным. Борьба эта затянулась, Василий потерял в ней зрение, но в конце концов сумел одолеть всех своих врагов, «перебрать людишек» и сконцентрировать власть в своих руках, гарантировав плавный переход ее в руки сына и наследника Ивана III.

Но самое главное даже не это – при Василии II Темном четко обозначился вектор московской внешней политики на будущее – собирание земель возобновилось. И теперь великому князю Ивану нужно было развить достигнутый успех, подчинить Новгород и дождаться, когда Бог совсем уж окончательно переменит Орду. Так и случилось к последней трети XV века, когда Русское государство превратилось, пожалуй, в сильнейшее в регионе. Средневековье закончилось, началось раннее Новое время.

Это было время феодальных войн, время великих географических открытий. Если бы Афанасий Никитин никуда не поехал (или благополучно вернулся в Тверь после своего путешествия), он бы стал свидетелем разгрома орды хана Ахмата, отправившегося приводить к покорности непослушную Москву. А спустя еще несколько лет произошло знаменитое «стояние на Угре», окончательное крушение татаро-монгольского ига над Московской Русью. Еще через пять лет Тверь была окончательно покорена Москвой, став частью новой державы – Московии. Наверняка те тверские жители (и купцы в том числе), которые могли знать Афанасия Никитина лично, ходили с ним по одним улицам, жили в соседних домах, пережили крушение великого Тверского княжества.

* * *

«Со всех сторон окруженная Московскими владениями, Тверь еще возвышала независимую главу свою, как малый остров среди моря, ежечасно угрожаемый потоплением», – писал Карамзин в «Истории государства Российского». Если в середине XIII века Москва и Тверь оформились в самостоятельные княжества, то в начале XIV столетия эти города выступали уже в качестве основной политической и хозяйственной силы раздробленного русского государства.

Тверь относительно легко пережила монгольское нашествие, город не был сильно разорен – в отличие от соседнего Торжка, который монголы практически сровняли с землей. Тем не менее русские земли находились в зависимости от ордынцев на протяжении двух с половиной веков. Золотая Орда эффективно использовала метод «разделяй и властвуй», стравливая русские княжества и за счет этого обеспечивая бесперебойное поступление доходов в свою казну.

История противостояния Москвы и Твери – один из эпизодов ордынской политики «разделения». Причину противостояния владимирских (а позже московских) князей и Твери историк Сергей Соловьев усматривал в Новгороде. Возвышаясь, Тверское княжество оказывало на Новгород все большее влияние, оттесняя в сторону Владимирское княжество, как некогда Суздальское княжество оттеснило на задний план Киевское. Географическое положение Твери этому способствовало как нельзя лучше. К тому времени (конец XIII века, через полвека после разорительного монгольского нашествия) Волга стала главной торговой артерией, соединяющей Каспий с севером Владимирского княжества, а Тверь, рядом с которой находился Торжок, получила возможность неограниченного контроля за торговыми путями, ведущими в Новгород и далее в Скандинавию. Это никак не устраивало владимирских, а позже и московских князей, желавших сохранить свое влияние на Новгород.

Упорная и затяжная борьба между Москвой и Тверью началась в 1304 году со смертью владимирского великого князя Андрея Александровича. На освободившийся великокняжеский престол претендовали два кандидата: тверской князь Михаил Ярославич и московский Юрий Данилович. В 1305 году ярлык на княжение оказался у тверского князя Михаила Ярославича, который пообещал хану выплачивать больший размер дани, чем предложил московский правитель. Окрыленный успехом, Михаил решился на осаду Москвы, правда, неудачную, что вскоре усугубилось присоединением к Москве Нижнего Новгорода после смерти бездетного городецкого князя. У тверского же князя оставался еще один фронт, новгородский: почти два десятилетия он провел в постоянных военных столкновениях с войсками Великого Новгорода за обладание Торжком, который являлся главной перевалочной базой по поставке в Новгород хлеба. Владеешь Торжком – значит, держишь руку на горле Новгорода, в любую минуту можешь перекрыть пути подвоза хлеба и устроить там голод.

Потом случилось вот что: московский князь Юрий Данилович женился на Кончаке, родной сестре правителя Золотой Орды хана Узбека. Кончака приняла православие с именем Агафья. Теперь московского князя связывали с Ордой не только экономические, но и родственные связи, что давало весьма серьезные преимущества в противостоянии с Тверью. Возможно, Узбек планировал с помощью нового родственника, московского князя, заложить на Руси новую, русско-татарскую династию. Но что-то пошло не так. В 1317 году, заручившись поддержкой Узбека и ордынского военачальника Кавгадыя, Юрий Данилович отправился в очередной поход против Твери. В битве близ деревни Бортенево тверской князь наголову разгромил московскую рать. Агафья во время битвы попала в плен к тверичам, а спустя несколько дней умерла в неволе. До сих пор неизвестно, что стало тому причиной – может, заболела, может, «ордынскую принцессу» отравили люди из окружения Михаила Тверского, может, сама на себя наложила руки.

Как бы там ни было, а гибель родной сестры хана Узбека, правителя Золотой Орды, в Твери стала фактически предрешенным смертным приговором для тверского князя. Михаил Тверской собрал богатые подарки и отправился в Орду на ханский суд. Он, конечно, надеялся оправдаться, но в Орде его уже ждал московский князь Юрий Данилович, прибывший туда заблаговременно и представивший собственную версию событий. Хан Узбек приказал казнить Михаила Тверского.

В этой чрезвычайно краткой хронике следует учитывать еще такое обстоятельство, как расположение митрополичьей кафедры – центра православной веры и, соответственно, важного фактора политического влияния. За право держать кафедру у себя Тверь и Москва тоже спорили. В 1299 году тогдашний митрополит Максим покинул Киев и переселился во Владимир. Такое решение было связано с потерей лидирующих позиций среди русских княжеств вследствие упадка торговли на Днепре, хотя формально Киев оставался «старействующим градом» и «матерью городов». Поступок митрополита вызвал недовольство галицко-волынского князя Юрия Львовича, который, не желая мириться с подчинением владимирскому князю, отправил на посвящение в Константинополь своего представителя – иерея Петра. Однако митрополит Максим неожиданно умер, а византийский патриарх Афанасий рукоположил Петра в митрополиты.

С подачи тверского князя Михаила, обладавшего титулом великого князя Владимирского, была написана жалоба в Константинополь. Петр обвинялся в симонии (продаже церковных должностей) и пренебрежении своими обязанностями – факты, достаточные для низложения митрополита. В качестве альтернативы предлагалась кандидатура тверского иерарха Геронтия. Но не вышло: Петр перенес кафедру в Москву, что стало сильным политическим поражением Михаила Тверского.

Потом, как мы уже знаем, Михаил Тверской погиб в Орде (а после, в течение нескольких лет, там же сложили головы и его сыновья – князь Дмитрий Грозные Очи, унаследовавший от отца тверской престол, и его брат Александр), потом скончался митрополит Петр. После него митрополитом в 1327 году стал грек Феогност, который принимал активное участие в строительстве первого великокняжеского собора в Москве, Спасо-Преображенского. А в Твери в том же 1327 году вспыхнуло восстание против находившегося в городе ордынского баскака Чолхана (Щелкана), двоюродного брата хана Узбека, который, по словам летописцев, «сотворил великое гонение на христиан – насилие, грабеж, избиение и поругание» в стремлении занять тверской престол и обратить местное население в ислам. В ходе бунта народ уничтожил всех татар, включая ордынских купцов – бесерменов (понятно, почему даже спустя полтора века Афанасий Никитин слово «бесермен», «бесерменский» употребляет только в негативной коннотации).

Тогдашний московский князь Иван Калита решил воспользоваться ослаблением Твери и укрепить свое политическое преимущество. За военную помощь в подавлении восстания Ивану были обещаны не только вожделенный ярлык, но и значительное вознаграждение. В ходе кровопролитного набега, известного как Федорчукова рать, объединенное русско-татарское войско уничтожило множество деревень и городов, дойдя даже до Пскова, в котором укрылся беглый тверской правитель Александр Михайлович. Московская рать с победой вернулась домой, а Иван Калита стал единоличным правителем всей Северо-Восточной Руси. Постепенно он объединял земли вокруг Москвы, присоединял мелкие удельные княжества и тем самым все больше утеснял Тверь.

Несмотря на то что Тверское княжество буквально истекало кровью, теряя и ресурсы, и земли, и (самое важное) возможность как-то защищать свои интересы в Орде, оставалось еще Великое княжество Литовское, и тверские князья теперь стремились заручиться поддержкой литовских правителей. В 1368 году князю Михаилу Александровичу удалось договориться с литовским Ольгердом Гедиминовичем, который вместе с Тверью собрал большое войско и отправился покорять Москву. Ольгерд помог по-родственному: он был женат на дочери тверского князя Иулиании (у них было 16 детей!). Поход окончился неудачей: осаду город выдержал, а литовское войско вынуждено было спешно отправиться назад, поскольку в Литву вторглись крестоносцы. Тем не менее Михаилу Александровичу удалось в очередной раз отстоять Тверь от московских посягательств, вернуть себе престол и даже получить ярлык на великое княжение из рук фактического правителя Орды Мамая, что вызвало невероятную ярость со стороны московского князя Дмитрия Ивановича. В 1380 году Дмитрий Иванович во главе объединенного войска разбил Мамая на Куликовом поле и остался в истории Донским. Важный момент: тверская рать в этой битве не участвовала, сохраняя нейтралитет и лояльность Ольгерду, который был как раз союзником Мамая.

* * *

В 1425 году умирает тверской князь Иван Михайлович, сын великого князя Михаила Александровича. Тверь достается племяннику князя Борису Александровичу, а его брат Василий получает удельное княжество в Кашине. О Борисе Александровиче, который правил Тверью без малого четыре десятилетия, следует сказать подробнее. Во-первых, князем он стал случайно. В 1425 году в Твери разразилась «моровая язва», то есть чума. Смерть не щадила ни простолюдинов, ни людей княжеского звания. Жертвой чумы стал и тверской князь Иван Михайлович. Вместо него престол занял его старший сын Александр, который тоже умер, буквально через две недели. Посадили на трон его младшего брата Юрия – но и того унесла чума. За три месяца в Твери трижды менялись правители! Четвертым и стал Борис Александрович, самый младший наследник, племянник Ивана Михайловича, то есть при нормальном стечении обстоятельств ему не светило никакого княжеского титула.

Борис Александрович оказался, можно сказать, последним полноценным тверским правителем. Он был настоящим средневековым политиком – изворотливым, хитрым и изобретательным. Что такое было править Тверским княжеством? С одной стороны – агрессивная Литва, которую поддерживал польский король. С другой – Москва, стремительно набиравшая силу. С третьей – Новгород, у которого свои амбиции. Плюс удельные княжества, все эти Старицы, Дмитровы, Торжки и Кашины – маленькие, но тоже со своими интересами. Плюс те, кого с нынешней геополитической точки зрения назвали бы «внешними врагами» – немецкие рыцари, татары, поляки, ногайцы… Тверское княжество находилось на перекрестке всех дорог, в центре интересов всех своих соседей – и каждый стремился урвать, ослабить, попользоваться. Тверскому князю надо было уметь и договариваться, и драться, если другая сторона договариваться не хотела. Воевал тверской князь Борис Александрович изрядно. Две войны с Торжком (оба раза сжег город дотла), две войны с Новгородом. И еще помогал своими войсками стратегическим союзникам – великим московским князьям, исправно посылал тверскую рать на подмогу. И от случая к случаю воевал с угличским, кашинским и ярославским князьями.

Тверь в ту пору была городом очень богатым, что позволяло ее князю основные доходы казны тратить на военные походы и оружие. На артиллерию, которая в ту эпоху только-только получила «прописку» в войсках русских князей. У тверского князя служил лучший артиллерийский мастер того времени – пушкарь Микула Кречетников. Он отливал пушки, боя которых не выдерживала ни одна крепостная стена. Можно только догадываться, какие деньги ему платил Борис Александрович, но инвестиции оправдывались – на хорошее оружие князь денег не жалел.

* * *

Павел Иванов в беседе произносит удивительную фразу: «В XV веке жители Москвы, Твери или Старицы вряд ли ощущали каждый день, что они находятся в каком-то процессе непрерывной войны со всеми. Феодальные войны были тогда делом обычным, привычным. А тверитяне, ярославцы, москвичи при всех претензиях друг к другу воспринимали себя как часть большого мозаичного православного мира, куда входили и осколки Византийской империи, и какие-нибудь острова в Эгейском море, где жили православные общины. К XV веку жизнь постепенно стала налаживаться – в том числе и потому, что самая страшная для Руси угроза – Золотая Орда – перестала таковой быть».

Князь Борис Александрович не особенно считался с Ордой, которая в первой половине XV века еще выдавала ярлыки на княжение – во всяком случае, он правил Тверью без всякого ханского ярлыка. И держал в ежовых рукавицах удельных князей. Прибавим к этому и память о «славном прошлом», когда предки Бориса Александровича, тверские князья, сидели на великокняжеском престоле. Уж об этом в Твери никогда не забывали. Тверской князь оказался настолько крутым, что чеканил собственную монету – в то время как монетные дворы в сравнительно сильных Кашине, Микулине, Городне и Дорогобуже собственные деньги чеканить перестали. В Твери же Борис велел чеканить монету с изображением двуглавого орла – факт очень показательный, красноречиво свидетельствующий о самооценке тверского князя. До нас дошли имена тверских мастеров-денежников – Арефьев и Федотов (к слову, в более поздние времена эти фамилии стали известны в купеческом звании – в доме тверского купца Арефьева, например, останавливался проезжавший через Тверь Петр I).

И вообще, забегая вперед, скажем, что правление Бориса Александровича запечатлелось в истории настоящим расцветом ремесел и торговли. Например, тверские резчики поднаторели не только в искусстве металлообработки, но и в резьбе по кости и дереву. В средневековой Твери создавались даже иконы из кости! Они раскрашивались и имели особенно праздничный вид. К сожалению, эти иконы, настоящие шедевры, до наших дней не дошли, но упоминания о них остались.

И конечно же, книги, первые печатные книги! Являясь своего рода «наследницей» Константинополя, Тверь внимательно перенимала все культурные инновации. Скорость их распространения впечатляет. В 1455 году в Германии Иоганн Гутенберг выпустил первую печатную книгу, 42-строчную Библию (это событие является точкой отсчета книгопечатания), а спустя всего 13 лет в своем «Хождении за три моря» Афанасий Никитин горестно восклицает – «а со мной нет ничего, ни одной книги; книги взял с собой на Руси, да когда меня пограбили, пропали книги». То есть у тверского купца имелись книги, которые были, надо полагать, достаточно дешевы, чтобы их можно взять с собой в деловую поездку!

Наверняка Афанасий видел и артефакт, который сегодня носит название «Рогатина тверского князя Бориса Александровича». Собственно, это единственная вещь из обихода тверского князя, дожившая до наших дней – потрясающе красивый кинжал-рогатина, принадлежавший князю Борису Александровичу. Хранится рогатина в Оружейной палате. Это настоящий шедевр тверского (хотя правильнее – русского) прикладного искусства. Рогатина по форме напоминает копье, это был образец парадного оружия. На стальную поверхность наложены серебряные пластины с резными рисунками тонкой работы, которые последовательно иллюстрируют один из самых драматичных моментов тверской истории – гибель князя Михаила Ярославича в Орде. Рисунки выполнены местными мастерами, которые были знакомы не только с технологией резьбы, но и с наиболее распространенными сюжетами западноевропейских резных изображений. К слову, рогатина эта – свадебный подарок, который тверской князь преподнес своему зятю Ивану Васильевичу, будущему великому князю московскому.

Тверской князь обладал серьезными политическими амбициями, о чем мы можем судить, например, по «Слову похвальному», средневековому литературному памятнику, в котором по отношению к Борису Александровичу семь раз упоминается слово «царь», и еще десять раз он именуется «самодержцем». Такой титул, по мнению Фомы, автора «Слова похвального», тверской князь был вправе носить наравне с московским, и цель этих безудержных восхвалений – продемонстрировать, насколько уязвляло тверичей московское первенство. Понятно, что автор «Слова похвального» не жалеет превосходных эпитетов для Бориса и даже сравнивает ее великого князя с византийскими императорами. Тверь, подобно Константинополю, именуется «Богом спасаемым градом», и для многих в то время было очевидно, что никакая ни Москва, а именно Тверь, древняя Тверь, достойна этого звания.

* * *

В 1425 году умер не только тверской князь Иван Михайлович, но и московский Василий I, после чего его бывшие вассалы – рязанский князь Иван Федорович и пронский Иван Владимирович – немедленно переметнулись к литовцам, поступив на службу к великому князю Витовту. Борис Александрович тоже поступил на службу к Витовту, при этом оставшись властвовать над тверскими удельными князьями. Ну а поскольку дочь Витовта Софья была матерью малолетнего московского князя Василия II, Москва фактически тоже находилась под его властью (или хотя бы опекой). Литовский князь хотел короноваться и объединить Русь с Литвой, но поляки не допустили этого, увидев в таком шаге угрозу распространению католичества на подвластных Витовту землях. В 1430 году Витовт умер, так и не достигнув своей цели. В Литве началась очередная междоусобица, а на Руси – новая феодальная война, притом между близкими родственниками. После смерти Василия Первого на московский престол претендовали его сын Василий II и сын Дмитрия Донского Юрий Дмитриевич, княживший в Галиче. Юрий Галицкий решил «кинуть» племянника: доказать, что у него больше прав на московский престол, и стать московским князем.

Спор племянника и дяди о первенстве и власти решался в ордынском шатре перед троном хана Улу-Мухаммеда. В своей речи князь Юрий Галицкий обосновывал свои права на главенство при наследовании великого княжения ссылками на летописи и завещание Дмитрия Донского – стол должен переходить именно к нему, младшему брату, а не к сыну покойного брата, великого князя. Так же было «по старине»! Однако татары решили, что у малолетнего Василия прав на московский престол больше, и отдали московский престол ему. С чем Юрий Дмитриевич, разумеется, не согласился, и уехал к себе в Галич. Но пока ехал, узнал, что в Орде произошел переворот, Улу-Мухаммеда убили, и пока татары разбирались, кто теперь главный, надо было не упускать возможность взять престол в Москве силой. Юрий стал искать подходящего повода, который, разумеется, скоро нашелся.

У Юрия Дмитриевича был сын, тоже Василий, которому на пиру у московского князя нанесли страшное оскорбление – сорвали с него золотой пояс, принадлежавший, как считалось, самому Дмитрию Донскому. Юрий Дмитриевич понял, что появился отличный casus belli, повод наказать москвичей. Собрал войско, двинулся в поход. В сражении на берегу реки Клязьмы разбил войско Василия II, и тот отступил в Тверь (обратим внимание, что Василий II чуть что – тут же бежал прятаться в Тверь). Юрий Дмитриевич вступил в Москву и объявил себя новым князем, но москвичи его не поддержали. У Юрия было не так много войск, чтобы усмирить горожан, поэтому он решил помириться с Василием, послал в Тверь гонцов, уступил ему престол, а сам вернулся в Галич. Но это было только небольшой передышкой. На следующий год, весной 1434 года, Юрий Дмитриевич снова собрал войско и пошел на Москву. И снова разбил воинство Василия II (и тот опять убежал – угадайте куда). На этот раз Юрий Дмитриевич обосновался в Москве основательно. Поскольку он понял, что необходимо как-то закрепиться на новом месте, он велел чеканить новую монету – с изображением всадника, колющего копьем змея. Под змеем подразумевался, понятное дело, его племянник, спрятавшийся в Твери, это была такая символическая месть. Эту монету так и назвали по названию боевого инструмента – копейкой. Правда, вскоре Юрий Дмитриевич внезапно умер – очень кстати для Василия II, который тут же вернулся в Москву.

О времени правления Юрия Дмитриевича нам напоминает существование копейки, а также изображенный на гербе Москвы всадник, колющий змея копьем. Это не Юрий Долгорукий, основатель Москвы – это Юрий Галицкий, которому татары отказали в московском престоле, он завоевал его сам, но правил Москвой всего два месяца. Зато остался на гербе города, а потом – и на гербе России.

* * *

В нашу задачу не входит подробное описание перипетий феодальной войны, в которую оказались вовлечены тверские князья, Новгород, Москва и сыновья покойного Юрия Дмитриевича Галицкого, желавшие вернуть себе контроль над московским престолом. Все эти кровавые выяснения отношений происходили на территории нынешних трех субъектов Федерации – Московской, Тверской и Новгородской областей. Сегодня из Москвы до Новгорода по скоростной трассе М-11 «Нева» можно домчаться часов за шесть, а в XV веке здесь постоянно двигались друг на друга вооруженные отряды, гремели битвы, стонали раненые, в лесах прятались воины разбитых ратей, горели посады…

В какой-то момент тверской князь Борис Александрович понял, что хорошие отношения с Литвой не помогут ему спасти Тверь в противостоянии с Москвой. Заключая союзный договор с Москвой, он, при всей своей опытности, не предполагал, в какой гадюшник влезает – и теперь был вовлечен в сложные и чрезвычайно, выражаясь современным языком, токсичные отношения в московском княжеском правящем доме. Против Василия II выступил Дмитрий Шемяка, попытавшийся «взять на испуг» Бориса Александровича. Шемяка доверительно сообщил тверскому князю, будто Василий Васильевич во время своего пребывания в Орде пообещал отдать хану Улу-Мухаммеду Московское княжество, а себе оставить Тверь. Мол, вся эта операция с женитьбой своего сына на тверской княжне – не более чем «операция прикрытия», желание успокоить своего злейшего геополитического врага. Тверской князь и верил этому, и не верил, но, скорее всего, верил – в летописи осталась показательная фраза «был единомысленник с ними» (с Шемякой и его подельником князем Иваном Можайским, который постоянно говорил тверскому князю о вероломстве и хитрости москвичей).

Потом Василия II свергли, ослепили и заточили в Угличе, который был «прошемякинским». После этого Борис Александрович решил, что теперь, когда Московское княжество забыло на время про Тверь, самое время разобраться с Новгородом. К тому времени на счету тверичей было несколько успешных вылазок в новгородские земли – в 1446 году тверская рать разорила 80 волостей в Бежецком Верхе, захватила в плен много людей и (самое чувствительное для торгового города) увезла с собой множество купеческих товаров, подготовленных к вывозу. Но с Новгородом получилось иначе. Новгородские послы убедили тверского князя не затевать очередной завоевательный поход, который еще неясно чем закончится, и более того – сумели доказать, что в отношениях с Москвой еще далеко не все закончено, и очень недальновидно будет оставить в тылу враждебный Новгород. В итоге тверской князь, заключил с Новгородом договор, вернул часть награбленных товаров и пообещал не брать в заложники новгородских купцов и послов (что, видимо, прежде случалось).

И тут грянул гром в Москве: столичные бояре не нашли общего языка с Шемякой и освободили томившегося в Угличе Василия Темного. Тот сразу же отправился в Вологду, где стал собирать войско. К нему стекались люди, многие из которых были обижены Шемякой. Когда Борис Александрович понял, куда ветер дует, он тоже предложил союз изгнанному московскому князю. При этом одними словами не ограничился, а перешел к действиям – послал кашинского воеводу Федора Шуйского в Вологду с тем, чтобы пригласить Василия в Тверь. Тот не замедлил воспользоваться приглашением. Трогательная встреча князей в Твери (Борис плакал, увидев Василия с выколотыми глазами, «брата своего великого князя добролепна и добровидна и государским саном почтена, и ныне же уничижейна и нищевидна, от своей братии поругана») увенчалась подписанием договора.

Более того, по инициативе Бориса Александровича московский и тверской княжеские дома породнились. Дочь тверского князя Мария (ей было всего пять лет) обручилась с сыном Василия Темного Иваном Васильевичем – ему было, соответственно, семь. На торжестве присутствовали тверские князья, бояре, епископ Илия и гости из Москвы. «И бысть радость велия, – писал о событии монах Фома, – и тверечи радовашася, что Тверь и Москва бысть одно, и два государя воедино совокупашися».

В приданое пятилетней Марии ее богатый папа дал разные сокровища, из которых самым драгоценным и грандиозным подарком, попавшим во все летописи, стало «жемчужное сажение» – украшение, практически не имеющее цены. А потом (об этом речь впереди) когда Мария Борисовна умерла, все ее приданое осталось в Москве, и Иван III решил подарить «жемчужное сажение» молодой супруге своего старшего сына Ивана. И тут оказалось, что сокровища нет: вторая жена Ивана Софья Палеолог буквально на днях подарила его своей племяннице. Иван впал в ярость: великий князь не может нарушить своего слова, раз обещал подарить – значит, верни сокровище в казну! Племянница Софьи, не желая расставаться с «жемчужным сажением», сбежала в Литву. Страшный скандал!

Для нас особенно важно, что в истории брака московского княжича и тверской княжны впервые появляется человек, которому будет суждено завершить историю Тверского княжества, будущий великий князь Иван III. Но пока все шло хорошо: тверской князь подружился с московской княжеской фамилией, став сватом самому Василию Васильевичу. Примечательно, что в договоре с Москвой Борис признавался равным Василию, московский князь дал обещание не принимать тверское княжение от Орды, а заодно стороны договорились совместно выступать против ляхов, литовцев, немцев, и, что характерно, татар.

Теперь уже не Вологда, а Тверь стала «центром поддержки» московского князя. Василий Темный и по-прежнему верные ему тверичи двинулись на Углич, где продолжали поддерживать Дмитрия. Неделю Василий простоял у городских стен, но Углича не взял. Тогда на выручку своему союзнику пришел Борис Александрович, который «послал ему пушки бити город». Как только тверские артиллеристы навели свои пушки на крепостные стены Углича и дали залп, угличане немедленно сдались. В благодарность за помощь Василий Темный вернул своему свату Борису Ржев (который до сих пор входит в состав Тверской области и является вторым по численности населения городом региона).

Здесь следует упомянуть, что осенью 1452 года тверской князь тоже решил жениться. Он отправил послов в Суздаль и обручился с дочерью тамошнего князя Александра – ее, как и первую жену князя, звали Настасья. Перед рождением ее первого сына Михаила, последнего правителя Тверского княжества (о чем, конечно, никто еще не знал), Твери достигло страшное известие: 29 мая 1453 года турки взяли Константинополь после полуторамесячной изнурительной осады. Исчезла одна из величайших мировых империй, рухнул оплот православия, погибла духовная родина русского народа. В одночасье Русь осиротела. Конечно, в Москве знали о плачевном состоянии Византии в последние годы (да что там – века) ее существования. Известно, что и Василий Темный, и Борис Александрович посылали деньги византийскому императору, но спасти обреченную империю были уже не в силах.

Крушение Византии поразило русских людей. Отныне Русь была обречена на церковно-культурное одиночество в окружении враждебных ей «папистов» (католиков), «люторов» (лютеран), «агарян» (мусульман) и идолопоклонников. Оборванные корни культуры, осквернение превращенной в мечеть величайшей святыни восточного православия – храма Святой Софии – всё это не прошло даром для сознания русских людей, усилило у них ощущение изоляции, горделивое сознание своего избранничества. Теперь они думали, что великое греческое царство пало от рук «агарян» за свои грехи и что Бог возложил миссию спасения христианского мира от наступающего Антихриста на Русь – последнее православное царство. Именно тогда в Москве впервые заговорили о Москве как о последнем оплоте истинной веры, именно тогда московский князь Василий II впервые стал называть себя царем – по примеру византийских базилевсов, цезарей Второго Рима. В церковных «житиях» его именовали царем, намекая на высокую миссию защитника православия, с соответствующими эпитетами («белый царь всея Руси», «великодержавный царь Руский», «благоразумный царь»). Так к нему перешел титул, которым прежде на Руси называли только хана Золотой Орды.

Однако историк Павел Иванов обращает внимание на то, что падение Константинополя в Москве, Твери, Новгороде было воспринято как тяжелый удар, но не как трагедия. «Да, с одной стороны рухнул один из центров православия, главный оплот православной веры в Европе, – говорит Иванов. – Но русские не очень-то сочувствовали грекам. И прежде всего из-за Флорентийской унии, которую они воспринимали как предательство веры, как вероотступничество».

Об этой унии надо сказать буквально несколько слов. Не секрет, что католическая церковь пыталась втянуть наших предков в сферу своего влияния на протяжении всей отечественной истории. Особенно усердно зазывали они Русь в объятия Рима в годы тяжелых испытаний. Всем известны попытки римских пап обратить в католичество Александра Невского, Даниила Галицкого, других князей эпохи монгольского нашествия.

Не стал исключением и XV век. Византийская империя неумолимо клонилась к закату. Турки, объединенные династией Османов, все ближе подбирались к Константинополю. Греки теряли одну провинцию за другой. Поэтому, когда византийский император обратился за помощью к христианскому Западу, римская курия поняла: этот шанс может оказаться последним. Условием любой помощи стало объединение восточной и западной церквей. Обе стороны понимали, что предстоит сложный путь проведения церковных соборов. Учитывая, что участниками объединительного собора могли быть только архиереи подчиненных Константинопольскому патриарху епархий в Византии и за ее пределами, решено было обеспечить назначение на епископские кафедры лиц, безусловно поддерживающих объединение церквей. Поэтому, когда в конце 1436 года в Константинополь для поставления на русскую митрополию прибыл посланный великим князем Василием рязанский митрополит Иона, «совершенно внезапно» оказалось, что у Руси уже есть новый митрополит – грек Исидор.

Образованнейший человек своего времени и горячий сторонник унии, Исидор прибыл в Москву с епископом Ионой после Пасхи 1437 года. И практически сразу после прибытия начал готовиться к объединительному собору. С типично византийским лукавством и двуличием он стал убеждать московского князя, что уния не приведет к подчинению Риму, что православные земли смогут полностью сохранить свои вероучение и обрядность. Это было нужно не только для того, чтобы Исидора отпустили на собор: гораздо важнее было получить доступ к финансовым ресурсам Московского государства. В итоге русская делегация, в августе 1437 года отправленная на собор в Италию, была самой многочисленной (100 человек). Обоз из двухсот коней вез денежные и иные подношения римскому папе. По дороге к границе Исидор умудрился собрать дополнительные средства также в Новгороде и Пскове.

В августе 1438 года митрополит Исидор прибыл в итальянский город Феррару, где открылся объединительный собор – до декабря он заседал в Ферраре, а потом был перенесен во Флоренцию. После долгих споров папа поставил восточной церкви ультиматум: или к Пасхе 5 апреля принять безоговорочно католическое вероучение, или убираться домой, лишившись поддержки Запада (которую пока, правда, только обещали). Православных епископов стали по одному приглашать к папе, откуда они все возвращались убежденными сторонниками объединения: было пущено в ход золото, которое привез с собой Исидор. Он же взял на себя миссию уговорить византийского императора и патриарха Иосифа пойти на уступки. В итоге 5 июля 1439 года под актом унии подписались все восточные иерархи, кроме эфесского епископа Марка. Единственный помимо Исидора русский епископ на соборе, Авраамий Суздальский, поставил свою подпись после недельного заключения в темнице…

В Москву Исидор вернулся в марте 1441 года, после трехлетнего отсутствия, получив в Риме полномочия легата – фактически папского наместника на Руси. На богослужении в Успенском соборе по приказу Исидора поминали римского папу, а после службы прочитали с амвона акт Флорентийской унии с полным подчинением Риму, его вероучению и обрядам. Летопись отмечает, что в соборе, где присутствовали великий князь с семьей, все руководство страны, церковные иерархи, царила мертвая тишина. Быстрота и натиск Исидора на время парализовали действия власти. Только на четвертые сутки Исидор был арестован и заточен в Чудов монастырь (монахи которого, как мы уже знаем, к тому времени научились делать водку, что, возможно, скрашивало уныние иерарха). Собор русских епископов объявил Исидора еретиком, но в итоге ему, во избежание ссоры с Константинополем, где теперь заправляли униаты, позволили бежать. Уже к концу года легат Исидор оказался в Риме, где продолжил службу у своего нового господина…

Итогом стало то, что приняв унию и подчинившись Риму, греки, Византийская империя «отпали» от православного мира и закономерно не получили никакой помощи от русских в борьбе с турками. В этой истории есть еще один важный, так сказать, завиток. Уния сильно испортила отношения русских с греческими купцами, которых, безусловно, было много и в Москве, и в Твери, и – особенно – в персидских землях, где спустя несколько лет окажется Афанасий Никитин. Нельзя не обратить внимание на постоянные жалобы Афанасия, что он-де встречал православную Пасху на чужбине в одиночестве. «О благоверные христиане русские! Кто по многим землям плавает, тот во многие беды попадает и веру христианскую теряет. Я же, рабище Божий Афанасий, исстрадался по вере христианской. Уже прошло четыре Великих поста и четыре Пасхи прошли, а я, грешный, не знаю, когда Пасха или пост, ни Рождества Христова не соблюдаю, ни других праздников, ни среды, ни пятницы не соблюдаю: книг у меня нет. Когда меня пограбили, книги у меня взяли. И я от многих бед пошел в Индию, потому что на Русь мне идти было не с чем, не осталось у меня никакого товара. Первую Пасху праздновал я в Каине, а другую Пасху в Чапакуре в Мазандаранской земле, третью Пасху – в Ормузе, четвертую Пасху в Индии, среди бесермен, в Бидаре, и тут много печалился по вере христианской».

Здесь Афанасий, как нам кажется, немножко лукавит. И «в земле Мазандаранской», и в Ормузе наверняка были греческие купцы – ромеи давно протоптали торговые тропинки в экзотические страны Ближнего Востока. Но даже если Афанасий и встречал греков, он с ними, что называется, на одном гектаре молиться бы не сел – потому что считал их предателями, вероотступниками, униатами. Это тоже важный событийный фон, прячущийся за строками «Хождения за три моря».

* * *

А что же наш тверской князь Борис Александрович? Он оставался союзником Москвы вплоть до завершения борьбы Василия Темного с Дмитрием Шемякой. В 1450 году тверские войска помогали Василию в битве за Галич, а в 1453-м сам Шемяка попытался захватить Кашин. Все, что он смог, – это пожечь посады, крепость же не взял. Это было последнее военное предприятие Шемяки. Потом он обратился за поддержкой в Новгород, но в том же году был отравлен людьми Василия. На этом длительная и кровопролитная феодальная война завершилась. Верх взял московский князь, которого активно поддерживал Борис Александрович. Уже в следующем году тверской князь при посредничестве митрополита Ионы заключил с Василием Темным договор, которым «обещался с детьми своими быть во всем заодно с Москвою».

В 1459 году в церковном календаре наблюдалось редкое явление: Пасха совпала с праздником Благовещения. Последний раз такое случилось в 1380 году, отмеченном памятью Куликовской битвы. До исполнения седьмой тысячи лет в 1492 году подобного соединения больше не приходилось. На это многозначительное совпадение обратил внимание еще составитель пасхалии в знаменитом «Сборнике преподобного Кирилла Белозерского». На фоне тревожных ожиданий близкого светопреставления оно показалось ему знаменательным и выразилось в следующих словах: «В лето 6967: круг солнцу 23 и луне 13, индикт 7, фе-мелио 26. Зде страх, зде скръбь, зде беда велика. В распятии Христове сии круг бысть. И се лето на конци явися, в неже чаем въсемирное Твое пришествие. О Владыко, умножишуся безаконие на земли, пощади нас, о Владыко, исполнь небо и земля славы Твоея, пощади нас».

Эта молитва-предостережение широко разошлась по многим тогдашним рукописным пасхалиям. Оттуда и позаимствовал ее создатель Успенского летописца. Под 6967 (1459) годом он отмечает: «Того же лета бысть Благовещение на Пасху. Писано в пасхалии: Братиа, зде страх, зде беда велика, зде скорбь немала!» Далее приведен весь текст рассуждения в пасхалии. Однако итог этого зловещего года летописцу уже известен: «И того же лета не бысть ничто же». Несостоятельность пророчества он считает нужным оправдать традиционным суждением: «Господь бо не хощеть смерти грешником, но ожидая покаяния. Рече Господь: не весте дни и часа, в ньже Сын человеческий приидеть». Иначе говоря, по великой милости Божией людям вновь дана некоторая отсрочка, чтобы они успели покаяться и в урочный час предстать перед престолом грозного Судьи в более пристойном виде.

Среди пространных рассказов о войнах с татарами, о наступлении великого князя Ивана III на Новгород, о строительстве Успенского собора в Московском Кремле и прочих событиях тех лет постоянно всплывает тема приближающегося светопреставления, на фоне которого все земное становится жалким и бессмысленным. «Из-под привычного покрова повседневности вдруг поднимаются рога апокалипсического зверя», – пишет об этом историк Николай Борисов.

* * *

Борис Александрович правил Тверью без малого сорок лет и скончался 27 февраля 1461 года в чрезвычайно преклонных для того времени годах – ему было под 80. Понятно, что смерть князя произвела сильнейшее впечатление на жителей Твери – в мир иной ушел правитель, при котором выросли несколько поколений тверичей (и не забывайте – грядут последние времена, все ждут конца света). Борис Александрович скончался за четыре года до того, как Афанасий Никитин отправился в свое путешествие, так что наш герой, безусловно, застал этого правителя, жил при нем, занимался своей коммерцией по законам, которые действовали в Твери…

Очень может быть, что идея торговой поездки, которая породила «хождение», была тем или иным образом связана именно со смертью князя Бориса. Но не будем гадать – лучше полистаем «новостные ленты» XV века от момента смерти князя Бориса до начала путешествия Афанасия Никитина (весна 1468 года). Посмотрим с точки зрения тверского купца, бизнесмена, предпринимателя, человека, который рискует собственными и заемными деньгами, везет товары, за сохранность которых отвечает. Попытаемся понять, чем он руководствовался при выборе маршрута для очередной торговой поездки. Начнем с черноморского направления – оно почти сразу отпадает. В Европе после падения Константинополя продолжаются завоевательные походы турок-осман. К началу 1460-х турки плотно контролировали всё черноморское побережье. В Крыму на Кафу и Аккерман совершались постоянные регулярные набеги морских пиратов, поддержанных османским флотом – пираты разоряли склады, захватывали товары и брали купцов в заложники, отпуская за выкуп (вспомним, что «тетрати» Афанасия Никитина в Москву доставили русские купцы, которые кружным путем – через Крым – возвращались из турецкого плена). То есть ехать торговать через Черное море – не вариант.

Северная Европа, путь через Новгород? Тоже отпадает, потому что в 1456 году московское войско Василия II разорило богатую торговую Старую Руссу, перекрыв пути между Новгородом и Европой. В «землю аглицкую» через северные территории тоже нельзя – в Англии уже несколько лет бушует гражданская Война Алой и Белой розы, по европейским дорогам кочуют толпы беженцев, в лесах прячутся беспощадные разбойники… Отпадает.

В Валахию, через нынешнюю Молдавию (кстати, Афанасий Никитин упоминает эти земли в «Хождении» – возможно, он бывал там во время предыдущих поездок)? Но там тоже кипит война – турки свергают господаря Валахии Влада Цепеша (известного ныне как Дракула) и пытаются, хоть и не так успешно, сделать то же с его молдавским соседом Стефаном Великим. Отпадает.

Может, попробовать пеший маршрут к Волге, через Рязань и Серпухов? Нет, лучше не надо. Серпуховское княжество только что разорено московским войском, князь Василий Ярославич захвачен и отправлен в ссылку. К Москве присоединены Муром, Нижний Новгород и другие окраинные земли Руси. Соответственно, ехать с материальными ценностями в те места – не лучшее бизнес-решение.

Таким образом, единственным более-менее безопасным для торговли маршрутом остается путь в низовья Волги, в богатые мусульманские государства. Тем более что оттуда приходят хорошие новости: в 1459 году основано Астраханское ханство под эгидой бывшего хана Большой Орды (так именовался остаток распавшейся Золотой Орды) Махмуда. И там первым делом устроили «великое татарское торжище», городище Шареный бугор. Выгодное местоположение способствовало налаживанию торговых связей Хаджи-Тархана, будущей Астрахани с Хорезмом, Бухарой, Казанью. На невольничий рынок в Хаджи-Тархан привозились рабы из Крыма, Казани, Ногайской Орды. Установились торговые отношения и с Русью, в Хаджи-Тархан потянулись московские и тверские купцы.

Афанасию было понятно, что деловую поездку лучше не откладывать: в Твери сменилась власть, и начались, скажем так, неприятные брожения, грозящие серьезными последствиями для княжества и его жителей.

* * *

После смерти Бориса Александровича тверским князем стал его сын Михаил Борисович, взошедший на престол в восьмилетнем возрасте. Полноценным правителем Михаил по своему малолетству быть не мог. А кто же тогда правил в Твери? О политической активности матери Михаила, великой княгини Настасьи, ничего не известно. Епископ Моисей, которому доверял покойный князь Борис, лишился кафедры и был отправлен «на покой» в Отроч монастырь. Кафедру возглавил бывший до того архимандритом этого же монастыря Геннадий Кожа. А фактическими правителями Твери стали влиятельные тверские бояре, братья Семен и Борис Захариничи. Как и всякие временщики, они старались обеспечить себе гарантии, и поэтому первым делом поспешили убрать Моисея, чтобы завоевать расположение Москвы. Новый епископ Геннадий сразу же отправил послание новому московскому митрополиту Феодосию, сменившему умершего Иону. На самом деле оно было адресовано не митрополиту, а великому князю Василию, который в послании льстиво именовался «господином нашим, великим князем всея Руси». Проще говоря, епископ Кожа «слил» Москве своего сюзерена, князя-отрока.

В 1466 году в Великом Новгороде началась эпидемия моровой язвы, в следующем году (1467) эпидемия добралась до Москвы. Возможно, Афанасий Никитин к тому времени уже отправился в путь – кстати, не исключено, что причиной его поездки было стремление как можно дальше уехать от эпидемии, слухи о которой уже достигли Твери. То есть все последующие события происходили уже в его отсутствие.

А события эти были – увы – весьма тяжелые…

В возрасте 25 лет умерла московская великая княгиня Мария Тверская – и сразу поползли слухи, будто она была отравлена. В летописи сказано, что Мария погибла «от смертного зелья, потому, что тело у нее все распухло». Называли даже предполагаемую отравительницу – Наталью, жену дьяка Алексея Полуектова, которая якобы тайком посылала к бабе-ворожейке пояс великой княгини для «злой ворожбы». Однако зачем ей понадобилось идти на такое злодеяние – остается неясным. Довольно странно повел себя в этом деле и Иван III. Он, судя по всему, не помчался в Москву, чтобы успеть на похороны жены и весьма мягко обошелся с предполагаемыми убийцами. Дьяку запрещено было являться на глаза великому князю, но через шесть лет он был прощен. Как поплатилась сама отравительница – неизвестно.

Трудно понять, кому могла помешать «добрая и смиренная» Мария Тверская. Историки по этому поводу лишь разводят руками: «В обстоятельствах смерти Марии Борисовны, каковы бы они ни были на самом деле, трудно увидеть политическую подоплеку: при дворах сильных мира сего и пятьсот лет назад процветали зависть, интриги и недоброжелательство». И все же есть подробности, о которых трудно забыть. Брак княжича Ивана с дочерью Бориса Тверского был вынужденным, заключенным для решения конкретной политической задачи – возвращения Василия Темного на московский престол. С тех пор ситуация коренным образом изменилась. Отношения со стремительно слабеющей Тверью уже не представляли важности для Ивана III. Его политический горизонт неизмеримо расширился. Падение Византии кружило голову далекими перспективами. Быстро набиравшее силу Московское княжество уже готово было превратиться в Московскую Русь. Брак с Марией Тверской в этом отношении был уже «прошлогодним снегом».

* * *

Скажем немного о событиях на Руси, которые Афанасий Никитин уже не застал. В феврале 1469 года в Москву прибыл грек Юрий с грамотой из Рима от кардинала Виссариона. В грамоте говорилось, что в Риме живет дочь владетеля («деспота») Морейского Фомы Палеолога по имени Зоя. Она приходилась племянницей последнему византийскому императору Константину Палеологу, была православной христианкой и отвергала женихов-католиков – «не хочет в латынство идти». В 1460 г. Зоя оказалась в Риме, где получила хорошее воспитание. Рим предложил ее в невесты Ивану, надеясь тем самым вовлечь Москву в сферу своей политики.

После долгих размышлений Иван послал в Рим итальянца Ивана Фрязина «поглядеть царевну», а если она приглянется ему, то дать за великого князя согласие на брак. Фрязин так и сделал, тем более что царевна с радостью согласилась пойти за православного Ивана III. Для великого князя этот брак был необыкновенно важен и символичен – ведь в крови его сыновей от Зои потекла бы кровь самих цезарей! Наконец, после долгих переговоров, невеста со свитой отправилась на Русь. Под Псковом царскую невесту встречало духовенство. 12 ноября 1472 года Зоя, ставшая в Москве Софьей, по православному обряду венчалась с Иваном III.

К тому времени Москва уже отыграла «первый тайм» войны с Новгородом – московская рать отправилась в завоевательный поход и 14 июля 1471 года в битве на реке Шелони наголову разбили новгородцев. Бежав с места битвы, они гибли в лесах, тонули в болотах, «и не было, – писал современник, – на них такого нашествия с тех пор, как земля их стоит». Взятых в плен посадника Дмитрия Борецкого и других новгородских лидеров казнили как изменников, других же посадили в «истому». По договору, заключенному в деревне Коростынь, Новгород фактически потерял независимость и выплатил огромную дань Москве.

В следующем году москвичи «разобрались» уже с татарами. Хан Большой Орды Ахмат двинулся на Москву. Иван III отправил против него коломенцев с воеводой Федором Хромым, затем к московскому отряду присоединились пополнения из Пскова и большое войско Данилы Холмского. Татар ждали близ Коломны, но они прошли выше по течению Оки 120 километров и обрушились на слабозащищенный город Алексин. Гарнизон Алексина защищался героически, и выиграл время, дав возможность русскому войску прийти на помощь. Русские прибыли под стены города именно в тот момент, когда татары уже стали переправляться через Оку. Успевшие высадиться на левом берегу Оки татары были перебиты, их суда захвачены. На вторую попытку форсирования реки хан Ахмат не решился и велел отступать. Согласно летописи, на него произвел сильнейшее впечатление вид блестящих доспехов многочисленного русского войска в солнечный день. Татарское войско развернулось и спешно удалилось – впервые за всю историю русско-ордынской борьбы хан не решился вступить в бой с русскими войсками, признав свое поражение. После этого Москва перестала платить Орде дань.

Политическое значение битвы под Алексином (даже если учесть, что битвы как таковой не было) переоценить невозможно. Теперь московский великий князь мог делать все, что заблагорассудится. Например, пригласить в Москву (по рекомендации своей жены Софьи Палеолог) итальянского архитектора и оружейника Аристотеля Фиораванти, который достроил Успенский собор и наладил в Москве производство самых современных по тем временам пушек. Немаловажно и то, что на службу к московскому князю стали перебегать бояре из других русских земель, в том числе и из Твери. Отъезжающие в Москву сановники не видели перспектив сохранения самостоятельности Тверского княжества. Москва была сильнее в военном отношении, а на помощь извне Твери рассчитывать не приходилось. Орда доживала последние дни, а Литва связывала свои политические планы с Западом. Кроме того, подавшимися на московскую службу боярами двигала и обычная жажда обогащения. Москва все прирастала новыми землями, а владения Твери, напротив, уменьшались.

В 1477 году грянула новая (и последняя) московско-новгородская война, которая завершилась падением Новгорода и присоединением контролируемых им территорий к Московскому княжеству. Известно, что верхи Новгорода (те, кого иностранные купцы называли «300 золотых поясов») не объединились даже перед лицом поражения и гибели. Кроме того, Москва контролировала дороги Новгорода на восток и могла, закрыв подвоз хлеба, уморить голодом великий город. Наконец, пестрое новгородское ополчение, воевавшее, как в XII веке, босиком и без доспехов, оказалось не в состоянии сопротивляться сильному московскому войску, закованному в броню.

* * *

А потом настала очередь Твери.

Зимой 1485 года скончалась мать Ивана III, инокиня Марфа. Сразу после похорон великий князь объявил Твери войну. Николай Карамзин пишет, какую паническую реакцию это вызвало у тверского князя: «Сей князь, затрепетав, спешил умилостивить Иоанна жертвами: отказался от имени равного ему брата, признал себя младшим, уступил Москве некоторые земли, обязался всюду ходить с ним на войну… Иван III начал теснить землю и подданных Михаиловых».

«Им (боярам) нельзя уже было, – говорит современник, – терпеть обид от великого князя московского, его бояр и детей боярских: где только сходились их межи с межами московскими, там московские землевладельцы обижали тверских, и не было нигде на московских управы; у Ивана Васильевича в таком случае свой московский человек был всегда прав; а когда московские жаловались на тверских, то Иван Васильевич тотчас посылал к тверскому великому князю с угрозами и не принимал в уважение ответов тверского…»

Иван велел новгородскому наместнику, боярину Якову Захарьевичу, идти со всеми силами на Тверь, а сам 21 августа 1485 года выступил из Москвы «со многочисленным войском и с огнестрельным нарядом». Войско было вооружено пушками, тюфяками и пищалями. 8 сентября Иван осадил Тверь и зажег посад. Через два дня (10 сентября) из Твери бежали почти все князья и бояре – «приехали толпой к Ивану Васильевичу и били челом принять их на службу…».

Тверской князь Михаил Борисович мог либо спастись бегством, либо сдаться Ивану. Он выбрал первое и бежал ночью в Литву. Только тогда епископ Вассиан, князь Михаил Холмский и другие князья, бояре и просто земские люди, до конца сохранявшие верность своему правителю, как гласит летопись, «отворили город Иоанну, вышли и поклонились ему как общему монарху России». Иван III принял тверскую делегацию, одновременно запретив своему войску грабить город и окрестности. 15 сентября он въехал в Тверь и в тот же день даровал княжество своему сыну Ивану. Жители послушно целовали крест московскому князю. А погубитель тверской государственности уже слушал обедню в Спасском соборе…

В летописях упоминается, что Иван взял Тверь «изменою боярской». Но, думается, и без вероломства бояр Тверскому княжеству недолго оставалось. Вместе с боярами-предателями достойны упоминания те, кто был до конца с Михаилом Борисовичем. Среди верных соратников тверского князя известен Михаил Дмитриевич Холмский. Он не пошел вслед за своим «старшим братом» в Литву и по приказу Ивана III вместе с женой и сыном был заключен в темницу в Вологде. Только тогда Холмский отрекся от Михаила Борисовича. К слову, мать Михаила Настасью также отправили в заключение в Переяславль – за то, что она якобы пыталась спрятать драгоценности от зоркого пригляда нового московского начальства.

После этого Тверь стала быстро хиреть. Начался массовый «отъезд» боярских семей в Москву, к новому сюзерену. А что такое отъезд одного тверского боярина вместе со слугами и челядью? Это переезд примерно 50–70 человек, большая потеря для тверского населения. Двор боярина пустеет, соответственно постепенно приходят в запустение и соседние постройки, торговые лавки, всякие службы, которые окормляли боярина и его семью. Кроме того, в Москву вывозили из Твери мастеровых – вместе с инструментами, подмастерьями, мастерскими, семьями, домочадцами. В ближайшие триста лет, до воцарения Екатерины Великой, которая обратит внимание на Тверь, этому городу суждено будет жить в состоянии унижения, в мечтах о былых славных временах…

* * *

Незадолго до крушения Тверского княжества Михаил Борисович еще продолжал чеканить монету с двуглавым орлом, но в этом уже было больше демонстрации, нежели уверенности в собственном политическом будущем. Как и попытки заигрывать с москвичами, которые всё чаще смотрели на тверского князя, обидно выпятив нижнюю губу – типа, это кто еще такой? Когда в 1483 году единственный сын от брака Ивана III с тверской княжной Марией Борисовной Иван Иванович женился на дочери молдавского господаря Стефана Великого, тверской князь отправил в подарок молодоженам меха с вином. Видимо, он рассчитывал, что в ответ получит какую-то благодарность, чего не случилось. И когда спустя какое-то время к тверскому князю приехали гости из Москвы и сообщили, что у молодых родился сын (наверно, вино понравилось, думали, еще подарит), Михаил Борисович выгнал московских послов. Это, как говорится, не способствовало налаживанию добрососедских отношений. Тучи сгущались.

Михаил Борисович к тому же, судя по всему, не обладал дипломатическими талантами своего отца, позволявшими дружить со всеми. Да и у своих подданных он вряд ли был в авторитете. Его портрет представляет нам молодого узкоплечего человека с прической как из модного барбер-шопа. Ни дородности, ни боевых шрамов – пацан!

Последней каплей стала попытка Михаила Борисовича жениться на литовской принцессе, внучке польского короля Казимира. Казимир внучку свою за князя-неудачника не отдал, войском не помог, зато Иван III предложил заключить новый договор с Тверью, где тверской князь именовался «младшим братом» московского. По условиям договора, низводившего Михаила до уровня удельного князя, Тверь теперь теряла право без ведома Москвы отправлять своих послов в Литву и Орду. И даже после этого Михаил Борисович ничего не понял. Не понял, что тучи сгустились настолько, что неба уже не видно!

Ну а потом случились роковой московский поход на Тверь и позорное бегство Михаила Борисовича в Литву. Забегая вперед, скажем, что Тверское великое княжество Иван III не пощадил. Если Новгород, Ярославль, Муром и другие княжества, присоединенные к Москве, сохранили какие-то остатки суверенитета, Тверь раздербанили образцово-показательно. В 1491 году тверские земли были вписаны в московский кадастр. Все судебные споры, связанные с земельными наделами, теперь решались не в Твери, а в Москве. Незадолго до своей смерти, в 1504 году, Иван и вовсе разделил тверские земли между своими наследниками. Так окончательно прекратило существование одно из самых могущественных княжеств Северо-Восточной Руси.

А что же Михаил Борисович, последний князь тверской (по иронии судьбы тоже Михаил Тверской, как и небесный покровитель Твери)? Он так и закончил свои дни в Литве, получив от Казимира два небольших имения – «двор» Лососиная с Белавичами и Гощовым в Слонимском старостве и имение Печихвосты в Волынской земле. Конечно, они не могли компенсировать потерю целого княжества, но все же обеспечили бывшему князю более-менее приемлемую жизнь. Михаил владел обширной территорией с лесами и водоемами, также имел доходы от податей. И все же оцените, какая жестокая насмешка – родиться в преуспевающей, богатой, процветающей Твери, а закончить жизнь в каких-то Печихвостах!

Последний тверской князь умер осенью 1505 года, не оставив наследников. «Видимо, следует признать, что Михаил Борисович не был выдающимся политическим деятелем, в котором нуждалась слабеющая Тверь», – меланхолично пишет о нем тверская журналистка Юлия Овсянникова. Об этом жалком человеке осталась уничтожающая характеристика из летописи: «Борисович Михайло. Играл в дуду. Предал Тверь. Бежал в Литву».

Глава пятая

Афанасий и движение

Само название «Хождение за три моря» указывает на некий маршрут, его протяженность и завершенность. Кроме того, название обыгрывает движение, перемещение из одной точки пространства в другую. Собственно, сам маршрут Никитина изучен досконально, было предпринято несколько попыток пройти «дорогами Афанасия» и на территории России (от Твери до Астрахани), и далее – в Азербайджане, Иране и Индии. Сам Никитин в своих записках подробно указывает места, где он побывал, и города, в которых делал остановки. Как путешественник он описал свой маршрут безупречно – со всеми «контрольными точками», что делает его удобным и для изучения, и для повторения силами энтузиастов.

Что мы знаем о том, как готовилось путешествие? По некоторым оговоркам Афанасия можно сделать вывод, что он отправился на ладье, торговом судне, которую арендовал с другими купцами. Для того времени речное судно, способное пройти по Волге (поскольку русло Волги, особенно в нижнем течении постоянно меняется, уточним протяженность маршрута по данным путеводителя по Волге «От Твери до Астрахани», написанного Николаем Боголюбовым – 1759 верст) – весьма дорогое транспортное средство. В одиночку преодолеть такой путь затруднительно, поэтому для доставки товаров в низовья Волги проще создать небольшой консорциум, арендовать «на паях» две ладьи или струга для перевозки товаров. Нанимали обычно по два судна – и не потому, что на одном товары не умещались, а чтобы в случае его повреждения оперативно переместить груз на второе. Иван Шубин, автор знаменитой книги «Волга и волжское судоходство», утверждает, что уже в XV веке на Волге существовали целые артели, зарабатывавшие на «обслуживании» торговых путей. Одни строили суда, другие сдавали их в аренду, третьи обеспечивали грузовые и пассажирские перевозки. В состав этих артелей входили и «канатчики», изготавливавшие снасти, и люди, хорошо знавшие определенные участки Волги – при Петре Великом их стали называть на голландский манер лоцманами.

Само собой, были востребованы опытные кормщики (теперь их называют капитанами), «с именем и без оного», то есть чем опытнее кормщик, тем дороже обходились его услуги. Конечно, требовался и определенный персонал в портах – какие-нибудь подьячие, оформлявшие судовые документы. Позже, уже в XVIII веке, на Волге появились артели бурлаков, крестьян, которые избрали такой тяжелый отхожий промысел – перетаскивали суда «бечевой» через отмели. Груженая ладья причаливала к берегу, груз вытаскивали на берег, потом бурлаки по мелководью перетаскивали судно на бечевке, грузы доставляли лодками к следующей стоянке – дело непростое, хлопотное, требующее, как минимум, опытных организаторов. Не будем забывать и «мытников», собиравших деньги за проезд, в нашем повествовании они еще появятся. На Волге экипаж ладьи называли «посадой», команду рулевого весла – «веслярами», были еще «махони» (сигнальщики, которые махали, передавая сигналы), были и «атаманы» – так именовались те, кто возглавлял судовые команды, сегодня их называют боцманами. В нижнем течении Волги судовую команду называли татарским словом «сар», поэтому знаменитый пиратский клич «сарынь на кичку» на самом деле означал приказ команде собраться на «кичке», верхней палубе.

Согласно тому же Шубину, по Волге бегали корабли самых разных типов и обличий. Всего типов речных кораблей в XV веке насчитывалось несколько десятков. Всё это благодаря тому, что Волга была опутана кровеносной системой небольших речушек, позволявших заходить в нее торговым судам из Северной Двины, Камы, Днепра, Ильменя, даже Северного моря. Волга представляла собой настоящую выставку судостроительного искусства русского средневековья. Тут можно было увидеть архангельские «насады», ярославские «дощаники» и еще массу самых разных судов, суденышек и кораблей – ржевки, устюжны, белозерки, матины, гребные, весельные, груженые, и под парусами…

Примечательно, что к тому времени у Московской Руси еще не было специализированного военного флота – его стали строить гораздо позже, уже при Петре. А наиболее распространенным типом речного судна, судя по старинным гравюрам, была торговая купеческая ладья. Это было транспортное средство, которое в XV веке мы чаще всего увидели бы на волжских просторах – судно достаточно простое в производстве, управлении, удобное для быстрой погрузки-выгрузки товаров, обладавшее хорошим запасом хода.

Сегодня купеческие ладьи по Волге не ходят. И по другим рекам тоже. И вообще единственным местом, где можно увидеть такую ладью, остался Петрозаводск. Там на частной верфи деревянного судостроения воссоздана торговая ладья XV века, которая называется, конечно, «Афанасий Никитин». Мы специально отправились в Петрозаводск, чтобы посмотреть на этот шедевр деревянного исторического судостроения.

* * *

История на самом деле печальная. Некогда одна туристическая компания в Твери решила предложить своим клиентам новую услугу – прогулки по Волге на настоящем купеческом корабле. Для этого требовалось построить полноразмерную копию (их называют «реплики») старинной торговой ладьи, оборудовать ее современным дизельным двигателем, но при этом сохранить внешний «средневековый» облик, сделать три-четыре каюты для размещения гостей – и вперед, к новым высотам туристического бизнеса!

Забегая вперед, скажем, что ладья (которая в документах называется «проектом Аскольд-65», название «Афанасий Никитин» – неофициальное) так и осталась недостроенной. У компании-заказчика закончились деньги, причем произошло это в то время, когда основные судостроительные работы были уже сделаны – корпус, обводы, палуба, началась и даже была отчасти выполнена внутренняя отделка. Но «Афанасий Никитин» до сих пор стоит на стапелях в одном из цехов верфи «Варяг».

Основатель и владелец верфи Павел Мартюков прекрасно помнит, как начинался этот проект. Пришлось прежде всего заняться поиском старинных гравюр, где можно было бы найти изображение средневекового торгового судна. После долгих поисков удалось обнаружить малоизвестные гравюры голландского картографа, будущего бургомистра Амстердама Николаса Витсена. Правда, Витсен побывал на Волге спустя примерно 150 лет после путешествия Афанасия Никитина, но вряд ли за это время торговые купеческие ладьи сильно изменились. Витсен приехал в Московию с целью создания голландской торговой миссии, он искал новые рынки сбыта. Но голландских купцов в Москве было пруд пруди, и Витсен напросился на какой-то из купеческих кораблей, отправлявшийся вниз по Волге.

Это путешествие доставило иноземцу массу удивительных впечатлений. Витсен вел подробный дневник, а также тщательно зарисовывал все встречные и попутные корабли, большинство которых, конечно, составляли торговые купеческие суда. Корабли там изображены в мельчайших подробностях, Витсен даже снасти умудрялся прорисовывать! Правда, обосноваться в России и открыть свой бизнес у него не получилось, и он вернулся в Голландию. Зато его книгу «Путешествие в Московию» издали сначала в Европе, потом перевели и выпустили в России. Со времен Петра I это было одно из самых популярных сочинений иностранцев о посещении России – экземпляр этой книги хранился, например, в личной библиотеке Екатерины Великой. Когда-то эту книгу читали сотни россиян, в том числе и жителей Поволжья, узнавая в записях голландского купца яркую, живую, хотя и не всегда беспристрастную, картину тогдашней России. Сравнительно недавно, в 2010 году, труд Витсена после долгого перерыва был переиздан по-русски. А для создателей проекта «Аскольд-65» гравюры Витсена дали бесценный материал.

Петрозаводск вообще сегодня является центром деревянного исторического судостроения. В местной гостинице нам первым делом предложили отправиться в уникальный музей «Полярный Одиссей», где под открытым небом хранятся исторические корабли – и очень хорошо, что мы не стали отказываться от его посещения. Директор «Полярного Одиссея» Сергей Лапшов много лет занимается изучением истории деревянного судостроения, и важно, что здесь, в столице Карелии, сохраняются и традиции корабельного дела, и чтут многочисленные победы и достижения путешественников с «петрозаводской пропиской». На сайте проекта «Полярный Одиссей» перечисляются десятки путешествий, экспедиций, которые совершались на кораблях петрозаводских морских клубов и преимущественно на деревянных судах – кочах, галеасах, ботиках, ладьях, шхунах.

Большинство деревянных кораблей, которые составили экспозицию морского музея, построены на стапелях верфи «Варяг» – уникального российского предприятия, специализирующегося на историческом судостроении. Здесь можно заказать туристические и прогулочные парусники, здесь строят и учебные парусники, на которых постигают морскую науку курсанты «мореходок», морских училищ, здесь создают классические крейсерские парусные яхты, шхуны, промысловые суда… Коллектив верфи составлен из опытных корабелов, лучших представителей так называемой северной школы исторического судостроения. Они не только строят сами корабли, но и создают весь необходимый аутентичный такелаж – канаты, якоря, вплоть до форменных роб матросов.

Торговая ладья Афанасия Никитина – далеко не единственное историческое судно, построенное на петрозаводской верфи. Здесь же изготовлялись, например, копии судов викингов, русские морские и речные ладьи, шведский морской музей заказывал здесь парусник «Гото Предестинация», для музеев Царского Села и Переславля-Залесского тут создавали точные копии ботика Петра Великого… До недавнего времени сюда активно обращались киношники: для британского сериала «Хорнблауэр» здесь строили старинные парусники, а в российских фильмах корабли петрозаводского «Варяга» можно увидеть в фильме «Пассажирка» Станислава Говорухина… Исторические парусники и старинные корабли, построенные в Петрозаводске, можно встретить от Англии и Швеции до Карибского моря и Канарских островов.

Директор верфи Павел Мартюков встретил нас на производственной площадке «Варяга». Огромный цех, доставшийся в наследство от судостроительного завода советской эпохи, расположен на улице, которая носит подходящее название – улица Онежской флотилии. Мартюков – стройный, темноволосый, с умными живыми глазами. Пока идем в цех, успевает рассказать о себе: родился в Петрозаводске, окончил Ленинградский судостроительный институт, получил распределение на петрозаводское предприятие, где строили баркасы для рыбаков, но потом, уже в постсоветское время, решил заняться строительством исторических деревянных кораблей, чего в ту пору не делал никто. Сегодня его предприятие является крупнейшим в отрасли исторического судостроения в России и не страдает от недостатка заказов.

Ладья «Афанасий Никитин», она же «Аскольд-65», расположена в дальнем углу цеха. Павел Мартюков объясняет: корпус собирался из отборной северной сосны и обшивался «вгладь» так называемыми футоксовыми шпангоутами. Возле самого корабля одуряюще пахнет свежим деревом. Можно забраться по приставной лесенке и прогуляться по палубе ладьи, почувствовать себя немножко тверским купцом.

Даже недостроенная, ладья производит сильное впечатление. Корпус длиной 20 метров, шириной по палубе – 5,2 метра. Сопровождающий нас Павел Мартюков перечисляет основные характеристики: осадка судна без груза – 1,2 метра, водоизмещение – 50 тонн. А сколько людей она могла брать на борт? «Человек 30 можно свободно перевозить, – отвечает Мартюков. – По пожеланиям заказчика мы спроектировали четыре двухместные каюты плюс каюту для команды на четыре места, но на палубе предусмотрен кокпит, надстройка (такие надстройки видел и Николаус Витсен, и зарисовал их), и там можно с комфортом разместить еще человек 25–30. То есть примерно 40 человек такая ладья могла брать на борт, не считая груза». Торговая ладья могла идти как под парусом (прямой парус на мачте, установленной в средней части судна, а также специальный «стоячий» и «бегучий» такелаж из канатов и блоков), так и на веслах, которые устанавливались в особых бортиках, по четыре с каждого борта.

Поскольку судно речное, оно могло на ночь причаливать к какому-нибудь острову или берегу, спрашиваем мы? Да, отвечает Мартюков, но на торговой ладье можно было создать запас пищи и воды в специальных бочках, что повышало ее автономность и позволяло совершать более длинные переходы. Поскольку торговые суда загружались товарами и становились неповоротливыми, специально продумывалась двойная система управления – через кормовое и носовое весло, гораздо позже добавился металлический руль под ватерлинией. Управление рулем сегодня осуществляется через штурвал и систему штуртросовых передач из рулевой рубки, во времена Афанасия Никитина такое рулевое управление еще не придумали, на корме ладейщики по командам кормчего орудовали веслом.

Может появиться вопрос – а чем ладья отличается от струга, другого знаменитого на Руси речного судна? Струг был меньше и быстроходнее, к тому же из-за малой осадки мог проходить по мелководью. Осадку уменьшали плоское дно и отсутствие палубы – а значит, и трюма. Грузы на струге укладывались в «чердак» – укрытое досками от дождя хранилище. Название этого судна происходит то ли оттого, что строили его из струганых досок, то ли из-за легкости его хождения по волнам – их тоже называли «струги». При всех достоинствах струга товаров на него можно было погрузить немного, поэтому купцы (в том числе и Афанасий сотоварищи) предпочитали пользоваться небыстрыми, зато вместительными ладьями.

Существовали ли в XV веке на Волге купеческие ладьи больших размеров, способные перевозить больше грузов? Мартюков, подумав, отвечает, что вряд ли: «Уровень техники и судоводительского мастерства тогда был, конечно, высок, но резон в строительстве огромных ладей для торговых перевозок отсутствовал. Гораздо надежнее распределять грузы по двум-трем ладьям, которые отправляются в путешествие. Тут простой коммерческий расчет: если потеряешь одну ладью из двух-трех в торговом караване, убытки можно возместить, а если все товары запихаешь в одну ладью, и она потонет, разоришься. К тому же большую ладью сложнее провести через сложные волжские протоки и перекаты».

А чем торговые, купеческие ладьи могли отличаться внешне от других типов судов, ходивших по Волге – военных, монастырских или рыбацких? Мартюков снова задумывается. «Скорее всего, торговые суда украшали резьбой или росписью, как-то делали их более нарядными, что ли, – наконец, говорит он. – У Витсена, к сожалению, точных указаний на это нет, но мы же говорим о Средневековье, когда люди жили тяжело, у них было не так много развлечений, праздников. Ярмарка, возможность купить новые товары или хотя бы посмотреть, как их покупают другие, было таким развлечением. И ладьи, которые доставляли такие товары, должны были также привлекать к себе внимание потенциальных покупателей. Что-то красивое, броское, какие-то элементы декора, создававшие определенное настроение, что вот приехали купцы, привезли разные товары – что-то в таком духе наверняка должно было быть».

В офисе верфи «Варяг», кстати, висит пластина с какого-то корабля с красивой деревянной резьбой – видимо, оставили в память об одном из кораблей, которые здесь собирали. Пытаемся представить, как бы это выглядело, если бы весь борт ладьи, на которой прибыли тверские купцы (и Афанасий Никитин с ними) был бы украшен такими узорами. Действительно, красиво получается. Вот бы в самом деле нашелся в Твери коммерсант, который дал бы деньги на достройку купеческой ладьи и ходил бы этот кораблик по Волге, радуя «потенциальных покупателей». Цена вопроса – несколько миллионов рублей, ведь основную часть работ – корпус, палубу, – уже сделали.

* * *

Любому исследователю понятно, что много столетий назад никаких дорог на Руси не было – только речные пути связывали между собой населенные пункты, давая возможность передвигаться, осваивать новые земли, наиболее быстрым и дешевым способом перевозить товары на большие расстояния. Зимой скованные льдом реки превращались в естественные санные дороги.

Волга в этом смысле была одной из самых сложных для организации судоходства рек. В известной книге Виктора Рагозина «Описание Волги», в первом томе, изданном в 1880 году, сообщается: «Оная река прибавляется зело в месяц июнь и в конце июля упадает одна часть так, что становится зело мелка». Именно поэтому все торговые поездки старались совершать в мае-июне, чтобы успеть достичь конечного пункта «по высокой воде».

Русские Волгу любили. «Трудно сказать, что было ближе русскому человеку, сама река или земля по ее берегам. Он любил свою реку, – писал историк В. О. Ключевский, – никакой другой стихии своей страны не говорил он в песне таких ласковых слов, и было за что. При переселении река указывала ему путь… он жался к ней, на ее берегу ставил свое жилье, село или деревню». А географ Элизе Реклю в одном из своих произведений писал: «Реки несут на своих волнах историю и жизнь народов».

Удобные волоки между реками и озерами использовались еще на ранних этапах становления речного судоходства. Легкие ладьи перетаскивали с одной реки в другую с помощью катков, а челны из древесной коры и натянутых на деревянный каркас кож переносили на себе. Ко второй половине XV века, ко времени путешествия Афанасия Никитина и тверских купцов, Волга в судоходном отношении была прекрасно освоена. Более того, в орбиту речных маршрутов включили и другие пути, позволявшие из Волги попадать, например, в бассейн Белого моря. Из Волги в Шексну, оттуда через Белое озеро и реку Ухтомку до озера Волоцкого, волоком в озеро Долгое, потом через несколько рек достигали реки Онеги и по ней выходили в море. Именно на этих путях возник один из древнейших торговых портов Белоозеро, который упоминается в летописях уже в 862 году. Считается, что древнее Белоозеро избрал своей резиденцией князь Синеус, брат Рюрика.

Другой путь – через Славянку, левый приток Шексны, оттуда волок в озеро Благовещенское, далее по реке Порозовица, озеру Кубенское, рекам Сухона, Северная Двина, Белому морю. О существовании этого пути упоминается в Белозерской уставной грамоте за 1488 год: «А на Волочке на Словенском держать своих пошлеников, а явку (пошлину) емлют с гостей… кто прийдет из Московские земли, из Тверские, из Новгородских и с Устюга и с Вологды, а который гость заплатит пошлину на Волочке, а на том другие пошлины на Белозере не емлют».

Были еще волоки, соединявшие Северную Двину с Пинегой, Мезенью и Печорой. Они проходили по правому притоку Северной Двины – Пукшеньге, волок на левый приток Пинеги – Покшеньгу по Пинеге, ее правому притоку Ежуге, волок на левый приток Вашки – Зырянскую Ежугу, по Мезени, ее правому притоку Пезе, Волоковым озерам, волок в левый приток Печоры Цильму. С Печоры существовал также выход на Обь: вверх по правому притоку Печоры Щугору и его правому притоку Волоковке (само название указывает на существование здесь волока), волок в один из притоков Северной Сосьвы – левый приток Оби. Кроме перехода в Обь со Щугора был волок с Илыча в один из притоков Северной Сосьвы.

Вся эта разветвленная сеть именовалась «Великим Волжским путем». И именно Волга была главной торговой артерией во времена Афанасия Никитина, когда Днепр утратил свое значение главной магистрали «из варяг в греки». Теперь устье Днепра контролировали турки-османы, которым совершенно ни к чему были русские купцы, их конкуренты в торговых делах. Именно поэтому Афанасий Никитин отправился не в Крым, а в Астраханское ханство, и дальше – в Каспийское море. Это был наиболее безопасный торговый путь.

В допетровское время, как показал еще один историк средневекового русского речного судоходства Н. П. Загоскин, существовала разветвленная система водных путей, с многочисленными волоками на водоразделах, где происходила переброска кораблей и лодок из одного бассейна в другой. По сохранившимся названиям рек и населенных пунктов (Волок, Наволок, Вышний Волочек, Переволок, Воложка и др.) топонимика позволяет восстановить направление этих «соединительных систем». Интересно отметить, что осуществленные позднее соединительные водные пути – Мариинский, Тихвинский, Вышневолоцкий, Волжско-Северодвинский и др., а также и сооруженные в советское время каналы Беломорско-Балтийский и имени Москвы проходят именно в местах древних волоков.

* * *

В 1896 году Тверская ученая архивная комиссия, созданная при губернаторе и занимавшаяся исследованиями местной истории, посвятила целое заседание интересному вопросу. Речь шла о найденных в архивах одного из монастырей документах XV века, представлявших собой, по сути, кредитные договоры между монастырем и тверскими купцами. Там было упоминание о том, что торговые ладьи отправлялись в путь не позднее «русальной недели» и Троицына дня. Троица, или Пятидесятница, празднуется в 50-й день после Пасхи, обычно в мае или июне. Деловые поездки по Волге во времена Афанасия Никитина планировались между Пасхой и Троицей. Как раз в это время Волга становилась максимально полноводной и комфортной для судоходства.

Кстати. Афанасий Никитин в «Хождении за три моря» тщательно упоминает каждый раз, когда отмечал Пасху. И если он в самом начале не упоминает о Светлом празднике, значит, в дорогу он отправился уже после Пасхи. Если согласиться с тем, что путешествие Афанасия Никитина началось в 1467 году, Пасха в том году отмечалась 29 марта, а Троица – 17 мая. В 1468 году эти даты, соответственно, приходились на 17 апреля и 5 июня. Где-то между этими датами и началось его путешествие.

Откуда оно начиналось, где была точка отсчета? Увы, в Твери сегодня не сохранилось причалов, от которых в XV веке отправлялись купеческие ладьи. У местных краеведов есть только предположения. По территории Твери протекает четыре реки, и в 1855 году пароходное общество «Самолет» за свой счет построило в Твери искусственную гавань с двумя котлованами, стапелями и соединительным каналом; общая площадь этого сложно устроенного гидротехнического портового комплекса составляла почти семь тысяч квадратных метров. Гавань обнесли земляным валом высотой 12 метров, по левому берегу Тьмаки устроили три деревянные платформы для ремонта и осмотра корпусов судов. В устье Тьмаки соорудили деревянный шлюз, через который можно было пропускать воду, поднимать ее на три метра и за счет этого ставить суда на платформы и заводить их на стапеля.

«Самолет» даже собирал несложные пароходные корпуса, используя в качестве искусственного дока овраг в урочище реки Лазури. Но потом построили арочный мост через Волгу (в 1900 году), и теперь проход больших судов по Волге в районе Твери оказался затруднен. Тогда общество «Самолет» перенесло площадку для оснащения пассажирских кораблей в Нижний Новгород. А после того как построили Иваньковское водохранилище (в 1936 году), необходимость в перемычках, шлюзах, портовых сооружениях отпала окончательно. В 1968 году ликвидировали мастерские в устье Тьмаки, а в 2016 году рухнуло здание речного вокзала, построенного в советские времена (его можно увидеть в фильме «Волга-Волга»). Сегодня строится большой пассажирский порт в Завидово, километров на 30 ниже по течению Волги. Там же возводится красивый речной вокзал, туда же тянут скоростную железную дорогу. После пуска порта Завидово станет центром самого крупного в Верхневолжье кластера речных перевозок, в том числе и грузовых, и пассажирских перевозок. А Тверь, откуда когда-то отправился в свое «Хождение за три моря» Афанасий Никитин, видимо, окончательно утратит свое судоходное значение.

* * *

Изданная в 1922 году по инициативе Общества изучения Тверского края книжка Елены Мирожиной «Хождение за три моря тверитина Афанасия Никитина», ставшая первым серьезным (хоть и небольшим по объему) исследованием о путешествии тверского купца, сообщает о том, как началось это путешествие: «Летом 1466 г. это посольство отправилось из Твери Волгою до Каспия и далее в Персию; с ним отправилось несколько тверских купцов поторговать в Персидской земле. Среди них и был тверской купец Афанасий Никитин. Посольство разместилось на четырех судах, одно из которых принадлежало Афанасию Никитину. Василий Папин отъехал раньше и должен был ждать путников у Нижнего Новгорода, там же должны были присоединиться и “тезики» – бухарские купцы – и члены персидского посольства, возвращавшегося в то время домой от московского князя».

Тут возникает фигура московского посла Василия Папина, который отправляется к шемаханскому ширваншаху. Для современного человека этот город ассоциируется разве что с шемаханской царицей из пушкинской «Сказки о золотом петушке». Но в XV веке этот город являлся столицей влиятельного государства Ширваншахов. Земли Ширвана простирались от Дербента до Сальяна, километров на 200 на западном побережье Каспийского моря, в стороне от которого стояла ширванская столица Шемаха. Ее отождествляют иногда с упоминавшимся у Птолемея городом Камахия, однако непрерывная история Шемахи началась в 918 году, когда там начали править арабские наместники; город получил название в честь первого из них – Шамаха ибн Шуджа. В 1191 году Шемаха была разрушена землетрясением, и ширваншах перенес свою ставку в Дербент. Ширваншахами обычно называют три сменявших друг друга династии – Мазьядидов (с 799), Кесранидов (с 1027) и Дербенди (с 1382) – первые были арабами из племени Шайбан, вторые считали себя дальней ветвью иранских Сасанидов, и лишь третьи были местными. Их независимость чередовалась с господством то огузов из рода Сельджукидов, то монголов Хулагуидской династии, то снова огузов из ханств Кара-Коюнлу и Ак-Коюнлу. С такими сюзеренами, конечно же, тюркизация прежде ираноязычного Ширвана была неизбежной. В Ширване русские купцы были привычными гостями, поэтому торговая поездка в Дербент или Шемаху не казалась чем-то сверхестественным.

О самом русском после Василии Папине известно немного. Дореволюционная биографическая энциклопедия князя Долгорукова сообщает, что этот человек, «неизвестный по его общественному и служебному положению, послан был великим князем Иваном к азиатским государям с кречетами. В путешествии Афанасия-Тверитянина о нем говорится бессвязно, что он прошел Нижний Новгород, между тем как самому Афанасию представились препятствия. Летописи, упоминая о путешествии Афанасия, говорят, что Папин отправился с ним в чужие страны. Он вернулся из путешествия через орду за год до Казанского похода 1469 г., а во время этого похода застрелен под Казанью».

В этой истории для нас важно, почему тверские купцы старались держаться рядом с посольским кораблем Василия Папина. Во все времена торговые люди любили быть поближе к дипломатам или дипломатической почте. Возможность двигаться в составе посольского каравана не только обеспечивала относительную безопасность, но и давала возможность выдать свои товары за посольское имущество и тем самым избавиться от пошлин. Беда была лишь в том, что при движении через территории, контролируемые отрядами разбойников, общество посла было защитой довольно сомнительной. А разбойников на пути купцов хватало: на Волге это были русские и татарские речные пираты, а на Каспии – дагестанские кайтаки (хайтаги), предки современных даргинцев. Эти прибрежные жители сделали своим бизнесом нападение на купеческие суда и пленение их пассажиров, которых потом освобождали за выкуп или при отсутствии оного продавали в рабство.

Но продолжим следовать за Афанасием. Итак, начинается его торговое путешествие. «Поидох от Спаса Златоверхого да от тверского епископа Геннадия да от великого князя Михаила Борисовича… поидох на низ Волгою» – так начинает Афанасий свою повесть. Здесь упоминается «Спас златоверхий» – главный тверской собор на берегу Волги (разрушен в 1935 году, недавно полностью восстановлен по инициативе губернатора Игоря Рудени). Точно указано место, откуда «поидох» купеческий караван – стрелка Волги и Тверцы, сохранившаяся до наших дней. О том, кто такие тверской князь Михаил Борисович и епископ Геннадий (оставшийся в летописях как Геннадий Кожа), уже рассказано выше. У Михаила Борисовича купцы брали «подорожную», своего рода пропуск на посещение низовьев Волги, чтобы официальные органы были в курсе, что это согласованная и одобренная властями торговая поездка, что купцы не везут никакого контрабандного или запрещенного товара. А упоминание епископа Геннадия – свидетельство того, что поездка Афанасия Никитина была одобрена не только светскими, но и церковными властями. Видимо, такой порядок существовал в те времена.

Вот еще одна важная деталь. Русский историк Владимир Успенский в книге «Семиотика истории» пишет: «Поскольку слово “земля” по-русски объединяет абстрактное и конкретное значение, означая как территорию (terra), так и материальную субстанцию (humus), русские купцы, отправляясь в путь, как правило, брали с собой щепоть родной земли, обыкновенно они носили ее в ладанке на шее, рядом с крестом». Скорее всего, Афанасий и его спутники тоже так поступили.

В Костроме, сообщает Никитин, он снова делает остановку. «В Костроме опять пришлось остановиться, чтобы взять пропуск за границу, – скоро кончались русские владения», – уточняет Е. Мирожина в книге о путешествии Афанасия Никитина. В Нижнем Новгороде, последнем крупном городе на русской земле, остановились ждать посла Василия Папина, но не дождавшись, поплыли без него. Здесь к ним присоединился персидский посол Хасан-бек с «тезиками» (так называли восточных купцов), членами посольства ширваншаха и подарками от князя московского.

Перед этим была еще одна остановка: благочестивые тверские купцы посетили обитель Макария Калязинского, очень важного в те времена для тверской земли церковного деятеля. Надо учитывать, что сегодняшняя Волга сильно отличается от Волги XV века: тогда на ней еще не было водохранилищ, искусственных морей, шлюзов и гидроэлектростанций. К тому же многие плохо представляют карту Волги, представляя, что Афанасий Никитин сел на корабль в Твери – и, никуда не сворачивая, поплыл на юг прямо до Астрахани. На самом деле Волга в своем верхнем и среднем течении является, пожалуй, самой сложной для судоходства рекой. Сначала, от Твери до Дубны (которой в XV веке еще не существовало) приходится идти на юго-восток, следуя сложным изгибам волжского русла. К тому же из-за постоянных поворотов путешественников ждут перекаты, плесы, мелководные участки. Поэтому в последние сто лет для регулирования водосброса Волги на этом участке построены сразу два крупных водохранилища – Рыбинское и Иваньковское.

От Дубны Волга поворачивает на северо-восток, начинаются еще более сложные для судоходства условия: каменистые осыпи и высокие берега, не дающие пристать кораблям, извилистое русло, и даже летом встречаются глыбы нерастаявшего грязного льда, торчащие из воды. Примерно на пятый день после отплытия из Твери корабли достигали Калязина (который сегодня также стоит на берегу крупного водохранилища – Угличского моря). В Калязине, пишет Афанасий, «пришел я в монастырь калязинский к святой Троице живоначальной и святым мученикам Борису и Глебу. И у игумена Макария и святой братии получил благословение».

Макарий Калязинский – первый уроженец тверской земли, причисленный к лику святых. А в середине XV века – пожалуй, самый популярный священник в этих местах. В миру его звали Матвей Кожин, родился он в селе Гридцино (впоследствии Грибково, а сегодня это село называется Кожино) в семье знатного боярина. Само происхождение фамилии Кожин связано с подвигом, совершенным одним из предков Макария: якобы он в битве в одиночку одолел татарского сотника, привезя в лагерь в качестве доказательства кусок кожи, вырезанный из седла его коня. Родители Матвея Кожина были людьми богомольными, но старшего сына собирались отдать в военную службу. Но тот с детства читал богословские книги, и считал высшим жребием монашескую жизнь. В монашество будущий Макарий пришел необычным образом. В 22 года он женился, взял в жены девицу Елену Яхонтову из знатного боярского рода. Молодые люди еще во время венчания принесли друг другу обет: если кто-то из них умрет, оставшийся супруг примет монашество.

Спустя три года во время «морового поветрия» (это была одна из эпидемий чумы, регулярно посещавших Русь в Средние века) скончались оба родителя Матвея Кожина и его молодая жена. «И двадцатипятилетний Матфей оставил временное, взыскуя вечного, и поступил в находивший неподалеку Николаевский Клобуков монастырь, где постригся с именем Макарий», – сообщается в его житии. Но и здесь ему не было покоя, и Макарий решил жить в одиночестве. Молодой инок выбрал место в лесу в 18 верстах от Кашина, неподалеку от Волги, между двух небольших озер. Здесь он поставил небольшую келью и зажил в ней один. Никто не мешал его подвигу уединенной молитвы. Дикие звери приходили к нему, и Макарий делил с ними скудную пищу. Вскоре информация об одиноком молодом отшельнике, который живет в лесу, достигла окрестных городов. И в лесную келью к Макарию стали приходить люди, которые также, как и он, хотели стать иноками, жить в уединении, посвятить жизнь скромному труду и молитве. Макарий никому не отказывал, и спустя какое-то время уединенная келья превратилась в монастырь, а он стал его игуменом.

Как Макарий стал Калязинским? Есть на этот счет интересная легенда, скорее всего, отражающая реальные исторические события. Земли, на которых обосновался инок со своей братией, принадлежали некоему Ивану Каляге (в некоторых документах он пишется как Коляга), знатному боярину и землевладельцу. Каляге страшно не нравилось, что на его землях поселились какие-то монахи, и он всячески вредил преподобному. Когда же до него дошли слухи, что иноки возводят деревянную церковь (а это значило, что поток паломников в ближайшее время увеличится), Каляга впал в ярость. Он испугался, что часть его земель отойдет монастырю, и даже собирался убить самого игумена. Но все случилось совсем иначе: на семью самого Каляги напал мор, умерли и его дети, и все родственники, и сам он оказался на грани гибели. После всех этих несчастий боярин раскаялся за то зло, которое причинил мирным монахам, и пришел к Макарию мириться. И даже, как сообщалось в летописях, стал одним из иноков новой обители. Троицкий монастырь, построенный Макарием, стал «градообразующим», вокруг него стали появляться дома, посады, торговые ряды, пристани. А сам игумен теперь назывался Макарием Калязинским.

Калязинский Троицкий Макарьев монастырь был самым крупным на тверской земле, прикрывал дорогу на Москву с северной стороны, а в самой столице, в Китай-городе, располагалось его подворье. Многие паломники спешили побывать в этой обители. Во владения Макария Калязинского наведывались и российские правители – правда, они стали приезжать сюда уже после смерти самого игумена. В 1533 году в Калязине побывал Иван Грозный, приписав к монастырским владениям село Городищи со всеми деревнями и пустошами, а в другой раз царь даровал монастырской библиотеке рукописное Евангелие. Впоследствии монастырь посещали цари из правящей династии Романовых – Михаил Федорович, Алексей Михайлович, юный Петр I, привозивший сюда свои «потешные полки»… В 1760-е гг. в монастыре останавливалась Екатерина II. В 1776 году указом Екатерины II калязинскому поселению был присвоен статус уездного городка. Венценосные особы регулярно жертвовали в пользу обители золото и серебро, дарили целые села и деревни с крестьянами.

Сам же монастырь, который видел множество событий русской истории, как и вся старая часть города Калязина, навсегда ушли от людей в 1940 году, когда были погребены под водами строящегося Угличского водохранилища. В 2008 году в городе Калязине был установлен и освящен памятник преподобному Макарию Калязинскому. Памятник, выполненный из бронзы, стал достопримечательностью города. За спиной Макария – водохранилище, поглотившее его великую обитель и весь исторический центр города Калязина: осталась видна только частично затопленная колокольня Никольского собора. Эта торчащая из воды колокольня – один из самых известных визуальных символов Тверской области, но Афанасий Никитин ее видеть не мог, ее построили позже.

* * *

Итак, прибыв в Нижний Новгород, тверские купцы узнали, что посольские ладьи с Василием Папиным уже отправились вниз по Волге. «И приехал я в Нижний Новгород к Михаилу Киселеву, наместнику, и к пошленнику Ивану Сараеву, и отпустили они меня без препятствий. А Василий Папин, однако, город уже проехал, и я в Нижнем Новгороде две недели ждал Хасан-бека, посла ширваншаха татарского», – сообщает Афанасий.

Наш купец, кстати, ни слова не говорит о том, с каким товаром он отправился в поездку. Но сообщает, что Хасан-бек вез с собой кречетов. О том, что ширваншах был большим любителем соколиной охоты, сохранились упоминания в источниках. Вообще ловчие птицы – кречеты, соколы, ястребы – были одной из важных статей тверского экспорта. Из Твери везли ловчих птиц, в Тверь – певчих, экзотических, необычных. В Древней Руси соколы и кречеты были даже не предметом роскоши, а знаком статуса. Лов охотничьих птиц контролировал сам князь, а кражу сокола древнерусское законодательство приравнивало к краже княжеского коня. На Востоке привезенные из Руси птицы ценились весьма высоко. Держать у себя соколиную охоту могли только очень богатые люди.

Тут необходимо сделать небольшое отступление. В истории Твери сохранилось упоминание об одном необычном государственном визите, связанном именно с экзотическими птицами. В 1447 году в Тверь прибыло роскошное посольство хана Шахруха, сына знаменитого Тамерлана. От тверских купцов, которые добирались до Астрахани, подданные хана сообщили в Герат, в ставку Шахруха, что в Твери правит мудрый и справедливый князь Борис, к которому Шахрух и решил направить посольство. Правда, пока посол находился в поездке, хан скончался, а его сын Улугбек, ученый и философ, не очень интересовался налаживанием торговли с далекой Тверью.

В Тверь восточное посольство прибыло на четырех кораблях, чье оформление поражало роскошью и великолепием. Например, на парусах ханских кораблей были вышиты сцены битв, в которых участвовали Шахрух и его легендарный отец. С собой послы везли богатые дары. В летописи сразу после упоминания о прибытии посольства в Тверь сообщалось, что подарков и тюков с товарами было столько, что их выгружали три дня. А самым поразительным подарком оказалась птица, известная как птица Гамаюн. В восточном фольклоре есть такая птица Хумай, которая, как считалось, знает все на свете, и если она кого осенит своим крылом, тот будет править долго и счастливо. Даже была такая традиция в начале послания восточным правителям писать в обращении – «подобному Хумаю». Мол, не просто государственному правителю пишем, а символу божественной мудрости, земному воплощению сказочной птицы Хумай, которой подвластны все земные и небесные тайны. Тверские историки считают, что именно после того знаменитого посольства русские узнали о птице Гамаюн, и она вошла со временем и в русский фольклор.

Примечательно, что герб Смоленска сегодня украшает райская птичка, сидящая на старинной пушке – это тот самый Гамаюн и есть. А Афанасий Никитин наверняка видел это восточное посольство, которое посетило Тверь за 20 лет до его, Никитина, путешествия в Индию. А если вспомнить, что на обратном пути Афанасий умер именно в Смоленске, герб которой украшает райский Гамаюн, появляется необычный «птичий мотив» в его биографии.

* * *

Присоединившись к ладьям Хасан-бека, тверские купцы отплыли из Нижнего Новгорода. Здесь начинались татарские земли, еще недавно входившие в состав Золотой Орды. Теперь за них спорили ее наследники – Большая Орда, Астраханское и Казанское ханство. Немудрено, что отрезок пути вниз по Волге – от Нижнего Новгорода до Астрахани (Хаджи-Тархана) – был для купцов самым сложным. В среднем этот путь занимал около 30 дней, но с учетом остановок, поломок, непредвиденных обстоятельств могло быть и больше. Например, путешествие голштинского посольства, описанное Адамом Олеарием, продолжалось с 30 июля по 15 сентября, то есть полтора месяца. Соответственно, если торговые ладьи выходили из Нижнего Новгорода в середине мая, они в лучшем случае прибывали в Астрахань примерно в середине июня.

Технические условия плавания по Волге в рассматриваемый период картинно и ярко описаны тем же Олеарием, спустившимся в 1636 году от Нижнего Новгорода до Астрахани в составе голштинского посольства в Персию. Ввиду важного значения описания Олеария, остановимся на нем более подробно. Касаясь плавания голштинской экспедиции, необходимо сказать, что всё оно прошло под знаком борьбы с мелями и перекатами Волги. Еда происходила три раза в день: около восьми утра завтрак, в два-три часа пополудни обед и поздно вечером, обыкновенно уже при остановке на ночь, ужин. Питались путники вполне удовлетворительно, поскольку в каждом поволжском городе можно было приобрести относительно дешевые продукты. Есть даже русская поговорка – «На Волгу идти – сладко етти (есть)». Однако эту «сладость» надо понимать условно: она состояла, конечно, не в поварском искусстве и не в разнообразии кушаний, а исключительно в сытости. Кушаний было только два: щи да просяная каша. Щи варили из «доброго» мяса, которого клали в котел не меньше полуфунта (250 грамм) на человека. Хлеба полагалось вволю. Каша варилась из лучшего проса и как можно более крутая, причем пшену давали на огне только размякнуть, тотчас же снимали котел и, крепко закупорив, ставили ненадолго в холодную воду (рыбаки на Волге, кстати, таким же образом варят кашу и в наши дни).

Само собой, если ты идешь по реке, ты ловишь рыбу. «Рыбная тема» на Волге довольно серьезно изучена. Тот же Олеарий описывает, как впечатляла иностранцев самая обычная волжская рыбалка той эпохи. «Рыбак при помощи удочки рядом с нашим кораблем поймал белугу длиной почти в 4 локтя, а обхватом в полтора локтя… Ее били, точно быка, большим молотом по голове, чтоб убить», – вспоминал голштинец. «Четыре локтя» Олеария – это 2 м 23 см. Еще до окончательного покорения Астраханского ханства царь Иван Грозный обязал последнего хана Дервиш-Али в качестве дани ежегодно поставлять в царскую казну три тысячи крупных белуг и осетров. До начала прошлого века средний вес осетра в Волге достигал 200 кг, т. е. размер астраханской рыбной дани русскому царю можно оценить минимум в 500–600 тонн деликатесной рыбы ежегодно.

Настоящий же праздник для путешественников наступал, когда поднимался попутный ветер и можно было «бежать на всех парусах». Рабочие тогда отдыхали, а кормщик ликовал, так как при хорошем, прямом по плесу ветре судно шло на парусах со скоростью от 100 до 200 верст в сутки.

* * *

Почти все иностранцы, которые путешествовали по Волге, пишут о страхе перед речными разбойниками (Олеарий называет их «казаками»). В книге Ивана Шубина упоминается, что перед тем, как отправиться в путешествие, наиболее отважные купцы брали на борт оружие, военные припасы и даже иногда нанимали военную охрану.

А вот что сообщается в первом томе исследования истории Волги Виктора Рагозина: «О полной свободе этого движения не приходилось еще говорить, с одной стороны, потому, что берега вновь занятых районов Поволжья в большинстве были заселены инородцами, которые все были настроены враждебно к Руси, с другой – на самой Волге усиленно развивались грабежи и разбои, производимые разными “вольными” и “беглыми” людьми, “ушкуйниками” и “казаками”. Количество последних было так велико, что образовывались отдельные шайки, доходившие до 2000 человек, а сила их была такова, что атаманы казачьи устраивали целые заставы и засады». Речное пиратство на Волге было настоящим бичом торговли. В Астраханском ханстве к тому времени уже организовали небольшие флотилии (в русских летописях их называли «ясаульными стругами»), которые крейсировали в бассейне Волги, держали на борту вооруженные команды и обеспечивали безопасный проход торговым судам с верховьев Волги. Но до этих мест еще надо было дойти!

Вот что пишет об этом И. Шубин: «Дабы ослабить опасность, судоходное движение на участке от Нижнего Новгорода до Астрахани совершалось обыкновенно не в одиночку, а большими караванами, и под военной охраной стрельцов. Уже при Иоанне Грозном такие караваны доходили до 500–600 больших судов, собиравшихся по весне в Нижнем Новгороде со всего верхнего Поволжья, а также с Оки и Москвы-реки. Путь от Твери до Рыбинска совершался обыкновенно в 6 дней, от Рыбинска до Нижнего – в 8 дней, от Москвы до Нижнего – около 11 суток. Весенний караван выступал под общим командованием начальника Стрельцовой охраны, шедшей чаще всего на головном судне, которое вооружалось даже пушками. С караваном плыли также разные служилые люди, отправлявшиеся по делам в низовые города, а также посольства в Персию и другие восточные страны. Суда шли по большей части самосплавом, но иногда употреблялись “гребки” (весла), а при попутном ветре и паруса».

Однако Шубин описывает ситуацию, которая сложилась спустя примерно сто лет после плавания Никитина, а во времена Ивана III торговым людям приходилось рассчитывать только на удачу – и на самих себя. Наиболее эффективным способом избегать «ненужных встреч» с речными пиратами стали частые остановки, особенно в крупных городах вниз по Волге – Ростове, Муроме, Ярославле, Нижнем Новгороде. Но после Казани и вплоть до Астрахани Волга превращалась в некий аналог современного Сомали, где никто не брался гарантировать безопасность торгового судоходства.

* * *

На Волге их называли разбойниками, вольницей, ушкуйниками, ватажниками и даже по-современному – братками. Можно назвать их и пиратами. Ужас, который наводили эти люди на реке, был сродни морскому, когда флибустьеры и корсары – криминальные бродяги морей – брали на абордаж торговые суда.

С речными пиратами боролись все русские цари, но даже усилия власти ни к чему не приводили. В народе о речной вольнице слагали легенды и песни. Разбойники представали в них очень даже романтическими натурами, для которых воля была смыслом жизни. Лихая слава о волжских разбойниках идет с XI века, когда под Нижним Новгородом объявились ушкуйники из Новгорода Великого. Они разведали, что здесь на пересечении двух рек собирается торговый люд из разных земель и поживиться есть чем. Стремительные лодки-ушкуи врезались в торговые караваны, и родившийся в те времена разбойный клич: «Сарынь на кичку!» – вмиг усмирял купцов.

Приметный образ волжского ушкуйника сохранился в народной песне: «На них шапочки собольи, верхи бархатны, на камке у них кафтаны однорядочны, канаватные (стеганые на вате) бешметы в одну нитку строчены, галуном рубашки шелковые обложены, сапоги на них, на молодцах, сафьяновы, на них штанишки суконны, по-старинному скроены…» Не все сегодня понятно нам из атрибутов моды того времени, но, видно по всему, куражилась волжская братва, похваляясь своей удалью и даже не скрывала свою всем приметную «униформу». Но не пойман – не вор, даже если все знают, что он еще хлеще – разбойник… Купеческие жалобы о налетах ушкуйников заканчивались стандартными фразами: «И суда на них нигде нет».

Одним из первых, кто пробовал усмирить бесчинствовавших на Волге ушкуйников, был московский князь Дмитрий Иванович, будущий Дмитрий Донской. Он обратился к новгородскому вече с просьбой унять молодцов, но получил ответ, что «ходили те молодцы без нашего слова, по своей охоте, и где гуляли – то нам неведомо». А банды ушкуйников продолжали ходить по Волге, но теперь уже не одиночными ватагами, а целым войском. В 1374 году они разорили и сожгли сам Сарай – столицу Золотой Орды, и тогда же основали город Хлынов, будущую Вятку, ставший их главной цитаделью. Тогда же от их набегов досталось Ярославлю и Костроме, а в 1375 году и Нижнему Новгороду. Историки, изучавшие речной разбой, оставили в своих трудах имена атаманов ушкуйников Прокофия и Смолянина, «пограбивших и пожегших» Нижний Новгород. Исторические хроники говорят, что в последний раз Нижнему досталось от ушкуйников в 1409 году. Но только в 1489 году Иван III покончил с новгородскими пиратами, взяв штурмом их главный оплот – Вятку.

Самым опасным участком Волги считался район нынешних Жигулей. Само это название тоже пришло к нам из разбойничьих времен. Приближаясь к Жигулям, каждый судовладелец задабривал рабочих водкой, чтобы они не наговорили на него лишнего, а сам готовил дань и горячо молился, чтобы Господь помог ему преодолеть страшное место. Здесь «жигулевская вольница» применяла особую пытку – жжение вениками (они и назывались жигулями). Хозяина судна пытали, нахлестывая запаленными вениками и приговаривая при этом: «Давай деньги!.. Где спрятал?»

В большинстве случаев нападения обходились без пролития крови и, в сущности, при ограниченном составе разбойничьих шаек (иногда всего 5–6 человек), были возможны только при полном безучастии и пассивности «посадов» на ладьях, которые, как и в старину, по первому крику нападавших, ложились ничком на своих местах и спокойно ждали, пока разбойники кончат свое дело и уедут. Бывали случаи, что команды даже сами наводили разбойников на суда, озлившись на притеснения хозяина или его приказчика.

Многие купцы при подходе к Жигулям забирали с собой все деньги, какие имели на расходы в пути, сходили с судна на берег (обыкновенно у села Новодевичье) и проезжали Самарскую Луку сухим путем на лошадях до села Переволоки, где поджидали свое судно и снова садились на него. Отъезд хозяина, конечно, не спасал судно от нападения разбойников, но пожива им в таких случаях была небольшая: все дело обыкновенно ограничивалось захватом водки и съестных припасов, в лучшем случае удавалось «сорвать» рублей 20–25 в виде выкупа.

* * *

Афанасий Никитин ввиду краткости своего сочинения не упоминает, каких людей он встречал во время путешествия вниз по Волге, были ли у тверских купцов какие-то встречи, беседы, общение с местными жителями. Скорее всего, по берегам Волги в XV веке жило не очень много людей. И селиться они предпочитали поближе к городам и монастырям – то есть к более-менее защищенным местам.

Тут у нас появляется неожиданный свидетель – русский драматург Александр Островский. В 1851 году открылась первая в России крупная железная дорога, получившая название Николаевской в честь Николая I. Спустя пять лет, когда императора уже не было в живых, его наследник Александр II решил проверить, что за «хозяйство» он принял в наследство. Среди прочего возникла идея изучить эффект открытия железной дороги («чугунки», как ее называли в то время даже в официальных газетах) на жизнь губерний, через которые пролегла стальная магистраль.

Поручить такое дело Александр решил своему брату, великому князю Константину Николаевичу, который в то время возглавлял Морское министерство и одновременно Русское географическое общество. Великий князь выступил с оригинальным предложением: отправить в губернии следует не чиновников, а… писателей. Мол, мастера художественного слова не просто опишут жизнь «при чугунке», но и передадут самые потаенные народные чаяния. Идея получила высочайшее одобрение, и начался подбор писателей, которым можно было доверить такую важную государственную миссию. Так Островский оказался в составе «великокняжеского» писательского пула, который отправился колесить по Верхневолжью. Ему досталось задание – проехать по Волге от ее истока до Нижнего Новгорода и тщательно описать свои дорожные впечатления. Особенное внимание следовало уделить местным промыслам, а также состоянию судоходства. Весной 1856 года Александр Островский совершил путешествие по городам и уездам Тверской губернии.

«Тверская одиссея» русского драматурга началась 10 мая 1856 года в Торжке, после чего он посетил Осташков (где был поражен бедностью и темнотой местных крестьян), через Сытьково и Бахмутово приехал в Ржев, в котором прожил десять дней. Далее отправился вниз по Волге, 30 июня писатель побывал в Корчеве, а спустя три дня прибыл в Кимры, откуда отправился в Калязин. К сожалению, там его путешествие преждевременно закончилось: в Калязине писатель поскользнулся на пристани и сломал ногу. «Нельзя было и подумать ехать далее, – писал Островский своему приятелю. – Хирурги нашли важные переломы в ноге, которые не были исправлены, и я опять лежу без движения».

Однако волжская миссия драматурга оказалась весьма эффективной. Островский посетил Тверь, Торжок, Осташков, Ржев, Зубцов, Старицу, Корчеву, Кимры, Калязин, ряд сел и деревень, а также побывал у истока Волги. Во время путешествия Островский вел подробный дневник, записывал свои наблюдения, встречи, беседы, даже зарисовывал пейзажи и набрасывал портреты своих собеседников! Результатом его поездки стали очерки «Путешествие по Волге от истоков до Нижнего Новгорода», опубликованные в «Морском сборнике». Сегодня о пребывании Островского в Твери напоминает специальная памятная доска на одном из домов в центре города, где знаменитый писатель останавливался в гостинице купца Барсукова.

Островский обратил внимание, что несмотря на то что люди жили возле самой судоходной реки, большинство из них откровенно бедствовали. Например, в бывшем дворцовом селе Городня-на-Волге (сохранилось до наших дней, сегодня это центр Городенского поселения в Тверской области) драматург долго беседовал с царскими рыболовами, которые когда-то поставляли в Петербург свежую рыбу, но после открытия железной дороги лишились своих доходов. Рыболовство в Городне Островский нашел «очень незавидным»: в селе не было ни одного невода, ни одной рыбацкой артели, и во всей жизни Городни был заметен упадок. «Больно нас чугунка приобидела», – пожаловался Островскому один из местных крестьян.

В своих очерках драматург сделал неутешительный вывод: железная дорога фактически разрушила сложившийся веками экономический уклад людей, которые жили «от реки» (грузоперевозки, рыбная ловля) и «от дороги» (ямщики). Ямщики лишились клиентуры, но возвращаться к крестьянскому труду не спешили («от сохи не будешь богат, а будешь горбат», – говорили они драматургу), предпочитая зарабатывать деньги любыми другими способами – рыбной ловлей, разовыми заказами, перевозками… В некоторых селах приучились ковать гвозди – например, в Михайловском и Васильевском, в имениях графини Лаваль. Ковкою гвоздей занимались даже женщины, что особенно поразило Островского. А другое обстоятельство, буквально ошеломившее драматурга, было в том, какое кушанье жители «береговой линии Волги» считали самым лакомым. Ну кто рискнет угадать, какое? Думаете, рыба? Жареный лук в конопляном масле, вот какое! «Мяса здесь не видят круглый год», – вздыхал Островский.

Пожалуй, единственное упоминание, связанное с какими-либо торговыми операциями «на Волге», было таким: «Женский промысел, повсеместно распространенный в Твери и почти единственный, – вязанье простых чулок в одну иглу, из самой грубой шерсти. Их вырабатывается весьма большое количество и развозится по ярмаркам; но заработная плата так ничтожна, что фунт вязаной шерсти и фунт невязаной немногим разнится в цене. Вот главные промыслы бедных тверских мещан. Те, которые побогаче, имеют черные, или вышневолоцкие, лодки, на которых доставляют из Рыбинска до Твери и других городов по Волге и Тверце хлебный товар, соль, железо и прочее».

* * *

Есть еще один путешественник, согласившийся поделиться для нашей книги своими путевыми впечатлениями. Его зовут Евгений Кутузов, он живет в Петербурге, но дома бывает редко, поскольку Евгений профессионально занимается путешествиями. В 2017 году он прошел пешком от Санкт-Петербурга до Эльбруса, а в 2019-м решил повторить маршрут Афанасия Никитина – пройти пешком от Твери до Индии. Путешествие это в свое время наделало шума в Твери: специально для него создали в социальной сети группу «По следам Афанасия Никитина / Из Твери в Индию» (сегодня там почти две тысячи подписчиков). В Сети можно найти даже написанную по такому случаю песню «От Твери и до Индии пешком». На старте путешествия (Евгений отправился в далекий путь от памятника Афанасию Никитину в Твери) ему вручили кисет с тверской землей, которую накопали тут же возле памятника – чтобы в конечной точке Кутузов совершил символическое смешивание тверской земли с индийской.

За несколько месяцев путешественник пешком вдоль берега Волги дошел до Волгограда, но там произошла дорожная неприятность – Евгений, как в свое время Островский, сломал ногу. «Сам виноват, – говорит он. – Я решил, что могу проходить по 40 километров в день, несмотря на то, что ноги сильно болели». После выписки из больницы он взял за правило не ставить рекордов, а идти столько, сколько позволяет самочувствие. Окончательно планы путешествия пресекла пандемия ковида. В конце весны Кутузов добрался до Дербента – того самого, откуда когда-то Афанасий Никитин отправился в Азию, – но из-за пандемии Азербайджан наглухо закрыл границы. Несколько месяцев Кутузов прожил в Дербенте. Границы так и не открылись, и путешественник принял решение перенести продолжение путешествия на более благоприятные времена.

Следует заметить, что главная цель путешествий Кутузова – благотворительная. Своими путешествиями он привлекает внимание общественности к помощи детям, страдающим ДЦП. Поэтому на своих аккаунтах в соцсетях постоянно публикует реквизиты счетов, куда можно перечислять деньги. За время путешествия Кутузов собрал более двух миллионов рублей на лечение детям. Самому путешественнику, увы, эта деятельность приносит только долги. Правда, теперь у него созрел новый план: проделать оставшийся путь не пешком, а по воде. В Питере Кутузов намерен окончить курсы и получить шкиперские права на управление яхтой. Одновременно с этим он будет заниматься поиском партнеров, готовых помочь ему в подготовке экспедиции. До Астрахани он спустится по Волге, потом, следуя маршруту, описанному Никитиным в «Хождении за три моря», через Хвалынское (Каспийское) море отправится в Иран, и уже оттуда продолжит путь до Индии. Евгений разворачивает карту: «Вот город Бендер-Аббас, от которого придется до Индии плыть через Дубай, потому что Иран под американскими санкциями, и движение водного транспорта там закрыто».

Говоря же о своих путевых впечатлениях, Кутузов первым делом вспоминает, что летом на Волге стоит сильная жара, что донимают комары, которых особенно много вблизи воды, и много участков, где никто не живет – «приходится часами идти и не увидеть ни одного дома». Видимо, и Афанасий Никитин за пятьсот лет до него также страдал от жары, насекомых и тоскливого зрелища безлюдных волжских берегов.

* * *

Наконец, еще один важный фактор, который учитывал каждый, кто отправлялся в путешествие по Волге (и уж точно его учитывал Афанасий Никитин, как и любой тверской купец), – многочисленные таможенные посты. Вот что писал в книге «Волга и волжское судоходство» Иван Шубин: «Необходимо отметить, что для обыкновенного грузового движения по Волге, в том числе с торговыми целями, существовали такие препятствия и затруднения, как всевозможные злоупотребления местных властей и контролирующих органов. Злоупотребления настолько мешали волжской торговле, что уже при Алексее Михайловиче был принят указ “о злоупотреблениях, происходящих от отдачи на откуп мытов”, где откупщики объявлялись “врази Богу и человекам”, которые назначали по своему усмотрению ставки налогов (мытов), что приносило торговым людям “убытки великие”».

Очевидно, еще со времен Ивана III начались попытки навести порядок на торговых путях – Афанасий Никитин застал эту кампанию. Злоупотребления поборами были тем тяжелей для судоходства, что сборов и пошлин в древней Руси и без того было очень много: вся торгово-промышленная деятельность того времени была обставлена целой системой внутренних таможенных пошлин, взимавшихся как с самой торговли и непосредственно связанных с ней действий, вроде взвешивания или измерения товаров, так и с процесса движения – по дорогам, по реке. Были отдельные сборы за пользование мостами, переправами и т. д. Очень часто сбор пошлин отдавался на откуп – как сказали бы сейчас, на аутсорсинг, внешний подряд. Князь мог особыми жалованными грамотами уступить право взимания проездной платы разным лично ему симпатичным институциям – воеводам, монастырям, духовенству.

Проезжавшие Казань (в том числе и Афанасий Никитин) должны были, к примеру, платить особый налог в пользу казанского Зилантова Успенского монастыря. Этот монастырь располагался в устье реки Казанки у селения Бешболды, и в нем сохранились документы как раз второй половины XV века, из которых можно узнать, что плата взималась «для торга изо верховыхъ городовъ съ товарами и изъ Астрахани съ солью и съ рыбою и со всякими товары, и монастырския суда съ товары и съ солью, и вятчане, и пермячи». Сборы были нормированы, причем эта нормировка, установленная на основе «посаженного» принципа, является чрезвычайно интересной для определения сравнительных размеров судов, с которых взимались сборы. Ставки сборов были таковы: «С соляных кладей – по 1 рублю, с рыбных – по полуполтине, с больших белозерских судов, с устюжских насадов и пермских досчаников – по полтине, с стругов и с коломенок – по полуполтине, с кладных лодок – по две гривны, с товарных лодок – по гривне, с малого однодеревного стружка и с неводника – по алтыну, с плавных лодок – по две деньги, с ботников – по денге». Судя по размерам купеческой тверской ладьи, которую мы рассматривали в Петрозаводске, Афанасий Никитин и его коллеги должны были заплатить две гривны – не монеты, а меры веса, каждая из которых равнялась 204 граммам серебра.

Главное здесь то, что очень скоро система сбора денег за провоз, не будучи ограниченной или контролируемой властью, превращалась в сплошные злоупотребления. Любой откупщик мог устанавливать и тарифы за провоз, а также придумывать какие-то новые виды взимания денег с проходящих купцов. Купцов – да и не только купцов, деньги за проезд собирались со всех – такое положение дел, мягко говоря, бесило. Само название пошлины – «мыт» или «мыто» – осталось в русском языке нарицательным обозначением процесса обмана, истязания, унижения («что ты меня мытаришь?» – говорим мы несимпатичному человеку).

Хотя первое значение слова «мыт» – место стоянки судов, и Афанасий Никитин, конечно, употребляет его в «Хождении за три моря» именно в этом значении. К тому времени мытчики или мытники, в общем сборщики провозной платы, уже разделялись на заставщиков, собиравших «сухой мыт», то есть с путешествующих по суще, и лодейщиков, которые собирали мыт с торговых судов.

Водяной мыт (или водяное мыто) соразмерялся с величиной груженых судов, с лодок и маленьких кораблей мыта не брали. Есть указание, что в определенные годы размер мыта вычисляли по количеству досок борта купеческой ладьи, возвышавшихся над водой. Кстати, во время посещения верфи «Варяг» в Петрозаводске, где строится реплика купеческой ладьи, мы специально посчитали размер мыта, исходя из количества досок по борту – получилось 12 при полной осадке корабля примерно в полтора метра. Однако многочисленные откупщики совершенствовали «тарифную сетку» собираемого «водяного мыта». И в последней трети XV века (то есть как раз в те времена, когда там проплывал Афанасий Никитин с коллегами), уже существовала целая линейка «мыт»: мыто посаженное (брали с каждой сажени торгового судна), мыто кладное (брали с перевозимого груза), мыто привальное, которое следовало заплатить за стоянку судна у берега – причем различалось мыто, если корабль просто пристал к берегу, и если пришлось, например, выгружать товары на берег, в этом случае брали «мыто побережное».

И это ведь еще не всё! Кроме «мыта» (налога на имущество) взималась «головщина» (по нынешнему это можно назвать страховым сбором) – с каждого пассажира или сопровождающего груз. Размер головщины зависел от состава проезжавших – местные это были люди или посторонние, причем первые платили меньше, а иногда и совсем освобождались от сбора; кроме того, размер годовщины зависел от величины судна и количества провозимых товаров.

Только в 1596 году русское правительство смогло взять все таможенные посты и «мытные станции» на Волге в казенное управление. К тому времени река уже полностью контролировалась московским царем. Окончательно же внутренние таможенные пошлины отменила Екатерина Великая в 1753 году – то есть спустя почти три века после путешествия Афанасия Никитина.

* * *

Здесь следует уточнить, что Афанасий отправился в свою торговую поездку как раз в те годы, на которые пришлось становление Астраханского ханства. Оно обособилось в конце 1459 года, то есть незадолго до окончательного падения Большой Орды, как самостоятельный удел брата ордынского хана Махмуда. После развала Орды в 1480 году и убийства ее последнего хана Ахмата и его наследников Астраханское ханство окончательно превратилось в самостоятельное государство.

Однако в 1466 году, когда тверской купец Афанасий Никитин отправился сюда, здесь уже были все необходимые для эффективного управления и контроля территории структуры – собственная армия, налоговая служба, таможенники, пограничная стража. Астраханское ханство было огромным – его территория простиралась на западе до Кубани и нижнего течения Дона, а на востоке граничила с Ногайской Ордой, правители которой выступали союзниками астраханского хана. На юге хан контролировал территорию вплоть до Терека, а на севере его владения немного не достигали широты Переволоки – самого узкого места между Волгой и Доном.

И хотя по численности населения Астраханское ханство оказалось самым маленьким осколком Золотой Орды, да и с природными богатствами ему не очень повезло (солончаковые степи, бесплодные и выжженные), даже при населении в 15–20 тысяч астраханцы имели чрезвычайно удобное географическое расположение на перекрестке торговых путей. При этом армия ханства могла достигать максимум 3000 человек, хотя, скорее всего, «по штатной численности мирного времени» было примерно вдвое меньше. Из-за небольшой армии власти Астраханского ханства старались демонстрировать свое миролюбие, избегали участия в войнах и оставались зависимыми от более сильных соседей – Ногайской Орды и Крыма, к которым астраханцы нередко обращались за помощью. Считается, что из-за этой зависимости астраханский хан стал искать сближения с далекой Москвой, которая для них считалась абсолютно безопасной, поскольку Астрахань контролировала торговый путь в нижнем течении Волги. Однако это сближение и последовавшие затем войны Московии с ногайцами и Крымом случились уже позже, спустя сто лет после описываемых событий.

А пока – слово известному астраханскому краеведу Александру Черемнину, который много лет посвятил изучению истории торговых отношений русских княжеств с Астраханским ханством. Он написал книгу «Старая Астрахань», где по документам и архивным упоминаниям восстановил названия всех городов, расположенных на торговых путях Астраханского ханства в XV веке. Черемнин утверждает, что в XV веке, сразу после своего создания, ханство было одним из самых богатых государственных образований в Поволжье. В городе Иль-Уй-Муаззам чеканили собственную монету, в Орде-Муаззам (в переводе – Ставка Высочайшая) на берегу реки Ахтуба (около нынешних поселков Комсомольский и Вишневый Красноярского района Астраханской области) сохранились многочисленные мавзолеи середины XIV века. В городище Сеитовка на Ахтубе был построен большой белый ханский дворец Ак-сарай и великолепная мечеть ханов. «В Астраханском ханстве, – говорит Александр Черемнин, – был самый высокий уровень жизни населения – ханство богатело с торговли, собирая провозные пошлины с купеческих кораблей и караванов».

Поэтому астраханский краевед считает, что Афанасий Никитин, скажем так, слукавил, рассказав о том, что на их корабли напали речные пираты. Он просто не стал рассказывать, как все было на самом деле. Александр Александрович предлагает внимательно прочитать фрагмент, где описывается, как именно произошло это нападение.

Процитируем этот фрагмент, благо он небольшой: «Плывем мы мимо Астрахани, а месяц светит, и царь нас увидел, и татары нам кричали: “Качма – не бегите!” А мы этого ничего не слыхали и бежим себе под парусом. За грехи наши послал царь за нами всех своих людей. Настигли они нас на Богуне и начали в нас стрелять. У нас застрелили человека, и мы у них двух татар застрелили. А меньшее наше судно у еза застряло, и они его тут же взяли да разграбили, а моя вся поклажа была на том судне. Дошли мы до моря на большом судне, да стало оно на мели в устье Волги, и тут они нас настигли и велели судно тянуть вверх по реке до еза. И судно наше большое тут пограбили и четыре человека русских в плен взяли, а нас отпустили голыми головами за море, а назад, вверх по реке, не пропустили, чтобы вести не подали. И пошли мы, заплакав, на двух судах в Дербент».

– То есть очевидно, что напали на них не разбойники, – поясняет Александр Черемнин. – Они находились уже на территории Астраханского ханства, на что есть указание: «Плывем мимо Астрахани». А накануне они договорились с некими «неверными татарами», чтобы те провели их мимо Астрахани – видимо, не заплатив положенных таможенных сборов. Когда же комбинация не удалась, и пограничная стража открыла по кораблям огонь, купцы стали отстреливаться – «мы у них двух татар застрелили». Там же сам Афанасий пишет: «Царь послал за нами своих людей», – то есть это никакие не разбойники, а официальные лица. С которыми купцы устроили перестрелку и убили двоих при исполнении служебных обязанностей! А это было по тогдашним законам серьезное преступление. Попытка пройти, не заплатив пошлины (раз они шли ночью), да еще убийство пограничников – и никаких разбойников, никаких пиратов там, на контролируемой астраханским государством участке Волги быть не могло! Соответственно, кара была суровая – конфискация кораблей вместе с грузом. И арест тех, кто открыл огонь по патрулю – «четыре человека русских в плен взяли».

Понятно, почему Афанасий попытался выдать эту историю за ограбление, нападение речных пиратов. Они могли напасть выше по течению, но не на территории Астраханского ханства, где как раз поддерживался жесткий порядок в сборе платежей и таможенных пошлин. А нарушителей карали, конфискуя у них корабли и груз.

Версия Александра Черемнина кажется убедительной. Скорее всего, дела обстояли именно так. Ведь за этим последовал эпизод, когда русские купцы отправились к ширваншаху просить о заступничестве – чтобы он помог им вернуть корабли и товары. Но ширваншах их прогнал. Видимо, они ему рассказывали, что стали жертвой речных разбойников, но он получил точные сведения, что русские не заплатили пошлины, нарушили закон, да еще застрелили двух таможенников. И не стал помогать.

А мы оставляем Афанасия на берегу первого из морей, которое ему предстоит пройти в своих скитаниях – Хвалынского, ныне Каспийского. Он мог бы переждать какое-то время и вернуться домой, но как раз самое интересное в его поездке только начиналось. Можно сказать, что коммерческая, деловая поездка для Афанасия завершилась, поскольку он потерял все свои товары. Зато началось путешествие!

Глава шестая

Афанасий и бизнес

Следует напомнить, что в Дербент Афанасий Никитин отправлялся по делам торговым. И что он вообще-то купец, представитель определенной (и весьма многочисленной в Твери) социальной группы. Говоря по-нынешнему – представитель частного бизнеса, зарабатывающий на жизнь покупкой и доставкой товаров народного потребления с последующей их перепродажей с целью получения прибыли от торговых операций.

В современной Твери таких «афанасиев» десятки тысяч. Поэтому, наверно, неслучайно в городе процветает своеобразный культ Афанасия Никитина, как предприимчивого, ловкого и ухватистого купца, одного из лучших представителей предпринимательского сословия. Есть (вернее, существовала до недавнего времени, пока не обанкротилась) сеть супермаркетов «Тверской купец», имя Никитина носят туристическое агентство, частное швейное ателье, фотостудия и еще с десяток малых предприятий (данные нашлись на сайте отдела потребительского рынка администрации Твери). Странно, что еще никто из местных банкиров не догадался выпускать дорожные чеки «Хождение за три моря» для деловых поездок или назвать в честь Афанасия какой-нибудь местный бизнес-форум. Однако нашего тверского купца не забывают. В День российского предпринимателя (23 мая) в Твери традиционно вручают почетные грамоты лучшим представителям местного бизнеса, и происходит это действо всегда на фоне гигантского плаката с изображением памятника Афанасию Никитину. Коллеги помнят!

И тут возникает вопрос – даже несколько. Раз Афанасий отправился в поездку с целью заработать денег, почему не заработал? Что стало тому причиной? Почему он не остался в Индии, чтобы затеять какое-нибудь свое дело? А если бы остался, удалось бы ему стать успешным предпринимателем? Об этом мы спросили у людей, которых с определенной натяжкой можно назвать наследниками Афанасия Никитина: они родом из России, а живут и занимаются бизнесом в Индии. Интересно, как они относятся к Афанасию.

Юрию 27 лет. Последние три года он живет в Дели, занимается бизнесом. Что-то связанное с поставками компьютерной техники и комплектующих. Его телефон дали наши общие знакомые, к которым мы обратились с просьбой найти человека, который бы уехал из Твери в Индию и создал там бизнес. Мы написали Юрию в Ватсапе с просьбой рассказать, как русские чувствуют себя в бизнес-мире современной Индии для книги об Афанасии Никитине. Он ответил сразу, но попросил не называть ни своей фамилии, ни названия компании, в которой работает. Первый же вопрос – как он оценивает предпринимательские качества Афанасия Никитина – вызвал у нашего собеседника бурную реакцию.

– Если учесть, что он прожил в Индии три года, и собирался заниматься бизнесом, торговлей, создавать какие-то предпринимательские активности, и за три года ничего не сделал, то это очень странно, – говорит Юрий. – Я читал «Хождение за три моря», читал уже здесь, в Индии. Хотел, если честно, почерпнуть из этой книги какой-то полезный опыт для бизнеса, но ничего не нашел. Я не знаю, каким он был купцом, Афанасий Никитин, но он ничего не пишет о своих попытках сделать там что-то. Он пишет, что вот там производят алмазы – так вперед, ищи деловых партнеров и вози алмазы в Россию, спрос наверняка был – но он этого не делает. В другом месте он пишет о ценах на финики – так ничего не мешает найти партнеров, нанять корабль, загрузить его финиками и отправить, но тоже ничего – написал и забыл. Тут одно из двух: либо у него не было таких намерений, либо он так себе купец…

В Дели живет и Андрей Попов, российский предприниматель, описавший свои бизнес-приключения в индийском деловом мире в книге «Похождения Сагиб-фаранга» (вышла в 2021 году в издательстве «Лимбус-Пресс»). Попов является индивидуальным предпринимателем, покупает по заказам из России образцы старинного холодного оружия для частных коллекций. И тоже считает, что Афанасий Никитин как купец показал себя не с лучшей стороны.

– Он же знал языки, это очень важно, – говорит Попов. – Я вот на местном наречии знаю только самые простые слова, могу попросить горячей воды, назвать какие-то цифры, но в целом общаюсь на английском или на «телепатите» (смеется), то есть могу объясниться жестами, чтобы меня поняли. Мне приходится часто ездить по Индии, за последние полгода я побывал в 15 штатах. А Афанасий знал и арабский, и татарский, мог объясниться, и уж совершенно точно в городах, где он жил, были и арабские купцы, и татарские. И им, конечно, нужны были контрагенты в России, в Твери, в Москве, потому что это тогда были новые неизведанные рынки. И сам факт того, что один из жителей Руси добрался до Индии, должен был навести их на мысль, что торговый путь уже протоптан. Я думаю, если бы он пришел к ним с предложением своих услуг, они бы его приняли с распростертыми объятиями. Но он почему-то не пришел…

Андрей Попов тоже признается, что в свое время, еще только собираясь поехать в Индию, внимательнейшим образом прочитал «Хождение за три моря». Его поразило, насколько точно и честно Афанасий описывал жизнь простых людей в Индии – где живут, чем питаются, как молятся («тут мало что изменилось за последующие пятьсот лет»).

– Я думаю, что Афанасий много недоговаривает, особенно по поводу своих купеческих занятий, – говорит Попов. – Он был купцом, торговым человеком, в этом сомнений нет. Но как купец он понимал, что в одиночку ему не пробиться, никакого торгового дела не завести. Потому что это Восток, здесь в бизнесе многое построено на семейных, товарищеских, кастовых отношениях. Я не верю, что у Никитина здесь не могло найтись компаньонов. Тем более я читал записки европейских купцов более позднего времени, которые добрались до Индии и создавали здесь торговые представительства – английских, например. Их в Индии работали сотни, если не тысячи. Сейчас не помню, конечно, но встречал упоминания (кажется, в воспоминаниях Уильяма де Римпли), что тут были и славяне. Чаще всего это были русские люди, бежавшие из турецкого плена (или вызволенные теми же англичанами) и осевшие в Индии. Например, у англичан в торговой миссии служил некто Малик, он был комендантом крепости, воевал с португальцами, и в примечаниях говорится, что он по происхождению был русский. Что-то мне не верится, чтобы русский купец не смог бы себе найти подходящего дела в Индии…

Вот еще одно свидетельство. Красноярская журналистка Наталья Дубашинская уже шесть лет полгода проводит в Индии, в деревне Арамболь штата Гоа. Уезжает в ноябре, возвращается в апреле-мае, когда в Гоа начинается сезон знойной жары. Зарабатывает тем, что в своем блоге ведет курсы для начинающих журналистов с остроумным названием «Займемся текстом». В Индии, говорит Наталья, сегодня много русских, большинство находят себе удаленную работу. Жизнь в Гоа относительно дешевая – можно снять квартиру в кондоминимуме за 10 тысяч рублей в месяц, обед в индийском заведении обходится в 250–300 рублей. Общаются русские с местными на английском, его до сих пор более-менее понимают во всех индийских штатах.

– Наверно, самое большое удивление я испытала, когда увидела, что многие индийцы по-прежнему с восторгом относятся к «белым людям», к европейцам, – говорит Наталья. – Причем как парни, так и девушки. Я помню, как-то мы сидели в большой компании, и там несколько человек, как оказалось, приехали из внутренних штатов Индии, они никогда не видели иностранцев, я оказалась первой русской, которую они встретили. И они сразу же подписались на меня в социальных сетях, и потом пытались общаться. Писали – как дела, что делаешь? А мне не о чем говорить, но и заблокировать их тоже никаких причин нет. Но вот эта навязчивость местных создает немалые неудобства…

Наталья говорит, что Афанасию Никитину, скорее всего, было в этом смысле еще сложнее. Индийцы отличаются простодушием и открытостью, они могут подойти к незнакомому белому человеку, завести разговор, идти рядом, подзывать друзей, чтобы они подивились на необычного гостя… А уж если представить, что Афанасий большую часть времени проводил на рынках и базарах, можно представить, как его доставало постоянное внимание местной публики. Еще хорошо, что в XV веке не было социальных сетей, а то все новые индийские знакомые на нашего Афанасия подписывались бы, и потом спрашивали, как его дела!

* * *

Вот еще парочка интересных мнений. Писательница Фаина Гримберг, автор книги об Афанасии Никитине, вообще считает, что он не был никаким купцом. «Эта книга началась удивительно, – вспоминает она. – Мой муж Андрей Гаврилин написал цикл стихов, скорее, даже песен, главным героем которых был Афанасий Никитин. Это были замечательные песни, позволявшие словно проникнуть в душу человека, который оказался на чужбине, но не пал духом. И я поняла, что надо написать прозаическую часть, так и появились “Семь песен русского чужеземца”. И когда я стала изучать документы, читать все, что было написано об Афанасии Никитине, у меня возник вопрос – а зачем он туда поехал, в Индию? Явно не за тем, чтобы там денег заработать. Да, он повез с собой коня, но с конем какая-то странная история приключилась. Он отправился в Индию как путешественник, как человек, у которого что-то в жизни не получилось, надломилось, и он сказал себе – а гори оно все синим пламенем, поеду посмотрю, как в индийских землях люди живут! Вот в это я могу поверить. А в его бизнес-миссию – не получается. Да и был ли он вообще купцом?»

Ей возражает московский ученый, научный сотрудник Института востоковедения РАН Евгений Гончаров. Он в Твери частый гость – приезжает на конференции, посвященные Афанасию Никитину, которые здесь проводятся регулярно. В 2019 году в городе состоялась XXI Всероссийская нумизматическая конференция, среди организаторов которой – Исторический музей, Эрмитаж и Тверской государственный объединенный музей. Впервые Тверь стала местом проведения столь представительного форума ученых-нумизматов. А Евгений Гончаров много лет изучает средневековую нумизматику, написал цикл научных работ, посвященных содержимому кошельков средневековых путешественников – например, Ибн Баттуты, известного арабского путешественника XIV века. «Я изучаю путевые записки, где есть упоминания о денежных единицах, монетах, ценах на разные товары, это лежит в сфере моих научных изысканий», – подчеркивает ученый. «Хождение за три моря» известно в трех списках, и Евгений Гончаров тщательно изучил все, чтобы понять финансовые обстоятельства тверского купца, отправившегося в Ширван (совр. Азербайджан), а вернувшегося из Индии…

Прежде всего Гончаров задается вопросом – какие деньги Афанасий Никитин имел при себе в начале путешествия? Скорее всего, это были монеты тверской чеканки, хорошо известные историкам. В ту эпоху практически все крупные города, столицы великих и удельных княжеств, чеканили свои монеты из серебра и меди, поэтому у Никитина теоретически могли быть московские денги (именно так, без мягкого знака) и серебряные слитки-гривны. Золотых денег в русских княжествах не чеканили, но там знали монеты из Западной Европы – английские, итальянские, венгерские. В Центральной России иногда находят и среднеазиатские золотые динары, и серебряные дирхемы Золотой Орды.

Афанасий Никитин проделал долгий путь, передвигаясь по территории нескольких государств, где существовали собственные монеты. Евгений Гончаров признался, что больше всего при чтении «Хождения» его как специалиста по средневековой нумизматике поражало, как у тверского купца все умещалось в голове: деньги разных номиналов, монеты из разных металлов, разного веса, разных названий. Причем похожие друг на друга деньги в разных странах могли называться по-разному, и наоборот – монеты с одним названием могли иметь совершенно разный вес и ценность. И Никитин (как, впрочем, и многие тогдашние купцы) все это держал в уме, пересчитывая чужие деньги на понятные ему тверские денги, алтыны и рубли. Если бы Афанасий жил в наше время, он мог бы быть успешным валютным брокером!

Впрочем, о своих финансовых обстоятельствах тверской купец сообщал крайне скупо. «Он ведь был купец, человек торговый, то есть хитрый, себе на уме, – говорит Гончаров. – Соответственно, мы не можем доподлинно знать, сколько денег он при себе имел и как их тратил: как у всякого человека с коммерческой жилкой, один пишем, два в уме». В качестве примера он приводит историю с конем, которого Афанасий Никитин купил в Иране, чтобы продать его с выгодой в Индии. В разных списках «Хождения» эта коммерческая операция описывается по-разному. В одном сообщается, что Никитин купил коня «за 100 рублей», но что это были за рубли, неизвестно. В другом есть упоминание, что конь обошелся ему в 68 золотых футунов, но что имеется в виду – цена коня или расходы на его содержание, тоже загадка. Зато в связи с конем тверской купец упоминает цены на финики, которыми на юге Ирана кормили домашних животных.

«История путешествия Никитина крайне интересна для нумизмата, для историка, – считает Евгений Гончаров. – Как и вообще вся тверская нумизматика представляет огромный интерес: ведь свои деньги в ту эпоху чеканили и в Твери, и в Кашине, и даже в небольшой Городне. Здесь еще много есть чего изучать».

Но в одном Евгений Юрьевич не сомневается: Афанасий Никитин действительно был купцом, и в Индию следовал по делам торговым. Но, как принято говорить, «что-то пошло не так». Такое бывает в бизнесе, и не только во времена Никитина.

* * *

Торговля, тем более международная, на Западе ли, на Востоке – во все времена это занятие оставалось весьма опасным. От купца, пожалуй, требовалось больше храбрости, чем от рыцаря или моряка. Если бы мы могли увидеть с высоты птичьего полета Евразию времен Афанасия Никитина, то обжитые территории показались бы нам крошечными островками в совершенно диком «море» лесов, гор, пустынь, степей. Отправляясь в путь, торговец понимал, что ему придется терпеть и голод, и холод, и жажду, и болезни; а также защищать себя и свое добро от хищных зверей и разбойников. Разбой на пространствах средневековой Евразии был совершенно обычным делом, причем занимались им иногда целые племена, особенно кочевые, а больше всего – феодалы. Пересекая границы частных владений, негоциант каждый раз платил пошлину, но это бы еще полбеды. Знатным сеньорам, эмирам и ханам прямой грабеж торговых караванов представлялся своего рода спортом, позволявшим и силу показать, и пополнять запас денег для раздачи дружинникам, и пиры с турнирами устраивать.

Именно поэтому средневековые купцы никогда не отправлялись в торговые поездки в одиночку. Они либо присоединялись к посольствам, либо собирались в караваны, нанимая в складчину вооруженную охрану. На лошадей, мулов, ослов или быков грузили вьюки с товарами и подарками («задабривать» встречных феодалов и племенных вождей), запасы провианта и воды. Тщательно прятали деньги – в пояс, в подметки, в шапку или иное тайное место и, попросив помощи у Бога или святого-покровителя, трогались в путь. Но, чтобы дойти до цели, необходимо было еще одно: знать маршрут. Средневековые карты выглядели зачастую не менее фантастически, чем романы той же эпохи: никаких точных представлений о местности, границах, расстояниях они не давали. Следовательно, к дальней экспедиции приходилось готовиться, расспрашивая паломников, путешественников и своих же коллег (а конкуренты не всегда говорили правду), быстро ориентироваться на местности, внося необходимые изменения в маршрут.

Еще нужно было запастись хоть какими-то сведениями о том, какие товары в стране назначения пользуются спросом, а какие лучше туда не везти, каковы там обычаи и законы, какие опасности могут подстерегать. И, разумеется, знать языки. Так что негоцианты тогда могли похвастаться, пожалуй, лучшим образованием, чем даже клирики – общепризнанные хранители знания в cредние века. Это обстоятельство как-то принято упускать из виду – что русские купцы в большинстве своем были полиглотами. Тот же Афанасий Никитин, судя по его записям, свободно владел татарским и арабским, мог объясниться на фарси. Наверняка знал какие-то слова и на хиндустани, позже превратившемся в хинди, и на маратхи, распространенном в той части Индии, где он путешествовал.

Вот что писал Измаил Срезневский, первый исследователь «Хождения за три моря», в 1853 году: «Пятнадцатое столетие, памятное в летописях Западной Европы своим особенным стремлением ознакомиться и упрочить связи с отдаленным Востоком, не осталось и для нас, русских, без воспоминаний, доказывающих, что и наши предки принимали в этом ходе помыслами и участием своим, насколько помогало им их положение. Еще ни на одном море не плавали наши торговые корабли, и товары от нас и к нам могли идти большей частью обозами и вьюками, подвергаясь опасностям перехода через пустынные и враждебные степи и горы; еще правительство только начинало думать о поддержании торговых связей с иностранными державами, и помогать торговцам, едва ли заботясь о распространении верных сведений о землях и народах; тем не менее дух промышленной и торговой любознательности вскрывался у нас все более по мере распространения и усиления государства Московского».

Что можно было везти из Руси в восточные страны? Оказывается, много чего. Вот что пишет профессор Исаак Кулишер в знаменитой дореволюционной книге «История русской торговли до девятнадцатого века»: «Какие товары могли везти после Татарского погрома, но торговые возможности открывались для предков наших с помощью тех же татар: вольным торговцам о них могли рассказывать и пленники, которым судьба помогала вернуться на родину, и те русские, которые ходили в Орду для умилостивления ханов. В те Орды не по одному праву добычи, но и по решимостью торговцев свозились товары и сокровища Персии, Индии, Китая, и сами ханы к ним прокладывали дороги для торговцев и товаров. Русских – если не послов, то купцов, торговцев – вместе с их кожами, мехами, льняными тканями видели в Самарканде, из того, что их замечали вместе с торговцами Индии и Китая, можно догадываться, что торговля их была значительна. И не должно казаться странным появление русских торговцев не только в Самарканде, но и в Александрии, и в Дели, что в северной Индии – если не самих торговцев, то их товаров. Русские товары и торговцы могли легко заходить в Шамаху, Тавриз, Багдад, Султанию, Токат, о чем есть свидетельство в путевых записках Руи Гонсалеса де Клавихо, ездившего ко двору Тамерлана. Об этом говорит Шегаб-Эддин в своих “Живописных путешествиях”. Русское льняное полотно продавалось в подвластных Тамерлану землях под названием антиохийского».

* * *

Давайте попробуем, следуя тексту «Хождения за три моря», восстановить по пунктам весь маршрут, всю «индийскую Одиссею» Афанасия Никитина, с учетом возможных бизнес-проектов, которые он, не исключено, держал в голове. А в качестве путеводителя используем статью одного из лучших российских индологов Евгении Ваниной «И я от многих бед пошел в Индию…», опубликованную в 2007 году в журнале «Вокруг света».

Итак, в прошлой главе мы оставили Афанасия со спутниками в пути из Астрахани в Дербент. Об этом пути в «Хождении» говорится: «В одном судне посол Хасан-бек, да тезики, да нас, русских, десять человек; а в другом судне – шесть москвичей, да шесть тверичей, да коровы, да корм наш. И поднялась на море буря, и судно меньшее разбило о берег. И тут стоит городок Тарки, и вышли люди на берег, да пришли кайтаки и всех взяли в плен. И пришли мы в Дербент, и Василий благополучно туда пришел, а мы ограблены». Упомянутые выше дагестанские разбойники-кайтаки находились в союзе с Ширваном – их правитель Халил-бек был шурином ширваншаха Фаррух-Йасара. Поэтому Никитин мог надеяться на содействие ширванских властей в возвращении похищенного. Тем более что русский посол Папин уже находился в Шемахе и мог поддержать просьбу купца.

Дадее Афанасий пишет: «И я бил челом Василию Папину и послу ширваншаха Хасан-беку, с которым мы пришли, – чтоб похлопотал о людях, которых кайтаки под Тарками захватили. И Хасан-бек ездил на гору к Булат-беку просить. И Булат-бек послал скорохода к ширваншаху передать: “Господин! Судно русское разбилось, а кайтаки, придя, людей в плен взяли, а товар их разграбили”». В итоге ширванцы убедили кайтаков освободить пленников, а вот возвращать русским добро отказались – мол, много вас тут ходит. Ширваншах так и заявил, черствый человек. «И не дал он нам ничего: дескать, много нас», – сообщает Афанасий.

После этого соотечественники Никитина отправились восвояси домой, а сам он отправился на ладье в Баку, за 120 километров от Дербента. Преодолев свое первое море, Каспийское, он приплыл в город Чапакур. Здесь начался новый этап его путешествия по неизведанной Персии; сегодня эта страна называется Ираном, да и тогда была известна на Востоке под этим именем. В то время Иран был разделен на враждующие государства – запад контролировали тюркские династии Кара-Коюнлу и Ак-Коюнлу, а восток, куда прибыл русский купец, оставался под властью Тимуридов. В Иране Афанасий прожил год или больше, постоянно переезжая из города в город: «И прожил я в Чапакуре шесть месяцев, да в Сари жил месяц, в Мазандаранской земле. А оттуда пошел к Амолю и жил тут месяц. А оттуда пошел к Демавенду, а из Демавенда – к Рею». Вообще же перечень городов, по которым скитался Афанасий в течение года, впечатляет. Вот их краткое перечисление: Чапакур – Сари – Амоль – Демавенд – Рей – Кашан – Наин – Йезд – Сирджан – Таром – Лар – Бендер (Старый Ормуз) – Ормуз Новый, на острове лежащий.

Афанасий очень коротко сообщает, в каких городах был, и ни слова о том, чем занимался во время своих переездов. Учитывая его профессию, можно предположить: тверскому купцу опять не везло. Торговля не шла, восстановить состояние не получалось. Кроме того, И. Срезневский предположил, что краткость упоминаний о Персии связана с тем, что раньше он уже бывал в этих краях, и особенно говорить о них было нечего. От города к городу он шел через плоскогорье от южного берега Каспия до северного побережья Аравийского моря, живя по нескольку недель и месяцев в каждом городе и отмечая всё, интересующее его. Например, упоминает об исторических преданиях, связанных с той или иной местностью. Например, с городом Реем: «Тут убили шаха Хусейна, из детей Али, внуков Мухаммеда, и пало на убийц проклятие Мухаммеда – семьдесят городов разрушилось».

Здесь русский купец сообщает о виденной им в Рее шиитской мистерии «шахсей-вахсей», посвященной гибели в междоусобной борьбе сыновей халифа Али – основоположника шиизма, принятого персами. Однако смешивает ее с местными поверьями о том, что частые в этой стране развалины древних городов принадлежат язычникам, которых проклял пророк Мухаммед. По названиям городов, записанных Афанасием, можно проследить не только его путь по Персии, но и цены на местных рынках. В Тароме, например, он записывает: «А финиками кормят животных, свиней, а батман стоит четыре алтына». Батман – восточная мера веса, принятая и на Руси, но величина ее везде была разной, как и многих других мер, весов, денежных единиц. Можно понять, как трудно приходилось Никитину, даже если он бывал в Иране раньше.

И снова возникает вопрос: зачем он пошел дальше, почему не отправился назад на Русь вместе со своими спутниками? Может быть, из страха вернуться в Тверь с убытком и в долгах, как сам пишет об этом: «И я от многих бед пошел в Индию, потому что на Русь мне идти было не с чем, не осталось у меня никакого товара». Но, возможно, этим он прикрывал другой мотив – жажду приключений, желание увидеть неведомые земли. Такое желание в средневековой Руси вполне могло считаться грехом (в отличие от торговых предприятий, пусть даже убыточных). Может быть, поэтому купец и называл свое хождение «грешным». Но все равно не раскаивался в нем – разве что в том, что не мог соблюдать в пути святые праздники. Как уже говорилось, это случилось из-за того, что во время злополучного конфликта с астраханскими таможенниками лишился не только товаров, но и священных книг.

В «Хождении» говорится: «Первую Пасху праздновал я в Каине, а другую Пасху в Чапакуре в Мазандаранской земле, третью Пасху – в Ормузе, четвертую Пасху в Индии, среди бесермен, в Бидаре». Каин – какая-то ошибка, возможно, сделанная переписчиком текста (мы уже говорили, что первоначальный текст записок до нас не дошел). В любом случае это было еще на Руси – быть может, в Клину, тогда принадлежавшем Тверскому княжеству, или в Калязине. Если Афанасий отправился в путь в 1467 году, то в Ормузе он оказался только в 1469-м – а значит, провел в Иране больше времени, чем считают исследователи. Что он там делал, непонятно – может быть, пытался торговать, чтобы добыть денег на возвращение домой… или на дорогу в мепзосную Индию, куда уже твердо решил отправиться.

* * *

Ормуз – самый ближний порт к Индии, но там Афанасию не понравилось: «Велик солнечный жар в Ормузе, человека сожжет». Однако купец отмечает: «Ормуз – пристань большая, со всего света люди тут бывают, всякий товар тут есть; что в целом свете родится, то в Ормузе все есть. Пошлина же большая: со всякого товара десятую часть берут». Не исключено, что там на рынках (а где еще постоянно тереться в незнакомом городе русскому купцу, как не на рынке, среди коллег?) Афанасий услышал, что в Индии очень ценятся лошади. За хорошего породистого жеребца можно получить целое состояние. На все накопленные во время иранских скитаний деньги (Афанасий упоминает сумму «сто московских рублей») он покупает жеребца и из гавани Ормуза устремляется в Индийское (то есть Аравийское) море. Это было второе море в его путешествии.

Впрочем, стоп! В Ормузе ему пришлось задержаться на месяц в ожидании судна до Индии. И вот Афанасий погрузился на «таву» (легкий парусник, построенный без единого гвоздя) вместе с конем и чуть ли не последними двумя золотыми, которые пришлось отдать за проезд. Кони, как рассказывает Никитин, составляли основной груз этого рейса. Их и вправду выгодно было экспортировать на жаркий южный субконтинент. Армии местных правителей требовали новых и новых лошадей, поскольку они в непривычном климате часто гибли от жары и бескормицы. Купцы покупали степных скакунов за 8—10 динаров в Аравии, Иране, золотоордынских степях и продавали в Индии за 100, 200, а то и 500 динаров. Цена на породистых «арабов» доходила и до тысячи.

Плавание продолжалось шесть недель. Поначалу курс тавы лежал в направлении, противоположном Индии, и через десять дней путники увидели Маскат в Аравии – нынешнюю столицу султаната Оман. И лишь потом, по прошествии всего оставшегося времени, перед ними на горизонте забрезжил берег Индостана. Проплыли мимо Камбея, крупнейшего в этих местах порта на Аравийском море. «Тут родится краска да лак», – пишет Афанасий, но не сходит на берег, чтобы организовать их поставки. Между тем корабль двигался на юг, вдоль Конкана – западного побережья Индии, пока наконец не бросил якорь в порту Чаул, в 120 километрах от современного Мумбаи (Бомбея). Как пишет Афанасий: «И тут индийская страна». Тут же начинается и главная часть его записок и приключений.

Сойдя на индийский берег в Чауле, он не задержался в этом городе, поскольку Чаул не был крупным портовым и торговым центром. Афанасий с караваном персидских купцов отправился через небольшие селения Пали и Умри в богатый город Джуннар, стоящий «на скале каменной, не укреплен ничем, Богом огражден. И пути на ту гору день, ходят по одному человеку: дорога узка, двоим пройти нельзя». Тут бы и продать коня с прибытком, но оказывается, что в конях у местного правителя недостатка не ощущается: «Правит тут индийский хан – Асад-хан джуннарский, а служит он мелик-ат-туджару[4]. Войска ему дано от мелик-ат-туджара, говорят, семьдесят тысяч. А у мелик-ат-туджара под началом двести тысяч войска, и воюет он с кафарами двадцать лет: и они его не раз побеждали, и он их много раз побеждал. Ездит же Асад-хан на людях. А слонов у него много, и коней у него много добрых, и воинов, хорасанцев, у него много. А коней привозят из Хорасанской земли, иных из Арабской земли, иных из Туркменской земли, иных из Чаготайской земли, а привозят их все морем в тавах – индийских кораблях».

Тут возникает один из самых пикантных моментов в путешествии, о котором Афанасий сообщает так: «В Индийской земле купцов поселяют на подворьях. Варят гостям хозяйки, и постель стелют хозяйки, и спят с гостями. Если имеешь с ней тесную связь, давай два жителя, если не имеешь тесной связи, даешь один житель. Много тут жен по правилу временного брака, и тогда тесная связь даром; а любят белых людей». Последние две фразы Афанасий записал на татарском языке («Сикиш илиресен ду шитель бересин, сикиш илимесь екъ житель берсен, достур аврат чектур, а сикиш муфут») – видимо, что-то там у него было, раз знал цены на местных «женок», но писать об этом на родном языке не решился. Забавная деталь: уже много лет в переводе Л. С. Семеновым читатели видят этого непонятного «жителя», хотя Никитин имел в виду джитал – мелкую серебряную монету тогдашнего Индостана.

* * *

В Джуннаре Афанасий «зимовал» два месяца, живя на постоялом дворе. Дел у него здесь особых не было – видимо, все это время он пытался продать коня. Своей светлой кожей, европейской внешностью он привлекал к себе нежелательное внимание, и скоро о странном человеке необычной внешности, который всюду ходит и предлагает коня, пошли слухи по городу. И с Афанасием случилась беда: местный правитель Асад-хан отобрал у него жеребца и сказал: «И жеребца верну, и тысячу золотых в придачу дам, только перейди в веру нашу… А не перейдешь в веру нашу, и жеребца возьму, и тысячу золотых с твоей головы возьму. И срок назначил – четыре дня, на Спасов день, на Успенский пост…» Лишь заступничество некоего «казначея Мухаммеда» (хозяйочи Махмет) помогло купцу вернуть коня и избежать насильственного обращения в ислам.

Понятно, что после такого «наезда» Афанасий счел за лучшее как можно быстрее покинуть негостеприимный Джуннар. Коня он так и не продал, и вообще эта история его уже бесила: «Солгали мне псы бесермены, говорили, что много нашего товара, а для нашей земли нет ничего: все товар белый для бесерменской земли, перец да краска, то дешево». Опытный коммерсант сразу понял, что основные индийские товары – шелк, хлопок, пряности, красители – на Руси сбыта не найдут. Да и вывезти их будет трудно: «А нам провезти товар без пошлины не дадут. А пошлин много, и на море разбойников много». В общем, стало окончательно ясно, что зря Афанасий отправился в такое далекое и трудное путешествие. Но возвращаться было уже поздно – оставалось двигаться вперед.

В компании нескольких индийских купцов он отправился в Бидар, столицу сильнейшего в этой местности исламского государства Бахманидов. По дороге его как человека, с юности привыкшего к густым лесам родной тверской земли, поражало, насколько эти места густо заселены: «Всякий день проходили по три города, а иной день по четыре города». А уж Бидар с его мощной крепостью, значительным населением и обширными базарами и вовсе представился ему отрадным зрелищем – он надеялся, что тут наконец сможет как следует расторговаться.

Афанасий продолжает свой путь, ездит по другим городам султаната: Гулбарга, Райчур, Кулонгири, Аланд, Каллар. Он завязывает знакомства с их жителями разных сословий и профессий, и даже посещает могилы мусульманских святых и индуистские храмы, главным образом, конечно, потому, что там во время праздников устраивались ярмарки, на которые «съезжается торговать вся страна Индийская».

Здесь необходимо сделать небольшое отступление. Средневековая торговля была в большей степени ярмарочной. Постепенно возникали и другие формы предпринимательства, но для тверского купца посещение ярмарок было понятным и привычным занятием. Ярмарки в крупных городах представляли собой крупные биржи, где можно было оптом и в розницу сбыть или приобрести любой товар. Одна ярмарка следовала за другой, перерастая в третью – на Николу, на Спас, на Успение, на Покров в губернских, уездных, штатных и заштатных городах, а также в больших селах и при монастырях. Зимой Сибирская ярмарка в Ирбите, осенью Крестово-Ивановская в Пермской губернии, весной Алексеевская – в Вятской, летом – Караванная в Казанской и много других. Нижегородская ярмарка, прошумев шесть положенных недель в сентябре, как бы переезжала в Москву, где до конца месяца продолжался Макарьевский торг и съезд покупателей, часто называемый «вторым Макарием». Для русских предпринимателей ярмарка была одной из самых понятных, доступных и привлекательных форм хозяйственного общения, развивавшихся в рамках народных традиций и обычаев.

В летописи сохранились упоминания о том, что в Твери во времена Афанасия Никитина также проводились ярмарки – они проходили в августе, и на них съезжалось несчетное количество людей. Следует заметить, что и сегодня каждый год в августе в Твери местные власти проводят «дни фермерской торговли», те же ярмарки, на которых бывает немало народу. Кто бы знал, что у этой традиции такие глубокие корни!

Итак, ярмарка в Бидаре, слово Афанасию: «Есть тут одно место – аланд, где шейх Алаеддин, святой, лежит и ярмарка. Раз в год на ту ярмарку съезжается торговать вся страна Индийская, торгуют тут десять дней; от Бидара двенадцать ковов. Приводят сюда коней – до двадцати тысяч коней – продавать, да всякий товар привозят. В Гундустанской земле эта ярмарка лучшая, всякий товар продают и покупают в дни памяти шейха Алаеддина, а по-нашему на Покров святой Богородицы».

На ярмарке в Бидаре происходит важное событие: Афанасий наконец-то продал своего коня: «Продал я своего жеребца в Бидаре. Издержал на него шестьдесят восемь футунов, кормил его год». Характерная деталь: он сообщает, сколько потратил на прокорм, а о том, какую цену выручил, не упоминает. Видимо, сбыть жеребца пришлось «ниже себестоимости», себе в убыток. Получив с продажи коня некую сумму, Афанасий стал прицениваться к местным товарам. Но и тут его постигла неудача: «В Бидаре на торгу продают коней, камку, шелк и всякий иной товар да рабов черных, а другого товара тут нет. Товар все гундустанский, а из съестного только овощи, а для Русской земли товара нет».

* * *

Зачем ему конь, почему конь? Ведь Афанасий мог приобрести на продажу что-то более компактное, удобное в переноске. Или хотя бы не требующее еды и питья каждый день – вообразите, сколько может съесть конь! Индийские раджи, желая наказать жителей какого-нибудь селения, определяли им на постой боевого слона – и необходимость кормить ежедневно эту прожорливую скотину вчистую разоряла деревню.

Обратимся к трудам историка Максима Моисеева, одного из экспертов по истории русского средневекового коневодства. Кони на Руси разделялись на милостных, поводных и сумных. Милостные – это для элиты, для князей и бояр, сумные – тягловая сила для перевозки грузов, поводные кони считались самыми неповоротливыми, их использовали только в обозах.

На Руси (в том числе и в Твери) коневодство стало развиваться только в XVI веке, то есть уже после Афанасия Никитина. До этого все лошади были привозными и ценились невероятно высоко. В «Русской правде», принятой еще при Ярославе Мудром, за убийство коня виновному требовалось уплатить в казну 12 гривен и еще гривну пострадавшему (для сравнения: убийство свободного крестьянина «оценивалось» в три гривны). После Куликовской битвы, где впервые были использованы кони «московской породы», на Руси особенной известностью пользовались две породы скакунов – русская улучшенная и татарская. Русские породы создавались с использованием западных лошадей, которыми торговали новгородские купцы. Это были клепперы из Ливонии и жмудки из Литвы. Описание клепперов встречается во многих немецких хрониках того времени. Эти лошади хоть и были невысокими, зато отличались невероятной выносливостью, обладали правильным экстерьером, идеально подходящим для всадников в тяжелых латах.

В годы правления Ивана III на Руси вновь появились кони «фари», которых завозили с низовьев Волги. Этих статных благородных восточных красавцев теперь звали красивым словом «аргамаки», причем так называли все восточные породы, вне зависимости от того, персидскими они были или какими-либо иными. Тогда же был создан первый русский конный завод – в селе Хорошеве под Москвой. В это же время отличных коней стала поставлять на Русь Ногайская Орда, первые торговые контакты с которой относятся к середине XV века, то есть Афанасий Никитин вполне мог видеть «ногайских» лошадей. Тем более что в Тверь, как и в Москву, пригоняли целые караваны лошадей на продажу. Конные ярмарки устраивали, как правило, возле церквей, а «продажные» табуны на всем протяжении маршрута, ввиду их особой ценности, охраняли княжеские воины. Даже такая должность была – «базарский воевода», человек, который следил за сохранностью привозного конного поголовья.

Все случаи похищения или причинения вреда драгоценным коням немедленно принимались к расследованию. В 1534 году в Москве князь Иван Кашин-Оболенский предупредил ногайских купцов, чтобы они не покидали пределов Москвы, но те не послушались и разъехались по всему городу вместе со своим «товаром». Кончилось все плохо: на них совершали нападения, угоняли лошадей. Все это вызвало дипломатические разбирательства. Московские власти с трудом сдерживали раздражение: ведь если бы ногаи не допустили самоуправства, ничего бы и не произошло. В конечном итоге русские провели розыск и смогли частично возместить убытки. Ногайскому послу выдали 65 рублей за угнанных коней и вернули 10 коней «лицом».

Афанасий Никитин застал только самое начало «ногайского периода» в конной торговле, когда аргамаки ценились очень высоко. Он наверняка бывал в Москве, толкался на конном базаре близ Симонова монастыря, любовался красивыми скакунами. Насколько мы понимаем в маркетинге, товар показывали лицом, и лихие ногайские джигиты устраивали настоящие представления для публики, чтобы произвести впечатление на потенциальных покупателей. Афанасий Никитина видел эти представления и только вздыхал, что ему такого коня ни в жисть не купить. И когда оказался на базаре в Ормузе, конечно, сразу поверил, что в Индии за хорошего коня можно взять очень даже неплохие деньги.

К сожалению, его покупка была, как сказали бы современные маркетологи, «эмоциональной». Увидел, приценился, купил. Если бы Афанасий немного расспросил знающих людей, сравнил бы цены на разных конных базарах, провел бы, как сказали бы сейчас, маркетологическое исследование рынка, он бы ни за что не стал ввязываться в подобное предприятие. Что косвенным образом свидетельствует о том, что купец он был, в общем, не очень успешный.

* * *

Живя в Индии и наблюдая окружающую жизнь, автор «Хождения» поневоле собирал ценнейший материал для своей книги. От его взгляда не укрылось, что знать этого государства – сплошь пришлые люди, мусульмане и в большинстве своем – иранского происхождения («хорасанцы»). А индусы, которых Афанасий называет «гундустанцами», – подвластное, покоренное «хорасанцами» население. «Гундустанцы все пешие и ходят перед хорасанцами, которые на конях; а остальные все пешие, ходят быстро, все наги да босы». Это вполне соответствует исторической правде: пришедшие из Ирана мусульмане захватили Декан (Центральную Индию) в XII веке. После распада созданного ими Делийского султаната власть здесь захватил полководец Зафар-хан, основавший в 1347 году султанат Бахманидов.

Почти два столетия Бахманиды играли первостепенную роль в истории Декана. Почти одновременно там образовалось индуистское государство Виджайянагар, разделившее регион с Бахманидами – границей между ними стала река Кришна. Вся история султаната полна войн с Видджайянагаром и другими соседними княжествами, индусскими и мусульманскими. Внутри султаната, в его правящей верхушке также шла борьба между старыми феодальными семьями, пришедшими из Дели, и «афаки» – более поздними выходцами из Ирана и Средней Азии.

В 1424 году девятый Бахманид, Ахмад-шах I, перенес столицу из душной и жаркой Гулбарги в Бидар, где климат был гораздо лучше. Недаром в Декане ходила поговорка: «Старик в Бидаре сильней юноши из любого другого района Декана, и бидарский кролик отважней собаки из любого другого района Индии». Когда Афанасий Никитин прибыл в Бидар, город был столицей Бахманидов уже около полувека. На престоле сидел тогда молодой Мухаммад-шах III Лашкари, но фактически страной правил его великий везир (мелик ат-туджар) Махмуд Гаван, принадлежавший к числу «афаки» – новой знати. Именно благодаря ему величие государства достигло зенита, что отражалось в пышных придворных церемониях. Никитин описывает одну из них: «На байрам бесерменский совершил султан торжественный выезд: с ним двадцать везиров великих выехало да триста слонов, наряженных в булатные доспехи, с башенками, да и башенки окованы. В башенках по шесть человек в доспехах с пушками и пищалями, а на больших слонах по двенадцать человек. И на каждом слоне по два знамени больших, а к бивням привязаны большие мечи весом по кентарю, а на шее – огромные железные гири. А между ушей сидит человек в доспехах с большим железным крюком – им слона направляет. Да тысяча коней верховых в золотой сбруе, да сто верблюдов с барабанами, да трубачей триста, да плясунов триста, да триста наложниц».

Русский гость стал свидетелем и одной из войн султаната с Виджайянагаром – конечно, сам не видел военного похода, но наверняка много слышал о нем на базаре: «Мелик-ат-туджар пошел завоевывать Виджаянагар (Чюнедар) – великое княжество индийское. А у князя виджаянагарского триста слонов да сто тысяч рати, а коней у него – пятьдесят тысяч». Поход этот, по сведениям ученых, случился в 1472 году и не привел к решающей победе мусульман, хотя в него отправились, если верить Афанасию, чуть ли не миллион человек. Конечно, верить ему не надо – известно, каковы базарные слухи, – но воинов явно было много. Что заставило тверского купца не без восхищения воскликнуть: «Такова сила султана индийского, бесерменского!»

Уже после отъезда Никитина сила Бахманидов пошатнулась – как раз после того, как султан, поверив наветам придворных, велел казнить своего везира. После смерти Мухаммад-шаха его преемники попали под влияние новых везиров из рода Баридов, султанат неуклонно слабел, а в 1527 году его последний правитель бежал из Бидара из страха перед могущественным завоевателем – основателем империи Великих Моголов Бабуром. На территории государства Бахманидов образовалось пять султанатов, по очереди поглощенных Моголами. Однако до этого, в 1565 году, они успели нанести смертельный удар непокорному Виджайянагару. Однако заветная цель завоевателей так и не была достигнута – индуисты Декана в большинстве своем не обратились в ислам, сохранив верность своей древней религии.

* * *

Упоминавшийся нами советский ученый Вячеслав Крашенинников в 1959 году совершил поездку по местам, где когда-то побывал Афанасий Никитин, пытаясь найти там следы путешественника. Конечно, побывал он и в Бидаре, где ему, как уже говорилось, рассказали фантастическую историю о женитьбе купца на индианке. Еще говорили, что русский гость «часто встречался с местным святым пиром Бабой. Они толковали о жизни, о религиях. Раньше, должно быть, здешние люди больше знали о нем, да вот беда – от прежнего Бидара ничего не осталось».

Действительно, время и войны почти полностью разрушили прежнюю столицу Бахманидов. Перед взятием города войсками могольского падишаха Аурангзеба его правитель взорвал все его великолепные дворцы, чтобы они не достались завоевателям. Уцелела только соборная мечеть Солах-Кхамб-масджид (Мечеть шестнадцати колонн), расположенная в старинной Бидарской крепости. Зато погиб известный на всю Индию Тахт-Махал (Тронный дворец), который наверняка видел Никитин. Главным украшением этого дворца, где короновались Бахманиды, были изящные, богато декорированные арки иранского типа. Стройные колонны легко держали высокий карниз, украшенный разноцветными глазированными плитками. Из зала, где стоял когда-то Бирюзовый трон султанов, открывался великолепный вид на дворцовый парк, полный редких деревьев и цветов.

В. Крашенинников пишет: «С великим сожалением глядели мы на груды развалин, лежащие на месте Тахт Махала, на открытый всем ветрам и дождям Тронный зал. Мы побродили меж стен дворца, крышей которому служит само небо. Из предметов домашнего обихода в Тахт Махале чудом уцелел лишь черный каменный столик, служивший подставкой для сосудов с водой. Щебень, в который превратились все остальные взорванные дворцы, был увезен на строительство аэродрома… Территория крепости ныне совершенно запущена. В центре ее видна глубокая впадина со следами весьма обширной системы канализации и водосборных устройств. По краям впадины стоят развалины зданий. Все кругом заросло бурьяном, деревьями и кустарником и представляет весьма печальное зрелище». Наверняка за прошедшие годы в Бидаре многое изменилось, но, конечно, утраченные памятники, представшие когда-то глазам гостя из Твери, уже не восстановить.

С тех времен сохранилось еще медресе, построенное в том самом 1472 году, когда Афанасий Никитин находился в Бидаре. Его явно строили архитекторы, бывавшие в Самарканде, так как здание во многом похоже на медресе знаменитого султана Улугбека, внука Тимура. Как учебное заведение оно не имело равных во всей тогдашней Индии. Его громадный фасад был покрыт синими и зелеными глазированными плитками, ярко сверкавшими на солнце. Минареты тоже были украшены плитками, расположенными в виде зигзагообразных линий. Медресе располагала обширной библиотекой с массой ценных книг и манускриптов. Однако все это погибло после могольского завоевания, когда военачальники Аурангзеба устроили в медресе пороховой склад. По чьей-то оплошности он взорвался, и весь фасад великолепного здания вместе с минаретом обрушились на землю.

Строителем медресе был уже упомянутый великий везир Махмуд Гаван – не только жестокий завоеватель, но и щедрый меценат, покровитель наук и искусства. Не исключено, что Никитин лично встречался с ним – мелик ат-туджар был любознательным человеком, и прибывший в Бидар белокожий чужеземец наверняка заинтересовал его не меньше, чем индийских женщин. Могилу Махмуда, расположенную в окрестностях города, тоже повидал В. Крашенинников: «Могила… оказалась сравнительно скромной. Это была обнесенная железными перилами размерами десять на пятнадцать метров каменная платформа, на которой стоит несколько высоких надгробий. Окрестные крестьяне хинду превратили могилу в свое святилище. Ниша в изголовье надгробия густо закопчена светильниками, замаслена. Кругом лежат остатки приношений душе усопшего. Традиция длится уже полтысячи лет».

Книга «По Декану», откуда взятый эти цитаты, издана в далеком 1963 году. Было бы хорошо, если бы кто-то из наших соотечественников снова совершил поездку «по местам Афанасия Никитина» – в Бидар, Гулбаргу, Райчур, Аланд, знаменитую своими алмазами Голконду. Вряд ли им расскажут там что-то новое о жизни путешественника (хотя в Индии все может быть), зато они могут еще раз увидеть места, где бывал тверской купец – возможно, это поможет понять те его слова и поступки, что до сих пор остаются непонятыми…

* * *

О жизни мусульман Афанасий пишет мало и скупо, хотя и хорошо разбирается в их вере и обычаях. А вот с индусами, которых прежде в сердцах честил «злодеями», путешественник неожиданно сошелся поближе: «И жил я здесь (в Бидаре. – В. Т.) до Великого поста и со многими индусами познакомился. Открыл им веру свою, сказал, что не бесерменин я, а христианин, и имя мое Афанасий, а бесерменское имя – ходжа Юсуф Хорасани. И индусы не стали от меня ничего скрывать, ни о еде своей, ни о торговле, ни о молитвах, ни об иных вещах, и жен своих не стали в доме скрывать». Вот одно из важнейших сведений «Хождения»: чтобы избежать притеснений, Никитину пришлось придумать себе новое имя и наверняка выдавать себя за мусульманина. В самом этом имени просматривается целая легенда: слово «хорасани» в ту эпоху было идентично «персу», следовательно, наш купец и говорил на фарси, и иранскую бытовую культуру за годы жизни в Иране успел изучить достаточно хорошо, чтобы выдавать себя за «хорасани» даже в обществе других «хорасани».

Как и все средневековые путешественники, он с любопытством изучал и описывал непривычные индийские обычаи: «Индусы же не едят никакого мяса, ни говядины, ни баранины, ни курятины, ни рыбы, ни свинины, хотя свиней у них очень много. Едят же днем два раза, а ночью не едят, и ни вина, ни сыты не пьют. А с бесерменами не пьют, не едят. А еда у них плохая. И друг с другом не пьют, не едят, даже с женой. А едят они рис, да кхичри с маслом, да травы разные едят, да варят их с маслом да с молоком, а едят все правой рукой, а левою не берут ничего. Ножа и ложки не знают». И снова пикатные детали с явной примесью личного опыта: «В Индии же гулящих женщин много, и потому они дешевые: если имеешь с ней тесную связь, дай два жителя; хочешь свои деньги на ветер пустить – дай шесть жителей. Так в сих, местах заведено. А рабыни-наложницы дешевы: 4 фуны – хороша, 5 фун – хороша и черна; черная-пречерная, амчук маленькая, хороша». Про «жителей» мы уже говорили, а о значении тюркского слова «амчук», не переведенного ни в одном издании «Хождения», вполне можно догадаться.

Вместе с индусами-паломниками Афанасий совершил путешествие в знаменитый и поныне храм Малликарджуна на горе Шрисайлам (232 километра от современного Хайдарабада), где тоже действовала «ярмарка», которая «пять дней длится». Храм (автор «Хождения» называет его персидским словом «бутхана») запомнился ему своей величиной и богатейшей резьбой по камню. «Велика бутхана, с пол-Твери, каменная, да вырезаны в камне деяния бута. Двенадцать венцов вырезано вкруг бутханы – как бут чудеса совершал, как являлся в разных образах: первый – в образе человека, второй – человек, но с хоботом слоновым, третий – человек, а лик обезьяний, четвертый – наполовину человек, наполовину лютый зверь, являлся все с хвостом. А вырезан на камне, а хвост с сажень, через него переброшен…» Бога, которому поклонялись в храме, русский гость называет «бутом» – это слово, тоже персидское, произведено от имени Будды, но на самом деле в храме поклонялись Вишну и его жене Парвати, из-за чего он и назван в «Хождении» Парватом.

Трудно сказать, какой переворот случился в душе Афанасия за время паломничества, но по возвращении в Бидар его охватила печаль: «Тут я, окаянный Афанасий, рабище Бога вышнего, творца неба и земли, призадумался о вере христианской, и о Христовом крещении, о постах, святыми отцами устроенных, о заповедях апостольских и устремился мыслию на Русь пойти». Он мучительно размышляет о том, как вернуться на Русь: обратно через Ормуз или пойти на юг, через Каликут (Кожикоде), затем на Цейлон, где «на горе высокой лежит праотец Адам». Оттуда можно было добраться через пристани Бенгальского залива в Пегу (Бирму), а после – вообще в Китай, где «делают фарфор и продают его на вес, дешево». Эти раздумья, отразившиеся на страницах «Хождения», вели его прочь от родины, навстречу новым приключениям, но в итоге Никитин решил плыть домой. Свою роль играл и возраст: он понимал, что сил для новых странствий уже нет, и нужно спешить домой, чтобы не умереть на чужбине, без христианского погребения.

С верностью вере предков был связан и выбор пути домой. Удобнее всего было идти через Аравийский полуостров, присоединившись к какому-нибудь купеческому каравану. Однако этот путь проходил мимо Мекки, посещение которой неверным было запрещено. Незадолго до описываемых событий венецианец Никколо Конти, решивший пересечь Аравийский полуостров, был вынужден принять ислам. Именно поэтому Афанасий возвращался другим путем и с ужасом писал о том, что судно, на котором он плыл, заблудилось и чуть было не пристало к побережью Аравии.

Встретив на чужбине пятую Пасху, Никитин наконец перешел от размышлений к делу. Через Гулбаргу и крупный порт Дабхол на Аравийском море он отправился обратно на север. Плыть ему вновь пришлось на индийском паруснике, и вновь видел он на пути много неведомого дотоле. Через месяц плавания появились «горы Эфиопские» – гористый берег полуострова Африканский Рог (на стыке современных Эфиопии и Сомали), где «много роздали рису, да перцу, да хлеба эфиопам. И они судна не пограбили». Оттуда шли уже знакомым путем до Маската, затем до Ормуза. Оттуда Афанасий поспешил уже по суше – через Иран до Тебриза. Там снова путь преградила война: местный правитель Узун Хасан из рода Ак-Коюнлу сражался с турками. Посетив мимоходом ставку этого князя, наш герой сумел в итоге через город Эрзинджан добраться до Трабзона (Трапезунда), где напоследок власти «много зла причинили: добро мое все велели принести к себе в крепость, на гору, да обыскали все. И что было мелочи хорошей – все выграбили. А искали грамоты, потому что шел я из ставки Узун Хасан-бека». Видимо, Никитина под горячую руку приняли за тебризского шпиона.

Но все же он вновь сел на корабль и «божией милостью дошел до третьего моря – Черного». Дважды из-за штормов и сильного ветра корабль возвращался в Трабзон, а затем из-за непогоды был вынужден зайти в Балаклаву. Оттуда через Гурзуф Афанасий наконец добрался до Кафы. Здесь записки завершаются: «Милостию Божией прошел я три моря. Остальное Бог знает, Бог Покровитель ведает».

* * *

Мария Виташевская пишет: «В XV веке в Твери между купцами уже существовало различие. Одни, крупные богачи, имели десятки приказчиков и сидельцев; другие торговали на занятые деньги, вкладывая в торговлю всю свою сметку да предприимчивость. Удалось дело – живет такой купец неплохо; сорвалось – лучше домой не возвращайся: за долг все отнимет заимодавец, а сам незадачливый торговец насидится в “пагубе”, долговой тюрьме».

Всё это к тому, что будь Афанасий Никитин оборотистым, хватким, успешным купцом, моментально просчитывающим выгоду, понимавшим, где и сколько он может заработать, он, скорее всего, вел бы себя совсем иначе. Не стал бы все деньги вкладывать в покупку коня. Не отправился бы в Индию в одиночку, не заручившись поддержкой или партнерством других купцов.

Тем более мы сейчас понимаем, что человек, который вырос в торговой Твери и сам был купцом, должен был прекрасно понимать, как устроен рынок. И насколько далеко простираются торговые пути даже из маленьких русских городов. Вот что пишет о средневековом рынке Руси исследователь Михаил Велишевич: «Широта этих торговых оборотов, – т. е. широта в пространственном смысле: по суммам тогдашний рынок был, конечно, в сотни раз уже даже теперешнего, послевоенного – нас, сбитых с толку нашей железнодорожной сетью и созданной ею новой экономической географией, способна привести прямо в остолбенение. Кто бы подумал, что Дмитров (Московской губ.) и Вязьма могли быть центрами международного обмена? А между тем послушайте иностранных путешественников, которые писали что Дмитров, через который протекает река Яхрома, впадающая в Сестру, а Сестра в Дубну, впадающую в Волгу, благодаря такому удобному расположению рек торговал товарами, которые привозили с Каспийского моря! А под городом Вязьмой река того же имени впадала в Днепр, откуда груженые суда поднимались до самого города. Таким путем шли в Литву товары из Москвы и с ярмарки в Холопьем городке (на устье Мологи)».

Ирина Федоркова из Московского гуманитарного университета в научной статье «Образ русского купца» пишет: «В обыденном сознании современных россиян существует стереотипный образ купца – “толстосума и толстопуза”, скупого и неповоротливого, жадного до личной наживы, человека неинтеллигентного и необразованного, для которого высокие идеалы служения Отечеству, стремление к познанию и личная отвага – явления абсолютно чуждые. Вместе с тем вся история становления отечественного купечества свидетельствует об ином: купцы являлись одной из самых активных групп русского общества, способствовавших не только экономическому развитию страны, но и выполняющих ряд неспецифических для данного сословия функций: они выступали в роли дипломатов и разведчиков, паломников и благотворителей, проводников и фельдъегерей, писателей и просветителей, землепроходцев-исследователей».

Профессиональная деятельность купцов была сопряжена с риском и преодолением большого числа трудностей: помимо дорожных сложностей, связанных с длительностью пути в разных погодно-климатических условиях (степь, пустыни, болота, горные дороги), существовала большая вероятность попасть в опасную ситуацию: ограбление, плен, продажа в рабство. Тем не менее в высших слоях общества сохранилось отношение к купцам как к «худородным», сохранившееся вплоть до конца царской России. Связано это в том числе и с тем, что стать купцами могли активные представители всех слоев населения, в том числе выходцы из простонародья; критерием отбора являлись личные способности, а не происхождение.

Как раз в XV веке, то есть при Афанасии Никитине, появился новый тип государственного правителя – «князь-хозяин», который делал ставку не только на расширение своих владений и ведение войн с соседями, но и обустройство собственных владений. «Князья-хозяева», к которым вполне можно причислить и тверского князя Бориса Александровича, при котором жил Никитин, немало внимания уделяли строительству городов, развитию ремесел и торговли. Они делали ставку на купцов, оценив их смекалку, предприимчивость, деловую расчетливость и готовность к риску; купцы становились главными партнерами и помощниками действующей власти! Важной являлась информационная функция купцов: их рассказы служили источниками для летописцев. Так, Л. Е. Морозова считает, что автор Лаврентьевской летописи именно от купцов узнал об обстоятельствах крещения князя Владимира в Херсонесе. Купцы участвовали в формировании общественного мнения по разным вопросам. В своих поучениях Владимир Мономах говорил детям о том, что купцы могут «прославить человека по всем землям или добрым, или злым».

И тут появляется интересный феномен. Купцы-просветители привозили на Русь сведения о разных странах и народах. С XII века у русских путешественников сложилась традиция составлять путевые заметки – «хождения». Тексты «хождений» включались в состав летописных сводов и использовались как самостоятельные произведения. Они многократно переписывались и были популярны среди всех слоев населения: от князей до посадских людей. Путевые заметки с одной стороны выступали в роли путеводителей и имели практическую значимость для соотечественников, отправлявшихся за границу; с другой стороны – носили общепросветительский характер. С XIV века появляется новый тип путешественников, нацеленных помимо паломничества на реализацию практических задач государственно-политического и торгового характера.

«Каждое купеческое “Хождение” имеет свои особенности, связанные с целями предпринятых путешествий, а также личностными чертами и интересами самих купцов, – пишет Ирина Федоркова. – Например, путевые заметки Василия Познякова (XVI в.) являются ценным источником по изучению истории Египта и Иерусалима XVI века. Записки Федота Котова дополнительно выступают в роли самоучителя (он приводит турецкий, персидский, грузинский счет до 100, а также армянскую азбуку). Записки Афанасия Никитина (XV в.) – землепроходца, первого русского человека, добравшегося до Индии, дают целостное представление о разных сторонах жизни Индии: от бытовых до политических. Хождение московского купца Трифона Коробейникова пользовалось широкой популярностью, помещалось в хронографах, между житиями святых и поучениями Иоанна Златоуста и насчитывало свыше двухсот списков и около полусотни печатных изданий, причем в виде лубочной книжки с ориентацией на малограмотные слои населения записки издавались в начале XX века. В 1868 г. даже рассматривался вопрос об использовании книги Трифона Коробейникова в учебных программах сельских народных школ!»

Анализируя поведение средневековых купцов на основе многочисленных «хождений», И. Федоркова выделяет среди этой социальной группы купцов профессиональных и непрофессиональных. Непрофессиональные «купцы» распродавали сразу все, что имели, «льстясь на дороговизну, а сами остаются ни с чем, уповая на скорый выезд», но не имея возможности сразу уехать, вынуждены впоследствии покупать необходимые им товары за двойную цену. В «Описании земли Камчатки» Степана Крашенинникова назван и другой вариант непрофессионального подхода к делу: новоявленные купцы, получив барыш и «вдавшись роскоши», поселялись на новых землях и впоследствии разорялись, так как «мягкая рухлядь чем более лежит, тем более оцветает, а следовательно теряет свою доброту и цену». Имеется в виду, что звериные шкурки, если их не продать сразу, быстро приходят в негодность из-за условий хранения. Кстати, Афанасий упоминает в «Хождении за три моря», что он вез в Дербент именно «мягкую рухлядь», те самые шкурки.

В свою очередь, профессиональные купцы действовали иначе: они основывали фактории, вовремя вывозили товары на материк, платили в казну 10 % пошлины и попутно занимались исследованием новых земель, отправляя сведения об этом в столицу. Они были нацелены не только на получение личной прибыли, но и на государственную пользу. Например, в 1766 году императрица Екатерина II велела вернуть купцу Андриану Толстых 1/10 прибыли, т. е. не взяла в казну процент за добытый товар в награду за большой вклад купца в дело исследования новых земель. Кроме того, Толстых установил добрые и деловые отношения с камчатскими аборигенами, «завоевал благорасположение всех островитян, собрав при том значительный груз» (возникает аналогия с Афанасием и индусами). Кроме того, он не раз помогал своим коллегам по бизнесу – например, в 1761 году принял на борт потерпевших кораблекрушение морехода Башмакова с командой. На обратной дороге его собственное судно потерпело крушение, но Толстых спас людей, груз и, кроме того, доставил в столицу описание шести новооткрытых островов. Купец не останавливался на достигнутом, ставя перед собой новые исследовательские задачи. Он искал Дегамову землю, которую пытался найти Беринг, но судно его разбилось о скалу, из 63 человек команды, выжили только трое, сам купец Андриан Толстых погиб.

Во всех исследованиях, где изучается исторический феномен путешествий средневековых купцов с целью открытия новых торговых путей, рынков, земель (энциклопедия «1000 купеческих родов России» Олега Платонова, статья об истории русского средневекового торгового сословия Л. Б. Алаева, и еще ряд публикаций), Афанасий Никитин если и упоминается, то исключительно как автор «Хождения за три моря». Никто не сообщает о его торговых успехах – видимо, потому, что никаких успехов и не было.

Спустя двадцать лет после Никитина до Индии добрался другой европеец – португальский мореплаватель Васко де Гама. 20 мая 1498 года, обогнув мыс Доброй Надежды, он бросил якорь в порту Кожикоде (Каликут) в Керале, на западном побережье Индии. Васко де Гама оказался настоящей «акулой капитализма»: за год он основал на обеих побережьях Индии восемь факторий, открыл торговое представительство на Цейлоне, превратил популярный ныне остров Гоа в административный центр всех португальских владений к востоку от мыса Доброй Надежды: анклавов на восточном берегу Африки, в устье Красного моря и Персидского залива, на побережье Индии и Цейлона, на полуострове Малакка, а потом и в Китае.

Васко де Гама оказался не только оборотистым предпринимателем – он творил вещи даже по тем временам чудовищные. Когда к португальцам прибыли послы от заморина, правителя Каликута, Васко де Гама распорядился отрезать им носы и уши, пришить собачьи и в таком виде отправить обратно с сопроводительным письмом, где было написано: «Попробуй жаркое, которое я тебе приготовил». Представляете, если бы что-то подобное сотворил Афанасий Никитин? Претендовать на звание национального героя после такого он бы точно не мог.

Да, по сравнению с португальцем наш Афанасий Никитин оказался так себе купцом, никудышним бизнесменом. Но, как говорил по другому поводу наш президент, любим мы его не за это. Купец, может, и не очень, зато путешественник, исследователь, писатель – это да. К тому же не запятнавший русского имени жестокостью и коварством в далеких землях.

…С чем наш герой вернулся домой? Ни факторий, ни торговых домов он в Индии не открыл. Совершенно точно можно сказать, что когда Афанасий сошел на берег в Кафе, на поясе его не позвякивал туго набитый кошель с деньгами. Отправившись в коммерческое путешествие с целью заработать денег, тверской купец спустя шесть или семь лет вернулся на родину без денег, товаров, да еще с долгами: «Пришел на корабль и сговорился о плате – со своей головы золотой дать до Кафы, а на харч взял я золотой в долг – в Кафе отдать». То есть его поездку в Кафу оплатил кто-то из более удачливых и сердобольных коллег.

Однако с собой Афанасий вез листки («тетрати»), в которых записывал свои впечатления об Индии, рассказывал всю историю своих «грешных» скитаний. «Милостью Божией прошел я три моря», – сдержанно записал он на последней странице своего труда.

Вот он идет по трапу на берег. Смотрит, как на пристани толпится народ. О чем он думает в эту минуту? Наверно, о том, где раздобыть золотой, чтобы расплатиться с добрым человеком, оплатившим ему дорогу. И ведать не ведает, что несет с собой «Хождение за три моря» – произведение, которое обессмертит его имя в веках. Пора уже и нам его открыть и прочесть внимательно.

Глава седьмая

Афанасий и «Хождение»

Пожалуй, самое поразительное открытие, которое довелось сделать при сборе материалов о «Хождении за три моря», – что это произведение не входит в сегодняшнюю школьную программу по литературе. Тверской педагог Светлана Москвенкова, учительница литературы с многолетним стажем, на вопрос, изучают ли в российских школах «Хождение за три моря», ответила: «В учебниках не видела. Есть упоминания паломнических текстов как жанра в древнерусской литературе, но об этом говорят на уроках истории. Я лично за все годы работы в школе ни разу уроков по Афанасию Никитину не проводила. Знаю, что о Никитине упоминается в учебнике географии. Но само “Хождение за три моря” рекомендовано для внеклассного чтения – не более того».

Как ни парадоксально отсутствие одного из главных литературных памятников русского средневековья в школьной программе, объяснение этому есть. «Хождение за три моря» читать школьнику НЕИНТЕРЕСНО. Для подростка это какой-то разрозненный набор путевых наблюдений, этнографических заметок, причитаний и жалоб, из которых сложно выстроить цельный сюжет. Это даже не «Слово о полку Игореве», где, в общем-то, рассказана связная история. Надо признать, что произведение Афанасия Никитина, с точки зрения школьного учителя, – текст, которым сложно увлечь старшеклассников. Ну поехал человек в Индию, ну жил там, путешествовал, всякие свои мысли записывал – и что?

Собственно, это объясняет наличие немалого числа произведений, повестей, романов, написанных для среднего и старшего школьного возраста по мотивам «Хождения за три моря». Авторам этих книг хотелось расширить и дополнить историю Афанасия, который в своих записках почти ничего о себе не написал. Но не менее важным нам кажется процесс исследования и осмысления этого памятника, который продолжается уже третье столетие.

* * *

Почему именно «Хождение за три моря», история о путешествии тверского купца в далекую заморскую страну, заняло и продолжает занимать такое важное место в истории русской культуры? Историк Борис Кипнис считает «Хождение» одним из главнейших текстов средневековой русской литературы. Это произведение, которое символически помогло русскому национальному самосознанию преодолеть последствия коллективной психологической травмы, нанесенной монголо-татарским нашествием. Но нашествие было в XIII веке, а «Хождение» написано спустя два столетия. И чтобы понять все величие этого литературного памятника (и его значение для судеб национальной культуры), попробуем, слушая лекцию Б. Кипниса, посвященную истории русской культуры XIII – XV вв. (ее нетрудно найти в Сети, как и весь цикл лекций об эпохе Ивана III), проследить эволюцию становления русской литературы и искусства послемонгольского периода.

Монгольское нашествие, безусловно, стало катастрофой не только для государственности русских княжеств, не только для экономики, но и для нашей культуры. После него на несколько десятилетий из оборота исчезают сочинения, написанные не монахами, а мирянами. Вплоть до XIV века, когда будет написана «Задонщина», все рукописные тексты на русском языке – это летописи, то есть официальные хроники. После страшного удара, нанесенного монголами, русская культура медленно восстанавливалась, постепенно отставая от культуры европейской. Причем это было отставание не только культурное, но и цивилизационное.

К тому времени образование и культура Западной Европы уже достигли довольно высокого уровня, постепенно перемещаясь из монастырей в города. Развивается традиция светского творчества, когда литературные произведения сочиняют не монахи и священники, а миряне. Рождается лирическая поэзия, когда авторы обращают внимание на отношения между мужчиной и женщиной, появляются первые зачатки любовных романов – наряду с комическими, героическими и рыцарскими романами вроде «Песни о Роланде» и «Романе о Лисе». В Европе первый любовный «Роман о розе», аллегорическая любовная поэма Гийома де Лорриса и Жана де Мена, появился в XIII веке. Русские любовные стихи (и стихи вообще) возникнут гораздо позже, спустя 500 лет, во времена Тредиаковского и Кантемира. Правда, до этого были отдельные попытки: например, Симеон Полоцкий, воспитывавший детей Алексея Михайловича, сочинял стихи, но это были только ученические опыты. Магистральная же линия развития русской лирики была прервана (или даже остановлена) на целых пять столетий. С прозой дела обстояли лучше, но и она в допетровскую эпоху была в основном церковно-назидательной.

Преодоление культурного кризиса началось не в литературе, а в иконописном искусстве. Случилось это во второй половине XIV века, когда постепенно стала восстанавливаться связь русской культуры, русского искусства с греческим, византийским. Первым восстановил эту связь Феофан Грек, чье творчество совпало с духовной деятельностью Сергия Радонежского – широта восприятия, ощущение Божьего мира как трагического в своей основе. Примечательно, что примерно через сто лет после того, как на Руси появился Феофан Грек, на другом конце Европы в Испании творил другой грек. Его звали Доминикос Теотокопулос, но в истории европейского искусства он остался как Эль Греко. Он родился в православной семье на Крите и бежал в Испанию от турок, а Феофан Грек отправился на Русь, поскольку не мог реализоваться в Византии – очень похожие судьбы. С той только разницей, что большинство росписей и миниатюр, над которыми работал Феофан, не сохранились.

От Феофана Грека несложно перебросить мостик к Андрею Рублеву, который в своем творчестве соединил лиризм с ощущением сгущающихся грозовых туч. Это глубоко драматическое искусство, призывающее направить все духовные силы на борьбу с тьмой, с ненавистниками христианской веры. Однако Рублев в своих работах передает не только трагизм, не только ощущение конца мира, но и надежду на его возрождение.

И если иконописное искусство первым преодолело последствия «монголо-татарской травмы», то светская литература не развивалась, пока не появился Афанасий Никитин. XV век, эпоха Афанасия – это эпоха слова, это открытие дверей в мир словесности. В Европе уже изобретено книгопечатание, в Московскую Русь, в том числе и в Тверь, купцы привозят печатные книги. Напомним, что Афанасий Никитин брал в поездку какие-то книги. Читал он, как и его современники, не для удовольствия – по книгам молился, из них узнавал (как известно из «Хождения») даты церковных праздников и постов. Наличие книг дает понять, что он был грамотен – в тот период грамотность на Руси (да и в Европе) была уже не такой редкой, но все же далеко не повсеместной. Впрочем, количество грамотных быстро росло, что тоже объяснялось потребностями веры. Каждый русский человек носил имя в честь кого-нибудь из христианских святых и хотел знать, какими подвигами «его» святой прославился. Никитин, скорее всего, получил имя в честь Афанасия Великого, одного из отцов христианской церкви, день которого отмечается 15 мая, так что с высокой вероятностью можно сказать, что это день крещения нашего героя.

«Хождение за три моря» замечательно не только тем, что описывает поездку, путешествие, торговое предприятие (пусть и не слишком успешное) светского человека, мирянина, купца. Оно позволяет нам заглянуть в духовный мир средневекового жителя, горожанина из Твери. Мы можем увидеть окружающий его универсум, увидеть его глазами, пройти по нему словно панорамной съемкой, разглядев берега Волги, улицы Астрахани и Дербента, индийские пейзажи… Не будем упоминать, что Афанасий много где побывал, не только в Индии. Скорее всего, он был в Византии, в Константинополе (описывая увиденный им индийский памятник, сравнивает его с Юстиниановым столпом – «а руку правую поднял высоко и простер, как Юстиниан, царь цареградский»). Был в Иране, Омане, даже в далекой и неведомой тогда европейцам Эфиопии: «В той земле Эфиопской были мы пять дней». Слышал в своих странствиях о еще более далеких землях Китая и Юго-Восточной Азии, постаравшись, хоть и кратко, пересказать эти слухи в записках.

Но главное все же в том, что мы видим в «Хождении за три моря» не только самого Афанасия Никитина, но шире – того русского человека, каким он стал к середине XV века, пережив монгольское иго и сохранив духовные основы своей цивилизации. Мы откровенно любуемся этим человеком – какой он умный, терпеливый, наблюдательный, великодушный, выносливый, терпимый к чужим странным обычаям и нравам…

Однако немногие знают это – разве что те, кто читал «Хождение за три моря». А его, как мы помним, в школьную программу не включили, и замечательный литературный памятник остается непрочитанным большинством русских людей. Многие, услышав имя Афанасия Никитина, закивают – да это же тот, который до Индии добрался! Хотя Индия – лишь оболочка всей истории, ее верхний слой. Истории, которую сегодня не каждый таблоид возьмется печатать: ну подумаешь, торговый человек какой-то, товар потерял, забрался в какие-то дебри и вернулся ни с чем. Не история успеха, что и говорить…

Но главное ведь не в этом. «Хождение за три моря» стало нашим литературным Возрождением, чудесным проявлением национального характера, русской воли, души, природы… В том и заключается величие этого литературного памятника, что в Афанасии Никитине каждый русский может узнать себя – свои мысли, сомнения, тревоги. И вовсе не обязательно при этом принадлежать к торговому сословию или, скажем, жить в Твери.

* * *

Историк Дмитрий Челышев, подробно изучивший вопрос об исследовании «Хождения за три моря», пишет: «Начиная с середины XIX в. о путешествии Никитина в Индии было написано немало статей и книг. Первая исследовательская работа, специально посвященная этому памятнику литературы, появилась в 1856 г. и принадлежала перу академика Петербургской Академии наук И. Срезневского. В 1881 г. вышла работа известного востоковеда И. П. Минаева, специально ему посвященная. Отдельные труды появлялись в печати и позже. Особенно интерес к этой рукописи возрос после Великой Отечественной войны (как раз тогда Индия обрела независимость от британской короны – В. Т.). Появились уже не только научные статьи, но и художественные произведения, главным героем которых стал Афанасий Никитин – можно вспомнить исторические повести К. Кунина, исследования В. Кучкина, М. Виташевской, Л. Семенова».

Примерно то же самое происходит и сегодня. Достаточно набрать в поисковике базы «КиберЛенинка», где собраны все научные статьи, слова «Афанасий Никитин» или «Хождение за три моря», чтобы получить несколько десятков текстов. Записками тверского купца, как выясняется, занимались многие, в том числе настоящие «звезды» отечественной филологии, от Михаила Бахтина до Юрия Лотмана. Впрочем, их статьи придется пока отодвинуть в сторону – там записки Афанасия Никитина использованы как примеры, подтверждающие теории авторов, не имеющие отношения к собственно «Хождению за три моря». Вряд ли большинство читателей этой книги составляют академические ученые, поэтому не будем их мучать научной терминологией и сложными теоретическими построениями.

Многие из исследователей пишут о неких «загадках», «тайнах», «скрытых смыслах» «Хождения за три моря». Сам текст небольшой, на современном литературном языке он занимает максимум 20 страниц. И первое (а также главное) чудо заключается уже в том, что мы имеем возможность его читать. Путевой дневник тверского купца, написанный в далеком XV веке и имевший тысячу шансов погибнуть вместе со своим автором, каким-то чудесным образом добрался до дьяка Мамырева, который распорядился сделать с него списки и включить в официальную летопись. Можно только гадать, сколько иных личных документов, записей, путевых дневников могли проделать такой же путь, но сгинули вместе с их авторами!

«Сравнение записок Афанасия Никитина с западными географическими памятниками XV и XVI веков не окажется к невыгоде русского путешественника, – отмечал в своем фундаментальном труде «Старая Индия. Заметки на хожение за три моря Афанасия Никитина» (СПб., 1881) известный русский индолог И. П. Минаев. – Уступая им часто в красоте изложения и богатстве фактических подробностей, тверич Никитин превосходит весьма многих беспристрастием, наблюдательностью и толковостью; трезвость, отличающая все его сообщения, и верность наблюдения дают право сравнивать его заметки с самыми выдающимися из старинных путешествий».

Чем так сильно привлекал текст Афанасия Никитина исследователей? Тем, что в нем отразились многочисленные политические, социальные, культурные тенденции, характерные для последней четверти XV века, эпохи создания централизованного русского государства с Москвой во главе. Тем, что этот текст дает масштабное представление об отношениях разных социальных групп, представителей разных городов (очень важно, что Афанасий – купец из Твери, а Тверь тогда доживала последние годы в качестве самостоятельного государства), а также предоставляет возможность увидеть, как складывались отношения между русскими и другими народами. Тем, что в «Хождении» очень важен религиозный, духовный элемент – об этом мы подробнее поговорим ниже. Что, по сути, это первый текст на русском языке, позволяющий понять самоощущение православного человека, живущего в мусульманском мире. Что сам текст оставляет простор для разнообразных толкований, поскольку очевидно, что Афанасий Никитин не успел его закончить, и можно «додумать» оборванные нити сюжетного повествования.

Да и просто потому (а может, прежде всего потому) что это очень живой, динамичный, насыщенный, яркий текст. История «путешествия по-русски», когда ты отправляешься незнамо куда, надеешься впереди увидеть рай, а потом оказывается, что там вовсе не рай. Интересную мысль высказал в книге «Семиотика истории» Владимир Успенский: «Как это вообще обычно для древнерусских паломничеств (“хожений”), сочинение Афанасия Никитина начинается и завершается молитвой, но если начальная молитва приводится по-церковнославянски, то заключительная молитва в данном случае представлена на арабском языке. Это именно потому, что описание путешествия здесь строится как анти-паломничество и это обстоятельство подчеркивается формальными лингвистическими средствами (при сохранении общей композиционной схемы): молитва на церковнославянском языке как бы соответствует исходному пункту путешествия (святости пункта отправления), а молитва на арабском языке – его конечному пункту (скверности пункта назначения).

Равным образом и такой текст, как сугубо патриотическая молитва о Русской земле, дается в “Хождении за три моря” по-татарски, и это особенно показательно: здесь наглядно видно, что выбор средств выражения может определяться не содержанием высказывания, а тем м е с т о м (ситуационным locus’ом), в котором оно производится. Вместе с тем, в других случаях аналогичные средства выражения могут быть обусловлены и непосредственно самим содержанием: характерно, что когда Афанасий Никитин говорит о сугубо мирских делах (таких, например, как половые сношения, проституция и т. п.), он также может прибегать к татарскому языку. Таким же образом сообщается и о том, как учат подражать лицедеям – надо полагать, потому, что это неприличное, с точки зрения русского человека, занятие».

В «Хождении за три моря» сплетаются несколько жанровых и сюжетных, говоря по-нынешнему, форматов: история неудачной коммерческой поездки; скитания на чужбине; путешествие в экзотическую страну; жизнь во враждебном окружении, среди «бесерменов», тоска по оставленной родине, смерть на обратном пути – причем смерть остается «за титрами», но мы знаем, что автор не дошел до дома, и это придает всему произведению совершенно иной, трагический облик.

* * *

В исследованиях, посвященных «Хождению за три моря» можно выделить две тенденции – условно назовем их «повышающей» и «расширительной». «Повышающая» заключается в стремлении придать поездке Афанасия Никитина признаки некоей миссии, превратить его из купца (не очень, как мы знаем, успешного) в некоего разведчика, тайного «народного дипломата», который отправился в Индию с государственными целями. Важным аргументом в пользу такой концепции стало то, на что обратил внимание первый серьезный исследователь «Хождения» Измаил Срезневский: тексты Афанасия Никитина получили, можно сказать, государственный статус, поскольку «были включаемы даже в состав летописей, наряду с другими важными историческими сказаниями».

В этом есть своя правота. Если твои путевые записки включили в летопись – это уже признание на государственном уровне; «может меня, даже наградят, посмертно», как говорил наш современник Семен Семеныч Горбунков. Исследователь В. В. Богданов так и писал: «Не надо забывать, что рукопись Афанасия Никитина почти сейчас же после его смерти попала в руки лица, которое доставило ее в центр русской науки для занесения целиком в русскую летопись. Факт говорит о том, что современники знаменитого путешественника оценили его подвиг и решили передать о нем потомству». Еще один исследователь, Н. В. Водовозов, увидел в факте помещения записок тверского купца в летопись прямое доказательство официального характера миссии Никитина – мол, если власти выдали ему охранную грамоту на проезд с посольством, то сделали это потому, что купец Никитин был им хорошо известен.

Как мы уже знаем, книга Никитина была передана после его смерти Василию Мамыреву, дьяку московского князя Ивана Великого, ведавшему посольскими делами. Это возможно, утверждает Водовозов, только в одном случае: умирающий Никитин заранее назвал адресата, которому следовало доставить его «тетрати» и более того, знал, что адресат со всей серьезностью отнесется к его запискам. Что он их ждет! Алекс отправил Юстасу донесение в центр, и Юстас его получил. И то, что «Хождение за три моря» немедленно внесли в летописный свод – лишнее доказательство того, что между тверским купцом и московскими властями существовал некий договор.

Однако это не совсем так, конечно. Многие авторы, писавшие о «Хождении за три моря», приписывали Афанасию Никитину некую секретную миссию, которую ему поручил тверской князь Михаил Борисович. Хотя давайте не будем забывать, что в год, когда Никитин отправился в Индию, тверскому князю было 13 лет. Вряд ли он мог строить такие дерзкие геополитические планы.

И потом: достаточно сравнить «Хождение за три моря» с текстами людей, которые приезжали на Русь с совершенно четкой шпионской миссией. Как они описывают окружающую действительность, на что обращают внимание, как выстроены их тексты. Например, знаменитый Сигизмунд фон Герберштейн, дипломат Священной Римской империи, который посетил Русь уже после Афанасия Никитина (в 1549 году) и оставил знаменитые «Записки о Московии» – вот образец настоящего «Штирлица», совершившего путешествие не только с дипломатическими, но и разведывательными целями, которых Герберштейн, в общем-то, и не скрывал. Он проявлял большой интерес ко всему русскому и подходил к изучению жизни в Московии разными способами. Общался с русскими, тщательно протоколируя свои беседы. Помимо этого, тщательно изучал существовавшие на тот момент публикации за рубежом о Московии и сравнивал описанное с собственными наблюдениями. Его отношение к предыдущим авторам было скептическим, так как большинство из них никогда не посещали Русь. Герберштейн отличался уникальной выверкой полученных им сведений (говоря по нынешнему – проводил жесткий фактчекинг) и, как сам писал, доверял только совпадающим сведениям от разных людей.

И сравните «Записки о Московии» с «Хождением за три моря»! Да если бы Афанасий Никитин собирал какую-то разведывательную информацию, ему как минимум понадобился бы связной, который мог бы доставить ценные сведения в Тверь (ну или в Москву). Такого связного у него не было. Его «тетрати» совершенно случайно оказались у тверских купцов, которые возвращались из турецкого плена через Крым. Нетрудно предположить, что какие-нибудь крымские пограничники хотя бы пролистали эти записки и, скорее всего, пожали плечами – какие-то путевые дневники, интереса не представляют, проходите дальше. И давайте на этом закончим говорить о «шпионской миссии» Афанасия Никитина, тверского купца. Если такая миссия и была, доверили ее явно не тому человеку.

К тому же фигура Василия Мамырева, московского дьяка, которому доставили эти «тетрати» – это очень, очень интересная интрига! Известно, что Мамырев был противником Твери, Тверского княжества. Но дело не только в этом. В советское время вышел сборник записок русских путешественников XI – XVI вв. под названием «Книга хожений» (М., 1983). Среди прочих «хожений» (само собой, там есть и «Хождение за три моря») приведены записи некоего Василия, который примерно в те же годы, что и Никитин был в Индии, совершал путешествие на Восток. Путь Василия был необычным: из столицы Османской империи он отправился в сторону Дамаска, потом в Палестину, потом по городам Малой Азии, побывал в государстве белобаранных туркмен (Ак-Коюнлу), оттуда прошел в эмирство Карамаи на юге нынешней Турции. О целях своего путешествия Василий ничего не упоминал, но совершенно точно путешествовал не с паломническими целями, а с некими другими – не будем ввиду недоказанности употреблять слово «шпион».

Василий мимоходом упоминает о христианских достопримечательностях, но куда подробнее пишет о городских укреплениях, о водоснабжении, о составе населения. Скорее всего, он проводил рекогносцировку, присматривался к территориям, где как раз завязывались важные узлы международных событий, важных для Руси. У османов появился тогда грозный противник – правитель Ак-Коюнлу Усуи-Хасан (у Василия Асан-бек), который оказывал туркам чувствительное сопротивление, что ослабило их агрессивные устремления в Европе. В свою очередь, усиление Османского государства не могло не беспокоить русские княжества. «Хожение гостя Василия» не отличается изысканностью стиля – там все по делу, коротко, много практической информации и почти отсутствуют сведения о священных реликвиях и прочих достопримечательностях.

Так вот, в последние годы появилась гипотеза, что «гость Василий» и Василий Мамырев, который в 1470 году был назначен Иваном III дьяком посольского приказа – одно и то же лицо. И якобы неслучайно Мамырев с таким вниманием отнесся к «тетратям» тверского купца, который добрался аж до Индии, и распорядился включить их в официальную летопись.

Хотя и с летописью не все ясно. Что представляла собой «летопись», в которую был занесен труд Никитина? Летописи на Руси были разные. «Хождение» Афанасия Никитина вошло в состав летописного свода 1518 года, отразившегося в Софийской II и Львовской летописях, однако впервые включил его в летопись, по всей видимости, не непосредственный составитель свода, а безвестный редактор, оставивший пометку, датированную 1475 годом: «Того же году обретох написание Офонасия Тверитина купца…» Но этот свод 1480-х годов (протограф свода 1518 года) вовсе не был официальной московской летописью! Совсем напротив: это был резко оппозиционный документ, поддерживавший враждебных Ивану III деятелей, и в их числе умершего в 1489 г. митрополита Геронтия, и содержавший ряд неофициальных и неугодных великокняжеской власти сведений. «Хождение за три моря», конечно, не было враждебно московскому великому князю, но и рассказом, включенным по приказу великого князя в «официальный» летописный свод, оно не было тоже. Это просто интересный памятник, каких составитель свода привлек немало – возможно, для увеличения популярности своего труда, а может, просто по природному любопытству.

То есть «повышающая» концепция, желание выдать «Хождение за три моря» за некий разведотчет не работает. Поскольку анализ текста Афанасия Никитина доказывает, что написан он не государственным мужем, не человеком, выполняющим ответственное поручение московского князя – для этого нет, в общем, никаких оснований. Афанасий Никитин писал свой текст как путешественник, как «очарованный странник», и – как писатель. Записки его включили в летопись именно потому, что они описывали уникальный опыт, пережитый русским человеком. Это примерно как если бы сейчас появился документ о том, как человек совершил путешествие – даже не знаю, с чем сравнить: в царство мертвых? К центру Земли? На Марс? Путешествие Никитина «за три моря» само по себе настолько важное событие для XV века, что оно заслуживало самого высокого внимания и было достойно того, чтобы сохранить его в летописи.

И что самое интересное: если пытаться выстроить какой-то сюжет, связывающий Афанасия Никитина и московского царя Ивана III, ничего не получится. Афанасий отправился в Индию по поручению (предположим) Ивана, вернулся, умер, Ивану доставили его путевые записки, он прочитал – и что-то, получается, должен был сделать. А почему ничего не сделал? «Хождение за три моря» никак не соотносится с событиями правления Ивана III, как ни пытались исследователи «пристегнуть» тверского купца к внешнеполитическим подвигам московского великого князя, придать его «Хождению» государственный смысл. Нет там ничего такого. Может, и хотелось бы, чтобы Афанасий не просто так в Индию отправился, а имея некую тайную задачу, поручение, план. Но – нет ничего. Не находится. Получается, что просто так поехал, по зову своей беспокойной тверской души.

* * *

Другая тенденция, заметная в исследованиях «Хождения за три моря», кажется намного более интересной. Назовем ее «расширительной». Речь идет об исследователях, которые считали «Хождение» не просто путевыми записками тверского купца, а сложным посланием, требующим особой расшифровки. То есть то, что купец добрался до Индии – это только информационный повод, а писал он на самом деле о другом. Там обязательно должны быть некие скрытые смыслы, шифры, коды – эстетические, этнографические, культурологические, религиозные.

Исследователей, которые пытались «расшифровать» записки тверского купца, немало. Например, известный филолог князь Николай Трубецкой, который еще в 1920-х гг. опубликовал статью, где предлагал подойти к «Хождению за три моря» (и к другим произведениям древнерусской литературы) с теми же научными методами, с которыми принято подходить к новой русской литературе. Однако сам же Трубецкой признавал, что это невозможно, поскольку нельзя адекватно понимать записки тверского купца: «Наши эстетические мерила настолько отличаются от древнерусских, что непосредственно эстетически чувствовать древнерусские литературные произведения мы почти не можем…»

Основное внимание Трубецкой уделил композиции «Хождения», чередованию в нем «довольно длинных отрезков спокойного изложения с более короткими отрезками религиозно-лирических отступлений». Причем в расположении «отрезков спокойного изложения» обнаруживалась, по мнению исследователя, определенная симметрия: «статичность» этих описаний нарастала от начала повествования к середине, а к концу постепенно они вновь утрачивали эту «статичность», повествование приобретало более динамичный характер. В чередовании «спокойных» отрезков с лирическими отступлениями Трубецкой усматривал сходство текста Афанасия Никитина с современными тверскому купцу паломническими «хожениями», но считал, что Никитин не пытался писать свой текст по канонам паломнической литературы, а просто подражал ей. Хотя это, не в обиду князю Трубецкому, странный подход. Если даже Афанасий действительно нарочно чередовал быстрые и медленные отрывки в тексте – зачем ему это было нужно, с какой целью?

Трубецкой, кстати, первым обратил внимание на то, что Никитин часто использует неизвестные, экзотические слова – иногда буквально нагромождая их в тексте, включает фразы на татарском и персидском языках. Здесь исследователь видел своего рода оригинальный прием: вплетая в повествование странно звучащие и непонятные для русского читателя иностранные слова, Никитин таким образом привлекал внимание, повышал интерес к своему произведению. Трубецкой считал, что это такой известный у писателей-формалистов прием «установка на выражение», когда автор начинает использовать заумные непонятные фразы, чтобы подчеркнуть чуждость и экзотичность описываемых событий – а уж что может быть экзотичнее для читателя XV века, чем путешествие в Индию! Иными словами, тверской купец использовал примерно те же приемы, которые спустя 500 лет будет использовать, скажем, Джеймс Джойс при написании «Улисса», когда через текст пытался передать настроение автора, его ощущения, переживания. Получается, что Афанасий Никитин задолго до европейцев изобрел модернизм как литературное течение и психологическую прозу как жанр – так, что ли? Еще один исследователь, Н. Шамбинаго, так и писал, что Никитин «старался придать экзотичность своему повествованию».

Что мы скажем на это? Что такой подход не выглядит убедительным. Слова, выражения, непонятные и неожиданные переходы на другие языки – ну и что? Афанасий описывал страну, в которой до него никто из русских не был. Его там, безусловно, многое поражало. Слово Е. А. Торпаковой, написавшей статью об оппозиции «свой – чужой» в «Хождении за три моря»: «Афанасия многое поражало: цвет кожи, одежда, а особенно вид “простоволосых” замужних женщин: “А жонки ходят голова не покрыта… а власы в одну косу не заплетены”. Ведь для русской женщины распустить свои волосы было величайшим позором. К тому же бросается в глаза и социальное неравенство и религиозная рознь». Потому и старался описывать, как мог. Представьте, каково это – описать для своих земляков страну, которой правит «обезьяний царь» или рассказать, что такое слон. Хотя слонов русские купцы скорее всего видели в Астрахани, в Дербенте, невелика диковина. Поэтому Афанасий ничего о них специально не пишет – слон себе и слон.

Еще один важный вопрос, на который пытались ответить исследователи (в частности, А. Осипов, В. Александров, Н. Гольдберг): когда именно Афанасий создавал описание своего путешествия? Это тоже важный момент. Если во время скитаний по Индии, запечатлевая разрозненные впечатления – это одно. А если уже после возвращения на родину, по пути из Кафы в Смоленск, записывая мемуары как цельный текст – совсем другое. Во втором случае Афанасию приходилось полагаться на собственную память, записывать наиболее сильные, «ударные» эпизоды. Исследователи, кстати, склонялись к мнению, что свои записи Никитин делал разрозненно на протяжении всех шести лет, а в последние месяцы перед возвращением, уже собираясь на родину, «причесал», отредактировал окончательный текст. О том, что эти записи не были единым сочинением, писавшимся «задним числом», говорит хотя бы то, что Афанасий часто рассказывает о своих переживаниях в настоящем времени, или выражает недоумение, чем закончится то или иное его приключение.

Исследователей интересовал, как всегда, и главный вопрос – а сам ли Афанасий написал «Хождение»? Нет ли в этом тексте какого-то подвоха, скрытого авторства? Что, если вовсе не Никитин автор «Хождения»?

Пожалуй, самые убедительные доказательства авторства тверского купца предоставила В. П. Адрианова-Перетц, опубликовавшая в 1948 году статью, где «Хождение» сравнивалось с произведениями близкого жанра – паломническими «хожениями», изучению которых Адрианова-Перетц посвятила много лет. Она занималась «хожениями» игумена Даниила (в различных версиях и переработках), Арсения Солунского, Даниила Корсунского, Василия Гагары, Ипполита Вишенского. И сопоставляя их с «Хождением за три моря», пришла к выводу, что Афанасий Никитин – реально существовавший автор. Отдав – сознательно или невольно – дань принятой в его время литературной традиции, он, писала Адрианова-Перетц, «создал для передачи своих впечатлений лично ему принадлежащую манеру изложения, свой стиль». Она, как и Трубецкой, обратила внимание на так называемые «варваризмы» в тексте «Хождения за три моря» – отдельные слова и фразы, написанные на своеобразном тюрко-персидском жаргоне, – но нашла этому другое объяснение: предположила, что на этом оригинальном арго изъяснялись русские купцы, торговавшие в Средней Азии. И сам Афанасий, используя эти слова и фразы в своем тексте, вовсе не старался придать тексту занимательности, остросюжетности, «экзотичности» – он писал на том языке, к которому привык, на котором общался с деловыми партнерами. С кем поведешься, от того и наберешься.

Уже в первой редакции своей статьи В. П. Адрианова-Перетц охарактеризовала Никитина совсем иначе, чем это делали авторы, склонные видеть в авторе «Хождения» купца-дипломата, сознательно стремившегося в Индию и удачно осуществившего там свою миссию: Она справедливо заметила, что из текста «Хождения» не видно, что торговые дела в Индии «складывались для Никитина особенно благоприятно. Он вообще проходит перед читателем больше как любознательный путешественник, чем как деловитый купец, совершающий выгодные сделки». С полным основанием Адрианова-Перетц возражала и против версии, будто Афанасий записал свое произведение только после благополучного возвращения домой: «Не говоря уже о том, как трудно, а порою невозможно удержать в памяти такое обилие фактических подробностей (например, точное указание расстояний между городами в днях пути и в ковах), обстановка тяжелого обратного путешествия была совсем не подходящей для литературного труда…» В тексте «Хождения», отмечала она, есть несомненные следы того, как иногда свои размышления Никитин записывал сразу. Так, перед описанием похода Мелика на Виджаянагар Никитин задумывается, каким путем ему возвращаться на родину, и записывает эти тревожные мысли явно сразу, еще перед путешествием, поэтому и рассказывает о них в настоящем времени» («Господи боже, на тя уповаю, спаси меня, господи! Пути не знаю» – это явно пишет человек, попавший в заваруху и не знающий, как из нее выбраться).

Но главный вывод, к которому пришла Адрианова-Перетц – что перед нами подлинные путевые записки, созданные тверским купцом во время его путешествия в Индию. Текст записок, несомненно, состоит из нескольких разновременных пластов. Описание начала путешествия (путь до Дербента, ограбление в пути, путь через Каспийское море) Никитин, очевидно, составил, уже проделав значительную часть пути – в Ормузе или даже в Индии; рассказ об обратном пути до Крыма также написан после его окончания – вероятнее всего, в Кафе. Остальной текст, построенный по типу дневника (хотя и без разбивки на отдельные дни), был написан до возвращения из Индии, но также не единовременно.

В общем, делаем вывод. Для того чтобы понять место «Хождения за три моря» в русской литературе и общественной мысли, нет необходимости делать из этого сочинения «экзотическое» повествование, в котором выражения горя и радости сочинены задним числом для большей драматизации. Не надо делать дипломата и «торгового разведчика» и из самого «грешного Афанасия». Его записки, рассматриваемые без каких-либо домыслов об их «государственном» назначении или скрытом смысле, достаточно драматичны и сами по себе.

* * *

О драматичности надо сказать особо. Нельзя не заметить, что «Хождение за три моря» – очень ЭТИКЕТНЫЙ текст. Поясним, что имеется в виду. Древнерусские авторы чаще всего, описывая свои путешествия, писали не то, что с ними происходило, а то что ДОЛЖНО БЫЛО произойти согласно определенным литературным канонам. Это же можно отнести к древнерусскому биографическому жанру: образы святых в древнерусских житиях – это, по известному выражению Василия Ключевского, «не портреты, а иконы». Вовсе не является гарантией достоверности и повествование от первого лица в литературных памятниках: в таких повествованиях, например в «Сказании об Индийском царстве» – в легендарном письме индийского «царя-попа» Иоанна византийскому императору, в сказочной «Повести о Вавилоне» XV века, в рассказе новгородцев, видевших «земной рай», включенном в летописное Послание Василия Федору, – от первого лица сообщаются явно фантастические и сказочные эпизоды.

Эта фантастичность практически отсутствует в «Хождении за три моря». Никитин пишет как слышит (иногда буквально – названия чужеземных городов он записывал на слух, и это впоследствии потребовало отдельной расшифровки исследователей). Он пишет, но не сочиняет: не домысливает, не воображает, не фантазирует. Во всем «Хождении» есть только два явно легендарных рассказа – о птице «гукук» и «князе обезьянском», и то записано это с чужих слов («сказывают…»). Тверской купец вовсе не выдавал себя за очевидца походов «обезьянского царя» или что видел зловещую птицу, изрыгающую огонь. Он описывал свои впечатления четко, деловито, выразительно – и максимально точно. Эта подчеркнутая безыскусность, простота повествования стиля и языка, по мнению еще одного исследователя, Н. И. Прокофьева, требовала не меньшего литературного умения, выучки и мастерства, чем риторически приукрашенное «плетение словес». Одаренный рассказчик, даже не имеющий специальной литературной выучки, опишет свои впечатления так, что мы увидим их его глазами.

А Афанасий Никитин был рассказчиком одаренным. Да что там – талантливым! Если он и использовал сильную деталь, то всегда к месту. Вот русская торговая ладья пробирается по ночной Волге мимо Астрахани – «а месяц светит, и царь астраханский нас видит». И мы прямо представляем, видим перед мысленным взором эту бесшумно скользящую по водной глади ладью, и яркий лунный свет, и зябкое ощущение у всех, кто в эту минуту находится на борту и напряженно вглядывается в темный берег, что кто-то оттуда за ними следит, наблюдает – может, и сам «астраханский царь»…

Именно благодаря этим художественным деталям мы получаем представление о настроениях героя на чужбине, и для нас, читающих его сочинение пять веков спустя, «безыскусственные записки» Никитина оказываются более живыми, чем изощренное этикетное повествование мастеров «плетения словес» XV века – таких, как Епифаний Премудрый и Пахомий Логофет. Никитин, несомненно, знал и читал «паломники» и «хожения в святые земли», существовавшие в то время, – он заимствовал из них, например, систему кратких указаний расстояния между пройденными городами, – но в остальном он опирался на свой природный литературный талант. К запискам Никитин (как и многие авторы дневников) обращался прежде всего для самого себя, чтобы преодолеть чувство одиночества, а также, возможно, для того, чтобы не забыть в чужой среде русский язык. Именно такое отсутствие расчета на определенного и скорого читателя сделало «Хождение» одним из наиболее личных текстов – а может, и первым личным текстом в русской литературе.

И еще один важный момент. В «Хождении за три моря» нет поучений, нет дидактики – тогда как вся средневековая литература пронизана токами дидактичности, читателя не просто учат – его поучают. Евгения Ванина в книге «Средневековое мышление» пишет: «Дидактика являлась для средневекового автора важнейшим мировоззренческим принципом и творческим приемом, часто откровенно декларируемым в зачине или конце произведения. Герои всегда олицетворяли те или иные добродетели или пороки, причем в меньшей степени “общечеловеческие”, а в большей – сословные, кастовые, реже – конфессиональные. Погружая своих персонажей в мир различных приключений, часто фантастических, автор обычно ставил их перед выбором между добром и злом, пороком и добродетелью; сама фантастичность ситуации диктовалась характером героев. Человек-идея, человек-образец (особенно если речь шла о воинской доблести, справедливости, мудрости, великодушии, как правило соотносившихся со знатным происхождением) просто не мог действовать в обычной среде: сверхъестественные обстоятельства требовали от него сверхъестественных добродетелей и тем самым задавали читателям/слушателям некую планку, которую обычный человек преодолеть не мог, но к которой он должен был стремиться».

Ничего этого в «Хождении за три моря» нет. Поэтому когда мы читаем этот текст, мы вполне можем представить индивидуальность автора – характер, слог, темперамент, мысли. Иногда кажется, что еще одно усилие – и мы увидим самого Афанасия, услышим его голос. Люди, приехавшие в Тверь из других мест, как автор этих строк, отмечают, что старые тверичи говорят в мягкой негромкой манере – как знать, может и наш герой говорил так же, «на тверской лад».

* * *

«В Индийской земле княжат все хорасанцы, и бояре все хорасанцы», – пишет Никитин (хорасанцами, как уже говорилось, в то время называли мусульман неиндийского происхождения, выходцев из разных областей Азии). И тут мы приближаемся к самому, пожалуй, горячему, как испеченный в тандыре лаваш, вопросу: можно ли на основе внимательного изучения текста «Хождения за три моря» сделать вывод, что в Индии Афанасий Никитин стал отступником, принял ислам?

Это, возможно, наиболее интересное (по крайней мере, для ряда исследователей) обстоятельство, потому что «испытание верой» выглядит наиболее серьезным, как сказали бы сейчас, челленджем для тверского купца. К тому же во всем «Хождении» тема сосуществования повествователя с чужой верой (вернее, чужими верами) является наиболее болезненным метасюжетом всего памятника. Афанасий Никитин оказался на территории султаната, основанного династией Бахманидов – они были мусульманами. Господствующим «бесерменам» противопоставляются в его изложении «гундустанцы», «индеяне», «сельские люди» – завоеванное коренное население Индии, индуисты по религии. В «Индийской стране» Афанасий Никитин ощущал себя прежде всего «гарипом» – иноземцем, «белым человеком», противостоящим всем «черным мужам и женам», смуглым жителям Индии (независимо от вероисповедания), но особенно «бесерменам», которых он воспринимал как хозяев страны.

Как же он мог вести себя в этой сложной обстановке? Лучше всех этот парадокс сформулировал Дмитрий Челышев: «Многие места дневников Никитина свидетельствуют о том, что русскому купцу нередко приходилось отстаивать свои религиозные убеждения в нелегкой борьбе, из которой он в конечном итоге вышел победителем. Но при этом он потерял в другом – христианская вера, которую так ревностно оберегал тверичанин, на всем протяжении его странствий по индийской земле выступала в качестве главной преграды, препятствовавшей его психологической адаптации к окружающей действительности. Но он не пожертвовал ей, что характеризует его как человека цельного и сильного, сумевшего избежать растворения в принципиально иной социально-культурной и религиозной среде».

Проблема в том, что сам Никитин однозначного ответа не оставил. В веселые минуты он писал о гостеприимстве «черных людей», в минуты уныния и отчаяния настроение его менялось, и он осуждал «псов бесерменских», которые «залгали» Никитину о выгодности индийской торговли. И они же, по его словам, постоянно принуждали Афанасия к перемене веры. После того, как у него силой отобрали его единственный актив – жеребца – и пригрозили не вернуть, если он не примет ислам, Афанасий горестно восклицает: «Братья русские христиане, захочет кто идти в Индийскую землю – оставь веру свою на Руси, да, призвав Мухаммеда, иди в Гундустанскую землю». Звучит это как предостережение (мол, не лезьте вы в эту Индию, подметки на ходу режут), но при желании можно увидеть в этом и некое скрытое признание – не находите?

Есть интересное исследование О. В. Родионовой о том, насколько хорошо Афанасий Никитин знал мусульман, которых он называет «бесерменами» до того, как попал в Индию. Знал, конечно, знал! Ислам и православие в той или иной форме сосуществовали вместе задолго до времен Афанасия. В Твери сохранились упоминания о Татарской слободе, рядом, в Москве к тому времени уже существовали Большая и Малая Ордынки, среди старинных тверских фамилий часто встречаются Толмачевы, то есть потомки переводчиков-толмачей. Иными словами, во времена Афанасия Никитина в Твери, безусловно, жили мусульмане.

Другое дело, что именно в Индии Афанасий столкнулся с угрозой насильственного обращения в мусульманство. С индуистами отношения складывались легче и проще – у «индеян», по сведениям тверского купца, было «80 и 4 веры», причем «вера с верою не пьет, ни ест, ни женится». Как свойственно политеистам, индуисты позволяли иноземцам верить во все, что тем заблагорассудится. Мусульмане же были не такими. Как и православные, они были монотеистами, считали себя «правоверными», полагали, что их вера – единственно истинная. Именно поэтому постоянно требовали от Афанасия, чтобы он обратился в ислам, понуждали его «веру бесерменскую стати». Понятно, что одни исследователи полагают, что он в конце концов поддался, другие – что нет.

Среди тех, кто за «поддался» – американская исследовательница Габриэлла Ленхофф, автор специального исследования «За тремя морями: путь Афанасия Никитина от православия к отступничеству», которое уже самим заголовком высказывает ее идею: Афанасий Никитин не сохранил в Индии православной веры, а обратился в ислам. Ленхофф считает Афанасия купцом, имевшим «какое-то представление о том, что ждало его за Каспийским морем», разведывавшим «легендарные рынки Индии», участником «поисков новых рынков». Верность Афанасия вере была несовместима с его «интересами купца и успехами путешественника», а торговые интересы в Индии требовали его обращения в мусульманство. Свидетельством его отступничества и, в сущности, единственным доказательством тезиса об обращении Никитина в ислам служат для исследовательницы полумусульманские-полухристианские и «креолизированные арабские» молитвы, содержащиеся в «Хождении», а также замечание Афанасия в одном месте его записок о могуществе «Мамет (Махмет) дени» (Магометовой веры). Путешествие Никитина, пишет Г. Ленхофф, «начиналось со стандартной православной молитвы», но заключительная мусульманская молитва «не оставляла сомнений относительно сущности его веры». Вывод этот находится в явном противоречии с многократными утверждениями Никитина о его верности христианству.

Предполагаемый «путь Никитина от православия к отступничеству» противоречит также поведению и судьбе автора «Хождения». Как и обращение в христианство, обращение в ислам совершается путем определенного обряда – но в мусульманстве, в отличие от христианства, обряд этот имеет ясную и очевидную форму обрезания. Если Никитин в Индии обрезался, то ехать после этого на Русь (а ведь он не остался в татарском Крыму, а направился дальше к Смоленску) было самоубийственным актом. За отступничество бывший православный христианин вполне мог подвергнуться у себя на родине смертной казни. Если же Никитин этого решающего обряда не совершил – то чего стоило его обращение в «правую веру» в глазах мусульман? Скрыть свою принадлежность или непринадлежность к исламу было одинаково невозможно и в Индии и на Руси – и одинаково опасно в обеих землях.

В скобках заметим, что П. В. Алексеев, исследователь из Горно-Алтайска, написавший интересную статью «Мусульманский код “Хождения за три моря” Афанасия Никитина», утверждает, что, строго говоря, можно было обойтись и без обрезания. Инициация в исламе осуществляется не формой обрезания, а исключительно вербальным путем – публичным произнесением «шахады» (свидетельства): «La ilaha illa-llah Muhammadur-rasulu l-lah» (по-арабски «Нет бога, кроме Аллаха, Мухаммад – посланник Аллаха»). Обрезание является «сунной», желательной, но не обязательной гигиенической практикой в трех из четырех основных правовых школах ислама (мазхабах), исключая только мазхаб шафиитов.

Тем не менее история Афанасия Никитина до сих пор привлекает исламских исследователей прежде всего потому, что это была первая на тот момент попытка преодоления культурной замкнутости Руси в направлении ислама. Именно это и породило научный спор о религиозной принадлежности тверского купца. Тот же П. Алексеев подчеркивает, что мы имеем дело с картиной мира человека, о которой мы знаем только с его собственных слов, и поэтому невозможно описать религиозные движения Никитина одной из «застывших» характеристик – «мусульманин» или «немусульманин». Отношение Никитина к исламу, а если шире – к вере, к религии – вообще оказывается намного сложнее.

Если мы рассматриваем сугубо практические последствия путешествия (сделал Никитин обрезание или нет), то, безусловно, правы те, кто считает, что Никитин ислам не принял. Но если возьмемся рассматривать «Хождение за три моря» в семиотическом поле, в поле символов и знаков, нельзя не признать, что в нем присутствует серьезная «мусульманская доминанта». Афанасий Никитин – европеец, человек русской культуры, оказывается в мире, где преобладают мусульманские ценности. Он шесть лет живет среди людей, воспитанных на этих ценностях. Он пытается их понять – и через них понять «магометанскую веру», а через это понять и собственное православие. Именно поэтому, утверждал Алексеев, невозможно интерпретировать христианское сознание Никитина и пытаться представить его как произведение отчасти мусульманское, поскольку они основываются на разных типах художественного мышления.

В качестве примера исследователь приводит цитату из письма французского философа эпохи Просвещения Шарля де Монтескье, который в «Персидских письмах» писал: «Дервиш – это монах магометанской церкви». У Афанасия Никитина тоже встречаются дервиши (он называл их «дербиши»): «Пегу тоже пристань немалая. Живут там индийские дербиши, а родятся там драгоценные камни: маник, да яхонт, да кирпук, и продают те камни дербиши». Представителю немусульманской культуры невозможно объяснить себе, почему дервиши, будучи «монахами» отнюдь не удаляются от мира, а занимаются торговлей, порой весьма состоятельны и имеют по несколько жен, а «магометанская церковь» – мечеть – не имеет алтаря, главного атрибута православного храма. Что самое удивительное, ислам не имеет института священничества «на освобожденной основе»: функции имама могут попеременно выполнять прихожане, утверждающие, что не нуждаются ни в каких посредниках для общения с Богом.

Для исследователя проблемы «Афанасий Никитин и ислам» здесь спрятана методологическая ловушка: по своим внешним признакам мусульманская традиция напоминает западноевропейскую, но общие для обоих концептуальные понятия (Бог, Священное Писание, молитва, судьба и др.) при более глубоком их рассмотрении вызывают ощущение «фундаментальной непонятости» этой семиотической системы. Это происходит от недостатка тех средств, которые предоставляет исследователям российская и западноевропейская традиция для «вполне корректной и ненасильственной интерпретации чужой традиции».

Скорее всего, «Хождение за три моря» зафиксировало сложную ситуацию духовного поиска русского православного купца. Является ли Афанасий Никитин православным по вере своей? Является, спору нет. А что для него важнее? И оказывается, что важнее всего для него оставаться дисциплинированным адептом церкви, сохранять внешнее благочестие и тщательно выполнять все обряды (вспомним, что впоследствии именно разногласия в обрядовости привели православную церковь к расколу). Афанасий переживает, что «забыл веры крестьянские» не потому, что называет своего Бога Аллахом, что немыслимо для православного, а потому что из-за потери книг не может совершать обрядовые действия, отмечать религиозные праздники. «Показательно, что Афанасий Никитин молится на языках, выученных во время странствия, переплетая турецкие, арабские и персидские диалекты. Мусульманские молитвы не носят характера отхода от христианства. Выросший в вере русский беженец не может жить без повседневных религиозных обрядов. Его смятение говорит не о внутреннем кризисе, а о духовном состоянии, свойственном той цивилизации, сыном которой он все равно остается», – пишет А. Ф. Галимуллина в «Вестнике ТГПУ». Тем не менее когда «бесермен Малик» пытается принудить его принять ислам, а Никитин отказывается, ссылаясь на разницу в молитвах и свою внеположенность этим землям («гарипство»), Мелик резонно комментирует это: «Истинну ты не бесерменин кажешися, а и кристьяньства не знаешь».

И здесь возникает один из самых могучих скрытых смыслов «Хождения»: Афанасий Никитин, прожив несколько лет в мусульманской стране, становится из «благочестивого прихожанина» настоящей «христианской личностью» – причем становится благодаря более глубокому познанию ислама. По мнению П. Алексеева, конфликт «внутреннего» и «внешнего» («веры» и «религии») решается введением в текст «Хождения» скрытой структуры, выражающей идею таухида – центрального философского понятия ислама.

Поговорим об этом немного подробнее. Подобное противоречие было свойственно не только Никитину. За полгода до падения Константинополя, «второго Рима», в ноябре 1452 года командующий византийским флотом Лука Нотарас произнес знаменитую фразу: «Лучше чалма, чем тиара» – тем самым, выражая общий характер религиозности XV века. Смещение духовного центра, потеря четких внутренних ориентиров открывали широкий простор религиозному вольнодумству. Как раз во времена Афанасия Никитина возникла новгородско-московская ересь «жидовствующих», отрицающая институты священничества, монашества, иконопочитания, нацеленная на поиски смысла жизни вне христианской церкви – и, конечно, Никитин, живя в Твери, одном из центров русского православия, не мог не знать об этих спорах, общественной и религиозной полемике. В конце концов, напомним, что сам он принадлежал к обществу, которое жило в лихорадочном ожидании, в преддверии ожидаемого в 7000 году (1492) «конца времен», конца света.

Не может быть, чтобы он не задавался вопросами, является ли вера, к которой он духовно принадлежал, истинно верной, единственной, истинной? Поэтому концепция таухида, которую обнаружили исламские исследователи в тексте «Хождения» – весьма интересный, как сказали бы нынешние ученые, завиток этой темы.

Таухид, с позиций мусульманской мистической философии, это не просто основа религиозной системы, это – основа мироздания, интерпретация которой не умещается в рамки какой-то одной догматики и обрядности. Будучи концепцией абсолютного единства Бога, который не имеет «помощников» ни в создании мира, ни в управлении им, таухид отрицает деление пространства на «свое» и «чужое», на то, где есть Бог и то, где его нет. Сознание, воспринимающее реальность под таким углом зрения, видит за множеством феноменов и знаковых систем божественное единство. Отсюда иные религии в суфизме воспринимаются не как ложные, а как необходимые, исторически обоснованные грани бытия. В этом смысле страстную молитву самого Афанасия («Господи! Призри меня и помилуй меня, ибо я создание твое; не дай, Господи, свернуть мне с пути истинного, наставь меня, Господи, на путь правый, ибо в нужде не был я добродетелен перед тобой, Господи Боже мой, все дни свои во зле прожил. Господь мой, Бог покровитель, ты, Боже, Господи милостивый, Господь милосердный, милостивый и милосердный. Хвала Богу. Уже прошло четыре Пасхи, как я в бесерменской земле, а христианства я не оставил. Далее Бог ведает, что будет. Господи Боже мой, на тебя уповал, спаси меня, Господи Боже мой») можно рассматривать как факт преодоления дробного восприятия действительности, объединяющую не столько два языка, сколько устойчивые формулы двух ментальных систем.

В этом отношении необходимо вспомнить гипотезу Б. А. Успенского о том, что для Никитина Индия была «нечистым местом», а написанный в ней текст являлся своего рода сознательным выражением «антиповедения». По мнению ученого, находясь в «чужом» пространстве, Никитин «сознательно» совершал запретные вещи, что в мифологическом отношении может выступать охранительным знаком. В этом смысле (при наличии идеи таухида в картине мира Афанасия) в прорыве к надконфессиональному пониманию Бога видится несомненное влияние мусульманской мистической философии – суфизма, в форме которого, главным образом, ислам и распространялся в Индии XV века.

Этот факт имеет большое значение, так как раскрывается в корреляции «вера – религия»: на индусов произвела огромное впечатление практика суфийских орденов и их учения о наличии разных дорог к единому Богу, а не догматика и обрядность. Несмотря на льготную для неофитов-мусульман экономическую политику Бахманидского султаната, кастовое деление общества оказалось сильным препятствием широкому распространению ислама среди местного населения, продолжавшего исповедовать, по выражению Афанасия Никитина, «80 и 4 веры». Тем не менее в правящих и торгово-ремесленных кругах Индии возникли движения типа бхакти и сикхов как попытка синтеза ислама и индийского язычества. В умах народа происходило слияние Рамы (одной из аватар Вишну) и Рахима (одного из Имен Аллаха), и преданность единому (в знак протеста – немусульманскому и неиндуистскому) Богу оформлялась в «религию любви». Падишах Акбар (1544–1605) был увлечен созданием синкретической религии «дин-и-илахи», которая соединила бы в себе элементы ислама и индуизма; торговец зерном в Лахоре индус Нанак (1469–1539) перенял организационную форму суфизма и тоже основал новую религию став первым из десяти гуру сикхов.

Близость философских позиций Никитина суфизму, как это ни странно, прослеживается по линии мотива «свой среди чужих, чужой среди своих». Известный суфийский пир и великий поэт XIII века Джалаладдин Руми, творчество которого во время путешествия Никитина уже имело огромное влияние на Индостан, в одном из своих стихотворений заявляет:

О правоверные, себя утратил я среди людей.

Я чужд Христу, исламу чужд, не варвар и не иудей.

Я четырех начал лишен, не подчинен движенью сфер,

Мне чужды запад и восток, моря и горы – я ничей.

Сравнение лирического субъекта этого стихотворения с образом автора в «Хождении», дает, кроме удивительного мировоззренческого сходства, возможность уточнить психологическое состояние Никитина: тяжелые раздумья о потере им «русскости» в среде «чужих» расширяются до пределов философского обобщения, конструирующего иную модель мира: мы имеем ту же сетку координат (ислам – христианство – иудаизм – язычество), только уже обобщенную идеей вселенского универсализма. Акцентированная «непринадлежность» лирического героя ни к одному из элементов всемирной духовной системы координат означает принадлежность ко всем. В еще более раннего суфия Омара ибн аль-Фарида (XIII век), в котором Аллах (по некоторой аналогии с кораническим текстом, где, согласно мусульманской концепции, каждое слово – это прямая речь Бога) говорит:

Известно правое Ученье повсюду, веку испокон,

Имеет высшее значенье любой обряд, любой закон.

Нет ни одной на свете веры, что к заблуждению ведет,

И в каждой – святости примеры прилежно ищущий найдет.

Отрицание ислама в стихотворении Руми и необыкновенно широкое его понимание в стихотворении аль-Фарида возможно на острие многозначности арабского слова «ислам», которое, с одной стороны, обозначает религию со своеобразной обрядностью и догматикой (что может выступать неким ограничением), а с другой – в самоопределении, – всепроникающее философское учение, утверждающее абсолютную покорность (ислам на арабском – буквально «мир, спокойствие, покорность») Творцу, Его знакам (знакам-текстам Корану, Торе, Евангелию, Псалтыри), Его посланникам (Аврааму, Моисею, Иисусу, Мухаммаду) и Его вселенскому плану. В контексте самоопределения ислама можно найти поразительное осмысление понятия «мусульманин», не имеющее аналогов ни в одной культуре мира: религиозный мыслитель аль-Маудуди, рассуждая о многозначности понятия «ислам», пишет, что «так как все созданное подчиняется воле Бога, то вся Вселенная следует религии Ислама, потому что Ислам обозначает послушание и подчинение Аллаху, Господу Вселенной. Таким образом, Солнце, Луна, Земля и другие небесные тела являются мусульманами, так же как и воздух, деревья, вода, животные. Все во Вселенной является мусульманином, так как подчиняется Божьему закону. Даже тот, кто не верит в Бога или молится другому Богу, не Аллаху, что касается его существования, является мусульманином».

Вот какие аргументы в поддержку своей версии высказывает П. Алексеев: «Выражающая идею таухида структура “аль-исм аль-а’зам” в “Хожении” и разворачивается на двух уровнях, о чем до сих пор не говорили в научной литературе о “Хождении за три моря”. Первое – это наименование Бога на четырех языках (“Олло, худо, богъ, данъиры”) утверждает наличие четырех путей к одной цели, каждый из которых может быть, в зависимости от контекста, в равной степени истинным, поскольку “а Мухаммедова вера годится. А раст дени худо донот – а правую веру Бог ведает. А правая вера – единого Бога знать и имя его во всяком месте чистом в чистоте призывать”, пишет сам Никитин. Наречие образа действия “чисто” достаточно четко корреспондирует с идей таухида как “чистого монотеизма”.

Второе – это наименование Бога на арабском языке, в соответствии с коранической традицией, манифестирует идею мусульманской философии о девяносто девяти именах Творца, являющего себя бытию атрибутивно для того, чтобы быть познанным. Из девяноста девяти имен Афанасий Никитин, стараясь передать арабское произношение, включил в текст “Хождения” тридцать три, причем сам характер их употребления свидетельствует о том, что он понимает их не просто как божественные качества, известные христианам: у Никитина божественные качества выступают собственно именами с эксплицитной знаковостью, как и в ветхозаветных книгах Библии: “Но Ты, Господи, Боже щедрый и благосердный, долготерпеливый и многомилостивый и истинный…”. Порой использование Никитиным мусульманских имен Бога производит впечатление авторской вставки при составлении “чистовика” из разрозненных записок, как будто Никитин эмоционально комментировал собственный текст».

В итоге, заключает исследователь, нет никакого сомнения в том, что Афанасий Никитин серьезно обдумывал концепцию «божественных имен». Она явно имела для него большое значение, в некотором смысле формировала его картину мира. И таким образом, «Хождение за три моря» можно воспринимать как первое произведение русской литературы, описывающее сугубо мусульманскую миромоделирующую структуру.

* * *

Для того чтобы понять мировоззрение, постепенно складывавшееся у Афанасия Никитина в «Индийской стране», необходимо постоянно учитывать обстоятельство, на которое не сразу обращаешь внимание: Никитин был в Индии «гарипом», неполноправным чужеземцем, одним из тех, кого даже не пускали внутрь бидарского дворца-крепости. И это – совсем не обычная позиция для русского писателя, не только в древней, но и в послепетровской Руси. Люди древней Руси хорошо знали социальное неравенство и несправедливость, знали ужасы неприятельского нашествия – особенно с XIII века. Однако в своей стране они жили среди своих. Русь не была включена в состав Золотой Орды, подобно Средней Азии; ее северо-восточная часть находилась в вассальной зависимости от ханов, платила дань, подвергалась карательным экспедициям ордынцев, но русские на Руси всегда находились в огромном большинстве – «гарипами» они не были. Важное уточнение: после нашествия на Тверь «Федорчуковой рати», карательного набега монголов, ничего подобного больше не случалось. Выросло три поколения, которые не подвергались военному, коллективному насилию со стороны «бесерменов». И к одному из этих поколений принадлежал и Афанасий Никитин. Поэтому и в литературе древней Руси тема изгойства, «чужака» почти не встречается.

Афанасий не только был иноземцем, «гарипом» – он, кроме того, в течение долгого времени не был уверен, что ему удастся вырваться из этого состояния и вернуться на Русь: «Горе мне окаянному, яко от пути истиннаго заблудихся и пути не знаю уже, камо пойду… Господи!.. Не отврати лица от рабища твоего, яко в скорби есмь…» Но жить все-таки приходилось в стране, где правили преимущественно «бесермене». И Никитин вынужден был поступать, как поступает обычно чужестранец в иноземном окружении – он старался приспособиться, мимикрировать, «закосить под местного». Например, называл себя «бесерменским» именем «ходжа Юсуф Хоросани» – для местных это звучало более привычным, чем если бы он всюду представлялся как «Афанасий Никитин сын тверитин». То, что он приписывал себе нейтральное «хорасанское» происхождение (Хорасан – область в Иране) тоже говорит о его предусмотрительности и, так сказать, социальной гибкости. Скорее всего, и внешне он старался не выделяться. На многих иллюстрациях Афанасий изображен в чалме – это тоже, можем предположить, такой способ маскировки: если у него были светлые волосы, то он наверняка привлекал внимание одним своим видом. А так – в чалме, загорелый до черноты, да еще называет себя Юсуфом – вполне сливается с базарной или уличной толпой.

Сдвиги происходили не только во внешнем поведении «гарипа», но и в его психологии. Окружающая среда наверняка оказывала какое-то влияние на Никитина. Бахманидский мусульманский султан был могущественен, он вел – по крайней мере, в то время, когда Никитин жил в Индии – успешные войны с соседями. Чем объяснялись такие успехи? Современникам они казались грандиозными и неотвратимыми – человек средних веков неизбежно думал в таких случаях о благоволении божьем. Неслучайно рассуждения Никитина о «правой вере» следовали за фразой, вырвавшейся у него после рассказа о военных успехах султана: «Такова сила султанова индейского бесерменскаго. Мамет дени иариа (Мухаммедова вера им годится)». Написав это, Никитин явно задумался: следует ли христианину так хвалить мусульманского султана и его веру? Но вычеркивать не стал.

Решение этой проблемы, предложенное Никитиным, имело отнюдь не только практически-деловой, но и серьезный философский смысл: недаром оно получило отражение в заключительной части его «Хождения», написанной позже основной части – уже тогда, когда Афанасий решился отправиться на Русь. Но вопрос о «правой вере» все еще продолжал занимать его мысли. Уже в средние века в Средиземноморье появился популярный «бродячий сюжет», использованный Джованни Боккаччо в «Декамероне». Султан Саладин, египетский султан и полководец XII века, отвоевавший Иерусалим у крестоносцев, спросил жившего под его властью еврея Мелхиседека, какую веру тот почитает истинной – иудейскую, мусульманскую или христианскую? Мелхиседек был человек мудрый и понял, что Саладин поставил ему ловушку: если он не отречется от своей веры, то будет обвинен в хуле на ислам. Он ответил султану притчей о добром отце, который, не желая обидеть ни одного из трех любимых сыновей, оставил им в наследство не один перстень, дающий права на первенство в семье, а три одинаковых перстня: «То же самое, государь мой, да будет мне позволено сказать и о трех законах, которые бог-отец дал трем народам… Каждый народ почитает себя наследником, обладателем и исполнителем истинного закона, открывающего перед ним путь правый, но кто из них им владеет – этот вопрос, подобно вопросу о трех перстнях, остается открытым».

Афанасий Никитин «Декамерон», конечно, не читал, но притчу эту наверняка слышал. И уж точно споры о том, какая вера «истинная», велись среди «гарипов», живших под мусульманской властью. Почву для этого давало само мусульманство – третья монотеистическая религия, возникшая после иудаизма и христианства и воспринявшая значительную часть учений двух предшествующих. В Коране отдавалось должное и Ветхому, и Новому Завету, признавался авторитет иудейских пророков и Иисуса, сына Марии, и говорилось, что «Мессия Иса, сын Мариам» – «слово» Аллаха и «дух его», что Аллах подкрепил его «духом святым». Поэтому и мусульманская молитва со словами «Иса рух оало» (Иисус дух божий), которой заканчивается «Хождение за три моря», не казалась Никитину недопустимой для христианина.

Русский «гарип» приходил, таким образом, к своеобразному синкретическому монотеизму, признавая критерием «правой веры» только единобожие и моральную чистоту. Но решение это не могло быть принято ни одной из двух «вер», между которыми приходилось выбирать Никитину. Он остался православным христианином, хотя оставил в своих записках глубокомысленные и интересные богословские размышления, которые до сих пор волнуют исследователей.

И еще очень интересное замечание оставил упоминаемый выше историк Дмитрий Челышев. Итог «Хождения» мог быть совершенно иным, если бы оказавшись в Индии, Афанасий Никитин двинулся бы не на восток, в «земли бесерменские», а на юг Индийского субконтинента. Во многих регионах Малабарского побережья, располагающихся к югу от того места, где он впервые ступил на индийскую землю, к концу XV века значительно усилилось присутствие сирийской православной церкви, основанной в Индии в первые века нашей эры апостолом Фомой. По свидетельству некоторых источников, к началу XVI века на юго-западном побережье Индии проживало свыше 30 тысяч православных семей – цифра по тем временам весьма значительная. Никитин чувствовал бы себя здесь гораздо комфортнее, и результат его отважного предприятия мог бы быть весомее. И не чуствовал бы он себя изгоем, чужаком, «гарипом», и, может, нашел бы себе спутников на обратную дорогу – и вернулся бы домой живым и загорелым.

Но у истории, как известно, нет сослагательного наклонения. И другого варианта «Хождения за три моря» не существует.

* * *

Поскольку эта глава посвящена «Хождению» как литературному произведению, нельзя хотя бы вкратце не назвать другие произведения русской литературы, посвященные путешествиям.

На самом деле поражает, насколько таких произведений много. Впечатление такое, будто все русское образованное сословие только тем и занималось, что куда-то ехало, перемещалось, у писателей не было иных забот, кроме как запечатлевать свои дорожные впечатления – или описывать пути-дороги своих персонажей. От культовой «Москва – Петушки» Венедикта Ерофеева до малоизвестной «Турдейской Манон Леско» Всеволода Петрова, от «Двух капитанов» Каверина до «Одноэтажной Америки» Ильфа и Петрова.

Поэтому сделаем проще – выберем из этого пространного списка те произведения, которые либо написаны уроженцами Тверской земли, каковым был Афанасий Никитин, либо описывают путешествия по тверским просторам, которые (путешествия или деловые поездки) сам Никитин наверняка совершал. Например, уроженец Ржева Владимир Обручев написал один из самых удивительных романов о путешествиях и приключениях – «Землю Санникова». А родившийся в Торопце Макар Ратманов опубликовал свой «Дневник» – дневник первого кругосветного путешествия, совершенного русскими мореплавателями Крузенштерном и Лисянским. Николай Карамзин, выдающаяся роль которого в открытии «Хождения за три моря» описана выше, остался в истории отечественной литературы «Записками русского путешественника», а Александр Радищев – «Путешествием из Петербурга в Москву» – первой книгой русского автора, на страницы которой попали Вышний Волочек, Тверь, Завидово, Городня и другие населенные пункты Тверской губернии. Может, мы возьмем на себя слишком много, но и Радищев, и Обручев (и даже Веничка Ерофеев) – все они в каком-то смысле литературные наследники Афанасия Никитина, купца тверского.

И еще отметим одно важное обстоятельство, о котором не знают даже многие тверские краеведы. Земля, на которой родился и вырос Афанасий Никитин, впоследствии прославлены многочисленными путешественниками. Но самое интересное, что два русских путеводителя – сухопутный и речной, волжский – также родились в Тверской губернии.

В 1800 году император Павел I назначил тверским губернатором Виллима Мертенса, которого в России все звали Василием Федоровичем. Прослужил он на губернаторском посту недолго – чуть более двух лет. В следующем году Павел пал жертвой заговорщиков, а сменивший его на престоле Александр I провел большую чистку среди губернаторов, заменив многих из них, кого он подозревал в нелояльности себе. Одним из таких пострадавших оказался и Василий Федорович, который, впрочем, не пропал, а уехал губернатором в Олонецкую губернию, где прослужил 17 лет.

Мертенс происходил из немецких дворян, службу начинал в гарнизонном батальоне еще при Екатерине, и как человек военный, первым делом обратил внимание на состояние тверских дорог. Спустя несколько месяцев после назначения Мертенса на пост тверского губернатора в России была учреждена Экспедиция об устроении дорог – первая государственная структура, следившая за состоянием дорожной сети. Ввиду обширности дорожных работ в государстве, Экспедиция ограничила свою деятельность строительством и завершением строительства основных дорог – Большой Московской, дороги от Санкт-Петербурга через Ригу, Нарву и Литовскую губернию до границы, от Смоленска через Витебск до границы, и «государевой дороги» от Санкт-Петербурга до Москвы, главной транспортной магистрали того времени. Соответственно, все губернаторы, у кого по подведомственной территории пролегали «главные» дороги, содействовали их строительству. Это и организация топографических работ на местности, и отправка требуемых справочных сведений в Экспедицию о состоянии дорог.

Это привело к неожиданным последствиям. Вице-губернатором в Твери служил некто Иван Фомич Глушков, местный уроженец, которому Мертенс как раз поручил «дорожную тему». Глушков объездил – и не по одному разу – все дороги между Москвой и Петербургом, а в 1802 году за свой счет издал книгу, имевшую довольно длинное (по моде той эпохи) название – «Ручной дорожник для употребления на пути между императорскими всероссийскими столицами, дающий о городах, по оному лежащих, известия историческия, географическия и политическия с описанием обывательских обрядов, одежд, наречий и видов лучших мест». Иными словами, это был первый в истории России путеводитель. Причем его и сегодня читать интересно. Вот, скажем, что Глушков написал о своем (и Афанасия Никитина) родном городе: «Тверь – один из прекраснейших Российских городов, расположен на месте весьма прелестном. Представьте себе ровную большую возвышенность, окруженную вдали тенистыми рощами, устланную зеленными лугами, обогащенную плодоносными жатвами, по коей течет кроткая Волга».

Среди наиболее интересных строений города «Ручной дорожник» отмечает «пространный Императорский Дворец с садом и церковью во имя Св. Екатерины, Соборную церковь всю из белого камня, наилучшей архитектуры колокольню, Семинарию для 700 духовных детей, губернаторский, комендантский и несколько частных хороших домов». А вот каким перед авторами этого путеводителя предстал центр города: «Выходя из крепости каменным через ров мостом, открывается прекраснейшая перспектива, называемая Миллионная, состоящая из домов в одинаковую высоту. Она, начинаясь двуетажным великим гостиным двором и торговой площадью, простирается через другие три до конца города, где пересекает ее обширный больничный дом». А вот что автор «Ручного дорожника» пишет о тверских женщинах: «Женщины здешние без исключения во всех частях плотны». И далее: «Здесь женщины страстно привязаны к обработке льна и холстов…» Ну и – «женщины почти поют свои слова».

А потом появился еще один путеводитель – по Волге. Общество пассажирского судоходства «Самолет», которое уже упоминалось в нашей книге, задумало привлекать любителей речных прогулок необычным, как сейчас сказали бы, кейсом: каждому пассажиру (правда, только в первом, самом дорогом классе) вручали на память бесплатный экземпляр красочно изданной книги под названием «Волга от Твери до Астрахани». Это была главная «фишка» общества – собственный авторский путеводитель, первое подобное издание в России. Автора для путеводителя искали долго. Почему-то директор «Самолета» Глазенап решил отказаться от услуг профессиональных писателей и в итоге обратился к художнику Николаю Боголюбову, который жил в Воронеже. Боголюбову предложили бесплатно совершить путешествие по Волге для составления путеводителя. Он согласился и летом 1861 года вместе с братом Алексеем отправился в путешествие[5].

Главы путеводителя «Волга от Твери до Астрахани» начинали писаться в исходной точке путешествия, в Твери, в конторе общества «Самолет». Сюда же, в Тверь, Боголюбов отправлял написанные главы из разных точек своего путешествия. В конторе их читали, вносили необходимые правки, уточняли статистические и научные сведения. Сообщалось, что над путеводителем работал целый штат сотрудников пароходства, но дело того стоило – в «Самолете» хотели, чтобы их путеводитель получился совершенно безупречным по содержанию. Младший брат Николая Боголюбова Алексей тоже не сидел сложа руки – для первого издания он изготовил поразительной красоты гравюры и политипажи с видами волжских городов.

«Волга от Твери до Астрахани» отличается исключительной дотошностью в описании городов, повседневной жизни людей в городках и деревнях, через которые проследует путешественник вниз по великой реке. Не одна страница отведена в нем подробному перечислению цен на ярмарках и в магазинах – составлен он, явно, не для простых фланеров, а для Штольцев, людей дела. Практическая составляющая, выражающаяся в таких прейскурантах на товары и услуги, останется и в последующих путеводителях.

Более того – этот путеводитель можно было использовать как справочник, поскольку в нем давалась подробнейшая физико-географическая характеристика бассейна Волги – протяженность реки, средняя глубина и ширина, особенности русла на разных участках. Говорилось о типах грузового и пассажирского речного транспорта, который курсировал по Волге в 1860-х гг. Вот, например, что писали в путеводителе о Твери, вернее, тверском судоходстве: «Река Тверца, как уже сказано, впадает в Волгу. Среднее число судов, заходящих в Тверцу, ежегодно доходит до 1900, с грузами общей стоимостью 8 миллионов рублей серебром. Разгружаются в Твери для отправления клади Николаевской железной дорогой; для местного употребления ежегодно разгружается до 800 кораблей с грузами на сумму в 3 миллиона рублей».

К сожалению, о том, чем Николай Боголюбов занимался после того, как завершил работу над первым волжским путеводителем, сведения сохранились обрывочные. Например, в биографии художника-передвижника Ивана Крамского упоминается, что Боголюбов очень нежно относился к Крамскому, и когда его молодой товарищ оставался без копейки денег, предоставлял ему бесплатно кров, а также давал самое важное, без чего не может живописец – мастерскую, холст и краски. За это Крамской написал портрет Николая Боголюбова – это единственное оставшееся нам его изображение. А написанный им первый путеводитель по Волге полвека оставался главным источником информации о Волге для путешествующих.

Примечательно и то, что ни в одном из путеводителей по Волге («самолетовские», авторства Боголюбова, выходили на протяжении 25 лет, до 1886 года) не упоминается Афанасий Никитин. В то время, в конце XIX века, он все еще оставался известным узкому кругу исследователей средневековой и древнерусской культуры. «Героем путеводителей» он станет уже гораздо позже. И самое время поговорить, как сегодня сочетаются Афанасий как реальное историческое лицо (писатель, путешественник, христианин, купец) и Афанасий как бренд.

Глава восьмая

Афанасий и бренд

Ольга Поспелова с середины 1990-х возглавляет тверской еженедельник «Афанасий-бизнес» – единственное в мире медиа, в названии которого присутствует отсылка к Афанасию Никитину. Прежде это издание называлось «Афанасий-биржа», но потом Центробанк запретил употребление слова «биржа» в названии периодических изданий, и теперь «Афанасий-бизнес» входит в десятку самых читаемых изданий региона. В свое время местный Роскомнадзор почему-то отказался регистрировать газету, и ее учредители поехали в Москву. Так что «Афанасий-бизнес» к тому же еще единственное в Тверской области СМИ, зарегистрированное как «российский экономический еженедельник».

– Название придумала наш учредитель тверской журналист Марина Знамеровская, – рассказывает Ольга Поспелова. – В середине 90-х постоянно появлялись новые издания, газеты, журналы, которые писали о зарождающемся бизнесе, о местном деловом мире, новых компаниях, предпринимателях, товарах, услугах… Требовалось какое-то броское название, которое бы сразу смогло ассоциировать нас именно с Тверью, с тверским регионом. Так появилась «Афанасий-биржа» – сначала как «экономическая» вкладка в газете «Вече Твери», потом стали выходить самостоятельно.

На сайте «Афанасий-бизнеса» о миссии издания сообщается так: «Первым всегда трудно. Особенно убедителен в этом плане пример купца Афанасия Никитина. В 15 веке дойти до Индии – экономический и гражданский подвиг. Собственно, в честь героя, прославившего Тверь на весь мир, и название у еженедельника – “Афанасий”. Вторая его часть появилась при других обстоятельствах. Вернее сказать, сначала, в 1995 году, появилась рубрика – “Афанасий-биржа”. Под этим рубрикатором в газете проводились торги акций тверских предприятий: публиковались объявления о купле-продаже, а также анализировалась ситуация на фондовом рынке Тверского региона. До тех пор, пока в Твери был фондовый рынок. Название и газета пережили его».

«Афанасий-бизнес» – только один пример того, как имя Афанасия Никитина присутствует в сегодняшней городской топонимике. Помимо медиахолдинга, имя Афанасия Никитина носит местный производитель пива и безалкогольных напитков «Афанасий». Женский голос автоматического диспетчера в тверских автобусах несколько десятков раз ежедневно произносит: «Следующая остановка – холдинг “Афанасий”». Вот бы подивился Афанасий Никитин, узнав, что когда-нибудь в Твери в его честь назовут пивной бренд и газету, не говоря уже об остановке общественного транспорта! Кстати, пиво в Твери начали варить только в XVIII веке, и Никитин, если и пробовал его, то явно отдавал предпочтение другим алкогольным напиткам. В «Хождении» он с сожалением пишет, что не пивал в Индии «ни вина, ни мыты», имея в виду медовуху. Это не помешало хозяевам Тверского пивзавода в 1992 году начать производство сортов пива «Афанасий светлое» и «Афанасий темное», а в 1998-м назвать в честь путешественника и саму компанию.

В Твери Афанасий Никитин присутствует еще и в городской топонимике. На правом берегу Волги есть набережная Афанасия Никитина, на которой находится известный памятник. Место для набережной выбрано удачно, надо сказать – и не только из-за памятника. Пройдя набережную, вы окажетесь на стрелке Тверцы и Волги – именно в том месте, откуда пять с половиной веков тому назад отчаливали торговые ладьи вниз по Волге. Место это сам Афанасий точно указал в «Хождении за три моря» – «Пошел я от Спаса святого златоверхого с его милостью».

Кстати, в 2022 году улица Афанасия Никитина появилась в индийском городе Кожикоде (бывшего Каликута) на юго-западном побережье Индии. Как сказала мэр Кожикоде Бина Филип, в их городе это первая улица, названная в честь иностранца. До этого улица, что примечательно, носила название Кастом-роуд, то есть «таможенная». А переименовать ее в честь известного русского путешественника городские власти решили потому, что она выходит на берег Малабарского залива – неподалеку от тех мест, где тверской гость впервые ступил на индийскую землю.

Скорее всего, это единственная улица за пределами России, носящая сегодня имя Никитина. В России в честь тверского купца названы улицы в Чебоксарах и крымском Гурзуфе. Лет пять тому назад хотели дать имя Афанасия улице в Угличе (тверской купец делал там остановку во время путешествия), но решение не утвердили местные депутаты.

* * *

Афанасий Никитин и сегодня присутствует в нашей жизни. И может возникнуть в ней совершенно неожиданно. Открываешь, например, книгу известного писателя-мариниста Виктора Конецкого «Среди мифов и рифов» – и вот: «Имена знаменитых людей остаются в названиях континентов и городов, дворцов и бульваров. Но даже самый живой бульвар – это мертвый памятник. Только корабли – живые памятники. И когда ледоколы “Владимир Русланов” и “Афанасий Никитин” сердито лаются в морозном тумане, в лиловой мгле у двадцать первого буя при входе в Керченский пролив, то их имена перестают быть именами мертвецов. Об этом сказано много раз. И все равно опять и опять испытываешь радостное удовлетворение от неожиданного общения с хладнокровным, но азартным и честолюбивым Руслановым или лукавым и трепливым Афанасием, хотя от них давным-давно не осталось даже праха».

Если же от современной литературы и городской топонимики обратиться к истории, то в тверском прошлом есть еще два примечательных персонажа, носившие имя Афанасий.

Первого можно назвать «Афанасием здорового человека». Афанасий Николаевич Сомов, 200-летний юбилей со дня рождения которого отмечается в 2023 году, вошел в историю Тверской земли как проработавший на посту тверского губернатора дольше всех – 22 года! Сомов был назначен 31 марта 1868 года, а ушел в отставку 3 мая 1890 года. Ни до ни после ни один начальник Тверской губернии не проработал на этом посту столь продолжительный срок. Губерния при Сомове богатела, развивалась и процветала. При нем уездные города и села Вышний Волочок, Кузнецово (ныне Конаково), Осташков, Ржев стали превращаться в промышленные центры. Развивалось и сельское хозяйство, и производство продуктов. Именно при Сомове бежецкий крестьянин Нил Серов, первый российский фермер, был удостоен золотой медали Всероссийской сельскохозяйственной выставки, а дворянин Николай Верещагин открыл в селе Едимоново свою молочную школу – первое в России учебное заведение, в которое принимали женщин простого звания.

Как и многие, кто пришел на гражданскую службу, Афанасий Сомов начинал свою карьеру по военному ведомству. Уроженец Воронежской губернии, потомок старинного дворянского рода, Афанасий Николаевич окончил Петербургский Морской корпус, но в отставку вышел лейтенантом, вовремя поняв, что не имеет к военной службе никакого расположения. Он был человеком не бедным, его семья владела обширными земельными угодьями, и Сомов мог всю жизнь прожить в достатке, не заботясь о пропитании – задавать балы, путешествовать, вести светскую жизнь… Однако Афанасий Николаевич был человеком скромным, что отмечали все, кто писал о нем. И даже в должности тверского губернатора прославился некоторой прижимистостью: официальные приемы в доме губернатора проходили скромно, без разносолов и дорогих вин на столах.

Пожалуй, нелюбовь к расточительству была единственной чертой губернатора Афанасия Сомова, над которой посмеивались тверитяне. В остальном же губернатор всегда оставался неизменно деликатным, воспитанным, добрым и внимательным к подчиненным. Даже когда его назначили губернатором в Тверь, он, будучи уже человеком почтенного возраста (45 лет), не стал изменять своим привычкам. Губернатор был старым холостяком, не имел ни жены, ни детей, но в его доме часто жили его воронежские родственники, которых Афанасий Николаевич, впрочем, никогда не посвящал в служебные дела, и не было такого, чтобы он назначил кого-нибудь из своей родни на официальную должность (что в России, как мы знаем, происходило сплошь и рядом). «В делах службы он был удивительно зорок», – написал о нем один из современников. До глубокой старости Афанасий Сомов сохранил «необыкновенно розовый и свежий цвет лица». В Твери его любили и потом с ностальгией вспоминали его время.

Несколько лет назад губернатор Сомов напомнил о себе совершенно неожиданным образом. В марте 1888 года тверские земцы устроили торжественный обед по случаю двадцатилетнего юбилея работы Афанасия Сомова в должности тверского губернатора. Кульминацией обеда стало преподнесение губернатору подарка от семьи тверских музыкантов Агреневых-Славянских, с которыми сам губернатор состоял в долгой дружбе, часто посещал их домашние концерты и вообще всячески привечал. Дмитрий Агренев-Славянский, известный собиратель и знаток фольклора, собрал песни, которые больше всего любил губернатор Сомов, переплел в альбом, который и вручил юбиляру. Тут были и «Болгарский марш», и романсы, и народная песня «Не кукушечка», которую особенно любил Афанасий Николаевич… Альбом выглядел роскошно – переплетенный в бархат, украшенный вензелями и золотым тиснением. Губернатор был растроган таким уникальным подарком. Когда он расстался с Тверью и переехал в Петербург, альбом Агреневых-Славянских занимал видное место в его доме.

А потом Сомов умер, человек он был одинокий, как распорядились его наследством, неизвестно. Исчез и этот замечательный альбом. После чего начинается детектив. Альбом много лет пылился на чердаке одного из питерских домов, потом оказался в небольшом магазине, торгующим антикварными книгами. Оттуда его выкупили тверские музейщики. Заместитель директора тверского областного музея по науке Елена Вартанова является специалистом по редким книгам. И считает, что уникальный альбом для тверского музея является практически бесценным экспонатом. «Эта книга создавалась в единственном экземпляре, – считает Елена Валерьевна. – Это так называемый конволют, когда под одним переплетом соединены несколько книг. У нас не так много подобных артефактов, тем более и Агреневы-Славянские, знаменитые собиратели фольклора, тоже оставили немалый след в тверской культурной истории».

* * *

Другой Афанасий тверской истории – «плохой» Афанасий, дерзкий бунтарь. Под водами Мошковского залива в Конаковском районе на границе с Московской областью покоится старинный город Корчева. Здесь родился и вырос один из ближайших сподвижников Емельяна Пугачева, почти что былинный герой и «народный полковник», а по официальной версии – один из главных в российской истории государственных преступников. В миру его знали как Афанасия Соколова, в историю он вошел под кличкой Хлопуша. Он был так называемым «монастырским» крестьянином, имел относительную (по сравнению с крепостными) свободу передвижения.

Как и многие крестьяне Корчевского уезда, в поисках заработка Афанасий подался в Москву, где устроился на работу извозчиком. Там сошелся с шайкой преступников, вместе с которыми совершил несколько ночных грабежей. Шайку вскоре поймали, ее участникам по обычаям того времени вырвали ноздри и сослали в Сибирь. Хлопуша же схитрил и назвался беглым солдатом, за что и был наказан по военному артикулу: его шесть раз прогнали сквозь строй в тысячу человек, каждый из которых бил его по спине шпицрутеном. После чего Хлопушу отправили «по месту прописки», но он опять бежал, теперь уже в Оренбургскую губернию, и снова примкнул к шайке разбойников. Больше церемониться с ним не стали, секли кнутом, вырвали ноздри, выжгли на лбу клеймо ВОРЪ и заточили в Оренбургский острог на пожизненную каторгу.

В октябре 1773 года войска Емельяна Пугачева появились близ городских стен. Губернатор и все городское руководство в панике искали выход из положения. И тут объявился Хлопуша, вызвавшийся тайно перебраться к мятежникам и подбить их выдать Пугачева властям за вознаграждение. Также Хлопуша пообещал устроить взрыв на пороховых складах пугачевцев. Оренбургский губернатор Рейнсдорп ни на секунду не усомнился в честности Хлопуши и отправил его в ряды мятежников. Там он встретился с Пугачевым и тут же рассказал ему о своем задании и о желании присягнуть на верность новому «народному царю» – Петру III Федоровичу (как себя величал Пугачев). Один из сподвижников Пугачева, бывший каторжник-разбойник, узнал Хлопушу по старым делам и поручился за него. Емельян Пугачев сделал Афанасия своим поверенным в важном деле – организовать литье пушек и ядер на Авзяно-Петровских чугуноплавильных заводах. Хлопуша с заданием блестяще справился, за что и получил чин «полковника». В дальнейшем Хлопуша стал ближайшим соратником «императора», участвовал во многих битвах и прославился тем, что захватил Ильинскую и Илецкую крепости и отбил массированную атаку правительственных войск 13 января 1774 года, убив 281 солдата и забрав у неприятеля 13 пушек.

Когда войска Пугачева были наголову разбиты корпусами князя Петра Голицына и генерал-поручика Павла Мансурова у Татищевой крепости, Хлопуша был схвачен и препровожден к обманутому им когда-то Рейнсдорпу с запиской: «Злодеев Хлопушу, трех яицких казаков, в том числе и палача, в ночное время поймав, заковали и к вашему высокопревосходительству при сем отправили, а что касается до жены, сына и имения его, Хлопуши… то мы по рассветании дня, освидетельствовав, за пристойным конвоем отправить имеем». По приговору Оренбургской следственной комиссии Афанасий Соколов был казнен 10 июля 1774 года. Его отрубленная голова долго красовалась на шесте на центральной площади Оренбурга.

Со временем в народных преданиях и Хлопуша, и Емельян Пугачев обрели романтический ореол борцов за свободу народа, став воплощением столь любимого россиянами образа доброго царя – защитника. К образу Пугачева обращались ведущие российские и советские писатели, поэты и режиссеры. Многие помнят, что Владимир Высоцкий играл Хлопушу в спектакле «Пугачев», поставленном в Театре на Таганке по мотивам поэмы Сергея Есенина.

Русский фольклор широко разносил действительные и мнимые фразы и монологи Пугачева. Так, например, по мотивам знаменитой встречи Пугачева, уже скованным кандалами и ожидавшим своей участи на Болотной площади в Москве, с фаворитом императрицы графом Паниным, командовавшим операцией по его поимке (тем самым Паниным, что позже предаст императора Павла I). Их диалог лег в основу фольклорной песни:

Ты молись богу, вор Панин,

Что мне не попался,

Я бы снял бы шкуру с пят

До самой головы…

Хлопушу, что характерно, помнят лучше, чем губернатора Афанасия Сомова – как народного заступника, героя и страдальца. А не как извозчика, ставшего разбойником и каторжником, садиста, убийцу и палача.

* * *

Имя Афанасий – из православных святцев, в честь Афанасия Великого. И тут у нас появляется интересный свидетель – священник и философ Павел Флоренский. Как известно, исследованию своеобразной «философии имени» он посвятил книгу, которая так и называется – «Имена». Особенно подробно в этой книге он рассматривает качества, заложенные в именах Александр и Александра, Алексей, Анна, Василий, София, Владимир, Ольга, Константин, Елена, Николай, Екатерина, Дмитрий, Варвара, Павел, Людмила, Вера, Михаил.

В письме из Соловецкого лагеря в 1936 году, за год до расстрела, Флоренский писал: «Имя само по себе не дает хорошего или плохого человека, оно – лишь музыкальная форма, по которой можно написать произведение и плохое и хорошее… Положительное имя, т. е. без внутренних надломов и осложнений, но зато и без вдохновения, Андрей. Горячее имя, с темпераментом и некоторой элементарностью, Петр. Из коротких имен, на границе с благою простотою, Иван. Извилистое и диалектичное, с соответственными противоречиями и динамикой – Павел. Тоже по-своему сложное, но с уклоном к вычурности и искусственному, бескровному подходу к жизни, завивающееся около случайных явлений, – Федор. Огненное по возможности и очень духовное имя по своей природе, но могущее в неподходящих условиях давать тяжеловесность и неуклюжесть (как рыба на суше или, точнее, как намокшая птица), – Михаил». К сожиланию, об имени Афанасий Флоренский ничего не написал – возможно, по той причине, что в его эпоху это мужское имя встречалось не очень часто.

Философ Николай Анциферов писал: «Пробудившаяся любовь к былому – великая сила. Она преодолевает всепобеждающее время и ставит нас лицом к лицу с жизнью наших предков. Наша любовь возрождает прошлое, делает его участником нашей жизни». Наша любовь ведет и историю рода, знает и помнит географию рода – все те земли, села и города, откуда начинались жизни наших предков. Известно, что именно в этих краях и потомков ждет удача: все дела спорятся да ладятся, здоровье крепнет, род процветает.

Если дворяне философию рода видели в своих родовых гербах, то средневековые купцы уповали на силу святых, в честь которых называли своих детей. Тверской купец Никита своего сына назвал Афанасием – в честь Афанасия Александрийского, других святых с таким именем в святцах нет. Память Афанасия отмечается 15 мая – видимо, это и есть дата крещения Афанасия Никитина, тверского купца.

Что известно об Афанасии Александрийском? Он родился около 300 года в Александрии. О хорошем образовании, полученном святителем Афанасием, свидетельствуют встречающиеся в его трудах цитаты из Гомера, Платона, аллюзии на Аристотеля. Он был одним из самых образованных людей своего времени. Будущий святитель был личным секретарем архиепископа Александра Александрийского. Противостоявшие архиепископу Александру сторонники ересиарха Ария, по словам самого Афанасия, сразу увидели в нем своего решительного противника, и до конца жизни он оставался виднейшим борцом против арианства – главной ереси того времени.

Афанасий сопровождал святого Александра на I Вселенский собор, открывшийся в Никее 20 мая 325 года. Воспоминания об этом важнейшем событии отразились позднее в его сочинениях. После этого святитель Афанасий вернулся вместе со святым Александром в Александрию, где им предстояло воплотить в жизнь решения собора, предавшего проклятию ариан и осудившего раскольников-мелитиан. Вскоре святой Александр тяжело заболел и на смертном одре указал на Афанасия как на своего преемника. В 328 году тот был избран архиепископом Александрии – крупнейшей церковной кафедры восточного христианского мира.

Однако арианство постепенно брало верх и стало направлением, которое поддерживалось властями Римской империи. Афанасий стал одним из немногих, кто не подчинился этому: он отказался принимать ариан в александрийскую церковную общину. За это ариане жестоко отомстили ему. В результате интриг Афанасия осудили по ложному и фантастическому обвинению (якобы он был причастен к убийству епископа). Его изгнали из Александрии, потом он возвращался, снова отправлялся в изгнание и в итоге оказался в дальнем египетском монастыре, где прожил десять лет до смерти изгнавшего его (и поддерживавшего арианскую ересь) императора Констанция. Именно там он написал знаменитое житие преподобного Антония Великого, основателя монашества.

В 361 году к власти пришел император Юлиан Отступник, преемник Констанция. Он объявил о свободе вероисповедания, уравняв в том числе язычество и любые ветви христианства. Святитель Афанасий, воспользовавшийся этим решением, вернулся в Александрию. В 365 году император-арианин Валент издал эдикт об изгнании епископов, сосланных Констанцием. Афанасий, опасаясь преследования, опять бежал из Александрии, однако через четыре месяца эдикт был отменен, и Афанасий вернулся в Александрию, где занимал епископскую кафедру до конца своих дней. Почил святитель в 373 году. Вся жизнь его была наполнена постоянными преследованиями за веру. Он был в ссылке, в бегах, его преследовали армия и наемные убийцы. Был период, когда он оставался единственным православным епископом в Восточной Римской империи. Но он выстоял один против всех, потому что на его стороне был Бог.

Неизвестно, что думали родители нашего героя, нарекая младенца именем Афанасий. Ожидали ли они, что он будет так же крепок в православной вере, как его небесный покровитель? Думали ли, что жизнь его будет полна лишений и трагических событий? Хотели ли, чтобы он избежал страданий? Конечно, хотели, не могли не хотеть.

При желании параллели обнаружить нетрудно. Афанасий Александрийский боролся с арианской ересью, Афанасий Никитин противостоял «бессерменской» вере, храня в душе негаснущий огонь православия. Афанасий Александрийский провел долгие годы в изгнании, Афанасий Никитин отправился в изгнание добровольно, желая увидеть «страну Индийскую», сказочные земли, до которых прежде не добирался никто. И тому и другому в их скитаниях грозила смертельная опасность. Но и Афанасий Александрийский, и нареченный в его честь Афанасий Никитин, хочется верить, покидали этот мир с покоем в душе. Все земные дела, что им были суждены, они исполнили.

* * *

Афанасий Никитин и сегодня по-прежнему присутствует в нашей культурной, социальной, университетской жизни. Вот только несколько событий за последние месяцы, связанных с этой исторической личностью (2023 год).

Февраль: в большом читальном зале Тверской областной государственной библиотеки имени Горького состоялось торжественное награждение лауреатов областного творческого конкурса для читающей молодежи «За три моря», посвященного годовщине путешествия Афанасия Никитина в Индию. Всего на конкурс поступило 82 работы от 79 участников, одна из которых была коллективной. На встрече члены конкурсного жюри – историки, краеведы, художники, специалисты в области компьютерных технологий – вручили дипломы и памятные подарки призерам конкурса из Твери, Старицы, Удомли, Максатихи, Лихославля, Торжка и Торжокского района. Дипломом гран-при конкурса награжден студент филологического факультета Тверского университета Дмитрий Болдырев за оригинальные материалы для издания книги «Хождение за три моря». По желанию автора экземпляр и оригинал-макет издания переданы в фонд Тверской областной библиотеки.

Март: студентка 1 курса Тверского медицинского университета Соумия Сурави, приехавшая из Индии, разучила танец Лакшми из фильма «Хождение за три моря», в фильме Афанасий Никитин видит этот танец в храме.

Во время школьных каникул учащимся школ Татарстана предложили составить список лучших книг, героями которых стали бы путешественники. В окончательный список вошли «Хождение за три моря» Афанасия Никитина, «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Радищева, «Земля Санникова» Владимира Обручева, «Одноэтажная Америка» Ильфа и Петрова, «Фрегат “Паллада”» Ивана Гончарова, «По Уссурийскому краю. Дерсу Узала» Владимира Арсеньева, «На “Ра” через Атлантику» Юрия Сенкевича, «72 градуса ниже нуля» Владимира Санина, «Письма русского путешественника» Николая Карамзина.

Апрель: выпущен дополнительный тираж памятной монеты Банка России номиналом два рубля, посвященной путешествию Афанасия Никитина в Индию. Монета выполнена из серебра, первый тираж выпущен в 1997 году.

Май: в Тверском университете прошла научная конференция «Политические горизонты прошлого и современности», посвященная 550-й годовщине путешествия Афанасия Никитина в Индию. Организатором конференции стала кафедра политологии ТвГУ, Институт востоковедения РАН, АНО «Академический альянс», Российская ассоциация политической науки. Музей тверского быта представил участникам конференции выставку редких и уникальных монет из музейных фондов. Доклады конференции были посвящены не только Афанасию Никитину, но и разным аспектам современных отношений между Россией и странами Востока. И тот и другой предмет пришли из знаковой эпохи, когда представители русского государства устанавливали связи с Испанией, Францией, Веной, Данией, Бранденбургом.

Фольклорный центр «Москва» анонсировал премьеру спектакля «Хождение за три моря» по произведению Афанасия Никитина. «Человек, который своей доблестью, умом, образованием, поражал сердца народов встречавшихся ему на пути, человека ценою своей жизни остановившего войну между враждующими царствами, тем самым оставив на века, среди спасенных им людей, память о простом русском путешественнике, для которого честь, любовь, вера и мир без войны стояли на первом месте и ради которых Афанасий Никитин готов был пожертвовать своей жизнью», – говорится в анонсе спектакля. Главную роль в спектакле исполнит известный российский актер Виктор Логинов. Режиссер спектакля – Андрей Ястребов.

Июнь: менеджер пивного холдинга «Афанасий» Ксения Антипова разработала гастропутешествие по маршруту купца Афанасия Никитина. Участникам тура предлагается сытный обед из блюд стран, которые посещал и описывал тверской купец в своем «Хождении за три моря». Повар готовит исключительно из свежайших продуктов собственной фермы холдинга и продукции поставщиков-партнеров, в дополнение к богатой кухне всю группу, пришедшую на гастротур, угощают напитками от «Афанасия». В меню – блюда иранской, эфиопской, турецкой и индийской кухонь. Параллельно обеду или ужину, экскурсовод знакомит гостей с различными историями из увлекательного путешествия Афанасия Никитина. Продолжительность программы – один час, возможное количество участников группы – от 6 до 50 человек. Стоимость участия от 2500 до 3000 рублей в зависимости от количества людей в группе.

Неизвестно, какие блюда употреблял Афанасий во время своего «хождения», зато мы решили выяснить, во что сегодня путешественнику обойдется путешествие в Индию. Заместитель директора тверского туристического агентства «Lemur Travel» Александра Захарова подсчитала. «За три моря» в эпоху международных перелетов никто не путешествует, все летают самолетами. Перелет на человека из Москвы в Дели обойдется в 115 тысяч рублей, плюс еще придется заплатить сумму, равную 50 долларам по курсу, за туристическую визу. Самолет вылетает в 14.50 и совершает посадку спустя 9 часов полета (прибавьте часовой пояс – московское время плюс пять часов). Проживание в самой скромной, без звезд, гостинице (во времена Афанасия Никитина так назывались постоялые дворы) – примерно 70 тысяч рублей в месяц. И еще один важный момент: туристический сезон в Индии сегодня начинается в октябре. Летом туда лучше не ездить – тропический климат, влажность, жара.

Впрочем, пожалуй, нам пора завершать затянувшееся путешествие.

* * *

Афанасий, как мы уже знаем, скончался на пути домой – он умер на территории нынешней Смоленской области, немного не доехав до Твери. Перед смертью успел передать «тетрати» с записями своим попутчикам. На сайте «Московского журнала» в статье «Возвращение Афанасия Никитина» (автор не указан) есть описание его пути домой: «Здоровье его было подорвано длительным путешествием. Возможно, в Индии он приобрел какое-то хроническое заболевание. В Каффе Афанасий Никитин, по-видимому, познакомился и близко сошелся с богатыми московскими гостями Степаном Васильевым и Гридкой (Григорием) Жуком, с интересом слушавшими его рассказы о сказочной Индии. Когда купеческий караван тронулся в путь (скорее всего, в марте 1475 года), в Крыму уже было тепло, но по мере продвижения на север погода все больше ухудшалась. В ложбинах и в лесах еще лежал снег, телеги то и дело застревали в грязи. Далее дорога лежала на Тверь…»

Ни в каких других источниках ничего не сообщается о купцах Степане Васильеве и Григории Жуке – видимо, это такие же фантазии, как и многое другое в попытках реконструировать жизнь Афанасия. Добавим к этому еще одну гипотезу, о ней написал историк Тенгиз Тер-Акопян. Он предположил, что Афанасия могли убить. Причины тут могут быть разные, и все, как одна, гадательные. Может, он нес за пазухой мешочек с индийскими алмазами из Голконды. А может, проект тайного договора, написанного (нужное вставить – турецким султаном, персидским шахом, индийским раджой, они же, как известно, всю дипломатическую почту передавали через купцов-оборванцев). Ну убили. Тетради забрали и отдали спутникам Афанасия. Тело подбросили. Неплохая тема для исторического детектива в духе Бориса Акунина: тверской купец становится жертвой в борьбе спецслужб средневековых государств.

Впрочем, это шутка. А вот что серьезно – что могилы Афанасия Никитина не сохранилось. Умершего в пути православного человека могли похоронить в ограде какого-нибудь храма. Вообще же не получилось найти сведений, как и где хоронили русских купцов, которые умирали во время своих коммерческих поездок. Вот про мусульманских информации больше. Например, купец Федор Котов писал о такой необычной практике: «Когда кто-нибудь у них умирает, они ставят его около своей мечети, подпирают вилами под горло, чтобы не упал, и он стоит до тех пор, пока не прилетит птица и не выклюет у него глаз. Если выклюет правый глаз, это значит, умерший – праведник, выклюет левый – значит, не угодил богу. Потом их хоронят в земле».

А вдруг где-то в скромном приходе в Смоленской области сохраняется до сих пор скромная могила, в которой покоится прах Афанасия Никитина? Так и стоит перед глазами картина: утлый погост, холодный день, может, идет дождь. Местный попик читает отходную путнику, который умер на соседнем постоялом дворе. Хоронили его наскоро, наспех, забросали могилу землей, поставили крест… Наверное, сняли с шеи ладанку с горстью родной земли и положили в могилу. Очень печальная картина.

Мы позвонили в управление делами Смоленской епархии, спросили, известно ли им что-нибудь о местонахождении могилы Афанасия Никитина. Там сильно удивились вопросу, но все же согласились поискать, поискали и ответили – никаких данных нет. И немудрено: по Смоленщине не раз прокатывались разрушительные войны, да и коммунистическая власть не пощадила многие сельские церкви и кладбища при них.

Совершенно случайно зашли на сайт «Смоленского военного некрополя» – и там нашли Афанасия Никитина! Он родился в 1903 году, был призван на военную службу Смоленским горвоенкоматом, участвовал в Сталинградской битве, был два раза ранен. После ранения остался в действующей армии, служил поваром отдельной учебной роты. Был награжден медалью “За боевые заслуги” После войны Никитин демобилизовался и вернулся в родной Смоленск. Скончался в 1971 году, похоронен на Тихвинском кладбище Смоленска. Судя по фото на сайте некрополя, могила его почти исчезла, надпись на надгробном памятнике прочитать сложно. Но факт есть факт – этого человека звали Афанасий Никитин, и он похоронен в Смоленске. Но это другой Афанасий Никитин. А от того, что нам нужен, не осталось ничего – ни креста, ни могилы. Сегодня, видимо, в Смоленской области нет ни кенотафа (могилы без тела), ни какой-то таблички, извещающей, что в смоленской земле покоится один из самых известных русских путешественников.

Есть в этом какая-то щемящая трагическая нота. Афанасий шел домой, прекрасно понимая, что ничего хорошего его в Твери не ждет. «Непросто представить, как сложилась бы судьба Афанасия, если бы он после путешествия вернулся бы в Тверь, – говорит историк Григорий Бакус. – Скорее всего, ему бы пришлось отвечать за потерю товара и кораблей, которые он арендовал на паях с другими купцами». Можно добавить, что другие купцы повернули домой еще из Дербента («заплакав»), к тому времени уже давно вернулись в Тверь и появление Афанасия, которого, скорее всего, считали сгинувшим в чужих землях, могли воспринять не очень хорошо. Мол, оторвался от коллектива, бродил где-то несколько лет, а что теперь? Даже рассказы об Индии ему не помогли бы.

Впрочем, здесь мы снова вступаем на зыбкую почву домыслов и догадок. Все, что мы достоверно знаем – что Афанасий Никитин в Тверь не вернулся. Умер в дороге, успев передать свои тетради с наказом доставить их куда надо. Доставили. Если бы нет – и книги бы никакой не было.

* * *

В известном советском фильме «Афоня» (который снимался по соседству с Тверью, в Ярославле) есть такой эпизод. После долгих лет отсутствия сантехник Афанасий Борщов возвращается в родную деревню, где жизнь идет своим чередом. Узнает, что друг его женился и завел ребенка. Что тетка Афони, единственный родной человек, умерла, не дождавшись его возвращения. Что родной дом стоит с заколоченными окнами. Есть там такой момент: Афанасий идет по деревенской улице и слышит, как где-то женщина сзывает домой детей: «Афоня, иди домой!»

«Афоня, иди домой!» Не оставляет ощущение, что в судьбе сантехника Афанасия проглядывают контуры судьбы его тезки-купца – хотя, конечно, режиссер Георгий Данелия никакого такого смысла в образ главного героя не вкладывал. Просто это такая русская-русская история о том, как человек пошел из родного дома неведомо куда, поманила его Жар-птица, мечта о лучшей жизни, жажда впечатлений, звонкая романтическая русская судьба – и не вернулся, никто его больше не видел. У каждого в родне наверняка есть такой «Афанасий». Его и жалеют, и горюют о нем, и мама старенькая плачет, вспоминает, и друзья хмурятся, и невеста стоит в дверях печальная. Жил человек, вдруг собрался, ушел и пропал – где его носит теперь, жив ли, в каких дебрях сейчас бродит? Как Афоня Борщов в фильме говорит своему другу-штукатуру: «Ты хоть напомни, чтоб я тетке написал, а то я как переехал, адреса ей не оставил».

И жалко его, дурака, и в то же время какая-то гордость в этой жалости подспудная присутствует. Потому что кто знает: вернется бродяга домой, переступит родной порог, и что-то из-за пазухи достанет – платок персидский, перо Жар-птицы или рукопись «Хождения за три моря». И все поймут, что не зря они горевали, не зря ругали-проклинали, он оказался совсем не таким балбесом, каким его считали.

«Хождение за три моря» – это же, в сущности, оправдание всех русских людей, которые уходили бродить в поисках лучшей жизни, скитались, страдали, маялись, но домой не вернулись. Это же сюжет детской сказки про Колобка. Колобок укатился из дома, пережил разные приключения (своего рода «Хождение за три леса»), а потом его съели. Если б знал, что ожидает такой финал, остался бы дома? А если бы Афанасий знал, что домой не вернется, пошел бы в Индию? Ответа нет. Но почему-то хочется верить, что пошел бы.

«Больше всего на смертном одре мы будем жалеть о том, что мало любили и мало путешествовали», – сказал Марк Твен, который в этом (путешествиях) понимал толк. И с ним трудно не согласиться. «Какое счастье вовремя умереть для человека, не умеющего в свой час ни сойти со сцены, ни идти вперед», – написал Александр Герцен, еще один наш великий изгнанник, и это тоже точные слова.

В тверской истории обнаруживается немало исторических личностей с такой же трагической, как у Афанасия Никитина, судьбой. Которые покинули Тверь, совершили подвиги где-то в чужих землях, прославили свою малую родину (и всю Россию), но домой не вернулись. Таких людей немало, начиная с великого князя Михаила Тверского. И первого тверского князя Ярослава Ярославича, перед смертью, кстати, принявшего монашеский постриг под именем Афанасий.

Поэт Иван Крылов. Автор первого русского учебника по математике Леонтий Магницкий. Авиаконструктор Андрей Туполев. «Всесоюзный староста» Михаил Калинин. Первый русский патриарх Иов. Художник-мультипликатор Федор Хитрук. Военачальник и администратор Алексей Аракчеев. Шестеро уроженцев города Торопец, совершенно сухопутного городка, а выходцы из него стали адмиралами, и могилы их рассеяны по всем континентам, от Америки до Японии. И так далее. Многие сыны тверской земли, напитавшись ее жизненными силами, уходили, чтобы когда-нибудь, в памяти современников или потомков, восславить свою малую родину. И прославить своими делами Русь во всех концах белого света.

И в этом мы видим величие подвига Афанасия Никитина.

Основные даты, связанные с именем Афанасия Никитина

Первая четверть XV в. – родился в Твери.

1467 или 1468 – отправился из Твери по Волге в путешествие на Восток. После крушения в Тарках прибыл в Дербент, а оттуда в Баку.

1469–1470 – путешествовал по Ирану.

1471 – прибыл в Индию.

1472 – жил в столице Бахманидского султаната Бидаре.

1473 – вернулся в Иран, откуда отправился на Русь.

1474 – прибыл из Трапезунда в Кафу (ныне Феодосия). Умер в Смоленской земле по пути на родину.

1475 – записки Никитина переданы московскому дьяку Василию Мамыреву.

1485 – присоединение Тверского великого княжества к Москве.

1489 – «Хождение» А. Никитина внесено в летописный свод.

Конец XV в. – более полная версия «Хождения» включена в Троицкий список.

1818 – Н. М. Карамзин опубликовал отрывки из «Хождения» в приложениях к «Истории государства Российского».

1821 – первое полное издание «Хождения» в составе Софийской II летописи.

1856 – М. Виельгорский перевел «Хождение» на английский язык.

1948 – первое научное издание «Хождения» в серии «Литературные памятники».

1955 – открыт памятник А. Никитину в Твери.

1958 – вышел советско-индийский фильм «Хождение за три моря».

1961 – именем А. Никитина названа подводная гора в Индийском океане, открытая советскими учеными.

2002 – открыт памятник А. Никитину в индийском поселке Ревданд (штат Махараштра).

2008 – открыт памятник А. Никитину в Феодосии (бывшая Кафа).

Краткая библиография

Баранов Л. С. Афанасий Никитин – первый русский путешественник в Индию. Калинин, 1939.

Берг Л. С. Великие русские путешественники. Л., 1956.

Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV веке. М., 1961.

Боголюбов Н. П. Волга от Твери до Астрахани. Путеводитель. М., 1867.

Боголюбов Н. П. История корабля. М., 1879.

Борисов Н. С. Иван III. М., 2000 (серия «ЖЗЛ»).

Борисов Н. С. Михаил Тверской. М., 2018 (серия «ЖЗЛ»).

Борисов Н. С. Повседневная жизнь средневековой Руси накануне конца света. М., 2008.

Ванина Е. Ю. Средневековое мышление: Индийский вариант. М., 2007.

Виташевская М. Н. Странствия Афанасия Никитина. М., 1960.

Володихин Д. М. Средневековая Москва – столица православной цивилизации. М., 2020.

Географическое описание реки Волги от Твери до Дмитриевска для путешествия Ее Величества по оной реке. СПб., 1776.

Горский А. А. «Бещисленныя рати и великие труды». Проблемы русской истории X–XV вв. СПб., 2018.

Государи всея Руси Иван III и Василий III: сборник статей. М., 2017.

Грейф А. Уроки средневековой торговли. М., 2005.

Зимин А. А. Формирование боярской аристократии в России второй половины XV – первой трети XVI вв. М., 1985.

Загоскин Н. П. Русские водные пути и судовое дело в допетровской России. Казань, 1910.

Ильин М. А. Афанасий Никитин – первый русский путешественник в Индию. Калинин, 1955.

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 6. Государствование Ивана III Васильевича. М., 2002.

Карпов А. Ю. Александр Невский. М., 2012 (серия «ЖЗЛ»).

Каштанов С. М. Финансы средневековой Руси. М., 1988.

Книга хожений. Записки русских путешественников XI–XVII вв. М., 1984.

Крашенинников В. Л. По Декану. М., 1963.

Кулишер И. М. История русской торговли до девятнадцатого века включительно. М., 1923.

Кунин К. И. Васко де Гама. М., 1978.

Кунин К. И. За три моря. М., 2009.

Ленхофф Г. Д., Мартин Дж. Б. Торгово-хозяйственный и культурный контекст «Хожения за три моря» Афанасия Никитина // Труды Отдела древнерусской литературы. СПб., 1993. – С. 95—120.

Лицевой летописный свод. Кн. 17. 1483–1502. М., 2014.

Марш Н. Княжна на продажу. М., 2023.

Медведев Ж. А., Медведев Р. А. Никита Хрущев. Годы у власти. М., 1993.

Мирожина Е. А. Хождение за три моря тверитина Афанасия Никитина. Тверь, 1922.

Михня С. Б. История Тверской земли с древнейших времен до наших дней. Тверь, 2008.

Монин М. А. Планета Тверь. Культура Тверского княжества периода независимости 1247–1485. Тверь, 2016.

Муравьев В. Б. Карамзин. М., 2010 (серия «ЖЗЛ»).

Мурашова К. Афанасий Никитин. Повесть о тверском купце. М., 1996.

Норвич Дж. История Византии. СПб., 2021.

Осипов Л. М., Гольдберг Н. М., Александров В. А. Афанасий Никитин и его время. М., 1956.

Полное собрание русских летописей. Т. 5. Софийская первая летопись. Л., 1925.

Полное собрание русских летописей. Т. 6. Софийские летописи. СПб., 1853.

Попов А. Похождения Сахиб-фаранга. СПб., 2022.

Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. М., 2021.

Рагозин В. И. Волга. Т. 1. СПб., 1880.

Семенов Л. С. К датировке путешествия Афанасия Никитина // Вспомогательные исторические дисциплины, Т. IX. Л., 1978.

Семенов Л. С. Путешествие Афанасия Никитина. М., 1980.

Срезневский И. И. Хождение Афанасия Никитина. СПб., 1857.

Тагер Е. М. Повесть об Афанасии Никитине. М., 1966.

Терентьев Г. Б. Морские деревянные суда. М., 1961.

Трубецкой Н. С. «Хожение за три моря» Афанасия Никитина как литературный памятник. В кн.: Семиотика: Антология. М., 1983.

Федоркова И. Р. Образ русского купца: стереотипы и реальность // Научные труды Московского гуманитарного университета. 2019. № 5. С. 49–72.

Хожение за три моря Афанасия Никитина. М., 1948 (серия «Литературные памятники»; 2-е изд., доп. – М.-Л., 1958, 3-е изд., доп. – Л., 1986).

Шляхторов А. Г. Война Москвы и Твери. Правда о рождении России. М., 2020.

Шубин И. А. Волга и волжское судоходство. М., 1927.

Статьи с интернет-ресурса «КиберЛенинка. ру»

Статьи и информация из сообществ в социальной сети «ВКонтакте»: «Александр Смирнов. Фотоклубовец № 1», «Верфь деревянного судостроения “Варяг”», «Военная история. Прошлое и настоящее», «Государственный архив Тверской области», «Дореволюционная Россия», «Живая история Верхневолжья», «Живые традиции народов России», «Журнал “Историк”», «Журнал “Родина”, «Злой московит», «История/History», «КИРИФ «Тверские стрельцы», «Коммерсант-История», «Маленькие истории», «Осташковское историческое общество», «По следам Афанасия Никитина / Из Твери в Индию», «Посольство Индии в России», «Ржевская правда», «Россия в XV и XVI столетиях», «Русская портретная галерея», «Тверская ностальгия», «Тверские ведомости», «Федеральное архивное агентство (Росархив)», «Цифровая история», «Ярославское краеведение».

Примечания

1

Здесь и далее сочинение Никитина цитируется в переводе Л. С. Семенова по изданию: Хождение за три моря Афанасия Никитина. 3-е изд., доп. М., 1986.

2

Кхичри (кичари) – популярное до сих пор индийское блюдо, смесь риса и бобовых с добавлением зелени и специй.

3

Софийский временник, или Русская летопись с 862 по 1534 год. Ч. 1–2. М., 1820–1821.

4

Мелик ат-туджар – титул великого везира султаната Бахманидов Махмуда Гавана, о котором пойдет речь далее.

5

Интересно, что братья Боголюбовы – внуки Александра Радищева, сыновья его дочери Феклы Александровны Радищевой и ветерана Отечественной войны 1812 года полковника Петра Гавриловича Боголюбова.

Content

Владислав Толстов
Афанасий Никитин

Предисловие Афанасий и мы

Глава первая Афанасий и Хрущев

Глава вторая Афанасий и кино

Глава третья Афанасий и Карамзин

Глава четвертая Афанасий и Тверь

Глава пятая Афанасий и движение

Глава шестая Афанасий и бизнес

Глава седьмая Афанасий и «Хождение»

Глава восьмая Афанасий и бренд

Основные даты, связанные с именем Афанасия Никитина

Краткая библиография

Примечания