Светлана Волкова

Великая любовь Оленьки Дьяковой

© Волкова С.В.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Лукавая хирургия

В канун Пасхи 1913 года студент последнего курса Императорской Военно-медицинской академии Митя Солодов выкупил себе личного покойника.

Покойник стоил ему два целковых. Ещё полтинник Митя заплатил сторожу, чтобы тот открыл в час ночи двери анатомического театра при Академии и держал язык за зубами. И рубль запросил санитар Лавруша, который должен был подготовить тело, а после препарации убрать и вымыть стол. Деньги Митя одолжил у своего попечителя, барона Сашки Эльсена, картёжника и бонвивана, иногда снабжавшего его рублём «на водку и дамские утехи». О задумке своей Митя, само собой, Сашке не поведал, потому как барон хоть и признавал современную медицину и поощрял учёбу в Академии, но был человеком суеверным, а по части экспериментов с трупами так и вообще дремучим. В память о Митином отце, которого Сашка знал и любил, подопечному ещё перепал золотой портсигар, который Митя намеревался продать и расплатиться с долгами, тянувшимися с Рождества.

В день, на который выпал сговор о тайной препарации, Митя проснулся засветло. Наскоро одевшись и глотнув кипятка с ложкой мёда вместо чая, он вышел к Литейному мосту и долго стоял, глядя на чёрную спину воды. Митина любовь – огромная, болезненная, иссушившая его всего, выпотрошившая сердце до состояния мятой поломойной тряпицы, – закончилась полным разрывом и полным же опустошением души. Её звали Елена, она была старше Мити на четыре года и уже успела стать дважды вдовой, впрочем, весёлой, не особо убивающейся по кончинам своих благоверных. Митю она выкушала полностью и бросила ради модного поэта Чеснокова. В общем-то, обыкновенная история, о банальнейшем конце которой его предупреждали все студенческие друзья.

Митя никак не мог понять, чем таким взял её Чесноков: не богат особо, странной внешности, тощий и сутулый… По Елениному вкусу, раньше предпочитавшей офицерскую стать и совсем не разбиравшейся в поэзии, – так вообще блаженный. А талантлив или нет – кто там разберёт. И глаза у него – водянисто-голубые, почти прозрачные. У Мити с самого детства с голубоглазыми не ладилось: они несли либо лихую беду, либо немалые хлопоты. Он даже торговцев таких стороной обходил, хоть и не был мистиком. А Елена вот влюбилась в глаза Чеснокова – призналась потом Мите, что «тонет в них». Тонет!

Стоя у ограды на набережной Невы, Митя с горечью вспоминал ветреную Елену, но больше мучился осознанием того, что он, будущий врач, так преступно халатно отнёсся к учёбе последнего курса, пропуская самые важные практические занятия. Накануне ему несколько раз снились несуществующие пациенты, бледные, с кровоточащими пятнами на белых длинных рубахах. Они тянули к Мите тощие жилистые руки и упрекали в том, что он неправильно сделал секции. Митя просыпался в горячечном поту, давясь собственным каркающим вскриком, и долго не мог прийти в себя. Совесть, о которой любил подемагогствовать Сашка, последние две недели клевала его темя, как птенец скорлупу, и Митя почувствовал облегчение, только когда принял решение натренировать руку самым естественным для медика образом – а именно, на настоящем человеческом теле.

О Митином плане, помимо сторожа академички и санитара, знали ещё двое: прохиндей Потапов, продавший труп из ночлежки на Лиговке, и друг-однокурсник Жан – он же Ваня – Белкин. Во время «операции» Ване предстояла ответственная роль: задиктовывать нужное из учебника Пирогова, а сам Митя должен был «виртуозить за роялем», как любил шутить про анатомичку профессор Крупцев.

Услышав за спиной шаги, Митя обернулся. Рядом выросла фигура городового.

– Уж не надумали ли в воду кинуться, сударь?

Митя надвинул фуражку на самые брови, запахнул тёмно-зелёный форменный сюртук и направился прочь с набережной. До начала занятий в Академии оставалось два часа.

* * *

Профессор Крупцев всегда заканчивал лекции одной и той же фразой, с одинаковой баюкающей интонацией густого велюрового голоса, подавая каждое слово, как тягучую настойку в мелкой рюмочке:

– Ну что, друзья мои, надежда мировой медицины, ступайте усваивать полученные знания, и да будет у вас хорошее пищеварение!

«Друзья его» и «надежда мировой медицины» на этот раз были студентами последнего курса Академии, без малого дипломированные хирурги. Близился конец весеннего семестра, до выпускных экзаменов оставалось совсем чуть-чуть.

Митя спустился с последнего ряда амфитеатра к кафедре, не смея поднять глаза на профессора.

– Мо-ло-дой чело-век, – протянул Крупцев, вынимая из кармана пюсового жилета пенсне и сосредоточенно протирая его замшевым платочком. – Вы же, как мне объясняли коллеги, надежды определённые подаёте. Только что-то на моей дисциплине всё доподать не можете. А ведь вы, если не ошибаюсь, стипендиат? Как говаривали в былые годы, казённокоштный? Так ведь, сударь мой?

Митя кивнул.

– Что же получается, Академия платит за вас, а вы, господин Солодов, прогуливать изволите?

Митя стоял, всё ещё не смея поднять глаза на профессора, и осторожно нащупывал большим пальцем правой ноги выступивший в старом ботинке гвоздь. В последний месяц он много пропустил, и в большинстве своём это были лекции Крупцева по патологической хирургии.

Пока профессор говорил, Митя невольно вспоминал свою едкую любовь, и ему виделось огромное, анатомически аномальное лёгкое, дырчатое, которое несёт на флагштоке маленький карлик, а сквозь отверстия в нём сочится бледный дневной свет. И Митя закашлял, прижал ладонь к рёбрам, со свистом втянул воздух. Именно так, когда физически не хватает кислорода, а внутри рыщет сиповатый ветер, он и ощущал себя сейчас.

– Курите, небось? – Крупцев стрельнул в него острым взглядом через пенсне. – Напрасно. Какой из вас медик? Себе помочь и то не можете…

Митя закивал, как болванчик, а Крупцев снова затянул долгую неспешную речь, из смыслового потока которой Митя тут же выпал, утянутый собственными воспоминаниями, и вернулся в академический зал со своих облаков, только когда услышал:

– …и подготовим документы к отчислению.

– Пётр Архипович… – Кровь ударила Мите в лицо. – Я… Я наверстаю…

– Возможно, молодой человек. Но, стало быть, уже не на моём курсе.

Крупцев с силой захлопнул тиснёную папку с записями лекции, и Митя вздрогнул, как от пистолетного выстрела.

* * *

Двери. Коридоры. Снова двери. И снова коридоры… Вон из здания, вон!..

Во дворе Академии Митя остановился. Чуть накрапывал апрельский дождь, такой же по-петербуржски безнадёжный, как и осенний. Митя постоял, всасывая холодные капли, и направился в сторону анатомички. Сегодня были общие занятия, и ожидалось, что придут девушки с акушерских курсов, поэтому именно в анатомичке и можно было поймать Жана, у которого Митя хотел занять рубль.

Под огромной вывеской «Анатомическiй театръ» на тяжёлой, крашенной белой краской двери висело расписание предстоящих лекций, занятий и семинаров. Рядом, сродни театральным афишам, красовался листок с вензелями, приглашавший студентов и преподавателей посетить «уникальнейшую хирургическую практику» профессора П.А.Крупцева, назначенную на вторник следующей недели. Чем она уникальна, пояснено не было. «Не иначе как труп оживит», – саркастически подумал Митя и взялся за дверную ручку.

Пройдя по длинному коридору и поднявшись по узкой лестнице, он остановился у филенчатой двери, белой, как всё вокруг, – как халаты и стены, столы и шкафы, как все Митины годы в Академии. Сквозь стекло был виден спускающийся каскадом амфитеатр, до отказа заполненный студентами.

Осторожно приоткрыв дверь, Митя вошел в аудиторию – как раз в ту её часть, которую студенты называли «Камчаткой». Это была верхняя галерея, огороженная от амфитеатра белой – конечно же, белой, – деревянной балюстрадой. Сюда обычно приходили вольнослушатели и курсисты младшего фельдшерского отделения, опекал которое как раз барон Сашка Эльсен.

Сегодня лекция собрала аншлаг: профессор Веденичев проводил показательную венопункцию на трупе. Митя прекрасно знал этот многострадальный кадавр, которому даже подарили имя: Иван Иванович. Препарировали Иваныча бессчётное количество раз, и был он прорезан и заштопан, как деревенское лоскутное одеяло. Почему Академия экономила на учебных мертвецах, было Мите непонятно: и тюрьмы, и больницы для бедных, и ночлежки недостатка в невостребованных покойниках не имели, и не упускали шанса избежать трат на похороны, пусть и дешёвые, да ещё и заработать.

– Вена запустевает, схлопывается, – звучал козлиный тенорок профессора Веденичева, – и что же мы получаем в сухом остатке?..

Митя посмотрел вниз, на макушки студентов, сидящих плотным полукругом в амфитеатре. Среди слушателей было немало «акушерочек». Зачем им нужен был семинар по венопункции в анатомичке, оставалось для Мити загадкой. Это же не первичные лекции по анатомии или знаменитые опыты на живых лягушках – децеребрация, когда тем отрезают головы, чтобы показать, как работают рефлексы, – «знаменитые», потому что это первое крещение для неопытных медичек, и на количество обмороков преподаватели подчас делали шуточные ставки. Такие опыты проводились не в анатомическом театре, а в аудитории, и можно было незаметно прошмыгнуть туда и вовремя подхватить сползающую на пол юную студенточку – привычное развлечение Белкина.

Жан сидел, погружённый в свои мысли, явно не слушая профессора. Митя нашёл в кармане сюртука старый картонный билет на конку, помял в ладонях, скатал нечто, отдалённо похожее на шарик, и, прицелившись, запустил в Белкина. Тот вздрогнул, завертел головой и, заметив Митю, несколько секунд ошарашенно пялился на него, будто видел впервые. Митя глазами показал на дверь. Белкин кивнул и, пригнувшись, начал пробираться к выходу.

– Одолжи рубль, Жаник, – положил ему руку на плечо Митя, когда они спустились по лестнице. – Лавруше обещал.

– Рубль? Санитару?! – возмутился Белкин. – Не жирно ли будет?

– За меньшее он ни в какую.

– Вот фуфлыга! – Ваня вынул из кармана целковый и протянул Мите.

Распахнулись входные двери в анатомичку, и во двор высыпала толпа. Белкин проводил скептическим взглядом будущих акушерок.

– Сегодня одни крокодилицы…

Митя даже не посмотрел в их сторону.

– Не опоздай, ладно?

– А что бледный такой? Трусишь?

– Ещё чего! – фыркнул Митя. – Крупцев грозится отчислить.

– Это он может!

– В половину первого. Не забудь Пирогова. И атлас Грея.

Они молча кивнули друг другу и, не сговариваясь, пошли в противоположные стороны.

* * *

Митя стоял у портика одного из корпусов Академии, сливаясь с тенью от фонарного столба и вжавшись спиной в холодный ребристый камень стены. Воротник его форменной шинели был поднят, фуражка спущена на брови, зубы отбивали мелкую дробь.

Наконец из-за угла появился Белкин. Под мышкой у него торчали две толстенные книги.

– Ну что, дохтур Солодов? Готовы штопать своего Франкенштейна?

– Тс-с-с! – зашипел Митя, с опаской оглядываясь по сторонам.

Белкин хмыкнул.

Они пошли к анатомичке. Сердце Мити колотилось с какой-то паровозной мощью, и ему казалось, что оно выскочит сейчас, вылетит, как пуля, отрикошетит от стены и застрянет в одной из толстых колонн у входа в корпус.

Митины опасения, что санитар Лавруша что-нибудь обязательно напутает, не подтвердились. Когда они вошли в «операционную», всё было готово: труп лежал на столе, по пояс накрытый белоснежной простынёй, рядом на столике были разложены инструменты, на полу серебрились два таза. Лавруша осоловело глядел на него, прислонившись к косяку двери, ведущей в подсобку. Он уже успел изрядно выпить на рубль Белкина, и Жан пригрозил ему, что ежели тот по окончании операции будет не в состоянии убрать всё как следует, то он лично выколотит из дуралея целковый обратно.

Профессор Крупцев на первом курсе забавы ради предлагал студентам всмотреться в мертвеца – и попытаться определить, кем тот был при жизни, какого нрава, что любил и каким владел ремеслом. Митя взглянул на покойного. Это был мужичок лет сорока с копной рыжих с проседью волос, усыпанный веснушками на лице и плечах, со спутанной мочалкой кучерявой бороды и огромным зеленоватым фингалом под правым глазом. Кем он мог быть при жизни? Кучером? Дворником? Обходчиком путей на Николаевской железной дороге? А может, торговцем сеном или хомутами? Или – вором, разбойником? Или – ну, вдруг – божьим человеком, православным или мистиком, скопцом, хлыстом или духобором?

Митя осмотрел его руки. Широкие мозолистые пятерни, земля под ногтями, бордово-синюшные ссадины на костяшках пальцев – дрался, небось. И веко приподнял: а вдруг глаза голубые, не к добру? Но, увидев чайно-карий кружок вокруг чёрного зрачка, с облегчением вздохнул.

– Хватит разглядывать его! Времени и так мало, – цыкнул Белкин.

Митя поправил на спине завязку тяжёлого фартука и надел резиновые перчатки. Хотел было перекреститься, но под ироничным взглядом Жана, будто ожидавшим именно этого, не стал, лишь наскоро помял пальцы, разогревая их.

Белкин сел, развалившись, в первый ряд ученического «зрительного зала», раскрыл учебник Пирогова и начал декламировать заранее оговоренные параграфы.

Митя промокнул спиртом сложенную в несколько слоёв марлю и протёр покойнику шею – осторожно, как если бы это был живой человек, да не просто живой, а ещё и в сознании, без морфина.

– Ты ещё ремнями руки-ноги ему привяжи, вдруг дёрнется, – ухмыльнулся Белкин.

Митя на шутку не отреагировал. Нащупав пальцами правую сонную артерию, он коснулся наконечником скальпеля серой кожи «пациента» и на секунду замер. Электрическая лампа, висящая над столом, мигала, отбрасывала мешающие тени, которые при операции на живом человеке могли спровоцировать фатальную ошибку хирурга. Митя выдохнул и сделал надрез. Словно ожидая этого, как в заезженной пьеске, дождь за окнами ударил во все свои барабаны.

* * *

Минуты текли, казалось, с утроенной скоростью. На лбу выступили капли пота, ступни в худых ботинках одеревенели от холода.

При этом руки действовали – выверенно и быстро, пальцы сами знали, что делать, будто бы Митя всю жизнь был хирургом. И волнения – никакого: вся нервопляска куда-то испарилась, как только Митя взял скальпель в руки. Голова работала чётко, как если бы там, у темени, сидел кто-то маленький и отдавал единственно верные команды. Наконец, Митя изолировал артерию и перевязал её.

– …правильный доступ – где меньше сосудов на пути… – монотонно читал Белкин.

Но Митя его даже не слушал, интуитивно понимая, что́ делать в следующую секунду. И в следующую. И секундой позже.

За окном громыхнуло: дождь определённо намерился выбить все стёкла. Чихнуло пару раз и погасло электричество. Вмиг потонувшую во тьме комнату хирургически тонко прорезали длинные белые полосы – отсветы от молнии.

– Жаник, свечи! – не поворачивая головы, крикнул Митя.

Белкин чертыхнулся, встал и, натыкаясь на что-то, попавшееся на пути, подошёл к стенному шкафу, где на нижней полке – аккурат на такие случаи – стоял ящик со свечками. Спички лежали там же.

Нака́пав расплавленный воск и поставив пару дюжин зажжённых свечей по периметру стола, Жан хмыкнул:

– Как на спиритическом сеансе. Будто воскрешать его собираемся.

– Света не хватает, – Митя наклонился над мертвецом, пытаясь разглядеть сделанный разрез.

Покойник выглядел зловеще. Черты лица его резко заострились, и от пляски свечных теней казалось, что веки дёргаются, а впалые щёки чуть надуваются. Ещё миг – и он откроет глаза и сглотнёт: кадык тоже будто шевелился.

Белкин застыл, с ужасом всматриваясь в лицо мертвеца, и дрожащими пальцами перекрестился.

– Свет! – снова крикнул Митя.

Жан схватил пару толстых свечей, зажёг и поднёс к лицу трупа. Митя осторожно проверил тупой стороной скальпеля разрезы на волокнах шейных мышц. Оставалось послойно зашить кожу. «Операция» шла гладко и в полнейшей тишине. Гроза постепенно утихала, только ослабевший дождь продолжал по-стариковски бубнить за окном.

Вдруг Митя выпрямился и завертел головой.

– Что?.. – шёпотом на вдохе спросил Белкин.

Митя не ответил. Ощущение, что кто-то наблюдает за ним, не отпускало с момента начала секции. Сейчас же чувство постороннего присутствия усилилось. Митя с детства называл его «глаза на спине», безошибочно угадывая, когда в толпе гимназистов или студентов кто-то пялился на него.

Глупости! Никого здесь нет! Пьяненький Лавруша кемарит в коридоре, ожидая, когда они закончат. А больше – ни души.

Или?.. Митя, затаив дыхание, всматривался в ряды стульев, тёмно-рыжие от свечного огня, в окна, в силуэты шкафов с препаратами, щурился, чувствуя, как струйка ледяного пота медленно ползёт по позвоночнику к пояснице.

С треском, показавшимся оглушительно громким в ватной тишине, включилось электричество, и вновь загорелась операционная лампа над столом.

Митя выдохнул.

И тут же будто выдохнул ещё и кто-то другой. Оцепеневший Белкин первым механически повернул голову в сторону бокового яруса, Митя тоже обернулся…

Фигура в тёмном пальто отделилась от стены. Человек опёрся на спинку стоявшего впереди стула и кашлянул в кулак.

Живой человек.

* * *

– Так-так, молодые люди! Презабавное зрелище!

Профессор Крупцев спустился с амфитеатра и подошёл к операционному столу. Не снимая перчатки, он пошевелил стальными зажимами на шее «пациента», затем надел очки и минуту, показавшуюся Мите бесконечной, разглядывал свежую секцию.

– Ну допустим…

Крупцев снял очки, отошёл от стола и сел на стул, на котором только что сидел Белкин. Оперевшись подбородком на костяной набалдашник своей трости, он изобразил на лице внимание.

– Пётр Архипович… – начал было Митя, но Крупцев остановил его взмахом руки.

– Совершенно не важно, что́ вы сейчас скажете в своё оправдание, господин Солодов. Я хочу услышать, что вы делаете. Надеюсь, вы же понимаете, что вы делаете?

Митя отложил скальпель, выпрямился и сбивчиво произнёс:

– Выделение сонной артерии. Послойное прохождение. Раздвижение мышц шеи тупым методом. Находим её… Надо изолировать, перевязать… Дальше послойно ушивается…

Он запнулся и замолчал.

– И что же вы остановились? Давайте, работайте, зашивайте! Или вы хотите, чтобы ваш кадавр вторично умер?

Митя опомнился, схватил приготовленную заранее иглу с кетгутовой нитью и аккуратно, слой за слоем, зашил покойнику кожу. Сделал он это быстро, но без суеты, а когда закончил – осторожно взглянул на профессора. Тот поднялся со стула, и неспешно, как на променаде, подошёл к столу, отбивая тростью какой-то ритм. Белкин заулыбался Крупцеву во все имеющиеся зубы, но тот даже не взглянул на него, будто они с Митей были в анатомичке вдвоём. Надев очки, профессор снова оглядел труп. Митино сердце стучало так громко, что, казалось, было слышно во всей анатомичке: это ли не самый настоящий экзамен, которого он не ждал и не желал? Митя вдруг понял, что ни капли не волновался во время секции, но вот именно сейчас готов умереть от страха перед Крупцевым.

Осмотрев «пациента», профессор подхватил трость и молча направился к выходу. Митя жадно ловил отзвуки его удаляющихся шагов. На пороге двери Крупцев обернулся и, помолчав секунд пять, вдруг резко выкрикнул:

– Почему без халата и марлевой повязки?!

Митя с Белкиным синхронно вздрогнули. Крупцев ткнул в воздух тростью, как шпагой:

– Игнорируете правила? Хотите сепсис, да? И морду ему всю закапали воском, эскулапы!

Дверь за профессором с грохотом захлопнулась, и Митя остался стоять, полностью опустошённый, с мокрой от холодного пота спиной.

* * *

Уже светало, когда Митя вернулся домой. В крохотной комнате, которую он снимал на последнем этаже доходного дома на Пантелеймоновской улице, было по-чердачному темно, холодно и до того неуютно в это зачинающееся белёсое утро, что Митя прилёг на постель прямо в форменном сюртуке, поджал ноги и закрыл глаза.

Сон не шёл. Вместо него в череп пробралась неубиваемая подлой памятью Елена, затрепыхалась там, как бабочка, и Митя, стянув край худенького одеяла, накрылся им с головой. Ему вспоминалось, как они прошлым летом сидели на веранде её дачи в Мартышкино, пили чай из пухлых чашек с красными птичками на боку, и он разбил одну такую чашку из сервиза, а Елена хохотала, и было так невыносимо хорошо в тот день, что иного счастья и выдумать сложно.

За окном проявились голоса ранних уличных торговцев, спешащих к Литейному со снедью на лотках, радикулитный скрип тележных колёс, цокот копыт и сонная ругань дворника. Митя полежал ещё немного, затем встал, согрел чайник на коптящей керосинке, достал припасённый со вчерашнего дня кусок постного пирога и раскрыл толстый учебник по хирургии. Рисунок во вкладыше, иллюстрирующий правильную диагностику пациента с перитонитом, изображал в черно-белой графике руки доктора, делающего пальпацию. Пальцы были тонки и, наверное, больше бы подошли музыканту, нежели хирургу. Митя взглянул на свои руки. От постоянного комнатного холода этой зимы его пальцы были неприятно розовыми, часто разбухали и нестерпимо чесались. Он засунул ладони под мышки, чтобы согреть, и так сидел несколько минут, пока не пришла надобность перевернуть страницу в учебнике.

В дверь постучали.

– Войдите, – хрипло отозвался Митя, с раздражением гадая, кого могло принести в такую рань.

Канареечно-жёлтый плюшевый полог, прибитый гвоздями к изъеденному жучком дверному косяку, колыхнулся, и в комнату вплыла хозяйка – крейсерно-дородная мадам Филимонова. На ней была застёгнутая на все пуговицы по горло зелёная бумазейная кофта, выглядывающая из-под мужского термаламового халата кирпичного цвета – вероятно, доставшегося от покойного мужа. Вид Филимоновой был грозен, а поджатые ниточкой губы не сулили жильцу приятного разговора.

– Месье Солодов, предупреждаю вас: если к субботе не будет оплаты, пожалуйте, голубчик, вон.

– Марья Варламовна… – начал было Митя, но Филимонова остановила его, выдвинув вперёд мясистую пятерню.

– Никаких отговорок больше не принимаю! И так уже отсрочку три раза давала! Страдаю от вас всех, себе убыток несу. Слишком доброе у меня сердце!

Она хлопнула себя по внушительной бумазейной груди, показывая, где у неё находится доброе сердце. Митя вскочил, принялся тараторить, что, мол, она, Филимонова, – женщина огромной души, и напоминает ему покойную матушку (то была форменная ложь), и сердце-де у ней, не в пример другим, действительно добрейшее, и да он же моське её давеча инъекции делал, а та его за ногу укусила, но он рад продолжать, и в том же духе… Но хозяйка была непреклонна.

– Я вам, месье Солодов, в последний раз говорю. Не будет денег к субботе – выметайтесь вон. Залог ваш – надеюсь, вы это понимаете, – останется невозвращённым.

Филимонова зыркнула на тарелку с крошками от пирога, повернулась всем корпусом, понюхала зачем-то плюшевую занавеску и удалилась, не попрощавшись.

Митя с раздражением захлопнул за ней дверь, которую она даже не прикрыла. Где взять ещё пять рублей, которые он задолжал хозяйке? Белкин уехал к тётке в Каменку сразу после анатомички. Барон Сашка Эльсен? Ох, как не хотелось Мите идти к барону! Он и так должен Эльсену десять рублей. К тому же Сашка оплачивал его учёбу в Академии и подкидывал иногда на карманные нужды, и Митя был настолько благодарен ему, что клянчить денег лишний раз считал для себя совсем неприемлемым.

Он встал, походил по комнате взад-вперёд, разминая ноги. На глаза попался серебряный чернильный прибор, доставшийся от покойной бабки, – семейная ценность. Митя взял его в руку, осмотрел, как осматривают больного со всех сторон, вздохнул, завернул его в наволочку и, взглянув на старые настенные ходики, начал застёгивать сюртук. Уже восемь. Ломбард на Моховой откроется через полчаса…

В этот момент в дверь снова постучали. «Чёртова вдова», – подумал Митя, и ему захотелось швырнуть чернильницей в дверь.

Но входить никто не спешил. Было слышно, как за дверью непрошеный гость переминается с ноги на ногу. Не хозяйка явно – та не церемонится.

– Войдите! – буркнул Митя.

Жёлтый полог колыхнулся, и в комнату вошёл Крупцев. От неожиданности Митя чуть было не выронил из рук чернильницу.

– Не ожидали, Дмитрий Валентинович?

Ещё полминуты назад Митя мог бы поклясться, что профессор не знает его имени, ведь за все студенческие годы он к нему если и обращался, то исключительно «господин Солодов». А тут вдруг – по отчеству! Никак, в личной карточке посмотрел?

– Пётр Архипович… – Митя в оторопи вытянулся, как постовой, и шмыгнул носом. – Чем обязан?

– Вы позволите? – Крупцев показал глазами на единственный стул.

Митя кивнул. Профессор снял шляпу, поискал вешалку и, не найдя даже гвоздя на стене, прошёл по скрипучему полу и сел на стул. Митя опомнился и, буквально вырвав шляпу и трость из рук гостя, положил их на низенький подоконник.

– Что у вас в наволочке, мой друг? Камень? Не собираетесь ли шарахнуть меня по голове?

Митя засмеялся бисерным смехом и сунул чернильницу под подушку.

Крупцев расстегнул верхнюю пуговицу дорогого английского пальто, но на предложение Мити снять его отказался. Как и от чая – к Митиному облегчению, потому что измученная заварка в чайнике, пользованная несколько дней кряду, цветом напоминала жиденькую мочу.

– Я вот, собственно, по какому делу, Дмитрий Валентинович… – Крупцев вдруг закашлял, и Митя кинулся к графину, налил полный стакан воды и протянул ему.

Профессор сделал жадный глоток, потом другой и осторожно поставил стакан на стоящую рядом этажерку, боясь расплескать воду. Было заметно, как дрожала его рука, и как он искоса посмотрел на Митю: заметит ли.

«Время тянет… Верно, что-то страшное произошло!» – в ужасе подумал Митя, и в животе у него похолодело.

Но что же могло случиться? Если его отчисляют, то об этом стало бы известно от факультетского старосты, и представить, что сам профессор заявится осчастливить нерадивого студента дурной вестью, просто смешно. Может быть, кто-то умер? Кто-то из профессуры? Или барон Сашка Эльсен?

Митя сам подивился абсурдности мыслей, лезущих в голову, – и тут его осенило.

– Пётр Архипович? Что-то с моей препарацией? Скандал?

– Нет-нет. Хоть вы и нарушили все мыслимые правила, и вас стоило бы тут же отчислить, если – уж простите за откровенность – не высечь розгами, как в старые добрые времена, но… Хотя вы правы. Отчасти дело касается того, что я видел сегодня ночью.

– Пациент недоволен? – улыбнулся Митя и, уловив ёжистый взгляд профессора, тут же пожалел о своей неудачной шутке.

– Да нет. Наоборот. Ваш кадавр счастлив и велел кланяться. Я пришёл к вам, Дмитрий Валентинович, как к коллеге. Нет, не будущему, а настоящему. Я видел вашу работу сегодня – и, призна́юсь, восхищён.

Крупцев снова проткнул Митю взглядом насквозь и не спеша продолжил:

– Вы препарировали – как опытный хирург; и справились менее чем за полчаса. Я наблюдал за вами, когда вы меня не видели: вы работали отлично. И когда видели: вы работали превосходно, а я ведь понимаю, что моё присутствие в крайней степени должно было нервировать вас. Но вы, господин Солодов, учли все нюансы и, к моему приятному удивлению, не сделали ни одной ошибки… Да что вы стоите?! Заставляете меня смотреть на вас снизу вверх…

Митя плюхнулся на кровать и принялся было благодарить профессора, но тот волевым жестом остановил его:

– Я, как вы знаете, на комплименты скуп. Вы показали себя вполне созревшим хирургом – и я просто констатирую факт. Ваша благодарность здесь лишняя. Я пришёл, повторяю, как к коллеге, и имею к вам очень деликатное дельце…

Крупцев остановился и вновь оглядел Митю.

– Но прежде чем я изложу вам суть, – продолжал он, – дайте слово, что ни одна живая душа об этом не узнает.

– Ни живая, ни мёртвая! – подхватил Митя и от собственного голоса ощутил холодок на спине.

– Поклянитесь.

– Клянусь!

После мучительно долгой паузы Крупцев медленно выговорил:

– Моя публичная операция назначена на следующий вторник. Придут студенты, профессура, многие уважаемые хирурги… Будет, возможно, кто-то из попечителей. Академик Гальперин обещал быть. И фотограф «Хирургического вестника» напросился. Так некстати…

– Да! «Уникальнейшая хирургическая практика», – Митя вспомнил афишу на двери анатомички.

– Ну… Не такая уж уникальнейшая… Обычная. Скажем, учебно-показательная… Правда, новым методом, но ничего умопомрачительно сложного. И мне очень нужна ваша помощь, Дмитрий Валентинович.

Крупцев встал. Повернувшись лицом к окну, а к Мите спиной, он ровным голосом продолжил:

– Видите ли, господин Солодов, мои руки мне уже не помощники. Тремор, которым я страдаю, к сожалению, неизлечим. Он не всегда заметен, но стоит только мне взять в руки хирургический инструмент – и он троекратно усиливается. Я даже не буду перечислять вам все способы, которыми я пытался вернуть твёрдость рук. Увы! Мои пальцы удержат скальпель, но я не смогу сделать ровный надрез. Я не в силах отказаться от этого спектакля во вторник, он важен для меня и для моих планов, связанных с преподаванием в Лондоне. Моя статья о новом хирургическом методе выходит в следующем месяце в «London Medical Journal». Вы должны понимать, как мне сейчас тяжело это произносить… Я не могу сам провести операцию. Я раскромсаю пациента на лоскуты и опозорюсь перед всем медицинским сообществом…

Он замолчал, глядя в немытое оконное стекло.

– И… Как же… И что же… – Митя пытался подобрать правильные слова.

Крупцев резко обернулся:

– Операцию проведёте вы, Дмитрий Валентинович.

Митя сидел на кровати сутулой запятой, молча глядя на профессора.

– Это не так сложно, как вам кажется. Сегодня к полудню приходите ко мне на кафедру в Академию, я передам вам мои рукописные материалы. А в четыре часа жду вас в анатомичке. Ваш кадавр ещё в деле, я договорился с Лаврушей, чтобы он тайно придержал бедолагу до вечера. Так что – потренируетесь при мне.

Митя слушал не шелохнувшись. Наконец, Крупцев замолчал.

– Почему я? – тихо спросил Митя. – У вас же наверняка есть лучшие кандидаты, ваши ассистенты…

– О, по нескольким причинам, мой друг. Во-первых, вам надо умудриться не вылететь из Академии – а вы, поверьте, первый кандидат на отчисление. Во-вторых, вам нужны деньги. Ну, ну, вижу, что нужны. Не смотрите так на меня: любая работа должна оплачиваться. А это – работа. Я уже получил от двух медицинских изданий неплохой гонорар, и с радостью поделюсь им с вами. И в-третьих, с учётом двух предыдущих пунктов, – вы будете держать язык за зубами. На кону не только моя репутация, но и вся ваша будущая карьера, Дмитрий Валентинович. Вы меня понимаете?

Митя хлопнул ресницами, открыл было рот, но так и не нашёлся, что сказать.

– Повторяю, – профессор кашлянул в кулак, – о нашем маскараде никто не должен знать. Только вы, я и моя ассистентка Цецилия. Она всё подготовит и поможет вам во время операции.

Крупцев взглянул на карманные часы и покачал головой:

– Мне пора. Да что вы, господин Солодов, белый такой, будто приговор услышали? Я вам, можно сказать, билет в счастливое будущее сейчас на блюдечке преподнёс. Так вы согласны?

Митя молча кивнул.

– Ну и славно.

– А как же… Я ведь… Я не похож на вас совсем, Пётр Архипович!

– Рост у нас одинаковый, – улыбнулся Крупцев. – Телогрею под халат наденете, чтобы сложением на меня походить. Маска марлевая лицо закроет по глаза и шапочка. Да! Очки вам дам. Слабые, увидите всё, что нужно. Я сперва публике скажу, что положено, объясню принцип иссечений, потом выйду в боковую комнату, а войдёте в зал уже вы, прооперируете – и вернётесь назад, там мы с вами снова поменяемся.

Крупцев направился к двери.

– Да! Чуть не забыл!

Он расстегнул пальто и, вынув несколько бумажных ассигнаций, положил их на этажерку.

– До скорого, господин Солодов. Жду вас в своём кабинете.

Он приподнял полог и исчез за дверью. Митя, словно проснувшись, бросился за ним на лестницу.

– Позвольте спросить… Вы не сказали, какая операция?

– Не сказал? – Крупцев поднял брови. – Гастростомия[1], Дмитрий Валентинович, гастростомия.

* * *

Вечером того же дня Митя снова пришёл в анатомичку. Профессор был неразговорчив, спросил лишь, прочитал ли он материалы по операции и всё ли из них понял. О гастростомии Мите, как и прочим студентам, было известно не очень много, но он ранее читал монографию Снегирёва. Белкин, побывавший на каникулах в Париже, рассказывал, что любопытства ради посещал там лекции в «Académie de médecine», так французы на четвёртом курсе уже тренировали руку, проделывая гастростомию на собаках, и зачёты им ставили исключительно по тому факту, выживут ли препарированные псы на третий день. В Петербурге же многие медики скептически относились к вводу трубок в желудок, и даже некоторые академические умы считали, что всё это глупости, лукавство и выживанию пациента никак не способствует. А впрочем, правда состояла в том, что гастростомию мало кто делал. Не умели.

Митя провёл в анатомичке три с половиной часа, практикуясь на том же рыжем бородатом покойнике. Крупцев стоял рядом, подсказывая и направляя. Митя думал о том, что гораздо проще было бы профессору провести небольшую лекцию для публики, рассказать про новый метод, а потом пригласить кого-то из хирургов со стажем. «А сейчас доктор Зуйков наглядно продемонстрирует вам…» Ну не проще ли было бы, не честнее ли… Не убудет с профессора славы. Наоборот, такое ассистирование покажет всем, что метод опробован, что уже его применяют коллеги, а маэстро лишь передал опыт и по-отечески наблюдает за операцией со стороны. А то лукавая какая-то хирургия получается!

Словно отгадав его мысли, Крупцев вдруг сказал:

– Есть причины не посвящать в планы коллег. Весомые причины, господин Солодов.

Митя ожидал, что Крупцев продолжит, разовьёт свою мысль, – но тот взглянул на карманные часы и поторопил поскорее закончить. Митя осторожно потрогал трубку, введённую в желудок, и впервые пожалел, что перед ним труп, а не настоящий пациент: проверить правильность действий на неживом теле было возможно лишь визуально, и молчаливый страдалец никак не мог ни подтвердить, ни опровергнуть новый метод, которым намеревался щегольнуть Крупцев.

* * *

Всю Пасху со Страстной пятницы по воскресенье и весь понедельник Митя провёл за книгами. Теория всегда давалась ему легко, но отсутствие практики пугало. Единственное, что успокаивало, – это надежда на то, что, как только он возьмётся за скальпель, рука сама будет знать, что делать. Митя вспоминал свои хирургические экзерсисы на рыжем мертвеце и пытался поймать ту волну вдохновения, которая захватила его в анатомичке. Он закрывал глаза, представлял холодные белые стены операционного блока академической больницы, куда ходили всем курсом, блеск инструментов, разложенных на тканевой салфетке, медовое стекло склянок всех мыслимых размеров, запахи камфоры, фенола, хлорки. И чувствовал небывалый подъём, какой не спутаешь ни с чем. Пальцы принимались гладить воздух, взлетали и невесомо опускались на развёрнутую книгу, перебирая, точно струны, строчки и абзацы: так, возможно, репетирует сюиты музыкант, когда инструмента нет рядом. Библиотекарь Академии, наблюдавший за ним, по-отечески улыбался и даже принёс ему однажды чай.

Когда же Митя думал о том, что на операционном столе во вторник будет живой пациент, а не покойник, его начинало мутить.

В понедельник вечером вернулся из Каменки Белкин – и тут же послал мальчишку-рассыльного на квартиру к Мите сообщить, что в рюмочной на Сергиевской собирается их студенческая компания, будет весело и пьяно. Невозможность обсудить предстоящую операцию с Жаном душила Митю – и в то же время подогревала: для успеха затеи, думал он, обязательно надо пожертвовать удовольствием. Эту примету суеверно лелеял Сашка Эльсен, убеждённый, что за всё надо платить равнозначной монетой. Рассыльный убежал в рюмочную с Митиным категоричным «нет» и вскоре вернулся со сложенным вдвое листком. Развернув его, Митя увидел рисунок белки со скошенными к носу круглыми глазками, крутящей пальцем лапки у виска, и подписью почерком Белкина «Солодов, ты тупица».

Митя улыбнулся, спрятал рисунок и вновь нырнул в учебники.

* * *

Утро вторника выдалось солнечным, апрельский воздух прогрелся, и настоящая весна намеревалась вот-вот брызнуть во всём своём великолепии. Митя вышел из дома задолго до назначенного часа, прошёлся до Пантелеймоновского моста, оттуда, с Фонтанки, к Неве. Мальчишки в красных рубахах, продающие пирожки, кухарки, спешащие на рынок, кучера-бородачи, будочники, разносчики газет, приказчики, студенты в синих, зелёных и чёрных сюртуках, мастеровые и просто прохожие, – Мите чудилось, что весь петербуржский люд вышел на улицу и движется ему навстречу густой слоистой массой, а сам он, единственный в городе, идёт навстречу потоку, то и дело уворачиваясь от лотков, корзин, ящиков и тюков. Он вновь приказал себе не думать о Елене, но не думать не смог. Тогда, подойдя к Неве, Митя громко крикнул воде: «Сегодня я излечусь!» – и, сжав кулаки, загадал: операция станет точкой в его сердечных муках. Знакомый психиатр рассказывал ему, что очень сильное эмоциональное событие способно перекрыть душевную боль, переключить внимание, – это уже давно доказано.

«Сегодня. Точно сегодня. Я решил, – бубнил себе под нос Митя, направляясь к Литейному мосту. – Сегодня она уйдёт из меня!»

И с каким-то необыкновенным спокойствием подумал, что подменная операция больше всего и нужна ему для того, чтобы переродиться, стать кем-то другим – не полноценным хирургом, конечно, до этого ещё далеко, но кем-то живым без Елены, свободным, новым. Как если бы можно было именно сегодня перевернуть самую сложную жизненную страницу, ведь он так надолго застрял на её бумажном ребре: ни туда, ни сюда.

Выпив крепкого кофе в булочной на шумной в этот солнечный день Боткинской улице, Митя уверенной походкой зашагал к воротам Академии.

Крупцев стоял в коридоре перед лекторием, окружённый студентами старших курсов. Митя чуть заметно кивнул ему, и профессор ответил одними глазами, чуть прикрыв ресницы. Потом оставил собеседников и не спеша пошёл к кабинету. Подойдя к Мите, он похлопал его по плечу:

– Ну что, Дмитрий Валентинович? Надеюсь, вы хоть немного спали сегодня? Как ваши нервы?

«Да он не боится ничего», – с удивлением подумал Митя и осторожно осмотрелся по сторонам. Заметив это, Крупцев расхохотался:

– Полноте, что вы как мешком ударенный. Держитесь естественней!

Он кивнул с улыбкой в ответ на поклон одного из преподавателей, шедшего мимо по коридору, и чуть слышно произнёс:

– Операция будет на кафедре. Время то же.

– Не в анатомичке? – переспросил Митя.

– Нет. Живой ведь пациент. И останется жив, – Крупцев сощурил глаза. – Я очень на это надеюсь.

И, заговорщицки подмигнув Мите, он направился в лекторий, отбивая тростью ритм и снова обрастая студентами, как кашалот планктоном.

* * *

Несколько утренних лекций показались Мите мучительными и бесконечными. Он совсем не вникал в материал и был не в силах переключить мысли о предстоящей операции на что-либо другое. Белкин сидел сонный, угрюмо-молчаливый и с похмелья, что, в общем-то, хорошо, потому что разговора с ним даже о ерунде Митя совсем не хотел.

За час до назначенного времени он, как было оговорено с Крупцевым, пришёл в один из кабинетов, примыкающих к кафедре. Через боковую дверь проглядывала воронка амфитеатра со стульями, на которых, как в опере, уже лежали отпечатанные на машинке листы с кратким описанием предстоящего действия. Сама кафедра была в два раза больше, чем анатомический театр. Митя подумал, что не «живой» пациент оказался причиной переноса операции в этот огромный зал, ведь никто из медиков суеверием не страдал, а именно амбиции профессора: больше зрителей, больше аплодисментов.

Вошла Цецилия, ассистентка Крупцева, сухо улыбнулась ему краешком рта и показала глазами на хирургический халат и висящую на вешалке телогрейку.

– Так рано ж вроде, – вместо приветствия буркнул Митя.

Цецилия не ответила. Митя сел на стул и принялся наблюдать за тем, как толково и уверенно девушка раскладывает инструменты на маленьком выкатном столике и накрывает их стерильной простынёй. Даже со спины она была хороша, изящна, а в белом халате, завязанном тремя тесёмками сзади по гибкому позвоночнику, напоминала мраморную статую. Ещё на первом семестре Митя услышал от сокурсников, что ухлёстывать за ней бесполезно: мол, холодна, как мороженая стерлядь, и даже у Белкина с ней ничего не получилось. Когда Цецилия обернулась, Митя спросил:

– А кто пациент?

– Не знаю, – она равнодушно повела плечом. – Пётр Архипович договорился заранее, что подадут того, кто будет на нашу дату более готов и менее хлопотен в деле.

«Подадут». Митя отвернулся. Как блюдо в кабаке. Пациента готовят и подают…

Всё меньше ему хотелось участвовать в подмене. Но слово он дал, да и деньги уже почти потратил, раздав долги, так что пути назад не было. Митя поискал глазами иконку, какие обычно стояли в операционных, и, не найдя её, достал ладанку, память от бабушки. Цецилия лукаво сощурилась:

– Волнуетесь?

– Вовсе нет, – соврал Митя.

Про гастростомию он к этому моменту прочитал всё, что смог достать в библиотеке и что дал ему профессор. С закрытыми глазами сотни раз Митя проходил все стадии операции, мысленно делал надрезы, раздвигал мышечную фасцию, ставил зажимы. Но вот сейчас на него начинал наваливаться какой-то душный страх, что он непременно забудет важное, перепутает или сделает фатальную ошибку.

Чтобы унять маету, Митя принялся разминать пальцы. Успокаивало лишь одно – он знал это наверняка: как только скальпель окажется в руке, голова тотчас переключится, а нервозность исчезнет, будто и не было.

На кафедре постепенно собирались люди. Глядя в щель чуть приоткрытой двери, Митя наблюдал, как зрители выбирают места, будто в театре, и среди них были персоны, известные петербургскому медицинскому сообществу. Когда зал заполнился, вышел декан хирургического факультета и произнёс пафосную речь. А всего лишь надо было, чтоб он представил профессора, хотя и это было сейчас лишним: те, кто пришёл смотреть операцию, уж точно знали и самого Крупцева, и все его заслуги.

«Прощальная гастроль профессора», – усмехнулся про себя Митя.

После декана вышел Крупцев, и зал громыхнул аплодисментами. Говорил профессор громко и чётко, рассказывал о гастростомии, о методах немецких и французских коллег, намеренно уходя от щекотливой темы непринятия подобных операций некоторыми русскими медиками. «Мракобесы», – мысленно подсказывал Митя Крупцеву, но тот был предельно тактичен.

– Пора, Дмитрий, – тихо сказала Цецилия. – Скоро ваш выход.

Цецилия помогла завязать халат поверх телогрейки, поправила ему шапочку, надела на него марлевую повязку, резиновые перчатки и очки. Диоптрии были совсем слабыми, но Митя вдруг увидел предметы невероятно чёткими. Он взглянул в своё отражение в стекле шкафа и отметил, что даже родная мать не смогла бы с точностью сказать, сын ли перед ней либо кто другой.

Он снова выглянул в зал: Цецилия была уже рядом с профессором, хлопотала у каталки с пациентом. Крупцев взял поданный ему лист и громко огласил:

– Мужчина. Тридцать два года. Выпита уксусная эссенция. По ошибке, вместо воды, или, что вероятней, суицидальная попытка. Сильнейший ожог пищевода, непроходимость…

Митя слушал и пытался представить себе, каковы были последние минуты у этого человека перед первым глотком. Конечно, суицид, никакая не вода. Но почему?

«Менее хлопотен в деле», – вспомнил он слова Цецилии. Значит, сердце должно быть крепкое, здоровый организм. Только пищевод сожжён, и то, хотелось бы верить, не полностью…

Митю вдруг охватил невероятный порыв. Ни деньги, ни грозящее отчисление, ни слово, данное профессору, – ничто не имело теперь для него значимости. Он сделает операцию, сделает – ради этого человека, лежащего сейчас на столе, и ради себя самого!

– Операция продлится не более получаса, господа. Комментарии я дам после, – сказал публике профессор и направился к комнате, где ждал Митя.

Ассистентка тем временем поправила на пациенте маску и сверху начала осторожно капать эфир из флакона.

Крупцев вошёл в комнату, и Митя сразу вскочил, чтобы выйти в зал.

– Да погодите вы! – зашипел Крупцев. – Я же должен переодеться.

Вошла Цецилия. Минуту они просидели, не говоря не слова. Потом профессор театрально махнул рукой, и Митя с ассистенткой, под аплодисменты публики, прошли к операционному столу.

Пациент лежал не шелохнувшись. Цецилия приподняла пальцем его верхнее веко – проверить, подействовал ли эфир, – и, убедившись, что подействовал, кивнула Мите.

«Глаза у него водянисто-голубые», – мелькнула мысль, но Митя тут же прогнал её. Всё будет хорошо! ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО! Сегодня примета – не сработает!

* * *

Работа шла споро. Сделав разрез и пройдя подкожную клетчатку, Митя раздвинул мышцы, затем сальник и закрепил зажимы. На это ушло несколько минут. Теперь надо было найти место без сосудов на стенке желудка, проре́зать аккуратную дырку и вставить трубку.

Цецилия стояла у головы пациента, как изваяние, и её ледяное присутствие очень мешало Мите, хотя он и понимал, что без ловкой ассистентки не обойтись. Над операционным столом были подвешены два увеличительных зеркала. Об этом, он знал, заранее был уговор профессора с кафедрой, чтобы присутствующие могли наблюдать все действия в отражении и не подходили близко к столу.

В зале стояла почти безупречная тишина, прерывали её лишь металлический говор инструментов и тихий скрип резиновых перчаток. Осторожно, как фокусник во время сеанса, Митя посматривал поверх очков на зрителей. Среди них он увидел барона Сашку, сидевшего в последнем ряду. Ему что-то шептал на ухо сосед, которого Митя тоже узнал, – это был один из эльсеновских стипендиатов, окончивший Академию год назад с «золотым шрифтом» и получивший хорошее место в больнице Святого Георгия. Митя с досадой подумал, что барон Эльсен, не упускавший случая пожурить его, Митю, за нерадивость и лень, никогда не узнает о тайне лукавой хирургии.

Пациент вдруг дёрнул головой, закашлял.

– Эфир! – свистящим шёпотом выдохнул Митя.

Ассистентка схватила флакон и прыснула на маску. Собралась вылить ещё, но Митя локтём чуть оттолкнул её руку: не хватало, чтобы была передозировка. Цецилия замерла, сжав флакон.

Пациент не шевелился. Цецилия снова проверила зрачки, потом осторожно приподняла маску…

И Митя застыл, будто вмиг окаменел…

…Это был точно он.

Спутать можно было кого угодно, только не его!

Мите стало нестерпимо жарко в телогрейке под халатом. Он почувствовал, как капли пота катятся на марлевую повязку, и, оцепенев, всё смотрел, смотрел на лицо пациента, на прикрытые глаза и сероватый бледный лоб, а опомнился, только когда Цецилия тампоном промокнула лоб и зашипела в самое ухо:

– Что медлите? Эфир уйдёт! Убить его захотели?!

Митя сжал скальпель и вздрогнул от яркой вспышки фотографа, примостившегося в углу зала. Чёрт бы побрал этих газетчиков! Он зло зыркнул на фотографа – и тот поспешил удалиться со своей треногой к дальней стене кафедры.

Митя снова принялся за работу…

* * *

Сомнений не было. Перед ним на операционном столе, с вывороченными на обозрение публики внутренностями, увеличенными втрое зеркалами, беззащитный в руках своего хирурга, лежал он, голубоглазый поэт Чесноков, смерти которого так невольно, так часто и так не по-христиански вожделенно сладко последние несколько месяцев желал Митя Солодов. Незаметный студент-медик, о существовании которого, скорее всего, поэт даже не подозревал.

Митя смотрел на его разрезанную плоть – и невольно думал о том, что это тело, этот мешок с человеческой паршивой требухой, вот это всё любит его красавица Елена. Или… Не любит?

Он взял пинцетом кривую иглу со змейкой плотной кетгутовой нити, заранее вымоченной Цецилией в растворе карболовой кислоты, и принялся механически зашивать желудок, плотно прижав трубку к разрезу. Руки двигались быстро, но он вдруг остановился, замер. Глотнул воздух со всей силы, почти всосав ртом повязку…

…В области привратника[2] было какое-то уплотнение. Митя приподнял желудок – и увидел маленькую дырочку, размером с мелкую бусину, из которой тонкой ниткой сочилась кровь. Так, вероятно, работница, штопая бумазейную блузу, замечает, что дешёвая ткань расползается над заплатой в новом месте.

Для Чеснокова ситуация была наихудшая. Язва, изъевшая желудок, да ещё по дурости сожжённый пищевод не оставляли никаких шансов. Какой теперь смысл в этой гастростомии, если время жизни для него – всего лишь несколько дней? Возможно, в беднягу даже не успеют влить питательный раствор через эту чёртову трубку, конец которой Митя держал в руке. Он закрепил её ещё одним зажимом и осторожно прощупал стенку, сожалея, что резина перчатки толстовата. Картина была теперь кристально ясна.

Цецилия тихо спросила:

– Что случилось?

– У него прободная язва, – шёпотом ответил Митя.

– Ну и что?

– Если не ушить язву, он умрёт.

– Вы здесь для гастростомии. Вот и делайте её, – Цецилия полоснула по Мите гранитно-серыми глазами. – Заканчивайте шов. У вас десять минут. Ещё одну дозу эфира он может не вынести.

– Пульс! – чуть громче, чем следовало бы, сказал Митя, и в первых рядах зала тут же зашептались.

Цецилия померила пульс пациента: тот был высокий, кожа влажная, и, как показалось Мите, из гортани вылетал какой-то хрип. Времени и правда было в обрез.

– Что-то происходит, что мы не знаем? – спросил один из врачей.

– Профессор во время операции комментариев не даёт, – громко сообщила Цецилия и, повернувшись к Мите, шепнула: – Штопайте его скорее.

– Он не выживет, если я сейчас не закрою язву.

– Если надо будет, ему сделают вторую операцию!

– Плохая переносимость эфира. И общее тяжёлое состояние…

– Господин Солодов, делайте то, о чём уговорено и за что вам заплатили!

Митя вытер рукавом пот, взглянул на зал. Публика сидела в полнейшей тишине. Митя представил, как – наверняка – прильнул к дверной щели Крупцев.

– Я буду ушивать язву.

– Вы не можете!..

– Могу! – почти выкрикнул он.

Зал вздрогнул, зашевелился. Митя закончил шов у трубки и поставил зажимы у краёв язвы. Оставалось выудить из памяти, что было сказано об этом в учебниках. Но Митя не мог вспомнить, как ни старался. Он действовал интуитивно, и будто кто подсказывал ему, что делать в следующую секунду. Кто-то сверху, кто благоволил ему и не желал промаха.

Мысли, что он «вытаскивает» Чеснокова – того самого Чеснокова, которого он тысячу раз «убивал» в голове! – куда-то ушли, осталась лишь чистая магия хирургии. Сейчас этот Чесноков стал главным в Митиной жизни, и всё, чего он, Митя, хотел, – чтобы не дрогнула рука, чтобы всё было сделано верно и чтобы этот чёртов поэт выжил. Выжил вопреки всем демонам – и его, и Митиным.

Из первого ряда привстал человек, и Митя, краем глаза взглянув на него, узнал профессора Веденичева.

– Господа, Пётр Архипович ушивает язву! – он, не отрываясь, смотрел вверх, на большое зеркало. – Браво, профессор!

Аудитория зашелестела аплодисментами.

Пот тёк на очки, но Митя не замечал ничего, кроме своего пациента; лишь чувствовал, как Цецилия тампоном промокает его лоб.

– Скажете хоть слово – разоблачу к дьяволу и вас, и вашего хозяина! – зло процедил Митя, но Цецилия пожала плечами и тихо ответила:

– Делайте, что хотите. Мне всё равно.

Финальную часть операции она оставалась послушной феей, предугадывала Митины движения и желания за секунды до их возникновения, была ловка и быстра, и у него даже сложилось впечатление, что Цецилия сама могла бы стать неплохим хирургом – во всяком случае, несколько раз она невольно подсказывала ему следующий шаг.

Сделав шов и подтянув на стенке язвы нить, как на кисете, Митя выпрямился и тяжело выдохнул. Пациент вдруг дёрнул головой – и Цецилия схватилась за флакон с эфиром. Митя показал ей пальцами: одну каплю. Это было рискованно: Чесноков мог вообще не проснуться. Его синие губы и слюноотделение, которые Митя заметил, когда Цецилия приподняла маску, говорили о том, что эфира больше капать нельзя, и счёт операции уже идёт на секунды.

Он принялся быстро зашивать все слои. Когда же закрепил на коже последний узел, почувствовал такую усталость, что даже покачнулся и, боясь упасть, схватился рукой за стол. Зрители ахнули. Веденичев вскочил, но Цецилия жестом остановила его и, взяв Митю под руку, отвела в боковую комнату. Там он без сил упал на стул.

– Что ж, Дмитрий Валентинович, вы удивили меня, – тихо сказал Крупцев. – Но, видно, так захотел его ангел-хранитель.

Он кивнул в сторону зала и подал Мите кружку с водой.

– Я не мог дать ему умереть, – сказал Митя, жадно делая глоток.

– Ну-ну, не так пафосно, мой друг, – профессор похлопал Митю по плечу. – После поговорим. Когда будет понятно, дали вы ему умереть или не дали.

Он открыл дверь и под шквал аплодисментов спустился к публике.

* * *

Когда в зале стихло, Митя осторожно выглянул за дверь: никого, только санитар Лавруша скребёт щёткой пол. Слышались отдельные голоса из коридора, чей-то басовитый смех. Звуки показались Мите нереальными, из какой-то другой, не его жизни. И всё, что сегодня произошло, – казалось, произошло не с ним.

Он направился к выходу, но остановился в центре зала – там, где недавно стоял операционный стол, – и задрал голову вверх. Увеличительные зеркала ещё не сняли, и Митя увидел в них три своих отражения – гигантских, пугающих. Бледное измождённое лицо, впавшие глаза, вид постаревшего и осунувшегося – чужого – человека. И взгляд – чужой. Взгляд не победителя, проделавшего безупречно две хирургических операции, – нет, это был взгляд маленького затравленного зверька, ещё живого, но которого вот-вот пустят на шкурку.

Митя с силой потёр кулаками глаза, чтобы прийти в себя, и быстрым шагом вышел из зала.

Он проходил знакомыми коридорами – и не узнавал их. Тёмное дерево длинных книжных стеллажей и извечно белый цвет медицинской кафедры слились для Мити в один желтоватый оттенок – такой, каким плыл сейчас перед глазами чесноковский вспоротый желудок.

У самого выхода Митя остановился, увидев, как у входной двери сполохом мелькнул подол знакомого английского пальто.

– А, Дмитрий Валентинович? – Крупцев придержал дверь. – Я ждал вас в кабинете. Где это вы отсиживались?

Яркое солнце ударило Мите в глаза, ослепило; голова закружилась. Он сделал шаг и прислонился спиной к толстой колонне портика у входа. Ему совсем не хотелось сейчас разговаривать. Он развёл руками и открыл было рот, чтобы извиниться и – якобы забыл что-то – вернуться, сбежать от профессора, – но тут услышал со стороны улицы голос, который он помнил до височных судорог.

Её голос.

Митя мгновенно слился с колонной.

– Пётр Архипович, – в голосе были хриплые слёзы. – Я… я не знаю, как благодарить вас! Молиться за вас всю жизнь буду…

– Кто же вы, мадмуазель? – Крупцев выпрямил спину, приосанился и галантно подал ей руку, чтобы она поднялась на последнюю ступеньку крыльца.

Из-за колонны Митя увидел её бледный профиль камеи, и тонкую шею в чёрном кружеве шали, и руку в перчатке, комкающую влажный платок.

– Я жена вашего сегодняшнего пациента.

Голос Елены дрогнул, и она тихонько кашлянула в платок.

– Ну же, голубушка, всё хорошо, – театрально-басовито произнёс Крупцев, – операция прошла удачно.

– Да! – она вдруг схватила его руку и жарко поцеловала.

Крупцев смутился и осторожно, как карманник, посмотрел по сторонам.

– Я говорила с вашей ассистенткой, Цецилией. Она рассказала, что помимо вывода этой трубки из желудка, вы зашили язву. Что без этой операции у него бы точно не осталось шансов. Он ведь будет жить, профессор?

– Было сделано всё возможное! – Крупцев мельком взглянул на Митину тень у колонны. – Силой науки и божьей милостью…

– Вы понимаете, это из-за меня! Из-за меня он выпил уксусную эссенцию! Хотел покончить с собой. Любит меня, как никто никогда не любил! Не знал, что я, что я… Ничего не знал…

Митя слушал, как бьётся его собственное сердце, с силой вжимаясь в колонну. Её никто так не любил! Никто!

– Я никогда не прощу себе этого! – она разрыдалась, и Крупцев по-отечески приобнял её за плечи. – И никогда, никогда не оставлю его!

– Всё будет хорошо… Не знаю вашего имени…

– Елена Николаевна.

– Ступайте домой, Елена Николаевна. Ваш разлюбезный муж уже перенаправлен в академическую больницу. Послеоперационный уход там на высоте. Но вас не пустят к нему, нет. Не сегодня. И не завтра. Ну же, слёзы лишние. Всё позади!

Митя увидел, как трясётся рука Крупцева, которой он гладил Елену по плечу.

– Послезавтра, послезавтра, голубушка, приходите навестить своего благоверного. Я распоряжусь, чтобы вас пустили.

– Он будет жить? – неожиданно для Крупцева она упала на колени, и он засуетился, взмахнул рукавами, как птица, затрепетал пальцами, схватил её за подмышки и неуклюже начал поднимать.

Митя впервые видел Елену такой – невероятно хрупкой, человечной, ранимой. Живой. Будто вовсе и не знал её никогда.

Митя оторвался от колонны и, не оглядываясь, поспешил от Академии прочь.

* * *

На набережной он лёг животом на гранитный парапет и в который раз за эту безумную весну пристально вгляделся в свинцовую чешую Невы.

Елена выходила из сердца толчками, упиралась, но Митя вдруг подумал: она любит.

Она, не способная любить никого, как казалось ему когда-то, – любит.

Любит не его, а другого человека. Не лучше и не хуже Мити, просто – другого. Нелепого, чудаковатого, совсем, казалось бы, не в Еленином вкусе… А вот поди ж, на колени ради него…

– Уйди! – крикнул он Елене в самую невскую черноту.

И впервые ему показалось, что – отпустило, притихло у него внутри. Как если подушкой накрыть и придавить. Рваный крик в подреберье потонул, убитый на самом излёте. Митя хлопнул себя ладонью по груди – будто пыль выбил из этой подушки – и, резко развернувшись, направился к академической больнице.

* * *

К Чеснокову его не пустили – мало ли, студент какой безымянный, – и Митя пристроился в приёмном покое, свернулся калачиком на покрытой грубой прорезиненной клеёнкой смотровой кушетке, накрылся форменной шинелью, и выгнать его было не под силу даже дюжим санитарам.

Он проспал до утра, и первое, о чём спросил сестру милосердия, когда проснулся, – жив ли пациент Чесноков. И, удостоверившись, что жив, снова упал в прогорклое, как фонарное масло, сон.

Санитары было пожаловались приставу, но, на Митино счастье, его узнал дежуривший врач. Он помнил любознательного студента, которого год назад было не выгнать из больницы, – забавный маленький прилежный студентик, он и судна сам выносил за больными, и перевязки делал, и диагноз точный поставить мог, не хуже любого доктора. На таких, подумалось ему тогда, и держится русская медицина. Врач велел выделить Мите койку в комнате, где отдыхали хирурги, и нянечкам наказал насильно покормить его.

Когда же ядовитый сон отпустил, Митя поднялся в палату, многолюдную и постанывающую. Чесноков лежал бледный, но глаза, эти водянисто-голубые глаза, горели на худом лице и казались нездешними, нарисованными на охровом листе. На прикроватной тумбочке стояли чашка с ложкой, какие-то медицинские бутылочки, иконка. Митя узнал чашку: из сервиза Елены, та самая, с дачи в Мартышкино, с двумя красными птичками на боку.

Он сухо поздоровался, отбросил край худенького одеяла и, сняв слои марлевой повязки, осмотрел торчащую из бока Чеснокова трубку. Шов был гладкий, не нарывал, не гноился.

– Простите, – тихо спросил Чесноков. – Вы… Вы новый доктор?

Митя молча кивнул. Потом взглянул на пузырьки на тумбочке, прочёл их названия, взял маленький флакон, нахмурился:

– Лауданум только немного. На ночь. И не злоупотреблять без назначения. Ясно?

От этого громкого «ясно» Чесноков вздрогнул, моргнул, часто закивал.

– И вот ещё, – Митя достал из кармана замусоленный карандаш, поискал глазами клочок бумаги и, не найдя, потянулся к салфетке. – Я напишу здесь. Пусть ваша… ваша жена непременно купит.

Чесноков снова кивнул и, намереваясь что-то спросить, приоткрыл было рот, но передумал.

– Выздоравливайте. Я распоряжусь, чтобы вам немедленно сделали перевязку, – Митя положил салфетку поверх чашки и вышел из палаты.

* * *

Забрав свой сюртук и фуражку из комнаты, где ночевал, он направился на улицу – и на выходе из больницы увидел Елену. Она тяжело поднималась из вестибюля по лестнице, придерживая подол юбки и опираясь о широкие мраморные перила. Митя наблюдал за ней из узкого бокового коридора, ведущего в операционные. «В который раз, – подумалось ему, – прячусь и выглядываю: из-за книжного шкафа, полуприкрытой двери, колонны. Будто вор какой». Пола её пальто колыхнулась сорочьим крылом, и Митя увидел чуть округлившийся маленький живот. Елена остановилась, выгнулась, подперев руками поясницу, постояла так несколько секунд и, отдышавшись, снова начала подниматься. Туда, где ждал её такой несчастный и такой счастливый поэт Чесноков.

Когда она исчезла, Митя вышел из больницы и направился домой. В голове было пусто и на удивление свежо.

Разговаривать с Невой он в этот раз не стал.

* * *

Через четыре года, в беспокойный апрель 1917-го, академик Пётр Архипович Крупцев, балансируя между жизнью и смертью в отдельной палате хирургического корпуса Императорской Военно-медицинской академии, мучительно медленно умирая от огромной и запущенной фибромы, сожравшей почти весь его желудок, отказался от предстоящей ему операции. Когда же прислали к нему «ходоков» от Академии, которые несколько часов кряду уговаривали светило медицины не покидать их и предоставить шанс науке и благодарной России спасти его, вдруг приподнялся с подушек и, чеканя каждую букву, произнёс:

– Пусть это сделает доктор Солодов.

…Дмитрия Валентиновича Солодова отыскали не сразу, спустя двое суток, по подсказке доктора Белкина, в маленькой губернской больничке в Елизаветино, где он работал единственным хирургом.

Отстояв у операционного стола шесть часов почти без перерыва, а после проехав семьдесят пять вёрст в трясущемся от бездорожья «Паккарде», принадлежащем Академии, доктор Солодов, бывший маленький студент, провёл сложнейшую операцию. Академик Крупцев после неё прожил ещё семь счастливых лет.

Великая любовь Оленьки Дьяковой

Перед парадным входом Мариинской женской гимназии, на расчерченных полузрелым апрельским солнцем квадратах, дымчатый голубь, чуть приподнимая крылья, преследовал миниатюрную голубку. Его подруга, то убыстряя, то нарочито замедляя шаг тонких лапок, петляла по пыльным булыжникам и, когда ей казалось, что кавалер отстаёт, поворачивала к нему аккуратную головку, удивлённо косясь на преследователя маленьким круглым глазом. Голубь хорохорился, нагонял её, но ничего боле не происходило, он лишь раздувал перья на мощной шее, бликуя на солнце зеленовато-марганцовочным металлом, и старался на полшажочка всё же держать дистанцию.

Оленька вздохнула и, посмотрев на голубку, прошептала:

– Любит он меня, девочки… Так сильно, как… Как…

Никакое сравнение на ум Оленьке не шло.

– Как Ромео? – подсказала черноглазая Маша Слуцкая.

Оленька задумалась, снова взглянула на голубицу и повела плечиками:

– Сильнее, девочки.

– И ты его?

– А уж я!..

Гимназистки стояли на дорожке, под высокой черёмухой, едва тронутой жёлто-зелёными брызгами юной листвы, и, чуть наклонив головы в одинаковых шляпках, ловили каждое Оленькино слово. Оленька закрыла глаза, всем видом давая понять, что любовь её настолько велика, что не может быть выражена никаким русским словом. Все молчали, ожидая, пока это слово всё же отыщется.

– А ты впадала в разврат? – наконец полушёпотом спросила Вера Шмидт.

Девочки разом ахнули и оглянулись по сторонам: не подслушивает ли классная дама или кто-то из педагогов. Но никого рядом не было, лишь дворник гладил метлой ступеньки крыльца, но он был далеко, да и не имел привычки вслушиваться в щебетание барышень, так как ровным счётом ничего в нём не понимал.

О разврате Оленька знала немного, но то, что знала, бередило её беспокойную душу привкусом тайны, ощущением совершённого дерзкого шага от трепетного поцелуя к чему-то запретному, манящему, преступному.

Само слово «разврат», сладкое, как бухарская халва, ассоциировалось прежде всего с Ниной Кох, красавицей из выпускного класса гимназии. Её историю девочки долго передавали друг другу шёпотом, осторожно перекатывали под языком, с остротой и некоторой завистью в голосе, а сами подробности, дофантазированные и обрастающие каждый раз новыми, иногда нелепыми деталями, были самой обожаемой темой девичьих обсуждений. Прошлым летом Нина Кох, дочь уважаемого чиновника военного ведомства, прилежная гимназистка, умница, гордость гимназии, сбежала с актёром Малого театра Милосердовым. И хоть потом беглянку скоренько вернули, скандала избежать не удалось. Оленька помнила Нину ещё до её отчисления – та ходила всегда молчаливая, гордая, осанистая, окружённая подругами, как свитой. Королева! И тот позор, которым, по словам классной дамы, она себя заклеймила, невыразимо шёл ей, как может идти новое пальто с пелериной или нарядная беличья муфточка. Ах, как хотелось Оленьке хоть капельку быть причастной к той огромной, волшебной Ниночкиной тайне!

– …Впадала, девочки! – полушёпотом сказала Оленька. – Впадала в разврат!

Подруги уважительно охнули, завистливо глядя на Оленьку. Такт и воспитание не позволяли спросить что-то ещё, и только Вера Шмидт придвинула к ней длинный нос и, сглотнув, нетерпеливо поинтересовалась:

– Ну и как там?

– Где? – не поняла Оленька.

– В разврате.

Оленька выдержала мхатовскую паузу и, чуть прикрыв глаза, выдохнула:

– Мани-фик!

Кто-то ойкнул, тихонечко, как хлебной крошкой подавился. Девочки с восхищением переглянулись, их круглые шляпки ещё больше сузили кольцо вокруг рассказчицы.

«Сейчас придут в себя и подробности начнут выспрашивать, – подумала Оленька. – А я скажу, что тайна».

Никаких подробностей она и не знала, разве что из Нининой истории, но заимствовать – боялась: разоблачат. Да и хотелось своих, именно своих подробностей.

– А ты сопротивлялась? – приставала настырная Шмидт.

– Конечно! – гордо дёрнула головой Оленька. – При разврате сопротивляться надо! – Подумала и весомо добавила: – Иначе моветон.

Она вспомнила картину Пуссена «Похищение сабинянок» из альбома отца: полуголые пышнотелые сабинянки простирают руки к небу, а красивые мускулистые мужчины несут их куда-то. Куда? В разврат, конечно.

И, без сомнения, сабинянки сопротивляются не особо сильно, а так, для соблюдения политеса.

– Он же выкрал меня! Я не рассказывала? – вдохновенная волна вновь захватила Оленьку, и потекла неспешно сказочная история, героиней которой была она сама.

В этой истории соткались снежно-голубая зима, и медвежья полость саней, и кучер в цилиндре, и дуга в алых ленточках, и звон круглых бубенцов, и поцелуи, застывающие на воздухе узорчатыми льдинками. И она сама – лёгкая, раскрасневшаяся на морозе, в шубке из чёрных соболей (непременно чёрных – его, его подарок; потом цыгане украли). А Петенька – в мундире Николаевского училища гвардейских юнкеров; до чего хорош! И церковка, где венчаться надумали, – ну прямо с открыточки: маковка золотая, двери и оконца расписные, настежь, настежь! …К самому действию и нагнал их папенька, вернул беглянку силой в дом, а по Петенькину душу разговор имел с попечителем; тот не верил сперва, ведь Петенька должен был училище с «золотым шрифтом» кончить, но ведь, девочки мои, любовь, любовь, да.

– Помните, отсутствовала я на занятиях зимой, три с лишком недели? – Как бы в доказательство своего побега, срываясь с тихого шёпота на громкий, говорила Оленька. – Так это под домашним арестом была. Папенька не изволили выпускать никуда, Дуню, служанку, приставили.

Оленька многозначительно обвела подружек переливчатым взглядом. Она действительно не ходила в гимназию почти весь февраль из-за жестокой ангины, а когда появилась на занятиях – была бледной, слабой, большей частью молчала, потому как доктор советовал беречь связки «пуще зеницы».

– Врала я вам, что болела, – продолжала Оленька. – А и болела ведь – душою, сердеченьком, и мерехлюндия у меня была тяжёлая, так что порошки специальные пила. Дабы не умереть от горя.

– А что с Петенькой твоим стало? – подала голос Маша Слуцкая.

– Сослали его, – вздохнула Оленька, пытаясь на ходу додумать финал.

– Куда?

– Куда-куда! На Кавказ, конечно!

Кавказ был единственным местом в понимании Оленьки, достойным для ссылки её героя. Чтобы как у Лермонтова было. Чтобы серьёзно и трагично.

– Так я не уразумела, – снова вклинилась в разыгрываемую драму Вера Шмидт. – А разврат-то когда был, если вы до церкви не успели доехать?

– Ну что ты за зануда такая! – вспылила Оленька. – В саночках и был!

Девочки разом охнули – но Оленька приложила пальчик к губам: никаких подробностей!

В воздухе вдруг стало электрически-напряжённо, будто на сеансе опытов по физике, и, качнувшись, над Оленькой нависла тень от шляпы классной англичанки, миссис Доррет.

– Что за собрание? Вас не ждут дома? – её английский вне стен гимназии всегда почему-то звучал ещё гнусавее, чем в классе.

Девочки разом сделали мелкий книксен и, заговорщицки посмотрев на Оленьку, мигом рассыпались-растеклись в разных направлениях.

– Вас, мисс Дьякова, тоже касается.

Оленька, раздосадованная прерванным спектаклем, пропела «Йес-мэ-дэм» – и, выпрямив по-балетному спину, зашагала прочь со двора.

* * *

В свои шестнадцать Оленька Дьякова была миловидной, хрупкой, с нежным природным румянцем, растушёванным полумесяцем от крыльев носа до мочек аккуратных фарфоровых ушей, и пшёнкой веснушек на пухлых щеках.

Гимназию она не любила, да и за что её любить – вставать надо рано, не дай бог опоздаешь на «Закон Божий», уроки опять же учить, одна латынь чего стоит и английский этот… Ладно бы французский, француженка хотя бы не такая вредная, как эта миссис Доррет, но английский-то зачем в жизни нужен? В замужестве вот – совсем не пригодится!

Только лишь шаловливая мысль касалась замужества, как Оленька сразу чувствовала, что начинают гореть уши, да так сильно, хоть студёное прикладывай. И все прочие мысли, разогнавшиеся было бодрым галопом в её голове, разом останавливались, подобно упряжной тройке, повинующейся руке умелого возницы: тпру-у-у! – и пыль из-под копыт! – и где они, мысли-то? Нет их, как ни зови. Одно замужество и разливалось по всем закоулкам-трещинкам, заполняло голову, выдавливало всё лишнее, чтобы думалось бедняжке только о нём одном.

Но хотелось неизменно большего, нежели то, что она видела у знакомых супружеских пар. Никакой романтики, один мышастый быт. Взять хотя бы старшую сестрицу с муженьком. Ведь муженёк-то, Игнатушка, когда женихался – ходил гоголем, раскрасавец писаный, в театры и концерты сестрицу водил: сам в чёрном, без единой пылинки, смокинге, в сиянии белого крахмального пластрона, столичный денди! И сестра Катя – в зелёном платье, с фамильной брошкой у горла, во французской маленькой шляпке с лентой… Королевишна, как нянюшка выразилась, и точно – иное слово Оленьке на ум и не приходило. А как романсы пели на два голоса за ужином, слушаешь – заслушаешься, любуешься – не налюбуешься! И по саду гуляли, ручка об ручку, – ну, пастораль, да и только!

И что с ними стало теперь, спустя всего три года после свадьбы? Игнатушка отрастил брюшко и бакенбарды, уже давно вышедшие из моды, театры-концерты позабросил, завёл живорыбное хозяйство у Тучковой набережной и – матушка сказывала – пропадает до ночи в своей конторке, точно мелкий купчик. А Катя целыми днями бродит сонной мухой по дому, потягивает чаёк с пряниками по десять раз за вечерок да сплетничает обо всём и обо всех с первым же подвернувшимся гостем-слушателем. Тоска!

И если бы только с сестрицей так – но со всеми же знакомыми, кого ни возьми! И Оленька вот тоже полюбит какого-нибудь, к примеру, красавца-гвардейца, – а после свадьбы тот выйдет в отставку, превратится в грузного дяденьку с лицом цвета вестфальской ветчины, повадится непременно ходить по дому в халате и с сеточкой на волосах, а ночью спать, не шевелясь, со специальными зажимами на усах – «для придания оным должного угла загиба», как пишут в газетной рекламе, – что может быть гаже! Да и сама она, хрупкий папенькин цветок, поскучнеет, приспустит на щёку острую «испанскую» спираль волос, начнёт пудрить увядающую кожу японской цинковой пудрой, обсуждать наряды соседок и критиковать молодых девиц – ой, ужас, ужас! – лучше и думать об этом не начинать! Ежели всё так заканчивается, не надобно никакого замужества!

Каждый раз, доходя в мыслях до места «тихого обывательского счастья», Оленька грустнела и запрещала себе думать о мужчинах вообще. Но лишь стоило ей выйти на улицу и увидеть кого-нибудь – хоть военного, хоть студента, – как сердечко начинало биться чаще, щёки – пылать, а глаза опускались сами собой вниз, на носки туфелек.

Именно поэтому Оленька и полюбила гулять по дорожкам Смоленского кладбища, где в тени высоких тополей можно было, не встретив никого, спокойно подумать о сокровенном, без суеты и необходимости «держать лицо», присесть на аккуратную скамью, открыть томик стихов Надсона или Брюсова и всласть помечтать о невозможном – о своём Лоэнгрине, Тристане или Сиде, о рыцарях ушедших эпох и о великой, чистой и страстной любви.

* * *

На кладбище было совсем не страшно, нет; напротив, близость холодных могильных плит, глянец полированного мрамора и запредельная тишина приносили Оленьке какое-то высокое успокоение. Хотелось прикоснуться рукой к любому из крестов, минутку подумать о чём-нибудь возвышенном – о духе бренности всего сущего, к примеру, – и на душе становилось удивительно хорошо. Оленька даже всплакнула над чьим-то памятником – чьим, не запомнила, – уж больно настроение тогда способствовало слезам и размышлениям о неминуемой смерти.

Однажды, в середине апреля, в Чистый четверг, бродя в отдалённом уголке кладбища, Оленька увидела «свежий» памятник. Плачущий ангел с полуопущенными крылами обнимал каменный крест. Живые белые цветы на чёрной мраморной плите, кудрявая ветка ивы, склонившаяся к могиле и плачущая, казалось, в унисон с ангелом, тонкая вязь оградки, – вся эта картина заставила Оленьку едва ли не задохнуться от нахлынувшего нового чувства, самой же выпестованного. Надпись на полированной табличке гласила:

Дорогому сыну от безутешных родителей.

Скорбим. Помним.

Пётр Воскобойников

06/1893 – 10/1912

Оленька несколько раз перечитала надпись.

…Пётр Воскобойников умер в октябре прошлого года, и было ему от роду девятнадцать лет…

Истории невесомой позёмкой сами собой закружились в Оленькиной голове. Кем он был? Как он жил? Как получилось, что небеса позволили умереть такому молодому человеку?

О том, как он выглядел при жизни, Оленька думала ровно минуту. Сомнений не было: Пётр Воскобойников, а как иначе, был стройным красавцем с бледной кожей, большими глазами цвета серого гранита, тёмными, почти чёрными волосами, длинными пальцами и тонкой поэтической душой. Иллюстрации к «Юному Вертеру» вполне могли копировать с него.

Происходил Пётр (к третьей минуте дум о нём – уже Петенька) непременно из хорошей приличной семьи, из древнего, но обедневшего дворянского рода… Нет, пожалуй, слегка обедневшего, но род этот корнями тянется… Оленька напряжённо вспоминала уроки родной истории… К Рюрикам… Ах, нет, те кровопийцы были… Пусть к какому-нибудь другому загадочному имени. К черногорским князьям… Да-да! Именно к черногорским!

Она и сама не заметила, как всё лицо её стало мокрым от слёз. Такой прекрасный Петенька, будущий… ах, конечно же, блестящий офицер… такой юный, не вкусивший… ах, ничего ещё не успевший вкусить!..

* * *

Той ночью Оленьке не спалось. Снился Петенька, и как они гуляют вдвоём по аллеям Смоленского кладбища, и птицы поют тоненько, и сирень с черёмухой в цвету. А то, что могилки вокруг, – так совсем не мешает, а наоборот, такой чудесный фон создают: на фоне этом Петенькины стихи, что он Оленьке вслух читает, звучат сильнее, трагичнее, значимей…

Наутро, отстояв с родителями службу в храме и тайком справив о Петеньке молитву, Оленька побежала на кладбище. Гулять – «полуденно прогуливаться», как говорила нянюшка, – ей разрешалось без провожатых уже год: папенька – современных нравов, да и XX век на дворе. С центральной кладбищенской аллеи она сразу свернула в нужную боковую, и уже не шла – бежала по ней, на ходу разрывая ногтями узелок от шляпной ленты, ставший вдруг тугим под подбородком; долетев до ангела с крестом, бросилась на каменную плиту и зарыдала в голос.

– Петенька, как же так! Как же так! Как же так!

Весенние пичуги вторили ей где-то в ветках тополей: «Цьют, цьют… Как же так!». Точно забивали серебряные гвоздики в её собственный воображаемый крест.

И все последующие дни посетители Смоленского кладбища наблюдали душераздирающую картину: по аллее спешит к отдалённой могилке юная дева в чёрной шали, хрупкая и невесомая, и сердца их плакали при виде её.

* * *

Оленькина жизнь приобрела с появлением незнакомого усопшего Петеньки Воскобойникова новый смысл. Теперь ежедневно после гимназических занятий она наскоро обедала дома, надевала для усмирения бдительного глаза домочадцев привычную пюсовую юбку, коричневый бархатный жакет с жёстким воротником, шляпку с поднятыми полями, а в любимую гобеленовую сумочку клала свёрнутую тонкую чёрную шаль. Минут двадцать она шла по Васильевскому острову, где жили Дьяковы, приветливо здороваясь со знакомыми и улыбаясь, а как сворачивала с Семнадцатой линии на набережную Смоленки, навстречу бело-жёлтым воротам Смоленского кладбища, – так в секунду мрачнела, бледнела, накидывала на плечи шаль и, не сдерживая катившихся по щекам слёз, спешила к знакомому кресту с крылатым ангелом. Там уже падала ниц, как профессиональная плакальщица, и рыдала в усладу, пока запас слёз не кончался. К неизменному «Как же так!» теперь прибавилось «Как же я без тебя?». И Оленька была в своём горе так искренна, так трогательно правдоподобна, что два служителя кладбища, наблюдавшие ежедневно сцены её вселенской скорби, порой не выдерживали, подходили и участливо предлагали позвать к барышне жившего неподалёку доктора или проводить бедняжку до извозчика. Оленька мотала головой, глотая слёзы, потом враз переставала стенать, подымалась и, заправив под шляпку выбившиеся пряди светлых волос, шла с кладбища прочь: спина прямая, осанка гордая, ах, ах, видела бы классная дама!

Тайна, её собственная великая тайна, без которой Оленька не мыслила уже своего существования, приносила ей невыразимое наслаждение. День за днём сам собой тщательно вырисовывался, отчеканивался в её голове Петенька, и вся его жизнь, и привычки, и даже милые недостатки. Он был для Оленьки настоящий – такой настоящий, как если бы она росла вместе с ним и распрощалась только что, буквально вчерашним вечером.

Всё вокруг казалось теперь такой пресной обыденностью, граничащей с обывательской пошлостью, что появление в её жизни Петеньки Оленька расценила как благословенный знак.

Но вот причина Петенькиной смерти никак не складывалась у Оленьки в голове. Очень хотелось, чтобы Петенька умер – из-за неё, и чтобы непременно это была старомодная дуэль – из ревности, конечно. Или из-за случайной фразы, которую соперник, не подумав, бросил в сторону Оленьки, – а Петенька счёл оскорблением. Так, кажется, было у Пушкина с Дантесом… Или нет? Оленька даже пыталась прочесть взятые из папенькиной библиотеки книги про дуэли, но чтение не шло, и ей приходилось всё додумывать самой.

Немалую часть этих фантазий занимал эпизод будущего объяснения с подругами по гимназии. Оленька представляла это так:

…Она отсутствует в гимназии несколько дней (можно на эти дни уговорить матушку вместе съездить к тётке в Псков).

…Она приходит в класс вся в чёрном, вопреки правилам (гимназисткам позволялся семейный траур).

…Она слушает урок отстранённо, потом неожиданно вздыхает – и падает в обморок.

…И уже потом, по страшному секрету, рассказывает девочкам, что виновата в смерти возлюбленного.

Но у этого плана была масса недостатков. Во-первых, облачиться в траур, чтобы домашние, особенно нянюшка, не заметили и не начали приставать с вопросами, было категорически невозможно.

Во-вторых, классная дама в тот же день пришлёт за папенькой или, того хуже, нагрянет сама на квартиру к Дьяковым побеседовать о состоянии Оленьки. Вот родители удивятся-то!

И, в-третьих, любопытные девочки, особенно эта длинноносая Вера Шмидт, уж непременно выведают про кладбище и, чего доброго, увяжутся за ней. А там же на могиле дата смерти – прошлый год! Что же, получается, Оленька была не в курсе всего происходящего? Или же до неё всё доходит, как до медведицы в спячке, – через полгода?

Оленька даже как-то подумала, что хорошо бы исправить дату смерти на табличке на весну тринадцатого года. Но тут же мысли этой устыдилась: грех, грех…

Так история с Петенькой мёртвым, как ей хотелось бы подать её подругам, сама собой расползлась по швам.

* * *

Тогда и возникла история с Петенькой живым.

И сразу как будто легче стало. Он всё равно ведь теперь есть у неё, а то, что мёртвый, – так от этого образ Петеньки делался ещё романтичней.

Продумывая детали великой любви, Оленька успокоилась, перестала ежедневно приходить на кладбище, но всё же взяла себе за правило бывать на могиле по вторникам и четвергам, когда занятия в гимназии заканчивались на час раньше, чем в иные дни. Приходила всегда с одним цветком и непременно – в дань традиции – позволяла себе тихонечко повыть.

К привычке этой сама собой прибавилась другая: домысливать события дня, прожитые с Петенькой. А события эти были удивительными: Оленька каталась с ним на каруселях в Адмиралтейском саду, ходила в синематограф на Мозжухина и в Александринку на Савину, после же непременно лакомилась мороженым и булочками с кремом, а однажды Петенька водил её в знаменитый ресторан «Талон», где они ели страсбургский пирог с гусиной печенью и запивали «Вдовой Клико», и обратно ехали до дома на таксомоторе…

Это была удивительная, яркая, до деталей придуманная и продуманная жизнь, которой Оленька гордилась – и была искренне благодарна Петеньке за то, что она, эта жизнь, у неё есть. А вместе с ней есть он, Петенька: такой милый, добрый, внимательный и романтичный… А хотя бы и неживой.

* * *

На уроке английского на стол Оленьки прилетела свёрнутая тонкой трубочкой записка: «Есть ли вести от Петра?».

Оленька даже не поняла сначала, от какого такого Петра. Но потом зарделась брусничным румянцем и посмотрела по сторонам. Маша Слуцкая, сидящая через проход от неё, едва заметно кивнула.

Прошла неделя с момента разговора о несостоявшемся венчании, но Оленька любопытство девочек никак не подпитывала: ходила гордая, молчаливая, полувзмахом ресниц призывая подруг быть деликатными к бережно хранимой тайне. Артистизма хватало с лихвой, да Оленька и не задумывалась о том, чтобы играть. Он, её обожаемый Петенька, был всегда рядом, в мыслях и сердце. А то, что сослали его на Кавказ, – ну это же жизнь, подруженьки мои, и в ней, жизни, всякое бывает, не всё сладко, как в романах.

Петенька к этому моменту занимал Оленькину голову уже целиком. С самого начала урока Оленька обдумывала детали их с Петенькой похода на модного комика Константина Варламова, «дядю Костю», как все его звали. Летний театр, белые колонны эстрады, чудный Павловский парк! Ах, Петенька, до чего же ты хорош в мундире – красные лацканы, пуговицы блестят, кивер с николаевской гвардейской звездой! А она сама – в белом платье с воротничком-матроской, развевающимся парусом за спиной, – это же белый флаг, Петенька, я капитулирую, капитулирую! И поцелуй – в сотый раз «первый», который виделся ежедневно с новых ракурсов, – сладок, томителен, чуден. Жаль, девочкам не рассказать!

Оленька обмакнула перо в пузатую чернильницу.

«Шлёт письма часто, через доверенных лиц, – мелко написала она на записке. – Любит, страдает».

Записочка прошла несколько пар девичьих рук и легла в ладонь Маши. Пальчики вспорхнули, задвигались, разворачивая рулончик, затем, как по клавишам, быстро пробежали по строчкам. Маша чуть заметно кивнула Оленьке: мол, понимаю. Вера Шмидт, сидевшая рядом, тоже прочитала послание и заговорщицки прикрыла веки. Оленька в ответ сделала суровое личико и приложила палец к губам: тс-с-с, тайна.

– Что происходит в классе? Мисс Дьякова, о чём мы сейчас говорили?

Оленька вздрогнула. Прямо перед её глазами на сдавленном корсетом комодном бюсте миссис Доррет качался лорнет на длинной цепочке. Лицо же англичанки снизу показалось ещё огромнее, чем обычно.

– Прошу простить, мэдам, я… я… – пробормотала она, поспешно вставая и подыскивая точные английские слова. – Мы говорили о Марии Стюарт…

Миссис Доррет поднесла лорнет к носу, проткнула Оленьку насквозь льдистым взглядом и, тяжело вздохнув, будто и ей самой тоже смертельно скучно в классе, продолжила урок.

* * *

Любовь изменила Оленьку. Она стала скучна в беседах с домашними, постоянно стремилась к уединению, отказывалась от воскресных прогулок в привычной компании, состоящей из дочек папенькиных компаньонов, и непременно делала обезьянью гримаску, когда ей сообщали, что к обеду прибудет господин Н. с сыновьями Константином и Владимиром или господин М. с племянником Саввой. В столовую она всё же спускалась, была любезна с господами Н. и М., но подчёркнуто холодна и неразговорчива с их отпрысками, своими ровесниками.

«Тебе не идёт жеманство, Ольга», – каждый раз говорила ей матушка, но Оленька лишь пожимала плечами и норовила ухватиться за первый удобный повод, чтобы откланяться и уйти к себе.

Вторники и четверги были для неё по-прежнему отдушиной. Она шла на Смоленское кладбище, как на свидание, но уже не рыдала, распластавшись на могильной плите, а присаживалась на скамеечку рядом и, поохав, как старушка, говорила с Петенькой, как с живым.

– Вот, голубочек ты мой, а на «Юдифь» с Шаляпиным ты должен непременно сводить меня после Троицы. И ещё я хочу на «Девушку с мышкой». А если тебе захочется, то можем в Ботанический сад. Говорили, там цветочек водяной прижился, Виктория Регия называется, невероятной красоты, вот-вот зацвесть должен. А не хочешь в сад, мы в Гатчину поедем, ты меня на лодочке покатаешь. У тебя есть деньги на таксомотор? Если нет, ты не смущайся, скажи. Я не позволю, чтобы ты из-за меня в стеснениях был. Ах, право, твой подарок давешний так мне мил, так мне мил! Это же настоящее французское кружево, ах, ты понимаешь толк в изящных вещицах! А позапрошлый твой подарок, китайскую фарфоровую собачку, я поставила на столик в спальне – и смотрю на моську каждый раз, как засыпаю и просыпаюсь. А вот тебе ещё сон свой расскажу…

Монолог её длился обычно минут десять. После она вставала, кланялась зачем-то Петеньке и с чувством выполненного долга уходила прочь.

* * *

Шла вторая неделя июня, и так случилось, что четверг был занят именинами папеньки – и визит к Петеньке пришлось отменить. Но, верная своей выпестованной привычке, на следующий день, в пятницу, Оленька пришла на кладбище.

Но лишь она ступила на аллею, как предчувствие чего-то непонятного, но словно бы неприятного, оскоминой осело в горле. И ведь не ошиблась: едва свернула на знакомую дорожку, как приметила тонкую фигурку в чёрном платье с траурной накидкой на плечах. Оленьку возмутило само присутствие чужой барышни на могиле её Петеньки, но пуще всего ранило то, что незнакомая девушка лежала на Петенькиной могиле, как умирающий лебедь у Сен-Санса – руки вперёд, голова где-то под мышкой, острые плечи подняты, – и сотрясалась в рыданиях. Точь-в-точь как ещё недавно сама Оленька.

Кто она? Может быть, сестра? Но эпитафия гласила: «От безутешных родителей». Никакого упоминания сестры! Спрятавшись за тополем у одной из соседних могил, Оленька осторожно наблюдала за ней. Девушка иногда прерывала плач, подносила изящную руку с кружевным платком к выгравированному на камне имени, гладила рельефные буквы и снова, как если бы кто-то заново завёл в ней механизм, начинала реветь, выдавая богатую звуковую палитру: от высокого поскуливания до низкого подвывания.

Минут через пять она поднялась, отряхнула подол тяжёлой жаккардовой юбки и, выпрямившись, зашагала по аллее к выходу. Оленька, к неудовольствию своему, отметила, что барышня мила, даже красива. Белая кожа, брови-ласточки вразлёт, большие тёмные глаза, полуприкрытые модной, в крупных круглых мушках, коротенькой вуалью на шляпке, и длинная скульптурная шея в пене кружевного жабо. Поверх чёрных атласных перчаток был надет тонкий жемчужный браслет, что матушка сочла бы пошлым, но Оленька про себя отметила, что завтра непременно же наденет именно жемчужный браслет, и именно подобным образом. Ведь, вполне возможно, это нравилось Петеньке…

«Как же так!» – пропела птаха в ивовой кучерявой гриве.

«Как же так!» – вновь подумала Оленька, обращаясь мысленно к Петеньке. Но теперь её привычное «Как же так» окрасилось совсем иным, горьковатым подтекстом: «Как же так, Петенька, как же так?! Ты – не со мной? Ты – с ней?..»

Оленька уже готова была записать любимого в изменники, но незнакомка в ту минуту полностью завладела её мыслями, и Оленька решила, что успеет ещё пожурить Петеньку за непостоянство. Взгляд же от барышни было – не оторвать. Она плыла мимо крестов и надгробий, и бёдра её почти не колыхались, будто под юбкой были не ножки, а колёсики. Оленька невольно восхитилась такой походкой, и острая булавка ревности вновь больно кольнула её под самое сердце. Иногда незнакомка приподнимала край юбки, показывая узкую ножку в аккуратной туфельке, легко перепрыгивала через редкие лужицы, грациозно выгибалась назад – посмотреть, не намочился ли подол, – и, вернув гибкое тело в вертикальное положение, катилась на своих колёсиках дальше. И было в этом движении столько лебединого изящества, женственности, «взрослости», что Оленьку царапнула постыдная зеленушная зависть.

Так, незаметно для себя самой, следуя за незнакомкой на расстоянии, она дошла до Симанской улицы. У подъезда углового дома, выходящего фасадом на Шкиперский проток, барышня остановилась, сняла с плеч траурную шаль, повесила её на руку и позвонила в колокольчик. Открыла – толстая горничная в длинном белом фартуке; всплеснув голыми сдобными руками, она неуклюже втиснулась в дверной косяк, пропуская девушку.

Когда дверь закрылась, Оленька подождала немного – и осторожно, почти на цыпочках, подошла к дому. Прямо под колокольчиком висела громоздкая золочёная табличка «Зубоврачебный кабинет доктора Пелеха».

«Искрошила зубы от горя, идёт вставлять фарфоровые!» – ехидно подумала Оленька, но мысль о том, что незнакомка – пациентка, сразу была отметена. Это понималось и по поведению встретившей её горничной, и по тому, как царственно и молчаливо девушка вплыла в дом. В свой дом, сомнений не оставалось.

Как же так, как же так! Значит, всё-таки невеста! И небедная, судя по всему, раз живёт хоть и не на парадном Большом проспекте, а в тихой улочке, но семья занимает весь бельэтаж. Оленька развернулась и ещё раз прошла мимо дома, съедаемая ядовитой смесью любопытства и ревности.

Дочь зубодёра! Ах, Петенька не мог, нет-нет, не мог её любить! Мысли прыгали в Оленькиной голове, истории сменялись, как в калейдоскопе, одна другой безобразнее, вертелись, как огненные шутихи, пылали и мучили. Барышня уже не казалась образцом изящества и женственности, и даже красавицей больше не мыслилась.

«Какой пошлый браслетик поверх перчатки!» – думалось теперь Оленьке, и всё вокруг обернулось пошлым – и дом на углу Симанской и Шкиперского, и походка незнакомки, и её шаль, и весь белый свет. Проходя мимо распахнутых окон одного из домов, Оленька услышала патефон, «Пупсика» – модную песенку, прилипчивую и сладкую, которую распевали везде и всюду, и спасу от её навязчивой мелодии не было.

Когда я был ребёнок,

Я был ужасный плут,

Меня ещё с пелёнок

Все пупсиком зовут:

Пупсик, мой милый пупсик…

Оленька закрыла уши руками. Пошлость, какая пошлость! Только Петенька и оставался чистым и прекрасным, а эта хищная птица – незнакомая барышня, дочь зубного врача, – хотела замарать его одним фактом своей любви!

Добравшись до своего дома, Оленька бросилась на кровать в своей комнате и зарыдала. Сбежались домашние, но ответа, что стряслось, так от неё и не добились. Папенька же решил, что непременно надо отослать дочь в деревню, к родне, справил наскоро телеграмму и велел собираться через два дня в дорогу.

* * *

Две недели, проведённые в Псковской губернии, Оленька промучилась ревностью, иссушившей и полностью измучившей её.

К своему же возвращению в Петербург мнение относительно зубной барышни она переменила. Что ж, какая ни на есть, но та знала Петеньку живым, и, коли он с ней общался, значит, не совсем она натурой была дурна, думалось Оленьке, и мысли эти приносили малый покой мятежной душе. Пусть так, пусть! Ничего же исправить уже нельзя! Признав перед образом в церкви, что была несправедлива к сопернице, Оленька побежала на кладбище, где клятвенно пообещала Петеньке не обижать мыслями дурными его подругу.

Но с этого-то момента и поселилась в ней неугомонная идея с барышней той познакомиться. Отчего бы и нет? Надо только придумать: мол, знала она когда-то его, через общих знакомых, а как судьба сложилась, ей неведомо, да и тех знакомых не спросить – давно из столицы уехали…

Только как на разговор-то барышню выманить? Не подкараулишь же её на улице – и вот так, не будучи представленной, не спросишь, мол, отчего умер знакомец ваш, молодой господин Воскобойников, да не расскажете ли, каков он был при жизни, и не покажете ли его карточку, ведь наверняка имеете?

Оленька извелась вся, и так прикидывая, и эдак, пока не пришла ей в голову мысль притвориться, будто зуб болит. Папенька подивился, что дочь наотрез отказалась ехать к семейному лекарю, – да что за напасть-то такая, кто-то посоветовал неизвестного врача, благо кабинет неподалёку, но каков он врачеватель, никто не знает, а и спорить с Ольгой бесполезно – сразу в слёзы… Трудный, трудный возраст. Папенька побурчал, но согласился отправить её к доктору Пелеху в сопровождении нянюшки.

* * *

– Ну-с, – промурлыкал доктор Пелех, улыбаясь в жиденькую бородку-клинышек. – Давайте-ка посмотрим-с. Что вас беспокоит?

Кабинет внушал Оленьке неподдельный ужас: белые застеклённые шкафы со склянками, ступками, фарфоровыми баночками; стол, покрытый толстым бумажным листом, на нём – блестящие крючковатые инструменты, похожие одновременно на обломанные столовые приборы и на нянюшкины вязальные крючки; гигантская гипсовая челюсть и два медицинских плаката на стене, изображавших что-то зловеще-зубастое; сестра-ассистентка непонятного возраста в белоснежном платке, повязанном на монашеский манер, с мучным безразличным лицом и белёсыми пальцами; в пальцах этих цепким хватом зажата кювета-полумесяц с нарезанными бинтовыми квадратиками и ватными тампонами. Но главное – бормашина: высокая железная стойка с двумя толстыми маховыми колёсами, чуть больше зингеровских, с крючковатыми хромовыми рычажками, круглой фаянсовой плевательницей и тонкой металлической конечностью богомола, неестественно выгнутой в колене-локте и застывшей в нескольких дюймах от кресла, в котором, пригвождённая липким страхом, сидела Оленька.

– Сейчас уже ничего, доктор. Всё прошло… – она подняла голову с кожаного подголовника и покосилась на пыточный агрегат.

– Откройте-с шире рот, барышня, – медово произнёс доктор и нацелился на Оленьку железной загогулиной.

Яйцевидное пенсне блеснуло и придвинулось к ней почти вплотную. Оленька зажмурилась и открыла рот.

Все тщательно продуманные дома фразы мигом выветрились из головы, и она, набрав в лёгкие воздуха через нос, выплюнула изо рта чужеродный инструмент и выпалила:

– Господин доктор, у вас есть дочь?

Доктор Пелех, ожидавший от пациентки чего угодно – кусания, брыкания, воплей, визга, только не подобного вопроса, – несколько удивлённо произнёс:

– Две.

– Как две? – глаза Оленьки наполнились отчаяньем.

– Да вот так, – доктор пожал плечами, будто извинялся за то, что не родил сыновей. И, чтобы успокоить странную посетительницу, ласково добавил: – Старшая Настюша и младшая Верочка.

– А лет им? – выдохнула Оленька.

– …Настюше осьмнадцатый, а Верочке шесть…

Всё оказалось значительно проще, чем она предполагала. Можно было и не залезать в это страшное кресло!

Оленька сорвала с груди накрахмаленную салфетку и, извинившись, рванула к двери.

– Куда вы, барышня! Я не закончил осмотр!

Но Оленька уже выпорхнула в приёмную и, схватив под локоть ожидавшую её нянюшку, устремилась к выходу.

* * *

В тот же вечер было раз сто обдумано и почти столько же переписано набело коротенькое письмецо:

Анастасии Пелех (лично)

Анастасия, мы не знакомы, но я видела Вас на Смоленском кладбище у могилы Петра Воскобойникова. Прошу Вас милостивейше соблаговолить прийти в пятницу в мармеладную лавку у главного входа в Андреевский рынок. Я буду ждать Вас там около часу пополудни. Мне необходимо поговорить с Вами о Петре.

С почтением,

Ольга Дьякова

P.S. Прошу Вас быть без вуали. Я узна́ю Вас сама.

Нянюшке Оленька письмо доверить не решилась (возникнет миллион вопросов), и в дом на Симанской улице послала горничную Дуню.

* * *

Ко встрече с соперницей Оленька готовилась тщательно. Проговаривала перед зеркалом реплики и тренировала участливую полуулыбку, репетировала неспешную походку и гордый благородный взгляд… Но знала: без толку – как только она увидит барышню Пелех, всё вылетит из головы.

В пятницу Оленька встала в семь утра – дольше оставаться в кровати не было сил, после завтрака часа три слонялась по дому, пытаясь унять маету, а как пробило полдень – нацедила себе спасительных капель валерьянки в чашку и кивнула отражению в зеркале: пора.

Оделась скромно, но подчёркнуто элегантно: в белую блузу, длинную светло-серую юбку с медной пряжкой на широком бархатном поясе, у матушки взяла без спросу шляпку с голубым пером сизоворонки. Взглянула в зеркало – и осталась довольна: лицо благородно-бледное, как после чахотки, под глазами – голубоватые разводы от бессонной ночи, нежные губы цвета пепельной розы. Девушка декаданса!

* * *

Оленька увидела соперницу сразу. Та шла по Большому проспекту мимо рынка – не шла: плыла, конечно же, как тогда, на кладбище, – плыла в прежнем своём чёрном одеянии через ярмарочную суету и сутолоку… И была прекрасна. Так прекрасна, как врубелевская «Царевна-лебедь» с недавней выставки! Но лебедь – чёрная.

Оленька, прятавшаяся до той минуты за пирамидками марципана в витрине кондитерской лавки, выпорхнула из дверей и устремилась ей навстречу. Всё тщательно отрепетированное дома перед зеркалом – и царственная походка, и величественная грация движений, и благородная полуулыбка, и естественная, нежеманная невинность во взмахе ресниц, – всё испарилось в тот самый миг, как только барышня Пелех появилась на площади.

– Анастасия? – с трудом сдерживая волнение, выдохнула Оленька.

– Настя. Зовите меня просто Настя. Здравствуйте!

Голос её был лёгкий, перламутровый, будто перебирались крохотные сувенирные колокольчики. Оленька картонно улыбнулась.

Они зашли в кафе при мармеладной лавке и заказали по чашке шоколаду. Посетителей было мало, несмотря на пятничную базарную суету возле Андреевского рынка. Беседа поначалу не выстраивалась: девушки минут пять говорили о ерунде «приличия ради», помянули душное петербургское лето, да стрекозий мор в парках и на ближних дачах, да кто в какой гимназии учится, да сколько классов осталось. Когда вертлявый официант с завитым чубом поставил на столик поднос с белым кувшинчиком и разлил дымящийся шоколад по маленьким пузатым чашкам, Оленька решилась:

– Настя, я хотела спросить вас…

Но в этот момент, к её немалому изумлению, Настя уткнулась лицом в ладони, обтянутые тонкими нитяными перчатками, и зарыдала.

– Я должна повиниться перед вами, – её плечи вздрогнули, из-под шляпки пружиной выскочила каштановая прядь.

– Повиниться? – Оленька выронила ложечку, и та с задорным звяком упала на пол. – За что же?

– За Петю…

Подскочил услужливый официант, поднял ложечку, положил перед блюдцем Оленьки чистую.

– Я украла вашего Петю. Чуть-чуть украла. Но вы не волнуйтесь, Оля, – я уже сама себя наказала с лихвой.

Настя подняла от ладоней заплаканное лицо и взглянула на Оленьку полными жгучего страдания глазами.

– Моя история принесла мне столько горя! Но и счастья тоже…

* * *

История же была такова. Навещая могилу бабушки на кладбище, Настя Пелех увидела новый памятник на соседней аллее. Подошла ближе, вчиталась в надпись на камне. И так жаль ей стало незнакомого Петра Воскобойникова, ушедшего молодым, в девятнадцать-то лет, что стала она приходить к нему – не часто, когда выдавалось времечко, – грустить и размышлять о бренности жизни. Так ходила Настя, ходила, – и не заметила, как влюбилась в того, кого и не знала вовсе. Но пусть Ольга не тревожится: не было у неё даже в мыслях ничего «такого», и греха Петиного в том тоже нет. А любить чистою душою – так ведь Бог этого не запрещает…

Оленька сидела каменная, не зная, как реагировать на Настин рассказ. Ожидались любые повороты встречи – но к такому она не была готова.

– Вы не сердитесь на меня? – Настя схватила Оленькину руку и прижала к груди.

Оленька глотнула остывший шоколад.

– А когда вы впервые… пришли на кладбище?

– После Пасхи, – ткнулась носом в кружевной платочек Настя.

Оленька с удовольствием отметила, что история её собственной любви к Петеньке как минимум с неделю старше.

– Вы не расскажете мне о нём? – жарко попросила Настя, не отпуская Оленькину руку.

В плетёной ивовой клетке, висевшей под потолком кофейни, заверещал лимонный кенарь, и сразу же откликнулся второй, такой же, в маленькой клетке на подоконнике. Высокие птичьи звуки стекали в фарфоровые молочники и кофейники, оседали на донышках чашек, в конфетной вазе, отскакивали от клавиш громоздкого кассового аппарата у стойки. И так защемило на душе, что Оленька даже руки прижала к лифу платья – а ну выскочит, чего доброго, душа-негодница наружу! Ещё был шанс прервать затянувшуюся паузу честным признанием, но… Но… Оленька отвела глаза.

– Он был лучшим на свете, – сами вымолвили её губы. – Другого такого нет, хоть с фонарём по миру ходи. Добрый нравом и красавец, каких мало в Петербурге. Прохожие замирали, когда Петенька на коне проезжал. Мундир на нём всегда ладен, сапоги лаковые… С него Репин портрет хотел писать. Не успел, да… И смелый был он, Петенька. Сам Великий князь его на учениях отметил…

– Так Пётр военным был? – перебила вдруг Настя. – Я представляла его артистом…

Оленька недобро зыркнула на собеседницу – и подхватила:

– А и артистом по натуре своей тонкой! Как за рояль садился, так пальцы длинные, как птицы, летали, и в гостях его всегда петь просили. Он романсов знал, наверное, сто. А может, двести. И аплодировали ему не меньше, чем Шаляпину…

Оленька творила Петеньку талантливо. Он был идеальным, без единого изъяна, без мельчайшей занозинки, и если крылья не шуршали у него за спиной – то лишь потому, что окружающие его люди все до единого туги на ухо и ангельских шорохов не распозна́ют. Оленька упивалась рассказом, в особые моменты переходя почти на шёпот, а когда заметила, что в одном глазу у Насти налилась крупной фасолиной слеза, тут же перешла к лирической главе:

– Любили мы друг друга безмерно…

Она попыталась вспомнить, что́ рассказывала подругам по гимназии, но перед глазами плыл образ дотошливой Веры Шмидт, и была опаска нарваться на «неудобные» вопросы ещё и от этой Насти.

– Он мне каждый день писал с Кавказа. Письма храню бережно, перечитываю каждый вечер перед сном. И плачу, плачу…

– С Кавказа? – Настина бровь поднялась червячком. – Как же он там оказался?

Оленька выдала уже готовую и с успехом опробованную на подругах историю со ссылкой, не забыв упомянуть о чуть было не случившемся венчании, но предусмотрительно умолчав о саночках и «разврате»: что-то ей подсказывало, что с Пелех об этом толковать не следует. Когда рассказ закончился, обе они сидели минуту молча, водя пальцами по краешкам блюдец, и лишь кенари в клетках херувимскими голосами резали тишину кофейни надвое. Наконец, Настя выдохнула:

– А самое главное, Оля? Самое главное вы не рассказали.

Оленька нахмурилась. Да что ж может быть главнее истории её великой любви? Вот она, Оленька, вся в ней, от шляпки до каблучков, растворилась – и парит теперь, живёт одной этой любовью, непроходящей и неиссякаемой. И не будет в её жизни никакой другой!

– Вы не сказали, от чего умер Петя…

Оленька замерла на мгновение. Это ведь она сама спешила на свидание с барышней Пелех, надеясь услышать, как закончилась жизнь любимого, и почему в таком юном возрасте, и была ли надежда на спасение. В историях, скармливаемых гимназическим подружкам, Петенька был живой, здоровый и помирать никак не собирался, а писал Оленьке трогательные стихи в письмах и посылал в конвертах засушенные кавказские цветки. Она даже не успела обдумать его кончину. Для такой красивой жизни, какой Петенька жил, и для такого красавца, каким он был, и смерть должна быть красивой! И, конечно же, из-за любви.

Одна за другой, как на бешеной карусели, закружились в Оленькиной голове встрёпанные мысли:

«…На дуэли… Из-за ревности. Из-за того, что кто-то посмотрел на меня вожделенно… Нет, нет! О дуэли все бы знали, громкое дело было бы. Помнится, два юнкера стрелялись год назад, так во всех газетах гремело! Может быть, он погиб, защищая честь царя от кавказских горцев? Нет, ещё хуже, ему бы награду дали и… и…»

Оленька спешно перебирала в голове версии. Настя выжидающе наблюдала за ней.

– Упал с лошади, – вдруг выпалила Оленька.

Она заметила, как лёгкое разочарование невесомо коснулось Настиного лица. Слёз в её глазах уже не было.

– Ох, бедняга, – вымолвила Настя и, помедлив, почему-то прибавила: – Какая вы счастливая, Оля!

– Да, счастливая, – Оленька резко встала из-за столика и, вынув из кошелька монету, положила на поднос. – Мне бежать надо. Очень, очень важные дела.

Настя тоже положила монетку на поднос и встала.

– Оля, – вдруг сказала она. – Если вам неприятно, я не буду приходить на кладбище.

– Отчего же! – Оленька обернулась и одарила собеседницу сладчайшей улыбкой. – Приходите. Раз в год. Но никак не чаще! Слышите, не чаще!

Настя кивнула, сделала шаг к двери, но Оленька уже выскочила из кофейни.

«Как же так!» – хором чвиркнули кенари на одной ноте.

– Но любить-то, любить его вы мне не запретите! – крикнула ей вслед Настя, и прохожие с любопытством повернули в её сторону головы.

Оленька не ответила, лишь ускорила шаг. Она летела вдоль 6-й линии, и сердечко её стучало: «Как же так! Он мой, мой, мой!». И от этого убыстряющегося стука росла внутри непонятная тревога. Навстречу ей неспешно текла двухэтажная конка, облепленная серыми гроздьями пассажиров, конку обогнала пролётка с двумя дамами в огромных шляпах, тут и там Оленька натыкалась на телеги, бочки, горластых лоточников, мальчишек-торговцев в косоворотках с ящиками на головах, тёток в клетчатых платках с корзинами яиц, зевак и нянюшек с детьми, и ей показалось, что все эти пёстрые люди – и в конке, и в пролётке, и на улице – смотрят на неё с укоризной, осуждают, презирают.

«Не отдам! – сквозь стиснутые зубы бросала им Оленька. – Никому не отдам. Он мой, Петенька!»

* * *

Прошло недели две. Оленька исписала несколько тетрадей под дневники, но зудящая мысль о том, что кто-нибудь когда-нибудь прочтёт записи, ужаснула её и заставила те дневники сжечь. На кладбище она по-прежнему ходила два раза в неделю, но Настю Пелех больше не встречала.

Однажды, в тихий безветренный полдень, Оленька стояла у могилы, держась одной рукой за крыло каменного ангела, а другой закрывая лицо, и читала молитву вперемешку с сочинёнными для Петеньки письмами, – как вдруг услышала совсем рядом приближающиеся шаги. Она встрепенулась, застыла, оцепенев от стыдного страха быть застигнутой врасплох, и, озираясь, метнулась к аллее.

– Постойте, барышня! – окликнули её сразу в два голоса.

Оленька, бледнея и чувствуя, как подкашиваются ноги, обернулась.

На аллее стояла пожилая пара: невысокий сухонький мужчина в старомодном сюртуке, немного потёртом на отворотах рукавов, и полная рябая женщина в шерстяном дорожном платье с соломенной шляпой, висевшей на узкой ленте на сгибе её локтя, как корзинка.

– Вы нас извините, барышня, – голос женщины был мягким, сахаристо-плотным, как яблочная пастила, и таким виноватым, что Оленьке показалось: сейчас попросят денег.

Но дама ничего не просила, лишь повернулась к мужчине с надеждой, что тот поможет вывернуть на нужную реплику.

– Да, – неуклюже подхватил её спутник. – Мы вас наблюдаем, в некотором роде… Уже пару раз, хотя сами не часто, знаете ли-с… Мы в пригороде живём… А на Смоленском семейное погребение у нас… Да что вы так испугались?

И сам сконфузился, с надеждой посмотрел на женщину.

– Родители мы, – переняла инициативу дама. – Воскобойниковы.

Сердце у Оленьки упало куда-то в живот и зажглось там невыносимым игольчатым огнём. Тем временем мадам Воскобойникова торопливо продолжила:

– Позвольте вас спросить, как вы познакомились с нашим сыном?

Оленька стояла ни жива ни мертва, и что-то ей подсказывало: не говори ни слова.

– Он ведь мало выходил последний год, – супруги приблизились к Оленьке почти вплотную; огонь в её животе обернулся льдом. – Петруша нам о вас не рассказывал.

– Ах, Машенька, ей-богу, ну что ты пугаешь так барышню! – подал голос господин Воскобойников и улыбнулся ей, обнажив ряд редких зубов. – На ней и так лица нет. Вероятно, он репетиторствовал вам?

Оленька сглотнула и, облизав высохшие губы, кивнула.

– Биология была его великой страстью, да, – снова вступила «Машенька». – Мы, право, не всех его учеников знали, только тех, кто на дом приходил. А городских, как вы, мало было… Но вот вы одна и навещаете могилку, единственная, никто из них о нём и не помнит…

Она вытащила из корсета платок и промокнула слезу. Оленька перевела дух и пролепетала что-то, подобающее ситуации. Помнит… Скорбит… Вечная память…

Воскобойниковы синхронно кивали, потом, помолчав, «Машенька» сказала:

– Вы приезжайте к нам. Чаю попьём. Петрушу помянем. Комнату мы его оставили как есть, ничего не тронули. Даже коллекцию жуков… Всё как было при нём. Вы тоже любите жуков?

Оленька жуков ненавидела, но снова кивнула.

Втроём они дошли до ворот кладбища. Разговор вела в основном «Машенька», оказавшаяся Марией Васильевной. Илья Андреич, её супруг, лишь изредка бросал кургузые фразы, тряс пегими прядями в знак одобрения сказанного и, когда уже прощались, вынул из кармана листок с адресом их дома на Большой Охте.

«Разоблачат!» – подумала было Оленька, но желание разузнать о Петеньке перебороло все возможные страхи, и она тихо выдохнула:

– Я приеду.

* * *

Улизнуть из дома на целое воскресенье получилось на удивление легко. Матушка была в отъезде, нянюшка навещала собственных внуков в деревне, а папенька не особо вдавался в причину поездки: какой-то там у дочери благотворительный визит к родителям соученицы, кажется. Он только наказал взять в дорогу немецкие пилюли, чтобы не растрясло, нанял экипаж до Охтинской слободы и велел возвращаться к ужину.

Дом Воскобойниковых оказался деревянным, сутулым, выкрашенным только с одной стороны дешёвой голубой краской, местами облупившейся. Наличники, когда-то белые, теперь свисали нечистым серым кружевом, маленькое чердачное окно сиротливо и подслеповато вглядывалось в размытую недавними дождями дорогу, а редкая неровная черепица напоминала чешую большой рыбы, которую хозяйка взяла было чистить, да и бросила. Колокольчика на двери не было, и Оленьке пришлось долго стучать, пока не послышалось ржавое говорение замка, и на свет божий, щурясь земляным кротом, не выползла столетняя морщинистая прислуга в каком-то допотопном гоголевском чепце и белом балахоне, напоминавшем ночную сорочку.

Не так, ах не так Оленька представляла себе Петенькин дом! Да и не таких родителей. Илья Андреич, бывший чиновник почтового ведомства, и его жена Мария Васильевна были людьми, возможно, хорошими, но в блестящую Оленькину легенду никоим образом не вписывались. Как не вписывался и сам реальный Петенька, их любимый взлелеянный сын, за надгробный памятник которому Воскобойниковы продали двор в Сусанинской мызе.

Чинно пили чай с ватрушками. Мария Васильевна всё хвалила сына, говорила, что мог бы поступить на биологический факультет Университета, да на «казённый кошт», кабы не тяжёлая сахарная болезнь, вылечить которую не удалось, хоть мальчика и наблюдал лучший столичный доктор с тяжёлой еврейской фамилией, светило в области диабета. Оленьке были предъявлены поочерёдно Петенькины детские каракульки, гимназические наброски – в основном, насекомых, и целый арсенал коробочек с жуками, отчего её пару раз даже замутило. Она сидела потухшая, уставившись в незамысловатый рисунок на скатерти под самоваром, и отчего-то совсем не удивилась, когда с фотографии, любовно сунутой ей под нос, на неё испуганным тюленем взглянул юноша с одутловатым лицом и маленькими болезненными глазками под нелепыми и круглыми, как полумесяц, мохнатыми бровками.

– Такой красивый мальчик! – лепетала Марья Васильевна, подливая Оленьке чаю. – Удачная карточка: не видно оспинок, заретушированы.

Оленька улыбалась, соглашаясь со всем, что говорили Воскобойниковы. Да, чудесный мальчик. Да, умный. Да, такого нынче не встретишь. И да, если б не его репетиторство, выгнали бы Оленьку из гимназии.

– Вы, милая, позвольте спросить… – смущаясь, прошептала Мария Васильевна, когда Илья Андреич вышел ненадолго из комнаты, – небось, влюблены были в Петрушу? Ну, как ученица в учителя, бывает такое, бывает, я и сама, знаете ли, в гимназические годы… А вы такая романтичная особа…

Оленька вся внутри вспыхнула – не от конфузного прямого вопроса, нет, – от возмущения. Но, взглянув на Марию Васильевну, похожую на толстощёкую бабу в платке на самоварном чайнике, на её руки в кошачьих царапках и клетчатое домашнее платье, на потемневшие ходики со скрипучей кукушкой и закоптелую грушу масляной лампы на столике, – не нашла в себе сил ничего отрицать. Просто молча кивнула.

Мария Васильевна засияла, крикнула прислуге нести из погреба мочёные яблоки и сбитень, но Оленька решительно мотнула головой: пора ехать.

– Вы навещайте нас, – тронул козырёк пролётки Илья Андреич, когда кучер уже причмокнул, и лошадь подалась вперёд, – чай попьём, Петрушу повспоминаем. Не чужие ведь, да.

– Непременно, – сцедила улыбку Оленька, и, как только дом исчез за поворотом, с облегчением вдавила спину в жёсткую экипажную подушку.

* * *

Дорога до дома показалась особенно долгой. Ощущая подкожную маету неуютного, чавкающего где-то внутри стыда, Оленька размышляла о том, что с ней происходило за последние полгода.

Был Петенька. И нет теперь Петеньки. Лишь возгоралась дымно и копотно глухая обида на жизнь за то, что её, Оленьку, обокрали – обокрали так обыденно, так легко, как обкрадывает дебелую кухарку малолетний карманник. Увели Петеньку, вынули из души, из сердечка… Осталась рваная карманная дырка: пощупай её – и не найдёшь целкового, лишь пара грошей за подкладкой. Чувство великого обмана, как эта самая подкладочная мелочь – сдача на разменный рубль великой любви, – побрякивало у самого горла, тряслось с Оленькой в жёсткой пролётке до самого Васильевского острова. И от этого на душе делалось так паскудно, что хотелось выть в полный голос.

И только гроздья желтогрудых птичек в придорожных кустах вторили колёсному скрипу: «Как же так, как же так!».

* * *

Спустя неделю Оленька купила в лавке конверт с нарисованными лёгким росчерком голубем и голубкой, бумагу верже и написала барышне Пелех письмо, в котором разрешала любить Петеньку, – более того, убеждала её, что была бы искренне этому рада, потому что Петеньке там, где он сейчас находится, лишняя любовь не повредит, а только в благость пойдёт. Первый черновик письма с выскочившим нечаянно постскриптумом «Берите его себе» Оленька благоразумно сожгла.

Через несколько дней она получила от Насти ответный конвертик, с похожими голубями, в котором та искренне благодарила Оленьку, восхищалась широтой её души и заверяла, что отныне жизнь её сделалась полной, осмысленной и даже счастливой. К письму прилагалась фотографическая открытка с Шаляпиным в «Юдифи» и припиской: «Пётр как будто был со мною сегодня в опере».

Больше Оленька писем от Пелех не получала и не писала ей сама.

* * *

Через три года, в августе шестнадцатого, она случайно встретила Настю на ялтинском прогулочном пароходе. Настя не сразу узнала Оленьку, а как узнала – бросилась к ней, как к близкой подружке. И по-девчоночьи взахлёб, перебивая друг друга, они долго вспоминали и свои гимназии, и Петроград, и родной Васильевский остров, и какие-то не прожитые вместе мелочи.

Лишь о Петеньке не обмолвились ни словечком.

Артизан

Алая мятая драпировка сползла с плеча на голое бедро. Капитон поёжился и буркнул:

– Не то́пите опять. Дров жалеете. А сами – в гамашах и шерстяном костюмчике.

– Не бурчи, Капитоша. Сейчас закончим – водки тебе дам.

Василий Семёнович Вишняковский, преподаватель Императорской Академии художеств, весёлый бонвиван исполинского роста и любимец студентов, подошёл, поправил драпировку на плече Капитоши и, заметив крупные мурашки на мосластом теле натурщика, тяжело вздохнул:

– На сегодня давайте закончим. А то и правда простудим нашего Цезаря.

Студенты зашевелились, вытирая кисти и убирая краски в деревянные ящики.

Капитоша, кряхтя, слез с постамента, снял с лысеющей головы крашенный под золото лавровый венок и, присев на табурет, принялся развязывать тесёмки римских сандалий.

Василий Семёнович – огромный, облепленный учениками, как пирс мелкими ракушками, – что-то объяснял и шутил; его войлочный бас был слышен и в коридоре Академии, и в соседних студиях, и даже в общем колонном зале, куда уже стекались профессора и академики на очередное собрание.

Капитоша суетливо одевался в углу, натягивая панталоны и растирая затёкшие от долгого позирования икры. На его правом плече розовел след от тяжёлой римской плащевой пряжки. Капитоша поскрёб его ногтями и обернулся на аудиторию.

Василий Семёнович устало кивнул ему и поторопил всех к выходу:

– Друзья мои, ступайте, но не предавайтесь праздности! Вдохновляйтесь пропорциями Вселенной!

Молодые люди закивали, засуетились, будто и правда собирались сию минуту отправиться куда-нибудь вдохновляться этими неведомыми пропорциями.

Когда за последним студентом закрылась дверь, Василий Семёнович широким шагом направился через весь класс к Капитоше.

– Вот что, Гай Юлий мой. У тебя есть ещё сегодня работа?

– Не заказывали, – шмыгнул носом Капитоша.

– Спрашивали меня давеча о хорошем натурщике. Чтобы торс был фактурный. Я о тебе сразу подумал. Правда, братец, тощ ты что-то стал…

– Так не жрамши ж с утра! – перебил его Капитоша. – И так каженный денёчек!

– Да будет тебе, не жрамши! А кому я перед занятиями домашнюю ватрушку скормил?

– Водочки обещали-с.

Капитоша пыхтел, натягивая сапоги.

– Ну, обманул. Откуда в Академии водка?

Дверь приоткрылась – и появилась голова.

– Иду, сию минуту, – мазнул рукой Вишняковский.

Голова кивнула и исчезла.

– Ты, Капитон Гордеич, часам к восьми ступай вот по этому адресу, – Василий Семёнович оторвал уголок от лежащего на табурете испачканного ватмана и зашуршал карандашом. – Средняя Мещанская, вход со двора. Восьмая квартира. На двери будет табличка «Арт-мастерская Дубко». Ну что ты смотришь на меня, как будто я тебе рубь должен? Ладно, не рубь, на́ вот на водку, коль обещал.

Вишняковский сунул в ладонь Капитоше двугривенный – и не без удовольствия наблюдал, как просияла нижняя половина его лица, при этом верхняя половина оставалась смурной: насупленные кустистые брови, прорезанные галками две морщины на лбу, колкие, с зеленцой, недоверчивые глаза; и только орлиный нос, не римский и не греческий, оставался монолитно-нейтральным и казался инородным на живой и подвижной физиономии.

Из коридора снова послышались голоса, и Василий Семёнович поспешил к двери.

– Ты уж не подведи, голубчик!

– А сколько положат монет?

– Вот ты сам там и договаривайся. Только не жадничай, не срами меня, а то я тебя знаю…

– А вы, Васильсмёныч, пояснили-с господину Дубко, что я – натурщик высшей категории?

– Высшей, высшей. Как ведь иначе? Артизан!

Василий Семёнович исчез за дверью. Капитоша напялил пальто и засеменил в коридор.

* * *

Артизаном звали его все академисты как раз с лёгкой руки профессора Вишняковского. Значение этого слова Капитоша не знал, но очень оно ему нравилось – вроде как от французского «art», и с претензией.

Было Капитону Гордеевичу Коржу без месяца сорок лет, что для натурщика уже возраст преклонный, но телом он оставался ладен, живот к своим годам не нарастил и осанку всегда держал не хуже премьеров Мариинского театра.

Чтобы блюсти себя в нужной физической форме, он каждое утро занимался в своей квартирке с гантелями, и даже прикупил по случаю пудовую гирю. Потому и неизменно получал работу, если требовалась натура с обнажённым или полуобнажённым торсом, особенно когда в классе писали что-нибудь античное, – его Октавианам, Цезарям, Спартакам, Меркуриям, Гермесам и Персеям счёт перевалил за несколько сотен.

Позировал Капитоша – с удовольствием, видя в своей нехитрой работе особую миссию, и за двадцать лет доброй службы поставил собою – собственной «раритетной», как сам выражался, фактурой – руку нескольким десяткам студенческих классов. Некоторые из академистов с тех пор стали известными художниками, и Капитоша с особой тщательностью следил за их успехами, большими и малыми. Не из личной симпатии – в симпатии к живому существу Коржа трудно было заподозрить, – но из коммерческого интереса: дома у него хранились некоторые их эскизы, и, не ровён час, кто-нибудь из бывших студентов выбьется в гении-классики, как, например, модный живописец Грабарь или скульптор Беклемишев, – тогда можно будет продать ученические зарисовочки по наваристой цене. На всех эскизах был, конечно, он, Капитон Гордеевич, в образе или без, одетый, полуодетый или раздетый догола, целиком или даже частично: руки-ноги-голова, разинутый или закрытый рот, переносица с бороздкой поперечной морщины, брови, шея с выпуклыми ключицами и прочие его человечьи подробности. «Всё на благо искусству», – как говаривал тот же Вишняковский.

Особенно дорожил Корж зарисовкой Репина. На ней, правда, было только ухо – но Капитоша при случае всегда хвастался, что ухом этим можно любоваться на знаменитейшей картине мастера «Заседание Государственного совета». Но когда же его спрашивали, какая именно из голов уважаемых членов совета на полотне осчастливлена Капитошиным ухом, тот обычно фыркал:

– Конечно, господина Палена! Можно бы и догадаться.

Впрочем, по настроению, иной раз Капитоша отвечал любопытствующим:

– Конечно, господина Рихтера.

Или:

– Конечно, господина Иващенкова.

И обязательно прибавлял: «Ну разве ж непонятно?».

Репинский эскиз хранился за окладом иконы в крохотной квартирке на Косой линии и ждал своего заветного часа. Когда этот час должен был наступить, Капитоша не знал, – только чувствовал, что «надобно погодить»: Илья Ефимович был жив, здоров и на посмертный взлёт цены на «шедевр» классика в ближайшие годы шансов пофантазировать не давал.

Любимым образом Капитоши был неизменный во все годы «лежащий Ахилл». Писали его поголовно все классы – и живописные, и скульптурные. Преподаватели жаловали Ахилла за скрытый подвох: тело, приподнятое на локте, с дугообразным изгибом позвоночника, блестящий шлем с конским гребнем-щёткой, простыня в драпировках, накинутая на чресла, одна спущенная с топчана нога в сандалии, боковой оконный свет, – всё требовало хорошо поставленной руки, абсолютного понимания анатомии и смелости не поддаться оптическому обману, делающему торс длиннее, ноги короче, а голову более приплюснутой. Капитоша же любил Ахилла за то, что можно было не стоять часами, проклиная иголки в затекающих икрах, а просто-напросто отлежаться. Правда, потом ныл локоть, на который он опирался, – но Капитоша придумал подкладывать под него мягкую фланельку, и стало, в общем, вполне комфортно.

И ещё Капитоша любил в Ахилле – себя. Так любит искушённый зритель кумира сцены, и нет у такой любви соперников.

Одним словом, Артизан.

* * *

В коридоре толпились академисты. Капитоша легко определял, кто из них акварелист, кто график, кто живописец или скульптор. Эти были – как раз живописцы; спорили о мастерской Чистякова. Выпрямив спину, Капитоша прошествовал мимо них к лестнице, кланяясь и не забывая при этом придать лицу особую важную мину.

– Поторопитесь, любезные схолариусы, – сказал он им тоном Вишняковского. – Масло привезли. Белила цинковые в лавке с утра были и сурьмица…

Студенты закивали.

С каждым из них, как с любым из преподавателей, Корж находил свой язык, тон, манеру и даже тембр голоса. Как фокусник всегда вынимает нужную карту из колоды, так и он всегда безошибочно определял, с кем и как говорить. С Вишняковским можно по-простому – «пожрамши», «каженный» и «надысть», с Чистяковым и Ровнянским же такое неуместно, а со студийцами – вообще особая речь нужна.

Иногда ему в голову закрадывалась мысль, что нет у него своего-то голоса, – но думать долго и размышлять о философских материях Капитоша не любил, и всякую заумь гнал от себя прочь.

В Академии готовились к празднованию трёхсотлетия дома Романовых, торжества были намечены на начало марта, и суета стояла страшная. Ректор Академии Великая княгиня Мария Павловна собиралась навестить подопечных на днях – и по этому поводу тоже хлопотали на всех этажах. Рамы и подрамники, огромные, едва входившие в двери, вкатывали на колёсных козлах, да так и оставляли стоять в коридорах до распоряжения, в какие классы их определить. Чуть поодаль прижимались друг к другу стругаными боками ящики – в них, завёрнутые в три слоя мокрой рогожи, томились куски сизоватой глины, ожидая скорого распределения по студиям. Рядом складывали длинные резные багеты, и кто-нибудь обязательно наступал на них.

– Порядка нет, – ворчал Капитоша, качая головой. – В прежние времена порядок был, а нынче нету порядка…

Уже у самого выхода, рядом с одной из колонн, стоял молодой человек в чёрной длинной шинели, обняв большую папку из плотного синего картона и задрав к потолку голову. Когда Капитоша поравнялся с ним, тот произнёс:

– Божественно!

Капитоша посмотрел вверх, на лепной плафон и свисающий на цепи из самой его сердцевины огромный круглый канделябр. За долгие годы службы Корж привык к окружающей его красоте и почти не обращал внимания на то, что так завораживало посетителей, впервые оказавшихся в Академии. К примеру, одна Минерва, сидящая на своём вечном постаменте и глядящая прямо в зрачки посетителям, – мраморная строгость лица, точёный подбородок, колдовские надбровные дуги!.. Поглядишь в глаза этой ведьме – и пропадёшь в них. Умели ж античные мастера! Даже копией не испортишь «пропорции Вселенной».

Корж оглядел незнакомца: шинелька худенькая, картуз, торчащий из кармана, не по погоде, руки красные, обветренные на морозе. А сам – на Христосика похож: бородка жиденькая, личико блаженное. Вероятно, студентишка или из разночинцев. Капитоша прошествовал было мимо, но посетитель окликнул его:

– Любезнейший! Не поможете ли определиться?

Капитоша хотел было «не расслышать» и не умалил шага, но незнакомец ловко обогнал его и засиял улыбкой, будто именно к нему в Академию и наведался.

– Не будете ли так любезны… – он кашлянул в кулак и расстегнул ворот шинели.

– Внимательно слушаю, – изобразил на лице учтивость Капитоша, быстро соображая, как с этим Христосиком говорить, какими словами и каким тембром.

– Я сразу понял: вы – человек искусства! Матушка говорит, что я совсем не разбираюсь в людях, но уж художника-то я за версту чую.

Капитон чуть заметно расправил плечи. Незнакомец показался ему даже слегка симпатичным. Совсем малость.

– Чем могу быть полезен?

– Видите ли… я ищу мастера-рисовальщика. Не обязательно профессора, можно студента старших классов, только чтобы рука уже поставлена была. И чтобы в графике хорош был. Обязательно в графике. Возможно, вас послала мне сама судьба!

Капитоша снисходительно улыбнулся. Очень не хотелось разочаровывать посетителя.

– Вы хотите брать уроки? Записаться в штудию?

– Отнюдь! – замотал головой незнакомец. – Знаете, что это?

Он помахал в воздухе синей папкой.

– Хром-эрзац, – деланно равнодушно поднял бровь Капитоша, показывая носом на толстую корочку папки и стараясь скрыть разочарование: наверняка, очередной выскочка, возомнивший себя Тицианом или Рембрандтом, принёс рисуночки и жаждет похвалы. И сбегайтесь, мол, профессура и академики, привечайте нового Леонардо! Репин во времена своего преподавания в Академии называл таких «ге́нийчиками» – маленькими гениями, уверенными в своей избранности и богомпоцелованности, которые совсем не приемлют ни критики, ни даже совета любого рода. И ведь, что самое грустное, с каждым годом таких всё больше и больше. А этот вот, подумайте, даже уроки брать не намерен!

Капитоша почувствовал приторную волну раздражения. Может быть, спасти драгоценное время профессоров-академиков? Ведь те иной раз не имеют силы отправить такого наглеца восвояси, а всё либеральничают, особенно Чистяков, – мол, недурственно, но надобно работать, ставить руку, писать с натуры. А потом просители садятся на шею, при любом случае кичатся знакомством, и уже не выгонишь таких взашей, напрашиваются в вольнокоштные, а профессору и неудобно отказать – сам ведь двери открыл, благословил, так сказать.

– Я, молодой человек, могу дать один совет. Сейчас хлопотное время. Готовимся к выставке, – придавая усталость голосу, произнёс Капитоша, делая акцент на «готовимся». – Так что езжайте-ка домой со своими рисуночками, милейший.

– О, вы меня не так поняли! Я не успел представиться. Я не художник, – посетитель снова откашлялся и погладил папку. – Я поэт. Адам Вилкин. Может быть, вы… Нет, не слышали? Я вхожу в поэтическое общество «Новая лира». Я принёс стихи…

Адам раскрыл папку и зашуршал исписанными мелким почерком листками.

– Не понимаю-с, – пожал плечами Капитоша. – Здесь Императорская Академия художеств, а не издательство, вы пришли не по адресу.

– Нет-нет! – мелко затряс головой Вилкин. – Я по адресу! Именно по адресу. Если бы вы уделили мне несколько минут, я бы изложил своё дело…

– Но почему мне?.. – начал было Корж – и тут же вновь услышал, как Адам сразу заприметил в нём настоящего живописца и человека тонкой души; возражать отчего-то не хотелось.

Взглянув на большие часы, висящие над тяжёлыми входными дверями, Капитоша предложил переместиться в академическую чайную. В конце концов, до встречи на Средней Мещанской оставалась уйма времени, и можно было позволить себе немного развлечься – а в том, что беседа с поэтом доставит развлечение, он не сомневался, – да и, вероятнее всего, угоститься за счёт нежданного собеседника.

Чайная была разделена на два зала: в одном столовались студенты, натурщики и служивый академический люд, в другом – преподаватели. Иногда какой-нибудь профессор обедал вместе со студентами, проявляя демократический каприз, но случалось это, к счастью, нечасто. «К счастью» – потому что все остальные посетители за соседними столиками мигом испытывали величайшее напряжение, начинали говорить тише, осторожно оглядывались на профессора, как мелкие рыбёшки на случайно заплывшую в их тёплую лагуну вроде бы сытую барракуду, – одним словом, обед не приносил должного удовольствия.

В чайной в это время дня было немноголюдно: лишь стайка студентов с девушками – вероятно, курсистками. Все курили папиросы, к запаху пикантных «LeCair» примешивался дешёвый «Трезвон», который чуткий Капитошин нос определял с порога.

Они сели у окна, человек тут же поставил перед ними тарелку с ломтями дымящихся пирогов и начал подробно перечислять закуски из меню.

– А ушицы нет? – перебил его Адам.

– Не имеем-с, – ответил человек.

– Тогда чаю покрепче!

Капитоша недоверчиво покосился на нового знакомого и заказал пирожные. Адам снова раскрыл папку.

– Я, Капитон Гордеевич, ищу иллюстратора. Хочу издать стишата. Надобно картиночки.

Капитон едва заметно улыбнулся: «стишата» Адам произнёс с такой нескрываемой гордостью, что даже голос его изменился.

– Так вы поэт, милостивый государь?

– Поэт, – вздохнул Адам. – Вообще-то я кондуктор на конке в Мокрушах. Сегодня выходной у меня… Но на своём же вагончике до Академии добрался. Прямая линия!

Корж едва сдержал улыбку. Лезут в поэты – кондукторы… Прощай – литература!

Вытащив исчирканный листок, Вилкин открыл было рот, но Капитоша жестом остановил его.

– Какие вы, поэты, неугомонные! Вам дай паузу в разговоре – вы декламировать начинаете.

Звучало это немного невежливо, но Адам, казалось, не обратил внимания.

– Понимаете, мне издатель предложил рисовальщика, даже двух, они неплохи, но… как бы это выразиться… Очень стандартны.

– Так что же вы хотите?

– Я хочу новое что-то. Линию. Полёт. У меня лирика, понимаете? А у них – вазоны…

– Да чем вазоны-то плохи?

Адам отхлебнул чай и посмотрел на Капитона сощурившись и наклонив набок голову, как умная собака.

– А вы, Капитон, Гордеевич, простите моё любопытство, кем в Академии служите?

– Я… – Капитоша тоже отхлебнул чай, – я, милостивый государь, Артизан. Можете осведомиться у профессоров Вишняковского или Чистякова. Подойти к ним да так и спросить: не подскажете ли, кто в Академии артизан. И они, вот вам крест, ответят, что первый артизан – именно господин Корж.

– Арт… – брови на лице поэта зажили своей жизнью. – Я не очень сведущ… Но как же мне с вами повезло!

Капитоша изобразил смущение.

– Ну что вы, право! Таких, как я, не так уж мало.

– О, вы даже в рифму говорите! Какой мне подарок!

В чайную входили посетители, отражаясь головастиками в самоварном золоте, и Капитон косился на них украдкой: не ровён час, заявится какой-нибудь знакомый студентишка или заглянет остолоп-преподаватель, да и скажет ему что-нибудь эдакое, что выдаст в нём натурщика.

Не то чтобы Капитоша намеревался скрывать своё занятие – наоборот, он очень даже гордился им. Но не в этот раз, не в этот.

И, как назло, в дверях появился профессор Академии Савва Петрович Бякин, которого студенты за глаза называли Кулебякиным – таким лоснящимся, круглым в талии, розовощёким и сдобным он был. Бякин оглядел зал студенческой чайной, как оглядывал обыкновенно свой скульптурный класс, и, нащупав маслянистыми глазками Капитошу, бодро зашагал к нему. Капитон, проклиная идею привести поэта сюда, нырнул под стол за якобы упавшей ложечкой, но было поздно: перед самым его носом возникли лакированные калоши Бякина. Капитоша нехотя вылез из-под стола, больно ударившись теменем о столешницу.

– Я тебя искал, голубчик, ты нужен мне завтра с утра, – вместо ответа на суетное Капитошино приветствие протянул Бякин.

– Савва Петрович, я у Вишняковского утрецом.

– Я с ним договорюсь.

– Будьте милостивы.

– И чтоб без опозданий!

Бякин глянул на Вилкина, чуть поклонился ему и зашагал прочь. Вилкин восхищённо заметил:

– На собрание зовут вас?

Капитон выдохнул и буркнул:

– Не могут без меня. А мне-то как? Разорваться, я вас спрашиваю?

– О, понимаю, – уважительно протянул поэт.

Человек поставил перед ними блюдце с двумя пирожными. Капитоша невольно залюбовался облачным клобуком свежего безе – и дал слабину: упустил момент, когда Вилкин снова открыл синюю папку и с надрывом произнёс:

– Перпетум мобиле. Это название цикла.

Полились стихи. В них Капитону были понятны только некоторые слова – и то, если их взять по отдельности; соединённые вместе, они полностью, на его взгляд, меняли свой первоначальный смысл и укачивали мозг. Прожевав безе, Капитон звонко хлопнул в ладоши. Поэт вздрогнул и замолчал.

– Не надо больше. Благодарю. Я получил представление.

– О, дорогой Капитон Гордеевич! Вы удивительный человек. Меня обычно просят повторить одну фразу несколько раз – а вы с ходу, молниеносно, всё поняли!

Капитон покосился на Вилкина и кивнул.

Воодушевлённый удачным ходом беседы, Адам заказал ещё пирожных. Потом ещё. Чайная наполнялась народом. За столиком справа студенты бурно обсуждали бородатую легенду о первом ректоре Академии – Александре Филипповиче Кокоринове: дескать, тот не умер от водянки, а повесился. За столиком слева два недавних выпускника, балагуры и баловни фортуны Бочманов и Цепелев, рассказывали о своей учёбе в Риме; их слушали, открыв рты, и девушки-курсистки кокетливо просили о портретах. Чайная начинала жить своей привычной вечерней жизнью.

К этому моменту христосоликий Адам уже стал Адамчиком, и Капитоша заключил с ним уговор: ровно через час он, артизан Капитон Гордеевич Корж, представит поэту несколько своих эскизов – с линиями, с линиями, конечно, – и, ежели они Вилкину придутся по душе, тот заплатит десять целковых.

* * *

Адам вертел в руках несколько рисунков.

– Недурственно… Чувствуется рука мастера.

Они сидели в рюмочной на 12-й линии: маячить в академической чайной к концу общего рабочего дня Капитоша опасался.

Наклонившись к столику, Вилкин близоруко осматривал принесённые наброски, которые Капитоша взял из своих запасников. Адам водил носом от одного листа к другому, а Корж разглядывал его вытянутую шишкастую голову с заметной аккуратной плешью и висящими вдоль лица жиденькими волосёнками воробьиного цвета. Ах, как бы такая голова пришлась по душе Вишняковскому!

Предъявленные поэту рисунки были некогда подобраны Капитоном в одном из классов. На них змеились линии бедра (его, его бедра), сухожилия правой ноги (саму ногу было трудно распознать) и чуть вывернутое правое предплечье, писанное с разных ракурсов – в точности, как и располагались в классе студенты-рисовальщики: кто слева, кто справа, поодаль и поближе.

– Не пойму, что изображено… Немного похоже на части человеческого тела. Или поток реки?

– Поток реки! – мигом подхватил Капитоша.

– Хм… – Адам выпрямился и лукаво глянул на Коржа. – А что вас вдохновляло?

Капитон задумался и вспомнил недавнюю реп-лику Вишняковского:

– Вдохновляли меня пропорции Вселенной.

Адам зарделся, убрал рисунки в папку и залпом выпил стопку водки, принесённую человеком. Пауза показалась Капитоше слишком длинной.

– Надо бы закончить наше дельце…

– Да-да, – встрепенулся Вилкин и полез за пазуху – осторожно, как если бы там был живой ёж.

На стол лёг аккуратный холщовый мешочек. Капитоша взял его, подивился весу, открыл: там были монеты, разные по новизне и потёртости, но одного номинала – десять копеек.

«Милостыню он, что ли, собирал?» – подумал Корж, взял одну монету, поднёс к лампе.

Орёл на гербе. Цифра «10», год чеканки.

– Да вы, Капитон Гордеевич, не стесняйтесь, пересчитайте, коли желаете.

Капитоша не постеснялся: высыпал из мешочка монеты на стол и быстро, как заправский бухгалтер, пересчитал их. Ровно сто. Десять рублей в сумме.

Он подозрительно зыркнул на Адама.

– Что-то не так, любезнейший? – расплылся в улыбке Вилкин.

Капитоша молча сунул мешочек в боковой карман пальто и выпил свою стопку.

Спрошенный о времени человек убежал, потом вернулся и сообщил, что пробило семь. Надо было поспешить в арт-мастерскую Дубко.

Они вышли в промозглый петербургский февраль.

– Что вы за народ такой, поэты, – на прощание сказал Адаму Капитоша, – вычурно всё у вас, сумбурно…

– А что ж сумбурного-то? – не понял Вилкин.

– Ну, к примеру… «Душа моя босая». Ну вот как это – «босая»? У души что, есть ноги?

– Босая – значит, ранимая, – мягко улыбнулся Вилкин.

Капитон посмотрел на него как на блаженного, потом распрощался и двинулся в сторону Средней Мещанской. В конце концов, какая разница? За чужие эскизы поэт заплатил невероятную цену, такой фортуны Капитоша не припомнил. Да ещё у этого Дубко ожидает худо-бедно какой заработок. Вечер складывался просто отлично.

Но как-то неспокойно было на душе, и весь путь до Екатерининского канала его мучила, и выматывала, и бесила прицепившаяся фраза о босой душе.

Яичный свет фонарей мутновато вылепливал сутулые фигуры прохожих, выдувал, как стеклодув, их длинные тощие тени. Яркие вывески пёстрыми лоскутами латали дома, от них рябило в глазах, кружило голову, и где-то у горла вызревал горячий волосистый комок. Пирожные, что ли, несвежие подали, или водка оказалась злая?

Корж шёл, отворачиваясь от колкого ветра, кутаясь в беличий воротник и думая о разговоре с Вилкиным.

«Это у них, у поэтов, – хмыкал Капитон. – Босая она, видишь ли! Ноги у души! Не знают, что и выдумать!»

И тут же стучала крамольная мыслишка: а есть ли вообще душа-то? Помираешь – душа отлетает, но это выраженьице, не более. В человеке кило костей, всё остальное – душа. И где она прикреплена, душа-то? К скелету?

Капитоша вспомнил стоящее в углу почти каждой академической студии экорше скульптора Гудона – учебное пособие, фигура мужчины, лишённого кожного покрова, с оголёнными мышцами. Академисты первого года обязательно рисуют это чудище, ведь без понимания анатомии фигура человека карандашу не поддастся. Капитон мысленно перебрал в голове все мышцы и сухожилия на статуе – за двадцать лет службы он знал их досконально – и впервые задумался о том, что душе-то крепиться не к чему. Разве что если взять подмышечную впадину – там, между большой круглой мышцей и трицепсом, возможно, сыщется местечко…

Глупости! А ещё, вишь, босая! Нет, бессмертная – понятно. Но ног-то, ног у неё быть не может!

Капитон сплюнул и на всякий случай перекрестился. Не надо думать об этом. Не надо. Может, и нет её, души-то.

Мешочек с монетами бил по ноге при ходьбе. Капитоша поглаживал карман, сквозь плотную материю пальто ощущая выпуклые рёбрышки гривенников. И настроение думать о душе постепенно испарилось само собой.

* * *

Близ Сенной, у Подьяческого моста, навстречу ему попался дядька-торговец с лотком на животе, закреплённым широким ремнём через плечо. От лотка шёл такой соблазнительный аромат свежей сдобы, что даже сытому прохожему невозможно было не повернуться в его сторону.

– С пылу, с жару, пятачок за пару! – проблеял торговец.

Капитон обернулся и заметил у него на тулупе прожжённое пятно величиной с горшок.

– Что это у тебя, братец, дырища чёрная?

– Так от жаровни, господин хороший, угольки-то вона, в протвиньке дымятся. Чуть не обгорел сам-то, думал, душонка выскочит.

Капитон заметил в дырище под тулупом край тёмно-красной рубахи – и невольно дёрнулся, как в судороге, представив, что это кишки торчат.

– Душонка выскочит? В животе у тебя она, что ли? Уйди с глаз!

Торговец прошёл мимо, но тут же возник сбитенщик. За спиной у него был привязан толстой бечёвкой пузатый медный бак, обмотанный ватным одеялом, а на поясе громоздилась деревянная колодка с ячейками для стаканов.

– Добрый сбитень, мёд, патока и травы! Ку́пите – и будете правы! – загундосил сбитенщик. – Душенька возрадуется, запляшет!

Капитоша остановил его, купил стакан, выпил залпом тёплый пряный сбитень, утёрся по-мужицки рукавом и медленно, менторским тенорком изрёк, подняв палец вверх:

– Возрадуется, но не запляшет. Нету у неё ног!

– У кого? – не понял сбитенщик.

– У души, болван!

И тут же его закружили, завертели, забедовали торговцы. Их фартуки, тулупы, козлиные полушубки сливались в одно серо-мраморное полотнище. Корж огляделся: прохожих как будто и не было, только торговый люд. Один он, что ли, на них на всех покупатель? И будто что захохотало у него внутри, и стало дурно – так дурно, как давно не было.

Капитоша ускорил шаг – и через пять минут был уже на Средней Мещанской, во дворе нужного ему дома. Там он остановился отдышаться и настороженно огляделся. Сердце отчего-то колотилось о рёбра, готово было выскочить; он даже сунул за пазуху руку, чтобы придержать его. Тусклый свет единственного фонаря у подворотни обрисовал по контуру фигуру дворника, и Капитоша подивился: дворник – маленький, ростом с ребёнка, метла выше его раза в два, чудно́.

– Эй! – окликнул его Капитоша.

Дворник не шелохнулся.

– Где тут восьмая квартира?

Тот указал рукой на пятно двери слева и исчез в низенькой дворницкой, только жетон его и блеснул в мыльном фонарном свете.

Облупленная, с остатками зелёной краски дверь чёрного хода с тремя кривенькими ступеньками гнездилась в центре обшарпанной стены, на уровне окон первого этажа, и создавалось впечатление, что изначально вход тут и не задумывался, его прорубили наспех: неудобно через окно лазить. Над дверью чёрной мокрой галкой выгнулся провисший от снега козырёк, с одного края которого, как цыганская серьга, свисал ромб масляного фонаря. Капитоша вошёл в тёмный подъезд, из-под его ног тут же с ругательным мявком метнулась кошка и исчезла в сумраке лестничного пролёта.

Пока он шёл по крутой лестнице, глаза привыкли к полумраку, и в скупом свете он даже различал таблички на дверях: «Швейная мастерская Мавлюкиной», «Здесь чиним механизмы» и даже «Общество любителей грибов».

На последнем этаже была одна-единственная дверь с колокольчиком и не к месту аккуратной белой дощечкой, на которой витиеватым вензельным завитком было начертано «Арт-мастерская Дубко». За дверью слышались отдалённые голоса, граммофонная музыка и лёгкий шебуршащий смех. Капитоша дёрнул колокольчик. Никто не открыл. Он попробовал ещё раз, и ещё – настойчивей, борясь с подступающим раздражением, – потом принялся колотить в дверь кулаком, но стук получался глухим. Он снял перчатку и забарабанил вновь. Наконец, лязгнул замок, дверь отворилась, и в лимонном отсвете появилась большая женская фигура.

Корж снял шапку и назвал себя.

Его проводили в огромную комнату. Там, рядом с мольбертами и этюдниками, стояли и сидели на высоких табуретах женщины, большей частью молодые. Одеты они были схоже: блузы и юбки или платья свободного кроя, на некоторых ещё и полотняные фартуки. Капитоша мысленно нарёк всех «курсистками» и, широко улыбнувшись, важно произнёс:

– Меня, милые дамы, господин Дубко пригласил.

Послышался лёгкий смешок, потом другой, и комната наполнилась мелким журчащим хохотком – будто струя воды в таз полилась.

Большая женщина – та, которая его встретила, – отделилась от белого дверного косяка и шагнула к Капитоше.

– Я – Дубко. Ангелина Львовна. Проходите, Капитон Гордеевич, раздевайтесь.

Он взглянул ей в лицо и обомлел: это была копия Минервы – той самой, что сидела на своём широком троне в вестибюле Академии. Те же надбровные дуги, тот же точёный лоб и подбородок, те же мощные плечи и вылепленные чаши круглых грудей за тканью блузы. Да хозяйке самой впору позировать, отбоя от клиентов бы не было!

Капитоша хотел было спросить о гонораре, но постеснялся.

К женщинам он относился как к несовершенной версии мужчин, а проще говоря, как к особям недалёким, а к дамочкам, причастным к искусствам, – и вовсе как к ущербным. Курсисток всех мастей он открыто недолюбливал, и в академической чайной не раз высказывался, что место мамзелькино – дома, при муже, а не за мольбертом: всё равно никакого проку от рисуночков не будет, и обучать их незачем, одна трата времени, сил и попечительских денег.

– Ну что же вы конфузитесь, Капитон Гордеевич? Времени у нас не так много.

Ангелина кивнула на крохотную японскую ширмочку, способную закрыть торс лишь по шею, и принялась ладить свет возле топчана, накрытого пёстрым ковром. Подлетела юркая кудрявая девица и сунула в руки Капитоше простыню. Он снял пальто и повесил его на гвоздь карманом с монетами к стене, от греха подальше. Раздевшись до подштанников, он высунулся из-за ширмы.

– Полностью, любезнейший, полностью!

– Дровишек ежели подбросите… Ведь подбросите?

Капитон нырнул за ширму, ответа так и не услышав. Курсистки возились с мольбертами, крепили белые листы, выбирали угли или карандаши из коробок.

Капитоша отметил, что простыня, которую ему подали, была несвежей, с пятнами масляных красок по краям. Он скинул на пол с маленькой лавки, стоящей за ширмой, какое-то чужое тряпьё, снял полностью всю одежду, аккуратно сложил её, замотался в простыню на римский манер и вышел к дамам.

К нему сразу подошли три курсистки с серьёзными лицами, по-мышиному поводили носами, одна поднесла лорнет и принялась бесстыже скоблить взглядом его грудь и плечи. Капитоша почувствовал лёгкий озноб и, хотя в комнате было натоплено, демонстративно поёжился.

– А кого живописать изволите?

Ангелина похлопала ладонью по топчану, приглашая Капитона подойти и сесть.

– Снимите простынку, Капитон Гордеевич.

– Так кого желаете? Ахилла? Катона Утического?

– Вас, милейший. Вас.

Курсистки смотрели на него лукаво и щекотливо.

Ангелина принесла ещё две лампы и поставила рядом с топчаном. Капитон всё ещё прикрывался простынёй.

– Давайте сюда тряпочку, Капитон Гордеевич.

Она потянула за край простыни, та сползла, и Корж остался полностью обнажённым. Он мгновенно сел на топчан и закинул ногу на ногу.

– Не смущайтесь, любезный мой, – Ангелина говорила с ним немного свысока, с полуулыбкой, и в то же время ласково, что невероятно раздражало Капитошу.

– А я, знаете ли, Ангелина Львовна, нисколечко не смущаюсь. Я натурщик высшей категории, у меня двадцать годков службы в Академии.

Капитон втянул живот, выпятил грудь и, поставив одну ногу на топчан, вызывающе оглядел присутствующих.

– Да-да, господин Вишняковский говорил о вашем немалом опыте. Как и о недурственной фактуре.

Ангелина подошла и бесцеремонно вылепила из Капитона нужную для зарисовок фигуру. Прикосновение её холодных пальцев было ему отвратительно, особенно потому, что трогала она его как-то по-свойски, как девчонка – свою заигранную до заплат тряпичную куклу: согнула-разогнула его ногу в колене, завела руку за затылок, повертела подбородком вверх-вниз, помяла зачем-то ухо. Так кухарка лепит из теста сдобного человечка для детворы. Капитон, едва сдерживаясь, молчал.

Дамы принялись делать наброски.

Сидение в одной позе, созданной фантазией Ангелины и мало имевшей отношение к естественному положению человеческого тела, предполагалось долгое – на пару часов точно. К тому же ворс ковра, которым был покрыт топчан, щекотал его голый зад, а поднятую по велению Ангелины руку начинали колоть предательские иголки. Но Корж приказал себе терпеть: он же профессионал высшей категории и ни в какое сравнение не может идти с предыдущими натурщиками, которые должны были приходить в арт-мастерскую Дубко. А то, что натурщиков мужского пола побывало в этой комнате немало, можно было судить по одному лишь наблюдению, что курсистки, даже совсем юные, совершенно не стеснялись присутствия голого мужчины, а наоборот, разглядывали его со всех сторон, и в их взглядах не было ни стыдливого любопытства, ни малейшего интереса к нему как к персоне «инакой», а только оценка и расчёт привычного замерщика. Некоторые даже вытягивали вперёд руку с зажатым карандашом, отмеряя на нём большим пальцем ту или иную Капитонову величину, а после перенося её на лист бумаги. От этих их жестов – привычных ему в академической среде – сейчас Коржу почему-то становилось не по себе.

Чтобы как-то отвлечь себя от неуютных мыслей, он принялся разглядывать курсисток. Их было двенадцать, тринадцатая – Ангелина. «Чёртова дюжина, да и сами – чертовки», – подумал Корж, с неодобрительным любопытством отмечая, что юбки у дамочек полностью открывали щиколотки, а широкие балахонистые платья, называемые в Петербурге «реформаторскими мешками», равно как и блузы-разлетайки, фасоном своим скрывали отсутствие корсетов, да и вообще какого-либо белья. Капитоша не одобрял такого вольнодумства. Эмансипэ. Суфражисточки. Один шаг – и в революционерки.

Ему нестерпимо захотелось высказаться на этот счёт, но «положеньице» не позволяло. Он лишь зыркнул исподлобья и – в качестве бунта – чуть шире раздвинул ноги. Потом ещё чуть шире.

– Не меняйте позы, пожалуйста… Или вы устали? – Ангелина выглянула из-за мольберта, на щеке у неё виднелась полоска от угольного карандаша.

– Я профессионал! – с вызовом ответил Капитоша, возвращая ноги на место. – Я могу сидеть и стоять в позах два часа по нормативу. А если доплатите, то и три.

– А у вас в Академии есть нормативы? – хихикнула кудрявая девушка, сидевшая на подоконнике и рисовавшая сразу в альбом, лежащий у неё на коленях.

– У нас в Академии, барышня, всё имеется.

Пробили ходики на стене – к удивлению Капитона, отыграв всего один удар, будто сломанные. Ангелина начала неспешно, крадучись, ходить по комнате, заглядывая в мольберты и альбомы девушек: кому-то поправляла рисунок карандашом, кому-то что-то тихо говорила или просто одобрительно качала головой.

– Пропорции, девочки, не забывайте о пропорциях!

«Наверняка мужа у неё нет, – развлекал себя мыслями Капитоша. – Да и кто позарится-то на самостоятельную? Разве что альфонсик. И ведь не старая ж баба – годков тридцать, поди».

Ангелина будто считала его нехитрые размышления.

– Не трудитесь, Капитон Гордеевич. Мы большей частью здесь замужние.

– А позвольте-с спросить, – сощурил глаза Корж. – Что думают ваши супруги по поводу сегодняшнего этюда? Спокойно ли смотрят на то, что здесь с вами я, обнажённый мужчина?

Курсистки засмеялись – ядовито, как показалось Капитоше, – и одна дамочка, высокая и тощая, как жердь, произнесла:

– Супруг Ангелины Львовны, господин Дубко, банковский служащий, оплачивает эту студию и многое из того, в чём есть потребность нашей арт-мастерской. Наташенькин супруг, – она кивнула на кудрявую, – инженер путей сообщения, спонсирует уроки у мастеров. А мой благоверный организовал сегодня вас.

– Вот как! – буркнул Капитоша, которого неприятно кольнуло слово «организовал»; обычно в Академии его «приглашали» – а тут, видите ли, «организовали».

– А сами вы, Капитон Гордеевич, женаты? И одобряет ли супруга вашу профессию?

– Вдовец, – буркнул Капитоша, вспомнив свою рябую жену Анфиску, сбежавшую с цирковым балаганчиком в пору, когда им обоим было по девятнадцать лет; с тех-то самых пор Капитон женский пол недолюбливал, а брак считал делом сугубо коммерческим и приносящим лишь хлопоты.

Ангелина вдруг улыбнулась ему.

– Капитон Гордеевич, можете опустить руку и сесть, как вам удобно, только не меняйте положение головы. Туловище все уже написали, теперь осталось…

«Туловище»! Капитоша едва заметно хмыкнул, но с огромнейшей радостью опустил затёкшую руку.

– Осталось… – Ангелина чуть наклонилась, глядя сквозь него, не в глаза, а в переносицу. – …Душу, девочки. Сделайте его душу.

Капитон едва сдержался, чтобы не захохотать в голос.

– А вы, Капитон Гордеевич, – продолжала Ангелина, – подумайте о чём-нибудь.

– О чём?

– Ну не знаю… Нам в рисунках оживить вас нужно. Дайте душу!

– Босоногую?

– Неплохо было бы.

– Это как же? Нет у души ножек-то.

Капитоша выкатил глаза, представляя себя в образе Марса.

– Нет, любезнейший, не позируйте. Нам не нужны римские истуканы, – улыбнулась Ангелина.

Капитон вспомнил собственный образ в композиции «Аполлон, преследующий Дафну», сделал, как ему показалось, «лёгкое» лицо, – но Ангелина снова покачала головой.

Он попытался вытащить из закоулков подсознания всех своих персонажей, но курсистки смотрели хмуро.

– Не надо образов. Дайте нам – себя.

– Да помилуйте, Ангелина Львовна, как же дать-то?

Корж задумался – и обнаружил, что как раз себя-то он не понимает, как «дать».

Кудрявая Наталья подсказала:

– Подумайте о светлом.

Корж поскрёб щёку и закрыл глаза.

– Нам не положено думать во время работы.

– Так вы же, Капитон Гордеевич… Артизан.

Капитон открыл глаза и уставился на Ангелину. Послышалось ли?

– Да-да. Сейчас… – он напрягся и стал усиленно думать.

Но, как назло, ни одной подобающей ситуации светлой мысли не приходило в голову. Лезли какие-то будничные бытовые подробности: его маленькая тёмная квартирка на Косой линии, сосед-банщик, который должен ему с самого Рождества целковый, ретирадник у Благовещенского моста и полицейская будка рядом.

Усилием воли Корж пригнал на лицо пойманную за хвост мыслишку о сегодняшних почти даром полученных десяти целковых, курсистки даже уловили в глазах модели некий свет, – но тут же подумалось о том, что всё же обманул он кондуктора-христосика, а коли книга со стишатами его выйдет, то близкие к художественным кругам читатели сразу распозна́ют в иллюстрациях студенческие наброски обязательных в учёбе моделей. И чело Капитоши окрасилось роготной скукой.

– Вот-вот! – вдруг завопила кудрявая. – Я хочу это! Ваша душа выглянула!

Курсистки заскребли карандашами по бумаге. Капитон сглотнул и попытался удержать Адама в голове. Но тот выскальзывал, бился о лобные кости, творил, в общем, что хотел. И паскудная житейская мысль о покупке керосина и близящейся плате за квартирку вскоре полностью вытравила поэта.

…Монеты ему подали на серебряном подносе. Корж не постеснялся – пересчитал, остался доволен: заплачено было с лихвой. Три рубля. Три! Он хотел было сказать, что, мол, многовато, но передумал: заплатили столько, сколько им по силам. А и правильно: где они найдут натурщика с таким телом! Капитоша завернул монеты в носовой платок и сунул за пазуху.

Застёгивая пальто, он попытался уловить по лицу хозяйки, удовлетворена ли она его работой. Но госпожа Дубко была вежливо-холодна.

– Можно напоследок взглянуть на рисуночки? – растягивая губы в рафинадной улыбке, осторожно спросил Корж.

– Нет, – Ангелина щёлкнула замком входной двери. – Не принято у нас сырые наброски показывать посторонним.

– Так какой же я посторонний, Ангелина Львовна? Вы с барышнями только что два часа меня во всех неглижных подробностях лицезрели.

Она не ответила, лишь толкнула дверь на лестницу.

– Не надо ли ещё попозировать?

– Благодарю. Думаю, нам хватит.

* * *

На улице, к его немалому удивлению, уже начинало светать. Свежий снег выбелил грязные накануне тротуары, припорошил манной крупкой булыжники на мостовых, припудрил козырьки подъездов и рекламные вывески. Фонари ещё не погасили, свет лился с «копотью», какой-то чадящий, желтоватый, как рыбий жир. Да неужто целая ночь прошла? А будто бы час – не дольше студийного урока в академическом классе. Или был он в гипнотическом сне? Чушь какая-то.

Может, и правильно ему три рубля заплатили? Знал бы, что целую ночь проведёт среди дамочек, – запросил бы больше.

На улице не было ни души. Куда подевались торговцы? На Сенной близ рынка жизнь просыпалась в пять утра – а сейчас, судя по белёсому небу, поди, все восемь.

Но на улицах было безлюдно. Лишь ветер катал обрывки афиш и разный балаганный мусор.

«Сейчас бы стакан сбитню, – подумал Корж. – Уж больно промозгло. Вымерли все, что ли?»

Ему вновь стало муторно; нестерпимо заболела голова и начало подташнивать. Пальцы заледенели на морозе. Капитоша хлопнул себя по карману в поисках перчаток, да так и застыл: мешочка с десятью рублями не было!

Как же он мог не заметить, когда выходил от Дубко?! Ведь пусто, пусто в кармане, ничто не бьёт по ноге! Месмеризм какой-то!

Корж громко выругался, и рядом серыми брызгами взлетела в небо стайка воробьёв. Он дёрнулся, сплюнул и побежал со всех ног назад, на Среднюю Мещанскую.

Подворотня… Подворотня… Где же эта чёртова подворотня?

Капитоша влетел через чёрную, пахнущую кошками арку во двор, огляделся. Не тот! Выбежал на улицу, увидел следующую подворотню, нырнул туда. Снова не тот двор.

Третья арка. Вроде и двор похож, только двери нет – одни окна. Он поискал в карманах обрывок ватмана, на котором Вишняковский записал адрес, но не нашёл его.

Снова выйдя на улицу, он принялся прочёсывать дворы – и похожи они были, но той самой двери как не бывало.

Капитоша в изнеможении сел на деревянную чурку, стоящую у дровяного сарая, и вдруг вспомнил: маленький дворник! Там рядом была дворницкая!

Он снова обежал дворы, пока не наткнулся на пристройку, чуть покосившуюся, напоминавшую старую тощую кобылу с выгнутым хребтом, с которого, как вяленое мясо, свисали лохмотья крыши.

Корж забарабанил в дверь. Ждал долго; наконец, услышал лязг замка.

Коротышка-дворник с рябым лицом отворил, сонно сощурился, поднимая вверх маленькую руку и тыча свечкой в закоптелом подсвечнике в лицо Капитону.

– Квартира восемь! – с жаром выдохнул Корж. – Дубко! Покажи, где мастерская!

– Не знаю такого, сударь, – дворник попытался закрыть дверь, но Капитоша с силой рванул её на себя.

– Денег тебе дам!

Корж полез в карман и вытащил носовой платок с гонораром Ангелины, отсчитал пятьдесят копеек, протянул дворнику.

– Рубь, – заявил дворник.

– Сдурел? – возмущённо крикнул Капитоша.

Маленький дворник хмыкнул и исчез за дверью.

– Ладно, ладно! – Корж отсчитал рубль и потряс монетами в кулаке.

Дверь отворилась, дворник вышел, забрал деньги и молча кивнул следовать за ним.

Они прошли во второй двор. И точно, вот он – заветный козырёк галочкой! И дверь с облупленной краской – будто кто расковырял морду первого этажа да оттянул окно за губищу книзу – так что шаткие зубы-ступеньки вывалились до земли.

Спешно поднимались по лестнице – дворник впереди, Корж сзади. Приглядевшись, Капитоша заметил горб на спине своего провожатого. Корж не любил горбунов, всегда суеверно сторонился их: от греха подальше, шальное племя! Вот и сейчас струйка холодного пота поползла по позвоночнику. Однако мысль о том, что потерянные деньги где-то рядом, придавала ему сил.

Лестница показалась крутой – круче, чем была накануне. Да и немудрено ж: от многочасового позирования предательски ослабли колени.

– Здесь, – дворник кивнул на тяжёлую дверь последнего этажа с табличкой «Арт-мастерская Дубко».

Капитоша постучал и, не дождавшись ответа, заколотил кулаком о дверной косяк. Никто не открыл. Он рванул ручку, ещё и ещё… И оторвал её «с мясом». За дверью стояла тишина.

Дворник прислонился к перилам, ехидно посмеиваясь. Корж, держа ручку с болтавшимися на ней ржавыми гвоздями, повернулся к нему.

– Рубь, – сказал дворник, меланхолично поглаживая бороду.

Капитоше захотелось замахнуться и долбануть ручкой прямо по темени негодяя.

– Или я вертаюсь, – заявил тот, и демонстративно повернулся лицом к лестнице, горбом к Коржу.

Капитоша одёрнул руку. Лихой бы его побрал, этого карлика! Послать его к чертям, пнуть – пусть катится клубком по лестнице!

Мозг лихорадочно выдал нехитрую математику: десять целковых от Адамчика плюс три за сеанс с мамзельками минус рубль за дверь и рубль, уже отданный. Итого одиннадцать. Неплохо. Но два рубля негодяю!!! Может быть, лучше подождать дня-вечера, когда вернётся Ангелина?

Но внутри у Коржа что-то ухало: «Не дождёшься!».

– Двугривенный! – процедил Капитоша.

Дворник, не отреагировав, начал спускаться по лестнице, переваливаясь на коротких ножках с боку на бок.

– Полтина! – заорал ему вслед Корж.

Дворник продолжал неспешно спускаться. Капитоша молчал, кусая губы. Огреть по башке, обыскать и отобрать ключ? Никто не хватится его, ведь никто…

Когда дворник доковылял до первого этажа, Капитоша заорал в лестничный пролёт:

– Ладно, ошкурок колбасный! Будь по-твоему!

И со злорадством наблюдал, как скоро, но тяжело горбун снова взбирается по крутой лестнице.

Получив свой целковый, дворник вынул откуда-то из-под передника длинный ключ, похожий на амбарный, и, кряхтя и бубня что-то себе под нос, отпер мастерскую.

Когда дверь поддалась, Капитоша оттолкнул его, влетел в квартиру, включил лампу и бросился за ширму; нырнул в кучу простыней, чьих-то оставленных чулок и платков, раскидал всё тряпьё – где же, где?.. Где?!

…И, наконец, нащупал холщовый мешочек, рванул тесёмку – и выдохнул: монеты были на месте.

Пересчитав их на всякий случай и удостоверившись, что ничего не пропало, Капитоша завязал покрепче мешочек и вышел с ним из-за ширмы.

Жиденькая рассветная сыворотка слабо сочилась сквозь окна. Тёмными прямоугольниками вырисовывались силуэты мольбертов и квадратами – этюдники. На пороге комнаты Капитон остановился – до щекотки в горле захотелось посмотреть, что же там нарисовали мамзельки.

Он подошёл к одному из мольбертов, взглянул на ватман – и застыл…

Чьей-то талантливой поставленной рукой было вырисовано его тело – фотографически точно, даже приукрашено; пропорции выглядели по-эллински идеальными, а мышцы, оттенённые тонкой штриховкой серебряного карандаша, казались списанными с юного атлета. А вот лица… не было.

Не было! Вместо него на ватмане зияла пустота.

«Не успела, дура!» – подумал Капитоша и заглянул за соседний мольберт.

Но и там вместо головы был оставлен непрорисованный кусок.

Корж почувствовал ужас – необъяснимый, нелепый, смешной для такого лишённого всяческой мистики реалиста, каким он был.

Он вскрикнул и отпрянул от мольберта; рука застыла, не в силах перекрестить лоб.

Корж саранчой прыгал от рисунка к рисунку, и везде было одно и то же: тело, совершенное в деталях, а вместо головы – пустое место. Он метался по комнате, как пойманный в сачок овод, и не мог объяснить себе, почему испытывал животный ужас, не находя в набросках собственного лица.

Взгляд его наткнулся на альбом, лежащий на подоконнике. Этот альбом был в руках у кудрявой Натальи… Корж рывком схватил его.

Тело… Мышцы… Но вместо лица опять – серое размазанное пятно, стёртый ластиком до катышей на бумаге угольный рисунок… Капитон отшвырнул альбом.

«Дайте душу!» – вспомнил он слова Ангелины. Так вроде дал он?..

– Ай, хипесницы, личико не намалевали! – причмокнув, подал голос невесть откуда появившийся горбун. – Подумаешь! Что ж вы испужались-то так? Поправим сию минутку!

И не успел Капитон опомниться, как маленький дворник схватил огрызок угольного карандаша из ящика, вскарабкался на стул и сделал пару взмахов коротенькой рукой.

– Ну вот, сударь. Здесь сударь и там сударь, – он захихикал, тоненько и противно.

Капитоша глянул на ватман: в месте, где должно было быть лицо, теперь красовалась рожа, какие рисуют малые дети: два кружочка – глаза, две точки – ноздри, прямая жирная линия – рот; и ни улыбки у этого рта, ни гримасы, ни выражения.

– Ты что сделал, осёл?! – заорал Корж.

Дворник лишь засмеялся:

– С натуры пишем. Как есть. Мы академиев не заканчивали, мы приукрашивать не могём.

Капитон снова взглянул на ватман, и ему показалось, что в примитивной нарисованной роже видится череп: две зияющие дыры вместо глаз, ноздри, узкая прорезь рта…

А дворник хохотал всё громче и громче, переходя с фальцета на бас. «Да он сумасшедший!»

Корж дёрнулся, задев и уронив пару мольбертов, и вылетел вон из квартиры.

* * *

Он бежал по проснувшемуся уже городу, и намокший беличий воротник хлестал замерзающими иглами по подбородку и щекам.

Что же это получается? Души у него нет, выходит? Была душа. А нет теперь?

И не грешил он по-крупному-то! За всю жизнь ведь – не грешил, не воровал, не убивал! За что с ним лукавый шутку вздумал сыграть?

Он вспомнил Адамчика, пощупал рукой мешочек с деньгами в кармане, – и такая маета закружила вместе с ветром и колким снегом, что невозможно было вздохнуть. И заболело под грудиной, будто пнули его прикладом.

«Ах ты ж, Христосик подосланный!»

Капитоша остановился и завыл. На него косились ранние прохожие, спешно отворачиваясь, не желая впускать в себя чужую беду.

Кусачую собачью беду.

До Мокруш Корж добрался на извозчике – и час бродил чёрной промокшей запятой по Петровскому острову, выспрашивая, какие конки идут на Васильевский. Ему указали номер и место посадки. Он дождался первой конки, поднялся в вагон, осмотрел, нет ли Адамчика. Но поэта не было ни в первой, ни во второй… Наконец, дождавшись третью конку, Корж догадался спросить кондуктора, не знает ли тот Вилкина.

– На линии, – ответил кондуктор, подозрительно осматривая странного пассажира с горящими глазами. – В следующей.

Корж в страшном нетерпении прожил двадцать минут, пока ожидал нужную конку. Когда лошади остановились, он заскочил в вагон – и увидел за спинами пассажиров Адама. Тот был в фуражке и форме, с огромной чёрной сумкой через плечо, расторопно брал плату за проезд и отсчитывал сдачу, а когда увидел Капитона – обрадовался ему как родному.

– Вы, Капитон Гордеевич? Артизан мой!

Вилкин распахнул объятья, шагнул к нему и неожиданно чмокнул в щёку, потом в другую, и ещё третий раз.

Корж не ответил, лишь быстро сунул ему в руки мешочек с давешним своим гонораром за рисунки и, расталкивая пассажиров, на ходу спрыгнул с конки.

И бежал, бежал, пока не остановился у Тучкова моста, приложив руку к груди: что-то билось, стучало о диафрагму.

Это ноги стучат. Там, внутри.

Теперь он точно знал, что у души есть ноги. Большие, мозолистые, грубые. Обутые в тяжёлые ортопедические ботинки. Чиркают железными кантами о рёбра при ходьбе, больно, больно, натирают.

Разуться бы им. Разуться.

Глаза бездонные

Жизнь молоденькой прачки Наташки, малорадостная, но хотя бы не голодная, круто изменилась на исходе 1916 года, в самый канун Рождества, когда она выстирала белую манильскую шаль генеральской вдовы Патрикеевой.

* * *

Всё начиналось в то утро вроде бы как обычно. Натаскав воды и согрев её на большой дровяной плите, она наполнила жестяную лохань, настругала в неё осьмушку плитки «брокаровского» мыла, восково-жёлтого и настырно-пахучего, добавила по деревенской привычке отрубей для белизны, сложила шаль четвертиной – бахромой внутрь – и принялась осторожно жамкать её руками. Круглоголовый деревянный пест, которым она толкла обычное бельё, в этот раз взять не решилась – боязно, вещица дорогая, благородная. Месила легонько, да не о доску тёрла – о мякоть ладоней, бережно, не растягивая ткань.

Когда же выкручивала – обомлела: на белоснежном шёлковом поле, из-под белых – тон в тон – вышитых цветов проявились, как чёртовы каракули на алтарном рушнике, синие подтёки. Наташка оцепенело вытащила шаль, опрокинув лохань и разлив мутную мыльную воду по всему полу подвальной прачечной, и мелко перекрестилась.

Что только Наташка не перепробовала! Но даже французская жавелевая вода, одолженная в счёт будущего заработка у старой прачки Матрёны, дело не исправила. Наташка вылила на пятно почти всю бутылочку, долго скоблила его скрученной холстиной и скребла ногтём, рискуя протереть материю до плешки, но всё оставалось по-прежнему. Наглотавшись слёз, она в злости швырнула бутылочку за лавку и побежала к дворничихе Груше, своей землячке.

– Убьёт барыня! – ревела Наташка, сидя в маленькой дворницкой Щербакова переулка. – Кто ж знал, что розы линялые! Шалёнка-то деньжищ, поди, немереных стоит! Барыня говорила – князь какой-то ей на именины подарил. Наказывала пуще глаза беречь, как младенчика искупать и в комнате сушить, не на чердаке, чтоб не сбосячили.

В дворницкой пахло вениками, подмокшим мочалом и кислым капустным духом. Прокопчённый деревянный потолок нависал низко, как наливная июльская туча, из-под дверной щели дышало бодрым уличным морозцем. За тусклым заледенелым окном сутулый дворник Савелий, в белом переднике поверх тулупа, мерно постукивал колом по серебристой наледи.

– Не кипятила ведь! – хныкала Наташка, вытирая нос рукавом. – Что теперь делать-то? Убьёт она меня!

Груша сидела напротив, за кособоким щербатым столом, слушала, кивала и охала, не переставая толочь в ступке ячмень для каши и цыкать на малолетних Ваньку и Фросю, игравших с полосатой кошкой под лавкой.

– Надо было керосином…

– Про-бо-вала! – подвывала Наташка. – Не бе-рёть!

– А энтим, как его… – Груша на секунду задумалась. – Порошком зубным!

– Тож! – выдохнула с шипеньем Наташка и полезла в карман своего худенького овчинного полушубка, лежащего встрёпанным кучерявым зверьком рядом на лавке. Покопалась и вытащила круглую коробочку с надписью «Лучший в мире зубной порошок И.Маевского», сунула его Груше под нос – в доказательство.

– А мыльным корнем?

– Угу, – икала Наташка.

– А лимончиком? – не унималась Груша. – Цедрочку так ногтями придавить, как вошку, и по пятнышку промазать?

Наташка опустила пшеничную голову на руки и тихо вздрагивала, тряся плечами.

– Ни-чего-шень-ки! Убьёт барыня! Я ей с месяц назад свечкой капнула на оборку подштанников, так она косу мне едва не выдрала! Только Иван Карлович, жилец с верхней квартиры, и спас меня. Да и подштанники те уж не новые были, а то ж шаль!

Груша отложила ступку, погладила Наташку по вспотевшему затылку.

– Да не убивайся ты так, Наташа! К бухарским цыганкам тебе надо.

Наташка подняла заплаканное лицо.

– К цыганкам? Зачем это?

– Есть у них средства́. На Никольский пойдёшь, там Заремку спросишь. Мать еёная поможет. Дуняшу помнишь, с Щемиловки? У сеструхи ейной родимое пятно было во всю щёку. Так Заремкина матка, говорят, прыснула ей на морду чой-то – и пятно вывелося. Целиком. И сама она при красе осталась. Так-то.

Наташка перестала всхлипывать и посмотрела на Грушу огромными серыми глазами.

– Заремку? А фамилиё?

– Без фамилий. Просто скажи: мол, до Заремы мне, дело есть. Там каждый знает. В обжорных рядах она, жжёным сахаром торгует. Найдёшь.

– Ну?

– Ну! Скажешь: «Аграфена Коровина прислала». Денежку ей дашь.

– Скока?

Груша задумалась.

– Алтынник сперва. А как поможет – пятак. Она тебя отведёт куда надо.

– В табор? – охнула Наташка.

– Да не в табор, дурёха! К бабам ихним, мать ейная там. Деньги возьми, те, что после родительских похорон у тебя остались. Да спрячь укромней, где-нить на себе.

Наташка молча кивнула.

Дверь в дворницкой отворилась, впустив клубы хрустящего морозного пара, и вошёл Савелий, жахнул шапкой об косяк, стряхивая налипший снег. В бороде его, у самого рта, висели ледяные катышки, похожие на талый сахар. Савелий закашлял, снял через голову передник, буркнул что-то жене и тяжело зыркнул на гостью. Наташка вспорхнула, засобиралась, схватила с лавки свой полушубок.

– Смотри только, проверь всё натрое, для спокойствия, – шепнула Груша, когда Наташка завязывала на шее клетчатый шерстяной платок. – Народец-то лихой. И прекрати слезу цедить! Не убьёт тебя генеральша. Чай, не крепостная ты!

* * *

Наташка бежала через подворотню к своему дому на Фонтанке. Грифоны и медузьи головы, всегда внушавшие ей суеверный страх, ехидно смотрели с выступов над окнами и покачивали большими уродливыми головами. Обычно Наташка, зажмурившись, сплёвывала через левое плечо или, храбрясь, показывала бесовским тварям язык, но сейчас ей было не до этого. Влетев во флигелёк у чёрной лестницы, где находилась её вытянутая, как козий язык, комнатка, она рывком открыла бабкин деревянный сундук и вытащила на свет старый латаный валенок. На войлочном дне его, сложенные колбаской и завёрнутые в тряпочку, лежали деньги – всё её состояние, пять целковых.

«Жалко», – подумала Наташка, и так защемило за грудиной, будто что-то когтистое схватило из-под рёбер жилистой лапкой и сжало крепко.

Вынув из «колбаски» рубль, она сунула его в матерчатую ладанку на шнуре, да прикинула, что хорошо бы на рубль этот ещё фунт гороховой муки купить, селёдки, литр керосина да отдать прачке Матрёне заёмный гривенник. Ладанку Наташка повесила на шею, под нижнюю рубаху, сверху же наглухо застегнула фуфайку и запахнула полушубок.

Выбежав во двор, она чуть не столкнулась с истопником Власом.

– Куда ты, Натаха, несёсси, как угорелая?

Он улыбался ей толстыми белёсыми губами, а щёки его были красными, как наливной ранет, и весь он, с окладистой бородой, телогрейкой, подвязанной бечёвкой, в лохматом треухе и в огромных холщовых рукавицах так напомнил Наташке в этот миг покойного тятьку, что захотелось уткнуться лбом ему в грудь и снова зареветь. Рядом виляла хвостом дворняга Разбойка, радостная – видимо, сытая.

– Я, дядя Влас, тороплюся. До барыни, – еле сдержалась Наташка, поглаживая собаку за висящее ухо.

Она выбежала к парадному входу, оттуда под арку к Фонтанке. У генеральского бельэтажа Наташка остановилась, проверила, крепко ли завязан узелок из старого мамкиного платка, в котором она несла ещё не высохшую шаль. Из окон доносилась музыка. Кто-то играл на рояле, самозабвенно ударяя по клавишам. Высокий козлиный тенорок растянуто выводил романс про бездонные глаза. На припеве к нему присоединялся густой голос генеральши, томно подскуливавший на гласных.

– Ах, ма шер, про вас это, про вас! Глаза бездонные, пленили вы меня! – хлопотал тенорок.

Наташке показалась, что медузья башка в каменном медальоне сейчас сморщится и чихнёт.

Прижимая узел к бедру, Наташка засеменила к Чернышёву мосту, оттуда вдоль по Фонтанке к Никольскому рынку. Ветер расплетал косу, вынимая из неё пряди, и колючий декабрьский снег царапал щёки льдистыми когтями.

«Вот ещё, подумайте! – злилась Наташка. – Глаза у неё бездонные! Это у меня бездонные, Иван Карлович всегда так говорит».

Она вспомнила оловянный генеральшин взгляд, от которого порой становилось студенисто внутри и хотелось глотнуть чего-нибудь тёпленького.

«Очень даже донные у ей глаза! Заглянешь в них, как в высохший колодец, а на дне – почерневшее ржавое ведро-зрачок, и лежит аккуратненько так, посерёдке».

* * *

В обжорных рядах текла пёстрая беспокойная жизнь. Сновали ямщики и приказчики, пахло щами, у калачной лавки роились хозяйки с корзинками. Румяные торговцы с пирожками на лотках, подвешенных на ремнях через плечо, наперебой выкрикивали в толпу:

– С капустой! С судаком! С рубленым яйцом! С вишнёвой пастилой!

Наташка почувствовала, как свело голодный желудок.

У харчевных лотков, возле которых стояли грубо сколоченные длинные столы под шатким навесом, суетился разномастный работный люд. Толстая бровастая баба в солдатской шинели, схваченной грязным расписным кушаком, наливала половником в миски похлёбку и многоярусно ругалась с каждым, кто осмеливался у неё что-либо спросить. Завидев Наташку, баба прищурилась и, спутав её с кем-то из товарок, крикнула сиплым баском:

– Где чугунки? Чугунки принесла?

– Нет, – растерялась Наташка.

– Паскуда, – сделала вывод баба. – А в чём хлёбово варить?

Наташка дёрнулась и поспешила в другую сторону. Пряники, шанежки, расстегаи – от всего разбегались глаза, а запах дешёвых пирожков с щековиной из вываренных бычьих голов так ударил по ноздрям, что Наташке показалось – сейчас она упадёт. Нащупав в кармане копейку, она купила пирожок, хоть щековину не любила, и, заглотив его за раз целиком, смогла бы поклясться, что вкуснее ничего не пробовала.

У лотка с печёными яблоками её толкнули, она выронила узелок, а подняв его, увидела перед собой калеку в драном армяке, опиравшегося на чудно́го вида сучковатый костыль и курившего папиросью культяпку.

– За каким товаром, девонька?

– Мне бы Зарему, – отозвалась Наташка.

– Заремку, гришь? – хромой взвесил её взглядом. – А почто она тебе?

– По делу надобно, – бойко ответила Наташка.

– Ну… раз по делу… Тама она. Вишь, с петушками стоит. Платок в жёлтых фризантемах.

Наташка глянула вбок и увидела высокую худую тётку в аляповатом красно-жёлтом платке, надвинутом по самую кромку чёрных, сходящихся у переносицы бровей. Руки у неё были в перчатках с обрезанными пальцами, и в каждой – по десятку петушков на палочке, все цвета крепкого заварного чая с янтарным крапом на просвет. Наташка вынула приготовленный алтынник и шагнула к тётке.

Разговор был короткий. Зарема подозвала калеку и, назвав его Птичей, велела проводить «куда надо». Птича кивнул Наташке и поспешил впереди неё, сильно припадая на ногу и разгоняя костылём толпу.

Они шли мимо мясных рядов, и отовсюду наперебой доносились звонкие зазывные выкрики:

– Горло хорошее, горло!

– Эй, молодец! Свежий рубец! Налетай, не зевай!

– Кишки молодые, кишки!

Наташка спешила мимо багряно-красных лотков и таких же щекастых торгашей, боясь упустить из виду скособоченную спину провожатого, оказавшегося на удивление скорым. Они вышли из громоздких ворот Никольского рынка – дощатых, с массивными чугунными скобами, и направились вдоль складов по Крюкову каналу к мрачной подворотне. За бочками, тюками, перевёрнутой телегой появилась неприметная дверь. Птича отворил её и тихонько подтолкнул Наташку под лопатку.

– Ты девка, главное, уважительно с ней. Поклонися, она любит.

Наташка вошла – и обомлела. Комната оказалась большой и какой-то круглой, на стенах висели диковинные ковры, какие раньше она видела только на афишах с театральных тумб. Две ширмы из голубого атласа с турецкими огурцами, одна против другой, и такие же огурцы на занавесках, подметавших бахромой пол. Стоящий по центру низкий криволапый столик был покрыт малиновой плюшевой скатертью с павлинами – как Наташка оценила, побогаче, чем у генеральши. Всё вокруг пестрело и рябило: ковры, занавески с золотыми и серебряными нитями, яркие вазы и бархатные подушки с ярко-жёлтой шнурковой тесьмой. И пахло чем-то нафталиновым, вперемешку с острым красным перцем и сладковатым табачным дымом. Наташка было подумала, что зашла в какую-то хламную лавку, – но тут вдруг заметила, что турецкие огурцы задвигались, захлопали чёрными ресницами, и охнула: на неё внимательно смотрело множество глаз – парных и, вроде бы, одиночных.

– Вот, девуленьку привёл от Заремки, – шмыгнул носом за её спиной Птича.

Тишины было с полминуты, за которую Наташка чуть ли не наяву почувствовала, как огурцовые глаза прощупали её с ног до головы под полушубком, и даже передёрнулась от невидимых холодных глазьих пальцев на голой коже.

В центре комнаты, на полосатом тюфяке, восседала огромная смуглая старуха с грушевидным, как детская клизмочка, носом, с блестящим блином-тюбетейкой на голове и двумя тонкими седыми косицами, спускавшимися до самого низкого столика. По бокам от неё, кто на подушках, кто просто на ковре, сидели и полулежали женщины и мужчины разных возрастов и оттенков кожи. Глаза же у всех были – черносливовые, чуть раскосые, вдавленные глубоко под сросшиеся богатые брови, так что и не понять: злые они или добрые.

– Как звать, дочка? – громыхнула старуха.

– Натальей, – робко ответила Наташка.

Птича ткнул острым пальцем ей под лопатку. Наташка опомнилась и, переложив узелок в другую руку, поклонилась по-русски, в пояс.

– Хорошая. Глазастая, – пожевала губами старуха. – С какой бедой пришла?

Наташка, теребя кончик косы, сбивчиво рассказала про шаль, и про разводы, и про то, что испробовала все средства, даже жавелевую воду.

– Покажи, – велела старуха.

Наташка вытащила из узелка шаль, задубевшую на морозе и походившую теперь на слоёный пирог.

– Высохнуть не успела, – виновато пискнула Наташка.

К шали потянулось несколько пар таких смуглых рук, что Наташке почудилось – гигантские паучьи лапки, ужас же, батюшки!

Шаль развернули. Посередине – куда ж она денется – красовалась синяя клякса, походившая на кривобокое насекомое. Старуха помяла ткань в узловатых руках, потом ей подали похожую на луковицу прокопчённую керосиновую лампу, она поднесла её к вышитым цветам и ткнулась носом-клизмочкой в пятно. Нос зажил отдельной от лица жизнью, задвигался вправо-влево. Раздувающиеся ноздри вливали в него объём, он стал похож на смоченную водой губку, и тут старуха неожиданно чихнула.

– Манильская шалочка, – она цокнула языком, показав железный передний зуб, и сунула шаль чернявой тощей девчонке лет двенадцати. – Белым по белому вышита. А в одном цветке нитка другая спрятана. По дурному глазу ли аль по дурости. Вот она-то, хорошая моя, и слиняла.

Старуха ковырнула по вышивке жёлтым ногтём и вытащила кручёную синюю нить, подцепив её, как червяка. Наташка лишь ахнула.

– Продай мне. Хорошую цену дам, – сощурилась старуха.

– Что вы, что вы! – испуганно замахала руками Наташка, наливаясь густым кумачовым румянцем. – Барыня со свету сживёт! Дарёная шаль, из Мадриду, говаривала, ой, убьёт меня, убьёт! Мне б пятнышко вывести только. Слыхивала, могёте вы.

– Ну, – потянула старуха, облив Наташку студёным взглядом. – Может, и могём.

Она сказала что-то на своём языке тощей девчонке, та засуетилась, нырнула куда-то за занавески и вскоре вынырнула с пузатой расписной пиалкой. Старухин нос вновь задёргался. Она отхлебнула из пиалы, потолкла жидкость во рту железным зубом и смачно сплюнула на пятно, выругавшись при этом по-солдатски зло, на чистом русском.

Сердце у Наташки дёрнулось.

Старуха гортанно всхрапнула, залпом допила содержимое пиалы и, всосав со свистом воздух в мясистые ноздри, заела долькой услужливо поднесённого ей яблока.

– Всё, голубица. Рупь с тебя.

– Рупь?! – ужаснулась Наташка, но тут вдруг заметила, что пятно на шали слабеет цветом, расползается и прямо на глазах исчезает.

Она схватила шаль, не веря своим глазам. По шёлку стелились вышитые цветы – белоснежные, атласно-блестящие, ниточка к ниточке. Она хотела расспросить, как это получилось так волшебно, но, взглянув на старуху, вновь оробела и лишь молвила:

– Спасибочки.

Торговаться она не стала, хотя знала, что «с ними» положено. Отвернувшись к стене, чтоб не сверлили чёрные глаза, она расстегнула полушубок и фуфайку и выудила из ладанки заветный целковый.

Старуха взяла рубль, покрутила его у лампы, прищурившись так, что её пористая щека толстой складкой наплыла на верхнее веко, и, зевнув, махнула Наташке: ступай, мол, восвояси.

* * *

На улице, отдав обещанный пятак Птиче и насилу отвязавшись от него, она поспешила по Садовой к дому. Голова кружилась от увиденного, а сердце ныло за отданный старухе рубль. Но ведь не чудеса ли? Рассказать кому – не поверят! Наташка остановилась, развязала узелок, вытащила шаль на дневной свет, потрогала пальцем выпуклый шёлковый цветок. Нет, не обманули цыганки: пятнышка будто и не было никогда. Уж не ведьма ли старуха? Наташка убрала шаль и скоренько перекрестилась на видневшийся невдалеке Сенной Спас.

Заметно подмораживало. Наташка потуже завязала на шее платок и запахнула полушубок. «Уж добраться бы поскорее, – думала она. – А то генеральша хватится, осерчает. А давеча добрая была, в комнаты взять обещалась. Горничной!» Наташка прибавила ходу. До дома оставалось минут двадцать скорого шага.

На встречных афишных тумбах, среди плакатной ряби, зазывных объявлений рождественских благотворительных балов и театральной мишуры вдруг попалась афиша с разодетой дамой, томно потирающей щёку о меховую горжетку. «Божественная Элеонора Полонская. “Глаза бездонные”». Вечер романсов», – по слогам прочитала Наташка и хмыкнула, вспомнив генеральшу. И так весело стало на душе, что даже о потраченном кровном рубле уже не думала она с такой вязкой оскоминой под языком.

* * *

Патрикеевский дом встретил настороженной тишиной. А ведь день в самом разгаре, жильцы должны шевелиться в своих окнах, колыхать занавесками, да и посыльные шастать туда-сюда. Но даже бесовская лепнина над окнами помалкивала, и Наташка с удовольствием показала каменным мордам язык.

Во дворе был только истопник Влас – он стоял у чурбака, широко расставив ноги, и держал в руках охапку ароматных берёзовых поленьев. У ног его вертелась, виляя хвостом, Разбойка. Махнув Власу рукавицей, Наташка поднялась по чёрной лестнице и тронула шишак дверной колотушки.

Открыла рябая кухарка Марья, зашипела на Наташку:

– Ты где бегаешь? Спрашивали тебя уже.

– Да… Горбыль извёлся… – опуская глаза, ответила Наташка. – Ходила до дяди Власа, просила наколоть для печи. Шаль вот хозяйская. Повесь, Мариванна, в чуланной комнате, как они просили, пусть высохнет, отвисится.

Наташка развязала узелок и, достав шаль, протянула её Марье. Кухарка вытерла руки о передник и приняла ткань на ладони. Белый шёлк заструился, всплеснул гривастой бахромой, потёк к полу пенистыми волнами, точно сбежавшее молоко, и кухонные медные ковши вздрогнули от Наташкиного сдавленного крика: в самом центре шали, посреди атласных вышитых роз, зияла круглая, как медалька, дыра.

* * *

Наташка спешила через нарядную Чернышёву площадь, пряча зарёванное лицо в куцый овчинный воротник и чуть не спотыкаясь в больших – не по ноге – валенках. Так и не успевшая высохнуть шаль, засунутая за пазуху полушубка, холодила грудь и прибавляла ещё больше едких слёз. В глазах пестрело от рождественских балаганов, самодельных бумажных фонариков, лотков со сладостями, мужичков с бидонами сбитня, баб с яблоками и молодух с бусами сдобных баранок. Наташка шарахалась от всех, как норо́вая кобылка от поднесённого к ноздрям кнута, и вся эта праздничная канитель, конфетная суета, ангелы из фольги, страшенные балаганные куклы на длинных палочках и висевшее в воздухе ожидание Рождества, которое она с детства очень любила, теперь навалились на неё грузным неподъёмным мешком, – и прочь, прочь, прочь от него! Из него! Не до него!

– Наташа! Что с тобой, голубушка?

Наташка остановилась. Из мутного слёзного марева неспешно проступали лицо с интеллигентной бородкой, приземистая фигура в длинном добротном пальто, каракулевая шапка-пирожок, трость с белым резным набалдашником…

Иван Карлович Кольбут. Гражданский инженер. Из всех жильцов доходных квартир патрикеевского дома он один не вызывал у Наташки въевшегося в её крестьянскую кость холопьего страха – и мог вот так, запросто, остановиться у парадной и сказать: «Денёчек-то какой сегодня, да, Наташа?». К ней обращаясь, к ней лично!

– Ничего, Иван Карлович, – свекольно вспыхнула Наташка и поспешила отвернуться.

– Да ты плачешь, никак? Что случилось, глазастая?

И как тут ему расскажешь? Наташка по щенячьей наивности, так и не научившись лукавить за целый год, что жила в Петрограде, любой заданный ей вопрос воспринимала прямо, без обиняков, и считала, что надо обязательно отвечать. Особенно если господа спрашивают. Но тут она кинулась от Ивана Карловича в сторону и побежала, расталкивая прохожих. И от того, что обидела хорошего человека, не ответив ему, как подобает, а по-хамски отворотила морду, сделалось ещё паскудней на душе.

А и всё к одному! Вот уж денёк-то какой взаправду выдался!

Да и зачем ему знать-то Наташкину беду? Как на её крик в кухню царственно вплыла генеральша с вечной камеей у горла, как отхлестала она Наташку мокрой шалью по лицу да как велела ей где-хочешь-из-под-земли-достать такую же, целёхонькую, и чтобы даже мысли сбежать в бедовой голове не возникло, иначе заявит на воровку в управу. Как, как такое расскажешь? Да ещё такому благородному господину!

Едва дыша от бодрой рысцы, Наташка добралась, наконец, до Никольского обжорного ряда. Рынок заметно поредел, народу пополудни убавилось: хозяйки запаслись товаром и разбрелись по домам, а за ними и торговцы. Вот и Заремы не было – видать, продала она всех своих петушков. Наташка покрутила головой в поисках Птичи, но и этого шельмы тоже след простыл. Она прошла к Крюкову каналу, вдоль складов, прежней утренней дорогой, но, к удивлению своему, нужной подворотни не обнаружила. Вот здесь же, здесь, с телеги сено просыпалось, и кадушка без обруча валялась, раскрыв к небу восьмипалую ладонь, и собака лежала, обгладывая мосластую кость. И лужа была застывшая, Птичин костыль её с хрустом проткнул… Но высилась лишь грязно-жёлтая глухая стена без малейшего намёка на двор.

Наташка вернулась к рынку, к деревянным воротам с чугунными петлями, прошла крытой арочной галереей, свернула, как ей казалось, за нужный угол… Но цыганского дома так и не нашла.

Она вспомнила про толстую бабу, наливавшую половником похлёбку, и побежала назад в обжорные ряды. Баба никуда не делась – всё так же стояла на ящике, ругалась на чём свет стоит и разливала в протянутые миски хлёбово, пахнущее капустой и вываренными до слюдяной прозрачности хрящами.

– Копейку давай, пасть раззявала! И миску, – буркнула баба.

– Не надобно мне, – ответила Наташка. – Зарему ищу. Не видели часом, тётенька?

– Эту сучью требуху при мне не поминай! – вздыбила ноздри баба. – Знать её не знаю, и куды манатки свои свернула, не ведаю!

– А Птича? Калечный такой…

– Этого хрена городовой с дворником за шиворот уволокли.

– Куда? – оторопела Наташка.

– Куда! К околоточному! Поделом ему, чёрту колченогому!

И баба громко рассмеялась, похрюкивая и тряся головой.

Наташка тяжело вздохнула и поплелась прочь от рынка, не ведая дороги.

* * *

Что теперь делать, она не представляла. Утопиться? Броситься в бега? Кинуться в ноги к генеральше? Всё нелепо. Всё скоморошно.

Она брела вдоль по Садовой к Сенной, и казалась Сенная площадь похожей на генеральшину шаль – шёлковую от снега, с тёмными пятнами людей и телег, изъевших её белое тело дырищами. Вокруг стоял гул и говор – но не такой, как на праздничной Чернышёвой площади, иной, беспокойный. Мальчишки-газетчики сновали под ногами, выкрикивая новости с фронта и размахивая газетами. Толпа разрасталась, не давая проехать телегам и экипажам, шевелилась, вздыбливалась, перекатывая по тулупным спинам тяжёлую черноту, и так маетно стало на душе, что Наташка вся окунулась в эту бездонную пустоту, увязла в ней по самые уши и брела дальше, полузакрыв глаза – ах, бездонные, бездонные, как звенел тихонечко где-то в голове серебряный колокольчик.

Воздух проре́зал громкий визгливый голос: «Убили! Святого старца убили, ироды!». И простоволосая женщина в хламиде зачем-то кинулась на колени прямо перед Наташкой, тряся над головой, как иконой, нечёткой фотокарточкой на досочке, схваченной чёрным кушаком за уголок. Наташка, не останавливаясь, обошла женщину и двинулась дальше. За спиной громыхало: «Да брешет баба!», «И поделом Гришке-нечестивцу!», «Сгинет, сгинет Россия без святого человека!». Наташку задевали плечами и локтями, толкали, шипели ей в лицо какие-то непонятные слова. Ах, если б можно было совсем закрыть глаза и брести в темноте!

Паренёк в черной шинели прыгнул на бочку и с неё что-то закричал в толпу; что, Наташка не поняла, да она и не вникала; какая-то крамола – «долой самодержавие», «долой немецких прихвостней», долой, долой, долой… Ещё вчера Наташка бы охнула да и замахала на него руками, теперь же – всё едино. Послышались полицейский свисток, крики и чей-то плач навзрыд. Паренёк спрыгнул с бочки и бросился бежать. Наташка шла дальше, не оборачиваясь.

– Ну и кому от этого хорошо, спрашивается? – сказал идущий рядом мужчина в татарской шапке. – Поймают студентика – и расстреляют. А не расстреляют – будет всю жизнь изгой нерукопожатный. Так ведь, красавица?

Наташка заметила в его руке деревянный короб зингеровской машинки – и, вынырнув из вязкого марева, вспомнила про рукодельные мастерские на Гороховой, о которых ей когда-то говорила Груша.

– Так, так, правильно! – ожила она, поворачиваясь к мужчине. – На Гороховую надо!

– Уж не к Гришкиному ли дому собралась? Не ходи туда, девонька, толпа там, народ правды требует…

– На Гороховую, дяденька! На Гороховую! – обрадовалась Наташка, пустившись бежать.

Человек со швейной машинкой лишь покачал ей вслед головой.

* * *

Мастерская, находившаяся на первом этаже серого невзрачного дома, была чистой, точно господская гостиная. В углу висела икона, у стен теснились манекены в кружевных блузах, а за большим длинным столом сидело с десяток работниц в одинаковых голубых фартучках. Длиннолицая дама, затянутая в корсет, внимательно осмотрела шаль, поднеся к дырке лупу на резной бивневой ручке.

– Штопать надо. А по штопке вышивать уже. В накат. В январе приноси.

– Мне, госпожа, сегодня надобно! – жалобно протянула Наташка.

– Сегодня? – приподняла бровь дама и обернулась полубоком к работницам.

Девушки, оторвав носы от рукоделий, подавились угодливым смешком.

– У моих мастериц, милая, заказов на месяц вперёд!

– Какова цена за скорую работу? – Наташка придала голосу бодрости, припомнив, как Груша говорила ей, что в городе обо всём можно сговориться, если накинуть лишний целковый.

– Десять рублей, – быстро ответила дама.

Наташка зло посмотрела на даму и попятилась к выходу. Десять рублей! Таких деньжищ она сроду в руках-то не держала, а если б и были они у неё, так ни за что б не отдала на патрикеевскую дырку! Лучше пусть барыня высечет, околоточному сдаст!

– Передай госпоже своей, что это ещё по-божески. Да и ниток таких в Петрограде не сыскать, только у спекулянтов.

И дама брезгливо отвернулась от Наташки, как от прокажённой.

* * *

Возвращаться домой не хотелось. Уже смеркалось, и на Гороховой понемногу зажигались фонари – но не все, много было тёмных. Они смотрели на Наташку пустыми глазницами – то ли из немой солидарности с ней, то ли попросту от того, что бессовестные дворники слили фонарное масло для своих нужд.

Наташка брела, устало перебирая ноги. Дома ждал её ворох грязных вещей для стирки, и потерянный день придётся навёрстывать ночью. И кто-нибудь снова будет ругаться, что шум от неё. И есть совсем нечего. Ах, о чём она? Какая теперь стирка?!

«Может, и лучше бы в тюрьму, как генеральша грозилась?» – подумала Наташка и представила, как её, арестантку, выводят в тюремный двор – и непременно, непременно тот двор в Крестах (потому что о других тюрьмах она и не слыхивала). И вот ходит она по кругу, заложив руки за спину, а рядом – тот студентик в чёрной шинели, стоит в сторонке с голой красной шеей, курит папиросу взатяг. А потом их обоих ведут на расстрел.

На Чернышёвой площади уже сворачивали ярмарочные балаганы. Было тихо, лишь где-то шарманщик тягуче выводил неизменную шперль-польку. С Фонтанки поднялся ледяной пронизывающий ветер, и Наташка вынула из-за пазухи генеральскую шаль и закуталась в неё. Она медленно перешла мост, едва удерживаясь на скользких булыжниках, но на набережной вьюга всё-таки сшибла её с ног. Наташка с трудом поднялась, отряхнулась и по шажочку, осторожно, двинулась дальше. До патрикеевского дома было рукой подать. Надо только набраться мужества и явиться к генеральше пред ясны очи.

На углу Щербакова переулка Наташка решила передохнуть, присела прямо на сугроб. «Подумать, подумать хорошенечко, что сказать барыне!».

Но нужные слова не приходили на ум, голова была пуста, как новый бочонок. Лишь мороз-бондарь стягивал на лбу железный обруч, с каждым мгновеньем всё сильнее и сильнее. Да ещё в висках дёргались в дикой пляске давешние балаганные куклы на деревянных палочках. А из тёмных окон пустынного Щербакова переулка смотрели на Наташку сотни цыганских глаз, похожих на турецкие огурцы. Ветер громыхал жестяными раструбами водостоков: «Убили, убили великого старца!», и казалось – это дворник Савелий, Грушин муж, пришёл за нею и тащит её за воротник к околоточному. И вьюга залезала под платок и попискивала у самого уха тоненько-тоненько, козлиным тенорком: «Ах, глаза бездонные, пленили вы меня!».

И вдруг стало хорошо, очень хорошо: тепло разлилось по телу янтарной медовухой, распекло, как в натопленной бане, и все тревоги долгого дня уплыли куда-то, сгустились в одну лужицу и плескались теперь где-то за рёбрами – не достать, а и пусть, хорошо ведь, хорошо!

Наташка поняла, что засыпает в сугробе.

Сладостная мысль – пусть, пусть, пусть! – заполнила всю её целиком. Уснуть, умереть, и не будет больше ни шали, ни генеральши!

…Что-то горячее, мокрое вдруг ткнулось ей в щёку. Наташка с трудом разлепила ресницы. Рядом стояла на дрожащих тонких лапах Разбойка. Наташка завыла от жалости к себе, но поднялась.

«Убьёт – так убьёт! Ну моченьки ж больше нет никакой! Будь что будет!» – решила она.

Ноги сами привели её к дому. Дверь чёрного хода долго не открывали, потом заскрежетал засов, и раскрасневшаяся от печи Марья сообщила, что барыня «отбыла в концерт», слушать саму Полонскую, прибудет поздно, с гостями, на глаза показываться до утра не велела. Наташка кивнула, вспомнив афишную тумбу с величавой Полонской, и поплелась в свой флигелёк.

За целый день её каморка выстудилась, и сизоватый пар изо рта был отчётливо виден на фоне тёмных стен. Наташка открыла вьюшку, долго возилась со щепой, но наконец растопила печь.

«Возьму вот и сожгу бесовский платок!» – подумала она и поднесла шаль к пламени. Яркие оранжевые сполохи заплясали на блестящем шёлке. В отблесках вышитые розы налились каким-то нездешним беспокойным цветом, бутоны набухли и заалели – того и гляди распустятся! Жалко убивать такую красоту!

Наташка отдёрнула руку, и мысль – слабая, но уже оформленная, – заискрилась в её глазах.

Она вынула из бабкиного сундука лоскут белёной марли, отрезала круглый кусочек и, наложив на дырку, обметала по краям тонкой ниткой. Поглядела, подумала, затем аккуратно вынула несколько ниток из бахромы – так, чтобы было незаметно, – и вышила гладью розу: стежок за стежком, как учила когда-то покойная бабка. Перевернула и такую же розу «посадила» с обратной стороны – шаль-то была двусторонняя, без изнанки.

…А оно и хорошо, и ладно получилось!

Наташка поднесла вышивку к керосинке – ну хоть убейте, не отличить! И нить – «родная», сливается с фоном! Рассказать кому – не поверят! А то десять рублей выньте им!

Подивилась, да так и заснула, обнимая шаль.

* * *

С рассвета Наташка переделала всю вчерашнюю работу: выстирала скопившееся от жильцов бельё, перегладила тяжёлым угольным утюгом дюжину рубах и подштанников, сбегала к старой прачке Матрёне вернуть одолженный за жавелевую воду гривенник, а к одиннадцати часам, зная, что по обыкновению своему генеральша раньше с кровати и не вставала, поднялась по чёрной лестнице на бельэтаж. Дверь никто не открыл: видимо, Марья ушла в лавку, а кроме неё на кухне и не водилось челяди.

Наташка подождала, сколько могла, и поплелась к парадному господскому входу, перед которым обычно робела. Но сегодня всё должно быть иначе. Она ли не сотворила чудо? Не волшебство ли приключилось с ней – была дыра и нет её, а она, Наташка, не героиня ли русской сказки? Какая-нибудь Хаврошечка, про которую бабка в детстве рассказывала, влезла вот в ушко коровье или как-то там… Наташка уже не помнила. И даже колчерылые грифоны и встрёпанные медузы сегодня смотрели из своих надоконных будок по-иному, словно приняли её в свою стаю.

«Сказать, что залатала, – или за новую выдать? – размышляла Наташка. – За новую не грешно и денег попросить…»

Она снова вынула шаль, повертела на мыльном петроградском солнце, поднесла к глазам. Нет, сам чёрт не отличит!

– Наташа! Здравствуй, голубушка! – Иван Карлович стоял у козырька парадной и улыбался. – Вижу, сегодня глазки светятся, а давеча в слезах были. Ну и славно!

– Здравствуйте, Иван Карлович, – смутилась Наташка.

– Что же ты стоишь здесь?

– К Екатерине Львовне иду. Шаль вот отдать.

– Так заходи же!

Он открыл тяжёлую дверь, и торжественная мраморная лестница с лепными статуями у кудрявых чугунных перил поманила: входи, мол, не бойся. Вместе с Кольбутом они дошли до бельэтажа, и Иван Карлович, старомодно простившись, чем смутил Наташку ещё больше, поднялся выше, в свою квартиру.

Она постояла немного, собираясь с духом, потом потянулась к пузатому дверному колокольчику. Сердце прыгало, колотилось о грудину, и Наташке чудилось, что дверь ей откроет бородатая лопоухая гаргулья с фасада.

Но дверь отворила Лизавета. Наташка, сколько ни гадала, так и не поняла, кем она приходилась генеральше – прислугой или приживалкой. Груша говорила – «компаньонка», но слова этого Наташка не разумела.

– Я, здравствуйте, шаль вот вернуть… – начала Наташка. – С кухни не открывают…

– Так это ты, поганка, шаль спортила? – взвинтилась Лизавета. – Екатерина Львовна печалилась из-за тебя вчера весь день!

«Печалилась! – горестно подумала Наташка. – Знала бы твоя Львовна, сколько я слёз из-за шальки-то этой выплакала!»

Но ответить ничего Наташка не успела: в переднюю, как растаявшая от печева сахарная голова, в белом домашнем платье вплыла генеральша Патрикеева.

Холёные пальцы долго мяли шаль, прощупывали каждый вышитый цветок.

– Ты что, дармоедка, хочешь сказать – я штопаное надевать стану? – генеральшины водянистые глазки смотрели сквозь лорнет перчёно и недобро. – Ты вот это мне предлагаешь в театр? В концерт? Где целый свет будет меня в заплатках лицезреть?

– Но… Екатерина Львовна… – подала голос Наташка. – Не видно ж!

Генеральша ногтём тыкала в цветок – в соседний, соседний, не тот, что Наташка вышила!..

– Ты мне штопаное предлагаешь? Ты знаешь, безрукая, сколько шаль эта стоит? Да твоей жизни никчёмной не хватит, чтобы за неё расплатиться!

Генеральша цапнула шаль сухоньким кулачком и со всего маху огрела ею Наташку – длинными шёлковыми кистями по щекам. Та лишь присела чуть-чуть, закрываясь руками и тихонечко подвывая. Генеральша снова ударила, и ещё, и ещё. Лизавета стояла поодаль и криво улыбалась.

– Ты, паршивка, в моём доме помои до самой смерти выносить будешь да горшки ночные! Пикнешь – я на тебя в управу за воровство заявлю!

Они всё ещё стояли в прихожей, у раскрытой двери; Наташка от очередного удара увернулась, ринулась в проём – ипопала прямо в объятья Ивана Карловича.

– Моё почтение, Екатерина Львовна, – одной рукой снимая каракулевый пирожок с головы, а другой придерживая Наташку, сказал он и чуть поклонился. – Что Наташа украла у вас?

– Вот, Иван Карлович, полюбуйтесь! – генеральша потрясла шалью перед его носом. – Дырку прожгла мне. И заштопала потом, как ямщицкую рубаху. А это манильская шаль, из Мадрида мне привезли, память!

Прислонив едва живую от страха Наташку к стене и отдав подскочившей Лизавете шапку, Иван Карлович взял в руки шаль и придирчиво осмотрел её.

– Помилуйте, Екатерина Львовна, не вижу никакой штопки.

– Да вот же, вот! – патрикеевский палец снова ткнул наобум.

– Вышивку вижу, – продолжал Иван Карлович, – работа наитончайшая, тут девушку похвалить надобно!

– А вы, господин Кольбут, ещё её позащищайте! Позащищайте! Я-то давно за вашими настроеньицами наблюдаю! Ходит к вам всякий сброд! Пролетариев любите?

– Я, Екатерина Львовна, гостей своих с вами обсуждать не намерен. Я деньги за квартиру отдать пришёл.

– Что ж тогда вмешиваетесь? Холопку защищаете? – сузились генеральшины глазки.

– А справедливости ради.

– Справедливости! Заступник какой нашёлся! Может, и заплатить за неё желаете?

– Может, и желаю. Сколько хотите за ваше имущество?

Генеральша, и без того прямая, как мерный аршин, вытянулась, подобралась и, свернув нижнюю губу трубочкой, выдохнула с присвистом:

– Сто целковых.

Иван Карлович ничуть не смутился, хотя перепуганной Наташке и казалось, что он должен был от такой суммы непременно крякнуть. Но Иван Карлович невозмутимо вынул кожаное портмоне и протянул сотенную Патрикеевой.

– Вот, возьмите. А за квартиру, позвольте уж, вечером занесу.

Генеральшины тонкие брови поднялись – обе сразу – и, постояв будочкой на лбу, опустились на прежнее место. Птичья лапка потянулась к сотенной.

– Держи! – Иван Карлович протянул шаль Наташке. – Теперь она твоя.

Лизавета, манерно заламывая руки, запричитала:

– Екатериночка Львовна! Как же ж! Князев подарок продаёте!

Генеральша вдруг очнулась:

– Не продаётся!!!

Она рванула шаль из Наташкиных рук. Ткань морозно хрустнула.

– Ах ты, ведьма! Из-за тебя всё!!! – генеральша вновь замахнулась на Наташку, но Иван Карлович перехватил её руку:

– Вы, Екатерина Львовна, определитесь, что вам угоднее: продать мне шаль или получить за ущерб.

Генеральша расцвела пунцовыми пятнами, медленно сползавшими с щёк на шею и подбородок.

– За ущерб, – стиснув зубы, процедила она и прижала шаль к животу обеими руками. – Не продам!

Иван Карлович снова достал портмоне, положил туда сторублёвку и вынул два червонца:

– Возьмите вот. Здесь с лихвой за ущерб. И не переживайте, вижу – порвалось чуть-чуть, у края бахромы, ерунда. Наташа-мастерица вам зашьёт аккуратно.

Патрикеева взяла деньги и, снова придав осанке балетную стать, холодно процедила:

– Не надо мне больше её рукоделий! И видеть её не желаю! Пусть убирается. Марью пришлю к тебе с расчётом, сиди жди. Бельё раздать жильцам не забудь, иначе заявлю на тебя. И из флигеля съезжай немедля, чтоб к вечеру духу твоего не было!

И дверь захлопнулась перед ними.

Наташка прислонилась к стене, спустила на лицо платок. Слёз не было, лишь подрагивали веки. Что теперь? Куда она пойдёт? Родных-то в деревне не осталось, все на кладбище, а брат в матросы подался, найди его теперь!

– Ничего, Наташа. Что-нибудь придумаем, – сказал Иван Карлович и осторожно дотронулся до её горячей ладони.

Наташка стянула платок с лица, заморгала – часто-часто, будто соринки попали сразу в оба глаза. Растрёпанная коса лежала котёнком на её плече, щёки горели, обветренные губы с кровянистой болячкой вытянулись, чтобы произнести какое-то слово, но так и не решились.

– Сколько тебе лет, Наташа? – прищурился Иван Карлович.

– Шестнадцать… – робко ответила она, не смея посмотреть на него.

Он взглянул на неё как-то особенно внимательно, и от этого взгляда внутри у Наташки заиндевело.

– Ну пойдём, коли шестнадцать. Думать будем, что с тобой делать.

Поднявшись на пару ступенек, он обернулся:

– Ну что же ты, девонька? Не бойся меня. За что благоденствую, спросить хочешь? Ну, считай, за глаза твои бездонные-бездонные.

Не поднимая от земли этих самых бездонных-бездонных, она оторвалась от стены и покорно поднялась за ним в квартиру.

* * *

Семь лет спустя, в студёное выветренное декабрьское утро 1923 года, Наталья Терентьевна, невенчаная, но обожаемая гражданская супруга товарища Кольбута, главного инженера петроградского треста Главцемент, свежая и румяная, как крымское яблочко, пришла на Сенной рынок. В рядке с худыми, замёрзшими бабами, торговавшими всем, чем придётся: драповыми пальто, парчовыми шляпками с вуалью, манерными туфельками с застёжкой-пуговкой, ажурными блузами и прочим никому теперь не нужным тряпьём, она заметила старуху, держащую в руке что-то белое. И хотя надобность Натальи Терентьевны была в другом, она подошла ближе – и почувствовала сиплый бесячий лай внутри, у самого сердца: перед ней была она, та самая шёлковая патрикеевская шаль, с тонкой вышивкой гладью – белым по белому.

Знакомая прямая спина и водянистые глазки старухи теперь не вызывали ни холопьего страха, ни вообще каких-либо чувств.

– Почём платочек буржуйский? – свысока спросила Наталья Терентьевна.

– Недорого прошу, госпожа хорошая, – тихо просипела старушка. – А шаль дорогая, манильская. Из Мадрида. Берегла всю жизнь как сокровище.

Наталья Терентьевна поднесла руку и, не снимая малиновой лайковой перчатки, прощупала вышитую некогда её собственной рукой розу. Шаль по-прежнему была на диво хороша, играла шёлковым блеском на дневном свете, бахрома струилась лёгким жемчужным дождём и будто даже переливалась игристым музыкальным звоном.

– Возьмите, барышня, не пожалеете, – уговаривала старушка, впрочем, без особого торгашеского энтузиазма.

– Нет, не возьму, – ответила Наталья Терентьевна и выдержала пудовую паузу. – Штопаная она у вас.

И, развернувшись на каблучках, зашагала прочь.

* * *

Всю ночь Наталья Терентьевна промучилась от раздиравшего её надвое сложного чувства – смеси горькой оскоминной ненависти и щемящей острой жалости к былой своей барыне. Под утро она наконец задремала, но тяжёлые смурные думы всплыли беспокойным горячечным сном, в котором она, холёная, под шелестящий человеческий гул грязных рыночных рядов, вырывает у старухи шаль, и материя рвётся с треском, а Патрикеева смеётся, открыв беззубую пасть – тёмную на морщинистой пергаментной коже, как дыра на вышитом шёлке.

Проснувшись, Наталья Терентьевна пролежала час в постели, не шевелясь и не открывая глаз, затем поднялась, залпом выпила большую рюмку наливки из спрятанного от Кольбута в кухонном пенале графинчика и послала Грушу в Сенные барахольные ряды купить у старухи белую шаль, да наказала при этом непременно дать две цены.

Бывшая дворничиха Груша – опекавшая Наташу в первый год жизни в Петербурге, а теперь, после того, как муж её сгинул в жаровне злых революционных дней, а дети не пережили тифа, взятая домработницей и няней в семью Кольбутов, – припустила на всех парах к рынку.

* * *

Манильская шаль, вышитая розами райского сада – белым по белому, – прожила в доме Кольбутов весьма своеобразную жизнь. Сначала она украшала рояль, купленный Натальей Терентьевной из мещанской прихоти, а когда его продали – из-за того, что никто на нём не играл, – служила скатертью на кофейном столике. Многочисленные визитёры ставили на шаль чашки и стаканы без блюдец, и дивный шёлк навсегда сохранил их рыжеватый окающий отпечаток.

Со временем её прожгли папиросой в нескольких местах – и долго ещё потом на её белом нежном теле зияли тёмные глаза. Бездонные-бездонные, конечно, как и у самой молодой хозяйки.

Квадратные пуговицы

Латунный колокольчик у входной двери звякнул тихо и немного виновато, словно оправдываясь; кенар в посеребрённой клетке отозвался скрипучим фальцетом. Горничная Мавруша бросилась открывать, долго возилась с замком, и, наконец, распахнула дверь. Приподняв край тяжёлой портьеры, в прихожую шагнул закройщик Шапиро, сутулясь и прижимая к животу бумажный свёрток, перевязанный толстой бечёвкой.

– Костюмец принёс. Почти готов-с. Примерить надобно-с.

Мавруша приняла шляпу, засуетилась, снимая с гостя пальто и отряхивая снег с пелерины.

Внутри квартиры зашаркали тапочки: хозяин, любивший поспать до одиннадцати, торопливо искал халат.

* * *

Костюм обещал быть идеальным. Андрей Андреич Кум-Лебедянский, главный редактор «Петроградского музыкального листка», изогнул шею, выудил в зеркале часть собственной спины, обтянутой дорогим аспидно-синим сукном, и заулыбался своему отражению.

«А умеют же, черти», – подумал он, с некоторым восхищением наблюдая, как порхает вокруг него, точно летняя мушка, сухонький лысоватый Шапиро, где-то подкалывая булавкой, где-то рисуя мелом одному ему понятные пунктирные штришки.

Андрей Андреич мельком взглянул на фотографию в тяжёлой бронзовой рамке. Там он с дочерью Натальей стоит, облокотившись на перила белой бутафорской лестницы, а позади плещется нарисованное море. И карточка-то сделана всего месяца два назад, но до чего молодо он вышел, иной не даст и сорока лет, точно не папенька, а кавалер он статной красавице Наталье. Усатый фотограф тогда всё щёлкал языком и приговаривал: «Какая изумительная пара!».

«Рано ещё записывать меня в старики!» – прищурился Андрей Андреич, снова поворачиваясь вокруг зеркала и втягивая живот. Костюм скидывал лет десять, а то и больше.

– Цвет, цвет, Андрей Андреич! Капитально к лицу вам! В Париже только у Дусе и Пакена такое сукно сыщете-с! – суетился Шапиро. – И фасончик-с молодит.

«А ведь и правда, – подумал Андрей Андреич. – Не скажет теперь хитрый лис Волобуев в своём бульварном журнальчике, что, мол, пропахла старая гвардия нафталином!»

– Пуговички-с принёс. Взгляните, – закройщик разложил на столе разноцветную россыпь, выудил нечто квадратное. – Вот эти-с, любезнейший Андрей Андреевич, самое то будет. С этими пуговичками-с вы первейшим франтом обозначитесь!

Ловким движением пальцев Шапиро прикрепил к сюртуку на английскую булавку чёрную квадратную пуговицу и отошёл шага на три полюбоваться.

– Уж больно… – Андрей Андреич подыскивал точное словцо. – Уж больно авангардно…

– Что вы, золотой мой Андрей Андреевич! – замахал коротенькими ручками закройщик. – Вы уж поверьте моему опыту. Именно квадрат-с, именно квадрат-с! Это самый перфексьон! Магическая сила! Апогей! Пик Памира! Только, только квадрат-с!

Андрея Андреича одолевали сомнения. Не обсмеют ли? Хотя и окружают его люди искусства, и многие ещё и не то на себя напяливают, но всё же…

– Да с таким костюмцем вы покажете им, – уловил его мысли Шапиро, – и изъявите-с, что лучше кого бы то ни было… На пенном гребне волны-с, за пояс их всех заткнёте! Убьёте наповал!

Шапиро быстро тыкал пальцем в потолок – туда, где висела разлапистая люстра, как если бы именно там и находились незримые «они», кого новый костюм должен был убить наповал.

– Чистый модерн-с! – палец закройщика, точно шило, проткнул петлю и сковырнул пуговицу, как сливовую косточку. – Ведь двадцатый век! Пятнадцатый год на исходе! Закостенелая классика отступает перед бодрым шагом футура!

«А ведь прав, поди, – размышлял Андрей Андреич, вертя в руках пуговицу. – Что ж я, совсем пыльный старик? Закостенелая классика! Пусть знают, что и Кум-Лебедянский кое-что смыслит в тенденциях!»

Он ещё раз взглянул на фотографию, подмигнул себе, моложавому, и красавице-дочери, представил, как придёт в костюме на вернисаж и как знакомые будут разглядывать его, почувствовал немое уважение в кивках издателей, и зависть в глазах модников, и восхищённый шёпот молоденьких худощавых поэтесс. И улыбнулся в бородку втайне от Шапиро.

* * *

Мавруша закрыла за гостем дверь, собрала в гостиной поздний завтрак. Настроение у Андрея Андреича было отличное. Закройщик успеет к Рождеству, и можно было подумать о предстоящих визитах. На тарелке дымились сырники, густая шапка сметаны на блюдце напомнила утренний разговор, в ушах звенел голос закройщика: «Пик Памира». Андрей Андреич захохотал, отправил в рот большой кусок кулебяки и развернул свежие «Ведомости». За сводками новостей с фронта и анонса рождественских лотерей он увидел обведённое двойной рамкой объявление о выставке в арт-галерее товарищества «Новое искусство» на Мойке. Глаза выхватили обрывки рекламных фраз: объединение «Синий всадник»… экспрессионисты… новое слово… Кандинский, Верёвкина, Франц Марк, Явленский… бурлеск красок и линий…

Знатоком современной живописи Андрей Анд-реич себя не считал, однако в своём кругу слыл человеком тонким, не чуждым новым веяниям искусства. Вернисажи последних лет чаще вгоняли его в глубочайшую тоску, однако сегодня был какой-то особенный день. То ли синяя суконная искра, то ли квадратные пуговицы так взбодрили его, только день он решил непременно перекроить на новый лад: сперва на вернисаж, а затем уж, к вечеру, и в редакцию. И, довольный собой, с наслаждением отхлёбывая крепкий чай из расписной пузатой чашки, Андрей Андреич принялся обводить рекламу карандашом.

Но не успел он просмотреть газетную полосу до конца, как требовательно заговорил колокольчик у входной двери и, вторя ему, заголосил кенар.

– Кого ещё нелёгкая принесла? – Андрей Андреич поставил чашку на блюдце и взглянул на остывающие сырники.

Мавруша засеменила в прихожую, на ходу снимая передник; кряхтя, отодвинула тугой засов. Послышалось её ойканье и молодецкое басовитое «здоровы будете», в дюжем перекате которого Андрей Андреич не смог уловить знакомых нот.

В комнату, словно снежный ком, да прямо в неснятых калошах ввалился молодой человек и, пихая лохматую шапку оторопевшей Мавруше, зычно вопросил:

– Вы будете господин Кум-Лебедянский?

Андрей Андреич хотел было произнести что-либо изящно-светское, подходящее ситуации, но, сбитый с толку румяным здоровым видом непрошеного гостя, лишь сумрачно кивнул и предложил ему раздеться в передней, зачем-то прибавив: «Хотя бы верхнее».

Через полминуты гость снова возник в гостиной, приглаживая пятернёй непослушный соломенный вихор:

– Позвольте отрекомендоваться. Макар Твёрдый, поэт.

Его обветренные пальцы забегали по деревенской косоворотке, будто бы он чесался, потом пятерня нырнула за воротник, и Андрею Андреичу показалось, что сейчас он выудит блоху.

«Под Клюева старается, – подумал, оглядывая гостя с ног до головы, хозяин. – Крестьянский поэт. Впрочем, в нынешних салонах успех бы имел. Независимо от качества стишат».

Макар, пыхтя и отдуваясь, достал из-за пазухи белый конверт, приложил его к животу, разгладил лапищей, словно чугунным утюгом, и вручил хозяину.

– Изволите чаю? – спросил Андрей Андреич, делая Мавруше знак глазами; на столе тут же появилась вторая чашка.

Пока гость уплетал за обе щеки сырники, кулебяку и припасённую Маврушей к обеду холодную буженину, Андрей Андреич вчитывался в мелкий знакомый почерк и никак не мог взять в толк, отчего его старинный друг Яблоков, консерваторский педагог и человек серьёзный, взялся покровительствовать этому увальню.

– Говорил, напечатаете меня, – комментировал с набитым ртом Макар. – Уверял, что не откажете.

– Так ведь, милейший мой, у меня не поэтический альманах, а «Музыкальный листок». Мы не печатаем поэзию.

Макар оторвался от еды и так посмотрел на Андрея Андреича, что тот ещё раз пожалел, что не пошёл с утра пораньше в редакцию.

– Ну иногда, конечно… Исключительно патриотические вещицы. Оды Родине, например. То, что можно положить на музыку. Мы же – музыкальное издание. Вы пишите патриотические оды?

Макар пожал плечами, прожевал буженину, чинно вытер рот салфеткой и, резко встав – так, что с грохотом опрокинул стул, – начал декламировать стихи.

Андрей Андреич нашёл, что муза у поэта Твёрдого была капризной. И, хотя к поэзии он относился критично, отметил про себя, что некоторые четверостишья были неплохими.

– Вот же я – про рожь и про жнивьё. Чем не Родина? – гремел Макар.

Отказывать Яблокову Андрей Андреич не хотел, да и что за услуга – сущая безделица: напечатать на две колонки, не больше.

– Да-да. Вот предыдущее, про русский пот и страду. Это, пожалуй, возьму.

Довольный гость кивнул и боле ни о чём не просил, чем приятно удивил хозяина. Андрей Андреич даже потеплел и подумал: «Что я, право, точно старый ворчун. Буженину ему пожалел. Вот она, наша молодая румяная смена!».

– А что, друг мой, надолго ли в Петрограде?

– Один день. Переночую у двоюродной тётки. Потом домой, на Псковщину. Работать надо. Писать! – Макар отвалился на спинку стула и свёл к переносице пшеничные брови. – Да и женюся я. За подарками приехал. Уже набил мешки!

И снова Андрей Андреич просиял. «Что я, в самом деле, встревожился – вот молодой парень, поэт, ночевать не просится, подарки уже купил. А я, как скупердяй, сжался весь: не дай бог что выпрашивать вздумает. А стишата – безделица сущая, напечатаю, не бог весть какая и услуга». И тут же, как в довесок, вспомнились слова Гришки Распутина: «О народушке надо думать. О народушке».

– Вот что, сердечный мой поэт. А не желаете ли приобщиться к искусству? Один день в Петрограде – это ведь ого-го как много значит для тонкой поэтической души, ого-го! – и Андрей Андреич указал на рогатую люстру – туда, куда час назад тыкал коротеньким пальцем Шапиро.

Идея была проста и никак не сбивала намеченных на день планов Андрея Андреича: крестьянский поэт был любезно приглашён сопровождать его на выставку в арт-галерею.

* * *

От Песков, где жил Андрей Андреич, до Мойки добрались на извозчике. Искрился снег, и в жёлтом свете фонарей город был торжественно красив, словно принарядился к рождественской неделе. «Возьму над ним, так сказать, культурную опеку, – в благородном порыве думал Кум-Лебедянский, поглядывая из-за высокого воротника на Макара. – Мальчишка ещё, возраста дочери, а то и моложе. Пусть запомнит Петроград таким, каким Я его покажу».

У галереи толпился народ, экипажи и таксомоторы.

– Мой друг, сейчас вы станете сопричастны удивительному, волшебному превращению. Я даже завидую вам малость, – Андрей Андреич по-отечески похлопал поэта по широкой спине. – Завидую, потому что вы впервые увидите экспрессионистов.

Макар шмыгнул носом и последовал за Андреем Андреичем в высокую дверь, которую любезно открыл перед ними бровастый вернисажный распорядитель.

В залах было людно. Андрей Андреич наблюдал за поэтом, но по выражению его лица не мог понять, задела ли хоть одна из работ какие-то потаённые струны Макаровой души. У одной из картин поэт остановился, встал, широко расставив ноги, и громко спросил:

– А почему у девочки лицо зелёное?

К ним со всех сторон устремились любопытные взгляды. Андрей Андреич взял Макара под руку и, снисходительно улыбнувшись, прошептал:

– Тише, друг мой. Это Явленский.

Макар удивлённо посмотрел на Андрея Андреича, ожидая, видимо, продолжения фразы. …Явленский… и что? Но продолжения не последовало.

Рядом с зелёной девочкой на стене висели красные дома, похожие на собачьи будки, синие вытянутые старухи и, судя по ноздрям, лошади; дальше же – что-то невыносимо абстрактное в асимметричной раме. Выражение лица у Макара было такое, как если бы он хотел сплюнуть, но стеснялся.

– Не понимаю я. Чего они все охают? Палки какие-то. Рожи на портретах кривые и цветов ненатуральных. А это что, зигзаг – или рука у него дрогнула? – он ткнул в полотно Франца Марка и наклонил голову.

Андрей Андреич терпеливо дослушал темпераментные отзывы далёкого от тонкого столичного искусства псковского варвара, выдержал паузу и, словно пробуя на язык каждое своё круглое слово, смакуя его ароматный сдобный привкус, произнёс:

– Эти линии, Макар. Взгляните на эти линии. Как прекрасны они, Макар, как величественны в своих изломах! Это новые формы, Макар. О, это уже не робкий поиск – это истинная экспрессия, идущая от адамовых истоков совершенного естества! Не ищите портретного сходства, Макар. Эти лица смотрят в суть вещей, и пусть они, как вы говорите, кривы, но вслушайтесь в себя, Макар, вслушайтесь!

Поэт задвигал скулами, от чего уши его зашевелились, – видимо, и правда попытался последовать совету и вслушаться в себя. Андрей Андреич продолжал:

– Как плоски теперь кажутся окаменелые традиции академической живописи, как лапидарны! Взгляните, – он подвёл поэта к портрету кормящей матери, на котором сквозь штрихи и кляксы проглядывала вытянутая женская грудь с соском. – Зачем нам пресная скука бесстыжих венер? Они холодны. Здесь, здесь горячая кровь, здесь жар экспрессии! Вот она, новая мадонна!

Макар приблизил нос к фиолетовому мадонниному соску. Андрей Андреич мог бы поклясться, что услышал, как медленно и скрипуче двигаются шестерёнки в его черепной коробке.

– Вы же поэт! Вы рыцарь муз! Вам ли не испытывать здоровый восторг от новых форм!

– Старые формы попривычней будут. Не по-нашему всё это как-то… – процедил сквозь зубы Макар.

Андрей Андреич снисходительно улыбнулся и почувствовал себя молодым и по-весеннему свежим. Вот стоит сейчас рядом с ним парень – кровь с молоком, а ведь дряхлее его будет, хилее в своих заскорузлых воззрениях на отжившее искусство! Ах, жаль, не успел Шапиро с костюмом! Как бы хорошо смотрелся синий сюртук на вернисаже! И непременно с авангардными квадратными пуговицами!

Андрей Андреич выпрямился, приосанился. И как-то жалко стало Макара Твёрдого. Не понимает, не понимает… Старик в молодом теле!

– Почувствуйте, мой друг, почувствуйте! Какая магическая сила в этих полутонах, в этих непривычных, новых изгибах! Закостенелая классика отступает перед бодрым шагом футура! Присмотритесь: это же перфексьон, пик Памира!

Андрей Андреич вдруг поймал себя на том, что говорит словами Шапиро, осёкся и закашлял.

* * *

Вышли молча. Распрощались. Макар Твёрдый сбивчиво поблагодарил Андрей Андреича, натянул нелепую лохматую шапку и пошёл прочь.

Андрей Андреич решил пройтись до издательства пешком, благо не так уж и далеко – минут двадцать по хрустящему снежку. Рано, рано его записывать в старичьё! Да он, поди, раза в два старше псковского поэта, а ведь моложе того по духу будет! А всё – искусство, свежая кисть молодых, свобода иных форм! И так дышалось хорошо… Андрей Андреич развязал кашне и шёл, наслаждаясь свежим декабрьским воздухом, – пальто нараспашку, жарко, жарко, горячит кровь!

На Миллионной, у типографии «Северная печатня», его догнал Гораций Волобуев, главный редактор журнала «Овод», – шумный тучный человек с ветчинным носом.

– Дружище! – заорал Волобуев на всю улицу. – Пойдём со мной к мадам Добычиной! Футуристы там. Такого, брат, долго ждали! Экая, скажу тебе, выставка там!

– Да я только что… – замямлил Андрей Андреич, жалея, что не пошёл через безлюдный Мошков переулок. – Только что с вернисажа. «Синий всадник», новые формы…

– Да брось! Твой «Синий всадник» – сущее старьё по сравнению с тем, что у Добычиной! Вот там, брат, настоящие формы, настоящее новое искусство! Супрематисты, слыхал?

– Нет, – наморщил лоб Андрей Андреич. – Не слыхал.

Но любопытство взяло верх: подождёт редакция, уж больно красочно возбуждался Волобуев.

– А и пойдём!

До дома Адамини на углу набережной Мойки и Царицына луга дошли скорым шагом. На двери, под вывеской «Художественное бюро Н.Е.Добычиной», висел чуть испачканный ватман, на котором большими чёрными буквами было выведено «Последняя футуристическая выставка картин “0,10”».

– Последняя! Чуешь, старик? Всё! Искусства больше нет. Умерло. Это – высшее. Самый пик, понимаешь? Выше просто не может быть! Апогей!

Народу было мало. Вдоль стен висели картины со сложной геометрией, в рамах и без – Андрей Андреич их даже не разглядывал, влекомый Волобуевым в дальнюю залу. Там, будто икона в красном углу крестьянской избы, висел ОН – чёрный квадрат на белом фоне.

– Геометрия божественного естества, – прошептал ему Волобуев. – Малевич.

– А как называется? – зачем-то спросил Андрей Андреич.

– «Чёрный квадрат», – восхищённо просвистел в ухо Волобуев.

Андрей Андреич долго стоял, сложив руки за спиной, и вглядывался в картину. И вот-вот, казалось ему, ещё мгновение – и постигнет он тайну божественной геометрии, вот ещё доля секунды… Но квадрат уплывал от него куда-то вдаль, полз по стене в окно, вытекал в форточку прямо на скованную седым льдом Мойку, насмехался над Андреем Андреичем, чуть ли не хохотал басом.

– Это вершина, брат, это вершина! Пик Памира! – перекатывал звуки в горле Волобуев, точно голубь.

При этих словах Андрей Андреич вздрогнул и, нацепив пенсне, поднёс глаза к чёрному телу квадрата.

– Вот она, горячая кровь, жар экспрессии! Магическая сила! Ты ведь находишь?

Андрей Андреич силился, но не находил.

– Но почему квадрат? – вдруг спросил он.

– Совершенство! – ткнул себя шапкой в грудь Волобуев. – Искусства – нет. И не было до сегодняшнего дня! Закостенелая классика отступает перед бодрым шагом футура! Апогей! Пик Памира!

Андрей Андреич вдруг чётко услышал в словах Волобуева шепелявый вкрадчивый голос Шапиро. Казалось, тот издевается над ним: влез вот в квадрат, назвался новым искусством. Старый бес-закройщик! Мистика!

Что-то смущённо пробормотав Волобуеву, Анд-рей Андреич не к месту старомодно раскланялся и быстрым шагом пошёл к выходу.

Поднявшийся ветер на Царицыном лугу рвал шапку, плевал снегом в лицо, забирался под воротник, щупал рёбра под пальто, точно нищий – свой медный грош в кармане. Андрей Андреич шёл, ссутулясь, казался он себе даже ниже ростом, и намечающаяся плешь на затылке вероятно, блестела под шапкой.

…Какое нелепое желание – возвыситься над этим давешним мальчиком, деревенским поэтом!

И что он, он – Кум-Лебедянский – смыслит в искусстве? Ноль. Это про него говорил плакат на доме Адамини «Ноль-десять». Дряхлый старик! Глупец! Смешон, смешон! «Только квадрат-с!» – свистел в ушах голос Шапиро.

В глазах темнело, и проталины на Царицыном лугу казались чёрными квадратами. Они будто подскакивали на замёрзших кочках, бесновались, хохотали. А ветер всё рвал полы пальто, и чудилось Андрею Андреичу, будто и пальто его скроено из наглого чёрного квадрата – и не выбелить его ничем, не вытравить и даже углы ножницами не закруглить…

* * *

Поднявшись в свою квартиру и постояв минуту, прислонившись к натопленной изразцовой печи, он подошёл к секретеру, взял перо и бумагу и вывел убористым почерком – без завитух, на скорую руку:

Любезнейший Лейба Яковлевич,

Пожалуйста, не надо квадратных пуговиц. Пришейте что найдёте, привычных форм.

И, подписавшись размашисто, велел Мавруше одеваться и бежать к закройщику в Дегтярный.

Коробка с зефиром

Почему Сева Гинзбург вышел из этой истории целым и невредимым, осталось загадкой для всех.

В тот полупрозрачный, начищенный до синевы день тридцать шестого года, когда август уже источился, а до бабьего лета было ещё далеко, все по традиции собрались у Муры.

Шуршала пластинка с Лещенко, звенели стаканы и оставшиеся от барского сервиза пузатые бокалы, шелестела сама Мура – своим лёгким шифоновым голосом и складками просторного зелёного платья, скрывавшего её всю, от горла до пят, и делавшего её похожей на перчаточную куклу. Лились голоса, и было так легко и уютно в её маленькой квартирке в Соляном переулке, что всё вне этих стен казалось далёким, искусственным, происходящим где-то в другом, придуманном, театральном мире. И транспарант с портретом Кирова, край которого был виден из узкого Муриного окна, и вышагивающие строем по улице курсанты-красноармейцы, и прохожие, чему-то незаслуженно радующиеся. И сам город.

В этот раз удалось собраться всей Артели, как они сами себя называли. Пришёл даже Шляпников – всегда элегантный, с заграничным лоском, влюбляющий в себя всех поголовно, от пионерок до старух, любимчик фортуны и страшный болтун. Скарлатинным обложенным языком змеился его галстук, поблёскивали итальянские запонки из гагата, скрипели новые лаковые туфли… Даже если за вечер он не проронил бы ни слова, всё равно наутро многие бы поклялись, что имели с ним задушевный разговор.

Пришёл он не один, а прихватил ещё и Борьку Райского, поэта и скандалиста, чем обеспечил балаганное настроение на целый вечер. Борька, переболевший в прошлое десятилетие НЭПом, как детской корью, одевался – подчёркнуто «массово», по-советски: в то, что лежало на прилавках и носилось каждым вторым ленинградцем. И эти мешкообразные коричневые брюки, и белая сатиновая рубашка, вытертая на локтях, и ремешковые сандалии так контрастировали с его шумной натурой, беспокойными ручками, купеческим носом-уточкой и полными, похожими на барбарис губами, что вся Артель неизменно просила Севу «бросить всё» и написать Борьку – а хоть бы и карандашом, а хоть бы и только одно рыльце. Сева обычно хмыкал и соглашался, и рождалась карикатура – милая, чуток гротесковая, и Борька хохотал, бил себя по ляжкам, вытирал бисерные капли пота со лба дамским носовым платочком, но потом недели две дулся на Севу.

Вернулся из Москвы всклокоченный Лоскутенко с ворохом отпечатанных на машинке листов в замусоленной папке на тесёмочке, и гости осторожно переглянулись с Мурой: не грозит ли это читкой рифмованной зауми до ночи? Но Мура всех успокоила, стрельнув глазами на батарею непочатых водочных бутылок на подоконнике: все в Артели знали, что алкоголь действует на Лоскутенко как хороший кляп. Изрядно выпив, он мог заткнуться на середине стихотворной строчки и больше за вечер не проронить ни слова. Правда, довести его до этого спасительного для всех состояния было отнюдь не просто, требовалась умелая дозировка – но Мура справлялась.

Ещё в прихожей Лоскутенко кивком подозвал Севу и сунул ему коробку с зефиром, перевязанную крест-накрест грубой бечёвкой. На недоумённый Севин смешок он ответил:

– Возьми домой: потерять боюсь, я же могу напиться сегодня. А на днях загляну к тебе, почитаем, что не для лишних ушей, не для Муркиной шушеры.

Сева сладкого не любил, но кивнул, заранее кисло предвкушая убитый вечер вкупе с сомнительным счастьем слушать долгопятые вирши, и почувствовал кусачую тоску от невозможности увернуться от непрошеного гостя. Ладно уж, подумал он, попьём чаю, поговорим; не до утра же, в самом деле. Положив коробку поверх своего портфеля, горевавшего в прихожей в компании таких же пожёваных кожимитовых собратьев, Сева услышал очередную трель дверного звонка, на этот раз – весёлым кодом: короткий – пауза – длинный и три коротких. Так звонил только Жорка Аванесов, и Сева невольно заулыбался, радуясь, что компания наконец-то разбавится по-настоящему нескучным человеком.

Жорка тоже пришёл не один – с незнакомой юной девицей, молчаливой, пугливой и бесцветной, одетой во что-то ситцево-серое, с мышиного цвета пучком тонких волос, забранных в хвост осыпающейся шёлковой тесёмкой. Она явно страдала, не находя себе места в шумной компании, цеплялась коготками, как ялтинская обезьянка, за Жорино плечо, и лишь когда Мура милостиво позволила ей помочь на кухне – впервые улыбнулась, радуясь спасительной возможности хоть где-то себя применить. О ней даже шептаться было скучно – очередная дева, каких у Аванесова был кулёк с горкой. Она не ходила, нет, а тихо курилась над сидящей по-восточному на ковре встрёпанной компанией (стульев у Муры всегда не хватало), и так удивительно сливалась с мебелью, оконной кисеёй, обоями, посудой и книгами, что даже Мура, с её намётанным хозяйским глазом, вплывая в комнату с подносом еды, вертела головой, не сразу находя её, и вздрагивала, когда поднос подхватывался из её рук услужливо-невидимой девушкой.

Нет, всё же потом пошептались немного. Было непонятно, как Жорка, удачливый и неглупый журналист «Смены», со связями и хорошим французским, с толстой записной книжкой телефонов и адресов самых лакомых ленинградских красавиц, мог захотеть угоститься таким вот рядовым грибком-сыроежкой – ни в суп, ни в сушку. Разве что, да, юна, оскорбительно юна. Впрочем, в последние годы Аванесов отчаянно стремился оставить своё семя, не важно в ком, главное – скорее, скорее и много, много, плодя брачных и внебрачных детей по штуке в полугодие.

Последними пришли две дамочки. Ларисса – именно так, с двумя «эс», по-фессалийски, – была завсегдатаем Муриных сборищ, хотя саму Муру не любила, считала напыщенной гордячкой. Мура же всегда смотрела на Лариссу снисходительно: мол, что взять с музыкальной критикессы, обезображенной ежедневным морально-духовным промискуитетом с советскими поэтами-песенниками. До прилюдных перепалок обе дамы никогда не опускались, но с удовольствием использовали любой малый шанс вставить в адрес друг друга шпильки в частных разговорах на прочих сборищах – разумеется, если соперница при том не присутствовала.

Ларисса ходила к Муре – из-за Севы. Тот про это знал, но не подавал виду. Хотя, ему и нравились женщины Лариссиного типа – пышные в груди и бёдрах, с полными округлыми руками, и при этом тонколицые, с алебастровой кожей и аккуратными точёными носиками, – но Ларисса чем-то отпугивала его, а что́ в ней было не так, он сказать не мог.

Лариссина приятельница Соня Павич, наоборот, Севу не переваривала – а Муру обожала, дарила ей недешёвые торгсиновские духи и всячески гордилась дружбой с ней. Соня была гораздо умней и интеллигентней большинства артельских шалманщиков, хоть и работала простым методистом в Политехническом. Она знала наизусть много стихов, приятельствовала с Ахматовой и Шкловским, но не кичилась этим. Её мягкое лицо в лёгком кружеве чёрных, с ранней сединой кудрей любому новому гостю непременно казалось знакомым, и эта эфирная радость узнавания мгновенно делала Соню близкой, полностью располагающей к себе.

Было ещё человек шесть, из всегдашнего Муриного окружения, все – околотеатральные, много курящие, спорящие, привычные, свои. Приглашением в дом – дорожили. Кто-то обронил в тот вечер: «Пока собираемся у Муры, солнце встаёт на востоке». Было приторно от этих слов, но и правда тоже в них была. Есть Артель, есть Мура и её вечера, – и значит, всё хорошо.

Мура была неофициальной вдовой большой партийной шишки, и любовник её, умерший от разрыва сердца прямо на заседании президиума два года назад, незримым образом продолжал благодетельствовать Муре и после своей смерти. Её – не трогали. Сева не раз шутил, что Мура водит шуры-муры с загробным миром и что фавор высокопоставленного покойника очень скоро обернётся всем ого-го какой лямбдой, но его не слушали. Поверить в то, что с Мурой и её окружением произойдёт хоть какая-нибудь малая неприятность, было невозможно.

* * *

Но неприятность произошла. И немалая.

Первым взяли Шляпникова. На следующий же день. Шляпникова! С его-то тестем в правлении Союза писателей, со связями в торгпредстве и личной дружбой с семьёй Енукидзе!

Через несколько часов после ареста незваные гости заявились к Муре и долго выспрашивали подробности вечера. От них она и узнала об аресте Шляпы, а вот зачем они ей это сообщили, было непонятно; не иначе – с определённым умыслом. Мура строила из себя богемную дурочку, путала падежи и имена, смеялась глуповато на каждый вопрос, пыталась вызвать в служивых людях участие к своему дебилизму, – и к ночи от неё отстали.

Ей не пришлось никого «сдавать» – но список гостей и машинописные распечатки, кто что говорил, уже были у них: Мура краешком глаза углядела, когда молоденький лейтенантик разложил компроматный пасьянс у неё на плюшевой скатерти.

Рядом стоял сутулый в штатском, он что-то ей всё время шептал с полуулыбкой, но что́ – она не помнила, лишь только смотрела на его рваное, как от собачьей драки, ухо и заворожённо кивала.

* * *

Сутки позже, когда артельцы разбирали каждую минуту того вечера, пытаясь вспомнить, что и в какой момент пошло не так, – никто толком так ничего и не придумал, были лишь осторожные домысливания.

Да, говорили о Гражданской войне в Испании – но о ней сейчас говорили все. Мусолили тему скандала с Шостаковичем и снятие «Леди Макбет Мценского уезда» из репертуара Ленинградского Малого оперного за малохудожественность и «сумбур», как писала «Правда». Но ведь ничего политического, да и скандалу-то уже полгода, а что опера с помпой идёт за границей – это не секрет. Может быть, кто-то «Правду» слегка покритиковал, но ведь – музыка же, ничего крамольного! Ларисса остро высказывалась о публикациях Сейфуллиной и Суркова, досталось и Слонимскому, и кто-то пошутил, что у Лариссы просто неприязнь к литераторам на букву «С»; посмеялись, сопоставили с двойной «эс» в её имени, притянули-зарифмовали-поёрничали…

А и всё.

* * *

Встретились в Таврическом саду, у новой эстрады. Сева организовал общий сбор, пришли все, кроме Жоры Аванесова, уехавшего по заданию своей газеты делать репортаж в каком-то передовом колхозе. К этому времени бедный Шляпников был уже двое суток в НКВД, и сведений о нём достать не представлялось возможным. Мура сидела на скамеечке бледная, какая-то монолитная, как заметила Соня, подобная вятской игрушке – сделанная из одного куска глины.

– Я ведь нечасто выхожу из дома последний месяц. Из-за давления, – Мурин шёпот заглушал голосистый чтец, вцепившийся в стойку микрофона на краю эстрады. – Когда они успели поставить?..

Она не сказала «прослушку», но все поняли.

– Машенька, да неужели? – охнул Лоскутенко.

Мура пожала плечиками.

По пятому разу вспоминали болтовню за ужином, и каждый пытался выудить из памяти, что́ говорил именно он. И все откапывали у себя что-то очень страшное. Сева называл это «эффектом сказочника»: когда вспоминаешь то, чего не было, домысливаешь, вливаешь несуществующий смысл в незначимые фразы и действия. Варишься в первичном параноидальном бульоне; сам себе шьёшь статью.

– Шляпу взяли! Шля-я-япу! – подскуливала Ларисса, хватаясь за голову, и выглядело это так, будто она собирается рвать на себе волосы.

Трезвомыслящим оставался лишь Борька Райский. Почесав мощный затылок, он басовито изрёк:

– Хватит об этом думать. Ничего ТАКОГО сказано не было. Я ручаюсь. Я трезв был.

Легче от его слов не стало. Ну, может, самую малость. И тут вспомнили про недавно изданную книжку, «Песнь о вещем Олеге» с иллюстрациями Васнецова. Книжица эта, тонкая и хлипкая, лежала у Муры на этажерке, пока Сева – да-да, это был Сева, – не пустил её по рукам, тыча пальцем в картинку на обложке. А там, а там… Если внимательно смотреть… На Олеговом мече узор, и видно же, ей-богу, что будто выведено «Смерть Сталину». И усатый профиль на ножнах. Это если приглядеться. Все и пригляделись. Хмыкнули! Ай да Васнецов, икается ему, небось, на том свете. Тиснёный узор, каким задумал его живописец, претерпел лукавое превращение, обезображенный топорной советской печатью. Чёрт бы побрал этого Севу! Ведь никто бы ничего и не разглядел, если бы он носом не ткнул…

Но Борька, профильтровав через могучий мозг те расстрельные две минуты, когда книжица гуляла по рукам, весома произнёс:

– Так молча ж всё было! Руку даю на отсечение!

Лоскутенко закивал, мелко тряся головой и украдкой поглядывая на Севу. И артельцы согласились с Райским, кристально отмыв – до скрипучего блеска – в памяти тот роковой эпизод. Многие зачем-то вспомнили, что даже не прикасались к книге. Книга плыла над тарелками, и всё происходило беззвучно: кто-то лишь ухмыльнулся, кто-то заговорщицки прищурился, кто-то поднял вверх большой палец – о том, кто́ это был, все великодушно решили умолчать. По поводу казусов иллюстрации не было обронено ни одного слова.

Так как же прослушка?

Мысль о том, что стукнул кто-то свой, пугливо дёргалась в каждой – каждой! – голове. И было неуютно смотреть друг другу в глаза, как если бы ты подозревал своего собрата-артельца или же раскрывался донага сам, и хотелось начать ни с того ни с сего оправдываться. Повисла тяжёлая душная пауза.

– Хватит, – сказала Мура. – Будем считать, что надуло ветром.

«Надуло ветром» – из её уст прозвучало как издёвка. И в головах возник образ-монстр: открытое Мурино окно, под ним – топтун, не слышит, не слышит, что происходит, а пауза затянулась, что они делают, что там делают-то? – и вот в окно с улицы вплывают серые глаза, обязательно серые, у них, у «этих», у всех такие, и плывут глаза над макушками сидящих на ковре гостей, заглядывают в книжку…

И был этот образ настолько чёток, что почти физически реален. В самом деле, не мог же артелец сдать артельца!

И вот тогда все вспомнили про тихую, незаметную аванесовскую девочку. Её имя никак не нащупывалось – что-то блёклое, как и она сама, – пока кто-то едва слышно не произнёс: «Кажется, её звали Ксюша».

* * *

Певец на эстраде затянул «Сердце, тебе не хочется покоя», поддавая хрипотцу «под Утёсова» и картинно запрокидывая голову.

– Ты вот что… Сожги тетрадку-то, – нервно дёрнул плечом Лоскутенко, когда Мура и остальные разошлись. – Прямо сейчас вот дуй домой и… и быстро…

– Тетрадку? – Сева поднял брови.

– Не дури, брат, – Лоскутенко осторожно оглянулся по сторонам и приник к самому Севиному уху. – В коробке с зефиром была. Там стихов – на «вышку»…

Сева оторопело уставился на него. Лоскутенко многозначительно прикрыл веки вместо кивка. На краешек скамейки, где они сидели, с шумом приземлился голубь и бесстыже громко заворковал.

– Но у меня нет твоей тет-рад-ки! – по слогам процедил Сева. – Она у Ксюши этой осталась. Мура ей коробку с зефиром в руки сунула, когда они с Жоркой уходили. На́, мол, девочка, поешьте там, мне сладкого гости и так с три короба надарили. Я и не стал вмешиваться – мол, коробка моя, – чтобы хозяйку в неловкое положение не поставить. Да что ж ты раньше-то… Хоть бы намекнул!

Лоскутенко беззвучно захохотал одними ноздрями. Сева выругался про себя и потёр виски.

– Чёрт тебя дёрнул! С какого перепоя тебя на антисоветчину потянуло? Писал бы дальше про льдистую любовь, или как там у тебя…

– Молчи… – завыл Лоскутенко. – Не моё там. Из Москвы привёз. Таких людей под монастырь подвожу!!!

Рядом на скамейку сели двое с сумрачными лицами – и Сева невольно поднялся. Лоскутенко вспорхнул вслед за ним. Молча они прошлись до ограды, каждый ворочая в голове громоздкие свинцовые мысли.

– К Жорке поеду, надо девку его найти, – на прощанье молвил сухим голосом Лоскутенко.

– Так в отъезде ж он!

– К вечеру отправлюсь. На квартире у него подожду.

Сева ещё долго бродил один по Таврическому саду, размышлял, соображал. Может быть, это нелепое совпадение, и у органов какие-то свои виды именно на Шляпникова? Очень хотелось верить, что его арест не касается всей Артели. Но обыск у Муры и те вопросы, которые ей задавали, – очень, очень плохой знак.

Теперь вот ещё тетрадь эта, будь она проклята! Если и правда в эту историю вписана тихая Ксюша, то пострадают люди. По словам Лоскутенко, хорошие, «большие» люди. Сева почувствовал острую вину перед ними, пусть и косвенную, но вину, – ведь именно из-за него, остолопа, может случиться очередная беда. Надежда на то, что девушка не любит сладкое, была утопична и нелепа. Оставалось уповать, что коробка ещё не почата, дожидается какого-нибудь события – гостей, например, – или отложена как переходящий подарок для визита. Мысли вертелись быстро, юрко, тянули за собой другие, третьи…

В саду было много гуляющих, шумели дети, и голос певца с эстрады слышался даже на самой отдалённой дорожке. Сева ещё немного покружил – и отправился к Лоскутенко в Калужский переулок. В конечном итоге, они оба причастны к случившемуся – нет, пока ещё, будем надеяться, не случившемуся, – и оставлять Лоскутенко одного в этой ситуации Сева посчитал непорядочным.

Уже поворачивая к его дому, он увидел припаркованную во дворе чёрную «Эмку» с шофёром внутри – и сразу понял всё. То, что автомобиль мог просто ожидать какого-нибудь чиновника или академика, даже не пришло Севе в голову. Лишь под сердцем кольнуло, что, вопреки бродившим с июля в издательских кругах слухам, «наведываются», оказывается, не только ночью. У соседней парадной, на тротуаре, стояла пузатая бочка с пивом, к которой тянулась взъерошенная очередь с бидонами. Сева, не замедляя шаг, надвинул кепку на глаза и пристроился в её шевелящийся хвост. Ждать пришлось недолго: через пару минут двое в штатском вышли вместе с Лоскутенко – красным, в застёгнутой не на ту пуговицу рубахе, напуганным до звенящих чертей в глазах. За ними следом шёл немолодой сутулый мужчина, тоже в штатском, с чуть перекошенным плечом и обезображенным ухом на несуразно большой голове. «Будто собаки рвали», – вспомнил Сева и ощутил капельку пота, стекающую по позвоночнику.

Они остановились возле «Эмки», и один из провожатых подтолкнул Лоскутенко к раскрытой двери. Тот что-то суетливо говорил, вертел головой, и вдруг заметил Севу в очереди. Сева молниеносно наклонился завязать шнурок на ботинке, ругая себя самыми последними словами; ну что он, в самом деле, идиот какой, зачем приперся сюда и почему не ушёл сразу, как только почуял неладное. Когда Сева осторожно выпрямился, «Эмка» уже заворачивала за угол.

– Товарищ Гинзбург, – кто-то потянул его за рукав.

Сева обернулся. Перед ним стояла маленькая востроносая девушка, подруга Лоскутенко и, как он смутно припоминал, его литературный секретарь.

– Зина? – с трудом вспомнил её имя Сева.

Они отошли подальше от людей, и очередь мгновенно сомкнулась, будто была каучуковой, поглотив оставшееся после Севы пустое место.

– Что случилось?

– Не знаю, – Зина всхлипывала, но старалась держаться. – Я думала, вы знаете.

– Но какое они обвинение предъявили?

– Ванечка ни в чём не виноват, надо идти вызволять его! – на одной ноте протянула Зина и тут же разрыдалась.

Вызволять? Конечно, конечно. Но как? Куда идти? Сразу на Литейный? Кому звонить? В подобном случае первое, что приходило в голову, – срочно бежать к Шляпникову: если кто-то и мог помочь, то только он с его могучими связями. Но Шляпникова-то взяли, и неизвестно ещё, сработают ли его знакомства на пользу ему самому.

– Ваня успел шепнуть мне, чтобы я вас нашла. А вы вот как раз и тут… – снова всхлипнула Зина.

– Он что-нибудь ещё передал?

– Нет. Сказал, вы догадаетесь.

Сева нахмурился. Вот оно как теперь выходит…

– А что такое Артель? – вдруг спросила Зина, прервав его сумбурные мысли.

– Артель? – Сева вздрогнул. – Артель – это… ничего не значит. Мы, наша компания, в шутку так себя называем. От «арт» – искусство, то есть. А почему вы…

– Они спрашивали, – выдохнула Зина – и у Севы заиндевело внутри.

Больше из Зины ничего путного вытрясти не удалось. Она шмыгала носом, на каждый вопрос закатывала глаза и тянула тоненько: «Ванечка…». Сева не нашёл ничего лучшего, как посадить её на троллейбус и отправить в общежитие Института культуры, где, собственно, она до интрижки с Лоскутенко и проживала.

* * *

Домой, в свою коммуналку на Марата, Сева пойти не решился. Кружил по городу, петляя дворами-колодцами, ныряя в них на Литейном и выныривая на Моховой, чтобы снова нырнуть и оказаться уже на Фонтанке. Ему никак не удавалось вырваться из чар Муриной квартиры: ноги снова и снова несли его к Соляному переулку, но уже дойдя до него, Сева быстро разворачивался и спешил прочь.

Из телефона-автомата на улице Пестеля он позвонил в издательство, где работал, но, как назло, там было занято. И он снова вышагивал по душным августовским улицам, колдовской центростремительной силой притягиваемый магнитом к Литейной части, и снова возвращался к той деревянной таксофонной будке на Пестеля. Наконец, в трубке раздались длинные гудки, и Сева долго вслушивался в удаляющиеся шаркающие шаги пожилого секретаря – тот должен был позвать редактора Люсю Парашютову. Сердце Севы колотилось часто-часто, а Люся всё не подходила. И когда – спустя вечность – он услышал её войлочный, прокуренный, такой родной голос, смог выдохнуть только: «Люська, это я».

Она, как ни в чём не бывало, с лёгким матерком пожурила его за лень и за то, что не спешит со сдачей иллюстраций к книге Новикова-Прибоя, обозвала «иллюзавцем» – от смеси «иллюстратора» и «мерзавца», и Сева готов был расцеловать грязную телефонную трубку: в редакции всё было как и прежде.

– Меня никто не спрашивал?

– Да тебя тут все вспоминают всуе. Главред особенно.

Значит, на работу «они» не заявлялись.

– Ты когда придёшь? – шумела Парашютова.

– Люська, можно я у тебя заночую?

– Случилось что, Гинзбург?

– Не телефонный разговор. Никому не говори, что я звонил, ладно?

– Ладно, – помолчав, шёпотом ответила Люська, – друзья ж всё-таки. Приходи к девяти. Мой в командировке в Астрахани. И не бойся, никому не скажу про твою ночёвку у меня – что я, дура, так свою девичью репутацию тобой позорить?

* * *

С Люськой Парашютовой было хорошо и просто. Ей стукнуло тридцать восемь, и дружили они с Севой уже лет двадцать, с самых первых студенческих годков. Ни романтических, ни даже примитивно плотских отношений у них никогда не было, и, может быть, именно этот факт и позволил им сохранить крепкую дружбу. Люся рано выскочила замуж – за неизвестно откуда выкопанного ею Витюшу, скромного очкастого инженера-химика из Гипро-что-то-там, и удивительным образом оставалась верна ему, хоть и принадлежала к шумной и неразборчивой в связях литературной богеме.

– Что намерен делать, Гинзбург? – тяжело вздохнула Люся и распечатала очередную пачку «Беломора».

Они пили десятую, наверное, чашку чая напополам с коньяком в её длинной узкой кухне на Петроградке. Квартира была хоть и коммунальной, но всего на две семьи, и Люсины соседи гостили у родственников в деревне, чему Сева с его возросшей за последние сутки параноидальной подозрительностью несказанно обрадовался.

– Хочу найти её.

– Кого? – Люсины глаза округлились.

– Эту самую Ксюшу.

– Гинзбург, ты в своём уме?

Она сидела напротив – большая, грушеобразная, в тёмно-вишнёвом мужнином безразмерном свитере, с копной крашеных рубиново-рыжих волос, рассыпанных по плечам, и напоминала ему стекающую по стулу каплю густого сиропа.

– Красиво подставиться хочешь? – Люся выпустила ему в лицо струйку дыма и посмотрела на Севу как на увечного.

– Люська, надо. Тетрадка у неё.

– Тетрадка ваша уже, сдаётся мне, не у неё, а у кого следует.

– А вдруг нет?

– Надежда на то, что молодая деваха не полакомится зефирчиком в тот же вечер, – утопична, как путь к коммунизьму, Гинзбург.

Сева затравленно взглянул ей в глаза.

– Может, она Жорке коробку отдала? У него ж детишки…

Люська пожала плечами:

– Да Жорка твой, если он кобель породистый, не взял бы. Ей сунули, пусть и ест. А то и вообще про детей ей не сказал, знаю я вас, левачков.

Сева обхватил голову руками, зарылся пальцами в кудрявую шевелюру.

– Люська, я не понимаю, что происходит. Это какая-то нелепая ошибка. Четверо наших взяли – и, чую, я следующий!

К этому времени он уже знал, что арестовали не только Шляпникова и Лоскутенко, но и Борю Райского с манерной Лариссой. Соне Павич дозвониться было невозможно, как и Жоре Аванесову, а на квартиру Муры Сева звонить опасался, но часов в восемь вечера он опять прогулялся в Соляной – и в окнах Муры горел свет, а на кривеньком балкончике сушился половичок. Это, конечно, могло ничего не значить, но всё же…

Что происходило с другими, шапочно знакомыми Севе визитёрами тех роковых Муриных посиделок, ему думать было некогда. Не до них.

– Сиди тихо, ничего уже не сделаешь! – выдохнула Люська и по-старушечьи покачала головой.

Он хотел было сказать, что тихо сидеть где-нибудь в укромном уголке, ждать ареста и вздрагивать от каждого тараканьего шороха – для него хуже смерти, но промолчал.

– К матери в Киев езжай, – после длинной паузы подала мысль Парашютова, но тут же сама замахала руками. – Ой, нет, Севка, нет, конечно, не вздумай!

– Я и сам понимаю… – Сева задрал голову и посмотрел в потолок. – Люська, если что, ты там напиши ей…

– Разумеется.

Мысли снова забурлили. Захотелось убить Ксюшу, убить как-нибудь изощрённо. Но сперва, конечно, во что бы то ни стало найти ту чёртову коробку.

– Да ты сбрендил, Гинзбург! – вскипала Парашютова, сдабривая отборным матом каждую паузу в произносимой фразе. – Какого ляда? Что ты ей скажешь? «Привет, сучечка, это я, ты не забыла меня сдать? Что-то меня никто не хочет?» Ты мозги последние растерял? Напомни ей про лоскутенковский зефирчик, не забудь прибавить, что это тебе, тебе коробочку-то подарили. А, Гинзбург?

Люська была, безусловно, права. Где-то на подсознательном уровне Сева осознавал, что затея так себе, но думать о чём-нибудь другом, кроме как о том, чтобы найти Жоркину подругу, уже не мог. Самое главное сейчас было выудить и уничтожить те записи, за которые, как сказал Лоскутенко, «вышка». Причём, не только неизвестным ему московским авторам, но и всей Артели.

– Ну и что ты с ней сделаешь? Ножом пырнёшь? – язвительно цедила Люся. – Чтобы уж точно под расстрел, наверняка?

– Может, и ножом. Если это она всех сдала.

– Ты на себя давно в зеркало глядел? – Парашютова приоткрыла дверцу старого буфета, и в мутноватом стекле с прорезанной вертикально цепочкой ромбиков Сева увидел своё осунувшееся лицо, уставшие глаза за круглыми очками, набухшие от бессонной ночи синеватые нижние веки, копну кудрявых каштановых волос, торчащих, как пучок петрушки в стакане. – Тоже мне, урка нашёлся!

Люська хмыкнула и знаком дала понять, что её тошнит и разговаривать на эту тему она не намерена.

* * *

Сева пробыл у Парашютовой два дня; больше не представлялось возможным: возвращался из командировки муж, и втроём в их маленькой комнате ночевать было тесно, да и неприлично.

Его снова потянуло в Соляной, к Муре. Он наматывал круги от Пестеля до Фонтанки, от Моховой до Гагаринской, и когда наконец решился подойти к Муриному дому, не чувствовал ничего, кроме огромного пульсирующего сердца в левом подреберье.

Стоял душный вечер, и о́кна Муриной квартиры были открыты настежь. На балкончике, помимо запеленгованного пару дней назад половичка, сушилось ещё что-то жёлтое. «Так не похоже на Муру!» – подумал Сева. В окне мелькнула чья-то голова, он пригляделся: девочка-подросток, совсем ещё ребёнок, поливает цветы на подоконнике. Всё мирно как будто. Но кто эта девочка? Племянница? У Муры вроде родственников в Ленинграде нет…

«Глупости! – гнал от себя дурные мысли Сева. – Не могли же выселить – и сразу заселить?»

Или могли?..

Пока он размышлял, отдаваясь желчным, уродливым мыслям, эта самая девчушка выпорхнула из парадной с тряпичной сумкой в руках. Сева осторожно последовал за ней и нагнал уже в булочной. Уткнувшись носиком в горбатую стеклянную витрину, девочка разглядывала сайки и булочки.

– Привет, – как можно небрежнее сказал ей Сева. – Я не ошибаюсь, Мария Феликсовна тебе родственница?

Девочка испуганно посмотрела на Севу пронзительно синими глазами и ничего не ответила.

– Мария Феликсовна… – повторил Сева, пытаясь успокоить её самой мягкой улыбкой, на какую был способен.

Девочка ничего не ответила, лишь всосала сквозь зубы воздух и ринулась к выходу, ненароком задев толстую тётку в старомодной вуалетке. Тётка обозвала её малолетней хамкой и подозрительно уставилась на Севу, будто ожидая от него извинений. Он надвинул кепку на брови и быстро зашагал прочь.

* * *

Сколько ещё можно было таким неприкаянным скитальцем наматывать круги по городу? Сева чувствовал, что силы уже на исходе.

Часам к пяти ноги привели его к Овсянниковскому саду, где выгуливали детсадовскую малышню. Он сразу узнал двух пацанят-близнецов, Сашу и Гошу, законных отпрысков Жоры Аванесова. Севе повезло: следом он увидел и Марьяну, Жорину жену. Она шла в воздушном крепдешиновом платье в мелкий горох, на ходу заправляя выбившийся локон в высокую причёску, махала лаковой сумочкой в такт каблучкам и несчастной отнюдь не выглядела. Сева стоял за широким тополем, курил, осматривался. Вроде она одна. Или кажется? Подождав, пока Марьяна переговорит с тощей воспитательницей и возьмёт за руки своих мальчишек, Сева осторожно отодрал себя от тополиной тени и направился к ним.

– О, Сев, ты как здесь очутился? – ответила на его нетерпеливый оклик Марьяна.

– Привет, а где Жора? – Сева с трудом сдерживал волнение.

– Да уехал на рыбалку с Борей. Ещё во вторник, сразу после репортажей этих своих в Синявинском колхозе. А тебя что, не взяли?

– Не взяли, – угрюмо буркнул Сева, оглядываясь по сторонам и внутренне содрогнувшись от двусмысленности этой фразы.

Марьяна весело щебетала, с трудом удерживая рвавшихся убежать мальчишек. Как так может быть, что она ничего не знает?

– Когда Жорка вернётся?

– Да послезавтра утром должен. У свекрови же именины в субботу, мы пойдём. Если мой будет в состоянии, конечно… Знаю я ваши рыболовные грешки.

Она заливисто хохотнула, подмигнув Севе, и ему вдруг подумалось, что, может, это на него нашёл морок, а на самом деле всё в порядке. Не было НКВД, арестов, не было напуганных до смерти глаз Лоскутенко, не было девочки, обитающей теперь в Муриной квартире… Не было, не было, ничего не было… Это он, Сева Гинзбург, просто сходит с ума… Только вот Борю Райского, как ему сообщила Парашютова, как раз во вторник и взяли. Хорошая рыбалочка получилась!

– Марьян, а Жора как тебе о рыбалке сообщил?

– Позвонил, у нас телефон уже полгода как поставили, ты не знал?

– А откуда позвонил? – не отступал Сева.

– Да из колхоза этого своего, из Синявино, ещё так плохо слышно было…

– Ну?

– Что «ну»? Сказал, мол, в газете дали четыре дня выходных, и смысла возвращаться в Ленинград нет, они с Райским сразу на Ладогу махнут, пока погода не испортилась. Да что ты так разволновался-то?

Сева сглотнул, не зная, как подступиться к главному мучившему его вопросу.

– Марьяш… А он случайно домой зефир не приносил? В коробке? В воскресенье?

– Зефир? Нет. А почему…

– Мне позарез, – резко перебил её Сева, – вот позарез нужно найти одну его… нашу общую знакомую. Ксению. Ты не слышала ничего о ней?

Глаза Марьяны сузились. При всей Жоркиной любвеобильности надо было отдать ему должное: нервы законной супруги он берёг, и надежды на то, что ревнивая Марьяна хоть что-то знает про Ксюшу, не было никакой. Но она вдруг хмыкнула и расслабилась:

– Ксанка? Козлова?

– Я не знаю её фамилии. Понимаешь, я дал ей журнал, очень важный, мы встретились у знакомых… – Сева сочинял на ходу, ругая себя за то, что не сообразил, балбес, придумать никакой правдоподобной истории. – Может, и не она.

– А больше Ксений я не знаю.

– А как твоя Козлова выглядит? – без энтузиазма спросил Сева.

– Ну… – протянула Марьяна, – невзрачная такая, мышь серая.

Сева оживился. Впрочем, для яркой Марьяны каждая вторая девушка вполне подходила под определение «серой мыши».

– В Тайцах она живёт. Кажется. Адреса не знаю. Да ты в «Смену» сходи. Она там корректором работает, Жорка её из жалости приютил – рассказывал, увечная она маленько, под трамвай в юности попала…

Марьяна была не прочь ещё поболтать, но Сева наскоро распрощался и почти бегом припустил к ближайшей автобусной остановке: до редакции путь был неблизкий.

* * *

В отделе пропусков «Смены» Севе сухо ответили, что гражданка Козлова работает в третьем отделе, комната двадцать два, но вызвать её невозможно, так как «у всей комнаты» отпуск до десятого сентября. Собственно, Сева был абсолютно уверен, что везение застать Ксению на месте никак не вписывается в череду его незаслуженных удач последних дней.

Он направился в отдел кадров – и там ему снова подфартило. Немолодая кадровичка, в которой было что-то от породистой борзой, хоть и облапала его всего неприятным липким взглядом, но всё же купилась на заготовленную им по пути сказочку: я, мол, известный фотограф, ищу Козлову, готовлю серию о буднях активной молодёжи по заданию Х съезда ВЛКСМ, – да вас, обворожительная, должны были предупредить.

Сева умел обольщать возрастных чиновничьих дам. Конечно, риск был: в кадрах большой газеты работали исключительно подконтрольные органам сотрудники, – но эта увядающая дама не соблаговолила поинтересоваться его документами и даже не взглянула на фамилию, вписанную в крохотный жёлтый проходной листок. У Севы уже на такой случай было заготовлено несколько версий плюс эффектное постукивание ладонями по всем частям крепкого тела, где предполагалось быть карманам: ах, был же паспорт, куда подевался? Но ничего не потребовалось: кадровичка, удовлетворившись всего лишь его потрёпанным пропуском в книжное издательство, не моргнув вынула личное дело и бумажным голосом сообщила, что гражданка Козлова проживает по такому-то адресу, посёлок Тайцы.

Сева глянул на фотографию, вклеенную в личную карточку: да, это была та самая тихая аванесовская Ксюша – зачёсанные назад волосы, неброское лицо, полустёртые черты лица. Чёрно-белый квадратик фото, чёрно-белая Ксюша. Был один шанс из тысячи, что это окажется она, – и вот, очередная удача!

Записав адрес, Сева картинно поцеловал даме руку и откланялся по-мушкетёрски, помахав у неё перед носом блокнотом, точно шляпой с пером. Фарс проре́зал на сухом лице кадровички кривенькую улыбку. Когда Сева был уже в дверях, она задумчиво сказала:

– А ведь Козлова – не активистка…

– Вот именно поэтому мы и задумали серию…

Далее Сева виртуозно импровизировал про охват неактивной молодёжи, прогресс, процесс, стирание границ между городом и деревней (в данном случае Тайцами) и всё в таком духе.

Кадровичка снова кивнула, заворожённая его красноречивой тирадой, и он с усталым блаженством выпорхнул наконец в коридор.

На улице он взглянул на запись адреса в блокноте и пошёл быстрым шагом к автобусу. Впервые за последние дни на душе было не совсем тяжело, где-то на донышке сердца плескалась хворенькая радость. Чему он радовался, было ему самому непонятно.

* * *

На вокзале было суетно и нехорошо. В вагоне пригородного поезда Сева опустился на лавку и ткнулся лбом в деревянную оконную раму. Духота стояла невыносимая, фрамуги, хоть и были опущены, почти не впускали воздух; оставалась лишь надежда на то, что, когда тронутся, станет немного свежее.

Сева взглянул сквозь немытое стекло на перрон – и ощутил знакомый озноб. За окном струилась муравьиная лента вокзального люда: дачники с корзинами и торбами, носильщики с чемоданами, курсанты в форме, праздный и служивый народец, всюду толчея и запахи – вокзальные запахи, которые Сева ненавидел.

…Никто из его окружения, даже Люська Парашютова, не знал, что тридцать лет назад, в шестом году, его нашли грязным оборванным пацанёнком на таком же вот перроне; точнее, под перроном, возле приблудной беременной суки, о брюхо которой он грелся. Он не помнил ни своего имени, ни адреса, а из знакомых русских слов выдавал лишь забойные ямщицкие ругательства, стойко компенсируя плевками все сложные согласные, которые не выговаривал. Городовой отвёл найдёныша в Ипатьевский приют, где его накормили кашей с рыбой, отмыли и записали в книге как Иеронима Николаева, определив на глаз возраст: шесть лет. 1906 год – вот и шесть тебе годков, ровесник ты индустриального века, а Николаев – по Николаевской железной дороге, где тебя нашли. Фантазия проявилась лишь в имени Иероним, но тут уж надобно простить писчего: жалование у него маленькое, работа скучная, развлекает себя, как умеет.

Из приюта новоиспечённый Иероним сбежал через несколько дней. Воровал еду где придётся, его ловили, били… Месяца через два он прибился к большой татарской семье. Его пускали ночевать на лестницу длинного деревянного дома на Лиговке, а иногда и в сени-прихожую, где у него вскоре образовалось «своё» место – плетённый из пёстрых лоскутков круглый половичок. Татары не воровали, они «имели деловые отношения». Иеронима быстро научили нехитрому бизнесу: вечером, под закрытие булочной на углу Невского и Знаменской площади, он покупал за полкопейки, а то и выклянчивал задаром мешочек круглых французских саечек, не купленных за день и изрядно почерствевших. Поутру, встав около пяти, он распаривал их над потоком тёплого воздуха на решётке мостовой возле Ямского рынка, где в подвалах были прачечные, и работа там начиналась в четыре утра. Сайки приобретали мягкость и, хоть и не прежний, но всё-таки товарный вид, и Иероним, завернув каждую в белую бумажку, взятую у татар в счёт будущей прибыли, бежал к Николаевскому вокзалу, где прибывшие и отъезжающие пассажиры покупали их по копейке за штуку. В итоге Иеронимка выручал по десять копеек за сделку, половину отдавал татарам, а на свои пять копеек жил, в общем-то, припеваючи – до тех самых пор, пока на том же Николаевском не усмотрел и не признал его тот же городовой, и по причине ли служивой упёртости или сердобольного суеверия не отвёл огольца силой в Ипатьевский приют.

Через несколько дней его, уже обдумывающего новый побег, увидел среди двух десятков таких же детишек некто Лапин, из мелких опекунских клерков, дал конфету и, хитро зыркнув, сказал:

– Стой здесь, у печки, через час приедут господа, посмотрят на тебя.

И, приблизив к самому его лицу длинный угреватый нос, добавил:

– И не вздумай бежать, покамест не выскажут они.

Что «они» должны были высказать, Лапин не пояснил. План побега к тому моменту уже совсем вызрел в голове Иеронимки, но природное любопытство взяло верх, и он твёрдо решил дождаться тех господ. Час растянулся на два, а то и на три, но сдвинуть его от печки хотя бы на полшага не удалось ни приютному воспитателю, ни даже поварёнку, на чей стук уполовника о кастрюлю слетелась, как осы на варенье, вся приютская детвора. Иеронимка втягивал ноздрями воздух с запахом пригорелой каши, без голоса ревел, слизывая солёные слёзы, но от печки не отходил. Наконец, дверь в залу распахнулась, и вместе с монашкой вошли Лапин и ещё двое, мужчина и женщина. Воцарилась тишина. Все смотрели на Иеронимку. После долгой паузы Лапин хохотнул:

– Ну, что я вам говорил.

Незнакомый мужчина зачем-то снял шляпу, помял её в руке, затем подошёл к Иеронимке и положил ему руку на плечо. Женщина осталась стоять на прежнем месте; крылья её носа были фарфорово-белыми, губы дрожали, пальцы судорожно перебирали костяную ручку сумочки.

– Меня зовут Иосиф Асафович, – сказал мужчина и осторожно заглянул Иеронимке в глаза. – Гинзбург. Видишь ли, Иероним, тут такое дело… Ты очень похож на нашего покойного сына. На Яшу. Сходство… прямо скажем… мне говорили про тебя, но такого я не ожидал…

Женщина всхлипнула и, вынув платок из сумочки, клюнула в него носом.

Иеронимка помолчал, глядя то на странную пару, то на Лапина, то на монашку, и кивнул мужчине со взрослой серьёзностью:

– Сева…

– Что-что, дружок? – поднял брови Гинзбург.

– Я вспомнил, – выпалил он. – Меня Севой зовут.

* * *

Лязгнули буфера, вагон качнулся, и перрон медленно поплыл. Всё быстрее и быстрее замелькали люди, баулы, пегая полоса асфальта, за ней – разбегающиеся во все стороны ртутные нитки рельсов, одноэтажные сараи, длинные кирпичные стены.

К Севиной вокзальной ненависти, разбередившей память, прибавилась тоска по рано ушедшим приёмным родителям, которых он бесконечно любил, и тяготная маета под сердцем, что вся жизнь его сейчас зависит от того, что именно нашептала «кому следует» тихая аванесовская Ксюша и не почата ли злосчастная коробка с зефиром.

Мысли петляли, путались. Его не взяли, потому что не могли найти: дома он не появлялся, два дня отсиживался у Парашютовой… Или: его не взяли, потому что ориентировка была на других… Или: его не взяли, потому что не поступил сигнал. Ещё не поступил? Жорку не взяли, потому что у них с этой Ксюшей любовь, да, есть такая штуковина, не устарела пока, – ну, не смогла девчонка его сдать! Может, Жорка и не знает ничего, и правда уехал на рыбалку, зачем вот только Марьяне наврал, что вместе с Райским? И… Сева вздрогнул: а может, Жорку схватили первым?

Неожиданно хлынул сильный дождь. Пассажиры поспешили закрыть оконные фрамуги, Сева же с наслаждением подставлял лицо под косые струи, ловил языком влагу. За размытым стеклом проносились столбы, деревья, полустанки, мокрый Сталин на жёлтом низеньком брандмауэре поселкового вокзальчика, гречневая крупка немощёных дорог – и снова столбы, деревья, полустанки…

Вагонная качка прибавляла ощущение какой-то неприкаянности, мытарства и бесконечного одиночества. И в то же время Сева ясно осознавал, что страх уже поутих, примялся где-то на донышке подсознания, притоптался, и как будто всё равно… И от этого сильнее хотелось сделать что-то хорошее, ну вот хотя бы отвести беду от незнакомых людей, чей приговор преет в тетрадке под крышкой картонного гробика. И Сева загадал: если его не схватят тут же, на пороге Ксюшиного дома, – значит, всё получится, и зефиром ещё никто не лакомился, и удастся уничтожить коробку до того, как кто-то захочет открыть её.

– О чём так сильно задумался, паренёчек, что аж кости лобные скрипят?

Сева вздрогнул. Напротив, на лавке, сидела странная парочка; он даже не заметил, когда они появились. Оба неопределённого возраста, хотя женщина выглядела явно старше мужчины. У неё было круглое, морщинистое, словно жёваное лицо, а шея и руки – молодые, девушкины, и стрижка модная, короткая, волосы оттенка мокрого кирпича, с пыльной серебряной канителью у висков. Это несоответствие показалось Севе тревожным, непонятным. Её высоченный спутник в брезентовом плаще, похожем на мешок для колхозной моркови, с грохотом закрыл фрамугу и посмотрел на Севино мокрое лицо с каким-то гегемонским упрёком. Он был одноглазый, с глубокой тёмной впадиной под нависающей лохматой бровью и волнистыми неровными бороздами на коже по её краям, словно кто-то выскребал его глаз столовой ложкой. В глазную впадину был вставлен как лорнет циферблат старых наручных часов, и их белый глянцевый лик отвратительно и абсурдно доминировал над всем остальным, что имелось на лице: крупным носом, тонкими губами, маленьким шрамом на восковом лбу. Волосы его дымились сизым куревом невнятных кудрей, а широкие залысины придавали сходство с Марксом, но бороды, к полноте образа, у мужчины не было.

– В Тайцы он едет, не приставай! – мяукнула девушка-бабушка и протянула Севе половину рогалика.

Сева вежливо отказался и собрался уже задать вопрос, но женщина хмыкнула:

– Откудова знаем, хочешь спросить?

Он кивнул.

– Оттудова, – она ткнула пальчиком в вагонный потолок.

– Отгадать несложно, здесь по расписанию поезда… – начал было Сева, но девушка-бабушка резко его перебила:

– Мы не гадаем, паренёчек, мы знаем.

– А кто это «вы»?

– «Мы» – это я и муж мой, – она положила голову на плечо спутника и улыбнулась, обнажив редкие плохонькие зубки. – Меня зовут Кика, а его Алёша.

Алёша чуть поклонился, циферблат выпал из глазной впадины и тут же был вдавлен обратно под кустистую бровь. Севе показалось, что этот жест так и был задуман.

– Ну, если вы знаете, куда я еду, так, может, осведомлены и зачем я туда еду?

– А и осведомлены, – Кика бисерно засмеялась.

Алёша прикрыл живой глаз и циферблатом уставился в окно. Кика комкала в руке чёрную ленточку – Севе показалось, что от бескозырки, и рука её пульсировала, жила своей жизнью, вена на тыльной стороне ладони выпирала синюшным червячком. Это так контрастировало с другой её, неподвижной и беловатой кистью, угомонившейся на сгибе Алёшиного локтя, что выглядело, словно то были руки от разных людей.

– Мы цирковые. Мы знаем.

Она снова хихикнула и, наклонившись к Севе, затараторила:

– Ты тоже нашей кости́. Молчи, не перебивай. Вокзальный ты, я это сразу поняла. Не сотрёшь ты породу свою ни костюмчиком моднявым, ни очочками интеллигхэнтными. Сердцем чую, сердечко – его, знаешь ли, не проведёшь. Вокзальная мослас-тость у тебя на лбу выцарапана. Мы с Алёшей такие же, своих за версту унюхаем. А едешь ты к девке. Но не к своей, к чужой. По хорошему-то, паренёчек, сховаться тебе надо, залезть за печурку и притаиться сверчком, а ты, вот вишь, к девке… Да не смоли меня глазищами, ишь, зыркает! Только напрасно едешь. Никому от этого лучше не будет. От Сома усатого не скроешься, дурачина!

Алёша громко захохотал на её последнем слове, и циферблат снова выпал из его комически отвратительной глазницы. И было в этом, несмотря на надоевшее карикатурное клише, что-то поистине страшное. Так, подумалось Севе, наверное, выглядит смерть иллюстратора, если взяться её изобразить…

Тут лица странных попутчиков будто бы преобразились. Сева чётко увидел в глазах Кики лукавый Мурин прищур, в её губах – губы Лариссы, а у Алёши, заметил он, нос как у Шляпникова, а подбородок Аванесова. И вмиг их физиономии поплыли, смешались, перетасовались, как карточная колода, и он ясно уловил в них черты всей Артели: и Сони Павич, и Бори Райского, и Лоскутенко. Нарисовалось некая сводная сумма всех их лиц, как итог бухгалтерской ведомости, раскрашенная на дьявольской маске двух чужих ему людей, возведённая в высшую степень бреда, и от подобного фантома у Севы свело желудок.

Он вскочил:

– А ну, кыш, шушера скоморошная!

Поезд вдруг сильно качнуло, и Сева упал в проход, больно ударившись переносицей об угол лавки. Сразу проверил очки – не разбились ли. Нет, не разбились, просто чудо, ещё одно чудо за сегодня. Громко объявили станцию, и несколько засидевшихся пассажиров, подхватив баулы, ринулись к выходу. Севу толкнули, и он снова упал. Когда же поднялся, почувствовал, что из носа льётся кровь, стекает по подбородку. Он обернулся и увидел, что лавка пуста, а попутчиков след простыл. Сидящая у противоположного окна полная женщина с мальчиком лет семи учтиво протянула ему носовой платок. Сева кивнул ей, взял платок, приложил его к носу, задрав голову.

– Тут была парочка… Мужик с часами вместо глаза и тётка, маленькая такая, с короткой стрижкой. Вышли на станции?

Она удивлённо глянула на него:

– Не было тут никого.

Сева потёр ладонью затылок. Голова разболелась нестерпимо.

– Как же не было? Вот тут они сидели, странные такие оба, выглядят как сумасшедшие.

Женщина пожала плечами.

Из тамбура в вагон влилась развесёлая молодая компания. Парни и девушки с шумом и хохотом занимали свободные места, трое из них плюхнулись на лавку, где только что сидели Кика и Алёша. Или не сидели… Сева потряс головой, встал и направился к выходу.

– Вы потеряли! – окликнула его девушка.

Сева обернулся. В её руке была чёрная ленточка от бескозырки. Он не ответил, прошагал в конец вагона и простоял в заплёванном тамбуре до остановки в Тайцах.

Выйдя из поезда, он первым делом подошёл к водопроводной колонке, сиротливо и хроменько притулившейся у платформы, и, сняв очки, надавил на длинную кривую ручку-рычаг, подставил голову под струю ледяной воды. Стало как будто легче.

– Вот психованный! Мало тебе дождя! – басовито кинула спешащая мимо баба, прикрывая растрёпанную голову листом размякшей афиши.

Сева даже не оглянулся на неё, снова надавил на рычаг колонки и долго пил воду. Потом он выпрямился, отряхнулся, как собака, так что с его мокрых косм полетели струи, сливаясь в единые спицы с каплями дождя, и пошёл к деревянной избушке, на которой гордо сияла новенькая нарядная надпись «Почта». Там Сева спросил, как найти нужный ему адрес, и сонная девушка за стойкой махнула рукой, указывая одновременно на все стороны света. По пути он ещё несколько раз пытался узнать дорогу у прохожих. Каждый отсылал его по разным направлениям, сходилось всё лишь к одной более-менее понятной истине: Ксюшин дом следовало искать на краю посёлка, перед пустырём, за вереницей бараков.

* * *

Всё оказалось так, как он себе и представлял. Кособокая размокшая калитка на одной поющей петле, ржавое ведро в луже, серая стена с бурыми кирпичными язвами на штукатурке. И узкая дверь – как инородный, грубо имплантированный сустав, когда-то в прошлом филенчатая, со следами старых облупленных красок всех возможных оттенков.

Сева постоял немного на ступеньке, протёр заштрихованные дождём очки, и только поднёс пальцы к скобе дверной ручки, как услышал – почуял – за спиной чьё-то дыхание.

Он обернулся – рывком, точно пойманный капканом зверь, – и увидел её. Она стояла, чуть наклонившись под тяжестью ведра, в котором коричневыми голыми детёнышами, спинка к спинке, лежали крупные картофелины. Сева смотрел на неё сверху вниз, с высоты одной-единственной ступеньки крыльца, и глаза её показались ему неправдоподобно большими, серебристо-грифельными, до смерти напуганными.

– Ксения…

Она дёрнулась, выронила ведро, картофель покатился по раскисшей земле. Сева подошёл, молча собрал картофелины.

– Я помню вас, – вдруг произнесла она. – Вы были там в тот вечер.

Он молча кивнул. Ксения прошла в дом, Сева последовал за ней, хоть она и не приглашала. В крохотных сенях, где она ловким движением высыпала картофель на газету, лежащую на полу, он осторожно рассмотрел девушку. На её худенькой шее виднелась бордовая натёртая полоска – от шерстяной грубой нитки, на которой болталось обручальное кольцо. «Как от лезвия», – подумал Сева.

Ксения теперь не казалась ему чересчур юной. Чахоточный луч, пробивавшийся сквозь окно, словно в подтверждение этой мысли, высветил тонкие белые червячки намечающихся морщинок в уголках глаз. Он заранее заготовил несколько фраз, но, как назло, они вылетели из головы, оставив лишь смутное чувство, что он ведь намеревался быть агрессивным с ней, требовать, обвинять… Как глупо.

– Проходите в дом, – тихо сказала она, смахнув тыльной стороной ладони капли со лба.

Сева дёрнул дверную ручку и шагнул в комнату. Желтушный свет абажура на секунду залил глаза мутным маслом, а когда картинка стала чёткой, Сева вдруг замер.

…За круглым столом, покрытым вязаной скатертью, сидел Жорка Аванесов. Его лицо было бледным, осунувшимся, щёки – впалыми. Рядом, на низенькой оттоманке, играл бумажным самолётиком трёхлетний мальчик, чернявый и глазастый, до того похожий на Жорку, что Сева не смог сдержать улыбки.

– Как ты нашёл нас? – вместо приветствия холодно бросил Аванесов и, взяв из стоящей на столе миски зелёное яблоко, принялся ножиком счищать с него кожицу.

– Долго рассказывать, – ответил Сева и опустился на табурет.

Жора не смотрел ему в лицо; молча резал яблоко и отправлял дольки в рот.

– Ты знаешь, что наши… – начал было Сева, но тут Жорка так громко и искусственно захохотал, что слова застыли на кончике Севиного языка.

– Ты приехал сюда, чтобы сообщить мне вчерашние новости?

Малыш на оттоманке, заражённый Жоркиным хохотом, загоготал тоже, его заливистый смех стеклянным горошком рассыпался по всем чашкам и стаканам, стоящим рядом на буфете. «Откуда тут эхо?» – почему-то подумал Сева.

Занавеска в смежную комнату распахнулась, и вошел человек. Пожилой, как показалось сперва, но, приглядевшись, Сева подметил, что ему, должно быть, лет пятьдесят, не больше. Что-то неуловимо знакомое промелькнуло в его силуэте, в сутулом перекосе плеча и большом, тёмном на просвет трафарете головы. Мужчина щёлкнул выключателем, и под абажуром зажглась ещё одна лампочка, влив в жёлтое мягкий белёсый свет. В этом-то освещении и стало заметно, что у него нет половины уха. «Будто собаки рвали», – молниеносно пронеслось в голове. И у Севы уже не осталось никакого сомнения, при каких обстоятельствах он видел его раньше.

Мужчина тяжело посмотрел на Севу, читая его, как ведомость, и, не отрывая ядовитого взгляда, крикнул:

– Ксюша, дочка, что ты возишься там? Напои гостя чаем!

Приторно улыбнувшись, он подошёл к буфету и открыл дверцу. Рядом с нехитрым белым сервизом пирамидкой высилось несколько цветных коробочек, одна на другой, как в кондитерском. Хозяин взял одну и поставил на стол. Конфеты «Белочка», ленинградская упаковка. Краем глаза Сева заметил, что на самом верху буфета, отдельно от других, лежит коробка с зефиром, схваченная крест-накрест бечёвкой. «Та самая, и перевязана так же», – промелькнуло у Севы в голове, и сердце его отчаянно заколотилось.

– Деда, дай! – заверещал мальчик, и хозяин сунул ему конфету.

Сева искал Жориного взгляда, но тот не смотрел на него, продолжая резать яблоко.

– Ну рассказывай, пришлый человек, зачем пожаловал? – хозяин пододвинул стул и сел напротив Севы.

Сева молчал. Страх, который внушал хозяин дома, был какой-то особенный: тебя будто разом выпили, всего, целиком, оставив где-то на донышке желудка кислотный осадок.

Вошла Ксения с чайником в руке, разлила заварку в три чашки – своим мужчинам и гостю, себе наливать не стала.

Всё ещё улыбаясь, хозяин протянул Севе конфету.

– Не стесняйся. Если не ошибаюсь, Гинзбург, Всеволод Иосифович?

– Не ошибаетесь, – сухо выдавил Сева и отхлебнул чай.

– Сам пришёл, надо же. Хотя тебя-то как раз и не искали.

Севу обдало горячей волной. Тысячи слов рвались наружу, но он лишь произнёс:

– Почему? Почему меня не искали?

Улыбка хозяина оплавилась и стекла, оставив жёсткие марионеточные складки в уголках губ.

– Ты нам не нужен, – и добавил, как курок спустил: – Пока.

– А он? – Сева кивнул на Жорку. – Он нужен?

– А это, гость дорогой, ей решать, – хозяин кивнул на Ксению, стоявшую на пороге комнаты. Глаза её были жёсткими, холодными, губы плотно сжаты.

– Ты спрашивай, не стесняйся, – протянул нараспев хозяин. – Наверняка ведь вопросики, как клопы, мучают.

Сева сглотнул.

– Я хочу знать, что стало с моими…

– Друзьями? Не тушуйся, иллюстратор, называй друзей друзьями, если уж они таковы. Ничего стыдного в дружбе нет.

– Мура… М… Мария Феликсовна…

– Жива. Что с этой богемной курицей будет?

Комнату заполнила тишина такой плотности, что слышно было движение воздуха. Заскользила долгая тягучая минута, а за ней выстрелом – предательский миг, и вот в этот-то самый миг, как по волшебству, Мура – кружевная, шелестящая умница-Мура – показалась Севе взаправду курицей. И то, как она смотрит, наклонив голову чуть набок и при этом округляя глаза, как приоткрывает тонкий рот, словно сейчас закудахчет… У Севы даже дыхание замерло от такой яркой картинки.

– А Шляпников?

– Шляпников? – хмыкнул хозяин. – Пижон. Фасону на рубль, а нутро на копейку. Петушок.

И Сева тут же представил лощёного Шляпникова, всеобщего любимца Шляпу, в его парижском клетчатом пиджаке с накладными плечами, лаковых штиблетах, с вечной полуулыбкой и чуть надменно поднятым подбородком, – представил его петухом на жерди, и даже смешно стало. Действительно, фанфарон…

– А Лоскутенко, Райский…

– Пустозвоны. Графоманы. Погремушки копеечные.

– А дамы? С-с… Софья Павич? И Ла…

– Не смешите. Мелкая крупка. Бусины стеклянные.

И перед Севиными глазами отчётливо нарисовалась вся компания – такая, какой представил её безымянный хозяин этого странного дома. Все друзья в один злосчастный миг почудились ему если не калеками, то точно ущербными, глупыми – как вот петухи и курицы или никчёмные безделушки.

Взгляд хозяина был гипнотическим, хищно-ласковым, он будто высасывал душу через зрачки собеседника – так, что почти физически ощущалась пустота в глазницах, как у Алёши из поезда.

И время поплыло, растянулось мягкой резиновой лентой, намоталось на бабью скалку у печки, утекло куда-то в низкое окошко. Хозяин говорил что-то, и что-то отвечал Сева. Страх переродился в нечто более чудовищное, мохнатое, огромное. Оно подняло голову внутри Севы и хрустко заворочало позвоночником.

Сколько прошло времени? Пять минут? Десять? Четверть часа? Он не понимал, лишь чувствовал, что произошло что-то важное. Жизненно важное. Перед глазами скакали буквы и – как усмиряющий их демон – вилась змеёй чернильная подпись по белому полотну бумаги – кольцами, кольцами и хвостом вверх!

Да что ж за наваждение такое! Сева даже остервенело потряс головой – так, что едва не слетели очки. Хозяин молчал, лишь глядел теперь как-то особенно.

Севе стало невыносимо жарко. Он поднялся, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, мокрой от дождя, посмотрел в низенькое оконце. Во дворе стояла Ксения и разговаривала через калитку с двумя прохожими. Сева пригляделся, прищурившись… Короткая стрижка не то девушки, не то бабушки, что-то блестящее в глазу её долговязого спутника в плаще… А не Кика ли это с Алёшей?..

Сева отшатнулся от окна, тряхнул головой, словно пытался прогнать морок.

– Что вас так испугало, Всеволод Иосифович? – холодно спросил хозяин. – Неужто понятые наши? Да-да, зазываю иногда. Очень бывает необходимо. Вот и сегодня, как знал, как знал…

Сева снова взглянул в окно: никого не было. Только Ксения по-прежнему стояла во дворе. Он прилип к стеклу – дорога просматривалась очень хорошо, но ни одного прохожего ни справа, ни слева на весь широкий обзор.

– Али и почудиться могло, – совсем по-деревенски лукаво молвил хозяин. – Дождь кончился, а туман обманчив. Я тоже в этом доме часто обманываюсь. В городе не так. А когда к дочке приезжаю – всё по-другому.

– Понятые… – сдавленно проговорил Сева.

Аванесов тоже встал, подошёл к окну, наклонился, будто высматривая дорогу, и едва слышно прошептал Севе: «Вали отсюда».

Сева и сам уже обдумывал пути отхода. Когда хозяину надоест играть с ним, как коту с полудохлой мышью, кто знает, что он учудит. Позовёт этих странных понятых в дом… Сева ощутил кислоту во рту.

– Вы спрашивали, что стало с вашими друзьями, – хозяин выделил голосом «друзьями» и вытащил из кармана папиросу.

Сева оцепенело молчал.

– Живы, – продолжал хозяин, затягиваясь. – Хоть и не все заслужили это. Но – живы. – И чуть слышно прибавил: – Пока.

– Что с ними теперь?

– А что с ними будет? – брови хозяина поползли вверх. – Дома они уже. Мелковата рыба. Через них на больших людей хотели выйти. Может, и выйдем ещё.

И он засмеялся – рывками, будто выталкивал смех из глубины горла вместе с дымом. Сева снова посмотрел на Жору. Но тот всячески избегал его взгляда.

– Мы о вас тут беседовали с Георгием, – хозяин кивнул на Аванесова. – Надо бы, думали, заглянуть к вам, а вы вот и сами… Удивительные совпадения, не правда ли, Всеволод Иосифович? Я ведь сам нечасто сюда наведываюсь: дела, дела… Слышь, Георгий, а ты говорил, никто тебя здесь не вычислит. Молодец, гражданин Гинзбург, такого сыскаря к нам в отдел бы!

Он выпустил колечко дыма и сощурился.

– Вот видите, это совсем не страшно. Вы сделали правильный выбор.

Сева удивлённо таращился на его руки, гладившие листок бумаги на столе. Хозяин усмехнулся и пододвинул листок Севе. Ужасная догадка полоснула по сердцу, и прежде, чем Сева успел отрицательно помотать головой, он заметил собственную подпись в самом низу листка.

– Да что вы так побледнели-то, а, Всеволод Иосифович? Вы сделали благое дело, – продолжал хозяин, покусывая папиросу. – А дельце-то ерундовое, копеечное. Никак не можем подобраться к одним ин-те-рес-ней-шим персонажам. Московским. Ленинградская ваша Артелька мелковата, не время пока её давить, хотя да, пощекотали маленько, ну уж никто, поди, от инфаркта не умер, нет. Ведь не умер? – он снова повернулся к Жоре.

Тот покачал головой.

– На вас, Всеволод Иосифович, большая надежда. Уж не подведите нас, – хозяин пристально посмотрел на Севу сквозь сизую вату дыма. – Теперь вы с нами. А и всегда с нами были, ведь так?

Сева почувствовал ледяную струйку пота, ползущую по пояснице. Что произошло за эти пять-десять минут? Был ли он под гипнозом – или это чувство страха парализовало его мозг настолько, что он подписал всё, что ему подсунули? И что, что, что, бога ради, там, на листке? Какие сведенья он мог дать, ведь он же не знает ничего, ни в чём не замешан? Или знает? Или замешан?

Сева почувствовал, что задыхается. Нет, гипноза никакого не было. Он сам… Добровольно… Чистосердечно…

Что с ним творится? Он ли это – а может, другой, подменный?

Как же ему теперь жить, жить-то ему как?

– Жить будете вполне неплохо, – словно поймав его мысли, неспешно продолжал хозяин. – Мы правильных людей – привечаем, под крыло берём. Наше покровительство – вещь хорошая, нужная, а в вашем конкретном случае – просто жизненно необходимая. Вы, Всеволод Иосифович, поверьте моему слову, ещё не раз благодарить нас будете.

…Сева слушал вполуха, проворачивая в голове пути ухода из этого гиблого дома – и не находя подходящего варианта. Рассудок трещал. И снова пришёл липкий страх, но уже иной – страх как-то неправильно сейчас себя повести. И в то же время блаженное осознание того, что он точно может вернуться сегодня домой, в свою комнату на Марата, грела душу. «Трусливую мою душу», – с горечью подумал Сева.

Хозяин всё говорил и говорил. Потом замолчал, потушил окурок в блюдце, и Сева понял, что приём окончен.

– Я… Пойду?.. – едва слышно спросил Сева, не узнав собственный голос.

И опять тишина, и бешено стучит сердце.

И после вечности – тихий ответ:

– А мы вас и не держим.

Сева встал, судорожно соображая, в какой стороне дверь.

– Девушка-то есть у вас? – ласково сощурился хозяин.

– Есть. Люсей зовут, – соврал Сева.

– Хорошее имя. Конфет вот возьмите ей в подарок. Скажете, от хороших людей. И… до скорого свиданьица, Всеволод Иосифович.

– Она конфеты не очень, – захлебнувшись от внезапного вдохновения, выпалил Сева. – Она зефир любит…

– У нас, кажется, было. Георгий, одари сговорчивого гостя.

Жорка встал, подошёл к буфету. Сердце Севы ухнуло и замерло на пару мгновений. Господи, господи! Это единственное, чем он может сейчас… Нет, не обелить… Не будет ему прощения никогда, никогда, никогда. Гореть ему, гореть в огне! Он загадал: пусть, пусть будет та самая коробка! ГОСПОДИ, ПУСТЬ БУДЕТ ТА САМАЯ КОРОБКА! Ну что Тебе стоит, Господи? Это же такая мелочь…

Простуженно скрипнула дверца, и Жорина рука достала цветастый картонный прямоугольник, перевязанный крест-накрест грубой бечёвкой. Секунды казались вечностью – растянутой, вязкой, приторной до тошноты. Мальчик взревел, увидев коробку, потянулся к ней.

– Нельзя тебе! – цыкнул на него Жорка. – И так уже конфет сегодня переел!

Сева взял драгоценный дар и попятился к выходу, не веря до конца, что вот так вот, он уходит, уходит живым, и бумаги – с ним. Это самое малое, что он может сделать, – для себя, для того Севы Гинзбурга, который остался по другую сторону этой роковой четверти часа. Только бы не передумали с подарком!

Сойдя с крыльца и чуть было не подвернув ногу на его единственной ступени, Сева наконец-то набрал полные лёгкие воздуха. После дождя дышалось легко и свободно. Насекомые пари́лись близко к земле, и начинало заметно темнеть.

Ксения стояла у забора, одной рукой приоткрыв для него калитку. Подойдя к ней, он кивнул на прощание, и уже на дороге зачем-то оглянулся. В глазах её было что-то… что-то такое, о чём он впоследствии помнил всю свою жизнь, до самой смерти. Какая-то прозрачно-серая глубина, какая бывает, когда заглядываешь в прорубь; и тишина, как если бы в глубокий колодец бросить камень – и дождаться излёта последнего всплеска; и огромная затаённая печаль; и, самое главное, нечто такое, как будто знала она что-то, но не решалась высказать даже полувзмахом ресниц.

* * *

Прижимая обеими руками к груди заветную коробку, Сева добрался до станции, купил билет. Поезд на Ленинград подошёл почти сразу.

И что только за долгую дорогу домой ни стучалось в Севину голову под мерный стук колёс! Он долго смотрел в окно: тянувшиеся вдоль полотна дороги старые дома, крытые кое-как осиновым гонтом, напоминали издалека разрушенные кумирни.

Сева почувствовал озноб, и ещё крепче прижал коробку к телу, точно она могла его согреть, стереть все его грехи, стать для него спасительной индульгенцией. Как много теперь значила для него эта коробка, как бесконечно много! Всё теперь было её средоточием: и собственный человеческий облик, и надежда на то, что когда-нибудь его поймут и простят, да и просто возможность дышать. Вдох – выдох, а иного и не требуется.

Он всё больше и больше думал о Ксении, оставляя события прожитого дня блёкнуть под матовым стеклом памяти, и сам не понимал до конца, как этот день его изменил.

* * *

Войдя в подъезд своего дома на улице Марата, Сева взлетел по ступеням, вошёл в квартиру, с наслаждением вдохнул запахи родной коммунальной кухни и, закрыв дверь своей комнаты на ключ, потянул за бечёвку.

…В коробке аккуратной алебастровой кладкой лежали ракушки бело-розового зефира.

Сева медленно опустился на пол, положил одну из них в рот – и так просидел до утра, глядя в одну точку, пока за окном не соткался такой же бело-розовый невский рассвет.

Примечания

1

Операция на органах брюшной полости, выполняемая для создания искусственного входа в полость желудка через переднюю брюшную стенку с целью кормления пациента при невозможности приёма пищи через рот.

2

Часть желудка, через которую проходит переваренная пища прежде, чем попасть в двенадцатиперстную кишку.

Content

Светлана Волкова
Великая любовь Оленьки Дьяковой

Лукавая хирургия

Великая любовь Оленьки Дьяковой

Артизан

Глаза бездонные

Квадратные пуговицы

Коробка с зефиром

Примечания