Александров Валентин Алексеевич

Кронпринцы в роли оруженосцев

Александров Валентин

Кронпринцы в роли оруженосцев

ПРИГЛАШЕНИЕ К ЗНАКОМСТВУ

Все представленные здесь вожди, руководители и политики входили в число людей, с которыми автору так или иначе довелось соприкоснуться в работе. Лишь фигура Сталина знакома в основном по портретам, но зато создаваемым прямо на глазах.

Дипломатическая служба в Москве и за рубежом, работа в аппарате власти — в ЦК КПСС и Правительстве Российской Федерации — не только позволяли, но и требовали от автора участия в делах, которые принято называть политическими.

Если с отдаленного расстояния политика представляется цельной, продуманной системой действий, то вблизи видно, что она составляется подчас из кусочков, которые сшивают не всегда умелые мастера, наделенные к тому же разной долей старания.

Соответственно и эта книга представляет собой несистематизированный, академический взгляд на власть, а всего лишь отдельные зарисовки, сложившиеся как воспоминания о различных эпизодах, запомнившихся прежде всего своей курьезностью.

Приглашая вас, уважаемый читатель, пройтись по кабинетам и коридорам властных зданий, автор рассчитывает вместе с вами побывать на некоторых совещаниях и переговорах, подумать над тем, как сочинить речь, с которой мог бы выступить если не царь или президент, то по крайней мере воображаемый глава правительства.

Позвольте выразить надежду, что после такой экскурсии белый или иного цвета дом за неприступной оградой не покажется вам пристанищем Бога. Да и люди, что произносят с экранов телевизоров пронизанные заботой о человечестве речи, могут стать более понятными и близкими, почти как соседи по лестничной клетке.

Правда, большинство из тех, с кем автор имеет честь познакомить вас, относятся к категории прошлого. Многие из них ушли вместе с номенклатурным социализмом. Но пусть это вас не расстраивает. В основных чертах проявления людей во власти и около нее неизменны, они диктуются скорее инстинктами, чем интеллектом. Какими были в прошлом, такими, скорее всего, покажут себя и в обозримом будущем.

Зеркало этих рассказов едва ли будет льстить и представителям нынешней правящей генерации, которые, может быть, увидят здесь и свое, отчасти виртуальное, изображение. Скорее всего, это пошло бы только на пользу.

Своей публикацией автор передает привет всем, с кем связывала или сталкивала судьба. Каждое знакомство формировало то, что потом осталось.

Ну и последнее. Отвлекая читателей от других занятий, автор отдает на суд каждому, кто дойдет по крайней мере до этой строчки, свои наблюдения и мысли и просит не таить ни добра, ни зла. Он готов принять все, что так или иначе относится к написанному, — огонь критики, советы, чужой опыт, знания, суждения. Пишите, пожалуйста, в издательство, а там найдут способ передать ваши отзывы автору. Обратная связь, помогая перерастанию монолога в диалог, наращивает копилку общих мнений.

I

ВОЖДИ НА РАССТОЯНИИ И ВБЛИЗИ

ВЕЛИКИЙ ВОЖДЬ

И ЕГО СПОДВИЖНИКИ

Дача, где умер Сталин, так называемое Волынское-1, теперь оказалась в черте Москвы. Она находится сразу же за мемориалом Победы на Поклонной горе, в зеленом квадрате, ограниченном с востока и юга Староволынской улицей, с севера — Староможайским шоссе и с запада — Давыдковской улицей.

Долгие годы этот мрачный комплекс с выпирающим из земли бункером принадлежал Управлению делами ЦК КПСС. Время от времени его предоставляли для работы над докладами партийных руководителей и другими материалами КПСС.

Первый раз мне, тогда консультанту отдела ЦК КПСС по социалистическим странам, довелось оказаться на даче Сталина поздней осенью 1966 года. Я был в составе группы, которой дали поручение в крупном плане показать порочность теории и практики маоизма как главного извращения внутри коммунизма в то время. Материал готовился для совещания представителей компартий ряда социалистических стран по китайскому вопросу, нареченному впоследствии в рабочем порядке «Интеркит».

Парадокс состоял в том, что именно эта дача была единственным местом, где останавливался и жил Мао Цзэдун во время приезда к Сталину в 1950 году, вскоре после победы революции в Китае. Для размещения Мао был надстроен второй этаж ранее одноэтажной сталинской дачи. Апартаменты Мао состояли из двух огромных сообщающихся широким проемом комнат, каждая площадью примерно по пятьдесят квадратных метров. Для подъема на второй этаж был установлен лифт, почему-то с тремя кнопками, что вызывало предположение о каком-то тайном помещении внизу.

Наша группа редко собиралась в полном составе, но постоянно на огромной даче оставались три человека. Кроме меня, еще были академик А.М. Румянцев и мой коллега по ЦК КПСС, а ныне директор Института Дальнего Востока и академик РАН по философии Китая М.Л. Титаренко.

Румянцев жил в одной из комнат Мао Цзэдуна, Титаренко — в дальнем крыле, где останавливались вызванные к Сталину руководители республик. Я же размещался в комнате Светланы, дочери Сталина, вблизи парадного входа в дом.

В обстановке многое оставалось еще от старого хозяина. Один из десяти одинаковых диванов был помечен с задней стороны, чтобы не забыть, что на нем скончался Сталин. У каминов лежали поленницы дров, наколотых «самим». Водной из комнат стоял «его» письменный стол. В большой столовой из панели торчал гвоздь, вбитый «им», чтобы повесить китель после Парада Победы. На фанеровке стен еще видны были следы от кнопок, которыми «он» пришпиливал полюбившиеся картинки из «Огонька». Там же на потолке оставались следы от пробок, над дальним концом стола, где Берия, сидевший рядом с «самим», открывал шампанское, но так, чтобы пробка — в потолок.

По вечерам мы расходились по своим комнатам, отделенным друг от друга несколькими помещениями, и тогда казалось, что дом наполнялся какой-то призрачной жизнью. Слегка подвывали трубы каминов. Потрескивали деревянные панели, которыми были обиты стены. Ветки обступившей дом туи под ветром скребли оконное стеклом Из угловой комнаты, где нашли «его» без сознания, доносился бой напольных часов, который перекликался с боем часов в комнате, которая хранит «его» последнее дыхание.

Такой дом не мог ни заснуть, ни застыть в покое. Он мог только затаиться, погрузившись в собственные воспоминания.

Огромный текинский ковер, застилавший всю большую столовую, зеленое сукно стола, стулья с высокими спинками — все дышало памятью прошлых страстей.

Жар неутоленного тщеславия, страх неистребимых подозрений, муки заглушенной совести, тоска одиночества в сжимающемся кругу ненавидящих сподвижников, старческое бессилие при верховном всемогуществе, бессмертие монумента перед лицом истории и немощь дряхлого тела, усталость от бдения и боязнь сна. День, перепутанный с ночью, друзья — с врагами, жизнь — со смертью.

Со времени кончины Сталина вытоптан и обветшал текинский ковер, освежающий ремонт стер щербины с панелей и следы с потолка, диваны поменялись местами и потеряли нехитрые приметы, поленья, лежавшие у каминов, послужили своему прямому предназначению. За эти пятьдесят лет сменилось много правителей в Кремле. Но так никто из них и не придумал, как поступить с домом, где «он» умер.

А сталинское наследие меж тем переселилось из сознания в подсознание, обретя оттого еще большую устойчивость. Прошлое смотрит на нас из настоящего.

* * *

В школе, куда я поступил в первый класс в год начала Второй мировой войны, учебники передавались от старших к младшим и страницы их несли печать политической борьбы, которую вел Сталин со своими противниками в масштабах всей страны. На «Истории СССР» под некоторыми портретами слова «друг народа» были перечеркнуты другими — «враг народа». А особенно неполюбившимся из них мои предшественники прокалывали глаза, пририсовывали страшные усы и бороды. Но и через эти карикатурные искажения проступали черты прошлого.

Потом, когда кончилась война, борьба со сталинскими врагами приобрела новый разворот. С портретов вождей она переместилась на знакомых мне конкретных людей. В Марьиной Роще, окраинном тогда районе Москвы, где, казалось, о политике знали только из радиопередач, один за другим стали исчезать соседи, клейменные как политические преступники. Муж первой моей учительницы английского языка, затем — отец одноклассницы, за ним — товарищ из соседнего двора, а следом другой — чуть постарше. Потом еще несколько человек — уже из институтского окружения.

И вот 1953 год, смерть вождя, участие в битве за прощание с ним. Арест Берии и первые сброшенные наземь портреты. Скупые строки официальных сообщений и море слухов. Наглядно демонстрирует себя цензура. Подписчикам БСЭ присылают новые страницы для замены части из ранее выпущенных томов с неугодными фамилиями.

Драму цензурных изъятий переживает на глазах миллионов москвичей мозаичное панно «Апофеоз Победы» работы Павла Корина, что было одним из украшений станции метро «Комсомольская — кольцевая».

На панно были изображены Мавзолей Ленина, стоящий на его трибуне Сталин в окружении сподвижников и брошенные к подножию Мавзолея фашистские знамена.

Как только арестовали Берию, его фигуру на панно скололи и замазали краской. Едва успели люди привыкнуть к новой композиции, как была разоблачена антипартийная группа в составе советского руководства и с панно за одну ночь соскоблили изображения Молотова, Маленкова, Кагановича, а чуть погодя еще и Ворошилова. И получилось так, что на трибуне стоит один Сталин, в отдалении от него — Хрущев и совсем рядом — Микоян.

Потом грянул XXI съезд КПСС, когда было решено вынести Сталина из Мавзолея. Портреты егд стали всюду снимать. Даже там, где он стоял рядом с Лениным, как, например, в верхнем вестибюле станции метро «Арбатская».

Это создало критическую ситуацию для панно «Апофеоз Победы». Как быть со Сталиным? Оставлять нельзя, а без него какой же апофеоз? На всякий случай загородили панно строительными лесами.

Пока думали да гадали, тут и Хрущева сняли с должности. Что же тогда получается? Если Хрущева со Сталиным замазать, то один Микоян Парад Победы принимать будет. Это ни в какие ворота социалистического реализма не могло пройти.

Тогда пришло прямо-таки соломоново решение. Всю картину велели сколоть, а на ее месте разместить изображение ордена Победы. За работу взялся тот же народный художник страны Павел Корин.

Много позже наткнулся я на статью в популярном журнале о том, какой был великий творец Павел Корин и что надо бы работу «Апофеоз Победы» восстановить. Таким образом, прошлое, описав дугу забвения, вновь стучится в настоящее. Хорошо, если не со злыми намерениями.

Поэтому, осмысливая свое «закулисье», я не могу обойти отдельные картинки, не самые мрачные, но характерные, осевшие в сознании с далеких времен.

СМЕНА САПОГ НА ПОРТРЕТЕ СТАЛИНА

— Не приняли портрет. Остолопы. Будто я не в те сапоги его обул, — с досадой сказал дядя Вася, художник, вернувшись с заседания закупочной комиссии МОСХ. — Прошлый раз, когда я его портрет сдавал, никто о сапогах не сказал ни слова, а сапоги были такие же — хромовые. А теперь, видишь ли, время изменилось. Говорят, что Сталина надо в яловых сапогах писать.

Дядя Вася развернул холстину, поставил незадачливый портрет на мольберт. На полотне был изображен вождь на фоне кремлевской стены. Взгляд сосредоточен. На лице печать мудрости, и улыбка у глаз. В руке трубка. Китель. Брюки вправлены в сапоги. Сапоги не начищены до блеска. Но видно, что сделаны из мягкой кожи, какие носили в то время командиры Красной Армии.

Было начало 1940 года. Невиданно лютые морозы вторглись не только в жизнь людей, но и в политику. От них застопорилось продвижение советских войск в Финляндии в начавшейся войне, сбилось движение на железной дороге. Мои родители и старший брат поехали с продуктами к деду с бабушкой в город Калязин в Калининской области да и застряли там. Меня, школьника-первоклассника, на эти дни «подбросили» маминому дяде, занимавшему вдвоем с женой две просторные комнаты в доме у Никитских ворот, где тогда был магазин «Консервы».

Дядя Вася, которому я приходился внучатым племянником, был добротным живописцем. Его призвание — натюрморты с дичью, рыбой, полевыми цветами, которые он привозил из лесов и с озер Подмосковья. Но деньги платили не за это. Закупочная комиссия Союза художников была щедра в оплате только портретов. И не всех, а лишь портретов вождей.

Дяде Васе повезло — в галерее созданных им полотен не было ни одного из тех, кто был признан врагом народа. Он писал в основном портреты Ленина и Сталина. Поэтому заказы не кончались.

Никто ему, конечно, не позировал. Лики делались с фотографий. Атрибуты (кепка у Ленина, трубка у Сталина) — по газетным версиям. Композиция (елочки, Кремль или небо за спиной) — по собственному наитию. Казалось бы, он учитывал настроение времени. В одном случае показывал улыбку в уголках глаз вождя. В другом — настороженность. Ну и соответствующий фон подбирал — от солнечного утра до дождливых сумерек.

И вот надо же — случилась незадача с сапогами. Портрет Сталина он делал под заказ и закончил к 7 ноября. Но комиссия по закупкам почему-то не собралась. А через три недели началась война с Финляндией.

Теперь, когда комиссия снова стала заседать, оказалось, что хромовые сапоги на Сталине — неверно. Нужны яловые, походные. Деньги не заплатили. Велят переделывать.

Дядя Вася листал альбомы, перебирал фотографии. Нигде не было Сталина в яловых сапогах.

— Ну что тебе, трудно нарисовать им то, чего они хотят? — вносила свое понимание ситуации жена художника, тетя Фаня. — А иначе он так и останется всю жизнь у нас в комнате стоять.

Дядя Вася вздыхал, смиряясь со своей участью. Он отложил в сторону открытки, которые не помогли поискам нужных сапог. Вытащил откуда-то мешок с охотничьим снаряжением, достал свои болотные сапоги, поставил их на табуретку. И, глядя на них, стал «переобувать» Сталина.

Работая кистью, он вел со мной тихую беседу. Говорил медленно, должно быть, чтобы слова не мешали движению руки.

— Вот, видишь, как трудно все угадать. Где какие сапоги нужны? А кто знал, что будет война с Финляндией? И так всегда — думаешь одно, а выходит другое.

Набрасывая контур первоначально левого ялового сапога, дядя Вася погрузился в воспоминания:

— Мы вместе с твоим дедом иконы писали, церкви расписывали. Только прямо скажу — у него не все получалось. В церквах он только «студень» мог расписывать. Ты чего смеешься? «Студнем» у нас ручки и ножки у ангелов называли. Это — твой дед расписывал. А лики изображать — мое дело. Ведь мою «Юдифь» единственную от Строгановского училища на выставку в Лондон отправили. Еще до мировой войны.

Дядя Вася отошел от полотна. Сталин теперь был в двух разных сапогах. На левой ноге — тяжелый и грубый походный, яловый сапог, на правой — мягкий, командирский. Весь портрет от этого получился какой-то неуклюжий, скособоченный.

— Конечно, хромовый сапог лучше, — прервал художник свои раздумья. — Ни за что не стал бы его переобувать, но и так теперь нельзя оставить. А ты никому не говори, что видел его таким недоделанным. То есть в разных сапогах.

— А чего тут такого? Какая разница? — удивился я.

— Разница большая. Только она не на портрете, а на нас с тобой скажется. Собственных сапог можешь не сыскать.

Он стал быстро набрасывать контур второго ялового сапога.

— Вон как с твоим дедом получилось. Живопись у него шла хуже, зато он свое дело завел. У него сорок мастеров иконы писали. Оклады из серебра делали. Потом — бац, революция. И где он сейчас? В Калязине. На лесопилке.

— А чем плохо жить в Калязине? — опять настало время для моего несмышленого удивления. — Там Волга.

— Волга-то там течет. Но только это за сто первым километром. Твои родители и повезли ему гостинцы к Рождеству, то бишь к Новому году. Да разве это гостинцы? Просто еда. Хорошо еще, что твой дед жив остался.

Дядя Вася помолчал, обдумывая то ли новую линию сталинского сапога, то ли общую судьбу. Потом продолжил тихую речь:

— А я как писал лики, так и продолжаю их писать. Конечно, теперь не ангельские. Да и «студня» меньше, потому что ноги-то обутые, не то что у ангелов — голые.

Незаметно, за разговором, художник придал сапогам на портрете новые очертания, они стали более тяжелыми, вроде бы передающими тяготы трудных военных дорог. От этого и вся фигура выглядела менее парадной. Но теперь неуместен был на портрете лукавый прищур.

— Вот так, — вздохнул дядя Вася, — надеешься, что перемены коснутся только одного, а меняется все вокруг.

Он долго мешал кисточкой краски, находя какой-то видимый ему одному тон. Сделал несколько мазков на брюках, на кителе. Потом еще поколдовал над краской, положил едва заметные тени на щеки, чуть сдвинул Сталину брови. И на портрете оказался совсем другой человек.

— Смотри, — сказал он мне, — вот к чему ведет смена сапог. Правда, если менять не нам с тобой, а ему! И долго ли мне теперь яловые сапоги выписывать?

— А ты как хочешь, так и делай, — сорвался у меня простой совет.

— Моя бы воля, я вообще бы его босиком пустил.

— Как ангела? Но ангелы с усами не бывают.

— И то верно. Такие ангелы не бывают, — согласился художник.

Быстрота, с которой поменялся образ Сталина и мог еще больше поменяться, если бы дядя Вася вместо сапог нарисовал голые ноги, потрясла меня.

Как же так? Значит, на открытках, в газетах, журналах могут напечатать Сталина совсем другим? Какой же Сталин на самом деле? И кто решает, каким ему быть? Неужели закупочная комиссия, которая не приняла Сталина в хромовых сапогах? Что же получается — закупочная комиссия главнее Сталина? А дядя Вася сказал, что в комиссии — остолопы. Значит, эти остолопы и решают, каким печатать Сталина? Неужели Сталин их слушается? Что же лучше — быть Сталиным или в закупочной комиссии заседать? А может быть, лучше писать портреты, как говорил дядя Вася, лики изображать?

Вопросов было так много и они были такие важные, что задавать их кому-либо было страшно, а ответ найти трудно.

…Много лет прошло с тех пор. Давно нет художника Василия Дмитриевича Медведева, что жил у Никитских ворот и писал портреты Сталина. Поди, не сыскать и полотен, расписанных им по заказам МОСХ. Но я не уверен, что мне удалось найти ответы на вопросы, которые вызывались, казалось бы, простым делом — сменой сапог на портрете Сталина.

А сколько вопросов появится еще, если у вождей вновь в моду войдут сапоги? И кто-то из них будет носить хромовые. А кому-то захочется примерить яловые. Походные.

ЕДИНОДУШИЕ — НЕ ЕДИНОГЛАСНО

После XIX съезда КПСС, на котором Сталин произнес свою последнюю публичную речь, началась подготовка к съезду комсомола. На районных конференциях выбирали делегатов. Так было и в самом конструктивистском здании Москвы — клубе имени Русакова, где проходила конференция комсомола Сокольнического района.

По традиции верноподданничества участники конференции назвали «первым делегатом великого вождя Иосифа Виссарионовича Сталина». Имя Сталина было названо под гром аплодисментов.

Создали счетную комиссию, в которую включили и меня, в ту пору студента и комсомольского активиста Института востоковедения.

Преисполненные чувства ответственности и некоторой приподнятости в связи с хотя бы маленьким, но все же заметным доверием райкома, члены счетной комиссии собрались в просторной комнате и готовились выгрузить содержимое избирательных урн на длинный стол, как вдруг открылась дверь и вошли двое. Одно лицо нам было известно — первый секретарь райкома комсомола Мясников. Рядом с ним была старше по возрасту 6 демонстративно волевыми чертами лица незнакомая женщина. Секретарь райкома представил гостью, которая оказалась инструктором горкома ВЛКСМ. Затем, сославшись на то, что он не имеет права присутствовать при работе счетной комиссии, Мясников удалился.

Руководящая дама села рядом с председателем счетной комиссии, привычно спокойным и твердым тоном произнесла краткую речь:

— Сейчас вы будете подсчитывать голоса. Первым кандидатом делегаты назвали товарища Сталина. Все мы уверены, он будет избран делегатом съезда комсомола. Вместе с тем, вдруг кто-нибудь из участников конференции случайно или по каким-то злобным чувствам вычеркнет эту всеми одобренную кандидатуру. Вы были бы не вправе даже упоминать о таком голосе. Поэтому уславливаемся так: если кандидатура товарища Сталина получает сто процентов голосов, то вы напишете — «единогласно», если подсчет голосов будет каким-то иным, то напишете — «единодушно».

Члены счетной комиссии сидели не шелохнувшись. Никто не отводил глаз от произносившей речь, да и она не смотрела в одну точку, а медленно обводила взглядом собравшихся, будто включая каждого в замкнутый круг. Еще раз она выделила два слова:

— Единогласно или единодушно.

И заключила:

— Такая информация будет послана в горком, ЦК комсомола, в партийные органы. Там знают и поймут. У меня — все. Можете приступать к подсчету голосов.

Начальствующая дама будто отпустила привязанных к ней взглядом членов комиссии, повернулась к председателю. Тот засуетился, повторяясь на каждом слове, сказал о важности внимательного подсчета голосов, проверке и перепроверке, о том, что все бюллетени имеют характер документов и будут сохраняться в райкоме.

От приподнятого настроения не осталось и следа. Члены комиссии не решались посмотреть друг на друга. Никто не проронил ни слова. Но, кажется, всеми овладело одно гнетущее чувство.

Подсчет, проверка и перепроверка длились долго. Члены комиссии были разбиты на пары. Каждая пара приносила свою порцию бюллетеней председателю. Начальствующая дама не вмешивалась в подсчет. Она сидела рядом со столом, молча наблюдая за происходящим.

Наконец председатель комиссии, пошептавшись о чем-то с представительницей горкома, объявил, что все сто процентов членов конференции единогласно назвали первым делегатом на съезд комсомола великого друга молодежи и вождя трудящихся всех стран товарища Сталина.

Сказать, что члены комиссии вздохнули с облегчением, было бы неточно. Казалось, что к концу подсчета голосов мы были закованы в тяжелые цепи. И вот они упали. Исчезли. Вроде бы стало возвращаться и первоначальное приподнятое настроение.

Все было бы хорошо, но почему-то мы не хотели смотреть в глаза друг другу.

КАДРЫ — ЗОЛОТОЙ ФОНД… СТАЛИНА

Из советских руководителей хрущевской и брежневской поры было немало таких, кто работал со Сталиным. К политическим старожилам принадлежал и секретарь ЦК КПСС, ответственный за связи со странами социализма, К.В. Русаков, помощником которого я работал в 1983–1986 годах, перед его уходом в отставку.

Как и многие другие выдвиженцы сталинской кадровой политики, он исключал разговоры о вожде, ограничиваясь в случае необходимости казенными характеристиками сталинизма.

Сопровождая Русакова в поездках за рубеж и по Советскому Союзу, общаясь с ним не только на протяжении всех рабочих, но и многих выходных дней, я не раз выслушивал его рассказы о работе на различных стройках пищевой индустрии — в Ленинграде, в Закавказье, в Сибири, об учебе в Ленинградском политехническом институте, даже о школьных годах в Торопце. Но работа на посту министра рыбной промышленности не фигурировала в этих воспоминаниях.

Занавес приподнялся только в короткий период пребывания у власти Черненко. Случайно или нет, но воспоминания о Сталине прорвались именно тогда, когда стало известно о поразившем многих наблюдателей в Москве решении ЦК КПСС о восстановлении в членах партии Молотова, который почти за тридцать лет до этого был заклеймен Хрущевым как главарь антипартийной группировки и отпетый сталинист.

Ранней весной 1985 года мы прилетели с Русаковым в столицу Марийской АССР город Йошкар-Олу, где он должен был встретиться с избирателями накануне выборов в Верховный Совет РСФСР.

Медленная прогулка по дорожкам дачного поселка обкома КПСС, где находилась резиденция высокопоставленного гостя из Москвы, а может быть, совпадающая с теми днями годовщина сталинской смерти поворачивала память к фигуре вождя. Для большинства советских людей к тому времени Сталин терял черты реальности, но не для тех, кто долго ли, коротко ли, был с ним рядом.

— Я вам не рассказывал, как меня назначили рыбным министром? — скорее риторически, чем с подлинным интересом спросил Русаков, повернув внезапно разговор с текущих дел в сторону далекого прошлого. И дальше пошел его рассказ, как всегда в нервной манере, построенный из коротких, емких фраз.

— С рыбной отраслью, — сказал Русаков, — я был связан давно, но не как рыбак, а как строитель. Рыбу если и ловил, то лишь в речке на удочку. На рыболовецких судах вообще никогда не плавал. После окончания института строил один за другим мясоперерабатывающие заводы.

Когда кончилась война, был взят курс на развитие морского рыболовства, создано несколько флотилий. И тут оказалось, что у нас нет достаточных холодильников для хранения рыбы. Срочно стали строить. Но строителей в Минрыбхозе не было. Назначили меня начальником строительного главка, заместителем министра по строительству. Поручили строить холодильники. Принципиальной разницы со строительством мясокомбинатов здесь нет. Вся работа — на берегу.

Затем оказалось, что не хватает и причалов для рыболовного флота. А это потребовало больших капиталовложений, рабочей силы. Ясно было, что без крупного решения ЦК партии и Совета министров не обойтись. Подготовили текст проекта и отправили на утверждение.

Когда бумага попала к Сталину — а она не могла его миновать из-за запрашиваемых больших средств, — он ее стал прорабатывать в своей манере. Спросил: кто визировал и кто готовил проект из специалистов? Ему, видимо, сказали: такой-то замминистра. Он распорядился: вызвать, чтобы сам все объяснил, своими словами.

— Нашли меня, — продолжал вспоминать Русаков, в деталях восстанавливая немаловажный для него день из далекого прошлого. — Никаких объяснений мне никто не давал. Пригласили в присланную машину и в сопровождении молчаливого человека куда-то повезли.

Выехали на Минское шоссе. Свернули в лесок. Заехали за ворота с охраной. Машина тутже остановилась, дальше не пошла. Меня повели. Никто ничего не говорит. Но понятно было, что это сталинская дача. Так она и представлялась по разговорам тех, кто здесь бывал.

В помещении дачи Сталина не было. Кто-то из охраны сказал, что он работает в беседке и велел привести меня туда.

Беседка с тыльной стороны дома, ближе к пруду, открытая. В ней столик круглый и два легких кресла. Ьот и все.

Сталин без малейшего вступления: «Вы готовили? Объясните подробнее. Зачем такие объемы? Почему такая сумма?»

Вопросы были — мои, профессиональные. Поэтому никакого волнения у меня не было, — сделал упор Русаков, видимо и сам удивившийся в дальнейшем обстоятельствам и последствием той беседы со Сталиным. — Все объяснил четко. Чувствовалось, что долгих комментариев делать не надо. Хотя на отдельных деталях Сталин сам останавливался. И тогда надо было тут же излагать конкретные данные с цифрами, с подробностями. Вплоть до начертания тут же, от руки, схем или общих чертежей.

В целом разговор продолжался часа три. Ни по имени, ни по фамилии он меня не называл. Оборвал разговор так же, как и начал, — почти на полуслове: «Так, вы свободны».

Ушел я от Сталина в полном непонимании — принял он мои доводы или нет.

Однако вскоре состоялось решение Политбюро. Наш проект в целом утвердили. Министр Ишков был на том заседании и говорил потом, что Сталин детальные знания проявил, будто он всю жизнь порты и холодильники строил.

Прошло какое-то время, — продолжал Русаков экскурс в свою биографию. — Программа строительства идет полным ходом. Я занимаюсь всеми этими делами, езжу по стройкам из конца в конец страны.

Вдруг — беда. Один за другим гибнут несколько кораблей. Эта сторона работы министерства меня не касалась. Я — не рыбак, а строитель. Но все равно земля под ногами ходит. Ишкова за общие недоглядки с работы снимают. Хотя он — специалист, каких мало в рыболовной отрасли.

Ждем, кого назначат новым министром. Перебираем в голове фамилии начальников рыболовного флота. Их по пальцам можно пересчитать.

Выходит решение. Узнаю о нем, когда оно уже подписано, — назначить министром рыболовного флота Русакова. Как гром среди ясного неба. Ни кораблей, ни снастей, ни технологии я не то что не знал, но и понятия о них не имел. Моя зона ответственности — берег, стройка. А тут — флот. Земля и небо, вернее — суша и море!

Потом мне рассказывали, как было дело.

Когда потонули корабли, Сталин сразу же отрубил: министра снять, если личная вина вскроется — отдать под суд. Министром назначить нового.

Начались поиски кандидата на вакантный пост. Человек семь Сталину предлагали. Но каждый чем-нибудь не подходил.

Потом он сам вдруг вспомнил: был тут у меня один такой светленький, вроде бы толковый паренек.

Кому нужно, быстро высчитали, что светленький — это я, и хотя давно уже не паренек, это значения не имело. Перечить никто не стал, зная об отвергнутых уже кандидатурах. Дали решение на подпись. И все. Меня даже и не ставили в известность до назначения.

Первый раз я попал на корабль, ведущий лов сельди, уже став министром. Все пришлось осваивать на ходу. Не двадцать четыре, а, кажется, сорок восемь часов в сутки работал. С одного флота — на другой.

Освоился было. Удалось соединить возможности морской и береговой службы. Но тут новая смена кадров. Вернее, не кадров — всей системы.

Сталин умер. Хрущев решил: Ишкова вернуть, поскольку того Сталин снял. Ну, а меня — в аппарат Совмина. Проработал там пару лет. Хрущев стал главой правительства и меня с глаз долой — экономическим советником в Польшу, потом послом в Монголию. Должно быть, с умыслом — чтобы ни моря, ни рыбы и в помине не было.

Снимал с себя министерские обязанности словно кандалы. Хотя и привык уже их носить.

Судьба поворачивалась в один момент то так, то эдак, — заканчивал рассказ Русаков. — А ведь дело-то касалось министра, с которым связана целая отрасль, работа сотен тысяч людей. Кажется, с тех пор я о рыбе в товарных количествах и думать не могу. Хотя от малого увлечения меня волнения не избавили. По-прежнему люблю с удочкой посидеть. И не у моря. А на речке. Еще лучше на пруду. Чтобы я мог отвечать только за одного рыбака — за себя самого и за одну снасть — свою удочку.

ГЛАВНОЕ — УБЕЖДЕННОСТЬ

Отношения Москвы с социалистическими союзниками предполагали демонстрацию полного единства взглядов. Следили за тем, чтобы как можно быстрее поддержать советскую позицию, сами руководители «братских стран». Таких акций солидарности было особенного много в годы правления Хрущева, и чаще всего они касались осуждения югославского ревизионизма как самой большой опасности.

В 60-м году югославы приняли новую программу своего Союза коммунистов, которая была воспринята Хрущевым как очередной вызов научному социализму, и тотчас же началось ее повсеместное осуждение.

Пришла шифротелеграмма из Улан-Батора от советского посла в ту пору в Монголии В.М. Молотова, выведенного незадолго до этого из руководства КПСС за ан-тихрущевские действия и потому всячески доказывавшего свою лояльность официальному курсу Москвы.

Молотов сообщил, как успешно и с большим политическим подъемом прошел пленум ЦК Монгольской Народно-революционной партии, который единодушно осудил ревизионистскую программу СКЮ.

Сразу после пленума, писал посол, его пригласил руководитель монгольских коммунистов Ю. Цеденбал, который просил передать личные заверения Хрущеву в верности Монголии марксистско-ленинскому курсу Цеден-бал также сообщил, что выступавшие на пленуме ораторы подвергли ревизионистскую программу разносторонней критике, вскрыли корни заблуждений Иосипа Броз Тито, показали, какую угрозу социалистическим завоеваниям несет реализация ошибочных программных установок.

В заключение беседы с послом, сообщал Молотов, Цеденбал передал его доверительную просьбу советским товарищам прислать один экземпляр югославской программы на русском языке, чтобы он мог прочитать ее и глубже разобраться в их заблуждениях, а значит, еще более аргументированно участвовать в полемике с использованием доводов из монгольской действительности.

Меланхоличный тон, которым была передана просьба монгольского лидера, спокойное восприятие послом этого обращения свидетельствовали об обыденности ситуации. И Цеденбал, и Молотов, и те советские руководители, которым адресовалась телеграмма, полагали нормальным прежде всего убежденно заявить о единстве взглядов, а уж потом подумать о том, к чему это относится.

Читая в ту пору по долгу дипломатической службы шифротелеграммы посла в Улан-Баторе, я так и не увидел сообщения о том, что Цеденбал получил ревизионистскую программу СКЮ. Скорее всего, никто не стал «распространять» эту вредную литературу. Впрочем, у меня есть большие сомнения и в том, что ее читал сам инициатор осуждения — Н.С. Хрущев. Достаточно и того, что он был убежден в своей правоте и хотел, чтобы другие убеждали его в том же.

С тех пор прошло много лет. Сменилось множество вождей. Задумываюсь подчас, почему в памяти отчетливо отложился столь незначительный фрагмент дипломатической переписки. Неужели потому, что неизменная формула: правитель прав — звучит всегда убежденно, но не во всем убеждает?

И У ПРЕМЬЕРОВ БЫВАЮТ НЕДУГИ

Руководители, стоящие на трибуне, принимающие парады и рапорты, кажутся лишенными недостатков.

Дистанция между правителем и обществом, помноженная на почитание власти, превращает правителей в подобие героя с лубочной картинки — красив, розовощек и без недостатков.

Такие представления опрокидываются дурной политикой. Ну и, конечно, более близким общением, если на то представится случай.

У меня идеалистическое представление разбилось при таких обстоятельствах: я переводил разговор, который вел с делегацией одной из арабских стран советский премьер-министр Булганин.

Это были давние времена первых лет хрущевской власти, когда вообще кремлевские начальники казались небожителями.

Перевожу не очень громко, чтобы было слышно сидящему рядом премьеру. Но замечаю, что он не реагирует на вопросы и реплики, которые, казалось бы, нельзя оставить без ответа. Ну, думаю, наверное, руководитель и должен быть таким «непроницаемым». Поэтому продолжаю переводить в прежней манере.

Вдруг ко мне сзади подходит шеф протокольной службы и почти не наклоняясь, достаточно громко говорит: «Переводите громче, Николай Александрович глуховат на левое ухо». Я ощутил неловкость, но не за свою речь, а за физический недостаток, выявившийся вдруг у премьер-министра, да еще о котором сказано во всеуслышание.

Но никто из присутствующих на это не обратил внимания, видимо, будучи занят не только чужими, но и своими недостатками.

С тех пор, когда смотрю на торжественные церемонии или другие слагаемые политической хроники, думаю: этот глуховат, или подслеповат, или у него что-то еще там не в порядке?

ЗОВИТЕ МЕНЯ ПРОСТО — ИЛЬИЧ!

При Сталине про Сталина было мало анекдотов. За них сажали.

При Хрущеве эта форма народного творчества расцвела таким пугающим цветом, что «анекдотчиков» стали отлавливать и осуждать как клеветников и очернителей нашей действительности.

Хотели было и при Брежневе развернуть ловлю сочинителей и распространителей анекдотов. Но их было так много, что совладать с этим оказалось невозможным.

Главным героем анекдотов стал сам Брежнев. Видимо, эта личность и ее деяния не могли восприниматься только серьезно и требовали иронического осмысления. Первый анекдот появился сразу же, как возник вопрос — какими словами величать нового начальника.

Говорят, что кто-то из приближенных спросил об этом его самого. Дескать, вождя всех народов называли «товарищ Сталин», Хрущева — «дорогой Никита Сергеевич», а к вам-то как обращаться? Брежнев подумал малость и ответил без затей: «Зовите меня просто — Ильич!»

Потом, когда стали переписывать книги про прошлое, выбрасывая из них все конкурирующие с Брежневым имена, люди стали говорить, что история СССР — это жизнь от Ильича до Ильича.

ОТРЕДАКТИРОВАННЫЙ БРЕЖНЕВ

Практически все записи бесед и переговоров высших советских руководителей рассылались для ознакомления членам политбюро и секретарям ЦК КПСС.

Эти записи тщательно редактировались в секретариатах соответствующего участника переговоров. Смысл редактирования всегда был один и тот же: чтобы «наш» начальник выглядел хорошо, по крайней мере, умнее «их» представителя.

Насколько известно, также редактировались и записи переговоров с иностранными участниками. Поэтому если сличить, допустим, польские и советские записи одних и тех же бесед, то может создаться впечатление, будто на бумаге запечатлены совершенно разные встречи.

Особенно тяжело обстояло дело с записями бесед Брежнева. Причем, как ни странно, не на втором этапе его руководящей деятельности, а в начальном.

После того, как Брежнев перенес тяжелейшее заболевание, его участие в переговорах сводилось к зачитыванию подготовленных памяток. Поэтому редактирование записей того, второго периода носило скорее косметический характер.

Сложнее было в начальном периоде правления Брежнева. И тогда тоже к каждой беседе готовились памятки. Это были подчас большие документы — с десяток страниц, хотя обычный стандарт короче, три-четыре машинописных страницы.

Пытаясь придать доверительность беседе, Брежнев мог и не листать лежавшие перед ним тексты, излагая по памяти главные идеи задуманного разговора.

Если в беседе участвовали толковый переводчик или помощник, умевшие быстро записать смысл произнесенной фразы, то записанная речь могла сразу же выглядеть связной.

Хуже обстояло дело, если по каким-то обстоятельствам по ходу беседы записать ее не удавалось, тогда разговор расшифровывался с техники, то есть с магнитофонов, которые были встроены в стол.

Если мне приходилось редактировать запись переговоров, к которым я же, как работник аппарата ЦК КПСС, и готовил материалы, это было нетрудно, поскольку заложенная в памятку логика обычно выдерживалась. Труднее было, когда от помощников генерального секретаря поступало поручение «причесать» запись беседы, о которой я не имел ни малейшего представления.

Столкнувшись в первый раз с технической записью, расшифрованной стенографисткой, я растерялся. На бумаге были зафиксированы одни междометия. Словно редкие островки встречались слова. И ни одной целой фразы. Никакой связи. Чувствовалось, что Брежнев выражал свои эмоции жестами, гримасой. Видимо, в целом это создавало понятный собеседнику образ. Таким же манером передавалось отношение Брежнева к словам собеседника.

Словами «э-э» или «ну-у», если глядишь человеку в глаза, можно передать широкую гамму чувств. Если бы на беседе был переводчик или другой участник, он записал бы: «Брежнев выразил согласие». Или наоборот: «Брежнев решительно возразил». Но поскольку на данной беседе никто не присутствовал, эти «э-э» или «ну-у» надо было перевести в членораздельную речь задним числом с помощью каких-то иных средств. Ведь не пойдет же никто к генеральному секретарю спрашивать: что он здесь промычал?

Моя растерянность перед ситуацией не только удивила, но прямо-таки возмутила помощника генерального секретаря, привлекшего меня к редактированию.

— Неужели не ясно, что здесь сказал Леонид Ильич? Не мог же он согласиться с неверной точкой зрения. А здесь — наоборот, очевидно, что он поддерживал. Мало ли что одним и тем же междометием выражено! Смысл-то разный.

Помощник генерального секретаря, недовольный моей несообразительностью, распалялся все больше:

— Незачем оглуплять положение. Должен сказать, что я не первый раз это замечаю. Вы что же, хотите, чтобы я пошел к Леониду Ильичу и сказал ему, что работник аппарата не в состоянии его понять?

Давно зная этого человека из окружения Брежнева, мизантропа и неврастеника, я не исключал, что он может без больших сомнений кинуться к дверям генерального секретаря, если сочтет что-либо «оскорбляющим Величество», как сказали бы в Риме во времена Нерона.

Поэтому успокоил его. Сказал, что попытаюсь разобраться.

Вернулся к разгадыванию политического ребуса. Позвонил коллеге, который готовил памятку к той беседе Брежнева. У него сохранился рабочий экземпляр. С этого текста я и переписал слова, которые по логике вещей должен был иметь в виду генеральный секретарь, произнося свои «э-э» и «ну-у».

Когда отдал законченную работу строптивому царедворцу, тот быстро пробежал текст. Остался доволен. «Теперь верно», — был его вердикт.

И тут я понял, что если бы он редактировал стенограмму, то с самого начала пошел бы найденным мною путем.

С тех пор всякий раз, когда сталкиваюсь с мудрыми словами руководящих деятелей, которые, словно бриллианты, расцвечивают записи встреч и переговоров, ловлю себя на сомнении: когда же это было сочинено — на этапе подготовки памятки или потом, перед сдачей исторического свидетельства на вечное хранение, на память потомкам?

НА НЕПОНЯТНОМ ЯЗЫКЕ

После очередного осложнения отношений с Югославией туда готовилась поехать первая серьезная советская делегация. Кандидатом в ее руководители был Андропов. Это было в начале 1967 года, когда он был секретарем ЦК КПСС по социалистическим странам.

Предложение попало к члену политбюро Кириленко, тупому и невежественному, но очень близкому Брежневу человеку, его соратнику еще со времен совместной работы в Днепропетровске.

Кириленко звонит Андропову, у которого идет проработка этого вопроса с участием трех-четырех человек. Разговор идет по так называемой «вертушке» — телефонной линии АТС Кремля. Эта телефонная система отличается большой громкостью, да еще Андропов держит трубку нарочито на расстоянии от уха. Поэтому мы прекрасно слышим слова обоих собеседников.

Разговор отражает разницу положения того и другого в партийной иерархии. Кириленко говорит только на «ты». Слышно, как он прихлебывает чай, помешивает ложечкой в стакане. Стало быть, сидит. Андропов разговаривает на «вы» и стоя, как это часто бывало при задевавшем его разговоре.

Кириленко не нравится предложение о поездке делегации в Югославию. Веских доводов у него нет, просто он против югославов, точнее — против Тито; должно быть, считает его ревизионистом, хотя и не знает в точности, что это такое. Заканчивает не вопросом, а утверждением: «На фуя нам это надо!».[1]

Андропов понимает, что убеждать Кириленко надо доступным его пониманию образом, и отвечает:

— Андрей Павлыч! Но «на фуя» — это же не аргумент!

Кириленко умолк, видимо, сраженный собственным оружием. Слышно было только, как звякнула ложечка о стакан. Сказал: «М-да». И повесил трубку.

ЗАЧЕМ НАМ ИХ СУВЕРЕНИТЕТ?

За месяц с небольшим до ввода войск стран Варшавского договора в Чехословакию в августе 1968 года руководители союзных государств направили коллективный ультиматум в адрес тогдашнего первого секретаря ЦК КПЧ Дубчека.

Текст ультиматума в виде письма руководителей пяти стран был принят на их встрече в польской столице. Советская делегация прибыла в Варшаву 14 июля, накануне совещания, и Брежнев сразу же провел переговоры с польским лидером Гомулкой, игравшим на правах принимающей стороны ключевую роль в организации всего мероприятия.

Вечер после знойного дня. Резиденция главы советской делегации на Парковой аллее. По кругу маленького дворика ходит широким тогда еще шагом Брежнев, разгоряченный только что закончившимся разговором с Гомулкой. Рядом семенит советский посол в Польше Аристов, бывший секретарь ЦК, не уверенный в прочности своей дипломатической карьеры.

Брежнев страшно недоволен тем, что Гомулка, с одной стороны, как и он, осуждает «ревизионизм Дубчека», а с другой — «талдычит о каком-то международном праве».

— Суверенитет! Суверенитет! — передразнивает Брежнев с гримасой на лице слова Гомулки. — А на фуя мне этот суверенитет?

— Правильно, Леонид Ильич, — подхватывает Аристов, — на фуя нам их суверенитет?

И вновь идут по кругу, вспоминая и отметая сразу же все, что «нес тут этот Гомулка».

Мы с Блатовым, моим начальником по чехословацкой истории, заместителем заведующего отделом ЦК КПСС, окаменело внимаем происходящему, явственно понимая, что нам придется трансформировать эту, с позволения сказать, фуевку в речь, которую на следующий день Брежнев будет произносить на встрече руководителей пяти социалистических стран.

Стоящий поодаль один из помощников генерального секретаря делает нам знаки, чтобы мы записывали мудрые слова главы советской делегации.

Нас привезли в Варшаву и вызвали в этот дворик специально для того, чтобы мы получили прямо от первого лица его характеристику происходящего и соответственно переработали подготовленный в Москве проект речи.

— Как же нам такие новации о суверенитете в речь-то включать? — обескураженно спрашиваю Блатова.

Слышу неожиданное:

— Мы все уже написали еще в Москве. В тексте говорится, что принципы социалистического интернационализма для нас — главное. А они, понятно, важнее суверенитета.

— Как же так? — не унимался я. — Кто-нибудь завтра припомнит: вам, скажет, образное мышление было продемонстрировано, а в тексте старая жвачка осталась.

— Хорошо, — согласился Блатов, — для новизны вместо одного в двух местах напишем слова «социалистический интернационализм». Тогда никто не усомнится, что их суверенитет нам не нужен.

ПОЛЕМИКА АБСУРДА

Летом 1968 года границы внутри Союза, понятное дело, существенной роли не играли. Но игра во внешний суверенитет союзных республик была в ходу. Поэтому в состав делегации политбюро ЦК КПСС для переговоров в Чиерне-над-Тисой с делегацией президиума ЦК Компартии Чехословакии был включен глава Компартии Украины П. Шелест. Он прибыл на пограничный полустанок Блок-Пост в отдельном эшелоне, который встал бок о бок с правительственным составом из Москвы. Этим, пожалуй, самостоятельность украинской части делегации и ограничивалась.

В дела внешней политики Шелест старался не вторгаться, понимая, что не располагает достаточными знаниями и компетенцией. Как член политбюро, он просто поддерживал то, что предлагал Брежнев, демонстрируя единство в рамках руководства КПСС.

Когда же, по чужому замыслу, Шелесту пришлось на переговорах в Чиерне прочитать написанную за него речь, ничего путного из этого не получилось. Впрочем, этот эпизод вполне достоин хотя бы краткого описания.

Переговоры в Чиерне планировалось завершить в один день. С пространной речью от КПСС выступил Брежнев. Имелось в виду, что после этого дружно выступят промос-ковские силы в руководстве КПЧ и позиция Дубчека будет смята.

Но полемика пошла по иному руслу. Друзьям Москвы из руководства КПЧ не хватило смелости на решительный бой, а сам Дубчек вместо покаяния или брани выступил со спокойным разъяснением своей позиции и пригласил к дискуссии всех членов делегации КПЧ.

В этих условиях нужно было срочно увеличивать и число выступающих со стороны КПСС. Шелест, как руководитель соседней с ЧССР республики, был вполне подходящ для этой роли.

Ночью была написана для него речь на пять страниц с разоблачениями чехословацкого ревизионизма и конкретно одного из деятелей, сидевшего за столом переговоров, — члена президиума ЦК КПЧ, врача по профессии Франтишека Кригеля.

По предложению одного из высоких деятелей КПСС текст речи Шелеста закончили такой назидательной фразой: «Вам, товарищ Кригель, надо об этом особенно подумать».

Шелест добросовестно выполнил возложенную на него миссию, прочитал, не сбиваясь, весь текст и закончил его назиданием «товарищу Кригелю», не очень-то вникая в смысл особой позиции этого деятеля.

Такого рода назидания были в ходу на судилищах в партийных органах КПСС. Надо думать, что и Шелест бросал укоры в адрес обвиняемых на заседаниях украинского политбюро, где никто не смел и слова сказать в ответ. И тут произошло неожиданное.

Кригель, такой же полный и малоподвижный человек, как и Шелест, услышав свою фамилию, вдруг встрепенулся и спросил: «Товарищ Шелест, а почему мне-то надо особенно об этом подумать?»

Если бы Шелест хорошо разбирался в том, что прочитал, а главное — готовился бы к спору, а не к выволочке, возможно, он и нашел бы вразумительный ответ. Но в его интеллектуальном запасе не было подходящего аргумента, и он ответил, не очень-то заботясь о смысле слов: «Вы посмотрели на меня, вот я вам и сказал».

В зале воцарилась мертвая тишина. Бессмысленность упреков в адрес «чехословацких ревизионистов» приобрела осязаемость. Стало невыносимо смотреть друг другу в глаза. Продолжать полемику было психологически невозможно. «Прервемся на этом», — сказал Брежнев, не нашедший лучшего выхода, как и его украинский сподвижник.

Заготовленный сценарий переговоров и атаки на Дуб-чека рухнул. Начались судорожные поиски компромисса, завершившегося общим согласием провести через три дня более широкое совещание в Братиславе, на котором Шелест уже не получил слова. Ну, а к нему приклеилось в окружении делегации ядовитое определение — «шкаф с ушами». Хотя он, конечно, был и не самым главным носителем зла в этой истории.

ПОКУШЕНИЕ НА ВЛАСТЬ

Весной 1992 года, когда крушение Советского Союза стало свершившимся фактом, мы встретились на выходе из поликлиники в Сивцевом Вражке с бывшим главным помощником Л.И. Брежнева Георгием Иммануиловичем Цукановым. Обоим спешить было некуда. Он уже несколько лет был на пенсии, а я совмещал пенсию с работой в журнале, но новая работа не требовала суеты.

Разговор, как тогда неизменно случалось при встречах аппаратчиков КПСС, зашел о причинах тотального краха компартии. Наши довольно добрые отношения позволяли говорить достаточно откровенно.

Мы оба сходились во мнении, что кризис в партии был связан не только с развальной политикой Горбачева, но и с тем, что называлось застоем общественной и экономической жизни в последние годы нахождения Брежнева у власти.

— Можно ли было предположить, что Леонид Ильич оживит руководство за счет привлечения молодых руководителей, может быть, с передачей им части функций? — спросил я этого ближайшего сподвижника Брежнева.

— Что вы?! В отношении властных полномочий Брежнев был неколебим, даже в самые острые периоды своих заболеваний, — сказал Цуканов. — В 1976 году, когда он себя чувствовал плохо, приезжал на работу всего на два часа, а то и вовсе оставался на даче, я затеял с ним такой разговор. Сказал, что, может быть, стоит освободиться от какой-нибудь функции, которая не определяет реальные властные полномочия, а времени забирает много. «Что ты имеешь в виду?» — сразу прореагировал Леонид Ильич. Я сказал, что имею в виду функции Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Ведь в первые годы своего партийного руководства Брежнев не занимал этот пост. Вот и сейчас можно освободиться. Реальная власть там не большая, а времени требуется много. «Ты это один придумал? Больше у тебя ничего нет на уме?» — спросил Леонид Ильич. «Один, — ответил, — так рассудил, других соображений нет». Леонид Ильич взял у меня бумаги, которые я должен был ему доложить. Сказал: «Бумаги оставь, сам разберусь. А ты ступай и получше подумай, когда хочешь чего-нибудь сказать».

— Что же было дальше? — спросил я Георгия Имману-иловича. Тот вздохнул, кисло улыбнулся. Ответил:

— Все как и можно было предположить. Я вышел из кабинета Леонида Ильича. И потом он меня три месяца к себе не пускал. Ни по прямой связи связаться с ним я не мог, ни переступить порог кабинета. На телефон он просто не реагировал, а относительно встречи секретарь всегда говорил одно и то же: Леонид Ильич просил бумаги оставить здесь, он сам во всем разберется. Стоит ли говорить, что некоторые вопросы требовали обстоятельного обсуждения, а некоторые безотлагательного решения. Все это застряло на долгий срок.

— Ну, а дальше? — спросил я. — Состоялся ли какой-нибудь разговор по принципиальному вопросу полномочий?

— Никакого разговора. Месяца через три он вызвал меня по какому-то пустяковому делу: «Разберись, доложи». И все. Потом отношения постепенно нормализовались. Но вопросы власти я обходил стороной. Думаю, что эта тема была абсолютно нетерпима для Леонида Ильича, и не только в контактах со мной, но и с членами политбюро — Андроповым, Устиновым, другими. Они ее не касались. У них были свои высокие прицелы, и они могли бы поплатиться большим, чем это отразилось на мне.

ПОЕЗД БРЕЖНЕВА

Впервые я оказался в поезде Л. И. Брежнева, когда ехали в Варшаву в июле 1968 года на совещание руководителей пяти стран Варшавского договора. На остановках в крупных городах к вагон-салону Брежнева приходили областные руководители, рассказывали о своих делах.

«Вот ведь как хорошо получается, — приходила на ум верноподданническая мысль, — не теряет времени даром наш начальник, получает информацию из первых рук».

Впрочем, общение это представляло собой хорошо разыгранное очковтирательство. Местные руководители стараются доказать свою рачительность, и за час-два им это удается. Генеральный же говорит о громаде дел, лежащей на нем, и тем самым формирует представление о ничтожности тех вопросов, с которыми, может быть, вначале собирались обратиться к нему руководители областей.

Получив сведения «из самых компетентных источников» о положении на местах, Брежнев считал себя вправе отгородиться от всякого иного общения.

В этом отношении даже сама организация его поездки по железной дороге была показательной. Станции и вокзалы, где останавливался поезд, были очищены oi людей. Поезд подходил к пустому перрону. Брежнев встречался с очередными руководителями, в окружении трех-четырех из них ходил вдоль поезда, брал под руку, рассказывал истории, шутил, похлопывал по плечу, затем поднимался на ступени медленно отходящего состава. Последние слова напутствий. Взаимный вздох облегчения от окончания ритуала без какого-либо содержания.

И где-то за штакетником пристанционной ограды мужики в телогрейках, женщины в аккуратных платках, надвинутых на брови, пристально вглядываются в проходящий мимо «поезд с правительством», будто пытаются разгадать, хорошим или плохим обернется для них эта встреча начальников.

После таких встреч местные руководители будут внушать подчиненным, что они все согласовали с генеральным секретарем и получили его полное одобрение. А генеральный секретарь будет выдавать за мнение народа запомнившиеся ему обрывочные фразы, почерпнутые на тысячекилометровом пути.

Ушел ли в прошлое такой эрзац внимания к людям или он свойствен всем системам власти? Наполнены ли реальным содержанием пароходные и самолетные вояжи? Скорее всего, изменений по сути не произошло. Тогда что же они собой представляют? Политический туризм? Борьбу за голоса? Или просто шоу? Если не можем дать работы и денег, то вот вам зрелище на самом высоком уровне. Арена. Забавная и без последствий.

ПЕРВАЯ СРЕДИ РАВНЫХ

Асимметричное положение России в составе СССР создавало достаточно нелепую ситуацию. В экономическом, политическом, юридическом плане страна напоминала конфигурацию груши, когда основная масса создавалась одной республикой, а на все остальные приходился уменьшающийся хвостик.

Тем не менее не Россия, а именно другие республики имели свои компартии, центральные комитеты (Украина — даже свое политбюро), а в России до поздних горбаческих времен ничего этого не было. Обкомы напрямую выходили на ЦК КПСС, а с ними считались далеко не так, как с ЦК компартий союзных республик.

О России говорили, с одной стороны, как о жене Цезаря, называя ее первой среди равных. С другой стороны, в союзных республиках ядовито переиначивали эту формулу: все республики равны, а Россия — самая равная из них.

Асимметрия внутри СССР зеркально отражалась и в несоответствии друг другу субъектов Российской Федерации. Республики, а их было 16 (сейчас — 19), имели свои парламенты и правительства, а края и области — только обл(край)советы и их исполкомы.

Поскольку вся тяжелая индустрия была подведомственна союзным министерствам, а на нее зачастую падала основная доля производства, то для решения этих вопросов руководители субъектов обращались не к Федерации, а прямо к Союзу, то есть шли не в Совмин РСФСР, а в правительство СССР или в ЦК КПСС.

Примером на этот счет служит хотя бы то, что Б. Н. Ельцин, будучи первым секретарем Свердловского обкома КПСС, то есть руководителем области с тяжелой индустрией, за первые семь лет своего секретарства, с ноября 1976 года по июль 1983 года, когда я в силу перехода на работу в ЦК КПСС перестал быть в курсе многих российских дел, лишь по одному вопросу обращался лично к председателю Совмина РСФСР, решая остальные через правительство страны. Поэтому и вопрос о сносе дома купца Ипатьева, где была расстреляна семья последнего царя из династии Романовых, решался не с правительством России, хотя записка Свердловского облисполкома на этот счет туда заходила с запросом из правительства страны.

Кстати сказать, М.С. Горбачев, наоборот, был нередкий гость в Белом доме в мои годы работы там, поскольку его Ставропольский край был занят прежде всего сельскохозяйственным производством, а это было сферой преимущественной ответственности республики.

С распадом Советского Союза асимметричное строение страны и недостаточность суверенных прав Российской Федерации проявились самым неожиданным и отрицательным образом в системе управления. Правительственный аппарат России не был готов взять на себя свалившуюся на него ответственность за тяжелую индустрию, а влившиеся в него остатки аппарата разогнанного союзного правительства не владели отношениями с краями, областями и автономиями.

Времени создавать новую систему не было, потому что надо было успеть разрушить старую. Поэтому Е. Т. Гайдар, как достойный внук кавалерийского начальника, убедил президента в оправданности сабельного удара — уничтожить всю систему управления. Был пущен в оборот и термин, заимствованный сразу у коневодов и физиков, — «макровожжи».

Что из этого вышло — известно всем. Последующий за Гайдаром начальник признался: хотели как лучше, а получилось как всегда.

А начиналось все еще в годы советской власти с расхождения между словами «суверенитет» и «полномочия».

Наверное, чтобы Россия не претерпела участь Союза, внутри нее в отношениях с субъектами Федерации не должно быть недомолвок на этот счет. Так что старый опыт, чему посвящены следующие рассказы, еще может на что-то пригодиться. Хотя бы для размышлений, как говорится, от противного.

СУВЕРЕНИТЕТ В РАМКАХ ПОЛНОМОЧИЙ

В законодательных актах Российской Федерации, как союзной республики в составе СССР, постоянно встречались наполненные некой двойственностью положения. Например: Совет министров РСФСР решает все хозяйственные вопросы на территории республики в пределах своих полномочий.

Неопытный в юридической казуистике человек — а такие всегда составляют большинство граждан, — столкнувшись с подобной формулировкой, делал упор на слове «все», полагая, что именно правительство России и вершит все дела на территории своей республики.

Поднаторевший же в хитростях правового бесправия чиновник сразу углядел бы другую сторону: «в пределах своих полномочий». А это уже явный ограничитель границы, прохождение которой мало кому известно и может легко варьироваться в интерпретации реальных властных структур, то есть союзных органов партии и государства, а точнее сказать — их руководителей.

«Пределы своих полномочий» знал каждый, кто работал в системе власти союзных республик. Тем более эти пределы были понятны председателю Совета министров РСФСР и работникам его аппарата. Однако всегда можно было схлопотать щелчок, после которого долго будешь чесать затылок и терзаться сомнениями в поисках истины, чтобы не оказаться битым еще и еще раз.

Однако от теоретических построений пора перейти к конкретному случаю, затрагивающему к тому же не скучную область чиновничьих полномочий, а главную деятельность главы правительства РСФСР.

Году в 74-м или 75-м после поездок председателя Совмина России Соломенцева в ряд областей и автономных районов Сибири, его выступлений там, которые освещались по телевидению, мне позвонил главный редактор журнала «Октябрь» Ананьев и попросил получить от главы российского правительства статью о Сибири, ее возможностях, проблемах, жизни людей.

Интерес к Сибири тогда определялся сообщениями о начале разработок «большой нефти» Самотлора, о перспективах газовых месторождений в Уренгое. А обращение ко мне связано, видимо, было с тем, что мне довелось сопровождать Соломенцева в поездках по сибирским регионам и каким-то образом это стало известно главному редактору уважаемого журнала, а может быть, потому, что с моим участием готовилась статья Соломенцева о Сибири для журнала «Проблемы Дальнего Востока».

В тот же день сообщил Соломенцеву о просьбе Ананьева. Премьер сразу же решил подстраховаться и сказал мне: «Ты выясни в рабочем порядке в ЦК, как там они относятся сейчас к журналу. И к публикациям».

Такой подход был в пределах правил, тем более что журнал «Октябрь» тогда был в фокусе борьбы между догматиками и сторонниками обновления в среде советской интеллигенции. Я позбонил бывшему в то время первым заместителем заведующего Отделом пропаганды ЦК КПСС Смирнову, своему давнему знакомому и большому знатоку невидимых течений общественной жизни. Георгий Лукич сказал, что подумает и отзвонит мне через какое-то время. Надо полагать, он тоже хотел с кем-то посоветоваться.

Вскоре он позвонил мне и сказал, что журнал «Октябрь» под руководством Анатолия Ананьева перестраивается на новый лад, отходит от прежней кондовости, его имело бы смысл поддержать и статья Соломенцева была бы вполне кстати.

Этот разговор я транслировал Соломенцеву и получил от него согласие на подготовку не статьи, а развернутого интервью. Были привлечены специалисты по сибирским делам, в том числе работавшие раньше в новосибирском Академгородке Можин, Козлов. Запросили ЦСУ, Госплан. Короче говоря, работа строилась с той степенью серьезности и понимания проблем, как это отвечало авторитету руководителя исполнительной власти крупнейшей республики Союза.

В результате получился интересный материал, насыщенный массой сведений и хорошо читаемый с учетом литературно-художественной направленности журнала «Октябрь». Дважды текст интервью читал Соломенцев, вносил поправки, требовал доработок.

Наконец текст был выстроен. Отправлен в ЦСУ РСФСР, где статистики заверили каждый из упоминаемых фактов.

Соломенцев еще раз полистал текст и вновь склонился к осторожности. «Свяжись вновь с ЦК, — сказал он мне, — пусть там посмотрят. Все-таки мы их ставили в известность предварительно, а тут готовый текст. Неудобно, если они его только в журнале прочтут».

Соломенцев и сам раньше работал в ЦК КПСС, знал централизующие порядки тамошней работы. Поэтому когда он говорил «там», «они», «их», то имелся в виду не один зам. зав. Отделом пропаганды, а вся стоящая над ним пирамида партийной власти.

Вновь я связался со Смирновым. Тот сказал: «Присылай, а если еще и Ананьев настаивает, то можно и ему в редакцию текст отправить, но только чтобы пока не отправляли в печать».

Так я и сделал. Один экземпляр — в ЦК КПСС Смирнову, другой — в журнал «Октябрь», тем более что Ананьев постоянно звонил и говорил, что он должен точно рассчитать материал с учетом большого объема интервью Соломенцева.

Проходит время. И немалое. От Смирнова ответа нет. Звоню раз — что-то темнит, дескать, подожди немного, надо подумать. Звоню другой раз, месяц спустя. Получаю ответ: «Ты знаешь, статья серьезная, ее Михаил Андреевич Суслов решил почитать, а у него, видимо, времени не хватает, моих возможностей воздействовать на него мало, сам понимаешь».

Соломенцев ни о чем не спрашивает, видимо полагая что время не пришло «там» разобраться.

Ананьев же наоборот, звонит постоянно, говорит, что статья очень нужная, интересная, трудно перекладывать ее из номера в номер.

Что я могу ему ответить? Сказать, что держит Отдел пропаганды? Это же неверно. Не может отдел ЦК стоять над Председателем Совмина республики. Сказать что-нибудь о Суслове? Но я не знаю, куда пойдет дальше мое высказывание. Может быть, у Ананьева кто-нибудь еще в кабинете сидит и наш разговор слушает. Да и нет у меня точных данных, что статью держит именно Суслов. Поэтому в разговорах с редакцией как-то кручусь, не говорю ни да, ни нет.

Время идет дальше. Публикация вообще может устареть. Начинаю понемногу ее переделывать с учетом новых данных, новых материалов.

Вдруг звонок от Смирнова:

— Знаешь, Валентин, звонить мне тяжело, но ты пойми правильно и найди, как сказать Михаилу Сергеевичу, чтобы он верно все оценил. Интервью для «Октября» хорошо написано. Но только Михаил Андреевич так полагает, что вопросы добычи нефти, развития нефтяного комплекса, да и других сибирских преобразований — это не дело РСФСР, то есть не дело правительства республики.

— То есть как это не дело Правительства РСФСР? — вырвалось у меня. — А чья это территория, кто занимается теми людьми, откуда идет их снабжение? Ведь о проблемах нефтедобычи или сбыта нефти там нет речи, там о людях говорится, а они все — российские.

— Ты зря на меня наседаешь, — парирует Лукич. — Суслов больше сказал: «Что это они лезут не в свои дела? Есть у России Нечерноземье, вот пусть им и занимаются». Ну, я это только для твоего разумения говорю. А уж как ты найдешь возможным Соломенцеву передать — твое дело.

— Кроме Соломенцева еще другие люди есть. Надо в журнал что-то сообщить.

— Об этом ты не волнуйся, — успокоил меня специалист по пропаганде. — Там люди смекалистые, поймут — что к чему.

Вот и весь суверенитет первой из союзных республик. А ее правам еще завидовали где-нибудь в Киеве или Алма-Ате, говорили: все республики равны, а Россия самая равная.

Что побудило Суслова к столь резкому суждению? Ведь он же сам давал чуть раньше поручение Соломенцеву побывать в сибирском Академгородке, знал о поездках в Якутию, Бурятию, Омск, другие места. Что произошло? То ли кто-то нашептал что-то ядовитое при рассмотрении статьи, то ли вообще «главный идеолог» сам ли, с чужой ли подсказки решил чуток осадить Председателя Совмина России? Вопросов может быть много. Ответов нет.

Вердикту Суслова перечить нельзя. Соломенцев мог доказывать свою правоту Косыгину, мог стойко отстаивать свою позицию перед отраслевыми секретарями ЦК, заместителями премьер-министра СССР, но только в сфере хозяйственной деятельности. Там же, где начиналась идеология, кончались полномочия Совета министров РСФСР. Соломенцев мог касаться культуры, но только одной стороны — ее материального обеспечения. Остальное же все накрывалось объемным понятием идеологии, где высшим судьей был Суслов. Он же мог выступить судьей и в том, что могло бы считаться внутренней политикой.

Со своей стороны, Суслов ни о чем спорить и не стал бы, он сказал бы просто: этот человек не понимает политики партии. Такого рода суждение Суслова было бы приговором. Лучше его не допускать.

Отчетливо представляя себе границы возможного, Соломенцев не случайно дважды поручал мне связаться с Отделом пропаганды ЦК КПСС. Поэтому он не торопил с ответом на запрос о простом интервью для журнала «Октябрь». Поэтому же он не стал углубляться в мое не очень вразумительное объяснение, будто бы Отдел пропаганды что-то перестраховывается, на кого-то ссылается.

Разумеется, о мнении Суслова, о его окрике, значившем замкнуться наделах Нечерноземья, я не обмолвился ни полусловом. Во-первых, это была глупость. Во-вторых, в глупости содержалось непарируемое оскорбление, нанесенное не только персонально Соломенцеву, но и по большому счету — стране, гражданином который был и сам идеолог Суслов.

Через какое-то время текст интервью был использован в других публикациях, докладах, выступлениях. Труд не пропал даром. Ананьев был частым гостем Совмина РСФСР, его приглашали на соответствующие мероприятия, с ним встречался глава правительства. Лишь иногда замечал я появлявшийся в его глазах вопрос, на который ответа не было.

И ЛИЧНО…

Отмечалось 50-летие образования СССР, то есть объединения РСФСР, Украины, Белоруссии и Закавказской Федерации в единое государство. Эта дата приходилась на самые последние дни 1972 года. Апофеоз торжеств — заседание в Кремле. Поскольку образование Советского Союза происходило в результате объединения союзных республик вокруг Российской Федерации, первым после доклада Брежнева выступал председатель Совета министров РСФСР Михаил Сергеевич Соломенцев, в то время главная в республике политическая фигура.

Понятно, что о порядке выступлений было известно заранее. И загодя, не меньше чем за три недели, в секретариате Соломенцева началась подготовка текста выступления. Предсовмина сразу задал тональность: речь должна быть деловой, он намерен сосредоточить внимание на нерешенных проблемах хозяйственного развития. На это, дескать, были ориентированы все выступающие на заседании Политбюро, когда обсуждалась программа торжеств.

Возможно, первоначально Брежнев и намеревался поговорить о нерешенных вопросах. На деле же его доклад оказался построенным на сплошной патетике и возвеличивании КПСС. Письменный текст доклада Брежнева, как положено было в те времена, члены партийного руководства, включая Соломенцева, получили дня за два до торжеств. Ясно было, что заготовленный для председателя Совмина России текст речи расходился по тональности с брежневским докладом. Но Соломенцев менять свою речь не стал. При всем своем знании расстановки сил в руководстве страны он не был царедворцем, твердо вел корабль российского правительства по ветру официальной политики, не вдаваясь в завихрения политиканства, формирующиеся сбоку или внутри основного потока. Верил он и в провозглашенную после снятия Хрущева формулу коллективности партийного руководства, осуждения волюнтаризма и хрущевских претензий на роль вождя.

«Наверное, Леонид Ильич так задумал, — сказал он, — если заранее настроился на деловой тон. Вместе с тем, не удивительно, что свой доклад Генеральный решил сделать более приподнятым. Мы же сосредоточимся на своих делах, скажем, что достигнуто и какие цели перед нами стоят».

Выступление Соломенцева на торжественном заседании прозвучало по-деловому, но было лишено победного пафоса и не включало никаких элементов, выделявших роль той или иной личности в руководстве КПСС. Заметно было, что никто из сидевших в президиуме заседания руководителей других республик, чья очередь выйти еще не наступила, не вынес из выступления Соломенцева ничего такого, что требовало бы изменения их загодя заготовленных речей.

Следующим выступал представитель Украины как второй по значению республики, участвовавшей в создании единого государства СССР. Это был Владимир Васильевич Щербицкий. Человек очень близкий Брежневу, пользовавшийся его большой симпатией. Щербицкий когда-то работал вместе с Брежневым в Днепропетровском обкоме КПСС. Единственный из всей партийной номенклатуры, он выступил на Пленуме ЦК КПСС против идеи Хрущева разделить обкомы на сельские и промышленные. За такое публичное препирательство был снят с должности председателя правительства Украины и назначен на должность секретаря сельского обкома. Только благодаря протекции Леонида Ильича удержался и на этой должности. Придя к власти, Брежнев поднял Щер-бицкого на пост первого секретаря ЦК Компартии Украины.

Украинский лидер был яркой фигурой, харизматичен, по-человечески располагал к себе людей различных слоев — от крестьян до академиков. Вместе с тем Владимир Васильевич умел тонко ориентироваться не только в том, что требовало руководство партии, а точнее генеральный секретарь Брежнев, но и в том, что у того таилось на уме, хотя еще и не получило огласки. Щер-бицкий позволял себе говорить о Брежневе с интонацией восхищения и даже некоторой товарищеской влюбленности. Ну и, конечно, сердечный характер их отношений демонстрировался неизменными троекратными объятиями и поцелуями при каждой встрече Брежнева на земле Украины.

Выступление Щербицкого на торжественном заседании, посвященном 50-летию СССР, распадалось на две части. В первой достаточно кратко говорилось о достижениях Украины в составе союзного государства. Здесь он следовал официальной установке. Во второй части речи пространно и красиво говорилось об успехах самого Союза, достигнутых особенно в последнее время, когда во главе партии встал Брежнев. Во всех успехах были видны руководящая и направляющая деятельность ЦК КПСС… И вот тут-то Щербицкий выдал новую формулу, обозначившую поворот в послехрущевской трактовке жизни партии. Вместо того, чтобы сказать «деятельность ЦК КПСС во главе с ленинским Политбюро», как принято было говорить после снятия Хрущева, он четко произнес: «ЦК КПСС и лично Леонида Ильича Брежнева».

Огромный зал Кремлевского дворца съездов, собравший партийную номенклатуру со всей страны, живо воспринял новое слово превознесения заслуг генерального секретаря и взорвался бурей аплодисментов. Партер еще продолжал рукоплескать, а в президиуме приготовившиеся к старту с пятиминутными речами руководители остальных союзных республик стали лихорадочно перелистывать заготовленные тексты, вытаскивали авторучки, чтобы вписать в подходящее место, кто в конце выступления, а кто и в самом начале, слова высочайшей на тот момент похвалы: «деятельность ЦК КПСС и лично Леонида Ильича Брежнева».

В словах «и лично» не только выражалась персональ-ность великого вклада генерального секретаря в строительство нового общества, но и очевидная созвучность с именем Ильича, что как бы в подсознательном плане, по учению официально отвергаемого, но реально воспринимаемого Зигмунда Фрейда, ставило рядом двух Ильичей — Брежнева и Ленина.

Речь Соломенцева, произнесенная до речи Щербиц-кого, не имела столь изощренной формулы славословия. Когда я зашел в комнату отдыха членов президиума в первый перерыв, чтобы поставить подпись Соломенцева под текстом его речи для официальной стенограммы, он казался чрезвычайно потерянным. Ему не верилось, что Щербицкий сам решился на такую новизну в возвеличивании партийного лидера. Ведь еще совсем недавно критиковали Хрущева за самовозвеличивание, клеймили его субъективизм и волюнтаризм, заявляли о верности ленинским заветам коллективности руководства, отрицания культа личности.

И вдруг такая перемена. «Как же так, — рассуждал в четверть голоса глава правительства России, — ведь я же советовался там, на Старой площади, в отношении своей речи. Неужели они не могли подсказать? Теперь получается, вроде бы как Россия иначе понимает роль Леонида Ильича?» Попытки с моей стороны внести успокоение на счет недостатка комплиментов, слова о серьезности общей постановки вопросов и роли партии в целом не произвели на Соломенцева впечатления: «Вот, видишь, и вроде бы аплодисментов у меня меньше было». Пришлось подсчитывать на стенограмме с карандашом в руках. Выходило, что люди хлопали в ладоши Соломенцеву ненамного меньше, чем другим.

Мало-помалу Михаил Сергеевич успокоился. Поддержал его и сам Брежнев, сказавший тут же в перерыве что-то бодрое в отношении российских планов, изложенных в выступлении Соломенцева. Острота переживаний была снята. Но слова «и лично» прочно вошли в лексикон руководителя Российской Федерации, как и всех партийных деятелей высшего звена, определяя собой восхождение на вершину восхвалений генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева, а вместе с тем и критическую точку распада личности. Отсюда началась череда незаслуженных наград, отягощавших парадный костюм генсека и знаменующих вступление общественной жизни СССР в фазу экономической стагнации и политического маразма.

ПРИВЕТ ОТ ЛЕОНИДА ИЛЬИЧА

Сейчас уже трудно было бы сыскать, кто из состава советского руководства 1970-х годов первым ввел практику передавать от Брежнева привет партийным активам, трудовым коллективам и другим собраниям людей на всем пространстве СССР, как в отдаленных областях, так и в столице. Но должен признать со всей определенностью, что немалый вклад в это священнодейство был внесен со стороны и председателя Совета министров РСФСР, и его аппарата.

На первых порах эти приветы не носили формального характера, они отражали реальное желание Брежнева поддерживать контакты со своей главной опорой — руководителями партийных органов на местах.

Началось это в 1972 году. Председателю Совмина России Соломенцеву было поручено лететь для встречи с партактивом в далекую Якутскую Республику.

Для выступления в Якутске был подготовлен пространный доклад часа на полтора. Кроме Якутска программа предусматривала посещение центра добычи алмазов города Мирного, поселка Зеленый Мыс при впадении Колымы в Ледовитый океан, угольного разреза Чульман, куда потом будет тянуться северное ответвление БАМа.

Впервые руководитель столь высокого уровня посещал эти медвежьи углы. Пользуясь тогда еще частыми контактами с Брежневым, Соломенцев в непосредственной беседе с ним оговорил такой широкий план поездки по Якутии, спросил, не будет ли каких-либо поручений у генерального секретаря. Брежнев, наверное, искренне сказал, что завидует такой поездке, сам мечтал бы побывать в этой самой крупной по территории автономной республике. Зная конкретно якутских руководителей, с которыми предстояло встретиться Соломенцеву, Брежнев сказал: «Ты передай им всем от меня привет, да и вообще приветствуй якутян так, как если бы я сам туда приехал».

Об этом разговоре с Брежневым Соломенцев подробно рассказал сопровождающим его в поездке помощнику по сельскому хозяйству Аверину и мне.

Естественно, что такую ценную информацию мы тотчас же заложили не только в основной доклад, но и в тексты других выступлений. Да Соломенцев и без нашей помощи прямо оттрапа самолета стал активно развивать тему приветов от Брежнева, которые адресовались персонально первому секретарю обкома, членам бюро обкома КПСС, собранию партийно-хозяйственного актива и далее до бригадира оленеводческой бригады, с которой встретились в тундре у края земли.

Во время всех этих встреч мы заметили, что люди, особенно непривычные к выслушиванию длинных речей на общие темы, теряют способность воспринимать услышанное при прочтении им первой же страницы текста. Но все они очень сердечно реагируют, если им говорят что-то, даже прописные истины и избитые слова, но от имени высшего руководителя и обращенные как бы прямо к слушателям.

Поэтому уже в той поездке приветы от Брежнева стали разрастаться числом и обогащаться по содержанию. Из скупой одной фразы они преобразились в развернутые характеристики успехов, с дифференцированными пожеланиями дальнейших достижений — кому чего надо: разработчикам месторождения алмазов — открытия новых кладовых, исследователям вечной мерзлоты — новых смелых разработок, оленеводам — высоких приплодов и т. д.

Потом, вернувшись с Москву, мы узнали, что если какие репортажи о поездке Соломенцева по Якутии и передавались по центральному телевидению, то только со словами привета от Леонида Ильича. Зато все приветы были донесены до общесоюзной аудитории, а это значит, что была представлена вся география поездки — шесть тысяч километров перемещений по просторам Якутии, с показом населенных пунктов, которые до того не удостаивались никакого внимания московских средств массовой информации.

Достигался, таким образом, эффект популяризации мероприятий, проводимых по линии Совета министров РСФСР. Правда, знакомые в Москве ехидно спрашивали: «А что, Соломенцев, кроме слов привета от Брежнева, вообще ничего больше не говорил?»

В ту пору общественную цену этого почина представить в полной мере было еще невозможно. Но, как говорится, лиха беда начало. Дальше любое доброе ли, худое ли дело имеет свою инерцию и легко превращается в противоположность первоначальному замыслу.

Следующие наши поездки были в Бурятию, Красноярск, Дагестан, Челябинск, Ростов, а затем во Владивосток, Петропавловск, Южно-Сахалинск, на озеро Хасан, в Миасс, Барнаул, Горький, Йошкар-Олу и т. д.

Передача привета от Брежнева или неупоминание его имени в первых словах обращения к руководству области, края или республики становились своеобразным и очень приметным мерилом доверия, удовлетворения или недовольства Москвы.

Первоначально Соломенцев перед каждой поездкой то ли при личной встрече, то ли по телефону запрашивал Брежнева о его согласии на этот счет. Отказа не было. Потом как-то генсек сказал Соломенцеву: «Не только ты спрашиваешь, передавать или нет привет. Другие тоже считают это нужным. Если так, если есть польза, пожалуйста, ориентируйся сам, тем более что отдельной российской компартии нет, значит политбюро одно, что для Союза, то и для России, ну и генеральный секретарь — один, другого нет.

Трудно сказать, получали или не получали другие советские руководители согласие Брежнева на передачу от него приветов, но только эта практика стала со временем повсеместной, превратилась в речевую норму для всех ораторов, положение которых предполагало возможность доверия к нему со стороны генерального секретаря ЦК КПСС.

Параллельно с системой приветов существовала и норма, доставшаяся в наследство от хрущевских и даже сталинских времен. Она состояла в том, что на каждом мало-мальски авторитетном собрании главный оратор должен был произнести другую сакраментальную фразу: «Позвольте от вашего имени (или от лица собравшихся) заверить (далее следовали ЦК, политбюро или Сталин, Хрущев, Брежнев — в зависимости от времени и политической конъюнктуры) в том, что трудящиеся» и т. д.

Первоначально, помню, мы пытались сопротивляться использованию в одной речи двух формул: сначала «я рад передать привет», а в конце — «позвольте от вашего имени заверить». Однако наше сопротивление было быстро сломлено. Оратор настаивал на применении обеих формул, полагая, видимо, что речь, содержащая лишь привет, а не заверение в преданности, могла бы выглядеть недостаточно лояльной.

Немаловажным, конечно, было и то, что на упоминание имени генерального секретаря в привязке к привету или заверениям собравшиеся неизменно реагировали аплодисментами. А это при общей скучище повествования вносило какое-то оживление. И опять же, этот момент непременно попадал в телевизионный репортаж.

Однако, как говаривал бравый солдат Йозеф Швейк, когда много, то это уже слишком. Поэтому и употребление формул привета стало приводить к полному абсурду, увидеть который можно было что называется невооруженным глазом.

Верхом бессмыслицы в этой связи стал «обмен приветами» при вручении Российской Федерации очередного Красного знамени за успехи в социалистическом соревновании, кажется, в 1980 году.

В порядке очередности знамя вручал в тот раз заместитель председателя Совмина СССР Нуриев, отвечавший за сельское хозяйство. А принимал знамя и благодарил от имени республики председатель Совмина России Соломенцев.

Открывая торжественное собрание, Соломенцев счел необходимым сразу же передать собравшимся привет от Леонида Ильича, что зал воспринял рукоплесканием, соответствующим не только приветствующему лицу, но и оратору.

Следом выступил Нуриев, который ранее не знал о намерении Соломенцева передать привет и, со своей стороны, с энтузиазмом провозгласил, что дорогой Леонид Ильич шлет пламенный привет трудящимся России.

Собравшиеся трудящиеся и этот привет приняли аплодисментами, но не столь горячими. И не потому, что были второму привету меньше рады, чем первому, а из-за того, что должность Нуриева в советской иерархии была на ступеньку ниже, чем положение Соломенцева. Поэтому аплодисменты на его слова полагались соответствующими чину.

Заканчивая свое выступление, Нуриев не упустил возможности сказать: «Позвольте от вашего имени заверить дорогого Леонида Ильича…».

Трудящиеся, естественно, похлопали в ладошки.

Но следом, после получения знамени, по сценарию торжественного заседания выступал вновь Соломенцев. В тексте его речи заверения дорогого Леонида Ильича содержались в абсолютно тех же выражениях, что и в выступлении Нуриева.

Казалось бы, что, столкнувшись с таким нагромождением заклинаний, Соломенцев мог и воздержаться от заверения, сделать небольшую купюру по ходу чтения своего доклада. Но он счел такой ход рискованным. И не из-за того, что боялся пропустить попутно с заверением что-нибудь другое, а потому, что текст его выступления уже был передан в ТАСС для распространения в печати и стал, следовательно, официально утвержденным материалом, отступать от которого оратор не решался.

Более того, при произнесении заклинаний голос оратора не дрогнул, в глазах не мелькнуло и тени сомнения в правильности действий.

Странное дело, но и в зале на лицах людей не появилось проблеска улыбки или иного свидетельства иронии. Наоборот. Как и подобает, при заверениях в адрес Леонида Ильича со стороны Соломенцева аплодисменты были громче, чем при выступлении Нуриева. Опять-таки в соответствии с положением обоих в табели о рангах.

Когда после церемонии я стал предлагать скорректировать письменный текст и сказал, что смущен нагромождением здравиц, приветов и заверений, председатель Совмина РСФСР удивился моей бестолковости: «Как же можно теперь изменять, когда все это уже произнесено. А если кто-нибудь все аплодисменты подсчитал и потом окажется меньше, что ты тогда ответишь?» Стало ясно, что ответ найти будет трудно.

Так и оставили. И для эфира, и для печати. И ничего. Никто ни о чем не спросил. Только с тех пор, когда я видел вручение Красных знамен, все время чувствовал, как давит шею воротничок. Спазмы какие-то. То ли от смеха, то ли от стыда.

ЦИТАТА КАК СРЕДСТВО МОБИЛИЗАЦИИ РУКОВОДЯЩИХ МАСС

В середине 1970-х годов верховная власть Брежнева была абсолютной. В добавление к высшему партийному посту Генерального секретаря ЦК КПСС он возложил на себя и высший государственный — Председателя Президиума Верховного Совета СССР. А по царящей феодально-крепостнической психологии — где власть, там и авторитет.

Поэтому добиваться поддержки Брежнева, его согласия или одобрения действий стало чуть ли не решающим обстоятельством при выполнении постановлений, уже принятых органами власти, теми же ЦК КПСС, Советом министров Союза. То есть мало было добиться принятия решения властных структур, но еще при его выполнении требовалось опираться на поддержку некой супервласти. В ином случае самое мудрое и правильное постановление могло быть проигнорировано, пущено под откос Госпланом, Минфином, Госснабом и другими ведомствами, которые всегда могли сослаться на нехватку средств.

Ситуация осложняласьтем, что к этому времени Брежнев, перенесший тяжелейший приступ своей болезни, становился все менее доступен и для людей, входивших в состав руководства страны. Все реже могли пробиться к нему секретари обкомов, главы союзных республик.

И тогда пошли в ход цитаты.

Но это было не догматическое цитирование «бессмертных произведений» Брежнева, которых накопилось уже несколько томов. Нет, цитаты из публикаций никого пронять не могли.

Весомость имели резолюции, относящиеся к конкретной проблеме, а еще лучше имеющие конкретные адреса.

Получить такую резолюцию от полностью изолированного от внешнего мира, еле живого правителя — задача не из легких. Поскольку она порождена была бюрократической системой отношений, то и подходы к ней можно было проложить только через бюрократию.

Наиболее красочны в данном случае два примера. Один — из областной, другой — из республиканской практики. Родиной первого стала Смоленская область, второго — Российская Федерация, но не как территория, а как субъект региональной политики. Вобоих случаях речь шла не о чьей-то личной выгоде. Даже обеспечение общественных интересов требовало немалых ухищрений…

Сначала о смоленской выдумке.

Первым секретарем обкома на Смоленщине был тогда Клименко, опытный и хитроватый деятель областного звена, хорошо знавший коридоры власти в Москве и в совершенстве владевший техникой пробивания нужных для области решений.

Ему удалось добиться принятия крупных постановлений ЦК КПСС и Совмина о развитии Смоленщины, которая и по прошествии тридцати лет после окончания Отечественной войны не только сохраняла следы военных разрушений, но и была прямо-таки разорена политикой абсолютной централизации и наплевательского отношения к местным интересам.

Постановления были приняты, но выполнять их никто не собирался. Министры показывали вороха других, столь же первоочередных решений и разводили руками в подтверждение отсутствия средств.

Каким-то образом Клименко удалось просунуть Брежневу свою записку о бедственном положении области и получить на нее весьма выразительную резолюцию. Ее содержание дословно было таким: «Прошу помочь Смоленской области, этой древней русской земле, сильно пострадавшей во время войны. Л. Брежнев».

Перед этими словами стояли фамилии конкретных руководителей ведомств, на которые было возложено и выполнение ранее принятых решений по Смоленску.

Клименко и его команда выжали максимум эффекта из резолюции генерального секретаря. Приведенная цитата стала своеобразным эпиграфом области. На всех въездах по шоссе или железным дорогам были установлены щиты со словами Брежнева. С них начинались публикации газет, книг и иллюстративных альбомов, посвященных Смоленщине.

Главное же состояло в том, что с резолюцией в руке Клименко объезжал членов правительства, партийных деятелей, оставлял им ксерокопии записки, одобренной генеральным секретарем, формировал представление об ответственности лично перед Брежневым за невыполнение принятых в отношении области решений.

Летом 1975 года мне довелось быть в Смоленске вместе с председателем Совмина РСФСР Соломенцевым в связи с проходившим там зональным совещанием по развитию Российского Нечерноземья. Обеды и ужины проходили в узком кругу областного начальства (кстати сказать, на злопамятной обкомовской даче в печально известном Катынском лесу на берегу Днепра). И не было ни одной встречи, чтобы Клименко не приводил дословно резолюцию Брежнева, сопровождая свой рассказ все новыми и новыми подробностями, свидетельствующими о том, как близко к сердцу Леонид Ильич принимает проблемы смолян.

Осознанно или подсознательно, но этот опыт Смоленщины был воспроизведен двумя годами позже в рамках Российской Федерации.

Дело было в том, что реализация принятого в 1974 году с большим энтузиазмом постановления ЦК партии и правительства СССР о развитии Нечерноземной зоны РСФСР после бурного старта стала вскоре пробуксовывать.

Строительные министерства срывали планы обустройства городов и деревень, задерживались поставки техники, не выделялись деньги на финансирование начатых работ, не решались вопросы поощрительных цен на произведенную здесь продукцию. Даже мелиораторы готовы были прокладывать каналы в Средней Азии, но всяческими путями увиливали от Нечерноземья. Участие в российских республиканских планах было менее доходным и престижным, чем в общесоюзных. К тому же давали о себе знать ведомственная разобщенность, игнорирование союзными министерствами российских республиканских планов.

Были попытки привлечь зарубежный опыт решения крупных сельскохозяйственных проектов. По согласованию с Соломенцевым, я обратился к давним знакомым — академикам Арбатову и Богомолову с просьбой найти какие-нибудь удачные примеры на этот счет в других странах.

В социалистических странах ничего сопоставимого не нашлось, а вот в США оказался подходящий пример — водохозяйственный комплекс на реке Кентукки. Профессор Мильнер, работавший в ту пору в институте США, разработал интересную схему преломления в Нечерноземье американского опыта.

Арбатов и Мильнер, развернув в кабинете Соломен-цева с дюжину карт, схем и графиков, горячо доказывали оправданность предлагаемого ими организационного решения, суть которого состояла в том, чтобы председатель Совмина России в части, касающейся работ по Нечерноземью, был наделен полномочиями заместителя председателя Совмина СССР.

Соломенцев с некоторой меланхоличностью внимал рецептам американистов. Когда обсуждение закончилось и экономисты-международники ушли, он сказал со вздохом:

— Ты забери все эти транспаранты, пусть они лежат. Арбатов и его люди хорошую работу провели. Только какое это все имеет к нам отношение? Кто мне даст полномочия зампреда Совмина СССР? Да разве я не пытался продвинуться хоть на шаг? Ответ один: премьер России и по Конституции входит в состав союзного правительства. Действительно, я туда вхожу. Но с какими правами? Все боятся прецедента. Дескать, если сейчас России дать дополнительные полномочия, завтра того же потребует Украина, там тоже есть план подъема Полесья. Кроме того, противников развития Нечерноземья хоть отбавляй. Даже в самой России. Кубанцы, ставропольцы, ростовчане в один голос говорят: надо деньги давать не на Нечерноземье, а в богатые земли Северного Кавказа вкладывать. А эти голоса ой как в Москве слышны! Нет, таких полномочий, о которых говорят ученые, нам не дали и не дадут. Мы, как говорится, должны пойти своим путем, не американским. Советским.

С течением времени кампания по подъему Нечерноземной зоны стала все более сходить на нет. Чтобы преодолеть инерцию угасания, поборники проекта добились принятия нового решения ЦК КПСС. Однако и оно не возымело действия.

Вот тогда, как к последней мере воздействия на руководителей союзных ведомств, Соломенцев решил обратиться к персональному поручению от имени Генерального секретаря ЦК КПСС.

Было подготовлено письмо Брежневу, где воздавалась и хвала мудрости принятого первоначально решения по Нечерноземью, и доказывался верный эффект от проведенных мероприятий, и показывалось, как тормозится важное государственное дело Госпланом, Госснабом, Минфином и прочими «госами» и «минами». В конце содержался призыв помочь личным воздействием на руководителей этих высокопоставленных ведомств.

Брежнев действительно проект развития Нечерноземной зоны поддерживал и считал Соломенцева главным действующим лицом в этом деле. Наверное, генеральный секретарь Готов был оказать поддержку председателю Совмина России. Но…

Но беда состояла в том, что Брежнев не выходил из состояния затяжного глубокого заболевания, которое сузило до предела его дееспособность.

Возможность встречи с Брежневым была исключена. С трудом его изредка доставляли на заседания политбюро, где он для формальности произносил несколько фраз и сразу же возвращался к медицинским процедурам.

Дозвониться до него по телефону Соломенцев также не мог, поскольку на всех линиях, включая и прямую связь, дежурные секретари отвечали, что непременно доложат Леониду Ильичу о звонке. И на этом дело кончалось.

Известно было, что единственным человеком, сохранявшим доступ к Брежневу, оставался Черненко, бывший начальник канцелярии, поднявшийся в силу доверительных отношений с Генеральным секретарем ЦК КПСС до уровня второго-третьего лица в государстве.

Черненко, понимая сложность своего положения, демонстрировал лояльность в отношении других членов партийного руководства. Он не скрывал, но и не выпячивал исключительность своих возможностей единственного человека, имеющего доступ к больному Брежневу.

К нему-то и обратился Соломенцев с просьбой доложить Брежневу письмо о положении дел с Нечерноземьем и получить возможную поддержку.

Получив письмо, Черненко выбрал, видимо, сложившийся уже образ действий. Он предложил Соломенцеву самому подготовить такой вариант резолюции Брежнева, с такими адресами и требованиями, которые превращали бы этот бюрократический документ в орудие персонального воздействия на тех, от кого зависел ход работ в Нечерноземной зоне.

Колдовство над четырьмя строчками резолюции и набором из пяти фамилий, в чей адрес должен был обратиться генеральный секретарь, заняло целый день. Наконец такой проект был, можно сказать, отлит из сплава мудрости и авторитета, которыми, по разумению составителей, должен быть наделен высший руководитель страны. Текст отправили Черненко.

Через два дня была получена собственноручно подписанная резолюция Генерального секретаря ЦК КПСС, слово в слово повторяющая выношенный в Совмине Российской Федерации текст.

Когда отправляли бумагу в ЦК КПСС, это еще был проект. Но когда получили ту же бумагу обратно, это уже была цитата.

И надо отдать должное Соломенцеву: он, подобно смоленскому секретарю обкома, выжал максимум эффекта из этой акции. Во-первых, заверенная факсимиле Брежнева резолюция была передана персонально каждому из названных в ней руководителей союзных ведомств. Во-вторых, она была взята на контроль всеми контролирующими структурами — от отделов ЦК КПСС до Комитета народного контроля. В-третьих, с резолюцией в руках Соломенцев объездил всех руководителей, от которых зависели дела по Нечерноземью. В-четвертых, было созвано в Совмине РСФСР совещание с участием руководителей всех 29 областей и автономных республик Нечерноземной зоны, где они были ознакомлены с мудрым и ценным указанием партийного лидера. Тут же было принято развернутое постановление Совета министров РСФСР и намечены сроки, когда и кто должен отчитаться для доклада Брежневу о проделанной по его поручению работе.

Словом, началась новая атака на нечерноземном фронте. И атакующих вело в бой знамя с пламенными словами Генерального секретаря ЦК КПСС.

Наверное, в США ни одна цитата из сочинений президента не могла бы иметь такой мобилизующей силы. Куда им, американцам! Они будут принимать законодательные акты, делить прерогативы между президентом, министрами, губернаторами.

То ли дело было у нас! Не существовало таких крепостей, которые не сокрушила бы цитата. Может быть, в этом и было то своеобразие, которое каждый последующий начальник вкладывал в изначальный постулат — мы пойдем иным путем!

ВОБЛА — НАРОДНАЯ РЫБА

В аппарате председателя Совмина РСФСР Соломенцева я работал его помощником по международным вопросам. Но поскольку внешних сношений тогда у России было ничтожно мало, а внутренних невпроворот, то мне поручалась нередко и проработка разного рода бумаг по внутренней жизни, в том числе и тех, которые обсуждались на политбюро ЦК партии. Ну, а когда отсутствовал заведующий секретариатом председателя и мне приходилось его замещать, то тут уж через мой письменный стол проходили практически все документы, по которым должен был выражать свое мнение Соломенцев как кандидат в члены политбюро. Это были и вопросы-гиганты, например строительство БАМа, и вопросы-карлики, как установление персональных пенсий отставным министрам. Из них запомнились прежде всего курьезы. Вот один из них.

В середине 70-х годов политика сохранения цен на все продукты стала заходить в тупик. Деликатесные сорта рыбы исчезли из открытой торговли и стали распределяться только по закрытым системам.

На политбюро был вынесен вопрос о повышении цен на дефицитные виды рыбной продукции. Инициаторы из Совмина СССР главную задачу видели в увеличении кассовых сборов. Но попутно создавались условия и для того, чтобы дорогие сорта получили выход в открытую продажу.

К проекту постановления прилагался перечень продуктов, по которым должны были повышаться цены. При тогдашней системе строгой централизации ценообразования любой продукт, каким бы дефицитным он ни был, продавался бы по старой цене, если бы не попал в новый список.

А тут вдруг оказалось, что в список новых цен не была включена масса деликатесов, давно исчезнувших с прилавков общедоступных магазинов, — крабы, креветки и другие нерыбные морепродукты, печень трески. Не была включена в новый список и вобла, хотя к этому времени большая часть людей и вкус-то ее забыла.

В качестве предложений к заседанию политбюро я сделал дополнительный список дефицитных продуктов, на которые стоило бы повысить цены, чтобы их покупка зависела от денег, а не от доступности к закрытым магазинам.

Отдал список со своими комментариями председателю правительства. Тот ничего не сказал. Но это было и естественно, потому что сама возможность его выступления на политбюро зависела от характера дискуссии — захочет генеральный секретарь выслушивать другие точки зрения или скажет: давайте так и примем. В таком случае никто и рта не откроет.

Заседание политбюро закончилось поздно. Около одиннадцати часов ночи по внутренней связи позвонил Соломенцев: «Зайди, возьми бумаги». Передавая папку с материалами политбюро, сказал:

— А твои предложения приняли. Но не все. Против воблы только возражения были. И знаешь, кто выступил против? Шелепин.

— Чего же возражать-то? — не удержался я от вопроса.

— Говорит, что не следует повышать цену на воблу, потому что она — народная еда.

— Так кто же ее купить-то может? Она же нигде не продается.

— Ну, ему виднее. Он же председатель профсоюзов.

«Страшно далеки они от народа», — вспомнил я с тоской слова классика научного социализма, сказанные в иные времена и по иному поводу.

ТОСТ ДЛЯ КНИГИ РЕКОРДОВ ГИННЕССА

Заправский тамада может говорить столько времени, на сколько рассчитано застолье. Само слово «тамада» грузинского происхождения и означает «распорядитель», имеется в виду распорядитель пиршества. Из Грузии искусство тамады перекочевало в другие республики и регионы Кавказа, где обогатилось новыми красками.

В верхнем эшелоне власти советского времени установилась почти традиция, что когда выступали руководители закавказских республик, даже при самых серьезных обстоятельствах, от их речей ожидали искристости тоста.

И надо признать, что они понимали заданную роль и старались не обмануть ожиданий. Если сейчас почитать выступления Шеварднадзе, Алиева, Демирчана на торжествах, посвященных круглым датам в истории СССР, то для полного сходства их с тостами не достает только нескольких слов: «Так выпьем же за…».

Когда на трибуне один за другим оказывались Алиев и Шеварднадзе, два наиболее ярких представителя кавказского ораторского искусства, то между ними разворачивалось очевидное соревнование в красочности речи. И если грузинские составители текстов выступлений превосходили всех кудрявостью льстивых оборотов, то азербайджанская сторона демонстрировала высшее достижение патетики интернационализма.

Когда республики по очереди отмечали свои юбилеи, то и тут была видна соревновательность, особенно перед лицом главного гостя, каким на большинстве торжеств был Брежнев, который долгое время поровну уделял внимание праздникам союзных республик. После перенесенных в середине 70-х годов приступов болезни Брежнев был не в состоянии успеть на все торжества. Это создавало раз-номасштабность сходных по сути праздничных мероприятий. Причем такая асимметрия выражалась прежде всего в том, что в отсутствие первого лица союзного государства в большей степени хозяином положения чувствовал себя главный политический деятель той республики, для которой наступала очередь отмечать юбилей.

В присутствии Брежнева считалось недопустимым делать доклады длиннее, чем намечалось его «приветственное слово», которое обычно делалось в формате часового выступления.

Это, конечно, нигде не записывалось, но этика требовала, чтобы количество аплодисментов, которыми прерывалось прослушивание доклада местного начальника, ни в коем случае не превосходило тех восторгов, которые демонстрировали собравшиеся при прослушивании выступления Брежнева.

На торжественных приемах, где на смену докладам приходили тосты, также царил строгий неписаный регламент. В присутствии Брежнева только он сам отвечал на приветственный тост хозяев. Хозяйский же тост, каким бы красивым он ни был, не мог быть утомительным по времени. Самое большее на него отводилось семь-восемь минут. А вместе с аплодисментами на это приходилось не более трех страниц текста.

Всю эту механику мне пришлось изучить буквально с карандашом и хронометром в руках. Причиной было не праздное любопытство, а рабочая необходимость. На ряде торжеств, особенно посвященных датам образования республик, главный представитель Российской Федерации, а им, естественно, был председатель Совета министров РСФСР М.С. Соломенцев, оказывался на положении первого по старшинству лица. В этом была дань уважения к России как основе советской федерации. В таком случае при каком-то стечении обстоятельств Соломенцеву могла выпасть обязанность выступать с ответным тостом. Ну а мне, как его помощнику, — написать текст выступления в соответствующих политических параметрах и физическом объеме.»

Именно так сложилось при торжествах, посвященных 60-летию образования Азербайджанской ССР. Празднование несколько раз переносили в ожидании приезда Брежнева. В конце концов тот дал указание праздновать без него, пообещав приехать в другой раз, а главным гостем назначил Соломенцева.

Для Алиева, конечно, было большим разочарованием получить вместо Генерального секретаря ЦК КПСС председателя Совмина РСФСР. Ведь в ходе торжеств легче запудрить мозги грандиозностью свершений и планов, чтобы добиться увеличения капиталовложений, в которых нуждались республики.

Разочарование в одном Алиев решил компенсировать в другом. В отсутствие престарелого и больного Генерального секретаря ЦК КПСС можно было в максимальной степени и для собственного удовольствия проявить себя хозяином положения. Величественные парад, демонстрация, торжественное собрание, митинги на предприятиях, народное гуляние с рослой и статной фигурой Алиева на переднем плане, казалось, создавали максимум условий для самовыражения азербайджанского лидера.

Но это только казалось. Кульминацией же стал заключительный аккорд торжеств, а именно государственный прием в честь гостей и участников празднеств.

В огромном банкетном зале собралось не менее тысячи человек. Часть пространства перед столом с главными гостями была освобождена, как оказалось, для выхода артистов.

Прием начался в семь вечера и закончился около полуночи. По ходу дела я поймал себя на том, что дважды на протяжении застолья захотел есть, потому что по протяженности вечер был соизмерим с рабочим днем.

На угощенье было бы грех жаловаться. Здесь было представлено все, чем богата азербайджанская земля и омывающие ее воды Каспия. Мясо молодого барашка с рубиновыми зернами гранатового яблока. Пушистый ханский рис бакинского плова, обильно покрытый золотом ленкоранского шафрана. Осетровая икра сиюминутного посола и свежий, с огня, шашлык из этой самой ценной рыбы на земле. Ко всему этому коньяк того качества, которое было определено еще рецептурой заводчика Шустова.

Столь щедрое угощение призвано было привести гостей в самое доброе расположение духа и дать им достаточно силы. Ибо предстояло внимать тосту, который по продолжительности, пышности слога, красоте сценарной оранжировки мог претендовать на увековечение в книге рекордов Гиннесса.

Естественно, тост Гейдара Алиевича Алиева включал в себя целые разделы: за партию, ее генерального секретаря и ленинский ЦК, за братские республики, за каждую в отдельности, за их руководителей, за нерушимый союз рабочих и крестьян и за каждый из этих классов с прослойкой интеллигенции, за доблестные Вооруженные силы, за передовую советскую науку, за выдающиеся достижения культуры нашей страны.

Тост был составлен так, что в него вплетались выступления звезд азербайджанской сцены, которые были не просто вставными номерами и не частью концерта, а как бы иллюстрациями отдельных положений речи Алиева. Например, он по ходу тоста говорил о русском народе и в подтверждение добрых чувств просил хор исполнить русскую песню.

Так в потоке речи ее украшали своим мастерством и талантом Бейбутов, Магомаев, Бюль-Бюль-оглы.

Каждый фрагмент тоста был подлинным литературным шедевром. Здесь были цитаты из азербайджанской поэзии, произведений Пушкина, Шевченко и Руставели. Были экскурсы в историю, воспоминания, обращения к высказываниям сидевших в зале политических деятелей.

При этом, провозглашая одну за другой развернутые обширные здравицы, Алиев даже не держал в руках никакого текста. Казалось, что он живет тем, что говорит. Просто вроде бы положение хозяина позволило ему высказать наконец то что копилось годами в его сознании.

По ходу речи Алиева я наблюдал, как сидящий чуть в стороне от него Шеварднадзе кидал на оратора взгляды, которыми нередко из-за кулис один эстрадный артист сопровождает удачное солирование коллеги. В этом взгляде и признание достоинств, и сарказм по поводу уловленных специалистом недостатков, и зарок на будущее: дескать, у меня будет лучше!

Под влиянием профессионального любопытства я дважды подходил к сидевшему рядом с Алиевым Соломенцеву. И тут мне раскрылась технология столь протяженного и красочного выступления.

Каждый раз, приглашая кого-либо из артистов принять эстафету здравицы, он опускал глаза к листам лежащего перед ним сценария. Читал текст очередного фрагмента, и как только артист уходил с подиума, продолжал прерванную было речь. Причем делал это артистично, с импровизацией, не оставляя и тени сомнений, будто для выступления ему не нужно никакой подсказки.

Это выступление в целом представляло образец высокого искусства как с точки зрения замысла, так и исполнения.

Алиев тогда еще не пережил ни личного одиночества, ни тяжелого сердечного недуга, ни временной потери родины. Герой Социалистического Труда, кандидат в члены политбюро Гейдар Али Рза оглы Алиев был полон сил в свои пятьдесят пять лет. Историк по образованию, хозяин страны по общественному положению, демагог и лицедей по манере общения, он демонстрировал блестящее соединение ораторского мастерства с авторитетом олицетворяемой им власти.

Думаю, что все эти качества во многом предопределили органическое верховенство Алиева во властных структурах Азербайджана на долгий срок вперед. Даже когда развалился Советский Союз и кончилась власть КПСС, когда Алиев вернулся в Баку после тяжелейшей болезни, ореол избранника судьбы, сильного и мудрого деятеля помог ему не только вернуть себе под руку Азербайджан, но и предотвратить гражданскую войну, снизить издержки военных неудач.

Однако вернемся к тому государственному приему в честь 60-летия образования Азербайджанской ССР и тосту Алиева, который находится в центре этого рассказа. Около одиннадцати часов ночи, когда речь хозяина пиршества все больше выходила на финишные обобщения, Соломенцев через офицера охраны пригласил меня подойти к нему, кое о чем посоветоваться. О предмете переживаний догадаться было нетрудно.

— Ты видишь, какую речь закатил Гейдар Алиевич, — шепнул в мою сторону Соломенцев, когда я сел на стул за его спиной, но в дальней от Алиева стороне. — Ау нас сколько заготовлено? Три страницы! С другой стороны, если так же обо всем говорить, так мы до утра не разойдемся.

Видимо, Соломенцев уже пришел к определенному выводу, но ему нужно было опереться еще на чье-нибудь мнение или поразмышлять вслух.

Для меня было очевидно, что соревноваться с Алиевым в красноречии и всеохватности тоста было бы бессмысленной затеей. В принципе, Соломенцев мог бы, конечно, и без бумажной шпаргалки произнести застольную речь. Однако импровизация в присутствии руководителей всех союзных республик, Москвы и Ленинграда, многих министров, военачальников несла бы немалый риск, поскольку кого-то можно было бы пропустить, что обернулось бы непременными пересудами. Да и вообще, каждый живет своей традицией, подстраиваться под чью-то манеру — гиблое дело. Такое мнение я и высказал на нашем своеобразном совете на «поле боя».

— Я тоже так думаю, — принял Соломенцев спасительную точку зрения. — С нашей стороны обо всем будет сказано — о партии, о руководстве, об Азербайджане, о дружбе республик. Только в общем плане. Это даже весомее, чем о каждом из этого по отдельности.

Так и было сделано. Речь Соломенцева никоим образом не соревновалась с выступлением Алиева. Резкий контраст по красочности и особенно продолжительности был воспринят, кажется, с признательностью уставшей публикой.

На следующий день речь Алиева заняла в газетах до двух с половиной полос. Это примерно 50 машинописных страниц. Подобного по продолжительности тоста мне больше услышать не пришлось.

Возможно, Шеварднадзе превзошел бы его на следовавшем за азербайджанским праздником, 60-летием Грузии. Мне тоже довелось быть на том торжестве. Нотолько там главным гостем был уже слегка поправившийся Брежнев.

Так же проходил торжественный ужин. Гостей пригласили в самое, может быть, живописное место Грузии — ресторан на поднимающейся над Тбилиси горе, той, что чуть повыше пантеона, где погребен Грибоедов.

…В ожидании приема я спустился к мемориалу. Всегда на этом месте комок подступает к горлу, как только взгляд находит слова Нины Чавчавадзе, безутешной вдовы поэта: «Зачем любовь моя пережила тебя?»

Вот уже более полутора веков эта краткая эпитафия передает боль страдающей души, никого не оставляя равнодушным к трагедии двух любящих сердец. Искренность не рассудочна, и гениальность — не ремесло…

Участие Брежнева в праздновании 60-летия Грузинской ССР максимально подняло политический уровень события. Теперь уже о нем должны были трубить все средства информации.

Вместе с тем немощь Генерального секретаря ЦК КПСС налагала на торжества свой болезненный отпечаток. Будто величественный павлин приготовился распустить свой праздничный убор, а какой-то скучный канцелярист склеил ему перья.

Неизвестно, какой протяженности приготовил свой тост Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе. Скорее всего, он был готов пойти на побитие рекорда. Но только врачи жестко ограничили срок участия Брежнева в государственном приеме сорока минутами. В эти минуты должна была уложиться и речь самого Брежнева, и здравицы ансамбля в его адрес, и лихая пляска, и тост хозяина приема Шеварднадзе.

Слова были красивы, но им было тесно в отведенном пространстве. Было заметно потом, как сочувственно прощался с Шеварднадзе в аэропорту азербайджанский партийный руководитель Алиев.

Но было в этой сочувственности и некое торжество. Торжество тамады, сохранившего первенство в художественном соревновании. Хотя и за счет не зависящих от обоих обстоятельств.

В Азербайджане и Грузии в ту пору разворачивались стройки заводов и плотин, расширялись плантации цитрусовых, чая и винограда, шла добыча нефти и марганца, миллионы людей были заняты ежедневным нелегким трудом.

Но, может быть, в час досуга искренние ценители застолья из грузин и азербайджанцев раскрывали местные газеты с отчетами о торжествах, вчитывались в слова тостов и говорили между собой: «А наш-то лучше!».

ЕСЛИ РСФСР ВЫЙДЕТ ИЗ СССР, ЧТО ЖЕ ОСТАНЕТСЯ?

Когда в 1977 году принималась очередная советская конституция, в адрес конституционной комиссии поступила масса писем. Та часть из них, которая касалась России, была выделена в отдельный сборник, имевший гриф «Для служебного пользования».

Этот российский сборник был под расписку передан мне для изучения как руководителю рабочей группы по подготовке доклада председателя Совета министров РСФСР о проекте российской конституции.

Там было, конечно, много достойных внимания предложений. Но в памяти осталось письмо, которое прислал один харьковчанин, обеспокоенный судьбой единого советского государства.

Автор был категоричен. Выражая в принципе согласие с конституционным положением о праве союзных республик на добровольный выход из состава СССР, он вместе с тем требовал записать, что это право не распространяется на Российскую Федерацию.

«Если РСФСР выйдет из состава СССР, — рассуждал гражданин из Харькова, — что же тогда останется от Советского Союза? Ведь распадется вся страна, которая будет не в силах поддерживать связи между несколькими частями, разделенными российским пространством».

В 1977 году, когда в Москву поступило это письмо, и годом позже, когда принималась Конституция Российской Федерации, сама постановка вопроса о выходе РСФСР из СССР и обеспокоенность на сей счет казались абсурдными. К тому времени уже 65 лет существовал Союз Советских Республик, выйти из которого не пытались не только Россия, но и республики Прибалтики, чье пребывание в СССР было наименее обоснованным.

Однако не прошло и 15 лет, как кажущаяся нелепость оказалась пророческим предвидением. А ирония по поводу абсурда автора одного письма обернулась признанием господства политической слепоты, исключавшей возможность понять, что помпезный фасад в виде широковещательной конституции прикрывает не дворец социализма, а его руины.

ГЕМОРРОИ ТРУДА

На рубеже двух периодов нашей истории — застоя и перестройки — в состав высшего руководящего органа страны, Политбюро ЦК КПСС, входило до восьми трижды и дважды и еще пять-шесть просто Героев Социалистического Труда и Советского Союза. В первом руководстве страны, сформированном М.С. Горбачевым после XXVII съезда КПСС в 1986 году, в составе тридцати одного руководящего деятеля было пятнадцать единожды, дважды и трижды Героев. Число членов КПСС тогда достигало восемнадцати миллионов человек. А выступить в защиту своей партии оказалось некому. Все умели голосовать «за» или «против» в зависимости от того, чего хотело начальство. Но проявить ответственность за партию без начальственного слова мало кому оказалось по силам и по душе.

Причины превращения в прах могучей в прошлом силы исследовались и еще долго будут изучаться специалистами разных направлений. Будет найдено много обстоятельств. С моей же стороны хотелось бы обратить внимание только на одно: те, кто руководил страной, мало были пригодны к решению стоявших перед ними задач при Брежневе, и ненамного лучше они были при Горбачеве.

Страной правила не политическая организация многомиллионной компартии, а конгрегация аппаратчиков, умевшая приспособиться к самым неожиданным обстоятельствам, но потерявшая способность к самостоятельным действиям. Это была партия приспособленцев внутри партии энтузиастов, партия номенклатуры внутри массового объединения — две разных, противоположных друг другу организации. Право так судить дает мне понимание и собственной принадлежности к сформированному партийным руководством путем тщательной селекции слою партийной номенклатуры.

Такая «химера», где голова не соответствует телу, не могла существовать вечно. Она была облечена, хотя могла продержаться еще какое-то время. Оказавшиеся у власти «геморрои труда» ускорили ее гибель, ибо трансформировать политическую систему они оказались не в силах, так же, как не способны были преобразиться сами.

МУДРОСТЬ ЖИЗНИ

С маршалом Малиновским мне довелось соприкасаться очень мало. Но его медленная речь была столь выразительной, что даже мелкие эпизоды западали в сознание навсегда. Вот один из них.

На заседании делегаций стран Варшавского договора летом 1966 года в Бухаресте сложилась очень нервозная обстановка. Чаушеску, только что пришедший к власти, утверждал свою самостоятельность в жесточайших спорах. Дискуссии затягивались до бесконечности. Планы завершения работы срывались.

Подписание итоговых документов переносилось с утренних часов на вечерние. А это грозило тем, что подготовленную к принятию декларацию не смогли бы опубликовать утренние московские газеты и первым о принятых решениях сообщил бы кто-то другой.

В секретариате делегации я отвечал за передачу принятого решения в печать. Замятин, назначенный тогда руководителем ТАСС, позвонил мне из Москвы и попросил прислать текст декларации в предварительном порядке, как принято говорить, «под эмбарго», то есть без права публикации до окончательного согласования. Это нормальная практика в работе с прессой.

Так я и поступил. Передал по закрытой связи весь текст, оговорив недопустимость его публикации до официального сообщения из Бухареста.

На беду об этом стало известно моему начальнику — заведующему отделом ЦК КПСС по социалистическим странам Русакову.

Этот дерганый, нервный, желчный человек был весьма далек от специфики работы с печатью. Да это и не имело для него никакого значения, поскольку его внимание было сосредоточено на поручении Брежнева, чтобы за пределами совещания как можно меньше могли узнать о наших разногласиях с румынами.

А тут вдруг какой-то новобранец передал в ТАСС текст, по которому можно было вычислить пункты советско-румынских противоречий.

Ни о каком эмбарго Русаков и слушать не хотел. Он громко распекал меня в отведенной для советской делегации комнате, бывшей ранее кабинетом Георгиу-Дежа.

Народу было много, Русаков говорил громко, но все делали вид, что ничего не замечают. Только Арбатов попытался вступиться. «Вот, — сказал он, — если человек ничего не делает, это вроде бы хорошо, а если чуть проявил инициативу, его сразу — бац по голове».

Слова Арбатова, кажется, еще больше распалили Русакова. Он не мог стоять на месте от охватившего его негодования, переходил от одной группы людей к другой, пока мы не оказались перед широченным кожаным диваном, на котором сидел в одиночестве маршал Малиновский и читал небольшого формата книжицу на французском языке.

Когда Русаков, а вместе с ним и я, докатились до маршала, тот счел, видимо, что мы апеллируем к его мнению. Малиновский закрыл книжицу, придерживая пальцем страницу, на которой он прервал чтение. Крупная голова его была опущена, и он посмотрел на нас поверх сидящих на кончике носа очков.

Даже небольшое движение маршала не осталось незамеченным. Окружающие примолкли, ожидая, что скажет малословный министр.

«А вот я, — не обращаясь ни к кому, медленно заговорил маршал, — никогда не делаю того, о Лем мне не говорят, чтобы я это сделал. Мне говорят: сделай то-то, я сделаю. Если мне не говорят, я не делаю».

Изложив свое кредо, маршал Малиновский вновь открыл книжечку и опустил взгляд к страницам, не удостаивая больше нас своим вниманием.

Мудрость чиновной жизни была выражена столь бесхитростно и на таком высоком уровне, что к ней нечего было бы добавить, а возразить не с руки.

Русаков оторопел от доведенного до абсурда его же собственного правила поведения. Он коротко махнул рукой, толи укоряя меня, толи вступив в немую полемику с маршалом, и бросил в мою сторону: «Проследите, чтобы ничего ненужного не попало в печать».

Инцидент был исчерпан.

«Учиться надо», — сказал мне Арбатов то ли в назидание, толи с усмешкой. И не стал пояснять, чему здесь стоило поучиться.

ГЛАВНЫЙ ТЕОРЕТИК ПАРТИИ

Молвы о себе как о главном теоретике партии член политбюро и секретарь ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов удостоился в силу случайных обстоятельств. При Сталине, конечно, никаких главных теоретиков не могло и быть. Хотя именно на сталинский период приходились первые идеологические выступления Суслова, особенно с осуждением так называемого югославского ревизионизма. Пришедший к власти после смерти Сталина Хрущев на роль теоретика не претендовал. Вместе с тем в его докладах и были изложены подсказанные секретарем ЦК Отто Вильгельмовичем Куусиненом и собранными им молодыми идеологами Арбатовым, Беляковым, Брутенцем, Красиным, а также разработанные группами спичрайтеров во главе с Федором Бурлацким, Елизаром Кусковым идеи мирного сосуществования, мирного перехода от капитализма к социализму, отмирания государства при социализме и многие другие идейные новации.

Поскольку Хрущев не рвался в теоретики, а говорить на этот счет надо было, главным докладчиком КПСС по теоретическим вопросам постепенно становился Суслов, которому в ЦК КПСС было поручено руководить идеологическим направлением. Одно время чуть было не затмил его Леонид Федорович Ильичев, которого Хрущев за три года до своей отставки назначил еще одним секретарем ЦК, ответственным за идеологию. Но Ильичев успел только облить грязью наиболее популярных поэтов — Евтушенко, Вознесенского, а заодно с ними и абсолютно просоветского Рождественского, затем художников и скульпторов-авангардистов (Неизвестного — в первую очередь). На этом погромная деятельность Ильичева завершилась, поскольку его сняли вслед за отставкой Хрущева как оголтелого проводника хрущевского субъективизма.

Суслов же изгнания из политбюро избежал, поскольку поддержал антихрущевских заговорщиков во главе с Брежневым. Противники Хрущева были заинтересованы иметь на своей стороне старого идеолога, одного из немногих работавших при Сталине.

Мне пришлось еще в студенческие годы в начале 50-х читать доклады Суслова, поскольку они изучались в курсе истории партии и по ним строилась пропаганда, направленная против югославского лидера Иосипа Броз Тито. Первое соприкосновение с Сусловым не как с небожителем, а как с вполне конкретным партийным деятелем произошло у меня весной 1965 года, когда готовился доклад Брежнева о 20-летии Победы над Германией.

На какой-то стадии подготовки доклада, после очередной проходки текста уже не в рабочей группе, а в кабинете первого секретаря ЦК КПСС, Леонид Ильич при нас, участниках этой работы, нажал кнопку на телефонном пульте, сказал в трубку:

— Слушай, Миша. Мы тут подготовили текст. Пока я не буду рассылать его по политбюро. Ты его в рабочем порядке посмотри. Тебе его занесут. Потом скажешь мне свое мнение.

На следующий день Михаил Андреевич зашел к нам в рабочую комнату, бывшую этажом выше и его кабинета, и кабинета Брежнева. Поздоровался бодрячком, сказал две-три банальные фразы о значении празднования Дня Победы. Скорее всего, хотел посмотреть, нет ли среди нас кого-нибудь, чья позиция могла вызвать у него сомнения. Таковых не оказалось. В комнате находились лишь помощники Брежнева, они были вне подозрений, меня же по молодости лет и значившейся за мной привязке к МИДу в расчет можно было не брать.

В тот же день при очередной вечерней проходке текста Брежнев сказал, что Михаил Андреевич похвалил проект, никаких замечаний не высказал. И это утверждало Брежнева во мнении, что он может предлагать коллегам по политбюро свое первое крупное выступление после назначения на пост руководителя КПСС.

То, что Михаил Андреевич не высказал никаких замечаний ни нам, рабочей группе, ни Леониду Ильичу, представлялось первоначально естественным, как проявление такта в отношении высшего партийного руководителя. Однако в дальнейшем стало очевидно, что здесь есть и другие обстоятельства.

Летом 1968 года, при нарастании кризиса вокруг Чехословакии, но еще задолго до ввода ряда участников Варшавского договора в эту страну, была создана комиссия политбюро для анализа складывающейся ситуации и выработки предложений. Возглавил ее Суслов. Понятно, что вошедшие в комиссию руководители КПСС и советского правительства ничего сами анализировать не могли. Поэтому сразу же была создана рабочая группа, которую собирал лично Михаил Андреевич. Эта рабочая единица, как и комиссия, просуществовала недолго. Михаил Андреевич с трудом выносил у себя в кабинете встречи сразу более чем с тремя-четырьмя собеседниками. Но несколько заседаний рабочей группы по Чехословакии состоялось, и в них довелось участвовать и мне, в ту пору консультанту отдела ЦК КПСС по социалистическим странам.

— Времени у нас мало, — начинал Суслов совещание с рабочей группой, — поэтому сразу займемся делом, работать надо засучив рукава.

И Суслов, как бы демонстрируя энергичную рабочую манеру, снимал пиджак, вешал его на спинку кресла, подтягивал длинные рукава рубашки. Эти движения и сопровождающие их слова о малом времени повторялись на всех совещаниях. Собравшиеся поспешно раскрывали блокноты, перебирали листы бумаги, брали в руки карандаши, демонстрируя, что понимают необходимость быстрых действий и готовы выполнять поручения.

— Ну, что нам предстоит? — вопрошал Михаил Андреевич, хотя все считали, что именно он и собрал их с намерением чем-то озадачить. Не получив ответа на свой вопрос, Суслов сразу включал вдело своего помощника, к которому обращался кивком головы, не называя, как и всех работников аппарата, ни по фамилии, ни по имени-отчеству:

— Каков у нас план мероприятий?

Зачитывался план. Естественно, его проект был заранее согласован между участниками рабочей группы. Если вдруг возникал у кого-либо вопрос, то тень болезненной гримасы, пробегавшая по лицу Суслова, гасила желание делать новые уточнения.

— Ну, что же? — подытоживал сразу же Суслов. — Всем ясно, что надо делать. Сроки определены. Времени нет. Леонид Ильич уже спрашивал. Я доложил. До свидания, товарищи.

Ссылка на Брежнева была непременной и в начале работы, и при ее завершении. Впрочем, обе эти стадии мало отличались одна от другой. Менялся только вопрос к помощнику: «Ну, что там сделано?»

Если речь заходила о поручении Брежнева, то Михаил Андреевич подробно, сверяясь с записью, излагал, что сказал генеральный секретарь. И это было главным содержанием речи Суслова. Минимум слов от себя.

Случился как-то эпизод, когда вроде бы без собственного суждения по проекту не обойтись, потому что никаких указаний Брежнева не было, но и тут Суслов ограничился ничего не значащими фразами. Хотя обстоятельства требовали иного.

Когда закончились советско-чехословацкие переговоры 2 августа 1968 года в пограничном городе Чиерна-над-Тисой, между Брежневым и Дубчеком было согласовано решение созвать совещание с участием других стран Варшавского договора. Эта международная встреча должна была состояться через двое суток в Братиславе, столице Словакии. Условились также, что советская сторона подготовит проект будущего итогового документа, который был бы построен в виде развернутого заявления. Вечером 2 августа Брежнев дал это поручение, вызвав оказавшихся рядом Блатова, Загладина и Александрова-Агентова. Потом секретарь ЦК по связям с компартиями капиталистических стран Борис Николаевич Пономарев дал единственное пояснение по содержанию проекта: «Должен быть большой-большой пузырь». И нарисовал обеими руками в воздухе круг. На написание проекта выделялось то время, которое поезд будет идти от станции Чиерна до Братиславы, — шесть часов.

Утром нам, группе из восьми человек, выделили вагон-салон в брежневском поезде с оборудованным машинописным и стенографическим бюро. Работа началась сразу же. Чтобы окрестные пейзажи не отвлекали своей красотой, мы задернули шторки на окнах. Составив контуры проекта, сразу же стали сообща диктовать содержание. К середине пути сделали первый вариант. Это был абсолютно сырой, малосодержательный набросок. Вдруг в салон входит Суслов: «Ну, как тут у вас? Давайте посмотрим». Мелькнула мысль, что Михаил Андреевич, ехавший вместе с Брежневым, намерен высказать какие-то мысли по содержанию. Но нет. Посмотрев первый вариант, который пока не содержал ничего, кроме набора банальных фраз, Суслов закончил: «Основа есть, я так и скажу Леониду Ильичу. Продолжайте».

Мы опешили. У главного теоретика не нашлось что сказать по существу. А ведь это был проект, под которым должны были поставить подписи руководители шести стран. Он должен был связывать общими позициями Чехословакию и ее союзников, быть обязательным к выполнению и не оскорбительным для взбудораженного общественного мнения чехов и словаков.

В конце пути, когда проект был передан всем официальным членам советской делегации, опять от Суслова не последовало ничего. Его память цепко держала лишь давно сложившиеся и повторяемые как заклинания постулаты марксизма-ленинизма. Он мог фиксировать их наличие или отсутствие. Искажение, как и забвение набора обязательных догм, вызвало бы его реакцию. Увидеть же мир в новом свете и дать ему адекватную оценку Михаил Андреевич был не в состоянии. Таким, собственно говоря, он и нужен был Брежневу, который мог бы не опасаться заговорщицких действий, если приходилось на срок отпуска или иной отлучки оставлять «на хозяйстве» Суслова.

…В те годы я жил в Староконюшенном переулке, в доме «сталинской» постройки, куда после брежневского переворота переселили и семью Хрущева. Путь мой на Старую площадь проходил через арбатские переулки, Волхонку. Удостоверение личности работника аппарата ЦК КПСС позволяло проходить через территорию Кремля от Боровицких ворот до Спасских, чтобы потом по улице Куйбышева идти к Ильинским воротам.

Не скажу, чтобы очень часто, но уж в месяц раз, как правило, в моем поле зрения в Кремле или на улице Куйбышева появлялся и останавливался черный лимузин марки «ЗИЛ». Выходили Суслов и немолодой уже сопровождающий офицер охраны, который нес коричневую папку с бумагами своего подопечного. Сопровождающий шел в двух шагах позади Суслова. Больше никто из охраны следом не ходил. Вместе с тем видно было, как офицеры «наружки», которые в штатском стояли на всех перекрестках этой главной в брежневские времена магистрали, встречали взглядом и провожали до следующего поста высокопоставленного подопечного.

Суслов шел прямой как штык и вместе с тем отяжеленной годами шаркающей походкой. Всегда в старомодном длинном пальто в зависимости от сезона: от светлосерого габардинового, летнего, до цвета маренго из плотного драпа с каракулевым воротником, зимнего. Постоянно в головном уборе — шляпе или каракулевой шапке пирожком. Ну, и от осени до весны — в калошах, ставших символом его консерватизма.

Шедшие навстречу люди часто с ним здоровались, даже если не были знакомы лично. Он в таком случае кивал в ответ, едва ли задумываясь, знает встречного или нет. Обогнать его было почему-то неловко, по крайней мере, я себе этого не позволял.

При взгляде на Суслова со стороны невольно думалось: почтенный человек, вполне мог бы заниматься каким-нибудь тихим делом, зачем же он остается в руководстве партии, задача которой быть в гуще жизни общества? Впрочем, и сама партия своих задач не выполняла. Калоши сдерживали ее шаг, и вместе со своим «главным теоретиком» партия не могла вылезти из обветшавших от времени идеологических одежд.

ПЕРЕКРЕСТНОЕ НЕДОВЕРИЕ

Мой товарищ и коллега Ф.Ф. Петренко написал книгу, выдержавшую много переизданий, — «Секреты руководства». Один из таких секретов, как явствует из книги, — проверка исполнения принятых решений. Написано там было и о том, как надо организовывать проверку. Это и создание проверочного аппарата, и контрольные записи в рабочих дневниках, требование промежуточных докладов и прочее, и прочее…

Но жизнь богаче любых теорий, разнообразнее всяких рецептов. Тому пример наш с ним общий начальник, секретарь ЦК КПСС по социалистическим странам К. В. Русаков, у которого мой товарищ, а затем я работали какое-то время помощниками.

Моя очередь настала, когда самые главные начальники — генеральные секретари ЦК — один за другим сменяли друг друга с годичным интервалом: Брежнев, Андропов, Черненко. Мое назначение на должность состоялось при Андропове.

Руководители коммунистической партии тогда были почти все старческого возраста, а Русаков — один из самых старших из них, ему было семьдесят три года.

Видимо, в молодости он обладал прекрасной памятью. И все, что по книге «Секреты руководства» надо записывать в рабочую тетрадь, он держал в голове, точно зная, в какой день и час спросить с подчиненных о выполнении данных им поручений.

Но у него был свой начальник — Генеральный секретарь ЦК КПСС, который тоже контролировал выполнение своих поручений.

Не знаю, как обстояло дело у генеральных секретарей, но цепкая память Русакова помогала ему всегда точно и в полном объеме доложить о ситуации на вверенном ему участке ответственности.

Возможно, надежная память помогла Русакову, не обладавшему особыми качествами ни аналитика, ни мыслителя, высоко подняться по лестнице партийной иерархии. Однако расчет на память стал подводить его с приближением возраста к внушительной цифре 75.

Хорошая память не дала возможности сформировать привычку пользоваться рабочей тетрадью. Но и без записей было уже не обойтись. Русаков стал делать какие-то пометки на листах настольного календаря. Но площадь листков была мала, записи наслаивались друг на друга, грозя перепутать указания ему самому с поручениями подчиненным.

И тогда Русаков включил в свою работу метод, до которого не мог додуматься ни автор книги «Секреты руководства», ни другие специалисты теории управления. Я бы назвал его методом перекрестной проверки или перекрестного недоверия.

Например, Русаков получал задание подготовить записку для политбюро о состоянии межнациональных отношений в социалистических странах. Он тут же, подчас не вешая телефонную трубку, звонил одному из своих заместителей и перепоручал это задание. Затем сразу же звонил своему первому заместителю, которому поручал проверить, как просто заместитель подготовит нужную записку. Сразу же он звонил и мне, чтобы я на всякий случай знал, какие поручения он только что дал двум другим подчиненным.

Естественно, каждый из нас слова секретаря ЦК что называется брал на карандаш. И если не хватало рвения у одного, то кто-нибудь из двух других толкал выполнение поручения.

Комбинации выполняющих задание и надзирающих за этим могли быть самые различные, и одновременно каждый из подчиненных Русакова оказывался в сложной системе взаимоконтроля. Причем подчиненные Русакова должны были и между собой строить отношения так, чтобы поручения начальства не забыть и доверие друг к другу не потерять.

Используемый Русаковым метод исключал возможность давать задания в присутствии нескольких человек. Поэтому он отказался почти полностью от разного рода совещаний и контакты с подчиненными перевел на телефонную связь, при которой каждый раз он говорил с человеком один на один.

Допустим, звонит мне, своему помощнику, и говорит: «Мне надо выступить такого-то числа перед избирателями, пожалуйста, подготовьте проект речи за неделю до этого». Вешает трубку.

Ровно через две минуты телефонный звонок. На этот раз слышу голос его первого заместителя О. Б. Рахманина: «Валентин, тут К.В. мне сейчас сказал, что поручил тебе подготовить его выступление, я не знаю, как ты его будешь писать, но не забудь сказать мне, как у тебя пойдет дело».

Еще через несколько минут звонит Г.Х. Шахназаров, заместитель Русакова, примерно с такой же речью: «Слушай, Валь, что-то мне начальник о речи его сказал, я ничего не понял, но ты там когда разберешься — дай мне знать».

Все. Чувствую, что я не только на крючке, но и на растяжке. Теперь нужно будет показать проект в положенный срок не одному начальнику, а еще и двум его замам, причем не ясно, в какой последовательности. И не дай бог, они начнут рвение проявлять, поправки вносить. Тогда никакого срока не хватит.

Давно уже ушел из жизни бывший секретарь ЦК КПСС Константин Викторович Русаков. Еще раньше он оставил свое рабочее кресло. Нет уже и самой КПСС. Я не боюсь обнародовать метод Русакова и потерять таким образом унаследованное от него в моем качестве помощника «ноу-хау» на перекрестное недоверие и взаимную проверку.

Не боюсь такой потери, потому что семидесятипятилетние деятели едва ли в ближайшее время займут руководящие позиции в стране. Людям же помоложе скорее всего метод не пригодится, поскольку» новую генерацию руководителей учат другим приемам управления, в частности, умению пользоваться органайзером, карманным и настольным note-Ьоок’ом, где должна быть графа или кнопка «контроль».

Но если какая-то фирма введет в note-book кнопку «контроль за контролем», то это прошу сделать только с моего согласия. Я же на средства, поступившие от реализации этого «ноу-хау», обязуюсь создать специальный фонд для оказания помощи всем потерявшим память начальникам.

КУМЫС НА ТОСТ В ЙОШКАР-ОЛЕ

В конце зимы 1985 года мой непосредственный начальник, секретарь ЦК КПСС К.В. Русаков баллотировался в депутаты Верховного Совета РСФСР от Марийской автономной республики. Почему ему достался этот избирательный округ — одному Богу известно. Никогда он там не работал, никого не знал. Да и по международным связям, которыми в ЦК КПСС занимался кандидат в депутаты, Марийская республика ничем особенным не выделялась.

Приезд секретаря ЦК для местных властей в любом случае представлялся значительным событием. Через него можно было попытаться решить какие-то наболевшие вопросы, получить дополнительные фонды, улучшить снабжение, скорректировать план или добиться согласия на какую-нибудь стройку.

Влиятельного гостя в те времена, как, возможно, и во все иные, окружали прямо-таки любовной заботой. Причем на первое место выносилось, конечно, застольное гостеприимство с обилием местных яств, а самое главное — крепких напитков. Лучше всего — экзотических, таких, которые только здесь и можно отведать, а потому отказываться от них — большой грех.

Задача-максимум состояла в том, чтобы свалить гостя наповал. Чем хмельнее он выйдет из-за стола, тем проще в дальнейшем будут строиться отношения.

Если к такому успеху не удалось бы прийти, то достижением можно было бы считать и некоторое сытое расслабление гостя, когда он становится восприимчивым к комплиментам, льстивым тостам и готов расплачиваться обещаниями поддержать местные проекты.

Наряду с этим хозяева и сами получали легализованную возможность справить хорошее застолье, как говорили тогда, за счет сумм Центра. Ибо все расходы по приему представителя ЦК КПСС на ЦК КПСС и списывались.

Отработанная не одним десятилетием ловушка рассчитанного гостеприимства была заготовлена и в Йошкар-Оле. Дом приемов в обкомовском дачном поселке, отведенный под резиденцию высокого гостя, был полон ароматами, вызывающими аппетит и у сытого человека.

Большой стол примерно на двадцать персон был заставлен изысканными деликатесами местного изготовления. Соления, варения, копчености, выпечка, мясо дичи, маринады из дикорастущих ягод, рыжики и грузди под сметаной и с маслом, пельмени из четырех сортов мяса, запеченные караси.

Для контраста и большего колорита пространство между продуктами местного производства заполняли вазочки с икрой обоих цветов, тарелки с янтарным балыком, прозрачной лососиной, копчеными колбасами, острыми и мягкими сырами.

А на маленьких столиках чуть в стороне от большого стола поблескивали бутылки всех возможных спиртных напитков — от тех, что производились на местном спиртоводочном заводе, до тех, что были приобретены по кооперативной торговле в Финляндии в обмен на клюкву, собранную школьниками и пенсионерами на кочках марийских болот.

Вся эта коллекция бутылок могла бы занять место и среди закусок обеденного стола, придав тем самым дополнительную праздничность предстоящей трапезе. Но это выглядело бы несколько вызывающим в условиях, когда Москва выпустила несколько антиалкогольных решений, вынудивших власти на местах сократить продажу спиртного и принять меры по демонстрации побеждающей трезвости.

Кто знает, как гость относится к развернутой проти-воводочной кампании? Поэтому спиртное должно быть под рукой, но и не выглядеть доминирующим в устройстве застолья.

С учетом этого обстоятельства заметную позицию на столиках со спиртным занимали высокие хрустальные кувшины, доверху наполненные кумысом, бодрящим продуктом переработки молока марийских кобылиц. Может быть, к нему никто и не прикоснется из боязни разрушительной реакции соединения застольных напитков двух культур — сельской и городской. Но все равно кумыс должен занимать почетное место и как свидетельство неразрывных связей собравшихся здесь руководителей со своим народом.

Сражение было тщательно спланировано принимающей стороной. Наверняка заготовлена и дюжина тостов, распределенных между участниками — членами бюро, республиканскими и городскими руководителями.

Начать здравицы, конечно, должен был первый секретарь обкома. И адресат его пожеланий был освящен традицией, заложенной не им и не его поколением, а кем-то из предшественников. Этот адресат казался незыблемым как скала — руководитель Центрального Комитета КПСС.

Смущало несколько одно обстоятельство: руководители в Кремле сменяли друг друга с такой быстротой, что анекдотчики стали говорить о новом соревновании в Москве — гонке на лафетах. Вот и про Черненко, стоявшего в ту пору во главе партии, тоже говорили, что он приготовился уже к старту гибельной гонки. Но на то они и злые языки, чтобы с ними эффективно боролась местная парторганизация — надежный боевой отряд непобедимой партии строителей коммунизма.

Что бы там ни было, но первый тост будет за самого достойного нынешнего ленинца. И пусть приехавший секретарь ЦК не сомневается сам и может сказать другим, что руководство Марийской АССР неколебимо в верности ЦК КПСС и тем, кто его возглавляет.

Следующий тост будет о советской власти и опять же о Константине Устиновиче Черненко, потому что он избран Председателем Президиума Верховного Совета СССР. С этим тостом выступит глава местного Верховного Совета.

Потом опять слово возьмет первый секретарь обкома и на этот раз прочувствованно, сердечно скажет добрые слова о госте из Москвы, которого он и видит-то с близкого расстояния первый раз, но уверен — если тот избран секретарем ЦК и утвержден по центральному списку для выборов в Верховный Совет РСФСР, значит, достойный в глазах того же Черненко человек.

Собравшиеся радостно улыбались, говорили о погоде, которая явно стала лучше с приездом дорогого гостя, сожалели, что еще не настало время, когда марийская земля покрывается ароматной кипенью цветущей черемухи, приглашали приехать вновь, и не раз, и в другое время года.

С этими разговорами хозяева рассаживались за стол в предвкушении возможности одновременно утолить и накопившийся в ожидании гостя голод, и жажду — постоянную спутницу застолья, и желание прикоснуться к московским новостям, которыми много ли, мало ли, но должен был поделиться гость.

Первый секретарь обкома скорее для формы, чем по существу, сказал, что ЦК КПСС правильно развернул борьбу со злоупотреблениями спиртным, марийская парторганизация строго следует намеченным курсом, но и в Москве, и всюду в Союзе сделано исключение — для разного рода торжеств, для свадеб, юбилеев, встреч ветеранов через специально выделенные магазины продается то, что люди хотели бы иметь к столу. Вот и у нас сейчас торжественный случай, поэтому позвольте уж, уважаемый Константин Викторович, к традиционным хлебу-соли налить традиционную рюмку с тем, чтобы сопроводить ею естественный для такой встречи тост.

Понятливые официанты тотчас же кинулись к столикам с бутылками. Пробки заранее были отвинчены. Горлышки бутылок мигом приблизились к граненому хрусталю.

— Нет-нет! — нарушил разработанную схему торопливый, хотя и негромкий возглас Русакова. Казалось, в этих коротких словах соединилось множество противоречивых интонаций — просьба к гостеприимным хозяевам, повеление начальника, предостережение старшего товарища, страх дисциплинированного чиновника.

— Нет-нет! — как бы опасаясь, что он не был услышан, повторил скороговоркой свое отрицание секретарь ЦК.

Руки официантов замерли с бутылками наперевес. Хозяева вобрали головы в плечи, застыли, мигом оценив рискованность и непредсказуемость сложившейся ситуации.

— Во вторник, позавчера, на заседании секретариата ЦК, — пояснил Русаков свой первоначальный возглас, — решили, что ЦК КПСС должен показать пример во всей антиалкогольной кампании. Письма стали поступать: дескать, водку запрещаете, а в своих дачных поселках продаете. Поэтому управляющему делами ЦК строго поручили, чтобы нигде, ни в одном буфете, столовой, особняке или дачном поселке — ни одной бутылки даже пива не было.

В резиденции Марийского обкома воцарилась мертвая тишина. Русаков почувствовал, что надо подкрепить свою информацию конкретным примером:

— Вчера я обедал с польской делегацией в партийной гостинице на улице Димитрова. За все годы, что я с поляками общаюсь, — а это уже лет тридцать получится, — впервые на столе рюмок не было.

— Даже с иностранцами нельзя? — вырвался у кого-то то ли вопрос, то ли стон, то ли протест.

— Что же можно на стол иностранцам поставить, когда вообще в партийной гостинице ни одной бутылки нет, чтобы и соблазна не возникало? — парировал Русаков уловленный им в вопросе выпад.

— Правильно, — быстро сориентировался первый секретарь обкома, — я давно требую покончить с этим злом. Вот так надо! Как ЦК КПСС. Он всегда нам пример дает. Чтобы сегодня же, — обратился он к сидевшему с краю стола управляющему делами обкома, — чтобы сегодня же вся эта (он хотел сказать «отрава», но осекся), вся эта… здесь не стояла.

Секретарь ЦК при своей обычной малословности сказал, видимо, и так гораздо больше, чем полагал нужным. Поэтому он молча погрузился в еду, давая понять, что разговор о спиртном окончен.

Но каково было хозяевам, которых переполняло желание выступить с тостами и здравицами. Да и как в Москве бы отнеслись, если бы они не нашли возможности выложить все эти освященные традицией «за», «во имя» и «ради».

— Налей-ка боржоми, — сказал первый секретарь вопросительно и сострадательно смотревшему на него старшему официанту. — Хотя под воду тосты, говорят, за умных людей не предлагаются, поэтому я не с тостом, а просто с добрым словом хочу обратиться.

Собравшиеся почувствовали некоторое облегчение. Молодец первый секретарь! Нашел-таки выход для себя и для других: надо, стало быть, не с тостами выступать, а просто с пожеланиями.

Далее все пошло как положено. Даже некоторое оживление на лицах появилось, особенно у тех, кто отработал свое поручение и теперь наблюдал, как следующий оратор изворачивается, заменяя слово «тост» каким-то другим, еще непривычным оборотом речи.

Русаков за свои 40 лет руководящей деятельности столько здравиц наслушался, что давно утратил к ним интерес. Он молча сосредоточенно орудовал столовым прибором, резал еду на мельчайшие кусочки не только для того, чтобы облегчить работу вставным челюстям, но главное — чтобы чем-то занять себя, исключить необходимость говорить, когда совсем не хочется это делать.

Наконец застолье подошло к финишу, когда гость должен сказать какие-то слова в ответ, чтобы своим молчанием не бросить тень ни на обком и его первого секретаря, ни на пославший его сюда на выборы Центральный Комитет.

Его рука потянулась в сторону фужера. И тут же кто-то из расторопных членов бюро поставил перед ним бокал кумыса.

Конечно, в ответ на добрые слова неплохо было бы отведать прославленный напиток, воздав тем самым дань уважения народной традиции. Может быть, и активист, поставивший бокал с кумысом, руководствовался теми же целями. Может быть.

Но могло быть и иначе. Кумыс не со всякой едой спокойно сочетается. Последствия могут сказаться неожиданно и самым разрушительным образом.

По лицу первого секретаря обкома пробежала тень. Предстояли встреча кандидата в депутаты с трудящимися, митинг в драмтеатре, концерт. Все эти планы могли быть опрокинуты одним бокалом кумыса. А потом еще нужно отвечать перед девятым управлением КГБ, несшим охрану руководителей страны, перед четвертым управлением Минздрава, наблюдавшим за их здоровьем. К тому же наступили шаткие времена. За короткий срок с двумя генеральными секретарями распрощались. Не больно-то крепким выглядит и приехавший секретарь ЦК. Случись что неожиданное — всех разгонят. Хорошо если райком дадут, а то и в колхоз отправят.

Все это, видимо, мигом пронеслось в голове первого секретаря обкома. Его рука дотянулась до бокала с кумысом скорее, чем это успел сделать Русаков.

— Мы завтра при поездке по городу специально остановимся у молочного завода, чтобы отведать свежего кумыса. Не будем разочаровывать вас тем, что здесь постояло хотя бы два часа.

Первый секретарь обкома с добродушной улыбкой поставил перед гостем чистый фужер, кивнул официанту на боржоми, коротким взглядом прожег подчиненного, подсуетившегося с бокалом кумыса. Стало быть, уловил подвох во внешне гостеприимном жесте. Теперь наверняка учинит ему разнос за попытку вывести из строя приезжего начальника.

Русаков с фужером боржоми в руке произнес краткую речь с положенными по случаю приветами, здравицами, пожеланиями.

Все слова были на месте. Собравшиеся пытались изобразить на лицах восторг. Но напрасно. В глубине глаз таилось разочарование. Праздник не получился. Даже выместить обиду на желудке секретаря ЦК не удалось.

Торопливо распрощавшись, местные руководители покинули резиденцию. Русаков пригласил меня, прибывшего с ним помощника, зайти в кабинет.

— Вот что я подумал, — сказал он, когда мы остались одни. — Надо усилить ту часть моего выступления, где говорится о борьбе со злоупотреблением спиртным. И тут же — оттенить важность производства безалкогольных и традиционных напитков, таких как кумыс.

— А не скажет ли кто-нибудь, что вы пропагандируете напиток, от которого можно опьянеть? — спросил я в порядке перестраховки.

— Если кто-то так скажет — пусть сам попробует напиться им до опьянения. Я жил в Забайкалье и других кумысных местах, знаю, как с ним обходиться. Если бы первый секретарь не отодвинул бокал с кумысом, я предложил бы и всем собравшимся его налить, тогда видно было бы, чего стоят эти шутники.

— Так вы заподозрили неладное в этом предложении?

— Еще бы. Тост с бокалом кумыса — это похлеще, чем с рюмкой простой воды. Воду, говорят, пьют за дураков, а тот, кто с кумысом провозглашает тост, — сам в дураках может оказаться.

— Обиделись, наверное, наши хозяева, — высказал я терзавшее меня предположение.

— Ничего. Они наверстают, как только мы улетим. Едва ли они уничтожат все батареи, что в столовой выставили. Рука дрогнет. Что-нибудь да оставят. И наверняка — не кумыс.

Секретарь ЦК хорошо знал партийный актив. Скорее всего, как он сказал, так и было. Но только об этом история умалчивает.

УВОЛЬНЕНИЕ С ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬЮ

М.С. Горбачеву, когда он стал весной 1985 года Генеральным секретарем ЦК КПСС, достался очень пожилой состав руководства партии и страны. Особенно это видно было в верхнем эшелоне. Большинство членов политбюро были в возрасте на уровне семидесяти лет.

Одним из самых старых среди тех руководителей, которые по праздникам стояли на трибуне Мавзолея, был мой непосредственный начальник — секретарь ЦК КПСС Константин Викторович Русаков. К тому времени ему перевалило за семьдесят пять. С него и решено было начать обновление руководства.

Царедворских хитростей здесь было применено немало, чтобы все выглядело пристойно, а самое главное — не вело к сплочению престарелых ветеранов в оппозицию новому генеральному секретарю.

Первый разговор с Русаковым Горбачев поручил самому доверенному своему человеку — Лукьянову, который официально заведовал всего лишь так называемым общим отделом, иначе говоря канцелярией, а наделе был главным лицом в организационной работе внутри Центрального Комитета.

Как-то осенью 1985 года Лукьянов пригласил Русакова зайти к нему. Это выходило за рамки субординации, поскольку номинальное положение приглашавшего было намного ниже и в случае необходимости он должен был по сложившемуся этикету зайти к секретарю ЦК.

О содержании состоявшегося разговора Русаков никому не рассказывал, но все знали, что Лукьянову поручены самые деликатные, в том числе кадровые дела. Какое-то время спустя в силу аппаратной проницаемости стало известно, что Лукьянов предложил Русакову подумать об отставке, привел в качестве довода все его недуги. Сказал и о том, что генеральный секретарь будет особенно признателен, если Русаков сам проявит инициативу, которая поможет начать широкий процесс омоложения.

Вернулся Русаков с этого разговора будто сломленный. Велел дежурному секретарю никого к нему не пускать и его к телефону не подзывать. Понять его желание осмыслить состоявшуюся беседу нетрудно. Ведь до этого из руководства уходили только в случае кончины или немилости со стороны главного партийного начальника. Фактор возраста, казалось, отсутствовал с избранием человека в высший партийный ареопаг.

Не знаю, состоялся ли у Русакова после этого прямой разговор с Горбачевым, но думаю, каким-то образом генеральный секретарь подтвердил, что Лукьянов действовал с его ведома. Иначе крайне недоверчивый Русаков ни за что бы не приступил к выполнению совета Лукьянова.

Дня через два-три Русаков позвонил мне по телефону, который он предпочитал разговору с глазу на глаз. Всегда со всеми на «вы», спросил из осторожности:

— У вас никого нет?

Приняв ответ, что я в комнате один, продолжил:

— Я долго размышлял, как мне поступить. С одной стороны, пользуюсь полным доверием генерального секретаря. Он говорит, что пока я работаю, он спокоен за порученное мне дело. С другой — никуда не денешься, годы идут, наверное, ему лучше было бы опереться на помощь более молодых. Вот я и думаю, не обижу ли я Михаила Сергеевича, если поддамся таким своим размышлениям и попрошу освободить меня от должности секретаря ЦК. Что вы думаете на этот счет?

Вопрос был архидел и катным, учитывая мою должность помощника секретаря ЦК. Поддержать его в демонстрируемом порыве значит признать, что человеку действительно пора на покой. А если завтра он изменит свое решение, как мне с ним придется разговаривать? Возразить против отставки представляется, во-первых, бесчеловечным, учитывая, что мне хорошо известно его тяжелое состояние здоровья. Во-вторых, если он заговорил об этом, стало быть, какой-то путь в своих раздумьях и, может быть, советах с другими уже прошел. Возражения будут искусственными. Более того, их можно будет принять за мое желание удержать Русакова на его должности. Ведь в случае отставки уйдет человек, с которым я связан своей работой. А будет ли назначен кто-либо другой на его место и захочет ли этот другой видеть меня в качестве своего помощника — это уравнение со многими неизвестными.

С Русаковым к тому времени мы были знакомы уже более двадцати лет. Он был когда-то заместителем Андропова, а я работал консультантом в том же отделе социалистических стран. Знал его хорошие и иные стороны. Это был преданный порученному делу до самозабвения управленец, прошедший школу руководства еще при Сталине. Бессребреник, с вытравленным чувством тщеславия. Недоверчивый, со злой памятью. Консерватор по убеждению. Если поискать в галерее Льва Толстого сходный персонаж, то это, пожалуй, Аркадий Алексеевич Каренин в советском, более того, сталинском преломлении.

Знал я и состояние его нездоровья, хотя информация об этом в те годы закрывалась от посторонних с особой тщательностью.

Наверное, в его организме не было ни одной жилки, не пораженной каким-нибудь недугом. Последние лет пятнадцать он не мог заснуть, не приняв таблетку для сна. И не мог отойти ото сна, не проглотив какую-то другую — бодрящую.

Помню, как он еще в годы чехословацкого кризиса 1968 года сетовал однажды, что, вернувшись с работы в первом часу ночи, только проглотил таблетку снотворного, как зазвонил телефон и ему срочно велено было ехать к Брежневу. Чтобы не уснуть в дороге, Русаков принял удвоенную дозу кофеина. Но тут ему вновь позвонили и сказали, что ехать не надо. Тогда он нейтрализовал кофеин еще двумя таблетками для сна. В результате когда лег спать, глаза не закрывались, а вместо покоя наступило состояние сомнамбулического беспамятства.

Примерно за полтора года до отставки Русаков стал катастрофически терять зрение из-за помутнения обоих глазных хрусталиков. Сделали операцию силами ведущего офтальмологического центра доктора Краснова, затем — в другом прославленном институте доктора Федорова. Но ослабшая глазная ткань рвалась, не выдерживая швов. Несколько месяцев Русаков вообще мог воспринимать информацию лишь на слух.

Восстановить удалось десятую часть от нормы зрения. Напряжением воли он смог подавить в себе естественные проявления слабовидящего человека. Ходил быстро, смотрел собеседнику в лицо. И только очки с невероятно толстыми стеклами, без которых он не мог сделать и шага, выдавали сокрушающий недуг.

Все эти обстоятельства вмиг пронеслись в моем сознании, когда Русаков в привычной для него быстрой ма-пере рассказал о намерении уйти в отставку и спросил, что я думаю на этот счет.

В такой ситуации человечнее говорить не то, что думаешь, а близкое к тому, что спрашивающий хотел бы услышать. Поэтому я принялся анализировать ситуацию, его функции как секретаря ЦК, его знания, опыт, современные задачи, возможности здоровья, интересы семьи. Из этого вытекало, что его решение было бы оправданным только в том случае, если оно будет приемлемым для генерального секретаря.

— Вот это меня больше всего и волнует, — сказал Русаков, — поскольку с генеральным я еще не говорил.

Неужели, закралось у меня сомнение, такой прожженный царедворец может делиться сомнениями по поводу своей отставки со мной прежде, чем определился в отношениях с генеральным? Здесь что-то не то! Но проверить трудно, поскольку в силу закодированной системы доносительства разговор с кем-нибудь из компетентных, а это значит близких к Русакову людей, вскоре к нему же и придет.

Человек владеет сведениями, только пока они сидят в нем. Слетев с языка, сведения распространяются со скоростью размножения бацилл. Число осведомленных удваивается от каждого цикла разговоров. А подлинность пропорционально этому уменьшается. В конечном итоге они возвращаются к источнику сведений, только в страшно искаженном виде. В быту это называется сплетня. В сфере полицейских отношений — донос. В политических кругах — доверительная информация.

Много лет спустя я узнал, что так же, как со мной, Русаков задушевно делился сомнениями со своим первым заместителем О. Рахманиным, с заместителем Г. Шахназаровым и людьми своего круга — некоторыми секретарями ЦК. И для каждого по разным соображениям циркуляция сведений была нежелательной. Поэтому разговоров не было. По крайней мере, в моей среде.

Дня через два после первого нашего телефонного разговора о намечаемой отставке вновь последовал звонок Русакова и вопрос, нет ли кого лишнего в моей комнате, затем доверительное обращение:

— Вы печатаете на машинке? Если так, то прошу перепечатать мое заявление, которое не хочу показывать никому другому.

Зашел к нему. Отдает от руки написанное мелким узловатым почерком пространное заявление на имя генерального секретаря. Говорит:

— Посмотрите внимательно, возможно, у меня не все складно получилось, откровенно скажите, какие будут замечания.

Действительно, заявление написано так, будто сам Русаков не то чтобы просит, а скорее добивается своей отставки, сопровождая это обращение заверениями, что и впредь готов все силы и знания отдать делу партии. Из текста однозначно вытекает инициативный характер просьбы освободить от должности секретаря ЦК.

Перепечатал заявление. И не один раз, а три или четыре, потому что по каждому варианту он делал какие-то изменения чисто стилистического свойства, не меняющие суть обращения, а скорее расцвечивающие новый политический курс Горбачева.

Через какое-то время Русаков сказал также по телефону:

— Все. Отдал Михаилу Сергеевичу заявление. Он очень удивился, сказал, что не хотел бы сейчас расставаться, предстоит большая работа, но раз ты так настаиваешь, говорит, я передам заявление членам политбюро, а там уж как решат товарищи.

Заседания политбюро тогда проходили каждую неделю по четвергам, начинаясь обычно в одиннадцать утра. После двух заседаний Русаков несколько растерянно говорит:

— Горбачев будто бы и забыл о моем заявлении, ни звука об этом, хотя поручения в мой адрес дает; спросить его неловко, ему виднее, как поступить.

Только на третьем заседании политбюро Горбачев прореагировал на заявление, и то несколько странным образом, о чем Русаков рассказывал подробно и при нескольких наших разговорах, видимо, осмысливая логику действий генерального секретаря. В передаче Русакова дело обстояло так:

— Закончилось заседание. Как обычно, идет какой-то обмен мнениями. Я встал, собираю свою папку с бумагами. Вдруг ко мне подходит Михаил Сергеевич. Берет за плечи, ну так, как вы знаете, он умеет это делать, по-товарищески, тепло. Говорит достаточно громко: «Костя, дорогой, твое обращение я не забыл, но подожди немного». Все, кто был на заседании, — продолжал рассказ Русаков, — примолкли, вслушиваясь, что сказал генеральный, но никто не спросил, о чем идет речь. Видимо, посчитали неудобным, если Михаил Сергеевич не счел необходимым раскрыть суть разговора. Ну и я, естественно, не стал ни с кем пускаться в объяснения.

Это было похоже на истину. По крайней мере в том, что Горбачев со всеми партийцами говорил только на «ты». Это относилось и к Русакову, который был почти на четверть века старше, но не мог позволить себе ответить таким же образом.

Еще через две недели Горбачев в конце заседания политбюро как о вынужденном обстоятельстве рассказал о заявлении Русакова, произнес прочувствованные слова в его адрес, сказал, что такого опытного партийца будет недоставать Центральному Комитету. Тем не менее предложил удовлетворить просьбу. Поставил этот вопрос на голосование. Никто больше не сказал ни слова, все проголосовали «за».

Вскоре состоялся Пленум Центрального Комитета, который утвердил освобождение Русакова от должности секретаря ЦК. Он был освобожден и от обязанностей заведующего отделом. Никто даже не задал вопроса, кем он будет, хотя бы, временно, заменен. На следующий день после пленума я проводил Русакова до машины, которая стояла уже не у подъезда, а на противоположной стороне проезжей части. Машина была не «членовоз» марки «ЗИЛ», а рядовая «волга». Торжественных проводов не было. Начиналась смена кадров, которой был придан подчеркнуто будничный характер.

Лишь когда закрылись за Русаковым двери здания ЦК, постепенно в разговорах выяснилось, что он не только делился намерением уйти в отставку со своими заместителями, но и давал кое-кому посмотреть проект заявления, чем и объяснялась необходимость перепечатывать несколько раз его текст. Круг этих людей, видимо, включал и некоторых коллег Русакова из числа давних заведующих отделами ЦК.

Когда же заявление оказалось в папке генерального секретаря, тот ознакомил с ним доверительно, в разговоре один на один, еще с десяток высоких руководителей, чья отставка ставилась на очередь. Каждому из них говорилось нечто такое: вот какой высокосознательный партиец Русаков, понял важность омоложения руководства; надо его с честью проводить, хорошо обеспечить, подумать, как и дальше привлекать к работе Центрального Комитета.

В результате несколько человек вслед за Русаковым ушли со своих постов еще до съезда партии. Но массовым это движение не стало. Затем прошло первое крупное отстранение ветеранов на самом съезде КПСС в марте 1986 года.

Наконец, следующая волна еще через полтора года довершила радикальное обновление руководства партии, которое захватило как членов политбюро, так и первых секретарей обкомов.

В обшей сложности более двухсот руководителей не только сняли со своих постов, но и вывели из состава Центрального Комитета. Таким образом, они уже никак не могли осложнить положение генерального секретаря, который, согласно Уставу партии, зависел именно от них как от членов высшего органа партии, избранного съездом.

В разговоре М.С. Горбачева с каждым из увольняемых хотя бы чуточку преломлялась модель устранения Русакова, по крайней мере такие ее слагаемые: генеральный секретарь благодарит за самостоятельное решение оставить свой пост, что касается материального положения, то оно будет близко к прошлому, руководство партии и дальше будет рассчитывать на ваше активное участие в перестройке.

Никто не сказал ни слова против. Думаю, что заверение в сохранении достойного материального обеспечения играло немаловажную роль. Каждый из увольняемых явственно понимал, что в случае возражения может лишиться всего. Что же касается высоких принципов сознания ответственности за будущее страны, то скорее всего это было вытравлено еще на заре профессиональной партийной деятельности. А может быть, эти чувства большинству не были ведомы никогда.

Примечательно, что обновленческая деятельность Горбачева не коснулась тех, кто более четко обозначил свою позицию и, возможно, был способен возразить против своего увольнения, как, например, Е.К. Лигачев. Даже при явной несовместимости с генеральным секретарем он не был пущен в кадровый омут.

М.С. Горбачев активно использовал версию инициативы К.В. Русакова в омоложении руководства КПСС и в начавшемся тогда воздействии на лидеров социалистических стран старшего поколения от Гусака в Чехословакии до Цеденбала в Монголии. Здесь тоже ставилась задача передачи власти более молодым. Лишь в разговоре с венгерским руководителем Яношем Кадаром в начале ноября 1977 года Горбачев изменил тактику и решил воздействовать на этого сложного для себя собеседника с позиций истины. «Если бы вы знали, — сказал он с нотками исповедальной искренности, — как много сил нам пришлось потратить, чтобы уговорить Русакова подать, наконец, заявление об отставке».

Записи беседы Горбачева с Кадаром был придан особый характер секретности. Она и много лет спустя оставалась в президентском архиве России недоступной для исследователей. Видимо, методы избавления от сподвижников имеют много общего во все времена. И чем меньше тайн известно на этот счет из практики прошлого, тем больше развязаны руки у тех, кто стоит у власти в настоящем. В любом настоящем.

ЧП НЕ ОБЩЕГО МАСШТАБА

Утвердившись в 1985 году на посту Генерального секретаря ЦК КПСС, М.С. Горбачев через некоторое время начал массированное наступление на членов партийного руководства, чей возраст давно перевалил за пенсионный. Одним из освобожденных от должности секретаря ЦК КПСС стал Иван Васильевич Капитонов, занимавшийся кадровыми и организационными вопросами в центральном штабе партии. Вышедших на пенсию бывших руководителей лишили огромных госдач, где они жили прежде, и предоставили им более скромные помещения в дачном поселке Усово, где до того обитали работники партийного аппарата верхнего уровня, к разряду которых относилась и моя должность помощника секретаря ЦК КПСС.

Дача, в которой поселилась семья И.В. Капитонова, и та, где жили мы с женой, располагались по соседству. Мы с Иваном Васильевичем были давно знакомы, я не был субординационно зависим от него, но привлекался к подготовке нескольких его выступлений и ездил вместе с делегациями, которые он возглавлял, за рубеж. Оказавшись в новом для себя дачном окружении, Иван Васильевич явно стремился ограничить круг людей, которые имели бы с ним какой-то контакт. С другими вышедшими на пенсию секретарями ЦК, например с Зимяниным, Долгих или Пономаревым, общался мало, возможно, чтобы новые руководители партии не заподозрили его в попытке организовать сговор стариков. Новых работников ЦК сторонился, чувствуя желание большинства из них дистанцироваться от снятых с прежних должностей начальников. Со мной же он поддерживал отношения в силу сложившегося их нейтрального доброжелательного характера. Да и наши жены, что было в тех условиях весьма не часто, общались между собой без предвзятости.

Видя какую-то потерянность и сломленность бывшего секретаря ЦК, я пытался приободрить его, вывести из одиночества за счет недлинных разговоров на самые общие темы. С той же целью неоднократно приглашал его сходить в поселковый кинотеатр, который он всегда обходил стороной. В кинозале обычно шли самые свежие фильмы, еще не попавшие в широкий прокат, и поэтому смотреть их можно было без сложившихся детальных представлений. Иван Васильевич не принимал мои приглашения. Но как-то был объявлен к показу фильм «ЧП районного масштаба», поставленный по одноименной повести Юрия Полякова. Повесть вызвала большой шум в печати, что и предопределило интерес к экранной версии произведения. Иван Васильевич Капитонов слышал о повести и поэтому, видимо, наконец-то решился пойти посмотреть кинофильм.

Кинозал в поселке Усово был небольшой. Места не нумеровались. Каждый занимал кресло, отвечающее его представлению об удобстве просмотра. Наши с женой места были по центру во второй половине зала. Иван Васильевич сел тремя или четырьмя рядами впереди.

Начался фильм. Действия в нем, то есть личные отношения главного героя, первого секретаря райкома, разворачивались на фоне важнейшего политического события страны — последнего при Л.И. Брежневе съезда КПСС. Авторы фильма сделали так, что куда бы ни приходил секретарь райкома, всюду по телевизору шла трансляция съезда. Так были представлены отношения героя с его возлюбленной, с другими персонажами повести — всегда на дальнем или ближнем плане виден был телевизор с выступающим Брежневым. Съемка официальной кинохроники съезда, которая использовалась в фильме, проводилась с такой позиции, когда вместе с Брежневым, сразу же за его левым плечом, представлен был секретарь ЦК КПСС Капитонов, строго смотрящий в зал съезда. При этом патетическая возвышенность отчетного доклада, энергичная при-зывность слов Брежнева полностью расходились с его шамкающей старческой манерой речи. И все это вместе взятое — и патетика, и энергия слов, и дряхлый бодрячок в роли докладчика — никак не совмещалось с утлым бытом героев фильма. Наложение разноречивых картин подчеркивало фальшь политики партии, руководители которой, в том числе показанный крупным планом на экране Иван Васильевич, внимали словам Брежнева.

Еще хлеще оказались любовные сцены, широко представленные в фильме «ЧП районного масштаба». По ходу действия секретарь райкома не просто встречался со своей возлюбленной. Наглазаху сидящей в зале публики они совершали то, что стало фигурально называться «займемся любовью». Причем одна из сцен складывалась так, что в смешанном порыве страсти и самонадругательства герой фильма распластал свою возлюбленную на кухонном столе, на котором она за минуту до этого месила фарш для котлет. И вот получилось так, что они оба в акте соития содрогают стол, упершись взглядом в экран телевизора, с которого провозглашает призывы к победе коммунизма Леонид Ильич Брежнев. Из-за плеча Брежнева смотрит на телезрителя сподвижник генерального секретаря Иван Васильевич Капитонов. И он же, нынешний Иван Васильевич Капитонов, смотрит на всю эту композицию из зала кинотеатра поселка Усово вместе со своими бывшими коллегами, также участвовавшими в работе съезда. Когда Брежнев выступал с докладом, и я тоже слушал его и аплодировал речи в положенных местах из какого-то ряда партера. Теперь, в поселке Усово, я, как, наверное, и сидевшие рядом мои коллеги, восстанавливал в памяти те минуты партийной жизни в сочетании с перипетиями судьбы героя фильма. Получилась весьма мрачная картина.

Собравшиеся в кинозале зрители притихли, не желая даже незначительными репликами выразить какое-либо отношение к создавшейся ситуации. Она была сатирична по отношению к ушедшей в прошлое показушной политике Брежнева. И вместе с тем она представилась безжалостно-оскорбительной в отношении конкретного партийного функционера высокого уровня Ивана Васильевича Капитонова, оказавшегося сразу в роли персонажа кинохроники, кинозрителя и объекта наблюдения со стороны других кинозрителей на фоне скабрезных сцен, проходивших вроде как на глазах обоих Капитоновых — реального и киношного.

Фильм закончился. Из кинозала выходили молча. В фойе мы обменялись с Иваном Васильевичем несколькими малозначительными фразами, вроде того, что прошлое можно рисовать и так, и эдак. Больше Иван Васильевич в кинотеатр не ходил, да и я его не помышлял приглашать. Мало ли в каком сочетании непристойности мог оказаться человек, если его портрет был широко растиражирован кинохроникой прошлых лет? И как все это воспринимать теперь не абстрактному киногерою, а конкретному политическому деятелю в отставке?

…С тех пор как был показал фильм «ЧП районного масштаба» в поселке Усово, прошло, наверное, лет пятнадцать. Реакция небольшого числа людей на один из элементов кинофильма — дело в общем-то ничтожное по сравнению с большим очистительным воздействием кинокартины, имевшей в Советском Союзе широкий прокат и вошедшей в фонд произведений искусства, изобличавших ханжество политического строя брежневской поры. Вместе с тем естествен вопрос: допустимо ли с точки зрения этики представлять к публичному показу в скабрезной ситуации конкретное политическое лицо, бросая на него сомнительную тень?

Из воссозданной выше картины может сложиться мнение, что есть немалая толика глумливости в произвольном использовании портретов реальных людей в произведении, представляющем собой в какой-то степени оскорбительный для них художественный вымысел. Эти конкретные люди могут даже испытывать чувство обиды, незаслуженной уязвленности. Но, с другой стороны, выход человека на авансцену политики неизбежно связан с возможностью его общественного обсуждения. Никто не заставляет кого-либо сидеть в президиуме собрания и распоряжаться участью других людей. Если кто-то согласился с выдвижением своей кандидатуры или сам выдвинул себя в политические деятели, тот должен смириться с возможностью предстать перед обществом в том облике, который сам сумел создать или дал материал для его создания, как это случилось с конкретным Иваном Васильевичем Капитоновым в эпизодах фильма «ЧП районного масштаба».

ВРЕДНАЯ СИЛА ПРИВЫЧКИ

Когда секретарем ЦК КПСС по социалистическим странам стал В.А. Медведев, то я достался ему в качестве некоего наследства от его предшественника К.В. Русакова. До этого назначения Медведев много лет работал ректором Академии общественных наук при ЦК КПСС, вел курс политэкономии социализма, систематически читал лекции как своим слушателям, так и в других аудиториях.

Видимо, от лекторской работы у него выработался, можно сказать, биологический регламент выступлений. Они продолжались ровно полтора часа. Если ожидались вопросы, то выступление длилось час с четвертью, а четверть часа уходила на ответы.

Абсолютно подсознательно этот режим общения был перенесен им на рабочие совещания в отделе ЦК КПСС, на информирование сотрудников о пленумах ЦК, заседаниях политбюро, визитах генерального секретаря за границу. При выступлении на любую тему — пустячную или обширную — уходило ровно полтора часа.

Что касается совещаний или собраний с участием только подчиненных, то, само собой, исполненные восхищения глаза собравшихся были устремлены к начальнику, руки в бешеном темпе заполняли рабочие блокноты, свидетельствуя о понимании сверхценности всей доверенной информации.

Сложнее было в тех случаях, когда на совещание собирались руководители институтов или органов печати, которые сами привыкли произносить речи и с трудом воспринимали длинные выступления, разумеется, если это не касалось встречи с высшим руководителем партии, которым был в ту пору М.С. Горбачев.

Рабочие совещания Медведев проводил, как правило, в своем кабинете, доставшемся от предшественников, в числе которых был когда-то Ю.В. Андропов. Это было вполне просторное помещение, если его использовать просто в качестве кабинета. Если же в него набиралось человек тридцать, то становилось тесно. К тому же помпезная люстра, чуть ли не в три десятка ламп, накаляла воздух так, что кондиционер оказывался не в состоянии поддерживать нормальную температуру. Мозги у собравшихся начинали плавиться, и сознание постепенно отключалось.

Как-то Медведев собрал у себя руководителей средств информации. Набрался полный кабинет. Впервые пришел и главный редактор «Литературной газеты» А.Б. Маковский, корифей советской литературы, автор трудов, которые, казалось тогда, обессмертили его имя.

Согласно своему статусу мэтра и старшего по возрасту из всех редакторов, Александр Борисович расположился на ближайшем к Медведеву стуле, буквально в метре от оратора за столом заседаний, который составлял Т-образную конструкцию с письменным столом хозяина кабинета.

День был мрачный. Уличного света не хватало. И зажгли люстру, которая моментально выжгла весь кислород и наполнила комнату теплом хорошо протопленной печки.

Медведев, изредка поглядывая на лежащие перед ним листки, начал выступление в сложившемся лекционном плане. Доктринер по складу ума, он методично обозначал части своего выступления, выделял слагаемые обстановки традиционными «во-первых», «во-вторых» и т. д. Речь изобиловала категориями, постулатами и общими выводами при минимуме фактов и полном отсутствии имен.

Маковский достал из кармана сложенный вчетверо лист. Из уважения к секретарю сделал вид, что записывает содержание речи. Но, видимо, никак не мог ухватить логику абстрактного мышления. Поэтому написал лишь цифры 1, 2 и на том закончил попытки материализовать услышанное в собственном тексте.

Тогда он стал кивками головы выражать согласие с мнением оратора. Но вскоре оставил и эту форму участия в совещании, тем более что теоретические конструкции речи не имели четкого ритма, выгибались в замысловатые кривые. Это создавало угрозу кивнуть совсем невпопад, когда по тонкому смыслу сказанного надо бы покачать головой из стороны в сторону, выражая удивление или возмущение. С годами собственной руководящей работы у Александра Борисовича сказалась утрата навыков выслушивания чужих длинных речей. Вклиниться в речь Медведева с какой-либо репликой, освежить энергию засыпающего ума не было никакой возможности, поскольку для этого надо было бы проникнуться адекватным абстрактным мышлением.

Маковский терял силы. Он вытащил из верхнего наружного кармана пиджака спасительную сигару, ядовитый дым которой мог бы ударом по нервам вернуть желаемую бодрость. Но в кабинете некурящего педанта не было даже пепельниц, что предопределяло табу на курение.

Безнадежно писатель положил незажженную сигару на неисписанный лист бумаги рядом с застывшим от безделья карандашом. Руки со стола сползли на колени, спина потеряла выправку, голова стала клониться к столешнице.

Медведев непреклонно продолжал выступление, не меняя темпа, не делая пауз или ударений, не обращаясь к слушателям, будто его отделяло от них не расстояние в две вытянутые руки, а пространство между вознесенной над сценой трибуной и теряющимися вдали рядами актового зала.

К середине выступления последняя воля к сопротивлению была сломлена. Голова Маковского застыла в сантиметре от стола. В какое-то мгновение собравшиеся услышали вместо монолога дуэт, когда высокие ноты голоса оратора вдруг сплелись с баритональным похрапыванием главного редактора «Литературной газеты».

Ансамбль был разрушен Медведевым, который оборвал мелодию словами, обращенными ни к кому конкретно и ко всем сразу:

— Да разбудите же его кто-нибудь.

Кто-то сидевший справа от Маковского тронул его за локоть. Голова писателя вернулась в вертикальное положение. Он открыл глаза, взял в руки карандаш. Фигура приобрела выражение сосредоточенности и внимания. Он даже посмотрел на секретаря ЦК, будто хотел спросить: «Так, на чем мы остановились?»

Медведеву и надо было бы остановиться, но он не оценил ситуации, не смог преодолеть инерцию лекционной привычки, поскольку до «звонка» еще оставалось не менее сорока минут.

Речь полилась вновь в той же манере, опутывая слушателей паутиной сложных фраз, из которых не вычленяются отдельные мысленные нити, но формируется одно всеобъемлющее полотно, наглухо запеленывающее сознание.

Лишь опытные аппаратчики и стойкие сидельцы заседаний могут противостоять этому потоку слов, сосредоточиваясь на чем-нибудь важном, но полностью противоположном теме выступления, например на неразрешимой загадке: с кем обжимается его секретарша, пока начальника нет на месте?

Маковского, должно быть, уже не волновала эта тема. Не мог он воспользоваться и другим способом спасения — рисовать квадратики или рожицы, поскольку листок его бумаги находился прямо перед глазами оратора.

Спасения не было. Голова писателя опять начала клониться. Причем на этот раз с инерцией неудержимости. И он хлопнулся лбом о крышку стола.

Медведев оторопел и выключился из системы произнесения речи. Он уставился взглядом на Маковского, словно ожидая какого-то развития событий. И те не замедлили последовать.

Маковский нервно отпрянул от стола, встал и в сомнамбулическом состоянии пошел к двери. Но не к той, которая вела в приемную, а к другой, оказавшейся в поле его зрения и ведущей в так называемую комнату отдыха секретаря ЦК.

Такой поворот дела не входил ни в какой мыслимый сценарий, и вновь Медведев обратился ни к кому:

— Остановите же его наконец!

Быстрее всех нашелся самый молодой и энергичный в то время главный редактор «Нового времени» В.Н. Игнатенко. Он очень ловко подцепил Маковского под локоток, развернул его, словно в туре вальса, и вывел на свежий воздух в пустую приемную.

Медведев вернул себе невозмутимость и лишь одной фразой отметил необычность ситуации:

— Раньше Александр Борисович делал это менее заметно.

Через несколько минут А. Б. Чаковский вернулся как ни в чем не бывало. Речь подошла к концу. Слушатели, демонстрируя понимание, задали несколько ранее заготовленных вопросов. Затем были высказаны слова благодарности за яркий и убедительный рассказ о жизни социалистических стран. Секретарь ЦК, довольный собой, обещал через некоторое время вновь собрать редакторов на такое же творческое обсуждение текущей политики партии. На этом минута в минуту истекли полтора часа.

Все разошлись. Комната опустела. Как помощник секретаря ЦК, я остался последним. Чтобы смягчить впечатление от случая с А. Б. Чаковским, что-то сказал о неудобстве встречи в такой тесноте.

— Вот-вот, — ответил В.А. Медведев, — я уже заметил трудность аудитории. Серьезному мероприятию наносится ущерб из-за технических условий. Кабинет надо увеличить.

И действительно, вскоре к кабинету была присоединена еще одна комната. Так появился в здании ЦК КПСС самый просторный кабинет, в котором спокойно могли разместиться сорок-пятьдесят человек. Причем ближайший к оратору — на значительном расстоянии. Помещение оборудовали новым мощным кондиционером, лампы накаливания заменили не нагревающимися лампами дневного света.

Но Александр Борисович Чаковский уже не мог показать себя в новых условиях. Он был заменен более молодым редактором Юрием Петровичем Вороновым. Ну а продолжительность совещаний осталась прежней — полтора часа, из которых час с четвертью — на выступление основного оратора и пятнадцать минут — на вопросы, ответы и восторги по поводу услышанного.

* * *

В.А. Медведев был одной из ключевых фигур в проводимой М.С. Горбачевым политике перестройки. Когда я уже не работал с ним, но оказывался в числе слушателей полуторачасовых речей-лекций, невольно думал: как же они намерены перестроить страну, если не могут или не хотят хотя бы чуть-чуть измениться сами? Впрочем, история показала, сумели они осуществить перестройку или сделали что-то совсем иное.

У РУЛЯ ВЛАСТИ… ДО РАСПАДА ЛИЧНОСТИ

Когда по распоряжению М.С. Горбачева большинство отставных секретарей ЦК КПСС лишили госдач и предоставили им несравненно более скромные помещения для загородного отдыха в поселке Усово, в одном из соседних с нами домов поселился бывший член политбюро Андрей Павлович Кириленко. Он был одним из ближайших сподвижников Брежнева, непрестанно соревновавшийся с другим членом политбюро Михаилом Андреевичем Сусловым за право выглядеть этакой правой рукой Генерального секретаря ЦК КПСС. Когда Брежнев уходил в отпуск или по иным обстоятельствам покидал Москву, руководство партией возлагалось поочередно то на одного, то на другого. В политбюро Андрей Павлович отвечал за вопросы экономики в целом и промышленного развития особливо. Но когда он оставался что называется «на хозяйстве», то тут ему докладывали все дела.

В первой половине августа 1968 года Брежнев ушел на две недели в отпуск и поручил Кириленко отслеживать со Старой площади чехословацкую ситуацию, хотя и сам тщательно наблюдал за ней из Крыма. Созданная в ЦК группа экспертов во главе с Анатолием Ивановичем Блатовым, в которой состоял и я, каждое утро устно и письменно представляла Кириленко характеристику обстановки в Чехословакии и вокруг нее. Кабинет Кириленко располагался по соседству с кабинетом Брежнева, на том же сугубо охраняемом пятом этаже дома № 4 на Старой площади. Кириленко не снисходил до рукопожатий, когда мы входили к нему. Он поднимался из-за письменного стола и садился в торцевой части другого стола — для совещаний. Так тогда располагались все начальники. Зажженная сигарета не выходила из пальцев правой руки. Каких-либо записей по ходу совещания он не вел. Изредка бросал в сторону находившегося здесь же помощника: «Это надо запомнить и сообщить Леониду Ильичу на юг». Или наоборот: «Это не стоит передачи на юг».

Ко всем присутствующим Кириленко обращался только на «ты», хотя все говорили ему «вы».

— Ну, Мортин, — едва поворачивал он голову в сторону начальника Первого главного управления КГБ, — что можешь сказать об этой контре?

Даже Ильичев, который четырьмя годами раньше был секретарем ЦК, а Кириленко лишь членом бюро ЦК по РСФСР, не удостаивался иного обращения:

— Слушай, Ильичев, подготовь-ка отдельную справку об отношении американцев к делам в Чехословакии. Леонид Ильич интересовался этим.

Кажется, из нашей группы только Загладина удостаивал Андрей Павлович обращения не по фамилии. Говорил ему просто «Вадим», забывая, естественно, длинное отчество — Валентинович.

В какое-то время посреди разговора Кириленко мог встать и, не говоря ни слова, идти прямо… в книжный шкаф.

Человек, впервые увидевший такие пережитки средневековья, столбенел от неожиданности. Кириленко подходил к шкафу, дверцы которого были расцвечены корешками фолиантов, нажимал на ручку… И шкаф превращался в замаскированный проход в соседнее помещение, то ли комнату отдыха, то ли персональную столовую со столь же персональным местом отправления естественных потребностей. Такие помещения были при кабинетах всех секретарей ЦК. Однако никто, кроме Андрея Павловича, не драпировал вход в них декорацией из произведений политической литературы.

Через какое-то время шкаф вновь расступался, появлялся Кириленко с дымящейся сигаретой и в упор спрашивал:

— А ты, Ивашутин, что скажешь?

Начальник Главного разведывательного управления ГШ Советской армии докладывал добытые его агентурой сведения. Выводы Кириленко не интересовали, привлекали внимание частности: Дубчек в кругу доверенных сказал то-то, Смрковский — то-то. Чем чернее грязь, тем определеннее отмашка: это надо передать на юг.

Набрав сумму конкретных сведений, Кириленко звонил в Крым, где отдыхал Брежнев. Ему явно льстило показать собравшимся, что он может вот так запросто позвонить генеральному прямо на пляж. Трубку на противоположном конце провода поднимал дежурный секретарь Брежнева. Чаще всего ответ был стереотипным: «Леонид Ильич отдыхает, я передам, что вы звонили». Когда же Брежнев вступал в разговор, мы демонстрировали намерение выйти из кабинета, чтобы не мешать разговору двух партийных боссов. Но каждый раз Андрей Павлович величавым жестом останавливал нас, делая, таким образом, свидетелями его разговора также на «ты» и с самим Генеральным секретарем ЦК КПСС.

Кириленко был своим человеком для Брежнева на протяжении многих лет, с тех пор как Леонид Ильич занимал пост первого секретаря Днепропетровского обкома партии, а Андрей Павлович был первым секретарем соседнего Запорожского обкома партий, а потом сменил Брежнева в Днепропетровске. С 1966 года до выхода в отставку в 1982 году он на празднованиях Первого мая и Седьмого ноября стоял в ряду вождей партии на трибуне Мавзолея и приветствовал миллионные демонстрации трудящихся. Именно Андрею Павловичу, бывшему на полгода старше Леонида Ильича, было доверено произнести в ответ на награждение орденом Ленина в связи с 75-ле-тием ошарашившую советских граждан фразу: «Эту награду я рассматриваю как аванс за будущую работу». Таким образом, юбилей человека преклонного возраста рассматривался не как подведение черты на финише его политической деятельности, а как новый жизненный старт. Под таким углом предлагалось обществу рассматривать и 75-летие Брежнева, отмечавшееся меньше чем за год до его кончины.

Слова Кириленко о «награде в аванс» воспринимались как дурной анекдот всеми, кто хоть как-то с ним соприкасался. Его мыслительный аппарат и нервная система находились в такой степени истощения, что он не мог подчас связать двух слов, не в состоянии был даже формально начать созванное под его председательствованием рабочее совещание. Общение с ним становилось пыткой, потому что он не узнавал ближайших сотрудников, не понимал, зачем к нему приходят вызванные от его имени люди, не был в состоянии прочитать какой-либо документ. Даже Леониду Ильичу стало трудно с ним общаться, и постепенно Брежнев на замену Кириленко как одного из двух своих ближайших сподвижников стал выдвигать Константина Устиновича Черненко, чуть менее старого партработника. С поста члена политбюро и секретаря ЦК КПСС Кириленко был снят меньше чем за год до ухода Брежнева из жизни.

Госдачу, которую Кириленко занимал, входя в состав партийного руководства, за ним сохранили и при выходе в отставку. Но только до тех пор, пока Горбачев не начал массированно обновлять политбюро. Тогда пришла пора и всесильного в прошлом Кириленко перевести в дачный поселок партаппарата Усово. Так Андрей Павлович оказался обитателем соседней с нашей дачи, которую он делил с бывшим секретарем ЦК КПСС Иваном Васильевичем Капитоновым.

Первоначально Кириленко выходил с кем-либо из родственников на прогулки. Но вскоре они прекратились. Андрей Павлович, завидев знакомое лицо, стремился вырваться из-под руки спутника, вступить в разговор. Однако вместо речи слышались бессвязные вскрикивания, сопровождавшиеся нескоординирован-ными и опасными для собеседника движениями рук. Большую часть времени Андрей Павлович стал проводить в помещении. Окна первого этажа дачи Кириленко выходили в тихую часть поселка, где на дорожках появлялись лишь немногие обитатели расположенных рядом домов.

Первого мая 1988 года мне не пришлось поехать на Красную площадь, чтобы посмотреть на демонстрацию. Надо было подготовить какую-то работу к первому пос-лепраздничному дню. Спланировал работу так, чтобы выдел ить время для прогул ки. День был ясный. После завтрака мы вышли с женой из дома, пошли по извилистым поселковым дорожкам. Из окон домов доносились звуки телевизионной трансляции с Красной площади — мелодии торжественных маршей, бодрые голоса комментаторов, возгласы демонстрантов.

Следуя повороту тропинки, мы оказались прямо перед дачей Кириленко. В помещении, видимо, на полную громкость был включен телевизор, и голоса трансляции торжеств с Красной площади заполняли прилегающую к дому часть парка. За огромным окном в полный рост стоял Андрей Павлович. В полосатой домашней пижаме. Он будто плавал в волнах праздничного ликования, центром которого была трибуна Мавзолея, и видимо, чувствовал себя стоящим на ней в общем ряду членов партийного руководства. Правая рука, согнутая в локте, поднята.

Ладонь обращена во внешнее пространство. Она, как антенна, принимает привет тысяч демонстрантов и передает им величественное благословение или напутствие на трудовые подвиги во имя торжества…

В какое-то время в поле зрения Кириленко попала наша пара. В глазах ветерана партийного руководства отразилась радость встречи со знакомыми лицами. Он слегка кивнул нам, кратко отвлекшись от видения ликующих масс. И вновь взгляд его устремился куда-то вдаль. Рука вернулась к привычным движениям трибуна, каким, видимо, и представлял себя бывший член политбюро и секретарь ЦК А.П. Кириленко.

На протяжении всей этой сцены мы стояли, слегка шевеля кистями рук. Как только взгляд Кириленко оторвался от нас, мы, словно участники невидимой колонны демонстрантов, прошествовал и дальше по тропинке к своему дому. Как когда-то на демонстрациях, проходя мимо Мавзолея, демонстранты бросали на трибуну последний взгляд, так обернулись направо назад и мы. Андрей Павлович уже не видел нас. Он слился с видимыми только ему колоннами то ли москвичей, то ли свердловчан, то ли днепропетровцев, то ли запорожцев, которых он приветствовал бессчетное число раз, и скорее всего представлял себе, что это — его долг перед партией, перед народом. О других долгах, скорее всего, сознание не сохранило никаких представлений.

Опережая Брежнева на несколько месяцев по возрасту, Кириленко пережил его на восемь лет. К концу жизни сознание вернулось к нему. Его приглашали на общественные мероприятия. Он узнавал бывших партийных активистов и мог осмысленно перемолвиться с ними несколькими фразами. Должно быть, от природы это был могучий организм, и кто знает, сколько лет он мог бы давать радость общения сыну, внукам, если бы система власти предусматривала хотя бы отдаленную возможность считаться с движением времени.

ВЫДАЮЩИЙСЯ ОДНОФАМИЛЕЦ, ПЕРЕЖИВШИЙ СВОЕ ВРЕМЯ

Дачный поселок Усово, в котором жили работники ЦК КПСС и я в том числе, находится в 15 километрах к западу от Москвы. Вековые сосны, ели и клены весной и летом наполнены щебетом птиц.

В субботу 26 апреля 1986 года мы проснулись оглушенные тишиной. Раннее утро было сухим. Небо застилала легкая облачность. Зачинался погожий день. И неожиданная тишина в кронах дерев. Птицы изредка перелетали, как тени. Ни трелей, ни щебета, ни писка.

Это не сразу связалось с известием о случившейся в ту ночь аварии на Чернобыльской атомной электростанции.

Телевидение и радио еще не получили указания даже о краткой информации на этот счет. А природа будто бы испытала по всему телу земли удар бича. За тысячи километров от места катастрофы живой мир содрогнулся от неведомой опасности, и одни из самых чутких существ — птицы — на какое-то время смолкли.

В понедельник 28 апреля Генеральный секретарь ЦК КПСС М.С. Горбачев с утра собрал совещание в зале заседаний секретариата на Старой площади. Кроме партийных и правительственных руководителей приглашены были ученые-атомщики во главе с президентом Академии наук СССР и многолетним руководителем атомного института им. Курчатова А.П. Александровым.

…С главным атомщиком страны и моим однофамильцем мне довелось познакомиться в силу бюрократических обстоятельств. Лет за восемь до Чернобыля по работе в Совете министров РСФСР я был связан с проработкой периодически возникавшей идеи создания в России, как и в других республиках, своей Академии наук. Предложение это не получило поддержки руководства КПСС, но зато было решено укрепить региональное центры науки в Новосибирске, Ростове, на Дальнем Востоке, на Урале.

В соответствующих научных центрах и проходили обсуждения, как повысить уровень работы российских научных учреждений. На некоторых из таких совещаний выступал председатель Совмина России Соломенцев, и я как его помощник участвовал и в подготовке выступлений, и в сопровождавших совещания встречах и беседах. Как правило, с Анатолием Петровичем Александровым после рабочих совещаний устраивались небольшие застолья в тех правительственных резиденциях, где останавливался глава Совета министров. Это не был светский разговор ни о чем. Наоборот, речь шла о тех же крупных вопросах, что и на официальных совещаниях, о финансировании исследований, направлениях работы, затрагивались кадровые назначения. Неформальная обстановка позволяла выходить за официальные рамки и прощупывать возможность проходимости каких-то предложений. Анатолий Петрович достаточно хорошо пользовался этим арсеналом околополитических средств, хотя в целом производил впечатление человека, предпочитающего что называется рубить с плеча. Когда-то категорично, с картинным апломбом он заявлял на съезде КПСС в ответ на вопрос Брежнева, что грипп как массовое заболевание будет покорен силами советской науки и в обозримое время. Своего преклонного возраста он не стеснялся и не находил его мешающим своей многосторонней деятельности.

Как-то после совещания в Новосибирском академгородке засиделись за ужином в резиденции Соломенцева. Анатолий Петрович выпил установленные им для себя в качестве нормы две небольшие рюмки водки. Снял пиджак с четырьмя Звездами Героя Соцтруда, повесил на спинку стула. Через какое-то время стал собираться к себе в гостиницу. Я как самый молодой из сидевших за столом четырех участников застолья кинулся помочь Анатолию Петровичу надеть пиджак и плащ.

Академик остановил меня:

— Не надо. Это как раз то немногое, что я могу еще делать сам.

Видимо, это была не сиюминутная импровизация, а уже сложившаяся формула, показывающая, что Александров здраво оценивал свои угасающие возможности.

Руки его слушались с трудом, долго не попадали в рукава. После останавливающей реплики ни я и никто другой не решились прийти на помощь. Потом пуговицы плаща почему-то не слушались пальцев и не попадали в нужные петли. Наконец рукава и пуговицы нашли свои места. Академик выглядел бодро. И вместе с тем сказанная им шутливая фраза формировала портрет старика. Крепкого, с цепким взглядом и с сознанием естественных возрастных обстоятельств, включая неизбежный недостаток сил…

…На совещание 28 апреля 1986 года секретарь ЦК В. А. Медведев, помощником которого я работал в то время, ушел, не успев взять некоторые справочные документы о реакции в соседних странах на Чернобыльскую катастрофу. Условились, что я их принесу, как только они будут готовы. Мой пропуск делал для меня проход свободным всюду. Когда я принес материалы, совещание еще не началось. Приглашенные стояли, разбившись по группам. Все обсуждали одно и то же. Медведев разговаривал с Анатолием Петровичем. Разговор продолжился и при мне.

Александров, как всегда, был категоричен и, видимо, проговаривал те идеи, с которыми он намеревался выступить перед Горбачевым.

— Ни черта это не атомный взрыв, — говорил Анатолий Петрович и резал воздух руками. — Ни взрыва, ни выброса не может быть; обыкновенный пожар; относиться к нему надо как к таковому; скандинавы подняли панику, чтобы поднять цену своей компетентности; массового заражения, о чем они говорят, принципиально не может быть.

Главного атомщика никто не перевивал. Видимо, когда-то сложившуюся позицию он еще и мог отстаивать самостоятельно. Посмотреть на дело своего ума и таланта с какой-то иной, критической точки зрения было трудно. Ну, а ценой старости здесь был не запутавшийся рукав пиджака или неподдаюшаяся пуговица плаща, а жизнь и здоровье миллионов людей, накрытых облаком Чернобыля.

ТАК КТО ЖЕ ИЗ НАС «ГЕМОРРОЙ ТРУДА»?

Когда В.М. Фалина назначили в 1987 году заведующим международным отделом ЦК КПСС, а я стал работать в том отделе консультантом, моя острая на язык жена выпалила:

— Разве можно идти на работу, где начальник с таким опрокинутым лицом? Тут его по телевизору показывали. Глаза в синяках, щеки впалые, волосы слипшиеся, говорит никого не видя. Геморрой труда какой-то. С таким загробным видом надо только за катафалком идти, а он будет красным флагом размахивать. Вот увидишь, ваш отдел разгонят вместе с ним, а то и весь ваш гаженый ЦК.

Естественно, я возразил против такой глупой физиог-номистики, да еще выраженной с навеянных перестроечными ветрами враждебных позиций. Сказал, что Фалин — человек с выдающимся светлым умом, прекрасный аналитик, крупнейший специалист по отношениям с Западом и особенно с Германией. Интеллигент с глубочайшими знаниями некоторых направлений искусства. Его даже в Эрмитаж приглашают в экспертные комиссии по части старого русского фарфора.

В общем, отбил атаку злопыхательства на домашнем участке общественной борьбы. А поскольку каждый дом тогда отражал повсеместное брожение умов, то вскоре пришлось не раз в частных разговорах и официальных аудиториях сталкиваться с подобными предубеждениями и излагать свое сложившееся мнение.

К тому времени мы были знакомы с Фалиным более тридцати лет. Еще в 1956 году вместе работали в хитрой организации под названием Комитет информации, где переплетались различные слагаемые внешнеполитических служб советского государства. Бывал у него в гостях в Бонне, где он работал советским послом. Пытался помочь ему в решении свалившихся бытовых вопросов, когда его выставили из аппарата ЦК КПСС, а я служил помощником главы правительства Российской Федерации.

Когда Фалин стал моим начальником в международном отделе ЦК, самым трудным для меня было не вести разговор с ним на «ты» в присутствии посторонних. Для этого я стал говорить о нем только в третьем лице. Как ни странно, за три года этот стиль удалось выдержать до такой степени, что даже бывая часто с ним один на один, я говорил о нем как о какой-то абстрактной фигуре, бесфамильном заведующем отделом.

Через год или полтора Фалина избрали секретарем ЦК и он предложил мне вернуться на бывшую когда-то у меня должность помощника секретаря. В такой связке мы и встретили с ним август 91-го года.

Напряжение в руководстве КПСС достигло предела. Нарастал конфликт между Горбачевым и той частью политбюро, которая выступала за решительные меры борьбы против Ельцина и шедшего с ним руководства Москвы в лице Попова и Лужкова.

Фалин не входил ни в одну из группировок. Но, видимо, его пытались перетащить на свою сторону деятели, стоявшие в оппозиции к Горбачеву. По крайней мере, с ним велись какие-то разговоры и он был в курсе возможных осложнений. Хотя, скорее всего, — в общем плане.

Его осведомленность сказалась на моем решении, или вернее сказать — нерешении поменять работу. Примерно в июне 91-го мне позвонил мой давний коллега и товарищ еще по работе в группе консультантов Г.С. Остроумов, который к тому времени работал референтом у Горбачева то ли по линии его президентской должности, то ли как у Генерального секретаря ЦК КПСС. Тогда это тесно переплеталось.

Остроумов сказал мне, что создается должность заведующего пресс-центром ЦК КПСС, по положению равная заместителю заведующего идеологическим отделом. В его разговоре был заложен вопрос, кого бы можно было порекомендовать на эту работу. Я сказал, что он может рассматривать и мою кандидатуру, поскольку помощни-ческие обязанности порядком надоели. Остроумов ответил, что поддержит такой вариант.

Вскоре он позвонил вновь и сказал, что секретарь ЦК по идеологии В. К. Лучинский согласен с моей кандидатурой. Условились о встрече. Но тут я должен был лететь в Североморск по плану изучения положения на местах. Мой разговор с Лучинским затягивался.

Вернувшись с Севера, я сказал Фалину о возможном переходе на работу в пресс-центр. В обычной манере вялого рассуждения Фалин сказал, что не стал бы возражать против любого перехода, но не считает сейчас такой шаг оправданным. Во-первых, продолжал он размышления вслух, заместителем заведующего ты и здесь можешь быть, если это тебя устраивает. Во-вторых, положение складывается не такое, чтобы переходить в идеологию.

Далее была сказана ключевая фраза. «События серьезные готовятся, многие головы могут полететь, в идеологии — в первую очередь. Больше, — заключил Фалин, — ничего сказать не могу».

И не ясно было: он не может сказать ничего толи потому, что больше ничего не знает, то ли не хочет или не должен выходить за рамки доверенной ему информации.

Судя по этой фразе, Фалин должен был что-то знать о предстоящих выступлениях внутри руководства КПСС. Но его последующие действия показали, что он был вне активных планов будущего ГКЧП.

В июле — начале августа стали появляться разного рода заявления, обращения, письма, свидетельствующие о нарастании поляризации в партии и в государстве, особенно в силовых структурах. Но международный аппарат оставался вне этой борьбы. Никто к нам не подступал ни с какими предложениями. Ни слева, ни справа.

Положение руководителя пресс-центра не могло быть нейтральным. Ясно, что, находясь на этой точке, надо было служить какой-то силе. Так называемые идеологи, а именно Дзасохов, Лучинский, с которыми я был знаком, были мне, пожалуй, ближе в силу своей интеллигентности. Но не видно было, чтобы они готовы были хоть палец о палец ударить, чтобы влить какую-то энергию в партийную жизнь.

С другой стороны, разворачивалась активность Шенина, Бакланова, Купцова, которые явно рвались залатать ползущее на части полотно партийной организации. Но в человеческом плане я не чувствовал с ними родства душ.

Взвесив все эти слагаемые, с тяжелым сердцем позвонил Остроумову, сказал ему, что остаюсь в международной сфере, где работаю уже сорок пять лет. Думаю, что Георгий Сергеевич изматерил меня за то, что морочил ему голову, но, будучи воспитанным человеком, вслух он только выразил сожаление. То же самое я передал Лучинско-му через его помощника.

Тем временем шел август. Во второй декаде, кажется, укатил в отпуск в Крым Горбачев. Около десятого августа взял отпуск и Фалин, причем на полный месячный срок. Мы с ним условились, что мой отпуск начнется сразу же после его возвращения. С расчетом на это я заранее купил путевки с 7 сентября в «Тессели», крохотный санаторий, расположенный бок о бок с дачей Горбачева в Форосе.

Пятница, 16 августа, ничем не предвещала появление в понедельник 19 августа на политической сцене нового образования под названием ГКЧП, а на экранах телевидения с шести часов утра Танца маленьких лебедей из балета «Лебединое озеро».

Днем в пятницу мне позвонил Фалин из Переделкино, что в двадцати километрах от Москвы по Минскому шоссе, где он занимался ремонтом собственной дачи. Телефона в доме у него не было, и он звонил по радиотелефону служебной автомашины, которую использовал для хозяйственных разъездов. Переговаривались мы с ним каждый день, чтобы держать его в курсе новостей, о которых можно было бы говорить по открытой линии.

Фалин сказал мне, что в понедельник он поедет на склад хозуправления ЦК КПСС во Внуково забирать выписанные ему пиломатериалы, поедет не на своей машине с радиотелефоном, а на грузовом «пикапе». Поэтому у нас никакой связи не будет до вторника.

Пожаловался он и на то, что во время ремонтных работ, которые делает в основном своими силами, подвернул ногу. В результате произошло растяжение сухожилия, голеностоп распух. Единственная обувь, в которой можно ходить, — старые кроссовки. Надо бы отлежаться, чтобы нога зажила. И в то же время если сейчас ремонт не закончит, то потом опять будет некогда. На том мы и расстались.

В то лето мы с женой жили в дачном поселке ЦК Усово. Там же по соседству находились большинство секретарей ЦК. К этому времени партийным начальникам уже не давали отдельных поместий, как было вплоть до первых лет правления Горбачева.

Рядом с тем домом, который мы делили пополам с первым заместителем заведующего общим отделом ЦК Орловым, жили Шенин, Дзасохов, Гиренко, Полозков. Чуть поодаль Ивашко, Купцов, Янаев, Семенова, Вольский, кажется, Лучинский. Здесь же продолжал жить ставший министром внутренних дел Пуго. И до самого августа жил Яковлев, сменивший должность секретаря ЦК на положение советника при президенте.

Одни из них были в отпуске, другие редко выезжали за город. А в действиях тех, кто был на месте, не видно было ничего необычного ни в субботу, ни в воскресенье, 17–18 августа.

Мой сосед Орлов потом говорил лишь, что его смутил отъезд в Москву в воскресенье, часов в девять вечера, Шенина, который из-за отпуска Горбачева и болезни Ивашко оставался главным человеком в ЦК КПСС. Орлов позвонил по правительственной связи, которая была у него на даче, в Москву, но нигде ему ничего тревожного не сказали. Однако в четыре часа утра в понедельник дежурный из ЦК КПСС вызвал того же Орлова на работу, ничего не объясняя, за исключением того, что это указание Шенина.

Забегая вперед, стоит сказать, что прямым начальником Орлова был Болдин, входивший в состав руководящего звена ГКЧП и ездивший в Форос уговаривать Горбачева поддержать переворот. Но сам Орлов после провала ГКЧП оказался одним из немногих аппаратчиков, оставленных на своем месте новыми властями.

О создании ГКЧП я узнал из телевизора, который включил в понедельник, 19 августа, как обычно в шесть утра. В Москву, тоже по сложившемуся графику, поехал в семь тридцать. Первые танки обогнал около восьми часов на пересечении МКАД и Минского шоссе.

Без четверти девять часов из Общего отдела, который соединял в себе функции главной канцелярии и организационной службы, сообщили, что в десять утра состоится заседание секретариата ЦК, вызываются все секретари, кто в состоянии прибыть на Старую площадь.

В ответ я сказал, что Фалин, во-первых, в отпуске, во-вторых, вывихнул ногу, в-третих, поехал куда-то на склад, притом что ни на даче, ни в машине нет телефона.

Таким образом, налицо было несколько обстоятельств, исключающих участие Фалина в заседании секретариата. И ни одного — за. Если, конечно, не брать во внимание самодисциплину, ответственность, организованность и прочие слагаемые участия человека таком политическом организме, каким является партия власти.

Не помню, кто звонил мне из Общего отдела, но вскоре звонок повторился. Сказали, как всегда, в безличных оборотах, что очень желательно было бы известить Фалина, можно послать одну-две машины в разные концы, человек не иголка в стоге сена, отыщется. Вскоре позвонили еще раз и сказали, что заседание переносится с десяти на одиннадцать, значит, время для поисков потерявшегося секретаря ЦК увеличивается.

Порывшись в телефонных и адресных справочниках, сделав несколько поисковых звонков, я наконец вышел на телефон директора склада строительных материалов.

Говорю, что ищу секретаря ЦК Фалина, который должен приехать за досками, да вот развитие событий требует немедленно найти его.

Никто ни на какое ГКЧП не обращает внимания. Вроде бы его и нет вовсе. Люди заняты обычными делами. В разговоре чувствуется, что директор посылает кого-то во двор разузнать, нет ли Фалина там. Слышу в телефонной трубке голоса: да вот он, только что вышел из машины, длинный такой, весь сгорбатился, еле ковыляет, поранился, что ли?

Позвали его к телефону. Говорит:

— Слышал, что-то произошло. Когда из дома выходил, сосед на огороде копался и радио слушал. Он и сказал мне о чрезвычайном положении. Но я решил, что если меня не спрашивают, никто ни о чем не извещает, значит, я и не нужен никому. А раз так, то надо доски для ремонта привезти.

Я сообщил, что из Общего отдела известили о заседании в одиннадцать утра, что никаких бумаг, разъясняющих что-либо, нет. Вообще ничего сказать не могу, за исключением радио— и телевизионных новостей. Фалин говорит:

— Подожди малость, мы тут с женой прикинем, сумеет ли она со всем одна справиться.

Еще через несколько минут:

— Если вызывают, значит, надо ехать; жена останется здесь и договорится о транспорте, а я на «пикапе» поеду прямо на секретариат; простят, наверное, мой строительный наряд; на работу приду уже оттуда.

Заседание секретариата было коротким. Фалин успел приехать к его завершению, когда уже приняли решение в поддержку ГКЧП. Однако в текст еще вносили какие-то поправки. На этом заключительном этапе мой начальник и присоединился к мнению остальных, поставив и свою подпись под принятым решением.

Около двенадцати часов Фалин пришел в рабочий кабинет. К нему зашли три-четыре человека из ближайшего окружения. Выслушали очень скупой рассказ о заседании.

Еще когда Фалин пришел к себе, я спросил, правильно ли поступил, на его взгляд, разыскав на строительном складе.

— А как бы ты мог поступить иначе? — услышал в ответ. — Ты же знал, где я мог оказаться, да и я должен быть здесь, положение обязывает.

Как оказалось, Шенин, который, как принято было говорить, оставался в ЦК КПСС «на хозяйстве» в отсутствие Горбачева и Ивашко, пришел на заседание секретариата не к одиннадцати часам, а минут на двадцать позже. Его выступление было кратким: пересказ опубликованных заявлений, пожелание принять решение в поддержку ГКЧП.

Ограничившись столь куцым сообщением, Шенин ушел с заседания. Остальные секретари, прибывшие на заседание, в том числе Дзасохов, Лучинский, Гиренко, Фалин, не располагали никакой информацией. Поставив подписи под решением, разошлись.

Никакого вывода из своего рассказа о заседании секретариата ЦК Фалин не делал, поскольку никаких поручений международному отделу не было. Да и вся многомиллионная партия оказалась вне разворачивавшихся событий, хотя в общественном сознании на ней лежала ответственность за положение в стране как на правящей организации.

Кто-то претендовал на право менять судьбу страны, размахивал большой дубинкой военного переворота, а мощнейшая политическая сила выводилась из участия в борьбе на чьей бы то ни было стороне. Для своих руководителей партия оставалась всего лишь совокупностью винтиков. Да и сами они могли мыслить только в пределах заданной винтику резьбы.

Что это было — осторожность, наивность, близорукость, глупость? Или хитрость, тайный расчет, спрятанный глубоко замысел? Можно только гадать.

Ни в тот день, ни позже международный отдел не был востребован никем. И никто из нас самостоятельно не двинулся ни на шаг, ни влево, ни вправо. Выработанная десятилетиями дисциплина из добродетели превратилась в порок.

Дальнейшие события известны. Международный отдел ждала та же участь, что и остальной аппарат ЦК, а вместе с Центральным Комитетом разделила участь роспуска и самоликвидации вся коммунистическая партия.

— Ну что! — встретила меня жена после провала старчески-инфантильной авантюры ГКЧП. — Разве я не говорила тебе, что с таким выражением лица, как у твоего Фалина, ничего, кроме краха, ваш ЦК не ожидает?

Потом, когда состоялся судебный процесс над лидерами ГКЧП, а в какой-то мере и над КПСС, Фалин был вызван на него, но не в качестве обвиняемого, а свидетелем. Он прибыл из Германии, где временно обосновался в качестве исследователя предвоенных советско-германских отношений. Перенес операцию. Выглядел хуже некуда. Ему ничего не стоило, сославшись на болезнь, ограничиться письменным заявлением и отказаться от полемики с недавними однопартийцами, сменившими ориентацию.

Речи Фалина в суде, аргументированные и логичные, выдержанные в интеллигентной, сдержанной манере, были, пожалуй, самыми яркими в защите коммунистов, помогая сохранить уважение, по крайней мере, к памяти погибшей организации.

«Геморрой труда», — вспомнил я давнее заглазное ядовитое определение. Но к кому его отнести? К этому изможденному, сгорбленному, с ввалившейся грудью долговязому человеку, убежденному защитнику преданной многими партии? Или, может быть, правильнее отнести это к более широкому кругу людей, от которого не отделяю и себя, чья мнимая деятельность или бездеятельность и привели к необходимости такой защиты?

Не знаю. Но только один из немногих руководителей КПСС на последней стадии ее существования, кто не заслуживает упрека, был, скорее всего, мой бывший начальник и старший коллега Валентин Михайлович Фалин, доктор наук, профессор, автор фундаментальных трудов, человек чести. Хотя крах партии не делает чести никому из ее руководителей, из активных участников этой организации.

II

…И ДРУГИЕ ОФИЦИАЛЬНЫЕ ЛИЦА

АГЕНТЫ И ХРАНИТЕЛИ ТАЙН

В сообщениях о встречах и проводах высокопоставленных гостей, о визитах и переговорах, как правило, фигурируют слова, ставшие своего рода клише: принимали участие и другие официальные лица. Чем выше уровень гостя, тем выше состав людей, которые вместо фамилий обозначаются словом «другие». Кто они, эти «другие», и чем они «дру-гее» всех остальных?

Если пользоваться категориями отдаленного прошлого, когда понятие визит относилось преимущественно к коронованной особе, то в понятие «других» надо было бы включать свиту. Какой же король без свиты? Только наличие свиты и создает обстановку присутствия короля.

Поскольку основная часть международных связей теперь приходится не на монаршьи встречи, то и понятие «свита» исчезло. Его вытеснило более демократическое определение — «делегация». Когда же делегация бывает неуместна, например при личном визите президента, для высоких сановников стали употреблять описательный оборот речи: «Президента сопровождает министр иностранных дел».

Однако делегации или высокие сопровождающие деятели — лишь часть бывшей «свиты». Как же быть с остальными, а их может быть немало? Вот тогда и понадобилось емкое определение «и другие».

Ни в одном перечне должностей, как и в правилах проведения протокольных мероприятий, не сыскать определения, кого следует относить к этой категории. Это можно сделать только эмпирически, опираясь на опыт. Но для начала следует разобраться, среди кого можно было бы искать означенных «других».

Нет никаких норм, ограничивающих численный состав персонала, сопровождающего делегацию или политического деятеля. Потребности растут беспрерывно, и их ограничивает скорее не здравый смысл, а деньги, которые требуются на содержание современной свиты.

Когда мне приходилось летать по Союзу, сопровождая Председателя Совмина Российской Федерации или секретаря ЦК КПСС, бывали случаи, когда все сопровождение ограничивалось двумя постоянными сотрудниками — помощником и офицером охраны. Потом стали добавлять врача, затем второго, третьего офицера безопасности.

Даже Брежнева в начале его деятельности как руководителя КПСС, если он выезжал без делегации, сопровождали по Союзу или за рубеж не более 30 человек, основную часть которых составляла охрана. Но когда выезжали делегации во главе с руководителем партии и государства (по старинному определению — король со свитой), то общее число сопровождения исчислялось сотнями человек.

Самой обширной по числу задействованных в поездке людей была делегация КПСС на переговорах с чехословацкой стороной в Чиерне-над-Тисой летом 1968 года.

Во-первых, тогда в состав делегации вошли восемь членов политбюро и секретарей ЦК. Все имели своих помощников, кроме того, была большая группа экспертов, переводчиков. Ко всему этому добавлялись технические службы — стенографическое и машинописное бюро, шифровальщики, связисты, снабженцы, транспортники и, конечно, работники безопасности. Вся эта масса людей размещалась в двух железнодорожных составах и насчитывала свыше четырехсот человек. Кроме того, место дислокации эшелонов охранялось батальоном пограничников.

Чрезвычайно многочисленным бывало сопровождение Горбачева, особенно в последний период его правления. Как правило, весь состав едва размещался в трех большущих самолетах. Кроме того, самолетами заранее отправляли из Москвы три или пять бронированных «ЗИЛа» с экипажами и техслужбами для переездов в одном или двух городах входе визита. Списочный состав сопровождающих насчитывал 200–250 человек.

Таким примерно был воспринят в порядке преемственности состав сопровождения и первым Президентом Российской Федерации, которого редко когда сопровождали делегации, чаще — отдельные политические деятели.

Значительно изменил состав своего сопровождения, особенно в поездках по России, второй Президент России. Практически из деятелей, кого можно было бы удостоить упоминания по фамилии, бывает не более одного-двух. Зато значительно возросла численность охраны. Теперь уже президента сопровождают небольшие мобильные подразделения, включающие, кроме «людей в штатском», группу снайперов и контрминеров. В зарубежных поездках, естественно, этого сопровождения нет.

Как правило, принимающая зарубежная сторона на основе взаимности берет на себя часть расходов по содержанию гостей. Поскольку советские, а позже российские делегации значительно превосходили по численности приезжавшие к нам иностранные, то расходы по содержанию этого превышения несла наша сторона. Исключение составляют американцы, которые сами привозят массу людей, но за свой счет. Американцам невыгодно ездить за счет принимающих, так как в таком случае не выплачиваются командировочные, которые по стандартам США весьма высоки.

Еще исключение составляют те страны, которыми прежде СССР, а сейчас Россия воспринимается как старший брат или сестра и поэтому они готовы оплатить пребывание делегации любой численности.

Ознакомившись с количественной стороной дела, можно перейти и к оценке качественных различий внутри свиты, чтобы увидеть, кто же это такие «и другие официальные лица».

Понятие это включает в себя прежде всего советников и экспертов, иногда достаточно высокого уровня. Помню не один случай, когда в это число входили Черненко, бывший тогда заведующим Общим отделом ЦК КПСС, Ильичев, пониженный с должности секретаря ЦК КПСС до замминистра иностранных дел. В это число могут входить и руководители службы безопасности, как, например, входил при Горбачеве главный охранник Плеханов.

Подчас очень тонкая грань отделяет официальных «и других» сопровождающих от неофициальных сопровождающих (такая категория тоже есть), а тех, в свою очередь, от технических специалистов и службы безопасности. Сюда входят переводчики, делопроизводители, снабженцы, занятые раздачей и получением сувениров, стенографистки, повара, парикмахеры, врачи, массажисты, водители и даже горничные, обязанные следить за безукоризненным состоянием гардероба руководителя, под которого формируется свита. Каждому находится своя задачка, были бы только денежки.

Самый многочисленный, респектабельно одетый и молодой контингент — охрана. В основном это люди с упругой поступью леопардов и сложением профессиональных спортсменов. Но в большой команде охранников иногда виднеются один-два дряблых и немощных заморыша. Это — начальники охраны. Не дай бог положиться на их защиту. Они сильны не этим, а преданностью шефу и стопроцентным доверием последнего.

Впрочем, и здесь не всегда соблюдаются правила. Так, Плеханов мало того что обладал ничтожным боевым потенциалом, так еще оказался в числе первых предателей, ибо он предал своего охраняемого — Горбачева. А Коржаков наоборот: хотя и решительно отмежевался от «охраняемого» Ельцина, зато обладал завидной физической силой.

В службе безопасности есть одна отличающая ее от всех «других» черта. Это — профессиональная солидарность, не знающая границ. Бывает так, что официальная встреча высокого прибывшего гостя с принимающим хозяином еще не состоялась, эксперты продолжают спорить, чуть ли не хватаясь за грудки, не в силах согласовать коммюнике, протоколист доходит до обморочного состояния из-за несоответствующего формата флагов, хозяйственник, ответственный за размещение, протестует по поводу не выделенной комнаты для стенографисток, переводчики вообще сидят на чемоданах, так как для них забыли забронировать номера в гостинице, а охранники обеих сторон уже пьют водку за общим столом.

Каким образом они умудряются установить контакт, не зная языка друг друга, остается профессиональной тайной. В любом случае через полчаса они уже знают, сколько у кого детей, кто каким спортом увлечен, а еще через четверть часа соревнуются, кто быстрее выхватит оружие из кобуры. Глава государства, правительства или делегации для них определяется словом «охраняемый», и ясно, что чужого «охраняемого» будут защищать с той же тщательностью, как и своего.

Представители разных служб внутри свиты мало общаются между собой. Но есть исключения. Всегда находится один из приближенных к главе, который как некая вертикаль проходит через все горизонтальные слои.

При Брежневе это был либо его главный помощник Цуканов, либо заместитель управляющего делами Могилевец. Без суеты и назойливости они успевали пообщаться и с экспертами, и с переводчиками, и, конечно, с охраной. Поскольку специалиста по имиджу в советские времена еще не было в окружении главы государства, такие приближенные брали на себя и эту функцию, охотно воспринимая соображения собеседников на этот счет и транслируя их в максимально тактичной форме высокому начальству. С ними можно было поделиться свежим анекдотом, историей или соображениями политического свойства, зная наперед, что, преломленные тем или иным образом, они будут доведены до сведения высочайшего лица.

Также и с их стороны вниз шли какие-то вопросы, замечания, которые имели бы слишком большое поражающее действие, если бы исходили прямо от того же руководящего деятеля.

Соответственно и в делегациях ниже уровня главы партии и государства были люди, которые выполняли неформальные функции связующих звеньев.

Видимо, здесь проявляется некая закономерность любого состава людей, объединенного на какой-то срок словами «делегация», «представительство», «посольство» или «отдел», где могут быть «и другие официальные лица». Такие закономерности и их проявления дают особо о себе знать, когда через действия людей преломляются отношения государств.

Значит, и рассказы, следующие ниже, представляют собой, с одной стороны, частные случаи, а с другой — проявления тенденций или политики, которой временно или долгий срок следует государство.

ВСЕ ТАЙНОЕ СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМ

Меня назначили в Каир младшим дипломатическим чином. Холодная война была в разгаре. В отношении развивающихся стран, в том числе Египта, действовало еще завещание Сталина: все национально-буржуазные режимы предали знамя освободительной борьбы. Поэтому никакой дружбы с развивающимися странами еще не водили. Вскоре в посольстве состоялся большой прием по случаю нашего государственного праздника.

В толчее ко мне подошел незнакомый человек, явно из местных, но не араб, а европеец, представился по фамилии и сразу же сказал по-русски: «Вы — полковник, и я полковник. Вы — разведчик, я — контрразведчик. Мы оба охотимся, и нам стоит знать друг друга».

Я постарался не выразить никаких эмоций, насколько это было возможно. Ни по возрасту, ни по положению полковничьи погоны мне не подходили. Но если кому-то так надо считать, зачем же сразу разочаровывать?

Расставшись с новым знакомым под каким-то предлогом, я подошел к одному из своих старших коллег, в офицерском звании которого не сомневался. Рассказал об удививших меня словах гостя.

Старший коллега встрепенулся:

— Считайте это недоразумением. Но его не разубеждайте.

«Вот тебе раз, — подумал я, — хорошенький совет получил — не разубеждайте! А если он действительно охоту на меня начнет? Мне-то отстреливаться нечем».

Раза два я еще замечал в сходных условиях, где было много людей, обращенный ко мне взгляд контрразведчика. На ум приходил вопрос: он еще меня выслеживает или уже прицеливается?

Однако вскоре интерес тайного охотника ко мне пропал.

В посольство прибыл еще один сотрудник. Старше меня по возрасту и положению. И к тому же мой однофамилец. Ему-то, видимо, и должен был представиться мой собеседник.

Сведения о разведчике опередили его приезд.

Стало немного обидно за нашу разведку.

С другой стороны, контрразведчик тоже промахнулся.

Значит, по крайней мере по промахам обе стороны квиты. А это — залог взаимопонимания.

«ТЕЛЕГА» ПРИЕХАЛА

Меня приняли на работу в МИД в 1954 году, сразу же после окончания Института востоковедения. И тут же направили в Египет. По возвращении в Москву, примерно через два года, я оказался в отделе Ближнего и Среднего Востока.

Внутримидовские переживания ушедших в прошлое сталинских времен мне были неизвестны. Старшие коллеги в разговорах не выходили ни на полслова за пределы служебных дел. Да и работа велась так, чтобы, упаси бог, сосед справа не увидел, какими бумагами занят коллега, сидящий за соседним слева столом.

В большой комнате на восьмом этаже высотного здания на Смоленской площади нас сидело семь человек. Никаких разговоров. Каждый шелестит своими бумагами. Или говорит по телефону. Но исключительно по служебной необходимости.

Звонок. Меня вызывает большой для меня в ту пору начальник — зам. зав. отделом. И всего-навсего для того, чтобы сообщить, что на следующий день в 10 утра мне надо прийти в управление кадров. Там скажут, зачем я понадобился.

Возвращаюсь в свою комнату. Повинуясь чувству общности, говорю, не обращаясь конкретно ни к кому: «Почему-то завтра надо идти в кадры».

Пока говорю, коллеги замерли. При слове «кадры» у старшего вырвались слова, похожие на стон: «Неужели опять началось?»

Комната наполнилась тоской и страхом. Кажется, головы опустились еще ниже. Спины вдавились в стулья. Бумага перестала шелестеть.

Спрашивать что-либо бесполезно.

Часом позже, по дороге в буфет, обращаюсь к коллеге Фатхуллину, с которым мы хотя бы обменивались отдельными словами: «Что насторожило в моем вызове в кадры?».

Отвечает: «Ничего особенного за этим, может быть, и не стоит. Только раньше если человека сразу после загранкомандировки вызывали в кадры, обратно на рабочее место он мог и не вернуться». — «Чего бояться-то, если все нормально и уже месяц прошел, как я вернулся из командировки?» — задаю естественный вопрос. «Как раз за это время «телега» могла прийти. Может быть, она вас одного касается. А если вообще все снова начнется?» — на этом старший товарищ осекся, оставляя простор для размышлений.

На следующий день в кадрах оказалось, что действительно-таки «телега» прикатила. И зацепила она меня одного.

Других дело не касалось. Значит, пора того, чего боялись, вроде бы миновала. Или еще не наступила. В глазах моих видавших виды коллег царила настороженность, которую подчас сменял вопрос: «Выгонят ли этого и не потянут ли за ним других?»

РАССКАЗЫ О ДВУХ ГЕНЕРАЛАХ

I

Где-то в конце правления Хрущева у нас в очередной раз начался приступ антиамериканской лихорадки. Главным объектом атак стал существовавший тогда на Ближнем Востоке прозападный союз, который назывался «Багдадский договор». Орудием же борьбы против этого союза стали попавшие в наши руки планы ядерного минирования прилегающей к СССР территории Турции и Ирана.

Работал я тогда в управлении информации МИДа, и волею обстоятельств мне было поручено представить тексты записки и проекта постановления ЦК КПСС на подпись руководителям Министерства обороны.

Начались мои хождения по военному комплексу близ Гоголевского бульвара с разговора с близким мне по положению майором, а закончился маршрут в кабинете министра. Но наиболее примечательны были две встречи в середине пути. О них и пойдет рассказ.

Чтобы поставил подпись бывший в ту пору министром обороны маршал Малиновский, нужно было получить на втором экземпляре визу его первого заместителя маршала Захарова. Но тот мог поставить подпись, только если документ завизирован человеком пониже рангом — в данном случае начальником ГРУ, генералом армии Серовым, который, в свою очередь, не мог подписать проект без визы своего заместителя — начальника управления информации генерал-полковника Кореневского.

Этому командиру я и был представлен для согласования бумаг.

Генерал Кореневский был общевойсковым начальником, руководившим, правда, разведкой фронта. Каким образом он попал в круг разведчиков политического уровня и руководил ими — загадка, теперь уже не имеющая объяснения. Огромного роста, крепкого телосложения, он всем своим видом олицетворял несокрушимую мощь наших доблестных Вооруженных сил.

— Ну-ка, что там у тебя? — сказал он вместо приветствия. — Едрена мать, какую гору бумаги исписали! На кой хрен мне это читать надо? А тут что за лопуховина? Нельзя что ли, трах-тара-тах, одним русским обойтись? Зачем это гаженое иностранное слово написано?

— Можно, конечно, русским обойтись, — отвечаю, — но слово основной смысл американского плана минирования передает: «interdiction» означает «заграждение».

Генерал засомневался. Читать записку не стал. В слово уперся взглядом.

— Вот что! Я знаю только два языка — русский и матерный, а здесь на каком-то другом написано. Я так подписывать не могу. На хрена мне это надо?

Он нажал кнопку звонка. Вошел адъютант.

— Генерала Яковлева ко мне!

Через минуту вошел интеллигентного вида немолодой генерал-лейтенант. Он подтвердил правильность перевода, но оказался не в состоянии устранить сомнения начальника управления.

— Позвольте пригласить генерал-майора Романова, он непосредственно занимался этим документом?

Кореневский кивнул головой.

Повторилось то же самое: генерал Романов попросил пригласить полковника Водолазова. Каждый спускался по субординационной лестнице.

Полковник Водолазов также не убедил генерала Кореневского. И тогда кем-то была произнесена фамилия моего знакомого майора Рабиновича, фамилия исключительно неожиданная для тех стен в те времена.

Водолазов спросил разрешения у Романова, тот у Яковлева, который обратился к Кореневскому. И также согласия пошли по цепочке вниз, хотя все разговаривали стоя в двух шагах друг от друга.

Явился сильно поседевший майор с моложавым лицом.

— Так точно, — подтвердил он, — это слово означает «заграждение».

Кажется, возможности перепроверять подчиненных были исчерпаны. Генерал Кореневский махнул рукой, как бы говоря: «Ну, что с вами поделаешь, приходится согласиться». И поставил свою подпись.

Такое сомнение по пустяковому вопросу и полное игнорирование основного, политического смысла документа озадачило меня. Но времени для раздумий не было. Надо было как можно скорее идти к генералу Серову.

II

Начальник ГРУ ГШ ВС Советского Союза генерал армии Иван Серов был фигурой незаурядной в московской политической среде. В армию попал в конце 50-х годов, когда Хрущев снял его с должности министра государственной безопасности, видимо, опасаясь возможных козней этого матерого мастера заплечных дел.

Об Иване Серове много писала западная печать, называя на разных языках одним и тем же по смыслу словом — «Иван Террибл» — «Иван Грозный».

Такое определение Серов получил за жестокую расправу над татарами Крыма и некоторыми народами Северного Кавказа, депортацией которых в 1944 году он руководил по приказу Сталина.

Явственно представляя, какой кровавый след тянется за Серовым, я мысленно нарисовал его портрет: могучего сложения, с мрачным выражением волевого лица, человек в генеральском мундире при Звезде Героя.

Каково же было удивление, когда за широченным столом в глубине обширного кабинета оказался сухонький и сморщенный, словно печеное яблоко, человечек. Он вышел из-за стола, побуждаемый не манерами воспитания, а непроходящим внутренним напряжением.

В коричневом гражданском костюме, далеком от новизны, маленького роста, с худой костлявой ладонью, он казался совершенно не похожим ни на палача народов, ни на служаку-генерала.

Самое большее, на что он тянул по своему облику, — счетовод из довоенных фильмов.

Впрочем, все вожди и начальники, бывшие вблизи Сталина, отличались малорослостью. Это они только на картинах художников да в кинофильмах почему-то выглядели исполинами. Говорят, что самый крупный злодей в ГПУ-НКВД нарком Ежов был совсем коротышкой. И ему приходилось подпрыгивать, чтобы личной оплеухой продемонстрировать свой гнев к «врагам народа», отличавшимся гвардейским ростом, Блюхеру и Тухачевскому.

Мой визит к генералу Серову проходил в середине светлого летнего дня, в кабинете же царил полумрак. Выходящие во двор окна кабинета были затянуты до середины бри-зетками и с боков пришторены тяжелыми драпировками.

Бывают такие начальники, особенно среди тех, кто имеет дело с тайными документами, которые работают и днем как ночью, с закрытыми окнами и при электрическом свете. Но у Серова в кабинете не горело ни одной лампочки. Все было погружено в полумрак — тяжелая мебель, огромный глобус рядом со столом и сам хозяин, который должен был приблизить бумагу к глазам, чтобы вчитаться в содержание. На лице у него сразу же появилось брезгливо-недовольное выражение, будто чтение вообще, а этой бумаги особенно, было для него противным занятием. «Ну, — подумалось мне, — сейчас разнесет в пух и прах. Тут уж одним словом «interdiction» не обойтись».

Генерал листал страницы быстро, едва ли вникая в смысл каждой фразы. Первая, вторая, третья и следующие страницы пролетели. Замечаний, вопреки моим ожиданиям, не было.

Наконец Серов стал читать последнюю страницу, на которой был напечатан всего один абзац и обозначено место для подписей трех министров — иностранных дел, обороны и безопасности. Генерал насторожился, посмотрел на бумагу с обратной стороны. Потом стал разглядывать ее на просвет, для чего ближе подошел к окну.

И тут он разразился искренним гневом. Но не по поводу содержания, а по совершенно неожиданному обстоятельству.

— Это что такое? — скрежещущим шепотом спросил Серов. И сам ответил:

— Три исправленных слова в одном абзаце! С подтирками отдавать документ на подпись трем членам правительства! Это — у вас печатали? И у вас держат таких машинисток? Гнать надо немедленно сраной метлой!

Ясное дело, что гнев бывшего шефа МГБ на самом деле адресовался не безвестным машинисткам, а всей пирамиде ответработников, которые должны были проявлять требовательность, отвечающую высокому уровню подписывающих документ.

Серов, наверное, не стал бы визировать записку, но там уже стояли подписи руководителей МИДа и КГБ. Поэтому он ограничился бранной фразой и брезгливым выражением лица.

Для меня же было важно другое: сосредоточившись на недостатках машинописи, начальник ГРУ ГШ не коснулся текста по существу, что могло бы прибавить куда больше переживаний, чем ощущение неловкости по поводу проскочившей технической небрежности.

Из этого, как из ситуации с термином «interdiction», я сделал вывод о нецелесообразности доводить до технического совершенства политические документы. Наоборот, в них надо оставлять легко находимые огрехи, чтобы ретивым начальникам было на чем проявить свою требовательность без нанесения ущерба основному содержанию.

Уж коли заранее известно, что есть гроза в лице начальства, должны быть и громоотводы. Они не украшают здание, но оберегают его от разрушения.

ИСТОРИЯ С ЧЕРНЫМ ПОРТФЕЛЕМ

В какой-то момент подготовки к советско-чехословацким переговорам в Чиерне-над-Тисой перед вводом войск стран Варшавского договора в Чехословакию летом 1968 года то ли Брежневу, то ли секретарю ЦК КПСС по соц-странам Катушеву пришла в голову мысль таким образом подготовить выступление главы советской делегации, чтобы в случае вопроса чехословацкой стороны по поводу любой фразы, любого упрека можно было сказать: об этом было напечатано там-то в чехословацкой печати, говорилось в такой-то беседе и т. д. То есть каждая фраза из выступления Брежнева должна была опираться на публикацию или иной документ.

Легко было поставить такую задачу. Гораздо труднее оказалось выполнить. К обоснований речи Брежнева, а она была продолжительностью в два с половиной часа, привлекли сотни различных материалов. Сложенные воедино и последовательно в соответствии с текстом речи, они составили толстенную папку в несколько сот страниц.

Естественно, что такой груз оратор не мог таскать с собой. Вместе с тем документы должны быть под рукой в любой момент, если бы Дубчеку вдруг пришло в голову спросить у Брежнева, на каком основании тот бросает упреки в адрес чехословацкого руководства.

Было решено, что это досье ляжет в мой портфель, а я буду сидеть во время выступления Брежнева за ним и при первой необходимости достану требуемое обоснование, чтобы генсек мог опрокинуть малейшие сомнения в фактической неточности его заявлений.

Но тут оказалось, что большинство документов, которые легли в мой черный портфель, кстати сказать, специально купленный в ГУМе для этой цели, имели грифы с обозначением высоких степеней закрытости: секретно, совершенно секретно, особой важности, литер «К», «особая папка» и т. д.

Таскать такой груз можно было только при соблюдении мер безопасности. Существовали на этот счет какие-то инструкции, по которым получалось, что при перемещении портфеля рядом должны находиться два офицера при оружии. Но в то же время другие инструкции запрещали перевозить оружие через границу, а переговоры проходили на чехословацкой территории, куда советская делегация должна была переезжать поездом с нашей станции Блок-Пост.

Задачка решалась на уровне руководства КГБ, то есть Андропова. В результате для сопровождения моего портфеля был выделен один офицер, но в штатском, к которому был прикреплен еще один офицер с чехословацкой стороны, но с правом ношения оружия.

Так мы и двигались втроем от поезда, который привез делегацию с советской территории, до клуба железнодорожников на чехословацкой станции Чиерна, где проходило совещание. И если советский офицер догадывался, что он должен был охранять, то его чехословацкий напарник, видимо, смутно представлял свои обязанности, поскольку сосредоточил внимание главным образом на знаках почтения к своему коллеге с советской стороны, а вовсе не ко мне или к моему портфелю.

Слава богу, что Брежнев произнес свою речь в первый же день совещания. Содержимое досье никому не понадобилось, хотя я добросовестно перекладывал документы справа налево, листая вслед за Брежневым свой экземпляр его речи.

Тяжеленную папку больше не нужно было таскать на переговоры, и она заняла верхнюю полку в моем купе, не привлекая к себе внимания каких-либо секретных служб.

Портфель я по-прежнему брал на переговоры, храня в нем уже не секретное досье, а обычные рабочие блокноты, проекты речей и т. п. Однако поскольку к моему черному портфелю прикрепили двух офицеров с советской и чехословацкой стороны по договоренности на высоком уровне, то и отменить этот порядок могли только на таком же уровне. А кому была охота вновь разводить суету? Так и оставалось на протяжении всего трехдневного совещания в Чиерне. Два офицера безопасности совершали загадочный ритуал сопровождения человека с черным портфелем, в котором не было никаких секретов.

Не исключено, правда, что какую-то роль здесь играло и одно приятное слагаемое жизни вокруг переговоров, а именно: пока делегации обменивались речами, в фойе можно было без ограничения и бесплатно выпить прекрасного пльзеньского пива, которое в угоду капризным гостям с другого конца Чехословакии завезли сюда в достатке гостеприимные хозяева.

И если мне со своим черным портфелем приходилось сидеть в прокуренном и жарком зале заседаний, то оба офицера вскоре обрели постоянные места вблизи пивной стойки. Они вели задушевные разговоры без тени политики, и были, кажется, разочарованы тем, что совещание на третий день подошло к концу.

УБИЙСТВЕННЫЙ ОПЫТ

В августе 1968 года, когда разразился чехословацкий кризис и советский десант был высажен в Праге, для согласования разных вопросов в ЦК КПСС была создана межведомственная комиссия, а при ней — рабочая группа, в которую вошли по одному представителю от МИДа, КГБ, ГРУ и отдела ЦК по соцстранам. В этой группе я представлял отдел ЦК.

Чем напряженнее бывает работа, тем естественнее рабочие паузы, когда кто-нибудь кстати расскажет анекдот или вспомнит примечательный случай.

Так было и здесь. Необходимость соприкоснуться с осуществляемым на глазах международным преступлением вызывала у меня тяжкие ассоциации. И я рассказал коллегам тогда еще закрытую семью печатями историю расстрела царской семьи. Рассказал ее так, как я узнал, знакомясь с партархивом Свердловской области, где хранились прежде отчеты участников екатеринбургской экзекуции.

Не буду сейчас излагать подробности той известной уже в деталях трагедии.

В своем рассказе тогда я сделал акцент на одном штрихе в отчете Юровского, коменданта дома инженера Ипатьева, где содержалась семья последнего царя.

Когда Юровский получил приказ о расстреле, как было сказано в его записке, он растерялся: как ему поступить? Пристрелить членов царской семьи спящими? Но это было бы простым убийством, не достойным великого дела революции. Или разбудить их и бросить в лицо вынесенный им приговор?

Юровский, как известно, пошел по второму пути.

Но мое внимание в его записке привлекла написанная в житейском ключе фраза: «У нас тогда еще не было опыта».

Вот на эту-то фразу я и сделал упор в передаче истории своим коллегам по международной экзекуции 1968 года.

Ровно полвека отделяли одну трагедию от другой. В одном случае решалась участь горстки людей, олицетворявших систему, в другом — участь системы, принятой народом, и обе трагедии объединялись одним: «У нас тогда еще не было опыта».

Мне кажется, мои коллеги содрогнулись, углядев за этой фразой протянувшуюся с июня 1918 года цепь накопления убийственных знаний, методов и традиций.

И только одного из нас покоробил не цинизм фразы из записки Юровского, а наше непонимание ее профессионального смысла.

— Что вы удивляетесь? — сказал представитель одной из разведок, генерал, которого мы никогда не видели с погонами на плечах.

— Что вы удивляетесь? Вы думаете, это так просто — пустить в расход одиннадцать душ? И у нас действительно не было опыта. Сейчас проще.

И опять будто небо опустилось на землю. На этот раз не от слов Юровского, а от мнения воспреемника его опыта.

«Черт меня дернул вспоминать про этот архив», — мелькнула в голове самокритичная мысль.

А впрочем, может быть, так лучше? Генерал все поставил на свои места. Мы тоже наращиваем палаческий опыт, хотя в руке не пистолет системы «наган», а шариковая ручка. Все дело в том, на что она нацелена.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ

То, что в этих историях речь идет о возможных осложнениях судьбы, касается только автору. Едва ли и говорить-то о них пристало бы, если бы не было здесь предостережений более общего свойства. Нов этом читатель сам разберется, ибо и при изменении политических систем в отношениях между людьми остается много общего.

а) Говори, да знай — с кем

Весной 1967 года после очередного охлаждения отношений с Югославией намечалось столь же очередное потепление. Брежнев был заинтересован в расширении круга друзей на международной арене и при подсказке в то время секретаря ЦК КПСС по социалистическим странам Андропова склонялся к рукопожатию с югославским лидером маршалом Тито.

Но для этого надо было как-то обойти оставшуюся в качестве политического наследства от времен Хрущева формулу заклятия обвиненного в грехах ревизионизма югославского режима.

В аппарате ЦК КПСС начались проработки вариантов возможных шагов. У одного из заместителей Андропова, ныне покойного Кудряшова, было созвано небольшое рабочее совещание, на котором предполагалось в открытом разговоре без протоколов и стенограмм обсудить, как вести выравнивание отношений с югославами.

Во встрече участвовали семь человек, все из руководящего звена отдела. От группы консультантов, которую возглавлял Арбатов, в совещании было поручено участвовать мне.

Мой опыт работы в аппарате ЦК был еще невелик, и я принял всерьез, что поскольку совещание носит рабочий характер, обсуждение должно быть откровенным, говорить надо то, что думаешь. В этом только, на мой взгляд, и был смысл выявления разных точек зрения.

По моим тогдашним представлениям, Югославия могла быть нашим другом. Там шел подъем производства, заметно улучшалась жизнь, монополия партийной власти наверху сочеталась с демократическим стилем работы в гуще общества. Да и в реформах, которые пыталась развернуть наша страна, было заимствование югославского опыта.

Наряду с такой общей оценкой в моем выступлении были и соответствующие предложения вплоть до рекомендации встречи на высшем уровне.

Казалось бы, что в этом особенного? Рабочий характер дискуссии и должен включать самые далеко идущие предложения. Но все выглядело иначе с точки зрения людей, сделавших карьеру на борьбе с югославским ревизионизмом. О каком подъеме в Югославии может идти речь, заявили оппоненты, когда миллион людей вынуждены работать за рубежом? Партийная власть размыта. А демократия вырождается во власть улицы. Сравнивать же их псевдореформу с советскими преобразованиями значит чернить нашу политику. Ни о какой встрече на высшем уровне и разговор нельзя заводить, чтобы не вводить ни наших, ни их людей в заблуждение.

Попытки мои привести дополнительные аргументы обернулись только тем, что кто-то высказал то ли удивление, то ли возмущение: как это вообще возможно с позиции либерального отношения к югославскому ревизионизму говорить о будущем наших отношений с Тито.

Толку получалось мало, на мой взгляд, от такого совещания. О каком улучшении отношений с югославами можно думать, если продолжать навешивать на них ругательные ярлыки?

Но и придавать большое значение столкновению взглядов казалось бессмысленным. Ведь разговор проходил всего-навсего на рабочем совещании, где и предполагалось открытое сопоставление самых разных мнений.

Но на следующий день, к вечеру, меня вызвал Владимир Крючков, помощник Андропова.

— Что у тебя произошло на совещании по Югославии? — спросил он и пояснил: — Вчера к Ю.В. (как в отделе называли Ю.В. Андропова) пришли четверо из семи участников. Сказали, что возмущены твоим адвокатством югославского ревизионизма. Хотели писать докладную записку, дескать, таким поклонникам Тито не место в ЦК. Ты там на Арбатова не ссылался? Ю.В. их удержал, обещал сам разобраться, поручил мне спросить тебя, как все было.

Донос с такими выводами казался неожиданным, но сразу было ясно, чем он грозит: не только с работы попрут, но и вообще в сферу идеологии вход могут закрыть. Все зависело от того, как Ю.В. посмотрит на дело. Пересказал Крючкову весь разговор, который и начат-то был для того, чтобы найти подсказку, как ослабить напряженность с югославами. При чем здесь был Арбатов — я не понял, тем более никем он не упоминался.

Выслушав меня, записав что-то, Крючков сказал:

— Я все передам Ю.В., думаю, наши бдительные коллеги перегибают палку, но ты пока замри, рта не открывай, ни к каким югославским делам не прикасайся.

Предостережение шло от бывалого аппаратчика, да и близкого секретарю ЦК человека. Он, видимо, знал, в какие двери могли еще постучать мои оппоненты.

Дня через три вновь Крючков вызвал к себе:

— Ю.В. погасил инцидент. Сказал старикам, что в отношении тебя он сам примет меры. Главное — вопрос о докладной записке отпал окончательно. Если бы пошла бумага, то ее доложили бы Суслову и тогда был бы другой оборот. Ю.В. думает, — продолжал Крючков, — что целили они не в тебя, а в твоего шефа Арбатова. Он стал вхожим к Леониду Ильичу, вот его, наверное, и метили завалить, если бы удалось его пристегнуть к делу. Тебе, — закончил Крючков, — Ю.В. велел передать, чтобы ты думал не только о том, что говоришь, но с кем говоришь. И никому об этом обо всем — ни слова.

С тех пор меня какое-то время не подпускали к делам Югославии и Ю.В. вроде бы не замечал моего существования. Когда же потребовался реальный поворот к лучшему, мнение авторов доноса потеряло смысл, меня вновь «пристегнули» к югославским делам. Но это было уже какое-то время спустя.

б) И у пепельницы могут быть уши

Осенью 1971 года меня пригласил на работу своим помощником председатель Совета министров РСФСР Михаил Сергеевич Соломенцев. Примерно тогда же, но не по своей воле из аппарата ЦК КПСС ушел мой коллега Александр Бовин, сменивший до того Георгия Арбатова на должности руководителя группы консультантов. Место Бовина занял другой наш товарищ Николай Шишлин.

Связи между нами сохранились, хотя рабочие пути разошлись. Если мы не могли часто видеться, то постоянно разговаривали по телефону. Поддерживали контакты и с Андроповым, возглавившим с лета 1967 года суровое ведомство — КГБ. С ним чаще других встречался Бовин. Для осмысления, как он определял это, горизонтов. Андропов в нашем разговоре стал именоваться уже не только по инициалам — «Ю.В.», но и по должности — «Председатель».

Где-то весной 72-го года позвонил мне по «вертушке», как именовалась закрытая система так называемой правительственной связи, Бовин. «Был, — говорит, — я вчера у Председателя; состоялся разговор общего плана. А под занавес он мне вдруг такую фразу сказал, которую я дословно тебе цитирую: передай Александрову и Шишлину, что они ведут себя слишком размашисто».

Я оторопел. А Бовин резюмировал: «Понятно, что уточнять я не мог, о чем идет речь. И того, что услышал, достаточно. Разговаривали в его кабинете. Это — все-таки Лубянка. Прикиньте с Николаем, что имел в виду Председатель, почему вы оба в одной фразе оказались».

Через некоторое время я созвонился с Шишлиным. Стали обсуждать, в чем же наши дорожки сошлись, да еще так, что кто-то третий счел наши дела или слова достойными внимания главного лица КГБ.

Прежде всего подумалось: уж не шьют ли нам обоим аморалку? У каждого из нас были свои сложности в быту. Но ни быт, ни постельные отношения не требовали предостережений со столь высокого уровня. Да и почему бы выделять только нас двоих?

Выдумки быть не могло. Председатель не стал бы внимать пустым наветам. Что-то где-то произошло. И если бессмысленно искать женщину, надо искать политику, в которой все грехи сходятся. Но с Шишлиным мы уже полгода не работали вместе, еще больше времени прошло с тех пор, как ставили рядом подписи под общими проектами речей, коммюнике и деклараций.

Пришлось отходить дальше в прошлое, вспоминая, где же мы могли оказаться вместе и задеть чьи-то больные места.

День заднем, месяц за месяцем перелистывали вспять листы календаря. И вот вернулись ровно на год назад. Апрель 1971 года. Заседание стран Варшавского договора в Берлине. Там мы оказались вместе. Оба жили в одном коттедже в пригородной резиденции. Вспомнился вечер после закрытия встречи на высшем уровне. Вся работа с бессонницей, спорами, накачками начальников позади.

Мы остались вдвоем в холле. Сели за столик. Официант принес бутылку коньяка. Кстати сказать, довольно скверного — гэдээровского. Николай тогда сказал: «Чего они взялись не за свое дело, оставили бы коньячный промысел армянам».

Потом официант еще подходил два раза. Поменял пепельницу, поставил сигаретницу.

Коньяк хоть и скверный, но действовал — развязал нам языки. Каждый из нас с близкого расстояния от главных лиц в руководстве страны видел, как начатая борьбой с чехословацким ревизионизмом охота на ведьм в «братских» странах перекинулась на наши внутренние дела, как суета все больше подменяет решение проблем, как славословие вытесняет здравый смысл.

Примеры были перед глазами. Проводники жесткой линии на повышение руководящей роли партии выставляли из ЦК КПСС одного за другим носителей либеральных взглядов. Отправили за океан Яковлева, в Прагу — Шахназарова. Отстранялся от дел академик Румянцев. Вместе с тем в гору пошли мракобес Трапезников да сыгравший зловещую роль в чехословацкой драме 68-го года Удальцов. Начатое былое приходом Катушева, Кулакова, Соломенцева обновление ЦК остановилось. После «отстрела» Шелепина с его группой комсомольцев в руководстве партии второе место заняли сразу два человека, которые могли соревноваться только в маразме, — Суслов и Кириленко. Все эти деятели были перед нашими глазами, общение с ними не было чем-то чрезвычайным. Поэтому они вошли в круг нашего разговора.

Подстать внутренним делам мрачные очертания имела ситуация и в социалистических странах, которые были сферой наших профессиональных интересов. Разгром сторонников Дубчека не привел к воцарению прежней дружбы с Чехословакией. Нового лидера — Гусака — подпирали левые радикалы во главе с Биляком, которые держали за горло и руководителей КПСС. Хвост вилял собакой. В Польше дело шло к падению Гомулки. В ГДР Ульбрихт жестко держался полицейских мер управления. Противники Югославии продолжали определять наши отношения с этой страной.

Все эти вопросы не были для нас с Шишлиным посторонними, и мы, устроившись на креслах в холле резиденции советской делегации в Берлине, перебирали в полной откровенности одно слагаемое советской политики за другим.

Этот разговор годичной давности и послужил основанием председателю КГБ для предостережения: «Передай Александрову и Шишлину,» что они ведут себя слишком размашисто».

Много же времени и труда ушло у «немецких друзей», чтобы они сделали магнитофонную запись нашего разговора, расшифровали и перевели ее, идентифицировали наши голоса и донесли до самого верха службы советской безопасности. Не зря к нам подходил официант, менял пепельницы и ставил сигаретницу. В каком из этих или других предметов обстановки были вмонтированы микрофоны? А может быть, подслушивающее устройство было растворено в коньяке и мы с каждым глотком пропитывались звукозаписывающим снадобьем? Немцы — большие мастера на шпионские штучки. Угадать невозможно. Впрочем, и незачем строить догадки.

Важнее было то, что запись попала именно к Андропову. Конечно, было обидно, что мы могли потерять доверие своего бывшего начальника из-за развязанности языков, зафиксированной агентурой. С другой стороны, хорошо, что донос не угодил в чьи-то другие руки и дело ограничилось грозным, но глухим предостережением, а не оргвыводами, на которые был достаточно скор и решителен, например, Суслов.

Разгадав, о каком проступке могла идти речь в предостережении Председателя, мы сочли необходимым дать ответный сигнал. «Надо сказать Бовину, — сформулировал ход действий Шишлин, — чтобы он при встрече с Ю.В. прямо ему заявил: эти двое разобрались, где дурака сваляли, и сами себя высекли».

На этом инцидент был исчерпан. А перед нами маячил пример самого Бовина, которого незадолго до этого разговора без каких-либо объяснений сняли с работы. И заступничество Андропова перед Брежневым не возымело никакого действия на уже принятое решение об увольнении. Его участь оказалась в руках других людей. Впрочем, и следов Бовин оставил больше в руках доносчиков: он доверил свои «размашистые суждения» не записывающему устройству, а рукописному письму, перехваченному бдительными товарищами.

* * *

Из этих двух случаев сами собой напрашиваются практические выводы.

Во-первых, когда разговор заходит о политике, хорошо бы угадать, нетли среди собеседников любителей смастерить донос. Неплохо бы дать по морде фискалу. Это остается несбыточной мечтой хотя бы потому, что в роли доносчиков сплошь и рядом выступают женщины. И конечно, лупцовку надо начинать с себя, чтобы не соблазнял доносчика возможностью выслужиться за счет подлости.

Ну, а что касается опасности быть услышанным, когда разговариваешь даже сам с собой, то тут я пришел к твердому убеждению, что агентурные уши способны проникнуть всюду. Те, кто профессионально подслушивает, подсматривает, вынюхивает, технически оснащены лучше нас всех остальных, занятых другим делом. Мы только и можем, допустим, на шепот перейти. А они в состоянии искусственный микрофон вставить или электронный датчик в голову вшить. Поэтому если уж может быть недоверие, то лучше не держать закрытой дверь комнаты, не запирать ящики стола, дверцы шкафа, да и рот на замке держать не надо. Только раскрыв себя полностью внешнему контролю, обретаешь абсолютную уверенность, что не скажешь лишнего. Правда, через какое-то время начинаешь понимать, что и мысли вращаются только в пределах отпущенного цензурой. Наверное, это и есть идеал гражданства в рамках дозволенного.

НЕПРИКОСНОВЕННАЯ ПРЯМАЯ СВЯЗЬ

Телефоны с автоматическим определителем номеров (АОН) появились в Москве примерно в 1975 году, но были они, естественно, не аппаратами массового пользования, а строго секретным достоянием спецслужб. Точнее сказать — одной спецслужбы, той, которая обеспечивала телефонную связь на самом высоком уровне, а именно — Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева.

Кабинет главного советского руководителя, а вернее оба его кабинета — на Старой площади и в Кремле, а также квартира и дача были связаны прямыми телефонными линиями с кабинетами всех членов политбюро, секретарей ЦК, некоторых военачальников. Если Брежнев хотел с кем-нибудь поговорить, ему достаточно было поднять телефонную трубку и нажать кнопку с соответствующей фамилией на своем аппарате. Звонившие же ему попадали сначала к секретарю, а тот уже докладывал «самому».

Аппарат прямой связи с Брежневым стоял и в кабинете председателя Совета министров РСФСР М.С. Соломенцева, помощником которого я в то время работал.

Первоначально линия прямой связи не была оборудована системой АОН. В начале 70-х годов техника у нас еще до этого не дошла. Когда же такое свершилось, служба правительственной связи никого в известность не поставила. Наверное, из соображений секретности. А может быть, и для того, чтобы нагнать больше страха на все нижестоящие структуры.

Из-за этого в кабинете предсовмина РСФСР случилось несколько приключений.

Началось с того, что добросовестная уборщица, которая старательно обихаживала стол главы правительства до начала рабочего дня, стала, как принято, вытирать пыль с телефонных аппаратов. Каждую трубку она тщательно протирала фланелевой тряпочкой, чтобы и следов предыдущих касаний не оставалось. Прилежно лоск навела и на аппарате прямой связи.

Видимо, час был очень ранний и дежурный в приемной Брежнева не прореагировал на поднятую трубку. Однако самописец АОН зафиксировал попытку прямого телефонного разговора с руководителем партии.

Незадолго до начала рабочего дня прямой телефон требовательно зазвонил в кабинете председателя Совмина России. Звонок был чрезвычайно громкий, непрерывный. Дежурный секретарь кинулся из приемной, чтобы выпалить по должной форме устойчивую формулу: «Здравствуйте, Леонид Ильич; Михаил Сергеевич Соломенцев должен прибыть с минуту на минуту, и я сразу же доложу ему о вашем звонке».

Однако у аппарата был не Брежнев, а такой же дежурный секретарь из его приемной, который сказал: «Михаил Сергеевич звонил час тому назад по этому телефону, сейчас Леонид Ильич приезжает, нужно ли ему докладывать о звонке?»

Естественно, секретарь Соломенцева, сославшись на недоразумение, просил Брежневу о звонке не говорить. И сразу же начался переполох.

Кто же пытался по прямой связи звонить Брежневу, да еще из охраняемого кабинета Соломенцева?

Дознанием занялась охрана председателя Совмина, офицеры КГБ. Опросили с десяток людей, кто хотя бы эвентуально мог оказаться вблизи кабинета. Злоумышленник не находился.

Не дал результатов и дактилоскопический анализ поверхности трубки.

Стертость отпечатков пальцев наводили на мысль о том, что действовал опытный человек. А это значит — особо опасный.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы на глаза расследователей не попалась уборщица, которая зашла в приемную еще раз протереть пепельницы перед завершением своей смены. Допрошенная по всей строгости начальником охраны, она готова была клясться, что никакого умысла, кроме наведения чистоты, и в голове не держала.

Инцидент был исчерпан, но напуганная дознанием уборщица больше никогда не прикасалась к грозному телефону. Пыль стала въедаться в его пластмассовый корпус. Вместо цвета слоновой кости он стал грязно-желтым.

Зато телефонная трубка хранила отпечатки пальцев лишь председателя Совета министров РСФСР, что в полном смысле подтверждало выполнение инструкции о неприкосновенности столь ответственной связи.

В другой раз сам Соломенцев впопыхах вместо одной телефонной трубки поднял другую. И тотчас же громкий голос привел его в оцепенение: «Здравствуйте, Михаил Сергеевич, Леонида Ильича сейчас нет в кабинете, что ему передать?»

Признаться в том, что телефонная трубка столь уважаемой линии была поднята случайно, представлялось неудобным. Но выручало отсутствие Брежнева. Сказав, что позвонит в другой раз, Соломенцев положил трубку на место и велел отодвинуть телефон в самый дальний угол.

Неизвестно, сколько злоключений могло бы совершиться и дальше, если бы болезнь Брежнева не превратила аппарат прямой связи в безжизненное свидетельство прошлой активности высшего руководителя страны.

ФОКУСЫ ГЕЙШИ

Советская делегация прилетела в Японию. После общего знакомства ко мне подошел внушительного вида сотрудник посольства, представился прямо, без обиняков: резидент.

Для ясности я также открыто спросил:

— Дальний?

Он ответил:

— Нет. Ближний.

Так на языке тех лет обозначались за рубежом представители советской военной и политической разведки.

— Я буду все время поблизости, — продолжал новый знакомый, видимб, заранее вычислив мое положение секретаря делегации. — Если что понадобится, обращайтесь.

Отметив про себя, что столь демонстративно заявленная откровенность могла быть проявлением либо фанфаронства, либо привычки во всем идти ва-банк, я решил, что лучше от этого резидента держаться в стороне.

Думаю, он уловил мою дистанцированность.

Надо заметить, что Япония — страна жаркая и даже осенью, когда туда прилетела делегация, солнце припекало нещадно.

— Да вы снимите пиджак, чего в нем паритесь? — сказал мне как-то резидент.

— Не могу, — ответил я, — боюсь потерять деньги, потому что у меня вся касса делегации и даже запас на непредвиденные обстоятельства.

К вечеру того дня вся делегация оказалась в каком-то ресторане с традиционным размещением гостей на циновках по периметру зала.

В программе было небольшое представление. Один из номеров — гейша с фокусами. Вполне традиционные фокусы не стоили бы описания, если бы не финальная часть.

Фокусница поставила посреди зала стул — обычный, европейского типа — и пригласила кого-нибудь сесть на него. Никто не шелохнулся.

Тогда она обратилась прямо ко мне с предложением занять стул.

Все гости обрадовались, что их миновала чаша испытания, и стали убеждать меня: нельзя, дескать, отказываться.

Но я-то пиджак не снимал, боясь потерять казенные деньги, а тут — отдаваться в руки фокусницы! На такой риск я пойти не мог и вцепился в циновку, замотав головой в знак неколебимого отказа. Возникла неловкость, поскольку гейша продолжала настаивать на приглашении.

Выручил меня поднявшийся с циновки резидент. Он жестом успокоил всех. Сел на стул и отдался колдовству.

Фокусница завязала ему руки, накинула сверху мешок, обмотала веревкой. На секунду погас свет.

После этого фокусница размотала веревку, сняла мешок. Под мешком сидел все тот же резидент. Но в одних брюках. Ни пиджака, ни рубашки на нем не было.

Зал разразился аплодисментами. А меня прошиб пот. Я похлопал себя по карманам. Пачки с купюрами были на месте.

Тем временем пиджак и рубашку резидента принесли откуда-то из другого зала. Он вернулся на прежнее место.

Мы встретились глазами. Я признательно склонил голову. Больше к нему я не испытывал недоверия.

Только осталось загадкой: почему гейша на мне остановила свой выбор? Уж не для того ли, чтобы кто-то мог прийти мне на помощь?

РЕКВИЗИТ

Советская делегация на высоком уровне прибыла в Западную Германию и несколько дней находилась в городе Дюссельдорфе. Было время холодной войны и бдительности.

Каждый день из Бонна, из советского посольства приезжал дипломат, который, кажется, задался целью иметь как можно меньше внешних примет. При всем желании я не смог бы описать его внешность. Впрочем, неприметность, может быть, и была его главной приметой.

Он должен был знакомить главу делегации с шифротелеграммами, поступавшими из Москвы. Но поскольку главе было не до этих бумажных подробностей, он поручил чтение телеграмм мне, как его помощнику, с тем, чтобы я потом кратко информировал о главном.

Это нормальная система, и неприметный человек ее принял без большого сопротивления. Все встречи проходили в гостинице, в моем номере.

При первой встрече человек без примет протянул мне полуоткрытую ладонь, в которой была заранее заготовленная записка: «Меня зовут (имярек). Я должен ознакомить вас с сообщениями Москвы».

Я молча кивнул. Гость внимательно обвел взглядом пространство гостиничного номера, увидел кресло с высокой спинкой. Подвинул его к стене. Рукой сделал знак, чтобы я сел в это кресло.

Как только я оказался в кресле, надо мной раскрылся неведомо откуда появившийся широкий черный зонтик. Обычный дождевой прогулочный зонтик. Я оторопел.

Гость приложил палец к губам в знак молчания и затем очертил рукою круг по периметру потолка, давая понять, что откуда-то сверху может исходить опасность.

После этого он сунул мне под зонтик папку с бумагами. Спросил:

— Вам видно или потребуется фонарик?

Боясь, что сразу с зонтом, папкой и фонарем можно и не справиться, я сказал, что обойдусь и так.

Ознакомившись с телеграммами, я вылез из-под зонта. Человек стоял надо мной, непрерывно поворачивая голову из стороны в сторону, будто в ожидании атаки.

— Завтра я буду здесь в это же время, — сказал он, расставаясь, — зонт я оставлю у вас в шкафу.

Следующие два дня все повторялось по установившейся схеме.

На четвертый день делегация уезжала из Дюссельдорфа. Человек без примет ознакомил меня с телеграммами, сложил зонтик и поставил его в шкаф.

Мы распрощались. Перед его уходом я, вспомнив о зонте, сказал:

— Вы забыли зонтик, ведь мы же уезжаем.

— Нет, — сказал гость, — зонт мне не нужен.

— Куда же его деть? Ведь немцы не допустят, чтобы гость позабыл что-нибудь в номере.

— Оставьте его себе, — услышал я в ответ. — Зонт — реквизит. Он уже списан.

…Прошло много лет. Зонт до сих пор сохранился у меня. И откровенно скажу: вблизи него я стараюсь не вести сомнительных разговоров. Конечно, зонт — предмет неодушевленный. Однако он — реквизит времен холодной войны. При мне-то он молчит. Но вдруг кому-нибудь что-нибудь скажет?

СВИТСКИЕ РАССКАЗЫ

О ВРЕДЕ РЯБЧИКОВ НА ПАРАДНОМ ОБЕДЕ

Эта история приключилась с моим другом, прекрасным знатоком многих языков, который успешно начинал дипломатическую карьеру.

В давние хрущевские времена торжественные обеды в Кремле по случаю приема иностранных гостей были очень пышными, с изысканными угощениями.

На одном из обедов мой товарищ оказался единственным переводчиком, а хозяева и гости, как на грех, ударились в разговоры. У них была последовательность: когда один говорил, другие ели. Потом тот, кто высказался, принимался за еду, а другой подхватывал разговор.

Переводчику же надо было успеть перевести тех и других. Он только отмечал, как официанты ставили тарелку с рыбной закуской и забирали ее при смене блюд. Потом ставили перед ним мясную закуску и тоже уносили нетронутой. Так же было с душистым супом, с отварной осетриной.

Наконец появилось последнее перед десертом блюдо — жареный рябчик, соблазнительно поблескивавший румяной корочкой.

Энергия, затраченная на перевод речей, требовала компенсации, а организм молодого здорового человека вообще предрасположен к основательной еде. А тут еще такие соблазны.

На какое-то мгновение хозяева и гости сосредоточились на поданной дичи. Мой друг решил не мешкать. Пока официанты не забрали у него тарелку, он нанизал рябчика на вилку и вгрызся в него.

В это самое время пресытившийся гость решил сказать что-то умное. Один из хозяев грозно прошипел: «Переводите!» У переводчика сжались челюсти. Ребра рябчика хрустнули и впились в язык, исключая на какое-то время возможность членораздельной речи. «Вы что, сюда есть пришли?» — услышал он продолжение того же рычащего шепота.

В чрезвычайной ситуации человек способен на сверхъестественное. Хриплым от боли голосом переводчик довел свою партию до конца.

Когда обед окончился, один из хозяев удостоил его вниманием. Сказал: «Что-то у вас, голубчик, голос сел. Должно быть, от мороженого. Берегите себя. Ваша работа очень нужна людям».

Мой товарищ внял совету и, оберегая себя, ушел с очень нужной работы переводчика.

Говорят, что кто-то сделал и другие выводы из того случая, и на званых обедах перестали подавать жареных рябчиков.

Еще говорят, что переводчиков с тех пор стали сажать во второй ряд, не ставя перед ними никаких тарелок, чтобы и соблазна у них не было чем-нибудь навредить своим ценным качествам.

ПОДАРОК ДЛЯ ДРУЗЕЙ НА КУБЕ

В январе 1967 года, когда в Москве стояли трескучие крещенские морозы, на Кубу направлялась группа по изучению опыта развития общественных наук. Когда меня включили в ее состав, то наряду с прикидками по существу поездки пришла в голову мьсль взять с собой что-нибудь неожиданное, какой-то наш специалитет, чем можно было бы удивить и порадовать кубинских друзей.

Поэтому к традиционной бутылке водки я добавил в дорожный чемодан большущий пакет вяленой воблы, которую в Москве можно было купить только в закрытой правительственной системе распределения, называвшейся «Столовой лечебного питания».

Группа была небольшая. Возглавлял ее крупный философ, автор нашумевшей книги «Диалектика «Капитала», профессор Марк Розенталь.

Мотались мы по острову из конца в конец, встречи проходили по обычаям того времени и ранним утром, и поздней ночью. Спорили до хрипоты по главному тогда идеологическому противоречию: можно ли строить коммунизм в одной стране, когда полно стран, еще не обретших даже независимости. По идеологии Фиделя Кастро получалось, что — нельзя. Ну, а мы полагали, что уже вскарабкались на гору социализма и идем дальше, к коммунизму.

И вот подошло время отъезда. Хозяева устроили прощальный обед в домике на пляже Санта-Мария. Тут-то я и решил «удивить мир» — угостить кубинцев заморской для них рыбой.

Когда предложили аперитив и на столиках в гостиной появились бутылки с кубинским ромом, я достал припасенный мешок и вывалил из него гору серебристых рыбок, высохших до состояния паркетной доски. Помещение наполнилось острым, соленым ароматом.

Кубинцы оторопело смотрели на эту диковину российского вкуса, не зная, что же делать: то ли резать ножом, то ли колоть щипцами для орехов, то ли искать мачете для рубки сахарного тростника. Когда же мы показали им, как надо чистить воблу, глаза хозяев выразили не энтузиазм, а отчаяние.

Потом кто-то из них сказал, что большинство кубинцев рыбу меньше метра в длину и съедобной-то не считают. А эти мумифицированные мальки вообще показались памятником фауны доколумбовой Европы.

Однако вобла вызвала взрыв восторга в советской делегации. Профессор Розенталь всплеснул руками: «Последний раз я ел воблу перед войной. А в 30-е годы она была чуть ли не основным продуктом. Неужели она с тех времен сохранилась в правительственном буфете?»

Искренняя радость мэтра науки стала убедительным свидетельством, что не зря я тащил раритетный продукт с другого конца Земли. Хотя меня и обескуражило предположение, будто килограмм воблы мог достаться мне из запасников сталинских пятилеток.

Слова Розенталя, кажется, были приняты с пониманием кубинцами, поскольку укрепляли их во мнении, что привезенная мною рыба — музейный экспонат, который нормальные люди едва ли решатся съесть, даже если будут запивать каждый кусочек бутылкой рома.

Еще кто-то сказал, что если в Москве и такой рыбы нет, то понятно, какой коммунизм будет построен.

ПРОПАВШИЙ АРГУМЕНТ

У правящей партии первичные ячейки должны быть всюду. Поэтому и в самом ЦК КПСС была своя низовая парторганизация. По едкому замечанию Георгия Арбатова, партячейка в ЦК — все равно что драмкружок при МХАТе.

Парадокс. Но таковы правила игры.

Была парторганизация и в отделе по социалистическим странам. Кстати, в ней на учете состоял в свое время и секретарь ЦК Андропов. Году в 70-м меня избрали в состав партбюро этого отдела, где я отвечал за лекционнопропагандистскую, точнее сказать просветительскую работу.

Пригласили мы как-то в целях собственного просвещения одного из самых рьяных критиков тогдашней экономики, совсем молодого члена-корреспондента Академии наук Аганбегяна, модного в ту пору оратора в московских аудиториях.

Аганбегян крушил нашу экономическую систему, не оставляя в ней камня на камне. Одно — плохо, другое — отстало, третье — вообще во вред идет.

Как член партбюро, ответственный за это приглашение, я встретил Аганбегяна при его приезде. И провожал при завершении выступления.

Сопротивляясь обескураживающей критике Аганбегяна, я стал говорить ему, что, дескать, не все уж так отвратительно. Приводил какие-то доводы: производство растет, города строятся. Питаться стали лучше, одеваться добротнее.

С этими рассуждениями мы спускаемся по лестнице и подходим к гардеробу, где была система самообслуживания. Вдруг смотрю, а шапки моей на крючке, где висит пальто, нет.

Посмотрел на полу. Не упала ли? Пусто.

На других крючках висят другие шапки. Или ничего не висит — стало быть, владельцы их предусмотрительно забрали с собой в служебные кабинеты.

Стою в некотором замешательстве, решая, как поступить дальше — на дворе мороз. К чувству потери нужной вещи и другие мысли примешиваются. Ладно уж — украли шапку. Но хотя бы в другой день. Не на глазах у этого критикана.

Аганбегян криво усмехнулся, то ли сочувственно, то ли злорадствуя. «Ну, вот, — сказал он, раскланиваясь, — а вы уверяли, что не все так-то плохо. Куда уж дальше».

Обидно стало, что на этот «выпад» ответить оказалось нечем. Аргументы в защиту системы пропали вместе с шапкой.

НЕРЕШАЕМЫХ ВОПРОСОВ НЕ БЫВАЕТ

Переговоры с румынами в годы правления Чаушеску проходили очень трудно. Как-то на заседании стран Варшавского договора в Софии параллельно с бесконечной дискуссией глав делегаций застопорилось и согласование итоговых документов на уровне секретарей ЦК. Спор шел практически не между всеми шестью членами Договора, а только между нами и румынами.

Чтобы не застревать на отдельных положениях, секретари ЦК решили создать рабочую группу — по одному эксперту от румынской и советской сторон, которым и поручалось найти приемлемые формулировки по четырем спорным пунктам.

В эту пару в качестве советского эксперта включили меня. Найти развязки было немыслимым делом, поскольку моему партнеру и мне было сказано одно и то же, хотя и на разных языках: ни на шаг не отступать от заявленной позиции.

Нам отвели тихую комнату. Гостеприимные хозяева спросили, чем они могут помочь. Переглянувшись с румыном, моим давним знакомым, мы определились: помочь может бутылка коньяка с хорошей закуской.

Разговоры пошли обо всем, но не о формулировках. Через некоторое время к нам прислали кого-то спросить, нашли ли мы приемлемую формулу. Ответили: ищем. При полном понимании невозможности ее найти.

Однако рано или поздно предстояло дать ответ по существу. Осознание неизбежности приводит к изобретательности. Если нам не дано было сочинить устраивающие обе стороны положения, решили сложить то, на чем настаивает каждая из сторон. Добавили к этому альтернативные варианты с заменой слов при неизменности смысла.

Получилось по шесть вариантов на каждый из четырех спорных пунктов. Половина — с позиции Румынии, другая — с позиции СССР.

Принесли варианты начальникам — секретарям ЦК. Те говорят: хорошо поработали, хотя ничего не подойдет.

Но и секретарям ЦК надо было, в свою очередь, ответ держать. Они сократили наши варианты на две трети и передали их главам делегаций, то есть Брежневу и Чау-шеску.

Тем тоже надо было как-то заканчивать споры, ибо время переговоров уже прошло, наступил срок подведения итогов. Поделили уступки поровну. На две пошел румын, на две — Брежнев. Причем приняты были не первоначальные формулировки, а те, где мы с румынским экспертом поменяли слова.

Компромисс был достигнут. Или, по крайней мере, — видимость его. Пропагандистский оркестр мог прославлять нерушимую дружбу стран социализма.

Вскоре мы вновь встретились с моим румынским партнером, но не на рабочем, а на торжественном совещании по поводу какого-то юбилея Варшавского договора.

На этот раз нам не надо было согласовывать несогла-суемое, и мы пришли к общему пониманию рабочих правил: первое — безвыходных положений не бывает; второе — лучше, если будет что-нибудь, чем совсем ничего; третье, если можешь сделать позже — не спеши сделать раньше.

В ПАПКЕ ЧИСТЫЕ ЛИСТЫ

В дипломатии протокол, то есть согласованный порядок проведения мероприятий, должен соблюдаться неукоснительно. Несоблюдение протокола при встречах на высшем уровне — ЧП, особенно если дело идет к финалу переговоров.

В этой связи большие сложности создает подписание итоговых документов.

Сейчас это в основном — договоры. Они готовятся заранее и к встрече не могут быть не готовы.

Хуже, если подписываются политические декларации с оценкой текущих дел. Тут споры могут идти до момента подписания.

Помню переговоры Брежнева с Тито в Белграде в 1971 году. Всю ночь перед отъездом шла дискуссия. Под утро главы сели вдвоем, окуривая друг друга табачным дымом, гость не вынимал изо рта сигарет, хозяин — сигар.

За два часа до отлета главы государств наконец-то закончили полемику. Эксперты, не мешкая, доработали согласованный в принципе текст. Но весь проект декларации был похож на поле битвы — перекорежен исправлениями, вычеркнутыми абзацами, дополнениями.

А ведь документ для подписания должен быть напечатан на обоих языках — русском и сербском, и на каждом — в двух экземплярах. Для этого нужно время. Что делать?

Успели перепечатать лишь последнюю, так называемую подписную страницу. И то разместили на ней всего один абзац — четыре строки и подписи: от СССР — Л. Брежнев, от СФРЮ — И. Броз Тито.

После этого хозяин и главный гость в сопровождении делегаций, все вместе вышли в зал, где их ждала пресса. А в папки, в которых должны лежать тексты декларации, положили только последние страницы да еще для видимости чистые листы.

Под вспышки фотокамер главы поставили под декларацией свои исторические подписи, обменялись папками, пожали руки, удовлетворенно улыбались.

И только несколько человек ждали удобного момента, чтобы получить злополучные папки, мчаться в посольство и в МИД, перепечатывать и считывать тексты. Ибо телеграфные агентства уже требовали копии декларации.

Через полчаса Брежнев улетел из Белграда. Кто-то на пресс-конференции уже выражал восторг по поводу принятой декларации. А ее текст еще только готовился к отправке в Москву.

Вот я и думаю: когда показывают по телевизору прямой репортаж о подписании итоговых документов — есть ли в папках что-нибудь, кроме чистых листов?

Впрочем, этой неважно. Протокол соблюден. Подписи поставлены. История свершилась.

ПРАВИЛО «ТРЕХ ГВОЗДЕЙ»

Цуканов, один из помощников Брежнева, занимал ключевую позицию в аппарате Генерального секретаря ЦК КПСС. Через него проходили все материалы политбюро и большая часть поручений главного партийного начальника.

В то же время, бывая в его кабинете, общаясь с ним, особенно в начальном периоде работы Брежнева на посту партийного руководителя, я не видел никакой суеты. Все решалось вроде бы само собой.

— Как это Вам удается? — спросил я однажды Цуканова, невольно сопоставляя его в своем сознании с некоторыми другими, весьма суетными партийными начальниками.

— Очень просто, — сказал Георгий Эммануилович, — у меня действует правило «трех гвоздей».

Я обвел глазами стены просторного кабинета.

— Нет, не ищите в комнате. Гвозди у меня в голове. Использую я их по такой схеме. Как только Леонид Ильич дает мне какое-то поручение, я не бегу сразу его выполнять, — ну, если, конечно, это не что-то чрезвычайное, — а как бы вешаю это задание на гвоздик. И не очень-то думаю о нем.

Видимо, мой взгляд выразил недоумение, на которое прореагировал Цуканов:

— Конечно, плановые дела идут своим чередом, плановые из колеи не выбивают. «Нервак» создают спонтанно возникающие вопросы. Вот их-то я и вешаю на мысленный гвоздик.

— И долго им там висеть?

— А вот тут бывает два варианта. Либо о поручении забудут, значит, оно не вызывалось необходимостью и правильно я делал, что не втягивал никого в работу, без которой можно обойтись. Либо Леонид Ильич напомнит о поручении. Тогда я перевешиваю его на второй гвоздик. И потихонечку начинаю думать о нем: кого привлечь, кому позвонить… Потом может наступить очередь перевесить на третий гвоздь. В этом случае я начинаю кое-кому звонить, выяснять возможности реализации поручения. Но опять же существует немало шансов, что выполнение поручения не понадобится. То ли ситуация поменяется, то ли задуманная работа где-то без всякого поручения делалась и уже виден ее результат или ее же бессмысленность.

— Когда же наступит очередь снять поручение с третьего гвоздя?

— Если эта очередь наступит, тогда я начинаю выходить с поручением за пределы своего кабинета. Звоню тому-другому, привлекаю людей.

— Позвольте, — не смог я удержаться от выражения удивления, смешанного со скрываемым возмущением. — Но в таком случае прямой расчет путем деления пополам при переходе от гвоздя к гвоздю показывает, что реализуется меньше четверти поручений?

— И то много, — спокойно парировал Цуканов, уловивший в моем вопросе упрек. — И то много. Можно завалить всех решениями, предложениями, поручениями. А толку-то что? Реально выполняется только десятая часть принятых ЦК партии решений. Остальное — впустую. Если будет приниматься в десять раз больше всякого рода постановлений ЦК или Совмина, значит, в десять раз увеличится их невыполнение.

Должно быть, лицо мое выразило нечто вроде паники в связи с таким неверием в магическую силу партийного слова. Поэтому Цуканов решил привести пример из другой области, с которой он был больше знаком, чем с политикой.

— Я — металлург. До переезда в Москву, куда меня вызвал Леонид Ильич, был директором, главным инженером металлургического комбината в Днепродзержинске. Инструкции из министерств — из Москвы, из Киева, указания разного рода комитетов поступали сотнями на тысячах страниц ежегодно. Если к ним прибавить еще тысячи рацпредложений, из которых многие были очень толковыми, и все это кинуться выполнять, — завод тут же встал бы. Это — в лучшем случае. А в худшем — взорвался бы. Есть пределы угла поворота для машин, пределы изгиба металла — при прокате. Изменить эту степень предела можно, только создав новую машину или сорт металла. Такие же пределы имеет и система людских отношений.

— Так что, — подытожил свой жизненный урок помощник генерального секретаря, — лучше пользоваться правилом трех гвоздей, пока не будет другой машины.

ДЫМ ДНЕПРОПЕТРОВСКОГО ОТЕЧЕСТВА

Ключевой человек в личном аппарате Брежнева — его помощник Георгий Эммануилович Цуканов — умел рассказом житейских историй так представить фигуру генерального секретаря, что он приобретал вызывающие симпатию черты, чего не в состоянии сделать официальная пропаганда. Вот одна из рассказанных Цукановым баек.

Как-то Леонид Ильич говорит:

— Георгий, завтра с утра вылетаем в Днепропетровск.

Я не удержался.

— Жаль, — говорю, — что раньше не узнал об этом, жену бы свою пригласил, а то она тоскует по родному воздуху, считая, что всякая хворь пройдет, стоит только вдохнуть глубоко воздух Днепропетровщины.

— Ладно, — ответил Брежнев, — знаю я твою жену. Мы ей поможем как-нибудь.

Разговор этот был вроде бы мимолетный. Утром мы улетели в Днепропетровск. Мотались там по заводам, по полям, встречались с активом.

На другой день едем машинами к Днепродзержинску. А между этими двумя городами с их заводами есть такое место, куда стали шлак свозить. Горы шлака образовались, дымятся угарным газом. Да еще пыль. Настоящая душегубка. Сколько решений ни принимается о прекращении такого безобразия, никакого толка. Жалобы идут от местных жителей.

Вот Брежнев и велел подъехать к этому месту природной гибели и директоров заводов туда же вызвать.

Пока стояли, выясняли, что и почему, глаза будто солью разъедало. Стали собираться уезжать. Вдруг Брежнев говорит своему начальнику охраны:

— Слушай, Рябенко, я видел, у тебя где-то бутылка большущая с водой припрятана. Давай-ка, тащи ее сюда.

Охранники приволокли какую-то емкость литра на два. Леонид Ильич вылил из нее воду, подошел к самой зловонной куче шлака и стал раскручивать в руках бутыль, как дети сачком бабочек ловят. Потом подходит ко мне, говорит:

— На, Георгий, бутыль с воздухом родной Днепропетровщины. Отдай своей жене. Здесь как раз на один вдох хватит. После этого, надеюсь, тосковать не будет.

Услужливые охранники тут же пробочку подобрали, чтобы плотно бутылку закрыть, и приглядывали за мной, чтобы я ненароком где-нибудь не забыл этот подарок.

Та бутылка у меня долго на видном месте дома стояла. И открывать не надо было, чтобы ядовитость почувствовать. Достаточно было посмотреть на сизое стекло. И мы с женой оба лишь вздыхали, вспоминая Днепропетровщину. Но не ту, о которой напоминала ядовитая бутыль. А из далекого прошлого.

III

СВИТА ИГРАЕТ КОРОЛЯ

Профессия сочинителя текстов на продажу развивалась вместе с товарными отношениями. Те, кто имел крепкую руку или тугой кошелек, не всегда располагали набором речевых средств для увещевательной или грозной речи. Из числа специально обученных писарей, находившихся под особым покровительством религии, а значит божественных сил, вышли первые составители чужих писем, приказов, речей и даже мадригалов.

Конечно, Цезарю скорее всего не нужна была помощь писаря в составлении лаконичного доклада сенату по поводу Понтийского триумфа: Veni, vidi, vici. Но большинство преемников гегемона не обладали таким даром слова и прибегали к покупному многословию. При них состоял штат официальных письмоводителей.

Во все времена профессия составителя чужих текстов была анонимна. Так она дошла и до наших дней, не имея специального обозначения на большинстве языков.

Лишь высокоразвитое в США авторское право позволило ввести в обиход словосочетание «спичрайтер», которое за неимением русского эквивалента получило с начала 1990-х годов прописку и в нашей политической лексике. Придется прибегнуть к этому определению и при разговоре о советских представителях этой профессии, которые, разумеется, не применяли к себе слово «спичрайтер», ограничиваясь названием своей должности, хотя она никак не могла отражать содержание их каждодневных дел.

Люди, о которых пойдет речь, это — близкие или далекие мои коллеги по написанию чужих выступлений. В работе вместе или порознь ими исписаны горы бумаги, созданы произведения «классики» позднего советского социализма, многотомные сочинения вереницы, или, говоря высоким стилем, плеяды вождей от Хрущева до Горбачева. Но никогда они не назывались официально спичрайтерами. В ведомостях на получение заработной платы и даже премий за подготовку проектов выступлений стояли совсем другие обозначения их должностей.

Думаю, что и позже широко известные спичрайтеры Б. Ельцина, Президента России, Л. Пихоя, Г. Харин, А. Ильин официально именовались как-то более традиционно и отвлеченно от основной деятельности, например советник, референт, консультант. Не случайно в духе прежних правил занимал должность не спичрайтера, а руководителя администрации президента В. Юмашев, главный сочинитель речей и составитель выпущенных Б. Ельциным книг. Что касается выступлений Президента России В. Путина, то причастность кого-либо к их подготовке окутана завесой непроницаемой тайны. Сказывается прошлый опыт секретной работы главы государства.

В представленных здесь заметках нет теоретических обобщений, методологического разбора, анализа слагаемых спичрайтерского труда. Даются просто некоторые зарисовки той работы, свидетелем или участником которой довелось быть автору.

Если они помогут кому-либо в работе над текстами чужих или своих выступлений, помогут отличать авторскую речь от заказной — слава богу! Но главная их цель — показать характер отношений между заказчиком и исполнителем, психологию людей, которые не наделены властью, но должны войти в роль руководителей, находить слова для выступлений от имени стран и по воле народов.

Возможно, многие думают, что писателями такого рода движет чистая корысть. Однако это далеко от истины. Материальный интерес здесь едва ли главный. Более существенен магнетизм маски, соблазн выступить от лица более известного и удачливого, что двигало такими литературными героями, как Фигаро и Сирано де Бержерак.

Впрочем, кто-то может увидеть в той работе и влияние других факторов. В любом случае автор приглашает уважаемых читателей к знакомству с тем, что ему хорошо известно и что представляет собой еще не самый распространенный вид деятельности, хотя теперь уже и не столь редкий, как укрощение тигров.

ТЕКСТ ДЛЯ ПРЕМЬЕРА

Первую речь, рассчитанную на высокий адрес, мне поручили написать, когда я, в давние хрущевские времена, работал младшим чином, переводчиком в Отделе Ближнего и Среднего Востока МИД СССР.

Вызвал меня начальник, заместитель заведующего отделом А.П. Павлов, прозванный заглазно просто — Борода. Был он когда-то послом в Бельгии, и тамошние журналисты провели однажды конкурс на самую красивую бороду. Для этого снимки нижней части лица бородатых людей без указания, кому они принадлежат, публиковались в журнале. Наш посол, кажется, и не знал об этой публикации. Но именно он и был объявлен носителем самой красивой бороды.

Естественно, такой факт биографии не обошелся без внимания чутких товарищей. Еще неизвестно, чем бы все кончилось при живом Сталине, но тут наступали времена первой оттепели. Посол был всего лишь отозван в Москву, с европейского направления переведен на восточное и долго не выезжал за границу.

Считался он крепким дипломатом. Но подчиненным, особенно в младших званиях, казался весьма бестолковым. Прежде всего потому, что невнятно давал поручения. Толи в этом проявлялось его презрение к другим, не бородатым людям, то ли пренебрежение, с которым ему самому давались задания свыше.

Не приглашая сесть и не заботясь о том, приготовился ли я записать его слова, Павлов изрек:

— Приезжает премьер-министр и принц из Йемена, вы будете переводчиком при нем, а пока напишите проект речи, пять страниц, срок — два дня.

Задание было неожиданным, и я не мог не спросить:

— Кто произносить будет, где?

Павлова явно раздражала моя непонятливость:

— Ясно, произносить будем не мы с вами, а предсов-мина Булганин Николай Александрович. На обеде. Вы же работали по совместительству корреспондентом ТАСС, значит, разберетесь. Выполняйте. Покажете мне.

Вышел из кабинета, не представляя, с чего начинать. Ни на одном обеде с участием главы правительства я не был. Да и появлявшиеся в печати речи не читал, а скорее отмечал для себя, делая упор на слове «обменялись». В воображении рисовалась не естественная картина зачтения текстов, а карикатурная, как два премьер-министра речами обмениваются, друг другу бумажки из рук в руки передают. И каждый с недоверием смотрит: не больше ли он дал, чем получил.

Пришел в рабочую комнату, где сидело нас восемь человек. Спросил у ближайшего надо мной по должности дипломата, душевного человека Фатхуллина: что делать в таком случае? «Не знаю», — сказал он. Никто в нашем отделе речей не писал, потому что гости из стран Ближнего и Среднего Востока еще не приезжали, это был первый. Фатхуллин дал простой совет: «Возьми подшивку газет, найди какую-нибудь речь, прикинь, что взять, что изменить, что добавить».

Это был деловой подход. Речи в газетах были. Но куски из них не соединялись. По-разному они были написаны, что ли. Поэтому взять можно было не абзацы, а только отдельные слова.

Вот слова-то были особые. Кроме как в речах они нигде не встречаются. Начальники почему-то не говорили, а только «отмечали», «заявляли», «констатировали» или «обращали внимание». Еще очень любили оборот: «сегодня мне хотелось бы особо отметить». Наталкиваясь на такие словосочетания, я думал: если тебе «хотелось бы», так и скажи, а если уже говоришь, тогда зачем говорить, что хотелось бы.

Но самым трудным для восприятия чужого опыта был глагол «подчеркнуть». «Подчеркивал» не только наш премьер, но были случаи, когда целая страна что-то «настоятельно подчеркивала». Как она это делала, я никак не мог себе представить. Ну, ладно, если премьер-министр Н.А. Булганин «подчеркивает». Стоите карандашом и линейкой и на своей речи проводит черту. А может быть, на стене, чтобы всем видно было. Не на доске же мелом! Там, где обедают, школьных досок не должно быть.

Набралась, наверное, целая пригоршня таких слов и оборотов. Как их рассыпать по будущему тексту — не знаю. На всякий случай записал их столбиком на отдельной бумажке.

Однако главная сложность состояла не в словах, а в том, что они в каждом отдельном случае должны были передавать.

Во всех произнесенных речах говорилось об «успешно развивающихся» и даже о «счастливо сложившихся» отношениях, о миллионах тонн и тысячах штук различных товаров, которые перевозились туда-сюда.

Но у Советского Союза не было с государством, откуда приезжал принц и премьер-министр, никаких отношений, даже посольств не было. И грузы в миллионах тонн не перевозились. Там вообще на верблюдах ездили.

Когда-то в Йемене было советское торгпредство, но в 1937 году торгпреда вызвали в Москву и расстреляли, а торгпредство закрыли. Разве о таких отношениях скажешь, что они счастливо сложились?

Затем, почти во всех произнесенных речах говорилось, что «у истоков отношений» стоял Ленин, даже какие-нибудь его слова приводились на этот счет. А про Йемен Владимир Ильич, наверное, и не слышал ничего. Да и как сказать про «истоки», когда там пустыня и такое слово физически неприменимо.

Короче говоря, не подходили куски произнесенных речей к моему случаю. Надо было о чем-то другом говорить, ну, хотя бы о том, что мы — за мир и они — за то же, мы — за процветание и они того же хотят, обе наши страны — за невмешательство, за разоружение, за свободу колониальным народам. А если про свободу говорить, тут уже и Ленина вспомнить можно. Таким образом что-то выстраивается даже без тех слов, которые на листочке сложил.

Написал текст, кому-то в комнате показал. Старшие товарищи говорят: тебе поручено, вот и решай, получилось или нет. Решил, что получилось. Принес проект речи через два дня Павлову. Тот посмотрел с некоторым любопытством. Бороду движением одной руки огладил. Спрашивает:

— Что вы мне даете?

— Проект речи, — отвечаю.

— Для кого?

— Для товарища Булганина.

— Э-э, нет! — говорит Павлов. — Такую речь вы сами можете произнести. Какой с вас спрос? В крайнем случае, я бы мог ее прочитать. Но уж министр не произнес бы ни в коем случае. А тут председатель Совета министров! Вы понимаете, какая на нем ответственность? Он должен сказать, что от имени великой страны выступает, должен отметить наиболее существенные стороны наших отношений, подчеркнуть важность усилий наших стран. Чтобы и без подписи было ясно, кто речь произносит. Переделайте. Завтра покажете.

Вернулся я в свою комнату. Все сидят, опустив головы так низко, что и без слов ясно — каждый срочное задание выполняет и ни минуты уделить не может. Даже Фатхул-лин глаз не поднял, только чуть на стуле поерзал.

Смотрю на свой текст. Что же мне сделать, чтобы проникнуться ответственностью, которая на товарище Булганине лежит? Достал бумажку со словами, которые я в прошлых речах вычитал, а в своем проекте сэкономил.

Решил не жадничать. Все отдал уважаемому председателю Совмина: глаголы «отметить», «заявить», «подчеркнуть», «особо подчеркнуть» (два раза), а также словосочетания «от имени», «по поручению», «с чувством глубокого». Подумал-подумал и добавил «позвольте мне».

Речь теперь длиннее получилась. Смотрю на нее как на гадюку. Думаю: скорее бы начальнику сбыть.

На следующий день с утра, раньше чем через сутки, пришел к Павлову.

— Вот, — говорю, — речь переделал. С чувством ответственности.

Павлов посмотрел на этот раз без любопытства и скорее подозрительно. Но пока читал, два раза бороду огладил. Это что-нибудь значило.

— Теперь лучше, — говорит, — только вот здесь надо устранить заискивающую интонацию. Вместо ненужных слов «позвольте мне» напишите — «мне хотелось бы». Перепечатайте. Принесите.

Перепечатал. Принес. И больше я с этой речью дела не имел до того момента, как ее произнес Булганин. Кто и какими перелицовками занимался — не знаю.

Но только то немногое, что я мог узнать из прежнего текста, были глаголы «заявить», «отметить», «подчеркнуть» (ни разу «особо»), а также словосочетания «от имени», «с чувством». Слова «мне хотелось бы» были обогащены оборотом «позвольте мне», что меня особо порадовало. Когда же я наткнулся на слова «и впредь», то с горечью вспомнил, что не нашел им места в своем варианте, хотя видел их в ранее произнесенных речах. Не проникся я, значит, должным чувством ответственности.

Читал и перечитывал опубликованный в газете текст. Думал: ну, хорошо, такую речь прочитал Председатель Совета Министров СССР, может быть, ее смог бы произнести министр иностранных дел. Возможно, с ней выступил бы сам Алексей Петрович Павлов. Но я-то мог бы себе позволить такое или нет?

Зародившееся во мне чувство ответственности не давало однозначного ответа.

Зато однозначным было открытие, что Н.А. Булганин не пишет те речи, которые читает. Мелькнуло и пугающее предположение. Неужели и сам Н.С. Хрущев тоже не сочиняет свои доклады? А это рождало новые вопросы: кто же их слагает? Много ли таких сочинителей и как ими становятся? Где они работают?

Сразу же возникло сомнение: может быть, и нет никаких специальных людей для составления докладов и речей? Просто начинают с первого попавшегося, как с этой речью получилось: я отдал Павлову, тот — заведующему отделом, от того она пошла министру, потом еще кому-то, так и досочиняли до последнего варианта, который похож на все предыдущие речи. В таком случае, действительно, «каждая кухарка» принимает участие в управлении государством. Только что из этого получается?

В любом случае, утвердился я в сознании, написание чужих речей — большой секрет. Не случайно мои старшие коллеги так явственно демонстрировали отсутствие интереса к моему заданию. Помнят или знают о тех, кто когда-то исчез, споткнувшись обо что-то невидимое в тумане тридцатых или начала пятидесятых годов. «Меньше знаешь, дальше дышишь», — наставлял меня Фатхул-лин, делясь мудростью выживания.

Поэтому ни на один возникший у меня тогда вопрос прямых ответов не было. Впрочем, нетрудно найти и сейчас, если попытаться узнать, кто же реальный автор слов от предвыборной речи до новогоднего тоста, которые составляют официальную часть всех информационных программ.

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ ЯЗЫК ПРОТИВ РУССКОГО

Заведующий отделом печати МИДа во времена позднего Хрущева, Леонид Замятин, вызвал двух молодых тогда еще сотрудников — Бориса Пядышева и меня. «Пойдите к Анатолию Ковалеву, — сказал он, — и примите участие в написании речи для Громыко на сессии ООН».

Мы пришли к главному советнику министра, который отвечал за подготовку его речей. Ковалев занимал небольшую комнату с тыльной стороны высотного здания на Смоленской площади. Сюда не доносился шум с Садового кольца, что усиливало ощущение сосредоточенной здесь работы мысли.

С Ковалевым мы были до того мало знакомы. Поэтому, должно быть, он неспешно объяснил характер задания. Каждый из нас должен был написать по два фрагмента, которые затем Ковалев мог бы вмонтировать в текст речи.

В положенный срок мы пришли со своими фрагментами. Ковалев сразу же при нас прочел их.

— Близко к тому, что нужно, — начал он сразу же свой комментарий, откинувшись в кресле, — но не совсем так. Речам Громыко свойственны две особенности. Во-первых, для его речей характерна образность.

— Что-то не всегда заметно, — признались мы.

— Ну, как же! Надо только вглядеться. Вот, у вас что сказано? «СССР выступает за полное разоружение…». Но это же скучно.

— А как же можно веселее сказать? — пытались мы отбиться.

— Ну, хотя бы так: «Избавить мир от гор оружия». Видите, как заиграла мысль. Теперь в ней образ. И притом близкий к Громыко. Далее, — продолжал Ковалев, — каждая фраза у вас имеет подлежащее. А это не годится в дипломатическом тексте, да еще в речи министра.

— Чего же плохого в подлежащем? — попытались мы защитить «великий и могучий».

— Ничего плохого нет, — парировал главный советник министра, — только оно не годится. Ведь подлежащее требует сказуемого, сказуемое — дополнения, дополнение — определения. Но давать определение к дополнению может быть невыгодным для нашей позиции.

— Что же делать? — это был скорее стон, чем вопрос с нашей стороны.

Ковалев выдержал паузу и продолжал прерванное было размышление:

— Поэтому луч ше всегда дипломатическую фразу строить так, чтобы она была безличной и не имела бы подлежащего.

Мы поняли, что в тихой комнате главного советника министра оказались втянутыми в глубоко законспирированный заговор. Цель его — свалить великий и могучий русский язык и утвердить на троне словесности безличную дипломатическую речь.

ЧТО ГОВОРИТЬ, КОГДА НЕЧЕГО ГОВОРИТЬ?

Многие виды государственной службы предполагают необходимость писать сочинения. Например, любой милиционер должен уметь составить протокол задержания. В службе внешней разведки сочинение агента, как и в контрразведке, называется донесением. Это вполне приличное слово. Не знаю, как официально именуется сочинение работника службы безопасности, которое в народе называется «доносом стукача», но и такая форма сочинительства в разные годы приобретала в нашей стране массовый характер.

Для сотрудников дипломатической службы сочинительство представляет собой чуть ли не основную часть служебной деятельности.

Конечно, в их обязанности не входит писать доносы и донесения. Но они обязаны уметь составить, по крайней мере, запись беседы. По жестким правилам делопроизводства дипломат должен фиксировать каждый разговор с иностранцем в служебном дневнике.

Однако как такового, с переплетом и нумерацией страниц, дневника может и не быть. Просто есть категория материалов, которые называются «Из дневника первого секретаря Иванова С.П.» или «Из дневника советника Сидорова П.И.». А в этой категории обозначение: «Запись беседы», допустим, с советником государственного департамента Робертом Смитом.

Этот условный Роберт Смит, разговаривая с советским дипломатом Ивановым, Петровым или Сидоровым, знал, что тот должен был, если он строго соблюдал служебные инструкции, сделать соответствующую запись беседы для ознакомления своего начальства. Но и Сидоров, Иванов или Петров также понимал, что Роберт Смит, если он не бездельник, также обязан был сделать дневниковую запись.

В ранние советские годы это было необходимо делать и по той причине, что в любой момент о беседе Иванова со Смитом мог узнать какой-нибудь наблюдающий дядя из своей же тайной службы и спросить: «О чем вы говорили с этим агентом империализма и почему ваш разговор не получил отражение в записи беседы»?

Нетрудно догадаться, что от такого вопроса сдохнуть можно. Поэтому одни дипломаты считали, что лучше вообще не встречаться с этим проклятым Робертом Смитом, ну а те, для кого встреча была неизбежной, делали короткую или длинную, обстоятельную или формальную запись беседы.

Подчас в дипломатической беседе нет никакого стоящего содержания. Она напоминает пустую фразу «что говорить, когда нечего говорить», которую произносят актеры массовки, представляя на сцене толпу спорящих людей. Но и такая беседа, по нормам дипломатической службы, должна быть отмечена с определением: «беседа носила протокольный характер».

* * *

Приехав на работу в советское посольство в Каире после окончания арабского отделения Московского института востоковедения, я не имел ни малейшего представления об обязанностях, падавших на мою должность стажера-переводчика. Состав посольства в ту пору, то есть на второй год после смерти Сталина, был небольшим — десять человек по зафиксированному в местном МИДе списку дипломатического корпуса.

Порученное мне составление обзоров прессы, в котором использовались пометки по статьям более опытных сотрудников, оставляло время для массы других обязанностей. В том числе для так называемой протокольной работы, в частности, организации наиболее простых контактов посла, переписки и прочего. Это, в свою очередь, вело к необходимости широкого общения, а следовательно, к разговорам, выслушиванию просьб, ответам на вопросы.

Вот тут-то мне и было кем-то сказано, что если поговорил с иностранцем — оставь следы на бумаге в виде записи беседы, которую сразу же надо сдать в канцелярию, потому что продолжить разговор, может быть, поручат кому-то другому. Для себя такую работу я стал называть материализованной памятью.

Через какое-то время меня вызывает посол, которым тогда служил Д.С. Солод, опытный дипломат без чопорности, с элементами демократичности в личном общении и с большой нелюбовью ко всему неортодоксальному в политике.

— Читал записи ваших бесед, — начал посол, — есть одна с секретарем греческого митрополита. Там говорится о настроениях среди греческого населения. Запись надо доработать, шире показать ситуацию, недовольство режимом, причины этого.

— Но секретарь митрополита, — счел я уместным возразить, — ничего не говорил мне о недовольстве режимом.

— Ну и что же? — удивился посол. — Об этом говорил мне сам митрополит. Они же не могут расходиться во мнениях. Посмотрите мою запись беседы, дополните свою. Да, еще возьмите вот эту газету греческой колонии. В ней интересные цифры есть. Используйте их.

— Никаких цифр мне секретарь не называл, — попытался я отбить чужую информацию.

— А зачем же он вам стал бы их называть? — удивился посол. — Он же знал, что вы и без него можете прочесть газету. Как же можно отделить одно от другого?

Теперь уже наступила моя очередь удивляться собственному непониманию. Разве не ясно было, что секретарь мог сказать все, что сказал митрополит, а тот был в состоянии пересказать всю газету, да только времени ни у того, ни у другого не хватило? А поскольку я — стажер-переводчик, то у меня должно хватить времени на воспроизведение всей информации.

— Переделайте запись сегодня, — заключил посол, — а то завтра уходит диппочта и нужно успеть все отправить в Москву.

Много лет спустя я узнал, что теоретически это называется логической правдой. Получалось, что есть две правды. Одна — та, которая реально существовала, например моя беседа с секретарем митрополита. Другая вытекала из логики жизни, хотя на самом деле ее и не было.

При этом первая была куцая, малоинтересная, не представляющая ценности. Вторая же содержала богатый фактический материал, позволяла делать далеко идущие политические выводы.

В другой раз пришлось мне делать запись беседы, которую посол проводил с кем-то из местных предпринимателей, а я переводил. Записал, казалось бы, все, что было сказано обоими. Принес послу. Тот посмотрел, говорит обиженно:

— Что же вы самое главное упустили? Вы же ничего не написали об отношении предпринимателей к местным властям.

— Так он же ничего об этом не говорил, — возразил я.

— Верно, — согласился посол, — но я-то спрашивал. А он как прореагировал? Вспомнили? Он промолчал. Вот вы и напишите, что при поставленном в деликатной форме таком-то вопросе собеседник ушел от ответа, явно давая понять о небезопасности для него разговора на эту тему.

Раньше мне не очень понятна была формула «уйти от ответа». Ближе всего подходила в воображении манера поведения собаки, когда ругаешь ее за какие-нибудь проделки, а она отворачивает от тебя глаза и прижимает уши.

Вроде бы наш собеседник глаз не отводил и уши не прижимал. Но, с другой стороны, действительно ни слова не ответил, хотя видно было, что понял, о чем идет речь. Не захотел. Стало быть, прав посол. Собеседник ушел от ответа.

А если добавить, что он проявлял настороженность в отношении обсуждаемых вопросов, а вместе с тем личную доброжелательность и недвусмысленное желание продолжить разговор, получится более выразительная картина. Хотя при этом в записи не появилось ни одного слова, которое было бы ложно представлено как сказанное собеседником.

Подобно истории с логической правдой, я позже узнал, что это называется интерпретацией поведения собеседника. При этом всегда допустима и никогда не опровергается тенденциозная интерпретация. Ведь всякий имеет право в действительном увидеть желаемое.

Вместе с тем, возможна и полная противоположность описания реакции собеседника. Особенно если из нее надо сделать какие-то серьезные выводы. Некоторые выдающиеся дипломаты создавали блистательные образцы описания того, как воспринимаются их слова.

Непревзойденные литературные миниатюры создавал в этом плане советский посол в США с многолетним стажем А.Ф. Добрынин. В его записях бесед, даже присланных в шифротелеграммах, американский государственный деятель любого уровня, вплоть до президента, мог «кивнуть», «покачать головой», «сделать кислую мину», «развести руками», «вздохнуть» и «охнуть».

На мой взгляд, здесь проявлялась не только наблюдательность и точность определений, но и тонкость отношений с Москвой.

Что такое «кивнуть»? Это — «да», «согласен» или «продолжайте»? Это ни «да», ни «нет», но скорее — «да», чем «нет». Вот в Москве и поймут так, как нужно. Посол ни на пол слова не отступил от истины. Сама же истина предстает выразительной и неясной.

Конечно, чтобы писать в стиле литературных шедевров посла Добрынина, надо было заслужить соответствующее расположение Центра. Это давалось не всем. А дипломатическим сотрудникам рангом много ниже вменялось в обязанность быть более строгими и четкими в передаче разговоров.

Тем не менее записи бесед представляли собой подлинную школу учета фактов, их интерпретации и подачи, отвечающей восприятию неизвестного читателя и убеждающей его в том, в чем хотел убедить составитель записи беседы.

В отличие же от милицейского протокола запись беседы дипломатического работника никогда не может быть проверена или оспорена другим участником разговора. Предполагаю, что маловероятно и уточнение донесения разведчика или контрразведчика со стороны того, о ком это донесение составлено.

В истории дипломатических отношений из-за этого бывает масса курьезных случаев. Например, когда мне в 1989 году, в качестве секретаря комиссии Съезда народных депутатов СССР, пришлось заниматься историей заключения советско-германского договора о ненападении и секретного протокола от 23 августа 1939 года, было найдено множество записей разговоров официальных представителей обеих сторон. И ни одна запись, сделанная немецкой стороной, не совпадала с тем, что записывали советские представители.

Самыми показательными в этом плане были записи переговоров наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова с рейхсфюрером Германии Адольфом Гитлером в Берлине в декабре 1940 года.

Немецкие записи были сделаны очень подробно, с особенным упором на передачу речей Гитлера, которые чаще всего поданы дословно. Высказывания же Молотова переданы через обороты «он сослался», «пояснил», «заметил», что показывает условность записи, а главное — незначительность изложения советских взглядов по сравнению с исторической важностью каждого слова фюрера.

Соответственно, так же, но с полностью противоположной позиции составлена запись этих переговоров советской стороной: шире представлено то, что говорил Молотов, и только в общем плане оцениваются подходы Гитлера к обсуждавшимся вопросам.

Правда, дошедшие до нас документы обеих сторон различны по форме. Немецкий ближе к стенографической записи, а советский представляет собой шифротелеграммы, адресованные Молотовым Сталину, шифровки же в ту пору делались по возможности краткими.

Такое смещение акцентов делалось и много позже. Когда после «бархатной революции» в Чехословакии и развала СССР были преданы гласности записи советско-чехословацких встреч на высшем уровне, то есть между Брежневым и Гусаком, то оказалось, что они далеко не во всем совпадают, хотя отношения тогда именовались братскими.

В любом случае, близки они к истине или далеки от нее, записи бесед от самого последнего клерка до глав государств составляют совершенно необходимый род литературной деятельности чиновников дипломатической службы. Ее не минует никто, кто хоть раз рот открыл то ли в роли переводчика, то ли собеседника. А это уже волей-неволей ведет к накоплению опыта письма, который, естественно, у каждого развивается по-своему. Но очевидно, что в среднем участники международного общения оказываются более подготовленными к написанию политических текстов, чем их сверстники, занятые, допустим, на инженерной работе.

Соответственно этому, как я позже заметил, в той части государственного или партийного аппарата, которая связана была с написанием речей для руководства страны, выходцев из международной сферы было пропорционально больше по сравнению с тем местом, которое занимала в выступлениях внешнеполитическая проблематика.

Некоторые аналитики, стоит заметить, связывали такую диспропорцию с большей престижностью работы в международных отношениях, более высокими заработками, что вело к притоку сюда лучше подготовленных людей. Не отрицая этого обстоятельства, мне хотелось бы выделить фактор обязательной практики написания политических текстов, среди которых запись бесед и переговоров — самый массовый вид сочинительства. С большим простором для игры воображения, логической правды, тенденциозной подачи информации. А это, собственно говоря, и составляет суть политической речи, то, чем она отличается от простого милицейского протокола. К сожалению, в худшую сторону.

«ПИШУТ РЕЧИ ДЛЯ ВОЖДЕЙ, КРУТЯТ ФИЛЬМЫ ПРО Б…ДЕЙ

Вынесенные в заголовок слова взяты из куплетов, ходивших в кругах московских интеллигентов в 60—70-х годах. Не помню, кто их автор. Но рисуют они простую картину жизни профессиональных писателей начальственных речей, которых вывозили за город на месяц-полтора, обеспечивали вкусной и здоровой пищей, давали по спец-разрешению смотреть закрытые для советских граждан зарубежные фильмы, а взамен требовали качественный продукт — текст, который вошел бы в собрание сочинений того или иного руководителя страны.

Это продолжалось долго. Полагаю, что происходит и сейчас. Вот только про что сейчас смотрят фильмы, сказать нельзя, поскольку про этих самых б...дей и в обычном телевизоре смотреть можно.

Состав людей, писавших в Советском Союзе «речи для вождей», формировался из представителей нескольких сфер деятельности. Об одной из них — дипломатической — сказано. Другая мощная часть — партийно-пропагандистский аппарат, включавший прежде всего работников идеологических отделов ЦК КПСС, а также журналистов и ученых-обществоведов.

Понятно, что в зависимости от направленности выступлений в их подготовке принимали участие конкретные специалисты соответствующего профиля. Например, выступления по сельскохозяйственным, строительным, военным вопросам требовали подключения соответствующих авторитетных, знающих дело разработчиков, хотя их тоже чаще всего пытались найти главным образом в журналистике.

Сошлюсь на пример своего первого участия в подготовке выступления Л.И. Брежнева. Это было через полгода после его избрания руководителем КПСС. Предстояла торжественная встреча на Красной площади космонавтов Беляева и Леонова, совершившего первый выход в открытый космос. Тогда в личном секретариате Брежнева было всего два помощника — А.М. Александров-Агентов и В.А. Голиков. Первый из них слыл большим специалистом по написанию речей, именно это качество предопределяло его перевод всвое время к Брежневу с должности помощника министра иностранных дел СССР. Ему и поручено было возглавить подготовку выступления на встрече космонавтов.

Для давнего сотрудника МИДа естественным было опереться на помощь кого-нибудь из той же «мидовской» среды. Наиболее подходящим для этого был бы заведующий отделом печати Л.М. Замятин, но он прежде входил в число главных авторов выступлений Хрущева, мелькал всюду в поездках рядом с ним. Поэтому включение Замятина в обойму авторов нового партийного лидера было несвоевременным.

Нужны были какие-нибудь безвестные фигуры. Александров-Агентов попросил заместителя министра иностранных дел Кузнецова прислать парочку пишущих людей. Тот дал поручение Замятину, который вызвал двух молодых по критериям того времени борзописцев, поднатасканных на написание политических текстов. Этими двумя были заместитель заведующего отделом печати, мой давний товарищ по работе еще в комитете информации Б.Д. Пяды-шев и я, советник того же отдела.

— Вот телефон Андрея из секретариата Брежнева, — сказал нам Замятин, — там надо что-то написать. Долго не задерживайтесь, да позвоните оттуда, что к чему.

У помощника Первого секретаря ЦК КПСС (так называлась тогда должность Брежнева, которая была переименована в «генерального секретаря» только через полтора года) к нашей группе присоединился блестящий публицист, обозреватель «Правды» по проблемам научно-технического прогресса В.И. Орлов.

Специфика выступления Брежнева при встрече космонавтов состояла, в частности, в том, что он долгое время курировал всю военно-космическую отрасль, именно за успехи космонавтики получил из рук Хрущева первую «Золотую Звезду» Героя Социалистического Труда. Поэтому он мог смотреть на покорителей космоса как бы со стороны тех людей, которые готовили их к полету. Ясно, что никаких технических тонкостей в речи не предполагалось. Тем не менее дух сопричастности мог передать только человек, хорошо понимающий, что такое первый выход в космическое пространство, какие за этим стоят трудности и открываются возможности.

По поручению заказчика мы написали несколько вариантов речи, поскольку с космонавтами случилась беда — они приземлились в глухом лесу, в двух тысячах километров от расчетной площадки. В одних вариантах говорилось о мужестве, проявленном космонавтами, совершившими посадку при ручном управлении кораблем. В других ничего не говорилось о неожиданных приключениях, чуть не приведших к трагедии.

По условиям того времени варианты с показом реальных трудностей не прошли. Их отверг отдел ЦК, курировавший космонавтику. Заведующий отделом Сербин отстоял перед Брежневым сохранение в тайне случившейся погрешности в космосе. Тогда у нас, как известно, не было ни пожаров, ни наводнений, ни катастроф. Они оставались уделом капитализма.

Владимир Иванович Орлов находил красивые образы и емкие определения, максимально раскрывающие достижения и задачи космонавтики. Ну, а на долю остальных участников группы по подготовке выступления ложилось написание текста по общим политическим вопросам, обращение к которым диктовалось обстановкой.

* * *

Система написания текстов «речей для вождей» в Советском Союзе в корне отличалась от той, что практиковалось в США и к чему, кажется, стали подходить в постсоветской России.

Начнем с того, что у нас так и не появилось определения профессии, носители которой в английском языке обозначаются словом «спичрайтер». Не появилось такого термина, потому что считалось и, по-видимому, считается до сих пор роняющим достоинство оратора признание того факта, что ему кто-то помогает или даже составляет за него тексты речей.

Когда мне довелось активно погрузиться в этот род деятельности, я по сообщениям зарубежной печати знал, кто и для какого президента в США писал речи. Но там профессия спичрайтера весьма уважаема, высоко оплачивается и не предполагает такого полного погружения в тень, как это обстояло (и обстоит) у нас.

В России до Октябрьской революции не сложилось гласной традиции спичрайтерства. Повеление царя Петра, чтобы вельможи говорили не по бумажке, «дабы дурь каждого видна была», имело своим последствием и через двести лет такие производные: либо политические деятели, включая императоров, вообще речей не произносили, ограничиваясь указами и манифестами, либо сами же их и готовили, для чего, как правило, получали юридическое образование.

Все вожди Октября, сформировавшиеся в открытых дискуссиях, наверное, не могли и представить себя в роли заказчиков речей каким-то профессионалам-спичрайтерам. Ленин самое большое, что мог себе позволить, это поручить секретарю или референту подготовить статистические данные, выписки из книг, обзоры печати и писем.

О Троцком, Бухарине и говорить нечего. Они готовы были говорить на любую тему и с любой аудиторией.

Сталин не стал ни с кем соревноваться. При нем воцарилось новое понимание весомости выступлений вождя, которые подводили к признанию одной истины: краткость — сестра таланта, и великий вождь был наделен непревзойденным даром говорить кратко и абсолютно точно.

Должен признаться, что в студенческие годы, а они приходились на стык 40-х и 50-х, наверное, все мои однокашники, как и я, предпочитали готовиться к экзаменам по тоненьким брошюркам Сталина, а не по томам Ленина или фолиантам Маркса-Энгельса.

У Сталина все было предельно ясно и четко. Есть пять признаков, значит, шестого не должно быть! Есть три направления, следовательно, о четвертом и думать нечего. Есть десять ударов, поэтому одиннадцатого искать не надо. Все очень просто.

Собрание сочинений Ленина составляло 45 томов, а потом выросло даже до 50, да еще сопровождалось бессчетным количеством книг «Ленинского наследия». А у Сталина вышло всего одиннадцать томов, а дальше были тонюсенькие брошюрки.

Другая сторона дела состояла в том, что за пределы сталинских работ и выходить-то было запрещено. Даже материалы Коминтерна находились на специальном режиме хранения без возможности ссылок на них. Но сейчас разговор идет не об этом.

Свидетельств того, что кто-то помогал Сталину в подготовке его выступлений, не сохранилось. Возможно, таковые были, но их самих и память о них стерли годы террора. Однако, на мой взгляд, если Сталин и поручал кому-либо работу, связанную с его выступлениями, то она ограничивалась справочными материалами, статистикой, подборкой тех или иных данных.

Известно, что при жизни Сталина писались тексты речей, докладов, статей для всех его соратников. Более того, выступать без письменного текста становилось опасным. Поэтому когда кто-нибудь должен был выступить с докладом, утверждалась комиссия для его подготовки. Оратор выступал не от своего имени, а от какого-то коллективного органа, что снимало с него персональную ответственность, но и не давало возможности считать кого-либо, кроме Сталина, творцом новых идей.

К написанию выступлений привлекались работники идеологических звеньев ЦК ВКП(б), ставшей позже называться КПСС, журналисты из «Правды», научные сотрудники из Института марксизма-ленинизма. Доклады Молотова и Вышинского по вопросам международных отношений готовились с участием узкой группы руководителей отделов МИДа.

При Сталине вошло в норму представление верховному вождю проектов выступлений или статей. Сначала это делалось как просьба дать совет. Таких свидетельств осталось, например, немало в архиве Георгия Димитрова, возглавлявшего не только Коминтерн, но и международный отдел ЦК ВКП(б).

Потом стало непременным правилом представлять Сталину проекты выступлений, которые по его поручению рассылались всем или части членов партийного руководства, входившего в состав Политбюро.

Полной противоположностью ораторской сдержанности Сталина стали словоизвержения Хрущева, который произносил бесчисленные и бесконечные речи по тексту, по тезисам, по вдохновению.

Написание текстов для Хрущева стало профессиональным делом для десятков людей. Одни из его речей были планово предусмотрены, готовились к его поездкам, встречам, съездам, конференциям. Другие делались по срочным заданиям. И в том, и в другом случае разработчикам могли поступать так называемые «задиктовки» Хрущева, то есть стенографически записанные и расшифрованные поручения с фрагментами речи, отдельными фразами, которые ему приходили в голову и он считал необходимым ввести их в текст.

«Задиктовки» отличались крайним сумбуром, нагромождением мыслей и фраз. Они могли обрываться на полуслове, если Хрущева что-то отвлекло. Они могли включать и совсем не предназначенные для печати слова, поскольку тот, кто записывал, не располагал правом покушаться ни на одно слово.

Вместе с тем содержание «задиктовок» должно было полностью войти в текст. Во-первых, в таком случае Хрущев становился узнаваемым оратором и текст принимался им с меньшими замечаниями. Во-вторых, оратор мог вспомнить, что он что-то кому-то поручал и его поручение не выполнено, а это грозило бурей.

Принимавшие участие в подготовке текстов для Хрущева выстраивались в некую пирамиду. В ее основании было множество людей из аппарата Совмина, из министерств, из печати, институтов.

Затем шли группы профессионалов из аппарата ЦК КПСС, прежде всего из идеологических и международных отделов. На верхнем уровне находился узкий круг приближенных, работавших в непосредственной близости от Хрущева.

В верхнюю обойму входили помощники Хрущева: Лебедев, Поляков, Трояновский, Шуйский. Здесь же были самые приближенные к Хрущеву руководители средств информации — Аджубей, Сатюков, Харламов.

Поскольку в окончательном виде выступления формировались на верхнем уровне, ниже могли позволить себе либо вкусовщину, либо формализм. Тому примером такой случай. Через первого заместителя министра Кузнецова в отдел печати МИДа летом 1964 года поступило очередное поручение подготовить на этот раз краткое выступление Хрущева на встрече с какой-то зарубежной группой.

Завотделом печати передал поручение двум своим сотрудникам — Пядышеву и мне. По каким-то обстоятельствам он не мог прочитать подготовленный нами вариант и велел прямо отнести его Кузнецову. Такое доверие повышало чувство ответственности. Но, с другой стороны, усиливало и обеспокоенность, что мы могли не все учесть и нам придется переделывать текст.

Почему-то отдавать текст Кузнецову пришлось одному мне. «Вас-Вас», как принято было уважительно называть по сокращенному имени-отчеству первого замминистра, сразу же пробежал глазами текст.

Слова «хорошо, в срок» были его первой реакцией. Но в голове у меня росла тревога, что сейчас он прочтет текст и разнесет его в пух и прах. Однако Вас-Вас лишь взглянул на первую страницу, убедился, что она оформлена по сложившейся форме, то есть наверху написано, кто, перед кем и когда выступает. Затем он сразу посмотрел на нумерацию последней страницы. Там стояла цифра 5, притом что по заданию надо было написать четыре страницы, но на последней — пятой — помещался всего один абзац. Этот излишек представлял собой некоторую авторскую хитрость: один абзац всегда легко сократить, вместе с тем такое неразрушительное вмешательство может создавать впечатление начальственной правки.

Но Вас-Вас не стал себя и этим утруждать. Увидев цифру 5, он вынес краткий вердикт: «Ну, за глаза!» Прикрепил четвертушку листа со своей запиской и велел секретарю срочно отправить текст в приемную Хрущева.

Такой формальный подход весьма дотошного и обычно внимательного к текстам Кузнецова удивил. Но ему было свое объяснение. Вас-Вас решил не тратить ни времени, ни сил на отработку текста, который неминуемо должен был пройти через мясорубку ближайшего окружения Хрущева, которое одно только и знало, что же он хотел сказать на данной встрече.

Принципиальные выступления Хрущева, получавшие его одобрение, рассылались всем членам Президиума ЦК КПСС, но это было чисто формальным делом, так как о серьезных замечаниях никто не помышлял, опасаясь вызвать бурную реакцию взрывного нового вождя.

Бывали и такие курьезы, когда тот или иной подписанный Хрущевым документ формально рассылался всем членам Президиума и получал одобрение этого верховного органа ЦК КПСС, когда сама акция уже завершилась.

В этом плане примечательное прохождение документа мне удалось проследить в 1992 году в архиве Президента России, куда перешли материалы из архива ЦК КПСС. В связи с 30-летием Карибского кризиса журналом «Международная жизнь», где я стал работать, готовилась публикация переписки Хрущева и Кеннеди по поводу советских ракет, размещенных на Кубе.

Из Историко-дипломатического управления МИДа нам передали ксерокопию самого драматичного послания Хрущева, когда он предложил Кеннеди примирение. Сам по себе текст отражал остроту ситуации. Из двенадцати страниц восемь были напечатаны на машинке, а четыре последние написаны от руки. Исправления были сделаны в рукописной части прямо по ходу написания текста. Перепечатывать не оставалось времени. Прямо с письменного стола текст шел в шифровальный отдел, а оттуда в Вашингтон советскому послу для передачи его президенту Кеннеди.

Готовя материал к публикации, я решил сверить его с тем обязательным экземпляром, который должен храниться в партийном архиве.

Когда я попал в это хранилище, то порадовался порядку, в котором содержатся документы, хотя в стране установился уже новый режим. Вместе с тем был и раздосадован тем, что степень секретности ничуть не снизилась и доступ к документам открывался лишь с преодолением множества заслонов.

Каково же было мое удивление, когда на послании, отправленном из Москвы 4 ноября 1962 года, я увидел дату утверждения Президиумом ЦК КПСС 8 ноября. К тому времени советский посол не только получил послание Хрущева, но и прислал сообщение о том, как реагировал на него Кеннеди.

Если так обстояло дело с документами, от принятия которых зависели вопросы войны и мира, то что же говорить о выступлениях, касавшихся более простых обстоятельств? Тем не менее формальности соблюдались, и бывший архив ЦК КПСС, а ныне архив Президента России, хранит немало свидетельств на этот счет.

* * *

Вернемся к сопоставлению советской и американской систем подготовки выступлений политических деятелей. В США давно сложилась в качестве самостоятельного бизнеса профессия имиджмейкера. Эти делатели внешнего вида, а вместе с тем и создатели успехов того или иного политика имели свои конторы с дифференцированной командой специалистов. Одни занимались внешним видом, другие — манерами, походкой, тренировкой реакции на вопросы репортеров и прочими существенными слагаемыми облика публично действующего политика.

Ничего похожего на такую систему в СССР не было. Об отдельных проявлениях самодеятельности по части имиджа будет сказано дальше, когда речь пойдет более обстоятельно о подготовке выступлений Брежнева и политических деятелей из его окружения.

Да и профессионализм авторов текстов не был результатом какой-то сложившейся школы, а представлял собой выработанный эмпирическим путем набор приемов и штампов, которые подходили тому или иному оратору или применялись к нему в соответствии с его положением.

В Вашингтоне каждый президент приходил в Белый дом со своим спичрайтером. Каждый из этих специалистов был способен укрепить или создать определенный речевой образ политика.

Мне кажется, что постановщики политического театра в США заимствовали, а точнее сказать, могли опереться на опыт Голливуда. Именно в Америке кинематографисты впервые пошли на такое тонкое профилирование, как отделение авторов диалогов от сценаристов. Это действительно два разных вида творчества.

Соответственно этому и спичрайтеры в США — не составители концепций, а преимущественно специалисты по словесной упаковке политических концепций, выработанных другими людьми, более подготовленными к аналитической работе.

В Советском Союзе все делалось иначе. Как на «Мосфильме» авторы диалогов не выделялись из среды сценаристов, так и в среде авторов ораторских текстов те, кто вырабатывал концепцию, писали и речи. Более того, подчас именно по ходу написания речи или доклада только и вырабатывалась концепция.

Поскольку концепции у нас вырабатывались гораздо реже, чем вожди хотели произносить речи, то многие из выступлений не содержали никакой новизны. Авторы же текстов старались разукрасить их хлесткостью выражений, новизной образов, сравнений и цитат. В этом плане некоторые мастера достигали вершин виртуозности.

Мне довелось принимать участие в написании текстов для речей Хрущева на самом последнем этапе его деятельности на посту руководителя страны. Однажды меня подключили к очень активному в начале 60-х годов журналисту, политическому обозревателю «Известий» Николаю Полянову. Нам было поручено ни много ни мало написать целый раздел об отношениях Советского Союза со странами Запада для обширного доклада на сессии Верховного Совета СССР. Задание было срочным.

Нам предоставили комнату на восьмом этаже высотного здания на Смоленской площади. Мы сели голова к голове и составили примерный план раздела. Никаких подсобных материалов, тем более чьих-то разработок и концепций, у нас не было, так как их никто нам не давал. Предыдущих речей Хрущева тоже не было, чтобы они не сбивали на исхоженную дорогу. Полянов потребовал, чтобы нам выделили сразу двух стенографисток, которые могли бы поочередно записывать и тотчас же расшифровывать текст.

Как только девочки замерли с блокнотами в руках, Полянов, словно вдохновленный их присутствием, превратился в говорящую машину. Фразы лились быстро, отточенно, согласно плану, обозначая вход в тезис, его разработку и финал. Несколько тезисов формировали тему со своими ударными местами, перепадами темпов по ходу изложения. Голос Полянова то наполнялся высокой патетикой трибуна, то понижался и включал в себя ноты скорби, то вновь поднимался в утверждении неизбежного торжества нашего правого дела.

Иногда мой коллега обращался ко мне в поисках какого-нибудь слова или оборота. Но влиться в его поток творчества, в процесс создания будущего шедевра ораторского искусства не было никакой возможности.

Полянов был как бы наедине с Хрущевым, а может быть, и вместо него, лучше него, отстаивая принципы мирного сосуществования государств. Всплеск эмоций убеждал: мы будем так бороться за мир, что камня на камне на Земле не оставим!

Раскрасневшиеся от чувства сопричастности к творчеству речевого исполина стенографистки стремительно выбегали из комнаты, чтобы быстро расшифровать стенограмму и получить новый заряд туманящей голову энергии оратора.

Мое присутствие было абсолютно лишним, если не считать того, что я, возможно, играл роль многотысячной аудитории. Вместе с тем самодисциплина требовала от меня соучастия. Поскольку я был не в состоянии втиснуться в диктовку, то сосредоточился на исправлении расшифрованной стенограммы. И здесь меня охватило чувство страха. В расшифрованном виде слова Николая Полянова складывались в передачу один к одному всего, что мы слышали за последний год от того же Хрущева по телевизору.

Вычеркивать было нечего, потому что пришлось бы вычеркнуть весь текст. Это был набор банальностей, повторение пройденного.

Такой текст можно исправлять только методом от обратного. То есть отталкиваясь от каждого пассажа, писать между строк другой вариант материала, который не будет иметь ничего общего с первоосновой. Но можно пойти и другим путем: оставить все как есть, устранив естественные накладки, повторы, вызванные тем, что при диктовке второй части забывается, какие слова уже использованы в первой. Заказчики ничего не говорили о необходимости новизны идей. Может быть, они их и не ждут. Зачем же ломать над ними голову?

Так мы и отдали этот текст. С минимальными поправками. Талант скорописи показался мне настораживающим. Он может выручить в условиях крайнего дефицита времени. Но и в этом случае он дает результат примерно такой же, как применение ножниц, клея и старых газет.

Опасность же состоит в том, что он не только предлагает вариант, который на поверку оказывается ложным, но даже заставляет идти по готовому тексту. Действует магнетизм уже проделанной работы.

С тех пор мне неоднократно приходилось работать с людьми, обладавшими талантом быстрого написания первого варианта речи на любую тему. К числу таких авторов относились и звезды речевой работы первой величины, например работавший на различных руководящих должностях в МИД СССР Л.И. Менделевич или заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС В.В. Загладин.

Реакция сотрудничавших с ними коллег редко была адекватна их лихой самоуверенности. А время, которое требовалось на так называемую доработку, превосходило то, которое можно было бы потратить на взятие крепости без кавалерийской атаки.

Стоит сказать, что сторонники быстрой диктовки первого варианта при иной комбинации участников коллективной работы могли подчинять себя общим целям. Два специалиста по подготовке внешнеполитических речей, помощники генерального секретаря ЦК А.М. Александров-Агентов и А.И. Блатов, часто вспоминали, как им приходилось «на троих» с Л. И. Менделевичем писать проекты выступлений, на которые отводились буквально считанные часы.

— Мы сразу разбивали работу на три части, — говорил Блатов, — оговаривали, кто и чем заканчивает свой фрагмент, отдельно писали их, и когда сводили вместе, то не нужно было даже менять слова.

Каждый из троих при этом пользовался своими техническими средствами. Менделевич диктовал или печатал сам на машинке. Александров-Агентов диктовал стенографистке, а затем корежил свой же текст шариковой ручкой. А Блатов во все времена медленно выводил текст чернилами вечного пера золотого «паркера».

* * *

На перекрестке двух разных подходов мне пришлось оказаться через несколько месяцев после первого взаимодействия с Поляновым.

Незадолго до празднования 20-летия Победы над фашистской Германией, которое широко отмечалось в мае 1965 года, Замятин поручил мне включиться в группу по подготовке обращения руководящих органов власти СССР к правительствам и парламентам мира с призывом о сотрудничестве в укреплении безопасности, продвижении по пути разоружения. Обращение планировалось достаточно развернутым, на половину полосы газеты, то есть примерно на восемь-девять машинописных страниц.

Группа состояла всего из трех человек. Мне надлежало присоединиться к тому же Николаю Полянову из «Известий» и другому корифею журналистики — Юрию Жукову.

Мы стали составлять план, руководствуясь общими положениями, которые передал нам Замятин. Составили страницу тезисов, разбили на три части с одинаковым количеством страниц на каждого. Жукову досталось написать торжественное вступление, Полянову — констатирующую среднюю часть, мне — финал с конкретными предложениями, которые частично уже были провозглашены ранее. И здесь Полянов говорит:

— Зачем нам писать отдельно каждому свой кусок? Давайте вызовем стенографистку, сделаем диктовку, исправим вместе текст. Быстрее будет, чем писать отдельно, потом не будет состыковок, не придется над ними голову ломать.

У Юрия Александровича Жукова, как я помню, всегда было уставшее выражение глаз. Но после слов коллеги глаза его приобрели еще большую печать утомленности. Он понял, что придется не только писать что-то мало ему интересное, но еще, может быть, и спорить, а это совсем не вписывалось в его манеру общения.

— Нет, — вяло ответил Жуков, — я диктовать не люблю, да и не умею. Все пишу и переделываю от руки. Да и как диктовать в несколько голосов? Конечно, наши части будут разными, но как-нибудь состыкуем их.

Полянову пришлось смириться, ограничившись диктовкой своего раздела. Когда мы стали сводить все вместе, действительно различие стилей выпирало. Но поскольку раздел Жукова был первым и был он безукоризненно отточенным, естественно, мы стали встраиваться в его подход.

Полянов не мог взять на себя корректировку текста, поскольку медленное прописывание буковок никак не соответствовало его темпераменту. Жуков отказался выправлять весь текст по чисто этическим соображениям, чтобы не подтверждать известное предположение, будто он, Жуков, как «правдист», имеет перед другими какой-то приоритет. Обоих устраивало, чтобы исправление вносил нейтральный работник отдела печати.

Полянов счел подобающим сделать реверанс перед центральной партийной газетой, в которую незадолго до этого вернулся Жуков, оставив пост члена правительства, председателя комитета по культурным связям:

— Должен признаться вам, Юрий Александрович, что я каждое утро начинаю с чтения именно «Правды».

Жуков вымученно улыбнулся, ответил:

— Со своей стороны, не могу сказать, что начинаю день с «Известий». Я и «Правду» не всегда смотрю. Скоро будет уже лет двадцать, как получаю «Монд», с тех пор, как работал в Париже. И здесь она тоже приходит ко мне домой. Ее и читаю.

Слова главного партийного журналиста были совершенно неожиданны и для времени, и для среды. Они смутили бы кого угодно, но не Полянова.

— Этого я позволить себе не могу, — завершил он тему утренней газетной читки, — я читаю «Ди Вельт», но днем и на работе. Домой мне ее никто не принесет. А утром — «Правда». Это обязательно, как чашечка кофе.

Реверанс перед «Правдой» не мог иметь никаких последствий, хотя, возможно, эти слова был и даже искренними. Николай Полянов не вписался в формировавшийся к тому времени новый «речевой аппарат» партии. Жуков же, наоборот, стал чаще привлекаться к написанию речей Брежнева, особенно когда затрагивалась военная тема.

* * *

Пристрастие Хрущева к пословице, крылатой фразе или краткой цитате привело к тому, что в Институте марксизма-ленинизма, учреждениях Академии наук множество людей по заданиям сверху выискивали, собирали и сортировали все, что могло бы блеснуть алмазом мудрости в речи Первого секретаря ЦК КПСС.

Не исключено, что не без внутреннего стимулирования с этой стороны один из помощников Суслова стал крупным собирателем и составителем сборников афоризмов, внеся тем самым свой вклад в развитие отечественной словесности.

Мне же от хрущевской поры написания «речей для вождей» достался совершенно уникальный сборник, который и существовал-то всего в трех экземплярах.

На пике борьбы Хрущева «за мир во всем мире», как тогда говорили, в поле зрения советского лидера оказалась скульптура выдающегося советского ваятеля Вучетича «Перекуем мечи на орала».

Скульптуре этой была уготована судьба стать советским подарком Организации Объединенных Наций, преподнесенным при знаменитом похлопывании Хрущевым ботинком по трибуне в зале заседаний Генеральной Ассамблеи.

Тогда-то и появилась мысль, что одной цитаты из Библии мало. Была попытка воспроизвести цитату в более развернутом виде — перековать мечи на орала и из копий сделать серпы, но она успехов не имела. Нужен был более широкий поиск.

Идеологическое управление ЦК КПСС, возглавлявшееся демагогом и царедворцем высшей пробы Л.Ф. Ильичевым, дало поручение Комитету по делам религиозных культов представить сборник ярких цитат из религиозных книг ведущих конфессий нашей страны. Комитету несложно было переправить поручение духовным учреждениям. И вот появился сборник цитат о мире, безопасности, дружбе народов, собранных из Ветхого Завета, Евангелия, Корана.

Один из экземпляров сборника был направлен в МИД как в мастерскую по производству речей. Другой находился в Идеологическом управлении ЦК, третий — в секретариате Хрущева. Это вытекало из указателя рассылки, который был на препроводительном письме Комитета по делам религиозных культов.

В МИДе экземпляр сборника осел в отделе печати у первого заместителя заведующего Ю.Н. Чернякова. Когда он в начале 1965 года отправлялся на должность посла в Сирию и щедро раздавал накопленные им литературные сокровища, сборник цитат с подобающим назиданием оставил мне.

Со мной этот сборник из отдела печати МИДа перекочевал в аппарат ЦК КПСС, куда я вскоре перешел работать в отдел, которым руководил Ю.В. Андропов.

Когда же я уходил из аппарата ЦК в Совет министров Российской Федерации в 1971 году по приглашению председателя российского правительства М.С. Соломенцева на должность его помощника, то счел, что сборник больше может пригодиться в партийной структуре, и передал его своему коллеге, большому почитателю раритетов, консультанту из отдела социалистических стран Н.П. Коли-кову.

Тот через двадцать лет перевез сборник в Кремль в аппарат Президента СССР, куда он перешел работать. Ну, а дальше был ГКЧП с поспешным выдворением из Кремля всех, кто был рядом с М.С. Горбачевым.

Николай Павлович переместился в Фонд Горбачева, что разместился близ станции метро «Сокол» в бывшей школе зарубежных подпольщиков, а сборник остался в кремлевском кабинете, где, скорее всего, его постигла судьба мученика, приговоренного к аутодафе.

Хрущевская эпоха, постепенно растворившаяся в истории, осталась лишь в воспоминаниях. Вместе с ней уходили люди и речи, которые одни из них сочиняли, а другие выслушивали. Уходили в небытие и такие материальные символы времени, как уникальный сборник религиозных цитат о мире, которому так выразительно был предан на словах Н.С. Хрущев.

IV

РЕЧЕВОЙ АППАРАТ ПАРТИИ

В конце жизни Брежнева ходил такой анекдот.

Леонид Ильич сидит за столом в кабинете. Слышит стук в дверь. Надевает очки, берет в руки бумагу, читает: «Кто там?»

За дверью стоит Суслов с бумагой в руке, читает по ней: «Дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев! Это я — Суслов»

Леонид Ильич берет в руки вторую бумагу, читает: «Входите, уважаемый Михаил Андреевич Суслов!»

Анекдот, конечно, сгущает краски. Но и жизнь приобретала анекдотические очертания. Причем такой она становилась не сразу и имела на разных этапах разные причины, ведшие к воцарению маразма и психоза недоверия к себе.

Когда Брежнев пришел к власти в октябре 1964 года, общество было издергано своевольным экспериментаторством Хрущева, получившим бичующее определение «волюнтаризм».

Покончив со скверной самодурства Хрущева, новые руководители КПСС взяли за правило согласовывать друг с другом все свои выступления. Слова «коллегиальность руководства» стали, подобно заклинанию, обязательными для каждой речи.

Была введена в практику рассылка членам Президиума ЦК, переименованного в 1966 году в Политбюро, всех докладов, речей и других крупных выступлений. Согласовывались через рассылку верстки статей или письменных интервью. Выступления в печати секретарей ЦК, министров, включая ответы на вопросы, допускались только по поручению руководства или по согласованию с ним.

Сначала согласование делалось непосредственно с Брежневым. Напрямую или через помощников. Затем, примерно со времени чехословацкого кризиса 1968 года, выступления стали согласовываться и с Сусловым. Брежневу вроде бы было не до того.

Наряду с публичными выступлениями тексты стали готовиться для переговоров и бесед. Здесь они тоже проходили несколько стадий. Сначала подбирались справочные материалы, на базе которых начальники могли бы ориентироваться в изложении позиции. Затем стали вырабатываться так называемые материалы, а на самом деле памятки, содержавшие последовательно сформированные тезисы, опираясь на которые Брежнев и другие члены политбюро могли бы вести переговоры. Наконец, не меняя их в названии, стали готовить памятки для дословного прочтения советским участником переговоров на высшем (генеральный секретарь) или высоком (председатель правительства, некоторые другие члены политбюро) уровне.

Главной причиной такой трансформации стала прогрессирующая болезнь Брежнева, а также параллельное впадение в старческий и недужный маразм таких его ближайших приближенных, как члены политбюро, секретари ЦК Суслов и Кириленко.

Другой причиной опоры на письменный текст стала боязнь пропустить какой-нибудь новый нюанс во взглядах генерального секретаря и тем самым не оказаться в проложенной им колее. Это особенно беспокоило партийных деятелей, входивших в руководство партии в его широком понимании, но не допущенных в узкий круг самых доверенных членов политбюро.

Стремление непременно заранее разослать текст своего выступления усилилось после выступления первого секретаря Московского городского комитета КПСС Егорычева на пленуме ЦК летом 1967 года, которое было расценено как критика в адрес Брежнева, за что московский руководитель и поплатился своей должностью.

Развернутая Брежневым с той поры кампания медленного выживания из руководителей сферы КПСС А. Н. Шелепина, прозванного «железным Шуриком», и его комсомольских сподвижников усугубила необходимость исхлопотать одобрение на каждое публично выраженное слово.

Наконец, была еще одна причина практики тотального представления «наверх» проектов предстоящих выступлений. Это, надо честно признать, крайне низкий уровень общей культуры всех членов партийного руководства страны, а также почти полное отсутствие или выкорчевывание в себе навыков и желания участвовать в дискуссиях, вести непосредственный живой разговор.

Нельзя сказать, что руководители были не в состоянии проводить по отраслям рабочие совещания, беседовать на предприятиях или в регионах с рабочими и активистами. Нет! Такого рода выступления проводились, и притом регулярно. Но не могло быть и речи о произвольном выступлении по телевидению, радио по каким-либо политическим вопросам.

Не помню, писал ли где-нибудь об этом в своих многочисленных публикациях мой бывший прямой начальник в аппарате ЦК КПСС Г.А. Арбатов, но я не могу забыть, как он содрогался, впервые соприкоснувшись с Брежневым при подготовке одной из его речей. «Ты понимаешь, — говорил мой коллега и старший товарищ, — он не знает, что есть такой литературный образ — Данко. Я ему предлагаю: давайте сравним героев войны с Данко, который пламенем сердца освещал дорогу людям, а Брежнев в ответ: такого не может быть, я этого не знаю».

Не случайно любимой игрой Леонида Ильича было домино, для которой у него сложилась неизменная компания с врачом, главным охранником и одним из помощников.

От этого высочайшего уровня домино стало почти обязательной нормой проведения досуга широкого круга людей, приближенных к генеральному секретарю.

Ироничные люди даже пустили в оборот слова «партийная игра», так же, как в то же время получило распространение определение «партийная рыба» в отношении судака, выдававшегося по талонам в аппарате ЦК партии.

СПИЧРАЙТЕРЫ ПО-СОВЕТСКИ

Для обслуживания руководителей КПСС по части подготовки для них текстов речей, докладов, статей, памяток нужен был соответствующий мощный аппарат. И он стал формироваться.

Основные «писательские» функции возлагались на высокооплачиваемую категорию партийных работников, именовавшихся консультантами в отделах ЦК КПСС.

Первоначально, еще при Хрущеве, были две группы консультантов. В международном отделе ЦК ее возглавлял прожженный аппаратчик, тонкого, изворотливого ума человек, мудрец с высочайшей культурой под сермяжной оболочкой Е.И. Кусков. Он в семидесятых годах кончил печально, каки некоторые другие участники международных партийных связей, оказавшись в силках коньячного искушения.

После вычленения из международного отдела еще одного — отдела по связям с компартиями соцстран, там также была создана группа консультантов, которую возглавил молодой талантливый и амбициозный аналитик Ф.М. Бурлацкий. В 1965 году он ушел, наполовину по подсказке сверху, на престижную и весьма самостоятельную должность политического обозревателя «Правды».

На место Бурлацкого с должности консультанта был передвинут Арбатов, политик и стратег, обладавший великим даром сделать ясной любую запутанную ситуацию, увидеть выход в беспроглядной тьме и внушить любому руководителю, что именно он сам и нашел решение проблемы, которая была неприступной крепостью для всех других.

Кстати сказать, на освободившееся после повышения Арбатова место консультанта заведующий отделом и секретарь ЦК Андропов, с подачи Г.Х. Шахназарова, принял меня летом 1965 года.

Вскоре в нашем отделе одной консультантской группы оказалось мало. От прежней отпочковалась еще одна — экономическая. Ее возглавил О.Т. Богомолов, будущий академик и корифей теории социалистической экономической интеграции, один из немногих сумевший быть авторитетным как в СССР, так и в других странах, как при Брежневе, так и при Горбачеве и даже при Ельцине. Это уже свидетельство его недюжинной интеллектуальной силы.

Наряду с международными отделами и также еще с хрущевских времен существовала группа консультантов в идеологическом управлении. При Брежневе управление было разбито на три отдела — пропаганды, науки и культуры.

Группа консультантов была в отделе пропаганды. Ее возглавлял В.В. Кортунов, позже ставший помощником Председателя Президиума Верховного Совета СССР и, к сожалению, рано ушедший из жизни из-за гнета рабочих перегрузок. В его группу входили такие выдающиеся личности, ставшие позже академиками, как В.Г. Афанасьев, впоследствии главный редактор «Правды», Г.Л. Смирнов, в дальнейшем — директор Института марксизма-ленинизма, А.Н. Яковлев, доросший до положения члена политбюро, секретаря ЦК КПСС, бывший опорой Горбачева в политике социалистической перестройки и прославлявший в конце концов Ельцина как спасителя отечества от тирании коммунистов.

В эту группу в разное время входили и такие яркие фигуры, отражавшие противоположные взгляды, как Н.Б. Беккенин, Л.А. Вознесенский, А.С. Грачев, А.А. Искендеров, Р.И. Косолатов, Л.А. Оников, В.А. Печенев. Каждый из них участвовал в подготовке не одного десятка чужих речей и докладов. Кое-кто и при сломе эпох продолжил помогать ораторам говорить убедительные речи. Причем одни — деятелям правящего режима, другие — оппозиции. Профессионализм не падает в цене.

Однако вернемся к тому, как формировался «речевой аппарат» ЦК КПСС. Названных консультантских групп при большом спросе на тексты стало явно не хватать. Поэтому в начале 70-х годов были созданы небольшие группы, подчас всего два-три человека, в отделах науки, культуры, загранкадров, а затем даже и в таких, как оргпартработы, оборонной промышленности, сельского хозяйства и так далее.

Каждый секретарь ЦК, занимавшийся той или иной отраслью, хотел иметь под рукой хотя бы небольшое число людей, способных, с одной стороны, со знанием своей специфики, а с другой — в подходящей литературной обработке подготовить текст речи, обращения или предназначенного для публикации решения.

Наряду с этим каждый политический деятель, входивший в состав руководства страны, имел свой секретариат, в котором состояли в штате один-два помощника, владевших навыками работы с текстами.

В секретариате председателя правительства Союза А.Н. Косыгина такими специалистами были его помощники Б.Т. Бацанов, В.В. Фирсов, прекрасно разбиравшиеся в вопросах внешней и внутренней политики.

Хорошо подготовленные люди пера работали с первыми заместителями председателя правительства, с министром обороны, председателем КГБ, не говоря уж о министре иностранных дел.

Свои авторы речей работали при председателе Совета министров Российской Федерации, первых секретарях МК КПСС, Ленинградского обкома, при руководителях компартий союзных республик и так далее.

К сожалению, это не преувеличение. Правда, те, кто сочинял тексты публичных выступлений своих работодателей, попутно еще выполняли массу других обязанностей, соответствующих любому аппарату власти.

Для характеристики такой структуры Арбатов прибегал к известному определению: каждый Пуришкевич хочет иметь при себе ученого еврея. Понятно, что в советских условиях для включения в «ученые евреи» требовалась принадлежность не к числу «обрезанных», а к категории грамотных и лояльных власти людей, добровольно согласившихся выступать под псевдонимами своих работодателей.

«ЕСЛИ БЫ Я БЫЛ ПРЕМЬЕР…»

При самой высокой квалификации аппарата помощников и консультантов для подготовки выступлений нельзя было обойтись без привлечения квалифицированных специалистов, прежде всего из научных учреждений. Приведу пример на этот счет.

Как — то в 1966 году, когда я работал в группе консультантов отдела соцстран ЦК, мне поручили принять участие в подготовке выступления Косыгина перед выпускниками Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы.

В секретариате Косыгина, у его помощника Фирсова я встретился со своим коллегой по Институту востоковедения, к тому времени ведущим научным сотрудником Института мировой экономики и международных отношений Г.И. Мирским, который был привлечен к написанию той речи как специалист по развивающимся странам.

С Георгием Ильичом еще с той поры, когда он был Юрой Мирским, меня соединяли симпатия и уважение к нему как талантливому старшему товарищу, чему не могли помешать наши сходные чувства к одной красавице, которая не стала его и не была моей доеной. Но этой темы мы никогда не касались, и сейчас разговор о другом.

Научная работа, как я понимаю, воспитывает в людях в большей степени ощущение хозяина результатов своего труда. Работа же в партийном или государственном аппарате формирует чувство отчуждения от тебя того, что ты сделал. Подписанная автором статья или выпущенная им книга остается его произведением до гробовой доски. Написанный же аппаратчиком материал становится чужим сразу же, как он попадает в чьи-то руки. Труд одного персонифицирован, труд другого обезличен. Поэтому и на результаты труда каждый из них смотрит с разной степенью критичности.

Не помню, как мы поделили проект выступления Косыгина, но к концу дня он был готов. «Если бы я был премьер, — сказал Мирский, — я бы выступил именно с такой речью».

Принимая от нас проект, Юрий Васильевич Фирсов, с которым мы также учились в стенах одного института, не замедлил сказать: «Наверное, поэтому ты и не премьер».

Наш проект кто-то в дальнейшем подверг весьма основательной переработке. Сравнивая потом опубликованный в «Известиях» текст с оставшейся у меня копией, я вынужден был отметить, что исчезли все положения, которые могли отличать это выступление Косыгина от всех его предыдущих. Хотя все, что касалось специфики отношений СССР с развивающимся миром, осталось. Косыгин не мог стать таким премьер-министром, каким хотел бы видеть себя Мирский. Но мысли Мирского были поставлены на службу Косыгину.

Посылка «если бы я был премьером, то говорил бы так» оказалась в корне ложной. Определяющим должен быть иной подход: «если премьер — Косыгин, он может говорить так». Не себя поставить на место Косыгина, а самому влезть в его шкуру, если позволить себе такой вульгаризм речи, увидеть мир его глазами, так, пожалуй, будет правильнее при работе в таком непростом литературном жанре, как чужая политическая речь.

ЕДИН ВО МНОГИХ ЛИЦАХ

Способность к перевоплощению в состоянии проявить только профессионал в любом виде творчества, одним из которых является и написание текстов чужих выступлений.

Некоторые достигают огромных высот исполнительского разнообразия, действуя в рамках такого жанра. Это как хороший актер способен сыграть роли принца и нищего, убийцы и судьи. Все это будут различные роли, но не сам актер. И роли будут в рамках одной системы — реалистической, романтической, буффонадной или какой-то другой.

Классический образец на этот счет представляет, может быть, уникальный опыт моего коллеги по группе консультантов отдела соцстран Ф.Ф. Петренко. Доктор философии и профессор, он сложился как публицист и обществовед, соединивший в себе марксистского доктринера и новатора. Вернее, так: он искал (и главное — находил) новые пути развития в рамках строгой доктрины марксизма-ленинизма. Его книга «Секреты руководства» была когда-то политическим бестселлером и претерпела пять или шесть переизданий.

Примерно с 1967 года и до 1987 года, то есть на протяжении двадцати лет, Петренко привлекался к подготовке почти всех докладов, с которыми руководящие деятели КПСС выступали на праздновании 7 Ноября и вдень рождения Ленина. Дважды в году Федор Федорович направлялся на одну из госдач — в Горки-Х, в Серебряный Бор, Волынское или Воскресенское — и в течение полутора-двух месяцев с группой специалистов иного профиля создавал очередной шедевр марксистской мысли.

Он выступал, таким образом, соавтором примерно сорока докладчиков. Это были сильно отличавшиеся друг от друга деятели. Например: Кириленко и Гришин, Кулаков и Рашидов, Мазуров и Машерод, Романов, Долгих, Рыжков, Горбачев, Черненко, Андропов и другие.

Каждый из них обладал своей интонацией, своим колоритом речи, своими отраслевыми пристрастиями. Но всем им Петренко помогал выстроить доклад с соблюдением октябрьских или ленинских традиций и с привнесением той новизны, которую можно было позволить только данному оратору.

Мне на моем веку спичрайтера довелось писать тексты выступлений для семнадцати деятелей из партийного руководства, причем по разным поводам. Это намного проще, так как предполагает возможность большего речевого маневра. Представляю, какие сложные проблемы приходилось решать Петренко, чтобы не повторять себя, чтобы его ораторы говорили разными голосами. Но все говорили бы об одном. И так на протяжении двух десятилетий.

Многие сочиненные Федором Федоровичем положения партийных ораторов превращались в крылатые фразы, на них ссылались дипломанты и диссертанты. Публичные авторы докладов включали его труды в свои собрания сочинений. Но Петренко умел абстрагировать себя от уже произнесенных речей. И был полон новых идей, которые он надеялся вживить в текст выступления очередного оратора, продвигая вперед все ту же теорию марксизма-ленинизма.

Не знаю, аплодировать этому надо или плакать над судьбой одаренного человека, воплотившего себя в создании галереи фальшивых мыслителей. Но я отношусь с большим уважением к его профессионализму.

СЛУЧАЙНОСТЬ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

Мою привязанность к работе по написанию чужих речей предопределил счастливый случай, когда удалось реализовать предложение, которое в иных обстоятельствах едва ли могло бы рассчитывать на успех, тем более, что оно касалось интересов куда как широкого круга людей.

На этом примере видны открывающиеся возможности участия в работе над авторитетным выступлением и вместе с тем — зависимость от случайных обстоятельств.

В начале апреля 1965 года я был командирован из отдела печати МИДа буквально на два дня в группу, работавшую над проектом доклада Л.И. Брежнева о 20-летии победы над Германией на бывшей даче Максима Горького в поселке Горки-Х. В мою задачу, как мне объяснил заведующий тогда отделом печати Л.М. Замятин, входило участие в речевой доработке текста, который вроде бы в основном уже был готов.

На деле же оказалось, что закончился лишь первый этап, на котором споры вели генералы, чей подвиг и подходил для увековечения в докладе. Теперь генералы уехали, и на даче осталась политико-пропагандистская часть группы, которая начинала новый проход текста под углом зрения актуальных политических проблем и их пропагандистской и речевой подачи. Работа затягивалась, степень моего участия в ней увеличивалась, и в результате вместо двух дней я пробыл в группе больше месяца, почти до самого выхода Брежнева на трибуну Кремлевского дворца съездов.

Начавшаяся на даче Горького работа переместилась на Старую площадь. Нам предоставили несколько комнат в первом подъезде, на пятом этаже, где размещался Брежнев и большая часть его секретариата, и на шестом, что, в обшем-то, было достаточно компактным размещением.

Работа над тем докладом имела принципиальное значение для руководства КПСС, пришедшего на смену Хрущеву. Впервые давались новые оценки ушедшим в прошлое событиям. Впервые называлась новая цифра погибших в войне — двадцать миллионов, а не четырнадцать, как говорилось прежде, назывались имена опальных деятелей, а вместе с тем и впервые после XXII съезда КПСС упоминалось имя генералиссимуса Сталина.

Такого рода темы вызывали споры в обществе, в руководстве партии и в нашей рабочей группе. В ряде публикаций работа над этим докладом и споры вокруг него получили освещение. Об этом писал, в частности, участвовавший, к сожалению, не во всем марафоне Ф.М. Бурлацкий. Я не буду касаться всех аспектов этого во многом поучительного коллективного труда и дискуссий вокруг него. Остановлюсь только на вопросах, относящихся к тексту выступления, жанру политического и литературного творчества и к тому обстоятельству, которое позволило реализовать одно немаловажное предложение.

Первоначально мне досталась работа над двумя фрагментами. Один касался того, как разворачивались военные действия. Почему-то по нему больших споров не было. И руководители группы, а это были два помощника первого секретаря ЦК — А.М. Александров-Агентов и В.А. Голиков, и в дальнейшем сам оратор больших претензий не выдвигали.

Второй фрагмент, казалось бы, был значительно проще по содержанию, но к нему были повышенные требования. Это была небольшая часть текста, посвященная подвигу советских женщин в Великой Отечественной войне.

Мне говорили, что надо написать максимально душевно, трогательно и тепло о роли женщин. Почему мне дали такую тему, понять не могу. Единственное, что меня отличало от коллег, это то, что я был моложе других. Видимо, поэтому сочли, что я должен о женщинах говорить более трогательно. Хотя, как я потом замечал, и старшие товарищи располагали достаточным потенциалом трепетных чувств.

Наверное, я сделал более десятка вариантов на заданную тему. И каждый раз мне, со ссылкой на Брежнева, говорили: не то, надо еще сильнее, еще ярче сказать, чтобы каждому было понятно, как высоко ценит партия советских женщин.

Несколько позже я уразумел, что под партией здесь понималась не вся ее многомиллионная масса и не центральный комитет КПСС, даже не президиум ЦК, а конкретно докладчик — в ту пору первый секретарь ЦК — Брежнев. Он и впрямь высоко ценил советских женщин, часть из них, и немалую, ценил особо, хотел воздать им максимум славы. Но слов ни у него самого, ни у меня, оказавшегося в роли наемного трубадура, на это не хватало.

Работа над выискиванием неведомых одухотворенных фраз продолжалась подчас допоздна, поскольку сам Брежнев мог отвлечься от текущих дел и дать оценку написанному только ближе к полуночи. Я приезжал домой и наталкивался на массу обычных семейных упреков: то-то и то-то надо было сделать, а мною ничего не делается и делать это за меня никто не намерен.

Демагогически отделываясь или отшучиваясь от этих, в общем-то, справедливых претензий, я как-то стал воспроизводить варианты фрагмента доклада в части, касающейся женщин. Сказал, как высоко поднимается роль женщин и как много воздается им уважения.

Как ни странно, мои комплименты вызвали дома еще больший взрыв гнева. И мне было сказано, что «твоя партия поступила бы куда лучше, если бы вместо дурацких слов женскую жизнь улучшила».

Эта бранная фраза буквально пронзила мое сознание. «Стоп! — мелькнуло в голове. — Здесь ключ к секрету фрагмента о женщинах. Если слова не могут выразить чувства, в ход должны идти действия». В моем конкретном случае это означало, что комплименты женщинам надо было дополнить весомым преподношением, от которого каждой что-то достанется.

Такой прием, кстати сказать, я и потом стал применять. Его эффективность стопроцентна, хотя реализация не лежит на поверхности.

Утром, пока шел от Девятинского переулка, где тогда жил, до Старой площади, перебирав в памяти, о каких серьезных ожиданиях от нового руководства говорили в московской среде. Говорили, в частности, о том, что хорошо бы всем выдавали тринадцатую зарплату, сократили рабочую неделю или увеличили отпуск, хотя бы для женщин, декретный. Тут же мелькнула смежная мысль — сделать выходным женский день, 8 Марта. Это показалось мне наиболее подходящим к случаю и выполнимым.

Чем ближе я подходил к Старой площади, тем яснее представлялось, что решение найдено. Мало того, что оно было верно в политическом плане, так оно еще небесполезно выглядело и с точки зрения личных интересов. Пусть женщинам будет лучше.

Вместе с тем, как тучка на горизонте, возникло и сомнение. Как внести возможное предложение? Было ясно, что ход должен быть безукоризненным и таким, который не давал бы осечки.

Можно вставить предложение в очередной вариант фрагмента о женщинах. Но уже на первом этапе согласования в рабочей группе найдутся какие-нибудь возражения. Тогда предложение вылетит из текста и возврат к нему окажется невозможным.

Лучше всего прямо представить предложение Брежневу, допустим, при предстоящей коллективной читке в его кабинете всего текста. Если он хоть чуточку заинтересуется, все — поезд пойдет дальше своим ходом.

Но у Брежнева — появился у меня контраргумент — может возникнуть естественное недоверие к новому человеку за его столом. В таком случае столь же естественным будет и неприятие предложения, каким бы толковым оно ни было.

Ведь меня представили Брежневу всего несколько дней назад. Причем я оказался единственным человеком из МИДа в партийно-пропагандистском окружении, где действуют свои силы притяжения и отторжения. Когда Брежневу назвали мою фамилию, он в шутливом, на свой лад, тоне сказал, обращаясь к своему помощнику:

— Опять Александров. Что, Андрюха, своих родственников тянешь?

— Что вы, что вы, Леонид Ильич, — моментально отмежевался Андрей Михайлович. — Мы не только не родственники, но даже не однофамильцы.

Действительно, помощник первого секретаря имел фамилию не просто Александров, а двойную — Александров-Агентов.

Вроде бы это была шутка, а вроде бы и дистанцирование в условиях возможной подозрительности или недоверия.

Взвесив все так и этак, я сделал самый простой для бюрократической системы ход. Зашел к другому помощнику первого секретаря — В.А. Голикову — и обстоятельно изложил ему свое предложение по поводу нового выходного дня — 8 Марта.

Голиков оценил заманчивость предложения. Его же я и попросил передать это предложение Брежневу, с которым у них, как было очевидно, существовали доверительные отношения.

Тем же днем проходила коллективная читка всего проекта доклада. На это ушло много времени. Голиков по поводу моего предложения не проронил ни слова. Более того, глаза отводил от меня в сторону.

Вот заканчивается обсуждение, все встают. Еще немного — и другие дела загородят в сознании Брежнева интересы доклада. Я подошел к Голикову: «Виктор Андреевич, умоляю, передайте Леониду Ильичу предложение о женском дне, пока он сосредоточен на докладе».

Голиков подошел к Брежневу, склонился над ним, стал говорить так, чтобы другим не было слышно. Брежнев не перебивал. Встал из-за длинного стола совещаний, подошел к письменному столу. Взял лист бумаги, на котором что-то уже было написано, вписал туда несколько строк. Сделал Голикову знак рукой, который я мог понять как обязывающий сохранить этот разговор между собой.

Видя, что Брежнев чем-то занялся, еще не распрощавшись, участники читки ждали, не будет ли еще каких-то поручений. Брежнев вернулся к столу заседаний. Распрощался без рукопожатий, общей фразой со всеми. Сказал несколько туманно: «Ряд вопросов вытекает из моего доклада. Завтра мы здесь обсудим их. Потом подумаем, как поступить».

Я подошел к Голикову: «Ну, как?» Он ответил скороговоркой, сливая имя и отчество своего начальника в одно слово: «Леонильич сразу записал в повестку дня заседания президиума ЦК, которое состоится завтра. Кажется, предложение ему подошло. Но дело трудное. Госплан будет возражать. Теперь от нас ничего не зависит, но вы готовьте встав.:у в доклад».

На следующий день вечером, когда рабочая группа продолжала шлифовку текста, в комнату стремительно влетел мой «неоднофамилец» Александров-Агентов.

— Только что закончилось заседание президиума, — сказал он без обращения, сразу всем, — рассматривались некоторые вопросы доклада Леонида Ильича. Есть две вставки. Одна — дополнить перечень маршалов фамилиями Тимошенко, Ворошилова и Буденного. Вторая — в раздел о роли женщин в войне ввести положение, что в ознаменование признания вклада женщин в Великую Победу Международный женский день восьмое марта объявляется нерабочим для всех советских трудящихся.

Не скажу, что на этом переживания окончились. Были еще два заседания президиума. На первом, под влиянием Госплана, решение о нерабочем дне было пересмотрено. Противники говорили, что и так недавно был объявлен нерабочим день Победы, девятого мая, а тут еще один день из рабочего календаря будет вылетать. Председатель Госплана Байбаков говорил: «Где я вам найду замену выпадающим семидесяти восьми миллионам рабочих смен?» Ему возражали: чем он может заменить удовольствие нерабочего дня для этих семидесяти восьми миллионов?

Победили сторонники выходного дня, хотя никто из них не знал обо мне как о единомышленнике или как-то иначе. Причем мое предложение о выходном для женщин трансформировалось в выходной для всех, то есть включая и меня самого, а это было еще более приятным.

«Ну где можно сыскать другую работу, — возникала естественная мысль, — которая позволяла бы вот так, без долгих проволочек, решить вопрос, дающий благо сразу семидесяти восьми миллионам людей, а вместе с их семьями и всему населению страны?»

Признаюсь, что больше мне таких успехов в борьбе за интересы трудящихся добиться не удалось. Но сам по себе факт результативного предложения поднимал в моем представлении весомость работы над чужими выступлениями, если это были выступления руководителей страны.

Вместе с тем эта история утверждала и во мнении, что личные амбиции в такого рода работе не играют определяющей роли. Главное — результат.

Действительно, мое авторство по поводу нерабочего дня восьмого марта не запатентуешь как «ноу-хау» или интеллектуальную собственность. Более того, о нем знало всего несколько человек. Но оба тогдашних помощника первого секретаря, как и он сам, остались лишь в памяти живых. Только один из группы помощников Брежнева того времени, имевший для оригинальности должность референта, Е.М. Самотейкин, вспоминает при встрече о моем вкладе в празднование Женского дня. В первые годы он даже неизменно звонил мне накануне Восьмого марта и вполне серьезно поздравлял с праздником. Еще Бовин поздравлял меня с этим праздником, иногда Шахназаров. И я вполне серьезно принимал поздравления.

Иного признания это авторство fie дает. И не надо. Сочтемся славою. Перед лицом Вечности.

ОТ КАЖДОГО ПО ФРАЗЕ - НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИТСЯ,

ОТ КАЖДОГО ПО МЫСЛИ - ПОЛУЧИТСЯ РЕЧЬ

Сейчас, когда написание речей «для дяди» осталось в прошлом, можно разобрать, кто и в чем служил мне примером, у кого и чему можно было учиться технике и искусству создания публичных выступлений политических деятелей. Естественно, разговор может идти только о круге моих непосредственных связей и о времени, относящемуся к ушедшей эпохе, то есть о советском времени.

Правда, круг людей, с которыми мне пришлось работать, был достаточно широк. Черты характера или манеру работы некоторых из них я попытался обрисовать в отдельных рассказах.

Что же касается специфики советского времени, то, думаю, в части, касающейся написания чужих речей, больших различий нет между тем, что было, что есть и что будет. По крайней мере, именно в этом убеждают некоторые книги воспоминаний, написанных уже о деятелях постсоветского времени.

Специалистов, которые послужили для меня образцом и таким образом учителями, можно было бы представить в алфавитном порядке от «а» до «я», почти на каждую букву было бы по одному, а то и больше. Собственно говоря, так примерно они и разместились в моем сознании от Арбатова до Яковлева. Но алфавитный порядок не удастся выдержать.

Причина тому проста: кроме опыта речевой работы мне пришлось еще занимать и опыт, связанный с должностью помощника политического деятеля. Эти две области деятельности не во всем совпадают. Универсальным образцом на этот счет стал только один человек. О нем будет сказано чуть позже, особо.

С ЖЕЗЛОМ МАРШАЛА В РАНЦЕ

С Юрием Владимировичем Андроповым как шефом коллектива, который разрабатывал политические концепции и закладывал их в выступления руководителей коммунистической партии, мне довелось работать два года.

Отдел ЦК КПСС, который он возглавлял, имел жутко длинное название — Отдел по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран. Таким юридически безупречным, но бюрократически громоздким наименованием невозможно было пользоваться из-за многословия. Поэтому называли максимально упрощенно — Отдел ЦК КПСС.

Получалось совсем нелепо. Все отделы ЦК, а их было в разные времена от двадцати до сорока, имели названия, хоть как-то раскрывавшие содержание, например Отдел пропаганды, а этот — просто Отдел ЦК, будто бы в нем была какая-то особая секретность.

Кроме заведования отделом, Андропов еще был и секретарем ЦК, а это значило, что он входил в круг примерно двадцати высших руководителей страны и как таковой принимал участие в заседаниях политбюро и секретариата ЦК, в обсуждении всех политических, военных, хозяйственных вопросов, которые там рассматривались.

Выработка суждений по вопросам повестки дня политбюро и секретариата ЦК, которые могли бы сгодиться Андропову на заседаниях, входила в обязанности группы консультантов. Стало быть, к ней подключили и меня.

Эта работа делалась с неким налетом конспиративности. Не всегда она шла через руководителя группы консультантов Г.А. Арбатова, часто и через В.А. Крючкова, помощника Андропова как секретаря ЦК.

Андропов и сам не очень распространялся, в какой степени он использовал подготовленные ему соображения. Видимо, здесь было завязано многб двойных, тройных узлов хитростей и недомолвок. Поэтому обратной связи почти никакой не было, нельзя было понять — использованы твои соображения или нет.

От этого при их подготовке можно было пойти двумя противоположными путями: либо свести соображения к минимуму, сказать просто «нет замечаний», либо наоборот — развернуться вовсю, ограничивая себя только своим разумением.

Будучи, видимо, достаточным занудой по натуре, я избрал второй путь. Этому способствовал и первый опыт с такими документами.

По каким-то обстоятельствам не Арбатов, а замешавший его А.Е. Бовин дал мне в первые мои дни работы в аппарате ЦК материал, который должен был обсуждаться на политбюро. Это был проект директив на переговоры министра иностранных дел СССР в ходе предстоявшей сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Представлен проект был самим же министром А.А. Громыко.

Как только я увидел подпись министра, а я перед этим работал в МИДе и хорошо знал о непререкаемости его суждений, то тут же сказал: «Что же мне смотреть, когда Громыко уже подписал? Он же представляет, о чем ему надо говорить со своими партнерами?»

Бовин посмотрел на меня сокрушенно и сказал: «Разве Громыко сам составлял эти директивы? Там сидели такие же, как ты, да еще боялись сказать что-нибудь не то. А тебе чего бояться? Вот ты и пиши как думаешь».

Понятно, что я думал не так, как думал бы, работая в МИДе. Поэтому преодолел свою «громыкобоязнь». Потом легче было преодолевать трепетное отношение к какой-либо авторитетной подписи. За подписями людей, стоявших в праздничные дни на трибуне Мавзолея, виделись не их суровые, железобетонные, непроницаемые лица, а глаза понятных мне умных, но и осторожных, знающих, но и постоянно одергиваемых специалистов министерств и ведомств, раздираемых противоречиями между желаемым и возможным. Причем возможным не с точки зрения интересов страны, а с позиций конкретного учреждения, а то и его начальника.

Поэтому я взял за практику, готовя замечания, забираться поглубже в недра того учреждения, откуда поступил документ. Чаще всего это были учреждения, связанные с внешними сношениями.

Закрытая телефонная связь, так называемая «вертушка», соединявшая всю номенклатурную верхушку, создавала атмосферу корпоративного доверия, когда можно было достаточно откровенно говорить с человеком, с которым никогда не виделись, но фамилия которого значилась в одной телефонной книжке.

Тогда вдруг открывалось, что есть еще масса соображений, которые тоже имели право оказаться в тексте, но были по каким-то обстоятельствам вычеркнуты или не включены в проект.

По договоренности со своими собеседниками или без этого я включал все, что считал полезным, в замечания, приводя их в целом в какое-то соответствие с внешнеполитическими интересами страны.

Такую систему подготовки замечаний к материалам политбюро я использовал в дальнейшем и на других местах службы. Она давала положительный эффект. Хотя потеря подчас чувства меры в выработке замечаний, если это касалось документов, уже подписанных Генеральным секретарем ЦК КПСС, приводила к надолго запоминающимся оплеухам.

В любом случае от Андропова я никаких замечаний по поводу своих предложений к материалам политбюро не имел. Наоборот, круг вопросов расширялся. И это было немалым поощрением к активизации работы. Хотя не припомню, чтобы при этом мне были сказаны какие-либо добрые слова.

При подготовке текстов, которые должны были направляться в политбюро или непосредственно Брежневу за подписью Андропова, работа строилась особым образом. Будь то проект речи или записки по какому-то конкретному вопросу, все начиналось с разработки самого первого варианта на низшей исполнительской ступени.

Потом, обрастая соображениями старших по положению сотрудников отдела, бумага достигала стола секретаря ЦК. У Андропова царила система коллективного осмысления. Он собирал человек пять-шесть, не более, тех, чье мнение представлялось ему интересным. Субординационных различий здесь не было. За столом мог оказаться референт, но могло не быть его начальника, заведующего сектором.

Отбор был прицельный, в зависимости оттого, кто на что пригоден. Но с одной целевой установкой — активное участие в подготовке материала идеями ли, словами, ассоциативным мышлением, легкостью стиля, глубиной знаний. Каждый должен быть чем-то богат и уметь своим достоянием делиться, чтобы способности каждого обогащали работу всех.

К числу чрезвычайно подкупающих приемов в коллективной работе Андропова относилось умение в какой-то момент напряжения или осложнения с поиском нужной мысли сделать разовое переключение к другой, может быть, абсолютно посторонней теме.

Глубокая культура, широкая эрудиция, крепкие литературные знания позволяли ему вдруг включить в рассуждения образцы, произведения из каких-то совершенно посторонних сфер. На них сосредоточить разговор, обмен мнениями. И потом вернуться к тому, что составляло предмет работы, но уже с другим, более широким видением мира.

Обладая, как теперь принято говорить, харизмой, но не злоупотребляя этим качеством, Андропов редко когда позволял себе длинный монолог. Чаще всего — две-три фразы и затем приглашение, и то очень условное, к высказыванию кого-то другого.

Это располагает к разговору и в то же время не понуждает к нему, оставляя не роняющий достоинство собеседника выбор в разной степени активности участия в дискуссии.

Надо сказать, что молчунов в обществе Андропова не водилось. И даже те, кто предпочитал в присутствии словоохотливых начальников играть роль заинтересованных слушателей, здесь обретали дар речи, раскрывая какое-либо свое исключительное качество или знание.

Ну а что касается таких «птенцов гнезда» Андропова, как Арбатов, Бовин, Богомолов, Бурлацкий, Герасимов, Делюсин, Петренко, Рахманин, Шахназаров, Шишлин, то они будто бы выводились к рампе для сольных партий.

Для меня всегда было предметным уроком такое умение мобилизовать интеллектуальные силы, вернее сказать, раскрыть их, когда в достижении общей цели взаимодействуют несколько разных по положению, знаниям, таланту, политическим пристрастиям человек.

Существенно и то, что эта манера не была загадкой. Она была очевидна. Каждый ею может воспользоваться. Для этого нужно только… Вот этого-то «только» и не у всех может доставать. Надо только уметь себя щедро раскрыть; надо встать выше того, что кто-то другой может оказаться ярче, с еще более глубоким пониманием проблем; надо быть в состоянии заметить, не потерять и крупицы мысли, мелкие ее зерна, если эта крупица мысли исключительна и самобытна.

Мне кажется, что Андропов еще тогда, когда работал секретарем ЦК по социалистическим странам, то есть за 15 лет до кончины Брежнева, «носил в ранце жезл маршала». Вместе с тем он был уверен, что возможность извлечь этот жезл предопределяется не только закономерностями, но и случайностями. Готовность же к такой случайности для него была на уровне закономерности.

Этот вывод, правда, уже не связан с анализом работы над текстами. Он основывается на осмыслении политической направленности в деятельности Андропова. Прежде всего на его понимании угроз социальной и государственной стабильности, которое сложилось под воздействием трагедии 1956 года в Венгрии, где он был советским послом и главным лицом, обеспечившим трудное и медленное замирение сторон. На его понимании необходимости демократических, либеральных преобразований в СССР и опасности крутых поворотов, которые грозят повторением венгерского варианта, но в масштабах Советской страны.

Хорошо, что случай открылся Андропову, чтобы взять в руки маршальский жезл. И печально, что не оказалосьдо-стойного наследника этого символа власти, способного реально оценить возможности и риски, ставящие великую страну на грань великих достижений и великих катастроф.

ЕСЛИ НЕ ПУСКАЮТ В ПОЛИТИКУ — ИДИ В АКАДЕМИКИ

Георгий Аркадьевич Арбатов, как, наверное, и все Георгии в нашей стране, среди близких людей именуется еще и по-другому. В ту пору, когда я пришел в руководимую им группу консультантов отдела ЦК КПСС по социалистическим странам, Арбатов еще не был академиком: он только что защитил докторскую диссертацию и продолжал подписывать статьи по-журналистски, с именем Юрий. Так он, естественно, и назывался в своем кругу. И до сих пор, слава богу, я имею возможность, хоть редко, при встрече сказать: «Здравствуй, Юра!»

Среди политологов советской поры Арбатов, на мой взгляд, — самая яркая личность. Причем яркая не в идеализированном виде. Арбатов — тот человек, о котором вполне определенно можно сказать, что и на солнце бывают пятна. Однако это и позволяет видеть свет и тени, ощущать объемность фигуры, выделяющейся на фоне зачастую плоскостной среды.

Арбатов был назначен директором Института США, не будучи американистом. Он — европеист по образованию, точнее — германист с прекрасным знанием немецкого языка. В Америку попал впервые, став директором института, что само по себе выглядело бы нонсенсом, если бы шла речь о назначении по принципу принадлежности к той или иной специальности.

В Академию наук Арбатов был избран по отделению экономики, будучи никак не связанным с экономикой и, пожалуй, даже недолюбливая ее. Ему бы пройти в академики как политологу, но на рубеже 60—70-х годов в списке официальных отраслей науки в нашей стране политология не значилась.

Впрочем, отделение экономики относилось очень бережно к интеллектуальным силам общества, подняв ученого до уровня академика, основываясь на самом главном критерии — воздавая ему должное по уму и заслугам перед обществом в целом.

В какой-то степени Арбатов тоже носил в ранце маршальский жезл и успел его взять в руки, когда на какой-то срок судьба проявила благосклонность к талантливым людям, связавшим свою жизнь с политикой, служением ей.

В конце 60-х годов вице-президентом Академии наук СССР по общественным наукам стал академик А.М. Румянцев, либерал и демократ, оказавший поддержку Брежневу в острый момент выкорчевывания влияния Хрущева и окружавших его сподвижников. В ответ Румянцев получил возможность реализовать несколько проектов по развитию общественных наук. Одним из них стало создание Института США. А в качестве директора в духе Румянцева лучше Арбатова нельзя было бы найти кандидата. Таким образом, все оказалось на месте и в нужный час.

Вокруг Румянцева, кстати сказать, сложилось мощное кольцо активных и свежемыслящих людей науки, прошедших через политическую практику, в том числе Иноземцев, Богомолов, Примаков, Тимофеев, Журкин.

Они шли на смену идеологам, находившимся в академических креслах еще со времен Сталина.

Румянцевский период в развитии общественных наук промелькнул быстро. Окно возможностей для политологов либерального направления задернулось шторами единомыслия по Суслову. Но два академика, бывших фронтовика, Иноземцев и Арбатов, уже были вхожи к этому времени в резиденции Брежнева, когда там создавались «эпохалки», сложившие многотомное собрание сочинений в зеленой суперобложке с общим названием «Ленинским курсом».

Арбатов обладает удивительными человеческими качествами соединять самое сложное с самым простым, делать доступным слабо развитому пониманию высшие категории философского осмысления бытия. И в то же время умеет доводить тьмы низких истин до понимания рафинированной интеллигенции.

Точно так же обстояло дело и в контактах между полюсами политических систем. К Арбатову редкостно тепло относился Брежнев и словно доброго приятеля воспринимал Генри Киссинджер в пору взлета своей карьеры. Ни тому, ни другому он не мог сказать ничего такого, что не было бы известно из других источников. Но тот и другой ценили советы именно с его стороны.

Одно время Арбатов не только входил в состав таких авторитетнейших партийных и государственных органов, как ЦК КПСС, Верховный Совет СССР, но и стал постоянным оратором всех значительных политических форумов союзного масштаба, если в них участвовал Брежнев.

Но именно это, скорее всего, предопределило настороженное, а затем и достаточно явственно сдержанное отношение к нему со стороны Горбачева. Ну а с нас гупле-нием гласной политики и выходом первых лиц к краю рампы ни советнический дар Арбатова, ни его исключительная способность сближать крайности оказались не востребованными. В баррикадной полемике 90-х годов, скорее, нужна была сила глотки, чем утонченный ум, требовалась железная напористость, а не умение проявить гибкость и найти компромисс.

При написании речей и документов сила интеллекта Арбатова, по-моему, особо проявлялась в генерировании идей, крупных поворотов политики, причем не только во внешней сфере, но и во внутренней. Как большинство богатых натур, он не цеплялся за каждое предложенное им слово, полагая главным сосредоточиться на крупном политическом блоке. Более того, с откровенной насмешкой относился к попыткам некоторых участников речевых коллективов высветить то или иное положение за счет более удачного набора или даже расположения слов.

Надо сказать, что при глубокой и подлинной интеллигентности Арбатов сохранил привязанность к тому, что можно было бы назвать казарменным юмором или соленым «окопным» словом. Причем такой перепад стилей у него выглядит органично и не кажется пошлым. Поскольку скабрезность арбатовской речи заходила дальше других, А.Е. Бовин, мастер хлестких определений, метафор и афоризмов, предложил как-то ввести единицу измерения ненормативной лексики, назвав ее «один Арбат».

Пожалуй, как о примере речи в «один Арбат» можно сказать о его отношении к возникавшим иногда спорам внутри коллектива, пишущего текст, из-за употребления того или иного отдельно взятого слова. Арбатов сокрушенно разводил руками и говорил: «Опять эти крохоборы вздумали клопа трахать».

Понятно, что последний глагол здесь приведен в качестве допустимого синонима, чтобы не ставить одну букву с несколькими точками, ибо употребляемое на самом деле Арбатовым слово печати не подлежит.

Написание речей и докладов для Брежнева в зависимости от степени их важности поручалось разному составу его помощников и привлеченных специалистов. В некоторых случаях создавалась большая бригада с участием всех помощников генерального секретаря. Чаще всего это относилось к докладам для съездов КПСС. В других случаях — одному из помощников, то есть Цуканову, Александрову-Агентову, Голикову, Блатову, а также референту Самотейкину.

Формального старшинства среди помощников не было, но фактически на положении первого из них находился Цуканов, который занимался в основном внутренними делами, прежде всего экономикой. Именно в его бригаду чаще всего и включали Арбатова. Цуканов сам не любил, да и не умел возиться с отдельно взятым словом, ему широкий, крупный подход Арбатова импонировал в наибольшей степени.

В то же время Александров-Агентов, педантичный до крайности в написании политических текстов, превращался в комок нервов, когда оказывался в партнерстве с Арбатовым, и старался всячески этого избегать.

Думаю, что если бы вдруг Арбатову и Александрову-Агентову пришлось редактировать тексты друг друга, то ни в том, ни в другом случае не осталось бы живого места. Хотя оба работали на одного и того же оратора, который с доверием принимал работу каждого.

В годы активной работы над чужими выступлениями, будь то на службе в ЦК КПСС или на посту директора института, Арбатов вообще только при большом насилии над собой мог редактировать подготовленный кем-то проект.

Чаще всего его согласия с чужой мыслью хватало на первый абзац. Дальше между первым и вторым абзацами он делал вставку, которая меняла логику сочинения. После этого прежний авторский текст только фрагментами мог войти в арбатовский вариант.

В конечном итоге текст получался по-арбатовски блестящим, но имеющим мало общего с первоначальным. Автор первоначального мог либо обижаться, что его труд отвергнут, либо радоваться, поскольку общий итог становился маленьким шедевром.

Арбатов и сам переживал по поводу причиненного его правкой ущерба авторскому самолюбию. А потому не старался выпятить свое право на внесение изменений в текст, а просто предлагал рассматривать правку как некий встречный вариант.

Сложности ситуации добавляло и то, что к большинству людей, с кем по собственному выбору взаимодействовал Арбатов, он относился, можно сказать, с трепетными дружескими чувствами. Помню, как он незадолго до перехода в Институт США и до ухода Андропова в КГБ предложил принять в аппарат ЦК КПСС своего однокашника, исключительно одаренного человека, полиглота и энциклопедиста. К сожалению, я не рискую назвать его уважаемого имени, поскольку эта история затрагивает его предшествовавший род деятельности, а он был сродни тому, чем занимался Рихард Зорге. Назовем нашего товарища просто «Z», тем более что этой буквы нет ни в его простой русской фамилии, ни в звучном заграничном имени.

«Z» проработал двенадцать лет за кордоном, на нелегальном положении, полностью вжившись в чужую среду, впитав в себя психологию другого народа, систему ценностей и, что для данной ситуации наиболее существенно, — строй речи. Он говорил иными периодами, чем это принято по-русски. Когда же писал русский текст, то хотелось не редактировать его, а переводить с одного русского на другой русский.

К чести «Z» нельзя не сказать, что он в силу жесткого самоконтроля достаточно быстро очистил свою речь от тлетворного влияния заграницы. Но сначала ему было нелегко. Знакомя «Z» со своими коллегами, Арбатов страшно переживал, вдруг кто-нибудь не оценит по достоинству великолепных качеств старого товарища. В вопросах: «Ну, как тебе показался «Z»? Тебе понравился его текст?» — сквозило желание еще от кого-нибудь услышать доброе слово или раскрыть еще одну  прекрасную черту в симпатичном Арбатову человеке.

Но вот пришлось редактировать вариант какого-то подготовленного «Z» документа. Арбатов даже при своем спокойном отношении к стилевым особенностям каждого автора вдруг споткнулся, оказавшись перед не свойственной русскому языку чужой психологией.

Он попытался внедриться в текст, укоротить фразы, изменить абзацы, поменять слова. Нет! Текст продолжал думать и говорить не по-нашему. Оставалось прибегнуть к испытанному методу — после старого заголовка между строк написать новый текст. Но это явно ставило бы под удар самолюбие автора, который продолжал жить своими заграничными представлениями и не был готов к тому, чтобы его текст был пропущен через обезличивающий миксер.

Делясь переживаниями на этот счет, Арбатов сказал: «Знаешь, я решил предложить ему свой текст, будто бы я написал его еще раньше; если он захочет, пусть его сжи-вит со своим, ему будет виднее, как поступить».

«Z» сумел и самокритично подойти к своему труду, и с пониманием отнестись к предложенному Арбатовым подходу. Поэтому счел достаточным включить фрагментарно свой текст в арбатовский вариант.

К горькому сожалению, того, кого я обозначил здесь буквой «Z», нет больше среди нас. Воздавая должное его светлой памяти, я чту и душевную мудрость Юры Арбатова с его великой способностью ценить «друзей прекрасные черты» и помогать им восстановить или обрести себя.

АППАРАТЧИК В ПОЛИТИКЕ ИЛИ ПОЛИТИК В АППАРАТЕ

Не знаю, как воспринял Анатолий Иванович Блатов мое назначение к нему в качестве младшего напарника, когда обозначилось начало чехословацкого кризиса 1968 года, но я считал, что мне повезло. Если уж суждено было окунуться в эту дерьмовую жижу, так лучше барахтаться и выбираться вместе с порядочным и дальновидным политиком, чем с близорукими приспособленцами.

Ни он, ни я ни разу не были в Праге, когда нам каждому в отдельности заведующий отделом социалистических стран ЦК КПСС К.В. Русаков и секретарь ЦК К.Ф. Катушев сказали, что теперь работа по Чехословакии становится главным направлением. Блатов был тогда заместителем заведующего отделом, а я — консультантом. Еще было подразделение в отделе, которое называлось сектор по отношениям с Компартией Чехословакии. В секторе состояло пять человек во главе с заведующим С.И. Колесниковым. Все они были опытными специалистами по Чехословакии с навыками организаторов.

Предстояла же огромная работа не в организаторском плане, а по написанию документов — писем, обращений, постановлений, речей, докладов и прочего. Этот участок должен был обеспечиваться нашей парой с привлечением при необходимости других сотрудников отдела.

По-настоящему эта работа, ставшая главной для нашей группы консультантов, должна была достаться не мне, а руководителю группы в то время А.Е. Бовину. Он принимал участие в Дрезденской встрече руководителей европейских социалистических стран, когда было предпринято первое массированное коллективное давление на Александра Дубчека и его сподвижников по «Пражской весне».

Но в июне 1968 года, когда отношения приобрели черты кризиса, Бовин оказался в отпуске. И в это пекло кинули меня. С места в карьер, после совещания у М.А. Суслова, возглавившего комиссию политбюро по чехословацким делам, нам велели подготовить материалы к встрече руководителей стран Варшавского договора (без Румынии) в Варшаве, назначенной на следующую неделю, 17 июня. Надо было написать проект речи Брежнева страниц на пятнадцать, памятки к беседам и главное — проект обращения, которое могли бы направить руководители СССР и других «братских стран» чехословацкому руководству.

К этому и последующим этапам политической борьбы были привлечены все пишущие силы нашего отдела и того, который назывался Международным и занимался отношениями с компартиями капиталистических и развивающихся стран. Даже такие далекие от чехословацких проблем люди, как китаист Титаренко, принимали в ней активное участие.

Координатором всей работы стал Блатов, его просторный кабинет превратился в подобие штаба. Каждое утро мы начинали вдвоем, разместившись лицом к лицу, он — за письменным столом, я — у торцевой части приставного столика.

Передо мной лежал листок бумаги, на котором слева записывались столбиком задачи текущего дня, справа — фамилии тех, кто их будет решать. Затем следовало быстрое ознакомление «исполнителей» с их «ролями». И далее на весь день — парное погружение в тот текст, который на сегодня становится главным.

Очень скоро мы с Блатовым, не говоря открытым текстом, а скорее по полунамекам поняли, что придерживаемся сходных позиций. И он, и я считали, что конфликт надо решать, не доводя дело до применения силы. Вместе с тем поступавшая к нам в полном объеме информация, которая шла по каналам МИДа, КГБ, ГРУ, показывала, что накал страстей переходит все границы и может разразиться военная гроза.

Анализ информации показывал, что чехословацкое руководство недооценивало угрозу со стороны Москвы, Дубчек не верил, что Советский Союз может двинуть войска. Практически все упреки Москвы сводились к двум обстоятельствам. Во-первых, Дубчек разрешал деятельность политических организаций оппозиционной направленности. Во-вторых, он снисходительно относился к критическим выступлениям средств информации, в том числе и в адрес Советского Союза.

Дубчек же и его команда считали, что компартия сохраняет контроль над властью, а свобода печати и крикливые, но не массовые оппозиционные организации только позволяют выпустить пар общественного недовольства, накопившегося за годы просталинского режима Новотного, и не создают угрозу социальному строю.

Мы с Блатовым, находясь в самой сердцевине советской политической системы, видели, с одной стороны, что действительно реальной угрозы социализму в Чехословакии нет. С другой стороны, нам было очевидно также, что заверения Дубчека не в состоянии охладить пыл Брежнева и подогревавших его «ястребов» из советского руководства.

Поэтому мы свою задачу видели в подготовке таких документов, в том числе писем от Брежнева к Дубчеку, от ЦК КПСС к ЦК КПЧ, чтобы они побудили чехословацких руководителей продемонстрировать максимальную лояльность Москве.

Советские руководители и сами побаивались применения силы, это для них не было желанным ходом событий. Они ловили не только каждое свидетельство недоброжелательства Праги, но и все, что подтверждало бы лояльность пражского руководства в отношении Москвы.

Иногда нам казалось, что лучше всего было бы сказать кому-нибудь из окружения Дубчека, например нашему коллеге из аппарата ЦК КПЧ Ивану Сынеку, о том, что нужны какие-то демонстративные акции прочности дружбы с Москвой, иначе наступит час силы. Однако мы явственно видели, как все руководство Чехословакии было пронизано агентурой Москвы, как любое доброжелательное слово, сказанное доверительно чехословацкому активисту, возвращается доносом в КГБ или на Старую площадь.

Более того, очень скоро и в Москве агентурная сеть стала высвечивать всех, кого можно было уличить в нелояльном отношении к курсу ЦК КПСС в отношении Чехословакии. Говорить откровенно на чехословацкую тему стало небезопасно. Создавался общественный психоз, подогреваемый пропагандистской машиной, которая раскручивала версию о том, что чехословацкое руководство предало своих союзников по Варшавскому договору.

Круг людей, кто знал реальное положение вещей, был ничтожно мал. Но и в нем были люди того же настроя, которого придерживались мы с Блатовым. Подключившийся с июля к чехословацким делам Бовин написал записку, в которой без обиняков показывал отрицательные последствия того, что называлось «применением крайних мер».

Через Андропова и Катушева записка была передана Брежневу. Молчание было ответом. Лишь год спустя Брежнев обмолвился об этом предостережении как о наличии маловеров даже в его близком окружении.

В рамках выполнения поручения, даже с самого высокого этажа власти, всегда есть амплитуда действий. Можно ускорить или замедлить, ужесточить или смягчить действие. Более того, можно самый бурный поток пустить в песок. И не будет никакого наводнения.

Блатов прекрасно знал возможности вертикали власти, в том числе силу ее аппарата, но и пределы возможностей. Он приводил в качестве примера действия в 1953 году тогда еще генерала армии А.А. Гречко, командовавшего советскими войсками в Германии, когда в Берлине начались антисоветские демонстрации населения. Блатов тогда работал советником советского посольства в ГДР, и события разворачивались на его глазах.

После первых же митингов, когда угрюмая толпа отказывалась разойтись, когда число демонстрантов стало превосходить численность полиции и факт ввода в город войск не оказывал влияния на обстановку, Гречко получил из Москвы приказ применить оружие.

Как дисциплинированный военачальник, он должен был выполнить приказ, тем более что «берлинские волынки», как окрестила события московская печать, продолжались. Но как политик Гречко понимал, что применение оружия в его прямом огневом предназначении приведет к кровопролитию со всеми сопутствующими политическими и человеческими трагедиями.

Блатов говорил, что он по прошествии пятнадцати лет так и не мог понять, каким образом Гречко в такой степени трансформировал выполнение приказа, что в конечном счете он вылился не в команду «огонь!», а в грубые, но не столь губительные слова: «Прикладом, едри иху мать, прикладом!»

Как бы потом ни пытались возвести в более высокую степень драматизм берлинских событий, но кровопролития там не было. Хотя из Москвы был прямой и жесткий приказ на применение силы.

В этой связи мне вспоминается аналогичная история с противоположной концовкой. Когда в октябре 1956 года тоже генерал армии, но на этот раз уже мой знакомый, а не Блатова, М.И. Козаков, командовавший советскими войсками в Венгрии, получил из Москвы приказ применить оружие, он его никак не трансформировал. Итог — кровавая бойня, тысячи убитых, позор и покаяние через тридцать пять лет.

Берлинская коллизия 1953 года, мне кажется, для Блатова была предметным уроком гибкости политика от аппарата власти в выполнении топорного распоряжения сверху. Думаю, что и в нашей ситуации, в чехословацкой драме он искал такой же выход.

Но здесь вертикаль власти держалась под контролем человека, который сам очень хорошо знал, как могут на стыках властных структур преобразиться идущие сверху указания. Брежнев, принявший на себя полноту триумфа, как он считал, обеспеченного победой над чехословацкой контрреволюцией, а вместе с тем, как оказалось, и ответственности за преступление, дикому не передоверил управление вводом войск в Чехословакию.

Он встретил утро 20 августа на командном пункте, лично, но в присутствии Косыгина и Подгорного, принимал рапорты командовавшего вводом войск, а также представителей разведок и других служб.

Точно так же прекрасно освоивший секреты власти Президент России Б.Н. Ельцин взял на себя командование обстрелом Белого дома из танковых орудий, не передоверив этот жизненный для себя акт никому.

И уж если проводить параллели и перпендикуляры, то стоит упомянуть и злосчастных организаторов ГКЧП, которые, в противоположность и Ельцину, и Брежневу, переложили решение провозглашенных задач на кого-то другого. В результате пренебрежения законами пользования властью получили то, что они получили. Точно так же оказался не владеющим вертикалью власти и ее аппаратом М.С. Горбачев со своими печальными итогами.

Когда случилось непоправимое и советские войска 20 августа 1968 года вошли в Чехословакию, главное наше с Блатовым внимание было сосредоточено на том, чтобы минимизировать ущерб советской политике, как можно быстрее свернуть операцию, ввести отношения в нормальное русло, содействовать тому, чтобы жизнь Чехословакии проходила без вмешательства Москвы. Конечно, это была идеалистическая задача-максимум. Но удавалось что-то сделать и за счет наших аппаратных средств. Два эпизода на этот счет есть смысл привести.

Советское вмешательство в дела Чехословакии было терзающим. Но терзалось не только политическое тело этой страны, на которую сыпались бесконечные упреки и требования Москвы. Терзалась и сама властная структура СССР, ревниво следившая за всеми делами в ЧССР. Ее терзания определялись желанием все сделать по-своему и невозможностью проникнуть в каждую пору чехословацкого общества.

Отстранение от власти Дубчека под жестким советским напором и приход к руководству Гусака в марте 1969 года меняли расстановку сил в Чехословакии. Создавалась новая психологическая ситуация, которую требовалось срочно закрепить, чтобы постепенно ответственность за дела в стране легла на самих чехов и словаков.

Нужно было поставить точку советскому вмешательству. Но как это сделать, когда сложились не только инерция политики, но и механизм влияния с сотнями ориентированных на надзирательские функции высокопоставленных людей?

Финишную черту, по нашему с Блатовым разумению, должен был подвести крупный политический документ, который был сразу наречен нами декларацией. У меня сохранилось тринадцать вариантов этого документа, который от нескольких страниц, представленных первоначально МИДу, разросся до торжественного гимна объемом более сорока страниц.

Для согласования проекта я почему-то ездил в Киев, где встречался на конспиративной квартире с заведующим международным отделом ЦК КПЧ Павелом Ауэрспергом. Все было согласовано.

Но за несколько дней до подписания на заседании политбюро ЦК КПСС этот проект отклонили. Сказали, что еще рано демонстрировать согласие. Из проекта декларации нами было сделано укороченное заявление, которое было принято при первом визите Гусака в СССР. Оставшаяся часть была использована чехословацкими коллегами для своего документа «Уроки событий 1968 года».

Однако в сохраненную нами часть заявления удалось ввести первые подходы к тому, чтобы провозгласить новый характер отношений.

Каким должен быть этот характер? Затрудняюсь теперь уже сказать, кто первым сказал «а», но такая категория была найдена на кончике пера в кабинете Блатова. Это было простое и понятное слово — доверие. Доверие к Гусаку, к компартии, к стране. Доверие Брежнева, ЦК КПСС, Советского Союза.

Из документа в документ, как для печати, так и для закрытой информации советского руководства, пошло циркулировать это понятие. Оно обрастало эпитетами, перебрасывалось в зарубежную прессу и оттуда возвращалось по системе обратной связи уже с авторитетом международного признания. Напоследок оно ложится в текст выступления Брежнева, в положения советско-чехословацкого коммюнике, становится фактором политики, рубежом, после которого надо не вмешиваться, а доверять.

Другой эпизод. Он относится к чуть более раннему времени, чем приведенный выше. В чехословацком руководстве после отстранения Дубчека идет наступление крайних левых сил против центристов, которые в реальности только и могли стабилизировать ситуацию. Подкоп ведется против президента Свободы, на место которого лидер «леваков» Биляк готовит своего сподвижника, и ясно, что в таком случае разгорится новая чистка.

Мы сидим с Блатовым, колдуем над каким-то письмом, думаем, как бы поддержать тех, кто придерживается умеренных позиций в КПЧ. Входит Фоминов, заместитель заведующего сектором Чехословакии. «Позвонил, — говорит, — помощник генсека Александров, спросил, кого можно было бы предложить из Чехословакии кандидатом в лауреаты Ленинской премии мира. У нас есть такая кандидатура — академик Кожешник. У вас нет возражений на этот счет?»

У меня в сознании сразу две ситуации соединились в одну. Говорю Блатову: «Может быть, сейчас лучше не ученого, а политика поддержать, например, сделать лауреатом Ленинской премии генерала Свободу, самая достойная кандидатура!»

Блатов сразу же звонит Александрову-Агентову, в секретариат Брежнева, тот сопротивляется. Блатов добавляет несколько аргументов, и все — кандидатура идет наверх, а через несколько дней президент Свобода провозглашается лауреатом Ленинской премии, поддержка Москвы продекларирована, и никто из левых экстремистов уже не решится устраивать против него подкоп.

* * *

Манера работы над текстом у Блатова была крайне занудной, он словно взвешивал на электронных весах каждое слово, заменял его другим, переставлял местами. Это была полная противоположность арбатовскому письму. Арбатов шел от идеи к слову, сначала формировалась новая мысль, облекалась в первые попавшие слова, а потом, может быть, шла шлифовка текста, а могло и не быть таковой.

Блатов же, если позволить себе говорить дурным стилем, ковырял текст. Шевелил, шевелил его. И из этого переворачивания словесных пластов вдруг вырастало что-то совершенно оригинальное.

Возможно, такая манера проистекала от того, что на исхоженном поле международных отношений вообще очень трудно найти новый поворот, новую ступень в развитии курса, новые слагаемые сотрудничества и т. д.

Полетать работы Блатова над текстом требовалась и подготовительная стадия. Он не любил, да и не мог писать что называется с чистого листа. Нужно было, чтобы на столе лежал хотя бы абсолютно дурной, но кем-то подготовленный вариант. Тогда мысль начинала работать от обратного, отвергая то, что написано, создавать совершенно новое. Но если тот же Арбатов, а еще более, допустим, Бурлацкий или Шахназаров отвергали в принципе предложенный вариант, то Блатов на каждом шагу отвергал конкретную мысль, конкретное слово, трансформируя в конечном итоге весь текст.

Пожалуй, никто не достигал такого совершенства дозированного точного употребления слова, как А.И. Блатов. Ни у кого на столе или рядом не находился такой запас словарей, чтобы найти нужное по калибру и убойной силе существительное или сказуемое.

Не раз возникали ситуации, когда он брал уже готовый текст, всматривался в какое-то слово, шевелил беззвучно губами, будто пробовал это слово на вкус, потом говорил: «Что-то мы здесь не совсем складно сделали, давайте поищем, чем заменить». Брал с полки вращающейся этажерки, которая и существовала-то, наверное, в единственном экземпляре в его кабинете, словарь синонимов, словарь иностранных слов или словарь немецкого языка. Находил другое слово. Потом искал синоним этого другого слова. И вдруг на полотне текста рождалась совсем иная картина, с большей игрой красок, полутонов.

Причем такую работу он мог проводить бесконечно. Ее прерывали чаще всего только внешние обстоятельства. Однажды мы дорабатывали текст традиционного ежегодного приветствия, которое направлялось от имени ЦК КПСС, Совета министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР в адрес руководящих органов Чехословакии по поводу их национального праздника.

Перед нами была поставлена задача — представить текст секретарю ЦК К.Ф. Катушеву, допустим, к 12 часам дня. Но в 12 часов Катушева вызвал к себе Брежнев, таким образом, оставалось какое-то время, причем неизвестной продолжительности.

Что было бы естественным в таком положении для каждого человека? Отложить текст, заняться чем-нибудь другим, хотя бы по телефону позвонить домой. Но такой образ действий не отвечал характеру Блатова, творца, не знавшего покоя. «Ну, что? — говорил он. — У нас еще какое-то время появилось, давайте попытаемся еще поточить немного текст, тем более, мне там не все нравилось».

Со вздохом я смирялся со своей участью прикованного к галере весельника. Доставал свой экземпляр текста, и мы шли от слова к слову, выкорчевывая одни и вживляя другие, будто и не сами сочиняли то, что готовы были уже отстаивать перед начальством.

Так мы сделали еще один вариант. Но Катушев от Брежнева все не возвращался. Пока перепечатывали текст, мы наскоро перекусили. И вновь Блатов обрадовался, что еще выкроилось время для наращивания качества советского приветствия чехословацкому народу.

Блатов опровергал расхожее мнение, будто лучшее — враг хорошего. В результате когда к вечеру появился Катушев и сказал по телефону, что ждет проект послания, Блатов направил ему уже четвертый вариант. И он не был последним — мы сидели уже над пятым. «Жаль, — сказал Анатолий Иванович, — опять не успели дописать, а у нас ведь уже стало что-то получаться».

Жесткая требовательность к тексту, а отсюда и наша постоянная война с самими собой чуть не привела однажды к осложнению международных отношений в масштабах Варшавского договора. Это было в самом начале моего взаимодействия с Блатовым.

Мы вдвоем оказались в качестве советских экспертов на совещании руководителей правящих партий по чехословацкому вопросу в Варшаве в июне 1968 года. С подготовленным в ЦК КПСС вариантом коллективного письма в адрес Дубчека руководителей братских партий познакомили прямо на первой встрече в Варшаве.

Тут же, для экономии времени, эти руководители, то есть Гомулка, Ульбрихт, Кадар, Живков, высказали множество замечаний, потому что кого-то не устраивал текст своей жесткостью, а кого-то мягкостью. Эти замечания стали сразу же вводить в текст. От этого он расширился и потребовал хотя бы элементарного приглаживания.

Сразу же заново проходить текст никто не захотел. Поэтому по предложению Гомулки решили, что делегация КПСС приведет текст в порядок, перепечатает, а утром на другой день раздаст делегациям, те прочтут, и если все в порядке, сразу же подпишут его.

Глава делегации КПСС Брежнев передал проекте поправками секретарю ЦК КПСС Катушеву, тот заведующему отделом ЦК по соцстранам Русакову, а последний отдал его нам с Блатовым, поручив, чтобы все было сделано как надо и чтобы точка зрения КПСС не потерялась в чужих поправках.

Мы поднялись к Анатолию Ивановичу в номер гостиницы на Парк-аллее и сразу кинулись в ремонтные работы. Когда ввели все поправки в текст, ясно стало, что требуется теперь каждое слово друг с другом согласовать. Согласовали, перепечатали, благо машинистки приехали с нами из Москвы.

Стали читать вновь. Видим, что проступают теперь недостатки первоначального варианта. Убрали их. Перепечатали. Возникла диспропорция между новым и старым текстом. Сбалансировали текст. Вновь перепечатали. Нам даже он стал нравиться.

Но Блатов сказал, что на этом нельзя успокаиваться и нам до утра еще хватит работы. «Давайте еще подчистим», — говорил он каждый раз, как машинистки приносили очередной исправленный вариант.

Утром, когда делегации собрались в зале заседаний и через секретариат был роздан текст, Гомулка, быстрее всех читавший по-русски, поднял не одну руку, а сразу две: «Товарищ Брежнев, что это такое? Я совсем не то предложил включить в первый пункт, да и во второй тоже. А эта фраза между абзацами откуда взялась? Ее же не было вчера. Вот, старый текст передо мной».

Ульбрихт поручил просмотр проекта своему члену политбюро Аксену, владевшему русским языком. Тот выступил. И это нас спасло. Аксена, как и Ульбрихта, что-то давно раздражало в советской политике, и он выплеснул накопившееся раздражение, взяв за исходную ноту недоуменные слова Гомулки.

Но если что-то можно было проглотить от Гомулки или от Ульбрихта, если бы он взял слово, то уж это никак не относилось к Аксену.

«Ну, вот что, — сказал Брежнев, — здесь, видимо, не все товарищи поняли, что мы хотели сказать. Мы готовы помочь в этом. Мы, генеральные секретари, останемся здесь, нам есть что обсудить. А члены делегаций соберутся в соседнем зале. Пусть все обсудят, договорятся и доложат нам общую позицию. До обеда им времени хватит».

Так обсуждение было опущено с одного политического этажа на другой, где каждый чувствовал себя спокойнее. Текст вновь поломали, напичкав его угрозами и посулами. На нашу долю выпала только роль литературных правщиков, да и то под бдительными взорами секретарей братских партий.

* * *

Анатолий Иванович Блатов уже лет пятнадцать как ушел из жизни. Его последней работой стал пост советского посла в Дании. А до того он лет восемь работал помощником генерального секретаря ЦК КПСС, пользуясь полным доверием Брежнева, который мог быть уверенным, что более добросовестно и требовательно относящегося к делу человека просто не существует.

Часто возвращаясь к памяти своего старшего коллеги, я пытаюсь выделить некоторые принципы, которыми он руководствовался в своей работе, не провозглашая их во всеуслышание.

Первым его правилом, конечно, был завет всех лекарей, кому доверено физическое, душевное или политическое здоровье других, — не навреди.

Другое его правило состояло в том, что если участие в грязном деле неизбежно, постарайся уменьшить ущерб от него. Пусть не сейчас, а когда-нибудь потом. И уж, конечно, не личный, а тот, что можно было бы назвать высокопарно — общественный.

Еще, я думаю, он был уверен, что можно найти пользу в самом безнадежном деле, если не пожалеть сил, чтобы повернуть его нужной стороной. Помнится, что и здесь также мысль была обращена не к личной корысти.

Ну, а что касается работы над текстом, то тут уж подход его был ясен: пределов совершенству нет, но это не должно останавливать в попытках его достижения.

Если я правильно понял рабочие принципы Анатолия Ивановича Блатова, то, может быть, я в какой-то степени им следовал. Льщу себя надеждой. Но это не главное. Более существенно то, что Блатовжил, работал, соприкасаясь с тысячами людей. И это соприкосновение будет оказывать свое воздействие. Непременно.

АПОЛОГЕТ ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ИДЕЙ - ШАХНАЗАРОВ

Партийный аппарат при Хрущеве и Брежневе, а соответственно и при их преемниках, строился при неизменном сочетании консервативно настроенных кадров и сторонников обновления, причем первых было значительно больше вторых. «Обновленцами» сначала были комсомольские лидеры, пришедшие в ЦК КПСС вместе с «железным Шуриком» — Александром Шелепиным. Однако очень скоро позолота демократического обновления сошла и проявился все тот же жесткий консерватизм, обретший черты неосталинизма.

Параллельно этому шел процесс обновления кадров за счет работников гуманитарной сферы — научных институтов, журналистов и международников. Так в аппарате ЦК КПСС оказались Арбатов, Бурлацкий, Бовин, Делю-син, Богомолов, Черняев, Загладин, Красин, Брутенц, Вебер, Биккенин, Вознесенский, Оников и много других скрытых диссидентов, ставших предтечами отхода партии от железобетонных позиций сталинского марксизма-ленинизма в сторону творческого научного социализма, а точнее говоря — социал-демократизма.

Никто эти потоки осмысленно не формировал, но секретари ЦК КПСС и заведующие отделами, которым доверено было решение кадровых вопросов, подборку людей делали «под себя». Вокруг Андропова, Пономарева группировались прогрессисты, а ближе к Суслову, Капитонову, Демичеву складывались силы консерватизма.

Организационные, а также производственные подразделения ЦК КПСС — промышленные, аграрные — в этом раскладе участвовали меньше. В них шла ротация за счет привлечения обкомовских кадров, настроенных на жесткий консерватизм, хотя они были и далеки от московский игры в политику.

К числу деятельных сторонников демократизации не только общества, но и партии принадлежал и Георгий Хос-роевич Шахназаров, который был принят Андроповым на должность консультанта. Потом он пережил некоторое гонение, но после кончины Суслова был назначен заместителем заведующего отделом социалистических стран, а при Горбачеве стал помощником генерального секретаря. С Георгием Шахназаровым мне довелось познакомиться раньше, чем со многими другими коллегами из аппарата ЦК. Именно он рекомендовал меня сначала Арбатову, а потом Андропову летом 1965 года, а его самого ввел в партработу Федор Бурлацкий.

Шахназаров пришел с должности заведующего отделом календарей Политиздата, где одним из немногих в нашей стране получил партийное взыскание в ходе внутрипартийной борьбы вокруг имени Сталина. Когда готовился проект отрывного календаря на 1963 год, Шахназаров, ободренный решениями XXII съезда КПСС о перезахоронении тела Сталина и выноса его из Мавзолея, вычеркнул из памятных дат приходившуюся на 21 декабря очередную годовщину со дня рождения Иосифа Виссарионовича. На такую экзекуцию он получил согласие секретаря ЦК Поспелова, ведавшего тогда вопросами пропаганды. Правда, Поспелов дал согласие устно, нигде не зафиксировав свою позицию. Календарь в миллионных тиражах разошелся в Москве и во всех республиках, кроме Грузии. Грузинские руководители (тогда первым секретарем там был Мжаванадзе) обратились с письмом в ЦК КПСС, требуя либо принять решение о невключении даты рождения Сталина в календарь, либо устранить допущенный произвол.

Вопрос рассматривался на заседании Секретариата ЦК КПСС, следующего после политбюро высшего органа партии. Попытка Шахназарова апеллировать к Поспелову успеха не принесла, тот открестился от случившегося. Секретариат ЦК принял решение о переиздании календаря в Грузии, а Шахназарову вынес минимальное наказание — «поставить на вид». Снято взыскание было только два года спустя. Это был редчайший случай, когда в аппарат ЦК приняли человека с партийным взысканием, да еще каким! Вынесенным за принижение личности Сталина в массовой пропагандистской литературе.

Судьба вообще была щедра на козни в отношении такого незаурядного человека, каким был Георгий Шахназаров. Причем на кону оказывалась подчас не карьера, а жизнь. Одно из таких злоключений случилось в 1943 году, когда он девятнадцатилетним солдатом оказался на линии прорыва советских войск после Сталинградской битвы. Командир батареи потерял связь с соседями. Послал бойца Шахназарова в деревушку за бугром узнать, кто там стоит. По дороге бойца остановил дозор из двух красноармейцев. Он объяснил им, куда идет, — те потребовали документ. Но у рядовых тогда ничего не было, кроме именного медальона, да и то не у всех. Георгий стал объяснять, что вот он отсюда рядом, идет от своих к своим. Дозорные сомневались, да и неохота им было канителиться с этим чернявым неизвестным солдатом. «Шлепнем его тут, чтобы не возиться», — сказал один и передернул затвор винтовки. Другой остановил: «Совсем мальчишка еще. Пристрелим, а может быть, зря. Отведем в часть, там выяснят, а пока пусть тут посидит». Так они и сидели. Сменили дозор через сутки. Через двое суток Георгий вернулся на свою батарею. Лейтенант удивился: «Так тебя, значит, не убили. Зря я похоронку написал, бланк испортил. Оставлю тебя без довольствия, тогда будешь знать, как пропадать».

Когда Шахназаров, уже работая в ЦК партии, стал готовиться к защите докторской диссертации, его друзья сочувственно хотели, чтобы благожелательно воспринималась его работа теми, чья оценка была определяющей. Был и у меня разговор с одним из академиков от марксизма-ленинизма, входивших в состав ВАК. «Если бы от меня зависело, — сказал ученый муж, — я бы не только докторскую не присудил, но и кандидатской бы лишил Шахназарова. Посмотрите, что он протаскивает: демократия должна быть не только в государстве, но и в партии!» Слава богу, от этого академика не все зависело.

Тем не менее гром разразился. После защиты диссертации Шах стал готовить к изданию брошюру о демократическом развитии советского общества. Еще до того, как брошюра вышла, скрытно действующая цензура донесла избранные места из нее в ЦК КПСС. Донос был направлен прямо секретарю ЦК Суслову. В доносе говорилось, что вместо демократического централизма как основного принципа построения КПСС Шахназаров ратует за принцип демократии в партии, следуя тем самым по стопам югославских, польских и прочих ревизионистов. Хотя брошюра еще не была издана и на верстке не было окончательной визы автора, Суслов вынес вердикт: таким людям не место в аппарате ЦК КПСС.

Незадолго до этого за неугодную публикацию со своих идеологических должностей были сняты Федор Бурлацкий и Лен Карпинский. Расправа с Георгием Шахназаровым означала нарастание тенденции. Начались поиски путей смягчения удара. При поддержке секретарей ЦК Катушева и Пономарева нашлась возможность спрятать Шахназарова за границей. Он был срочно переведен на работу в Прагу, в издававшийся там международный коммунистический журнал «Проблемы мира и социализма». Так вместо исполнявшего обязанности руководителя группы консультантов Шахназарова руководителем этого коллектива спичрайтеров стал Бовин. Положительную роль в сохранении Шахназарова в партийной системе сыграло доброе слово Андропова, ставшего к тому времени членом политбюро и председателем КГБ. Юрий Владимирович высоко ценил профессиональные — аналитические и писательские — способности Георгия Шахназарова, его широкий интеллектуальный кругозор, знание литературной и художественной жизни Москвы. Относился он к Шаху несколько по-отечески и допускал вольности, которые в отношениях с другими себе не позволял. «Ну где же Георгий опять болтается?» — раздраженно и по-свойски говорил Ю.В., не видя среди собранных экстренно сотрудников вызванного также Шахназарова.

Как спичрайтер Шахназаров был особенно силен в подготовке близких ему по идеологической тематике частей крупных докладов, где пространства хватало и для анализа, и для выводов. В силу отсутствия этих условий не любил работать над текстами для кратких выступлений наших вождей. Тут ему места недоставало. Писал текст с видимой легкостью, но в каждый из них вкладывал тщательно продуманные новые идеи, опробованные до этого в менее откровенном виде в своих авторских статьях и книгах.

Главные свои убеждения в неизбежном торжестве демократии Георгий стремился провести прежде всего. Он был убежденный сторонник этого принципа. И поскольку часто возникает противоречие между теорией и практикой, в жизни он действовал абсолютно вразрез своим теоретическим посылкам. Шах, как редко кто другой, следовал любимому постулату Саши Бовина: ты начальник — я дурак; я начальник — ты дурак. Ну какая же здесь демократия?

Карантин Шахназарова за границей продолжался лет пять. Потом его вернули в аппарат ЦК КПСС. Он стал руководить европейским направлением в отделе социалистических стран. Мы не были связаны с ним одной служебной вертикалью, но работали в тесном взаимодействии, что давало возможность наблюдать его и вблизи, и со стороны. Заведующий отделом и секретарь ЦК Русаков привлекал его к подготовке всех важнейших документов. И не было случая, чтобы, получив какой-нибудь подготовленный другими проект, Шахназаров не прореагировал сразу же в духе Чапаева из одноименной кинокартины: все, что здесь говорилось, — наплевать и забыть; слушай, что я скажу!

Правда, стоящие внимания соображения из проектов не пропадали втуне. Георгий их переосмысливал и подчас представлял даже в более выигрышном свете. Но поскольку времени у него не хватало на перелицовывание всего по своему разумению, то подчас текст оставался как бы в развороченном виде. «Ну, теперь уже нечего делать, надо только чуть-чуть выровнять», — заключал Шах и мчался куда-то по своим многочисленным делам.

В таком же духе, далеком от демократических приемов, проводил он и совещания. Практически они всегда получались инструктажами. На неожиданные выступления подчиненных Георгий реагировал однозначно: ну, это мне все ясно, тут ничего нового нет, да и обсуждать нечего! Но тон, которым останавливал он любые речи, выходящие за пределы его схемы разговора, был доброжелательным и свойским, что, кажется, исключало обиды.

Как много раз и при общении с Шахназаровым, и позже, в годы постсоветских преобразований, убеждался я, что между декларированием приверженности демократии и следованием практике такад дистанция, которую силами одного поколения не преодолеть.

В случае Георгия Хосроевича, к счастью, эстафета поколений оказалась благоприятной и сын его, Карен, достаточно органично на практике стал следовать теоретическим установкам отца. Мнение встречающихся с директором киностудии «Мосфильм» Кареном Георгиевичем Шахназаровым одно: это человек доступный для дискуссии, умеющий понять чужую точку зрения, даже если она расходится с его позицией.

Когда Георгий Шахназаров уже после распада Советского Союза работал в Фонде Горбачева, он презентовал мне, к сожалению, мало замеченную критикой свою книгу, посвященную годам его работы помощником Генерального секретаря ЦК КПСС, а затем Президента СССР. Книга состояла из двух частей, она включала воспоминания о политических процессах и обширную коллекцию служебных записок, представленных М.С. Горбачеву, когда тот был на посту руководителя страны. Записки Шахназарова касаются множества частных вопросов, но есть среди них и такие, которые затрагивают систему управления страной. Содержание записок неизменно дальновиднее тех политических ходов, которые в то время как раз предпринимались Горбачевым. Подчас даже создается ощущение, что если бы следовал Горбачев советам Шахназарова, то, глядишь, и СССР не развалился бы, и история пошла бы более благоприятным ходом, и демократия была бы не на словах еще при советской власти. Но в том-то и дело, что между советом и принятием решения находится еще множество слагаемых комплекса управления. Здесь и советы других, здесь и оценка соотношения сил, и боязнь еще большего проигрыша.

Советники государя от Макиавелли до наших дней исходят лишь из части знаний и интересов, которыми руководствуется правитель. История с них не спросит за принятые решения. Она, История, спросит с правителя за проигрыш, жертвой которого стали страна, народ, миллионы граждан. Но и советник государя в ответе перед своей совестью за правильное, эффективное выполнение порученной ему роли. Думается, что Георгий Шахназаров как «советник государя» был на уровне своей миссии, а то, что он оставил в наследие, еще следует изучить. И это было бы на пользу не только растущему полку советников, но и государям.

БОВИН[2]

Когда в первый раз в газете «Известия» в середине 60-х годов появилась статья за такой подписью, английская «Обсервер» заявила, что это псевдоним высокопоставленного советского деятеля. Основанием послужило то, что в статье содержались оригинальные и далеко идущие мысли, к тому же в жизни такая фамилия почти не встречается.

Александру Евгеньевичу было одновременно лестно и обидно мнение английской газеты. Лестно потому, что его мысли были сочтены достойными только руководящего деятеля страны. Ну, а обидно, разумеется, по той простой причине, что вроде бы как наличие реальной фигуры ставится под сомнение.

Потом, когда А.Е. Бовин стал работать в этой самой газете «Известия», стал выступать по телевидению, настала очередь удивиться широкому кругу читателей и зрителей.

Про аналитические материалы Бовина большинство читателей и телезрителей могут сказать: «Я так и думал!». При этом если не обманывать себя, то каждый также должен добавить: «Но почему-то не мог выразить своими словами».

То, что в дореволюционной России определялось словами «каждый Пуришкевич (имеется в виду заядлый антисемит) должен иметь своего ученого еврея», в западной политической литературе получило более общее определение — «серый кардинал». Незримый, бесплотный словно тень, такой тайный советник существует при каждом гласном политике от членов палаты лордов до президентов и королей.

Публичный оратор получает аплодисменты и вотумы доверия, а «серый кардинал» радость воплощения своего труда. Ну и какое-то материальное вознаграждение, дающее возможность вращаться в одном и том же обществе, где жуирует и публичный деятель.

Поскольку в Советском Союзе времен от Хрущева до раннего Горбачева получилось так, что все политические должности занимали люди, прошедшие через партийную работу, — секретарь райкома, секретарь обкома, то они формировались исключительно как организаторы, хозяйственники с большими пробивными способностями.

Брежнев даже по этим качествам отличал друг от друга и деятелей культуры. Он как-то не мог вспомнить имя одного ленинградского поэта и чтобы подтолкнуть память окружающих, сказал: «Ну, этот, пробивной такой, напористый мужик». Тут уж, естественно, собеседники догадались — Александр Прокофьев.

При хороших природных задатках, подчас и с неплохим образованием, партийные вожди сплошь или по крайней мере на 99 процентов не владели навыками политического анализа и политического письма. Они не могли обойтись без «серых кардиналов» или «ученых евреев».

С другой стороны, была часть политически подготовленной интеллигенции, мыслящей на уровне, который требовался для руководящей деятельности. Но в тех условиях эта интеллигенция без опыта партийной работы не могла рассчитывать на выдвижение в руководящие сферы.

Так спрос и предложение сформировали в аппарате ЦК КПСС группы консультантов в различных отделах, в том числе в отделе по социалистическим странам, где руководителем после Бурлацкого, Арбатова и небольшого, но драматичного межцарствия Шахназарова стал Бовин.

В то время как большинство консультантов, то есть авторов речей, заявлений и деклараций, по-современному спичрайтеров и имиджмейкеров одновременно, были москвичами, Бовин пришел из Ростова-на-Дону, где закончил юрфак университета. Тогда как основная часть наших коллег по образованию и первоначальной деятельности были международниками, Бовин начинал трудовой путь с должности районного судьи.

Но не это составляет принципиальное отличие его от нескольких десятков столь же высококвалифицированных и по-своему одаренных людей, сделавших смыслом своей профессии подготовку текстов для выступлений других.

Бовина отличает от других редкая особенность. К ее пониманию я пришел не сразу. Зная и в рабочей, и в бытовой обстановке многих прекрасных спичрайтеров, относясь к ним в равной степени по-товарищески тепло, в каждом мне удавалось вычленить какие-то особенные черты, которые можно было бы воспринять как пример, чему можно было бы поучиться.

Одного характеризует широкий кругозор и умение его сфокусировать на маленьком пространстве текста. Другого отличает глубина проникновения в суть проблемы и способность представить в сжатом виде ее бесконечную многослойность. Третий силен ассоциативностью мышления. У кого-то необычайно сильно представлено аналитическое начало. Кто-то владеет яркой афористической фразой или умением сказать о самом серьезном с проблеском улыбки или оттенком сарказма.

В профессиональном деле написания чужой речи это все — проявления мастерства. Если их знать и видеть, то можно научиться внедрять в любое заказное произведение, дозируя, разумеется, в соответствии с органической способностью того или иного оратбра воспроизвести задуманный прием.

Мне приходилось быть свидетелем, как публичный оратор принимал от своих коллег поздравления не просто с хорошей речью, но и с тем, как он выступил с «тонким намеком», «открытым разговором» или «сокрушительным ударом», которые, как было понятно всем, сам он самостоятельно не сумел бы донести до слушателей или читателей.

Все это дело профессионализма и мастерства, которым можно научиться, приглядываясь к чужому опыту. А вот у Бовина учиться нечему. У него иное качество ума. Это биологическое отклонение от нормы. Человеческая стая такое состояние, такую инаковость редко когда понимает и уж еще реже воздает ей по достоинству.

Если считать, что у каждого городского жителя, занятого в той или иной общественной сфере, в течение жизни набирается примерно десять тысяч человек, с которыми сталкивает жизнь, заставляет знать друг друга и, может быть, здороваться за руку, то в моих десяти тысячах я припоминаю лишь троих с иным качеством ума. И ни об одном из них не скажу, что они преуспели в карьере или в материальном благополучии соответственно своей исключительности.

Когда Арбатов стал директором Института США и учредил журнал «США: экономика, политика, идеология», в состав редколлегии был включен Бовин. «Почему вы это сделали? — возмущенно спросил директора института помощник Генерального секретаря ЦК КПСС Александров-Агентов. — Ведь Бовин же не американист». — «Да, — ответил Арбатов, — но он умный человек, а это встречается реже, чем американисты».

К сожалению, в общественных отношениях доминирует тот подход, который продемонстрировал в этой пикировке не Арбатов, а мой почти однофамилец, кстати сказать, отнюдь не глупый человек. Просто его система мышления предполагала больше внимания шаблону и меньше тому, что не умещается в стандарт.

Поэтому когда уже после развала СССР, в середине 1990-х годов, Бовин закончил срок службы послом в Израиле, его не пригласили в МИД на положение думающего советника по всем вопросам, а поставили в трудовой книжке штемпель: уволен в связи с уходом на пенсию. Зачем нужен неординарный мыслитель чиновникам, которые сильны своей одинаковостью?

Задумываясь о примере неординарного подхода Бовина к чему-либо, я, пожалуй, приведу только эпизоды, связанные с вводом союзных войск в Чехословакию летом 1968 года.

Когда на свет божий появилась записка советника-посланника посольства СССР в Праге И.И. Удальцова с первым упоминанием, как возможного варианта действий, ввода советских и других союзных войск в ЧССР, когда эта идея стала овладевать сознанием советских руководителей, нам, экспертам, связанным с этой проблемой, были ясны отрицательные последствия такого шага. Более того, мы в узком составе четырех человек обсудили в группе консультантов записку, которую Бовин подготовил на этот счет.

Но мы-то всего-навсего обсудили, а Бовин направил ее на имя Брежнева, и не как-нибудь, а через председателя КГБ Андропова, чтобы не потерялась в пути. В этой записке, кажется, были прописаны двенадцать пунктов последствий «крайних мер», включая изоляцию Советского Союза на международной арене и перенапряжение внутренних сил. Жизнь подтвердила все эти последствия.

Смысл записки был настолько вне созданного в КПСС и в стране в целом общественного урапатриотического психоза, что Брежнев даже не решился ни принять каких-либо мер к автору записки, ни вообще прореагировать на нее.

Когда очень узкому кругу людей стали известны день и час ввода войск и мы должны были политически обслуживать это преступление, у нас» с Бовиным состоялся разговор вдвоем.

— Ну, что, Валентайн, — примерно такой была его речь, — мы с тобой оказались по горло в этом дерьме. Что делать? Отговаривать? Бессмысленно. Они уже не принимают никаких доводов. Можно кинуться от безысходности с пятого этажа. Ну и что? Скажут, что психи покончили с собой. Можно положить партбилет на стол. Что тогда? В лучшем случае в закрытой информации для Брежнева появятся две строчки. Танки этим не остановишь. Дело даже не в этом. Ты уйдешь, я уйду. Но придет третий, четвертый. Тогда вместо того, чтобы выбираться из всего этого дерьма, мы глубже будем погружаться. Со всеми последствиями.

В этом была не трусливая, а бойцовская мудрость. Хотя предстояло растоптать самого себя. И вместе с тем как-то уцелеть.

Брежнев видел неоднозначность подхода Бовина к своей политике. И вместе с тем сделал его практически первым пером в команде своих спичрайтеров. Более того, когда Брежневу показали перехваченное на почте письмо Бовина, где он, не стесняясь в выражениях, говорил об ораторе то, что он думает, первой реакцией было решение изгнать его к чертовой матери. Бовина вмиг из аппарата ЦК КПСС без объяснения причин отправили в «Известия». Но прошли год-полтора, и потихонечку, как бы сдавшись на доводы своего помощника Цуканова, генсек вернул Бовина в круг своих людей. Брежнев понял неординарность и ценность для себя таланта Бовина и ставил его вдохновенье на службу своему правлению.

Если бы политику делали речи, а не несоответствующие им дела, то наша страна наверняка должна была бы шагнуть далеко вперед, следуя выступлениям Генерального секретаря ЦК КПСС. Его доклады, особенно на пленумах ЦК партии в ноябре-декабре каждого года, когда утверждался план на предстоящий год, содержали массу перспективных идей, смелых проектов, новых поворотов мысли. Авторство многих из них и словесное оформление большинства принадлежит Бовину.

Но речи того вождя были далеки от реальности. Одни идеалисты радовались, что могли включить в них новаторские соображения. Другие идеалисты радовались тем же мыслям, когда их читали. А твердо стоящая на незыблемости порядков номенклатура в центре и на местах исходила из того, что ничего не должно меняться. Оказалось так, что в это же свято верил и сам оратор, побуждая и поощряя в то же время свой речевой коллектив на поиски совершенства на словах развитого социализма.

Если приглядеться к публикациям самого Бовина, его выступлениям по телевидению, то станет очевидно, что подкупающей чертой в них выступает не информационная сторона, а необычный аналитический срез, нарушающий традицию. Приведу конкретный пример. Когда в конце правления Горбачева власть задумалась об обновлении внешней политики, Бовин первым задался вопросом: зачем Москва и Вашингтон, обжигая руки, таскают каштаны из огня для арабов и израильтян, пусть они это делают сами, но и нам не надо стоять в стороне, а участвовать в ближневосточной политике.

Результатом такого открытия стало направление Бовина послом в Израиль. Там по достоинству оценили его качества, и он пользовался высочайшим авторитетом, каким редко в еврейском обществе располагают люди иной национальной принадлежности.

Работа с Бовиным или чтение его статей утверждают в весьма существенном умозаключении: не бывает стереотипов, не подвергаемых критике. Не знаю, сознательно этого добивается автор или нет, но его тексты формируют именно такой психологический эффект. В любом случае я вижу во всем, что он пишет, огромную ценность. Прежде всего методологическую. Хотя глубоко убежден, что и опираясь на его методику, так, как он, никто не напишет.

* * *

Как и любой человек, имеющий что-то в избытке или недостатке — гигант, толстяк, худющий или коротышка, — Александр Евгеньевич не лишен комплексов, а вместе с тем пристрастий и увлечений. У обычного человека они могут приобрести характер недостатков, а то и пороков. У людей приметных в общественном плане они, скорее, служат свидетельством человечности, добродетелью, годной стать примером для других.

В последние годы советской власти на официальных церемониях Бовин был, пожалуй, единственным из моих коллег, надевавшим все врученные ему советские и иностранные правительственные награды. Поймав как-то удивленный взгляд, он сразу прореагировал: «Заслужил, вот и ношу; дояркам можно — значит, и мне нужно».

Грудь у него широкая, вместительная, действительно под стать природным достоинствам упитанных доярок. Но и на ней не хватало места для всех символов заслуг перед родиной и мировым социализмом. Поэтому некоторые медали свешивались ниже не только груди и живота, невольно напоминая рассуждения аббата Рабле о естественных подвесках своего героя, которые он не скрывал от взоров толпы.

Думаю, что продержись еще власть Советов лет пять-шесть, и уже не Бовин был бы последователем доярок, а академики следовали бы примеру Бовина. С тем же объяснением: ему можно, значит, и мне нужно.

Или представим себе другую ситуацию, скорее анекдотическую, не имеющую отношения к объекту исследования, абстрагированную от конкретики.

Встречаются, допустим, два приятеля, из которых один недавно был у третьего общего их товарища.

— Ты знаешь, — говорит тот, кто был в гостях у третьего, — нашему знакомому грозит беда.

— Что такое?

— Пьет!

— Подумаешь, невидаль. Кто у нас не пьет?

— Так он с утра. И водку.

— Что в водке плохого? Ее с утра и продают.

— Но он ее разводит шампанским.

— Вот это интересно. Он зря делать не будет. Надо попробовать.

Вот так. Что бы ни делал Бовин, ему все под стать. Человек увлечений, при тучной комплекции он иногда погружался в кампанию похудения. Однажды специально ушел в отпуск, чтобы жить за городом, не есть, не пить и сбросить минимум двадцать килограмм. Почти по одному кг в один нерабочий день.

И что интересно, программу даже превзошел. Сразу сшил по новой фигуре черный костюм покроя смокинг. Войдя в комнату, где сидели его коллеги, он развернулся на каблуках, разведя руки в стороны: «Voila! Элегантен, как рояль».

Такое невероятное жертвоприношение собственного тела на алтарь подтверждения волевых качеств не помешало Саше Бовину примерно в том же темпе набрать утерянный вес и даже по инерции превзойти его. Что имело самой большой издержкой необходимость пошива нового костюма, на этот раз с неизмеримо большим расходом средств на материал.

Незадолго до отъезда из Израиля Бовин написал мне в письме, что поставил задачу снять с себя минимум 50 кг. Посетившая посольство России в Израиле эксперт по архивам МИДа Г.И. Тахненко рассказывала, что посол устроил ей шикарный обед на берегу моря, исключительно из экзотических морепродуктов. Как положено, к столу было подано во льду великолепное белое вино. Но сам Бовин ни до чего не дотронулся, не пригубил рюмки вина, ограничив себя минеральной водой «виши».

Как я понял, он не хотел ничего чужого везти домой. Когда мы созвонились при его приезде в Москву, программа оказалась выполненной.

Чтобы добиться поставленной цели, Бовин пошел на невиданный для посла шаг: он отказался от положенного ему по штату личного повара.

Между прочим, я не исключаю, что именно этот сокрушающий основы посольского мироздания акт и предопределил решение мидовских чиновников не оставлять Бовина в штате министерства.

По своему опыту знаю, что когда я работал помощником Председателя Совмина РСФСР с правом иметь закрепленную машину с двумя профессиональными водителями и отказался от этого, сказав, что буду ходить на работу пешком, мой поступок был воспринят как личное оскорбление сразу всех равно номенклатурных коллег. Чиновничий менталитет не терпит исключений.

Облик каждого человека создает представление о состоянии его рабочего места. Всегда кажется, что подтянутый на английский манер джентльмен должен работать за идеально прибранным письменным столом, а журналист с протертыми рукавами клетчатого пиджака быть заваленным папками вырезок, гранок с прилипшими к ним остатками бутербродов.

Действительно, рабочий кабинет каждого творческого человека представляет особый, свойственный только ему мир. Вот, например, кабинет моего доброго знакомого, бывшего обозревателя «Нового времени» Л.А. Безыменского. Это — лавка древностей, музей истории нашей страны и всей Европы. На стене снимки разных лет, в том числе где он, еще молодой офицер, допрашивает на Сталинградском фронте фельдмаршала Паулюса. Вот он рядом с одним канцлером ФРГ, с другим. Вот глобус, что подарил ему классик германской литературы. Да и сам письменный стол — тот, за которым работал то ли финн, то ли карел, но главное, мыслитель О.В. Куусинен. Все здесь дополняет портрет историка, как колбы и реторты позволяли бы воспроизвести облик алхимика.

Ну, а что отличает рабочий стол Бовина? Папки? Книги? Картотека? Заморские сувениры? Ничего подобного. Шаром покати. Идеальная чистота. Пылинки нет на столешнице. Если собирается материал к крупной публикации, то в ящике стола появляется толстенная амбарная книга, называемая им вполне правомерно «гроссбух». В ней в четкой последовательности будущего расположения материала — факты, цитаты, ссылки. Все заполнено четким круглым почерком, чтобы не нужно было голову ломать, разгадывая собственные иероглифы.

Потом на стол клался чистый лист бумаги и первой попавшейся шариковой ручкой выводился набело текст. Он не сочинялся на бумаге, а наносился на бумагу полностью сформулированным в лобастой голове.

Машинистке никогда не приходилось уточнять ни одного слова, потому что все было написано каллиграфически четким почерком. Таким образом, непроизводительные операции исключены. Вся черновая работа проходила задолго до того, как слово оказывалось на кончике пера. Когда Бовин закончил посольскую жизнь и вернулся в журналистику, на его письменном столе появился компьютер и все вышедшие за его подписью статьи и книги были напечатаны им самим и не требовали потом никакой правки.

Для такой работы нужен особый режим, которому всегда мешают начальники, коллеги, члены семьи, знакомые с их телефонными разговорами и заглядыванием в дверь. Такие неприятности исключить нельзя, общество всегда выше возможностей человека, сильнее его.

Отдавая себе отчет в несоизмеримости сил, Бовин развел свою работу и общественное вмешательство в свои дела по времени. Он встает в пять утра и садится за письменный стол или усаживается где-нибудь на веранде, если работать приходится за городом.

К тому времени, когда все отойдут ото сна и будут мешать друг другу, у Бовина уже пройдет две трети эффективного рабочего времени. Дальше опять можно будет работать внутри головы, не вынося собранные мысли на бумагу.

Из всех авторов, писавших для Брежнева, Бовин один строго держался такого расписания. И как ни странно, точно такого расписания придерживался и Брежнев. Только поздоровавшись и выкурив вместе по сигарете, один вспоминал, как он в годы работы секретарем обкома с утра выезжал в дальние районы, а теперь может позволить себе только побродить с ружьем или без него по лугам и болотам. А другой, ничего не вспоминая, садился сочинять нетленку для собрания сочинений партийного вождя.

Возможно, общность такой редкой одержимости встречать солнце за началом рабочего дня прибавляла симпатии генерального секретаря к его долголетнему спичрайтеру и заставляла прощать такие выпады и проступки, за которые другому было бы несдобровать.

Однажды Саша Бовин сочинил стихи, связав их с новосельем моей семьи. Они примечательны тем, как он воспринимает собственную участь партийного речеписца, которая была у нас общей. Стихотворение называлось «Плач консультанта» и включала строки:

Утром, днем и в вечер

В ленинском ЦК

За речами речи

Ткет его рука.

Ночью, как в тумане,

Собственной жене

«Анатоль Иваныч!» —

Я шепчу во сне.

«Анатоль Иваныч» — имелся в виду А.И. Блатов, с которым я тогда работал в неразрывной паре. О себе Бовин с не меньшим основанием мог бы сказать: «Леонид Ильич! — я шепчу во сне». В вышедшей в 2003 году обширной биографической книге Бовина «XX век, как жизнь» «Плач консультанта» приведен полностью. И напрасно Саша не адресовал его себе.

Еще одно четверостишие Бовин преподнес мне при обстоятельствах, о которых стоит сказать особо. Был близок закат брежневского застоя, цензура и слежка были абсолютными. К этому времени из СССР выслали Солженицына, уехал Ростропович, не возвратился Аксенов. Вместе с тем наряду с самиздатом процветал «тамиздат». И одну из запретных книг, привезенных тайно «оттуда», «Воспоминания» Надежды Мандельштам, подарил мне Бовин в шумно отмечавшийся в ресторане «Москва» день моего рождения.

Чтобы не оказаться на дыбе в случае, если книга ненароком попадет в неподходящие руки, Бовин написал на развороте обложки наши имена в несколько интимном преломлении «Вале» от «Саши». И неизвестно было, какой или какая Валя и какая или какой Саша. А эти два имени соединялись строками:

Ну, что ж, что стукнуло полста

И сила ушла в знания,

Поскольку память не пуста,

Пиши воспоминания.

Вот все эти страницы и служат моим откликом, может быть, запоздалым, на этот дружеский совет или пожелание. Со своей стороны, в этой связи могу сказать еще то, что жизнь каждого человека стоит того, чтобы зафиксировать на бумаге по крайней мере избранные места. Только материализованная память не исчезла и, может быть, даже чему-то учит. Так что я переадресовываю совет Саши Бовина и каждому другому, кто прочтет эту книгу или рукопись, есди судьба не сложится в пользу ее издания.

ГАЙДАР, СЫН ГАЙДАРА И ОТЕЦ ГАЙДАРА

Грустно думать, что по нынешним быстроходным меркам его уже давно нет. Тимур Гайдар среди многих завещаний, которые оставил своими поступками, мыслями, переживаниями, главным сделал чувство товарищества, романтической близости людей, породненных не обязательно всеми чертами характера, а одной-двумя, и среди них обязательно порядочностью.

Когда-то поэт Григорий Поженян сказал о нем: «Праздничный мой друг». Я не соглашусь с этим. Тимур был товарищем и другом не только в пору праздничного застолья. Его не нужно было звать, чтобы он разделил минуту скорби и горьких переживаний. В таком случае он не ждал приглашений. Слово участия, сочувствия, поддержки многого стоит, помогая людям обрести уверенность в себе, а то и веру в жизнь. Рядом с ним находили приют люди с нелегкой, подчас перебитой судьбой.

Припоминаю, как встретил в кругу друзей, собравшихся на его 50-летие в декабре 1977 года, в прошлом яркого журналиста и общественного деятеля Лена Карпинского. К тому времени Лен не только был изгнан из печати за статью с критикой цензурных порядков в искусстве, но и вообще лишился партбилета и работы по обвинению в причастности к диссидентской деятельности. Он сидел, забившись в дальний угол комнаты, казалось, стеснялся своей внутренней подавленности, затер-тости вида и поношенности наряда.

Без нарочитого внимания, но в порядке светского общения Тимур подводил к Лену Карпинскому других гостей, которые могли бы если не помочь, то приободрить этого теряющего веру в себя талантливого человека. Через какое-то время Лен будто преобразился, распрямилась спина, взгляд оторвался от пола, он включился в общий разговор.

Тимур Гайдар всю жизнь прослужил военным, часто ходил в военно-морской форме, с погонами, на моей памяти, от капитана второго ранга до вице-адмирала. Привязанностью к морю гордился; как любой «морской волк», любил подержать в руке трубку. Но как курильщик в основном смолил сигареты. Эта двойственность оказалась символичной. Будучи военным по профессии, он по натуре сформировался не просто гражданским, но и по-интеллигентски мягким человеком, склонным к либеральным подходам и абсолютно чуждым той железобетонной позиции, которой придерживалась в идеологических и военных вопросах газета «Правда», где он прошел путь от собкора до военного редактора.

Публицистика Тимура была лиричной, с очевидными красками романтичности, которую он унаследовал от своего отца Аркадия Петровича Голикова, оставшегося в истории под псевдонимом Аркадия Гайдара. Даже когда Тимур выезжал как военный корреспондент на места боевых действий от Кубы до Афганистана, то в центре репортажей оказывались не сражения, а люди, их истории полны героики и трагизма.

Мне довелось познакомиться с Тимуром и сразу же близко сойтись в 1968 году, когда я вместе с делегацией партработников КПСС во главе с секретарем ЦК И. В. Капитоновым находился в Югославии. Секретари обкомов, составлявшие костяк делегации, с рвением выискивали в югославском опыте враждебные КПСС и марксизму-ленинизму, а значит, всему социалистическому миру черты. Подключение Тимура Гайдара, работавшего тогда собкором «Правды» в Югославии, к делегации помогало как-то противостоять кондовым, почти сталинистским оценкам советскими партийцами югославской ситуации.

Тимур убежденно, но в мягкой манере, оперируя конкретными фактами, показывал гостям, что особенности политики Югославии отражают специфику ее истории, стремление упрочить свои позиции в Европе, и ни в коем случае не нацелены на нанесение ущерба СССР.

Эта делегация предваряла планировавшийся визит Брежнева в Югославию, и от ее выводов зависели возможности сдвигов в наших отношениях. Но состав делегации предполагал скорее негативные выводы, чем позитивные. Поэтому я предложил, а Тимур принял предложение приехать с делегацией в Москву и участвовать в подготовке отчета о поездке. К сожалению, последовавшее вскоре обострение обстановки в Европе из-за чехословацкого кризиса затормозило развитие советско-югославских отношений.

Надо признать, что ни одна публикация Тимура Гайдара из Белграда не играла на руку противникам улучшения наших связей с Югославией. Он умел находить такие сюжеты, которые пополняли копилку взаимной дружбы и в то же время не позволяли держимордам от идеологии выставлять против них цензорские рогатки.

Если бы на месте Гайдара был какой-нибудь журналист, лишенный его чувства гражданской ответственности и понимания ценности добрых связей наших стран, он мог бы накопать много грязи в угоду царившим в советской пропаганде догматизму и ксенофобии.

Когда через три года я уходил из ЦК КПСС с некоторым повышением в Совет министров Российской Федерации, руководитель нашей консультантской группы Саша Бовин сказал: «То, что ты уходишь, понятно, человек всегда ищет, где рыба, но кто мог бы работать на этом месте?» Я ответил без колебаний: Тимур Гайдар.

Эта кандидатура была согласована с заведующим отделом социалистических стран, секретарем ЦК КПСС К.Ф. Катушевым, и мне было поручено передать Тимуру приглашение на новую работу во время моей поездки в Югославию в числе сопровождающих Л.И. Брежнева в октябре 1971 года. Посоветовавшись со своей женой Ридой, Тимур принял предложение. Состоялся перевод Гайдара из редакции газеты «Правда» в аппарат ЦК КПСС. Он приступил к работе, расположившись в оставленном мною ему в наследство кабинете.

И вдруг случилось событие из ряда вон выходящее. Это как убегающий с поля боя враг стреляет не глядя, а пуля-дура может найти свою жертву. Не прошло и двух недель работы Тимура в аппарате ЦК КПСС, как без уведомления его непосредственного руководителя Бовина Гайдару объявили, что переход с одной работы на другую отменяется и он возвращается в редакцию «Правды». И никаких объяснений.

Только через какое-то время стала понятна логика происшествия. При назначении в ЦК КПСС в то время согласие КГБ уже не запрашивалось. С этим было покончено еще во времена Хрущева. Но постфактум КГБ информировали о кадровых назначениях. И если в КГБ был запас компрометирующей грязи, он преподносился в один адрес — М.А. Суслову. Сидевшие в белградской резидентуре КГБ сторонники жесткой сталинской линии в отношении Тито и югославской модели социализма накопали пригоршню непроверяемых и неопровергае-мых сведений, вроде того: один из наших проверенных друзей во влиятельной югославской газете сказал, что Гайдар ни в грош не ставит советский опыт, полагая, что Югославия идет давно впереди Советского Союза.

Камень попал в цель. Суслов вынес вердикт: человеку с такими взглядами не место в аппарате ЦК КПСС. И не имеет никакого значения, что слова навета ничем не подтверждены. Толи места в «Правде» не оказалось, толи это была отговорка, но Тимур на какое-то время оказался без работы.

Слава богу, в «Правде» руководство было человечнее. Наветы, как не имеющие доказательств, отвергли; Тимура назначили сначала заместителем редактора по военному отделу, затем редактором, а через какое-то время он получил и редкое для военного журналиста генеральское звание, выраженное в военно-морской форме, — контр-адмирала.

Как многие дети «больших родителей», Тимур, мне кажется, немало комплексовал, опасаясь, как бы внимание и честь, отдаваемые ему, не адресовались на самом деле Аркадию Гайдару, Тому же способствовали и нелепые шутки не всегда тактичных окружающих, особенно обыгрывавших название повести «Тимур и его команда».

По этой же причине он долгие годы не решался писать ни воспоминаний, ни очерков об отце. Наверное, не я один убеждал его в необходимости сесть за этот труд. Также я был убежден, что воспоминания его жены, Ариадны Павловны Бажовой, о ее отце, замечательном сказочнике Павле Бажове, авторе «Малахитовой шкатулки», нужны и современникам, и потомкам.

Оба они, став уже безукоризненно самостоятельными фигурами (Тимур — в журналистике, Рида — в исторической науке), опубликовали согретые памятью и любовью к своим отцам, классикам русской литературы, одновременно мемуарные и исследовательские работы.

Пройдут годы, новые поколения литературоведов найдут потерявшиеся в истории факты, но то, что могли сказать сын Гайдара и дочь Бажова, не заменит никто.

Хотим мы того или нет, но фамилии именитых предков остаются наследственным капиталом, передаваемым из поколения в поколение. Мне кажется, что Б.Н. Ельцин не случайно выбрал из трех групп, готовивших проекты экономических преобразований, самую оторванную от практики команду Егора Гайдара. И это произошло не из-за того, что в детстве Ельцин читал повести Аркадия Гайдара, а скорее по другой памяти. Как первый секретарь Свердловского обкома партии, Борис Николаевич участвовал в открытии дома-музея Бажова в Свердловске. Там он и познакомился с дочерью уральского сказочника, узнал о родстве двух писательских фамилий. Да и будучи потом в Москве первым секретарем горкома КПСС, он имел возможность добрым участием помочь семье Гайдара, конкретно Егору Гайдару в решении одной бытовой проблемы. Еще когда Егор Гайдар работал в журнале «Коммунист», Борис Николаевич, откликнувшись на обращенную к нему просьбу, разрешил передать Егору квартиру скончавшейся бабушки. Убедительных юридических оснований у Егора не было, но Ельцин понял, что стоило сохранить родовое гнездо за внуком замечательного советского писателя, к тому же оказавшимся внуком ельцинского земляка Павла Бажова. Добрые дела не забываются ни теми, к кому они обращены, ни теми, кто их совершает. Симпатию вызывает человек, которому мы оказываем помощь, тем более если она нам ничего не стоит.

Отношение Тимура Гайдара к своему сыну Егору было трепетным. В отрочестве он называл его ласково — Егорушка. Да и сын иначе как «мамуленька» и «папуленька» родителей не называл. Они стремились, чтобы к поступлению в вуз Егор подошел максимально подготовленным, особенно в отношении английского языка, без чего уже нельзя было рассчитывать на служебный успех.

Тимур, конечно, надеялся, что сын выберет специальность поближе к роду деятельности отца и дедов, но Егор сам ориентировался на более рациональную сферу деятельности — экономика, первоначально — экономическая география. Первые же публикации Егора были отмечены глубиной познаний и широтой привлекаемого сравнительного материала. В разговорах по телефону, при встречах Тимур неизменно интересовался: «Ты видел в «Коммунисте» статью Егора, каков?»

В период разодранности общественного мнения в середине 80-х годов статьи Егора Гайдара отличались поиском новых путей, обеспечивающих развитие социализма.

Взлет Егора Гайдара к вершинам власти и реформаторства в России стал для Тимура естественным предметом гордости и новых переживаний. Он не принимал никакой критики в адрес провозглашенной Егором политики реформ. Вместе с тем он видел общественное отстранение от начатого Егором курса шоковых преобразований, а следовательно, и от автора этого пути.

Однажды в разговоре я сказал, что хорошо бы Егор проявил хотя бы в речах понимание тех тяжестей, которые обрушились на народ, чтобы не было похоже на подобие сталинского подхода: лес рубят — щепки летят. Людям нужно хотя бы сострадание к ним.

Тимур ответил, что это невозможно. Он обращал внимание сына на то, что стоит показать себя ближе к людям и их невзгодам. Егор ответил, что это было бы для него неестественно, он не может искусственно подлаживаться под переживания, терпеть не может демагогии и кривления душой.

На какое-то время у нас с Тимуром прервались отношения. Выслушивать какую-то критику в адрес политики реформ он был не в состоянии. А разговаривать в начале 90-х годов, абстрагируясь от тягости всеобщего бытия в России, было невозможно.

Конечно, Егор не хотел ни разрушать экономику, ни разорять людей, он даже обещал снижение курса доллара к рублю. Скорее всего, и от всей экономики и социальной политики социализма он не предполагал отказываться. Просто упрощенно подойдя к развязыванию разрушительных процессов, он не сумел удержать ситуацию под контролем. Думаю, что таких капиталов, которыми обзавелись оказавшиеся рядом с ним ловкачи, он не нажил. Скорее всего, он начал дело, к которому не был готов, оказался в кругу людей, которые вертели им по своему усмотрению. Ему бы надо было, как он сначала и полагал, уйти через пол года с капитанского мостика. Но он и этого не сумел сделать. В результате его политика была обречена на негативное восприятие большинством населения.

Как-то году в 95-м, когда я работал в журнале «Международная жизнь», позвонил Тимуру и предложил выступить в том издании на любую тему. Тимур к тому времени нигде не работал и, как большинство профессионально пишущих людей, должно быть, вынашивал какие-нибудь литературные или публицистические сюжеты. Чтобы мое предложение не было абстрактным, я назвал несколько тем, касавшихся прошлой журналистской практики Тимура: Куба и ее соседи, Югославия и Балканы, офицерская жизнь и воинская честь, Афганистан. Тимур откликнулся первоначально живо, обещал подумать и перезвонить. Через какое-то время сказал, что он отстал от современных взглядов на прошлые сюжеты, а за что-то новое браться не хочет. Условились, что вернемся к поискам стыковки интересов позже.

В 1999 году, когда я стал работать в менее политизированном и более светском журнале «VIР-Premier», редакция решила опубликовать серию материалов о разного рода увлечениях: об экстремальном спорте, о путешествиях, о собирании коллекций. В этом же ряду я предложил Тимуру написать эссе о том, что такое трубка для заядлого курильщика и любителя хорошего табака. Тимур мог бы это написать очень красиво, с детальным показом атрибутики курильщика трубки и вскрытия таинств удовольствия, получаемого от хорошей трубки.

Тимур зажегся идеей. Мы стали говорить о возможных иллюстрациях, о сроках работы. Условились созвониться еще раз. Не дождавшись ответа, я позвонил ему вновь. Услышал неожиданные соображения. «Знаешь, — сказал Тимур, — почему-то так получается, что все, что бы и где бы я ни сказал, оборачивается какими-то ловкачами от журналистики против Егора. Уверен, что даже рассказ о курении трубки вывернут так, будто я воспеваю сталинизм, ведь все знают, что Сталин курил трубку, и это же припишут Егору. Мы с Ридой обсудили все и решили нигде не выступать, чтобы не дать никакого повода использовать наши слова во вред Егору».

Подход Тимура, да еще подкрепляемый ссылкой на Риду, был ясен, понятен и не предполагал переубеждения. Так, мне кажется, вторично, но уже в иной взаимосвязи отца и сына, проявилось чувство самоотречения человека, накрытого тенью авторитета самого дорого лица.

Когда через несколько лет хоронили Тимура Аркадьевича Гайдара, в траурном зале Центральной клинической больницы собралось много народа. Друзья, писатели, журналисты воздавали дань уважения таланту, душевному благородству и другим добрым качествам Тимура. Официальные лица, а их было немало, выражали преимущественно сочувствие его сыну, стремясь при этом к тому, чтобы Егор Тимурович запомнил их к нему расположение.

Людская слава, память и известность изменчивы. Мне бы хотелось, чтобы из поколения в поколение жили добрые притчи Аркадия Гайдара, чтобы продлилась жизнь согретых теплом сердца репортажей и книг Тимура Гайдара и чтобы поскорее сошла с России тень разрушительных реформ, связанных с именем Егора Гайдара.

ОТРИЦАНИЕ ОТРИЦАНИЯ КАК ЗАКОН ДИАЛЕКТИКИ.

Размышления о знаменитом почти однофамильце

Позвонил мне как-то в 1996 году работавший в ИТАР-ТАСС, а в прошлом мой коллега по ЦК КПСС Л.А. Они-ков и предложил написать рецензию на книгу А.М. Александрова-Are нтова, бывшего помощника Генерального секретаря ЦК КПСС. Леон Аршакович обосновывал свое предложение тем, что автор, к тому времени уже покойный, был мне хорошо знаком, поэтому личные впечатления как нельзя лучше подходили бы к оценке глубокого содержания книги.

Но именно в силу знания личности автора я и не смог принять предложение. Мягко выражаясь, критическое восприятие своего почти однофамильца исключало возможность спокойного, рассудительного размышления о достоинствах книги. Перед глазами стоял бы конкретный образ желчного, суетного царедворца, и он загораживал бы в моем сознании черты увлеченного политика и цепкого полемиста, который должен был бы предстать перед читателем при прочтении рецензии на книгу.

И сейчас, в этих записках, мне доставляет немало труда держать себя в рамках доброжелательности к человеку, с которым меня объединяло долголетнее сотрудничество и столь же протяженное пикирование, острые столкновения от малого до большого, от толкования слов до оценки политики, от стиля речи до признания правомерным или нет ввода союзных войск в Чехословакию.

Но и не писать о нем я не могу, потому что честно задумываясь над тем, кто в наибольшей степени служил для меня как положительным, так и отрицательным примером в работе спичрайтера и помощника секретаря ЦК, должен признать, что таким был именно Андрей Михайлович Александров-Агентов. Для краткости позволю себе называть его просто своей же фамилией — Александров.

Когда я работал консультантом ЦК и был занят только подготовкой текстов и разработкой позиций, А.М. Александров виден был в одних качествах как заказчик проектов выступлений своего работодателя, требовательный выразитель его интересов и сам выступающий ярким автором текстов.

Когда же на меня легли обязанности помощника высокопоставленных советских деятелей, а ими были последовательно председатель Совета министров РСФСР и три секретаря ЦК, они же кандидаты в члены и члены политбюро, то тут Александров оказался перед моим внутренним взором в качестве более опытного человека на сходной должности, только рангом выше, поскольку его начальник был начальником моих начальников.

Если у нас в стране не было и нет никакой системы подготовки спичрайтеров, то тем более не могло быть и речи о системе подготовки помощников высокопоставленных руководителей. Каждый действовал по прецедентам, на свой страх и риск. Чужой опыт приобретал ценность, тем более, если его можно было вычленить из общей аппаратной работы, если он был виден в обыденном, будничном взаимодействии.

* * *

Как спичрайтер А.М. Александров выступал в двух ипостасях. С одной стороны, он сам мог написать текст в любом жанре — от дипломатической ноты до доклада на съезде партии. С другой стороны, он выступал как заказчик, умевший поставить задачу перед привлекаемыми специалистами и квалифицированно определить качество чужой работы.

Первые контакты с А.М. Александровым были для меня во многом необычными. Значительно старше меня по возрасту и положению, он в разговоре никак не проявлял субординационной разницы, когда речь касалась существа дела, по которому я командировался к нему из МИДа, то есть написания проекта выступления Брежнева или вопросов общего плана.

Совсем необычным было выражение признательности с его стороны после завершения нескольких сеансов нашего сотрудничества. Причем первый раз он, не застав меня на работе, позвонил домой и передал ничего не знавшей моей жене, что благодарит за участие в подготовке материала для Л.И. Брежнева. Когда дома мне почти с трепетом сказали об этом звонке, я был признателен Андрею Михайловичу за столь щедрый вклад в упрочение моего домашнего статуса. Да и вообще, слова признательности за работу для меня были совершенно непривычны, поскольку в МИДе почти все, что было написано, уходило куда-то бесследно и делалось как само собой разумеющееся.

По образованию, длительному опыту работы в МИДе А.М. Александров был сложившийся международник.

Начав дипломатическую карьеру еще в 1942 году в работе по германскому и скандинавскому направлениям, он затем окунулся с головой в общую проблематику отношений между Востоком и Западом, включая разоружение и гонку вооружений.

Его первым непосредственным начальником была деятельница ленинской генерации, посол СССР в Швеции А.М. Коллонтай, а закончил он карьеру дипломата или, вернее сказать, карьеру чиновника МИДа в должности помощника министра иностранных дел А.А. Громыко. Причем если к первой сохранил теплые чувства уважения младшего к старшему, то ко второму — неприязнь уязвленного самолюбия от чиновничьего бездушия и капризного помыкательства.

Длительная загранработа, прочная учеба и требовательность к себе, живой интерес ко всему окружающему позволили накопить глубокие знания, в том числе владение пятью европейскими языками, и широкую эрудицию. Все это сочеталось с умением быстро и стройно создать на чистом листе законченный текст.

Как ни покажется странным, судьба А.М. Александрова, хоть и родившегося после Октябрьской революции, в 1918 году, впитала в себя какие-то черты участи крепостного раба, полностью зависящего от воли хозяина. Лет пять он работал помощником Громыко не потому, что хотел этого, а потому, что министр не хотел его никуда отпускать, загружая полностью работой на себя.

Когда Брежнев в 1960 году стал Председателем Президиума Верховного Совета СССР, он попросил Громыко выделить ему в помощники кого-нибудь из дипломатов высшей квалификации. Громыко оценил важность выдвижения к Брежневу знакомой фигуры и предложил ему своего помощника Александрова. Так, можно сказать, была заключена купчая на передачу крепостной души от одного феодала другому, и 1961 года Александров стал работать при Брежневе.

Вместе с Брежневым еще за год до отставки Хрущева перешел в ЦК КПСС и Александров, оказавшись таким образом партийным функционером.

Став Первым, а затем и Генеральным секретарем ЦК КПСС, Брежнев сохранил Александрова в качестве своего помощника, высоко ценил его, введя в число депутатов Верховного Совета СССР и в состав ЦК КПСС, наградив множеством орденов, включая два или три ордена Ленина.

Но и помудровал немало начальник над подчиненным, называя его в лучшем случае просто Андреем, а то и Андрюхой. Были со стороны генсека и вторжения в личную жизнь его помощника. И швыряние не только проектами речей, но и более тяжелыми предметами. Словом — все, что положено творить с дворней на крепостном дворе.

Аналогичная ситуация была и во многих других звеньях партийно-государственного аппарата. Просто в участи А.М. Александрова это было более заметно в силу наиболее высокой иерархической поставленности Брежнева и его окружения. Да и посудачить о своих коллегах все эти люди были большими любителями, в том числе и Брежнев мог одному подчиненному рассказать, как он отчитал другого.

Нервностью, а иногда истеричностью в отношениях с другими отличался и сам Александров. Причем его нервность и несдержанность выплескивались подчас на безропотных технических подчиненных, что, казалось бы, никак не должно было вязаться с внешней рафинированной интеллигентностью.

Несколько раз он закатывал истерики с требованием наказать машинисток за небрежно выполненную работу. Естественно, обосновывал свои действия тем, что его работа предназначалась для высшего руководителя партии. Вроде бы в таком случае требовательность могла сойти за оправданную. Но другие помощники генерального секретаря тоже работали на этот же высокий адрес, однако проявляли корректность, особенно в отношениях с людьми, которые по своему положению не могли позволить себе ответить аналогичным образом.

Из-за суетливой, взрывной манеры поведения обрел Александров-Агентов несколько пренебрежительных кличек, которыми одаривали его сотрудники аппарата. Звали его «Воробей», а соответственно и «Воробьев» за внешнюю схожесть с этой маленькой, щуплой, постоянно снующей птахой. Именовали его и словом «Тире», а от этого «Тирехой» от дефиса, соединяющего обе половины фамилии.

Естественно, так называть помощника генерального секретаря могли только за глаза. Если бы он от кого-нибудь услышал такое оскорбление, тут бы не миновать дуэли или жалобы прямо на высочайшее имя по поводу унижения не его достоинства, а достоинства руководителя ЦК КПСС.

В древнем Риме существовала формула «оскорбление Величества», которая применялась для защиты имени и авторитета цезаря. Кажется, Александров полностью воспринял эту формулу, переложив ее не только на советского цезаря, но и на себя, поскольку работал прямо на него.

* * *

Одно из таких проявлений защиты «Величества» мне запомнилось по моей работе в аппарате Совмина РСФСР в 70-х годах.

На имя председателя правительства России Соломенцева как кандидата в члены политбюро ЦК КПСС поступали все материалы, которые рассылались по партийному руководству. Поступил как-то и проект речи Брежнева, с которой тот должен был выступить где-то в союзной республике.

Получив этот проект, я как помощник Соломенцева внимательно его прочел и нашел массу положений, нуждавшихся в исправлении, особенно в том, что касалось республик. Мне было известно, что из моих прошлых коллег в написании проекта принимал участие Николай Шишлин. Ему я и позвонил, чтобы передать замечания. Мой давний товарищ также в силу сложившихся отношений сказал: «Мы сейчас дорабатываем проект, ты пришли обратно текст, чтобы можно было поправки учесть прямо по страницам».

О своих замечаниях я сказал Соломенцеву, и тот тоже счел, что надо передать их в рабочем порядке тем, кто пишет текст. Так я и сделал, вернув проект через Общий отдел ЦК с просьбой передать в рабочую группу.

И вдруг — взрыв. Звонит мой однофамилец: «Что это значит? Генеральный секретарь разослал текст своей речи, а Соломенцев выступаете массой поправок! Это что — оппозиция? Я сейчас пойду к Леониду Ильичу, покажу это возмутительное отношение к подписанному им тексту».

С трудом мне удалось урезонить разбушевавшегося «Воробьева», сказав, что никакого отношения поправки к Соломенцеву не имеют, можно жаловаться на меня, если это нужно, а не на него, поскольку я послал замечания не в плане политической оценки, а в порядке технического исправления неточностей.

Потом Шишлин мне рассказывал, как он вместе с другими коллегами охлаждал гнев помощника генерального секретаря, оскорбившегося, можно сказать, за непочтение к «Величеству». Хотя в данном случае отмечались лишь недостатки работы спичрайтеров «Величества».

Методы общения А.М. Александрова с сотрудниками аппарата иногда представлялись прямо-таки коварными, хотя оправдывались они в его представлении высокими целями — желанием обеспечить качественное выполнение работы для Генерального секретаря ЦК КПСС.

Помню, как на заре работы в ЦК КПСС мне поручили подготовить проект выступления Брежнева на митинге советско-монгольской дружбы в Улан-Баторе. При этом Арбатов, мой тогдашний начальник, подчеркнул, чтобы я никому за пределами отдела не показывал проект, пока его не посмотрит он и не одобрит Андропов.

Проект у меня был готов, хотя собственного удовлетворения он не вызывал. Арбатову же никак не хватало времени заняться им. Следовательно, его и в глаза не видел Андропов. Время визита в Монголию между тем приближалось.

Вдруг мне звонит Александров, неизвестно откуда проведавший, что проект у меня. Просит показать текст чисто в рабочем порядке, чтобы можно было совместно подумать, чем насытить речь. Мои ссылки на необходимость показать Арбатову и Андропову отводит тем, что разговор вообще останется между нами, к тому же он мог бы договориться с тем и другим, если бы они были на месте.

Я поддался этому фальшивому заверению, передал текст. И моментально вызвал на свою голову гром и молнии.

Текст помощнику генерального секретаря не понравился. Он сразу же, без минуты промедления, позвонил Андропову с выражением возмущения по поводу неготовности проекта выступления. При этом начал с верхней ноты, заявив, что вообще сейчас пойдет к Брежневу и предложит отложить визит в Монголию из-за отсутствия на должном уровне подготовленного текста выступления.

Зная истерические особенности характера звонившего, Андропов понимал, что тот действительно может побежать накручивать Брежнева и тогда не помогут никакие заверения, что все будет сделано к сроку. Еле-еле он отговорил Александрова от раздувания дела, заверив, что через два дня текст будет готов.

Тут же была создана сборная команда с включением в нее нескольких мастеров экстракласса, в том числе был даже ушедший уже из аппарата ЦК КПСС Бурлацкий.

Текст был быстро слеплен, пройден Андроповым и в официальном порядке представлен Брежневу. Но для всех, кого он задел, и для меня в первую голову, стал предметным уроком необходимости с крайней осторожностью воспринимать какие-либо заверения моего однофамильца.

Столь некорректное отношение к доверительным рабочим отношениям делало необходимым проявлять повышенную осторожность при обсуждении с А.М. Александровым или в его присутствии политических вопросов. А без этого невозможно обойтись при отработке документов, в которых и должна формулироваться политическая линия.

* * *

На моем участке работы наибольшие противоречия у меня с однофамильцем возникли при оценке ситуации в Чехословакии и отношений с Дубчеком летом 1968 года. Тогда советское руководство склонялось то к жесткой позиции и подготовке к вводу войск в Чехословакию, то к продолжению переговоров.

Когда Брежнев и другие члены Политбюро ЦК КПСС поехали в конце июля 1968 года на полустанок Блок-Пост для участия в советско-чехословацких переговорах в Чиерне-над-Тиссой, руководители КПСС были полны намерений в 24 часа двинуть танки через границу. Для этого туда были стянуты войска.

По ходу переговоров воинственный заряд стал пропадать, и вскоре в условиях недостаточности собственных аргументов Брежнев стал терять воинственность.

Там же, на полустанке Блок-Пост, в салон-вагоне для коллективной работы над документами, а также в купе, в которых мы жили и работали, в вагоне-ресторане, где вместе столовались, у нас шло постоянное перетягивание каната дискуссий, при котором мой однофамилец тянул в сторону силового решения, а я клонил к спокойствию и переговорам.

Помню, как в очередной раз взорвался мой однофамилец по ходу одного из обсуждений вариантов заключительного коммюнике. «Это — тот случай, когда ваши пилюли и микстуры политических переговоров ни к чему не приведут, — срываясь на крик, говорил А.М. Александров, — здесь нужны хирургические методы решительных действий».

Казалось бы, что такой призыв мог исходить от исполинского роста громилы с короткой шеей и квадратным подбородком. Но с призывом к военным мерам выступал худенький, даже тщедушного сложения интеллигент в очках.

Противоположность речи и облика была разительной. И мне казалось, что только полностью ассоциируясь со своим шефом, проникнувшись его духом огромной воинственности, мой однофамилец мог искренне верить в то, что он говорит.

«Ну вот, опять склонились к вашей гнилой позиции», — словно сетовал помощник генерального секретаря, когда после Чиерны советские руководители отложили план немедленного ввода войск в Чехословакию и решили собраться на более широкое совещание в Братиславе, чтобы еще раз предоставить Дубчеку возможность самому выводить ситуацию из кризиса.

И как лихорадочно блестели глаза из-за толстых стекол очков А.М. Александрова, когда близкая его настроениям точка зрения восторжествовала и Политбюро ЦК КПСС решило ввести войска в августе 1968 года в Чехословакию. «Увидите, — говорил он, повторяя слова Брежнева или свои собственные, ранее сказанные ему, — через пять лет все забудут о Чехословакии, как забыли столь же быстро о Венгрии. А страна будет для нас спасена».

Понятно, что разговоры, в которых столь обнаженно была выражена точка зрения «ястреба», с противоположной стороны можно было вести только переминаясь «на мягких лапах», с использованием более обтекаемых фраз, чтобы в любой момент можно былр прикрыться щитом недостаточной понятости, избежать опасных в ту пору упреков в ревизионизме. Вместе с тем в закамуфлированном разговоре расчет был на то, что изощренный в придворном политиканстве ум моего однофамильца быстро справится с «текстом между строк». Его воинственные тирады, собственно говоря, о таком понимании и свидетельствовали.

* * *

Если политическая ассоциированность Александрова с Брежневым вызывала подчас недоумение, то организационное срастание помощника генерального секретаря с интересами его высокопоставленного шефа было достойно уважения.

А.М. Александров как бы проигрывал в себе всю роль, которую должен был сыграть Брежнев в том или ином мероприятии. И поскольку помощник был более квалифицирован в системе международного общения, чем генеральный секретарь, то он явственно понимал свое положение конечной инстанции. После него уже никто ни исправить, ни дополнить ничего не мог.

Отсюда — высочайшая требовательность к себе и окружающим, когда дело касалось выполнения функций генерального секретаря. Это понимание собственной роли последней инстанции — чрезвычайно ценное и вместе с тем крайне необходимое качество для той работы, которую в советские времена выполняли люди, называвшиеся помощниками того или иного высокопоставленного политического деятеля.

Можно было видеть, что и Брежнев исходил из того, что тот участок его работы, которым занимался Александров, прикрыт с абсолютной надежностью.

Примечателен такой эпизод. Осенью 1971 года Брежнев совершил трудный, долго подготавливавшийся визит в Югославию. Попутно по дороге в Белград был сделан заезд в Венгрию, а на обратном пути — остановка в Софии.

Главным звеном в этой цепи были переговоры с Тито. К их подготовке были привлечены Блатов, в то время заместитель заведующего отделом социалистических стран, и я — консультант того же отдела.

Венгерский этап был чисто парадным, он не требовал большой проработки, а болгарский — чуть более насыщенным, но им занимались другие наши коллеги.

Нам с Блатовым казалось, что после переговоров в Белграде мы останемся среди сопровождающих почти в роли туристов. Действительно, не будем же мы вмешиваться в дела других?

Но только мы разместились в правительственной резиденции в Софии, как в мой номер позвонил А.М. Александров: «Зайдите, пожалуйста, ко мне». Зашел. «Вы читали речь, которую Леонид Ильич будет произносить при вручении ордена Живкову?» — сразу же спросил помощник генерального секретаря. Отвечаю, что видел текст, который готовили другие товарищи. «Если видели, почему же не исправили? — последовал уже не вопрос, а упрек. — Вам что, нужно специальное поручение, чтобы довести текст до того уровня, чтобы он подходил генеральному секретарю?»

Мои попытки прикрыться тем, что эта работа поручена другим и неудобно вторгаться в чужие дела, успеха не имели. Собеседник был категоричен: «Найдите Блатова, возьмите эту речь и еще одну — тост, сделайте как надо. Времени у вас — три часа».

Нашел Блатова. Мы с ним повздыхали над несбывшимися планами по-своему распорядиться временем, провели ремонт текстов без большой уверенности в том, что делаем лучше, но, по крайней мере, по своему пониманию. Отдали Александрову. И сразу же получили взбучку за то, что не исправили вовремя текст заключительного коммюнике.

Думаю, что больших оплошностей во всех этих бумагах нашими коллегами допущено не было. Они тоже специалисты и ответственные люди. Мы могли позволить себе отстраниться от них, уповая на кого-то, что же касается А. М. Александрова, то он себе этого позволить не мог. Поскольку отчетливо понимал, что за ним дальше никого нет и он должен быть уверен в безукоризненности всей подготовки.

Конечно, он мог обойтись и без нашего участия в исправлении текстов. Мне не раз хотелось огрызнуться в таких случаях: «Если надо переделать, вот возьмитесь сами, время еще есть!» Но что-то удерживало от такой бестактности. И это было не данью старшинству, а пониманием какой-то рабочей необходимости, которую я не сразу осознал.

Много позже первых контактов со своим однофамильцем, когда и самому было нужно переделывать тексты выступлений и полностью отвечать за них, мне стало ясно, что без постоянной подпитки за счет притока новых соображений, да и просто слов со стороны других людей не обойтись.

Складно пишущий человек всегда в состоянии сочинить по сложившейся схеме любой текст. Но если делать это изо дня в день, вырабатывается страшно стойкий трафарет. Слова, как патроны в натренированной руке, быстро заскакивают в обойму речи. Скорость обеспечивается, но качество — теряется.

Мне неоднократно доводилось видеть первоначальные варианты текстов речей, написанные А.М. Александровым. Знаю, что делал он их с той скоростью, с какой мог диктовать или печатать на машинке. Текст сразу же выходил безукоризненно грамотным, гладким. И к сожалению, малосодержательным, насыщенным внешними приемами пропагандистской зажигательности.

А.М. Александров знал эту опасность выхолащивания речи. Поэтому должен был преодолевать внутреннее сопротивление временных подручных вроде меня, чтобы исключить стопроцентную шаблонизацию текстов.

Хотя давая поручения, как, например, Блатову и мне по исправлению проекта речи при вручении орденов болгарским руководителям, мой однофамилец не перекладывал на нас свои обязанности. Потому что после нас он непременно сам еще раз редактировал текст. Но этот вариант уже впитывал какие-то дополнительные наши подходы.

Конечно, в представлении большинства читателей газет и зрителей телевизионных передач все выступления казались сделанными чуть ли не под копирку. Это большинство удивилось бы, если бы узнало, сколько копий подчас ломалось, прежде чем Брежнев прошамкает какую-то очередную невнятицу. Наверное, и сам «пламенный оратор» едва ли смог бы отличить позавчерашнюю речь от завтрашней. Но для такого профессионала, каким был А.М. Александров, пропустить что-то, что вызывало у него самого хотя бы какое-то сомнение, представлялось немыслимым.

К тому же всегда существует, пусть и ничтожно маленькая, группа людей, представителей редкой профессии составителей чужих речей, которые быстро отследят промах, допущенный на высоком уровне. Тогда… Тогда одной колкости достаточно, чтобы провалиться сквозь землю. Потому что самый строгий обвинитель — не начальник, а ты сам, если твои всевидящие коллеги обнаружили промашку, когда ее уже невозможно исправить.

В представлении А.М. Александрова как помощника Генерального секретаря ЦК КПСС не было мелочей в работе. Любая деталь, фраза, поза, если речь шла о руководителе партии, не могла быть проигнорирована вниманием. Планы визитов, посещений, система рассадки участников встреч, последовательность выступлений просматривались им со скрупулезной тщательностью.

И это было правомерно. По уровню общей подготовки, светскости, не говоря уже о понимании политических проблем, он был во многом выше всего окружения Брежнева и, разумеется, его самого. От этого — возрастание внутренней требовательности, убежденность в том, что не замеченная им недоделка может так и остаться до тех пор, пока об нее не споткнется оратор.

В то же время А.М. Александров никогда не пытался заслонить собою Брежнева. Он мог процитировать написанные им же самим слова, зачитанные Брежневым, но только для того, чтобы прояснить его позицию, а не весомость своих слов. При этом никогда бы не позволил себе сказать, что он сам автор начальственной речи.

В этом, как ни странно, было полное расхождение с системой самооценки Брежнева, который как раз не делал различия между собой и стоящей над ним величиной, будь то аппарат партии, сама партия или вся страна.

Помню, как Брежнев на заседании делегаций стран Варшавского договора в Софии, весной 1968 года, в узком кругу членов советской делегации чихвостил Чаушес-ку, соединяя его слова с позицией Румынии. И противопоставлял этому свое «я», которое ассоциировалось с понятиями «КПСС» и «Советский Союз». «Какого хрена он мне сует свою позицию, когда вся его Румыния у меня в кармане поместится», — примерно такими тирадами комментировал Брежнев только что прошедшую встречу с глазу на глаз со своим румынским партнером.

Не соединяя себя с Брежневым, А.М. Александров не прочь был подчас показать свою причастность к большой политике. Так, при характеристике своей работы над кандидатской диссертацией он не нашел ничего лучшего, как сказать членам Ученого совета: «Описывать политику всегда скучнее, чем ее делать».

Естественно, эти слова полетели от одного к другому с ядовитым пояснением: Андрей Михайлович с присущей ему скромностью сказал (и далее приведенная выше цитата с большим или меньшим расширением текста).

Хотя нередко слова А. М. Александрова выдавали комплекс ущемленного честолюбия, нельзя не признать, что роль помощника генерального секретаря при немощном руководителе партии и государства обретала какие-то гипертрофированные очертания. Разумеется, А.М. Александров и в то время, когда Брежнев был в полном здравии, лучше него разбирался в нюансах международных отношений.

Когда же Брежнев после перенесенных в середине 70-х годов заболеваний стал терять память, связность речи, способность реагировать на вопросы собеседников, на его помощников легла чудовищная по сложности исполнения задача: так создавать тексты не только публичных речей, но и памяток к беседам, чтобы в одном выступлении были обозначены и начало, и конец встречи, чтобы были заранее заложены ответы на еще не поставленные вопросы и содержались заверения рассмотреть их в будущем.

В те годы, примерное 1974 по 1982, окружение Брежнева не просто «играло короля», оно его держало под локоток, устраняло все, что могло бы представлять какую-то неожиданность для теряющей мыслительную способность головы.

Самая трудная задача решалась моим однофамильцем, который отвечал за вопросы взаимоотношений с США и другими странами Запада (за исключением Германии, где куратором был в те годы Блатов). Понятно, что американцам на встречах с Брежневым не только не хотелось войти в положение больного старца, но наоборот, было важно максимально точно сориентироваться в обстановке, извлечь пользу для своей позиции.

Помощник генерального секретаря должен был проявить изворотливость ума, чтобы задрапировать общими словами краткой памятки неспособность Брежнева вести полноценные переговоры и вместе с тем показать его одобрение той позиции, которую он вроде бы доверил изложить министру иностранных дел и другим советским руководителям.

Интересно, что косметическая работа над политическим портретом Брежнева продолжалась не только при его встречах с иностранными руководителями, но и по их окончании. Создавались записи бесед, в которых Брежнев представал перед неискушенным читателем вполне активным собеседником. Делалось это просто: кивки головой интерпретировались в записи как реплики, один зачитанный текст разбивался на части с вкраплениями слов иностранных собеседников.

Так накладывались румяна на бесцветный текст словесного портрета, который в виде записи переговоров рассылался широкому кругу членов ЦК КПСС, ложился в архив, чтобы не только у современников, но и у потомков создать совершенно превратное представление о дееспособности терявшего рассудок неограниченного правителя Советского Союза.

* * *

Если на финише жизни Брежнева роль А.М. Александрова как главного сочинителя гласных и негласных выступлений партийного руководителя приобрела особый, тайный смысл, то это не означает, что она была чисто технической в условиях, когда его шеф был еще здоров и активно вел переговоры.

Политическая линия во все времена формировалась в значительной мере по ходу подготовки к переговорам или выработки текстов крупных выступлений на съездах и пленумах ЦК партии. И здесь роль А.М. Александрова также была немаловажной. И неоднозначной.

Сферой его наибольших интересов и знаний были отношения с США, вопросы разоружения и гонки вооружений. По моим представлениям, скорее он был традиционным проводником идей холодной войны. Однако в этом своем качестве лучше, чем многие другие, мог чувствовать край советских возможностей. Поэтому его активность не шла в направлении обострения отношений, а предполагала нахождение компромиссов на выгодных для СССР условиях. Это — немаловажное обстоятельство в условиях, когда в окружении Брежнева «ястребов» было, пожалуй, больше, чем «голубей». Интересно, что в отношении США А.М. Александров, по сути, ассоциировался не только со стратегией, но и с тактикой министра иностранных дел Громыко, которого в личном плане прямо-таки ненавидел.

Хуже, чем отношения с Западом, А.М. Александров чувствовал характер связей с Востоком, со странами социализма и с развивающимся миром. Его подходы к проблематике этих регионов, пожалуй, отличались некоторой ходульностью, а что касается социалистических стран, то и явным упрощением. Егооголтелая воинственность в отношении политики Дубчека служит тому наглядным примером.

Как помощник Генерального секретаря ЦК КПСС занимаясь проработкой вопросов реальной и крупной политики, А.М. Александров никогда не терял навыков технической реализации множества возникающих попутно дел. Он мог сесть за пишущую машинку и быстро настучать рабочую записку, так как не мог позволить себе обращаться к Брежневу с рукописным текстом. Правда, предпочтение при возможности отдавал услугам стенографического бюро, за теплое отношение к которому считался заядлым «стенографилом». Мог сделать перевод текста или даже небольшого разговора.

Набор приведенных деловых качеств моего однофамильца, которые я сейчас выбираю из своей памяти, по прошествии многих лет после нашего сотрудничества, позволяет говорить о нем как о далеко не заурядной фигуре в партийном аппарате КПСС. Даже на фоне других примечательных фигур его достоинства не оставались незаметными.

Наверное, поэтому его держали при себе долгие годы министр иностранных дел Громыко и Генеральный секретарь ЦК КПСС Брежнев.

Вместе с тем выдающиеся рабочир качества А. М. Александрова, если смотреть на него не с дистанции двадцати лет, а с позиций того времени, когда мы были в одном аппарате, словно перечеркивались чертами характера, для оценки которого и по прошествии времени я не могу собрать силы, чтобы найти такую же сумму добродетелей.

Наверное, поэтому если бы я спросил себя, когда стал работать составителем текстов чужих выступлений, а потом и помощником секретарей ЦК, членов политбюро, кто служил мне рабочим примером, я ни за что бы в то время не назвал А.М. Александрова.

И вместе с тем при строгом самоанализе прошлой работы, по прошествии многих лет, не могу не признать, что не поверхностно, а глубинно, подкорково мой подход ко многим сторонам работы формировался под влиянием опыта взаимодействия с Александровым-Агентовым.

Это было некое отрицание отрицания, которое в конечном итоге рождало позитив.

Думаю, что таким же могло быть восприятие плюсов и минусов в его характере и работе не только у меня, но и у многих наших общих коллег. В этом, наверное, проявляется сила незаурядной личности, достоинства которой в конечном итоге оказываются главными для окружающих даже при огромном количестве сопутствующих им недостатков.

* * *

По прошествии года после кончины Брежнева мы с Александровым-Агентовым оказались в неотдаленном соседстве в дачном поселке Усово, где размещалась часть цековской номенклатуры. Оказывались еще вместе в одной шумной компании при встречах Нового года, несколько раз подряд на две-три недели бок о бок в крохотном санатории Тесели, что существовал в Крыму на бывшей даче Горького, рядом со строившейся помпезной резиденцией Горбачева.

После смерти Андропова и Черненко мой однофамилец ушел на пенсию, работал до конца перестройки советником министра иностранных дел СССР. В общении он становился все более уравновешенным, словно терял колючки, которыми прежде встречал каждого собеседника.

Его отношения с женой, жгучей брюнеткой, которая, кажется, слегка комплексовала из-за его пристрастия к работе со стенографистками, обращали на себя внимание окружающих некоторой учтивой отстраненностью. Он называл ее в основном по имени-отчеству — Маргарита Ивановна, иногда обращался по имени Рита, но всегда на «вы». Она отвечала ему тем же.

В Тесели можно было видеть, как они располагались на кедровой горке, но если один погружался в чтение, то другой прогуливался. И если один читал роман на английском, то другой — на французском. И никогда — одновременно на русском, будто избегали встречи на могущем возникнуть общем пространстве русской речи.

В один из сезонов отпусков мы поехали вместе с Андреем Михайловичем в экскурсию в Херсонес под Севастополем. Сидели рядом в микроавтобусе, и он стал вспоминать свои прошлые приезды в Крым. Оказалось, что он гостил там по разного рода обстоятельствам около 50 раз от нескольких дней до двух месяцев, чаще всего сопровождая своего Брежнева.

«Представьте себе, — сетовал А.М. Александров, — я не был ни разу ни в Херсонесе, ни в других достопримечательных местах, оставаясь всегда словно привязанным к Леониду Ильичу. Ведь из Москвы каждый день приходили в полном объеме шифровки и вся другая информация, материалы к политбюро. Все это надо было успеть довести до сведения Брежнева, согласовать с ним поручения, получить его подпись под срочными решениями. Из Москвы звонят, торопят, а он говорит: «Не мелочись, пойдем поплаваем!» И бывало так, что я плыву рядом с ним и все, что прочел, ему передаю. А он никак не реагирует. Полфразы выслушает и уйдет под воду с головой. Потом вдруг скажет: «Что же это ты мне не досказал про письмо Ярузельского?» Хорошо еще, что телефонные аппараты на берегу были. Придет ему в голову какая-то мысль в ходе моего рассказа, сразу поворачивает назад. К телефону — и звонит. Но это не часто бывало. В основном же что-то скажет или рукой махнет. Вот и вся реакция. Интерпретируй его как хочешь».

Развалины Херсонеса настроили нас на воспоминания о других свидетельствах истории, с которыми каждому довелось соприкоснуться. В рассказах А.М. Александрова доминировали не, казалось бы, яркие встречи Брежнева с руководителями множества стран и посещение десятков столиц, а эпизоды почти сорокалетней давности времен его работы начинающим дипломатом в Швеции.

Пребывание в окружении Брежнева и путешествия с ним вместе сливались в памяти моего однофамильца в одно сплошное функционирование.

Откликнувшись на проведенные мною параллели истории Херсонеса с картинами Самарканда, Герата, Боголюбова или Тракая, Андрей Михайлович неожиданно сказал со вздохом: «Завидую, что вам удалось много повидать в нашей стране». «Но ведь вы тоже немало поездили по России и Союзу», — возразил я. «Быть-то я там был, — еще более сокрушенно продолжал он сетовать, — но ничего кроме сообщений для печати и текстов выступлений Леонида Ильича, в которые надо было вносить правку, перед глазами не проходило».

При последней нашей встрече в Тесели Андрей Михайлович с удовольствием говорил, как ему удалось наконец-то через множество лет вновь побывать в Швеции и на этот раз вести переговоры в личном качестве советского представителя. На шведском языке. Никому ни в чем не помогая и не пользуясь ничьими услугами, даже переводчика.

Наверное, он был бы в Скандинавии прекрасным послом, способным высоко держать престиж страны как политик и как редкостно образованный и светски воспитанный человек, может быть, уникальный экземпляр из породы homo soveticus.

Но кто бы тогда создавал нетленные произведения Генерального секретаря ЦК КПСС? Кто бы формировал монументальную фигуру партийного лидера, очищая архивные экземпляры его выступлений от невнятицы междометий? Кто бы, наконец, точнее других интерпретировал мысль руководителя КПСС, которая могла родиться у него при погружении с головой в воды Черного моря?

Судьба распорядилась ответить на эти вопросы однозначно: помогать Леониду Ильичу Брежневу в его бессмертной деятельности должен был Андрей Михайлович Александров-Агентов.

Та же судьба отпустила моему однофамильцу всего несколько лет полностью пенсионной жизни, в основном уже в положении вдовца, чтобы в книге воспоминаний материализовать память о хорошо известном ему советском политическом Олимпе.

Я думаю, что это должна быть очень интересная книга. Хотя умышленно не стал ее читать, опасаясь, что в таком случае ни за что не записал бы эти не навеянные книгой впечатления о ее авторе.

КРОНПРИНЦЫ В РОЛИ ОРУЖЕНОСЦЕВ.

РАССКАЗ О ДВУХ САМЫХ ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫХ СОВЕТСКИХ СПИЧРАЙТЕРАХ.

С реминисценциями

Не исключено, что два политических деятеля, которые окажутся вместе в этой главе под рубрикой «Спичрайтеры», могут обидеться за принижение их роли в современной истории. Поэтому заранее оговариваюсь, что признаю их положение в 80—90-х t-одах в качестве активных участников политических процессов. Вместе с тем в моем повествовании они представлены и в другой своей ипостаси — авторов наиболее крупных выступлений и разработчиков принципиальных позиций стоявшего над ними политического деятеля — Генерального секретаря ЦК КПСС, Президента СССР М.С. Горбачева.

Речь идет о бывших заведующих отделами ЦК КПСС, о бывших секретарях ЦК КПСС, о бывших членах Политбюро ЦК КПСС, о бывших советниках Президента СССР, о двух докторах наук и академиках — Медведеве Вадиме Андреевиче и Яковлеве Александре Николаевиче.

Родом оба из одной и той же исконной русской нечерноземной местности — с Ярославщины, причем не из городов, а из деревень. Для тех, кто знаком с демографическими особенностями России, ясно, что малая родина налагает глубокий отпечаток на формирование людских характеров. А эта зона несла самое тяжелое ярмо крепостничества, что сдавливало сознание не только предков, но и наших современников, делая их не столько хозяевами положения, сколько лицами в услужении. Горбачев ввел Медведева и Яковлева в состав партийного руководства на первом же проведенном им съезде КПСС, весной 1986 года. Смысл был очевиден — разбавить традиционный состав партийных руководителей, прошедших обкомовский путь, людьми, взятыми из менее традиционного научного аппарата партии.

В целом таких менее традиционных функционеров было избрано тогда в состав секретариата ЦК три человека — кроме Медведева и Яковлева еще Добрынин. Из них только Медведев имел опыт работы на выборной партийной должности — был секретарем Ленинградского горкома КПСС по идеологии. К тому же и последующая работа его на протяжении 15 лет на посту ректора главного партийного учебного заведения — Академии общественных наук — делала его фигуру более привычной для руководящей партийной должности.

Добрынин, проведший 24 года на должности посла в США, казался «белой вороной», явно предназначенной для того, чтобы изменить до полной противоположности международную деятельность КПСС, превратить соответствующий отдел ЦК в мини-МИД, подручный Генеральному секретарю ЦК КПСС.

На новых, нетрадиционных секретарей ЦК ложилась и еще одна нетрадиционная задача: они становились главной опорой Генерального секретаря ЦК КПСС в подготовке его выступлений, призванных обосновать и сформулировать политику перестройки.

Вскоре выявилось, что Добрынин по характеру, опыту работы не вписывается в решение ни этих, ни других партийных задач, и в ЦК КПСС он продержался не более одного срока.

Если раньше, при Брежневе и его первых преемниках — Андропове и Черненко, тексты выступлений генеральных секретарей писали их помощники с привлечением специалистов из различных отделов ЦК, а также ученых, журналистов, то для Горбачева впервые такая работа была поручена самому высокому партийному уровню — секретарям ЦК Яковлеву и Медведеву.

Первоначально состав помощников Горбачева как генерального секретаря был весьма ограничен. Два помощника — Лущенков и Болдин — работали с ним, когда он был еще секретарем ЦК по сельскому хозяйству. Оба они были аграрниками, хотя и с разным опытом: первый — практик, второй — газетчик. Они создавали хорошую опору в организационном плане, недаром Болдин вскоре стал заведующим Общим отделом ЦК КПСС, но меньше подходили для подготовки крупных политических выступлений.

Из состава помощников своих предшественников Горбачев оставил только высококвалифицированного международника Шарапова. Менее чём через год в группу помощников был включен более склонный к теоретическим обобщениям Черняев, бывший до этого заместителем заведующего международным отделом. А вскоре этот состав пополнился еще и академиком Фроловым, возглавлявшим некоторое время журнал «Коммунист».

Затем группа помощников стала еще больше разрастаться за счет людей, склонных к теоретической работе. В нее вошел Шахназаров, бывший до этого первым заместителем заведующего отделом социалистических стран, который сменил Шарапова, уехавшего послом в Болгарию.

Когда Горбачев стал сочетать обязанности партийного руководителя с функциями главы государства, состав его группы помощников пополнился еще учеными Шаталиным, Петраковым и опытными работниками партаппарата Остроумовым и Гусенковым. В эту группу вошел вскоре и маршал Ахромеев.

Таким образом, формировался мощный личный штаб Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР Горбачева, где у каждого был свой немаловажный участок. Все, хотя не в равной степени, могли участвовать в подготовке речей и публикаций. К этой работе привлекался и главный редактор журнала «Коммунист» мудрый человек Биккенин. Однако главными советчиками и творцами выступлений оставались два секретаря ЦК КПСС — Яковлев и Медведев. Они менялись местами работы в рамках аппарата ЦК КПСС, не оставалось неизменным и положение обоих в партийной иерархии. Яковлев вернулся в аппарат ЦК КПСС и был назначен заведующим отделом пропаганды еще до проведенного Горбачевым XXVII съезда КПСС. При этом вышестоящим над ним идеологом оказался человек противоположных взглядов на перестройку — Лигачев.

Секретарями ЦК Яковлев и Медведев стали одновременно — с марта 1986 года, при этом Яковлев сохранил за собой заведование отделом пропаганды, а Медведев стал заведующим отделом социалистических стран.

Главной задачей Медведева стало преобразование отношений с союзниками, чтобы, с одной стороны, они больше отвечали сами за свои дела. С другой стороны — чтобы в этих странах произошла смена поколения руководителей, то есть чтобы ушли со своих постов такие ветераны, как Гусак, Кадар, Живков, Хонеккер, Цеденбал. Хотя остальные ветераны (Чаушеску, Кастро, Ким Ир Сен) были также нетерпимы для Горбачева, но до них руки не могли дотянуться.

Поскольку до прихода Медведева в отдел соцстран я работал помощником его предшественника, секретаря ЦК Русакова, то достался в виде наследства, явно неприятного на первых порах новому секретарю ЦК. Медведев, конечно, нуждался в человеке, который помог бы ему квалифицированно разбираться в новых для него делах. В этом плане я ему подходил. Но в то же время он был полностью настроен на волну Горбачева с его трудно скрываемой неприязнью ко всему сложившемуся до него аппарату. И в этом плане само мое наличие, должно быть, вызывало у секретаря ЦК оскомину. В дальнейшем, когда Медведев убедился, что никаких особых привязанностей у меня к Русакову и всей старой части аппарата нет, наши отношения выровнялись.

К тому времени, когда Медведев довел до конца разрушительную часть миссии и добился с катастрофическими издержками для Советского Союза и всей социалистической системы устранения большей части «стариков» в руководстве стран Варшавского договора, отношения между двумя руководителями идеологического направления — Яковлевым и Лигачевым — приобрели откровенно конфронтационный характер.

Тогда Горбачев провел сложную перестановку руководящих кадров с полным устранением некоторых фигур. Медведев, как и ранее Яковлев, был поднят на уровень члена Политбюро ЦК КПСС. Яковлева Горбачев снял с идеологического направления и поставил куратором международного. Лигачева направил на руководство сельским хозяйством. Добрынина уволил в отставку. А единоличным руководителем идеологического направления сделал Медведева.

Причем в идеологическую епархию Медведева попадало еще два представителя партийного руководства — кандидат в члены политбюро Бирюкова, отвечавшая как заместитель председателя Совета министров СССР за социальнокультурную сферу, и секретарь ЦК Лукьянов, на которого было возложено курирование правовыми вопросами.

Наряду с изменением и расширением сферы деятельности Яковлева и Медведева участие в написании текстов выступлений для Горбачева по-прежнему оставалось их главнейшей задачей. Таким образом, уровень основных спичрайтеров повысился до максимального предела — два члена Политбюро ЦК КПСС. Такого в партии не было никогда. Да и вообще такое положение трудно себе представить. На каждом из них лежала ответственность за свои участки, а надо было делать что-то совсем другое, готовить выступления генерального секретаря по самому широкому кругу вопросов.

Но и непосредственные задачи, связанные с курируемыми участками, надо было выполнять. Яковлев отнесся к этой своей обязанности достаточно меланхолично: заведующим международным отделом был назначен специалист высшей квалификации В.М. Фалин, поэтому опека над ним со стороны члена политбюро носила подчас поверхностный характер.

Что же касается Медведева, то дело приняло совсем иной оборот. Новый член политбюро ревностно воспринял свой новый статус. Его поведение ничуть не походило на имеющиеся на такой случай примеры.

Помню, как Соломенцев и Воротников, становившиеся на моих глазах членами политбюро, то есть подни-мявшиеся выше в партийной иерархии, хотя бы короткое время привыкали или делали вид, что привыкают к новому общественному положению. По крайней мере, они не демонстрировали в сей же час свое повышение в табели о рангах. Да и в поведении Добрынина, Разумовского, а еще ранее Зимянина или того же Яковлева, а позже Дзасохова, Лучинского, даже Ивашко демонстраций самоутверждения не было видно, или, по крайней мере, в глаза они не бросались.

Медведев же на новой высокой должности чувствовал себя так, будто бы с ней родился, и вместе с тем считал нужным добиться признания этого. Когда с пленума ЦК, где его произвели, минуя кандидатский уровень, сразу в члены политбюро, Медведев вернулся в свой кабинет, я вышел из своей находившейся по соседству комнаты, поздравил его с высоким назначением. «Зайдите ко мне, — кивнув головой в ответ, сказал Медведев, — будет несколько поручений».

Зашли вместе. Медведев сразу же взялся за трубку телефона. Обычно при его телефонных разговорах я выходил из кабинета. Здесь он сказал: «Останьтесь». Вроде бы это вызывалось необходимостью. «Кто же у нас составляет идеологическое направление?» — сказал он то ли спрашивая, то ли раздумывая.

У меня, естественно, сразу всплыли в памяти фамилии заведующего отделом пропаганды, директора Института марксизма-ленинизма, ректора Академии общественных наук. «Нет, не то, — отбил новый член политбюро мои подсказки и сам же продолжил: — Прежде всего Бирюкова, она ведет социально-культурную работу в правительстве. Какой ее телефон? А, вот он в списке есть».

Набирает номер. Секретарь Бирюковой говорит, что она проводит совещание. Надо думать, что Бирюкова по горячим следам информировала» своих подопечных об итогах пленума.

— Где? — спрашивает Медведев. — Ах, в своем кабинете. Тогда соедините с ней, скажите, что Медведев говорит.

Такая система общения выходила за рамки принятого. Если кто-то из высоких начальников был занят, то обычно следовала просьба, чтобы тот перезвонил, когда освободится. Но этот звонок преследовал не информационную, а субординационную цель. Чувствовалось, что секретарь Бирюковой моментально сориентировалась. Равным образом понимала, что к чему, и сама Бирюкова. Медведев держал трубку поодаль от уха, и громкая связь правительственной АТС разносила беседу по всему кабинету.

— Александра Павловна, я хотел бы с вами условиться о рассмотрении стоящих перед нами вопросов.

— Да, да, Вадим Андреевич, у меня подготовлены справки по всем текущим и перспективным делам. Естественно, я вам их доложу перед внесением в правительство.

— Хорошо. На послезавтра условимся о встрече. Время я вам сообщу.

— Так, — вроде бы сдвинув гору с места, со вздохом сказал Медведев. — Кто там у нас еще? А, Лукьянов!

Набрал номер телефона. Секретарь также сказал, что Лукьянов проводит совещание. Оказалось, что не в своем кабинете, а в зале, который находится рядом.

— Ну, если рядом, то позовите его, скажите, что Медведев говорит.

Такое вообще обычно мог позволить себе только генеральный секретарь, а все остальные не иначе как в экстраординарном случае.

И опять, как в разговоре с Бирюковой, ничего чрезвычайного, просто обозначение, кто отныне между ними главный. Да и я на разговор был оставлен, по-видимому, только для того, чтобы проникся пониманием важности персоны, при которой теперь состою. И следовательно, отношения на своем уровне должен теперь строить подобающим образом.

«Ну, как к этому отнестись?» — свербил голову вопрос. Вроде бы неглупый человек. С внешними признаками интеллигентности. Зачем ему нужна такая бесцеремонная бестактность, достойная в лучшем случае секретаря райкома?

Кстати сказать, мое положение помощника не просто секретаря ЦК, а члена политбюро действительно изменилось.

Во-первых, помощник в таком положении уже приглашается на заседания политбюро при обсуждении относящихся к данному направлению вопросов.

Во-вторых (и это особо примечательно), если раньше при работе после 18 часов официантка приносила мне чай с сушками, то теперь стала приносить с бутербродами, так сказать, за вредность.

И опять, как много лет назад, в случае с машиной, я пытался отказаться от бутербродов, зная, что меня дома все равно будет ждать сытный ужин. Но мой отказ не был принят, так как два вечерних бутерброда — один с сыром, другой с колбасой — были введены в обязательную статью расходов каким-то руководящим органом и никто был не в силах изменить такой порядок. Так что двум бутербродам не оставалось иной доли, как сохнуть на подоконнике в ожидании того, что либо их ночью съедят тараканы, либо утром добродетельная уборщица выбросит в окно расплодившимся вокруг голубям и воронам.

Положение Медведева и Яковлева как составителей выступлений генерального секретаря осложнялось тем, что по сравнению со своими предшественниками Горбачев делал еще большую тайну из того, что не он сам пишет свои речи.

Прежде, при Хрущеве, Брежневе и других, также считался тайной механизм написания речей для вождей. Лишь один раз в своих многочисленных выступлениях Хрущев, отвлекшись от текста, кажется, после встречи с руководителями Алжира, сказал: «Вы же понимаете, что я сам не могу писать все эти речи».

Еще как-то Брежнев, выступая в Днепропетровске, запутался в страницах и недолго думая, прямо с трибуны обругал своих помощников, что они ему в папку неправильно положили текст.

В целом же самоутверждение ораторов в сочинительстве своих речей доходит до запредельных высот. Примером может служить согласие Брежнева с предложением льстецов, чтобы ему присвоили Ленинскую премию за достижения в области литературы за сочинение книг «Целина», «Малая земля» и т. д.

Мало того, что сам Брежнев получил Ленинскую премию и публично раскланивался под гром аплодисментов, так еще и подлинные авторы сочинения, кстати сказать, в публицистическом плане примечательного текста, получили Государственные премии, хотя и без огласки имен.

Но и на этом парадоксы не кончаются. Даже по прошествии четверти века со времени вручения Брежневу Ленинской премии не все оставшиеся в живых подлинные авторы сериала решаются сказать вслух о своем увенчанном лаврами труде. Что их сдерживает? Полученные серебреники? Слово чести? Или, может быть, надежда, что их как проверенных молчунов, умеющих прятать язык за зубами, привлечет новый герой покорения если не целины, то Кремля, Белого дома или еще чего-нибудь на пути к власти?

Горбачев претендовал на единоличное авторство всех преобразований в политике КПСС, а они провозглашались в его речах и докладах. Как же он мог позволить кому-то выглядеть соавтором перестройки?

Да и ему никто из верных людей не мог бы выразить намек сомнения в его верховенстве. Когда мне стала известна рукопись первой книги Горбачева «Перестройка», то показалось правомерным обратить внимание Медведева, близко стоявшего к автору будущей публикации, на маленькую деталь, которую лучше было бы изменить.

— Вадим Андреевич, посмотрите, с чего начинается книга. Ее первая страница начинается со слова «Я». Это — штрих, но знаковый, его лучше изменить.

— С какой стати? — было ответом. — Автор так пишет, это его видение. Мне, например, так даже нравится. Так и должно быть.

Положение Медведева и Яковлева при Горбачеве было не просто спичрайтерское. Они еще были первыми его интерпретаторами и, кроме того, сами выступали сочинителями своих произведений, для чего, естественно, пользовались трудом находящихся в их подчинении людей. Таким образом, это было сочетание многих функций и многих участников, прямых и косвенных, подготовки выступлений Генерального секретаря ЦК КПСС.

При написании речей Горбачева мне не доводилось работать в непосредственном его подчинении. Но просмотренные Горбачевым варианты зачастую дорабатывались в секретариате Медведева с привлечением некоторого круга специалистов. Те тексты, которые мы проходили, несли очень крупноформатные следы горбачевского редактирования. Он либо принимал, либо отклонял текст постранично, поабзацно. В лучшем случае писал одну фразу, которую как бы нужно было потом развить в заданном тоне. Ну и, конечно, указания: добавить одно, изменить другое.

Манеры работы над текстами самих главных спичрайтеров Медведева и Яковлева были если не противоположными, то сильно отличными одна от другой.

Медведев пропускал через себя каждое слово. В результате текст, который передавался ему в качестве подготовленного варианта — то ли для его собственного выступления, то ли для выступления Горбачева, — выходил полностью переписанным. Причем зачастую это было переписывание с использованием прежней лексики и идейного содержания.

Сначала я не мог понять, в чем дело. Что это, просто нелюбовь к чужому строю? Желание в ходе переделки текста плотнее в него вжиться?

Но нет. Причина была основательнее. Дело в том, что Медведев, видимо, по натуре и уж точно по системе самоподготовки в качестве научного работника, преподавателя и публикатора убежденный схоласт и доктринер. Он видит и чувствует поэтику абстрактных величин. Ему абсолютно чужд интерес к конкретным фактам. Он умеет наслаждаться видом статистического леса, не замечая при этом ни одной отдельно взятой пушистой или ободранной елочки. Это — не недостаток. И не достоинство. Это просто особенность ума.

Десять лет, которые Медведев проработал ректором Академии общественных наук, сформировали в нем глубокое убеждение в высшей степени привлекательности его стиля.

Ведь все эти годы он читал в своей манере лекции изо дня в день. И перед ним проходили потоки аспирантов, будущая жизнь которых зависела от оценки ректора. Можно представить, какие завороженные взгляды они устремляли на оратора и как по системе обратных связей это формировало его самомнение.

Надо признать, что в своем стиле Медведев достиг немалых высот. Может быть, даже его абстрактное мышление представляет вершину избранного жанра. На любителей и ценителей речи, построенной только на категорийном уровне, его выступления производили немалое впечатление. Они окутывают человека пеленой понятий, заставляют внимать. Но, к сожалению, не дают возможности ни за что зацепиться памятью и уж тем более сделать запись услышанного.

Еще сложнее обстояло дело, если Медведеву приходилось выступать перед собранием, не имеющим ничего общего с академической средой. Здесь уже разрыв между оратором и аудиторией достигал пугающих масштабов. Трибуна и зал как бы жили в разных измерениях.

В то же время успешная карьера Медведева не помогла ему выработать самокритичности. Поэтому в аудитории с иным, чем у него, подходом к абстракциям он продолжал упиваться своими дефинициями, а собравшиеся смотрели на него с горьким разочарованием. Будто их пригласили на встречу с матросом Железняком, а вместо пламенного революционера на трибуне оказался скелет динозавра.

Драматизм ситуации усугубляло и то, что при назначении Медведева на пост члена политбюро и секретаря ЦК по идеологии Горбачев, видимо, сказал ему, что он теперь стал главным идеологом партии. По крайней мере, при мне Медведев неоднократно характеризовал свое положение таким образом.

Если бы он управлял идеологией в застойные времена, его бы принимали на «ура» в любом случае. Потому что тогда был трепет перед авторитетом должности. Единственный человек, который официально звался у нас главным идеологом, Суслов, тоже был никудышным оратором. Но за ним стояла сила железной руки, хотя и беспочвенный, но длительно формировавшийся авторитет. А Медведеву ничего из этого не досталось.

На противоположном полюсе политической жизни выступали такие трибуны, как Афанасьев, Попов, Якунин, демагоги, краснобаи, тонко улавливавшие настроение аудитории. Ничего Медведев противопоставить этому не мог. Соответствующей была реакция на его выступления даже в партийной аудитории.

Весной 1991 года ЦК КПСС направлял большую группу активистов в разные районы страны для работы по итогам всесоюзного референдума о единстве страны. Мне тоже предстояло ехать в Североморск. В большом зале выступали секретари ЦК, в том числе Медведев. Я ловил себя на двойственном восприятии оратора.

С одной стороны, хотя мы с ним давно расстались, я сохранил к нему добрые чувства как к человеку, с которым проработал по большей мере в согласии почти три года. С другой стороны, я не мог не понимать разочарования собравшихся людей, обманутых в своих ожиданиях. С теми абстракциями, которые преподносил Медведев, нельзя было выходить ни к какой аудитории, тем более в условиях острой политической борьбы.

Как часто случалось, Горбачев поставил не на то место, не в то время, не того человека. Медведеву не повезло, что такой выбор пал на него.

С Яковлевым мы были знакомы на двадцать лет дольше, чем с Медведевым. К тому времени, к которому относится их творческий тандем, Яковлев стал не закулисным, кабинетным, а скорее одним из гласных лидеров перестройки.

История его стремительного восхождения на политический Олимп после долгих лет тихой отсидки на посту советского посла в Канаде хорошо известна. В тени осталась маленькая деталь, показывающая, что такое Его Величество Случай.

В Канаду в начале 80-х годов были приглашены две советские делегации. Одна делегация от Совета министров РСФСР по приглашению ряда губернаторов канадских провинций, до этого побывавших в гостях в России. Ее должен был возглавлять председатель российского правительства М.С. Соломенцев. Другая делегация — руководителей сельскохозяйственного производства. Ее должен был возглавлять секретарь ЦК КПСС по сельскому хозяйству М.С. Горбачев. Стоит обратить внимание на одно совпадение: оба руководителя делегаций двойные тезки, Михаилы Сергеевичи.

Приезда делегации России посол Яковлев добивался раньше сельскохозяйственной. И ее поездка была полностью подготовлена, о чем я осведомлен был хорошо, потому что по своей работе тогда помощником председателя Совмина РСФСР был в курсе контактов с послом Яковлевым, с канадской стороной, с отделами ЦК КПСС.

Сначала Соломенцев приболел, и его поездка отодвинулась. Затем вновь начались сборы. Но в самый последний момент Соломенцеву позвонил, кажется, Андропов, который был тогда на положении второго лица в партии, и попросил еще чуть передвинуть отъезд российской делегации, чтобы сельскохозяйственная смогла съездить в Канаду в зимний период, до начала посевной кампании. Понятное дело, что Соломенцев согласился. Так вместо одного Михаила Сергеевича за океан полетел совсем другой. А могла бы быть и иная последовательность, вернее сказать, иная ситуация в целом. Поскольку одна делегация в Канаде побывала, поездку второй решили отложить на более долгий срок, а затем умер Брежнев и все вообще изменилось.

Именно в ходе поездки Горбачева в Канаду и состоялось его знакомство с Яковлевым, когда посол изложил потрясшее сельскохозяйственного секретаря ЦК своей глубиной концептуальное видение проблем в СССР. А это уже предопределило возвращение Яковлева в Москву вскоре после кончины Брежнева, быстрое вхождение в Академию наук и тут же переход на работу в ЦК КПСС под руку молодого генсека Горбачева.

Позиция Яковлева определялась не твердостью принципов, а тонким восприятием потребностей общества. Мои первые контакты с Яковлевым относились к тому времени, когда в середине 60-х годов он ближе был к группе неосталинистов, складывавшейся в ЦК КПСС под влиянием крутого изменения позиции Шелепина. Яковлев примыкал к группе идеологов, ностальгирующих по крепкой дисциплине времен Сталина. В 1968 году во время чехословацких событий на него пала одна из самых неприглядных задач — подготовка и распространение анти-дубчековских листовок и газеты»«Зправы», якобы выпускавшейся самими чехословацкими левыми.

Затем по мере обретения самостоятельности, то есть освобождения оттаких стоявших над ним людей, как В. В. Кортунов, В.И. Степаков, позиция Яковлева левела. Скорее всего, его внутренним кредо был либерализм, который он, как и многие другие, до поры до времени подавлял искусством приспособления к тоталитаризму. Можно сказать, подлинное содержание натуры Яковлева пряталось в удобной для жизни маскировочной форме.

С другой стороны, Горбачев, придя к власти, по форме был устремлен к чему-то новому, но по содержанию еще не располагал убедительным потенциалом. Одно из первых его выступлений — доклад о 40-летии Победы накануне 9 мая 1985 года, был наполнен такими банальностями, что, казалось, возвращал партию куда-то в добрежневскую эпоху.

Опасный и труднопреодолимый разрыв между формой и содержанием горбачевского руководства наглядно раскрывает, пожалуй, такой эпизод.

К 40-летию Победы было принято решение наградить всех ветеранов орденом Отечественной войны 1-й или 2-й степени. Была выпущена также медаль, которой награждались труженики тыла.

Об этом известно всем. Но мало кто знает, что специальным решением политбюро и указом Президиума Верховного Совета СССР все члены партийного руководства страны были отдельно награждены орденами Отечественной войны 1-й степени, в том числе и сам Горбачев, который в армии никогда не служил. Не знаю, не был ли позже отменен тот указ, в опубликованном позже перечне наград Горбачева орден Отечественной войны не значился. Однако факт такого награждения и вручения ему ордена имел место.

Секретарь ЦК Русаков, у которого я тогда работал помощником, пришел с заседания политбюро в приподнятом настроении, с орденом в лацкане. Рассказывал, как состоялось там же, на заседании, награждение и как тепло поздравили Горбачева, которому, как и всем членам партийного руководства, Громыко лично прикрепил к груди орден.

Меня, как и других чиновников, не участвовавших в войне, но имевших какой-то номенклатурный ранг, тоже наградили медалью. Конечно, награда эта была противоправной. Я сказал Русакову, что не имею права ее принять. На что он, боязливо покосившись по сторонам, сказал: «Да вы что? Политбюро приняло решение! Если не участвовали в войне, значит, рассматривайте как аванс». Так я потом и сказал, принимая награду. Понятно, что аванс был выдан напрасно и боевыми подвигами мне не пришлось его оплачивать. А грудь мою эта медаль никогда не украшала. Впрочем, как и другие награды.

Однако все эти наградные переживания имели и другое продолжение, вызывающее то ли смех, то ли слезы. В обычных условиях члены политбюро и секретари ЦК Золотые Звезды Героев не носили. Атут, видимо, по какому-то срежиссированному указанию на торжественное заседание в честь 40-летия Победы было решено всем Героям прийти при Звездах. Таким образом, весь первый ряд президиума должен был сиять орденами, а то и Звездами.

Русаков, собираясь на торжество, с трудом пришпиливал на пиджак в добавление к ордену Отечественной войны еще и Звезду Героя Социалистического Труда. Из-за астигматизма, близорукости и других дефектов зрения ему никак не удавалось выровнять по горизонтали обе награды. Наконец, обессиленный, он рухнул в кресло и попросил меня привести в порядок его свидетельства заслуг перед Родиной. Просьба была выполнена, и мы оба поехали на заседание в Кремль, он — в президиум, я — в партер.

Мне тоже по номенклатурному расписанию полагалось быть на том заседании. Торжественная минута настает. Все встают и рукоплещут. Вводят в зал члены президиума во главе с Генеральным секретарем ЦК КПСС. И вдруг — батюшки мои! Смотрю: ни на ком из руководителей партии и страны нет ни орденов, ни Звезд Героев. Только на Громыко, поскольку он был олицетворением советской власти, — две Звезды. И ни одного ордена Отечественной войны. Что же это такое произошло за полчаса?

После заседания Русаков, нервничая, поскольку сам не до конца во всем разобрался, объяснил положение. Когда все руководящие деятели собрались перед выходом на сцену в так называемой комнате отдыха президиума, последним туда пришел Горбачев — и на нем никаких правительственных наград. «Неловкостькакая-то наступила, — признался Русаков. — Я смотрю, все разбежались по углам и Звезды с орденами отвинчивают. Я тоже за шторку спрятался, еле-еле успел все от себя отстегнуть. Что такое? Ничего не пойму».

Вот таким неровным выглядел Горбачев в 1985 году. С одной стороны, апрельская авангардная речь. С другой — майский железобетонный доклад. В одном случае — призыв к ускорению. В другом — незаслуженный орден себе, любимому. Но и он тут же спрятан с глаз долой.

В сложившихся условиях сближение людей с разнонаправленным нарушением соотношения между формой и содержанием, таких как Горбачев и Яковлев, могло вести к выравниванию баланса и созданию эффективно действующего политического дуэта. Что, собственно говоря, и произошло.

При работе над текстом, своим ли или горбачевским, Яковлев, насколько я мог понять, не гонялся за безукоризненной подгонкой каждого слова. И уж тем более не стремился к тому, чтобы пропускать через свое перо весь подготовленный кем-то другим проект. Вместе с тем он очень цепко находил узловые моменты, доработав которые или несколько повернув текст, придавал новое осмысление всему материалу.

У меня сохранился текст одного из выступлений Яковлева от имени комиссии Съезда народных депутатов СССР по политической и правовой оценке советско-германского договора от 23 августа 1939 года. В той комиссии Яковлев был председателем, а на мне лежали обязанности секретаря. Выступление относилось к декабрю 1989 года.

Практически Яковлев убрал первый абзац и преобразил второй. Но вместо ранее подготовленной констатации важности сказать правду о прошлом теперь текст предстал призывом быть честными перед лицом истории. Казалось бы, как просто! Но в этом-то и заключается авторский взгляд на политическое событие. А все остальное — выводы специалистов, которые не поддаются улучшению, ибо в них просто отражена свершившаяся реальность.

Текст Яковлева обычно мало имел общего с абстрактными конструкциями текста, выходившими из-под пера Медведева. В нем достаточно ярко представлены факты, но без перегрузки сведениями информационного порядка.

Что касается фактологического ряда в текстах Медведева, то он часто имел характер некоего приложения. Шли одна за другой теоретические конструкции, а потом автор как бы делал некоторую скидку на безусловно низкий, с его точки зрения, уровень читателя и на потребу ему приводил какую-то сумму примеров. Это видно бывало при подготовке докладов самого Медведева. Где-то к концу работы он спохватывался, понимая, что абстрактные конструкции требуют иллюстративного пояснения, и говорил: «А теперь дадим одну страницу того, что было, и для привлечения интереса аудитории — страницу или полторы того, что будет. Прямо возьмем это из прошлого календаря событий и плана на будущее».

Стоит оговориться, что в данном случае речь идет не о выступлениях на текущих рабочих совещаниях, а о том, что можно было бы назвать именно докладом, речью.

Если же проанализировать отношение обоих в ту пору секретарей ЦК — Медведева и Яковлева — к передаче рабочей информации вниз, в недра коллективов, которыми они руководили, в данном случае отделов, то здесь нельзя не признать в высшей степени плодотворную манеру Медведева максимально делиться сведениями, по крайней мере, с ближайшими подчиненными и сослуживцами.

Существует точка зрения, что тот, кто владеет информацией, тот и хозяин положения. Наиболее близорукие руководители в этой связи вообще ничего не рассказывают подчиненным из того, что они узнали от своих начальников. Другие выдают крохотными дозами сведения, опасаясь, как бы подчиненные не выровнялись с ними в знаниях. Глупость обоих подходов не требует пояснений.

Есть и еще одна манера, когда руководитель просто не считает то, что он узнал от стоящих над ним, достойным запоминания, а тем более систематизированного изложения. Вот такой подход, пожалуй, проявлял Яковлев.

Ну, а Медведев — в полную противоположность — максимально полно передавал вниз информацию, которую сам получал от заседаний наверху, то есть от Политбюро или Секретариата ЦК КПСС. Это позволяло каждому отчетливо представлять место своих задач в общей системе действий, которыми живет в данный момент весь аппарат Центрального Комитета.

Что же касается интеллектуальных ценностей, идущих снизу, то здесь подходы Яковлева и Медведева менялись. Медведева интересовали только те сведения, которые нужны были для встраивания в сложившуюся у него схему или для создаваемого им логического ряда.

Яковлева же больше интересовали не сведения, даже если они формируют какую-то геометрическую фигуру — линию, дугу, треугольник. Его привлекали прежде всего идеи, возможности поворота политической ситуации с учетом ретроспективы или исторической логики.

От этого у обоих было в равной степени потребитель-ское отношение к подчиненным с точки зрения интеллектуальной эксплуатации, но этот потребительский подход имел принципиальные отличия в чисто человеческом плане.

Два конкретных примера. Первый связан со мной. За время работы Медведева секретарем ЦК по социалистическим странам у нас сложились, после первых дней недоверия, хорошие отношения. Принимал их Медведев или нет, но практически ко всем заседаниям политбюро и секретариата я, где в одиночку, а где и в содружестве с коллегами, готовил соображения буквально по всем пунктам повестки дня, кроме экономических (не хозяйственных, а чисто экономических) вопросов, по которым Медведев не терпел чужих точек зрения.

Как и прежде с Русаковым, участвовал я с Медведевым в работе заседаний стран Варшавского договора, совещаний секретарей ЦК, подготовке материалов, направлявшихся из нашего отдела в политбюро и секретариат ЦК. Словом, работа строилась по максимальной загруженности и на таком же доверии.

Более того, когда в отделе появилось вакантное место заместителя заведующего, Медведев написал записку в секретариат ЦК с предложением моей кандидатуры на это место. Как всегда, аппарат не держит внутренних тайн, о записке стало известно кое-кому из старших коллег, и, например, первый заместитель Медведева Рахма-нин, а также заместитель заведующего Шахназаров не замедлили позвонить мне и сказать, что каждый из них со своей стороны давно поддерживал такое назначение. В чем я и не сомневался.

Не вина Медведева, что когда он пришел к Горбачеву с этим предложением, тот ему назвал встречную другую кандидатуру. Другим кандидатом оказался мой хороший товарищ, прекрасный специалист, человек, фамилию которого надо бы писать только большими буквами. Это назначение не испортило наши с ним отношения.

Но как ни странно, сложившаяся ситуация тенью легла на отношение Медведева ко мне. Как сторонник быстрых действий и незамедлительных высказываний в чужой адрес, Медведев сразу же, как пришел от Горбачева, пригласил меня через секретаря зайти к нему. В кабинете тихо сидел, не проронив ни слова, Шахназаров. Медведев сказал, как обычно, в безлично отвлеченных выражениях: «Было предложение назначить вас заместителем заведующего отделом. Но сейчас ситуация изменилась. Видимо, будет другое решение».

С моей стороны оставалось только поблагодарить за доброе намерение и пожелать успехов тому, кого назначат. Можно было бы на этом и разойтись. Но Медведев решил поставить не точку, а какой-то другой знак препинания:

— Это не означает вашего ухода с работы. Вы можете остаться.

Естественной с моей стороны была признательность и за это соображение. Хотя в нем явственно проступал какой-то предостерегающий намек. И был он отражением того, что если чья-то кандидатура отодвинута генеральным секретарем, мнение которого было истиной в последней инстанции для Медведева, то, стало быть, она не представляла больше перспективы. А раз так, то зачем этот человек нужен? У нас незаменимых людей нет (кроме, разумеется, тех, кто так считает).

Примерно через год Горбачев сделал Медведева секретарем ЦК по идеологии. Это наконец-то давало повод секретарю ЦК расстаться со мной как со своим помощником при самых безоблачных, но, видимо, уже отработавших свой ресурс отношениях. Повод был избран, как казалось Медведеву, благовидный: «Вы же сложившийся международник. Что же я буду вас тащить в идеологическую сферу?»

Медведев предложил мне подумать об отъезде за границу «куда-нибудь послом», сославшись на свое взаимопонимание с министром иностранных дел Шеварднадзе. Отъезд из Москвы меня не устраивал, и мы условились, что я перейду в международный отдел на должность консультанта, которую оставил более 15 лет назад. Но до того, как Медведев найдет достойную замену, он попросил меня еще поработать с ним.

Месяца через два в деловом тоне Медведев задал вопрос: «Как вы думаете, Мушкатеров подойдет на ваше место? Если вы поддерживаете, то напишите, пожалуйста, записку в ЦК и проект постановления насчет такой рокировки».

Естественно, у меня не было возражений. Юра Мушкатеров работал в том же отделе социалистических стран, свободно плавал в океане международных проблем, великолепно владел пером. Однако обращение Медведева выглядело более чем странным. Свою полную завершенность получила предельная форма феодальных отношений (вот когда сказалась она, крепостническая Ярославщи-на). Принятое вскоре решение ЦК о назначении моего преемника принесли мне, как помощнику, для последующего ознакомления секретаря ЦК. У нас состоялся последний разговор, и я выразил просьбу создать моему коллеге благоприятный рабочий режим. Только тогда я напомнил Медведеву о перенесенном Мушка-теровым тяжелом заболевании, не допускавшем больших перегрузок. К сожалению, боюсь, что натура схоласта и в данном случае исключала у Медведева проявления человечности.

Когда мы встретились через какое-то время у свежевырытой могилы и комья мерзлой земли ударились о крышку гроба, мне было совестно, что не убедил покупателя интеллектуального труда в простой истине: больше думать о человеке, работающем рядом.

Ну, а теперь настала очередь представить другой факт. Не столь печальный.

Среди людей, которые стали находкой в отделе соц-стран, когда его возглавил Медведев, одна из наиболее колоритных фигур — А.С. Ципко. Это такой сложный продукт советской эпохи, что одним словом его охарактеризовать нельзя.

Первый раз мне о Ципко говорил директор Института экономики мировой системы социализма академик Богомолов по вполне конкретному обстоятельству. В идеологических отделах ЦК КПСС с участием лидеров догматического крыла — Косолапова, Трапезникова, кажется, Голикова — развертывалась в краткий период пребывания у власти Черненко подлинная травля наиболее раскованных представителей общественных наук демократической направленности. Под ударом, в частности, оказывались два ведущих сотрудника института Бутенко и Ципко.

Отделы пропаганды и науки ставили целью в качестве показательной меры запретить этим и другим левым авторам публикацию материалов в академической печати, а также лишить их возможности заниматься преподавательской деятельностью. Это было еще в то время, когда отдел социалистических стран возглавлял Русаков, а секретарем ЦК по идеологии был Зимянин.

Сказать, что Русаков был защитником либералов, было бы не просто преувеличением, но прямой противоположностью истине. Он был недоверчивым противником любой новизны. И Косолапов был ему духовно ближе Богомолова со всей его командой. Но… Русаков сложился как руководитель, не допускавший вторжений в свою епархию. Еще с тех пор, как Сталин назначил его министром рыбного хозяйства, Русаков твердо знал, что никто из находящихся на его уровне, а тем более нижестоящих, не смел касаться порученного ему дела и работающих с ним людей.

Когда задевались его прерогативы как руководителя, Русаков проявлял невиданную изощренность действий, изобретательность и настойчивость, чтобы все встало на свои места. Это его качество было известно мне хорошо. И к нему пришлось прибегнуть в оказании поддержки Бутенко, с которым мы были немного знакомы, и Ципко, которого я совсем не знал, но читал его статьи, упомянутые в разговоре Богомоловым.

Собрав публикации того и другого, я обратился к Русакову с раздумьем, как оградить проблематику социалистических стран от вмешательства тех, кто смотрит на мир только через призму наших внутренних интересов.

Здесь, конечно, была неизбежная хитрость. Дело в том, что споры по нашим внутренним делам очень часто велись наподобие эзопова языка. То есть вместо критики наших порядков тот же самый Бутенко восхвалял, допустим, реформы в странах Восточной Европы. Научившаяся понимать подтекст интеллигенция сразу же улавливала, что Бутенко мажет дегтем советский консерватизм. В то же время Косолапов, выступая против Бутенко, меньше всего думал защищать венгерских или чехословацких консерваторов. Он тем самым ограждал наше застойное существование от сопоставлений с Восточной Европой, которые были не в пользу СССР. Однако на поверхности это могло выглядеть и как попытка «внутренние» Косолапова учинить разнос «международнику» Бутенко.

Русаков, думаю, видел, что мое адвокатство шито белыми нитками. Но честь своего мундира он умел ценить.

Еще до разговора с ним я позвонил своему коллеге ВТ. Шемятенкову, помощнику секретаря по идеологии Зимянина, он сам с большим опасением относился к активности ревнителей консерватизма. Посоветовался с ним, какой способ действий был бы наиболее подходящим, учитывая, что как академические издания, так и преподавательская работа входили в сферу курирования отнюдь не Русакова, а Зимянина. По мнению Шемятен-кова, лучше всего, если бы Русаков поговорил с Зимяниным, а он со своей стороны подготовит должную поддержку такому разговору.

Так и было все проведено. Русаков очень решительно поговорил с Зимяниным и попросил оградить «его людей» от неправомерных выпадов. Зимянин запросил у своего помощника Шемятенкова справочные материалы на этот счет. Тот представил их в нужном преломлении. В результате сначала была ограждена деятельность Бутенко. А затем в аналогичном плане строилась и зашита интересов Ципко.

И вот при переходе к перестройке новый секретарь ЦК по социалистическим странам Медведев по рекомендации Богомолова принял к себе в отдел консультантом Александра Сергеевича Ципко.

Первый раз мне в работе довелось с ним столкнуться при подготовке крупного, можно сказать, эпохального (по масштабам партийного аппарата) доклада Медведева о состоянии общественной науки и осмыслении проблем социалистических стран.

Подготовка доклада состояла из трех фаз. На первой фрагменты готовили отдельные специалисты, в основном из числа консультантов. На второй два человека — ставший к тому времени заместителем заведующего отделом Г.С. Остроумов и я — соединяли эти разрозненные куски, делали их стилистически, пропорционально и в смысловом плане совместимыми. На третьей фазе сам докладчик проходил весь текст, перекраивая его, передик-товывая, переосмысливая по своему разумению.

В подходах Остроумова и моем было много общего, поэтому нам незачем было бы сидеть рядом. Мы работали каждый в своей комнате, потом состыковывали отдельные части.

Вдруг ко мне вне зависимости от этой стыковочной работы входит Остроумов с видом полной растерянности, возмущения и изумления на лице одновременно.

— Может быть, я выжил из ума, — начинает он свою речь, — ты мне скажи, если я ошибаюсь. Мы как договорились о подготовке фрагментов? Каждый приносит до четырех страниц текста. Так? А посмотри, что Ципко сделал.

Беру из рук Остроумова текст. Матерь Божия! Двадцать страниц напечатано. Еще двенадцать страниц написано от руки. И ко всему приписка: это первая часть. А сколько будет частей, остается неизвестным.

— Такой материал править нельзя, — категорично заявил Остроумов, — я с ним работать отказываюсь. Лучше сам напишу заново эти четыре страницы. И то будет легче, чем прочитать эту рукопись.

К этому моменту у меня образовался резерв времени, я закончил свою часть работы над текстами, и у меня было большое желание почитать произведения Ципко в подлиннике, вот в таком сыром виде, без элементарной обработки даже автором. Поэтому я утешил Остроумова тем, что снял с него бремя работы с текстом необузданного в авторском порыве исследователя.

Конечно, я быстро понял, что принял на себя решение задачи, которое предполагает достаточный запас нервной энергии, физических сил и здравого смысла. Самая элементарная редакторская работа требует по крайней мере двойного прочтения текста. Первый раз он оценивается в целом. Второй раз идет работа над конкретным содержанием.

К сожалению, такой роскоши я себе позволить не мог. Тем более что из тридцати двух страниц надо было сделать четыре. Поэтому пришлось снимать все, без чего можно обойтись, при единственной проходке текста, и оставлять только то, что представляло действительную ценность.

Не скажу, сколько времени потребовала эта работа. На некоторых страницах к существу заданной темы относилась одна фраза. Среди океана банальностей, ненужных описаний, вводных положений, в мусоре псевдонаучной лексики вдруг встречались выводы, заключения, которые могут составить ценность капитального труда. Отдельные мысли, освобожденные от шелухи лишних слов, представлялись бриллиантами философского осмысления политической жизни, социальных процессов.

В результате из всего многословия было вычленено четыре страницы прекрасного текста. Не помню, в какой степени Медведев перевел их на свой, менее человеческий язык, но в свое сочинение он ввел, по крайней мере, идейную часть отработанного на него текста глубоко мыслящего автора.

К числу личных качеств Ципко относится редкое несоответствие его облика и его письма, его системы мышления и его манеры поведения, наконец, различных слагаемых жизненного пути.

Уроженец Херсонской области, увалень, сохранивший внешне все черты малороссийского крестьянина, он вобрал вместе с тем в себя системы множества философских школ, знания от глубин истории до наимоднейших мировоззренческих концепций.

Комсомольский работник из генерации приспособленцев с перебитыми хребтами и вместе с тем воспитанник польского научного учреждения, пропитанного духом фронды и ненависти к советской косности, он являет собой как бы двух разных людей. Когда говорит, это — один, когда пишет — совсем другой.

Когда говорит и если видит перед собой высокопоставленную особу, то в нем оживают глубоко засевшие бациллы верноподданничества. С губ срываются комплименты, в глазах — елей. Даже огрузневшая фигура приобретает неожиданную гибкость в тех сочленениях, которые позволяют изобразить поклон.

Когда же он оказывается наедине с пачкой чистых листов бумаги, то свободно мыслящий дух, не стесненный никакими условностями, изливается потоком идей, устремленных только к видимому внутренним взором идеалу.

Случается так в наш электронный век, что расширившаяся возможность визуального общения снижает ценность зрительного образа автора, письменными трудами которого дорожишь. К сожалению, мне кажется, что это в какой-то степени относится и к Александру Сергеевичу Ципко.

Секретарь ЦК КПСС Яковлев сразу же оценил, сколь большие возможности открывает включение в штат работников аппарата ЦК партии консультанта отдела по социалистическим странам доктора философии Ципко.

Когда отделом заведовал Медведев, Яковлев давал Ципко не то чтобы задания (для этого он должен был бы обращаться к Медведеву), а личные просьбы — помозговать над той или другой темой. Ципко охотно их выполнял, с определенной щедростью явно обогащая чьи-то другие труды, причем не только труды секретаря ЦК Яковлева, но итого, для кого Яковлев сам составлял речи, то есть Горбачева. Позже Ципко объяснял это тем, что хотел как можно шире распространить свои взгляды. Но тогда это имело и другой смысл — заручиться поддержкой одного из самых влиятельных людей в ЦК КПСС. Далее увидим, что этот расчет пригодился.

В конце 1988 года все международные подразделения ЦК КПСС (а это были два политических отдела и один кадровый) слили в один международный отдел. Сокращению подлежали две трети сотрудников. Фалин как заведующий отделом полностью ушел от этой задачи, переложив ее на двух своих первых заместителей. Ими в то время были очень авторитетные и опытные международники с высокоразвитыми человеческими качествами К.Н. Брутенц и Р.П. Федоров.

Понятно, что те, на кого Фалин возложил задачу оставить из трех одного, бились в тисках тяжелых противоречий. Каким должен быть выбор? Можно ли сбрасывать со счетов разные возможности трудоустройства кандидатов на увольнение? Как быть с теми, кто близок к пенсии? Или наоборот, только начал трудовой путь? У кого и как обстоят дела с жильем, со здоровьем? У кого и какие иждивенцы? И эти вопросы должны были учитываться при равных условиях профессиональной необходимости, знаний, связей за рубежом и прочим. Не позавидуешь тем, кого могут уволить, и не хотелось бы оказаться в шкуре людей, которые должны решать чужую судьбу.

Эта присказка имеет прямое отношение к рассказу о Ципко применительно к первоначально взятой теме отношения двух секретарей ЦК — Медведева и Яковлева — к тому, что потом стали бюрократически называть человеческим фактором.

Хмурым декабрьским днем мы встретились с Ципко на Старой площади, как раз посредине между подъездом № 3, где работал он, и подъездом № 1а, где было мое временное местопребывание.

— Что такой хмурый, Александр Сергеевич? — вместо приветствия спросил я его, удивившись подавленному виду этого с налитыми щеками крепыша.

— Да вот, иду, соображаю, как быть дальше. Вызвал вчера Рафаэль Петрович (имеется в виду заместитель Фалина — Федоров). Говорит: «Вы нам, конечно, подходите по рабочим качествам. Но есть другие обстоятельства. Вы можете опять вернуться в институт, там готовы принять. В отделе же есть и такие, кого трудно приспособить в других местах».

Сказал горемычному Ципко, что некоторый резон в рассуждениях Федорова есть. Однако, на мой взгляд, рабочие качества Ципко выходят из общего ряда и лучше было бы ориентироваться на это. Спросил, разговаривал ли он с Медведевым, который и приглашал его на работу.

Оказалось, что с Медведевым был разговор, но не прямой. На прямую встречу у секретаря ЦК времени не хватило. Разговор проходил через комсомольского коллегу Ципко, принятого Медведевым к себе помощником по общественным наукам, И.П. Смирнова. Через эти вторые руки Медведев и передал, что теперь он сам к международному отделу никак не касается и может помочь лишь с трудоустройством где-нибудь в системе научных учреждений.

— Ну, и что же будете дальше делать? — задал я очередной вопрос.

— Иду сейчас к Яковлеву. Неделю назад он поручил написать ему текст, страниц на пятнадцать. Я сделал. Отдам, а заодно спрошу. Может быть, он чего-нибудь посоветует.

Придя к себе на работу, я, естественно, сразу же позвонил Федорову, с которым у нас были прекрасные отношения, и сказал, что «такие «ципки» на улице не валяются». Он подтвердил все мои соображения о высоких качествах нашего коллеги. Но при этом почти взмолился: «И меня тоже прошу понять. Из четырехсот пятидесяти человек должно уйти триста. На мою долю падает сто пятьдесят убийственных разговоров. Разве я сам не сталкивался с поиском работы? И о Ципко скажу: конечно, согласен, что надо сохранить. Но не вижу пути. Хотя и не перестану думать».

Это называется — обменялись мнениями. Только, скорее всего, он остался при своем. Едва ли мой разговор мог возыметь действие.

С Ципко вновь мы встретились буквально через неполные сутки и почти на том же месте. Вид его был более жизнерадостным, а глаза выражали уверенность в завтрашнем дне. У меня мелькнула надежда, не помог ли мой разговор с Федоровым. Но, увы, рассказ Ципко развеял эти иллюзии. Зато порадовал другой неожиданной информацией.

— Я пришел к Александру Николаевичу, — уважительно назвал Ципко по имени-отчеству вчерашнего собеседника, секретаря ЦК Яковлева, — так и так, говорю, принес задание. Надо бы над ним еще поработать, хотя бы недельку. Да видно, не удастся. Александр Николаевич удивился: «Почему же это не удастся?» — «Да вот, Рафаэль Петрович говорит, что мне надо в науку возвращаться, а здесь, в ЦК КПСС, сокращение идет».

Рассказ Ципко начинал интриговать.

— Ну и как же, — спрашиваю, — Яковлев прореагировал на такое осложнение с доработкой его текста?

— Хорош, — привел Ципко слова Яковлева, — ваш Рафаэль Петрович. Ну, ему, должно быть, видно, как надо действовать. Я его решения отменить не могу. Только вы, — говорит мне Александр Николаевич, — передайте Рафаэлю Петровичу, что я даю вам задание доработать этот текст, а затем продумать новый раздел, на все срок — месяц. Пусть ваш начальник, — не без ехидства закончил Ципко пересказ слов Яковлева, — и подумает, как выходить из положения.

Наверное, не мне одному Ципко живописал слагаемые встречи с Яковлевым, говорил, как он в точности донес слова секретаря ЦК до руководителей международного отдела.

Ципко еще оставался в аппарате ЦК КПСС по крайней мере до тех пор, пока оставался там и Яковлев. Ушли они почти в одно время, когда на горизонте замаячил призрак гибели режима. А потом оказались вместе в том фонде, который создал Горбачев.

Не могу сказать, какая часть страниц в книгах Яковлева и Горбачева тех лет написана Ципко. Возможно, там даже вообще нет ни одного его цельного текста. Но думаю, что мысли, соображения, переклички прошлого с настоящим, моделирование общественных течений должны были перекочевать из рабочих вариантов Ципко в сочинения Яковлева, а оттуда или параллельно — в труды Горбачева.

Впрочем, это само собой разумеется. Ведь труд, а то и рабочую силу сочинителей покупают. И продают. Думаю, что великий поэт говорил совсем неоднозначно и со многими смыслами: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Хотя говорят, что автор интеллектуальных ценностей никогда не теряет права собственности на них. Только это право нигде не записано.

Теперь хотелось бы рассмотреть несколько вопросов, весьма любопытных с точки зрения сравнительного анализа.

Почему из двух одинаково шедших рядом с Горбачевым творцов перестройки Яковлев остался на политической сцене, а Медведев едва различим в общественной памяти?

Почему при описании тем и другим хода перестройки книги одного выходили повторными тиражами, а произведения другого стали достоянием узкого круга специалистов?

Почему при работе Яковлева и Медведева плечом к плечу с Горбачевым один из них воспринимался как провозвестник обновления, а другой как консервативный аппаратчик?

Справедливо это или нет? И какую роль здесь сыграли субъективные обстоятельства? Или в том сказались объективные закономерности? Слепой случай или рука судьбы?

И есть ли возможность влиять на складывающуюся таким образом ситуацию?

Когда пишу эти заметки, на память приходят кадры веселой отечественной кинокартины «Мимино». Герой, которого играл светлой памяти Фрунзик Мкртчян, говорил, обращаясь к товарищу по своим злоключениям: «Я тебе что-то такое важное скажу. Только ты не обижайся!»

Разговор о людях всегда грозит задеть чье-то самолюбие.

Одни говорят: «Зачем сказал?» Другим кажется, что мало и не то сказал. Так и о себе я небезучастно встречаю высказывания со стороны.

Вместе с тем все мы, совокупность людей, — общество. И каждый в какой-то степени повторяет черты некоторых других. Совершенно неповторимые уникумы — только психи или гении, то есть люди с большущими отклонениями от нормы.

Если же рассматривать наши качества, достоинства и недостатки или проявления того или иного типа, то анализ отдельных личностей поможет кому-то увидеть свои качества чужими глазами. Может быть, кто-то что-то подправит, а другой разовьет еще дальше свои сильные стороны.

В общем от психологического и поведенческого препарирования людей, находящихся на виду общества, может быть и общественная польза.

Так что я скажу что-то важное. Только пусть на меня не обижаются!

Различие темпераментов, пристрастие к тому, что может составлять теневую сторону натуры, особенности физических данных и способностей, разницу возраста и биографий, все это оставляем в стороне. Не из-за того, что они не существенны вообще. Ибо несущественных слагаемых человеческой натуры не бывает. Оставляем в стороне по той простой причине, что не эти обстоятельства составляют предмет анализа. Не как стали, а скорее, какими были — таков перед нами предельно собранный вопрос.

Став с XXVII съезда КПСС, то есть с марта 1986 года секретарями ЦК, Медведев и Яковлев вошли в руководство партии. Вместе с тем они еще плотнее придвинулись к Генеральному секретарю ЦК КПСС Горбачеву как авторы текстов его выступлений принципиального характера.

Более того, они стали не только участвовать в обмоз-говывании и формулировании идей перестройки, но и получили возможность их интерпретации, основываясь на максимально приближенном к самому Горбачеву понимании предмета.

Причем в силу академических мантий, хоть и разной степени, которыми были выделены из общества академик Яковлев и член-корреспондент Медведев, они располагали полной свободой самовыражения в средствах массовой информации. Каждое издание сочло бы за честь публикацию именитого автора. Да и они оба имели большой багаж публикаций — книги, статьи, а наряду с этим — учебники, циклы лекций. Авторы такого рода не бегают по редакциям в поисках заказа, а сами делают выбор, с каким предложением согласиться, а с каким и повременить.

На этом не первичном, а вторичном для политических деятелей крупного калибра участке приложения сил сразу же обозначились два разных подхода. Яковлев стал выступать с фундаментальными статьями общего мировоззренческого плана. Они вначале были далеки оттого уровня первооткрытий, которым запомнилась широкой общественности его статья об интеллигенции в «Литературной газете» двадцатипятилетней давности. Тем не менее, каждая публикация Яковлева прибавляла понимания той новизны, которую сулило горбачевское руководство.

В дальнейшем мне пришлось иметь более тесное общение с текстами Яковлева. Когда Горбачев «развел» его с Лигачевым и официально вывел обоих из числа ответственных за идеологическую работу, когда Яковлев стал считаться секретарем по международным вопросам, он приспособил к своим издательским заботам аппарат Международного отдела ЦК КПСС.

По договоренности с Фалиным вариант за вариантом присылал Яковлев переработанные тексты статей, которые собирались в книги. В секретариате Яковлева эти работы проходили через руки его помощника Косолапова (не идеолога с консервативными взглядами, которого звали Ричард, а Николая, политолога иного склада мысли). В международном отделе — через мои.

Собственно говоря, моей-то работы никакой не было за исключением того, чтобы передавать текст в технические службы, где его перепечатывали, считывали, исправляли, размножали. После этого он возвращался, через того же Косолапова, автору. Естественно, в этой трансмиссии волей или неволей надо было отследить, правильно ли проведена работа. Поэтому я смотрел только на выправленные места и отмечал их характерные особенности.

Яковлев не перелопачивал свои тексты. Он их лишь актуализировал или обострял отдельные формулировки, от чего они приобретали злободневность. И это никогда не были работы, рассчитанные на так называемые научные круги. Нет. Все они адресовались самому широкому читательскому активу, людям, далеким профессионально от политики, но все более и более включавшимся в водоворот политических страстей конца 80-х годов.

Совсем иной была направленность публикаций Медведева. Мои первые контакты с ним по публикационным делам были прямо-таки шокирующими. Медведев передал мне пухлую папку и сказал:

— Это верстка находящейся на выходе моей работы. Посмотрите.

Ясно, что это было в деликатной форме высказанное поручение не просто посмотреть, а прочитать, потом высказать какие-либо соображения, из чего Медведев, видимо, хотел сделать вывод, каким бы образом можно было приспособить своего помощника к его издательским делам.

Сейчас, когда по прошествии пятнадцати или более того лет я вспоминаю свои ощущения при чтении этого текста, то почему-то меня не может покинуть название ставшей популярной эстрадной группы — «Ногу свело». Мне свело все тело при чтении той верстки. Это оказалось учебное пособие для слушателей Академии общественных наук (то есть той, где Медведев был ректором) по курсу политэкономии социализма.

По наивности своей я предполагал, что такого рода элементарный набор знаний уже и студентам должно быть неловко читать, а тут — слушатели АОН при ЦК КПСС! Да и какое мнение можно высказать по учебному пособию?

Видимо, выражение лица у меня было достаточно кислым, когда я, поблагодарив за доверие, вернул Медведеву текст верстки без каких-либо замечаний.

Второй пробой на академическую стойкость моего сознания было предложение «посмотреть» верстку статьи в каком-то сборнике, в которой рассматривались, неожиданно для Медведева, не политэкономические, а философские вопросы. Основополагающий тезис статьи вызвал у меня не удивление, а протест.

В статье через систему абстрагированных рассуждений доказывалось, что «целое всегда важнее частного». Мало того, что это в принципе неверно, ибо без частности, определяющей целое, не бывает самого целого, оно уже становится чем-то другим. Человек без головы уже не человек. Даже без ноги это уже совсем другое целое. Но если учесть, что в стране разворачивалась борьба за права человека, личность все больше признавалась высшей ценностью общества, вокруг Советского Союза продолжали кипеть страсти, что мы во имя социализма, то есть «целого», попираем права то Чехословакии, то Афганистана, то есть «частного».

На этот раз свои соображения я уже не стал прятать под маской тоски от прочитанного, просто посоветовал Медведеву снять статью с публикации и мотивировал, почему бы стоило так поступить.

Медведев решительно возразил, но видно было, что возражал он не по существу тезиса, а скорее с тем, чтобы убедить себя сохранить публикацию, которая чем-то была ему дорога. Публикации его, таким образом, становились не частью политической борьбы, которая разворачивалась в обществе, и даже не частью его работы как секретаря ЦК по социалистическим странам, а продолжением преподавательской деятельности с привязанностью к давно сложившимся доктринам.

У этой истории, естественно, было продолжение. Больше мне проекты своих «научных» публикаций Медведев не предлагал «посмотреть». Для выполнения своих публикационных задач он пригласил вскоре на работу еще одного помощника — И.П. Смирнова, который как раз готовился к защите докторской диссертации по политэкономии.

Примерно осенью 1987 года, по предложению Отдела науки ЦК КПСС, было принято решение об издании трех фундаментальных книг, которые должны были формировать идейные основы проводимого Горбачевым политического курса. Вместе с тем эти книги должны были играть роль учебников вузов и системы политического образования. Речь шла об учебниках политэкономии, марксистской философии и научного коммунизма.

По подсказке Болдина, который становился к тому времени главным делопроизводителем при Горбачеве, руководителем коллектива по подготовке учебника политэкономии был назначен Медведев. Такого рода подсказка кандидатуры Медведева не была случайной, так как она предусматривала и обратный реверанс, то есть включение в творческий коллектив самого Болдина, кандидата экономических наук, заинтересованного в создании собственного авторитета как ученого-экономиста.

Получив такое благословение ЦК КПСС на разработку учебника параллельно основной работе, Медведев, можно сказать, с «кипучей энергией» погрузился прежде всего в то дело, которое не должно было считаться для него первостепенным. У меня накопилась потом довольно обширная переписка, когда со Старой площади я посылал ему в пансионат Академии наук под Звенигород, где работал коллектив авторов учебника, ежедневно информацию о текущих делах.

Сомневаюсь, что это совместительство было плодотворным для такого деликатного участка, как отношения с социалистическими странами. Но зато учебник политэкономии, единственный из трех запланированных ЦК КПСС, был подготовлен и вышел в свет.

Такая оперативность должна была бы радовать. Но… увы! Реальная история развивалась еще быстрее. К моменту выхода учебника крах социализма, а следовательно, и всех его прошлых концепций стал настолько очевидным, что книга сразу же стала памятником прошлому.

Политика не терпит суеты. Надо полагать, что подлинной науке суета тоже должна быть противопоказана. Незаурядная публикационная активность Медведева оказалась не на основном участке политической борьбы. Локомотив, таким образом, наращивал обороты двигателя на тупиковом участке пути.

У Яковлева к тому времени кроме функций секретаря ЦК тоже было крупное поручение. Понятно, что он мог бы стать во главе одного из коллективов по написанию учебника. Но он был занят другим: возглавил комиссию по пересмотру дел жертв сталинских репрессий и реабилитации множества, практически миллионов невинно пострадавших людей. Это — уже не тупиковый участок. Здесь было средоточие борьбы по выкорчевыванию сталинизма.

Участвуя в качестве ближайших сподвижников Горбачева в подготовке его выступлений, а вместе с тем и в выработке основных тактических ходов, Медведев и Яковлев, естественно, в равной степени оказались и в курсе того, куда в тот или иной момент поворачивает перестройка.

Причем Медведев, как человек более склонный к доктринерству, постоянно выстраивал систему этапов, периодов и других обозначений пройденного и предстоящего пути. Эти построения с традиционными обозначениями «во-первых», «во-вторых» чаще всего принимались Горбачевым как подтверждение не стихийности, а системности его политики.

Казалось бы, и в публичной интерпретации перестройки дуэт Яковлев-Медведев должен бы идти в ногу, соизмеряя свои шаги. Но на практике все выглядело иначе.

В публичных выступлениях Яковлев шел чуть-чуть, можно сказать на полшага, впереди Горбачева. То есть то, о чем Яковлев говорил, выступая перед писателями, журналистами, деятелями кино или в иной аудитории как бы предположительно к будущему, только через какое-то время провозглашал Горбачев в качестве официальной линии. Это касалось вопросов реабилитации, ломки номенклатурной системы, ослабления руководящей роли КПСС.

В результате Яковлев выступал в качестве провозвестника тех реформ, которые осуществлял Горбачев. Думаю, что Генеральный секретарь ЦК КПСС принимал такое опережающее пробрасывание идей, которое давало ему возможность в случае неблагоприятной реакции общественности видоизменять тактическую линию.

Медведев же, будучи в такой же степени осведомленным о намечаемых действиях, как и Яковлев, в противоположность ему шел не впереди Горбачева, а на те же полшага, только позади него. В практике публичных выступлений это оборачивалось тем, что он говорил не о том, что будет или может быть, а о том, что уже решило Политбюро или Генеральный секретарь ЦК КПСС Горбачев. Медведев, таким образом, не опережал, а шел вслед Горбачеву, вторил ему, что представляло собой уже не открытие чего-то нового, а топтание на месте.

Возможно, он не считал для себя корректным опережать Горбачева. В любом случае его выступления представляли собой не более как интерпретацию происшедшего, а не предложение на будущее. Поскольку Яковлев шел на полшага впереди Горбачева, а Медведев на полшага отставал от выступлений Генерального секретаря ЦК КПСС, то разрыв в позициях между первым и последним складывался в целый шаг. А это уже не могло не бросаться в глаза.

В результате один становился в общественном восприятии все более творцом нового в перестройке, другой — толкователем пройденного, что вскоре стало восприниматься скорее ретроградством, чем обновлением. Так расходились представления о двух самых высокопоставленных спичрайтерах, писавших речи для одного и того же главного оратора Советского Союза времен перестройки.

В конечном итоге один остается в общественной памяти как новатор и субъект политики, другой — как консервативный аппаратчик и проводник политики.

Понятно, что такая ситуация не единична. И «до» и «после» встречались и встречаются дуэты, трио и более крупные ансамбли людей, которые при равных стартовых условиях оказываются с разными результатами на финише. Обстоятельств, определяющих такой итог, очень много. В данном же случае примечательно, что при сходных качествах богатого природного потенциала, примерно одинаковом честолюбии, умении организовать свой и поставить себе на службу чужой труд их отличали друг от друга прежде всего степень самоидентификации с тем третьим лицом, для которого они сочиняли тексты выступлений.

Такое растворение своего «я» в труде на заказчика даже вне рамок этого труда ведет к утрате личностной привлекательности. И наоборот, сохранение своего «я» за пределами официально отведенных рамок работы на заказчика может и обогатить личность исполнителя чужих выступлений за счет распространяющегося на него свыше авторитета.

Думается, что второй вариант оказывается в конечном итоге более продуктивным. И не только с точки зрения личных интересов. А прежде всего — более широких, общественных, когда в роли спичрайтеров оказываются фигуры политического уровня.

ОТЧУЖДЕНИЕ ТРУДА

Если спичрайтер отчуждается от результатов своего труда и в этом его профессионализм, то на противоположной стороне происходит обратный процесс. Заказчик и потребитель письменного товара принимает вместе с листами текста и убежденность в собственном авторстве.

Понятно, что на всех стадиях написания проекта выступления заказчик небезучастен к тому, что и как делается. Именно он определяет главную направленность, приемлемость написанного, требует что-то убрать, дополнить, переделать. Это подчас напоминает письмо под диктовку. Но чаще не выходит за пределы выражения пожеланий.

Поскольку в каждой бригаде по написанию крупного выступления есть свой руководитель, а в такой роли почти всегда выступает помощник или другой близкий к заказчику человек, то им и вычеркиваются одни тексты, вводятся другие, изменяются третьи. Этот человек, выступающий как порт-пароль заказчика, должен действовать адекватно поставленной задаче, вне зависимости от своих внутренних убеждений. В противном случае на его месте окажется кто-то другой, возможно, представляющий иное крыло в политическом аппарате. Поэтому вопрос о назначении приближенных к вельможам людей выходит за рамки личных интересов.

Пишущий чужую речь, особенно на первых порах, испытывает большое искушение преобразить своего оратора, нагрузить выступление давно выношенными и далеко идущими идеями. Но по ходу работы все выходящее за рамки сложившейся модели постепенно состругивается. Текст усредняется. Хотя непременно до конца он будет передавать индивидуальность пишущего человека. Чем богаче эта личность, тем больше ей удается сохранить своего, может быть, даже за счет компромиссов с чем-то полностью противоположным его взглядам.

* * *

Отчуждая труд «рабов», пишущих тексты выступлений, публичный автор рассматривает проекты чужими обычно только на ранней стадии, когда разрозненные фрагменты еще не соединились в единое полотно. На этой стадии никто из заказчиков еще не скажет: «Что там у меня написано?», — а задаст вопрос иначе: «Что там у вас?»

Когда же проект сверстан, заказчик провел его редактирование, тем более с пометками на ряде страниц и переменой абзацев местами, тут собственность становится как бы ничейной. Публичный оратор не говорит о ней «ваша», поскольку не может умалять своего драгоценного участия. Но он еще и остерегается употреблять определение «мое» до одобрения текста вышестоящим авторитетом. Если текст написан для лица, которое ни в чьем одобрении не нуждается, то его присвоение происходит с момента публичного оглашения.

Механизм такого промедления с изменением характера собственности прост. Если текст еще может быть переделан, раскритикован, даже отвергнут, заказчик не рискует ассоциировать с ним свое имя. Такой текст фигурирует под определением «проект», напечатанном в верхнем правом углу первой страницы. В любой момент от него можно отказаться и даже обвинить исполнителей в попытке протащить неверные взгляды.

Если же текст одобрен свыше или зачитан, опубликован, он уже становится своим только для того, чья подпись под ним стоит. А если публичным автором выступает высший руководитель страны, текст приобретает характер священного писания, претендовать на него — значит совершать святотатство.

Участник написания бессчетного количества докладов и речей для генеральных секретарей ЦК КПСС, мой коллега, а затем руководитель группы консультантов, еще позже обозреватель «Известий» А.Е. Бовин так сформулировал это качественное преображение текста: до произнесения — текст, всего лишь проект, после произнесения — цитата. Для убедительности, правда, Бовин это свое определение в одной из публикаций представил как высказывание Брежнева.

О том, как легко дистанцироваться от непроизнесенной речи, свидетельствует такой случай. В сентябре 1971 года Брежнев выехал с визитом в Югославию. Отношения между нашими странами после чехословацкого кризиса 1968 года были почти восстановлены, и тем людям в аппарате ЦК КПСС, кто выступал за их дальнейшее развитие, хотелось за счет визита Брежнева поднять наши связи на новый качественный уровень, устранить дававшие еще знать о себе холодок и подозрительность.

В советском руководстве отношение к Югославии всегда было неоднозначным. Хотя сталинизм уже был неоднократно осужден и отвергнута скандальная политика Сталина, направленная против югославских коммунистов и маршала Тито лично, противников развития связей с «югославскими ревизионистами» было предостаточно, в их число входили и такие влиятельные члены политбюро, как Суслов, Кириленко, Полянский. Сторонников выравнивания отношений с Югославией и развития политического сотрудничества было, пожалуй, меньше. С моей позиции в числе таковых виделись только Андропов да Катушев.

Брежнев был более других склонен к восстановлению в полном объеме связей, прерванных реакцией на чехословацкий кризис, и даже продвижению их вперед. Его подвигали в этом направлении два обстоятельства. Прежде всего стремление во что бы то ни стало устранить из международной жизни все последствия советского вмешательства в чехословацкие дела. Мнение Югославии на этот счет было ключевым. Если Тито закроет, наконец, глаза на этот наш акт попрания чужого суверенитета, то к этому же склонятся лидеры многих неприсоединившихся стран и компартий либерального толка.

Второе обстоятельство, влиявшее на Брежнева в югославском вопросе, заключалось в глубоко сидящем в сердцах многих ветеранов войны уважении к мужеству югославов, которые были единственным народом в Восточной Европе, поднявшимся на широкую жертвенную борьбу с фашизмом. В Брежневе к тому времени уже прорезалась пожирающая страсть к признанию своей выдающейся роли в Великой Отечественной войне. Оказаться в этом плане на соизмеримом с Тито уровне значило для него войти в историю одним из творцов Победы.

В силу этих причин когда началась подготовка к поездке в Белград, она оказалась сосредоточенной в руках очень узкой группы работников аппарата ЦК КПСС, настроенных на активное содействие развитию советско-югославских отношений.

Возглавил эту работу заместитель заведующего отделом соцстран А.И. Блатов, который из консультантов привлек только меня, поскольку за мной тянулся шлейф югославских симпатий, а из сектора Югославии был привлечен лишь его заведующий Л.А. Никифоров, поскольку некоторые другие югослависты отличались крайней враждебностью к Тито и его политической линии. По моему предложению из Белграда был вызван доброжелательно настроенный к югославскому социализму корреспондент «Правды» Т.А. Гайдар, с которым мы вдвоем делали первоначальные варианты всех речей и документов.

Не помню, в силу каких причин, но от всей этой работы были дистанцированы, с одной стороны, заведующий отделом К.В. Русаков, питавший явную неприязнь сусловского толка к Югославии, а с другой стороны, руководитель группы консультантов А.Е. Бовин, исповедовавший прямо противоположные взгляды.

Вне зависимости оттого, что там думали о Югославии наверху, у нас, в нижней части политической лестницы, был свой расчет. Наряду с желанием содействовать восстановлению исторической справедливости в отношении Югославии мы видели также значение развития связей с Тито и югославскими коммунистами в том, что возрастал бы, таким образом, противовес влиянию Живкова, Ульбрихта и их жестко консервативных сподвижников на политику Москвы.

В Югославии также шла борьба вокруг перспектив сотрудничества с Советским Союзом. С одной стороны, было крыло тех людей, кого называли сталинистами. Они группировались вокруг бывшего второго человека в партии — Ранковича. Другое крыло представляли противники восстановления отношений с КПСС. Наиболее крупным выразителем их взглядов был отстраненный от всех постов Джилас.

Позиция Тито была, скорее всего, центристской в отношении СССР. Лично он был крепко связан с Москвой годами молодости, проведенными в Коминтерне. Не случайно до гробовой доски он носил перстень, подаренный ему коллегами-коминтерновцами в связи с завершением его работы над переводом сталинского «Краткого курса истории ВКП(б) на сербохорватский язык.

По поводу этого перстня, кстати сказать, советская печать, не ведающая, что к чему, в годы оголтелой полемики поносила Тито как буржуя, питающего пристрастие к золотым украшениям.

В условиях борьбы с правыми и левыми в Союзе коммунистов Тито был заинтересован в приезде Брежнева в Югославию. Возможно, поэтому в ходе подготовки визита югославы пошли на отступление от протокола, которому они обычно следовали очень пунктуально, и по своей инициативе сообщили через советского посла, что доверяют советской стороне подготовить проект итогового документа, имея в виду, что будет проходить встреча не государственных, а партийных лидеров. Как правило, проект итогового совместного документа готовит принимающая сторона.

Получив сообщение о возможности взять за основу наш вариант, рабочая группа развернулась что называется на всю катушку. Мы решили, что настало время принять новую советско-югославскую декларацию, типа тех документов, которыми завершилась поездка в Белград Хрущева весной 1955 года, с констатацией восстановления отношений.

По согласованию с Катушевым, который, как мы понимали, действовал в рамках поручения Брежнева, нами был подготовлен проект развернутой декларации из трех разделов, рисующих прошлое, настоящее и будущее.

Примерно за неделю до поездки на заседании политбюро состоялось обсуждение советской позиции. Проект декларации официально не рассылался, но Брежнев велел послать его членам политбюро в рабочем порядке. Такая практика использовалась при обсуждении наиболее щепетильных вопросов. Это напоминает значительно позже появившийся метод выявления «мягкого рейтинга».

На заседании были и Катушев, и Блатов. Вынесение «приговора» мы с Гайдаром ждали в моем кабинете. Звонок Блатова: «Зайдите ко мне. Оба». Такое сухое приглашение ничего хорошего не предвещало.

— Ну что же, — начал Блатов, когда мы сели напротив его письменного стола, — давайте попросим принести чай, может быть, даже с сушками. Ведь сидеть нам придется долго. Наш проект признан неверным. Более того, вредным. Знаете, кто острее всех выступил? Косыгин. Какая там декларация! По его словам, югославы не идут на развитие торговли с нами, требуют расчетов в долларах. Максимум, на что можно пойти, — спокойное коммюнике. Леонид Ильич согласился с этим.

Мы с Тимуром Гайдаром попытались было пойти на хитрость. Сказали:

— Черт с ней, с декларацией, мы это слово и близко к тексту не подпустим, весь проект поскребем, но содержание сохраним в развернутом виде.

Блатов, видимо, получил серьезную взбучку и вопреки своей обычной интеллигентно мягкой манере общения жестко нас пресек:

— Сокращаем текст вполовину, никаких клятвенных заверений и расшаркиваний, только констатация имеющегося и чуть-чуть возможного, срок — завтра.

Наутро новый вариант был готов. Договорились дать ему, по крайней мере условно, определение не «коммюнике», а «заявление». Это больше подходило бы партийному характеру визита и давало некоторый простор для политической насыщенности текста.

Поскольку визит был не государственный, а чисто партийный, МИД никак не привлекался к подготовке материалов. Вообще, тогда политика в отношении социалистических стран определялась только на Старой площади. Не было речи и о том, чтобы согласовывать с МИДом, а через него с югославами проект итогового документа. В этой части воспроизводилась методика проведения исторического хрущевского визита. Тогда тоже не было никакой дипломатической проработки. Основываясь на личных отношениях Хрущева и Тито, были восстановлены и двинуты вперед отношения между Москвой и Белградом.

Сейчас тоже налицо была заинтересованность лидеров в закреплении связей, и этого заряда могло хватить на прорыв в развитии отношений.

Однако убедив свою сторону в оправданности политического заявления, мы оказались в положении той самой одесской невесты, родители которой дали согласие на замужество с сыном Ротшильда, но сын Ротшильда еще не знал об этом.

Встреча Брежнева в сентябре 1971 года по теплоте и яркости демонстрации дружеских чувств югославов к Советскому Союзу превзошла все ожидания. На всем протяжении пути от аэропорта до резиденции в центре Белграда стояли толпы людей, искренне приветствовавших советского гостя и маршала Тито, ехавших в одной автомашине.

Сразу же по прибытии в резиденцию состоялась беседа двух лидеров. Брежнев передал Тито предложение КПСС по поводу итогового документа. Тито обещал на следующий день, после проведения официальных переговоров, дать ответ и сказал, кто с югославской стороны будет с представителями КПСС работать над текстом.

Утром состоялись официальные переговоры в здании Президиума СКЮ, на которых, как всегда в те годы, советская сторона выложила массу претензий по поводу недоброжелательной позиции югославской прессы. Тито очень спокойно и с явным желанием не обострять отношения отводил обвинения ссылками на свободу печати.

Все шло в русле предполагаемых отношений. После официальных переговоров Тито предложил Брежневу поговорить вдвоем, закурив по выбору, он — сигару, гость — сигарету. Сопровождающие были не нужны, и мы вернулись в резиденцию.

Ближе к вечеру Блатова вызвали к Брежневу. Это было в порядке вещей. Видимо, появилась необходимость какой-нибудь дополнительной работы и Брежнев хотел ему лично ее доверить.

Блатов вернулся довольно скоро и имел явно смущенный вид. «У вас партийный билете собой?» — осведомился он у меня. «Да нет, что вы, Анатолий Иванович, в загранкомандировки, согласно инструкции, партбилет не беру». — «Правильно сделали, что не взяли, — продолжал Блатов в равной степени как иронично, так и серьезно, — Леонид Ильич сказал, что гнать надо из партии немедленно всех, кто подготовил такой нелепый документ, от которого югославы наотрез отказываются. Они согласны подписать только коммюнике из трех фраз — приехал, встретили, уехал. И все! А вы тут размахнулись! Поставили под удар авторитет генерального секретаря!»

И не ясно было, то ли Блатов дистанцируется от нашего проекта, то ли Брежнев такими словами выразил ему свое возмущение.

Выдержав паузу, давшую мне возможность освежить чем-то враз пересохшее горло, Блатов закончил речь: «Единственное, что нас с вами может спасти, это если удастся сдвинуть югославов с их позиции. Леонид Ильич в конце нашего разговора обещал, что он не будет стоять в стороне от согласования, но ему нужна аргументация. По пунктам».

Оказалось, что в югославском руководстве по поводу проекта тоже развернулась борьба. Кое-кто решил, что КПСС политическим совместным заявлением пытается воздействовать на Югославию, сбить ее с пути неприсоединения и вновь вовлечь в социалистический лагерь.

Как много лет спустя признался мне Борислав Милошевич, отвечавший в СКЮ за связи с КПСС, именно он при всем своем нескрываемом расположении к советским людям подготовил зубодробительную оценку нашего проекта и убедил в правильности негативного подхода югославских участников переговоров.

Начался мучительный процесс взаимного убеждения в добрых намерениях. Он проходил на четырех уровнях. На нижнем я согласовывал что-то с Милошевичем. Далее Блатов договаривался со своим партнером. Затем Катушев увещевал своего. И наконец Брежнев и Тито, окуривая друг друга табаком разных марок, снимали пункт за пунктом вопросы, вызывавшие разногласия.

Это был марафон, продолжавшийся непрерывно более суток. О нем поведано было выше, в рассказе «В папке чистые листы». Когда утром перед нашим отлетом руководители обеих партий вышли в торжественный зал, чтобы подписать итоговый документ, удалось напечатать только один абзац и проставить подписи на последнем листе, остальной текст еще перепечатывался. Зато документ, о котором было объявлено журналистам, был достаточно пространным, содержал обязательства всемерно развивать отношения между двумя партиями и странами и назывался «Заявление».

Хотя он и не превзошел тот, что был подписан Хрущевым шестнадцатью годами раньше, документ сыграл положительную роль в советско-югославском сотрудничестве. Милошевич мог быть удовлетворен: КПСС заявила, что не только не посягает, но наоборот, поддерживает самостоятельный курс Югославии. Ну и мы могли думать о достигнутых целях: югославский Союз коммунистов входил в число партнеров КПСС, ослабляя обруч наших железобетонных сподвижников. Игра стоила свеч.

Некоторые из публичных авторов сохраняют память о том, что не только они прилагали усилия к подготовке текстов. Например, когда М.С. Соломенцев презентовал мне с дарственной надписью пятисотстраничный том своих сочинений, сказал с некоторым ощущением неловкости: «Тут и твоя доля труда есть, спасибо».

Но сплошь да рядом память о причастности кого-либо к своим трудам начисто покидает публичного автора. Как рассказывал мне участник написания многочисленных выступлений секретаря ЦК КПСС Б.Н. Пономарева консультант международного отдела Б.М. Пышков, расстроил его состоявшийся между этими двумя Борисами разговор.

Секретарь ЦК, называвшийся подчиненными заглазно несколько по-свойски «Б.Н.», прочитал проект очередной статьи, подготовленный для него Пышковым, и говорит с нескрываемым расстройством: «Борис Михайлович, я на вас в обиде. Что же это получается, вы не читаете мои работы. Вот, вы подготовили проект, а я на эту тему гораздо лучше писал в другом журнале. Посмотрите-ка, как здесь хорошо сказано».

Передает Б.Н. подчиненному опубликованную статью для наглядного урока, как надо писать. Тот берет и видит, что это написанная им же предыдущая публикация. Так происходит полное отчуждение труда спичрайтера, превращающегося в подобие пишущей машинки, и присвоение труда заказчиком. Так складываются отношения по формуле «деньги — товар» в сфере интеллектуальной деятельности.

ПОМОЩНИК КАК ЧАСТЬ СОБСТВЕННОСТИ

Когда М.С. Соломенцев, Председатель Совмина Российской Федерации, предложил мне в августе 1971 года перейти из аппарата ЦК в его секретариат, то имелось в виду, что на меня лягут вопросы международных отношений и участие в подготовке его публичных выступлений.

Но в жизни оказалось, что внешнеполитические дела тогда занимали лишь ничтожную часть в деятельности главы российского правительства. В то же время внутренних вопросов была целая гора. По распределению обязанностей между союзным правительством и республиканским на последнее возлагались заботы, связанные с обеспечением жизненных интересов населения, а это — сельское хозяйство, легкая, пищевая промышленность, торговля, строительство, коммунальные и бытовые службы, культурное обслуживание, образование, здравоохранение.

Нерешенные вопросы этой сферы захлестывали председателя Совмина и его секретариат. Они с головой накрыли и меня, заставляя вникать вдела, не имевшие ничего общего с прежним родом деятельности. В этой связи случалась масса всяких неожиданностей.

Помню, что в первый же день мне пришлось редактировать письмо, которое Соломенцев должен был направить в союзное правительство, по поводу трудностей в производстве овощных и фруктовых консервов. Проект был подготовлен пищевиками, но в такой степени неграмотно и нелогично, что скорее напоминал требование «дай миллион» из «Золотого теленка», чем обращение одного правительства к другому. Только вместо «миллиона» выступали тысячи тонн металла, стеклопосуды, консервантов, резиновых уплотнителей и прочего.

Меня как абсолютного профана удивило использование условной единицы — туб, в которой шли все расчеты. Поэтому редактируя документ и переводя его с «консервного языка» на русский, я предложил расшифровать непонятный термин, написать вместо «туб» слова «тысячи условных банок», а еще лучше перевести в реальные миллионы, потому что если сказано «1000 туб», это значит миллион.

На меня посмотрели как на сумасшедшего или как на агента ЦРУ, получившего задание дезорганизовать консервное производство в России. «Кто же нас поймет? — возмутился главный консервный специалист. — «Туб» он и в Совмине СССР останется «туб», а если словами написать, то никто нас за серьезных людей считать не будет. И вообще, если расшифровать это слово, то вместо условной банки реальная может получиться, а в таком случае ее легко и большой и маленькой сделать и нам вместо максимума дадут минимум».

Самая большая уступка, на которую в отношении этого слова пошли мои партнеры по консервному письму, — сделать сноску в тексте с расшифровкой слова «туб».

Потом-то я понял, что обе стороны были правы. Письмо Соломенцева перекочевало из Совмина СССР в политбюро, а там далеко не все в консервных терминах разбирались. Значит, я был прав, настаивая на человеческом языке. Но выделять металл и консерванты поручили Госплану с его специалистами. Значит, правы были и мои напарники, настаивая на своем консервном диалекте.

Вскоре у меня сложилось так, что около девяноста процентов времени уходило на разработку внутренних вопросов и только оставшиеся десять — на международные. Эти международные дела включали просмотр всех шифротелеграмм, поступивших из МИДа, от обеих разведок и Минвнешторга на имя членов политбюро и кандидатов в члены политбюро, каковым был Соломенцев. Ежедневно их приходило не менее семидесяти-восьмидесяти, общим листажом до трехсот страниц. Задача состояла в том, чтобы с наиболее важными из них и со всеми касающимися России предсовмина был ознакомлен, поскольку о них мог заходить разговор на политбюро или секретариате ЦК, и мог дать, в случае необходимости, кому-нибудь поручение.

Другой круг документов — материалы политбюро и секретариата ЦК, рассылавшиеся согласно повесткам дня и в порядке информации. Этих бумаг приходилось на круг не менее десяти в день, и они должны были прорабатываться так, чтобы предсовмина, участвуя в обсуждении, мог опереться на аргументированную позицию. По каждому пункту повестки дня вносились предложения вне зависимости от того, намерен или нет Соломенцев выступать поданному вопросу. Чаще всего он выступал на заседаниях или отдавал замечания, как они и были подготовлены, в письменном виде, тому, кто вносил в ЦК свои проекты.

Все это достаточно трудоемко, тем более что к проработке документов важно было привлечь и специалистов из отделов Совмина или министерств России, чтобы соображения были более весомыми.

Однако ни тот, ни другой массив материалов не заставляли так ломать голову, как выступления председателя с речами, докладами, приветствиями, публикациями и прочим. Стандарт выступлений у Соломенцева сложился достаточно крупный. Все его речи, произносимые в российской аудитории, по набору и раскрытию тем могли продолжаться не менее часа и, пожалуй, не более полутора часов. Поэтому требовался текст в 25–30 страниц.

Это были выступления по всему кругу вопросов, по которым работал Совет министров, — от состояния дел в народном хозяйстве в целом до анализа положения в отдельных областях. Выступал Соломенцев с такими полотнами минимум один-два раза в неделю в Москве или в провинции.

Предсовминабыл самым главным человеком по делам республики в границах РСФСР. Соломенцев неоднократно говорил, что когда его назначили на этот пост, Брежнев заявил: «Российской компартии в рамках КПСС нет, поэтому меня можно считать и генеральным секретарем по российским делам, но поскольку мне приходится заниматься массой других вопросов, ты практически будешь как бы моим заместителем по всем российским проблемам и обращайся в случае необходимости ко мне».

Так в общих чертах и было. В первые три года в неделю раз, по крайней мере, Брежнев звонил Соломенцеву или тот обращался к генеральному по вопросам, требующим поддержки сверху. Затем, после первого серьезного заболевания Брежнева, эта система общения нарушилась, а ближе к 80-м годам исчезла совсем.

Что же касается круга дел, то Соломенцев его постепенно расширял, находя различные обстоятельства, в силу которых Совмин республики стал заниматься вопросами жизнеобеспечения нефтяников, металлургов, даже некоторых оборонщиков, хотя само по себе производство в этих отраслях находилось в ведении Совмина СССР. На страже деления интересов на союзные и республиканские стояли и идеологические структуры. Из-за чего Соломенцеву не раз давали понять, что его прерогативы и на территории РСФСР остаются ограниченными.

Часовой масштаб выступлений предсовмина России на совещаниях и заседаниях сложил у него и соответствующую продолжительность телефонных разговоров. Он с трудом укладывался в отрезок времени менее одного часа, если разговаривал с кем-нибудь из людей, занимавших пост не выше его и с кем он по праву старшинства определял окончание разговора.

Если мне нужно было почему-то зайти к Соломенцеву, но дежурный секретарь говорил, что председатель недавно велел соединить его, допустим, с Липецком, то спокойно можно было час заниматься другими делами. Раньше этого срока его от телефонного аппарата мог отвлечь только Брежнев. Все же остальные, включая Косыгина, Мазурова, узнав от дежурного, что Соломенцев говорит по другому телефону, передавали просьбу перезвонить, когда он освободится. Так было заведено, если не касалось чего-то экстраординарного.

* * *

Разговоры длиною в доклад сложились у Соломенцева и со мной, когда он перешел из Совмина России на пост председателя комитета партийного контроля при ЦК КПСС, а я стал работать в том же партийном аппарате, но помощником секретаря ЦК по социалистическим странам.

Не очень часто, но раз в три-четыре месяца я заходил к Соломенцеву, условившись теперь уже о встрече через его дежурного секретаря, благо мы работали на одном этаже. Или он звонил мне по одной из двух систем правительственной связи, которыми был оборудован не только его, но и мой кабинет. И все было по сложившемуся масштабу времени — беседа длиною в один час. Причем я уверен, что он не смотрел на часы. Работал биологический секундомер.

Такие же по продолжительности разговоры были у нас и тогда, когда он ушел на пенсию и первое время у него на квартире оставался телефон второй правительственной связи.

Труднее было Соломенцеву привыкать к городскому телефону, когда у него после ГКЧП сняли телефон АТС-2, а я стал работать в редакции журнала. Ясно было, что он опасается (и скорее всего небезосновательно) какого-то третьего уха в нашем разговоре. Тем не менее наши телефоны были заняты каждый раз ровно на один час.

Причем назвать это разговорами было бы большим преувеличением. Соломенцеву нужно было кому-то изложить свои взгляды, оценки, мнения. Таких людей становилось все меньше. И наши разговоры восполняли сложившийся образ общения, а позже помогали устранять угрожающий вакуум забвения.

Если Соломенцев сам определял продолжительность и выбор времени телефонных разговоров в зависимости от своего расписания, то мое положение было иным. Надо мной был другой прямой начальник и тоже высокого уровня, сначала секретарь ЦК Русаков, затем такой же секретарь ЦК, но уже по фамилии Медведев, потом тот же Медведев, но в еще более высоком положении члена политбюро и секретаря ЦК.

Каждый из них не мог допустить и мысли, что его помощник не все сто процентов времени отдавал его работе, а тем более обсуждал какие-то вопросы с другим членом партийного руководства. Когда однажды Русаков долго не мог мне дозвониться по телефону АТС-2, и я сказал ему, что разговаривал с Соломенцевым, председателем комитета партийного контроля, голос моего «текущего начальника» приобрел такие оттенки подозрительности, что я счел решительно неподходящим ссылаться на такие контакты.

Еще более подозрительно, а точнее сказать враждебно отнесся Медведев к моему упоминанию о телефонном разговоре с Соломенцевым. Здесь, видимо, примешивалось к ревностной нетерпимости работодателя еще и знание Медведевым того, что ставший Генеральным секретарем ЦК КПСС Горбачев вынес уже приговор об отставке Соломенцеву и другим членам политбюро старшей генерации. Горбачев только ждал подходящего момента для оглашения вердикта. А тут вдруг помощник Медведева, одного из ближайших сподвижников Горбачева, ведет какие-то личные разговоры с кандидатом на отставку. Кто знает, о чем они говорят? Более того, что будет, если кто-то совершенно неведомый узнает о самом факте таких разговоров?

Медведев в большей степени владел собой, чем Русаков, но все равно я понял, что общение с Соломенцевым, каких бы вопросов оно ни касалось, должно оставаться моим личным делом и уж никак не может служить оправданием для задержки в случае вызова со стороны «моего» секретаря ЦК.

ПОЛОЖЕНИЕ ОБЯЗЫВАЕТ

То поколение российских спичрайтеров, которое широко развернулось в предвыборных баталиях 90-х годов, опиралось на советский опыт только отчасти, предпочитая приемы, свойственные избирательным кампаниям США и других стран Запада. Навыки, наработанные в пору от Хрущева до Горбачева, скорее всего, уйдут в историю. Едва ли к ним будет возвращение, поскольку, в общем, на долю того поколения, к которому принадлежит автор этих записок, выпало не что иное, как обслуживание тоталитарного режима.

Существует множество различных определений тех порядков, которые стали устанавливаться в России после распада СССР, в 1991 году. Говорится о становлении рыночной экономики, о замене псевдосоциалистичес-ких порядков капиталистическими, о соединении государственной монополии с личной инициативой и т. д. и т. п.

Если в отношении экономики еще нет полной ясности, то в плане государственного устройства и нового принципа, положенного в основу формирования власти, доминирует общее мнение: в стране осуществляются широкие демократические преобразования с выбором власти на альтернативной основе.

Сначала гласность, а затем и свобода слова, демократизм стали главным достижением процессов общественного обновления в России. На алтарь демократии положено немало жертв, включая распад страны, снижение жизненного уровня большинства населения, очаговую гражданскую войну.

Рубеж между тоталитаризмом и демократией исключил преемственность в работе спичрайтеров советского и постсоветского периодов нашей истории. То, что было пригодно деятелям тоталитарного режима, оказывается неприемлемым для политиков демократического строя. И не в силу иного уровня их знаний, общей подготовки, человечности. Нет! Никакого нового человека на политической сцене не появилось. По большей части — от Ельцина и Гайдарадо Немцова и Путина — все политики прошли через школу партактива КПСС, комсомола или Лубянки.

Отсутствие массовой партийной дисциплины, открытый плюрализм, преобладающая внепартийность избирателей, альтернативность выбора, конкурсность и конкурентность политиков потребовали перенести акцент в подготовке выступлений с обслуживания политического деятеля на обслуживание или обработку электората. Сама фигура политического деятеля преобразилась из божества, которому поклонялись, в шоумена, который должен с помощью специфических, свойственных политической сцене приемов привлечь на свою сторону миллионы не знакомых ему и по-разному мыслящих людей. Политический деятель должен находить сам и с помощью своего штаба вектор сил, способных удержать в поле своего воздействия избранную им массу людей. Так появляется ставка на харизматичность, достаточную для общероссийского масштаба, отсюда — фигуры Лебедя, Жириновского, Рохлина. Одновременно появляются и деятели локально харизматического склада типа Росселя, Шаймиева, отчасти Лужкова, Рахимова.

Та часть политического истеблишмента, которая не может рассчитывать на личностное харизматическое воздействие, вынуждена обратиться к сумме средств, отработанных практикой избирательной борьбы в странах, где раньше, чем в России, сложился опыт завоевания симпатий избирателей.

Так сложилась целая сеть фирм, действующих чаще всего под вывесками фондов, ассоциаций содействия, консалтинговых компаний. Скорее всего, на чисто коммерческих условиях они организуют кампании в поддержку политических кандидатур, от сбора подписей до подготовки предвыборных речей и листовок, разбрасываемых по подъездам накануне выборов.

Эти же фирмы или связанные с ними предприятия могут пойти на материальное стимулирование поддержки кандидата от организации бесплатных обедов для безработных до предоставления стипендий, гонораров, премий, разовых подношений влиятельному составу избирательных и властных учреждений.

Ну и наконец, ими же осуществляется контакт со средствами массовой информации, особенно электронными, которые стали основными каналами формирования общественного сознания, включая симпатии и антипатии к политическим деятелям.

Вся сумма этих услуг, естественно, стоит огромных средств. Поэтому наряду с официальными источниками финансирования, включая выделяемые из бюджета деньги на зарегистрированных кандидатов, создаются разного рода теневые счета, скрытые кассы, так называемый «черный нал». Примером служит широко известное дело с коробкой из-под ксерокса, в которой одна из таких фирм пыталась вынести из здания правительства России полмиллиона долларов, предназначенных на оплату услуг в ходе кампании по выборам Президента России в 1996 году.

Отсюда и такса, которая сложилась для победного продвижения кандидата на высокую выборную должность. Она варьируется в зависимости не только от уровня выборного органа, но и региона, откуда планируется выдвижение потенциального или действующего политика. В избирательных кампаниях 1996–1997 и 1999 годов такса за услуги в печати называлась в пределах миллиона долларов за депутатское кресло в Государственной думе, сотни тысяч долларов — за место в местном законодательном органе субъекта Федерации. Соответственно что-то стоило и избрание советником муниципальных округов.

Однако чистоган еще не определяет неизбежность успеха. На сцене политспектакля, как правило, сталкиваются несколько участников конкурса под названием выборы. Им приходится соревноваться друг с другом не через обмены ударами денежными мешками, а в иной форме, преимущественно в виде выступлений, заявлений и других форм устного и письменного общения с электоратом.

На этом поприще и формируется соответствующая демократическому обществу школа подачи зрителю или читателю публичного политического деятеля. На этой ниве и добывает свой хлеб численно выросший, а в возрастном плане помолодевший состав людей, которые по-прежнему не приобрели самостоятельного русского определения и каждый из них для удобства может называться сложившимся в английском языке словом «спичрайтер», то есть «пишущий речь».

* * *

В чем наиболее существенные отличия двух школ — старой, обслуживающей диктатуру единственной правящей партии, и новой — оказавшейся на службе демократической системы ценностей?

Прежде всего, первая исходила из непререкаемости власти. Властные структуры допускали какие-то преобразования, могли принять инициативы, идущие снизу, о чем только сами располагали правом извещать общество. Даже гласность была инструментом тоталитарной политики, а не слагаемым демократического образа жизни, ибо ее мера определялась верхами, а не низами.

В новых условиях авторитет рласти не предполагает непререкаемости суждений. Более того, он постоянно должен подтверждаться и завоевываться. Как ни странно, авторитет оказался подверженным одному из физических законов. Подобно тому, как центр тяжести любого тела в своем стремлении приблизиться к центру Земли непременно занимает самое нижнее положение, так и авторитет, в том числе авторитет власти, в естественных условиях неизбежно теряет высоту под влиянием сил общественной гравитации. Поэтому главной заботой спичрайтера становится наращивание авторитета оратора.

Далее. Чем дальше заглядывать в глубины эпохи тоталитаризма, тем заметнее, что в оценке выступлений штатных ораторов доминировала содержательная сторона и меньшее значение имела форма. Не случайно Александр Твардовский нарисовал в пору оттепели саркастическую картину: «Во рту торчит мочало и надпись — пламенный оратор».

Как только возросла роль формы, наряду с подготовкой текста в полный рост встала и новая задача — создание благоприятного имиджа, то есть такого восприятия облика оратора, который помогал бы упрочению его авторитета, завоеванию симпатий в обществе.

Соответственно профессия спичрайтера дополнилась профессией имиджмейкера (опять английское слово, пришедшее к нам вместе с профессией). Более того, образовались две сферы деятельности, из которых одна связана с содержательной стороной, а другая отвечает за вопросы формы.

Наглядный пример в этом плане дает система обслуживания президента Б. Ельцина как публичного деятеля. С одной стороны, была группа спичрайтеров, возглавляемая Н. Пихоей, в которую входили три человека, да кроме того над книжными текстами работал руководитель администрации президента, главный составитель его биографических изданий В. Юмашев.

Вне связи с группой спичрайтеров действовала в качестве самостоятельной творческой единицы Т. Дьяченко, дочь президента, по должности — его советник, на которой лежало обеспечение имиджа, в данном случае внешнего облика Б. Ельцина. Кроме того, на имидж работает, естественно, какая-то другая часть людей, в том числе: визажист, парикмахер, гример, возможно, массажист, фотограф и т. д.

Более конспиративно, в манере конфиденциальности, приближенной к советским временам, работает команда спичрайтеров и имиджмейкеров с фигурой В. Путина. Его способность говорить в манере импровизации позволяет создавать впечатление его собственного авторства президентских речей.

Надо признать, что принципиально нового в системе современного спичрайтерства ничего нет. Были и раньше придворные художники, скульпторы, фотографы, ретушеры. Они превращали тщедушного Петра III в могучего рыцаря, толстушку Екатерину II — в величественную повелительницу, самоуверенно нетерпимого Ульянова — в лукавого мудреца Ленина, жестокого грузина Джугашвили — в наднациональный образ отца всех народов Сталина.

Большие изменения в системе формирования облика публичного деятеля происходят сейчас под влиянием технического прогресса, который преобразил средства массовой информации. Практически крупные политические деятели предстают перед широкой аудиторией в реальном времени, так как действует «прямой эфир». Причем если можно установить эмбарго на показ того или иного сюжета для наших отечественных средств информации, то многие зарубежные каналы физически не предполагают иных передач, кроме «прямого включения».

В этих условиях возрастает цена ошибки, оговорки, даже неверного ударения. Едва ли в начале 2000-х годов можно было предположить, что руководитель страны, как, например, М.С. Горбачев, не был в состоянии научиться произносить название одной изфеспублик и упорно называл ее «Азебарджан». Надо полагать, что окружение Горбачева подсказывало ему необходимость устранения такого дефекта речи. Но тоталитарный лидер мог позволить себе небрежность, оскорбительную для целого народа.

Правда, и период демократии дает немало примеров искажений речи. Постоянно растущая коллекция новых словообразований, которую формируют выступления В.С. Черномырдина даже на посту посла России в Украине, говорит о том, что нормы русского языка еще не стали нормами речи публичных ораторов.

Возросшая требовательность аудитории, которая не считает теперь себя обязанной слушать любую, в том числе и занудную речь политического лидера, привела к сокращению продолжительности выступлений. Доклад протяженностью в час или около того можно представить только в исключительных случаях. Даже выступления президента в Федеральном Собрании с ежегодным посланием стране продолжаются не более этого. При Б.Н. Ельцине на такой случай делали три разных документа: во-первых, само послание объемом до 100 машинописных страниц; во-вторых, развернутый текст выступления, который печатался в официальной «Российской газете», примерно на полторы газетных полосы; в-третьих, устный вариант этого текста, который зачитывался с трибуны, передавался по телевидению и имел вдвое меньшую продолжительность. У В.В. Путина второй и третий элементы сошлись воедино, а третий — просто исчез.

Что же касается выступлений по менее официальным обстоятельствам внутриполитической жизни, то их все труднее представить себе как зачитывание заранее подготовленного текста.

На встречах с избирателями, партийными активистами, руководителями региональных организаций приезжающий из центра политический деятель не может позволить себе пользоваться полностью написанным текстом. В лучшем случае возможно выступление с использованием тезисов. Чаще же всего предпочитают речь без какого-либо письменного варианта перед собой.

Конечно, было бы наивно думать, что политик выходит на трибуну, не имея никаких заготовок. Еще со времен Древнего Рима известно, как ораторы заранее писали тексты своих выступлений, заучивали их наизусть или запоминали основные тезисы, что и позволяло рассчитывать на успех. Пятьдесят восемь судебных и политических речей Марка Туллия Цицерона только потому и дошли до наших дней, что были написаны им до произнесения, хотя самим автором они едва ли могли зачитываться, хотя бы в силу царившей тогда свободной формы общения оратора с аудиторией.

Демократические нормы жизни, необходимость завоевывать на свою сторону симпатии общественности уменьшают значение монолога в деятельности публичного политика. Вместе с тем возрастает важность диалогового стиля, ответов на вопросы, обмена репликами, возможности вести разговор «за круглым столом». А это, со своей стороны, требует новых приемов подготовки, продумывания и инспирирования вопросов, реплик, распределения ролей между участниками дискуссий и прочего.

Понятно, что в демагогическом или псевдодемократическом плане такие приемы в зачаточном виде использовались и до воцарения атмосферы демократизма в политических аудиториях. Так, провозглашая гласность в качестве нормы политической жизни в СССР, М.С. Горбачев ввел практику проведения пресс-конференций во время своих заграничных поездок. Внимательные наблюдатели не могли не заметить, что первыми всегда задавали вопросы советские журналисты, сопровождавшие Генерального секретаря ЦК КПСС, причем чаще всего это были представители «Правды» или ТАСС. Содержание вопросов не вызывало сомнений в их согласованности с пресс-службой, ибо ответы на них давались пространные, подробные, явно по предварительным заготовкам.

Советской новизны в такой практике не было. Американские президенты также пользуются возможностью ответить на инспирированный вопрос. Его в журналистской среде так и называют «первый топик», то есть первая тема. В советском исполнении такой прием выглядел более откровенным и плоским.

При Горбачеве же вошел в практику отечественных политиков и соответственно их «речевого аппарата» такой прием, когда заранее прорабатывается та или иная актуальная тема, а затем она проговаривается в любой аудитории, вне зависимости от того, будет задан на этот счет вопрос или нет.

Первоначально телезрители удивлялись, когда Горбачев, а затем и Ельцин подходили к представителям городской общественности, выведенным для встречи высокого начальства, и вещали о чем-то, не имеющим прямого отношения ни к месту, ни ко времени. Обращение делалось, таким образом, не к нескольким встречавшим активистам, а к широкой аудитории телезрителей, подчас даже зарубежных.

Ясно, что такой разговор не предполагает никакой возможности пользоваться письменным текстом или даже тезисами. Хотя очевидно, что он не может быть спонтанным, должен тщательно готовиться по смыслу и облекаться в короткие запоминающиеся фразы. Соответственно новому ораторскому приему вошел в оборот и термин «озвучивать» позицию или предложение. Словечко это пришло из кругов кино — и телевизионных работников, которые соединяют видеокадры с речью и подчас одного актера «озвучивают» голосом совсем другого.

Как ни странно, термин «озвучивать» стали употреблять не только наделенные излишним самомнением пресс-секретари, но и применительно к себе многие политические деятели, включая первого Президента России. Тем самым, конечно, возвышается роль спичрайтеров, стоящих за кадром, но и принижается чуть ли не до уровня диктора положение политического деятеля. В.В. Путин избегает употребления этого неологизма.

У Путина выработался новый прием, похожий на импровизацию: он перед телекамерой заслушивает доклады подчиненных, но реагирует на них с расчетом на общероссийскую аудиторию. Это как бы допускает присутствие любого телезрителя в кабинете президента. Прием достаточно эффективный и не требующий никаких ораторских ухищрений.

Выход политика к телевизионному объективу с псевдоимпровизацией в целом намного увеличивает эффективность живого общения. Однако при этом нельзя забывать, что повышается планка ответственности нескольких участвующих звеньев одной пропагандистской цепи, а именно: самого политического деятеля, который должен соблюдать рамки «импровизации», спичрайтеров — за подготовку четкого, не перегруженного деталями текста, наконец, пресс-службы, которая должна быть в курсе задуманного маневра и уметь ограждать политика от нелепых случайностей.

Когда говорят, что слово — не воробей, вылетит — не поймаешь, в этом есть чрезмерная абсолютизация влияния стихийных обстоятельств. При высокопрофессиональной пресс-службе никто и не заметит, как слово-воробей может подвергнуться экзекуции купирования, или переозвучивания.

* * *

Итак, гласность, и затем свобода печати в разных ее стадиях, соответствующих уровню демократизма, радикально преобразили работу тех людей, которые заняты подготовкой выступлений политических деятелей.

В самой этой профессии произошло вычленение нескольких слагаемых, которых не было в советские, догорбачевские времена. Появились имиджмейкеры со своими вполне самостоятельными функциями. Широкое распространение получила система пресс-службы, которой прежде не было даже при главах правящей партии, государства или правительства. Все общение с прессой организовывалось либо секретариатами политических деятелей, либо двумя официально уполномоченными на то органами — пресс-службой Министерства иностранных дел и пресс-службой ТАСС.

Кроме качественных произошли и количественные изменения в части, касающейся людей, занятых подготовкой чужих выступлений. Своих спичрайтеров имеют депутаты Государственной думы, главы местных органов власти, руководители крупных коммерческих структур. Из представителей редкой профессии вроде укротителей тигров или канатоходцев авторы чужих выступлений превратились в достаточно многочисленный слой функционеров политического аппарата и предпринимательства.

Если все это суммировать, то получится вроде бы, что между прошлым и настоящим в работе над чужими выступлениями накопилось так много различий, что опыт, накопленный в иных условиях, теряет смысл из-за своей неприменимости в настоящем и будет еще более обесцениваться в будущем.

Однако такого рода размышления могут показаться убедительными лишь при поверхностном рассмотрении дела. Остается одно определяющее слагаемое профессии спичрайтера, которое проходит сквозной линией через меняющиеся эпохи и образы жизни. Этим неизменным слагаемым служит то, что как в советские времена, так и в период становления демократического общества политические деятели оказываются не в состоянии подготовить для себя тексты выступлений в таком объеме и на таком уровне общественного воздействия, как этого требует от них их политический статус.

«Положение обязывает», — говорят французы. Эти слова вынесены в заголовок заключительной главы не случайно. По прихоти судьбы или стечению обстоятельств тот или иной человек может оказаться во главе какого-то сообщества вплоть до государства. Ведь даже цари и императоры, например почти все правители из династии Романовых, не обязательно должны были унаследовать трон. Так, если бы дядя Петра I — царь Федор Алексеевич — не умер бездетным, на российском престоле была бы совсем другая ветвь. Точно так же не будь бездетным Александр I и не откажись от трона его средний брат — Константин, не были бы царями ни Николай I, ни Николай II. Соответственно, иначе бы сложился XX век на нашей земле.

Таким образом, отдельные политические деятели представляют собой в немалой степени случайных избранников судьбы. Во многом случайным и субъективным бывает выбор действующим руководителем своего преемника. Ведь если бы А. Собчак не проиграл выборы В. Яковлеву в борьбе за пост мэра Санкт-Петербурга, В. Путин не оказался бы в Москве и едва ли стал бы воспреемником президентской власти. Но система отношений между избранниками и остальным обществом имеет уже гораздо больше предопределенности. В условиях современной демократии действует достаточно крупный свод правил, которые и создают правовое общество.

И наряду со множеством законодательно принятых норм действует один принцип, зафиксированный не в юридических документах, а в общественном сознании. Его наиболее коротко сформулировал четыреста лет назад великий испанец Лопе де Вега: «Лучше слуг должны быть господа». К этому обязывает их положение. Если во времена автора «Учителя танцев» это означало для вышестоящего необходимость иметь лучшие манеры, умение лучше фехтовать, больше читать и быть более великодушным, чем нижестоящие, то теперь список превосходных качеств господствующих людей неизмеримо расширился.

Такой перечень качеств включает в себя умение анализировать прошлое и предвидеть будущее, изрекать мудрые суждения обо всем, что подвластно и чего еще не достигает власть, помнить, что было сказано предшественниками, и думать о преемниках, не подменять подчиненных, но ставить себя так, чтобы они испытывали зависимость от воли и авторитета, ума и силы своего правителя.

В обозримом будущем не просматривается возможность выведения новой особи из породы homo sapiens, которая была бы в состоянии в одиночку справиться с таким объемом задач. Поэтому работе по подготовке чужих выступлений не грозит исчезновение. Более того, если ориентироваться на американский опыт, то, видимо, и в России появится профессия, которая будет называться то ли новым заимствованным словом, подобным термину «спичрайтер», то ли более описательным определением, например «специалист по подготовке устных выступлений публичных деятелей». Появилось же гибридное слово «пиарщик».

Очевидно, будет происходить дальнейшая специализация внутри этой профессии.

Во-первых, произойдет разделение спичрайтеров по направлениям деятельности самих публичных фигур, потому что одно дело — политик, даже президент, совсем другое — бизнесмены, включая банкиров.

Во-вторых, потребуется специализация по формам выступлений. Уже сейчас одни пишут книги (как Юмашев при Ельцине), другие — тезисы для речей (Пихоя при том же ораторе). При Путине появилась новая форма книжной публикации: книга-стенограмма, в которой сливаются воедино устное и письменное слово.

В устной речи не все одним миром мажется. В живом общении с аудиторией накоплен большой опыт, выработались наиболее эффектные приемы. Телевизионная речь или радиообращение как самостоятельные жанры имеют свою специфику. Простой перенос опыта с одного вида выступлений на другой будет недостаточен. Потребуются свои самостоятельные школы мастерства.

А как быть с использованием миниатюрных наушников для организации суфлерской подсказки оратору в ходе его выступления или передачи ответов на вопросы? Эта техника получила широкое распространение в работе комментаторов и ведущих телевизионных программ. Значит, она неминуемо войдет и в арсенал работы спичрайтеров с ораторами-заказчиками.

Кто знает, может быть, еще появятся электронные стимуляторы-передатчики, которые будут вживляться в мозговую ткань со сменяемым зарядом информации, достаточным для марафона предвыборной кампании. Или, допустим, наводка текста лазерным лучом на сетчатку глаза оратора. А какие огромные возможности открывает синтезированная на компьютере речь оратора, составленная из звуковых фрагментов его же предыдущих выступлений! В таком случае оператор делает набор речи на клавиатуре, и тут же воспроизводится ее виртуальный аудиовидеовариант. Какую бы чепуху ни молол оратор перед телекамерой, с экрана будет идти нужный политический текст, синхронизированный с движением губ.

Как утверждают историки фольклора, анекдоты про Чапаева родились на киностудии, когда обновляли старую киноленту. Режиссеры дубляжа в порядке развлечения подменяли речь одних героев словами других. Получалось смешно. Тиражирование этого приема привело к новому жанру анекдотов не только про Чапаева, но и про Ленина.

Это когда было? В начале 60-х. С тех пор техника так далеко шагнула вперед, что можно представить не только синтезированную на компьютере речь, но и самого оратора, который, не выходя из рабочего кабинета, а то и из больничной палаты, может заложить программу со своим аудиовизуальным выступлением на любую тему и пустить ее в эфир.

Более того, оратора может уже и не быть в здравии, а его телевизионный двойник будет выдавать тексты, отвечающие развитию событий. Близкое к этому, к сожалению, имело место в последние дни правления Черненко, а пятнадцать лет спустя — Ельцина.

Наконец, можно представить, что вообще нет никакого реального политического деятеля, а его смоделировали как наиболее приемлемый электорату вариант. Созданная таким образом виртуальная реальность оборачивается президентом страны, за которым идет большинство избирателей. Этот электронно-экранный политик говорит и действует по оптимальной модели поведения и речи.

Конечно, до такого уровня использования техники в политике еще далеко. Предстоит промежуточный этап, когда приведенные идеи виртуальной реальности будут воплощены в произведения научной фантастики, овладеют сознанием публики, а затем подобно «Наутилусу» Жюля Верна или «гиперболоиду» Алексея Толстого передвинутся через порог, отделяющий предвидение от обыденности. Впрочем, сериал фильма «Матрица» потому и получил широкий прокат — зрители увидели в нем возможность господства над человечеством искусственного интеллекта.

В любом случае логически правомерна эволюция политических фигур в сторону потери самостоятельности, если ими принимается роль говорящей машины, людей, которые не произносят, а озвучивают речь.

По этой причине смысл данных заметок не ограничивается простым рассказом о частном опыте советских функционеров по работе над чужими выступлениями. В них делается попытка показать грань между спичрайтерскими сочинениями и подлинными чертами политики, определяющей судьбу страны, народа, а то и мира на земле.

Ясно, что горшки обжигают не боги. Но если горшки надо обжигать, а боги тут ни при чем, то кто же займется этим горячим делом?

Наверное, любой, кому придется стать у огня гончарного горна. Важно только не бояться раздуть пламя, чтобы оно было под стать сиянию, которое, как свидетельствуют мифы, должно исходить от божественного Олимпа.

Примечания

1

Приходится использовать это лингвистическое изобретение Солженицына, чтобы представить речь Кириленко, который без матерщины мог обходиться лишь в том случае, когда читал с трибуны написанные другими людьми доклады. (Прим. автора).

2

Очерк был написан до того, как Саша Бовин ушел из жизни. Автор не стал менять текст. Друзья остаются с нами. (Прим. автора).

Content

Александров Валентин Алексеевич Кронпринцы в роли оруженосцев

Александров Валентин Кронпринцы в роли оруженосцев

ПРИГЛАШЕНИЕ К ЗНАКОМСТВУ

I ВОЖДИ НА РАССТОЯНИИ И ВБЛИЗИ

ВЕЛИКИЙ ВОЖДЬ И ЕГО СПОДВИЖНИКИ

СМЕНА САПОГ НА ПОРТРЕТЕ СТАЛИНА

ЕДИНОДУШИЕ — НЕ ЕДИНОГЛАСНО

КАДРЫ — ЗОЛОТОЙ ФОНД… СТАЛИНА

ГЛАВНОЕ — УБЕЖДЕННОСТЬ

И У ПРЕМЬЕРОВ БЫВАЮТ НЕДУГИ

ЗОВИТЕ МЕНЯ ПРОСТО — ИЛЬИЧ!

ОТРЕДАКТИРОВАННЫЙ БРЕЖНЕВ

НА НЕПОНЯТНОМ ЯЗЫКЕ

ЗАЧЕМ НАМ ИХ СУВЕРЕНИТЕТ?

ПОЛЕМИКА АБСУРДА

ПОКУШЕНИЕ НА ВЛАСТЬ

ПОЕЗД БРЕЖНЕВА

ПЕРВАЯ СРЕДИ РАВНЫХ

СУВЕРЕНИТЕТ В РАМКАХ ПОЛНОМОЧИЙ

И ЛИЧНО…

ПРИВЕТ ОТ ЛЕОНИДА ИЛЬИЧА

ЦИТАТА КАК СРЕДСТВО МОБИЛИЗАЦИИ РУКОВОДЯЩИХ МАСС

ВОБЛА — НАРОДНАЯ РЫБА

ТОСТ ДЛЯ КНИГИ РЕКОРДОВ ГИННЕССА

ЕСЛИ РСФСР ВЫЙДЕТ ИЗ СССР, ЧТО ЖЕ ОСТАНЕТСЯ?

ГЕМОРРОИ ТРУДА

МУДРОСТЬ ЖИЗНИ

ГЛАВНЫЙ ТЕОРЕТИК ПАРТИИ

ПЕРЕКРЕСТНОЕ НЕДОВЕРИЕ

КУМЫС НА ТОСТ В ЙОШКАР-ОЛЕ

УВОЛЬНЕНИЕ С ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬЮ

ЧП НЕ ОБЩЕГО МАСШТАБА

ВРЕДНАЯ СИЛА ПРИВЫЧКИ

У РУЛЯ ВЛАСТИ… ДО РАСПАДА ЛИЧНОСТИ

ВЫДАЮЩИЙСЯ ОДНОФАМИЛЕЦ, ПЕРЕЖИВШИЙ СВОЕ ВРЕМЯ

ТАК КТО ЖЕ ИЗ НАС «ГЕМОРРОЙ ТРУДА»?

II …И ДРУГИЕ ОФИЦИАЛЬНЫЕ ЛИЦА

АГЕНТЫ И ХРАНИТЕЛИ ТАЙН

ВСЕ ТАЙНОЕ СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМ

«ТЕЛЕГА» ПРИЕХАЛА

РАССКАЗЫ О ДВУХ ГЕНЕРАЛАХ

ИСТОРИЯ С ЧЕРНЫМ ПОРТФЕЛЕМ

УБИЙСТВЕННЫЙ ОПЫТ

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ

НЕПРИКОСНОВЕННАЯ ПРЯМАЯ СВЯЗЬ

ФОКУСЫ ГЕЙШИ

РЕКВИЗИТ

СВИТСКИЕ РАССКАЗЫ

О ВРЕДЕ РЯБЧИКОВ НА ПАРАДНОМ ОБЕДЕ

ПОДАРОК ДЛЯ ДРУЗЕЙ НА КУБЕ

ПРОПАВШИЙ АРГУМЕНТ

НЕРЕШАЕМЫХ ВОПРОСОВ НЕ БЫВАЕТ

В ПАПКЕ ЧИСТЫЕ ЛИСТЫ

ПРАВИЛО «ТРЕХ ГВОЗДЕЙ»

ДЫМ ДНЕПРОПЕТРОВСКОГО ОТЕЧЕСТВА

III СВИТА ИГРАЕТ КОРОЛЯ

ТЕКСТ ДЛЯ ПРЕМЬЕРА

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ ЯЗЫК ПРОТИВ РУССКОГО

ЧТО ГОВОРИТЬ, КОГДА НЕЧЕГО ГОВОРИТЬ?

«ПИШУТ РЕЧИ ДЛЯ ВОЖДЕЙ, КРУТЯТ ФИЛЬМЫ ПРО Б…ДЕЙ

IV РЕЧЕВОЙ АППАРАТ ПАРТИИ

СПИЧРАЙТЕРЫ ПО-СОВЕТСКИ

«ЕСЛИ БЫ Я БЫЛ ПРЕМЬЕР…»

ЕДИН ВО МНОГИХ ЛИЦАХ

СЛУЧАЙНОСТЬ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

ОТ КАЖДОГО ПО ФРАЗЕ - НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИТСЯ, ОТ КАЖДОГО ПО МЫСЛИ - ПОЛУЧИТСЯ РЕЧЬ

С ЖЕЗЛОМ МАРШАЛА В РАНЦЕ

ЕСЛИ НЕ ПУСКАЮТ В ПОЛИТИКУ — ИДИ В АКАДЕМИКИ

АППАРАТЧИК В ПОЛИТИКЕ ИЛИ ПОЛИТИК В АППАРАТЕ

АПОЛОГЕТ ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ИДЕЙ - ШАХНАЗАРОВ

БОВИН

ГАЙДАР, СЫН ГАЙДАРА И ОТЕЦ ГАЙДАРА

ОТРИЦАНИЕ ОТРИЦАНИЯ КАК ЗАКОН ДИАЛЕКТИКИ. Размышления о знаменитом почти однофамильце

КРОНПРИНЦЫ В РОЛИ ОРУЖЕНОСЦЕВ. РАССКАЗ О ДВУХ САМЫХ ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫХ СОВЕТСКИХ СПИЧРАЙТЕРАХ. С реминисценциями

ОТЧУЖДЕНИЕ ТРУДА

ПОМОЩНИК КАК ЧАСТЬ СОБСТВЕННОСТИ

ПОЛОЖЕНИЕ ОБЯЗЫВАЕТ

Примечания