Румынская повесть 20-х — 30-х годов

ТРИ ПОВЕСТИ

Три повести — «Войка» (1924) Генриэтты Ивонны Сталь, «Чекан» (1930) Михаила Садовяну и «Адела» (1933) Гарабета Ибрэиляну, — произведения весьма различные, на первый взгляд их трудно поставить рядом. И вместе с тем в них ощущается как бы взаимное тяготение. Объединяет их то, что следует назвать нравственной проблематикой. На разном жизненном материале, в различной стилистической манере каждая из повестей рассказывает о любви, и общая тема, хотя и трактуется авторами всякий раз по-разному, сближает и объединяет их, создавая несомненное внутреннее единство самих произведений.

В свое время все три повести, каждая по-своему, произвели в румынской литературе сенсацию.

«Войка» поразила художественной зрелостью, пластикой, глубоким психологизмом, подлинностью и яркостью картин деревенской жизни — а ведь это было первое произведение автора, которым к всеобщему удивлению оказалась молодая женщина, француженка по происхождению.

«Адела» тоже была дебютом, но сенсацией было не раннее, а наоборот, слишком позднее начало: в качестве автора выступил человек не просто известный в румынской литературе, но весьма активно содействовавший ее развитию, критик и фактический руководитель крупнейшего литературного журнала «Вьяца ромыняскэ» («Румынская жизнь») — Гарабет Ибрэиляну.

Автором «Чекана» был в то время уже маститый, широко признанный прозаик, недавно избранный членом Академии, Михаил Садовяну. Сенсацией явилось то, что «зеленорубашечники», легионеры, так именовались румынские фашисты, быстро сообразив, что народная месть, к которой призывал своей повестью Садовяну, в первую очередь должна будет обрушиться на их головы, и в бессильной ярости прислали писателю разрубленный топором экземпляр повести, с угрозой поступить и с автором также, если он не отступится от своих демократических убеждений.

Сенсационность, как нетрудно заметить, была разная, но она не возникла бы, не отвечай эти литературные произведения запросам времени, не затрагивай они острых и больных проблем, как общественных, так и человеческих.

Первая мировая война перекроила политическую карту мира. Великая Октябрьская социалистическая революция расколола мир на две противостоящие системы. Великий лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — стал воплощаться в реальной и солидарной борьбе трудящихся действительно во всех уголках земного шара. В противовес рабочему интернационализму в мире эксплуатации укрепляется национализм, который напяливает на себя черные рубашки фашизма в Италии, коричневые в Германии, зеленые в Румынии, голубые в Испании. Фашизм рвется к власти, попирая человека, находящегося не только вне «движения», но и внутри его, превращая в слепое орудие дуче, фюрера или кондукэторула (вождя — по-румынски), и вызывает общественную необходимость бороться не за одну только социальную справедливость, но и за человеческое достоинство, гуманизм, этические принципы.

Пристальное внимание к этике было велением времени. Но к утверждению этических принципов каждый из трех писателей шел своим собственным путем.

Генриэтта Ивонна Сталь, как бы не стесненная никакими предубеждениями, посмотрела широко открытыми глазами на открывшийся перед нею мир румынской деревни и со всем пылом своих двадцати четырех лет описала судьбу Войки, молодой крестьянки, которой пришлось выдержать нелегкую борьбу с самой собою, со своими, а значит, и общедеревенскими вековыми предрассудками, чтобы сохранить свою любовь, а тем самым и себя как человека.

Непосредственность первого соприкосновения с крестьянской жизнью, искренность авторского сопереживания, достоверность чувств — все это шло от самой жизни.

Писательнице суждено было родиться в Лотарингии, но детство она провела в румынском селе. Ее родители, обосновавшиеся в Румынии, не возили слабую здоровьем девочку по модным курортам, они посылали ее на лето в деревню, где она жила в простой крестьянской семье. Год за годом она врастала в деревенскую жизнь, а деревенская жизнь занимала свое место в ее сердце, становясь родной и кровной. Таким образом, появление на свет деревенской повести «Войка» и рождение румынской писательницы Генриэтты Ивонны Сталь перестает быть загадкой: для впечатлительной девочки, потом подростка, румынская деревня стала вторым «я» в жизни и первым «я» в литературе.

Переживания Войки полны внутреннего драматизма. Молодая женщина трагически переживает, что у нее нет детей. Но не меньшей трагедией для нее оказывается, что у ее мужа, Думитру, есть сын: во время войны, оказавшись далеко от дома, он сошелся с цыганкой, родившей ему наследника. Именно то, что чужой ребенок будет наследником, больше всего пугает Войку: ведь ему достанется земля, которую с таким трудом и таким тщанием она обрабатывает. А потом, может, и выгонит неродную мать из родного гнезда. Пытаясь настоять на своем, Войка уходит из дома. Но любовь к Думитру заставляет ее вернуться, а великое чувство материнства повелевает прижаться к груди неродного ребенка.

Одним из первых, кто заметил повесть Сталь и дал ей высокую оценку, был Гарабет Ибрэиляну. Жизненная, психологическая и художественная правда слились, по его мнению, в этой повести воедино.

«…Писательница сохранила при описании характеров крестьян всю их грубость, примитивный эгоизм, свойственный темным и невежественным людям, занимающимся непосильным физическим трудом, — все это передано сильно и мастерски, вместе с тем мы «понимаем» этих людей, — писал известный критик. — В конфликте между мужем и женой писательница сохраняет объективность, не вмешиваясь в их споры, при этом ей удалось создать подлинную художественную реальность, как это, например, делают писатели. Поэтому оба главных героя правы и оба виноваты. Госпожа Ивонна Сталь руководствуется верным инстинктом, показывая нам мотивы поведения каждого из них».

С большим одобрением высказывался о повести и Михаил Садовяну.

Важно подчеркнуть, что с впечатляющей жизненной правдивостью в повести показано преодоление таких чувств, которые, казалось бы, исконны, как род человеческий, вроде крестьянской любви к земле и ненависти жены к незаконному ребенку собственного мужа. Писательница показывает зыбкость, относительность, условность и даже бесчеловечность таких чувств, на которых, начиная с 20-х годов, все откровеннее, все грубее играл румынский национализм, таких чувств, как «зов земли», «чистота крови» (а ведь сын Думитру, которого принимает в конце концов Войка, наполовину цыган, то есть принадлежит к последним париям, за которых почитали цыган румынские легионеры).

Не будем приписывать Ивонне Сталь, автору «Войки», сознательного намерения создать произведение, противостоящее бесчеловечной фашистской идеологии, написать разоблачительную повесть. Однако тем более она ценна, эта повесть, воспроизводя сложный клубок переживаний простых, естественных, непридуманных людей и показывая, что сама жизнь отвергает националистические «устои», что у народной жизни своя этика, что гуманизм трудового народа выше эгоистических принципов, которые национализм пытается раздуть до размеров чуть ли не всемирных.

Подчеркивая объективность и непреднамеренность автора «Войки», следует сказать, что и Михаил Садовяну, создавая свой «Чекан», не намеревался вступать в единоборство именно с фашизмом. И если его повесть была воспринята румынскими легионерами как личный выпад против них, то это произошло в соответствии с пословицей: на воре шапка горит. У Садовяну была другая внутренняя задача: он пересматривал так называемый попоранистский (и свой, конечно) взгляд на крестьянина, заимствованный в конце XIX века у русских народников, согласно которому румынскому пахарю якобы ничего не оставалось, как только ждать милосердия от тех, кто владел землей, имел деньги и вообще был у кормила власти. Решительным отрицанием подобного взгляда было потопленное в крови восстание крестьян в 1907 году, происходившее на глазах самого Садовяну и о котором он писал. А после войны столь же жестоко было подавлено Татарбунарское восстание, о котором хотя он и не писал, но не мог не думать, как и о множестве других крестьянских волнений, вспыхивавших в различных концах страны. Историческая активность трудового крестьянства воздействует на мировоззрение писателя, которое после первой мировой войны претерпевает радикальное видоизменение. Его творчество в послевоенные двадцатые годы свидетельствует, что народ перестает восприниматься им как пассивная масса, достойная только милосердия, участия, снисхождения. Народ осознается как активно действующая историческая сила, имеющая свои этические принципы, с высоты которых он может не только судить, но и приводить в исполнение свой приговор. Размышления писателя о социальной справедливости, о народном суде, о возмездии содержатся в его произведениях «Голубой аист» (1921) и «На постоялом дворе Анкуцы» (1923). Народному гуманизму, творческому гению румына пахаря и овцевода посвятил он свою речь на выборах в Академии (1923), названную им «Народная поэзия».

Повесть «Чекан» — итог многолетних размышлений писателя о судьбе народа, о его историческом праве на отмщение за многие столетия гнета и бесправия. Садовяну еще не говорит, что отмщение — закон как бы исторический, но готов уподобить его закону природы:

«Злодею не уйти от справедливой кары, — излагает автор мысли одного из героев повести. — На нем проклятие, его будут повсюду искать и непременно схватят. Людям само собой положено преследовать его. Но даже звери и птицы не остаются в стороне. Знал бы человек смысл движения ветров, птичьих возгласов, поскуливания зверей, бега насекомых и прочих знаков, кои, хоть и незаметны сразу, существуют на самом деле, виноватого можно было бы найти без труда».

Эпиграф к повести, взятый из народной баллады «Миорица», крепким узлом связывает два эти произведения, фольклорную балладу и историю поисков убийцы Некифора Липана, изложенную Садовяну, но уже в прозе.

Народная баллада представляет собой разговор Миорицы, овечки-вещуньи с хозяином, молодым чабаном. Миорица предупреждает хозяина, что попутчики, польстясь на добро, решили его убить. Далее следует как бы завещание чабана: что следует сделать, если недруги его одолеют, где похоронить, как рассказать о смерти неутешной матери.

Чисто фольклорным зачином начинает и Садовяну свое повествование о том, как жена Некифора Липана Витория отправляется искать мужа, который погнал на продажу отару овец и пропал, как она находит в конце концов убийцу. Не имея прямых доказательств, она ведет себя так, что этот убийца, Калистрат-Богза, припертый к стенке, сам выдает себя и гибнет от удара чекана, который наносит ему сын Некифора и Витории, Георгицэ. Все это происходит в гористых краях северной Молдовы, где испокон веков живет своим укладом, обусловленным временами года, горами, овцами, «удивительный народ — жители лесного нагорья! Непоседливые, переменчивые, словно вода, словно погода. Терпеливые в беде и в зимнее ненастье, беспечные в радостях и в летнюю пору, они превыше всего ставят любовь, застолье да стародавний дедовский обычай».

Ведя неторопливое повествование, писатель как бы вплетает идею отмщения в стародавние обычаи, выводит ее из народного обихода, представляя естественной и законной, утверждая таким образом стремление к справедливости как моральную и историческую неизбежность. Художественно эту задачу Садовяну решает в первую очередь фольклоризацией повести, превращением ее в балладу. В повествовании так туго сплетены воедино обычаи, обряды, реалии быта, что почти физически ощущается, как сама повесть выходит за рамки литературного сочинительства и вступает в царство народной поэзии. Весома каждая сцена, каждая деталь, каждое имя дано автором не случайно. Неспроста зовут главную героиню Виторией, то есть Победой, а сына ее — Георгицэ, вызывая в памяти Георгия Победоносца, который, как известно, поражает дракона, это воплощение зла и народной беды. Липан — фамилия Некифора — означает «татарник» — растение мощное, стойкое, колючее и по-своему красивое. Привычное русское восприятие не очень благосклонно к этому растению, но стоит вспомнить описание татарника, обрамляющее повесть Л. Н. Толстого «Хаджи-Мурат», как мы ощутим иную символику. Убийца Некифора не случайно носит фамилию Богза, что значит — филин, хищная ночная птица. Даже второстепенные персонажи раскрываются писателем через фамилии: покорного и безропотного подручного Богзы зовут Куцуем, иначе говоря, «Щенком», а фамилию нерешительного субпрефекта — Балмез можно перевести, как «Тюря».

Превращение повести в балладу возводит и главную идею ее из частного случая в ранг долженствования: утверждения возмездия как нормы народной этики.

Связующей нитью, если всмотреться в нравственную подоплеку развертывающихся событий, проходит через всю повесть мысль о любви. «Любовь, застолье да стародавний дедовский обычай» — это, по словам автора, устои народной жизни, принципы народной этики и формы ее проявления. Любовь между Виторией и Некифором, как изображает ее Садовяну, это земное чувство, и в то же время в ней есть что-то неприземленное, нечто более сильное, чем просто семейная близость. Четко и образно это выражено автором, передающим размышления Витории об увлечениях ее мужа: «Один раз были черные глаза, в другой — голубые, какая-то немка. Понимала она, что для такого мужчины, как Липан, это лишь забава, вроде как выпить стакан вина или сорвать ветку. Все равно превыше всех для него она, в ней была сила и тайна, над которыми Липан был не властен». И сама Витория, потерявшая мужа, мучительно гадающая, что же могло с ним случиться, вдруг явственно ощущает, что любит Некифора любовью властной и мощной, какой любят землю и солнце, какой любят жизнь. Любовь толкает ее на разгадывание тайны исчезновения мужа, взывает к отмщению, она становится этической силой, взывающей к возмездию за нарушение гармонии в жизни, требующей восстановления попранной человечности. Любовь оборачивается судьей и исполнительницей приговора, она выступает как Фемида, у которой в одной руке весы, в другой меч.

Но если любви и суждена роль Фемиды, то с полной объективностью она должна отнестись в первую очередь к самой себе, ибо по самой своей природе она вовсе не беспристрастна, а напротив, ей суждено быть пылкой, горячей, сумасбродной, иногда безумной. Таким образом оказывается, что любовь — один из столпов народной этики — сама по себе целый этический мир, внутри которого есть собственное добро и зло, есть своя праведность и неправедность. Так возникает еще одна проблема, которую ставит Гарабет Ибрэиляну в повести «Адела».

Видный литературный критик и общественный деятель, отстаивавший всю свою жизнь права трудового крестьянина, ратовавший в литературе за реалистическое отображение деревенской жизни, и вдруг на закате творческой деятельности преподнес миру элегию о любви! Казалось бы, что молодая Генриэтта Ивонна Сталь и пожилой Гарабет Ибрэиляну должны были бы поменяться местами: начинающему писателю, да еще женщине, скорее пристало бы описать любовную историю, а умудренному опытом человеку, наоборот, показать суровую правду деревенской жизни. Но все было как было! И ничего парадоксального, если вдуматься, в этом нет. Ивонна Сталь превратила в литературное явление тот кусок деревенской жизни, которому сопереживала, мучаясь и радуясь вместе с Войкой и ее мужем Думитру. Иное дело — Гарабет Ибрэиляну, который шел к своей повести путем мыслителя, философа, моралиста.

Родившись в семье весьма среднего достатка (отец его был счетоводом, а мать портнихой), Ибрэиляну в годы ученичества вел традиционную жизнь талантливого мальчика из низов: упорно и жадно учился, а чтобы учиться, подрабатывал, как это чаще всего бывало, репетиторством. Обостренное чувство справедливости приобщает гимназиста к марксистскому кружку, но потом его захватывают идеи «попоранизма» — русского народничества, перенесенного на румынскую почву, — среди которых наряду с культуртрегерством главной была идея справедливого воздаяния крестьянству, «главному работнику» нации, несправедливо униженному, идея «расплаты за долги», которые копились столетиями у тех, кто пользовался и пользуется крестьянским трудом. Учитель гимназии, а потом профессор Ясского университета, Г. Ибрэиляну в 1907 году становится членом редакционной коллегии журнала «Вьяца ромыняскэ», основанного Константином Стере, идеологом и главным поборником попоранизма. Румынская общественная мысль, напряженно сосредоточенная вокруг крестьянского вопроса, порождает и литературу, в центре которой крестьянская жизнь, народные характеры, литературу социально насыщенную и реалистическую, правдивую до грубого натурализма. И волею судеб, можно сказать, во главе этой литературы становится Ибрэиляну, человек широких литературных взглядов, с тонким художественным вкусом, принципиальный демократ, человек большой души, поборник справедливости.

Однако жестокая правда жизни отвергала прекраснодушный идеализм попоранистских идей, упования на возможность создать социальную гармонию между имущими классами и трудовым крестьянством на основе милосердия, доброжелательности, одним словом, на почве любви, понимаемой в расширенном и возвышенном смысле. Попоранизм отмирал сам собой, вытесняемый жестоким детерминизмом классовых отношений. Это чувствовал не только Садовяну, отдавший дань попоранизму в начале века до первой мировой войны, но и Ибрэиляну, которого следует назвать одним из столпов попоранизма.

Надо думать, что Ибрэиляну на закате жизни было чрезвычайно больно смотреть на разрушенные иллюзии. И прямо отречься от попоранизма, критически его проанализировав, видимо, было невозможно. Ибрэиляну, автор тонкого аналитического труда «Критический дух в румынской литературе и культуре», не мог собственной рукой приписать к нему последнюю главу о крахе долгое время лелеемых идеалов. Это было сверх его человеческих сил. Но невозможно было и просто похоронить в себе надежды и боль целого поколения, не разобравшись в сущности социально-этической доктрины, служению которой были отданы лучшие годы. И вот Ибрэиляну переходит из области социально-этических проблем в сферу чувств и этики. И это логично. Действительно, если все самые благородные чувства и возвышенные побуждения оказались в сфере жестких и даже жестоких социальных и классовых отношений всего лишь розовым прекраснодушием, то это вовсе не значит, что моральные ценности вообще ничего не стоят, наоборот, ценность их возрастает по мере того, как все жестче и бесчеловечнее становятся социальные отношения.

«Адела» — весьма своеобразное литературное произведение. Автор называет его отрывками из дневника. Итак, повесть или повествование о любви доктора Эмила Кодреску к Аделе, изложенная в виде дневника, то есть в виде хронологически расчлененной исповеди, самоанализа. Взаимоотношений в этой повести нет. Что думает, что чувствует Адела, остается неведомым. Ее слова, жесты, что так многозначительны для Кодреску, поскольку возбуждают в нем бурю переживаний, заставляя страдать, пускаться в рассуждения и погружаться в размышления, являются по сути дела картиной его внутреннего мира. Сужая переживания и течение любовного чувства до исповеди одного человека, до его рассуждений о собственных чувствах, до их анализа, Гарабет Ибрэиляну создает как бы своеобразный трактат о любви. Ибрэиляну исходит из естественного и неоспоримого положения, что любовь царит в сфере чувств, что она порождена инстинктом продолжения рода, но, рассматривая ее в сфере человеческих отношений, настаивает на том, что инстинктивное, чувственное начало должно быть осознано человеком, недаром же он именуется «человеком мыслящим», ибо в человеческой жизни, как личной, так и общественной, любовь не одностороннее выражение чувственного притяжения, оно должно быть обоюдным, взаимным, и человек чувствующий должен быть одновременно и человеком мыслящим, поскольку любовь накладывает на него определенные обязанности, требует, чтобы она совмещалась с этическими условиями и условностями, без чего не возникает необходимой гармонии, а значит, исчезнет и любовь.

Любовь Эмила Кодреску к Аделе — это муки, но это муки совести, которая обычно просыпается как сожаление о содеянном, если содеянное приносит другому человеку боль, несчастье, позор. Но у Кодреску совесть не «постфактум», а «предфактум». Она заговорила в нем вместе с вспыхнувшим чувством и повернет все: собственное положение, разницу лет, жесты и слова — все намеки, по которым можно угадать чувства Аделы, поверяет на возможность гармонии, слияния в единое целое, ибо Кодреску, как это можно вывести из всех его размышлений, понимает любовь как и древний греческий философ Платон, который писал: «Любовью называется жажда целостности и стремление к ней».

Как фон, на котором происходит драма совести, переживаемая Эмилом Кодреску, в повести даны несколько семейных портретов, изображающих чету Дувидов, супругов Тимотин, корчмаря и корчмарку, пару деревенских любовников. Фон этот не нейтрален, он вводится автором, чтобы показать, как же представляет себе идеал семейной жизни сам Эмил Кодреску. Автор не пытается изобразить мечту своего героя, он изображает ее методом отрицания: Кодреску то с легкой иронией, то саркастически, то брезгливо относится к проходящим перед его глазами парам, давая таким образом понять, что все эти варианты «не его романа». Так любовь оказывается под двойным контролем и совести и духовности, ибо все, что видит Кодреску вокруг себя, можно назвать, по меньшей мере, бездуховностью.

Повесть «Адела», это единственное художественное произведение критика и мыслителя Гарабета Ибрэиляну, следует рассматривать как итог развития общественно-философской мысли автора, как результат исторического опыта, который гласит, что социальные проблемы невозможно решать одними этическими мерами, но эта же повесть, утверждает, что в человеческом обществе без этики не может решаться ни одна проблема, в том числе и социальная.

Ибрэиляну, как и Садовяну в «Чекане», отодвигает действие своей повести в прошлое. «Сдвиг во времени», который производят авторы, преследует одну и ту же цель: придать главным, принципиальным идеям весомость извечных этических постулатов. Вместе с тем повесть Ибрэиляну не лишена и той злободневности, которая связывала это произведение со временем, когда оно создавалось и увидело свет. Если вспомнить, что «Адела» появилась в 1933 году, когда фашизм уже прибрал к рукам государственную власть в Италии и Германии и намеревался сделать то же самое и в Румынии, опрометчиво будет считать случайностью или капризом автора ту юдофильскую позицию, которую твердо, даже вызывающе занимает Адела, задетая досужими обывательскими разговорами. Этот краткий эпизод в повести следует признать за совершенно сознательное, открытое и самоотверженное выражение антифашистской позиции самого Гарабета Ибрэиляну. Обращаясь к повести спустя полстолетия после ее появления в свет, читатель может пропустить этот «нюанс» и тем самым недооценить мужество и благородство автора. Но ради исторической правды следует об этом предупредить, ибо в наш двадцатый век, когда человечество уже пережило две мировые войны и сплачивает все силы, чтобы не допустить глобальной ядерной катастрофы, скромная самоотверженность и подлинное человеколюбие стали истинной доблестью человека.

Назвать три повести румынских писателей, предлагаемые читателю, «триптихом», посвященным великой и извечной теме любви, было бы, наверное, слишком громко. И в то же время они уже составили единую книгу, ибо каждая из них по-своему утверждает простую истину, которая за тысячелетия существования человечества не стала менее злободневной, истину, которая гласит, что человека нужно уважать и любить.

Ю. Кожевников

Генриэтта Сталь

ВОЙКА

Henriette Yvonne Stahl

VOICA

Buc. 1957

Перевод Т. Свешниковой.

I

— Войка, что ты? Что ты плачешь?

Войка поднимает отяжелевшую от слез голову и тыльной стороной ладони вытирает заплаканные глаза. На ее лице остаются грязные разводы.

— Горе-то какое, барышня! Гонит меня, гонит Думитру!

— Как так гонит? Не пойму. За что гонит?

— Да так! — и Войка снова заплакала.

— Войка, да посмотри на меня! Скажи, за что он тебя гонит? Что ты ему сделала?

— Да ничего, барышня.

— А за что же он тебя гонит?

— Да бог его ведает. Надоела, вот и гонит.

Войка опять заплакала и плакала, плакала.

— Не плачь, Войка. Он, верно, рассердился да и сказал сгоряча, не может же он тебя прогнать. Это у него пройдет, погоди.

— Да ведь как гонит-то, нет чтоб сказать «уходи». Ночью взял да и прибил. «Вот тебе, вот тебе, — говорит, — может наконец уйдешь». А я ему: «Бей, собака, бей! Ведь не жену бьешь — скотину. Была я тебе все равно что скотина!» А он: «Скотина не скотина, а только ступай домой к своей матери». А я ему: «Не уйду, и все…» Да что там говорить: взъярился он да избил, избил, что твою собаку.

И бедная Войка тихо и жалобно запричитала: «Матушка, голубушка, и зачем ты меня на свет родила?»

Долго плакала Войка, постепенно успокаиваясь по мере того, как наступал вечер. Дневная жизнь мало-помалу стихала, утихла и Войка, когда опустились сумерки.

*

Когда я отворила дверь своей комнаты, яркий свет пламени в очаге больно ударил мне в глаза и на какой-то миг ослепил меня. Потом я разглядела Войку, сидящую у огня. Она уже не плакала. Войка ничего не сказала мне, только пододвинула низенький стул, на котором я каждый вечер сидела перед очагом.

Войка варила мамалыгу. Сухие кукурузные стебли пылали весело, но и сгорали быстро; вместе с замирающим пламенем замолкал и клокочущий чугунок. Войка подбрасывала в огонь охапку сухих кукурузных листьев. На какой-то миг они закрывали огонь и заглушали его. Войка и окружающие предметы вдруг исчезали, и только глаза кошки светились в темноте. Потом листья внезапно вспыхивали, озаряя все вокруг светлым безумием пламени.

Когда Войка варила мамалыгу, я в изумлении глядела на нее: она усаживалась на пол, снимала с тагана чугунок и, видимо, совсем не чувствуя жара, ставила его между ступнями ног, крепко сжимая, и принималась быстро мешать мутовкой. Слышалось равномерное позвякивание ее браслетов. Когда ей становилось горячо, Войка издавала короткий звук, похожий на шипение попавшей в огонь воды, и поворачивала чугунок. И все это с быстротой человека, подхватывающего рукой горящую головешку, упавшую на пол.

Послышался скрип ворот и шум телеги, запряженной волами, отяжелевшими от усталости. С поля возвращался Думитру, муж Войки.

Он вошел в дом большими шагами, мягко ступая ногами в опинках. Поздоровался со мной и резко спросил у Войки:

— Готова мамалыга?

— Готова.

Он пошел закрывать ворота на улицу. Печь раскалилась донельзя. Я вышла из кухни. Медленно пошла по двору. Тихо. Ясное небо высокое, очень высокое и усеяно звездами.

Волы — два белых пятна — лежа жевали. Телега была пуста, дышло концом упиралось в землю. Чуть дальше, на бревне, сидел Думитру, — такой же белый и усталый, что и волы.

Я вспомнила рассказ Войки, и мне трудно было поверить, что в его спокойствии таится столько злобы.

— Что ты здесь делаешь, Думитру?

— Да вот… сижу, барышня.

— Устал?

— Дак… устал.

— Много еще дел?

— Да хватает, барышня, хватает.

Жизненные тяготы переносил он терпеливо, не проклиная жизнь, но и не любя ее. Казалось, живет он по привычке.

— Надо бы дождя?

— Да надо бы, не то все сгорит.

— И что же, Думитру, вы ничего не делаете?

— А что сделаешь?.. Ничего, барышня, потерпит еще земля. Может, и дождь будет.

Он вынул из-за пояса табакерку, щелкнул по ней, открыл и стал сворачивать себе папиросу.

Из дома послышался голос Войки, звавшей его ужинать. Он встал и глухо отозвался:

— Иду, иду.

По пути к дому ногой подтолкнул волам охапку сена. Покачиваясь, вошел в дом. Каждый раз, проходя мимо распахнутой двери, я видела их за ужином. Они сидели у низкого круглого стола. Ели деревянными ложками из одной миски.

Они казались уставшими, задумчивыми. Огонь еще горел, отбрасывая странные тени и красноватые блики и постоянно изменяя их лица.

Позже, когда и я кончала ужинать у себя в комнате, Мария, моя горничная, которая приехала со мной из города, вдруг сказала:

— Видели бы вы, барышня, как дядя Думитру избил прошлой ночью Войку!

— Откуда ты знаешь?

— Как откуда? Я слышала, как она стонала.

— Да за что избил-то?

— Войка сказала, что не хочет брать мальчишку, а он сказал, что прогонит ее.

— Какого мальчишку?! — спросила я в полном недоумении.

— Сына Думитру.

— Какого сына?

— Да того, что родился, пока он был в Молдове.

— Какой сын, Мария?

— Да откуда мне знать, барышня? Так она сказала.

— Кто, Войка?

— Да.

— А кто мать ребенка? Не Войка?

— Да нет, конечно! Цыганка! Он в войну родился.

— Цыганка? А где же ребенок?

— У матери. Цыганка-то говорит, что выбросит мальчишку, а дядю Думитру опозорит на всю округу да и Войку сглазит и в гроб вгонит. Не дай бог водиться с цыганами.

Теперь я начинала понимать причину Войкиных слез.

— А Войка-бедняга что говорит?

— Да она, кажется, просит дядю Думитру отдать ей те два погона земли, что возле огорода, а он не хочет.

— Вот оно что! Ну, а если он даст землю, Войка согласится взять ребенка?

— Да.

Я расхохоталась.

— Значит, если Думитру даст землю, то сможет взять сына, так что ли?

— Конечно.

— А он не дает?

— Нет.

Мне казалось, что я мучительно пытаюсь разгадать нелепую загадку, смысл которой не проясняется, как ни старайся.

Легкий стук в дверь, тихо входит Войка, затворяет за собой дверь и, улыбаясь, останавливается посреди комнаты.

— Что, Войка?

— Да ничего. Вот к вам пришла, барышня.

Сначала я подумала, что ей чего-то от меня нужно, но ее безмятежность удивила меня. Она, как и Думитру, выглядела такой спокойной! И все же было в этом спокойствии что-то, что говорило: они подстерегают друг друга, и вот-вот вспыхнет ссора.

Сидя рядом со мной, Войка грызла сухари. Потом вдруг сказала:

— Эта проклятая Флоаря опять у меня двух молодых курочек унесла: вот я ей покажу… будет меня помнить!

— Какая Флоаря?

— Да невестка. Жена Стояна.

Вмешалась Мария:

— И она то же самое говорит про тебя: будто ты у нее курицу-несушку украла!

Обвинение ничуть не тронуло Войку, она повторила, певуче растягивая слова:

— Вот задам я ей, будет меня помнить!

И тем же спокойным тоном, думая, видимо, о другом, добавила:

— Приходите в воскресенье на хору, барышня… Деревенскую одежду, что у вас есть, наденьте. То-то красавица будете! Парней смущать будете!.. А я вам свое ожерелье дам!.. Вы вечером белым порошком лицо посыпаете? Пудрой-то?

Мария с презрительной усмешкой, высокомерно глядела на Войку, которая никогда не бывала в городе, не то что она.

Я спросила:

— Войка, а где же Думитру? Верно, ждет тебя?

Войка отрицательно покачала головой. Я чувствовала, что ей хочется о чем-то поговорить, но Мария ей мешает. Она сказала:

— Я, барышня, побуду у вас, пока вы спать не ляжете! Можно?

— Конечно. Иди, Мария, Войка поможет мне.

Оставшись со мной наедине, Войка долго не знала, как ей начать свою исповедь. Руки ее беспокойно шевелились. Я спросила:

— Войка, ты успокоилась? Не плачешь больше?

— Не плачу, барышня.

— Помирилась с Думитру?

— Куда там!

Она помолчала и, вдруг решившись, торопливо зашептала:

— Ухожу я, барышня.

— Спать?

— Нет, от него ухожу, от Думитру.

— Как уходишь? Куда?

— Куда же, к матери!

— Когда?

— Этой ночью.

— А он что говорит?

— Да он не знает… Вот уйду, тогда и посмотрим, каково ему одному будет!

Я спросила без обиняков:

— А что, если он тебе даст развод? Разойдется с тобой, — пояснила я, видя ее удивленные глаза, — и приведет другую, ту, что с ребенком?

Войку ничуть не удивило, что я знаю о существовании ребенка, — видно, и Марии она сказала нарочно, чтобы я узнала. Она помолчала как бы для того, чтобы собраться с мыслями, и заговорила тихо и медленно:

— Он и не знает, что я вещи-то его припрятала, — я их с собой возьму. Он сперва скажет: «Ушла, ну и слава богу», а как увидит, что одежда-то пропала, тут же прибежит и просить станет, чтоб вернула. А я и скажу: «Не отдам, пока к закону не обратимся. Как ты мне, так и я тебе». Он домой вернется и в Бухарест к цыганке собираться станет, чтобы парня забрать и на меня в суд жалобу подать; а в пустом доме он и сам-то не разберется, а с мальчишкой и подавно…

Войка говорила не останавливаясь, и никакие чувства не отражались на ее лице, а я молча слушала. Потом я сказала:

— Да он на твое место цыганку приведет.

Войка презрительно тряхнула головой:

— Посмотрим: неужто он на это пойдет?.. Ведь это цыганка, барышня, ведь это сучка, что со всеми путается и детей своих бросает. Мало того что господь, видать, за грехи мои детей мне не дал, так еще и Думитру, только стану я ему говорить о ребенке да о бабе, с которой он спутался, гром ее порази, тут же и отвечает: нет, чтоб спасибо сказать, что я тебе сына родил, раз уж сама не в силах… Вы уж простите меня, барышня, но так он говорит…

— А отчего у тебя детей нет?

— Да откуда же мне знать? И у сестры моей нет. И ей горько приходится, да не так, как мне. Вот я и говорю: цыганку-то он не приведет, потому что знает, какая она. Поживет несколько дней один-одинешенек, некому будет еду приготовить, да и снова ко мне придет… чтоб вещи вернула; а я не отдам, даже если драться будет, — ведь здесь, дома, он дерется, хочет, чтоб я, когда мне надоест все это, сказала: ладно, вези сюда мальчишку, — и всё, чтобы землю мне не давать; а там…

— Войка, а почему ты без земли не хочешь взять ребенка?

— Без земли ни за что не возьму, — ведь умри он, не дай бог, и все, что руками моими сделано, этому ублюдку достанется, а я ни с чем останусь — таков уж закон… Так вот, там он меня не станет бить так, что уж и вытерпеть нельзя, и скажет: «Вот тебе земля, а я в дом сына приведу, да и ты… приходи».

Тут Войка заплакала, словно печальная и нелепая развязка уже совершилась.

Я молчала. «Ведь не станет он меня бить так, что и вытерпеть нельзя!»…

Войка встала с пола, вытерла глаза, попрощалась и тихо вышла из комнаты.

II

Солнце уже давно встало, когда я проснулась: вечером, взволнованная рассказом Войки, я заснула с трудом и очень поздно. И сейчас первая моя мысль была о ней, — неужели она ушла из дому?

Я вышла во двор. Было тепло, светло и тихо. Возле дома — ни души. Время близилось к обеду. Куры с раскрытым от жажды клювом сбежались ко мне. Свиньи, уныло лежавшие в грязи у свинарника, поднялись с громким хрюканьем. В посудине, из которой они обычно пили, на самом дне оставалось немного зеленоватой воды, да и все во дворе было печально и пусто. Я поняла, что Войка ушла из дому. Грусть покинутого дома охватила меня. Я вышла на дорогу посмотреть, не идет ли Мария. Маленькие дети играли, сидя в мягкой и теплой дорожной пыли. Я крикнула одному из них:

— Эй, не знаешь, где Мария?

— Кото’ая?

— Моя Мария.

Мальчик отрицательно покачал головой и продолжал копаться в пыли. Сейчас он, стоя, пригоршнями насыпал пыль в без стеснения задранный подол рубашки, а потом ссыпал ее частым облаком вниз. Он казался сосредоточенным и обо мне, видимо, тут же позабыл.

— Георгицэ, да брось ты свою пыль, ступай к мамке, скажи, чтобы пришла ко мне.

Он еще раз наполнил подол и высыпал пыль, потом, не отвечая, побежал к себе во двор.

Я направилась к дому. Когда я уже собиралась войти внутрь, на пороге появилась Флоаря, невестка Войки, худенькая светловолосая женщина, обожженная солнцем. Она пришла через огород. Об этой женщине я знала от Войки, что она нечиста на руку. Я спросила:

— Ты к кому?

— Да я к дяде Думитру.

— А разве ты не знаешь, что он в поле?

— Знаю, он там вместе с братом, мужем моим. Но я думала, что он пришел обедать.

— А что тебе от него нужно?

— Да… так…

Я пристально вглядывалась, пытаясь понять, нет ли у нее за пазухой или под фартуком какой-нибудь добычи, но ничего не было видно. Она ушла.

Вернулась Мария, которая ходила к соседке за молоком.

— Барышня!.. Войка-то этой ночью сбежала и одежду дяди Думитру с собой унесла, он ее теперь ругает на чем свет стоит. Говорит, пойдет к ней вместе с жандармом.

Мария ушла в дом. Я осталась одна. Было жарко, сухо, пусто. Я чувствовала, что надвигаются печальные события.

С Войкой я познакомилась несколько лет тому назад в тяжелые и смутные военные времена. Она бежала из дому, испугавшись боев, которые шли возле ее деревни, стоявшей на дороге в Коману. Бежала в телеге, запряженной волами и до отказа нагруженной зерном, кукурузной мукой и одеждой. Остановилась она у нас.

Это была женщина лет тридцати с большими и прекрасными карими глазами. Попав к нам в дом, она позабыла на время обо всех тяготах и невзгодах и в изумлении разглядывала зеркала, шкафы, столы, потом не удержалась и потрогала рукой паркет, чтобы наяву ощутить то, что видели ее глаза, чему трудно было поверить, и спросила: «А это что?»

Не слыша ответа, нахмурилась и принялась испуганно озираться, словно ища, куда бы ей скрыться, потом, не останавливаясь, на одном дыхании, проговорила:

— Огонь попадает прямо во двор, земля вздымается… Этой ночью они войдут в деревню…

— А на кого ты дом-то оставила?

— Ни на кого да и двери не заперла. Хоть взламывать не будут, коли захватят дом.

— В деревне никого не осталось?

— Как не осталось, остались…

Войка стояла посреди комнаты, усталая, несчастная, и в ее испуганных глазах словно отражался пустой дом, изрытый взрывами огород, поваленные деревья, незнакомые дороги, заботы…

На следующий день рано утром ко мне в комнату вошла служанка и сказала:

— Барышня, вчерашняя женщина собралась уезжать и плачет, что я ее не пускаю. Что делать? Разбудить барыню?

— Лучше приведи ее сюда.

Пришла Войка. Остановилась передо мной. Глаза у нее опухли, покраснели от слез и бессонной ночи. Возле нее стояла служанка, как часовой рядом с пленником.

Я спросила:

— Куда ты собралась ехать?

— Поеду, барышня, поеду, не то отберут окаянные все, что у меня есть.

Потом, внезапно решившись:

— Я все, что привезла, оставлю. И волов оставлю, их есть чем кормить. Как вернусь, возьму их, а пока пойду пешком. К полудню дома буду, погляжу еще разок на свое добро, а к вечеру, когда стемнеет, к вам ворочусь.

Лицо у нее осунулось, было неумытым и невыспавшимся. Я спросила ее участливо, как больного ребенка:

— Зачем тебе идти, ведь устала, да и путь далекий?

Видя, что она собирается поступить по-своему, я добавила:

— Ведь ты все равно ничем не поможешь. А по дороге тебя болгары схватят.

Она ответила просто:

— Это уж как бог даст, но не пойти я не могу.

— Тогда зачем было уезжать?

— Так ведь волов и вещи спасала. А теперь посмотрим, что можно сделать с остальным добром. Вот что я вам скажу, барышня. Зерно и бобы я во дворе закопала. Корова и свиньи не кормлены. Да и невестки у меня, накажи их господи, — воровки, каких свет не видывал, — все, что есть в доме, унесут, хуже немцев. Что я тогда делать стану? Коли я страдаю да мучаюсь, так хотя бы не зря. А то ведь как вернется хозяин-то мой да увидит пустой двор, так разве станет он для дома работать?

— А где он?

— В Молдове.

— Ну, тогда ступай. К вечеру-то вернешься? Возьми еды на дорогу.

— Не возьму, там у меня куры яйца снесли. Будьте здоровы!

— Иди, Войка.

Поздно вечером, когда совсем стемнело и мы все беспокоились о ней, Войка позвонила у двери. Одежда на ней была порвана, а лучистые глаза глядели, словно никого не узнавая. Я кинулась к ней:

— Что с тобой?

Она коротко ответила: «Ничего» и не сдвинулась с места. Она держала в руках, видимо, совершенно бессознательно, нескольких кур. Перья у них были в грязи, пух висел клочьями. Они устало таращили глаза.

Служанка, которая открыла ей дверь, сказала:

— Иди, ложись спать!

Войка заморгала глазами, словно только что проснулась, и, протягивая куриц служанке, но глядя на маму, сказала:

— Это вам, барыня.

*

История, которую на следующий день поведала нам Войка, была еще печальнее, чем я думала. На деревенском своем наречии, просто и выразительно, Войка рассказывала, как бродила почти до самого обеда, прежде чем попала в деревню; как пряталась в кустах; как нашла свой пустой дом, кур, свиней, корову, которые разбежались по двору кто куда, перепуганные взрывами снарядов; как, спрятавшись в доме, следила, кто приходит воровать, чтобы знать, кого можно будет потом обвинить; как болела у нее душа при виде соседей, которые уносили из дому разные вещи: мотыги, кадки, веревки, — и как ей приходилось молчать, чтобы не выдать себя; как в доме не нашлось никакой еды, кроме холодной мамалыги; как вечером она пустилась в путь вместе с собакой, которая увязалась за ней, и как шла в кромешной темноте. Дойдя до городской заставы, она со страху спряталась в канаве и с полчаса сидела там, держа собаку за пасть, чтобы та не лаяла. Орудийные выстрелы не умолкали. Убитый и ограбленный человек лежал на земле… Как, крадучись, пошла дальше; как вошла в город и долго плутала по улицам в поисках нашего дома; как патруль чуть не убил ее; как у нее онемела рука, которой она придерживала кур; как ей пришлось бросить на дороге вещи, чтобы донести кур, — ведь она их сама вырастила, да и не могла она прийти к добрым людям в дом с пустыми руками…

Все это она рассказывала совершенно бесстрастно, а кончив, добавила:

— Сегодня нет, но завтра я снова должна буду уйти.

— Как?! Да это невозможно! Тебе на сей раз повезло… но в другой раз тебя могут схватить и убить.

Она ничего не ответила, а наутро ушла опять… и через два дня снова и снова. И каждый раз она возвращалась нагруженная добром, которое ей удалось унести. Постепенно она приспособилась. Я понимала, что эта деревенская женщина умеет и сама прятаться, и прятать свое добро и что никто ее этому не учил, — это все жило в ней, перешло к ней от дедов и прадедов, переживших тяжелые времена скитаний и рабства.

Через неделю она сказала нам:

— Немцы вошли в деревню, бои кончились. Пойду-ка я домой и буду там жить, стеречь двор и скотину.

Она поблагодарила и добавила: «Не забывайте нас, барышня; кончится война, приезжайте к нам. Мы вас примем с чистым сердцем».

И уехала, радостная, оживленная, в телеге, запряженной волами, которые ступали медленно и лениво, как всегда.

III

И вот теперь, когда мир был заключен и Думитру возвратился домой, для Войки наступили мучительные дни.

Я мысленно видела, как она идет по дороге, торопливо пересекает пашни и посевы, босиком, с мешком за спиной.

Было жарко, жара стояла беспощадная. Ни облачка, ни дуновения ветра — ничего, что бы умерило палящее солнце. Я пошла в сад, плохо ухоженный, с крошечными деревцами, которые давали слабую тень, с большими листьями и скудными плодами. Села на поваленный ствол дерева. Сад в этом месте выходил прямо в широкое поле, простиравшееся до горизонта. Кое-где — одинокие акации, стерегущие границы владений. Дальше — рассыпавшиеся по полю белые деревеньки, словно яркие игрушки на лоскутном одеяле.

Мне горько думать, глядя на это богатство, о тех душах, что страдают из-за клочка земли или жалкой суммы денег — денег, которые кто-то, вероятно, тратит за одну секунду, бездумно и бесцельно, и я как будто снова вижу Войку, торопливо идущую по полю, ненадолго останавливающуюся, чтобы утолить жажду и освежиться тепловатой водой из фляжки, сделанной из тыквы. Мне кажется, что я вижу ее растрескавшиеся ступни, вижу, как она смотрит назад своими прекрасными глазами, туда, где у нее осталось все, что ей было дорого, все, что создали ее руки, все, что связывало ее с воспоминаниями молодости, — ее радости и ее слезы.

Я тихонько пошла к дому. Во дворе стояла пустая телега с распряженными волами. Приехал Думитру. Он был в доме.

— Добрый день, Думитру.

Поздоровавшись в ответ, он глухо спросил:

— Зачем вы отпустили Войку, барышня?

— Разве я ее отпустила, Думитру?

— Вы должны были мне сказать, барышня. Она меня обокрала!

Кровь бросилась мне в лицо:

— Как же так? Ты собираешься взять в дом чужого ребенка, а она и защитить себя ничем не может?

Думитру потупился и тихо промолвил:

— Вы уж, барышня, не обижайтесь, ведь ребенок-то этот мне не чужой.

— Но для нее он чужой.

— А кто мешает ей иметь своего?

— И тебе не жаль ее? Она ведь не виновата.

— Но и я не виноват.

— Послушай, так мы будем говорить до завтра. Скажи, почему ты не дал Войке землю, которую она просит? Что вы грызетесь как собаки?

— Мне лучше знать, барышня, почему.

— Почему же, я не понимаю?

Он медленно поднял глаза, окинул меня взглядом, словно взвешивая, стоит или нет говорить, что он думает; потом, вдруг решившись, сказал:

— Баба, она и есть баба, и беда ребенку, если он для нее чужой. Ну, дам я ей землю, не придется ей думать о куске хлеба, поймет она, что проживет и без меня, так ведь она станет ребенка бить, не будет за ним смотреть, я ее бранить стану, а она в ответ: нравится тебе или нет, мне все равно. А я этого не хочу. Я к ней привык и не хочу, чтобы она уходила из дома, но и ребенка обижать не позволю. И потом… Может, она и сама вернется. Надоест жить одной!

Мне нечего было ему возразить. Он был по-своему прав.

Думитру постоял с минуту. Внимательно посмотрел на меня и, видя, что я все поняла, тихо отошел.

Я вошла к себе в комнату. Мария сидела на сундуке и шила себе нарядное платье. Ей нравилось по воскресеньям во время хоры изумлять деревенских баб своей городской одеждой, тонкими чулками, туфлями на высоком каблуке.

Выходя из комнаты, Мария на секунду оставила открытой дверь. И я увидела Думитру, сидящего у стола. Перед ним стояла оставшаяся со вчерашнего дня холодная мамалыга. Он ел ее с зеленым луком, который обмакивал в соль и уксус. Мне стало жаль его. Я бы с удовольствием послала ему какой-нибудь еды. Но я подумала, что этим причиню вред Войке.

Он ел медленно, задумчиво. Словно пережевывал свои мысли.

IV

В калитку вошли две девочки. Они держались за руки, а в свободных руках у них было по букетику цветов. Вошли робко, косясь на собаку, лежавшую в тени. Неподвижно остановились посреди двора.

Мария сказала мне:

— Это девочка, которой вы вчера конфет дали, и ее сестра. За конфетами пришли.

Когда Мария с порога крикнула им, чтобы они подождали, собака проснулась и залаяла. На лай вышел Думитру и закричал на них:

— Чего вам тут надо? Вас отец послал?

Девочки онемели.

— Не трогай их, Думитру, они ко мне пришли, принесли цветы.

Я взяла конфеты и вышла к ним. Завидев меня, они протянули мне поникшие от жары цветы. И, не выказывая ни малейшего удивления и не поблагодарив, взяли конфеты и тут же засунули их в рот. Уходя, они краешком глаза испуганно посмотрели на яростно лаявшего пса.

Мария закричала им вслед: «Дурехи! А спасибо кто скажет?»

Я видела, как они тихонько идут по дороге, покачивая крепко сцепленными руками. Вскоре им встретилась стайка ребятишек, мальчиков и девочек постарше и помоложе их, которые шли к Арджешу купаться. Они присоединились к ним и всей гурьбой прошли мимо наших ворот, смеясь, крича, ногами вздымая пыль и ударами кнутов пугая вконец растревоженных собак. Долго не смолкали их тоненькие голоса.

У соседней калитки, сгибаясь под тяжестью запеленутого младенца, стояла девочка лет одиннадцати, худенькая, с тонкими чертами лица, и смотрела им вслед. Я спросила ее:

— А ты, Анка, не идешь купаться?

— Нет.

— А почему?

— Да так.

Я поняла, что из-за младенца.

— Хочешь конфет?

— Хочу.

— Иди сюда.

Она подошла к калитке. Села на толстое бревно, служившее скамейкой. Я угостила ее конфетами. Она сунула кусочек конфеты младенцу в рот и только после этого попробовала сама. Время от времени она рукой энергично вытирала младенцу нос, потом стала вытирать ему нос своей косынкой.

— А где же твои отец с матерью?

— На кукурузе.

— И ты дома одна?

— А с кем же?

Она непрерывно вытирала младенцу нос, и я сказала ей:

— Ты ему, в конце концов, нос оторвешь.

— И то правда!

Развеселившись, Анка с любовью поглядывала на малыша, который тоже как будто улыбался. Он был толстый, голубоглазый, а она — смуглая, с черными живыми глазами.

— Это твой брат?

— Это сын тяти и его жены, мама-то умерла.

— А новая твоя мама не обижает тебя?

— Нет. А чего ей меня обижать?

— Ты в школу ходишь?

— Нет.

— Кончились занятия?

— Да я только несколько дней и ходила-то.

— А теперь почему не ходишь?

— Да кто его знает! Господин учитель говорит, что у меня сил мало.

— Ну, а чтобы носить на руках малыша, сил хватает?

— А кому же его носить-то?

И, погладив брата, тихонько засмеялась моему вопросу.

— Ну, а господин учитель что говорит?

— Да ничего, отец сказал ему, что я должна за домом глядеть, еду стряпать и брата нянчить. Я иногда захожу в школу, ношу яйца, виноград, кукурузную муку…

— Вот оно что!.. А сколько у вас классов?

— Четыре и еще один, хочешь — можешь кончить пять.

— И только один учитель?

— Ну да! И жена ему помогает. Она учит младших.

— Она тоже учительница?

— Нет. У нее ребенок маленький. Недавно родился. Вроде брата моего.

— Анка, отчего ты не попросишь отца, чтобы он хотя бы на год отдал тебя в школу? Ты бы выучилась читать и писать. Не хочешь?

— Да что его просить! Разве он послушает!

И засмеялась.

— И тебе не жаль?

— Как не жаль! Да ведь не умру я, ведь я не парень!

И поскольку я молчала, пораженная ее логикой, Анка сказала:

— Погодите, барышня, я вам что-то покажу.

Анка ушла, сгибаясь под тяжестью брата, к себе во двор и вскоре вернулась. Она держала в руке маленького воробья, испуганного и взъерошенного. Показала мне его, потом поднесла к моему уху:

— Слышите, как кровь в нем кипит? Видите? Он из гнезда выпал!

— Бедный, ведь он погибнет.

— Да?!

— Разве ты не видишь, как он испугался? Он сегодня ел что-нибудь?

— Нет. Я давала, он не хочет.

— Знаешь что, Анка? Отнеси-ка его назад в гнездо. Где оно?

— У реки, возле пустого дома, там воробьи и ласточки поселились, когда эти двое сбежали.

— Кто же это?

— Да Флоаря и Ион.

— И куда же они сбежали? Они не были мужем и женой?

— Были, да Флоаря полюбила Василе и сбежала с ним, а Ион ушел куда глаза глядят.

Анка рассказывала, не сводя с меня своих больших черных глаз. Она, видимо, не совсем понимала, что говорит, а может быть, повторяла то, что слышала от других. Она добавила:

— Ион умом тронулся. Целый день лежал не вставая, ни с кем не разговаривал, а ночью выл, как собака, знаете, когда ее топят, — у нас была такая. Его и били, и в воду холодную окунали, и в церковь водили, ничего не помогало. И вдруг он сбежал.

— Куда?

— Это уже только ему одному известно.

— А она где же?

— Да никто не знает. С той ночи, когда Ион чуть не убил ее топором, она прячется где-то вместе с Василе.

— Он хотел убить ее топором?

— Ну да. Ведь он застал ее.

Я изумленно глядела на Анку, которая спокойно стояла передо мной с воробьем в одной руке, с младенцем — в другой и с такой простотой и наивностью рассуждала о любви. Время от времени она подносила воробья к носику брата, ему было щекотно, и он смеялся. Смеялась и Анка, играя с ним, говоря ласковые слова. У нее были все приемы любящей матери, как у городских девочек, когда они играют в куклы.

На какой-то миг судьба ее показалась мне бесконечно печальной, — ведь ей предстояло все время носить на руках этот живой сверток и заботиться о нем.

Но я тут же вспомнила, что видела однажды, как Анка играет вместе с детьми своего возраста. Она раскраснелась, громко кричала, задевала подружек. Братца она оставила посреди дороги, в пыли, и он, грязный, довольный, уснул на солнце. Его разбудила собака, которая вылизывала ему лицо, запачканное молоком и мамалыгой. Мальчик закричал, Анка подбежала к нему, взяла на руки, поцеловала, снова положила спать и вернулась к играм. Она казалась совершенно счастливой.

Анка внезапно вернула меня к действительности, сказав:

— Пойду дам мальчику поесть, потом отнесу воробья в гнездо… А может, засунуть ему в клюв еду палочкой?

— Нет, девочка, ты его погубишь. Лучше отнеси в гнездо.

— Пойду отнесу.

И Анка, не попрощавшись, ушла, неся на руках брата.

Я вошла в дом и больше часа сидела в полной тишине и читала. Вдруг какие-то отдаленные крики заставили меня вздрогнуть. Это не были крики боли, напротив — радости, веселой игры, оживленные голоса детей. Я вышла на дорогу: ватага детей возвращалась с реки и среди них — Анка, которая громко говорила, возбужденно размахивала руками, указывая на собаку, сидевшую на обочине.

Я спросила, что случилось. Все вместе они отвечали:

— Его собака съела. Он упал на дорогу, и собака его съела!

— Кого?

— Воробья!

И дети, веселые и беспечные, прошли мимо меня.

V

Пыль, поднявшаяся над деревней, когда возвращались телеги с сеном и стадо с пастбища, медленно оседала по мере того, как вечерело.

Отставшие от стада коровы шли домой не спеша, их черные силуэты отчетливо вырисовывались на фоне красного заката. Они печально и протяжно мычали, будто жаловались на одиночество.

Вернулся и Думитру. Он вошел в пустой дом так спокойно, что я напрасно пыталась угадать, безразличие это или усталость.

Он неуклюже подошел ко мне и сказал:

— Уж вы не сердитесь, барышня, я вас хочу попросить… Мы этой ночью в соседнюю деревню поедем. Горох собирать… Вы уж не сердитесь, только я вас попрошу…

— Хорошо. О чем?

— Оставьте подольше свет этой ночью. Может, почитаете до полуночи, мы видели, что вы другой раз поздно засиживаетесь… Вот мы и подумали: двор-то полон всякого добра… кто знает, может, кому на ум придет взять что-нибудь, пока меня-то не будет…

— Хорошо, я не буду тушить свет, раз ты думаешь, что это поможет.

— Поможет, ей-богу поможет. Да и Стоян тут рядом спит на завалинке. Как услышите, что кто-то по двору ходит, тут же его и разбудите…

— Ладно, Думитру.

— Так уж не тушите.

Думитру помолчал, подумал и опять заговорил, подбирая слова:

— Потом… это… послезавтра… я мальчишку привезу.

— А смотреть-то кто за ним будет?

— Да уж как-нибудь, с божьей помощью… да и Войка, глядишь, вернется.

Пока он говорил, я поняла, что его спокойствие происходит не от безразличия или усталости, а от терпения. Терпения мудрого и упорного, трудом и мукой взращенного, терпения человека, которого долго унижали и подчиняли себе.

Я спросила:

— А где же сейчас мальчик?

— У матери в Бухаресте.

— И что же она? Согласна его отдать?

— А отчего не согласна?!

— Ладно, Думитру, привози его.

— Может, вам что в городе нужно, так я куплю.

— Я тебе напишу на бумажке, что и где купить, чтобы ты не забыл.

И я осталась стеречь этой ночью дом…

Думитру уехал поздно. Колеса телеги скрипели от тяжести, слышно было далеко.

Я сидела во дворе. Луна, которая уже посматривала из-за края поля своим красным глазом, теперь стала медленно и нерешительно подниматься вверх. Деревня спала. Луна поднялась еще выше, озарив все вокруг своим чистым светом.

На завалинке спал Стоян, брат Думитру. Он спал крепко, дыхание его было ровным и спокойным. Во дворе мелькнула тень собаки. Тишину изредка нарушало покашливание тех, кто спал на улице. То и дело с глухим шумом проносились совы; их жалобный крик пронзал тишину.

Я вышла в поле. Вдали ярко желтели хлебные поля, освещенные луной. Казалось, землю покрывала блестящая золотая кольчуга или, может быть, озера золотистой воды, по которой проходили легкие волны, становясь постепенно все меньше и, наконец, теряясь совсем. Металлический шум колосьев, колыхавшихся на ветру, представлялся журчанием неведомого ручейка.

Опустилась ночная прохлада. Деревня спала. Одни только быстрые и легкие мгновения текли не переставая.

Луна терпеливо следовала своим путем, тихо скользя по небу. Она все поднималась и поднималась, а теперь начала медленно опускаться, оставляя позади яркий шлейф своих лучей. Деревня, словно завороженная, спала под ее присмотром.

Звезды в небе, ослепленные таким светом, гасли одна за другой, и только некоторые из них, отдаленные и тусклые, лихорадочно дрожали в ночной прохладе.

Но мало-помалу чернота ночи стала редеть. Гасли последние звезды в свете зарождающегося дня. Прохладный чистый ветерок теребил листья деревьев. Их шум, казалось, состоял из шуршания тысячи бабочек, которые взмахивали крыльями, пытаясь улететь.

Крик третьих петухов победно прозвучал навстречу утренней заре, которая занималась, предвещая новый день.

VI

Сегодня Думитру привез сына из Бухареста.

Меня разбудил монотонный плач сонного ребенка, плач, который, казалось, никогда не кончится.

Голос Марии говорил:

— Дадим ему поесть. А Думитру:

— Поесть? Хочешь есть?

Потом: «Ах ты моя ягодка, мой барашек, моя вишенка».

Но плач не смолкал. В нем слышалась усталость и тоска.

Я крикнула: «Что там, Мария?»

Мария стремительно влетела в комнату и сообщила:

— Дядя Думитру сына привез, а он плачет.

— Привез сына?.. А почему он плачет? Он что, болен?

— Не знаю.

— Он, видно, устал. Подожди, я сейчас приду.

«Барашек» сидел под навесом на подстилке, рядом стояла миска с молоком. Ему было года три. Он был грязен, лицо перепачкано так, что видны были одни глаза, из которых струились два блестящих потока слез. Думитру, стоя рядом, глядел на него с недоумением и смущением, а Мария, судя по всему, от души забавлялась.

— Как его зовут?

— Виктор, — он в войну родился, так его в честь победы и назвали. Но мы его будем звать Ион, так привычнее.

Виктор, он же Ион, хотел спать, его пошатывало, он горько плакал.

— Постели ему, Думитру, и посиди около, пока он не заснет, — сказала я, — есть он сейчас все равно не будет.

Когда его стали укладывать спать, он отчаянно заревел. Он отбивался и выгибался дугой. Он даже посинел. Думитру глухо проворчал:

— Эта песня тянется с самого утра… Вот я ему сейчас…

— Что ты, Думитру, разве можно? Уложи его, он заснет.

Как только «барашка» уложили, он успокоился. Засыпая, он продолжал ныть на одной ноте: «ы-ы-ы-ы». Время от времени он глубоко вздыхал, грудь у него вздымалась, он вздрагивал. На его грязном личике остались два длинных чистых следа от слез. Он уснул, вложив свою маленькую руку в огромную и жесткую отцовскую ладонь.

Думитру тихонько встал, неумелыми движениями прикрыл его, взглянул еще раз и ушел кормить скотину и свиней. Потом вошел в дом и стал готовить еду. Временами он поглядывал в мою сторону. Я видела, что ему хочется поговорить, но он не решается. Наконец он сказал:

— Может, возьмете стул, барышня, да и сядете к огню?

— Спасибо, Думитру.

— Опять, шут бы его побрал, подорожал поезд… Я привез, что вы просили.

— Хорошо, мы потом сочтемся. Подумаем и о поезде.

Я чувствовала, что Думитру радует моя сообразительность.

— Жарко в городе?

— Страсть как жарко! Здесь-то хоть ветерок дует, а там — стены раскалились, будто в печке. Что и говорить, есть и у города свое хорошее, есть и у деревни. Во всем есть и дурное и хорошее. Я купил Иону ситцу. Может, скажете Марии, чтобы сшила.

— Хорошо.

— А то уж больно много без дела сидит, — чай ведь не барыня!

С первых дней я ощущала скрытую ревность, которая жила в их крестьянской душе, тесно связанной с землей, к Марии, жившей в городе.

Присматривая за очагом, Думитру продолжал разговор:

— Я найму кого-нибудь приглядывать за волами и за Ионом. Подыщу бедную девушку, из тех, что сиротами после войны остались, — ведь сколько горя выпало на долю людей! К тем, что побогаче, богатство так и льнет, — и земли у них вдоволь, и дом цел… А у бедных — еще большая бедность… Подумайте: у меня и земля, и возмещенные убытки, а брат мой как был бедняком, так ни с чем и остался. Приходит ко мне батрачить. И многие так! А что поделаешь? Не могу же я сказать: «Вот тебе земля!» У меня жена, сын… Я ему плачу за работу, помогаю, как могу, вот и все. Так ведь?

Он говорил сбивчиво, словно для себя, глядя на мамалыгу, которую помешивал мутовкой.

— Свиньи недели через две поросят принесут. Кто за ними смотреть будет?..

— Войка к тому времени вернется.

Из осторожности и боязни рискованных предположений он ничего не ответил. Только головой кивнул.

— Теперь еще и за зверюшкой, что я утром привез, присматривать надо.

— Думитру, а ты твердо уверен, что это твой сын?

— Я так думаю… Мне был нужен сын. Мы стареем, слабеем. Добро-то кому оставим?

— У тебя много земли?

— Людей нанимать приходится.

— Сколько у тебя земли?

— Да разве я знаю? Посмотрим, что она даст.

Он кончил варить мамалыгу. Сварил в горшке вишни, положил горсть кукурузной муки. Получилось что-то вроде красной, как кровь, чорбы. Накрыл на стол и засыпал золой огонь. Оглядел стол с едой, подошел к мальчику, посмотрел, как он спит, и спросил у меня:

— Разбудить его, пусть поест?

— Пусть его спит, он перепуган и может несколько дней проплакать.

Думитру еще раз подошел к ребенку, молча посмотрел на него, поправил одеяло, поднял ему повыше подушку и, видя, что тот продолжает спать, отошел. Подошел к столу, широко перекрестился и сел за еду.

VII

Когда Ион, крепко проспав всю ночь, проснулся и увидел чужие вещи и лица, в глазах его вспыхнул ужас. Он приподнялся, тупо посмотрел вокруг, подбородок у него задрожал, он снова улегся и горько, приглушенно и покорно заплакал, словно был готов получать от жизни одно только зло.

Я тихо подошла к нему, вытерла вспотевшую голову и мокрое от слез лицо. Он плакал, бессильно лежа на спине, не двигаясь. Слезы затекали ему в уши, щекоча их. Он принялся чесаться с остервенением. Я подняла его, он безвольно подчинился. Я прислонила его к стене, подложив под спину свернутое одеяло. Он не ел две ночи и день. Когда я поднесла к его рту чашку молока, он ударил меня по руке, молоко выплеснулось. Насильно, словно лекарство, я влила ему в горло несколько капель. Он захлебнулся, выплюнул молоко, закашлялся и закричал. Я не знала, что еще сделать для него. От сахара он тоже отказался. Тогда я поставила кружку с молоком около него и ушла. Из своей комнаты я наблюдала за ним.

Котенок, привлеченный молоком, подкрался к Иону и потерся о него. Ион открыл глаза, перестал плакать и, взяв котенка за шиворот, приподнял его. Котенок жалобно замяукал. Ион отпустил его. Тогда котенок, видя, что здесь не до шуток, заторопился: подошел к молоку, засунул мордочку в кружку и принялся лакать. Ион в сердцах шлепнул его, взял кружку и неловко поднес ее к губам. Молоко текло из уголков рта на рубашку. Он выпил всю кружку и глубоко, прерывисто вздохнул. Котенок с вожделением смотрел на него, а когда он поставил кружку на землю, подошел и стал вылизывать дно. Ион схватил его за хвост и поднял рывком. Котенок мяукнул, царапнул его и убежал. Ион смотрел на него в недоумении, а оставшись один, вспомнил о своем горе и тихонько заплакал, потирая оцарапанную руку.

Мария спустила его с кровати и почти поволокла в сад. Его пронзительные вопли разносились далеко вокруг.

Часа через два, когда они возвратились, они уже были друзьями. Ион успокоился и держался за ее подол. Увидев меня, он смущенно зарылся лицом в ее юбку. Она научила его называть меня «барышней», и Иону удалось сказать «ба’ысня».

Думитру, когда увидел, что мы подружились, широко улыбнулся нам всем и спросил примирительным тоном, ожидая опровержения:

— Очень он вам надоел?

Он с гордостью смотрел на мальчика. Я сказала:

— Он большой для своих лет.

Думитру коротко ответил:

— Еще бы!

Потом он взял Иона за руку и повел в сад. Сначала мальчик испуганно оглядывался на нас, но, видя, что Мария идет за ними следом, быстро засеменил, чтобы поспеть за отцом, который шел, широко ступая.

Спустя некоторое время я услышала из своей комнаты какой-то шум под навесом. Я вышла посмотреть, в чем дело. И остолбенела: на земле, у очага, сидела женщина. Она развела огонь, поставила котелок для мамалыги и теперь широкими движениями просеивала через сито кукурузную муку. Услышав мои шаги, она подняла голову. Это была Флоаря, невестка Войки.

— Что ты здесь делаешь?

— Да мамалыгу дяде Думитру.

— А кто тебе велел?

— Что же ему голодным сидеть?

— Тебя Думитру позвал?

— А что, он меня звать должен?

— Вот увидит тебя Войка, по-другому станешь разговаривать!

Она пожала плечами и продолжала просеивать муку.

Я не могла ей прямо сказать, чтобы она уходила. Я вернулась к себе в комнату. Пришел Думитру. Я услышала его хриплый голос, он говорил больше обычного, как бывает, когда человек доволен.

— Ну, вот и еда готова. Ты давно пришла, Флоаря? А Стоян что поделывает?.. Стол накроем во дворе, Мария. Воды бы холодной… Что скажешь, Мария? Иона с собой возьми. И ворота закрой, чтоб свиньи не зашли… Накроши им ботвы, Флоаря, они есть хотят.

Мария ушла, что-то напевая и позвякивая ведрами. Послышались быстрые и глухие шажки Иона, он бежал со всех ног следом.

Мария закричала свиньям: «На, на! вот глупые!.. Ой, свиньи убегут! На! Закрой ворота, Ион, а то они убегут!..»

Послышался скрип колодезного журавля, долгий, протяжный, словно он жаловался, что приходится поднимать такую тяжесть.

У очага воцарилось молчание. Я мысленно видела их всех: Флоарю, которая помешивает мамалыгу… Думитру, усталого, погруженного в свои думы…

Но голоса Марии и Иона спугнули тишину. Они шли, смеясь, крича, обливая друг друга холодной водой.

Выходит, можно было жить и без Войки — в доме, созданном ее руками.

VIII

— Сковороды чинить! Тазы, кастрюли лудить!

Двое цыган идут по дороге. Один старый, с седыми волосами и бородой, отчего лицо его кажется еще более смуглым, другой — молодой, живой, быстроногий, опережает старика и время от времени поджидает его, словно для того, чтобы он не потерялся. На дороге собаки, облаивая их, оповещают о приходе, — на шум выходят к калитке женщины — посмотреть, кто идет.

Флоаря подзывает цыган. Проторговавшись битый час, они договариваются починить всю посуду в доме у Думитру.

Цыгане выкапывают в земле яму, кладут в нее дрова для огня с таким искусством, на которое только цыгане способны.

Ион, стоя рядом, внимательно наблюдает.

Они вытаскивают из мешка инструменты для работы. Мешок, вероятно, сшит из полотна, но так грязен, заскорузл и засален, что кажется сделанным из кожи.

Молодой цыган подходит к Флоаре и говорит:

— Кастрюль у тебя больно много, у нас олово на исходе. Я в Бухарест съезжу, а завтра мы все тебе и сделаем. Пусти отца переночевать, завтра утром за работу примемся.

— Ладно, только пусть ест то, что у него с собой, мне ему дать нечего.

— А и дашь, не помрешь!

— Послушай, цыган!

— Э-эх!

И молодой цыган уехал, а старый остался.

Медленно, с каким-то тайным сладострастием он раскурил трубку и растянулся прямо на голой земле под слабыми лучами солнца, возле изгороди, словно пес. Положил в изголовье мешок с инструментами и громко, сладко зевнул. Он попыхивал трубкой, редко, лениво затягиваясь и глядя в небо. Трубка погасла. Он заснул. Далеко слышалось его сильное дыхание, словно мехи раздувались.

Ион удивленно глядел на него, не отваживаясь подойти близко. Наконец, после долгого колебания, он решился. Я видела, как он тихо, крадучись, с прутиком в руке, подошел к цыгану и легонько дотронулся до него. Цыган громко храпел. Ион двумя руками ухватил прут и изо всех сил ударил его по животу… Цыган вскочил, размахивая руками и отчаянно ругаясь. Ион, испугавшись, выпустил прут и убежал.

— Окаянный! Ты что, спятил?

Цыган потянулся так, что, казалось, руки у него оторвутся, несколько раз протяжно зевнул, потом выпил кружку воды и, несмотря на полуденный зной, растянулся на самом солнце, зажег трубку и принялся курить, глядя бессмысленно и растерянно куда-то вдаль. Он зевал долго-долго, так что Ион, который уже успел вернуться, заглянул ему в глубину рта. Время от времени он далеко сплевывал сквозь зубы. Ион, стоя рядом и держа руки за спиной, с восхищением его разглядывал. Он кончил курить, сладко зевнул еще раз, сплюнул еще дальше, опять растянулся на солнце и мгновенно уснул.

Солнце палило так сильно, что пот струился у него по лицу. Иногда подходила какая-нибудь собака и обнюхивала его. Одна из них свернулась клубком возле цыгана, тесно к нему прижавшись, и заснула. До вечера он раза три-четыре просыпался, чтобы выпить воды и перелечь на солнце.

Он ничего не ел и ни с кем не разговаривал, пока не вернулся из Бухареста его сын. Тогда они развели огонь, сварили мамалыгу в котелке, который им предстояло починить, выцыганили у Флоари молоко и яйца и поужинали.

Ночью я видела, как они лежали прямо на голой земле, ничем не укрытые, у огня, который почти совсем погас.

Старик еще попыхивал в темноте трубкой. Когда у него вспыхивала трубка, казалось, что это сонная звезда, упавшая с неба.

IX

Так прошло несколько дней. Думитру был спокоен, мальчик — здоров и весел. Мария играла с ним почти весь день, Флоаря занималась хозяйством.

Может быть, напрасно Войка ушла из дома?

Однажды утром меня испугала во сне чья-то жесткая ладонь, которая дотронулась до моей руки. Я вскочила. Это была Войка.

— Напугались? Ну и чутко же вы спите, я ведь только рукой дотронулась!

— Войка, ты вернулась?

— Нет… я снова ухожу. Только погляжу, что здесь и как… Можете обозвать меня собакой, коли я ей все кости не переломаю.

— Кому?

— Да этой проклятущей! Флоаре! Раздавлю гадюку, только мокрое место останется. Чего мне убогих бояться? Будет ходить хромая, вся деревня смеяться станет, а я слухи распущу, что застала ее с Думитру. Подумать только! Войти в чужой дом!.. Небось позабыла, как Стоян ее, брюхатую, из дома выгнал… Позабыла, как на коленях молила: «Тетя Войка, не бросай меня, замолви за меня словечко, чтоб пустил обратно, скажи, что я в колодец брошусь!..» Забыла!.. Стоян голодный ходил и, вот те крест святой, ни крошки мамалыги от меня не добился. Неделями не переодевался. Пришлось ему взять ее обратно. Ах ты окаянная! Погоди, я ей дом починю! И ее заодно! Из рук не выпущу, пока в три погибели не согну!

— Успокойся, Войка. Все было не так, как ты думаешь. Ее, видно, Думитру попросил. Что же делать? Они бедны, Думитру им нужен.

— Коли женщина захочет, ее сам черт не остановит, барышня! Она могла так сделать, чтобы ни ему, ни мне зла не причинить. Куда там! Кто поверит, что меня нет? У мужика моего и рубашка чистая, и еда на столе, будто у него жена новая. Стережет его, как клуша яйцо, на котором сидит… Смотрите, не говорите, что я пришла. Вот что: пойду-ка я к соседке. Там ее и подожду. Уж я ее поймаю. Скажу ей два слова, да таких, что молоко у нее в груди высохнет!..

— Войка, Войка, не надо так сердиться. Оставь ее, беднягу, в покое. Она слабая женщина, и дитя у нее малое. Она, видно, послушалась Стояна. Не было у нее в мыслях тебя обидеть.

— О господи, вот те крест святой, нет ведь во мне зла, да только сердце у меня от тоски высохло. Живу у матери одна-одинешенька. Прямо нож у меня в сердце сидит и поворачивается, когда о доме своем вспоминаю. Господи, в чем я перед тобой виновата?

Склонившись к моей руке, она целовала ее и вздрагивала от плача.

— Возвращайся домой, Войка, забудь про землю.

— Нет, как можно! Как можно! Вы, барышня, не знаете, что такое земля! Нельзя, нельзя без земли прожить.

Она не отрывалась от моей руки и глухо, горестно повторяла, словно заклинание: «Нельзя, нельзя без земли!»

X

В полдень, когда Флоаря собиралась варить мамалыгу, в дом вошла Войка. Остановилась на пороге, пристально поглядела на онемевшую Флоарю и коротко спросила:

— Что ты делаешь у меня в доме?!

И не успела Флоаря ответить и даже вскочить на ноги, как Войка схватила ее за поднятые в защиту руки и ударила по голове, потом по спине… Вырвавшись, Флоаря принялась голосить:

— Помогите, убивают! Спасите, люди добрые!

Я в ужасе смотрела на происходящее, понимая, что не могу ничего сделать, чтобы унять их. Я пыталась было усмирить Войку, схватив ее за платье, но она вырвалась и резко сказала:

— Пустите!.. Я вот ей покажу! Окаянная!..

Она изо всех сил била Флоарю по спине, а та, рыча от злости, согнувшись в три погибели и прикрывая руками голову, безуспешно пыталась увернуться и убежать.

Я закричала: «Войка, если ты не перестанешь, я позову соседей!»

— Погоди, погоди, я ей покажу!

И она продолжала с силой молотить кулаками, словно хотела прикончить Флоарю. Она отшвырнула ее ногой. Потом, тяжело дыша, с пылающим лицом, посмотрела на Флоарю, лежавшую в золе, громко причитавшую, и плюнула.

— Замолчи, сука, замолчи, ведь не умерла же ты! Замолчи, не то еще получишь!

Потом обернулась ко мне и, поправив платок на голове и одернув платье, сказала:

— А теперь я пойду.

Шепотом спросила: «Не знаете, где этот обсосок, которого Думитру привез? Похож на него?»

— Он гуляет с Марией.

— Ухожу я, барышня. Уж не обессудьте. Не умрет она. Только кости у нее размягчатся. Пойду.

Уходя, она еще раз плюнула в ее сторону.

Выйдя на улицу, она внимательно своими большими глазами осмотрела двор, так что ни один уголок не ускользнул от нее. Потом тихо подошла к забору, отделявшему ее от желанной земли, и, приставив руку к глазам, чтобы защитить их от слепящего солнца, долго глядела. Тяжело вздохнула, покорно и безнадежно. Вернулась под навес, выпила кружку воды, вытерла рот тыльной стороной ладони и ушла размеренным и решительным шагом.

Флоаря, точно кошка на страже, увидев, что в доме стихло, поднялась с земли, отряхнулась от золы, в которую ее швырнула Войка, бросила на меня враждебный взгляд и вышла, не сказав ни слова. Дойдя до ворот, запричитала: «Горе ты мое горькое! Где же ты, родимая моя матушка!»

Бабы высыпали на дорогу и окружили ее. Флоаря ушла с ними вместе, причитая и рассказывая. Одна из баб, постарше, истово крестилась. На дороге остался только мальчуган, который валялся в пыли рядом с собакой. Он вдруг схватил камень, швырнул его в собаку и со смехом наблюдал, как собака, повизгивая, убегает от него. Пронзительный голос Флоари смешивался с собачьим визгом. Потом все стихло.

*

Вернувшись домой, Думитру вошел ко мне в комнату и сказал:

— Явилась полоумная! Всю деревню взбаламутила. Вот скажу жандармам, пусть они ее схватят да проучат как следует.

— Никогда этому не поверю, Думитру. И она не поверит.

Он рассмеялся:

— Может, жандармы и откажутся, зато я ее проучу!

— Делай как хочешь! Но лучше бы ты Войку уважил, землю ей дал да сказал, чтобы домой возвращалась. Это ведь и ее дом? Так ведь? Разве она его не выстрадала?

Думитру упорно молчал. Казалось, он слушает из вежливости, а то, что слышит — сущие пустяки в сравнении с тем, что ему известно.

Он спросил:

— А мальчишку-то она видела?

— Нет.

Думитру призадумался, нахлобучил шапку и вышел. Я слышала, как он возится у очага, разводит огонь, наливает в котелок воду, ругает собаку, которая норовит войти в дом. Потом он вышел во двор и позвал: «Мария, Мария! Эй, Мария!», а минуту спустя:

— Где тебя носит?.. Совсем очумела? Уж обед, а тебе и дела нет, что барышня с голоду помирает.

— Да иду я.

— Иду… А если бы я не кликнул? Ион и тот больше тебя о барышне думает.

— Небось я лучше твоего знаю, что мне делать и когда кормить барышню. Не все же обедают спозаранку, в десять утра!

Она больно задела Думитру. Напомнила ему, что обедает поздно, как господа, не то что мужики.

Думитру сердито буркнул: «Ну, ну!» — и снова вошел в дом.

Я слушала в полном изумлении. Почему именно сегодня Думитру проявляет такую заботу обо мне? Участницей чего собирается сделать? Несомненно, у него была какая-то задняя мысль.

На следующий день, после обеда, несмотря на самую страдную пору, Думитру оделся, словно в праздник, и сообщил нам, что у него какое-то дело в Комане. Я подозревала, что он идет к Войке. Прибить ее? Помириться с ней?

XI

Шаг за шагом, заложив руки за спину и выпятив живот, Ион рядом со мной прогуливается вдоль двора. Он поглядывает на мои белые туфли, — таких он ни у кого никогда не видел. Когда я останавливаюсь, он наклоняется и внимательно их разглядывает.

— Что такое, Ион?

Поставив свою маленькую босую ногу рядом с моей, он говорит:

— Глянь.

— Что?

— Ничего.

— Ты хочешь такие туфли?

— Да.

— Я тебе куплю.

— Купи.

— Только не сейчас, когда я поеду в Бухарест.

Он удивленно смотрит мне в глаза.

И снова шагает рядом со мной, заложив руки за спину, внимательно наблюдая за переступающими белыми ногами.

*

Ион сидел на полу посреди моей комнаты.

Он взял коробку с пудрой, влил в нее одеколон и теперь перемешивал все зубной щеткой.

Рассердившись, я крикнула:

— Что ты сделал?

Он ответил, искоса поглядывая на меня:

— Мамалыгу для коти…

Встал, виновато глядя на свои ноги и пытаясь их спрятать. Я тоже случайно взглянула на его ноги. Он вымазал их водой с мелом — так, как по его наблюдениям, чистят туфли…

Видя, что я смеюсь, он с гордостью показал мне их:

— Глянь!

Теперь ноги «барашка», обычно такие грязные и заскорузлые, были действительно белые. Мел прекрасно впитался в жесткую кожу.

Поняв, что я не стану его ругать, он поднял на меня глаза, и я увидела, что личико у него неузнаваемо преобразилось: он его покрасил!..

Губы были красные, и все лицо до самых ушей и до кончика носа было красным, одежда — в пудре, толстый слой пудры лежал на бровях и ресницах, весь он был белый, точно мельник. Он глядел на меня, захлебывался от смеха и повторял без конца:

— Как ты! Глянь, как ты!

XII

Прямая дорога без боковых улочек проходит через всю деревню. Дома стоят боком к дороге, лицом на восток. Когда входишь в деревню со стороны шоссе, домики повернуты к тебе спиной. Домики — маленькие, сплетенные из прутьев, обмазанные желтой глиной, крытые камышом. Кажется, что здесь живет какое-нибудь африканское племя. В начале деревни, около поля, несколько тропинок ведут к развалинам. Там вначале стояла деревня, но разливы Няжлова заставили жителей переселиться выше, а на старом месте остались лишь цыгане, рыбаки и кузнецы, да нищие. Но когда идешь обратно по той же дороге, внешний вид деревни оказывается совсем другим: дома видишь со стороны фасада: белые, с разрисованными цветами наличниками, с уютной завалинкой, с чисто выметенным двором.

Удивительное сходство существует между душой крестьянина и расположением деревни: сочетание дикости и примитивности с внутренним спокойствием и душевной чистотой. Чтобы понять их, надо проникнуться их жизнью.

Когда жатва в разгаре, село совершенно пусто: крестьяне обедают в поле, чтобы не терять времени на дорогу.

Они уходят рано утром с узелком в руке и серпом на плече. Бабы — с грудными детьми на руках. Дома остаются под присмотром стариков и собак. Дети, которые еще не могут работать, целый день проводят у реки.

Все залито зноем, и неумолимое солнце с каждым днем дольше и дольше не сходит с бескрайнего неба.

Сегодня утром я была с детьми на реке. Издалека видно, как от воды поднимается пар, точно от скотины, распарившейся от жары. Только жаждущие воды ивы, склонившись над рекой, хранят прохладу.

Вдоль всей реки, сколько видит глаз, на том и другом берегу, изо всех деревень дети стайками приходят купаться. Звонкие голоса, смех и плеск воды кружат голову. Слышится нервное ржание коня, который входит в воду. Горький запах ивы наполняет воздух.

Когда мы возвращаемся домой, жара еще усиливается. Утомленные зноем, мы все молчим. Слышны лишь шаги босых ног по дорожной пыли. Во дворах домов дым топящихся для приготовления еды печей тут же рассеивается, так что не возникает даже иллюзии облака. Старухи прядут, сидя на пороге в тени навеса. Маленькие дети, оставленные на их попечение, спят. Те, что постарше, валяются в бархатной дорожной пыли, и усталые собаки не лают на них.

Мария поджидала меня у ворот в тени пыльных акаций. Ион спал. Думитру еще не вернулся из Команы. Стояла полная тишина. Собаки, свиньи — вся живность — дремали, укрывшись в тени. Лишь изредка раздавалось кудахтанье курицы, которая только что снесла яйцо.

Деревня казалась вымершей до вечера, когда на заходе солнца с пастбища возвращалось стадо и люди шли с поля. От усталости и жары они шли медленно, неся траву для свиней, ритмически покачиваясь на каждом шагу. Так ходят люди, привыкшие таскать тяжести на спине.

Было уже совсем поздно, когда вернулся Думитру. Он действительно принес из города кое-какие покупки, но это не мешало ему наведаться к Войке. Только бы он не избил ее! На его лице не отражались никакие чувства, а в движениях было что-то неестественное.

— Думитру, ты был у Войки.

Застигнутый врасплох, он глупо рассмеялся, попытался возразить, но вместо этого только неловко развел руками и что-то бессмысленно пробормотал.

— Ты ее избил? Скажи!

Он пришел в себя. Не сразу ответил:

— А кто сказал, что я там был?

— Ах, вот оно что! Мы теперь играем друг с другом в прятки?.. Смотри, дело кончится тем, что Войка вообще не вернется домой.

— Ну и пусть!.. Это плата по другому счету. Она знает. Видите, какое большое поле? Хлеба созрели. А она что делает? Сидит сложа руки!.. Что же мне-то делать? Пусть уходит, но не в разгар жатвы!.. Я с ней рассчитался. Вернется — хорошо, нет… тоже хорошо.

— Как хорошо?

— Так. Хорошо.

Думитру совсем переменился. Что с ним случилось и о чем он думал? Я наблюдала за ним и пыталась его понять, узнать о Войкиной судьбе и, может быть, ей помочь. Если бы он помирился с Войкой, он бы мне сказал…

Теперь я понимала, насколько сильна моя привязанность к этим людям. Ведь из-за непрерывных ссор, которые происходили вокруг меня и не давали желанного отдыха, мне много раз хотелось уехать, но угрызения совести, которые вначале я принимала за любопытство, удерживали на месте. Я знала, что не покину их, пока все не войдет в свою колею, как не можешь покинуть больного, за которым начал ухаживать, пока не увидишь, что он на пути к выздоровлению. Я не могла подробно расспросить Думитру, что произошло, не могла ничего ему посоветовать, потому что ни за что на свете не хотела бы, чтобы он заподозрил, что я вмешиваюсь в их жизнь. Это означало бы, что я — его тайный враг, и он стал бы скрывать от меня даже самые незначительные поступки с хитростью простого человека, который многое выстрадал и у которого немного средств для самозащиты.

Думитру, улыбаясь, молча стоял передо мной, словно говоря: «Ну! Что ты надумала?»

Когда я сказала ему: «Хорошо, Думитру, поступай как хочешь!», он счел, что уже многое сказал, и, довольный собой, занялся делами.

XIII

Сегодня, несмотря на отсутствие Войки, — пришла ее очередь топить печь для выпечки хлеба, — соседки попросили у Думитру разрешения затопить печь в его дворе.

Вечер. Огонь высвечивает уголок в темноте, окутавшей двор. Женщины сидят вокруг, сторожа хлеб, который сидит в печи. Огонь освещает их. Дети шумно играют, собаки бродят вокруг да около. Далеко разносится запах горячего хлеба. Ветер легонько колышет пламя; бабы ведут беседу.

— Посмотри-ка, бедняга Стояна! Опять лампу зажгла! Всю ночь не спит от боли.

— Какая Стояна? Жена Иордаке? — спросила я. — Что с ней?

— Да стирать вздумала, а сама только что родила. И молока у нее нет, нечем кормить ребенка.

Одна из женщин взялась проводить меня к ней. Она думала, что я сумею ее вылечить.

Стояна встретила меня с радостью и, приподнявшись на локтях с тряпья, на котором лежала, попросила:

— Дайте мне, барышня, чего-нибудь. Вот хоть порошков, что от ломоты в костях, и воды, что раны закрывает, дайте, а то уж так болит, так болит! Вы ведь другим-то давали!

Она лежала так уже несколько месяцев, не зная, что могут быть и другие средства, кроме слез и жалоб.

Во время родов она обошлась без повитухи, ей помогала одна сведущая женщина, которая теперь не знала, как ей помочь.

— Надо бы доктора позвать. Жаль мне тебя. Да и дети твои без присмотра. Я-то сама не смогу тебе помочь.

— Деньги тратить?

— Да. Ты больна и не можешь работать, это еще дороже.

Мои доводы показались ей убедительными. Она позвала мужа, который оставался во дворе, не желая вмешиваться в бабьи дела.

Он вошел, тяжело ступая, теребя шапку в руках. Слушая меня, кивал головой с таким видом, словно жизнь ему надоела. Жена смотрела на него просящими глазами, в которых светилась надежда. Наконец, едва открывая рот, он сказал, чтобы что-нибудь сказать:

— Посмотрим.

Когда я уходила, Стояна шепнула мне:

— Приходите еще, сделайте милость!

Не глядя на жену, муж вышел следом за мной. Он был вконец раздосадован, ему казалось, он и так слишком много делает для нее тем, что держит ее в доме, больную и ненужную. У ворот он сказал:

— Лучше бы вы ей порошков дали.

— Ты мужчина, тебе легче, чем ей, женщине, понять, что нужно делать и как поставить ее на ноги, чтобы она могла работать. Как ты думаешь?

Он казался польщенным. Мы договорились, что он поедет в город и привезет земского врача. Когда? Там видно будет.

Прошло еще два дня. Однажды ночью у Стояны сделались такие страшные боли, что своими воплями она перепугала всех соседей. На рассвете ее муж запряг лошадь в телегу и отправился за врачом.

Рано утром ко мне вбежала Мария и сказала:

— Приехал доктор к Стояне. В телеге и с женой.

— С женой?

— С женой.

— А зачем же он ее привез? Она что, повитуха?

— Да нет, просто так.

Через четверть часа телега с господином доктором и его женой уехала. Они проехали мимо нашего дома.

Врач был одет наполовину по-военному. Видимо, это была оставшаяся от войны одежда, которую он донашивал. Его жена, худенькая, простоволосая, в нелепом, вышедшем из моды платье, злобно и презрительно посмотрела на меня, проезжая мимо.

Я спросила у мужа Стояны:

— Это врач?

— Да.

— Что он сказал?

— А что он может сказать?

— Но все-таки, что он сказал?

— Да ведь он приехал.

— Приехать-то приехал, но осмотрел Стояну?

— Он к ней зашел.

— И что он ей прописал?

— Да какие-то порошки.

— Какие порошки? Что с ними делать?

— Пить. Порошки хорошие, парень-то мой прошлой зимой их от кашля пил… и у него прошло…

— Почему от кашля? При чем тут кашель? Она ведь после родов болеет!

— Откуда нам знать, барышня?

— Отведи меня к ней.

Я быстро вошла в комнату и увидела Стояну, измученную тяжелой ночью.

— Стояна, что тебе дал доктор?

— А вот, барышня.

И показала мне безвкусный белый порошок со слабым запахом эвкалипта.

— Он тебя осмотрел?

— А что меня осматривать? Да и разве бы я дала? У нас тоже стыд есть, барышня!

Я застыла от изумления. Потом вдруг спросила:

— Он тебе что-нибудь сказал?

— Не сказал, барышня, ничего не сказал.

В ее словах слышалась досада и насмешка. Я спросила:

— Ты ему заплатила?

— Нет, ведь никто не платит; да пока он тут был, жена его в курятнике яйца собрала, и еду мы кое-какую дали, она в корзину-то и положила.

А ее муж, видя, что я молчу, добавил:

— Так уж у нас в деревне заведено, барышня. Сколько человеку отпущено, столько он и проживет. Можешь хоть всех докторов, какие есть, позвать, все одно.

Я молчала. Разве они не были правы? Они смотрели на меня и казались вполне довольными тем, как разворачивались события.

— Ну, а если женщина тяжело рожает, кто к ней приходит?

— Да бабка из города.

— Хорошая?

— Хорошая, она женщина и в женских делах разбирается.

— Может, послать за ней? Если у тебя все еще болит, пошлем-ка за бабкой.

— Только зря время потеряем.

— Я думаю, что не потеряем.

Стояна сказала:

— Вот что, пусть будет, как барышня говорит. Что он знает? Разве ты не видел? Военный! А бабка-то как тетю Марию на ноги поставила, — все уже думали, помрет она. А тетю Станку?

Ее муж одобрительно кивал головой. Я обрадовалась:

— Если привезешь ее, я что-нибудь малышу сошью. Как его зовут?

— Георге, — и погладил мальчика по голове.

— Вот и сошью Георге что-нибудь.

Я подошла к мальчику, чтобы его приласкать, но Георге испугался и заплакал. Его отец тут же отпустил ему затрещину, так что он упал, и прикрикнул:

— Молчи, дурень! Ты что, не слышишь? Она тебе хочет одежду сшить!

Георге, лежа на полу, плакал навзрыд.

XIV

Сегодня шел дождь.

Внезапно подул сильный и жаркий ветер. На своем пути он гнул тела испуганных деревьев и с противоположного конца поля, как из-под земли, вздымал к небу тяжелые черные облака. Потом, когда тучи заволокли все небо, с шумом стали падать крупные и редкие капли. Вдали слышались раскаты грома. Огненные змеи пронзали облака. Крестьяне, обратив лица к небу, молили: «Дай, боже, дай дождя!»

Потом вдруг, как из бешено сотрясаемого решета, яростно хлынула вода.

В один миг все краски в природе преобразились. Белесая дорога почернела, пыльные листья омылись дождем и стали зелеными и свежими, а вода все текла и текла сильнее и сильнее.

Дети, выбежав па дорогу, кружились в быстром, веселом хороводе и пронзительно кричали: «Дождик, дождик, пуще!»

*

Вот уже два дня идет частый, мелкий дождик, небо серо и мрачно. Поля и люди отдыхают. В деревне бабы, сидя на завалинке в окружении детей и собак, чинят одежду и белье, а мужики налаживают инструменты. А дождь мудро, не спеша все идет и идет не переставая.

Деревня кажется человеческим гнездом в широком поле, где до самого горизонта рассыпаны другие деревни. В одной из них мучается Войка…

…Мы чувствуем себя совсем маленькими под свинцовым небом, которое накрыло нас. Оно кажется мне таким низким, таким тяжелым, что я испуганно смотрю вверх, — вдруг оно упадет и придавит нас.

Пахнет влажной землей, тихо, хорошо.

Дождь идет мелко, терпеливо.

XV

Думитру нанял для Иона служанку. Вся деревня об этом знает: «Видно, хочет, чтоб из мальчишки барин вышел», — говорят односельчане.

Служанка — девятилетняя девочка, сирота. Ее зовут Станка. Она худенькая, белокурая, веснушчатая, с большими светло-голубыми глазами, с длинными загнутыми ресницами. Это сущая дикарка, мне еще не приходилось видеть таких детей. Когда зовешь ее, она тут же убегает, а если подходишь к ней, заслоняет лицо локтем: это движение несчастливых детей, воспитанных тумаками. Когда ей даешь поесть, она с едой уходит в сад, как собака, которая украла кость. Садится на землю и ест, быстро глотая; возвращается с пустой миской и, не говоря ни слова, ставит ее на место. Не хочет умываться и причесываться. Раз в два-три дня споласкивает лицо водой из грязной лужи у колодца. Вытирается рваной одеждой, расплетает тонкие маленькие косички, почесывается, потом растопыренными пальцами проводит по волосам и заплетает косы. Целыми часами просиживает во дворе, забившись в угол, следя за всеми. Ион ее терпеть не может. В первый же день я застигла его с палкой в руках, которой он колотил девочку, а та терпеливо сносила побои, не решаясь двинуться. Увидев меня, Ион на миг остановился, устыдившись, но потом снова поднял палку и ударил девочку. Повернулся ко мне, сказал: «Но, лошадка» и засмеялся.

Мне пришлось пригрозить, что я его тоже побью, потому что в ответ на другие угрозы он равнодушно смотрел на меня, ожидая, чтобы я ушла.

Девочка, скрючившаяся на земле почти у моих ног, смотрела на меня с удивлением и боязнью. Она не совсем понимала, что произошло и кто виноват. В ее глазах я видела страх перед побоями. Я сказала ей ласково:

— Не давай ему бить себя! Слышишь, Станка?

Станка молчала, глядя в землю, потом осторожно протянула руку к моим туфлям, потрогала их, быстро отдернула руку и застыла в неподвижности, молча, с опущенными веками, словно заснула на месте.

Станка привыкла к нам. Но разговаривает она только с волами, лошадьми и собакой. Нам она ответ чает быстрыми кивками головы. Думитру и Мария ее легко понимают, а я нет, потому что пока еще не знаю, что означают у здешних крестьян движения головой. Видимо, у них движение головой в знак отрицания или утверждения противоположно тому, что у горожан; если они хотят ответить «да», то несколько раз справа налево мотают головой, а в знак отрицания поднимают голову вверх и опускают вниз.

Вот уже несколько дней Станка пасет лошадей и волов. Она уходит с ними одна, потому что Ион отказывается идти вместе с ней, хотя отец его ругает, говоря: «Я тебе служанку для чего нанял? Бесстыдник!»

В обед Станка приходит поесть и напоить скотину. И снова уходит, а возвращается только вечером, чтобы лечь спать.

Вчера она, как всегда, ушла со скотиной на пастбище. К обеду вернулась, а вечером — нет. Волы пришли одни, лениво пощипывая траву на обочине дороги, и послушно вошли в сарай.

Думитру сказал:

— Видно, к цыганам убежала, а то куда же!

И, выйдя за ворота, стал расспрашивать детей, которые гнали волов по дороге.

— Эй! Вы Станку не видали?

— Видели.

— Где?

— Да она скотину пасла.

— После обеда?

— Да, она с нами домой возвращалась. А куда потом делась, не знаем.

Думитру задумчиво почесал затылок: где же она?

Самый маленький из детей, который до сих пор молчал, сказал тихо, с гордостью, чуть пришепетывая: «А я знаю где!»

— Где же, черт побери? — рявкнул Думитру на мальчугана, словно он был виноват в том, что случилось.

Мальчик вполголоса испуганно ответил:

— На большой алыче.

— На какой алыче?

— На большой. Она еще сказала: пойдем со мной, я тебе тоже дам.

— И ты не пошел, негодяй? — резко спросил Думитру, подходя к нему.

— Нет.

И мальчик на всякий случай отступил на шаг.

— Почему?

— Да так. А еще сказала: «Не говори ему! — и мальчик указал пальцем на Думитру, — а то изобью тебя прутом до крови». Но я девчонок не боюсь.

И, приободрившись, взглянул на Думитру.

— На какой алыче, я тебя спрашиваю? Вот я тебе задам! — гаркнул Думитру.

— На большой, с желтыми спелыми сливами, знаешь, в саду около церкви.

Мальчик испуганно озирался, собираясь удрать.

Думитру, проклиная всех святых, пошел к дому, бормоча: «Ну, погоди, я ей покажу сливы! Я ей все кости переломаю! Я ей деньги плачу, а она скотину бросает?! Пусть только придет!»

Я вмешалась:

— Не бей ее, Думитру, а то я рассержусь.

— Вот те на, не бей! Это почему?

— Она сирота. Кто учил ее добру? Если бы твой Ион жил у чужих людей, разве бы он знал, что хорошо и что плохо? Что бы ты сказал, если бы его побили?

Думитру пристально, испуганно посмотрел на меня и слегка покраснел от досады на жалость, которая внезапно зародилась в его душе.

Потом он повернулся ко мне спиной и ушел. Сел у ворот на бревно, швырнул шапку на землю и снова выругался.

Почти совсем стемнело, когда Станка вернулась домой. Думитру подстерегал ее.

Она шла крадучись, вдоль забора, легкая, словно котенок, с блестящими от страха глазами. Проходя мимо Думитру, она прижалась к изгороди. Он встал. Станка заслонилась локтем.

— Пришла, сучка?.. Вот, — и он указал на меня: я не уходила, боясь, что он ее прибьет, — кабы не она, я бы тебя убил… сучка!!

Он говорил, стиснув зубы, сжав от ярости кулаки, еле сдерживаясь, чтобы ее не ударить. Станка в ужасе бросилась бежать, влетела во двор и стрелой помчалась к стойлу. Там она и спала всю ночь на соломе, которую жевала скотина, согретая теплым дыханием животных, а на следующий день рано утром, когда ее никто не видел, ушла вместе с ними в поле.

Вернулась она к обеду. Стояла жара, тяжелая, удушливая, степная жара. Лошади и волы лениво ступали. Станка тихо шла следом за ними. Широко распахнула ворота. Они вошли во двор. Поравнявшись со мной, она робко остановилась, потом, внезапно решившись, протянула мне маленький букет цветов, который прятала под платьем, подняла веки с длинными ресницами, так что видна стала нежная голубизна ее глаз, коротко сказала: «Это тебе!» — и убежала.

XVI

Теперь уже совсем редко какая-нибудь женщина шутя напоминала мне:

— Войки-то все нет и нет? Мы ей, видать, надоели?

А Флоаря, которая после полученной взбучки косо поглядывала на наш дом, опять стала наведываться к нам. Приходила раздраженная, колючая, приносила в миске еду для Думитру, убиралась и уходила, в знак глубокого презрения оставив дверь нараспашку: пускай Мария закрывает!

Однажды я спросила у Думитру о Войке. Он медленно и торжественно, словно предрекая беду, отвечал:

— Да уж лучше бы ей вернуться.

— Ты решил дать ей землю?

— Землю-то я ей не дам… а вот как бы ей не потерять то, что у нее есть…

Бедная Войка! Если бы она знала, как быстро привыкает человек к самому плохому!

Боль не может длиться до бесконечности; боль, если не убивает, в конце концов, излечивается. И тогда появляются новые радости, вначале, может быть, и незначительные, но их существование вновь наполняет жизнь, дает забвение.

Бедная Войка! Как мне поступить? Сообщить ей? Но что? Ведь я ничего не знаю.

Время шло, я с тревогой ждала. Меня неотступно преследовал ее взгляд в то утро, когда она избила Флоарю, ее глаза, которыми она перед уходом с такой любовью оглядела весь дом и двор и в которых я увидела тоску, переполнявшую ее душу.

XVII

Стояна совсем поправилась. Сегодня утром, принарядившись, она пришла благодарить меня.

— Кабы не вы, барышня, хозяин-то мой так бы и не позвал бабку, так бы я и лежала. — И смущенно продолжала: — Вот спросить у вас хочу, вы уж простите меня, грешную, сами-то вы хоть и дитя несмышленое, да грамотная, а мы… бедные люди. Что делать, ничего не поделаешь!

— А что такое?

— Да… только уж вы не обижайтесь… А то и не отвечайте… Что такое делают городские барыни, что у них детей меньше, чем у нас?

Я не ожидала такого вопроса. Молчала в замешательстве, не зная, что ответить.

— Ну вот! Никак, осерчали? Уж вы не серчайте!

— Да я не сержусь, только ведь нам, людям, этого знать не дано, тут уж как бог даст.

— Неужто и впрямь так? А я-то думала, они что-нибудь делают.

— Нет. Но посмотри на городских барынь: разве у них хватит сил работать в поле? Нет ведь? Ты и сама знаешь, что нет. А еда? Разве едят они, что едите вы? Ведь нет. А раз они работать не могут столько, сколько вы, потому что сил у них мало, так то же самое и с детьми. Я так думаю!

— Да неужто правда так?

— Да.

Стояна опечалилась и опять уже совсем тихо проговорила:

— А я-то думала, они что-нибудь делают.

Я спросила:

— А отчего ты не хочешь детей, Стояна?

— Да уж больно с ними трудно, барышня. Пока родишь да вырастишь, все на свете проклянешь. Да еще и хворой станешь. Поглядите на меня!

— А ты смотри, как страдает бедная Войка, оттого что у нее детей нет!

— Ну, не так, как она… один, двое, трое еще куда ни шло, но так, как у нас, каждый год! Чисто зайцы!

— Что бы сказал твой муж, если б слышал тебя?

— А что ему слушать?

— Он бы согласился с тобой?

— Да нет, он говорит, они вырастают и становятся помощниками.

— Но ведь так оно и есть!

— Так-то оно так, да пока их выродишь да вырастишь…

— Но если уж так устроено!

— И то правда.

Я вышла вместе с ней. У ворот меня остановила старая женщина, баба Иоана, предлагая купить яйца и масло. Я сказала ей:

— Подумать только, баба Иоана, что Стояна говорит: не хочет больше детей!

— Упаси господи, что ты, что ты, голубка, грех так говорить. Погляди-ка на Войку! Уж лучше пусть бог детей дает! А как вырастут у тебя добры молодцы да девицы-красавицы, так душа-то твоя и возрадуется! Вечером как придут они с поля, двор-то весельем и наполнится. Пусть уж будут детки, раз бог дает!

Стояна молчала, опустив голову, и покорно слушала. Потом сказала:

— Пусть будет по-твоему, бабушка.

— Вот и хорошо, касатка.

Стояна ушла. Старуха сказала мне:

— Вот она, молодость-то. Все-то норовит от забот да хлопот избавиться, все-то за весельем да радостью гонится. Негоже это. Что, голубка? Разве не так? Надо и тяжелое, и легкое скрепя сердце терпеть. А коли слабы духом будем, быстро в землю-то и сойдем. Ну, а там кто знает, что нас ждет! — и, хитро улыбаясь, добавила: — Ведь оттуда никто еще пока не возвращался, чтоб рассказать, как там… Так купишь яйца-то?

— Куплю. Сейчас Марию позову, — сторгуетесь.

Бабы уже привыкли, что Мария с ними торгуется и деньги из дома выносит. Я замечала, что с меня они всегда берут дороже, чем с Марии, — «она беднее» говорили они, хотя и знали, что она мои деньги платит и для меня покупает. Когда у меня не было мелких денег и я выходила с бумажкой, глаза у них загорались, и они не могли удержаться, чтобы не запросить больше, даже если мы уже столковались о цене.

Старуха отдала яйца, взяла деньги, села на колоду у ворот, медленно и неловко завернула их в платок, в котором принесла яйца, и спрятала за пазуху. Потом оглянулась кругом и, видя, что мы с ней одни, тихонько сказала:

— Глупость делает Думитру!

— Какую глупость?

— Да как же! Старому-то человеку — ведь он уж и не так молод — разве девушка нужна?

— Какая девушка?

— Да и сама еще не знаю, какая, а только глупость он делает. Ведь с этой проклятой войной все голову потеряли. Подумай только! У человека дом, жена, дети, а он себе гуляет, будто парень!.. Ты разве не приметила, как он в воскресенье-то разрядился? Рубашка на нем белая, расшитая, как на свадьбу, и потом… Да что там говорить? Вдовый-то вдовый, а деньги есть. Не одна, десять девок такому не откажут.

— А Войка знает?

— Э-эх, бедняга!.. Увидела б ее, сказала: «Мужика одного ни на один миг не оставляй, он не женщина, он не станет плакать да слезы лить, а найдет себе другую. Не пристало ему одному жить, вот тебе и все: и та женщина сильнее, что с ним рядом. Рассердишься, скажешь: вот уйду, тогда и увидим, что он без меня делать-то будет! Уйдешь, а он тебя и забудет. Ты — со слезами, он — со свадьбой». Так ведь, голубка?

— Так.

— Вот видишь. Не зря я целую жизнь-то прожила. Уму-разуму и научилась.

— Что же с Войкой-то делать?

— Послать за ней.

— Хорошо.

— Послать-то послать, да кто пойдет? Жатва-то в самом разгаре, не ровен час — дождь пойдет, зерно на землю упадет. Вот и молотилка пришла.

— Так что же делать?

— Коли найдутся деньги, — оживилась баба Иоана, — заплатим какому-нибудь мужику, пусть заместо меня в поле работает, а я к Войке-то и сбегаю. Что скажешь?

— Хорошо, ступай.

— Двадцать леев в день. А о мужике-то не заботься, у меня есть один на примете.

Я знала, что деньги она оставит себе: слишком стара была, чтобы в поле работать, и ей не надо было никакой замены. Потому-то она и сказала, чтобы я не заботилась о мужике. Но я привыкла к тому, что многие крестьяне любят деньги, и меня нисколько не удивляет, что ей не хочется идти к Войке безо всякого вознаграждения, хотя она и любит ее. Я сказала:

— Хорошо, я дам тебе денег.

— Дай, касатка, дай, я ему вперед заплачу.

Когда я вернулась с деньгами, старуха уже встала с колоды, на которой сидела, и, стоя, поджидала меня. Она взяла деньги, вытащила из-за пазухи узелок и с видимым удовольствием завернула их вместе с остальными деньгами, потом засунула узелок за пазуху и, поблагодарив меня, ушла.

— Будь здорова, голубка, и пусть бог пошлет тебе хорошего мужа.

XVIII

— Все сказала, касатка. Что скрывать? Только хуже. Все сказала: так, мол, и так. А она только слушала, а когда я кончила, как вскрикнет да на землю-то упала и заголосила.

А мать-то ее как услышала, так тут же и прибежала. Как не прибежать? А Войка-то плачет, убивается. Камень и тот бы не выдержал. А мать-то ее ругается и его проклинает: «Чтоб ему пусто было, псу бешеному!» Он-то ведь, говорят, прибил ее.

— Кто?

— Да Думитру, на той неделе, когда ходил туда. Тебе, голубка, может, и не годится о таких вещах знать, да что поделаешь? Пошел да и прибил всех троих: Войку, сестру ее Ану и мать, седую женщину!.. Вот оно как. Стыд какой! Ну, дело ли это?

— А что сказала Войка?

— Ох, уж и плакала она, и плакала, а как душу-то облегчила, так и говорит: «Я, мама, к нему пойду!» — «К бешеному-то? — говорит мать. — Нет уж, пока я жива, не пойдешь». — «Нет, мама, пойду. Земля землей, а Думитру я люблю и другой не отдам…» Что тут скажешь? Перекрестилась мать, обе они успокоились, все мы вошли в дом, и меня водочкой-то и попотчевали. А когда я уходила, Войка-то и говорит мне: «Скажи барышне, что я домой возвращаюсь, и пусть она ничего не говорит Думитру». Вот какие дела-то. Все я ей сказала. Что мне было скрывать-то? Только хуже было бы. Так ведь?

— Конечно. А когда вернется Войка?

— Это уж не моя забота. Пойду я, барышня. Вот и детки меня на дороге дожидаются, мать-то у них в поле. Господь с тобой!

— Иди с богом!

Что скажет Думитру, когда увидит Войку? Я словно ощущала ту гордость, которую он почувствует, когда поймет, что одержал победу.

XIX

Прошло два дня безо всяких событий. Но сегодня, в субботний вечер, в тот час, когда усталое солнце клонится к земле, пришла Войка вместе со своей матерью.

Молчаливые, босые, с узлами за спиной, они вошли в дом.

Короткое «целую ручку», обращенное ко мне, потом с глубоким вздохом, вздохом усталости, они опустили на пол узлы и, расправляя затекшие плечи, спросили:

— Где Думитру?

— В поле.

— А этот галчонок?

— В саду с Марией.

Войка вышла во двор и крикнула: «Эй! Мария!» Пришла Мария. За ней Ион в одной рубашке с вытаращенными от удивления черными глазами. Он тоже пришел посмотреть, кто это.

Войка поздоровалась за руку с Марией, взглянула на мальчика, ухватила его за рубашку, посмеиваясь, оглядела со всех сторон и, поплевав, сказала: «Хоть на отца похож, и то хорошо! Ступай, галчонок!» и резко оттолкнула его.

Мальчик заплакал и побежал искать защиты у Марии, которая, смеясь, расспрашивала:

— Да когда же вы пришли? Надолго?

Войка не отвечала. Она вернулась в дом и, взяв мою руку, поцеловала и спросила:

— Надоела вам эта тварь?

— Нет, Войка, мальчик-то хороший.

Войка что-то с отвращением пробормотала и умолкла.

С пастбища вернулась Станка со своим стадом. Войка тут же окликнула ее:

— Ну-ка покажись! Это тебя Думитру нанял в няньки?

— Да.

— И за сколько?

— За двадцать леев… и потом одежда… еда. Ион, пошли в сад!

— Постой! И ни разу не прибил?

— Не-а… Ион, я без тебя уйду!

— О господи, и чему только тебя мамка твоя учила! А где же Думитру?

Станка, сердитая, насупленная, кивнула головой в сторону поля и коротко сказала:

— В поле.

Войка распахнула дверь и в ярости крикнула:

— Уходите, чтоб духу вашего здесь не было!

Они бросились бежать со всех ног, а когда оказались во дворе, вдали от опасности, посмеялись от души.

— Значит, у меня в доме новые люди?! Расплодились!.. А это что такое? Кто котел передвинул?

— Флоаря.

— Этого еще не хватало! Флоаря! Я ей передвину!

Хмурая, гневная, Войка подробно осматривала каждый уголок. Я видела, что она чувствует себя чужой и несчастной в собственном доме. Она устала и прилегла рядом с матерью.

Среди полной тишины, когда каждый был погружен в свои мысли, раздался жалобный, горестный стон матери:

— Уходи отсюда, дочка! Посмеются они над тобой. Пойдем домой!

Войка взглянула на нее и отрицательно покачала головой. Старуха заплакала.

— Глаза бы мои не глядели! О господи, господи!

Я спросила:

— Почему?

И услышала, как она сказала сквозь слезы:

— Лучше уходи!

Войка молчала, твердая, несокрушимая, как скала. Казалось, она готова вынести все на свете. Я сказала:

— Думитру не такой уж плохой человек.

— Может, и неплохой, да он всему дому голова. А земли-то он ей так и не дал.

Раздосадованная Войка сделала ей знак замолчать. Опять наступила тишина.

Совсем стемнело. Вернулись уморившиеся Станка и Ион. Они устроились рядышком на каком-то старом тряпье и через несколько минут уже крепко спали. Их ровное дыхание смешивалось с приглушенным плачем старухи.

Я позвала Марию к себе в комнату. После того как она зажгла мне лампу, я дала ей какое-то шитье, чтобы она не выходила к ним, оставила их одних. Я читала. Стояла полная тишина. Только изредка со стороны дороги слышался отдаленный лай или скрип телеги.

Вернулся Думитру. Он был не один, а вместе с еще несколькими мужиками. Их возбужденные голоса и смех навели меня на мысль, что явились они прямо из корчмы. Ведь была суббота…

Думитру вошел в дом один. В темноте послышалось громкое:

— Кто здесь?

Войка спокойно ответила:

— Мы.

— Кто? Войка?

— Да.

— Хм, ладно. Зажги лампу.

Я сидела с книгой на коленях и напряженно слушала. Чиркнула спичка, потом раздался голос Думитру, в нем не было ни малейшего удивления:

— Пришли? Хоть бы огонь развели да мамалыгу сварили… Ты с матерью? Лучше бы оставила ее дома. Она опять за свое примется.

— Она завтра уезжает.

— Вот и хорошо.

Думитру был только слегка навеселе. Счастье Войки!

— Эй, «барашек», ты спишь? Иди к отцу! Ой, какой тяжелый! Ну, открой же глаза… Погляди, что тебе отец принес… Вот тебе конфеты!

Ион захныкал. Войка сказала:

— Пусть его спит!

— А тебя не спрашивают!

И Думитру упрямо пытался разбудить мальчика, который что было мочи ревел.

Станка тоже проснулась. Войка приказала ей накрыть на стол. Ион кричал все громче и пронзительнее. Послышался шлепок и долгий, долгий на одном дыхании вопль… И по этому, такому внезапному шлепку я поняла, что Думитру растроган возвращением Войки. Старуха взяла мальчика на руки, приласкала, успокоила, и он наконец заснул.

*

Теперь они все вместе ужинали. Ритмично постукивали ложки и миски.

Чуть позже я вышла во двор. Когда я проходила через их комнату, все трое сидели у огня, который едва теплился. Разговаривали шепотом. Старуха держала на руках мальчика. Я сказала:

— Думитру, ну, теперь ты рад? Войка вернулась.

— Рад-то рад, барышня, да лучше б она не уходила. От чего ушли, к тому и пришли. Только время зря потеряли в разгар жатвы.

Думитру говорил с некоторым высокомерием; Войка, опустив лицо, освещенное красным пламенем, чуть заметно улыбалась, и в ее улыбке был вызов. Старуха глядела на них недоверчиво и смущенно.

XX

— Думитру, дай мне земли. Не бери грех на душу. Я тебе сына выращу; подумай, сколько я на тебя работала, даже руки у меня задубели. Ни согнуться, ни разогнуться, каждая косточка болит! Что земля даст, в твой амбар положим, мне бы только знать, что, случись какая беда, я нищей не останусь.

— Не дам тебе землю; и молчи, я сыт по горло.

— Думитру, смилуйся надо мной. Не оставляй так. Подумай: я ведь только два погона прошу из пятнадцати, что у тебя есть; те, что возле дома, их уж и сжали. Они у тебя на глазах будут. А я буду работать, сколько пожелаешь. С тем, что у меня есть от матери, мне хватит, чтобы прожить, коли ты раньше умрешь; а нет, так урожай, как и раньше, твой будет. Думитру, будь человеком. Ну, на что мне работать, коли я у тебя в доме вроде прислуги, а разлюбишь ты меня, так я ни с чем останусь.

Думитру слушал, опустив голову. Чуть приподнял ее, когда Войка сказала «я ведь только два погона прошу», и снова опустил. Я думала, что он смягчится, но он ответил спокойно, равнодушно:

— Не дам я тебе землю, поняла? Не дам. Раз ты вернулась, зачем тебе земля?

Под ударом жестоких слов Войка опустила голову и, задыхаясь, прошептала:

— Думитру, не будь собакой. Я ведь работала…

— Замолчи!

— Я тебе буду верно служить, за домом, за сыном смотреть.

— Молчи!

— Думитру, не…

Она захлебнулась от слез, которые комком стояли у нее в горле. Закрыла ладонями лицо. Она вся дрожала от плача. Думитру недоуменно пожал плечами, словно говоря: «Вот полоумная!» и ушел в сад.

Войка, слыша, что он уходит, принялась кричать и ругать его.

— Пес бешеный! Спутался с цыганами! Ублюдок! Хоть бы ты провалился сквозь землю!

Думитру остановился и хмуро взглянул на нее:

— Ты замолчишь?

— Нет! Не замолчу, бешеный! Не замолчу! До тех пор говорить буду, пока глаза не закрою или пока твои глаза не лопнут. Будь ты проклят! Собака! Будь проклят твой сын! Будь…

— Замолчи, не то ударю!

— Ударишь, меня? Так! Погоди…

И Войка, сжав кулаки, бросилась на Думитру. От неожиданности он не сразу стал защищаться, но, опомнившись, сильно ударил ее, она упала, он пнул ее ногой и спокойно удалился, отряхивая шапку. Войка осталась лежать на земле, захлебываясь от ярости, крича и проклиная.

У забора собрались соседи, чтобы разнять их. Увидев людей, Войка поднялась с земли и быстро пошла к дому, крепко прижимая руки к губам, словно для того, чтобы заглушить крик.

По дороге она наткнулась на Иона, который стоял посреди двора, в испуге наблюдая за происходящим. Войка дала ему затрещину, злобно пнула и ушла в дом, чтобы выплакаться.

А Ион лежал на земле и заливался горючими слезами.

XXI

Черная, глухая ночь внезапно озаряется луной. Редкие облака то и дело набегают на нее и, словно усталые веки, закрывают ей глаза… Облака уходят, глаза раскрываются, и лунные лучи освещают нас.

Мне почудилось, что Войка вышла во двор. Я услышала, как она тихо плачет. Она взглянула на мое окно, увидела, что у меня горит свет, но не зашла.

Я выхожу во двор. Темно. В глубине чернеет сад. Я тихо окликаю: «Войка!» И мне кажется, что в ответ я слышу слабое, приглушенное рыдание. Темно, и я не знаю, в какую сторону идти.

— Войка! Войка!

Кто-то ласково касается моей руки: собака. Глаза у нее светятся в темноте.

— Войка!..

Мне отвечает слабый, но явственный плач, прерываемый рыданиями.

Собака уходит. Я иду за ней следом. Она ведет меня в глубь двора, к забору. Тут она вся как-то сжимается, становится меньше и протискивается менаду редкими кольями забора.

Я остаюсь одна в темноте, — не могу же я последовать ее примеру.

Луна снова вышла из-за туч. Через колья забора мне теперь видно все: поле, земля, о которой так мечтает Войка, а дальше — очертания соседнего дома под камышовой крышей. Посреди поля — распростертая на земле Войка. Лицом вниз, плачет, голосит протяжно, жалобно, будто по покойнику:

— Проклятая земля!.. Горькая, горькая моя судьба…

Собака стоит рядом и смотрит.

XXII

— Не подходите, ударю. Топором. Ударю, убью… Собаки бешеные…

Войка с поднятым топором, стиснув зубы, с белыми от ярости глазами стояла перед телегой, а Думитру, Стоян и Флоаря, застыв от ужаса, глядели на нее, боясь сдвинуться с места.

Ссора вспыхнула из-за старой телеги, которую Думитру отдал своему брату Стояну и которую Войка ни за что не хотела уступать.

Когда Войка поняла, что легко может их остановить, она опустила топор и оперлась на него, с угрозой поглядывая на своих врагов. Думитру угрожал ей, не решаясь, однако, подойти:

— Убирайся, сучка!

— Нет, вы только подумайте! Отдать телегу Флоаре! Тогда уж и землю отдай!..

— Замолчи, не то возьму палку да и ударю тебя… цыганка!

Но Войку уже нельзя было остановить, ее словно прорвало, слова так и текли сплошным потоком, и от этого ей делалось легче:

— Цыганка? Это я-то цыганка?! Может, я цыганка, а эта бесстыжая, что тебе неизвестно от кого сына родила, румынка?! Твой сын?! Твой сын, говоришь?! Такой же твой, как и мой! Чужой! Подбирай, подбирай, что от других осталось, да умножай свой род!

— Молчи! Молчи, говорю!

— Молчи? Это мне-то молчать? Вот как! Значит, я цыганка, а та, другая, румынка! Погляди-ка на Флоарю! Грязнуля, неряха! Отдай ей телегу, отдай, ведь мой труд и пот ничего не значат. Отдай телегу! А уж заодно и лошадей, — пусть себе гуляет, барыня! Я ей покажу телегу! Скотина!

— Молчи!

— Только троньте, только троньте, я вам покажу!

Выпрямившись во весь рост, гордо откинув голову, яростно сверкая глазами, Войка и вправду могла напугать кого угодно. Ей ничего не стоило ударить, убить.

Они это поняли и, шепотом обменявшись несколькими словами, уехали…

Оставшись одна, Войка огляделась вокруг, и вдруг все ее напряжение исчезло. Она бессильно опустилась на дышло телеги и горько, по-бабьи, заплакала.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Теперь она уже была в доме, и я слышала, как она причитает:

— Матушка, матушка родимая, что я тебе сделала?.. Ох, судьба, судьба моя горькая!

А Мария уговаривала ее:

— Не надо, тетя Войка, не плачь. Ну, что поделаешь?

*

Думитру и Стоян, крадучись, пробрались к телеге, смазали ее, чтобы не скрипела, и отвезли на соседний двор к Флоаре, которая их с нетерпением поджидала… И место в сарае, где стояла телега, опустело.

*

Когда Войка вышла во двор и увидела, что телеги нет, она громко вскрикнула, закрыла лицо руками и убежала в комнату. Все стихло.

Обеспокоенная, я пошла к Войке. Она сидела на кровати, скрючившись, подняв колени к подбородку и обхватив их руками. На темном лице яркими пятнами выделялись белки глаз. Ее неподвижная фигура напоминала индийскую статуэтку, какого-нибудь Будду, выточенного из дерева.

— Войка!

Только глаза сверкнули мне в ответ.

— Войка! Что ты делаешь?

— Ничего.

— Войка, что с тобой?! Скажи!

— Ничего.

— Войка, что ты собираешься делать?

Войка взорвалась:

— Вот они как? Ладно! Посмотрим. Я им покажу!

— Войка, что ты надумала?

— Мне лучше знать!

— Только не сделай что-нибудь неладное!

— Мне лучше знать, что делать… А-а! Вот они как со мной?!

Она встала и решительно вытерла фартуком глаза, положив тем самым конец слезам, причитаниям и всяким сомнениям. И, как любая человеческая душа, она нашла успокоение в твердом решении.

*

Среди ночи во дворе у Флоари полыхал костер, далеко озаряя все кругом: горела телега. Войка облила ее керосином и подожгла.

С топором в руках она расхаживала взад-вперед перед телегой, не давая подступиться и погасить пламя. Сбежавшиеся соседи крестились: «Сжечь добро!», а другие говорили: «Бедная, бедная!..»

XXIII

Войка отдыхает, лежа в тени, на завалинке, положив руки под голову и печально глядя вдаль.

Думитру возвращается из сада с большой охапкой травы. Бросает ее свиньям; проходя мимо Войки, останавливается, долго смотрит на нее и спрашивает резко:

— Эй! Ты вставать не собираешься?

Войка не отвечает.

— Ты что, не слышишь? Пойди принеси с поля мешок ржи!

Войка не подавала никаких признаков жизни. Он закричал:

— Ты здесь зачем? Думаешь, я тебя буду даром у себя держать? Вставай, дело не ждет! Или ты будешь делать, что положено, или… пеняй на себя! Вставай!

— Ладно, встану, пес шелудивый!

Думитру, уже привыкший к оскорблениям, спокойно удалился. А Войка еще долго лежала, широко раскрыв большие глаза, испытывая отвращение ко всему на свете. Солнце медленно подбиралось к ней. Добралось, осветило, обогрело, ослепило. Тогда она встала. Лениво отряхнула юбку, поправила платок на голове, потянулась и огляделась кругом. Думитру смазывал колеса новой телеги, а я наблюдала за Войкой. Она предложила мне:

— Выходите и вы, барышня, в поле. За садом, чуть подальше.

— Хорошо.

Когда я проходила мимо, Думитру дружелюбно спросил:

— И вы, барышня, тоже идете?

— Да, Думитру.

— Только бы вас дождь не застал!

Войка пожала плечами и сказала:

— Пойдемте, барышня!

А когда мы были уже далеко: «Он с вами хорош, это чтобы вы не верили, что мне плохо. Пес шелудивый!»

Солнце палит. Поле дымится от жары. Кузнечики стрекочут на одной и той же скрипучей ноте. Стрекочут здесь, там, близко, далеко, всюду.

— Вот он, мешок-то! Сядем, посидим!

— Посидим? Думитру тебя ругать будет, Войка.

— Кому какое дело до работы, барышня! Пусть его работает, коли нравится!

Войка усаживается на землю, снимает фартук и расстилает его для меня:

— Садитесь, барышня, спешить нам некуда.

И ложится, как давеча во дворе, на завалинке, положив руки под голову и печально глядя вдаль. Земля под нами теплая, и кузнечики стрекочут, стрекочут…

Поднялся ветер. Покатился по полю, теплый, невидимый, пригибая к земле травинки, гладя лицо, шурша в кукурузе, — туда, дальше.

Я задремываю.

*

Когда я открыла глаза, солнце хмурилось, синее небо затягивало облаками, которые нагнал бешено дувший ветер.

Вдруг — какой-то металлический рокот. Войка вскочила и:

— Скорее, барышня, дождь!

— Дождя еще нет, Войка, разве ты не видишь? Но что это за шум?

— Это дождь, там, над кукурузой, идет к нам. Послушайте.

Мне почудился сперва шорох сминаемой у самого уха бумаги, потом — шум осеннего ветра в сухих листьях, наконец, стук падающих на жесть мелких камешков. Грохот все усиливался, я поняла, что он идет со стороны кукурузного поля, на которое обрушился ливень. Черная туча, словно гигантская лейка, двигалась по небу в нашу сторону.

— Скорее, барышня!

Войка закинула за спину мешок, и мы побежали.

Почти у сада из тучи, которая нас преследовала, пролились тяжелые, горячие капли дождя. В саду деревья ненадолго приютили нас, но по пути к дому дождь, который шел теперь сплошным потоком, вымочил нас до нитки.

В очаге разведен огонь. Войка сушится. Поворачивается к огню то одной, то другой стороной. Ион уснул на коленях у Думитру, который вполголоса, монотонно читает Сон Богородицы. На завалинке Станка беседует с собакой.

Туча ушла. Дождь кончился.

Думитру выводит во двор телегу. Станка ушла в поле. Ион спит. Войка, приютившись у огня, поет жалобно, без слов, потом, не переставая петь, принимается плакать. Дом наполняется певучими стонами, бесконечными и протяжными.

Мария говорит мне:

— Думайте, что хотите, а только Войка умом тронется, вот увидите. Злость бросится ей в голову. Работать она не хочет с тех пор, как вернулась. Дядя Думитру очень на нее зол, и, ей-богу, барышня, не знаю, кто из них прав, кто виноват!

Глухой, яростный возглас:

— Замолчи! Замолчи! Ты вывела меня из себя… Замолчи, не то стукну чем попало!.. Замолчи!

Протяжный, жалобный стон был ему ответом. Потом — тишина, и вдруг — пронзительный, ужасный крик. Я выбежала из дому: Войка сидела на завалинке, Думитру — возле нее; она держала его за голову, руки у нее были в крови. Думитру жалобно стонал.

— Скорее, барышня, Думитру поранился. Что делать? Ударил себя серпом… Что делать?

Ион, разбуженный шумом, громко кричал.

Удар не был сильным, но я не могла понять, что же случилось. Когда я спрашивала, оба стыдливо опускали головы и ничего не отвечали.

*

Думитру с перевязанной головой растянулся на завалинке. Время от времени просит пить у Марии. Войка варит мамалыгу. Спешит. Ее браслеты равномерно позвякивают.

— Что же все-таки случилось, Войка?

— Да не знаю, он разъярился да и бросился на меня с серпом, только, видать, злоба-то против него обратилась, вот он и ударил не меня, а себя самого. Вот оно как…

Равномерно позвякивают ее браслеты.

XXIV

У Флоари собака умирает от голода. Она худа, невероятно худа, в ее добрых глазах застыло выражение почти человеческого страдания. И хуже всего то, что я не могу ей помочь. Несколько раз я кормила ее, и она стала приходить к нам во двор. На свою беду, потому что Войка не знает пощады, бьет чем придется. Вчера выхватила из огня горящее полено и ударила ее.

Она скулит жалобно, протяжно. Я не нахожу себе места.

— Войка, можно я дам ей поесть?

— Нельзя. Пусть эта окаянная и кормит ее, раз она ей принадлежит. Меня она пожалела?

— Ну, хорошо, только собака-то не виновата!

— Это ее собака.

— Войка, Войка, я думала, ты добрее.

— Да ведь я не злая, барышня, но это собака Флоари, а Флоаря мне жизнь сломала. Вот как поймаю собаку… Чего она сюда повадилась?

— Замолчи сейчас же! Перестань! Когда ты так говоришь, ты мне противна.

Войка смеется. Ряд белых влажных зубов ослепительно сверкает на ее потемневшем от солнца лице.

Она говорит:

— Не сердитесь, но мне, ей-богу, смешно! Сколько жалости к никчемной твари!.. Злость во мне так и закипает. Вот поймаю собаку, убью да и вам подарю.

— Замолчи.

— Вот как?.. Рассердились? Да ничего я ей не сделаю, пока вы здесь…

XXV

— Пусть, что хочет говорит, мне все равно; пусть дом у него сгорит, мне и дела нет.

— Войка, я тебе не верю.

— А я, барышня, больше ничего и не скажу, раз вы мне не верите, да ведь разве не так? Что?! Разве болит у него душа, когда я плачу? Нет! А тогда…

— Войка, я тебе не верю. Ты любишь его, а он тебя.

— Барышня, да ведь раньше я на него, как на икону, глядела; а теперь, как увижу, что он горюет, говорю себе: «Так тебе и надо! Пусть тебе больно будет…» Вот как! А то сижу одна-одинешенька, плачу, слезами заливаюсь! Плачу, а сама-то и думаю: вот, чем я была и чем стала! А на душе-то у меня камень, тяжелый, как мельничный жернов… И давит этот камень, уж как давит. Потому и работа у меня не так, как прежде, спорится. Не могу, трудно! А все потому, что любовь из моей души ушла. Раньше все мне было нипочем! Работала, как мужик, и усталости не знала… Вот как!.. Пойдемте-ка, барышня, в сад, посидим в тени, вспомним, что нынче праздник… Думитру говорил, что как-нибудь отвезет вас ночью на телеге туда, где сено убирают. Дорогу-то нам луна освещать будет. Я тоже поеду… Как раз в полночь мы…

Выстрел из ружья и голос Марии из сада:

— Тетя Войка!.. Сюда, скорее, свинью убили!

Войка встала, выпрямилась во весь рост, напряженно вглядываясь. И сказала только: «Подумайте!!»

Торопливо вышла на крыльцо и, встряхнув Думитру, который спал под навесом, крикнула:

— Эй, Думитру! Скорее! Вставай! Слышишь?

— Что такое?

— Слышишь?! Свинья! Убили! Скорее! Ступай!

И, схватив жердь, решительно двинулась в сторону сада, не дожидаясь Думитру и не слушая его.

Отовсюду слышалось: «Тетя Войка! Дядя Думитру!»

Думитру встал, нахлобучил шапку и поспешно отправился в сад. Наступила тишина. Спустя некоторое время послышался голос Войки, в нем чувствовалась ярость:

— Нет, подумать только! Убить свинью!.. Она шестьдесят золотых стоит!.. За то, что рыла картошку! Подумать только! Я ее вырастила, выкормила! Подумать только! — Войка возвращалась из сада, с трудом волоча за собой свинью. Мария следовала за ней. Станка, держа Иона за руку, смеясь, замыкала шествие.

У ворот, где уже собрались соседи, Войка остановилась, опустила свинью на землю и села рядом с ней, чтобы узнать, жива она или нет, и, обращаясь к соседям, стала рассказывать со слезами на глазах, жалуясь и ругаясь, все, что случилось. Женщины крестились, мужчины, окружив Думитру, советовали отдать убийцу под суд. Дети, сидя на земле, спокойно ели вареную кукурузу.

XXVI

Время уже перевалило за полдень. Я спала. Меня разбудил чей-то крик. Я прислушалась: кричал мужчина, одновременно слышался приглушенный визг, отчаянный, безумный. Я выбежала из комнаты, задохнулась от ужаса, набросилась на Войку, схватила за платье и оттащила ее в сторону:

— Ты с ума сошла! Отпусти ее! Отпусти, а то я тебя ударю! Отпусти!..

И, схватив стул, замахнулась на нее. Войка увернулась, яростно крича:

— Ух, упустила!

Собака Флоари, жалобно скуля и повизгивая, уползала со двора, ее задние ноги волочились по земле, оставляя за собой кровавый след. Если бы я не прибежала, она бы убила собаку! Она зажала ее в дверях и стала дико избивать…

Я рыдала от ужаса и отвращения. Я была потрясена до глубины души.

Войка пришла в себя и попыталась меня успокоить. Теперь она, вероятно, понимала, что сделала.

— Барышня, голубушка, да что же это? Что вы, как маленькая? Ну, не плачьте, ничего с ней не случилось! Завтра опять сюда придет!.. Хотите воды? Выйдем во двор! Никогда больше не буду ее бить… Вот ей-богу! Черт бы побрал эту собаку!.. Вы так заболеете! Пойдем, выйдем во двор… Слышите? Так убиваться из-за собаки!.. Что, я ее убила?

XXVII

— Барышня, наденьте шляпу!

— Зачем, Войка? Без шляпы легче, солнца-то ведь нет.

— Наденьте! Очень вас прошу. В кои-то веки идете со мной на хору. Да меня бабы засмеют, коли вы шляпу не наденете. Станут говорить: да разве это барышня? Даже шляпы не носит. А я этого не хочу. Я-то ведь знаю, кто вы. Наденете?

Я отвечала, смеясь:

— Ладно, надену, если тебе так хочется.

— И во время хоры не снимайте.

— Хорошо, Войка, пусть будет по-твоему.

— Ну, вот и хорошо, моя красавица.

Она ушла.

Я чувствовала себя так, как, вероятно, чувствует себя щенок в попоне, когда хозяйка выводит его на прогулку.

Через минуту Войка вернулась и робко сказала:

— Хочу вас попросить: дайте мне чуток пудры для лица. А то оно у меня красное, как герань. О-ох, как от вас хорошо пахнет!

Она не решилась попросить у меня духи, но, когда я предложила ей подушиться, обрадовалась и несколько раз поцеловала мне руку.

— Ну, вот… Барышня, а Иона-то я вперед отправила с отцом.

— Почему?

— Да так… Стыдно мне.

— Почему?

— Да ведь не мой он… боюсь, бабы надо мной смеяться будут. В прошлое воскресенье собрались они вокруг меня, ну, будто я цыган с медведем, что плясать умеет. Правда… И почему я не мужик? Все хорошее — все им. Что ни сделают, никто им ничего не скажет. Он приводит в дом сына от чужой женщины, а я расплачиваюсь.

Она помолчала, потом задумчиво спросила:

— А в городе тоже так?

— Да, пожалуй, так же!

— Правда? А я-то думала… Ну, пойдем.

*

Небо затянуло легкими облаками, и солнечный свет проходит через них, будто через легкое, редкое полотно. Мы отправились на хору. Станка осталась стеречь двор. Собака увязалась за нами. Войка ее прогнала. Она шла рядом со мной, сияя от радости. На ней были толстые красные чулки и туфли без задников. Мария вместе с деревенскими девушками и парнями шла следом за нами. Все девушки — с непокрытыми головами, в отличие от замужних женщин, с мелко завитыми волосами и цветком герани, воткнутым в волосы за ухом. Все очень сильно накрашены при помощи мокрой красной бумаги, — ею натирают щеки и губы. Одеты, как жительницы бухарестских окраин, в старомодного покроя затейливые, яркие блузки, широкие ситцевые юбки, и только великолепные ожерелья напоминают крестьянский костюм. Мужчины все — в национальной одежде, белой, изысканной, чистой, ручной работы.

По дороге к нам присоединялись и другие крестьяне. Каждый, поздоровавшись, вступал в разговор с Войкой, которая горделиво шла рядом со мной, чтобы все видели, что я с ней.

Издалека, со стороны хоры, ветер доносил обрывки музыки. Шаги инстинктивно ускорялись.

У поворота дороги стоял большой дом, перед ним — просторная, утоптанная площадка для хоры. То была корчма.

Вокруг суетился народ. Думитру отделился от группы крестьян и, держа Иона за руку, подошел к нам.

— Целую руку, барышня. Потом, обращаясь к Иону:

— Поздоровайся, ну-ка, поцелуй барышне руку.

— Баа’сне?

— Да, «барашек».

Ион подошел, взял мою руку и прижался к ней губами. Но не пошевелил ими, — он умел имитировать лишь жест поцелуя. Потом, застыдившись, побежал к отцу и спрятал голову в складках его широкой рубахи.

— Ну, что же ты, «барашек»?

Все вокруг смеялись. Войка притянула мальчика к себе и поправила на нем одежду. Он тоже был в национальном костюме, как взрослый, в крошечных опинках, белой шерстяной шапке, с красным поясом поверх расшитой рубашки. Думитру сказал:

— Только б был здоров, а так он высокий и крепкий.

Послышались голоса: «Бог даст…»; но Думитру недоверчиво покачал головой. Потом обратился ко мне:

— Пожалуйте сюда, садитесь на скамейку, в тень, поглядите на хору.

И Думитру ушел вместе с другими крестьянами, держа Иона на руках. Войка осталась сидеть рядом со мной. Она была чрезвычайно польщена оказанным приемом, хотя Думитру и притворился, что не замечает ее.

Хора вращалась быстро, ритмично. Время от времени громкий выкрик нарушал ее гармонию, и тут же вся хора поворачивалась в другую сторону. В ней участвовали только молодые, и хора вращалась все быстрее и быстрее.

В корчме люди обсуждали дела и угощали друг друга вином. Хриплые голоса, звон стаканов то и дело вырывались наружу.

— Поглядите, барышня: вон тот, что по-немецки одет, это учитель. С женой и сыном. И священник с ними.

— А учитель хороший человек?

— А то как же? Но священник лучше. Трудолюбивый: работает за троих.

— Где?

— В поле, как и мы. У него много детей. Рясу подоткнет, возьмет лопату и пошел работать. А посмотрели бы, как он сеет. Ходит по полю в черном, ни дать ни взять — ворон. Одно плохо — выпивает. Но не всегда.

Когда они поравнялись с нами, Войка кивнула учителю, улыбнулась его жене, а священнику приветливо сказала: «Целую руку».

— Вернулась, дочь моя?

— Да, батюшка.

— И правильно сделала. Так-то оно лучше: каждый в своем доме. А мальчик где? Что говорит Думитру?

— Да что ему говорить, батюшка.

— Хорошо, дочь моя, хорошо. Хорошо, что вернулась. Я рад.

Войка подняла глаза и непонимающим взглядом посмотрела вокруг, словно очнулась ото сна.

Священник не обратил на это внимания и весело удалился, спеша догнать учителя, который ушел далеко вперед, — он испытывал ко мне явную ревность: я лишила его воскресного успеха. Войка сказала со вздохом:

— Ох, барышня, барышня, как у меня душа-то болит. Священник-то будто кипящей водой ошпарил. Поглядите на Думитру, как он сыну радуется, а мне ничто уже не мило. Смотрите, как он на Иона смотрит, а обо мне-то и позабыл… Так и пройдут мои денечки, так и пройдут чередой один за другим, а я все буду глядеть на них, как чужая.

И, охваченная грустью, Войка неохотно отвечала женщинам, которые собрались вокруг нас.

Станка убежала из дому и пришла на хору. Она, как обычно, пристроилась где-то в уголке и глядела во все глаза. Войка заметила ее:

— Беги, беги домой, не то убью! Вот пропадут корова да волы, тогда берегись!.. Беги! Ты что, не слышишь?

Станка закрыла глаза, крепко зажмурилась, словно ей грозили кулаком, но не двинулась с места.

— Ах, чертовка! Не слышит! Ну, погоди у меня!..

Она встала и быстрым шагом направилась к Станке. Девочка улепетнула от нее под хохот стоявших около нас баб.

— Не трогай ее, Войка, она еще маленькая! Не дома же ей сидеть да кудель прясть!.. — сказал старый дед Николае, всегда готовый посмеяться. И, видя, что я улыбаюсь, добавил, хитро на меня поглядывая: — Я вот попросить вас думаю, барышня!

— О чем, дедушка?

— Да сено у меня есть, а сторожить-то и некому. Может, постережете? Восемь стогов и никакого труда. Целый день можете спать, а украдут, возьмете из каждого стога по копне да и новый сделаете заместо украденного… Что скажете?.. Не годится? А то найму вас грядки в воскресенье вскапывать.

Войка, все еще раздосадованная Станкой, сказала:

— Оставь барышню в покое, дедушка Николае, что она о тебе подумает?

— А чего ей думать, разве не видишь, что она смеется? Думаешь, ей больше нравятся твои рассказы? А?..

Мужики, знавшие деда за шутника, собрались вокруг и смеялись, слушая его, а старик, довольный, захмелевший от поднесенного корчмарем стаканчика ракии, гордо смотрел по сторонам и вздыхал по жене:

— Жаль, я не молод… был бы молодой, всю деревню плясать бы заставил.

Какой-то голос крикнул ему:

— Да и девушки тебя опять бы любить стали!

Раздались взрывы смеха. Повеселевшая Войка сказала снисходительно, обращаясь ко мне:

— Глупости говорят.

Солнце совсем зашло, а хора все продолжалась. Слышался глухой топот и пронзительные голоса скрипок. Пыль стояла столбом, скрывая людей.

Когда стало смеркаться, я вместе с Войкой отправилась домой. Мы шли молча. Шум голосов и гиканье у нас за спиной, постепенно ослабевая, сливались в один сплошной гул. Временами ветер доносил пронзительное пение скрипок.

XXVIII

Войка шутливо восклицает:

— Не закрывай ворота, не зажимай им рот! Оставь нараспашку, пускай себе смеются!

— Да как же так?

— Так мне хочется!

— Ну, будь по-твоему!.. А вот и дядя Думитру с хоры возвращается… Ион свалился прямо в пыль… Посмотри, как они смеются!

— Вот негодяй, прибью, коли одежду запачкает!

— Тетя Войка, иди сюда, глянь-ка: Ион совсем очумел, кричит, хохочет, на людей бросается… Иди скорей! Да он на спину завалился и ноги кверху задрал! Видишь?

Войка с беспокойством наблюдала за мальчиком, потом лицо у нее прояснилось, и она сказала, посмеиваясь:

— Да ведь они его напоили!.. Идите сюда, барышня, вот потеха! Скорей! Полюбуйтесь, он совсем ополоумел!

— Господи, Войка, да они подпоили мальчика!

— Ну да!.. Смотрите, что он вытворяет!

Думитру подошел к нам — он тоже был слегка навеселе — и с гордостью произнес:

— Я вам привел Иона!

Он поднял его из пыли и поцеловал. Ион колотил его ногами в живот.

— Вот бешеный!

— Господи, что вы с ним сделали? Бедный мальчуган!

Думитру возразил с некоторой обидой:

— Почему бедный? Выпил, как большой!.. «Барашек», ну-ка, скажи барышне «целую руку». Скажи, сколько ты выпил?

Ион ухватил за хвост собаку, которая вертелась около него, и дергал что было сил. Собака зарычала, вырвалась и убежала.

Ион повалился на землю вверх ногами.

В ответ раздался дружный смех.

— Ну-ка, веди его сюда! — крикнула Войка. — Мы на него полюбуемся.

— Войка, да ведь он заболеет.

— Ничего с ним не будет! Идите сюда!

Ион нашел посреди двора скомканную бумагу. Он подбрасывал ее с такой силой, что, теряя равновесие, падал на спину, снова поднимался, шатаясь, делал несколько шагов, опять подбрасывал бумагу и падал. И так несколько раз, вызывая общий смех. Он взмок, покраснел, внезапно закричал, упал на землю и забился в судорогах…

Войка подбежала, чтобы поднять его.

— Думитру, ты ведь погубишь мальчика, совсем погубишь!

— Да не умрет он, барышня, от такого пустяка! Он крепкий, как кремень. Ну, выпил малость… окосел!

— Это же безумие! Бедное дитя! Ну, как тебе объяснить, что ты его губишь, ведь из него дурачок вырастет! Плакать хочется, так его жаль! Я думала, ты его больше любишь!

— Да ничего, барышня, ничего с ним не будет. Пусть привыкает… У нас в деревне так принято! Вы думаете, у нас так, как у вас в городе?

— Перестань! Замолчи! Постарайся прийти в себя… Разве ты не видишь, как ему плохо?

Войка придерживала мальчика, а Ион, мучительно напрягаясь, отдавал обратно все, что выпил. Он был почти без сознания, и женщины, прибежавшие на помощь, брызгали на него водой. Мужчины, потерявшие всякий интерес к происходящему, спокойно беседовали, стоя в стороне.

Думитру смотрел на сына, в недоумении почесывая затылок.

— Что ему дать, барышня? Вот ведь! Из-за капли ракии! Там и полного стакана не было! Что ему дать?

— Не знаю… Может быть, липового чаю?

— Дайте ему чаю.

И Думитру ушел, не глядя на мальчика, ничем не выдавая своего волнения. Он присоединился к остальным мужикам.

Войка сказала, посмеиваясь:

— Поглядите-ка на Иона!

Она подняла его руку и отпустила. Рука упала, как плеть. Ион лежал неподвижно с закрытыми глазами, его рот был судорожно сжат.

Несколько дней он был болен, у него была высокая температура, тело ломило, он горестно плакал, просыпаясь, и с трудом поправлялся. Несмотря на мой бдительный надзор, ему давали зеленые сливы, брынзу, чтобы доставить радость…

XXIX

— Вот, барышня, к примеру, сломается что-нибудь или сам ударишься, починишь сломанное, пройдет ушиб, а след все равно останется. Так и у меня на сердце: смеюсь и сама удивляюсь; плачу и сама удивляюсь… вот я дома, со своим благоверным, а все надеюсь, что боль пройдет, ан нет! Ничего-то на свете мне не нужно, хочется лечь на землю и плакать… пока слезы все не выльются, — будь они неладны, все глаза выжгли… Вот я себе и говорю: конец мне пришел, ведь даже если я всю воду из колодца выпью, все равно не смогу погасить огонь в душе.

— Не плачь, Войка, хватит плакать. Ты ведь совсем недавно вернулась. Вот увидишь, пройдет несколько дней, и оба вы обо всем позабудете и заживете по-старому. Ведь раньше ты еще больше плакала.

— Все напрасно… Конец всему: залатанную любовь можешь на дорогу выбросить. Он увидел, что и без меня проживет, что девки за ним бегают… Теперь, как ни старайся, ничего хорошего не выйдет; землю-то он мне дать не захотел… А земля так и стоит у меня перед глазами: столько я на нее глядела и так о ней мечтала, что, как глаза закрою, так и вижу всю ее, каждую травинку пересчитать могу…

Войка закрыла свои большие, от возбуждения и слез блестящие глаза:

— Сына-то он с другой прижил, может, и теперь о ней думает, я для него — не то, что раньше. Вот я с некоторых пор и думаю: уехать бы мне в город, все бросить, наняться прислугой, может быть, к вам, да и позабыть о доме, о земле, о нем и о себе. — Войка пристально посмотрела на меня и прошептала: — Да, видать, одна только смерть меня успокоит… И еще вот я о чем думаю: найти бы цыганку, что грех великий совершила, и… видите мои руки?.. Схватить бы ее за горло и держать, пока глаза у нее не лопнут…

— Войка, не говори так.

— Да ведь, барышня, меня бы и суд помиловал, и господь бы не покарал, потому что мой грех неизмеримо меньше ее греха, и я бы только поступила по справедливости…

Пришел Ион. На нем была одна рубашка, которая туго обтягивала его плотно сбитое тело. Он тащил за хвост несчастного кота…

— Мама! Есть!

Он подошел к Войке и с трудом взобрался к ней на руки. Кот с силой рванулся и убежал. Ион засмеялся:

— Мама! Киса!

Войка взглядом указала на него:

— Он меня мамой зовет!..

— Войка, ты ведь его уже любишь! Целуешь все время…

— Уж и не знаю! Иной раз кажется, — люблю, когда он возле меня; а как увижу его во дворе да вспомню, чей он сын… глаза бы мои на него не глядели! Так бы и стукнула головой оземь! А все-таки жалею мальчишку… Что он понимает?

— Мама, есть!

Войка встала и пошла за ним, пожимая плечами и как бы говоря: ну, что с ним поделаешь?

Как исхудала бедная Войка! Как часто сидела, думая свою думу, напряженная, глубоко ушедшая в печальные мысли.

Из дома послышался звонкий смех и радостные крики. Ион выбежал во двор с корзинкой в руках. Войка следовала за ним, смеясь и делая вид, что собирается его поймать.

— Ловите его, барышня, держите его!

Ион обессилел от смеха, сел на землю и прикрыл корзину руками.

— Нету! Собака съела!..

— Ах ты, воришка! — и Войка нагнулась и звонко расцеловала мальчика. Потом подбросила вверх, как пушинку. Ион кричал от восторга.

Теперь они сидели на земле и играли. Войка покусывала его, а он хохотал и катался по земле. Когда она оставляла его в покое, он вскакивал, хватал ее за платье и старался укусить. Тогда Войка снова набрасывалась на него, а Ион, раскрасневшись, смеялся еще громче. В конце концов Войка встала, поправила платье, отряхнулась от пыли и сказала:

— Ну, хватит. Сейчас придет отец и увидит, что мамалыга не готова!

Но Ион, разыгравшись, не хотел слушаться и тянул ее за платье. Платье порвалось. Войка обернулась и шлепнула его. Ион в ярости схватил ее за руку и укусил до крови…

— Ух, проклятый!.. — и не успела я опомниться, как Войка жестоко избила его.

— Вот тебе, змееныш!

Мальчик, лежа на земле, в пыли, смертельно уставший, тихо плакал, всхлипывая. Я стала укорять Войку:

— Ну что ты связываешься с ребенком? Мне стыдно за тебя, я больше не буду у вас жить. Тебе не по душе, что Думитру тебя бьет, а сама обижаешь ребенка!..

Войка с мутными от ярости глазами бормотала:

— Змееныш! Ведь знает, что я ему не мать. Змееныш!

Она показала мне укушенную руку.

— Ну, как он может знать, что ты не мать ему? Ты его задела. Он думал, что это игра.

— Коли он сейчас такой, что же будет, когда он вырастет?

— Ничего не будет, он к тому времени поумнеет. Ты думаешь, он знает, что ты ему не мать?

— Еще бы!.. Змееныш, так укусил, за что? Я его одеваю… мою… а он… подумать только!..

— Да пойми же наконец, что не он виноват, а ты. Будь я на месте Думитру, я бы на тебя рассердилась.

Войка посмотрела на меня с мольбой. Я продолжала:

— Конечно, я ничего ему не скажу, но, знаешь… мне все это не нравится, совсем не нравится!

— Простите меня… но уж очень он злой! Кровь бросилась мне в голову… Подумать только! Чтобы чужой ребенок так меня укусил!..

— Неужели ты не понимаешь? Если бы это был твой ребенок, он бы все равно сделал то же самое.

— Правда? Ну, ладно!.. Иди сюда, змееныш, я тебя умою!.. Подумать только, так укусить!

Мальчик еще сильнее прижался к земле.

— Ну, иди же, ничего я тебе не сделаю! Посмотри, негодяй, что ты со мной сделал!

И она сунула ему под нос посиневшую руку. Ион испугался и заплакал. Войка легко подняла его с земли и ушла с ним. Ион, устало запрокинув голову, покачивался из стороны в сторону, как неживой.

XXX

Дует легкий ветер.

— Вот что, барышня, мы с вами пойдем наискосок через это жнивье, так оно короче будет. Видите, озеро блестит? Задолго до него свернем налево. Как дойдем вон до тех деревьев, увидим колокольню, она в старой деревне так и осталась стоять. Потому мы и не очень-то туда ходим — далеко. А вот и деревня…

— Войка, а старики, к которым мы идем, люди бедные?

— Нет, они ведь не в старой деревне живут, а к нам поближе. У них еще один дом есть, на том конце деревни. Мы, барышня, и свадьбу увидим, через дорогу от стариков. Свадьба-то такая, что каждый за себя сам платит. А хозяева только еду приготовили да столы накрыли.

— Да?

— Да.

— Тетя Войка, — говорит Мария, — а Ион в Станку землей бросается!

Станка, почувствовав защиту, громко заплакала.

— Не перестанете, я вас обоих побью!

Смех Иона звенел еще секунду, а потом в тишине поля слышались только шаги да изредка тихий шелест ветра. Войка шла спокойно, глядя вдаль. Вдруг она сказала:

— Барышня, а ведь невеста-то не девушка.

— Откуда ты знаешь?

— Да вся деревня знает. Но этот все равно ее возьмет, отец-то ему еще и корову дает сверх приданого. Чтоб стыд стереть.

— А сколько ей лет? Она некрасивая?

— Восемнадцать. И совсем не некрасивая, чтоб ей пусто было!

— А где же парень? Почему он на ней не женится?

— Да он в армии. А освободится, так все равно ее не возьмет, он самый богатый жених… да еще и красивый…

— Почему же он не пожалел девушку, раз не любил?

— А что ему терять-то? За него любая пойдет. А она глупа была, вот и любила. Теперь ни с чем осталась, против воли за другого-то идет. А не выйдет, все ее засмеют. За вдовца с двумя детьми выходит.

И Войка замолчала, удовлетворенная, как будто в ее словах не было ни горечи, ни боли.

Далеко, бесконечно далеко тянулась степь. Мне было видно столько, сколько может охватить взгляд, до той линии, где белесое небо сливается с землей.

Мы свернули налево и оказались среди деревьев, на которые давеча указывала Войка. Вскоре показалась и деревня. Полуразрушенная церковь, бедные старые дома, голодные собаки, бесчисленные дети. Чуть дальше — чистый дом с большим двором. Посреди двора — длинный, грубо сколоченный стол, уставленный едой и со всех сторон окруженный скамейками. У ворот — старая яблоня, отягощенная плодами да годами, узловатая и словно вся напрягшаяся от усилий, которые ей приходится прилагать, чтобы вынести собственную тяжесть и тяжесть многочисленных детей, взобравшихся на нее, чтобы нарвать яблок. Их щебетанье вспугивает птиц, которые обычно сидят на дереве.

— Рано, барышня! Народ-то еще не собрался. Пойдем-ка через дорогу к старикам. Посидим у них, а на обратном пути опять сюда заглянем. А Иона оставим со Станкой и Марией, — пускай играет с ребятами.

Когда мы вошли во двор, чудесное ощущение тишины и прохлады охватило нас. Солнце проникало сюда сквозь густую листву зеленых деревьев, которые отбрасывали на землю тонкую кружевную тень.

Трава заглушала шаги. Даже собаки не лаяли. Худенькая старушка вышла из дома и, узнав Войку, радостно приветствовала ее:

— Это ты, голубка? Радость-то, радость какая! Позову-ка я своего деда. Дед, а дед, Войка пришла и барышню с собой привела. Пожалуйте в дом, там прохладно.

Согбенный старик вышел к нам, быстро семеня ногами. Поздоровался за руку с Войкой, потом осторожно поцеловал мне руку по местному обычаю: поднес ее к губам, ко лбу и снова к губам.

— В дом пожалуйте. Как поживает Думитру?

— Да все так же…

В доме было чисто и хорошо, как в сказке. Они негромко разговаривали. Расспрашивали Войку обо всем, что с ней произошло. Советовали набраться мудрости, терпения и больше не ссориться…

В огромных глазах Войки блестели слезы. Я чувствовала, что она как-то смягчилась.

— Ведь я с матерью твоей росла. А тебя увидела, когда ты и ходить-то еще не умела. Я ведь ей, барышня, заместо матери. Пусть будет, как мы с дедом говорим…

— Так-то оно так, тетя Ана, да вот только душа болит…

И Войка заплакала.

— Пусть будет, как мы с дедом говорим. Нельзя иначе…

И Войка повторяла сквозь слезы: «Нельзя иначе!»

*

Мы идем в глубь сада. Слышен глухой, мерный шум. Когда мы вышли из-за деревьев, показалась вода Няжлова. Темная, тяжелая, текла она меж высоких, пустынных, глинистых берегов. Старик произнес:

— Нигде Няжлов не выглядит таким диким, как здесь. На этих берегах бои шли, рыба кормилась убитыми людьми, что в воду падали. Глубок он и коварен. Манит, как заклятие. Говорят, он заколдован… Душа нечистого и та не так черна и безжалостна. Когда он течет через поле, солнце освещает его, он веселеет, но никогда не бывает таким чистым и прозрачным, как Арджеш. На Илью-пророка люди в Няжлове тонут, а не в Арджеше.

— Тетя Ана, расскажи барышне про тех двух девушек, что здесь купались.

— Расскажу, чтоб знала, чего остерегаться: на ильин день, в сильную жару, две названые сестрички не побоялись ввести в искушение того, о ком и говорить не следует. Они сказали: «Мы здесь выкупаемся». Разделись, бросились в воду и поплыли. Их матери голосили на берегу, словно по покойнику. Громко, громко. Мы слышали, как девушки смеялись, и видели, как плыли они наперегонки… пусть меня господь покарает, ежели я лгу, только вдруг они перестали смеяться, заплакали, а сами-то уплывали все дальше и дальше. И чем дальше уплывали, тем горше плакали. А матери голосили так, что воздух до самого верха наполнился их криком… И вот они скрылись из виду и не вернулись. И никто никогда их больше не видел, а ведь христианину, коли он утонул, суждено всплыть на поверхность.

Старик добавил шепотом:

— Вот он какой, Няжлов-то! манит, как заклятие!

— Но почему они решили искупаться, матушка?

— Откуда нам знать, барышня? Бес попутал. Что человеку суждено… Но пойдем, однако, в сад. Вечереет, а здесь холодно, даже когда на закате поле жаром пышет, будто печка.

— Пойдем.

— Барышня, — сказала Войка, — а вы здесь не стали бы купаться?

— Нет, Войка. А что?

— Да… я бы, пожалуй, выкупалась… кто знает, может, избавилась бы от своих бед.

Старики быстро перекрестились, тихонько поплевали на землю, в сторону нечистого. Старик, положив руку ей на плечо, сказал:

— Господи, вот оно горе-то! На какие мысли наводит! Войка, никогда не говори так, голубка, грех это великий.

— Да я ведь просто так сказала. Не сердись…

— Сержусь, сержусь. Не лишай душу разума, не оставляй ее одну. Душа, когда она ранена… слабеет…

— Хорошо… хорошо… коли уж вы так говорите.

*

Свадьба в самом разгаре. Музыканты играют, гости едят, парни и девки водят хоровод; дико поют хриплые пьяные голоса. Во главе стола неподвижно сидит невеста, наряженная, нарумяненная.

Мы быстро уходим домой. Ион плачет от усталости и отказывается идти. Одежда у него совсем мокрая. Пока нас не было, он свалился в грязь, а Станка обмыла его у колодца.

— Ну, как я возьму его на руки? Он ведь и меня запачкает. Неси его сама. Смотри, что ты с ним сделала.

— Так ведь если бы грязь на нем засохла, ты бы все равно меня побила.

Мария говорит, посмеиваясь:

— Сниму-ка я фартук, мы его и завернем.

Крепко запеленутый, Ион засыпает у Войки на руках. Время от времени она поглядывает на него и беззлобно, как бы для себя самой, говорит: «Вот дрянь!»

Я чувствую, в ней крепко засела мысль, что никогда не будет у нее своего сына, своей кровинки…

Вдруг она крепко прижала его к груди, сбавила шаг и тихо, почти ласково прошептала: «Вот дрянь!»

XXXI

Кукуруза пока еще не убрана, остальное поле, чисто сжатое, покойное, исполнившее свой долг, мирно отдыхает после трудов праведных.

А небо ласково косится на него синим своим глазом.

Крестьяне с вилами в руках лениво ворошат скошенную траву, в которой засохли тысячи цветов. По дорогам, нагруженные сеном, едут телеги. На возу, утопая в мягком сене, сидит женщина, задумчиво глядя вдаль, тихонько покачиваясь.

Красное солнце клонится к закату. И чудится, будто оно тает от собственного жара у тебя на глазах и растекается по небу. Тихо плывут легкие, как паутина, облака, озаряются красным светом и гаснут.

Озеро, которое все время зябнет от студеной своей волны, греется в последних лучах заходящего солнца. Когда налетает ветер, по его поверхности проходит мелкая дрожь.

В липовом лесу спокойно стоят одетые листвой деревья, не зная о том, что скоро все их богатство развеет неистовый осенний ветер.

И по всей степи рассеяны маленькие белые деревни, где живут люди со своими горестями, радостями и терзаниями.

Гарабет Ибрэиляну

АДЕЛА

Garabet Ibrăileanu

ADELA

Buc. 1959

Перевод М. Кожевниковой.

ИЗ ДНЕВНИКА ЭМИЛА КОДРЕСКУ

июль-август 189. . .

Курортный городишко Бэлцетешть… Издалека да и вблизи он смахивает на пеструю и шумную деревенскую ярмарку, раскинувшуюся вдоль живописной дороги, что, выбежав из Пьятры, разделяет городишко надвое и бежит дальше, тихая и обезлюдевшая, то сужаясь, то расширяясь, огибая горы, прячась в леса, пока наконец не достигает благополучно Тыргу-Нямц.

Здешняя курортная публика слоняется по улочкам туда и обратно в поисках неведомо каких развлечений. Дамы, самозабвенно наслаждаясь бездельем, фланируют одетые почти по-домашнему и даже не носят шляп. Зато мужчины и на почту, что от гостиницы через дорогу, шествуют в гетрах, клеенчатых картузах, сжимая в руке альпеншток и гордо выпятив вперед челюсть…

Окрестная природа тоже не слишком радует глаз. Горные хребты, которыми можно было бы полюбоваться, загорожены от городка унылым холмом с редкими зелеными заплатками кривоватых деревьев.

Курортных знакомств я избегаю как чумы, отпугивая всех напускной мрачностью. Вечерами стараюсь прогуливаться подальше от людного парка, а днем, идя в ресторан, — путь, увы, неизбежный! — углубленно вчитываюсь в один и тот же номер газеты «Воинца попурулуй»[1], случайно прихваченный из Бухареста.

От оздоровительной и полезной скуки единственное мое спасение — стопка книг: несколько пухлых каталогов с ассортиментом книжных лавок, небольшой энциклопедический словарь и томик Диогена Лаэртского[2], знатока античных сплетен и философии, случайно купленный у букиниста. Помнится, Коко Думитреску любил цитировать его в своих полуночных застольных лекциях «У Космина». Вот, пожалуй, полный список моей походной библиотеки. Каталоги пробуждают во мне элегические настроения. «Ах, эту книгу я некогда читал!..» Наплывают воспоминания. «Боже! сколько лет с тех пор минуло!..» Название другой вызывает приступ недоумения. «Кажется, я так ее и не прочел…» Но вот эту, третью, лет десять мечтаю прочесть. Мечтаю, а что же мне мешало? Сам не знаю. Книга-то с незапамятных времен без толку пылится на полке… Четвертую я и в руки не возьму! Помню все ее картинки и виньетки… А что, спрашивается, в них плохого? Нет, нет, не стану ее читать, и точка… Самые интересные книги я помечаю в каталоге крестом, еще более интересные — двумя крестами. Непременно, непременно их себе выпишу. Мало-помалу аппетит разгорается, и на полях вырастает целый лес двойных крестов. Теперь самые важные приходится помечать тремя крестами. Но вскорости и среди них трудно разобраться, — какая книга какой важнее?.. Ба! Старый знакомец, философский трактат, он давным-давно исчез с моей книжной полки. Кто-то из моих книголюбивых приятелей его изучает. Но кто? Перебираю в памяти всех рьяных книгочеев… А вот прехорошенький томик, ну конечно же, стихов, когда-то точно такой же передал мою записочку Элизе… Элиза…

Три подушки под головой, папиросы на ночном столике, чтобы суетная забота не спугнула возвышенных дум, и любовное — книга за книгой — изучение каталога. Есть ли в мире более упоительное наслаждение?

А если вдруг соскучишься по мирской плоти, по сочной и пестрой вещественности — что может быть лучше чтения словаря? Из-за «плотницких инструментов» выпорхнет «птица» (смешная и удивленная, косит она круглым глазом со странички), «птицу» сменят «предлоги», тонкости употребления которых нам объяснят на топорных примерах. А раздел исторических личностей и географических названий? Да от него просто не оторваться. Король эпохи Меровингов, полуостров, итальянская примадонна. Так и видишь нечесаного короля, скалу, вознесенную над морем, городок с причудливым названием, оперную диву, — на ней взгляд задерживается дольше, рассматривает с немалым знанием дела, в памяти всплывают кое-какие подробности: дебютировала в Неаполе, была последовательно, а может быть, и не совсем, любовницей герцога, графа, тенора и женой банкира. Словарь? Да не словарь — роман с комментариями и автобиографическими заметками на полях.

Сегодня перечитывал Диогена Лаэртского об Эпикуре. Душевное равновесие. Спокойствие. Бездеятельность. Невозмутимость. Для свободного от власти инстинктов, а значит, и желаний человека любая деятельность кажется отвратительной. Человек думающий не может не предвидеть последствий собственной деятельности и, ощущая себя за них ответственным, предпочитает не действовать вовсе. Изысканно утонченный грек и нынешняя его противоположность — «белокурая бестия». «Завороженному мельканием теней не миновать возмездия за то, что он пожелал и сдвинулся с места». Довольствующийся сухой коркой хлеба, чтобы не умереть с голода, терпеливый и снисходительный ко всем, кроме самого себя, Эпикур, божество и кумир всех благородных пессимистов, только тупицы и свиньи могли счесть твои утонченные, почти неосязаемые наслаждения подобием собственных низменных и грубых утех, и после этого пятнать тебя грязью своего лицемерного негодования!..

Любопытное явление — оказалось, что хрустально-чистый воздух скромного провинциального курорта таит в себе бациллу аристократизма, и эта роковая болезнь косит всех подряд, и в первую очередь женщин. Может быть, впервые в жизни свободные от стряпни и уборки, а что еще важнее, от своего привычного окружения, эти милые гусыни чувствуют себя прирожденными принцессами и герцогинями. Нет, что ни говорите, но сословная принадлежность — чувство не врожденное. И корнет попеременно то господин офицер, то мальчик на побегушках. Все мы на шахматной доске. Все короли, все пешки.

Несколько дней, проведенных в горах наедине с самим собой, и, что уж совсем романтично, именно в тех местах, где я бывал в юности. Основание немалое, чтобы из тьмы забвения роем поднялись воспоминания… Призрачная синева сентябрьской ночи над Дурэу…[3] Луна потихонечку добралась от Бухалницы до вершины Чахлэу и невинно уставилась пустым мертвым оком в расщелину между двумя черными скалами. Насмотревшись, она прячется за спину Панагии, медлит в нерешительности над провалом пропасти и наконец торопится укрыться в тени маленькой церковки глухого скита. И совсем иная картина: тот же Чахлэу, но уже на заре. Ослепительно сверкает снег, а над ним бездонная лазурь парящего небесного свода. Зловещие и прекрасные, застыли скалистые чудища гор, но одно из них, проснувшись, уже привстало на каменных лапах, а другое — этакий симпатичный медведь, — сбежав вниз, остановилось посреди плато. Внизу, в долине, напуганные холмы бросились врассыпную и вдруг застыли как вкопанные, а те, что не успели далеко отбежать, жмутся темными макушками к могучей горе. Прыгает и скачет с уступа на уступ дымно-сиреневая, в алых бликах Бистричоара[4]. А вдали, насколько хватает глаз, — белоснежные сверкающие волны, и не понять уже — горы это или облака, окаменевшие от восхищения перед пустынным величием вечности. И видят это не глаза вовсе — а душа. Видит и исполняется священного трепета, ощущая живую близость древних богов и ничтожность человеческого своеволия. А из глубин погруженной во тьму долины, будто все происходит во сне, доносится заутренний звон невидимой глухой пустыньки.

И из еще более темных глубин, глубин времени, выплывает над Боркой[5] рассветное солнце. Хрусталем звенит летнее утро, раздвигаясь в просторный ослепительно яркий день, который сменяет выползающая из влажного леса, пахнущая папоротником, ночь… И еще летние картины — то же это лето или другое? — как определишь, когда все смешалось в темном мешке прошлого? — радуга над Хэлэукой, и в полукруг ее вписана огромной статуей моя тень, а над Кэлиманом[6] лиловая туча, которую, будто вспышки магния, вспарывают молнии… Журчит невидимый ручей, словно торопится в первозданном хаосе отыскать раньше Бетховена тему анданте шестой симфонии… Август, рассвет, очень холодный, бледно-бледно-сиреневый… Горестно всхлипывает родник, заточенный в каменной темнице, и ему так сочувствует госпожа Войнеску за то, что в глухой ночной час он остается один среди кладбищенского шелеста четырех тополей…

И вдруг молнией — что это? — моя жизнь или чья-то иная, бывшая задолго до моей? — тряская маленькая тележка, голая равнина, голые холмы до самого горизонта, серые, голубоватые, розовые… И снова маленькая тележка — уж не та же ли самая? — летний полдень, черный лес, и на опушке на высоком дереве дикая куропатка. Ребенком я это видел? Один или вместе с отцом? Наяву? Во сне ли? Или в лихорадочном бреду младенческой болезни? А может, это частица древней жизни, сохраненная нервами потомка, пробилась в светлое поле сознания?

В этот день тридцать шесть лет назад у меня умерла мама… Время не спешит, перетекая из грядущего в настоящее, но мало-помалу наше прошлое, делаясь все призрачней и нереальней, глубже и глубже тонет в нем. И с каждым днем чуть мертвей становятся наши мертвые. Я умру, и из этого мира еще раз и уже навечно уйдет со мной моя мама.

Я был слишком маленьким, когда она умерла, я ее не помню. Вместо мамы у меня фотография — темный слепой любительский снимок. Я вглядывался в него, слушал рассказы домашних, призывал на помощь воображение, и высокая тоненькая девушка с серьезным взглядом карих глаз и пышными каштановыми волосами мало-помалу ожила. Я рос, взрослел, а она оставалась юной. Пробегающие годы старили меня и не касались ее, меняя лишь мое отношение к ней: в детстве кареглазая девушка была моей мамой, в юности — сестрой, теперь она мне чудится дочерью. Но если вдуматься, моя сиротливая к ней любовь, так и не согретая никогда живым теплом домашнего очага, была и осталась глухой тоской по идеальной любви к идеально прекрасной и так рано умершей девушке.

Бурные страсти юности, налетавшие скоропалительным ураганом и столь же внезапно стихавшие, волновали лишь поверхность океана, в непотревоженных глубинах его неизменно и непоколебимо хранился все тот же идеал любви к идеальной девушке. Призрачными ночами ранней юности, томясь от любовной обиды, и потом, много позже и даже порою теперь, чувствуя себя одиноким и не очень счастливым, я будто вижу ее, — опершись на воздушную преграду, с тревогой и нежностью смотрит она на меня из бескрайнего ледяного пространства…

Нечаянная встреча с Тимотином. Мы не виделись с университета. Он узнал меня, остановил коляску. Они едут отдыхать в Нямц. Рядом с ним в коляске — жена и четыре дочери.

О, Тимотин! Сколь бы ни был изощрен твой мефистофельский ум, ты нелеп в этом наемном рыдване, окарикатуренный четырьмя уменьшенными копиями, слегка подпорченными нецеломудренным вмешательством госпожи Тимотин! Сухопарая, худосочная мать семейства сидит, насупившись, и грозно молчит, словно опасаясь тайного недоброжелательства к своему многочисленному выводку. Тимотин приглашает меня навестить его на отдыхе, а грозная супруга нема как могила.

Милый мой математик, он ничуть не постарел. Да и чему было стариться? Худ, сух, бесплотен, как его цифры, он и в юности не знал горячего биения жизни. Прямой нос, темная прямая черточка усов, редкие волосинки, прилизанные на прямой пробор, — все те же, что и двадцать лет назад. Впрочем, и наука его вечна, она его сохранила.

Гуляя, добрел чуть ли не до Валя Сакэ. Полнолуние. Луна появилась, едва я вышел за околицу, — тяжелая, крупная, медно-красная, словно той далекой ночью, когда мы, тесно прижавшись друг к другу и запыхавшись, стояли уже у дверей сторожки, куда пробирались в потемках вдоль забора. До чего явственно нам тогда чудилось, будто этот медный щит вот-вот рухнет на нас! Моя спутница даже вскрикнула испуганно и, защищаясь, вскинула руки.

…Магия лунного света. Покосившиеся заборы, лачужки-развалюхи, бурьян на пустыре, такие неприглядные под беспристрастным оком солнца, луна сделала таинственными, волшебно-прекрасными и поэтичными не по заслугам. А в поле за околицей зыбкий трепетный лунный свет видится ослепительно белым ливнем, хлынувшим на траву и деревья.

Но будто что-то враждебное, недоброе таится в лунной ночи. Мерцающая вокруг белизна сродни снегу — нет-нет да и содрогнется душа от леденящего холода — так все чуждо вокруг, странно, неузнаваемо. Стоит нам задремать, потерять бдительную остроту чувств, и с какой легкостью вводит нас в заблуждение лунная ночь… Проведя бессонную ночь, утомленный долгой прогулкой по горам, я дремал, убаюканный мерным ходом покойной коляски. Ярко светила луна, и к обочине дороги сходились могучие великаны, пугающе черные на фоне белых отвесных скал. В растерянности и тревоге, неимоверным усилием стряхивал я с себя дремоту и все же не сразу мог сладить с одолевавшими меня видениями, которые ни за что не хотели превращаться в высокие, одиноко стоящие вдоль дороги тополя и беленые хаты. Спустя секунду луна и затуманенный рассудок вновь окружали меня великанами с колокольню ростом и белоснежными утесами.

С луной, этой ведьмой и лгуньей, дружат мечтатели, неврастеники и женщины. Солнце, ясное и ослепительное, как сама истина, чуждо женскому сердцу. Неподкупная трезвость дневного мира лишена для них всякой поэзии. «Midi, roi des étés»[7].

…Поздно. В распахнутое окно веет прохладой уходящая ночь. Луна приготовилась исчезнуть, но остановилась и смотрит, прощаясь, в голубые сияющие глаза ночи.

Сегодня с утра неожиданно встречаю Аделу М.! Она здесь третий день. Приехала с «мамой и коаной Аникой». Мы не виделись года три, за это время она успела повзрослеть, побывать замужем и развестись.

Госпожа Адела! Мне всегда с трудом дается обращение «госпожа» после барышни. Отчего-то мне кажется, что я грубо и нескромно касаюсь того, что меня вовсе не касается, а если бы не дай бог касалось, то было бы уж и вовсе нескромно. Ох уж эти сорокалетние господа с их неподкупной трезвостью!.. Но что поделаешь! Когда замуж выходит милая барышня из знакомого мне семейства, чувство, что меня обокрали, возникает само собой. Зато дружеского чувства к ее мужу и повелителю почему-то не возникает вовсе. Что же до господина Л., похитившего барышню Аделу, то я его и в глаза не видал и, стало быть, вправе совершенно им пренебречь. Нет причины, нет и следствия…

Ведь Адела не только милая барышня, много-много лет она была моим другом, и превращение ее в госпожу такую-то волей-неволей как-то по-особенному для меня чувствительно…

Подружились мы с ней сразу, с той самой минуты, когда она, пыхтя, вскарабкалась ко мне на колени, уселась, наслаждаясь трудно доставшейся победой и утвердившись в своем триумфе, вытащила у меня из жилетного кармана часы, обладавшие для нее неизъяснимой притягательной силой, и принялась вертеть их и крутить. Насладившись часами, Адела принялась за меня и привела в порядок мои усы, галстук, прическу. Бывало, у меня на коленях убаюкивалась кукла, которая безутешно плакала и никак не могла успокоиться. А я кровожадно ел Аделины пальчики, заявляя, что это карамельки, прижимался лбом к ее лобику, чтобы вместо двух глаз она увидела один — огромный, от виска до виска, — и, свыкшись с этим ужасающим зрелищем, закатилась хохотом; я продевал палец в золотые колечки ее локонов и играл с ними, а когда забывал, она сама брала меня за палец и застывала в ожидании. Каждый день я обязан был навещать ее «детей», и упаси бог было перепутать, кого как зовут! Когда же она «уляла», мне доверялся кто-нибудь из них, чтобы я присмотрел и даже покормил… из соски… Вечером мы обходили с Аделой все комнаты, где она уложила своих детей спать, кого в крошечную кроватку, кого в коробку из-под ботинок, кого из-под папирос, а кого и вовсе без коробки, бедного, обиженного судьбой сиротку. Разумеется, они плакали, не желали засыпать, шалили, баловались, капризничали, куксились, а Адела утешала их, увещевала, наказывала. Когда же наступало время ложиться спать ей самой, я приступал к исполнению самой почетной обязанности — после того как няня раздевала ее и укладывала в кроватку, я непременно должен был подняться в детскую и посидеть с ней «минуточку». «Минуточка» эта обычно так затягивалась, что госпоже М. приходилось просто-напросто выдворять меня вон. Распорядок наших с Аделой посиделок не менялся из вечера в вечер: сперва она просила рассказать ей сказочку и выбирала всегда одну и ту же, слушая ее с неослабевающим вниманием и захватывающим интересом. Сказка, разумеется, начиналась с «жили-были дед и баба, и было у них две дочки». И Адела, разумеется, знала наизусть все перипетии этого микроромана, так что, когда я, желая испытать ее, коварно вставлял какое-нибудь новшество, она с завидным простодушием возвращала меня на путь истинный. Потом мы с ней играли в прятки. И надо сказать, виртуозно справлялись с этой весьма непростой игрой. Рассказывая сказку, я замечал вдруг, что Адела возится в кроватке, — значит, пора пряток настала. Я вставал со стула и, продолжая рассказывать, расхаживал по комнате. Когда я подходил к кроватке, Адела лежала под одеялом, укрывшись с головой. Я заглядывал во все углы, громко спрашивая: «Где же Адела? Куда она делась?» Искал, искал до тех пор, пока Адела, смилостивившись над жалким недотепой, хохоча, не откидывала одеяло.

Как-то зимой Адела хворала скарлатиной, и я в высоком ранге студента-медика сидел возле нее ночами и убаюкивал ее. Поправляясь, Адела выучила мою колыбельную и, очевидно, из чувства благодарности, но может быть, ища похвал своему певческому таланту, пела ее, когда бы я ни пришел. Тоненько и монотонно, наподобие священного гимна, выводила она: «Ло-ла ме-не-не…» и обязательно добавляла: «Это я тебе пою». Простодушная Адела, невинная жертва моего изощренного коварства, сама того не ведая, с лихвой платила мне за него: «Лола менене» было не чем иным, как «склонно к измене». Низкий ревнивец, я смел подозревать в ней непостоянство, — страсть всегда Гарпагон, ей всюду чудятся похитители, — и в отместку Адела что ни день расписывалась в своем вероломстве, излагая извечный символ веры всех на свете женщин. Терзания моего ревнивого сердца усугублялись ее сугубо личной интерпретацией этой животрепещущей темы. Мало этого, спев свой душераздирающий гимн, она приносила алое, как петушиный гребешок, платьице, расшитое золотой ниткой, клала мне его на колени и торжествующе глядела своими лазурными глазками: «Несчастный, — говорили они. — Никогда в жизни не будет у тебя подобной красоты!» Но увы! И эта красота оказалась недолговечной…

А как она любила, чтобы ее подкидывали! Взлетая под самый потолок, она верещала, ворковала и потихонечку взвизгивала, замирая от страха и восторга. Потом она «подбрасывала» меня, крепко обхватив мои ноги где-то под коленками и приговаривая: «Высоко-высоко!»

Дружба наша не ведала границ, и Адела, расширяя свой, пока еще тесноватый мирок, выбирала меня в проводники и провожатые. Услыхав однажды, что к лошади позвали ветеринара, она отвела меня в сторонку и спросила: «А ветеринар это большая лошадь, да?» Было ей тогда года четыре. За безупречность своей логики она взлетела под потолок и летала, покуда сама не запросилась на землю, потом я перемерил все ее золотые колечки на свой безымянный палец и отдал в ее полное распоряжение свои усы, часы и нос, и так блаженствовали мы с ней чуть ли не до вечера.

Разумеется, поверенным всех ее тайн был тоже я. Как-то придя к ним после обеда, я выслушал от гневной и жестоко разобиженной Аделы признание в нанесенном ей дочкой соседа неслыханном оскорблении: «Мададета казала мне «милочка». Оскорбление и впрямь неслыханное, — в доме так обращались лишь к прислуге. Подумать только, она все утро таила свою обиду, дожидаясь меня, чтобы не услышать от других вместо сочувствия смех и не разобидеться еще горше…

Еще мы с ней переписывались. Ко всем деловым и неделовым письмам господина М. ко мне прикладывала свою ручку и Адела — причудливые арабески, изысканные паукообразные иероглифы сообщали мне кукольные новости, звали в гости, делились горестями. Адела не сомневалась, — я пойму все. Лет в пять она принялась за куда более примитивные буквы латиницы и изрисовала ими все бумаги, какие только попадались ей под руку. Нарисовав очередную букву, она обязательно приносила ее мне, чтобы и я ею полюбовался. А иной раз она занималась со мной правописанием и говорила строгим голосом, точь-в-точь как ее мама с ней.

Госпожа М. шутила, что я вскружил ее девочке голову. Но на самом деле малышка вскружила голову мне. Я ревновал ее к отцу, к матери, порой мне чудилось, будто Адела любит меня больше всех, и тогда я блаженствовал и упивался своим блаженством тайком, словно скупец сокровищем. Родители чувствовали себя обязанными воспитывать Аделу, я же был лицом безответственным и бессовестно пользовался этим преимуществом, делая все, чтобы завоевать ее сердце. Госпоже М. не дано было знать всей глубины нашей взаимной страсти. Я никогда не целовал малышку на людях, но, оставаясь с ней наедине, не мог не поцеловать ее и в глазки, и в носик, и в щечки. Любовные эти сцены сопровождались и жгучими признаниями.

— Адела, ты меня любишь?

— Любу!

— Очень?

— Чень.

Само собой разумеется, ответ резко разнился горячностью с вопросом. В Аделином возрасте слово еще занятно само по себе, и свои слова Адела выговаривала со всей старательностью и серьезностью.

Секрет взаимной нашей любви был прост. Адела вскружила мне голову потому, что любого из нас бессознательно умиляют и трогают все малости мира сего — детишки, зверушки, цветочки и даже мелкие вещицы только потому, что они малы. Еще потому, что Адела была прелестной живой куклой, полной самых неожиданных сюрпризов. Еще потому, что я вырос сиротой, без матери и сестер, и весь мой нерастраченный запас родственной нежности обрушился на эту светловолосую кукляшку. Я же вскружил ей голову потому, что и сам никак не желал расстаться с детством, что для нее во мне было много понятного и близкого, и еще потому, что безошибочным инстинктом маленькой зверушки она чувствовала мое обожание. Но Адела не была эгоистичной зверушкой. Она способна была даже на жертвы, которые, конечно же, стоили ей не дешево. Так, например, грызя у меня на коленях яблоко — а любила она «зеленый вырвиглаз», — она уделяла и мне кусочек этого счастья, предварительно превратив его остренькими зубками в филигранное украшение с углублениями от выпавших бриллиантов. Засунув эту ценность мне в рот, она бралась за мой ус своей кукольной ручкой и внимательно наблюдала за судьбой лакомого кусочка. Не было яблока слаще и идиллии идилличней!.. Ее великодушное благородство доходило до готовности жертвовать ради меня своей жизнью: когда кто-нибудь в шутку замахивался на меня, она кидалась на защиту с проворством и отвагой наседки, а если враг был многочисленен, отвага ее переходила в слепую ярость.

Омрачилась наша дружба лишь однажды, и очень ненадолго, по вине моей крайней бесчувственности. Господин М. встретил меня рассказом о нерадостных для него вестях, и я не обратил внимания на деликатные знаки внимания малышки. Личико у нее вытянулось, голубые глазки потемнели и… меня совершенно перестали замечать. Чтобы вновь завоевать ее сердце, — о, жалкий и ничтожный ловец невинных душ, — мне пришлось прибегнуть к лести, подхалимству, подкупу. Наконец она улыбнулась мне, и я потрясающей, очевидно, просто гениальной шуткой заставил ее расхохотаться, — мир был восстановлен, мы опять стали друзьями.

Ей исполнилось лет восемь, когда я перестал приезжать на лето в деревню, а до этого мы так и жили в самой тесной дружбе, которой ничуть не помешало превращение милой зверушки в человечка.

Спустя семь лет я опять провел лето в деревне, и не одно, а два подряд, и по соседству не нашел ни кисаньки, ни малышеньки, ни лапочки, ни утеночка, ни цыпленочка, ни Делуцы, ни даже липесинчика (так назывался когда-то апельсин), — встретила меня барышня лет пятнадцати, худенькая, высокая, пожалуй, даже слишком высокая для своих лет и, пожалуй, даже слишком худенькая для своего роста, но коса у этой тростинки была толщиной чуть ли не в руку, золотисто-пшеничного цвета, перевязанная большим голубым бантом. Лицо ее обещало уже незаурядную и какую-то очень взрослую, горделивую, если не сказать, высокомерную, красоту, но пока эти обещания лишь подчеркивали совершенную его детскость.

Мы опять сделались друзьями — сблизили нас, и очень скоро, общие наши воспоминания о ее детстве, ранняя взрослость ее ума и застарелая молодость моих чувств.

Опять, как много лет назад, я садился поутру на лошадь и верхом отправлялся за пять километров к ним в именье. Теперь я именовался учителем и звали меня не иначе, как «мон шер метр»[8]. Я руководил чтением моей подопечной, снабжал ее книгами. Обсуждая прочитанное, мы часами гуляли с ней по парку, и попутно я делал экскурсы в географию, рассказывая о городах, где побывал, и в ботанику с зоологией, к которым у Аделы было особое пристрастие, обращая ее внимание на изобилующие вокруг образчики фауны и флоры. Но куда продолжительнее лекций по ботанике и литературе, как именовала Адела нашу с ней болтовню, были переменки.

Увы! Я никогда не отличался солидностью и церемонной изысканностью манер и поэтому в свои тридцать с лишним лет, забыв о седине на висках, самозабвенно клеил гигантских змеев, с которыми Адела едва-едва справлялась, и привязывал к ним флажки или сделанные Аделой китайские фонарики. Лазил я и по деревьям, соблазнившись краснобоким нарядным яблочком, будто нарочно забытым на самой высокой ветке, катался с Аделой на лодке. Мы причаливали с ней к противоположному берегу, и ветви плакучих ив отгораживали нас от всего на свете. В зеленой этой беседке мы читали, болтали и любовались сами собой в кривом водном зеркале. В другие дни мы по целым часам просиживали, не шевелясь, на мостках, держа рыбам на смех в руках удочки: червяки наши этим рыбам почему-то не улыбались. Занимались мы и ловлей птиц, и иной раз в наши силки попадался воробей или синица! Еще мы ходили с Аделой в лес, где непременно встречали какую-нибудь подружку, и все вместе собирали ежевику. Испачканные алым соком, Аделины губы придавали ее белокурому очарованию что-то радостно-дерзкое. И вот так, шаг за шагом продвигаясь следом за Руссо, мы дошли до того, что смастерили себе, — впрочем, не без влияния Фенимора Купера, — луки со стрелами и уходили в леса охотиться. Само собой разумеется, возвращались мы без добычи.

Однако тоненькая беленькая девочка с луком, выгнутая и напряженная, будто тетива, до сих пор стоит у меня перед глазами чудесной фарфоровой статуэткой.

Ездил я к ним, впрочем, не каждый день, но когда бы я ни приехал, Адела ждала меня на галерейке, а то и за калиткой на дороге. Изредка она с отцом приезжала и ко мне в гости, верхом на вороной лошадке, в длинной амазонке, тонкая, хрупкая, она казалась совсем фарфоровой. Соскочив наземь, она подбирала свой длинный шлейф с видом герцогини — трогательный и забавный угловатый подросток пятнадцати лет.

Впрочем, мужчина с проседью рядом с этим тоненьким золотоволосым подростком выглядел, очевидно, не менее забавно. За столом Адела садилась обычно возле меня и сердилась, что я мало ем. «А виной всему ваши гадкие папиросы!» Когда мы играли с ее отцом в шахматы, она находила себе дело неподалеку. Даже на званых вечерах, куда съезжались многочисленные семейства со всей округи, стройный маленький паж ухитрялся дежурить возле меня, разумеется, не в ущерб правилам хорошего тона. Однажды, желая ее подразнить, я посожалел, что она предпочла меня молодому человеку, который, кажется, от нее без ума. «Да?! Вот сейчас пойду и скажу ему, что терпеть его не могу! Подойду и скажу! Хотите?» Я не хотел и больше уже так не шутил. Балованное своенравное дитя, она могла выкинуть все что угодно. Так оно и было, за парадным ужином она демонстративно разломила пирожное и половину протянула мне. На другой день я счел нужным осведомиться, к чему ей эти экстравагантности на глазах у достопочтенной публики. Она высокомерно ответила: «Чтобы некоторым настырным тупицам было ясно, в какой мы с вами дружбе».

Бывало, пробегал между нами и сквознячок! Рассуждая о ее будущем, я, конечно же, не один раз говаривал: вот, когда ты выйдешь замуж… а она меня молча слушала. Но в один прекрасный день раздраженно, и я бы даже сказал, неуважительно, чего за ней никогда не водилось, набросилась на меня:

— Что вы все норовите меня замуж выдать?!

— Да не я, а насколько мне ведомо, все девицы туда норовят.

— Вот еще! — возмутилась она, презрительно дернув плечиком и высокомерно оттопырив нижнюю губу.

В другой раз — у обоих у нас были каникулы — Адела попросила меня побыть у них подольше, на что я ответил, что никак не могу. Светлые глаза ее потемнели.

— Конечно, что я для вас!

— Ты? Друг! — торжественно провозгласил я и остался, чем она была очень довольна. Прощаясь с ней уже накануне отъезда, я опять сказал: «Вот, когда ты будешь большая…», на что она воинственно заявила:

— Я и так большая! Нечего делать из меня младенца!.. Если мне не выпало счастья родиться с серебряными волосами, это не…

— Я тоже не родился седым, спроси хоть у своей мамы… При чем тут седина? Тебе надо повзрослеть, подрасти.

— Незачем мне расти. Я и так высокая. Думаете, вы выше меня?

— Думаю.

— Пошли к зеркалу. Видите?

— Вижу, что ты замечательно красивая, но маленькая. Едва мне до плеча достаешь.

— Неправда! Я с вас ростом, ну почти… И вообще женщины должны быть ниже мужчин…

Она исчезла в соседней комнате и вернулась с выбеленными пудрой волосами.

— Ну что вы теперь скажете?

— Скажу, что ты настоящий младенец. И еще, что седина тебе к лицу. (С заснеженными волосами, пронизанными золотыми нитями, она и впрямь была очаровательна: прелестная старинная миниатюра, — создание прихотливой фантазии влюбленного художника.) Горе принцу, которого ты возьмешь в плен!..

— Младенцы не берут в плен принцев!

Что ж, Адела была права. Я противоречил сам себе и посему благоразумно заговорил о другом.

Не будь эта девочка так горда и своенравна, не ощущай она так болезненно малейшее неравенство в отношениях (собственно, и дружили мы с ней лишь потому, что я, взрослый человек, держал себя с этим ребенком, будто с равной) и не живи она среди взрослых, невольно вынуждающих ее быть взрослее, чем она есть, в ее горячности и порывистости я заподозрил бы совершенно иное чувство, слишком рано и безотчетно заговорившее в ней, и почувствовал бы себя без вины виноватым. Но слава богу, седой человек в годах, глядящий на меня из зеркала, избавлял меня от этих смешных и нелепых мыслей.

Вскоре жизнь развела нас. У меня появилась официальная должность. Летом я не поехал в деревню, а осенью собирался за границу ради туманных научных исследований, на деле же получив при посольстве откровенную синекуру. Перед отъездом я заехал в Яссы. Господин М., отец Аделы, несколько месяцев тому назад умер, Аделу я нашел в трауре, она подросла, посерьезнела и еще больше похорошела. Собственно, красота ее была естественным и неизбежным следствием ее взрослости.

Те несколько дней, что продержали меня дела в Яссах, я, можно сказать, провел у них в доме. Адела непременно хотела заручиться от меня обещанием провести будущее лето в деревне.

— А ты уверена, что приедешь в Ворничень на будущее лето и вообще еще будешь под маминым крылышком?

— Конечно, уверена.

— Кто и в чем может быть уверен на этом свете?..

— Приезжайте и убедитесь, мы с мамой обязательно будем в Ворничень.

Я знал, что приехать не смогу, но сказать об этом не решился: они с госпожой М. были теперь так одиноки и так нуждались в дружеском участии и поддержке.

Какие длинные письма писал я Аделе из-за границы! Порой писать мне было не о чем, но не писать я не мог. Письма к ней сделались для меня душевной потребностью, привычкой, независимой от минутных настроений.

В один прекрасный день на меня свалились дела чрезвычайной важности. Чуть ли не месяц я занимался только ими, а потом так ни разу уже и не собрался ей написать. Необходимость пространно объясняться по поводу моего невольного молчания угнетала меня, и я все откладывал и откладывал письмо, дожидаясь более благоприятных времен для важной и ответственной процедуры объяснений, извинений, «примите мои», и проч., и проч., и проч. Времена эти все никак не наступали, а вернее, я все тянул и откладывал…

Конечно, дело было во мне. Если прежде я не мог не писать ей, потому что привык, то теперь не мог написать ей, потому что отвык. Все это так естественно и кому из нас не знакомо: то читаешь запоем, то книгу в руки не берешь; то днюешь и ночуешь у приятеля (наговориться с ним не можешь), то и думать о нем позабыл. Копайся в себе, не копайся — никакая психология не поможет. Объяснить можно все, но факт остается фактом. Тяготило меня и чувство вины, и чем больше оно тяготило, тем меньше хотелось мне писать. Время шло и шло, и мне уже казалось, — вот ведь с какой легкостью и охотой ум наш делается из судьи адвокатом! — что такое необычайное состояние души на бумаге и выразить невозможно. Прошел год, и сумей я преодолеть собственное безволие, — а я не преодолел его, оно было моим тираном и полновластным хозяином, — мне все равно было бы чрезвычайно трудно объяснить и оправдать свое столь длительное молчание, да так, чтобы выглядело оно и естественным, и извинительным.

После того как несколько писем я оставил без ответа, прекратила писать и Адела. Она не упрекала меня, но раз от разу писала все короче и сдержанней. «Вы не пишете мне, прекращаю писать и я, избавляя себя от неловкого ощущения, что говорю в пустоту», — последнее, что она написала мне. Не ответил я и на это. Письмо, которое я должен был ей написать, становилось делом все более сложным и затруднительным, а чувство вины все более ощутимым и тягостным.

Спустя год официальное приглашение уведомило меня, что Адела выходит замуж. Подумать только! Типографская карточка, словно я самый далекий из дальних родственников! Опять мне было стыдно, а потом как-то особенно грустно и тоскливо: Адела совершила свой самый ответственный в жизни шаг, совершила его без меня и даже не сочла нужным сама написать об этом. Все валилось у меня из рук, все было тошно. Я отправил Аделе телеграмму со скупым банальным поздравлением. Прочувствованные слова были бы, видит бог, цинизмом. Много позже я узнал, что Адела разъехалась с мужем чуть ли не сразу же после свадьбы.

Так что с тех пор нас разделяет двойная преграда: необъяснимое мое молчание и ее неудачное замужество. Что до нее, то она вправе ничего не говорить о себе, у женщины всегда есть право на тайну, тем более что мы теперь так далеки. Но я, я не могу молчать и дальше, не могу не признать своей перед ней вины, для нее, верно, обидной, не сказать о своей боли… Я все объясню ей, она поймет.

Отправляюсь с визитом вежливости в семейство М. Дом барский, на широкую ногу. И чего только не понавезено… Даже пианино. Расстроенное дорожными приключениями, оно чернее тучи стоит в углу и чистосердечно требует настройщика.

Госпожа М., изжелта-бледная, страдающая от ревматических болей, сдала за эти годы и как-то сникла. А как была хороша, когда мы с ней познакомились! Подростком я влюблялся в знакомых дам. Был влюблен и в нее. Мучительно сладкая боль и мечтания с широко открытыми глазами в весенних сумерках без свечи… я промечтал о ней напролет все пасхальные каникулы.

Адела похожа на мать, но глаза у нее другие. У госпожи М. глаза темные, теперь уменьшившиеся и будто подернутые тусклой пеленой. Сходство и несходство очень заняло меня, и любопытство, с каким я смотрел на обеих, было для меня самого неожиданностью. Поначалу мне показалось, что пожелтелая гравюра невыгодное для Аделы соседство, постоянное удручающее напоминание: такой ты станешь спустя тридцать лет. Но через полчаса я уже не сомневался: госпожа М. лишь выгодно оттеняет юную, торжествующую красоту своей дочери.

Адела почти не изменилась за пробежавшие три года: разве что стала чуть повыше, чем была, — «все-таки выросла!», а плечи остались прежние — широкие и прямые, в синих глазах поблескивают насмешливые искорки, нос тонкий, с маленькой умной горбинкой, высокий лоб наполовину скрыт пышной волной рыже-лимонных волос. Не изменилось и детское выражение губ, — нижняя по-прежнему высокомерно оттопыривается, сохранилась еще детская порывистость движений, прежним остался и негромкий глуховатый голос, будто поверяющий тайну. Разве что стан, да и руки, пожалуй, пополнели, налились, округлились, — юности все впрок, даже бегущие годы…

В подростке, угловатом и долговязом, было что-то милое, диковатое, трогательное, а эта юная прелестная женщина разобьет не одно доверчивое простодушное сердце.

Я простился, Адела вышла проводить меня до калитки. Без предисловий я заговорил о том, о чем мне невмоготу было молчать. С добрый час мы прогуливались вдоль забора. Говорил, кажется, только я. Наконец Адела твердо сказала: «Благодарю вас, я поняла. — И, глядя в неведомую даль, вздохнув, добавила: — И все же не могу, да и не хочу скрывать, что мне приятно услышать, что вы были небезразличны и даже мучились… Хотя бы так… Но довольно, — забудем и поставим на прошлом крест!»

«Не важно!» А что же важно тогда? Замужество? Но оно касается только ее и никакого отношения к моему эпистолярному психозу не имеет. Что значит: «хотя бы так…», если она все поняла и простила? Или все-таки не простила в глубине души? Три фразы и все не в ладу друг с другом — поистине женская логика. А казалось, она так тщательно взвешивает слова, что просто не в состоянии себе противоречить.

На прощанье она подала мне руку, вялую, неживую, и я даже засомневался, выдержит ли она пожатие или следует лишь слегка ее коснуться. К счастью, Адела сама лишь коснулась моей, сказав апатично и вяло: «До свидания».

Через несколько дней мне исполнится сорок лет. Я ничего уже не начну, все будет катиться под гору по-наезженному. Мало-помалу из причины делаешься следствием — покрываешься мхом, коснеешь, ленишься. Сорок лет! Сходишь потихоньку на обочину, все чаще и чаще оглядываешься назад — живешь все больше памятью. Выклянчишь у прошлого кроху жизни и жуешь, жуешь ее воображением — хоть и невелика, а все награда за прожитую и увы! — невозвратную жизнь, скудная рента с остатков бурно растраченного капитала.

Юность бежит с горы веселой своенравной речкой, петляя туда и сюда по собственной прихоти: то с тенью поиграет, то с солнышком и вдруг замрет от нестерпимого блаженства, радостно предвкушая завтрашний путь, а через десяток лет, упорхнувших птичьей стайкой, превратится в головокружительно падающий в туманной и смутной теснине под скудным пасмурным осенним небом водопад, что летит в разверзающуюся перед глазами пропасть…

Сорокалетие! Отвратительно уродливое слово. Перезрелость.

Обрывок серой бумаги с непросохшими еще чернилами, прилепленный к окошку, уведомлял курортную публику, что стены этого низкого домика приютили мастера-часовщика. Я заглянул в мастерскую, чтобы переменить на часах стекло, которое на днях треснуло.

Хаим Дувид, еврей из Пашкань, привез на отдых жену и, томясь скукой и бездельем, надумал заняться привычным ремеслом… Клиентурой он, разумеется, не будет избалован, ибо та сотня часов, что по скромным подсчетам ходит, тикая, на курорте, вряд ли так уж часто будет нуждаться в его услугах…

Хаим Дувид — мыслитель. Можно даже сказать — философ. Почти в каждом румынском городке найдется такой еврей-философ. А уж то, что он философ, сомневаться не приходится, это на нем написано, — маленький, тщедушный, бледный, с черной шелковистой бородкой, плешью в полголовы и высоким лбом мудреца, изборожденным мелкими морщинами.

Все часовщики на свете — философы, кто больше, кто меньше. И профессию они выбирают под стать своим склонностям, а может быть, наоборот, профессия приобщает их к философии. Впрочем, какая разница! Словом, сверкающие зубчатые колесики, пластинки, пружинки, винтики и прочая дребедень сложнейшего механизма часов, заставляющая стрелки двигаться и строго отсчитывать отпущенное нам время, верно, напоминает часовщикам уменьшенную вселенную с ее тысячью сверкающих солнц, мириадами звезд (тех же таинственных колесиков, пружинок, винтиков, двигающих мирами) — и они то въяве, то мысленно разбирают все по частям и вновь собирают воедино. Терпение, кропотливость, тщание наделяют часовщиков особого рода добродетелями и, я бы даже сказал, артистизмом.

Жена Хаима Дувида, госпожа Сабина, — и откуда только выискалось на еврейской окраине Пашкань столь диковинное имя? — полная противоположность своему мужу. Насколько сух, отвлечен и бесплотен он, настолько она изобилует плотью всюду, где только возможно, — щеки, шея, подбородок, и не один, плечи, спина, живот… Он подтянут и одет с иголочки, ее немыслимая хламида попирает все законы гармонии. Но в ее голубых, подернутых поволокой, глазах светится доброта поистине ангельская. И говорит она таким чистым сочным румынским языком без всякого акцента, что и не захочешь, заслушаешься. Он же говорит сбивчиво, темно и с неправильностями. Она — поэт, он — философ. Она, верно, родилась и росла в деревне, а он в местечке.

Не будучи обремененным множеством клиентуры, господин Хаим Дувид тут же вставил стекло в мои часики. Слово за слово, и мы разговорились.

У жены его ревматизм, ревматизм был и у тестя. Госпожа Сабина убеждена, что будет мучиться так же, как ее отец, и скоро умрет. «Мертвым хорошо, — говорит она, — им уже не больно».

«Глупости!» — возражает часовщик и с холодной безжалостностью аналитика принимается ниспровергать утешительное соображение жены.

Ход его мысли, примерно, следующий: «Не больно», означает отсутствие чувства боли. Мертвый не чувствует, что ему не больно, он не чувствует себя ни счастливым, ни несчастным, он себя никак больше не чувствует, потому что его нет. Можно было бы сказать про дерево, что оно не чувствует боли, потому что дерево есть. А говорить такое о человеке, которого нет, большая глупость.

Госпожу Сабину его рассуждения не убедили, и она принялась возражать. Но с точки зрения формальной логики Хаим Дувид прав: несуществующее не способно действовать в настоящем. Утверждение: «Ганнибал побеждает Цинну» ложно, потому что настаивает на присутствии Ганнибала в сегодняшнем дне. В реальности действует лишь реальное; о том, чего нет, и утверждать ничего нельзя.

Но мне показалось, что я могу поставить нашего философа в тупик.

— Господин Дувид, а что, если умершие, продолжая жить на том свете, все-таки чувствуют, что им не больно.

— А кто что знает про этот тот свет?

— Но разве вы не верите в бога?

— Верить глупо, и не верить глупо. Кто знает, где и что там есть? Никто… Разве что бог…

Хаим Дувид позволил себе вольность: он пошутил. Нет человека без слабостей. И все-таки удивительно, Хаим Дувид, простой ремесленник из Пашкань — философ, чуть ли не атеист.

Духовой оркестр в парке играет старинный вальс. И, слушая его, я вижу улыбку Элизы, она впервые пришла вечером в парк, глаза наши встретились, и она улыбается незнакомой улыбкой — таинственно и волнующе: юная женщина, переступающая порог в жизнь…

Что ни день — беседуем с Аделой, сидя на веранде. Старшие дамы засветло удаляются спать. Адела полна доброжелательности и внимания, если не сказать, почтения к своему старому «метру». Но в суждениях она теперь куда как самостоятельна. Очень любопытно, какова она стала? Говорит, и все кажется, чего-то не договаривает, порой замолкает на полуслове, на бумаге каждая ее фраза кончалась бы многоточием. А когда волнуется, а волнуется она часто и без всякой на то причины, прелестно задыхается, и голос у нее прерывается, как у птички, которая пьет. Дуэт наш редко звучит слаженно и непринужденно. Обычно Адела либо слишком рассеянная, либо слишком возбуждена. Но и в минуты рассеянности она, бывает, вдруг доверчиво посмотрит мне в лицо, скорым шепотом повторяя: «да, да, да», — очень трогательно, но без всякой надобности подтверждая мои слова.

Эта молодая особа, не подавая виду, полна любопытства к жизни вообще и к душевной, в частности. Она постоянно с пристрастием изучает меня, а я изо всех сил защищаюсь, стараясь сделаться непроницаемым. Напрасный труд: для женщин мы все равно что витрина, да и проигрываем мы неминуемо, если вступаем с ними в игру. Но хороша сама игра, тем более что скрывать мне совершенно нечего.

Дружба моя с семейством М. приняла теперь весьма своеобразный характер: я всего десятью годами моложе госпожи М. и, конечно же, принадлежу к ее поколению, но Адела мне гораздо ближе, и, как ни странно, это совершенно естественно, потому что — увы! — женщина в пятьдесят лет представляется мне старухой; потому что, когда мы познакомились, госпожа М. была уже замужней дамой, а я мальчишкой-гимназистом, и эта психологическая дистанция сохраняется между нами до сих пор; потому что болезнь состарила бедную госпожу М. еще на добрый десяток лет; но главная причина, я думаю, в том, что госпожа М. сохранила в неприкосновенности все представления прошлого века и живет в обособленном, давным-давно не существующем патриархальном мирке.

Что же до госпожи Аники, вошедшей в эту семью благодаря своему браку, — «сама она брак», решительно утверждает Адела, — то я смотрю на нее, словно на некое ископаемое. Ей хорошо за шестьдесят. Она дочка разбогатевшего управляющего и полвека назад вышла за брата госпожи М., не устоявшего перед ее обворожительным приданым. Овдовела она тоже в незапамятные времена. Но что удивительней всего, сумела сохранить все до единой привычки своего достопочтенного родительского дома: за столом помогает вилке руками (Адела прикусывает губу, чтобы не расхохотаться), громко, протяжно зевает и мелко-мелко крестит при этот рот («Чтоб не влетело!», говорит «ён», и «каб ты на его поглядела, на мово «бутузика», «бутузик» — ее сын, полковник кавалерии). Все остальное время она раскладывает пасьянсы или гадает на картах. Ходили слухи, будто после смерти мамы мой отец был знаком с ней весьма и весьма близко, благо имения их были рядом. Не скажу, что такое предположение мне льстит. Сыновья порой чересчур требовательны к родителям… Дочери в этом смысле куда более трезвы и снисходительны.

Сегодня вечером сам не знаю почему я заговорил с Аделой о старости. Серебро моих волос — как в давние времена изволила выразиться госпожа Адела — было некогда анахронизмом и невольным кокетством, зато теперь выглядит естественным следствием бегущих лет.

Адела слушала меня с улыбкой, потом возразила, — как бы мне хотелось, чтобы не из одной только вежливости, — сказав, что, будь другие обстоятельства, она непременно разубедила бы меня. Интересно, каким это образом и какие должны быть обстоятельства? Главным моим аргументом, а я очень-очень старался доказать ей, что я стар, и стар чудовищно, — зачем? бог весть? — был тот, что еще через десяток лет я стану совсем уже дряхлым стариком. «А я старухой», — подхватила она тоном сообщницы. Хорошенькое «а я…» — ей едва исполнится тридцать! И для чего она возражает? (У женщины, кстати, только одно средство убедить мужчину, что он еще не состарился…) Желая утешить? Из деликатности? Или подсмеиваясь?

Продолжаю пичкать Аделу эпическими сагами о баснословных временах моей невозвратной юности. Куда девались моя сдержанность, скромность и почему я столько говорю о себе? Что шевелится в моем подсознании? Самолюбие, желающее доказать и себе, и ей, что я вовсе не из тех идиотов, которые до старости лет мнят себя молоденькими? Или я хочу уверить ее, что стар для всяческих сантиментов, именно потому, что, возможно, они у меня появились? Или втайне грущу, что и впрямь слишком стар для нее, и жалуюсь ей, надеясь на ее сочувствие? Или все-таки пытаюсь ее завоевать, стремясь во что бы то ни стало, чтобы она «убедила» меня в моей молодости? Сегодня Адела довольно резко спросила, почему я так настаиваю на преклонности моих лет? Резкий тон ее был для меня музыкой. Так радовался бы мнительный больной, если бы врач наорал на него и выставил вон из кабинета. Ее резкость ставит под сомнение искренность ее почтительности, что мне чрезвычайно приятно, и вдобавок свидетельствует, что Адела чувствует на меня некие права, а это еще приятней. Ох, боюсь, как бы мой дневник не сделался температурным листком больного. Не слишком ли часто я щупаю себе пульс и меряю температуру? Так недолго и впрямь заболеть или по крайней мере сбросить вату привычек и извлечь заглохшие было привязанности…

…И все-таки, что ее раздражает в моих разговорах о старости? С чем она борется? С меланхолической безнадежностью, которую, кажется, я ей навязываю? Или ей неприятно видеть во мне рисующего сединами фата?

Из Пьятры приехал настройщик, и пианино наконец-таки выздоровело. Адела играла мне все, что я когда-то любил. Музыка ее движений подействовала на меня куда больше самой музыки. Вспархивающие руки, наклоняющийся то вправо, то влево стан, мелькающая белизна пальцев, энергичная ножка на педали — этот беззвучный, баюкающий воображение аккомпанемент — был для меня самой волнующей мелодией.

Вальс Шопена, движения стана… (Однако не изменяет ли вам вкус, голубчик?) И наконец, будто разгневавшись, она подвела черту, перечеркнула разом все клавиши, словно энергичным росчерком подписалась, и пианино встревоженно вскрикнуло. Адела резко поднялась со стула и спросила чуть ли не воинственно: «Вам теперь это нравится так же, как тогда?» Я молча поцеловал ей руку и за «тогда» и за «теперь». И прочел на ее лице недоумение, она не ожидала от меня такой чувствительности. Помолчав, она провела рукой по лбу, будто опоминаясь, и спросила, не хочу ли я, чтобы она сыграла еще? Я ответил, что теперь право выбора за ней.

Бурная рапсодия Листа и плавно-порывистый гибкий стан Аделы…

К чему лицемерить? Температура у меня подскочила. Надеюсь, ненадолго. Проклятая чувствительность к музыке.

Луг — просторная теплица под синим стеклянным небом — заждался косцов. От касаний тайных и вечных токов, ведомых лишь цветам, они тихо и мягко клонятся на высоких и гибких стеблях, вспыхивая алым, фиолетовым, желтым, оранжевым. Тут и там мощно тянется вверх цикорий, окутанный голубизной цветов, точно плащом от палящего солнца.

Молодая женщина не может идти по лугу и не собирать цветов. Адела собирает их очень старательно, зорко поглядывая по сторонам, и срывает точным, быстрым движением, точно настигает зверушку, норовящую улепетнуть.

В облаке золотых волос, с белым разрумянившимся лицом синеглазая Адела на этом лугу самый большой, самый яркий цветок, соблазнительный до умопомрачения. В банальном уподоблении женщины цветку таится нечто большее, нежели внешнее сходство, в нем есть намек на их внутреннее, заданное природой сродство.

Обреченный на роль презренного соглядатая (собирание цветов — увы! — не моя стихия), я вместо того, чтобы попросту растянуться на траве, что было бы и разумно, и приятно, и естественно, но совершенно недопустимо в обществе молоденькой женщины, — женщина — главный враг и разума, и естественности, и приятности, — я бессмысленно тащусь за ней по пятам, без толку топча траву и не зная, куда себя деть. Но для охваченной охотничьей страстью Аделы ничего вокруг не существует.

Каждый цветок тут же получает от нее прозвище, и кого только нет в этом пестром мирке: и «вздыхатель», и «наглец», и «сосунок», и «скромница». Но насмешливая веселость Аделы пронизана нежностью, она будто играет с детишками, которым никак нельзя показать, что любишь их до безумия. Впрочем, я успел заметить, что насмешливость свойственна Аделе и в иных случаях…

С охапкой цветов в руках она выбирается на дорогу, усаживается на краю придорожной канавы и принимается подбирать букет, следуя своей прихоти и фантазии, пока наконец не показывает мне с тайным торжеством всю эту сказочную роскошь. Потом вкалывает алый цветок в свои золотые волосы (по полям и лугам мы гуляем всегда без шляпы) и другой, поскромнее, мне в петлицу. («И не вздумайте выкинуть! Так весь день и ходите!»)

Позавчера, вчера, сегодня — меняется лишь цветок у меня в петлице, но и у него есть одна неизменная особенность: он всегда очень маленький; Адела, снизойдя к моим мольбам — каково мне целый день красоваться с цветком на груди, — выбирает для меня самый скромный.

Вечером этот полевой цветок присоединяется к остальным, увеличивая мой гербарий, приютившийся в Диогене Лаэртском между достославными Кратетом и Метроклом.

Адела уехала в Пьятру до следующего дня. Я отказался, желая убедить в первую очередь самого себя, что совершенно свободен и живу сам по себе.

Будь мне лет на десять меньше, я бы заслуживал самого искреннего сочувствия. Но опыт — достойный учитель. Страдая, учишься, — назидательно замечает один из философов у Диогена Лаэртского!..

…Эмилика с аккуратной косичкой и пушистой челкой, в черном фартуке и сером школьном платье. Ей было десять лет, мне тоже. (Что ж поделать, из молодых, да ранних!..) Каждый день я входил в школу и уходил домой с гулко колотящимся сердцем. Мне казалось, что все на меня смотрят, показывают пальцем. Она и впрямь на меня смотрела и, догадываясь обо всем, толкала локотком свою подружку, и обе они, чинные и важные, чрезвычайно увлеченно о чем-то беседуя, удалялись, похожие на двух кукольных дам.

Зимой Эмилика умерла от дифтерита или скарлатины, словом, от какой-то безжалостной болезни, похищающей у нас возлюбленных в таком возрасте. Я тогда еще не созрел до жертвенной готовности отдать жизнь за единое прикосновение к неодухотворенной материи, случайно и ненадолго принявшей вид девочки с белой косичкой. Это была моя единственная чистая любовь, и поэтому вряд ли она была любовью.

В шестнадцать лет все было уже по-иному. Леоноре было девятнадцать, — тоненькая, стройная, она слегка косила, и эта милая косина придавала ее взгляду особую сосредоточенность и отрешенность. Что-то грустное, если не сказать скорбное, таила в себе и ее улыбка. С осанкой королевы в изгнании часами прогуливалась она по огромному запущенному парку, отгороженному от дороги заржавелой железной решеткой… Я мечтал спасти ее из полыхающего пожара. (Конечно же, она была единственной обитательницей объятого пламенем замка.) Мне хотелось вырвать ее из грубых лап свирепых бандитов, кровожадных лесных разбойников. Я любил ее, как любят сказочную принцессу, — голос, взгляд, мечта. И все же, сам того не подозревая, я был захвачен чем-то тайным и темным, что было, что пряталось в ней, подвластной, несмотря на хрупкость и невесомость, неумолимым и тяжким законам плоти. Что со мной было, когда на ходу ее юбка обняла колено и обрисовала худую лодыжку. А в тот день, когда торопливый ветер встревожил ее платье, на миг мелькнув черным чулком и белизной кружев, как лихорадочно я мечтал о ней всю ночь и как неистово ненавидел того, кто казался мне соперником. С этого дня очертания ее стройной фигуры словно бы расплылись, размылись, пришли в движение — ни разу больше темное платье не прятало глухо и чопорно всю ее от шеи до носков маленьких туфель.

Вернувшись по осени в лицей, я счел себя человеком конченым и был счастлив беспредельностью своего несчастья, им увлек я и своего друга, без конца пересказывая ему подробности своего романа и сам в них свято веруя. Спустя два месяца я узнал, что Леонора сбежала с мужем своей сестры — развязка, о которой я не сказал никому.

Мне девятнадцать лет, Элизе шестнадцать… Городской сад, незнакомая девушка — она приехала к тетке откуда-то из деревни, — высокая, худенькая, с путаницей светлых волос, стрельчатыми ресницами и черными сияющими глазами, от смущения прикусившая лепесток алой розы… Томительный вальс, теперь давно уже забытый даже музыкантами… Двухэтажный дом на Большой улице… Я стоял у нее под окнами от двух и до двух часов, от двух часов дня до двух часов ночи… Вот ее лицо мелькнуло за окнами, вот она выглянула в дверь балкона… Заметила она меня? Что означал ее взгляд? Кажется, она покраснела… Или мне показалось? Зачем она прошлась по балкону? А может, мне померещилось?.. Наконец я решился на отчаянный поступок — письмо! Четыре страницы обожания в поэтически-выспренном стиле, столь излюбленном юностью, доверяющей свою искренность лишь высокопарности. Розы, брошенные на балкон ночью. Первое свидание в полусумраке лестничной площадки между этажами. (Она стояла, полуотвернувшись от меня, опершись рукой на перила: рука у нее будто одеревенела, и лицо, и губы будто одеревенели, даже волосы и ресницы, только бы скрыть неистовство раздирающего ее смятения.) И еще свидания под окном в саду, где старые липы прятали нас от звезд. Мечты о будущем, всегда одни и те же, в десятый, сотый раз все те же вопросы, и все те же в десятый и сотый раз ответы: «Да, навеки…» И молчание долгое-предолгое, когда щека вдруг коснется щеки. Грациозность, с какой она наконец соглашалась взмахнуть ресницами, лаская меня ими, такими длинными и щекотными… Чистое, легкое дыхание, я чувствовал его на своем лице, будто теплый шепот… Время к рассвету. Я ощущаю будто трепет ангельских крыл, — она склоняет головку, и волна мягких волос касается моей щеки и рук, значит, ее клонит в сон, и нам пора расставаться. Мой отъезд за границу учиться. Ее письма: «Любимый мой… Элиза» — каждодневный отчет об однообразной, лишенной малейших событий жизни в маленьком захолустном городке. Ее смерть…

И острое гложущее чувство потери. Где? Как? Когда я отыщу ее? Светящиеся волосы, бархатная ночь глаз, младенческая невинность впервые взглянувшей на мир розы… Гибкий, трепетный стебель тела, откликающийся на легчайшее дуновение. Неуверенный замирающий голосок с придыханием, похожий на биение робкого сердца, — он и посейчас звучит во мне! Ни одному из земных существ не подходило так имя ангела, как ей, ангелу во всем.

…В летний полдень пришел я к ней на кладбище… Черная жирная земля, черная мраморная плита на могиле хрупкого моего цветочка. И вокруг — грузные мраморные надгробья. Как жалки в сравнении с ними тонкие былинки травы…

С этого дня я отчетливо чувствую — порой даже с мучительной отчетливостью галлюцинации — давящую, могильную тяжесть земли, глины, камня — этой недвижной косной неодухотворенной материи, и жалею всех, кто живет, тщетно пытаясь позабыть о смерти, такой страшной и непривычной для любого живого существа, хрупкого, уязвимого, недолговечного.

Романтические эпохи обычно сменяются реалистическими.

Для меня такая перемена настала в Вене. В свои двадцать пять лет эта высокая стройная женщина похожа была на гибкого подростка, — повзрослеть и обрести уравновешенность мешала ей нервность, порывистость и внутренняя подвижность.

Волосы у нее были медно-рыжие, вспыхивающие отблесками огня, под стать темпераменту. Глаза переменчивые, в зависимости от погоды и настроения, то темно-кофейные, то светло-золотые — всегда широко открытые, с тревожно расширенными зрачками; в минуту сосредоточенности, глубинного погружения в мысль или страсть они будто пустели, стекленели, становились льдистыми. Губы — змеистые, тонкие. Нервные, очень белые руки с длинными, всегда будто что-то ищущими пальцами. Походка стремительная, порывистая, голова слегка наклонена к левому плечу, словно в кадрили, когда танцующие движутся навстречу друг другу.

Знакомы мы были уже года два, но о любви не было и речи. Ни тайно, ни явно. Хотя разговаривали мы обо всем — немножко сплетничали, обменивались новостями, обсуждали книги и театральные постановки, философствовали по поводу разных материй, в том числе и о любви. С холодной трезвостью анатомов искали мы истину и сочли бы для себя оскорблением даже намек на то, что эти поиски могут сделаться поводом для чувствительных излияний.

И все же какое-то время спустя у меня появилось смутное предчувствие надвигающейся неотвратимости. Как-то мы молча сидели друг напротив друга за столом, сгущались сумерки, лампу еще не зажигали, и я спокойно и буднично сказал, потому что не сказать этого уже не мог:

— Я люблю тебя. Впрочем, ты и сама это знаешь.

Она промолчала. Потом отчетливо и враждебно произнесла:

— Знаю. И еще знаю, что жить друг без друга мы не можем.

И, уронив голову на руки, тихим, сдавленным голосом попросила:

— Дай мне побыть одной… Прошу тебя…

На звук моих шагов она вскочила. Бледна она была так, словно жизнь уже оставила ее, и только глаза еще жили, огромные, тревожные.

— Неужели ты можешь уйти сейчас?.. Да, да, уходи! Приходи непременно завтра. И простимся, дай мне твою руку.

Она сжала мою руку в своих. Я невольно притянул ее к себе.

— Нет, нет, оставь меня! Уходи! Завтра… Завтра…

Целый месяц она боролась с собой, со мной.

Но настал вечер, и, прощаясь, она прильнула ко мне и шепнула на ухо:

— Завтра я стану твоей женой. Жди в четыре около оперы.

Эта женщина умела любить. С мощными и здоровыми от природы инстинктами, с ясным и трезвым умом, не нуждаясь во фразах и вычурах, она любила каждой клеточкой, всем пылким своим женским естеством, каждым биением страстного сердца.

Но она принадлежала другому, — муж ее был много старше ее, больной, разбитый параличом, но когда-то она добровольно отдала ему свою руку и сердце, и права его освятили закон, общество и церковь. Права его были неколебимыми, незыблемыми. Беззащитность их обладателя надежно их защищала, делая невозможным развод и обрекая нас на бесчестное предательство и измену.

Смертельная болезнь отца вынудила меня поехать в деревню, а долгое отсутствие разрубило гордиев узел. Но не будь отцовские дела запутаны до крайности, грозящей бесчестием, я бы, конечно, вернулся к ней: слова ее «я твоя жена» жгли меня, как раскаленный уголь.

Позже, в период цинизма, совпадающего с годами зрелости, я пережил приступ умопомрачающего помешательства из-за рыжей уродины с зелеными глазами-щелочками, с широким приплюснутым носом и вывороченными красными губами. Вся она от тугих плеч и гибкой талии, от выпуклых бедер и высокой упругой груди была самкой, плотью, дразнящей и пробуждающей хаос инстинкта. Почти ничего не надевая под элегантные платья, она начинала раздеваться уже у дверей — молчаливая, быстрая, безобразная, и через минуту могла поспорить с Венерой Каллипигой — белейшей из белейших и кажущейся обнаженней и женственней любой из женщин.

Но появился «он» — мужчина в два метра ростом! Один взгляд на него, и рот у нее приоткрылся, ноздри раздулись, и все ее естество потянулось к нему не знающей преград слепой лавиной.

И еще одна тень прошлого — спутница моей университетской юности, кроткая деликатная Эльвира с холодной, бесстрастной красотой, жаждущей тепла и страсти, — как она угнетала меня своим немым и стыдливым страданием.

Опыт не обширен, но поучителен.

Затем я обуздал хаос и упорядочил стихию: женщина за установленную мзду во имя равновесия организма или, что звучит более изящно, для высвобождения мозговой энергии. По сути, этот род любви единственно соответствует мужскому идеалу: в нем все, от начала и до конца, под контролем рассудка.

Нет, нет! Не люблю и не хочу влюбиться в Аделу. Влюбленность — это всегда надежда на взаимность. Бессознательная порой, не спорю, но надежда. Без этой надежды не влюбляется в королеву и уличный побродяжка. Я не хочу надеяться и вообще ничего не хочу… Но ее присутствие мне небезразлично. И она знает об этом. Ее улыбка, ласковая и чуть насмешливая, не оставляет на сей счет никаких сомнений. Потому-то я и не поехал в Пьятру.

Адела вернется только к вечеру. Но из Пьятры они должны были уже выехать. Жара. Душно. Мерзко. Каталоги я уже знаю наизусть. В словарь даже заглядывать тошно. Философ Диоген, тезка Диогена Лаэртского, вместо того чтобы позабавить меня своим «кинизмом», только раздражил и раздосадовал. Остроумен, конечно, но до чего же груб! Философ задворок, pique-assiette[9], попрошайка, осыпающий бранью отказавшего ему в милостыни. И по-нынешнему самый настоящий циник, злобный, неуживчивый, спесивый. Иронизирует, но до чего неуклюже и примитивно. А как неопрятен и телесно, и мысленно, как ограничен, как вульгарен, как презирает науки и искусства, «бесполезные», видите ли, и «ненужные»! Бесчувственный к красоте каннибал! («Даже питаться человеческим мясом не будет преступно, как явствует из обычаев других народов»[10].) В юности к тому же обрезал монеты. И подумать только, после всего этого смел смотреть свысока на Платона — жалкое ничтожество!

Вечером вернется Адела…

Ровно в шесть часов тридцать пять минут коляска Аделы показалась на дороге. Я специально посмотрел на часы, потому что именно в эту минуту вышел из дому. Случайно? Или по случаю ее приезда? Откуда мне знать. Коляска остановилась. Адела, слегка приподняв обеими руками платье, спрыгнула и пошла мне навстречу, поводя плечами, будто обласкивая ими воздух. (Сколько женского и женственного в ее ребячестве.) Я задержал ее руку в своей, возможно, несколько дольше дозволенного. И проводил до дому. И меня, разумеется, оставили ужинать… впрочем, как обычно. Темнело, а мы сидели с ней на веранде при свете двух свечей под стеклянными колпаками… впрочем, тоже как обычно…

Адела рассказывала мне о своем путешествии в Пьятру, остроумие ее и наблюдательность типично женские: «Вы смотрели когда-нибудь на Чахлэу с пика Дракона, — не гора, а украшение для шляпки. Заехали мы и в монастырь Бистрица возле Пьятры. Батюшка принял нас очень радушно. Матушку я видела мельком — мы с ней вошли в дом одновременно, но только в разные двери. Она в совершеннейшем неглиже: нижняя юбка и папильотки, но очень-очень пикантна. Заметила нас, смутилась и тут же исчезла. Как, это не матушка? Какая еще служанка? Что за странности? Женщина, и в услужении в монастыре? Да вдобавок еще молоденькая, в нижней юбке и папильотках? Вы просто-напросто безбожник и ни в грош не ставите монашеские добродетели. Но оставим шутки, если срочные дела призовут вас в Пьятру, рекомендую гостиницу «Бухарест»: английский комфорт, румынские безрукавки на прислуге, духовой оркестр до четырех часов утра и прямо под окном. Неприученная спать на концертах, я воспользовалась случаем и поучилась. Правда, прежде прочла все статьи, телеграммы, новости, фельетоны и объявления из газет, в которые мне завернули покупки. Могу просветить и вас: принцесса Мекленбургская обручилась с герцогом Гессенским, впрочем, может быть, принц он, а она всего-навсего герцогиня; Радивон предлагает золотые часы по два лея за штуку и вдобавок премирует покупателя булавкой для галстука тоже из чистого золота; королева Германии подарила королю двух принцев-близнецов, цены на рапс поднялись, Пепита Хименес влюбилась в своего свояка дона Диего. Вы тут ни о чем подобном, конечно, и понятия не имеете. Но не век же маршировать, марши кончились, оркестр исполнил «Спит луна», и не один, а два раза, после чего даже я поняла, что пора спать, и заснула».

Стол повлажнел от росы, летучая и ползучая живность самых причудливых форм и оттенков облепила стены, и Адела, приглядываясь, не уставала сравнивать ее то с изумрудами, то с бронзой, то с кисеей. «Пить подать! Пить подать!» — донеслось из сада. Еще чуть-чуть, и звезда-сумасбродка повиснет на верхушке тополя. «Питьподатем» Адела прозвала перепела, который прилежно твердил из вечера в вечер три слога: «пить-по-дать!», единственные, какие знал. А «Звезда-сумасбродка», — голубая сияющая Венера, — качаясь на верхушке соседнего тополя, напоминала нам из вечера в вечер, что уже одиннадцатый час и посиделкам нашим конец. Сумасбродкой ее окрестила тоже Адела, когда нам однажды вдруг показалось, что она невероятно быстро, вопреки всем законам природы, спустилась с небес на землю.

— А что ваша поездка? Выбрали уже маршрут? — неожиданно осведомилась Адела. — Я буду с нетерпением ждать отчета о вашем путешествии…

…Как? Я еще не знаю, поеду ли? Какое разочарование…

Улыбка, полная сладкого яда, спорхнула с ее губ, но в глазах сияла радость сумасбродной звезды Венеры.

Поехидничав на мой счет, а точнее на счет моей поездки, она принялась ехидничать дальше и вдруг неожиданно вскрикнула:

— Как?! Опять за папиросу? Да вы знаете, сколько вы их сегодня выкурили? Десять штук. Ровно десять, я считала. Так-то вы держите слово, бесчестный вы человек. Положите коробку возле меня и не смейте к ней прикасаться. Я уверена, что свое обещание рано ложиться спать вы исполняете точно так же. Имейте в виду, что и я по вашему примеру стану ложиться на рассвете, вставать ввечеру, завтракать лимонами, обедать леденцами или яблоками-зелепухами!

Она была взволнована, глаза у нее блестели, словно после слез, — ни дать ни взять пятнадцатилетняя пудреная маркиза, отстаивающая свою взрослость.

Я ее заверил, что по мере сил держу свое слово. Она сменила гнев на милость, поискала голубоглазую «сумасбродку» и, когда та подмигнула ей из-за тополя, подвергла сомнению безупречность ее поведения, принесла мои плащ, шляпу и трость, проводила до калитки и, протянув руку для прощального поцелуя, взяла с меня обещание, что я немедленно лягу, потом милостиво подарила отсрочку в час, еще разок попрекнула «сумасбродку» и бегом побежала к дому с громким «бр-р!». Ночной холод и впрямь сделался весьма чувствителен.

Куда мне теперь до ее живости и остроумия, — все как-то невпопад: неуклюж, банален, разжижение мозгов и полинялость воображения. А самое огорчительное, что она нисколько не огорчена этим, скорее, наоборот…

«Я была прилежна, я очень старалась, но мне было скучно». Исчерпывающий и, я бы сказал, жестокий ответ на мой вопрос, любит ли она румынскую литературу. Я заговаривал то об одной книге, то о другой, пытаясь заставить ее разговориться, но она отвечала с удручающим однообразием: «Простите мое невежество, но мне она показалась неинтересной». И следом с неподражаемой лукавой любознательностью: «Вы меня очень презираете, не правда ли?», чем вконец меня обезоруживала.

Впрочем, что ж, Адела права. В румынской литературе есть таланты, и значительные, но нет ни одной книги о душе и для души. А женщины не читают ради талантов, они читают ради себя и о себе.

Адела вообще не большая поклонница литературы, — она любит музыку, любит вышивать, иной раз порисовать, — и уж совсем не понимает поэзии. Ее здравый ум в стихах видит одни преувеличения и натяжки, и она спокойно говорит об этом во всеуслышание, в отличие от большинства женщин. Терпеливо отвечая за сохранность рода человеческого, женщины сделались серьезными и практичными (тот же творческий дух, только в совершенно ином обличье).

Искусство слова оставляет женщин равнодушными, они любят романы, не замечая в них искусства и наслаждаясь как бы самой жизнью. «Анна Каренина» для Аделы не богатство языка и не стройность композиции, а Кити, Долли, Анна, Левин, Вронский, их взаимоотношения, их чувства и мысли.

Как и в былые времена, я посоветовал Аделе почитать Тургенева. Улыбаясь и играя концом своего длинного прозрачного шарфа, она ответила:

— От кого-то я слышала, что Тургенев чтит женщину как святыню. (Ой-ей-ей, я и впрямь мог высказать когда-нибудь сию гениальную мысль.) Но женщине не нужно, чтобы перед ней стояли на коленях и курили фимиам, пусть даже самый благовонный. Мы не святыни!

На последних словах она сделала ударение. Не знаю, относились ли они только к писателю или к его поклоннику тоже? Или только к поклоннику? (Безграничное обожание и впрямь порой вызывает чувство неловкости. На заре нашей любви с Оттилией, когда я был уже без ума, а она еще крайне благоразумна, она говорила, что я только смущаю ее, да и сам выгляжу нелепо, когда превозношу до небес достоинства, которых в ней никогда не было.)

— Хочу вас огорчить, — прибавила Адела с улыбкой. — Тургенева я так и не читала. Все как-то не попадался. Но хотелось бы.

Чтобы потом опять меня огорчить?

Зная слабость женщин к Полю Бурже[11], я заговорил о нем. Мне во что бы то ни стало хотелось подобрать ключ к недоступному для меня внутреннему миру Аделы.

— Этот и впрямь чтил как святыню и не только женщину, но и ее богатого мужа, и мебель ее гостиной. В дамских туалетах он смыслит куда меньше моей портнихи, но зато очень любит их описывать, и описания эти — чудовищны.

Настольная книга ее «Тартарен»[12].

— Когда я раздражена, обеспокоена, если болеет мама, он меня успокаивает. В этой книге нет несчастий, в ней все счастливы. Но люблю я только первую часть. Вторая — фарс, и довольно грубый.

Однако вот сюрприз, больше всего ей по душе, оказывается, школьный учитель Крянгэ?[13] Иными словами, та жизнь и тот язык, что знаком ей с пеленок (барышни ее круга свободно владеют двумя языками: мужицким и французским, и сочное насмешливое словцо им весьма по вкусу).

Крянгэ она читает наизусть целыми страницами, и особенно ей удаются диалоги. Вот, к примеру, возчик спрашивает сестру Евлампию из монастыря Варатик, собирающую пожертвования на монастырские нужды, для чего таскает она за собой корову? А монахиня объясняет, что со Святой горы отцы-отшельники взяли с нее обет пить молоко от одной только коровки, чтоб не стариться. Разговор этот Адела передает мастерски, с блеском настоящей комической актрисы. Слова «со Святой горы отцы-отшельники» она произносит торопливой скороговоркой, делая при этом озабоченное лицо, размашисто крестясь и низко кланяясь, от души благодаря святых схимников, исполненных заботы о молодости монахини из Варатика.

Все проще, чем хотелось бы. Невзирая на нелепый разрыв наших отношений, о котором Адела и думать забыла, она еще с детских времен сохранила расположение и отчасти восхищение своим «наставником». Повзрослев и почувствовав себя женщиной, она любопытствует знать, каков я буду в качестве «поклонника и вздыхателя» и какова ее власть надо мной. Думаю, что относительно нее я не ошибаюсь. Судя по всему, развод не лишил ее уверенности в себе, хотя, возможно, и задел, и я, стало быть, для нее не объект для самоутверждения. Что же касается меня, то я с удовольствием любуюсь ее юной наивной женственностью, и задето во мне любопытство психолога-экспериментатора, получившего в свое распоряжение две души: ее и, разумеется, свою собственную. Правда, любопытство это бог знает куда заводит… (Не лукавь, ты прекрасно знаешь куда!)

Грудь у Аделы трогательно маленькая. Одевается Адела в пепельно-серое, голубоватое, сиреневое. Почему-то все женщины, в которых я когда-либо влюблялся без памяти, одевались в голубовато-сиреневое. За исключением безобразной Венеры с каменными руками и грудью как церковные купола, — эта одевалась в красное и в то, что краснее красного, но в ней не было души, и моя душа была от нее свободна. Может быть, в каждом мужчине заложена некая предрасположенность к определенному женскому темпераменту, а физическая природа и темперамент каждой женщины предопределяет ее любовь к тем или иным цветам?

Сегодня у меня день визитов. Госпожа М. и Адела пришли посмотреть, как я устроился.

Я принимал их в передней комнате: прихожей, кабинете и гостиной одновременно.

После беглого, но как выяснилось, исчерпывающего изучения обстановки Адела подвергла ее жесточайшей критике, перечислив все, чего у меня недостает для маломальского удобства, и в особенности настаивая на перестановке мебели, заключив, что всякая женщина в подобных обстоятельствах… что же касается мужчин, то, увы… и предложила завтра же вместе с Сафтой навести у меня уют. Не успев окончить свою рацею, она вдруг вскочила с места с радостным криком:

— Подумать только, у вас портрет госпожи Аники!

Госпожой Аникой оказался Артур Шопенгауэр[14], привезенный и собственноручно приколотый мной над письменным столом.

Столь непочтительное и легкомысленное сравнение меня покоробило. Но сходство маэстро с госпожой Аникой было столь разительно, а Адела, воодушевленная своим открытием, так прелестно разрумянилась, что я мгновенно и без малейших угрызений совести пожертвовал своим кумиром.

— А! Так это тот самый господин, о котором вы мне рассказывали еще в Ворничень, тот самый, которому мы кажемся лживыми ветреными дурочками, состоящими из одного только бюста и не знающими другого дела, кроме как завлекать мужчин в силки? Теперь я понимаю, почему он так на нас гневался. Не нашлось ни одной, которой захотелось бы поймать в силки его.

Не в силах доказать, что Адела лживая дурочка, состоящая из одного только бюста, и, приняв во внимание, что знакомство ее с Шопенгауэром, я бы сказал, шапочное и вряд ли идет дальше его мнения о женщинах, я не стал разубеждать ее, смирился с поражением и насладился видом Аделы-победительницы.

Шопенгауэр мефистофельски скалился на Аделу, на госпожу М. и, естественно, на меня.

Но Адела уже забыла о нем, совершив еще одно открытие.

— Ах, у вас здесь и книги! Вы позволите посмотреть?

Узнав, что сия библиотека — собственность господина Тэпшуле, моего хозяина, она загорелась еще большим желанием ее изучить.

Конечно, если прилично рыться в чужих книгах?

Я успокоил ее щепетильность, и она сняла с полки разом всю библиотеку бывшего учителя, состоящую из одних грамматик и арифметик.

— Грамматика… Арифметика… Да тут и стихи!

Какие стихи? Никаких стихов я там не заметил. Оказалось, что стихи приплетены прямо к учебнику арифметики.

— Стихи Кароля Скроба[15]. Скроб поэт?

— Он, должно быть, сын доктора Скроба из Роман, — вздохнула госпожа М.

— Боже, да это всерьез… «Подражание Александри…»[16] «Стихи изящные, добытые — или убитые — в сокровищнице сердца и потому звучащие такой нежностью». Нежностью, подумать только! «Воин и поэт — вот два достоинства, которыми вы вправе гордиться», — нашей служанке Сафте хватило бы и первого. Предисловие Г. Сиона[17] «Смелей, возлюбленный Скроб!» — Смелей, смелей, омлет, какой без вас обед! «И если вы вдруг почувствуете, что силы вас оставляют, не отчаивайтесь и не сдавайтесь, берите в руки перо и пишите, пишите, пишите…» Что ж, посмотрим, что он написал.

Адела уселась на стул и принялась перелистывать книжонку.

— Вот послушай, мамочка, — «Оставь меня, Коралия моя, зачем меня ты будишь», — ведь это же наш полковник поет госпоже Анике и произносит «буддишшь» «ну прямо с тарелочки».

— Как это с тарелочки?

— Так выражается госпожа Аника, когда хочет похвалить за галантность и изысканность. Никогда не слышали? Я тоже. Видно, управляющий так и не пришел в себя от изумления, что ест с отдельной тарелки, а не из общей миски.

— Ох, и злюка же ты, Адела!

— Что поделать, мамочка!

В эту секунду мои настольные часы запели песенку. Было ровно четыре. Прячущаяся в Аделе маленькая Делуца была так счастлива, что я поставил стрелку на пять, потом на шесть, потом на все остальные цифры по очереди, после чего попросил ее оказать мне любезность и принять эту безделушку в подарок. Она отказывалась, но все менее и менее решительно:

— А вам правда не жалко!

Жалко?.. Откуда ей знать, сколько утонченного наслаждения в подношении подарков женщине, сколько магии в этом обряде: предоставляя возможность владеть, завладеваешь сам.

Прошел мимо ее дома, волнуя себя ее близостью, видел, как затворилось окно и задернулись шторы: она ложится спать…

Бывают ли картины прелестнее: гибкая высокая женщина с тонким юным лицом не спеша распускает волосы и начинает медленно раздеваться, думая о чем-то своем, улыбаясь то ли прошлому, то ли будущему.

Когда я направлялся на почту, Адела сидела на веранде с госпожой М. Я поклонился им. Адела кивнула в ответ и вся так и засветилась мне навстречу. Да что же это такое, господи? Обычно ее самообладание граничит чуть ли не с расчетливостью, и вдруг такая самозабвенная беззащитность, — теряюсь и ничего не могу понять…

Оркестр играет из «Лючии ди Ламмермур»[18]. Облагороженная горным эхом мелодия растворяется в теплом воздухе и стекает в долину. Небо густой радостной синевы просторно и глубоко. Хочу ее видеть…

Прямо с почты я отправился к ним. Адела встретила меня посреди двора, девочка девочкой, вся в белом, с голубым поясом, — и все-таки женщина, которой дано все, что только может чаровать в женщине, и сверх того еще и юность.

— Куда это вы так таинственно спешили?

Я не сберег тайны моего одинокого паломничества.

— На почту.

— Да, да, да, — подхватила она торопливо, хотя в подтверждении не было никакой необходимости, и так трогательно доверчиво, будто говорила «твоя», «твоя». — Кстати, о почте, сегодня мне прислали тетрадь с нотами… Но сначала будем пить кофе… Дайте мне сейчас же папиросу, я ее выкину! Курите вы просто ужасно… Потом я вам кое-что сыграю, а потом мы пойдем гулять… А вечером вы у нас ужинаете. Да? Ну конечно да! Вас же мама приглашает. Ей вы не посмеете отказать.

Менуэт из седьмой сонаты, гибкая грация ее стана, летучее золото волос, вспыхивающих от солнца, отраженного стеклами, и кажется, будто каждый звук, дрожащий в мирной тишине комнаты, золотится, искрясь, подвешенный на сияющей нитке.

Она сыграла еще анданте из первой сонаты — саму одухотворенность, надмирность, а потом своим теплым глуховатым голосом запела любовную французскую песенку прошлого века с наивными нежными словами (blanche comme lait… douce comme un agnelet… fraiche comme rose…)[19]. Никогда еще с такой отчетливостью, как сегодня, не чувствовал я, что вся упоительная, проникнутая любовным томлением поэзия жизни, вплоть до самой обыденной, вроде цветка на лугу, загоревшейся звездочки, дуновения ветерка, обязана своим существованием таящемуся в нас ожиданию смерти, смерть заставляет нас любить жизнь.

Исполнив первую часть нашей обширной программы, мы поторопились выполнить и остальные. Сократив дорогу чуть ли не на целый километр, я перелез через ограду в глубине сада, — дело непростое, если не сказать рискованное, но Адела справилась с ним великолепно, поднявшись и спустившись по подгнившим перекладинам как по лестнице, держась при этом за благосклонно склонившуюся ветку.

Чем только не развлекалась Адела. Первое же встретившееся нам дерево подарило ее посохом, но она осталась им недовольна, попробовала счастья у следующего дерева, но и другой посох оказался неудобным, и она заявила, что ни в каких подпорках не нуждается. Затем она изучила все особенности местности, кусточки и листочки, как справа, так и слева, удлинив наш путь часа на два. Заигрывала с эхом, и рекордом ее стали полученные в ответ два слога: «ку-ку!», невесомые и таинственные, долетевшие из глубины леса, но все другие ее попытки пропали даром, сколько она ни взывала: «кукушечка!», «кукушечка!»

Наконец-таки мы все же на вершине. Огляделись, — серая колышущаяся завеса от неба и до земли стеной идет на нас со стороны гор.

— Дождь! Бежим!

Чуть ли не бегом пустились обратно.

Но дождь проплыл стороной к Тыргу-Нямц, торжественно неся себя в дар Молдове, хлестнув нас, будто бичом, лишь двумя-тремя порывами сырого ветра.

Госпожа М. сидела на веранде.

— Голодная как волк! — закричала Адела, взбегая по ступенькам и щелкая зубами, кинулась к матери, чуть не задушив ее поцелуями.

— Боже мой, Адела! Что у тебя с вуалью? И откуда столько репьев? Ну что, всласть набалованность?

— Всласть!

Мы зашли с Аделой к Хаиму Дувиду, решив, что часы у нее отстают. Мне почему-то вдруг захотелось познакомить ее, и немедля, с философом и его женой.

Хаим Дувид — сама церемонная учтивость и бесстрастная непроницаемость, зато госпожа Сабина тут же вышла из берегов, растаяла и закапала восторженными слезами. Она усадила Аделу на стул, застелив его сперва пятнистым платьем, не знала, чем угостить и услужить такой гостьичке, расхваливая ее на все лады прямо и косвенно самым забавным и простодушным образом: «Краше нет барышни в Бэлцетешть», «Вижу, вижу, что вы свою сестричку любите, а уж как похожа она на вас!..» Мерси, что не дочку! Лет десять назад, надеюсь, появление со мной такой женщины, как Адела, было бы истолковано госпожой Сабиной несколько иначе! Похожа? Оба мы высокого роста, но я «брюнет, глаза черные, нос прямой», во всяком случае, так утверждает паспорт. Люблю? Интересно, что это — вольный домысел или результат непосредственного наблюдения?

Адела засмущалась. Хаим Дувид невозмутимо занимался своим делом. А госпожа Сабина окунула нас в такой океан тепла и сердечности, что, по крайней мере, мне не составило ни малейшего труда выслушать все ее похвалы и комплименты Аделе.

Когда мы вышли, Адела ехидно улыбнулась: «Не поздоровится сегодня госпоже Анике, обед ее будет отравлен рассказами о госпоже Сабине Дувид».

Но не пришлось и обеда дожидаться. Госпожа Аника отдыхала на веранде. Адела была неподражаема — от госпожи Сабины она перешла к евреям вообще, отрекомендовав себя ярой юдофилкой и усугубив свой грех признанием, что школьные ее подружки «все евреечки» — Бетти Гольденберг, Рахиль Вейсманн, Сусанна Хаимсон. Все это Адела излагала точь-в-точь, как госпожа Аника, пересыпая такими словечками и выражениями, как «ен», «осподи милуй» и «разрази меня гром, коли вру». Когда Адела, зевнув, трижды перекрестила себе рот, госпожа М., вопреки своей обычной грустной серьезности, рассмеялась и ушла в дом. Госпожа Аника, до крайности раздраженная, недобро косилась на племянницу. И сердило ее вовсе не Аделино нарочитое просторечье, оно было для госпожи Аники природным и выглядело в ее глазах совершенно естественным, впрочем, как и у Аделы, хоть та и воспользовалась им впервые.

Лишившись аудитории, — Адела утверждала, что хочет лишь позабавить госпожу М., — она подхватила меня под руку и утащила в сад.

— Терпеть ее не могу! — заявила она, сделав несколько шагов по дорожке. — Ведьму злющую! Вчера посмела ударить Сафту. Бедная Сафта так плакала, что я еле-еле ее утешила, подарив кофточку. Вечно брюзжит, недовольна, что слуги нас объедают. Тоже мне, барыня, хозяйка в доме! Да она у нас гостит, мама ее пригласила, потому что она, видите ли, была женой ее брата.

— А госпожа Адела оказывается способна ненавидеть.

— Способна? Да если мне чего-то недостает, так это безразличия, я не философ, как некоторые, я обыкновенная деревенская баба — ненавижу, люблю, обожаю…

— А я, выходит, философ? Я неспособен на подобные чувства?

— Неспособны. Вы способны пренебрегать, смотреть на всех свысока. Я ведь не первый год вас знаю: вы не умеете ненавидеть, — презираете, брезгуете, хоть, думается, без всякого на то права… Но мне вы все равно нравитесь.

— Вот как? За что же я в таком случае вам нравлюсь?

— За то, что, пренебрегая многими, вы снисходительны ко мне. Я ужасная эгоистка, правда?

— Правда. Вы и теперь уверены, что я снисхожу к вам?

— Уверена. И к маме тоже.

— Так знайте же, сударыня, что я ценю вас именно за то, что вы умеете ненавидеть, любить, что вы полны жизни и искренни. — Я бы с удовольствием воспользовался словами госпожи Сабины: так хороша была Адела в это мгновенье, и был бы наконец до конца искренен. — И поверьте мне, я вообще никем не пренебрегаю, зато ценю и дорожу многим. А что до ваших школьных подруг…

— Увы! Все они плод моей фантазии, выращены специально для госпожи Аники. Я же вижу, как она наливается злобой и кипит, словно рак без воды, антисемитка несчастная! Однако свое имение она отдала в аренду все-таки Морицу Фельцу. Хотите, я вам сыграю в благодарность за то, что вы… мной не пренебрегаете… что весьма мило с вашей стороны. А что вам сыграть? Разумеется, все сонаты, вальс, прелюдию и мазурку. Вы ведь постоянны в своих привязанностях?

— А вы?

— Я тоже. У Туффи по-прежнему заказываю индиану и саварен[20].

Мы были уже возле дома, но Аделе захотелось еще прогуляться, так что концерт мы решили немножко отложить.

— Мы пойдем быстрым шагом навстречу ветру, и он будет дуть нам прямо в лицо, и мы покорим всю вселенную, как говаривал некто давным-давно в Ворничень. Взгляните-ка на госпожу Анику, до чего страшна! Это ее злобная душа так расправилась с красотой лица.

Взаимная антипатия госпожи Аники и Аделы объясняется ни мало ни много — страничкой нашей родной истории, и немаловажной страничкой: Адела — дочь бонжуриста[21], Аника — мироеда, чокоя[22], этим все сказано.

Адела восклицает: «Терпеть не могу», — и… ошибается!.. Это все от молодости, а не от ненависти, — горячность, порывистость, благородное негодование… Но как прелестно ее «терпеть не могу!» своей страстностью и еще контрастом между разгневанным лицом и легкой картавостью, которая в минуты волнения возвращается к ней из детства и делает ее такой трогательной.

Праздничная приподнятость. А на сердце все-таки скребут кошки. Нет, я уж не тот, что был… две недели тому назад… Тогда я был, как ветер волен, а теперь… Сама судьба так распорядилась. Если бы эту интригу завязывал лихой сочинитель и начал с такой «экстраординарной встречи», как наша, все посмеялись бы над беднягой и сказали, что у него убогое воображение.

Три года назад Адела была для меня Аделой. Когда мы нежданно-негаданно встретились здесь, нечаянно мелькнувшая мысль: боже! да она стала взрослой женщиной, — все как-то переменила. Я и сам не заметил, как мимолетное впечатление пустило корни, как укреплялось день ото дня торжествующей Аделиной красотой и теплом ее юной женственности, пока наконец не предстало передо мной с непререкаемостью яви.

Признаюсь, безоблачные воспоминания об оставшейся в прошлом девочке усугубили мое смятение, увеличили его: не случайно чистые горные ручьи полнят мутные равнинные реки. Еще ни одна женщина, становясь для меня средоточием жизни, не держала в своих руках и моего прошлого, все еще памятного мне, как светлое и счастливое.

Единственным, пока еще возможным, спасением был бы отъезд. Наполеон, человек вроде бы смыслящий в стратегии и не имевший привычки пугаться даже самых внушительных армий, утверждал, что самый верный способ одержать победу в любовной битве — это бежать без оглядки. Но нет, я не убегу. Я изобрету миллион причин, одна лицемернее другой, одна другой изощреннее, и останусь.

Сегодня поутру в голубой кофточке, повязав голову косынкой, она вытряхивала покрывало из окна своей спальни.

Оказывается, ей идет и хозяйничать, и косынка к лицу, и занятие.

Чем бы она ни была занята, мне все кажется интересным, потому что и она при этом каждый раз становится иной, новой.

Увидав меня издали, Адела крикнула:

— Наш «питьподать» погиб! Его съела кошка. К нам в сад повадились кошки со всего Бэлцетешть.

И показала мне два пестреньких перышка из крыла бедного перепела. Лицо у Аделы негодующее, а глаза несчастные.

«Наш» — сказала ее взволнованность, обнаружив, сколь мало принадлежит нам с ней вместе в этом мире: мертвая птичка да звезда-сумасбродка, а больше ни-че-го… Вселенная и та всеобщее достояние…

Адела протянула мне пестрое перышко, другое она оставила себе, — еще одно подтверждение, что в этой жизни каждому из нас свое.

Сегодня мы ездили с нею в Тыргу-Нямц за покупками.

В тесной тележке, а здешние тележки все тесные, — их собирают из купленной за бесценок рухляди взявшиеся за извоз крестьяне, заботясь в первую очередь о своих малорослых ленивых лошаденках, — и в них, как ни старайся, невозможно сидеть, не касаясь друг друга. Молчаливо признав наличие сего обстоятельства, мы постарались устроиться как можно удобнее. Однако теснота невольно смущала, тем более что отношения наши не были по-старинному безмятежными, но мы старались не замечать собственного смущения.

Считая своим долгом занять ее внимание и не в силах, несмотря на все старания, отвлечь свое, я сделался чрезмерно и увлеченно словоохотлив. Показывал ей монастырь Варатик, белевший отдельными домиками в лучах солнца, отроги гор, за которыми уютно устроилась обитель Агапия, гору Чунжий с мягко-округлыми пастбищами посреди лесов, романтически-таинственный Плеш, темнеющий на горизонте.

Покуда мы ехали, перед глазами у нас была крепость Нямц, сверкающий обломок левиафаньего зуба из ночного кошмара, она сверкала в палящих лучах полуденного солнца и росла, росла по мере того, как мы подъезжали к городу. Река Озана спящей женщиной раскинулась по широкой долине, мягко и прихотливо изогнув свое сияющее тело. Вдали низкая широкая гряда Хэлэука казалась тяжелой насупленной тучей.

Следуя традиции, мы остановились у знаменитого Томовича, вот уже более полувека торгующего бакалеей и пряностями, правда, и в корчме, и в лавке заправляет теперь и распоряжается его приказчик. За длинным столом, на уголке, который специально для нас вытер грязным передником мальчик, убирающий остатки прошлых застолий, мы без помощи вилок и ножей полакомились традиционными и обязательными здесь колбасками и запили их обязательным стаканом вина, разбавленного минеральной водой. Полностью отдавшись на волю обстоятельств, мы храбро чокнулись полными стаканами, и тут Адела, впервые утратив всю свою грацию, обнаружила совершеннейшую свою неопытность по этой части.

За те четверть часа, что мы провели с ней под кровлей этой славной достопримечательности, там перебывало множество народу, в основном отдыхающие из Варатика, Агапии, Нямца, заказывая, пробуя, узнавая что почем, — мужчины спокойно, женщины возбужденно: удивляясь или негодуя на дороговизну, утверждая о любом поданном блюде, что в «Яссах» или «Ботошань» все по крайней мере вдвое дешевле, и в конце концов платя, что запрашивали.

Мы уже готовы были уйти, как вдруг в корчме появилась нимфа с пышными каштановыми волосами, личиком лет на восемнадцать и со всем остальным не меньше, чем на двадцать пять, с красным цветком за ухом и в белом переднике, обнявшем ее тесьмою за шею и туго обтянувшем талию, чтобы подтвердить: да, да — все двадцать пять, и никак не меньше, а потом уж своей белизной подчеркнуть густую вишневость платья, — словом, прехорошенькая служаночка, которая уже с порога развязно и громко потребовала «кило сахару». Хозяин, румяный и отяжелелый от груза лет и сытости, тут же потерял душевное равновесие, зашаркал своими ножищами за стойкой, глухо бормоча, словно апоплексический индюк: «Сахару! Сахару? Сахару? Сахару…» Адела подавилась смехом и уткнулась в платок. Я подумал, что восторг, вспыхнувший в пожилом индюке при виде восемнадцатилетнего личика, сделался просто непереносимым от двадцатипятилетнего передничка, белизну которого подчеркивало вишневое платье.

Служанка ждала с видом самым независимым. Разумеется, она не в первый раз покупала здесь сахар. Хозяин уразумел наконец, какой малости от него требовали, отвесил товар, и служанка, повернув к нему ту часть платья, которую обычно не прикрывают передником, направилась к двери, просвечиваемая икс-лучами, исходящими из глаз тут же окосевшего лавочника, прикованного к прилавку несносной судьбой-тиранкой.

Я сопроводил Аделу в нужные ей магазины, где она, методично сверяясь со списком, составленным еще дома, что-то покупала. Каждая купленная вещь вычеркивалась из списка маленьким карандашиком, и, когда список был исчерпан, мы уселись в нашу тесную дребезжащую тележку, готовые двинуться в обратный путь. Но после короткого раздумья вдруг решили подняться к крепости Нямц и направили к ней нашего возницу.

Тележку мы оставили внизу на берегу Немцишора и тропинкой под сенью берез не спеша стали подниматься к крепости. Исторические события, пусть довольно известные, что невольно приходили на память, и тихий несмолкающий шелест листьев располагали к молчаливой задумчивости. Тропинка сделалась круче. Адела оперлась на мою руку, и эта тяжесть весьма облегчила мне подъем. Высокие, глухие стены — к ним мы и поднимались — застыли навек в отрешенной печальной суровости. И то, что мы с ней рука об руку шли в одиночестве к вечному одиночеству, заставило меня еще острей и болезненней почувствовать, что я «земную жизнь прошел до половины» и даже перевалил за нее.

Вскарабкавшись на полуразрушенную стену, широкую, словно проезжая дорога, мы залюбовались самым чарующе простодушным и вместе с тем утонченным пейзажем во всей Молдове, мирно дышащим под невинной ясностью «италианского» неба, как выразился какой-то чужестранный путешественник, посетивший сии места полвека назад. И все-таки Адела решительно предпочла ему подернутую туманом гористую даль запада, обильную быстротечными реками, что спешат в долину Озаны. Приверженность ее к романтически-возвышенному поразила меня, мне всегда казалось, что она скорее сродни мужскому мятущемуся духу. Утонченность ее чувствительности. Нет, право, меня все туже затягивает силок, сделан он из волоска, тонкого, почти невидимого, но на солнце отливающего бронзой.

Неземное, возвышенное наше уединение. Чувствую, не миновать мне и высоты прописных букв, свойственной восемнадцатилетним! Как же не хотелось нам прощаться с чудной картиной, разбередившей душу и холодом вечного, и хрупкостью бренного.

Той же тропинкой, но куда быстрее, чем поднимались, мы спустились к нашей тележке. Прозаические наши пенаты не манили нас, и мы дерзко возмечтали поужинать в городе и вернуться при свете звезд. На радостях Адела лихо повела плечами, как когда-то в детстве, получив новую игрушку.

Пока я ходил на телеграф, чтобы сообщить госпоже М. о нашем решении, Адела отправилась с бакалейщицей на жилую половину умыться и почистить от пыли платье.

Вернувшись, я нашел Аделу сидящей с белой кошкой на руках. Они нежничали вовсю. Адела, не таясь, признавалась в любви кисулечке, маленькой безобразнице и дурашке, а кошка, уцепившись лапкой за ее платье, не сводила с Аделы глаз. Глаза в глаза, зеленые и голубые. «Вы только посмотрите на ее пушистенькую мордашечку!» Кошачья мордочка была и впрямь пушистой и забавной. Потеревшись щекой о кошкину спину в знак прощанья, Адела положила ее на кровать, и, пожелав хозяевам всего доброго, мы ушли.

Ужинать было еще рано, и мы решили изучить городские достопримечательности. Оказалось, что достопримечательность здесь одна, да и ту трудно счесть достопримечательностью: маленький, уютный садик с двумя выходами на разные улицы, привлекательный густой тенью старых растущих вразброд лип. Публики нет вовсе — на двух скамейках дремлют какие-то бродяги.

Долгий день, проведенный вместе, наша с ней затерянность среди незнакомых людей, земная тоска по неземному, которую навеяли горы, приблизили нас друг к другу. Разговор потек свободнее, доверительней. Я говорил с ней о ней, анализировал с точки зрения психологии свойства ее характера, склад ума, особенности мышления. «Вы мне льстите. Зачем?» — спросила она, проницательно глядя на меня, и, смягчив резкость вопроса мягкостью интонации, улыбнулась, соединив улыбкой несоединимое — насмешливость, искрящуюся в глазах, и дружескую теплоту тона.

Я не поддался на приманку, не соблазнился пением сирены, не угодил на логический крючок, я продолжал цепко держаться твердой почвы — описательной психологии. Мне не хотелось допустить ничего, что хотя бы отдаленно намекало на признание, возможно, весьма естественное, но и столь же опасное из-за насмешливости этой лукавой и прелестной особы, что еще года три назад казалась мне неисправимо наивной Гретхен. Но девочки — увы! — те самые куколки, из которых никогда не знаешь, что выпорхнет. Вдобавок намек мог нечаянно сделаться признанием, — по простоте душевной мужчина сразу вяжет морским узлом канат, вместо того чтобы в подражание утонченной и политичной женщине плести затейливую сеть — паутинку.

Отдавая должное ее уму, ее тонкости, я хотел объяснить, почему столь дружески отношусь к ней, и вдруг она спросила без тени улыбки и напрямик, кто мне ближе — она или мой друг X.

Моя дружба с X. была чистейшей воды вымыслом, причем только что пришедшим ей в голову. От неожиданности я даже растерялся и не сразу сообразил, как мне достойно ответить на ее откровенно провокационный вопрос.

Справившись с собой, я самым бесстрастным тоном заверил, что никого на свете не ценю так, как ее, хотя не могу не отдать должное моему другу X. и дорожу нашей с ним душевной близостью. Я говорил с такой естественностью, что наше «дружество» с X., еще минуту назад не существовавшее в природе, стало более, чем реальным. «Ценю» шмякнулось мокрой медузой. А лазурь Аделиных глаз вспыхнула хрустальными искорками…

Боже святый! Что сталось с миром за какие-то несчастные десять лет?! Десять лет назад разве осмелилась бы юная женщина бродить со мной наедине по полям и лесам? А задавать столь лукавые вопросы и подавно бы не решилась. А если бы вдруг осмелилась, то только потому, что рассчитывала вовсе не на вялое и невыразительное «ценю»…

Я пространно убеждал Аделу в неизменности моей дружбы, а ее глаза красноречиво говорили: «Да не утруждайтесь вы так, к чему столько доказательств?..» — и тогда я взял ее руки в свои и поцеловал одну и вторую. Глаза у нее замерцали, брови разделила крошечная морщинка, и лицо на короткий миг выразило мучительную сосредоточенность, свойственную человеку, желающему во что бы то ни стало понять, что же, собственно, произошло, и вслед за тем… ангельское личико и насмешливая гримаска, лишь бы не обнаружить смятения.

Разумеется, я как ни в чем не бывало подхватил оборванную и повисшую в воздухе фразу, будто не произошло ровно ничего, будто мой непредвиденный жест был настолько обыкновенен, что не заслуживал и малейшего внимания.

На деле же это был ответ на ее вопрос, мне казалось, он давал мне какие-то новые права и сближал нас. Мы сидели в саду вдвоем, разделенные лишь несколькими сантиметрами согретого солнцем воздуха и — неумолимой разницей лет…

Потом мы сидели в ресторане за маленьким столиком, таинственно освещенным голубоватым бра.

Адела, стройная и высокая, чуть наклонившись, глядела прямо перед собой лучистыми сиреневыми глазами, а кружевные фонарики рукавов расписывали узорными тенями округлую белизну ее рук…

Как изящны женщины за столом, сколько в них неповторимой грации!

И что замечательно: изящество нисколько не умаляет их здорового естественного аппетита. Напротив, он вполне уживается с их грацией. Адела ела немного, с большим выбором и отменным удовольствием, воплощая чувственную утонченность или утонченную чувственность.

В ресторане оказалось немало ценителей женской красоты, по всей видимости из чиновников городской управы, и они так рьяно принялись состязаться в остроумии, словно бились не на жизнь, а на смерть на турнире.

Мы поужинали и ушли.

Темнело. Озана тускло серебрилась, похожая на оборотную сторону зеркала, и от нее по всей просторной долине веяло слабым, но на удивление коварным пронизывающе-сырым ветерком. Легкая шелковая мантилька Аделы, накинутая поверх летнего платья, не могла противостоять всем коварствам природы, и я предложил Аделе свой плащ, но он был отвергнут с таким негодованием, что из солидарности я его тоже немедля отверг. Однако костюм у меня был плотен и основателен, как и пристало быть настоящему мужскому костюму, и поэтому каждые две минуты я снова и снова предлагал Аделе плащ, но не добился никакого успеха. («Женщинам не бывает холодно!») В конце концов я махнул рукой и смирился. В хумулештской корчме, что напротив церкви, веселились отчаянно, так что один из развеселых мужичков даже побежал за нашей тележкой следом, распевая во все горло разудалую песню.

Самый длинный холм мы решили обогнуть пешком. Шли не спеша, понизу. Кузнечики в траве с треском рвали тугой плотный шелк. Густая и неподвижная лежала вокруг темнота, и в этой темноте мерцали и подрагивали лучистые звезды. Величавые горы, подпирающие днем синеву небес, гляделись теперь призрачными сгустками тьмы, чернеющими в необъятной ночи, освещаемой слабым звездным мерцанием. Внизу, у подножья, то там, то здесь вспыхивал и гас одинокий огонек. Прежде чем исчезнуть за горами, над Варатиком замерла, сияя, точка вечерней звезды. Вскоре она пропала, и ночь без нее сделалась бесконечно печальной. Но рядом со мной шла Адела, и ее теплая юная жизнь, ее мягкий спокойный голос согревали меня в этой пустой и отчаянно холодной ночи.

На дороге было пустынно. Мы уселись в тележку. Тьма сделалась еще гуще. Я едва мог различить лицо Аделы. Она сидела, съежившись в уголке, уперевшись коленками в противоположное сиденье, и от нее, от ее воздушного платья, казалось, исходило тепло, — и я чувствовал, как оно растекается по всему моему телу.

Поскрипывая доморощенными рессорами, мы спускались в долину к Бэлцетешть, нам навстречу катила битком набитая пролетка, одна из тех, что, отчаянно звеня бубенчиками, подбирает случайных путников по дороге в Тыргу-Нямц… Пролетка промчалась мимо, и мы вновь остались наедине с молчаливой бескрайней ночью. Аделе было не по себе, что-то бесконечно покорное чувствовалось в ней. Боялась ли она или ощущала собственную малость и беспомощность? Чтобы придать ей бодрости, я громко заговорил о чем-то веселом и, осмелев, по-хозяйски накинул ей на плечи плащ. Она не противилась, сама помогая мне. Наши пальцы встретились, — странное я испытал ощущение, — куда более волнующее, чем прикосновение губами к ее руке. Случайные, непредсказуемые, несколько раз повторившиеся наши соприкосновения были словно бы игрой, ласковой и многообещающей. Обычно прикосновение к чужой руке вызывает во мне брезгливость или в лучшем случае безразличие, но прикосновение к руке Аделы растравило мне кровь и душу.

Лошадки бойко бежали по дороге, звонко постреливая направо и налево камешками. Я занимал Аделу сентиментальной астрономией, уснащая свой рассказ меланхолическими экскурсами в прошлое. Я кокетничал, а вернее, привычно следовал по накатанной колее, потому что, говоря откровенно, я совсем не чувствовал себя старым. Темнота спрятала от меня Аделу — зеркало, в котором я видел себя стариком, а от нее — мою седину. Но у первого же домишки в Бэлцетешть чары рассеялись. Дома, домики, лачужки… И откуда только все это взялось?

Уличный фонарь возле дома вернул мне Аделу. Мы не виделись бог весть как давно — с самого нашего ужина в ресторане. Вид у нее был усталый, сонный и по-детски беззащитный, как всегда, когда очень хочется спать. Я поцеловал ей руку, а она проговорила в ответ своим глуховатым грудным голосом:

— До завтра.

«До завтра!»

Сколько ласковой томности в ее низком теплом голосе, мягких плавных движениях… И как щемяще трогательно ее сонное личико… Она давно спит, спит безмятежно и сладко, спят ее прямые широкие плечи, спит девически маленькая грудь…

Поутру я послал Аделе записку, справляясь о ее здоровье, обеспокоенный, не простудилась ли она. Вчера вечером градусник на веранде показывал десять градусов. И получил ответ: «Возможно ли простудиться при этакой температуре?» Высокой? У кого? У меня? Однако милая барышня издевается надо мной. Или у нее? Издевка еще более жестокая? А что, если не издевка?

Нет, это невозможно.

Сколько удивительных сюрпризов с утра. Едва пробило десять, как я уже был у нее. Обычно я являлся не раньше пополудни. На веранде сидели обе старшие дамы. Госпожа М. в последнее время приободрилась и сразу заговорила со мной о Варатике. Адела причесывалась в комнате перед трюмо, окружившем ее кофейной рамой. Мне были видны две Аделы, а точнее двойники, идеально дополняющие друг друга: узел тяжелых рыжеватых волос и узкое лицо, шея с выбившейся прядкой и округлый вырез платья, впадинка на спине и маленькие холмики грудей. И пока мой слух занят рассказом госпожи М. о том, как в детстве она провела целых два лета в Варатике у своей родственницы, матушки Евгении, — мои глаза…

Женщина перед зеркалом — все равно что в церкви перед алтарем, Адела священнодействует, углубленно сосредоточенно вглядываясь в себя, и лишь время от времени посылает мне из зеркала многозначительную улыбку. Что сия улыбка означает? Напоследок она повернулась ко мне лицом, оставив в залог зеркалу свой медно-золотистый узел, и улыбнулась мне мягкой и кроткой улыбкой, может быть, чуть смущенной от того, что я сделался невольным свидетелем тайных ритуалов, искусных ухищрений, призванных усовершенствовать ее и так неоспоримое совершенство. Госпожа М. предложила мне отправиться с ними в ближайшие дни в Варатик. Платье на Аделе самое простое, подпоясанное высоко, под самой грудью, очень женственное и очень ей идет. Я порекомендовал госпоже М. режим, который пошел бы ей на пользу. Поправляя прическу, Адела подняла руки, рукава упали, обнажив их выше локтей. Этот ничтожный с точки зрения вечности пустяк парализовал все мои мыслительные способности. «Мне кажется, — продолжал говорить я, — что госпожа М. злоупотребляет растительной пищей, я бы со своей стороны советовал ей не пренебрегать и мясом». Адела закончила свой туалет. Лицо зеркальной женщины выражало жгучее любопытство, томившее ее комнатного двойника.

Когда наконец, накинув легкую мантильку, она вышла на веранду, в глазах ее прыгали смешливые искорки, которые, полагаю, зажег я своей медицинской консультацией.

Я позволил себе спросить еще раз, не простудила ли ее вчерашняя ночь, проведенная в коляске. «Нет конечно. Вы же знаете, женщинам холодно не бывает», — ответила она и, ответив, погрузилась в свои мысли, изредка отпивая глоток чаю из чашки, поправляя мантильку, теребя перчатки. Глаза ее неожиданно широко раскрывались, удивляясь чему-то — очевидно, мыслям, плывущим перед ней немым монологом… В какой-то миг она взглянула на меня серьезно и пристально и легонько кивнула головой, словно бы сказав «да».

Я поднялся, и она пошла проводить меня до калитки. Удалившись на приличное расстояние, я спросил у нее, разумеется, совершенно безразличным тоном, как бы из одной только любезности, о чем это она так красноречиво размышляла.

— О чем? — торопливо переспросила она и, дотронувшись до шляпы, которую я нес в руке, добавила, устремив два своих голубых луча мне прямо в душу. — А я знала, что вы придете с утра.

Мы стояли уже у калитки, она поспешно подала мне руку и упорхнула.

«А я знала, что вы придете с утра». Она произнесла так, будто говорила, а я знаю, что вы меня любите. Все сегодняшнее утро прошло для меня, как в тумане: Адела меня поощряет, во всяком случае не отвергает… Неужто?..

И все же… все же… что, если она бесстыдно и бессердечно меня дразнит? Правда, в ней столько очарования и, несмотря на насмешливость, наивности, и доброты! И потом, она никогда не относилась ко мне плохо. «Я знала, что вы придете». Обычно она говорила «навестите», и это означало всех — дом, дам, — «придете» значит — только к ней и ни к кому больше. Нет, тут не было намеренного кокетства, такую фразу не приготовишь заранее, а если она ее приготовила, то она гениальная сочинительница, а не бесстыдная кокетка. «Придете» — значит «ко мне»… И все же…

Я всегда умел вникнуть в происходящее, понять, что происходит… Без труда мне становились понятными, смущая меня и огорчая, сложные потаенные интриги. Как-то раз я почувствовал прежде самих участников, что им не миновать романа, всегда пошлого и всегда возвышенного, тривиального и неповторимого. Но когда водоворот подхватывает тебя самого, то, сбитый с толку и растерянный, ты слепнешь, занятый лишь смятением своей смущенной и обеспокоенной души. Все стало зыбким, смутным, неопределенным… Я смотрю, как неторопливо собирают в узел волосы удивительные Аделины руки, до того белые, что они кажутся светящимися в полусумраке комнаты.

…А что означал ее утвердительный кивок головой? Он был обращен ко мне или отвечал каким-то ее тайным мыслям? Означал ли он то же, что мог означать и в стародавние времена? Или мне все это привиделось во сне?

Адела смеется редко — смех, похожий на воркованье голубки, дрожит у нее в горле, плечи вздрагивают. Так смеялась она и в детстве, лет в семь. Зато Адела редко когда не улыбается. Поэтому я и коллекционирую ее улыбки, — умудренная, ироническая, недоумевающая, изумленная, — боже! — перечислять можно без конца! Смех ее свидетельствует о добром сердце, а разнообразие улыбок — об остром уме. Или трезвом? Или это одно и то же?

После обеда сеется мелкий дождь. Тихо-тихо. Словно земля обезлюдела.

Адела проводила меня до дому. Дождь разошелся вовсю, мне пришлось предложить ей укрытие. Расположились мы, разумеется, на галерейке. Адела проста, доверчива и серьезна. Точь-в-точь та давняя девочка из прошлого — детское лицо, пелеринка. Я не мог не поддаться иллюзии и сделался тут же «метром». Спросить об утренних чудесах я не отважился. (Чем бы это могло быть, как не злоупотреблением обстоятельствами?) Впрочем, и спросил бы, да без толку: с такой мастерицей непринужденного скольжения можно скользить и скользить и ни разу не коснуться того, что так тебя волнует.

Намеренно, а может быть, случайно, по неисповедимому наитию, она, хоть и очень глухо, вскользь, но помянула о своем замужестве, сказав, что знала заранее, что расстанется с мужем. В подробности она не вдавалась, и я, само собой разумеется, тоже ни о чем не расспрашивал. Серьезно, почти по-отечески, я стал уговаривать ее выйти еще раз замуж, подкрепляя свои советы тусклыми обывательскими доводами. Она отмалчивалась, а я с глупейшей настойчивостью твердил свое. «Что ж, пожалуй», — согласилась она наконец. Мои бескорыстные советы обратили в прах утреннее чудо.

Неизбывное лицемерие! Был ли я искренен, когда так настойчиво уговаривал? Да, несомненно! Но теперь, спустя час, мне сдается, что советовал я ей снова выйти замуж только из боязни, как бы она, «эта девочка», не дай бог не подумала, будто я в нее влюблен и вот-вот перейду к любовным признаниям, что, право же, смешно и нелепо: в мои-то годы и с седой головой. Не преврати ее пелерина в девочку из прошлого и не сиди эта девочка у меня в доме, иначе говоря, не будь она целиком и полностью в моей власти, разве стал бы я советовать ей искать себе мужа? Однако за свое лицемерие я был наказан, и наказан жестоко. Ее «пожалуй» навело меня на ревнивое подозрение, уж нет ли в ее жизни возлюбленного? Кому, может быть, и слово дано?

…Мы простились у ее калитки. «L’homme ivre d’une ombre»[23].

Любовник? Как же я прежде об этом не догадался? Мужчина, кому добровольно отдана женщиной вся полнота власти! Я закрываю глаза, — что за несносная картина! Я надавливаю на них пальцами, только бы уничтожить ее! Давлю, давлю до боли, до полной слепоты.

А картина все передо мною!

Мысль о женихе, только что столь для меня мучительная, кажется уже сущим раем. Жених — химера, любовник — нестерпимая реальность. Реальность в сотни, в тысячу раз более реальная, чем даже муж. Брак — явление общественно-социальное. У женщины может быть десяток причин для замужества, но только по одной-единственной она соглашается стать любовницей.

Нет, нет! Не похоже, чтобы Адела была влюблена, разлука влюбленным дается так мучительно…

А связь без любви — абсурд для свободной, богатой и умной женщины, стало быть, ее «пожалуй» просто вполне серьезный и искренний ответ.

Но вот что странно, как можно, зная заранее, что разведешься, все-таки выйти замуж? Зачем тогда выходить? Или она сказала неправду? И опять-таки непонятно, зачем? Тем более что подобное признание не так уж и лестно? В конце концов, не важно, правда это или нет — зачем она вообще заговорила об этом?

Вопросы, вопросы, вопросы, — я тону в них, делая отчаянные усилия, чтобы не уйти в них с головой (или и это иллюзия, и я давным-давно уже потерял голову), а их становится все больше и больше…

Дождь льет не переставая. Резко похолодало. Над каждым домом вьется дымок. Почти все дни я провожу у них, а точнее, у нее. Адела часами играет. (В ясные дни она редко садилась за пианино и уж по вечерам никогда; стоило ей заиграть, как возле забора собиралась толпа, хлопали в самое неподходящее время, прерывая пьесу, — Аделу это раздражало до крайности. «Да и вообще, что это еще за публичные выступления!» — негодовала она.) И теперь, только начав играть, она после нескольких тактов бросает, принимается за другую пьесу и так по нескольку раз, пока не выберет нужную, подходящую ей по настроению. И тогда будто ласкает клавиши, хотя ей гораздо чаще приходится их мучить.

Сегодня, уступив нашим просьбам, за пианино уселась госпожа М. Играла она трогательного Шуберта, и, когда кончила, Адела вскочила, обняла, расцеловала ее, полная нежного снисхождения к чувствительности материнского сердца.

Изредка мы играем в карты, дни стоят темные, и столик приходится придвигать к окну, чтобы поймать зеленоватый от листвы деревьев уличный свет. Ставки ничтожные. Проигрывая, выигрывая, Адела одинаково счастлива. Я почему-то всегда играю против нее. Как-то она заподозрила, что я ей подыгрываю, и ужасно рассердилась. Она относится к игре серьезно. Впрочем, столь же серьезно ее отношение ко мне, отношение сестры к младшему брату. Она следит, чтобы я не вышел на улицу без дождевика, и не успокоится, пока я клятвенно не пообещаю ей затопить у себя печку. По вечерам она огорчена моей сырой и противной дорогой домой. Сегодня пришила мне пуговицу, которая вздумала оторваться. Мой плащ лежал у нее на коленях… Дома, отдыхая после обеда, я укрылся им… уткнулся в него…

Адела в сером шерстяном облегающем платье, подчеркивающем, как широки ее плечи, как узки бедра. Холод разрумянил ее, и она еще больше похорошела. Вчера вечером мы с ней прошлись немного. В прорезиненном дождевике с капюшоном она поворачивалась всем телом, чтобы взглянуть на меня, и казалась гимназисткой, лукавой до невозможности. До чего же юным и свежим выглядит прелестное женское личико в обрамлении черного капюшона!

Когда я пришел, Адела ходила взад-вперед по веранде. Усадив меня, она продолжала ходить. Мне показалось, что она чем-то взволнована и занята своими, неведомыми мне мыслями.

Она ходила, а я первый раз в жизни смотрел на нее снизу вверх. Движение всегда несколько ошеломляет недвижного человека, а если к тому же перед тобой движется женщина, и любимая, и движения у нее гибкие и вызывающе женственные, и она вдобавок взволнованна и рассеянна, то тут уж волей-неволей притихнешь и впадешь в уныние.

Я сидел и держал на коленях шляпу. Адела хотела освободить меня от нее. Но мог ли я позволить даме быть для меня прислугой? Однако учтивость, вынудившая меня отказаться от услуг дамы, не помешала мне воспротивиться ей: мы легонько тянули шляпу каждый к себе, и вдруг я ощутил, что ее сопротивление доставляет мне почти физическое удовольствие. Правду сказать, отношения наши во многом переменились. С тех пор как я убедился, что она догадывается о моих чувствах, я сделался гораздо более скованным, а она несравненно свободнее. С каждым днем она делается больше, значительней, а я меньше, ничтожней. Сегодня я казался себе совсем крошечным, наблюдая за ней из кресла. Покорным, зависимым. Жаль только, что, становясь маленьким, я не молодею… Но зато я уже не жалуюсь ей на старость, осторожничаю, таюсь. Собственно, я и сам не знаю, каким себя чувствую — молодым или стариком? По-молодому я чувствую Аделу и весь мир вокруг, который благодаря ей обрел и смысл, и жизнь, и краски. А стариком я гляжу на Аделину юность и любуюсь ею, с каждым днем все отчетливей ощущая груз прожитых лет. До этого я и не подозревал о своем возрасте. Я не старел, потому что не думал о старости, как не думают о ней деревья. Ощущение возраста возникло у меня здесь, когда я встретил Аделу, может быть, потому что уже любил ее. Когда я полюбил — точно знает только Адела. Женщины, я говорю о настоящих женщинах, ставят диагноз этому заболеванию мгновенно и безошибочно. Да и была ли бы она так насмешлива, если б не распознала сразу мою болезнь?..

Дождь днем, дождь ночью, льет, льет, льет. Приутихнет и опять припустит с новой силой. В дурацком упорстве этого дождя, который разошелся вовсю лишь на третий день, вопреки всем законам природы, есть даже что-то трогательное. А каким пришел скромником — еле-еле касался листочков в сумерки и не торопил зажигать лампы. Но внешность обманчива, скромник оказался притворщиком.

Адела сидит на веранде в платке и отороченной мехом душегрейке. Выглядывая из пухового платка, личико кажется маленьким и очень мудрым. И слова, будто согревшись под толстым платком, теплые-теплые.

Адела читает «Войну и мир». Начала второй том. Я настоял, чтобы она дочитала главу до конца, пригрозив, что иначе уйду. И, не желая мешать ей, взял со стола альбом и принялся его перелистывать. Рассмеявшись, она заявила, что вопреки своей воле вынуждена подчиниться.

— А как вы узнаете, дочитала я главу или нет? Неужели поверите на слово?

Адела читает.

У меня на коленях лежит альбом, а я… Я не могу отказать себе в удовольствии любоваться прелестной женщиной, не знающей, что ею любуются, и занятой чтением.

На губах Аделы блуждает улыбка — она не забыла еще моего тиранства и своего послушания, но мало-помалу лицо становится все серьезней, все сосредоточенней, а руки продолжают машинально оглаживать юбку, из-под которой едва виднеется носок ботинка… Такого рода жесты свойственны женщинам застенчивым и стыдливым, они их даже не замечают, настолько они стали привычными, вошли в плоть и кровь, но результат противоположен желаемому: желая что-то скрыть, привлекают внимание. Адела тоном пай-девочки просит позволения закрыть книгу, главу она дочитала и уже всерьез спрашивает, нравится ли мне князь Андрей, прибавив, что ей он нравится больше всех.

Я никогда не был заядлым спорщиком, а уж с Аделой и подавно не спорил. Совершенно искренне, а не из вежливости, я соглашался с ней и в суждениях, и в оценках, хотя накануне мог думать совсем иначе. Наверное, так осуществлялось мое потаенное желание быть с нею вместе. Но на этот раз нас разделила пропасть. Я был беспощаден, я с пылом высказывал свое несогласие и прекрасно знал про себя, что несчастный князь нравится мне больше всех…

Адела не сводила с меня внимательных глаз и сказала наконец, что князь Андрей с виду суровый, насмешливый и холодный, чувствителен до сентиментальности и очень похож на меня.

— А скажите мне, дорогой мой наставник (давненько она меня так не называла), князь Андрей ревновал к Анатолю? Вам про это должно быть больше известно.

— Думаю, нет.

— А я думаю, да, хотя, конечно же, напрасно.

Это обо мне, — она права, — я ревную к князю Андрею… Поэтому и спорил с таким пылом. Поэтому и раздражаюсь, когда она ласкает Азора (но объясняю свое недовольство высшими соображениями: в собаке, мол, благородства ни на грош, — лакей!), когда говорит «славный» о каком-нибудь актеришке, чей портрет появляется на обложке «Иллюстрасьон» (дикари и уроды — все до единого!), когда пишет письма, и весьма убористо, своим приятельницам. Исключение я делаю лишь для ее матери. Эта привязанность предопределена самой природой, а ревнуешь к тому, кого выбрали, а значит, и предпочли.

…Похож на князя Андрея? Не думаю. Что же она хотела этим сказать? Расположить меня к князю или дать понять, чем вызвано ее расположение к нему? Мне было бы неприятно делить ее привязанность с кем бы то ни было, даже с собственным «alter ego»[24]. Даже с самим собой. Если мне вдруг скажут: «Я люблю тебя за твою доброту, за ум, за красоту», — «люблю за» — это будет означать, что любят не меня. Любовь за достоинства, ценность которых обозначена в словаре, не любовь, а вознаграждение эстетике, морали, интеллекту. Красивым, добрым, умным может быть и тот, и другой, и третий, «люблю тебя» должно относиться ко мне, и только ко мне. Но все это праздные рассуждения. Я ничего не хочу от нее и ничего не жду. Да и ждать нечего.

Дождь прошел, и будто весна. Куда ни посмотришь — отрадно-зелено. Что-то неуловимое растворено в воздухе — томит, мучит. Природа-волшебница справилась даже со здешним уродством. Ясное и покуда еще холодное солнце вызолотило кривые домишки, косые заборы, и они изрядно похорошели. Голоса прохожих на улице, звонкие и отчетливые, доносятся, словно издалека. Дробно звенят по холмам овечьи колокольчики, дорога запружена колясками с веселыми разнаряженными женщинами.

Искрящаяся звездами и звездной серебряной пылью распахнулась сегодня ночью надо мной бездна.

…В ней, быть может, хранится каждый миг, прожитый нами на земле? В сотне световых лет от нас Адела протягивает мне куклу, вдевает цветок в петлицу, улыбается, причесываясь, перед зеркалом. А что, если там есть земля старше нашей на какой-нибудь месяц, и на ней известно уже, что я молод?..

Адела занята шитьем платьица, величиной в три ладошки, предназначается оно Иленуце, кухаркиной дочке.

Иленуца — Аделина слабость. И я понимаю Аделу — невозможно устоять перед этой веселой и ласковой девчушкой с антрацитовыми глазами-пуговицами, в расшитой крестьянской юбке, точь-в-точь, как у ее мамы, только совсем маленькой.

Тем более что Адела души не чает в ребятишках. Деревенских она подкарауливает, словно собирается украсть, хватает на руки, целует замурзанные мордашки, сует монетки, пичкает сластями, которыми у нее всегда набита сумочка… Глядя на них, я стараюсь изо всех сил ласково улыбаться, но вместо улыбки у меня на лице появляется кривая ухмылка. Ей-богу, дотошность, с какой наши лица передают малейшие оттенки наших чувств, меня пугает. Адела обычно подыскивает мне извинение, когда шутливое, когда серьезное, но всегда почему-то обидное. А на днях заявила прямо и нелицеприятно: «Вы эгоист, mon cher maître, как все мужчины», — и взяла меня под руку с той же бесцеремонностью, с какой берет малышей на руки. Интересно, понимает ли она природу моего эгоизма? Я досадую не на детей, а на ту самозабвенность, с какой она занимается ими. И ревную, зная, что любовь, которой она так щедро их одаряет, никогда не будет принадлежать мне.

Увидев меня, она отложила шитье, но тут же принялась шить снова.

Ее увлеченность, ее опущенные глаза болезненно меня задевали. Избалованный ее вниманием и вдруг лишенный его, я чувствовал, как нелеп произносимый мной монолог, обращенный в пустоту. Когда она смотрит на меня, все, что бы я ни говорил, становится диалогом, в который и она сама нет-нет да и вставит острое словечко.

Теперь же, лишь особенно чем-то заинтересовавшись, она раза два-три подняла глаза, а значит — вывод, и весьма безотрадный, напрашивался сам собой, — остальное ей было неинтересно…

Но и в этой горечи была своя сладость, я мог смотреть на нее, сколько моей раненой душе угодно, любуясь обнаженными по локоть руками мраморной белизны, выпукло-округлыми и тонкими у запястий, удлиненными глазами с тонкими веками, какие так любят рисовать живописцы, густыми ресницами, затеняющими голубизну глаз, нежным, удлиненным подбородком, от которого все лицо казалось фарфорово-хрупким, прихотливыми очертаниями тела, то отчетливыми, то исчезающими за мягкими складками шелка.

Платьице-игрушка потребовало участия швейной машинки, и, отложив шитье, Адела подарила меня наконец своим взглядом, безмятежным и внимательным.

Я протянул ей фотографию. Она хранилась у меня в бумажнике вместе с другими семейными реликвиями. Мне на ней было лет двадцать. Даже с риском пострадать от сравнения я хотел убедить Аделу, что юность и «mon cher maître» отнюдь не исключают друг друга, что…

Адела с видом эксперта долго и внимательно рассматривала снимок (у меня было странное ощущение, будто меня собираются назначить на какой-то важный пост), отложила его и решительно заявила: «Теперь вы лучше, да, лучше».

Я улучшился, расставшись с юношеской расплывчатостью, или у меня улучшилась внешность? (Психология спрашивает грамматику: лучше — это сравнительная степень или превосходная.) Если «лучше» означает «красивее», то что мне от этого? — красивее нежели в юности можно быть и в шестьдесят лет. Но если «лучше» относится вовсе не к внешности, то подразумевает оно нечто чрезвычайно важное. Чтобы составить столь двусмысленную фразу, мужчине понадобилась бы масса умственных усилий, женщины роняют их, не задумавшись.

И опять ничего не понимаю. Хотя глупость, и непростительная, призывать на помощь логику, пытаясь понять женщину.

Адела вправе думать примерно так: «Или ты понимаешь меня, а значит, понимаешь все, что я говорю, или грош цена всем твоим чувствам».

Фотографию Адела положила мне в кармашек сюртука сама, очень бережно и аккуратно.

И благоухала, как роза.

Потом взяла меня под руку и повела в дальний конец двора знакомить с цесарками, которыми вчера обзавелся их хозяин. «Только полюбуйтесь, до чего элегантны. И глупы не меньше!»

Признаюсь, цесарки оставили меня равнодушным. (Возможно, и Адела умышленно принуждала себя ими восхищаться.) Волновала меня близость ее теплой упругой округлой руки, сделавшейся в этот миг для меня всей Аделой.

Дома мне не сиделось, мне хотелось вырваться вон из тесного городишки, хотелось простора и свежего ветра. Воображение не вмещалось в тесное пространство мысли, но, принимая самые фантастические формы, все же хранило неизменную верность Аделе. Напряженные до боли нервы вибрировали, словно струны.

На обратном пути, проходя мимо ее дома, я неотвязно твердил про себя три такта мазурки. Что это? Лейтмотив какого-то забытого мной состояния? Что-то пережитое? Но что?

Не спросив даже моего согласия, Адела объявила, что я буду курить не больше двух папирос в час, и она мне их будет набивать собственноручно. Набивать папиросы ее выучила кухарка.

— Пока еще не совсем ровные, но я научусь, вот увидите.

Как мне нравились эти папиросы, как явственно ощущал я в малейшей неровности прикосновение ее пальцев, биение ее загадочной для меня жизни… Совершенство — увы! — и безлико, и безымянно.

С этого дня папиросница была в ее ведении. Стоило мне потянуться за третьей папиросой, как на меня обрушивался негодующий запрет, мне нельзя было «клянчить», однако если меня находили чересчур несчастным, то, сменив гнев на милость, жаловали папиросу «последнюю-распоследнюю».

Регламент, для меня установленный, весьма суров, но подчиняюсь я ему со сладострастием, очевидно, удовлетворяя — хотя бы так! — своей жажде рабского служения и желанию, все более настоятельному, сложить к ее ногам всю свою свободу.

Сегодня я был врачом.

Адела ушибла ногу, и госпожа М., для которой жизнь лишь череда всевозможных несчастий, умоляла меня немедленно определить, не угрожает ли ее дочери… воспаление костной ткани!

Несмотря на громкие протесты, Аделу отправили в комнату и заставили разуться.

Когда позвали в комнату и меня, Адела сидела в кресле, и на подоле черного платья белела ее босая нога. Лицо Аделы было чрезвычайно серьезно, руки безвольно свисали с подлокотников. Исполняя просьбу госпожи М., я, как верный паж, опустился на колени, и Адела улыбнулась моей невольной галантности.

Ничего у Аделы не было — даже синяка. Непорочная белизна и розовая младенческая пятка. «La peau, le cerveau, les nerfs, tout ça va ensemble»[25], — как говаривал наш учитель Шарко. Тонкость кожи Аделы подтверждает как нельзя лучше правоту маэстро. Я достаточно сведущ в анатомии и знаю, что кожа по мере удаления от кончиков пальцев становится тоньше и все меньше способна скрывать биение жизни.

Адела вышла на веранду, и я удивился ее непринужденности: будто ничего и не произошло… Впрочем, откуда ей знать, а вернее понять, что произошло, — это я вступил в новую фазу моего безумия. И еще, ну что такое, скажем, мужская нога для женщины? Нет, тысячу раз прав был великий учитель, утверждая, что женщины лишены мук воображения, а значит, и соблазнов.

Юное женское тело, гибкое, теплое, мягко округлое, нежно сияющее белизной, — венец совершенства живой материи, осуществленное после миллионов неудачных попыток чудо, высочайшее достижение эволюции.

Она сделалась для меня всем. А я-то думал, что уже не способен творить кумиров. Все трогает меня в ней, все мне дорого, и больше всего высокомерная нижняя губка и такая милая улыбка уголком рта. Умиляет меня все, что она делает, даже ее платья, и не только платья, — ее мантилька, маленькие хорошенькие туфельки, сумочка, из которой, воспользовавшись отсутствием хозяйки, я похитил измятый носовой платок, — она держала его в руках!..

Иногда Адела говорит не привычным своим глуховатым грудным голосом, а как-то очень звонко, чеканно и по-великосветски. Доведись мне услышать ее из соседней комнаты, никогда бы не узнал. Грудной ее голос обволакивает мягким теплом, им говорит женщина чувствительная, легко смущающаяся, с милой улыбкой уголком рта. Звучно и властно говорит другая женщина — с широкими плечами, высокомерно оттопыренной нижней губой и горбатым носом. (Неужели ей хочется в королевы?)

Говорю и говорю о нашей с ней дружбе. Я ей лгу, а вернее, пытаюсь внушить иллюзию. Дружба предполагает полное доверие, душевную близость, а я скрываю от нее то, о чем думаю непрестанно и что сделалось для меня лихорадочным, мучительным наваждением. Ее счастье так заботит меня, что, встреть она это счастье в облике усатого незнакомца, я возненавидел бы его со свирепостью лютого тигра, — так теплы мои дружеские к ней чувства! И если бы меня спросили, хочу я видеть ее трепещущей от любви в объятиях другого или бездыханной на катафалке — не знаю, что бы я ответил, — такова моя преданность ей и моя к ней дружба…

Дружба убита наповал первым же ударом охваченного любовной лихорадкой сердца. Изнуряющее и мучительное вожделение к женщине, будто в насмешку названное любовью, пробуждает в нас древние и зловещие инстинкты. В любовном объятии женщину душит питекантроп. До дружбы ли ему? Дружеское чувство женщины умирает в тот миг, когда она чувствует вдруг, что перестала быть существом только духовным, что обрела плоть и к плоти этой вожделеют, иными словами, ее любят, а любовь, точнее, лихорадочная жажда обладания, всегда, даже если она согласна на нее ответить, кажется женщине низменной и постыдной. Божественная, возвышенная, идеальная любовь — миф, сотворенный нашим рассудком, фантастическая версия о грубом, природном инстинкте, охапка цветов на неприглядной реальности.

Ее душа? Я люблю, а вернее (люблю — понятие неотчетливое и не безукоризненное), благоговею перед таинством жизни, воплотившимся теперь для меня в этой женщине: ее ощущения, чувства, фантазии, остроумные словечки — мне все важно. Но ее мнения, мысли, рассуждения ничего не говорят моему любящему сердцу, как бы они ни были умны. Ум я умел ценить в Аделе и не любя ее.

С той, еще нелюбимой, мне было интересно, эта волнует меня. Взгляд, голос, движения и походка, доступные для обозрения всем, завораживают меня, на ее присутствие я отзываюсь колотящимся сердцем и пустотой под ложечкой, когда она рядом, все перестает существовать, даже мысли, такие безликие… В ней, благодаря ей — жизнь, дыхание жизни! — чистота, тепло, чудесная непредсказуемость, ощутив, подчинившись, отдавшись ее пульсирующему току, разве можно довольствоваться скудным соприкосновением мыслей.

Идолопоклоннический эгоизм — гремучая смесь желания с бесстыдной идеализацией — на миг рассеивается, и я вижу ее слабой женщиной, хрупкой, уязвимой, подвластной времени, горестям, болезням и самой горчайшей из бед: смерти. Но стоит восхищенному воображению нарисовать юную красавицу с округлыми молочно-белыми руками и гибким станом, как эгоистический восторг вытесняет бескорыстную жалость или, вернее, пожирает ее: сострадание, милосердие не исчезают из сердца бесследно, а становятся будто эхом, щемящим и тоскливым, что замирает и никак не замрет в теплом воздухе. А восторженный эгоизм, набирая силы, становится столь разрушительным, что, кажется, может справиться и с любовью.

Я так восхищался молоденькими корчмарками из Ошлобень — «редкостной красоты создания!», — что Адела сочла нужным разделить мое восхищение.

— Наймем опять коляску, и прогулка получится чудесная.

В Тыргу-Нямц мы с Аделой могли отправиться и вдвоем; все курортники ездили туда за покупками, и сугубо коммерческие цели нашей поездки служили нам в глазах общества оправданием. Но теперь речь шла об увеселительной прогулке, вдобавок с романтической подоплекой, и поэтому без госпожи М. нам никак нельзя было обойтись, и мы стали горячо ее упрашивать поехать с нами, сообщив, разумеется, совершенно иную причину, отчего нам так захотелось в Ошлобень.

После обеда мы выехали. Жара без всякого преувеличения заслуживала высокопарного эпитета «тропическая». Слабый ветерок, догонявший коляску, дарил нас не прохладой, а пылью, задумав превратить в серые привидения. Несколько мух, действуя, бог знает почему, вопреки всем законам природы, сопровождали нас даже тогда, когда летели встречь нашей коляске, отдыхая то на носу госпожи М., то Аделы, но чаще всего на моем, как наиболее обширном и выдающемся. Были и другие, более серьезные сложности. Сидя лицом к лицу с дамами в коляске еще более тесной, чем тележка дядюшки Василе, нужно было глядеть по крайней мере в четыре глаза, чтобы не задеть моих спутниц и не дымить им в лицо. Этот дым, тупой и упрямый, не будучи живым существом, досаждал мне куда более жестоко, чем любое живое и злонамеренное создание. В какую бы сторону я ни поворачивался, он мгновенно менял направление и с невообразимым упорством возвращался, норовя попасть в больные глаза госпожи М. или затмить небесную голубизну Аделиных глаз. В конце концов, не докурив, я выбросил папиросу.

Старая коляска дребезжала, и весьма громко. Все, на что бы мы ни смотрели, устремлялось назад — близкое быстро, далекое — медленнее, все, вплоть до холмов, которые неподвижно стояли на месте, но в конце концов тоже оказывались позади.

Когда возчик остановился поправить упряжь, остановилось разом и все вокруг. И вместо дребезжанья — звенящая тишина. Я хотел немного размяться и выпрыгнул из коляски, теперь все вокруг меня застыло неподвижно на месте, и единственным двигающимся предметом среди всей этой неподвижности оказался я.

Вышли из коляски и дамы. Госпожа М. степенно прохаживалась неподалеку от коляски, Адела с присущей юным годам резвостью принялась рвать цветы, нетерпеливо поглядывая на нашего автомедона, что с кропотливостью ювелира охорашивал лошадей, заплетая гриву одной из них в косички, расхваливая «прекрасные глаза и благородный храп» другой.

Награждая себя за вынужденный теснотой брички пост, я с величайшим наслаждением, словно школьник на перемене, выкурил подряд две папиросы к крайнему изумлению и негодованию Аделы.

— Ах, вот как! И это после обещания курить поменьше!

Я пропустил выговор мимо ушей. Не мог же я сказать прямо и откровенно, что возмещаю ущерб, нанесенный наслаждению никотином ее прекрасными глазами.

Мы снова пустились в путь, и замершая было реальность взяла реванш и оглоушила нас с новой силой дребезжаньем коляски и безудержным мельканием перед глазами.

В ошлобеньской корчме хозяйничала — увы! — одна корчмарка. Стало быть, экскурсия наша удалась лишь наполовину, и это было огорчительно, но еще огорчительней было другое: оказывается, две недели тому назад моя творческая фантазия ждала только повода, и этим поводом послужила юная особа из ошлобеньской корчмы. Фигура у нее была безусловно редкостная. Природа славно потрудилась над скульптурными формами, но не было красоты. Была плоть, не было женщины. Сказать, что я огорчился, значило бы ничего не сказать, я пришел в ужас, представив, что Адела, потрясенная скульптурной лепкой девушки за стойкой, заподозрит меня в пристрастии к изобильному великолепию форм, чем и объяснит мое воодушевление.

Госпожа М., чуждая наших эстетских интересов, покорно ждала, опершись рукой о стойку. Адела с тонкой улыбкой посматривала по очереди то на меня, то на корчмарку. На лице корчмарки читалось естественное удивление выстроившейся перед ней молчаливой шеренгой зрителей.

Нужно было срочно объяснить причину нашего появления. Попросить три рюмки водки — для себя и для дам — я не мог. Почему-то не мог попросить и кувшина вина с тремя стаканами, чтобы распить его тут же за стойкой или за длинным столом в глубине горницы вместе с крестьянами, искоса и насмешливо поглядывавшими на нас.

— Кило маслин и дюжину бубликов, барышня.

Ничего другого в этой корчме не было. Но мне почему-то показалось этого мало, и я, видно совсем потеряв голову, попросил у очаровательно-монументальной барышни половину висевшей на гвозде каракатицы[26].

Корчмарка неуверенно подала, глядя на меня с тайным испугом.

Адела чуть ли не пулей выскочила вон, бросив меня с госпожой М., бесстрастно воплощающей саму благопристойность. Но и госпожа М. не замедлила меня оставить.

— А каракатицу вы зачем купили? — давясь от смеха, едва выговорила Адела, забившись в угол коляски и утирая слезы платочком.

Каракатица, естественно, пахла каракатицей, только очень и очень сильно. Я положил сверток под козлы. Благоухание, как и положено любой эфемерности, не ведало пределов и энергично насыщало воздух.

— Господа, да вы мне всю тележку изгадите, помилосердствуйте бога ради, — простонал возчик.

Я готов был на жертву. Но как? Выбросить сверток прямо на дорогу? Или в кукурузу? Впрочем, куда бы я ни бросил его, все равно каракатица заявит о себе, заявит непременно. Каракатица в кукурузе — событие небывалое, слух о нем взбудоражит всю окрестность, и коммерции прекрасной корчмарки будет нанесен ущерб.

В прохладном сумеречном воздухе витал неумолимый дух каракатицы.

— Надо ее закопать! — изрекла Адела, осененная гениальным прозрением.

Топориком возчика я вырыл глубокую-преглубокую могилу и опустил в нее смердящий труп. На могиле я поставил скромное надгробье — валун средней величины — и удалился с невыразимым чувством облегчения от исполненного долга.

Вечерняя тьма торопилась укутать нас поплотнее. Небесный покров уже мерцал серебром, каким украшался из ночи в ночь. Левый край его улегся на западные холмы, а правый, переливающийся и нарядный, подняли вверх горы. Прямо над нами серебряной вышивкой поблескивала Андромеда.

Вот мы и дома, и голосок Аделы ласково окликает меня из темноты:

— Mon cher maître, а завтра мы поедем любоваться второй Венерой в Ошлобень?

Адела с Сафтой варят на дворе варенье.

Я коротаю время со старшими дамами на веранде. Адела, улыбаясь, поглядывает на стеклянную западню, в которой я истомился. Сжалившись наконец, она зовет меня помогать ей скучать. Скучать ей, видно, ужасно жарко, в вырезе платья на белой коже блестят крошечные бисеринки, смущая меня и волнуя. Адела суетится, наклоняется вправо, влево, а туго подвязанный передник не устает показывать мне, как кругла ее гибкая талия. Я смешон и нелеп около летней кухни между хлопочущими женщинами, но эка важность побыть смешным и еще разок. С естественной гордостью автора Адела подносит мне блюдечко варенья на пробу. Творение ее рук! Я рассыпаюсь в похвалах и лгу, лгу — разве могу я что-нибудь понять, оценить, когда рядом со мной пышущая жаром Адела со сверкающими бисеринками на белой коже в вырезе сердечком.

Варенье сварено, и Адела решает покачаться на качелях, чтобы чуть-чуть проветриться. Качели сделали для Иленуцы: привязали к толстому суку две веревки и на них положили доску.

— Будьте добры, помогите мне раскачаться — высоко-высоко, выше всех, как в Ворничень. Помните?

Обхватив руками веревки, она пролетает мимо меня наедине со своим счастьем, шурша юбками и обдавая душистым ветром мое лицо, веки, губы. Взлетев на самый верх, она на секунду замирает, вытянувшись во весь рост в голубизне неба, зато мимо меня она проносится с головокружительной быстротой — что это как не символ? Вот и сейчас, слетев со своих головокружительных высот, она вспомнила вдруг обо мне и показала розовый острый язычок.

И уже налетавшись вдосталь:

— Пожалуйста, не качайте больше!

Ниже. Ближе. Присмирели даже шумные юбки.

И вот она спрыгнула с качелей, подошла ко мне, встала рядом: пылающие щеки, сияющие глаза, полуоткрытый в улыбке алый рот.

— Почему вы такой бледный? Устали? Ну еще бы! Теперь ведь я выросла и куда тяжелее, чем в Ворничень.

Да, тяжелее… Мне тяжелее, беспокойней, тревожней. Она выросла. Она женщина. Мои руки ощущали ее напряжение. Ее тяжесть… Ее — женщину…

Бунтую и малодушничаю.

Решился в одиночестве отправиться в Нямецкий монастырь.

Но смалодушничал и, сообщая Аделе об отъезде, сослался на множество дел, которые будто бы меня туда призывают, лишив тем самым мой геркулесов подвиг всякого смысла. А ведь задумывался он как демонстрация моей независимости и свободы.

Утро ясное. Дорога пустынная. Лошадки бегут, как им вздумается, и дядюшка Василе не понукает их, а когда займется своей цигаркой, мы и вовсе плетемся шагом. Наша неспешность, молчаливость — все под стать застывшему вокруг дремотному покою.

Слева сверкают горы, ледяная прозрачность утра будто подвела их к нам близко-близко. Складки, впадины, темно-зеленые ели, обычно едва различимые, видны с удивительной четкостью в этом словно бы отсутствующем воздухе. Смотришь вдаль, и жемчужно-серые облака на горизонте тоже кажутся горами — удивительными, невиданными, подпирающими вершинами небесный свод и своим неправдоподобием напоминающие не столько горы, сколько платоновские идеи гор. Справа пестротканым половичком убегает к далекой, укрытой легкой дымкой Молдове лощина с разбросанными там и сям деревеньками, с привычной зеленью садов, притягательными неизвестностью, и в каждой из них, будто веха, отмечающая удаленность, белеет церквушка. А над всей землей, средоточие которой наша бричка, — чудо из чудес: небо! — плотная, густая, почти осязаемая синева.

Мы потихоньку спускаемся с холма в долину, и слева растут и растут горы Варатика, а когда мы будем подниматься к Тыргу-Нямц, они опять станут маленькими. Жара мало-помалу густеет, и над полями зыбится горячий воздух, теша себя и нас обещанием миражей.

…Адела сидит сейчас, верно, на веранде в шезлонге, укрыв шалью свои широкие плечи, сложив на груди округлые руки, и наслаждается, полуопустив ресницы, яркой лазурью неба. И глаза у нее лазурь. Лазурь в лазурь, небесная и земная. Полудремотное забытье прелестной женщины с лазоревыми глазами… Неужто без насмешливых искорок?.. Что-то не верится…

Внезапное вторжение действительности спугнуло мои полудремотные видения. Гудели колокола, и звон их делался все гуще, басистее, настойчивее: мы въехали в Хумулешть. Дядюшка Василе остановился у первой же корчмы, чтобы лошадки отдохнули, объяснил он. Маленький корчмарь с морщинистым лицом сидел на галерейке в жилете и шлепанцах на босу ногу и читал вслух «Универсул»[27], громко-громко, куда громче, чем читал бы для собственного удовольствия. В доме не менее громко играли на пианино, и женский голос, очевидно, жены корчмаря, надрывно пел: «Жестокий вздох мне р-р-разр-р-рывает гр-р-рудь». Едва ли в подобной жестокости был повинен этот милейший сморчок, ему на роду было написано быть интеллектуалом и только интеллектуалом, он им и был и читал вслух энциклопедию нашей духовной жизни газету «Новый мир литературы и науки».

Но вот появилась на галерейке и «она», — крупная зрелая брюнетка в локонах, с хищным трепетным носом (идеальным для туземных сплетен и новостей), с родинкой на левой ноздре, натуральной, а может быть, и искусственной, но сделанной совершенно мастерски и способной свести с ума любого. Свежесть ее щек подчеркивали негустые бакенбарды, в ушах алели серьги, и я отдал должное жестокости вздохов, которые разрывали эту океанически-волнующуюся грудь, победоносно первенствующую среди прочих мощных чар черноокой сильфиды.

Дядюшка Василе и лошади ощутимо набрались сил: он в корчме, они у колодца, и все мы повеселели.

Вскоре мы ехали уже через Вынэторь — узкое скучное село с новыми домами, но без единого деревца, похожее на заставу у границы, полное замурзанных полуголых ребятишек с выгоревшими волосенками и вздутыми животами от болезней и травяной замы[28]. А после Вынэторь сразу — сурово молчащие горы.

Но Эрос не оставлял озанской долины: с напряженностью уверенной в добыче хищной птицы, с лицом, искаженным страстной некрасивой улыбкой, приоткрывшей острые мелкие зубы, шла босиком через поле молоденькая крестьянка с алым тюльпаном в бесцветных волосах, тощая и плоскогрудая, сверкая из-под короткого ситцевого платья голыми лодыжками. Шла к коротконогому с проседью мужичку, стоявшему возле шалаша. Мужичок стоял, не двигаясь, и улыбался. А она будто гипнотизировала его, впиваясь своими блестящими глазами в его бегающие и нерешительные. Однако фатальность, с какой ее влекло к нему, ее страстная улыбка и его щегольские котиные усы показывали с разительной убедительностью, какая пропасть отделяет этого коротконогого сатира от морщинистого интеллектуала из Хумулешть. Общим у них было только одно — они оба представляли сильный пол в долине Озаны.

Наша оглушительно дребезжащая тележка для роковой плоскогрудой женщины с голыми лодыжками пронеслась, как бесшумная тень.

Расположенный в какой-то унылой безрадостной местности Нямецкий монастырь со своими стенами, двумя — одна подле другой — церквями (почему-то от обеих веет чем-то гробовым и мрачным) и кособоким собором с большим уродливым куполом и чашей для святой воды у входа, с насупленными, будто недовольными, кельями, похож на сурового аскета-монаха, тогда как Агапия с нарядной церковью и маленькими чистыми келейками, — дом с двумястами хозяюшками, окруженный невысокими холмами, на которых можно пересчитать все елки (госпожа В. утверждала, что их ровно 518…), выглядит как добросердечная и приветливая монахиня.

Характеры обоих монастырей видны еще отчетливее летом благодаря отдыхающим. В Нямце тон задают учителя — черные сюртуки, размеренная походка, очки. В Агапии — щеголи-аристократы, настоящие и не очень, — крокет, развязная непринужденность, франко-румынский диалект.

Я отправился навестить отца Паламона, моего друга и хозяина прошлым летом. Хворый отец Паламон почти уже не встает с постели: это и есть то «дело», ради которого я отправился в Нямц. (Отговорка для собственной совести, мол-де, я лгал Аделе, но не бесстыдно.)

Отец Паламон — воплощенная добродетель древнего монашества и лицом похож на святых с монастырских стен, разве что чуть лучше их сохранился, похож он и на Костаке Конаки[29], и на греческого игумена.

Что до святых, то я опять залюбовался иконами, висящими у отца Паламона в келье, две из них меня особенно трогают: «Ад» — и в аду ощеренный змей, похожий на сказочную лошадку, заглатывает несчастных грешников. Чтобы устрашить нас окончательно ужасной судьбой отверженных, змея иконописец сделал прозрачным. И «Афон», святая гора из тридцати одинаковых, поставленных друг на друга рядами, зеленых треугольников-утесов с белыми этикетками, и деревьями, похожими на зеленую шерсть, прислоненными, словно к стене, к густой-прегустой синеве неба. Трудно и вообразить себе живопись более прерафаэлитскую и несовместимую с реальностью.

Мы по-братски разделили с отцом Паламоном скромную монастырскую трапезу — уклеек, жаренных в кукурузном масле с душистыми травами.

Из злого любопытства я отправился с визитом и к Тимотину. Невзрачность редко когда кажется пленительной, но госпожа Женни меня пленила, оказавшись совсем иной, нежели та госпожа Тимотин, что тремя неделями раньше проезжала через Бэлцетешть. Тимотин меня встретил с неподдельной, хоть и суховатой радостью — математик и есть математик, — и, извинившись, оставил одного. Я понял, что он уговаривает супругу осчастливить меня своим появлением.

Она вошла, напряженная, угловатая, неловкая. То, что мне показалось затаенной враждебностью, оказалось застенчивостью. Тонкая, стройная, как подросток, в черном глухом платье, скупо показывающем кисти рук, шею и носки туфель, гладко и просто причесанная, она все будто волновалась, нервно постукивала ножкой и безотчетно охорашивалась, приглаживая то волосы, то юбку из болезненной боязни малейшего непорядка. Ее тонкие подвижные пальцы красноречиво свидетельствовали об утонченности нервной натуры, вечно взволнованной, волнующей и женственной.

В лице, пожалуй, ничего красивого, кроме разве что глаз — необыкновенно живых и блестящих. Но она из тех женщин, которым и красота не нужна.

Я попросил показать мне детишек, но интересовали меня не они, а она, — мне хотелось увидеть, какова она с ними, чтобы лучше понять ее. Их позвали ненадолго в гостиную и снова отослали играть к няне. Ухоженные, аккуратные детки свидетельствуют о ее материнском усердии, однако непродолжительность их визита говорит яснее ясного, что мама не считает нужным докучать гостю своими обожаемыми отпрысками, что она не сосредоточена на них целиком и полностью, а значит, чувствует себя не только мамой.

Внимательность, смущение и невольное кокетство в обхождении с Тимотином свидетельствуют, что она до сих пор влюблена в своего мужа.

Записной волокита не увлечется этой невзрачной худышкой, но своим темпераментом она способна возбудить истинную страсть.

Женственность — agitat molem[30]. Десятилетняя девочка, существо бесполое, безликое, неприметное, состоящее из прямых, а то и острых углов, с ножками-спичками, нескладная и неуклюжая, в пятнадцать делается вдруг необыкновенно привлекательной, неведомо откуда взявшейся округлой мягкостью движений, да и не только движений, — дразнящей неопределенностью полувзрослой фигурки, полувзрослыми платьями, застенчивостью, влекущей непреодолимей бойкости, словом, тем, о чем мы никогда не думаем, говоря «красавица». Зато о красавицах мы частенько говорим: «Холодна как лед», а еще чаще — «без изюминки», подразумевая, что им недостает женственности, той самой пресловутой женственности, благодаря которой худенькая, неловкая девушка влечет к себе как магнит. Любовь к женственной женщине нередко становится своего рода безумием, и мужчина ради нее готов чуть ли не на преступление, распоряжается им не эстетика, а биология, и в народе верят, что без присухи не обошлось.

Мне захотелось узнать госпожу Тимотин поближе. Из совершенно бескорыстного любопытства я желал узнать, прав я или не прав. В бескорыстного и отвлеченного созерцателя всех живущих на свете женщин превратила меня Адела! И мое отвлеченное созерцание подтвердило, что ни пластика, ни цветовая гамма, ни скульптурная лепка госпожи Тимотин не в моем вкусе, а вкусу моему как-никак уже сорок лет.

Мы болтали, шутили, то плоско, то остроумно, и госпожа Тимотин согревала нашу беседу теплым сиянием глаз, излучавших участие и веселость.

Но пора и честь знать. Я поднялся и стал прощаться. Пораженная будто громом госпожа Тимотин пролепетала тихо и умоляюще: «Нику!» И Тимотин со свойственной ему скупой отчетливостью передал словами смятенные чувства своей жены: уход мой преждевременен, поскольку я непременно должен с ними отужинать.

«Вы не вправе лишить нас этого удовольствия», — добавила госпожа Женни и, не дожидаясь от меня резонов (впрочем, вряд ли слишком убедительных), мешающих мне принять их лестное предложение, подошла ко мне и отобрала шляпу с кокетливой и дружелюбной властностью, и я почувствовал вдруг, что мы с ней куда лучше понимаем друг друга, чем со старинным моим приятелем Тимотином.

Праздный покой медлительного послеобеденного времени располагал к разговорам и сентиментальности. Тимотин упомянул о гимназии, и потекли гимназические воспоминания. Конечно, ни учитель греческого, человек со странностями и всегда под шафе, который невозмутимо и уверенно выкликал по журналу «Полкан» вместо «Балабан», «Страшила» вместо «Стракилу» и так от «а» до «я», именуя нашего однокашника-аристократа с аккуратно напомаженным пробором Марицей с Ветряка («Ветряной Мельницей» назывался аристократический квартал нашего города); ни учитель химии, после каждого слова вставлявший «ну… это…», ни знаменитое происшествие, когда в первый и последний раз в своей жизни мы любовались в дверную щель сияющим оборудованием физического кабинета, а сторож, оскорбленный неслыханной нашей дерзостью («Куды вытаращились-то?!»), прогнал нас, не обладали для госпожи Женни той осязаемой реальностью, какой обладали для нас с Тимотином. И все же благодаря живому воображению и чувству юмора госпожа Женни веселилась не меньше нас — она чуть не плакала от смеха, широко раскрыв свои блестящие глаза, откинув голову и раздувая трепещущие ноздри (чем не миг страсти — темперамент сказывается, что бы человек ни делал: нет, я в своих предположениях не ошибся).

Вспомнили мы с Тимотином и учителя математики, «наставника юношества», который три месяца складывал, вычитал, умножал, делил «а» на «в» у доски, так ни разу к нам и не обернувшись, а мы за его спиной дулись в карты, читали дурацкие романы, сочиняли стихи и прозу разным барышням, — как вдруг певучий голосок с веранды сообщил: «Вам почта!», и в проеме двери появилась очаровательная смуглая девочка, с головой, может быть, чуть великоватой для хрупкого туловища, и с необыкновенно милыми застенчивыми, ласковыми глазами и курносым носиком. «Господин Кодреску, позвольте вам представить мою кузину, госпожу Матильду Иоан».

Госпожа? Ни на миг не усомнился бы, что это розыгрыш, если бы не знал наверняка, что госпожа Тимотин не способна на розыгрыши.

Обращение «госпожа» мало подходило этой темноволосой девочке-смуглянке, зато имя Матильда Иоан уживалось с ней как нельзя лучше: миниатюрная женщина, застенчивая и приветливая, с пышными тяжелыми волосами могла быть только Матильдой, а гибкий стройный подросток с непомерно длинными руками и ногами, разумеется, Иоаном.

В бежевом платье и бежевой же или, вернее, коричневой косынке на плечах, она словно легкая птичка впорхнула в комнату, заметалась, будто отыскивая в ней что-то и о чем-то спрашивая наивным мелодичным голоском госпожу Тимотин, и вдруг умолкла и уставилась на нее с обожанием.

Госпожа Матильда Иоан очень торопилась. Торопилась и беспокоилась. Она оставила своего малыша на служанку. Потом я узнал, что у госпожи Матильды есть еще восьмилетний сын.

Госпожа Матильда Иоан подала нам с Тимотином руку, обняла госпожу Женни, расцеловала ее и украдкой коснулась губами даже запястья, потом на своих долгих, как у бегающих птиц, ногах, предназначенных для долгих дорог, быстро-быстро добежала до порога и, пропев мелодично: «До свидания», исчезла за дверью, — комната сразу стала и просторней, и холодней.

Адела, ненадолго покинувшая меня, вновь завладела мной еще полновластней и чуть ли не до болезненности ощутимо, словно торопилась наверстать упущенное, — не так ли в утреннем сне, перед пробуждением, нам тоже, бывает, дается миг свободы, прежде чем полновластная действительность опять завладеет нами. Подобное бегство на волю от тиранически владеющей эмоции, когда внезапно ощущаешь, что внутренняя сосредоточенность рассеялась, доводилось испытать мне и тогда, когда я был уверен, что, экспериментируя, привил себе нечаянно смертельную болезнь и ждал две недели развязки. Надо полагать, что ни страх смерти, ни желание женщины никогда не оставляют нас окончательно. Они время от времени уходят в подсознание, чтобы расслабиться и набраться сил, а отдохнувшее от них сознание делается только чувствительней и восприимчивей к ним.

Вновь одержимый Аделой, я, и говоря, и слушая, что говорят мне, мыслями и чувствами был занят только ею, осенившей голубым светом своих глаз светлое поле моего сознания.

Назавтра был большой храмовый праздник, и, пока мы ужинали, кто-то не менее четверти часа кряду беспрерывно колотил в било, рассыпая сухую, деревянную дробь. Потом густым басовитым звоном колоколов монахи принялись печалиться о бренности земной жизни.

Я собирался уже уходить, когда в гостиную опять впорхнула госпожа Матильда («Я пришла позвать вас на прогулку», — сказала она, просительно обводя нас своими робкими, добрыми глазами). С ней была высокая темноволосая девушка, как оказалось, сестра госпожи Матильды. Она загадочно чему-то улыбалась и так и не согласилась сесть, а только подержалась за спинку предложенного стула.

Следом за ними вошел молодой человек, муж госпожи Матильды, и я вновь почувствовал, что не ошибся в своих предположениях: его взгляд, обращенный на госпожу Тимотин, был полон робкой и рабской преданности. Понял я, что она об этом знает (она, я и больше никто), что свыклась с этим молчаливым и страстным обожанием, что принимает его, не отвечая, но и не упрекая, — нелегкий крест, достойный настоящей женщины. Тимотин, паря в своих математических эмпиреях, знать не знает подобных сложностей, хотя только они и придают жизни цену.

Госпожа Тимотин решила снабдить меня всем, что только может понадобиться на протяжении трех часов пути. Осведомилась, есть ли у меня спички, собралась дать мне плед на случай, если вдруг похолодает, вручила бутылку с водой и кое-что от ужина, чтобы я мог подкрепить свои силы в дороге, хотя и видно было, что для этого ей потребовалось собрать все свое мужество. Отказываться я не смел, хотя прекрасно знал, что ничего из этого мне не понадобится.

Прощаясь, она протянула мне руку, я склонился, чтобы поцеловать ее. «Нет! Нет! — возразила она. — Мы теперь друзья, и я могу просить вас не оказывать мне такого рода любезностей. С чужими — тут уж ничего не поделаешь!» Я вспомнил сквозившее в ней неодобрение, когда поцеловал ей руку при знакомстве, но тогда я счел его застенчивостью. Она права, целование рук — знак совершенно иной привязанности, а женщина — всегда женщина до кончиков ногтей. Женни Тимотин крепко, по-мужски пожала мне руку, и в голосе и во взгляде ее было столько тепла, что я привязался к ней еще больше. Она была так мила, что, несмотря на свою некрасивость, показалась мне красавицей! Какое это все-таки отдохновение, какая свобода души и сердца — пленяться женщиной и не испытывать ни тени желания.

Была уже ночь, когда я наконец уехал. Глухая, темная ночь, которой не докучали своим еретическим вмешательством фонари. К слову сказать, фонари здесь бродячие, у каждого свой. Большинство отдыхающих мечтательно блуждает в потемках, и мечтают они не свалиться в канаву: это и есть здешняя вечерняя прогулка.

Думал я об Аделе, томительно и печально: наступал час, когда я мог бы быть с нею вместе, сидеть подле нее. И вдруг смешная по своей наивности мысль затопила меня волной восторга, похожего на восторг полета во сне: каждый поворот колеса, каждое оставшееся позади дерево приближают меня к Аделе! Томило меня и чувство вины, мне уже казалось, что я изменял Аделе с Тимотинами, с госпожой Женни, Матильдой Иоан, ее загадочно улыбающейся сестрой.

На околице Брэниште горел огромный костер, и сидящий возле него мужик — косарь или караульщик, только чего? — огородов или традиций, — готовясь отойти ко сну, сидел полуголый и, держа рубаху на коленях, плавными, размеренными взмахами руки с царственной щедростью приносил в жертву огню объекты своих энтомологических изысканий.

Лес будто весь звенел бубенцами, и фонарь на оглобле нашей брички — один-единственный из экономии, а не потому, что другой разбился, как уверяет меня дядюшка Василе, — выхватывал из тьмы, словно из пропасти, корни дубов, а иногда огромный валун, который проплывал мимо нас странным и загадочным чудищем.

Мы выехали на равнину и утонули во тьме — бездонной тьме черно-синего звездного неба. Когда на небе луна, она как-то ближе к грешной земле. Возле моста через Озану дядюшка Василе остановился. Нужно было передохнуть, напоить коней, отругать их за то, что тянутся к одному ведру, дать им сенца, украденного дорогой, свернуть наконец цигарку, всласть позевать, посвистеть, посидеть, развалясь на сиденье брички, да и мало ли еще чего… С Хэлэуки веяло прохладой, которая только обещала превратиться в ветер. Озана, шурша и вздыхая, мыла и перемывала белую гальку, и различить ее в потемках можно было лишь по дрожащим неровным пятнам — серебру размытых водой звезд. Над верхушками елей по холмам мерцали там и здесь золотые точки.

— Ну, господа! Поехали?

Множественное число показалось мне откровенным излишеством.

В Вынэторь ни одного светящегося окошка. В Хумулештской корчме народ уже празднует завтрашний праздник, но корчмарша не поет, видно, ей не до этого. Еще минута, и мы опять среди полуночной тишины полей. Ночь ширится и надвигается на нас, глядя горящими над горизонтом холодными глазами звезд. Чем-то недобрым веет от небесной вечности. Но впереди Бэлцетешть и Адела с прямыми плечами, белыми округлыми руками и гибкой талией, она сильнее этого могильно-мрачного холода. Когда мы добрались до дому, в Аделином окне было темно. А над ее садом, отливая алым, будто капелька крови бурно колотящегося сердца, мерцала звезда-сумасбродка.

— Вы вернулись? Ну и как? Хорошо съездили?

И не дожидаясь ответа:

— А знаете, мне ведь вас недоставало, — тоном, который яснее ясного говорил: «Никогда бы не подумала, что замечу ваше отсутствие».

Демон гордыни заговорил во мне или змей-искуситель, только я принялся восторженно расхваливать госпожу Тимотин: утонченная, изысканная, чувствительная, словом, возвел в перл создания и прибавил:

— Муж не стоит ее, он не в силах ее оценить.

— А знаете, мне ее жаль…

Это «а знаете» было ничуть не лучше первого. Но очень тепло, по-дружески прозвучало:

— Я рада, что вы так хорошо съездили. Кстати, когда вы поедете в Агапию, то…

— А Агапию? А в Агапию зачем?

— Как? Разве вы не хотите осмотреть и Агапию?

При чем тут Агапия, ведь я ездил в Нямц по делам!

— А я-то думала, на экскурсию… Как же это я позабыла. Да, да, теперь припоминаю. Вы сказали, что у вас там дела. Вот беспамятная, подумала, наконец-то вы начали ездить на экскурсии, и хотела даже попросить вас об одном одолжении. Идемте в дом, а то мама одна, она неважно себя чувствует.

Сидя в гостиной, я рассказывал бледной, страдающей мигренью госпоже М. о Нямецком монастыре, а Адела, наклонившись над пяльцами, трудилась, не поднимая головы. Время от времени я ловил на себе ее взгляд из-под полуопущенных ресниц, порой она вставляла словечко.

Когда я собрался уходить, она как всегда проводила меня до калитки и, провожая, все расхваливала погоду, «великолепную, дивную, просто замечательную». Все мои хитрости для нее шиты белыми нитками, и она с лихвой отплатила мне за них, не позабыв и про экскурсии, которые, если уж на то пошло, пострадали из-за нее одной.

Но поведение ее непонятно: если я небезразличен ей, она должна бы сердиться или обижаться, а если безразличен, то к чему ее колкости.

Сегодня уехали из Бэлцетешть Хаим Дувид с госпожой Сабиной.

Я встретил их после полудня, они ехали в дребезжащей, расхлябанной тележке, в ногах у них стоял чемодан из порыжелой парусины. Я позволил себе остановить мужичка, правившего тележкой, мне хотелось с ними проститься. Хаим Дувид как всегда воплощенная корректность, госпожа Сабина, расчувствовавшись, всплакнула. Я полагаю, сожалела она обо всем сразу: о квартире, о хозяевах, о Бэлцетешть и, возможно, даже обо мне.

— Пожелайте счастья вашей племяннице! (Узнав, что мы не живем одним домом, она перевела Аделу из сестер в племянницы.) Краше девушки во всей Молдове не найти, пошли ей бог радости и здоровья!

Мужичок хлестнул лошадей, и тележка покатила, грохоча куда громче, чем можно было ожидать от такого утлого экипажа.

Я пытался утешить госпожу Сабину, обещая навестить ее в качестве доктора, проезжая через Пашкань. Она авансом расплатилась со мной потоком благодарностей, слез и чудесным взглядом самых добрых в мире глаз.

Солнце, зной. Жара невыносимая, удушающая, свет слепит и режет глаза. На галерейках вдоль всей улицы сидят, развалившись, мужчины, без пиджаков, ничуть не смущаясь проходящих дам, а уж собственного семейства и подавно. Телесная потребность кажется им чем-то вроде священного права. Подтяжки, похожие на лошадиную сбрую, делают их неряшливость и вовсе неприличной.

Адела в комнате, стоит в уголке, прислонившись к белой кафельной печке, на ней белое батистовое платье, и похожа она на статую. Ее белоснежность, мраморное спокойствие и прохладное мерцание голубых глаз погасили во мне все чувства, кроме восхищения. Западня, достигнув совершенства, перестала быть западней и отпускала на свободу. Мания самоанализа мне не изменила, и я с восторгом поздравил себя, что могу находиться рядом с Аделой и спокойно ее созерцать. Но вот она подошла к столу за платком, и я опять оказался в плену. Эстетические восторги — увы! — недолговечны. Иначе восхищение красотой стало бы противоядием против любви, но красота по-прежнему служит женщине.

Адела прошлась со мной по улице, заслоняясь от солнца маленьким зонтиком. Рука с зонтиком была согнута, и весьма соблазнительно: приподнявшийся рукав обнажал ослепительной белизны округлость, а солнечный свет и белая дорожная пыль вынуждали Аделу щуриться, сблизившись, ее ресницы казались длинными-длинными. Смотрела она будто издалека, будто из глубинных глубин самой себя.

…Но как бы там ни было, если хорошенько подумать, ведь и она всего-навсего человек!

Бессонница, расходившееся воображение.

Одна за другой начинают щебетать ласточки: занимается день… Еще три часа, и я увижу ее, такую утренне юную… Мы все вместе едем в Варатик.

Утро, и я дожидаюсь на веранде, пока она оденется. Она рядом, за опущенной до полу шторой, в нескольких шагах от меня. Шорохи, скрип ящиков, дверцы гардероба сообщают мне о ее одевании. Я присутствую при нем на слух.

Через четверть часа она появилась на веранде.

— Какая же я соня! Вы давно ждете?

— Да… Нет, всего несколько минут.

Она вышла ко мне прямо из спальни, и лицо у нее еще слегка заспанное, я целую ей руку и чувствую собственную неслыханную дерзость…

Смута моя мало-помалу прояснилась, и я разглядел стоящее передо мной чудо — удивительную и необыкновенную Аделу в розовом платье.

Как-то я сказал ей, что на темной зелени елей смотрелось бы алое. Неужели она вспомнила об этом и, не решившись на алое, оделась в розовое, отправляясь путешествовать в горы Варатика? А если и в самом деле вспомнила, то оделась так для чего? — чтобы сделать мне приятное или окончательно свести с ума.

В розовом платье Адела казалась еще выше, а жизнь, переполняющая ее, казалась еще ярче и полнокровней.

Сидеть ей захотелось непременно на козлах, и когда, забираясь на них, она поставила ножку на колесо, платье, раскрывшись веером, слегка приподнялось над высоким ботинком, и на черной сетке чулка перламутровым бликом проступила белоснежная округлость.

По-ребячески гордая своим самым высоким местом в коляске, она розовела чудесным живым цветком в неяркой голубизне утреннего неба.

— Поехали, барин! Припозднились уже!

И впрямь пора. Я как-то позабыл, что нам еще надо и ехать. И занял свое место в обществе пожилых дам, скромно примостившись на переднем сиденье, чувствуя себя вроде породистой собачки, которую вывозят на прогулку. Но, к счастью, недолго: Адела то и дело справлялась у меня то об одной горе, то о другой, и, сочтя это достаточным предлогом, чтобы быть с ней рядом, я извинился перед дамами, встал и ехал, глядя на дорогу из-за ее плеча и спины сидящего с ней рядом кучера.

Слева от нас, не отставая ни на шаг, полз, распластавшись по земле, черный и страшный призрак, в котором, присмотревшись, можно было узнать коляску, лошадей, возницу, коану Анику. А самым бесформенным, огромным, странным пятном были мы с Аделой. Эта наша общая тень, тащившаяся по пыльной дороге, умилила меня до слез. Ветер играл золотыми прядками на шее Аделы, свертывал и распускал концы ее вуали, дерзко и безнаказанно гладя меня по лицу. И Адела была заодно с дерзким ветром. Глаза поощряли его дерзость, насмешливо посматривая на меня. «Быстротекущее» время и впрямь текло очень быстро, и вот Варатик уже выбегал нам навстречу вместе с белым березовым лесом.

С внезапным чувством нереальности реального, — оно всегда возникает, если спустя много лет видишь все на своих местах, — я смотрел на лесок перед речкой, на речку перед монастырем, на монастырские ворота и на монастырскую гостиницу. На своем месте — у самого села и словно бы у него в рабстве — осталась и гора Филиор, маленькая-премаленькая, но вообразившая себя огромной-преогромной, лесистой и скалистой.

Я помогал моим дамам выбраться из коляски, — зрелище достойное, чтобы им полюбовались все сбежавшиеся, — так невыразимо медлительны и так очаровательно неуклюжи были обе пожилые дамы. Адела, белкой перескочившая в коляску, стоило нам только подъехать к монастырю, уже выпрыгнула на землю, лишив меня последней возможности приобрести хоть какой-то авторитет в глазах столпившихся и посмеивающихся зевак. Изменница! Она и сама замешалась в толпу, и наблюдала мои доблестные рыцарские подвиги — восхитительная и несравненная — из-под своего маленького розового зонтика.

Матушка-экономка монастырской гостиницы, с которой я не виделся добрый десяток лет, женщина под пятьдесят, крепкая, мужеподобная, с пронзительным взглядом и язвительным язычком, не щадившим ни ближнего, ни дальнего, проницательно глянула на меня и спросила низким басом, уж не тот ли я… Я поторопился назваться. «Ну здравствуй, здравствуй, а ты все такой же молодец, как и двадцать лет назад…» Я ответил ей такой же любезностью — слабое, прямо скажем, утешение — и представил моих спутниц.

Матушка взяла Аделу за руку, повернула к нам лицом и похвалила на свойственный ей лад: «Глазища-то, глазища, того и гляди, сглазят!» Адела сконфузилась, вспыхнула и стала совсем как девочка.

По обычному для этого монастыря гостеприимству, благодаря моим привилегиям старинного друга, а на деле, конечно же, из-за одних лишь прекрасных Аделиных глаз, матушка-экономка принимала нас, словно епархиальную ревизию: и обед, и ужин превращены были в роскошные пиршества, на которых она сама председательствовала с таким воодушевлением, какого я и не подозревал в ней. Что и говорить, матушка-экономка влюбилась в Аделу, да и немудрено.

После малинового варенья и кофе с ромом (Аделе матушка-экономка поднесла из собственных ручек, так что ей ничего не оставалось, как выпить) старшие дамы отправились осматривать достопримечательности монастыря и его хозяйство, а мы с Аделой решили «махнуть», как говорится в здешних местах, на Филиор.

Мимо келий, мимо достославной корчмы Икима, вдоль по деревенской улице и, наконец, по кривым и путаным тропкам добрались мы до вершины горы, куда темным мыском взбегал и еловый лес. И спустя пять минут уже сидели в его тени.

Внизу вилась долина Филиоары, украшенная, словно причудливыми букетами, купами деревьев. Вдалеке за Озаной синели цепочкой горы и серела на утесе над пропастью мрачная Нямецкая крепость. Справа от нее зеленели тополя и белел городок Тыргу-Нямц. А за ним холм Боштей, невысокий, пологий, доверху расчерченный пахотными полосками, точь-в-точь деревенский половик. Перед нами, отгораживая нас от остальной Молдовы, темнел холм Пашкань, а за ним голой прозой тянулась степь с грязными и бедными человеческими селеньями. Дремучие леса Грумэзешта чернели справа. А на юге грустили одинокие вершины Хорэицы, повитые туманом.

Утихомирив немилосердно колючую траву с помощью разостланного плаща, мы сидели и смотрели вдаль. Вокруг, суля засуху, стрекотали кузнечики: те, что поближе — назойливо и заносчиво, те, что подальше — негромко и таинственно, — так шуршит грустная сухая трава. К их оркестру ненадолго присоединился дробный стук невидимой повозки, проезжавшей по дороге внизу.

Еще в прошлый раз, чуть ли не на этом самом месте, я открыл чудесное средство преображать мир, — прижмешься щекой к земле, и все вокруг меняется, превращаясь в убегающую вдаль пеструю переливчатую ленту. Адела усовершенствовала мое изобретение маленькой подзорной трубой из беленьких сложенных ладошек.

Но только я вскочил на ноги, как все краски разом поблекли, потускнели, выцвели. Честно говоря, я вообще уже больше ничего не видел вокруг себя, потому что смотрел на одну Аделу, которая никак не желала расстаться с открывшимся ей невероятным зрелищем.

В облаке золотых волос, с прижатыми к груди руками, с раскрывшимся веером платья, вся розовая на темном фоне плаща, она была сама красота, живая и теплая.

Наконец насмотрелась и Адела, подала мне руку, рывок — и она уже на ногах, гибкая и стремительная, лицо ее расцвело возле моего лица, распахнулись глаза навстречу моим, губы приоткрылись в счастливой полуулыбке. Улыбку сменила серьезность. Глаза обратились внутрь себя. Минутное молчание тянулось вечность. И наконец:

— Пойдемте. Поздно уже…

Мы спускались вниз молча, брели наугад — то по тропинке, то прямо по высокой траве, и трава мешала ей идти и мяла ровные складки платья.

Возле самой деревни дорогу нам преградило кукурузное поле, и, пробираясь через него, мы с Аделой разошлись. Теперь я видел ее со стороны, — с высоко поднятой головой она словно бы парила, словно победно плыла над высокими зелеными стеблями в знойном слепящем воздухе яркого полудня. Но вот мы выбрались из кукурузных зарослей, и она снова была рядом со мной, — теперь я любовался плавными движениями ее гибкого тела, прижатыми локтями и кистями, вольно следующими такту быстрых шагов, ее стремительностью стройного подростка.

У околицы Адела надела соломенную, отделанную розовым кружевом шляпку, и мы не спеша двинулись по узкой улочке. На галерейке молоденькая монахиня угощала обедом офицера, совсем еще не старого, с которым, судя по всему, была в самых приятельских отношениях.

— Офицер у монахини?! — изумилась Адела.

Она не знала здешних обычаев. Нет на свете женщин свободнее замурованных и заживо погребенных монашек. Если в мире одинокая девушка или молодая вдова сдаст комнату военному, общество ей этого не простит, и несчастная подвергнется остракизму. В монастыре же это дело самое обыденное, ибо хозяйка исполняет заповедь: приюти гостя под своим кровом.

Мой этико-социологический экскурс Адела заключила снисходительно-ироническим восклицанием: «Ах, они бедняжечки!»

Нас уже ждали с обедом и накрыли отдельный стол, однако матушка-экономка попросила позволения, «если мы только не возражаем», посадить к нам еще одного гостя, «старинного своего знакомого» господина Димитриу — известного путешественника. Господин Димитриу оказался тучным мужчиной лет шестидесяти с лицом старого сатира, жиденькой бородкой и зелеными смеющимися глазками-щелочками. Шляпа на нем была величиной с тележное колесо, задрапирован он был в необъятный плащ, из-под которого торчали ярко-красные шерстяные гетры, обильно заляпанные грязью и жирными пятнами.

Благодаря его живости, куртуазным манерам времен сорок восьмого года[31] и затейливому, несколько педантичному острословию, мы сразу же почувствовали себя с ним легко и непринужденно, словно были век знакомы.

С дамами этот грузный сатир был обворожительно галантен и предупредителен. Ухаживал он за госпожой М. и госпожой Аникой, за Аделой и за матушкой-экономкой и для каждой умел найти особый тон и подходящие слова, подобранные на удивление чутко и верно. Его старомодное витиеватое красноречие с умолчаниями и эвфемизмами было исполнено изысканного обаяния. Говоря с матушкой-экономкой, он отпускал весьма недвусмысленные двусмыслицы по поводу монашеских обетов и запретов, и матушка ни разу не осталась у него в долгу. Оседлав своего конька, украсив его цитатами из Священного писания, она проехалась, и не раз, по тем из мирян, которые ни в чем себе не отказывают.

Сразу же после кофе, которое матушка поднесла господину Димитриу в большой чашке, а он уже самостоятельно, и не один раз, доливал ромом, сей любезный кавалер со свойственным ему старосветским изяществом расцеловал дамам ручки, не обойдя и монахиню, потом чуть было не оторвал руку мне и в сопровождении матушки выплыл из комнаты, грузный и стремительный, — он торопился в Секу.

Адела объявила, что влюбилась в него без памяти, что нарисует его портрет и обязательно ему перешлет. Угомонилась она только после того, как матушка, вернувшись, познакомила нас вкратце с жизнеописанием этого немолодого уже рыцаря, живописуя его преимущественно в плане нравственном и прибегая ко всяческим ужимкам, умолчаниям и намекам. Из этой скорее разыгранной, нежели рассказанной биографии наглядно явствовало, что сатир не изменял лишь себе — ни в юности, ни в старости.

Разговор не смолкал и делался все оживленней, однако Аделе не терпелось отправиться на Цыганский лужок, который я до этого расхваливал сверх всякой меры, а теперь уже сомневался, так ли он хорош, и не преувеличил ли я его красоты ради красоты стиля.

Я прихватил плащ, шаль для Аделы, и мы отправились. Ее шаль нес я. Она мне ее доверила. Доверила крошечную, эфемерную частичку себя — мягкую шаль, что столько раз дышала ее теплом…

Шляпку Адела оставила у матушки и повязалась по-деревенски синим шелковым платком. Господи, до чего она была хороша, до чего соблазнительна в этом небесном, с искусной небрежностью повязанном тюрбане! Мне почему-то казалось, что повязалась она так ради меня, для меня, в знак какого-то особого дружеского доверия и суля нечто большее.

Проселочной дороге, гладкой, покойной и прозаичной, мы предпочли змеистую тропку вдоль ручья, скользкую и извилистую, сбегающую то вниз, к самой воде, то карабкающуюся вверх.

Кругом — ни души. Адела подала мне руку и не отнимала ее, дразня, сама того не подозревая, мое безумие. Наклонившись, она швыряла в ручей камешки и, когда не говорила, напевала, тихо-тихо, словно бы для одной себя, — а может быть, все-таки и для меня тоже, — и казалось, что она не поет, а выдыхает свои немудреные песенки. Ритм нашей прогулке задавала тоже она. Пробежав вперед и усевшись на бережок, она объявляла привал, и тогда становилось вдруг слышно наивное лепетанье ручья, узенькими струйками обнимавшего серые валуны. И, так же неожиданно вскочив, подавала сигнал двигаться дальше. Стремительная торжествующая жизнь переполняла ее. И глаза мои, и душа были полны ее жизнью.

Слева от тропки расположились квадратом скамейки со столиком посередине. Адела тотчас окрестила их маленькой гостиной и решила здесь устроить привал. Только мы расположились в ней, как к нам постучались, и мы отыскали гостя: вверх и вниз по стволу сосны сновал деловитый дятел, не обращая на нас ни малейшего внимания. Ветер гулял по вершинам и шумел, как дождь. Но дождь этот был золотым, и его косые дымные струи низвергались на скамьи, стол, косынку, платье и руки Аделы подвижными яркими бликами.

Тишина томила своей ощутимостью, и Адела, прижавшись грудью к краю стола, исподлобья смотрела на меня бессмысленно-радостным взглядом. Темная стена елок и нежно-розовое пятно платья, синева платка и разгоревшееся от ходьбы лицо с алыми полураскрытыми губами и синевой глаз, — с отчетливостью галлюцинации я видел Аделу цветком — тропическим цветком джунглей, завораживающим, хмельным и губительным.

— Вы замечтались, mon cher maître, о чем?

— Ни о чем. Об ослепительном и великолепном цветке, когда-то виденном мной в книге, но цветет он — увы! — лишь один-единственный раз в столетие.

— И растет он, наверно, тоже только в книгах?.. Пойдемте-ка лучше. Дайте мне, пожалуйста, руку.

И мы пошли — по круто берущей вверх тропинке, оплетенной щупальцами корней-спрутов. Аделу нет-нет да и подводил коварный французский каблук, и, оступаясь, она судорожно вцеплялась в мою руку, с доверчивостью деля на двоих необходимое усилие.

Мы были уже высоко, где-то неподалеку от поляны. Внизу сбивчиво лепетал ручеек. Блаженное смятение теснило мне сердце. Неопределенность наших отношений так мучительно-радостно заставляла меня постоянно думать о них, я так пристально следил за малейшим оттенком, нюансом, поворотом, что эта вечно убегающая от меня женщина была мне дороже и драгоценней возлюбленной, которую я вел бы рядом с собой, обняв за талию. И скажи мне она сейчас то единственное заветное слово, позволь прикосновением удостовериться в реальности моей мечты, я пожалел бы об отнятом уже навсегда остро-мучительном наслаждении. Этому болезненному очарованию невольно поддалась и Адела. Все ощутимее прижимаясь к моей руке, она молчала и, не поворачивая ко мне головы, лишь изредка косилась на меня уголком голубого глаза.

Тропинка вдруг раздалась и превратилась в аллею или, вернее, темный еловый туннель, в конце которого царственно сияла поляна. На поляне — никого, кроме лета, что дышало дремотно и сладко в объятьях елового бора, огородившего это солнечное царство темной зубчатой стеной. Никого, Только мы и таинственная жизнь земли, камней, трав, — три бабочки, гоняясь друг за другом, столкнулись из озорства и опять разлетелись в разные стороны, ослепительно яркие и ничтожно маленькие среди горнего сурового величия. Внизу виднелась долина, окаймленная похожими на голубые облака горами, которые уходят за горизонт и там отгораживают Молдову от далекого Серета[32].

В причудливом беспорядке лесов, гор и долин отыскали мы наш крошечный Бэлцетешть. Окруженный огромным темным лесом, сверкая горсточкой островерхих крыш, он казался сказочным городком из табакерки. Рука Аделы доверчиво замерла в моей, будто ища защиты. Может, и она чувствовала то же, что и я, а мне перед этим прекрасным и величавым равнодушием хотелось тепла и человеческой близости.

Как и в Тыргу-Нямц, исполнившись дерзостной отваги, мы решили добраться до вершины.

Передохнув, мы остановились у родника, бегущего по выдолбленной половинке ствола, и напились воды из моего складного стаканчика. Первой пила Адела. Напившись, наполнила стаканчик водой, выплеснула, наполнила снова и протянула мне. Разумеется, так поступать и должно, так диктуют правила гигиены и хорошего тона и жертвовать ими из сентиментальных соображений — фи! как пошло! Но мне почему-то стало обидно и грустно — неужто ей хочется подчеркнуть, что между нами существует преграда, обезопасить и тем самым оградить себя от любых, даже самых эфемерных посягательств. Но до чего же хороша, дьявольски хороша была эта заботливая поселяночка в низко повязанной косынке!

Мы шли, шли — поворот, и за поворотом прямо перед нами открылась гора Хорэичел, великолепная и забавная в своем великолепии: она походила на расколотый пополам нормандский шлем, и та половина, что уцелела, грозила кому-то орлиным клювом. Оказалось, что мы не прочь отдохнуть. Я расстелил плащ под березой, и Адела уселась на него, словно в кресло со спинкой, обе ее туфельки тут же высунули носы из-под платья, как маленькие дерзкие зверушки. Но Адела пресекла этакую вольность, натянув на них юбку.

Я рассказал, как двадцать лет тому назад странствовал по горам, что лежали сейчас перед нами. Адела горестно вздохнула, пожалев, что не путешествовала тогда со мной и не видела всех этих красот. А я не скрыл о нее, что тогда она была слишком мала. Ей показалось, что начинается стихотворение в прозе о миновавшей юности, и, напуганная, она позволила себе рассердиться, попросив «не рисоваться» и прибавив, что «мне это не к лицу». Когда же поднялась, то легко и ласково погладила мою руку, словно утешала ребенка. Мы пустились дальше.

За следующим поворотом мы заглянули в долину Крэкэу. В жидкой голубизне над нею плавал месяц на ущербе, — белая, бледная клякса, неуместная при ярком свете дня.

Все еще в упоении от ласковой Аделиной ручки я велеречиво пустился объяснять то, что она прекрасно знала и без меня: «Из несметного множества небесных тел, — вещал я, — земле досталась лишь эта щербатая оловянная тарелка, тогда как солнце или даже Юпитер…» Но Адела прервала меня, назвав ученым педантом, призналась, что луна ее слабость, и выдернула у меня свою ручку, ничуть не сомневаясь в жестокости наказания. Еще несколько шагов, и мы на вершине. Навстречу нам выбежали желтоволосые березки, нежные, белые, хрупкие, похожие на девушек-подростков на купанье, и за ними суровые высокие ели — дозорные темного бора, и удивленно застыли при нашем появлении на этих заоблачных высях, где уже хозяйничает осень и веет тонким холодом послесмертие.

Но я смотрел на Аделу. Мне пришли на память стихи, и я продекламировал их с шутливой галантностью: «Сладко земле цветами цвести под твоими стопами», и не скрыл, что античный поэт посвятил их богине Венере. Красота ее мучает меня, и не может же не понимать умная Аделочка, что галантности галантностями, а…

Весь запад загроможден тяжелым грузным Чахлэу, и вдруг над его кабаньей головой, грозной и уродливой, вспыхивает, как корона, солнце, собравшееся скатиться за горизонт. И все это огромное бесформенное чудовище, залитое кровавой тревогой заката, дышит смятением и непокоем. Адела взяла меня под руку, и мы стояли и смотрели молча, как громадный зверь, словно бы окаменевший от страха, каждую секунду менял цвета, становясь все темнее и сумрачнее. Но по контрасту с сумрачно-темным туловищем все ярче сверкала слепящим необычайным светом голова, и вокруг нее клубился, будто сон, золотой лучистый туман. Косые лучи солнца вызолотили и Аделу, и впервые со странно замеревшим, чуть ли не остановившимся сердцем я увидел ее розовые губы и над ними тень персикового пушка.

Адела вздрогнула. И впрямь от травы уже потянуло зыбкой влагой. Пора. Я накинул ей на плечи шаль и, как это ни смешно, отдавал ее со стесненным сердцем. Но зато одевая Аделу шалью, я словно бы обнял ее, и меня это утешило, мне показалось, что и Аделе почудилось то же, слишком уж неловко помогала она мне.

Решив поторопиться, мы оставили извилистую тропку и пустились вниз напрямик. Но прошло столько лет и столько дождей, что мудрено мне было узнать здесь что-то: тропинки размыты, всюду торчат вывороченные деревья, а густой кустарник так и норовит поймать нас в западню. Но и на дорогу возвращаться не было смысла, легче вниз, чем вверх.

Адела молча, по-хозяйски повесила мне на руку свою шаль, сняла и косынку, которую то и дело норовили сорвать с нее колючие ветки, сложила и сунула в карман моего сюртука. Естественность, я бы сказал, бесцеремонность, с которой она все это проделала, говорила, что меня почтили доверием и признали свои права на меня.

Держась на шаг впереди, я вел Аделу за руку и следил, чтобы она не поскользнулась на своих высоких каблучках. Другой рукой она бережно придерживала платье. Женственность ее движений, ее теплая рука в моей были для меня раем и адом. Терновник царапал нас, хватал, рвал платье. Спасаясь от него и боясь оступиться, Адела повисала на моей руке всей своей тяжестью. До этой нашей прогулки я смотрел на Аделу, любовался ею, слушал ее, целовал ей руку на прощанье, но реальность, весомую, ощутимую, она обрела только теперь, и мне было невмоготу от ощутимой близости этой реальности.

Так я и шел впереди на шаг и бережно вел Аделу за руку, но вот спуск кончился, и мы оказались чуть ли не посередине лужайки с лавочками и навесами. Адела лихорадочно принялась приводить себя в порядок. Однако платье ее не могло забыть так скоро объятий терновника, а волосы, вкусив прелести походной жизни, не желали возвращаться к чинному порядку повседневности.

На лужайке еще толпился народ. Пожилые играли в карты под навесом. Кто помоложе сидели на лавочках, прогуливались или наблюдали за игрой.

Мы прошмыгнули опушкой на дорогу к монастырю, и, почувствовав себя опять под защитой леса, Адела вздохнула с облегчением: ни платье ее, ни прическа не годились для публичного вечернего променада. Адела тихонько шепнула мне, что у нее порвалась туфля. Мы уселись с ней на скамейку, и я собственными глазами убедился в случившейся катастрофе. Но Адела была тем не менее счастлива. Сидя на скамейке и закалывая шпильками волосы, она благодарила меня так, словно я был автором и режиссером сегодняшнего заката, повторяя, что никогда не забудет солнца над Чахлэу, больно раня этим мое бедное сердце. К тому же вместо привычного «cher maître» она звала меня «maître chéri»[33]. Потом молча поднялась со скамейки, на которой мы сидели с ней рядом, и пересела на другую. Я подал ей косынку и шаль.

Почему она так назвала меня? В порыве восторженной благодарности или?.. Почему вдруг потом умолкла? Спохватилась, смутилась от этого или же смутилась, потому что вовремя спохватилась? Впрочем, усаживая меня рядом с собой и показывая мне страдалицу-туфельку, она думала только о несчастной страдалице. Сколько боли она причиняет мне своей ласковостью, но разве могу я упрекнуть ее за это, и в чем вообще могу упрекнуть? Руки своей она больше мне не доверила и в сгустившихся сумерках быстрым шагом шла по лесу, внимательно глядя себе под ноги и со мной не заговаривая.

В монастыре очень весело и смешно рассказывала о наших дорожных передрягах, то и дело ссылаясь на «славного альпиниста и моего гида».

«Моего гида»… «Моего»…

Отужинав, мы собрались домой. Ярко светила луна. Я вознамерился устроиться на козлах, потому что в коляске, и то с небольшим удобством, усесться могли только трое. Но Адела заявила, что я буду сидеть возле нее и возражений она никаких не потерпит. Лошади тронулись, и она взяла меня под руку, чтобы нам с ней не выпасть из коляски.

Как сладко можно было бы вздыхать в заезженном романтическом стиле: «Ах, мой бог! незабвенная поездка!» Но до романтики ли, когда ты тяжело и мучительно болен. Болезнь отравила мне кровь, и я отдаюсь ее недоброй власти с наслаждением, ничего другого не умея. Окружающее — природа, действительность — пытается врачевать мою болезнь, занимая меня собою, но тщетно. Поглядываю я на одну только луну, она исцелилась от дневной бледности и возвращается вместе с нами в Бэлцетешть, погостив в Варатике, — то ближе, то дальше от нас бежит она над деревьями, домами, колодезными журавлями и вдруг будто провалилась в яму, исчезла за черной вершиной Хорэицы, но спустя какое-то время опять появилась, опять бежит над журавлями, домами, дубовой рощей. Луна и Адела, теплая, живая, настоящая, сидящая возле меня на тесной скамеечке, переносят меня в сон, и я чувствую, что приглашен гостем в сновидение.

И непоправимое горчайшее горе — лошади остановились у калитки.

Мы простились. Рука ее так горяча, будто больна и она, будто ее томит жар… И, обжегшись, я сжимаю правую руку в кулак и уношу ее жар с собой. Интересно: он подлинный или мной же самим и выдуманный? Дверь я открывал левой рукой. В комнате припал губами к пригоршне, наслаждаясь душистым теплом ее жизни. Как серьезно, как бережно я его пил, держа руку у самых губ, боясь пролить хотя бы каплю несуществующего.

Усталость бессилия. В голове пустота, дыхание трудное… Баллада, и нет посылки… Сюжет, и нет развязки… Но каким же ощутимо теплым было ее дыхание и как искушал меня аромат юной женственности, когда мы сидели рядом на скамеечке, близко-близко, тесно-тесно!.. И как мучали меня ее бедная туфелька и растрепавшиеся волосы…

Я искал ее на веранде, но оказалось, что Адела в саду. Она подбежала, по-мальчишески торопливо размахивая в такт руками, как делала всегда, когда спешила. Чуть ли не вприпрыжку взбежала по лестнице, и платье ступенька за ступенькой обрисовало округлость ее коленей. Оживленная, с чертиками в глазах, она еще с лестницы спросила меня, не стосковался ли я тут в одиночестве? — хотя прекрасно знала, что я едва успел подняться на веранду, и вопрос ее значил просто-напросто: «Ты очень по мне соскучился?»

И, не зная, чем ответить на эту больше чем гостеприимную любезность, я замялся и не нашел ничего лучшего, как спросить:

— Я не вовремя? Вы заняты? Я оторвал вас от работы в саду? — а сам все смотрел и смотрел, как быстро она взбегает по лестнице.

— Нет, — ответила она медленно и отчетливо, — ни от чего вы меня не оторвали.

И, словно бы за что-то гладя себя по головке, коснулась своих пышных волос.

В моих глазах она все бежала и бежала по лестнице, и я копил в себе по крупице мужество, чтобы все-таки расстаться с ней и вернуться к действительности. А живая Адела очень внимательно смотрела на меня и будто о чем-то спрашивала. Потом во взгляде ее промелькнула какая-то нерешительность. С видимым усилием она отвела глаза. Лицо как-то разом осунулось, и на нем появилось безразлично благожелательное выражение светской дамы, но заговорила она грудным глуховатым голосом без металлически-высокомерных ноток. И зачем-то опять поправила на лбу волосы.

Увидев выходящую на веранду госпожу М., я огорчился. И тут же обрадовался: если бы не она, наша с Аделой взаимная неловкость сделалась бы невыносимой.

Мы принялись болтать с госпожой М. о всяческих пустяках. Адела молча, весьма решительно и нервно расхаживала по веранде, заглядывая то в одну комнату, то в другую, всем своим видом выражая несогласие с мирно текущей обыденностью.

— Ты что-то потеряла, Адела? Тебе что-то нужно?

— Ничего, мамочка!

Шаги все медленнее, неслышней и наконец полная тишина: Адела кроткой мышкой забилась в угол, в кресло.

А когда я собрался уходить:

— Вечером к нам на ужин. Обещаю собственноручно приготовленный сюрприз, — и она подняла вверх белые узкие руки, — по последнему изданию славного трактата «La bonne cuisinière»[34] с гарниром… из цикад и кузнечиков на вечерней прогулке!

Я болен. И болезнь в самом разгаре. Все симптомы налицо. Только она войдет, и меня будто ударяют кулаком под ложечку. Сердце колотится часто-часто. Голова идет кругом, язык деревенеет. Если она случайно касается меня рукавом, я ощущаю почти физически излучаемое ею тепло. А чего стоит мое истерическое желание быть всегда возле нее и восторженная умиленность всем, что она ни делает? А одушевление всех ее вещей? Мантилья в прихожей на гвозде волнует меня чуть ли не до дрожи, почерк восхищает своей женственностью, особенно его нервность — буквы подпрыгивают вверх, строчки загибаются вниз. Названия мест, где она когда-то жила, пьянят будто полузабытый аромат. Все, что не она, что до нее не касается, к ней не относится, — вяло, тускло, лишено жизни! Я знаю непреложно и твердо: в этой женщине с рыжевато-лимонными волосами и неловкой улыбкой укрыта тайна счастья. Стоит мне услышать: «Адела», — я вздрагиваю. Если это имя попадается мне в каталоге, я делаю стойку, как охотничий пес. А чего стоит сладострастное напряжение, когда я про себя или вслух произношу «она», — да в одном лишь этом местоимении таятся для меня все обольщения женственности! А как мужественно звучит в ее устах «он» — грамматический диморфизм[35] приводит на память биологический, растравляя сердце неотвратимостью. И еще симптом: я ни на секунду не расстаюсь с ней, читаю ли, говорю или вдруг задумаюсь, — голубое сияние глаз освещает и собеседника, и книжные страницы, — так бывает, когда посмотришь на солнце, — на что потом ни смотри, перед глазами его слепящее сиянье. Сперва невинная радость покровительства, потом простодушное тепло дружбы и теперь вдруг желание, изнуряющее, мучительное желание пожертвовать ей всем, даже жизнью, даже свободой. И еще какой-то трепет сродни священному ужасу — перед живым существом во плоти и крови, наделенному такой страшной, такой беспощадной над тобой властью. Прошлое рассыпалось, не устояв перед реальностью живой Аделы, будущее не родилось, и настоящее завладело всем, все вобрало в себя и замкнулось, но, лишившись целеустремленного движения во времени, стало сродни полету во сне. И в этом сновидческом полете острее всего я ощущаю изумление и изумляюсь вновь и вновь, каждый день, каждый час невероятному, неправдоподобному факту — она есть! Она живет!

Эксперимент зашел слишком далеко, притязать на избавление — бессмысленно. Если бы любовь порождалась красотой или умом, как проповедуют идеалисты-философы, искажающие каждый на свой лад естество природы, или сродством душ, как шелестят бесполые существа (вольная интерпретация: драгоценнейшая подруга, душа моя постигла твою. Обнажимся!) — избавление от любви было бы возможно. Но причина любви ни в этике, ни в эстетике. Столь возвышенными материями не объяснить всех причуд и безумий любви-тиранки. Природа любви иная. Любовь — плоть и суть бытия, она — желание жить, а еще точнее, нежелание умереть, на первый взгляд кажется, что это одно и то же, но нет, это совершенно разные явления.

Любовным зовом мужчина призывает женщину быть ему помощницей против смерти. Потому-то и «крепка, как смерть, любовь». Потому так безудержен и безжалостен эгоизм двоих. Потому так полно, так сладостно и несравненно их счастье — они вдвоем и противостоят темной безжалостной смерти. Потому оправдываются ложь, подкуп, похищение, преступление — только бы быть вместе! Человек, сам того не осознавая, отдает предпочтение праву жить перед правами морали и общества. Потому так тесно связаны между собой чувствительность к природе и чувствительность к женственному: природа устрашает великолепием своей вечности, напоминая о нашей бренности и беззащитности. Потому все так безысходно и болезненно в сорок лет — смерть уже шлет своих вестников, и в испуге ты судорожно цепляешься за жизнь, но любимая тобой женщина, преисполненная тем же стремлением не умирать, тянется к молодости, которая вернее обеспечит ей бессмертие.

Улыбкой, голосом, каждым движением влюбленные говорят, что любовь — это забота об увековечивании хрупкой и недолговечной жизни, на создание которой природой потрачен не один миллион лет и которой она так дорожит теперь, что хочет продлить и сохранить во что бы то ни стало. Телесный человек со всеми своими жилами, костями, нервами, мускулами — лишь средство, он слуга и вместилище капли вечности, которую обязан хранить и передавать из поколения в поколение, покуда не погаснет солнце… Потому ты и не вправе притязать на избавление от любви, несчастный! Кто ты такой, чтобы просить об избавлении? Я страдаю и мучаюсь, когда вижу Аделу, стремительную, торопящуюся, живущую.

Целомудренным женщинам не следовало бы двигаться! И если быть последовательным, то дышать тоже! Лучше им не существовать вовсе! Но их и не существует…

Завтра она опять будет кокетничать, как кокетничала сегодня, как кокетничала вчера, — кокетничать и притворяться, играть в готовность откликнуться на мой страстный немой призыв. Ее игра — род благотворительности. Ее кокетство — бескровная жертва на алтарь моего безумия. Но на этом кончается и ее великодушие, и благотворительность: никто не может отдавать то, чем не владеет…

Но… Но как вела бы она себя, если бы и впрямь «любила»? Могла ли быть еще доверчивей, доброжелательней, благожелательней к мужчине, который не только не признается в своем чувстве, но хочет от него убежать, и она это прекрасно видит? Не будь у меня болезненного отношения к собственному возрасту, разве сомневался бы я, каковы ко мне ее чувства? Требовать от нее еще большего было бы непорядочно, и ее отношение ко мне уж не есть ли то самое доказательство, которое она посулила мне в одном из наших разговоров?

Но! но! но! — не обольщайтесь, дружище! Не разделяй вас непреодолимая пропасть, разве была бы она так раскована с вами? С молодым человеком, не суть важно, влюблен он или нет, а если влюблен, тем паче, она никогда бы не дала себе такой воли. Кокетство, всегдашняя готовность слушать и слушаться значат лишь одно — ты на противоположном краю пропасти, и невозможное, чтобы стать возможным, требует жертв. Но с другой стороны, не проще ли ей быть спокойной, любезной и безразличной? Тогда и доказывать ничего бы не требовалось, все было бы и так ясно.

Сдвиг на волосок в довременной туманности, — и мы с Аделой оказались бы ровесниками.

…Но к чему хвататься за волосок! Все было бы тогда иным — солнечная система, земля, жизнь на этой земле. Нет, ни одна из гипотез о том, что мы с Аделой можем быть вместе, не выдерживает критики. Разлука наша свершилась на небесах.

Десять лет назад я был молод и полон сил. Нет, нет, я вовсе не самонадеян, и если бы я тогда повстречал Аделу! Впрочем, возможно, что и тогда… Предположение, что и тогда она бы меня не полюбила, казалось бы, должно послужить мне утешением. Однако именно оно приводит меня в исступление. Услышь я от нее десять лет назад, что она не любит меня, я был бы во сто крат несчастнее, чем теперь. Теперь я могу обвинять во всем время, тогда — только себя.

А что, если она все-таки… Чего не бывает на свете? И сон в летнюю ночь… И Титания… Метафора, однако, не слишком лестная. И вместе с тем слишком лестная, если вспомнить и слегка переиначить пословицу о молодом осле и почтенном льве. В конце концов, почему бы ненадолго не впасть в грех гордыни и не рассмотреть и эту возможность, — я один, а ночь и не думает кончаться.

Предположим, что я ей небезразличен, но ведь и в этом случае ее чувства своеобразный психологический самообман. Она любит свою собственную доброту по отношению ко мне, и то, что ей кажется любовью, на деле радостная удовлетворенность собой. Доверься я ее доброте и преврати возможность в реальность, она вскоре соскучится и, сама того не желая, накажет меня и за свою скуку, и за мою податливость иллюзиям. Но предположим, — я понимаю, понимаю всю абсурдность, всю нелепость этого предположения! — что и в самом деле Адела меня любит, — и что же? Немыслимое счастье, нарушающее все естественные законы, долго не просуществовало бы. Однако разовьем сие экстравагантное предположение — первое, что я делаю, — прошу ее руки (из всех словесных обозначений это мне кажется наиболее приемлемым). Положение любовницы для женщины постыдно и унизительно, куда унизительнее даже положения неверной жены. Искать любви незамужней женщины и не брать на себя никаких по отношению к ней обязательств, пусть скреплены они нелепыми и бессмысленными ритуалами, значит пренебрегать и не дорожить этой женщиной. Подобную безответственность называют по-разному, — свободная любовь, гражданский брак или еще как-нибудь, — новшества, на которые так падки молодые страны, но суть остается та же — грубый мужской эгоизм. Но униженная и смирившаяся со своим унижением женщина разве может остаться божеством?

Однако, что, кроме унижений, сулит нам и освещенная традицией связь? Пройдет несколько лет, и в самом деле я буду стариком, она — прелестной молодой женщиной. Склонив голову к ней на колени, я буду вздыхать о своей седине, нежно обращаясь к ней, чувствовать себя дедушкой, а ей и ласковыми словами нельзя будет воспользоваться, не превратив идиллии в карикатуру. Серебро возле золота, белая ручка в белых волосах… И что ни минута — тревога: она еще слепа? Или уже прозрела и видит безрадостную истину? Вечное унижение оттого, что вынужден пользоваться либо слепотой, либо жалостью. И наконец неизбежное появление «его». Мои мучения… ее мучения… убить меня или ради меня принести себя в жертву.

Но в моих мучениях я буду повинен сам, и они мне будут заслуженной карой. А она? Я совершу преступление против нее и обреку ее на несчастье. Одни люди дарят счастье, другие разрушают. Адела дарит…

Тупик. Пусть все будет так, как есть. И о чем мне жалеть в прошедшей молодости? Обретая плоть, все мельчает и опошляется. Приятельские отношения опошляют дружбу, ритуал — религию, стихотворение — поэзию, творение — замысел божий, любовная связь — любовь.

Кто-то, помнится, говорил, что вместе с одеждой мужчина с женщиной расстаются с цивилизацией, возвращаясь в доисторические времена.

Утонченная игра ума, блеск остроумия, изысканная чувственность… и неожиданный финал — насилие, грубое надругательство над тайнами естества, стыдливо хранимыми природой и обретающими право существовать только ради продолжения жизни, а до этого обреченными быть средоточием копящихся сил, которые напоминают о себе, рассыпаясь фейерверком по гостиным.

Адела — видение рая, и зачем видению обретать плоть и кровь? Зачем превращать его в мадемуазель Никулину П., танцовщицу и лицедейку, что наподобие тренера по фехтованию охотно подарит вам физическую разрядку и, возможно, подобно тренеру же, обслужит не одного клиента?..

Итак, к чему мы пришли? К необходимости заключить с природой сделку, а вернее, обвести ее вокруг пальца. Крупица вечности, что заложена в нас в виде инстинкта продолжения рода, соблазняет миражами и иллюзиями. Как не сравнить любовь с цветущим по весне шиповником, когда кривые ветки прячут свое уродство под листьями и алыми розочками, приманивая к себе птиц и бабочек ярким венком. Так будем же обманывать инстинкт, смиряться с мыслью о смерти и заботиться лишь о прекрасном венке; будем любить в Аделе идеал, аромат ее юной жизни и жертвовать ему всем, ничего не прося взамен.

Та-ак-с! Стало быть, платоническая любовь? Трубадур и прекрасная дама? Шелест родственных душ? Привет от бесполых! Софистика! Лицемерие! Вот только отчего? Оттого ли, что виноград зелен? Или… — а возможно, не «или», а «и» — от излишней рассудочности, которая, по сути дела, тоже своеобразная извращенность, раз отторгает от любви заключительный аккорд и отдает его в распоряжение мамзель Никулины и К°. Или это попытка превозмочь в себе бренное и, отрешившись от влечений тела, перестать быть пленником жизни, попытка обыграть свои собственные чувства, как пытаются обыграть самого себя в шахматы? Что же представляет собой этот мой платонизм, — христианский ли страх перед плотью или амбициозно-индивидуалистическую претензию на сверхчеловека? Ведь у меня перехватывает дыхание и сердце бьется как сумасшедшее, стоит мне только представить ее спящей в белом беспорядке простыней. И мне хочется сделаться таким, каким я никогда еще не был, и смотреть, не сводя глаз, на ее неловкую, милую и трогательную улыбку. И ее утонченное изящество восхищает меня потому, что делает ее недостижимей, а значит, и желанней, потому что с безумием одержимого я жду, чтобы она пренебрегла этой утонченностью ради меня, и со зверским мучительным желанием хочу избавить ее от цивилизации.

Королевская мантия недосягаемости Анны Австрийской заставила Джорджа Вилье Бэкингэма закрыть Англию ради одного-единственного письма к ней, и он готов был воевать со всей Европой, лишь бы победить ее целомудрие.

В антропологическом альбоме я видел картинку — питекантроп, уже вставший на путь превращения в человека, задержался на пороге пещеры с камнем в волосатой руке и сторожит добычу.

Та же звериная зоркость просыпается в мужчине, стоит ему заметить женщину, не важно где — на балу, в городском саду или театре. Нет этой зоркости разве что у бесполых или шутов, но и женщины к ним снисходительно-покровительственны.

Ухаживание, волнение, ожидание — подарят тебе жизнь или отнимут ее, безумие восторга, когда дарят, безумие из безумий, отчаянное безумие, когда отказывают… Это и есть та скромная доля поэзии, которую привносит в любовь человек, пустившийся со всех ног вспять к питекантропу.

Сегодня у нас происшествие.

Мы вышли с Аделой пройтись. Возле корчмы у околицы дорогу запрудила толпа. С невозмутимостью, естественно присущей немолодому уже человеку, превыше всего ставящего покой, я пробирался через толпу, нимало не интересуясь причиной давки. Но Аделе еще чуждо подобное философское безразличие, и она пожелала узнать, в чем дело.

Прислушавшись к взволнованной разноголосице, я примерно сообразил, что произошло: крестьянин отказал жандарму в возможности изъять у себя поросенка, чем смертельно его обидел, и в результате лежал теперь бледный, неподвижный, весь в кровоподтеках на телеге, которая должна была отвезти его в больницу в Тыргу-Нямц.

Отведя меня в сторону и глядя полными слез глазами, Адела умоляюще попросила:

— Окажите ему помощь сейчас же, дорогой он умрет.

Я потратил немало сил, убеждая ее, что здесь несчастному ничем не поможешь и нужна ему только больница.

Но этим дело не кончилось.

Отдав жене крестьянина все деньги из кошелька, Адела попросила, а вернее приказала мне телеграфировать врачу в больницу, префекту в Нямц и министру в Бухарест. Она нисколько не сомневалась, что я для всех для них авторитет.

Я написал жене бедолаги записку для доктора, которого, само собой разумеется, ни разу в жизни не видел. Написал и префекту, с которым тоже, естественно, не был знаком. И, слава богу, убедил Аделу, что телеграмму к министру в Бухарест посылать не стоит.

Она никак не могла успокоиться и то и дело повторяла: «мерзость какая», «невыносимая мерзость».

Лет двадцать назад я был бы искренне возмущен этим преступным варварством, но сейчас — писал письма, обличал и бичевал подлость, лишь добросовестно играя роль, отведенную мне Аделой, а занят я был только ею, ее гневом, ее возмущением, прерывающимся голосом, учащенным дыханием, быстрыми движениями, такими гибкими, такими женственными, что они сводили с ума мое и без того обезумевшее сердце.

Адела больна!..

Пылающие щеки, блестящие глаза, тяжелое дыхание, ртутный столбик в градуснике показался мне Эйфелевой башней. Я послушал ее и ничего не услышал.

Она меня утешала (она! — меня!): «Не волнуйтесь, пустяки какие!»

Встревожило меня отсутствие симптомов — неизвестность страшнее и опаснее всего.

Перечислив госпоже М. множество домашних средств, прекрасно известных и ей самой, я вышел на веранду.

Когда меня снова позвали в комнату, рдеющая золотоволосая Адела в каких-то кружевах и лентах лежала уже в постели, и возле нее на подушке блестело овальное зеркальце с ручкой. Она попыталась мне улыбнуться и попросила прощения за то, что напугала. В шесть часов вечера градусник обезумел, а я потерял голову от волнения, изнурения и курения.

Я был занят уже не женщиной, я сходил с ума из-за слабого больного ребенка. С женщиной волей-неволей меряешься силой, нападаешь и защищаешься, а больной ребенок терзает тебя страхом, и мой страх был во сто крат преувеличен силой вчерашней страсти к женщине.

Первую половину ночи я просидел на веранде возле ее окна. Звезды глядели на меня со своей идиотской невозмутимостью. А я со щемящей болью смотрел в прошлое: только вчера я любовался в Аделе радостной полнотой жизни, а сегодня она едва теплится, того и гляди… Разыгравшееся воображение с головокружительной быстротой разворачивало устрашающие картины, превращая их из возможных в реальные. В конце концов я увидел Аделу в гробу, и на глаза мои навернулись слезы, я оплакивал ее, такую юную, и себя, такого одинокого… И понял, что взвинчиваю сам себя и с садистским удовольствием множу всевозможные невозможные несчастья…

К двум часам ночи температура пошла на убыль. Когда я мерял ей пульс, она погладила мою руку и прошептала: «Как вы добры! Добрее всех…» Я так и не поставил ей диагноза, она тоже не разобралась в моей болезни. В обличие доброты рядится нечто, имеющее к доброте отношение весьма отдаленное, зато это нечто весьма деятельно.

Я снова уселся на веранде. Спустя час госпожа М. пришла сказать мне, что Адела заснула и мирно спит, что дыхание у нее выровнялось, и на душе у меня стало хорошо и спокойно.

Было уже далеко за полночь. Звезды, перекочевав на другую половину неба, тепло и ласково глядели на землю. Маленькая звезда-непоседа опять предпочла холодной бездне листву тополя и играла в ней, словно веселая живая искорка. Я не сомневался, что мне поручено оберегать сон и жизнь Аделы, на которую покусилась смерть, но я остановлю, я прогоню ее.

Температура упала. Но, быть может, так и бывает при этой пока еще неведомой болезни… От одного этого предположения меня прошиб холодный пот и так заколотилось сердце, что куда там мои первоначальные треволнения…

Светает. Волнение утомило меня, утомилось и само. Теперь все вокруг бесцветно, сыро, холодно. Ветерок, не с гор, а наш здешний деревенский, без определенного направления, потихоньку шелестит листьями.

В семь часов меня позвали к Аделе. Она проснулась и лежала очень бледная, с усталыми, будто невидящими, глазами, без привычного для меня ласкового сияния. Температура почти нормальная.

Пришло в норму и все остальное, все вернулось опять на свои привычные места: я перестал быть врачом, и Адела при моем приближении натянула одеяло до самого подбородка, молчаливая, серьезная, глядящая в пустоту. Я коротко справился о самочувствии, спросил, хорошо ли она спала. Она солгала, что великолепно. Предписывая ей режим (как все-таки смешон со своими предписаниями врач, этакий помощник природы, вроде мухи-пахаря из басни), я разрешил ей, если захочет, встать и одеться, но не переутомляться и не слишком много двигаться.

Два часа спустя, которые нелегко мне дались, но все же помогли опамятоваться, я вернулся. Адела сидела в плетеном кресле в гостиной, и лиловые обои подчеркивали бледность ее осунувшегося лица. Она уже чуть похорошела, но была еще такой некрасивой, и я так любил ее, так ею любовался после моих слепых лихорадочных тревог, когда мне казалось, что я теряю ее безвозвратно.

Еще секунду назад, глядя на нее и больше не сомневаясь, что опасность миновала, я был несказанно счастлив, но вот уже снова болен тоской, тоской ничуть не менее мучительной, чем недавняя тревога, внушенная страхом и жалостью. Тоской меня мучает все: ее спальня, ее кружева и ленты, ее покорность и шелковистость кожи, о которой я вспомнил только сейчас. Для врача она была так несущественна, для одержимого сделалась наваждением — атласная, когда пылала, и бархатистая, сделавшись прохладной, — она трепетала сейчас под моими пальцами, в моем мозгу, в моем сердце. Мучила меня и ее неожиданная некрасивость. Утомленное, погасшее лицо, вялые движения, словно после страстной бессонной ночи, волновали меня столь же ощутимо, как и утром, когда мы уезжали в Варатик; я жалел ее, я тосковал по ней, беспомощной она делалась мне еще ближе и казалась достижимой. Эта вялость после ночного жара, эта усталость и томность лихорадили мое воображение, возвращая и наводя мысли на что-то очень конкретное, почти осязаемое.

Узнав, что я провел ночь без сна под ее окном, она печально сказала, ласково коснувшись моей руки: «Мне трогательно ваше внимание, но я не стою его». Что это? Любезность? Но любезности ее обычно куда витиеватей и изощреннее. Самоуничижение? Но не так уж развита в ней сия христианская добродетель. Значит, она дает мне понять, что ей нечем ответить мне на мое внимание и заботы. А как она была мне близка весь этот день, как беззащитна и покорна, — мне показалось даже, что, прильни я щекой к ее груди, она не рассердилась бы на меня, не отстранилась.

Не понимаю, не могу, не в силах понять. Никакой логике не сладить с потоком времени, безвозвратно разделившим нас и позволившим ей чувствовать себя со мной так вольно и раскованно. Застарелая и неизлечимая страсть к самоанализу, усложненная постоянными поправками на ее двадцать и мои сорок лет, завела меня в лабиринт, из которого я никак не могу выбраться.

Вечер. Адела так хорошо себя чувствует, что я не чувствую себя вправе лишить ее небольшой вечерней прогулки.

— Легкое недомогание. Но вы предпочитаете тяжелобольных, и поэтому предпочтительнее считать меня больной, чем расстаться с предпочтением.

И все же я посоветовал ей одеться потеплее и ни в коем случае не открывать рот. Дорогой она то и дело спрашивала: «Вы позволите мне сказать вам, что?..» или «Неужели у меня стал такой неприятный голос?» Но когда я забывал собственный запрет и сам ее о чем-то спрашивал, она цедила сквозь зубы: «Не могу ответить, не имею права» или «Неужели вы мне и ответить разрешите?»

Дома на веранде, до которой я проводил ее по возвращении, она мгновенно разделалась с моими запретами соловьиной трелью, спародировав прославленную, но — увы! — уже весьма престарелую, примадонну, над которой мы вместе потешались в Яссах, сделала мне реверанс и ушла в дом, громко и звонко распевая. Я остался стоять, стоял и молчал, стараясь сохранить важность. Что же оставалось метру? Разве что упасть ей в ноги, зарыться лицом в подол и просить прощенья…

Я разумен, здравомыслящ, самокритичен, но все это, в том числе и моя воля, имеет предел. Идеализм, платонизм, эстетика, мораль и морализирование не в силах противопоставить природе, единственное, на что они способны, отвлекать тебя от тебя же самого иллюзиями и миражами.

Но что была бы женщина, не будь у нас иллюзий? Недосягаемость, необычайность, исключительность — это все иллюзии. Наши иллюзии возвели женщину в перл создания.

Иллюзии, идеалы — казалось бы, что-то призрачное, но на деле они более чем реальны. С их помощью жизнь приживляет к духу плоть. Без ореола иллюзий и вымысла, от которого открещиваются поборники естества, Адела не была бы уже Аделой.

Но вот беда, — счастью мало одних иллюзий, и безупречной логики ему мало, в нем не убедишь, если его нет.

Пропасть остается пропастью, и Адела навечно «виктория регия», близкая до того, что различимы бархатистые и атласные звездочки, и недосягаемая, как звезда в небесной выси.

Адела совсем поправилась. Но еще очень бледна. «Война и мир» подходит к концу.

— Все грустней и грустней. Ничего, что обещалось вначале, не вышло. В жизни тоже так?

Я ответил с искренней убежденностью:

— Да! В жизни именно так! Чего и ждать от бегущего времени кроме страданий и грусти? Время окружает нас пустотой, лишает нас близких, старит и приводит к смерти. Все, что мы теряем, украдено у нас временем. Время борется в нас против жизни, бесстрастно завладевая всем, плохим и хорошим.

— Но подарило же нам время чудесный день в Варатике.

Я мог бы прибавить, что на склоне дней получил от него еще более драгоценный подарок, но сказал совсем другое:

— Бывает, что этот день приходит слишком поздно, словно помилование осужденному, успевшему задохнуться в петле…

Она не пожелала отвечать на мое мрачное по форме, но ясное по сути, — яснее даже, чем мне бы хотелось, — замечание.

— Сравнение ваше не слишком уместно, — начала она, — чудесных дней может быть сколько угодно и…

Я ждал, что воспоследует за этим многообещающим «и»… и не дождался.

— Время всегда сторожит в засаде и еще ни разу не промахнулось. Радостные дни кончаются, и остается тоска, тем более горькая, чем счастливее были дни. У времени ничего не выиграешь.

Адела не пожелала углубляться и в эту материю и вернулась к началу нашего разговора:

— Если в жизни все, как в романах, то не обязательно же как в «Войне и мире». Жизнь может повторить одну из тех идиллий, которые так любит моя мама, влюбленные в них сбегают, тайно венчаются и счастливы до самой смерти. Интересно, почему великие писатели любят делать своих героев несчастными? Потому что несчастливы сами? А несчастливы потому, что слишком сложно смотрят на мир, как когда-то вы мне говорили?

Мне показалось, что ее интерес к литературе таит в себе что-то глубоко личное, и потому занялся проблемами эстетики. Со знанием дела и немалой начитанностью — в нормальных условиях я не могу пожаловаться на свои мозги — я прочитал целую лекцию, конец которой прослушала и госпожа М.

— Литературные произведения, — рассуждал я, а Адела слушала и по-прежнему улыбалась, — литературные произведения, которые завершаются торжеством добра и всеобщего счастья, лживы, потому что противоречат действительности и фальсифицируют опыт человечества; они аморальны, потому что сеют в человеке беспочвенные иллюзии, неинтересны, потому что все счастливые похожи друг на друга, как сказал Толстой.

— И все же, почему оно так, mon cher maître? — спросила она меня тоном самой послушной ученицы на свете, с бегающими чертиками в глазах и прелестной неправильностью улыбки и тут же без всякой последовательности добавила: — А в жизни счастье так же некрасиво и неинтересно, как в книгах?

— Вряд ли, потому что в жизни на него не смотрят, а им живут — он и она.

— Он и она, — эхом откликнулась Адела и, обернувшись к госпоже М., объявила, что умирает с голоду.

Что ж, обед так обед, и впрямь пора было уже обедать.

Прощаясь со мной у калитки, она сказала с очаровательной улыбкой и прямотой:

— Сегодня я была дерзка с господином наставником, но прощения не прошу, потому что знаю, что уже его получила.

Что я мог на это ответить? Ничего. Потому что ответить так, как мне бы хотелось, уткнувшись лицом в ее колени, я не мог. Не мог и не хотел этого, а она мне об этом безжалостно напоминала.

Оркестр в парке надрывно играл что-то заунывное.

Что мне таить? Она знает, что я обожаю ее, и наблюдает, с каким все-таки чувством — интересно бы знать — мою борьбу с самим собой. С благодарностью? Или все-таки с обидой?

Когда я с Аделой, ежовые рукавицы, в которых я себя держу, не дают разыграться моему воображению, зато дома я занят только Аделой, только ею, ею одной. В двадцать лет любишь не только любимую женщину, любишь саму любовь. В сорок лет воображение беззастенчиво сосредоточено на любимой, безжалостно и сурово отсекая все, что к ней не относится. Скорбен удел человеческий!..

В обезьяньем черепе мирно ворочался инстинкт, и вдруг в некий миг эволюции вспыхнул ледяной пламень эстетики и нравственности, и в его беспощадном свете инстинкт показался отвратительно уродливой, допотопной гадиной — ну разве это не преступление природы против нас, человеков?

Ах, Адела! Я никак не могу отделаться от мысли, что она сегодня говорила о нас, когда возражала против моего ученого занудства, которое каждым своим словом кричало: «Я обожаю тебя! Боже, почему все так скверно? Почему? Сделай так, чтобы мир стал проще, чтобы в нем предусмотрено было счастье!..» Только вопрос — чье? Мое или ее?.. А что значила ее неоконченная фраза? Что она хотела сказать своим многозначительным «и»… Что счастье непременно наступит?..

Неужели я ей небезразличен? Но как тогда быть с ее вечной насмешливостью. Ведь истинное чувство серьезно и простодушно до неуклюжести.

…Плутаю и плутаю, словно слепой. Серьезной, собственно, бывает страсть или обожание без надежды на взаимность. Но страсть приходит к женщине лишь после того, что неизбежно вынуждает перейти мужчину с женщиной на «ты». До этого женщина защищается, и главное оружие ее — острый язычок: о-о, здесь она в своей стихии, она кокетничает, она насмешничает, мужчина же глуп и нем от страсти… он вновь обретет свободу ума лишь после запрограммированной природой нелепости, словно по выполнении долга природа вновь отпускает его на волю.

Невольное психологическое наблюдение. (Еще одно!)

Разморенный послеобеденной жарой, разбитый бессонной ночью, я растянулся на диванчике в полутьме затененной комнаты, обратившись мыслями как всегда к Аделе. Мысли мало-помалу обрели вещественность, расцветились, сделались картинками, смешались с цветами на обоях и превратили их в женские головки. Благодаря оптической иллюзии, порожденной утомленным разумом, каждый цветок стал миниатюрой, женским силуэтом, нос с маленькой горбинкой, маленькая грудь, высокая талия. Картинки постепенно расплываются и гаснут вместе с последней искоркой сознания: я не спал часов тридцать.

Нос Клеопатры изменил историю человечества. Скромная Адела неловкой улыбкой лишила разума одного человека, просвещенного, опытного, здравомыслящего.

Духовой оркестр играет увертюру к «Кармен». Забавно слышать, сколько южного пыла вкладывают в ее исполнение эти крестьяне в военных мундирах, рассевшиеся между корчмой и казармой. Восстановив по памяти подлинную Кармен, я ей обрадовался.

Музыка и осеннее — господи, до чего же все быстротечно! — золото солнца. Мерцающее в воздухе золото и было музыкой, сгустившейся до паутинок.

Музыкальная Кармен стонала от смертельной страсти, которой и в помине не было у Мериме.

Телесное безумие любви может сказаться только музыкой, как боль стоном, и что такое музыка как не облагороженный стон. Живопись, скульптура — искусства отстраненные, изобразительные: они могут представить любовь, но не способны ее выразить. Поэзия где-то посередине: ей доступно и то, и это. Живопись и скульптура прекрасны, потому что посредством формы обращаются к разуму. Музыка минует разум и воздействует на глубинно телесное. Прекрасной музыки не существует, она не отстранима и не представима, она или ничто, или нечто божественное. Музыка завладевает нами целиком и переворачивает все наше существо, укрупняя и обрушивая на нас всю безысходную боль бытия. Потому-то любая музыка, пусть даже вальс, бередит сердце, если он печален… Впрочем, это опять сорок лет, болеющие двадцатью. Пойду болеть к ней. Предлог сыщу доро́гой, ведь только что от них вернулся. При взгляде на нее у меня перехватывает горло, и все-таки моя тоска по ней терпимей и мягче, если она рядом.

Последний день. Последний. Ей жаль или?.. Сообщила она мне это как новость, нежданную и огорчительную: «Подумать только, завтра мы уезжаем! Мама получила телеграмму, срочные дела по имению!»

Но пока она еще здесь. Эта ночь еще будет согрета ее сонным теплым дыханием. А завтра в это самое время она будет уже неведомо где — в Молдове, в ополье, как говорят тамошние крестьяне, — все равно что на том свете. С завтрашнего дня у нас не будет даже общего времени, даже воздуха, вида из окна, что обрамляют и эфемерно объединяют сейчас наши с ней жизни.

Они укладываются.

После обеда я неожиданно получил от нее надушенную визитную карточку — и на ней слова, продиктованные чувством загадочным как никогда: «Дорогой друг, вас дожидается А.».

Вместо привычного и навек установленного: «Просим пожаловать к нам» с указанием времени и повода, по которому просят пожаловать, и подписи полным именем вдруг: «Вас дожидается А.».

Главным всегда был повод, Адела — всегда лишь подписью… «Вас дожидается А.» уже не приглашение, а крик души, стихотворение. «А.» — знак куда большей близости, чем все «Аделы», начертанные до этого. Хотя и «Адела» гораздо сердечнее, чем «Адела М.». Еще более сложный смысл таится в обращении «дорогой друг»: в этой затверженной общепринятой формуле слово «дорогой», написанное женской рукою, все же согрето теплом, а «друг» уничтожает дистанцию, установленную безликим «метром». С другой стороны, двадцать лет разницы не предполагают столь дружеского обращения. Моему ученику Т. и в голову бы не пришло написать: «Дорогой друг», однако женщина смело сбрасывает десяток лет и, рассчитывая на снисходительность десяти других, пишет «дорогой друг», обозначив тем самым мое место и определив мой удел.

Она ходила по гостиной, собирала всякие мелочи и заворачивала их в бумагу. Когда я склонился к ее руке, она отдернула руку: «Я вся в пыли!» Я настаивал. Она убежала, из комнаты по соседству послышался плеск воды. Вернувшись, она с важностью сказала: «Теперь я разрешаю вам быть любезным. Но прошу выполнить долг вежливости разом и для встречи, и для прощания». Я поцеловал обе ручки.

Мне почудился в глазах холодок иронии, который тут же растаял, а может, я и ошибся, потому что через миг лицо ее словно ясным светом засияло мягкой доброй улыбкой, и казалось, не только лицо, но и вся она целиком.

— Поскучайте со мной часа два, если у вас нет ничего более интересного, хорошо? Потом придут выносить вещи, но зато вечером мы пойдем на прощальную прогулку и гулять будем долго-долго… Ужинать я вас не зову, потому что все у нас вверх дном, и посуда уже упакована.

В платье с вырезом сердечком, с засученными по локоть рукавами, то наклоняясь, то приподымаясь на цыпочках, такой она могла бы быть возле меня всегда, родись я на десять лет позже, а теперь, словно Сириус из Альфы Центавра, она уходит от меня в свою жизнь…

Безотчетно, бездумно, возможно, оттого, что уже почувствовал себя отстраненным, и может быть, желая приблизить ее к себе, «дорогой друг», сам не понимая, что говорит, выразил в самых общих словах сожаление, что его оставляют одного. Она ответила без запинки и очень просто:

— Что поделаешь? Да и вы скоро уедете из Бэлцетешть.

— Я не о Бэлцетешть… (Мое первое признание.)

— Что поделаешь? — опять повторила она.

И голос ее звучал почти виновато.

В каждой женщине просыпается материнский инстинкт, если мужчина, к которому она относится с приязнью, чувствует себя несчастным, хотя сама она может быть маленькой девочкой, а он взрослым человеком, она — простой крестьянкой, а он императором Бонапартом. Слова Аделы звучали бы мягкой лаской для здорового нормального человека, но человек этот был запрятан во мне слишком глубоко, в каких-то мало доступных глубинах, а одержимый безумец жаждал вовсе не материнской ласки, ему нужна была ирония, едкая, жгучая, от которой так дьявольски женственно кривился порой ее рот, и, больно раня, она только туже натягивала тонкую нить понимания.

И Адела, которой не столь свойственны терпение и кротость и которую это лето надолго зарядило глухим раздражением против меня, — я ничуть не сомневаюсь, что она раздражена, но теряюсь: в чем тут причина, виновато ли прошлое, настоящее или то и другое вместе? — не замедлила пойти навстречу моему безумию:

— Долго вы здесь еще пробудете?

— Дня через два уеду в Бухарест, дней через пять в Вену.

— Ну, наконец-то находитесь по горам без помех. (Уже без всяких экивоков она говорила, что все лето я не мог отойти от нее ни на шаг.) Жаль, что не смогу вам сопутствовать, а могла бы, назвавшись из удобства вашей сестрой. (Первый раз она коснулась наших с ней отношений — странных, свободных, близких и томительно волнующих своей неоднозначностью.) Отчего вы отказались от путешествий? Или вы никогда не делаете того, чего хочется?

Опять мои давно уже похороненные прожекты, но как суров и горек вопрос, и, конечно же, он не о горах, — ее раздражает моя нерешительность.

Начала с колкостей, кончила всерьез.

Я наскучил ей или оскорбил своим нескончаемым гамлетизмом? Будь она записной кокеткой, мои терзания забавляли бы ее, и это было бы самое лучшее, как бы ни страдало при этом мое уязвленное самолюбие. Но кажется, я ее не забавляю. Будь я ей безразличен, я бы уже наскучил, но, кажется, это не так. Значит, я оскорбил ее? Сверхчеловек, пожелавший оставить ее счастливой!

Я промолчал, а потом пожелал уточнить адрес, пообещав посылать открытки с видами Вены. Ледяной пламень голубых глаз, но тут же она их опустила и глухо ответила:

— Я сама хорошенько не знаю, где мы будем в ближайшее время.

Быть они могли лишь на городской квартире или в имении, так что она просто отказывалась принять на себя обязательства переписки.

Почему? Возможно, жалея меня и желая мне скорейшего выздоровления. Она хочет прервать игру, потому что игра зашла слишком далеко, и сделалась опасной… А опасна она потому, что мое безумие не тревожит ее покоя, а если и тревожит, то лишь беспокойством за меня — она видит, как мучительна для меня борьба и не видит возможности счастья.

Часы показывали, что отведенные два часа истекли. Я болезненно изумился этому. Втайне от себя самого я почему-то надеялся на дружественную снисходительность времени и ждал поблажки, но оно неукоснительно исполняло свой долг бесстрастного убийцы всего живого. Пора уходить.

— Ваше высочество, аудиенция подошла к концу и…

Она оценила шутку и протянула мне руку поистине царственным жестом, но, вспомнив про пыль, отдернула. Как далеки безмятежные «метр» и «ученица»! Мы опять друг для друга извечные «он» и «она». «Она» всегда казалась мне грациозной играющей кошечкой, а «он» простодушной хмурой собакой. И опять она была прелестна до боли — эта полнота юных сил, гибкость и стройность, засученные рукава, рыжая копна завитков…

Даже не пытаюсь ничего понять.

Вечером мы ходили прощаться, но полагаю, не с горами, а с собой, такими, какими мы были все лето. Шли мы по дороге, и шли довольно долго.

— Луна от нас ни на шаг, и здесь, и в Варатике, и дорогой, даже днем. Мы не одни.

На эту банальность Адела своим глуховатым голосом как-то заговорщицки ответила:

— Нет, мы не одни, надо быть осмотрительней.

Пошутила? Или это noli me tangere?[36] Или наоборот?

Как бы то ни было, она впервые сказала вслух, что мы уже не прежние, что мы нападаем, охотимся, защищаемся друг от друга.

Волна благодарности за то, что она все понимает, мягко подхватила меня, подняла и оставила у края пропасти, разделившей нас. Всем своим существом я чувствовал, как близка мне эта женщина, но понять ее я не мог, и она оставалась загадкой, тая в душе неведомые мне глубины, заставляя сомневаться в ней, в себе, — недостижимая, непостижимая, пугающая. Я шел, задумавшись. Адела тихонько мурлыкала серенаду Шуберта, едва слышно аккомпанируя моим мыслям.

Было зябко, тянуло сыростью. Адела потеплее закуталась в пальто, натянула перчатки, поправила берет. Ее рассыпавшиеся по плечам волосы, казалось, вымокли от лунного света. Мы шли уже не рядом, справляясь, каждый как умел, с неровностями каменистого пути. Вдруг Адела окликнула меня и показала на узкую ленточку ровной тропки. Все вокруг было огромной темной тишиной, и только изредка тревожила ее жалобным всхлипом выпь в недалеком болотце да резко шуршала шелковая Аделина юбка под плотным суконным пальто. Когда мы оказались за околицей, луне уже было не до нас, она серебрила опустившийся в долину туман и застилала им землю, — ложась гуще, туман превращался в озера, из которых одиноко торчали деревья, и их тени казались отражениями в воде. Мерцающие эти озера потихоньку плыли в воздухе, и с ними вместе, словно бы плыла, зыблясь и колыхаясь, вся долина и упиралась в темные дымные клубы, только-только исторгнутые землей, которые днем назывались «горы». Время как бы еще не существовало, мир только замышлялся. И весь этот зыбкий хаос, черная глубина неба озарились вдруг зловещим алым всполохом, будто отсветом пожара, бушующего на том свете.

Адела замерла и испуганно вцепилась в мою руку — откуда ей было знать, что зловещие всполохи лишь зарницы дальней грозы?

Привычная, вдоль и поперек исхоженная долина с аккуратными полосками кукурузы, пшеничными полями и деревеньками исчезла. Исчезли и такие знакомые горы Варатика, куда мы так часто поднимались, гуляя. Минута, когда мы миновали околицу, перенесла нас с деревенской улочки в доисторические времена, и мы с Аделой блуждали в них, затерявшись. Я когда-то видел подобные ночные мистерии в горах, для Аделы все было внове.

Изумленная, напуганная, восторженная, очутившись в иной реальности, она и сама сделалась иной, позабыв о нашем с ней поединке. В призрачном мире и мы стали призраками. Призрак Аделы, сидящей рядом со мной на стволе поваленного дерева, взял мою руку и положил к себе на колени. В той реальности это было бы противоестественным, но в этой только так и могло быть. Мысли, чувства, поступки всегда обусловлены чем-то внешним, но мы об этом и не догадываемся. Малейшее изменение в окружающем влияет на душевное состояние. Настольная лампа, перенесенная в другой угол комнаты, меняет ее облик — другими становятся тени, даль, близь, — и мы другое чувствуем, о другом думаем, другое вспоминаем.

Над нами потихоньку шелестел тополь. Вдалеке туманно рисовались домики Валя Саке. Но все было бесплотно и невесомо, и сознание не могло заставить этот мир обрести весомую плотность.

— Смотрите, озеро подплывает к нам, и на нем лодка. — Она засмеялась от радости и сжала мою руку.

Мы встали, я взял Аделу за руку, и мы пошли с ней по белому туману, похожему на густой лунный свет. Шли мы молча, и я все держал ее за руку — нет, мы с ней держались за руки, и я уже не сомневался, что происходит что-то необыкновенное — впервые в жизни я перешагнул на другую ступеньку. Я ни о чем не думал, не рассуждал, не искал выводов и заключений. Она сунула свою узкую руку в карман моего плаща и совсем по-детски, доверчиво-доверчиво повернулась ко мне. И ее жизнь, и мою, — и оба мы это чувствовали, — держал ее маленький кулачок, согретый моей ладонью. Но вот кулачок разжался — по чьей воле? ее? или ничьей? — и руки наши сплелись еще теснее. У Валя Саке мы повернули обратно и при повороте разлучили руки. Но Адела старательно восстановила все как было.

Когда мы вошли в Бэлцетешть, Аделина рука была еще моей собственностью. Но, держа ее, я уже не владел ею. Адела бережно и осторожно, словно бы стараясь, чтобы я этого не заметил и не обиделся, высвободила свою руку из моей и тихонько, как можно неприметнее, вытащила ее из моего кармана, ни секунды не сомневаясь, что так оно и должно быть: мир, где мы только что побывали, был реальностью сказки и уже теперь казался воспоминанием или сном во сне.

Я очнулся и понял, что через несколько минут навсегда потеряю Аделу.

У калитки я попросил ее писать мне — хоть слово в два-три месяца. С кокетством, но необычайно робким, словно бы присмиревшим, она пообещала, но обещание, будто мячик на резинке, тут же отскочило к ней обратно: «Впрочем, о чем писать?.. Я живу так однообразно…» И без всякого перехода спросила, какого рода чувства я к ней испытываю.

Решающий миг.

Мне ли было не понять это? Но я не поддался слабости и утаил, что люблю ее. Но не был и настолько тверд, чтобы раз и навсегда обречь себя на дружбу. С уклончивостью, которая могла бы сойти за осторожность добросовестности, старательно ищущей и не находящей точного слова, я ответил: «Весьма любопытные».

— Достойные музея? — осведомилась она едва ли не возмущенно.

Столь прямой выпад больно ранил мое самолюбие, и я попытался расшифровать свое определение, как страстную дружбу. (Дружба должна была послужить анестезирующим для страсти.)

Но толком я так ничего и не сказал. Мы были уже у дверей. И оба чувствовали, что расстаемся. Чем для нее было это последнее мгновенье? Отчуждением ото всего, что, ничего не изменив, легко сделалось прошлым? Или ожиданием, что еще что-то изменится? Она провела рукой по глазам, по лбу. Я ощутил тепло ее дыхания — теплый аромат чудесного живого цветка. Она стояла и не двигалась, очень высокая и очень тонкая, пугая своей непривычной близостью. Я взял ее руку, неумело расстегнул и стянул с нее перчатку — мне показалось, что я ее раздеваю, — и припал со сладкой мукой к тонкой бескровной руке, целуя длинные пальцы, узкую ладонь и запястье, перехваченное тесным суконным обшлагом. Кожа благоухала амброй. Она стояла, отвернув лицо, и ничего мне не запрещала. Я торопил ее, умолял не задерживаться в саду, опасаясь для нее ночной сырости, но сам не мог выпустить ее руки и, не ощущая в ней ни сопротивления, ни нетерпения, все целовал и целовал эту руку. Под сенью дерева, сгустившего ночной сумрак до полной тьмы, я не мог хорошенько разглядеть белевшее смутным пятном лицо Аделы. Но безвольная, покорная рука — это я понимаю теперь, тогда я ни о чем не думал — передавала все потрясение ее ошеломленной души. И все же я одержал величайшую в своей жизни победу: я выпустил на волю маленькую пленницу, и Адела вновь провела рукой по лбу, по глазам, словно просыпаясь и прошептав: «Спокойной ночи», поднялась по ступенькам. Пьянея от боли, я чувствовал чуть ли не счастье. Летя в пустоту, ощущал восторженный ужас и со странным пугающим восторгом понял, что вернулся в страну юности, что снова стал молодым. Я бросился по дороге в сторону Варатика.

Но тотчас повернул обратно, сел возле крыльца, блаженно мучаясь ее близостью. Она еще не ушла в дом. Я слушал ее быстрые шаги на веранде. И в такт ее шагам у меня перед глазами гибко и певуче двигалась она сама. Мысленно любуясь ею, я вдруг физически ощутил исходящие от нее ко мне токи жизни. Я был потрясен, повергнут в изумление: всего каких-то полчаса назад родилась нежданная реальность. Я ведь признался, что люблю Аделу, и она не запретила мне моей любви. Обними я ее колени, упади к ее ногам, что так торопливо и беспокойно шагают теперь по половицам, она бы и этого мне не воспретила. Не захотела она лишь одного — я попросил ее оказать мне милость, не уточняя, какую именно, и она глухо и торопливо шепнула: «Да, да, да» (о чем подумала она в эту минуту?), и я мягко, просительно произнес: «Позвольте мне называть вас Аделиной». Она чуть ли не вскрикнула резко и гневно: «Ни за что! Аделой, только Аделой!» И правда, оба мы с ней были далеки от сентиментального воркования да и уменьшительное было весьма дурного вкуса. Я и сам никогда не помышлял ни о чем подобном, не знаю, что это на меня нашло…

Адела все еще торопливо ходит по веранде. Юная взволнованная женщина, думающая обо мне. Что она думает, я не знаю. Но мне так хорошо быть неподалеку от нее и оберегать и знать, что случившееся непоправимо, случилось и уже навсегда, до самой смерти.

Она уехала без четверти десять. И, прощаясь со мной бесконечно нежно и трогательно, постаралась развеять и тень сомнения, будто я чем-то обидел ее или оскорбил.

Встретила она меня очень ласково, говорила так доверчиво и даже не отняла своей руки. Протянула она мне ее, словно дарила, — или мне почудилось? — и, подведя к диванчику на веранде, усадила рядом с собой. Тон разговора был нежный и теплый.

Пора было ехать. Я простился с госпожой Аникой, потом с госпожой М., обе они еще суетились, занятые последними сборами, рассовыванием всяческих пакетов и свертков в коляске и своим собственным размещением. На нас с Аделой никто не обращал внимания, и она, прощаясь, прижала к моим губам запястье и протянула перчатку, которую я снял с ее руки вчера вечером, потом молниеносным движением прижалась губами к моей руке, рискуя подарить это неслыханное зрелище всем любопытствующим заборам, и бегом побежала к коляске.

Взявшись рукой за бортик, она пошатнулась, замерла и, вскочив, опустилась на сиденье.

Кучер закрыл за ней дверцу, звякнули бубенцы, Адела уехала. Из коляски она еще несколько раз кивнула мне, и розовый шарф, который гладил мое лицо по дороге в Варатик и с тех пор не дышал свежим воздухом, махнул мне на прощанье и исчез за корчмой-развалюхой.

И все сразу сделалось прошлым. Нямецкая крепость, Варатик, Чахлэу, тропинки, залитые солнцем, и ночи с луной промелькнули передо мной, словно свита, торопящаяся вслед за своей повелительницей.

Она поцеловала мне руку — навек попрощавшись с детством и отрочеством? Или прося прощенья, что свела с ума? Или прощая меня?

Мне все кажется, что она умерла. Дом стоит с пустыми окнами и призраками вещей на веранде. Вместо жизни и света в нем теперь ночь, мрак, тишина. И окно ее, приветно светившееся в полутьме, поблескивает могильной плитой черного мрамора.

«Было, не было, приснилось?» Простые, наивные слова, написанные кириллицей в старинной книге стихов, преследуют меня щемящей болью.

Я стою под деревом, где я… Да, все-таки признался… Сказав, что не хочу говорить… И держал ее бледную узкую руку, пахнущую амброй, и касался губами ее сердца, судорожно бьющегося в жилке запястья…

А если бы я попросил большего?

Моросящий холодный осенний дождь. Чего еще ждать, ее нет. Я остался вдвоем с маленькой перчаткой, узкой, с тонкими пальцами и расстегнутой пуговкой на пахнущем амброй запястье. Она оставила ее на память? Или в залог?

После обеда я брожу за околицей. Там, где прежде были горы, уже нет ничего. Висит только тяжелая мрачная пелена облаков. Дорога размокла, налилась водой, и по ней блуждают призраки — то мужик в высокой шапке и кожухе, то баба с мешком на голове, — появляются и снова исчезают в тумане.

Когда-то эта дорога вела в горы, и сколько раз мы ходили по ней вдвоем. Поваленное дерево, на котором мы сидели последней ночью и она держала мою руку, мокро чернеет теперь, печальное и одинокое… Я позвал ее, но она не пришла. Иногда мне казалось, что я вижу ее лицо, но оно расплывалось. Волнение мешало мне увидеть его отчетливо. Но мне так хотелось с ней повидаться. Я придумал предлог и вошел к ней в дом. До чего же он гулко пуст! В нем нет не только ее, в нем нет ничего, что делает дома живыми. Я бродил по комнатам на цыпочках. Мне казалось, я мешаю могильной тишине, которой она повелела здесь поселиться, скрипом половиц, казалось, отпугиваю отзвуки воспоминаний. Я погладил спинку плетеного кресла и обивку кушетки, и мне сделалось не по себе, будто я дерзнул совершить недозволенное. Но не в силах остановиться я переступил и порог ее спальни. В воздухе витал еще — или мне только пригрезилось — аромат ее духов. Я пронзительно помню его еще с Варатика, а теперь, после нашего прощания, он преследует меня всюду и кажется ее сутью. Если бы я мог унести в свою жизнь этот неуловимый аромат… Зеркало, из которого она улыбалась мне в то далекое утро и которое обрамляло ее лицо, теперь тупо и назойливо подсунуло мне какую-то литографию, висевшую на противоположной стене. Я искал чего-то, что принадлежало бы ей, но кроме аромата духов в воздухе, более эфемерного даже, чем отзвук воспоминаний, ничего не находил. Может быть, в этом воздухе еще звучал ее голос, а в глубине зеркала мерцала лучезарная улыбка, но грубые мои чувства не умели их различить. Я выдвинул один за другим два ящика в комоде и не нашел ничего, кроме грусти, таимой в их пустоте, затем третий, и он тоже одарил меня пустотой и, наконец, последний; в нем лежал наперсток и белоснежный кусочек кружева! Эти сокровища я спрятал в бумажник рядом с перчаткой, запиской, перышком перепела и булавкой, которой она сколола мой плащ в горах Варатика. Только всего мне и осталось — да еще мой гербарий в Диогене Лаэртском, — горстка праха от сияющего лета, исчезнувшего вместе с ней. А в комнате остается кровать, на которой она спала, комод, где хранила она свои воздушные платья, и зеркало, затаившее в своих глубинах ее улыбку.

Я вышел на веранду. Сквозь тяжелые завесы туч над холмами пробился сноп лучей, позолотив туман в долине, как когда-то вершину Чахлэу. И исчез под лавиной осеннего тумана.

Михаил Садовяну

ЧЕКАН

Mihail Sadoveanu

BALTAGUL

Buc. 1957

Перевод М. Фридмана.

Кликнуть не забудь

Пса в далекий путь…

I

«Сотворил бог небо и землю и всякому роду-племени определил свой жребий, свою особую мету.

Цыгана научил на скрипке играть, немцу дал винтик.

Призвал к себе еврейского старца Моисея и указал ему: «Напиши закон. А настанет час, вели фарисеям распять возлюбленного сына моего. Много гонений и горя выпадет вам на долю, зато реки золота потекут в дома ваши».

Поманил угра пальцем, достал из вороха лежавших рядом безделок ботфорты, шпоры, камедь. «Бери, завей усок кольцом, будь добрым бражником по праздникам».

Пришел черед турка: «Не умом, так мечом добудешь великую власть над народами».

Сербу вложил в руку тяпку.

Русскому посулил быть первым в веселом застолье, бойко скоморошничать на ярмарках.

Князьям да боярам преподнес чубуки и кофей: «Жизнь ваша привольная, только много в ней зла и мерзости. Так извольте строить храмы и монастыри».

Напоследок явились горцы и преклонили колена у престола Всевышнего.

— Что ж вы, горемыки, припоздали? — ласково попенял им творец.

— Как не припоздать, великий боже, когда у нас гурты и ослы? Бродим не спеша — по тропкам взбираемся на кручи, в пропасти спускаемся. Нет нам покоя ни днем, ни ночью: слова не вымолвим, одни колокольцы звенят. Жены с детишками живут в теснинах, меж каменных глыб. Молнии, громы да лесные потоки бедою грозят. Раздолья бы нам, хлебных полей да ласковых рек…

— Упустили время, — жалостно ответил бог. — И хоть милы вы сердцу моему, а уж ничего не поделаешь: оставайтесь при своем. Одарю вас зато и легким нравом — живите в радости. Пусть все приносит вам довольство. И да поспешают к вам музыканты и шинкари. И жены ваши да будут пригожие и в любовных утехах искусные».

Небыль эту охотно сказывал Некифор Липан на свадьбах и крестинах, где зимой бывал всенепременно. Будто услыхал он ее от старого овчара, крещеного еврея, коего господь удостоил преуспеть в истинной вере. Овчар тот был человек сведущий, даже грамоте разумел, чем изрядно удивлял чабанов. От него же Липан перенял и те глубокомысленные речения, которые пускал в ход в самое подходящее время.

— Тень свою не перескочишь.

— Это к чему бы? — спрашивала жена его, Витория, щуря настороженный глаз.

— Так. К слову пришлось. У кого уши — да услышит.

Жена начинала догадываться. Подозрительная, как всякая женщина, она привыкла отвечать на колкость колкостью.

— Может, оно и так, милый, да вот язык болтает, а голова не знает.

— А это еще в чей огород? — резко поворачивался Липан.

— Всяких книжников да мудрецов.

— Вон оно что! И кто же они такие, книжники да мудрецы?

— Кто, кто! Знать птицу по перьям, а молодца по речам.

— Ох, жена, опять томит тебя лукавый.

— А как же! Вот он передо мной, вылитый…

Эта сказка, эти свалки да перепалки вспоминались теперь Витории, жене Некифора Липана. Сидя на завалинке осенним днем, она пряла куделю. Карие ее глаза, в которых словно отражалось каштановое сияние волос, невидяще смотрели вдаль. Веретено крутилось споро, но она о нем забыла. Разбросанное по крутояру село у самой бровки еловой пущи, обведенные дощатым забором хатенки под драночными крышами, молнией сверкавшая в низине между скалами река Таркэу — все было окутано тьмой. Пронзительно ясные, молодые еще глаза женщины пытались заглянуть в пределы неведомого. Некифор Липан отправился за овцами в Дорну, вот уж андреев день на подходе, а о мужике ни слуху ни духу. Томимая одиночеством, Витория старалась мысленно дотянуться до него. Лица увидеть не удалось, но голос долетел до слуха. Именно так сказывал он свою притчу; она добавила лишь слова насчет полей, хлебов да ласковых рек. Было в них ее давнее заветное желание, и, повторяя эти слова про себя, она чувствовала, что глаза подернулись пеленой. Жизнь горцев, особливо женщин, полна невзгод. Нередко вдовеют до срока, как она теперь.

Топоры да герлыга кормят жителей нагорья. Топором валят ели в чащобе. Везут их к берегам Бистрицы, а там вяжут плоты и гонят по волнам до самого города Галац, на краю света. Те, что потолковее, заводят овчарни в горах. Живут в безлюдье наедине с богом, покуда дни не пойдут на убыль. К зиме спускаются в низины, укрывают отары в приречных камышах. Там жизнь вольготней, там и хотелось бы ей век вековать, да не суждено: летом жарко, к тому же горец, что ель, глубоко врастает в родную почву.

Некифор Липан всегда умело овчарничал: на кошарах был добрый порядок, чабаны — смирные. Гуртоправы не только умели сказки сказывать, они знали тайны изготовления кислого молока и бурдючного сыра. То и дело приходили письма из дальних городов с чудными названиями — люди просили прислать сыру. Липан тут же отправлялся к отцу Дэнилэ, чтобы узнать, о чем речь, затем заглядывал в корчму — пропустить стакан с другими горцами, такими же добрыми выпивохами. Как только в верховьях Таркэу разносился слух, что Липан получил денежную весть, к корчме — будто пригнанные речной волной — поспешали музыканты. Домой муж являлся поздно, навеселе. Витория на считала нужным скрывать досаду. «Опять в тебе бесы разыгрались», — смеялся он, поглаживая густые обвислые усы. Черные усы да глаза под мохнатыми бровями, вся стать этого приземистого и широкоплечего горца вызывали у нее чувство острое и неистовое: вот уже более двадцати лет она любила его. Любила в молодости, любила и теперь, когда выросли дети. Видя ее такой злющей и бранчливой, Липан решал, что самая пора изгнать из нее хотя бы часть бесов. Для этого он пускал в ход два не столь уж разных средства: первое называлось таской обыкновенной, второе — таской, каких мало, или пронеси и помилуй.

Женщина покорно сносила побои, но головы не склоняла, и бесы оставались при ней. А Некифор Липан быстро остывал, угрызаясь раскаяньем и печалью, и жизнь снова становилась легкой и приятной, как в той притче старого гуртоправа.

Дом был — полная чаша: в комнатах — шерстяные покрывала, на чердаке связки мерлушек и смушек, в горах — отары. Завелись и деньги — припрятанные под пеплом на дне бадейки. От молока, брынзы, мяса порванных волками овец с души воротило — и потому они привозили из низин овощи. Оттуда же — с широких, залитых солнцем равнин — привозили и кукурузную муку. Иногда туда ездила сама Витория, вела за собой пять горных лошадок. На первой сама по-мужски сидела, остальные понуро плелись следом, привязанные поводьями к хвосту передней.

Из семерых детей, которыми наградило их небо, в живых остались двое. Остальные умерли от кори и дифтерита; имена их и лица стерлись в памяти, исчезли заодно с цветами, бабочками и ягнятами минувших дней. Липан больше любил девчонку, она была годами постарше и звалась Минодорой — имя это он услышал у монахинь Агапиевской обители, и оно ему понравилось. Парня звали Георгицэ, мать холила его, не давала в обиду, когда в глазах Некифора Липана загорались зловещие огоньки.

Имя это, Георгицэ, было Витории особенно дорого: то было подлинное, хотя и тайное имя самого Некифора Липана. Так нарекли его крестные и священник, свершивший над ним таинство крещения во имя истинной веры. На четвертом году жизни, однако, ребенок тяжко заболел и до того стал плох, что пришлось спешно призвать священника для елеосвящения. Тогда-то, после соборования маслом, и явилась старая цыганка, жена Лазара Кобзару, и мать продала ей ребенка за медную денежку. Получив ребенка через окно, Кобзариха дунула ему в лоб, шепнула нужные заговорные слова и изменила ему имя, дабы смерть и хвори не узнали его. С той поры и стали звать его Некифором. Но когда они оставались вдвоем и никто не слышал, она звала его Георгицэ, и голос ее при этом сладко замирал. Эту сладкую напевность унаследовал и сын.

Сын спустился с гуртами, чабанами, ослами и сторожевыми псами на зимовку к заводям Жижии. Место называлось Кристешть, и от него до Ясс — рукой подать. Отец велел дожидаться там его приезда — надо было рассчитаться за камышовые кошары, сено и чабанам заплатить. И вот — сколько времени прошло, а Некифор и там не показывался, и сын все ждет и не может воротиться домой.

Прошлыми днями пришло письмо, и прочитал его все тот же отец Дэнилэ. Сын отписывал, что ждет отца, деньги, мол, нужны, чтобы расплатиться с пастухами да и с хозяином заводи.

«А овцы здоровы, — уведомлял он, — и мы, хвала богу, тоже; и время погожее, а по дому скучаем. Целую руку, матушка, целую руку, отец».

Так было сказано в письме Георгицэ, и Витория знала все эти слова на память. Стало быть, Некифор и там не объявлялся. Почему же он мешкает? Кто его знает. Свет велик, и скверны в нем много.

На третий день после того первого письма почтальон опять затрубил на галечном берегу. Витория спустилась к реке и получила другое письмо. То был ответ гуртоправа Алексы, написанный рукой парня. Выходит, письмо сыновье, а слова гуртоправа.

«Как я уразумел, хозяйка, из письма твоего к Георгицэ, ты все еще дома одна. А Некифор Липан, хозяин наш и овечьих отар, тут тоже не объявлялся. Так что нам позарез нужны деньги: платить пастухам и на корм скоту и людям — и ты изволь выслать их. Сдашь деньги в Пьятре на почту, а тамошние почтари отпишут тутошним в Яссах, чтобы выплатили нам столько-то и столько-то. Потом они уж как-нибудь встретятся и разберутся, кто сколько дал, сколько получил — это их дело. А мне такой порядок по душе — и скакать сюда нет надобности, и в дороге никто не отнимет. А коли ты решила иначе, отпиши сыну, — мы тогда продадим старых овец. Все равно приедет хозяин и привезет новую отару из Дорны».

Что же могло стрястись с мужем? От него одного нет ни единой весточки.

Накануне она было воспрянула духом: внизу опять послышался зов трубы. Держа открытку в руке, Витория поспешила к отцу Дэнилэ: вдруг эта весточка из Дорны.

Нет, весть была не из Дорны, а из более близкого местечка — из города Пьятры. Читая, отец Дэнилэ смеялся так, что живот у него ходил ходуном. А Витория, зардевшись, не знала, куда глаза девать. Эти слова она тоже помнит теперь наизусть, а перед глазами мелькают выведенные на открытке крылатые ангелочки в венках из роз.

Цветная открытка была адресована «барышне» Минодоре Липан:

«Лист зеленый, цветик гор,

Обожаю до сих пор,

Гицэ К. Топор».

Этот Гицэ — сынок дьякона Андрея, он теперь на военной службе в Пьятре. Выходит, не угомонился, мутит девку. Хорош, ничего не скажешь, хороша и матушка его, дьяконица, уж ей-то она выскажет все, что на сердце накипело. Но пуще всех виновата эта вертихвостка: только и знает, что глазами зыркает! Витория поспешила домой. Топнув ногой, она выбранила дочь, осыпала ее горькими словами.

— Срам-то какой! Ничего другого не могла придумать, как выставить меня на посмешище перед всем селом? Теперь уж и барышней заделалась?

— Да что в этом срамного, матушка? Теперь так принято говорить.

— Знаю, как же! Выхваляетесь друг перед дружкой, катринца[37] и рубашка вам уж не по вкусу; а как заиграют музыканты немецкий вальц, и у вас сердце прямо-таки тает. Я тебе покажу пучок, вальц, блузу, гори все огнем! Ни я, ни бабка твоя, ни моя бабка не ведали такого — и тебе жить по нашему закону. А то привяжу к шее камень да спущу в Таркэу на самое дно. Мало мне забот: одна осталась, зима не за горами, об отце ни слуху ни духу. А тут, видишь ли, поп читает мне срамные письма. Да он-то ни при чем! Не он, а вы завели эту новую псалтырь.

— А письмо это мне? — лукаво спросила дочка.

— Какое еще письмо?

— То, что за зеркалом припрятала.

— Я тебе покажу письмо… Садись-ка лучше, и чтобы до вечера прочесать мне шерсть, которую я тебе наготовила. А угораздит тебя еще раз, как сегодня, выбросить мусор из хаты на восходе солнца, привяжу тебе на шею два десятифунтовых камня. Аль я тебя порядку не учила? Позабыла, что чисто, что свято, что порядливо с той поры, как в голове завелись эти глупости, как заделалась барышней?

Вконец извелась Витория: места себе не находила, а желанной весточки все не было. В ту ночь перед рассветом привиделось ей во сне первое знаменье — оно кольнуло в самое сердце и еще больше разбередило его. Снилось, будто Некифор Липан едет на коне: поворотившись к ней спиной, он уходил в закатную даль по широкой-широкой глади вод.

II

В полдень солнце стояло вровень с вершиной горы Мэгуры. Витория подняла глаза, заморгала: примерещилось, что ели темнее обычного. Нет, видать, показалось: по небу спокойно скользили стаи белесых туч. Погода стояла теплая, легкий, чуть приметный ветерок заносил во двор, словно запоздалых бабочек, последние ивовые и березовые листья. На дороге раздался знакомый звон колокольцев: работник Митря гнал домой малое стадо овец и двух коров. Она услышала, как он, замысловато ругаясь, по своему обыкновению, загоняет скотину на задворок, где под кручей стоял хлев. Отложив пряслице, женщина напевно позвала:

— Минодора, доченька!

— Слышу, матушка, — отозвалась девушка из сарая позади дома у северной стены.

— Оставь чесалку да займись покуда другим делом. Что-то работничек пожаловал до времени. Уж не случилось ли что.

Девушка послушно прибежала. Она была в белой рубашке, черной юбке в красную полосу, простоволосая, в венце туго заплетенных кос. Ходила она босая, купленные в Георгиень сапожки с глянцевитыми носками и желтыми подковками она берегла для игрищ, свадеб или поездок в город.

— А сама-то не голодна? — спросила со вздохом Витория, недвижными очами уставившись куда-то в сторону.

— Нет, не голодна, — со смехом ответила девушка. — А ты куда все глядишь? Отца высматриваешь?

— Высматриваю, — простонала женщина. — Бог весть, где он теперь мается, один-одинешенек, голодный. Сбегай к колодцу, принеси воды. Разведи огонь и поставь котелок для мамалыги. Пошарь в гнездах, достань пару яиц. Принеси в деревянной тарелке брынзу. Только отбери для него поострее.

— Я сейчас, матушка, — ответила девушка, резво шлепая ногами по полу. Она схватила пустую бадью, стоявшую на круглой деревянной подставке.

Митря боком протиснулся во двор через скотные ворота. То был мужчина без возраста, низкорослый, с тусклыми глазами, застывшей улыбкой на безусом лице. Разговаривая, он то и дело подносил к рыжим, свалявшимся космам руку с длинными черными ногтями.

— Что стряслось, Митря?

— Ась?

— Что стряслось?

— Да ничего такого не стряслось.

— Что же ты пожаловал домой в такую рань?

— А?

— Чего так рано заявился?

— Как увидел, что другие погнали с полян овец и коров, вот и я их погнал. Говорят, погода меняется.

— Кто говорит?

— Люди говорят. Да я и сам видел, как табунятся стаи сизоворонков. Домой собираются. А потом загляделся на тучу, что поднялась по-над Чахлэу. Не к добру она. Зимушка настает. Так что ты, хозяйка, выдай мне овчинный тулуп, и шапку, и шкуру на новые опинки. Теперь уж непременно пойдет снеговей. А там, глядишь, и волки в оврагах завоют…

Слова Митри тряслись в хриплом бормотании. Говоря о зиме и волках, он устрашающе таращил глаза. У Витории мороз по коже пробежал. Минодора опустила бадью на подставку и, смеясь, спросила:

— А ты, говорят, жениться надумал?

— Ась?

— Женишься, говорят!

— А! Да какая, к бесу, женитьба. Оно бы, конечно, не худо к вдове посвататься. Или девку с приблудным ребенком взять. Да кто за меня пойдет? Овечек у меня еще мало. Мир теперь не тот — бабы о себе много понимать стали. Так как же, дадите?

— А что тебе?

— Так я же насчет овчинного тулупа, опинков и шапки. Не иначе — зимушка пожаловала.

Хозяйка пожала плечами. Человек, невнятно бормоча, опустился на угол завалинки. Девушка быстро развела огонь в наружной печи, наполнила котел водой и поставила его на треножник. Потом бросила в воду горсть муки, посыпала соли. Ветер с шорохом зашевелил вдруг тонкие ветки ближних берез. Старый бор на Мэгуре тоже затряс хвойными ветвями, гулко зашумел. Витория подняла голову: со стороны гор повеяло холодом. Каштановые пряди волос забились у самого лба. Она заморгала, заставляя себя очнуться. В разбросанных по склону дворах слышались призывные голоса, переклички. Затявкали псы. Дымные столбы из труб склонились к земле, рассеиваясь у самой почвы.

— А и впрямь заненастилось, — встрепенулась Витория. — Надо перебраться в хату. Поди, дочь, в дом и разведи огонь в печи.

Девушка ловко сгребла угли и перенесла их в сени. Тонкая мгла заволокла солнце. Из-за вершины горы показалось темное облако.

— Матушка, печь дымит, — оповестила девушка, — должно, тварь какая устроила гнездо в дымоходе.

— Кто знает? Пускай Митря влезет на крышу и проверит.

— Что ж, и полезу. Только сперва выдайте тулуп, опинки и шапку — зима на носу.

— Твоя правда. Достань-ка ты, дочка, из зимней горницы все, что надо нашему холостяку, и отдай ему в руки. Иначе ему до трубы не добраться.

— Да нешто я на крышу все потащу? И чего я не видал в трубе?

— Галочье гнездо порушить надо.

— Что ж, можно и порушить. Только выдайте мне все положенное.

Бормоча что-то про себя, Митря притащил лестницу, между тем как девушка выносила из горницы, пахнущей сыром и кожей, зимнюю одежду для батрака.

— Вот тебе тулуп! Вот тебе опинки! — приговаривала она, бросая вещи на завалинку.

Медленно поднимаясь по ступенькам, Митря вытягивал шею и жадно разглядывал одежду, чтобы удостовериться, нет ли обмана. Потом прочистил длинным шестом трубу, и вскоре над крышей появилась колеблемая ветром струя дыма. Во мгновенье ока кухонная утварь перекочевала из-под ветхого навеса в сени, на шесток и в припечье. Бадья оказалась на привычном месте за дверью. Митря, натужно дыша, спустился на землю, поискал глиняную кружку, набрал воды и, отдуваясь, выпил. Остаток вылил обратно в бадью. Потом вышел на завалинку и, довольный, принялся перебирать свой новый зимний наряд. В доме ненадолго стало тихо-тихо, но шум ветра над селом усилился. Куры, спасаясь от первых холодных капель, укрылись на завалинке. Витория удивленно смотрела на большого сизокрылого петуха, который безо всякой робости шагнул к порогу. Сердце забилось, полное надежд. Но петух повернул серп хвоста к огню в очаге, а клюв обратил в сторону ворот. Протяжно закукарекал и сам тому удивился.

— Нет, не едет, — тревожно шепнула женщина.

— Кто? Отец? — со страхом в голосе спросила дочка.

— Не едет, — сурово повторила Виктория. — Петух подал знак к дороге.

— А кому же в путь?

Женщина не ответила. Лицо у нее сделалось словно каменным. Оглядевшись, она увидела мир, окутанный холодной изморосью. Солнце скрылось, свет померк, порывы ветра крепчали, хлопья снега то и дело залетали в сени и тут же таяли. Девушка быстро собрала ужин. Опрокинув мамалыгу на низкий круглый столик, отрезала ниткой половину и, положив ее на деревянный поднос вместе с тарелкой брынзы и головкой лука, подала Митре.

— Протяни ладонь, я насыплю тебе сольцы, — проговорила она.

Затем проверила, сварились ли яйца, и, достав их из горшка деревянной ложкой, опустила в холодную воду. На миг остановилась и с сомнением взглянула на мать.

— А ты, матушка, есть будешь?

Женщина покачала головой.

— А он забрал еду и отправился в хлев, — шепотом продолжала девушка. — Такая уж привычка, — чтобы никто не видел.

Накрыв полотенцем столик, она отошла в сторону; опершись плечом о печную трубу, застыла в печали.

Витория прикрыла рот платком и осталась сидеть на своем стульчике — прямая, со сложенными на груди руками, озирая померкшими очами разгул ненастья. Временами порывы ветра над деревней, казалось, затихали, и тогда сверху из-под самых облаков доносился мощный гул чащобы.

Немного погодя она обвела глазами близкие предметы.

— Что ж ты стоишь, девка?

— А мне, матушка, тоже есть не хочется, — ответила Минодора.

— Нет, ты уж оставь меня при моих заботах, а сама ешь. Не можешь ты еще понять, что у меня на душе, о чем печалюсь. Мала еще, придет срок, от лиха не уйдешь. Ешь и думать позабудь про тощего сынка дьяконицы. Нос-то у него и впрямь как у всего их племени, под стать прозвищу: глаза пуговками, нос — топором. Нахватал в чужой стороне всяких стишков да сладких словечек, послушаешь — тошно делается. Так что ты, любезная барышня, знай свое девичье дело: проветри да выколоти ковры и перины приданого, потому что в мясоед отдам тебя замуж. Авось найдется справный хозяин с новой избой в селе и гуртами в горах. Отдам тебя — одной заботой меньше.

— Не гневись на меня, матушка, не брани, — проговорила со слезами в голосе девушка.

— Плачь не плачь, а знай: сыночек дьяконицы мне в зятья не надобен.

— Не отдавай меня, маманя, за нелюбого да старого. Дай и мне порадоваться жизни, как порадовалась ты.

Витория опять прикрыла рот уголком платка и хмуро замолчала.

Поздней, когда поунялась завируха, она сказала немного мягче:

— Сказано тебе — ешь.

Девушка послушно приняла утиральник. Витория встала, поправила на себе катринцу и подтянула пояс под самую грудь. Потом вошла в правую горницу и переменила платок. Натянула на ноги толстые шерстяные чулки и сапожки. Потерла на ладонях лист чабреца, коснулась пальцами век. Накинула на плечи кожушок.

— Загляну к священнику, — сказала она. — Надобно отписать Георгицэ. Проследи, чтобы куры не улеглись голодными, и разбуди работника. Небось укрылся тулупом, надвинул шапку на глаза и дрыхнет.

— Хорошо, матушка, — ответила, потупившись, дочь.

Витория отыскала за дверью кизиловую палку, пошла к воротам. Ветер стих, но погода стояла дождливая, свет померк, низко плыли облака.

Девушка задумчиво встала; надо было сходить в хлев, разбудить батрака. Вдруг на лице ее обозначилась какая-то мысль, она улыбнулась. Перемыла тарелки и вымела крохи в подпечье. Из темного чердачного проема на нее уставился круглыми глазами серый котенок и, тоненько мяукая, потребовал своей доли молока. Минодора сунула в подпечье рядом с крохами щербатое блюдце и плеснула в него немного молока. Котенок осторожно прыгнул на печную трубу, спустился на шесток, затем на пол и ловко заработал розовым язычком.

Пока она ходила по дому, в голове созрело решение. Матери не будет долгое время, дел у нее как всегда невпроворот. А она меж тем пошлет Митрю за Женикэ, сыном учителя. Уж больно складно пишет, а как умно глядит на нее, бесенок, черными, как сливы, глазами. Грамотный, дальше некуда: учится в четвертом классе ясского лицея, отец хочет сделать из него лекаря. Приносит с собой чернильницу и ручку и садится за стол под зеркалом. Сначала оглядит себя, рожицу и прическу, потом повернется и пристально смотрит на нее, ожидая, что она скажет.

А ответ Гицэ она уже придумала, знала, какие слова в нем нужны. Недавно довелось услышать складные стишки — они ему непременно понравятся. И девушка тихо прошептала их, не сводя глаз с котенка:

«Строчка нижется к строке, а душа моя в тоске. На листе чернила тают, а сердечко все страдает. Так ты, милый, поспеши, жив-здоров ли отпиши…» И другие слова есть. А в конце надо так написать: «Засим в печали кланяюсь, ваша Минодора Липан».

Смотреть приятно, как ловко и красиво выводит на бумаге буквы Женикэ, сын господина Миронеску. Только перо и поскрипывает. Кончит — и с улыбкой читает вслух написанное. Другие грамотеи взяли себе привычку добавлять от себя слова, будто не она отправляет письмецо, а они.

— Еще молочка? — спросила она котенка.

— Еще, — тоненько ответил он.

Она налила ему еще молока, потом, напевая, поторопилась на двор — будить уснувшего под тулупом Митрю-батрака.

III

Долго шла к церкви Витория Липан — сперва извилистыми проулками, затем тропинкой по садам. Порой оскальзывалась в грязи; впрочем, дорога уже успела подсохнуть — песок и галька впитали влагу. Храм высился на пригорке, к нему лепилось кладбище. Чуть поодаль, справа, находился двор отца Дэнилэ — дома, сараи, пристройки. На той стороне за церковью стояла хибара, точно одинокий гриб на пустыре. Там жила бабка Маранда. У Витории было дело и к ней. Только сперва надо зайти к попу, письмо написать. А как свечереет, заглянет и к старой, — в темноте никто не увидит.

Да и подготовиться надо, чтобы все было под рукой. Она свернула к корчме. Вошла с заднего крыльца: не хотелось видеть людей и отвечать на вопросы. Все только и пытают о муже. А ей приходится пожимать плечами, скрывая стыд и унижение, смеяться, отшучиваться.

Не до разговоров теперь. Она вызвала в заднюю каморку господина Йордана, корчмаря, человека степенного, румянощекого, с большим затянутым в кимир[38] животом. Он тут же и пожаловал, с трудом протиснулся в низкую, узкую дверь. Витория протянула ему зеленую бутылку, велела налить литр доброй водки. Еще попросила лист бумаги и конверт. Сунув зеленую бутылку за пазуху, пошла дальше, бережно неся двумя пальцами у самой груди конверт и белый лист, обернутые черной бумагой. Так она поднялась к дому священника, и псы с громким лаем кинулись ей навстречу.

Она подала голос, ударила палкой по воротам. Из кухонной пристройки вышел взлохмаченный малый. Зыкнув на собак, стал кидать в них щепками с земли. Витория прошла по стежке к большому дому и сперва заглянула к попадье. По будням та всегда высиживала за ткацким станком — выделывала половики. Эта бледная, тощая женщина вечно жаловалась чуть слышным голосом, как вреден ей горный воздух. Вспоминала привольные прутские равнины, согретые солнцем. Там, среди хлебных полей, совсем иная жизнь. А тут и летом приходится ходить в теплом жилете, а душу все одно не согреешь. Вот уж двадцать шесть лет, как покинула отчий дом и ни разу больше в нем не бывала. А родители — отец Иримие Илиуц да матушка Мария — больно немощные, не взойти им уже в это поднебесье. Мужу своему, отцу Даниилу, она подарила шестерых детей, все мальчики, щекастые, крепкие. Учатся кто где. И на равнинах благоденствуют, а уж тут в горах и говорить нечего. Здоровье и кровь попадьи Аглаи, перелившись в их жилы, дала добрый урожай.

Витория поздоровалась, поцеловала руку попадье. Та отозвалась недужным голосом:

— У тебя, Витория, наверно, дело к отцу Даниилу.

— К нему. Посоветоваться хочу да и письмецо сочинить.

— Хорошо, Витория. Он в большой горнице. Только с гор вернулся. Опять пришлось прихожан усмирять. Как всегда, он всех уломал, помирил. Теперь, отужинав, должно, отдыхает.

Тут с шумом отворилась дверь и густой голос спросил:

— Это кто к нам пожаловал?

— Это я, отец Дэнилэ.

— А, это ты, Витория. Входи.

Отец Даниил Милиеш распахнул двери широко, словно для себя. Он стоял, расставив руки, и борода колыхалась над его животом. Крупнорослый, тучный, с маленькими пронзительными глазками. Гладко прилизанные седые волосы были заплетены косичкой на затылке. Зубы сверкали под пышными кустами усов.

Витория вошла и прикрыла за собой дверь. А попадья, оставшись одна, еще ниже склонила голову над тканьем в сумеречной тени.

— Что, письмо справить понадобилось? — спросил священник. — Усаживайся, сейчас засвечу лампу и напишу.

— И письмо нужно справить, батюшка, — ответила женщина, — да и другая у меня забота, посоветоваться надо.

— Что ж, послушаем. О чем ты?

Витория робко положила на круглый стол посреди комнаты конверт и белый лист. Постояла в нерешительности, невидящим взором окидывая городскую мебель вокруг себя.

— Святой отец, что-то сделалось с моим мужем, а что — не ведаю, — сдержанно проговорила она. — Душа у меня не на месте.

Отец Даниил обнажил в улыбке мощные зубы и весело ответил:

— Чего там не на месте! Оставь ты эти думы. Человек делом занят. Не сегодня завтра, глядишь, пожалует домой с полной мошной. Привезет тебе из города Пьятры новый шелковый платок.

— Твоими бы устами да мед пить, батюшка. А мне вот думается — беда стряслась, вот он и запаздывает.

— Аль слышала что? Проведала?

— Нет. Оттого и тревожусь. За двадцать лет я хорошо узнала все пути его да возвратные дорожки. Случалось — помешкает день-другой, закатит где пирушку с музыкой, мужчина он, что с него возьмешь. А потом домой едет: знает, что люб мне, да и я ему не постылая.

Отец Даниил рассмеялся:

— Ведаю о том и всячески тому радуюсь…

— Так что стала я, баба бестолковая, дни на пальцах считать. Семь лет тому назад он тоже уехал за овцами в Дорну. Купил овец, а потом и воротился. Все успел: пригнал гурты на зимние пастбища, арендованные в низинах, передал в руки гуртоправов, пересчитал их вместе с ними, расплатился, выдал людям положенное, провел в Яссах день, другой в Пьятре, а через двадцать дней воротился домой. А теперь уже дважды по двадцать прошло.

— Возможно ли? А я и не знал.

— Так ты, святой отец, не жена ему, тебе и знать не положено. Это моя печаль, это я ночами подсчеты веду: сижу без сна и слушаю, как поет сверчок в печке. А в эту ночь мне было во сне и знамение.

— Оставь ты эти знамения. Они — от лукавого.

— Бывает, что и так. Но тут это мне ответ. Я его так долго звала и ждала, что он должен был отозваться. Плохой сон привиделся мне: будто ехал он верхом по черной воде.

— Стало быть, скоро приедет.

— Нет. Ехал-то он спиной ко мне.

— Ну, это бабьи толки. Уж сколько я вам вдалбливал: не верьте во всякую ересь.

— Так то истинный сон, батюшка, а не ересь.

— Ладно, будь по-твоему. Мало ли бывает у человека причин для задержки. Может, прихворнул; а то вывихнул руку или ногу.

— Я и об этом подумала, батюшка. Тогда письмо бы пришло. И я бы сидела не тут, а с ним.

— А может, набедокурил, в кутузку угодил?

Женщина недоверчиво покачала головой.

— Тогда я отслужу молебен и помолюсь, — заключил священник. — Всевышний прольет свет и упокоит твою душу.

— Верно, батюшка, так-то оно лучше. Теперь я на милость всевышнего только и уповаю да на деву-богородицу и святого Георгия. Помолись за меня — авось дадут мне избавление. Теперь у меня нет денег. Но я расплачусь сполна. Чай, мы не бедные.

— Знаю, Витория. На этот счет я спокоен. Да и деньги мне ни к чему. Уж лучше барашка, из тех курдючных, что пригнал сюда Некифор. Весной, когда воротятся гурты, подаришь такого, вот и получится в самый раз.

— Можно, отчего же, лишь бы муж домой возвратился. Оттого и пришла к тебе, батюшка, посоветоваться. Куда ж мне еще идти? В этой горной пустыне ты для нас и примарь, и помощник префекта. Вот я и подумала: не написать ли тебе туда в Дорну городскому начальству и порасспросить, что да как.

— Гм, оно конечно. Да кто про него ведает?

— Верно, никто: чужой он, чужой и есть. А потом овец он собирался купить у чабанов на Рарэу-горе.

— Зачем же тогда писать? Выходит, на той горе и сыскалась какая баба-яга…

Отец Даниил ухмыльнулся. Жена Липана вздохнула, прикрыла рукой рот и отвернула голову в сторону.

— Вижу, бумагу принесла. Для того самого письма, что ли?

— Нет. Надобно сыну весть подать.

— Добро. Сейчас же и напишу.

— Хорошо, батюшка, — согласилась женщина.

Упрямо сведя брови, она пристально взглянула впереди себя и где-то мысленно увидела Георгицэ на равнине среди чабанов и овец и обратила к нему ясные и отчетливые слова.

Отец Даниил в распахнутой на волосатой груди рубашке ждал, наклонившись над столом и сжав ручку в пальцах, точно готовился к изнурительному труду.

В соседней комнате застучали батаны станка.

— Георгиеш, сыночек мой, — проговорила Витория, устремив на сына взор из своего далека, — оповещаю тебя в моем письме, что отец твой не воротился домой и по моим подсчетам он, коль на то божья воля, должен был спуститься к вам в Кристешть. А коли он и туда не явился, потолкуй с дедом Алексой, гуртоправом, и продайте сколько надобно старых маток, чтобы добыть деньги. А не хватит — отпиши, я отсюда пришлю — у нас дома еще семьдесят овчин, сто мерлушек, шестьдесят бурдюков с сыром, девяносто головок копченого сыра. Продам их и вышлю деньги. А как управишься, на праздники воротись домой, ты мне нужен — один ты теперь мужчина во всем хозяйстве.

Отец Даниил Милиеш внимательно слушал и, снисходительно улыбаясь, качал головой. Потом обмакнул обвязанную ниткой ручку в запыленный пузырек с фиолетовыми чернилами, несколько раз покрутил рукой, чтобы размять ее, и вывел письмецо — лучше некуда. Витория благоговейно выслушала его.

— Любезный сын! — читал священник басовитым голосом. — В первых строках сообщаю, что божьей милостью здорова, чего и тебе желаю. Продам продукты, которые хранятся на нашем складе, и вышлю деньги, в коих ты испытываешь необходимость.

Витория хорошо понимала, что в письме точь-в-точь изложено то, что она хотела сказать, только проще и доходчивее. Поцеловав руку священника, она еще раз посулила ему доброго барашка.

IV

В густой темени она миновала кладбище. Из уединенной хибары бабки Маранды, сквозь единственное окошко величиной с ладонь лился в долину узкий луч света. Когда женщина подошла к двери, внутри раздалось странное поскуливание неведомого существа. Словно кто-то душил животное, а оно билось в предсмертных судорогах. Ласковая воркотня бабки за дверью никак не могла утихомирить его.

«Видать, псина-то колдовская, — рассуждала про себя, качая головой, Витория. — Клыки стальные, бабка, должно, вострит их черным оселком».

Отворилась дверь.

— Ты это, Витория? Я ждала тебя.

— В самом деле? — удивилась женщина. — Может, заметила, как я заглянула к попу?

— Нет. У меня другие вести были. Входи.

Собака ведуньи тоненько ворчала в своем закутке под печной трубой. То была худощавая псина с ушами торчком, как у летучих мышей, и выпученными глазами. Тоненькая шерстка мышиного цвета то и дело подрагивала мелкой дрожью, и тогда зверюшка придушенно тявкала, словно хотела весь мир напугать.

— Сиди смирно и молчи, душенька, — проговорила бабка и подняла кверху указательный палец.

«Душенька» свернулась калачиком и притихла.

Витория спросила с улыбкой:

— А может, ты его в этой собачке держишь?

— Кого это я держу?

— А мне имя его неведомо. Тебе назвать его сподручнее.

— Милушка моя, — всплеснув руками и тараща глаза, сказала бабка. — Сколько раз я наказывала тебе не поминать его всуе, не то не миновать беды.

— Ладно, ладно, — ответила женщина, озираясь. — Спросила его?

— Да о чем спрашивать-то?

Жена Липана примостилась на краю скамьи. В низкой горнице пахло дымом и пряным духом сушеных цветов, лежавших по углам и на брусе под потолком. В головах постели, покрытой подушками и одеялами, стоял большой брашовской выделки[39] сундук в красных цветах. «Может, он в этом сундуке?» — с сомнением размышляла Витория. По всей деревне носились слухи, что бабка Маранда приютила у себя того, чье имя поминать заказано. Назовешь, а коли не успеешь языком перекреститься, — тут же лишишься речи. А вот какой он из себя, никто не знает. Витория склонялась к тому, что он в обличье пса. А может, все это враки. Верно одно: бабка искусница в иных тайных делах.

Она вздохнула, ожидая, что будет дальше. А старая хоть и знала, какая печаль томит душу Витории, предпочла уйти от разговора и запричитала, жалуясь на свои невзгоды:

— И что у меня тут за жизнь! Горе горькое! Никто и знать не хочет, никто и не поглядит в мою сторону, охапку дров, горсти муки не поднесет. Только и вспоминают, как случится беда или немочь нападет…

— А ты, бабка Маранда, прямо скажи, — Витория пристально поглядела на нее, — уходила ли ты когда из моего дома с пустыми руками?

— Нет, голубушка, бог свидетель, такого греха не возьму на душу.

Взор Витории устремился к восточному углу горницы. Улыбаясь и прислушиваясь к разговору, глядел на нее святой Сысой, гроза чертей, из тех, что помельче. Старинное изображение на липовой доске. Особенно борода святого, седая, взлохмаченная невидимым ветром, являла подлинное чудо.

— Зачем же говорить обо мне такие слова?

— Так-я ж не о тебе, милочка! Я об этом недобром мире, в котором живем.

— Нет, тетушка Маранда, не о том ты со мной говоришь. Вот принесла тебе литр доброй водки от Йордана. Перелей ее в свою баклагу[40] и верни бутылку, небось еще доведется угощать тебя. А заглянешь завтра ко мне, не позабудь захватить с собой котомку. И миску принеси — получишь овечьего сыра.

Старая смотрела не мигая на утлый огонек керосиновой лампы, стоявшей на шестке.

— Люди недобрые стали, доченька, — жалостливо протянула она, складывая губы мешочком и качая головой. — А о твоем муже Некифоре Липане уразумела я, что он здоровым добрался до того места у Дорны, где хотел купить овец. А потом нашлась зеленоглазая со сросшимися бровями, встала она на его пути и не дает проходу.

Витория обмерла. Она чувствовала, что задыхается.

— А овец он купил?

— Этого я еще не знаю, родненькая. А хоть и купил, денег-то у него осталось немало. И выказывает себя там, что твой князь: кладет на язык золотой и выплевывает его в самую гущу музыкантов.

— Да уж истинно ли это, бабка Маранда? Не могу что-то поверить.

— Истинно, душа моя. Хочешь, могу карты раскинуть. Увидишь своими глазами, как оно выходит. У меня в молодости тоже такое случилось с моим муженьком.

— А воротился?

— Воротился. Уж и поломала я кости милому гостю.

Бабка достала из-за пояса засаленные, трепанные по краям карты. Подняв на лавку трехногий столик, покрыла его утиральником и разложила изображения королей и прочие знаки радостей и печалей.

Протянула Витории червленую даму, велела держать у губ и тихо над ней поворожить.

— Видишь, душенька, как оно выходит? Тебе печали да слезы, а человек твой, трефовый король, обретается в другой стороне, среди многолюдства. И неотлучно при нем, как я уже говорила, та самая, змея зеленоглазая.

Витория замолчала, обдумывая услышанное.

— По картам оно вроде так выходит, — согласилась она. — Мне бы хотелось знать, он ли это увидел первый?

— Кто это он?

Витория опустила глаза к собачке. Та смотрела на нее пристально, и в выпуклых глазах светились огоньки. Раздалось ворчанье, чуть слышное, словно из-под земли.

— Все верно, не сомневайся.

— Муж во сне мне привиделся, будто ехал верхом по черной воде, — призналась женщина.

— А я что говорю? Человек на коне — к сваре.

— И будто он ехал к закату.

— И карты о том говорят: торопится в чужую постель.

Витория вздохнула. Сжала, потом скривила губы.

— Может, оно и так. Только что-то не верится.

— Знаю, что тебе трудно поверить. Спросишь его, когда домой пожалует. Не такой он глупый, чтоб признаваться, а ты поспрашивай.

— Понимаю. Воротился бы домой — и то бы радость.

— Придет. Видишь, тут в конце выходит радость с подношениями.

Бабка тяжело затопала по комнате, отыскивая деревянную плошку, чтобы перелить в нее добрую водку господина Йордана. Жирные складки на ее бедрах и на подбородке подрагивали. Тяжело дыша, убрала трехногий столик. Маленькие глазки неотступно следили за женой Некифора Липана.

Потом опустилась на скамью. И проговорила уже другим голосом:

— Будет нужда, так можно в то самое место наслать птицу с человечьими глазами, что вопит по ночам. Дело нелегкое, больно опасное, но можно.

— Погубить разлучницу?

Бабка кивнула, касаясь подбородком груди. У Витории заколотилось сердце, но она твердо про себя решила, что предаст смерти зеленоглазую.

И тут же почувствовала, что должна оправдаться перед святым Сысоем и творцом небесным.

— Прежде помолюсь, как положено, у лика богородицы, — сказала она. — Потом поститься по-черному буду двенадцать пятниц кряду. А до тех пор, глядишь, муж и воротится.

— Дай-то бог… — тоненько выдохнула не своим голосом бабка Маранда.

Выйдя во двор, Витория подняла глаза к жидким облакам, сквозь которые лился блеклый лунный свет. Лай собачки в хибаре напоминал чем-то скрип пилы. Он раздавался в ушах все слабея, пока не превратился в чуть слышный шорох. И тогда от кладбищенских могил пролетела над ней, мягко шелестя крыльями, та самая птица, про которую говорила бабка.

Витория не заробела; помыслы у нее были чистые, справедливые. И все же ускорила шаг. Ветер совсем стих — из ущелья явственно доносился шум потока.

Дом ее погружен был во тьму. Она вошла в калитку и увидела, что угли в дворовом очаге еще тлеют. Вдруг она споткнулась о что-то мягкое и чуть было не упала. Ударила по мягкому палкой.

— Эй, кто там? — раздался сонный хриплый голос Митри из-под тулупа.

Витория посмеялась про себя и ничего не ответила. Батрак вскочил на ноги и снова рявкнул:

— Кто там?

Пригнувшись, он шагнул к воротам. Не увидев никого, остановился.

— Случилось что, Митря? — спросила хозяйка.

— Кто там? — крикнул опять батрак. Потом поворотился к женщине: — Видать, уже нет никого, ушел…

— Кто?

— Да тот, кто тут был. Своими глазами видел. Я кричал ему, покуда ты не вышла. А теперь нет его; будто сквозь землю провалился. Было уж такое однажды со мной на горе. Нечистое дело, верно.

— Да уж ладно. Залезай под свой тулуп, повернись на другой бок, а то кабы опять чего с тобой не стряслось.

— Эй, кто там? — крикнул снова, но уже мягче, будто в сомнении, батрак. Потом, высоко подняв локоть, почесал под мышкой.

Витория засмеялась. В доме засветили лампу.

— Это ты, матушка? — спросила Минодора, стоя в тени завалинки. — Я тут было вздремнула, да вот загалдели, сон будто рукой сняло.

— Как тут не галдеть, когда перед тобой нечистая сила? — бормотнул Митря. — Надо позвать отца Дэнилэ, пусть отслужит молебен и покропит святой водицей. А я пока сосну по другую сторону забора.

Он поволок за собой овчинный тулуп, словно тело мертвеца, и исчез за стеной мрака.

Витория вошла в дом, затеплила лампаду, поклонилась образам. Оконца замигали и застыли в блеклом мерцании.

V

Ближе к рождеству приехал сын Георгицэ из долины Жижии, где в кошарах остались гурты под присмотром старого Алексы. Некифора Липана там тоже не видали, хотя по установленному им самим же порядку он появлялся на берегах Жижии каждый год. Сын сделал все, как требовала мать в письме, справленном отцом Дэнилэ.

Витория радостно встретила его, поцеловала в обе щеки. Потом ушла в другую комнату, заперлась, чтобы выплакать горе. Тут же, однако, вспомнила, что сынок проделал путь неблизкий, притомился и, верно, голоден. Быстро внесла в горницу свежий хлеб, миску с копченой форелью. Митрю сразу же отрядила к господину Йордану за доброй водкой, потом велела Георгицэ рассказать обо всем по порядку.

— Ты войди к нему с заднего крыльца! — крикнула вслед батраку. И, усевшись на скамью, приготовилась слушать.

Георгицэ был бровастым молодцом с карими, как у матери, глазами. На слова скуп — а о делах на зимних выпасах, о том, что там увидел, рассказал толково. Кимир у него был новехонький, и за разговором он, бывало, расстегнув душегрейку, запускал ладони за широкий пояс. Лицо, на котором только начинали пробиваться усы, то и дело освещалось красивой, словно девичьей улыбкой. Витория, сидевшая за столом напротив, не могла налюбоваться сыном. Минодора слушала, опустившись на низкий стульчик, готовая вскочить при малейшей надобности. Вдали под синим оттепельным небом виднелся бор, припорошенный снегом.

— Все там слава богу?

— Все. Нашли мы высокий крепкий камыш. Отгрохали кошары не на одну зиму — на целых три. Землянки выкопали. И со всеми рассчитались. Там снега еще нет, овцы достают зеленую траву в плавнях. Кое-кто из местных стал было ворчать, да старый Алекса быстро угомонил их — человек он бывалый, уж более пятидесяти раз зимует на берегах Жижии и Прута. Потом мы овец пересчитали, и дед Алекса пометил их на своих бирках. А я занес их в свою книжицу. И старик смеялся — мол, сколько лет на свете живет, а ни разу записанных в книге овец не встречал.

Девушка отважилась наконец задать вопрос:

— И что за люди там проживают?

— Люди как люди, — рассмеялся парень.

— А на хоры ходят?

— А как же. Сел я потом в поезд и катил, катил до самой Пьятры.

Женщины смутно представляли себе, что такое поезд. Но не решились расспросить подробней.

Они долго молчали. Гнетущий вопрос навис над ними.

Витория справилась с душившей ее волной горя и тихо проговорила, глядя на залитый светом двор:

— От отца-то ни единой весточки.

Георгицэ медленно положил ложку возле миски и, отодвинув от себя хлеб, испеченный к его приезду, поглядел в окно. Извилистый проселок был пуст.

— Ума не приложу, что могло с ним стрястись, — продолжала женщина. — С отцом Дэнилэ советовалась, заплатила за молебны. Потерплю еще немного, положусь на божью волю. Мысли замучили, а уж сон один видится — измотал, состарил он меня. Погожу еще, пусть пройдут двенадцать пятниц поста. Мы тут одни, родичей никаких, только тебя и могу послать: отыщи его, узнай причину. Ты ведь мужчина.

— Что ж, поеду, — нерешительно согласился Георгицэ. — Не иначе что-то с ним приключилось.

— Да что могло приключиться? — горячо спросила Витория. — Не поверить же россказням бабки Маранды, будто женщина зельем приворотила его. Теперь-то я уж поняла, что это ее леший, если только он у нее есть, совсем бестолковый. А не бестолков — так и вовсе никчемный, раз хозяйка его живет в горестях и нужде. Будь у него сила, так не только ведал бы, где Некифор, а сумел бы и воротить его домой. Не было бы нужды — по ее совету — ворожить над восковой куклой, колоть ее в глаза и сердце, чтобы уколы дошли до сердца и глаз разлучницы. А в моем сне более тяжкое знаменье. Верно говоришь: что-то с ним стряслось. А что — и подумать страшно. Уж лучше бы сбылось по бабкиным гаданиям, нежели по моему сну.

— А что говорила бабка Маранда, о какой такой ворожбе вела речь? — Изумленный паренек даже рот приоткрыл.

— Не знать бы тебе хворей да горя, сынок. И про это не знай! Вырвалось у меня, сама с собой говорю. А то померещится — все о том ведают. Днем и ночью об одном моя дума. Ехать тебе надо, отыскать отца, — вот и все, что тебе знать положено.

— Поеду, коли велишь; только скажи, что делать, чтоб я знал — где и как искать.

Она посмотрела на него, замялась. Увидела, какой он робкий и неуверенный. А ее душа была полна забот, тоски и боли. Тяжко вздохнув, она досадливо принялась убирать со стола. Девушка хотела было помочь, она локтем отстранила ее. Парень перекрестился на божницу, благодаря небо за трапезу, и поторопился на улицу, к дружкам, проведать девок, с которыми гулял. Хозяйка дома долго глядела ему вслед, затем, когда он исчез в конце проселка, опустилась у печи, обхватив виски ладонями, и погрузилась в свое обычное состояние.

Неугомонным червем грызла Виторию томительная догадка. Женщина все более отдалялась от внешнего мира, все более уходила в себя. Зря понадеялась на единственного в доме мужчину — она теперь это ясно понимала и очень печалилась. Что ж, пожалуй, она этого и ждала. Придется самой что-нибудь придумать: ум ее укажет, а рука Георгицэ содеет. То была лишь смутная мысль, но она упорно возвращалась к ней в ожидании окончательного решения. Речь шла, как принято нынче говорить, о новой «проблеме», однако ни о слове этом, ни о смысле, в нем заложенном, горянка понятия не имела.

Время остановилось. И все же она отмечала его черными пятницами, когда молча, прикрыв рот черным платком, металась по дому, а во рту — ни маковой росинки. Рождественские праздники впервые потеряли для нее всякий смысл. Не занимали ее и колядования, игры ряженых, вся веселая праздничная суета уединенного горного края.

Оторванные от мира равнин, горяне столетиями отмечали веселыми игрищами прибыль дней после солнцеворота и начало нового года.

Все делалось по установленному со времен древнего царя Буребисты[41] распорядку. Обновились царства, переменились языки, только стихии да людские обычаи оставались незыблемы; что ж, пусть и дети этому порадуются. Себя же она почитала мертвой, как и мужа, которого не было рядом. Лишь теперь она поняла, что любит его так же, как и в молодые годы. Стыдно, конечно, — дети уже взрослые. Но она никому в этом не открывалась — лишь самой себе, одиноким ночам да сверчку на шестке.

На крещенье, когда отец Даниил Милиеш освятил колодцы, родники и все воды, бор на Мэгуре покрылся инеем. Небесный свод стал бирюзово-синим, овраги были забиты сугробами, пути к Бистрице не стало. Но уже прошла седьмая пятница ее поста, и Витория после долгих раздумий порешила съездить в Пьятру и в Бистрицкую обитель.

— Люди говорят: на богоявленье иней — жди обильного года, — проговорил Георгицэ, когда они возвращались из церкви.

— Так считают, — согласилась мать. — А вот для нас теперь нет ни радости, ни обилия.

Глаза парня опечалились. Все веселые праздники зимы были в этом году омрачены.

— Подготовьте с Митрей сани, — сказала Витория. — Набей их сеном; положим и мешок ячменя для коней. Утром едем в Пьятру.

— А пробьемся ли, матушка?

— Попробуем. Попытка не шутка, спрос не беда.

— Конечно, — уныло согласился он, огорченный тем, что не плясать ему на завтрашних игрищах.

— Сестра попляшет вместо тебя, — продолжала горянка, следя за сыном краем глаза. — И твоим зазнобам скажет, что положено, а мы будем делом заниматься.

«Матушка — истинная ворожея, не иначе, — размышлял потрясенный паренек. — Мысли читает».

Дойдя до дома, он тут же хмуро направился к хлеву и отвел в сторону пару пегих коней — они дружно шли в упряжке. Высыпал им ковш ячменя и стал отдирать репейники, застрявшие в гривах и хвостах. Потом пододвинул ногой сани под верхнюю дверцу сеновала. Все это проделал сам, без Митри, так канители будет меньше. Да и хорошо думалось при этом о многих вещах, которыми он в малолетстве тут владел. И речка с омутами принадлежала ему. И тропки, что вели в малиннике или — повыше — в черничники, когда он по доброй воле увязывался за отарами. И сказки, услышанные вечерами в овчарне, когда на лесной опушке полыхает костер и пляшут в нем языки пламени. Он научился подманивать в сумерках рябчиков и горных козлов. Обо всем напомнил сенный дух, пахнувший летом и детством. Растаяло все, как тает этот сенной дух в морозный день. Впереди невеселая пора, тяжкие хлопоты. Отец, по всему видать, пропал в дальней стороне — не иначе, его погубили разбойники. Непосильным бременем наваливалась на его молодые плечи забота о хозяйстве. Да и мать теперь другая. Все время супится, колючая какая-то сделалась, точно еж.

Когда он вошел в горницу, Витория, сидевшая у печи, подняла голову.

— Не угрюмься, сынок, — для тебя теперь восходит солнце.

«Что она хотела этим сказать?» — размышлял он, но вслух ничего не сказал.

— Читаю тебя, будто книгу, хотя сама-то не больно грамотна, — продолжала женщина. — Пойми, сынок: забавы твои кончились. Приспело время показать, что ты настоящий мужчина. Иной опоры нет у меня, и рука твоя нужна мне.

Слезы дрожали в ее голосе. Георгицэ почувствовал что-то вроде жалости, но так и не смог подыскать подходящего утешения.

На второй день, в субботу, только проглянуло солнце, они надели тулупы и пустились в путь. День был погожий, но дорога трудная. Зимник не был еще накатан. Кони старательно уминали снег. Потом Георгицэ пришлось сбросить тулуп и достать из-под сена деревянную лопату. Это было настоящее единоборство: Георгицэ почувствовал вдруг, как растут в нем сила и ожесточение, и не успокоился, покуда не расправился с сугробом, словно с живым существом. Взглянув на мать, он увидел, что она улыбается, и понял: вот тот ответ, который он не нашел вчера. «Женщины похитрее нас, — размышлял он, берясь опять за вожжи, — и куда речистей; а мужики хоть и поглупее, в деле надежней». Потом вспомнил: и это — слова матери.

Лишь к полудню они пробились к берегу Бистрицы. Переправились по ледяному настилу: на той стороне шла к городу накатанная дорога. Потом свернули к монастырю и добрались туда к вечерне. В сиянии свечей монахи, склонив головы, усердно молились под звуки песнопений. Службу божью правил старец монастыря архимандрит Висарион.

Георгицэ остался на дворе — укрыть лошадей. Горянка скинула тулуп у храмовых дверей; в кожушке, неслышно касаясь постолами ковра, быстро зашагала к алтарю. Остановилась у иконостаса. Истово крестясь и земно кланяясь, она шептала слова мучившей ее догадки. Потом, подойдя к подсвечникам, вынула из платка и поставила восковые свечи. Плат же, в золотых мотыльках, она понесла к главной иконе монастыря, перед которой собиралась излить свою печаль. Сквозь свечную гарь на нее глянула святая Анна: горянка склонила колени и облобызала руку святой. Смиренно понурив голову, поднесла иконе плат с завязанной в одном из уголков серебряной монетой и шепотом поведала ей свою тайну. Поведала и про сон и попросила ответа. Словно израненная жертва, обращала она всю скорбь души к святой, окропляя слезами поднесенный плат. Затем поднялась и, будто слепая, тихо подошла к левой двери алтаря и стала смиренно ждать, скрестив на груди руки и низко опустив голову.

Вдруг она услышала мягкий голос. Кто-то звал ее. У алтаря она увидела преосвященного Висариона. Она преклонила колена и поцеловала край его облачения. Он опустил руку на ее голову. То был ветхий, иссохший белобородый монах.

— Святой отец, я пришла за советом. И спросить хочу… — шепнула Витория.

— Ты помолилась святой Анне?

— Помолилась.

— Подожди, — сказал отец архимандрит.

Она застыла в немом ожидании.

Окончив службу, старец велел ей идти за ним. Она поднялась по ступеням настоятельских покоев и некоторое время ждала в высокой палате, уставленной мягкими диванами, столами и дорогой утварью. «Отец игумен все равно что большой боярин», — одобрительно подумала она, но сесть не смела.

Вошел отец архимандрит. Спросил, откуда она. Вспомнил, что видел ее однажды с мужем в обители.

— Весной, святой отец, мы приехали с ним сюда, когда овцы наши на равнине занедужили. И святая Анна помогла. А теперь посоветоваться хочу насчет мужа. Пропал он у меня. На святого Петра поехал купить овец, и до сих пор его все нет.

Она рассказала отцу Висариону все, не скупясь на слова. А он слушал, тихо качая головой. Усталость брала свое — его клонило в сон. И все же он благосклонно внимал ей.

— А властям дала знать?

— Властям? А где они? У нас ни примаря, ни жандарма нет. Одному отцу Дэнилэ попечаловалась. А теперь вот явилась поведать свою беду святой Анне.

— И правильно поступила, голубушка. Святая Анна замолвит словечко у престола всевышнего. А ты тем временем поезжай к земным властям в Пьятру. Зайди в полицию, к префекту и расскажи им все, пусть проведут дознание.

— Понимаю, — ответила Витория. — Что ж, можно и к ним поехать. Только вся моя надежда — на других.

VI

Она провела бессонную ночь в комнатенке под игуменским покоем. Сперва долго беседовала с женщинами, приехавшими из дальних мест. Поздней ночью они отошли ко сну. Тут явился Георгицэ, прилег на скамью, оперся о локоть и сразу же заснул, словно унесся в иной, счастливый мир. И осталась она одна под образами и лампадами думать бессонную думу о завтрашних хлопотах. Легкое ли для нее дело найти из многих улиц нужную, а на ней нужный дом в несколько ярусов. Сидят там во всех комнатах за столами люди с перьями за ухом и знай строчат себе. А в отдельной палате сидит самый старший — примарь ли, префект, может, полицай. Жирный, бородатый, лицо хмурое. То и дело вынимает трубку изо рта и покрикивает на тех, что чином поменьше. Услышав его голос, сидящие за столами склоняют головы и старательно скрипят перьями, исподтишка переглядываясь и перемигиваясь.

Вот она, выходит, эта самая государева власть. И так во всех городах аж до Бухареста — служители, примари, префекты, полицаи. А в Бухаресте на троне восседает сам король и рассылает повсюду приказы. Что ж, порядок, конечно, нужный: все делается по указу и при этом записывается в книги. Вот почему в городах можно узнать, кто продает скотину, кто ее покупает, куда кто потом отправился. И в Дорне это узнать можно. Не то что в верховьях Таркэу, где люди живут по старинке, как им самим заблагорассудится. Сделает что не так человек, кровь прольет — укрывается в горах, кормится малиной как медведь, покуда зима не заставит спуститься в село. Вот тут-то люди и ловят беглеца, связывают и передают властям в низине.

Пока беда не пришла к ней в дом, она и ведать не ведала о королевских служителях. Знай домовничала, возилась с овцами. Продавала брынзу, платила сборщику налогов положенную дань — и все. Да и то такими делами занимался по большей части муж. Некифор Липан был человек с понятием, знал, в какие двери постучать, к каким служителям обратиться, — он смолоду бывал в том, другом мире, внизу. А она, как всякая женщина, оставалась у себя в диком нагорье. Со своими делами управлялась, а вот перед этим неведомым миром робела.

На второй день после восхода солнца они въехали в Пьятру. Она не раз бывала здесь на ярмарках и только таким и представляла себе город — толчея, игрища, корчмы, где толпятся горцы. Остановились они в знакомом заезжем дворе. Потребовали жареного мяса, белого хлеба, бутыль вина. Едва она открыла рот и спросила про префекта, как ей тут же объяснили, где его можно найти. Всеми делами уезда за пределами города занимается только он. Оставив сани в заезжем дворе под присмотром сына, она отправилась в префектуру. И нашла. На то и язык, чтобы спросить и найти.

Она пришла к большому красивому дому в несколько ярусов. И сразу успокоилась, увидев, сколько тут людей, одетых, как в родных горах. Она расспросила их и узнала, что в этом доме размещается и суд, где слушают всякие тяжбы. Она знала это от Некифора Липана — сама же была здесь впервые.

Витория поднялась по широким ступеням на второй ярус. Старый привратник спросил, что ей нужно. К господину префекту? Что ж, пусть дождется своей очереди.

Она стала ждать, обдумывая между тем, как бы подоходчивей рассказать про свою беду.

Потом она вошла в красивую, дорого обставленную комнату, и глаза у нее затуманились. А префект оказался вовсе не бородатым, трубки не курил и даже не хмурился. В темной одежде, гладко выбритый, с ровно расчесанными на пробор волосами, он выглядел еще молодым.

Улыбается, забот не ведая, не то что она.

Не двигаясь с места, он оглядел горянку. А она успела снять кацавейку, поправить на голове шелковый плат. Хоть и не молода была, а глаза светились редкой красотой. Слегка увлажненные, они лучились из-под прикрытия длинных загнутых ресниц. Почувствовав, что он любуется ею, женщина мгновенно преобразилась, глянула с улыбкой, как бывало, когда она смотрелась в зеркало.

— Какое у тебя дело, милая? — спросил он, поигрывая костяным ножом. — Каким ветром тебя к нам занесло?

— Худым ветром, господин префект. Муж мой уехал из дому семьдесят три дня тому назад, да так и не воротился. В Дорну поехал, за овцами. Ни письмеца, ни весточки не подал. Вот так и живу: жду его, а он все не едет.

— Семьдесят три дня? Возможно ли? За овцами поехал? Деньги у него были?

— Были. Чтобы расплатиться с чабанами на Рарэу.

— И ни разу не подал о себе вести?

— Ни разу.

— Значит, разбойники ограбили его и убили.

— Видно, так оно и есть, — шепнула горянка. Слова префекта ударили в самое сердце. — И во сне мне это много раз привиделось.

— А вдруг причина иная?

— Что ж, может, застрял в чужом доме. Уж лучше бы так…

Префект покачал головой, искоса поглядывая на Виторию. Она с трудом уняла душившие ее рыдания, смахнула пальцем слезы с одного, потом с другого глаза.

— Я распоряжусь, чтобы провели расследование, — участливо проговорил он. — Напиши жалобу и принеси ее.

Женщина кивнула.

— Поняла?

— Поняла.

— Найми служителя или адвоката, чтобы тебе написали жалобу. И марки приклей, а потом принеси, я наложу резолюцию.

Витория опять кивнула головой.

— Поняла?

— Поняла.

— Не горюй. Еще ничего не известно.

— Нет, мне-то известно, — мрачно проговорила горянка.

Ей и это было к лицу. Представитель власти достал спичку, чиркнул о коробок. Витория, слегка понурившись, повернулась, нащупала пальцами щеколду и вышла. Она шла как в тумане. Никто до сих пор не указал ей прямо на то место, имя которому Дорна. А святые на иконе, хотя и знают, молчат. И вот среди людей нашелся этот служитель короля, он поразил ее словом, а в слове том — истина. Она сама носила его в себе, но не осмеливалась вымолвить. Ее Некифора погубили злодеи.

Подняв оброненный у дверей кожушок, она огляделась. Слезы мешали видеть — она вытерла глаза жесткой шерстью. Старый добродушный привратник следил за ней, поскребывая пальцем белую бороденку. Правой рукой он держался за скобу двери господина префекта.

— Что тебе, касатка? Еще какое-нибудь дельце?

— Дело такое, что надо написать жалобу.

— Можно, отчего же. Что за жалоба? По какому случаю?

— О моем муже, который уехал из дому; сколько времени прошло с тех пор, а его все нет.

— Дело непростое. Однако можно. Я бы тебе нашел истинного мастера по таким бумагам. Да мне надо идти искать его. А служба моя тут, за нее мне государство жалованье платит. А вот искать человека, нужного тебе, то уж другая служба.

Витория взглянула на него с улыбкой:

— Неужто думаешь, дед, что не соображаю, что к чему? За такую великую службу положено мне поднести тебе на стакан вина. Уж не прогневайся, только больше пяти леев не дам.

— Так-то оно так, да тому, кто напишет, придется дать поболе.

— Тому будет десять.

— А на марку?

— И на марку будет десять. Ее на жалобу надо приклеить.

— Добро, пойду за тем самым писцом. Так пишет, — короля и того слеза прошибет. Такой мастер писать, другого такого не сыщешь. Одно худо — пьет как бочка: в корчме его непременно найдешь. А ты, касатка, подожди тут, никуда не ходи и готовь денежки.

Старичок сперва обошел ее, будто привораживал, чтобы она не сдвинулась с места. Потом оставил дверную скобу и, быстро семеня ножками, спустился по ступенькам. Лицо Витории снова сделалось хмурым и злым.

Вскоре пожаловал и писец — в начищенных до блеска сапогах, красноносый, с белым прутиком в руке. Теплой одежды на нем не было, но держался он надменно, будто она и вовсе ему ни к чему. Узнав, что за работу, требующую столько умения и сноровки, ему предлагают всего лишь десять лей, он презрительно поморщился.

Витория глядела то на старичка, завладевшего снова дверной скобой, то на красный нос спесивого писца. Сжав губы, она сунула привратнику обещанные деньги — шуму будет поменьше — и быстро сошла по ступенькам на улицу.

У нее внезапно созрело новое решение. Лучше пойти к адвокату — тот поученее будет. А то по приезде домой попросить отца Дэнилэ. В целом свете не сыскать искуснее писца. Все доподлинно знает, вот и напишет, как должно. Да и нужна ли такая жалоба теперь, когда не осталось почти никаких сомнений, что Некифора погубили воры? Кто найдет следы человека, если его кинули в колодец? Вот, оказывается, к чему привиделась ей черная гладь воды на закате. Раз и тут ничего о Некифоре не знают, никто не нашел его порубленное тело — не иначе, злодеи кинули его в колодец. И никому не найти тела убитого, разве что небо на него укажет. Выходит, опять же вся надежда на святую Анну Бистрицкую. Это по ее воле пришло к ней сегодня прозрение. Подав ей этот знак, святая угодница поможет каким-нибудь образом понять, куда ехать и по каким приметам искать.

— Куда спешишь, любезная? — спросил ее легкомысленно одетый писец, коснувшись прутиком плеча.

Витория остановилась, повернулась к нему.

— Куда надо, туда и поспешаю. Тяни сюда ладонь, я положу в нее такую же бумажку, какую дала старику. Поторопись, а то еще простынешь.

— Гм… Ради такой бумажки я оставил письма и документы? Нет, голубушка, так дело не пойдет.

— Не задерживайся, не то вконец себя заморозишь, — смеясь, посоветовала горянка.

Человек отстал.

«Одержимая какая-то!» — выбранил он про себя своенравную женщину и сунул в карман полученные деньги.

Спеша к заезжему двору, Витория чувствовала, как зреют в ней необоримые решения. Не иначе как они пришли к ней в тот час, когда она, преклонив колена перед ликом святой, истово молилась об избавлении. И теперь они словно проникали ей в душу вместе с уколами снежинок, которыми ветер, прилетавший с той стороны, хлестал ее по лицу.

Вот он — особый смысл поездки к святой Анне и в Пьятру. Хоть теперь не оставалось сомнений, что Некифора Липана нет в живых — и сердце разрывалось от печали, — она чувствовала, что вырвалась из мрака. Передохнув дома всего лишь день, Витория стала спешно готовиться к исполнению заветных решений. Все, что таилось за острым блеском глаз, постепенно обретало видимую сущность.

Она отправилась к отцу Даниилу Милиешу — составить жалобу властям.

— Отец Дэнилэ, — сокрушенно начала она, — не ученая я составлять такие жалобы, а вот ты, батюшка наш, на все горазд. И потому сделай милость, вложи ты в нее, точно приправу в еду, все мои печали. Опиши там, как я напрасно ждала, может, они возьмут в толк, что надобно искать его…

— Добро, Витория. Напишу. Знаю я все, что надо сказать.

— Мне только этого и нужно. И пусть поступят, как знают. А уж я от них не жду никакой подмоги.

— Верно говоришь. Все упования наши на помощь божью.

— И вправду. А я, как отправлю жалобу и покончу с делами, сама поеду в Дорну. Решение это я уже ношу в сердце. И не будет мне покоя, как нет его у волн Таркэу, покуда не найду Некифора Липана.

— Зачем же тогда еще писать грамоту?

— Так. Для порядку. Чтоб и другие знали, как черно у меня на сердце. Осталось еще пять недель. До той поры успею продать кое-что и собрать нужные деньги; причащусь и исповедаюсь. И если он вступил в заповедный мир, я и туда за ним последую.

— До того времени, может, что-нибудь и выяснится.

— Я уж в это не верю, святой отец. Истина вышла наружу, был мне знак от святой Анны. Великомученица только глянула на меня — сердце так и защемило. Она меня вразумила и на все мои теперешние решения.

— Добро, Витория. Раз ты так полагаешь, езжай. Долг велит тебе.

— Я и парня захвачу с собой — тут мужская сила потребна. Завтра же отдам кузнецу брус железа — пусть выкует из него чекан, а ты уж, батюшка, сделай милость, освяти его.

— Все исполним. Но подумала ли ты, что путь предстоит неблизкий да и заминки возможны немалые. Что станет с дочкой?

— И о том подумала. Тетушка моя по матери — инокиня Варатикской обители. Из всех сестер матери она одна приняла постриг. А звать ее Мелания. Погружу в сани дочку вместе с приданым да и повезу в монастырь, под присмотр тетки моей Мелании.

— А хозяйство, значит, предашь запущению?

— Ну и пусть, батюшка. Придет время — подниму снова. Митре накажу, чтоб присмотрел за скотиной, а в остальном — пусть себе спит без заботы, покуда не ворочусь.

— Это ему больше всего и придется по сердцу.

— Что поделаешь, когда господь только на то и создал его? Ведь он, батюшка, на свет родился словно в наказание матери. Согрешила ли она против неба или супруга, одному богу известно. То ли мужа предала в трудный час, то ли постель осквернила или какие чары над ним сотворила. Вот господь и послал ей Митрю. До того она, сердешная, обрадовалась такому дару, что вскоре закрыла глаза и преставилась. Что до меня, то я везу мужу пригожего и статного парня. Эту памятку о нашей молодой любви я берегла, точно драгоценную денежку.

Она в точности исполнила все, как задумала.

В феврале, на двадцать седьмой день, в праздник благочестивого отца нашего Прокопия, погрузили в сани приданое Минодоры. Мать и дочь уселись поверх клади, и Георгицэ кончиком кнута стегнул пегих лошадок. Девушка плакала, прижав кулаки к глазам. А лицо матери было неподвижно, как изваяние.

Она очнулась, лишь когда выехали за околицу. Повернувшись в сторону солнца, перекрестилась.

— Полно тебе, дочка, дурить, — проговорила она без гнева, — себя оплакивать. Сегодня — святой понедельник. И мы приступаем к исполнению зарока.

VII

В четверг, десятый день марта, на сорок мучеников, отец Даниил справил знатную службу в храме. После долгих морозных недель настал первый оттепельный день. Звенела капель, снежная целина на отлогостях Мэгуры ослепительно сверкала в лучах солнца. С елей на склоне лощин взмыли, клубясь в поднебесье, стаи ворон и вскоре с громким карканьем поворотили назад: пора настала, побив крылами, проклевать яички, заледеневшие в гнездах еще в феврале.

Витория и Георгицэ щедро одарили обитель — калачами, кутьей, маслом и вином. Горянка сама зажгла над ними свечи. Потом поклонилась ликам святых и остановилась у алтарных дверей. Отец Даниил дал ей святое причастие. Она закрыла глаза, чувствуя на языке и во всем теле приятный холодок, потом опустилась на колени. Никто из односельчан не понял смысла этого причащения. Она отринула любые мысли, желания, печали, кроме заветной цели. Молитвенные слова и песнопения долетали до ее слуха, словно шорох тихой волны. Священнику было дадено еще три бумажки по двадцать леев, — пусть помянет дальние ее дороги. И действительно, среди прочих молебствий отец Даниил возвысил голос и за тех, кто в пути, — только она поняла смысл этих слов, пронзивших ее до глубины души.

«А еще молимся о странствующих…» — возгласил священник.

Витория горестно вздохнула, стала бить поклоны, касаясь каменных плит. Для нее служба уже окончилась. Потом поднялась. Взглядом указала Георгицэ: можно оставить храм. Дел предстояло немало.

— Тепляк задул, — сказала она, войдя в дом. — По всему видать: весна начинается.

— Может, ехать будем при хорошей погоде…

— Ох, сынок, путь у нас долгий. Еще и завьюжит. Быть еще ягнячьим да аистиным холодам. Пока вернемся сюда, многое может случиться.

Парень молча покачал головой, ничего не сказал. Это она, матушка, решила, когда ехать, когда воротиться. Кто знает, и погодой, может, она распоряжается. Ему оставалось только подчиняться.

— Слушай, Митря, — обратилась хозяйка к своему работнику, — мне надобно уехать на короткий срок.

— Понимаю, как же, — ответил, смеясь, Митря. — Небось решила вызнать, где гуляет хозяин, да и приволочь его домой.

— А тебе-то откуда знать?

— Выходит, знаю. Слухами деревня полна. Мол, хорошо бы прихватить с собой недоуздок, легче будет справиться с муженьком. Коли едешь сегодня, то к воскресенью, глядишь, и воротитесь. Об хозяйстве не тревожься, я посторожу.

— Ясное дело, — кивнула женщина. — На тебя вся моя надежда. Кабы не ты — все бы у нас пошло прахом. Пока нас не будет, ты живи подле скотинки и знай себе спи. Проснешься, поведешь их на водопой, насыплешь корму и опять на боковую. Только не забудь и сам поесть, чтобы вовсе не отощать. У коровы есть еще немного молока. Дои ее и пей. А годовалому теленку надень колючий ошейник: захочет сосать молоко — кольнет ее в пах, она его отгонит. Так что с этим молоком, да мукой, что насыпала тебе в мешок, да прочими яствами три дня перебьешься.

— Уж постараюсь быть бережливым.

— Ясное дело. Такой хозяин не промотает зря добро. А случится задержка и в понедельник тебе что потребуется, так я договорилась с отцом Дэнилэ. Ты загляни к нему.

— Чего я там не видал, у отца Дэнилэ?

— Он тебе все объяснит. А ты поступай, как скажет.

Она вошла в дом, скинула у печки кожушок. Щипцами разгребла золу, на угли положила еловых щепок, побежала за водой. Умостила на треножнике чугунок. Кинула на старую сковородку несколько кусков сала да копченой свинины. Потом, оставив все на огне, начала доставать из сундуков и складывать на кровати ковры и покрывала. А Георгицэ наблюдал за ней с тем выражением удивления, которое с некоторых пор не сходило с его лица.

— Чего уставился? — спросила Витория и усмехнулась. — Все, что видишь, да еще кое-что сложишь вечерком на саночки и повезешь к отцу Дэнилэ. Попадья Аглая обещалась присмотреть за добром. Теперь иди поешь. Опрокинь мамалыгу на деревянный поднос, поставь на столик и садись. С завтрашнего дня не знать нам покоя. В пути да в розысках придется есть стоя да всухомятку.

Парень опять молча кивнул. Чтоб вознаградить себя за будущие лишенья, он макал большие ломти мамалыги в растопленное сало и затем «обволакивал» их брынзой. Лишь позднее он заметил, что мать, сложив руки на груди, стоит перед ним, не притрагиваясь к еде. «Ежели она в самом деле колдунья, — рассуждал он про себя, — так я ем, а у нее сил прибывает».

Витория быстро собрала тарелки, обдала их кипятком, разложила на полке. Покончив дело, повернула голову к двери. В сенцах слышалась возня: люди стряхивали снег с обувки. Она быстро поправила платок и открыла дверь. Георгицэ сидел на своем месте и смотрел во все глаза: кого там еще принесло?

— Рады гостям? — спросил отец Даниил, топоча большими сапогами в сенях.

— Рады. Пожалуйте, добрые люди. Целуем руку, батюшка.

За священником Милиешем показался господин Йордан, корчмарь. Следом, нагнув голову, чтобы не удариться о притолоку, вошел высокий жилистый торговец в городском платье. Аккуратно подстриженные борода и усы топорщились, словно он надел на нижнюю половину лица маску из рыжей ежовой шкуры. Верхнюю, безволосую половину лица пятнали веснушки того же цвета. Сняв кэчулу, он поздоровался с хозяйкой.

Женщина смерила его от ног до головы быстрым взглядом.

Потом спросила, склонив голову набок.

— Его милость — покупатель?

— Он, — ответил господин Йордан.

— Я знаю твоего мужа, — заговорил гость, оглядываясь и ища место, где бы присесть. — Мы с ним приятелями были. А в доме приятеля я могу сесть, не дожидаясь, пока меня пригласят. Но сперва пусть садится отец Даниил. Сперва он, потом я. У меня, хозяйка, лавка, корчма и заезжий двор в Кэлугэрень. Там Некифор Липан завсегда делал привал. К его услугам была добрая еда, стакан винца и постель для отдыха.

— Это тебя величают господин Давид?

— Именно меня. Бывало, он платил мне деньги. А случалось — я ему, за товар. Я всегда был первым его клиентом. И, можно сказать, наилучшим. Редко увозил он от меня товар в другое место.

— Хорошо, господин Давид. Ты когда едешь домой, в Кэлугэрень?

— Завтра повезу купленный тут товар.

— Стало быть, до Кэлугэрень мы поедем вместе.

— Поедем, отчего же. Вместе-то веселей, нежели в одиночку. У тебя что, дело есть в Кэлугэрень?

— Есть, только подальше.

Торговец хотел было еще что-то спросить. Но тут же замолчал, осмотрелся и не произнес более ни звука.

— Товар в большой горнице рядом, — опять заговорила женщина. — Сын записал на этой бумаге, сколько осталось мехов с брынзой, копченых голов и шкурок. Записал он и цены, после того, как я посоветовалась с батюшкой и с господином Йорданом. Цену я немного скинула, чтобы не тянуть канитель. Не такое у меня теперь настроение, чтобы торговаться. Так что проверь все, пересчитай товар и выложи денежки на стол.

Торговец взглянул на листок бумаги. Еще помолчал, прищурив один глаз. Другим зыркнул в сторону господина Йордана, но тот внимательно изучал хозяйку дома.

— Тебе что, нужны все деньги? Все на стол выложить?

— Именно так. Не то придется потерять еще день и отвезти товар в Пьятру.

— Потеряешь даже два.

— Возможно.

— А по-моему, и все три. А где же ты видала торговца, чтоб прямо взял да выложил все деньги? Мне без обстоятельного разговору нельзя, мне надо увериться, что товар хорош, а цена самая подходящая. И деньги надобно пересчитать — узнать, хватит ли. Торговец должен почувствовать, что он торговец. А ты ровно король — назначаешь твердую цену.

— Как ты сказал?

— Твердую цену.

— Вот это мне и надо, господин Давид. Будь добр, перейди в соседнюю горницу и проверь с господином Йорданом товар. Высчитывай, соображай. Если ты на самом деле тот господин Давид, про которого говаривал мне муж, так я знаю, что ты от него немало прибытку имел. Получай же теперь и от меня. Раз ты купец, то тебе так положено.

— Бывало, терпел я и убыток.

— Выходит, не такой уж ты, батюшка, ловкий торговец.

— Зато в другой раз, случалось, оставался с прибытком. Ну, будь по-твоему. Посмотрим, пораскинем умом. Немного сбавишь, вот мы и договоримся.

Господин Давид долго проверял товар. Затем вышел с господином Йорданом и держал с ним совет. Левой рукой он поглаживал ежистую бороду, правой звякал связкой ключей в глубоком кармане рыжей суконной шинельки.

— Вот что я скажу тебе, господин Йордан, — шепнул он, закрывая правый глаз и подойдя к корчмарю вплотную. — Не будь я евреем, не имей я жены и не будь замужем эта самая горянка, я бы в одну неделю окрутился с нею. Отец Даниил и повенчал бы нас. Товар я беру, а комиссион, про который вы писали мне, я уже выложил вам.

Купец аккуратно пересчитал банкноты и сложил их стопкой на столе, а Витория тут же бережно взяла их и снова пересчитала. Тридцать восемь тысяч леев. Обернув в газетный лист, из которого господин Давид извлек их, она сунула сверток в свою кожаную сумку, затянула и застегнула ремешки и попросила отца Даниила подержать у себя сумку до утра.

Георгицэ внимательно следил за тем, что говорила и делала мать. Все ему нравилось. Но кое-что и удивляло. Хотелось спросить, зачем она отдает попу деньги. «Боится небось, чтобы ночью не налетели грабители», — догадался он и весело рассмеялся.

Гости ушли.

— Так у меня же есть чекан, тот самый, что благословил отец Даниил, — напомнил он.

— А он тебе дан для другого дела, — ответила Витория.

К заходу солнца купец подъехал на своих широких дровнях, запряженных парой каурых лошадок, и нагрузил товар. Последние закатные лучи осветили сосульки на стрехе, затем высокий голубой свод неба. Было тихо, столбы дыма на крышах тянулись прямо вверх.

Хозяйка рано собралась спать. Георгицэ сказал, что идет в село и задержится до первых петухов. На посиделках чесали шерсть, и ему надо было непременно проверить работу девчат. Витория погасила лампу и осталась в темноте, но долго не засыпала.

Проснувшись, она услышала, как в оконных рамах звенит южный ветер. Но к странным его переливам примешивался сердитый и хриплый крик. Она тут же узнала голос Митри.

Соскочив с постели, нашарила обувку. Затем приникла лбом к оконному стеклу. Отойдя от окна, бережно сняла со стены двустволку, оставленную Некифором Липаном. Нащупала курки, взвела их.

Накинув кожушок, она вышла к наружной двери. Еще яснее донесся крик Митри. Видать, к скоту прокрался какой зверь. Все собаки в округе отозвались отчаянным лаем. Она отодвинула запор. Открыв дверь, услышала и голос сына, крики батрака. Протянув ружье к стрехе, она выстрелила. В это же мгновение из-за угла дома выскочили две человеческие тени и, побежав к лесу, растаяли в темноте.

Ближние соседи спешили с громкими криками на помощь. Кое-кто стал выдергивать из заборов колья. А Митря меж тем рассказывал о случившемся диве. Волк перепрыгнул через его тулуп и кинулся в глубину свинарника. А матки с громким чавканьем сами пошли на зверя, норовя ударить рылами, зацепить зубами, покуда Митря не нащупал свою жердину. Была у него кизиловая палка, которую он держал на случай при себе. Когда он ударил зверя, тот гыкнул, словно человек. Ударил второй раз — и все дело. Увидев, что волк валится на бок, оба белых пса вцепились ему в глотку.

— Что ж ты так кричал, раз уложил зверя? — спросила Витория.

— Уж очень забоялся, — со смехом сказал Митря, тыча острым носком опинка в морду зверя.

Женщина задумчиво оглядывала убитого волка, но мысленно видела две тени, грозившие ей бедой. Подняв глаза к звездам, почувствовала под кожушком дыхание теплого ветра. Для нее это были особые — хотя и неясные пока — приметы.

Она перешла в дом, засветила лампу, велела сыну снова зарядить обрез. Теперь ясно было, что ружье Липана надо прихватить с собой. Одному богу известно, откуда оно взялось. Может, из него человека порешили, оттого и укоротили его напильником, на воровской манер. Липан купил его давно у какого-то странника и держал на всякий случай. Стало быть, она сама и должна отвезти ему двустволку.

Спать уже не хотелось. Она надела постолы, положила в дорожные сумки сменную одежду и сапожки. Деревянные седла для пегих лошадок, потники были готовы, сумки со снедью висели на седельных луках. Рядом лежали тулупы и кожухи. Как только пройдут последние снежные тучи и начнется ростепель, тулупы можно будет оставить на каком-нибудь заезжем дворе, чтобы ехать посвободней.

— Сколько же мы дней будем там находиться? — спросил все с тем же удивлением Георгицэ.

— А мы не будем стоять на одном месте, мы будем двигаться, покуда не найдем того, кого ищем. Иного дела у нас нет. И не забудь навострить чекан; тогда он тебе нужнее покажется.

В пятницу десятого марта на заре горянка и сын ее оседлали пегих бегунов и сели верхом. Сперва завернули к отцу Даниилу, и Георгицэ тут же вынес сумку, что хранилась у попадьи Аглаи. Потом они спустились к корчме и разбудили купца. Попросили господина Йордана налить водки в деревянную баклагу. И когда взошло солнце, они уже были за околицей, на берегу реки, катившей волны к Бистрице.

Над рыхлыми снегами носился южный ветер, и небо было цвета анемона. У Георгицэ на правом боку в петле висел чекан. Витория приладила позади седла обрез. Они скакали рядом, за ними — сани еврея. Когда со стороны Бистрицы солнце ударило вдруг прямо в глаза, горянка, а затем и сын ее трижды сотворили крестное знамение и поклонились свету.

VIII

Немного погодя заговорил господин Давид, ехавший позади:

— Как я вижу, добрая женщина, ты собралась в долгий путь.

Витория придержала коня, пропуская Георгицэ вперед, а сама поехала у правой грядки. Спросила, не глядя на купца:

— Откуда ты знаешь? Или господин Йордан намекнул?

— Да разве надо, чтобы кто-нибудь намекал? Я хочу сказать, что путь твой не так долог, как извилист. Допустим, твоя милость решила ехать в Дорну, найти там мужа. Невелико дело. Садишься в сани, сын твой или нанятый человек погоняет лошадей и мчит тебя в Дорну. Покуда снега еще не сошли, дорога легка. А то спешишь в Пьятру, садишься в поезд, и все дела.

— Купец прав, — кивнул Георгицэ, неотступно глядевший на дорогу.

— Отчего же прав? — рассмеялся господин Давид. — Вовсе я не прав. Допустим, поехали вы на санях. Через три дня настанет оттепель — и на санях делать нечего. А вдруг есть надобность ехать вдоль оврагов, по тем местам, где стояли овчарни? Так на санях не проедешь, особенно когда потекут талые воды. А на коне проедешь. Вот и выходит, что ты собираешься делать привалы, искать, заворачивать туда-сюда. Парень, как я вижу, рад бы ехать поездом. А в нем человек — что калека, нем и слеп. А тут надо до самой Дорны делать привалы на заезжих дворах или у сельчан, посмотреть, поговорить, попытать людей. Вдруг окажется, что Некифор Липан и не дошел до Дорны.

Женщина слушала в задумчивости.

— Стало быть, господин Йордан сказал тебе, чего я ищу.

— Он написал мне, что имеется добрый товар для покупки, что тебе нужны деньги, мужа искать. А вчера в корчме я слышал, о чем толковали люди. Правда, они все больше зубы скалили — на то и люди. Говорили, мол, Некифор убег, деру дал от жены, и ты, как только его поймаешь, посадишь в кутузку. Пустое! А вот на семейном совете, когда собрались его и твои родичи, кто из них надоумил тебя ждать так долго?

— Да какие тут родичи в Мэгуре, господин Давид? — вздохнула горянка. — Мы еще молодыми оставили родимую сторонку и обзавелись тут хозяйством. И братья Некифора тоже пастушествовали. Слышала я, что однажды зимой они дошли с гуртами до самого Крыма. И осели там на богатых пастбищах у моря. Будто лет через пятнадцать пожалуют обратно только со своими ослами, а на вьюках будут одни меха, набитые золотыми. А у меня братьев нет. А сестры мои остались далеко, за горами, и больше я с ними не встречалась. Старики наши тоже померли. Так что тут живем только мы с домочадцами. А посоветовал мне ждать скудный умишко мой, какой мне даден. Задержалась я, ожидаючи. Что мне оставалось делать?

— Правильно, — кивнул купец. — Теперь ты решила, что он там сложил голову.

— С чего бы?

— А потому что двинулась по его следам. Будь это не так, продолжала бы ждать, как ждала до сих пор.

— И то верно. Только я не подумала, что воры могли напасть на него до того, как он приехал в Дорну. У него были деньги, как теперь у меня. Человек он не робкого десятка, ночью скакать не боялся. А я решила ехать только от восхода до захода солнца и по возможности с попутчиками. На свете немало дурных людей, но много и добрых. Нынче ночью господь послал лесного зверя — он и указал на двух грабителей. Я уж рассказывала в корчме, что разбойники позарились на мои деньги. И поняла я, что господин Йордан — человек верный, никому не сказывал, что деньги хранятся у отца Дэнилэ.

Георгицэ хмыкнул, усмехаясь про себя.

— Слушай меня, милая женщина, — проговорил с улыбкой купец, прижмурив правый глаз. Левый он косил в сторону, а указательный палец правой руки поднял к зажмуренному глазу. — Слушай меня: не поддавайся ты подобным мыслям. Муж твой не погиб ни в дороге, ни в Дорне.

Женщина с трудом сдержала крик радости.

— Ты это верно знаешь?

— Да нет.

Она опустила голову.

— Откуда мне знать — я ведь не был с ним. Но как человек здравый, я считаю, что всему на свете дано имя, голос и знак. Вон там, слева на косогоре, видны семь бревенчатых хат, крытых дранкой и заваленных снегом. Из семи труб валит дым. Они не кричат — но кое о чем говорят. Перво-наперво, что их семь. Во-вторых, говорят, что теперь зима и хозяева сидят у печей и готовят мамалыгу и жареное сало. А если бы из одной трубы не валил дым, то смысл был бы другой. Стало быть, все на этом свете о чем-то говорит. Слыхала ли ты, чтоб о смертоубийстве ничего не говорили, чтоб тело не вышло в конце концов наружу? Слетаются вороны да стервятники, указывая место, где лежит убитый. Утонул — так вода выносит его на берег. Угодил в колодец — так настает засуха, и ноги жертвы подают знак тому, кто склонится к воде. Зарыли его — так волки раскопают. Стало быть, все подает знак — так угодно всевышнему. И весть переходит из уст в уста и доходит до тех, кому положено ее знать. Сама ж говорила, что братья Некифора Липана добрались до самого Крыма. Это все равно как бы они умерли. А весть от них все же дошла. А от мужа твоего не дошла, потому как он где-то укрылся и держит это в тайне. Если бы погиб, так не смог бы укрыться. И еще скажу: ты должна верить, что он живой, чтоб у тебя были силы искать.

Женщина покачала головой и слегка скривила губы.

— Из всего, что ты мне сказал, господин купец, заключила я, что по доброте душевной хочешь утешить меня. А ведь я в путь пустилась неспроста, у меня на то особые приметы и знаки. Найти его надо, коли его нет в живых. Живой-то он и сам найдет дорогу домой.

— Что ж, может, оно и так, — сказал купец и молча погнал лошадей.

Когда они достигли Бистрицы, солнце стояло о полдень; со стрех домов в селе Таркэу звонко падала капель, сверкая ожерельями живых бусинок. Но река была еще скована зеленым ледяным панцирем. По нему ехали сани, груженные бревнами, спешили, размахивая топорами, селяне. Только при впадении Таркэу в реке виднелось разводье, и вода журчала, посверкивая, словно в ней солнце свило себе гнездо.

Они сделали привал на противоположном берегу, чтобы дать коням отдышаться. Витория и сын ее закусили тут же около мешков. Господин Давид вспомнил, — у него дела к какому-то купцу. Да наткнулся, видать, еще на двух-трех торговых людей и, приблизив вплотную к их бородам свой красный ежик и отчаянно размахивая руками, повел с ними беседу. Так думала с улыбкой горянка, ожидая купца и сторожа его товар. Наконец показался господин Давид. Шел он торопливо, увязая большими сапогами в рыхлом снегу. Сняв с голов коней торбы с зерном, он взялся за кнут.

— А теперь в путь, — проговорил он. — Обсудил я тут, как водится, с местными евреями дела на белом свете. Узнал цены на зерно в Галаце, в Гамбурге и в Париже. Ни один из них этой зимой в Дорне не был. «Что же это вы за люди, — говорю, — коли не удосужились побывать в Дорне?» — «Да вот такие мы есть: никто из нас не добрался до Дорны». — «Что ж, да пошлет всевышний здоровья вашим деткам, а вам благополучия хоть на сто лет». Стакан доброго вина они все-таки поднесли мне, не буду врать. Тут в устье Таркэу делают доброе винцо — из царьградского изюма.

— Долгонько же ты беседовал, господин купец, а у нас дело спешное, — смело подал голос Георгицэ.

— А чего торопиться, раз снега не растаяли, потоки не иссякли. Перед тем как поговорить, я взял взаймы талес и прочитал нужную молитву. Теперь можно ехать. К заходу солнца доберемся до устья Биказа. Заночуем у одного доброго христианина. Там тоже мои люди. Загляну к своим, пропущу рюмку изюмного вина и порасспрошу, не ездили ли они зимой по делам в Дорну. Если и те не ездили, придется и их пожурить.

Они медленно двинулись вверх берегом Бистрицы по раскисшему санному пути. Витория между тем думала, что спутник «послан» ей во благо: речистый, всюду суется, выведывает.

Ночевали в Биказе, на постоялом дворе Дони. По-устроили лошадок, насыпали им ячменя, перетащили в комнату поклажу и допоздна проговорили с корчмарем и его женой. Некифора Липана они хорошо знали.

— Видный из себя мужчина, осанистый, — сказал хозяин двора. — Денег не жалел, лишь бы все по его вкусу. Давно не видал его. Задержался, должно, где-нибудь на равнине. А может, венчает молодых и крестит детей у себя в деревне. Настанет весна — непременно покажется.

— А давно ли видал ты его? — спросила горянка.

— Давненько, почитай что осенью. Ехал вверх по реке. А конь у него был добрый.

Господин Давид незаметно моргнул правым глазом. Витория больше ни о чем не стала спрашивать.

— А вам-то он на что? — полюбопытствовал Доня.

— Задолжал денег этой женщине, — пояснил господин Давид.

— Так поискали б его дома на Таркэу-реке.

— Нет его дома. Я тоже хотел его видеть. Мы только что оттуда. И до самих Кэлугэрень ехать нам вместе.

— Куда ж ему в таком разе деться? Нет его в горах — значит, найти его можно в заводях Прута или Жижии.

— Слух такой есть, будто осенью он проехал по этим местам и задержался в Дорне.

— Возможно. Стало быть, хотел купить отару у тамошних овчаров. А ежели нашел и нужный корм, может, там и остался.

— И ничего о том не слышно?

— Ничего.

Витория вздохнула, провела ладонью по глазам, поправила платок.

На второй день утром в субботу они сели верхом и стали ждать купца. А тот опять мешкал. Сани свои он вывел на дорогу лишь после того, как со стрех, прогретых солнцем, пала капель.

— Уж вы войдите в мое положение, не прогневайтесь на меня за это опоздание, — попросил он, смеясь. — Это все из-за нашего еврейского уговора с господом богом. Сегодня суббота — и нам возбраняется ездить по дорогам. А вот по воде дозволено — до того самого места, где эта вода кончается. По воде, стало быть, можно, спору нет. И коль скоро господь дозволил нам ехать по воде, а мне надо быть к вечеру у Кэлугэрень, то дождался я капели, а тут снег подтаял. И как оказалась эта вода под полозьями, так я и поехал. Теперь уж до самого дома по снежной воде поплывем.

Витория перекрестилась.

— И что это за порядок и уговор? Ты что — беседовал со своим богом?

— Я-то не беседовал, а вот мой дальний родственник так тот некогда удостоился. Звали его Моисей. Так что поеду я по воде до самого дома, а там выйдет мне навстречу хозяюшка с распростертыми объятиями. Вода останется за порогом, я в доме найду вино и теплую еду. А вы заночуйте у меня, коли на то будет ваша воля, как ночевал и Некифор Липан.

— Сдается мне, — он частенько гостил у тебя.

— Бывало. И бог даст, еще не раз пожалует. По моим расчетам ты вернешься с ним вместе.

Так они ехали, тихо переговариваясь; в полдень сделали привал, потом двинулись дальше, и вскоре слева показалась голубоватая тень заснеженной вершины Чахлэу. Там в прогретых солнцем оврагах медведи высовывают теперь морды из берлог, отфыркиваются, чихают. Недалек час, когда в бору захлопают крыльями мошники и, опустившись на ветви старых елей, примутся шишковать. По-новому зашумели ручьи, звенят, точно колокольцы, прыгают по ледяным и каменным ступенькам. В струях чудятся зыбкие видения в пенных, кружевных одеяниях.

Горянка, не хуже тварей лесных, чутко улавливала запахи талой воды. Два дня езды верхом утомили ее, она с удовольствием думала, что скоро отдохнет на мягкой постели.

В Кэлугэрень, неподалеку от известной Скалы под Липой, стояли лавчонка и корчма господина Давида, позади них — дом, где он жил. Жена купца, белотелая, с двойным подбородком, выбежала навстречу и, увидев мужа, напевно запричитала, радостно заохала. И тут же испуганно выпучила глаза, когда горянка стала доставать из-за седла разбойничий обрез.

Витория и Георгицэ вошли в жарко натопленную каморку. Пока сын основательно закусывал, мать стояла против него, потом, отыскав кружку, жадно напилась, чтобы залить снедавший ее огонь.

В окошко сквозь сумерки белела одинокая скала, увенчанная снежной шапкой.

— Муж мой рассказывал мне однажды сказку про эту скалу, — обратилась Витория к корчмарю.

— Знаю, — кивнул господин Давид. — Давняя история про то, как дьявол темной ночью сорвал с вершины горы Чахлэу эту скалу и потащил сюда, чтобы бросить поперек Бистрицы, запрудить реку и затопить все окрестности. В пути и настигло его последнее пение петухов. Вот и пришлось кинуть скалу и убраться в пустыню, в царство тьмы, чтобы солнце не пронзило его своими лучами. А, бредни!

— Раз говорят, значит, так и было, — упорствовал Георгицэ.

— Может, и так. Только думается мне, вряд ли. Или уж такой придурок дьявол сыскался. Ведь мог же он вернуться в другую ночь и свалить ногой скалу в реку. На самом же деле камень торчит тут с тех времен, когда не было ни людей, ни дьяволов. И Некифор каждый раз, когда останавливался у меня, сидел тут у окна и рвался влезть на скалу и постращать дьявола топором. А я, бывало, удерживал его. Он все грозился прихватить с собой кувшин вина и музыкантов. А те, услышав такое, пускались наутек, прятались по задворкам.

— Это верно, — кивнула Витория. — Хмельной он любил озоровать. А мне он такой лихой был люб. Никто не смей ему перечить. Как-то раз ехали мы из Пьятры — я была тогда на сносях, ждала как раз Георгицэ, — глядь — навстречу нам из оврага выскакивают разбойники! Лица вымазаны сажей, машут дубинами, кричат: деньги, мол, припасы выкладывай! Дело было в сумерки, как раз на повороте дороги. А у Некифора был при себе чекан. Как скинет он с головы кэчулу, как встряхнет кудрями да как схватится за чекан. Только и крикнул: «Эй вы, горемыки! Вот я вас чеканом благословлю, враз в овраг полетите!» Они — в кусты, только их и видели. Он воров не боялся, знал, как с ними управляться. Разве что приятели ударили его — и то сзади, нежданно.

Тут супруга господина Давида замахала руками и что-то сказала на своем языке. Купец пояснил:

— Жена говорит, что только так могли его осилить. Господин Некифор ей тоже нравился.

Витория скользнула глазами по лицу еврейки и усмехнулась.

Корчмарша добавила еще что-то.

— Она говорит, что этой осенью он ездил в Дорну. Один, без спутников. Я, правда, его не видал, был в городе с товаром.

Хозяйка опять что-то пояснила.

— Она говорит, что тогда он задержался недолго. И в путь пустился на ночь глядя.

Витория смотрела в темное окно, взвешивая слова хозяйки.

— У него были деньги, и она просила его не ехать. Но он не послушался, укатил.

— Возможно, — отчетливо произнесла горянка, кривя губы.

Георгицэ между тем расположился на кровати у печки и заснул лицом кверху. Жена господина Давида опять что-то изрекла.

— Что она еще сказала?

— Говорит, парень — вылитый отец.

— Должно, так…

Оставшись одна, она множество раз перекрестила дверь и подушку, на которой собиралась спать. Затем села на трехногий стульчик, обхватила руками колени и, слегка наклонившись вперед, устремила взор в ту неведомую даль, которая ждала ее впереди. Она пыталась остановить мужа, заставить его поворотить к ней лицо, прочесть, что на нем написано. Но он опускался все глубже — и над ним смыкались вешние потоки.

На дворе звенела капель. Южный ветер то крепчал, то утихал совсем.

— Георгицэ, — шепнула она, склонившись над видением, — ответь мне, нашел ли ты другую?

Парень повернулся и открыл глаза:

— Ты что-то сказала, матушка?

— Да нет, ничего, — ответила она, пристально глядя в окно.

Некоторое время он смотрел на нее, потом внезапно смежил веки, забылся сладким сном.

А Витория меж тем судила мужа. Много надо было сказать, и она говорила, мысленно обращаясь к нему. Вспоминала свои сомнения и былые обиды. Сколько раз корила она его за дурную привычку заворачивать коня к чужим воротам! А уличали его старые чабаны, люди степенные, богобоязненные. Теперь вот нет его, сгинул и уж вовек ничего не скажет про те улыбки, про те часы.

Девять лет тому назад, на святого Егория, она ястребом налетела на Липана, готова была выцарапать ему глаза, вцепиться в горло. А он смеялся и тихонько отталкивал ее локтем. Она еще пуще распалилась и помянула злую разлучницу с устья Таркэу. «У нее — твои привалы, у нее проматываешь наше добро…» — горько сетовала она, норовя вцепиться в него. Тогда-то он в первый раз ударил ее. Потом обхватил руками, прижал к груди. И она тут же умолкла, словно речи лишилась. Уткнулась лбом в его подмышку и с подлой покорностью приняла его ласку. А семь лет тому назад он опять ударил ее. Один раз были черные глаза, в другой — голубые, какая-то немка. Она, конечно, понимала, что для такого мужчины, как Липан, это лишь забава, вроде как выпить стакан вина или сорвать ветку. Превыше всех оставалась для него она, в ней была сила и тайна, против которых Липан устоять не мог. И каждый раз он возвращался к ней, как к чистому роднику.

Нет, тут дело не в еврейке, не в зеленоглазой венгерке. Скорее всего, он лежит где-то убитый.

Она позвала его еще раз из глубин сердца, прощая за все, но Некифор не отозвался.

Утром в воскресенье она села на коня усталая и печальная. Отводя глаза, выслушала всевозможные советы купца и встрепенулась лишь тогда, когда он заговорил о деньгах, подсчитывая, сколько она задолжала ему.

— Это верно, — кивнула она. — Надо заплатить тебе за ночлег. А ты мне разменяй несколько тысячных, пускай мелочь будет под рукой. Не хочу, чтобы люди знали, какие при мне деньги. Зачем во грех их зря вводить. Были бы мои — бог с ними! Заберут, и ладно. Но это его деньги.

— Кого его?

Она ответила своим внутренним голосом, без слов: «Липана, убиенного». И ответ прозвучал лишь для нее самой. Получив мелкие деньги, она туго завязала их в узелке платка и пришпорила каблуками пегого конька.

Всю дорогу до Фаркаши сияло солнце.

Только они въехали в село, как с горы задул холодный ветер, налетели черные тучи, снежные вихри. Когда они проезжали мимо церкви, не видно стало ни неба, ни земли.

Витория остановила коня и сошла на землю. Перекрестилась на божий храм.

— Георгицэ, — проговорила она, — то знак нам: тут наш привал.

Сын тоже спешился. Взяв коней под уздцы, они стали искать укрытия.

IX

Знакомых у них тут не было. Они шли по главной улице деревни, оглядываясь по сторонам. Серыми крыльями охлестывала глаза непогодь. Потом вихри унеслись, и снова выглянуло солнце. Заголубело над головами небо. Впереди дорога круто сворачивала, словно в какой-то неведомый мир. Они увидели на площади взволнованное людское скопище. Задние толкались, пытаясь пробиться вперед. Стоявший на завалинке ближайшей избы человек громко что-то объяснял. Потом толпа расступилась, пропуская невысокого чернявого господина. По всему видать, начальник. Островерхая кэчула на большой голове была из смушки, шуба — с выдровым воротником. Задрав голову, он проследил глазами за снежным вихрем, уходившим на запад.

На другой дороге, ведшей к перекрестку, показались новые люди. Впереди выступали два жандарма, вели двух незнакомцев в потрепанной городской одежде, в пальто с куцыми рукавами. Задержанные шли спокойно, словно унизительное положение их ничуть не задевало.

Господин в островерхой смушковой кэчуле важно насупился. Стоя на возвышении, он ждал, когда жандармы подведут незнакомцев к его ногам. Наконец те подошли; жандармы остановились несколько позади.

Ветер совсем стих. Солнце сияло весело, с каким-то детским озорством. Пролетевший вихрь никого не удивил. Зато на двух незнакомцев пялились все. В том числе и Витория с сыном.

— Что они такое натворили? — озабоченно спросила одного из сельчан.

— Не знаю. Сейчас допросят, мы и увидим.

— А кто этот маленький задиристый господин?

— Важная птица: помощник префекта.

— Вижу — за ним люди толпой валят.

— Как же. Он-то и повелел собрать народ в доме примаря. Вышли новые приказы властей: в Пьятре депутата будут выбирать.

Витория ничего про то не знала. Куда больше интересовали ее незнакомцы в обтрепанных пальто. Опершись на седло, она приподнялась, чтобы лучше видеть.

Господин помощник префекта зычно спросил:

— Что за люди?

Один из жандармов пояснил. Этих людей они нашли среди сельчан в корчме. Игра у них такая — цветастая скатерть с цифрами. Растянут скатерть, а сельчанам предлагают ставить деньги на цифры и метать кости. Если номера совпадают, они выплачивают положенное. А не совпадают, они забирают деньги и кладут их себе в карман.

— Ах, вот вы чем занимаетесь! — сердито выпучив глаза, проговорил начальник.

— Ваша милость, — торопливо стал оправдываться один задержанный, тот, что повыше, меж тем как второй заискивающе смотрел на начальника снизу вверх, — выслушайте меня, и вы тут же увидите, что в этой игре нет ничего бесчестного. Это азартная игра, господин субпрефект. Я вас знаю, ваша милость. Вы — господин субпрефект Анастасе Балмез. Вы, известно, человек справедливый. Согласитесь, что можно выиграть, а можно и проиграть. И мы, бывает, тоже проигрываем. Как, например, в Хангу. Это сделка, как и любая другая.

— Как? Вы и в Хангу уже побывали! — с притворным удивлением заметил господин помощник префекта Балмез, тряхнув островерхой кэчулой. — Я тут собираю людей для их общей пользы, а вы дурачите и обманываете народ.

— Боже сохрани, господин субпрефект. Возможно ли! Никого мы не обманываем. Мы же имеем дело с взрослыми людьми. Объясняем, что за игра, и никого не принуждаем выкладывать деньги. Кому нравится, тот и ставит деньги. Не нам же им мешать?

— Знаю я вас. А ну-ка объясните, в чем она, ваша игра?

— Игральные кости и выигрышные номера. Если кому угодно, ставит лей. Выиграет — плачу семь.

— Что же, и то дело. А ну-ка поднимите руку те, кто выиграл. Ни одной руки не вижу. А теперь пусть проигравшие поднимут руки. Неужто столько? Я вижу, вы все проиграли.

Люди смеялись, размахивая руками. Деньги они проиграли, зато теперь потешаются бесплатно.

Представитель власти напустил на себя суровость.

— Соизвольте, честные торгаши, показать мне свои документы. Кто вы и откуда?

Один из жандармов почтительно заметил:

— Дозвольте доложить, господин помощник префекта. Мы проверили их — никаких документов у них нет.

— Мы из Галаца. Меня зовут Спиру Георгиу, а моего товарища — Янку Некулау.

— А, так вы из города Галац. Значит, с горянами знакомитесь в порту, куда они пригоняют свои плоты. Теперь вы соскучились и пожаловали к приятелям сюда. Покажите-ка разрешение на азартные игры.

— Нету его у нас.

— В таком случае, — рявкнул субпрефект и, выпрямившись, словно стал выше ростом, — ведите их по этапу до самого уездного центра. Но прежде верните деньги, которые вы стянули у людей. Составьте акт и выдайте деньги примарю.

— А примарю они на что? — спросил кто-то.

— Пусть раздаст проигравшим.

— Да разве упомнишь, кто проиграл и сколько!

Толпа опять весело загудела. Развлекалась и Витория. Она тоже была бы не прочь рискнуть — поставить одну монету и выиграть семь. Да и Георгицэ явно жалел, что двух галацких дельцов повели под конвоем. Что касается возвращенных денег, то мнения людей разделились. Одни предлагали купить на них бочку вина, другие пожертвовать божьему храму. А помощник префекта между тем направился к дороге и очутился прямо перед Виторией и Георгицэ. И хоть он был далеко не могутный мужчина, Витория заробела под его взглядом. Она даже забыла посторониться.

— А вам что тут надо?

Это он ее спрашивал.

— У меня тоже документов нет, — с каким-то сомнением ответила она.

— Документы? Какие еще документы? Да на что они мне? Разве я не вижу, что ты жена гуртоправа с Таркэу?

— Верно, именно так, — улыбнулась в ответ Витория.

— А парень — твой сын?

— Сын.

— Что же ты стоишь? Садись на коня и скачи домой, муж заждался.

— А я не домой еду, господин, а в Дорну.

— Отлично. Долги едешь получать за товар. Идет весна, — деньги нужны. Езжай себе с богом.

Горянка решила внести ясность:

— Я жена Некифора Липана.

Помощник префекта пожал плечами. Имя ему ничего не говорило. Из столпившихся крестьян тоже никто не признался, что слышал о Некифоре Липане. Значит, он был далеко, и она тут совсем чужая. И все же разговор этот она затеяла не зря — представитель власти подумал, что она едет за деньгами. Это хорошо, теперь она именно так и будет всем говорить, чтоб чего дурного не подумали.

— А мне понравилось, как вы во всем разбираетесь, — добавила Витория с улыбкой.

— Так я всю жизнь с горцами вожусь, — объяснил польщенный господин Анастасе Балмез. — Знаю их, как собственную жену.

Тут Витория заприметила, что стоявшие позади него крестьяне ухмыляются в усы. Когда он гордо прошествовал прочь, в толпе раздался насмешливый шепот:

— Уж коли на то пошло, так не очень-то он нас знает…

Услышав это, Витория тоже рассмеялась.

С гор, разбрасывая крупные мокрые хлопья, снова налетел вихрь — еще стремительней прежнего. Люди с веселым гиканьем разбежались кто куда. Витория с конями спряталась в ближайшем укрытии — под продымленным навесом — и стала ждать. Однако ненастье разыгралось не на шутку. Казалось, солнце навсегда закатилось. Снег валил, словно в серых сумерках.

— А я думал, что мы сможем ехать дальше, — сказал Георгицэ. — Теперь придется искать ночлег.

— Поищем и найдем, — спокойно заметила женщина. — А мне все думается, скоро распогодится. Разве не знаешь, что теперь бабка Докия стряхивает снег со своих овчинок и потом выставляет их на солнце?

— Какая еще Докия? — спросил сердитый голос. Из снежной завирухи возник и вошел под навес человек в длинном тулупе мехом наружу. Черной костистой рукой он сорвал с головы кэчулу и стряхнул с нее воду. Перед ними стоял седой старец с насупленными бровями. Оглядевшись, шумно выдохнул, и женщина тут же догадалась, что он под хмельком. — Какая Докия? — опять спросил он сердито и резко выпрямился.

— Бабка Докия[42], — ответил с ухмылкой Георгицэ.

— Да которая из них? Та что на горе или моя?

Тут вмешалась Витория:

— Не прогневайся, дед. Мы твою бабку не видали, знать ее не знаем.

— А ее Докией звать.

— Дай ей бог здоровья.

— Дай бог. А вы что тут делаете? Пришли сюда, да еще с конями, и будто так и надо. Это что же такое? Не спросились у меня, не кликнули мою бабку.

— Не сердись. Сейчас уедем. Мы люди проезжие.

— Эге, так дело не пойдет, милая. Едешь из Таркэу в Дорну, а кони у тебя не в порядке. Нет, придется посердиться. Надо было в дверь постучать, попросить мою бабку, чтобы в дом пустила. Чтобы отперла конюшню и подбросила сенца твоим лошадкам. А вы бы занесли в хату поклажу и отдохнули. Кусок сухого хлеба и стакан воды у меня еще найдется. Чего другого — нету, а все равно срамить меня — стоять тут под моей стеной — не след. И коней надо заново подковать. Я кузнец и коваль, а ковать смогу только завтра утром. Сегодня день воскресный. Я и в храме побывал. А потом заглянул в корчму. Где же старая? Эй, бабка Докия!

Он принялся стучать в дверь.

— Уж посерчаю! Что со мной поделаешь!

На пороге показалась бабка Докия — в катринце и вышитой рубашке.

— Ты что стучишь, старый?

— Чтоб ты открыла.

— Да разве дверь эта когда запиралась? Толкни ее и входи. А с тобой, — я вижу, — новые люди.

— Новые. А ты что, против?

— Отчего же против! Да я от сердца приглашаю их в дом, пусть отдохнут.

— Утречком подкую коней.

— Подкуешь, а то как же. А теперь пусти людей в дом. Не держи их на улице. Отомкни ворота и введи коней в конюшню. А покуда ты внесешь в дом поклажу, я и мамалыгу на огонь поставлю.

— Так я и сделаю. Только все равно сержусь.

Витория встала перед ним и сказала приятным голосом:

— А как величать тебя, дед?

— Прикопом.

— Дед Прикоп, хоть ты и грозен, а я все же скажу, что бабка твоя в молодости больно хороша была.

— Была, верно! А сколько зла совершила? Оттого и хожу я до сей поры сердитый и злость моя не пройдет. Слова не смейте мне поперек вымолвить. Сидите, ешьте и пейте со мной и со старухой. А утром подкую лошадей.

И почему Витории пришло в голову, пока они расставляли в горнице поклажу у печки, попытать кузнеца кое о чем?

Старик скинул тулуп и гостей заставил снять теплую одежду. Усадив их на низкие стульчики у очага, налил водки в зеленые стопки. И тут гостья спросила:

— Дед Прикоп, а тебе не приходилось подковывать коней из наших мест?

— Приходилось.

— А не останавливался у твоей кузницы прошлой осенью человек на вороном коне со звездочкой на лбу?

— Как же, останавливался.

— И ты помнишь, как он был одет?

— Помню. Мышастая кэчула. Черный в клиньях смушковый кожушок до колен, ботфорты.

— То был мой муж, дед Прикоп.

— Хм, — произнес старик. — Коли то был твой муж, так я прямо скажу — видный он молодец. Одно не понравилось мне: в дорогу пустился на ночь глядя. Мне бы охота посидеть с ним за рюмочкой, вот как с вами. Я с местными жителями не пью, а вот с проезжими люблю: маются в дороге, забот полон рот, тут рюмочка горячительного да доброе слово — в самый раз! А он — нет, приспичило ему ехать ночью: любит, мол, дорогу при ясном месяце. А что до разбойников, так он-де их не боится. У него в кобурах заряженные пистолеты. Так и уехал, а отъехав, скуки ради, заиграл на зеленом листе.

— Это он, истинно он, — шепнула горянка и, прежде чем поднести рюмку к губам, обронила на пол каплю вина.

X

Удивительный народ — жители лесного нагорья! Непоседливые, переменчивые, словно вода, словно погода. Терпеливые в беде и в зимнее ненастье, беспечные в радостях и в летнюю жару, они превыше всего ставят любовь, застолье да стародавний дедовский обычай. Чужих, равнинных людей чураются, таятся в логове своем, словно звери лесные, однако сердце у них — что ясное солнышко: ласковое, песенное, полное дружелюбия. Таким был и Некифор Липан, сгинувший невесть где. Таким был и дед Прикоп да и многие другие, повстречавшиеся на пути Витории.

В Борке они угодили на крестины. Заметив их, выбежали на дорогу люди, схватили коней под уздцы, завернули во двор. Охмелевшим хозяевам непременно хотелось угостить путников, накормить их. Пришлось покориться. Витория спешилась, зашла к роженице, сунула подарок — кулек с кусочками сахара — под подушку, а новорожденному христианину — бумажку в двадцать леев на лобик. Подняв стакан с вином, поклонилась крестным, приложилась к руке священника и тут же поведала всем, кто только хотел ее слушать, какое у нее хлопотное дело, — в Дорне долг, который ей давно не удается получить. Последние деньги израсходовала, чтобы зимней порой пробиться в Дорну. А теперь неизвестно, доведется ли хотя бы до Броштень доехать. Там, правда, живут знакомые, у них она, может быть, займет немного денег, чтобы добраться до нужного места.

А священник не переставал дивиться людской черствости.

— Язык не поворачивается такое сказать, да что поделаешь. Как не признать, что и среди нас, горцев, немало корыстолюбцев: просят взаймы, забирают кровное, а потом поминай как звали. Все одно что волки жадные, — вздыхал святой отец. — Богом прокляты, вот и грабят людей — когда бескровно, лукавством да обманом, когда и на большой дороге, орудуя топорами и губя невинные души. Уж такие они — люди гор, — смеялся священник. — Одни, как мы, охочи до услад и песен — и райские врата отперты перед ними, другие — числом поменьше, злодействуют, вот и отправятся прямиком в ад к Вельзевулу. А средних людей, чтобы стучались то в одни, то в другие ворота, таких у нас нет.

— Мне, видно, попались как раз те, что отправятся прямиком в ад, — жаловалась Витория, а про себя радовалась, что хитрость ее удалась.

В Кручь они наткнулись на свадьбу.

Сани с поезжанами скользили по льду реки. Невеста и подружки вплели цветы в волосы. Женщины были в домотканых юбках и меховых безрукавках. Мужчины палили из пистолетов в сторону леса, чтобы спугнуть и прогнать поскорей зиму. Завидев на верхней дороге путников, шаферы пришпорили коней, поскакали наперерез. Платочки, привязанные у лошадиных ушей, бились на ветру. Шаферы протянули баклагу и подняли пистолеты. Либо гости выпьют во здравие царевича и преславной его невесты, либо тут же на месте сложат головы.

Свадебный поезд поворотил к берегу. Витория взяла в руки плоску и в искусных выражениях пожелала невесте всякого добра. Она притворилась веселой, острословила, хотя — по ее словам — следовало бы ей печалиться, ибо ехала к корыстным должникам в Дорну.

— Живу-то я в Таркэу, — объясняла она, — и муж мой Некифор Липан тоже проезжал тут и, возможно, тоже поднимал стакан на ваших свадьбах. А я, едучи сюда, сперва наткнулась на крестины: полагалось бы, наверное, раньше побывать на свадьбе, а уж потом на крестинах; да вот порой случается и так. Ничего в том нет зазорного — все от бога. Другому дивлюсь: настали новые времена, и вышел от властей указ — его под барабанный бой прокричал у нас глашатай, — чтоб жить по новому календарю. Все мы оказались на тринадцать дней старше, — и теперь праздники и посты исчисляются по моде папистов. Нам бы теперь пост соблюдать, а ваши милости пируют на свадьбе, будто настал мясоед.

— Ого-го! — вскричали посаженые родители и выпрямились в санях. — Ты, должно, не знаешь, милая, что мы не покорились, нам тоже охота оставаться моложе на тринадцать ночей. Мы — за старый календарь, тот самый, что господь подсказал Адаму после сотворения мира. А другой нам ненадобен, мы и попа нашего наставляем держаться старого закона. Так что он, сердечный, с нами заодно. А уж если кому и охота в дальней стороне равняться с немцами али жидами, так мы тому не пособники. Ждет их на том свете геенна огненная.

— А вы не сомневайтесь, — ответила горянка, — наши в Таркэу тоже за старый закон. А заодно скажите, не видали ли тут нашего земляка, он в серой смушковой кэчуле был, на вороном коне со звездочкой во лбу?

Никто не отозвался, не сказал, что видел такого человека. Одна из женщин припомнила было что-то, да тут же позабыла. Поезд двинулся под оглушительное гиканье и повернул на ледовый тракт.

Витория невесело размышляла под мерный шаг коня. Обращаясь к Георгицэ, скупыми словами поверяла ему свои думы. Не то, чтобы она досадовала на эти задержки. Лучше оказаться так, не по своей воле, на многолюдье — так сподручнее наблюдать и докапываться до истины. Был в том и урок, как остерегаться сборищ, если потребуется. Лучше оказаться на виду с приятелями, нежели в убежище с тайным недругом. Когда людей много, они меньше на тебя пялятся и можешь лучше их разглядеть. Когда их много, можно оставаться один на один со своим горем. А вот когда их мало, то они сверлят и прошивают тебя глазами.

Георгицэ не очень-то понимал ее слова, но ему казалось, что все именно так, как она говорит.

Судя по всему, Некифор проехал тут с миром.

— Может, и нам помехи не будет и мы доберемся невредимые до овечьего края. Посмотри, какие они — земля Дорн и гора Рарэу.

Они впрямь доехали без помех, делая нужные остановки. Приближаясь к Дорненскому краю, Витория выпрямилась, втянула воздух, чувствуя подобие благоухания. Это был всего лишь теплый западный ветерок, он-то и растопит снега. Впрочем, то, что творилось вокруг, ее мало трогало; внутренний огонь терзал ее, не давал покоя. Она твердо знала, что именно здесь, в этой земле, откроется истина, которая начисто переменит всю ее жизнь.

Дорны — край сплошных рек, лесистых увалов, крутых откосов и горных селений. Сколько племен, столько и Дорн. А люди тут из себя видные, опрятные, — Витории они понравились. Проезжая мимо, она замечала, как они пируют в корчмах, как страстно и самозабвенно пляшут, словно перед концом света. Но в этой Дорне, оказывается, не было ярмарки и овечьих торгов: и в Шарул Дорней тоже, и в Дорна Кындренилор тоже; зато весь гулевой народ, сколько его там было, хорошо знал, что прошлой осенью большая ярмарка и распродажа овец случилась в Ватра Дорней.

Витория опустила голову, устало осмотрелась. Что ж, придется искать должников в Ватра Дорней.

— Уж ты закуси, не слезая с коня, Георгицэ, нам не след задерживаться. Лошадкам мы дадим ячменя, когда приедем. Со вчерашнего дня нет мне ни сна, ни покоя. Кусок в горло не лезет. Будто приближаюсь к престолу всевышнего, вот-вот рухну на колени перед ним.

Когда они двинулись в путь, ослепительно сияло полуденное солнце. Дорога начинала таять: повсюду из-под снега бежали талые ручьи. На утоптанных участках подковы коней цокали звонко, будто на мосту. Зимний покров, искрясь, растекался по всем долинам, в небо струились испарения.

В дороге к ним прибился долговязый хуторянин в кожушке на одном плече и в юфтевых сапогах. В руке он сжимал посошок, которым временами поигрывал, рисуя знаки на снегу. Шагал он споро, не отставая от коней, но вдруг ускорил шаг и поравнялся с женщиной.

Откуда она едет и где собирается ночевать? — полюбопытствовал прохожий.

— Еду издалека, добрый человек, и ночевать собираюсь в Ватра Дорней.

— Дело какое есть?

— Есть. Должники там у меня.

— А меня не хочешь спросить, куда иду и по какому делу?

— Отчего ж, коли охота, могу и спросить.

Человек был настроен на игривый лад. Вытянувшись во всю длину, словно разматывался с катушки, он шепнул что-то в ухо Витории так, чтобы Георгицэ не услышал. Она ударила концом узды по шее коня и быстро поехала вперед; повернув голову к Георгицэ, властно бросила:

— Огрей его чеканом!

Этот злобный, безжалостный голос привел в трепет и сына и чужака. Георгицэ схватился за оружие. Чужак перескочил канаву и заторопился по стежке, огибавшей овраг. Убегая, он смеялся про себя, дивясь бабьей прыти: что это она, из другого мира, что ли, пожаловала? Местные куда покладистей: если огреют, так словом, а не чеканом. Но жена Липана и впрямь считала, что вступила в мир иной. Косым, ненавидящим взглядом следила она за отдалявшимся путником. Затем пустила коня мелкой рысью.

Вскоре на востоке показались вершины Княгининых камней и Рарэу. Сама она их никогда не видала, но по описанию узнала сразу. С этого студеного нагорья спустились отары, купленные мужем.

Они въехали в Ватра Дорней. Витория спросила у купца, выставившего на улицу кожевенный и скобяной товар, про базарную улицу. Тот взмахом руки указал вправо. Женщина поворотила туда коня, пристально глядя перед собой потемневшим взором.

По пути увидели заезжий двор, сделали привал. Заперев поклажу в каморе, не стали ни закусывать, ни отдыхать. По совету хозяина поспешили в контору, где застали старика чиновника в шапке. Судя по речи, он был из немцев.

— Добро пожалуйт, — сказал он. — Я могу вам что-нибудь служить?

— Сделай милость, господин хороший, — заговорила горянка, чувствуя, как неистово стучит сердце и мутнеет взор, — загляни в свои книжки и скажи про овечьи торги прошлой осенью.

— Можно. За это много денег не надо.

— Заплатим сколько положено. Пославший меня купец посоветовал выставить тебе кружку пива.

— Раз он так сказал, то хорошо. Поищем сначала. В какой месяц?

— В ноябре месяце.

— Ага, есть. В ноябрь месяц в первое воскресенье Георге Адамаки и Василе Урсаки продали триста овец Некифору Липану.

Витория не удержалась, вскрикнула:

— Оно самое!

Часто дыша, она расширенными глазами смотрела на чиновника.

— Скажить, пожалуй, что это есть? — озабоченно спросил он.

— Ничего такого. Некифор Липан — мой муж.

— Очень хорошо. Этого бояться не надо. И пожалуйста, ничего не надо платить, — добавил он, отстраняя от себя деньги. — Я тогда пил магарыч — и хватит. Это были самые большие торги у нас. Ваш муж пришел, договорились, достал деньги и заплатил, потом попросил справку. Были и другие покупатели, но овец больше не оказалось. Два достойных покупатель очень огорчильсь и просиль его уступить часть овец. Он угостил и их и сказал, что часть покупки может отдать. Договорились купить сто голов. Переплатили немного, ваш муж — человек очень щедрый. Понравился он мне — мы даже подрушильсь. Скажить, пожалуй, почему вы плакать?

Витория опустилась на какой-то низкий сундучок и, зажав лоб ладонями, горько всхлипывала.

— Прошу вас, — сказал старик, — садись, пожалуй, на стул.

Она в отчаянии качала головой, в знак того, что не в силах сдвинуться с места.

— Скажить, пожалуй, что случилось?

Она тут же поведала старику обо всем. Говорила торопливо, вытирая глаза рукавами кожушка. После этой покупки Липан не воротился более домой, не подал ни единого знака о себе.

— Это есть невозможно.

— Возможно. Затем я и приехала сюда, чтобы отыскать его след.

— Тут есть такое, что я совсем понять не могу. Я тоже был тут при этом. Они отделиль сто овец. Люди Адамаки и Урсаки погнали их вниз на зимние пастбища вместе с ослами и псами. А когда пыль была далеко, уже в низине, они тоже сели на коней и поехали следом.

— Кто?

— Мой друг Липан и те двое, о которых я говорил.

— Что за люди? Откуда? Кто они?

— Этого я не знаю. Они сами договориль между собой. Видно, знакомые давно. И музыканты им играли, они пили, обнимались, потом поехали вслед за отарами. Я сказал ему: «Сервус, до свидания». И правда, с тех пор я тоже не видел его.

Старик погладил пальцем коротко остриженный ус, тыльной стороной прошелся по чисто выбритому подбородку и поднял глаза к потолку, словно ища ответа на свое недоумение. Но там висела только лампа с закопченным стеклом.

— Это есть очень странно, — проговорил он, качая головой. — И он домой не приехал?

Витория пожала плечами, оскорбленная вопросом.

— А может, он на зимних пастбищах?

— А почему же не написал мне ничего? Почему ни весточки от него нет? — крикнула в досаде горянка.

— А я откуда могу знать? — сказал немец, поднимая кверху ладони. — Я ни в чем не виноватый. Я так думать, что, если с ним ничего плохого не случилось, он сам приедет домой.

Витория выпучила злые глаза.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Если с ним не случилось ничего плохого, — тише повторил старик.

Георгицэ понимал, куда клонит чиновник. Ему показалось было, что мать не понимает. Но он не посмел вмешаться и объяснить. Искоса взглянув на нее, он понял, что она уже давно обо всем догадывается. И не только догадывается, но и знает точно, как все было. Оттого-то они и находятся тут, в Ватра Дорней.

— Что же теперь можно сделать? — беспомощно спросил чиновник.

Сжимая ладонями виски, Витория покачивалась из стороны в сторону. Глаза у нее были закрыты. Потом она открыла их и оглянулась. И старик с удивлением заметил, что она улыбается. Он не мог понять, что она задумала.

— Теперь, — объяснила она ему, — я поеду по следам овец. Говоришь, они спустились в низину?

— Точно.

— Вниз, к зимним кошарам?

— Точно. Как я понял, они поехали берегом Нягры.

— Верю, бог надоумит, поможет напасть на след.

— Вот именно, гм… — произнес старик и остался один, все более изумляясь словам удивительной гостьи.

XI

На возвратном пути погода испортилась. Ветер переменился, потянул с севера. Оттепели как не бывало. Свет померк, все застлала мгла. Путники молча скакали под стремительно наплывавшими жидкими облаками, чувствуя спиной холодное дыхание ветра. Местность невозможно было узнать, точно ехали по первому разу. А ведь побывали тут только вчера.

Кони, подкованные дедом Прикопом, звонко цокали копытами по стылым комьям грязи. Дороги и стежки были безлюдны. Тщетно соблазняли путников шинки. В окнах пестрели разноцветные бутылки с надетыми на горло бубликами. На всем, однако, лежала печать запустения. Скоро этому придет конец: солнце совсем одолеет стужу.

Все замерло будто в ожидании. А как только потекут опять с гор потоки, то принесут они и новую весть. Так понимала Витория смысл этих изменений.

На окраине последнего села в Дорнах, куда они въехали, стояла, как водится, корчма. Путники спешились и оставили коней, не привязав их и не задав корма.

Из-за решетчатой стойки поднялась навстречу женщина, с трудом подавляя зевоту. Витория заказала бутылку вина и три стакана. Корчмарша поставила на стол бутылку, два стакана, потом прибавила третий. Поговорили немного о погоде, о кормах для скота. Хозяйка заведения, хотя и клонило ее в сон, оставалась все же корчмаршей, и притом женщиной, и потому не преминула задать обычные вопросы.

— А вы-то откуда путь держите?

— Мы едем из Ватра Дорней.

— И куда направляетесь?

— А едем мы туда, в долину.

Поколебавшись немного, Витория решилась:

— Едем к одному должнику.

— Вон оно что!

— Да, тут такая канитель вышла с гуртом овец, который проходил на святых архангелов вниз на зимовку.

— Ага, — равнодушно кивнула женщина.

— А не делали они тут у вас привала?

— Может, и делали.

— Я насчет трех сотен овец с тремя гуртовщиками, один на вороном коне.

— Не припомню что-то. Может, они тут прошли, когда меня не было, — ездила к дочке, она замужем в Фундул Шарулуй.

— Мужа нет тут? Может, он знает?

— Нет его. Теперь он гостит у дочери. Ну, хватит, — строго заметила вдруг корчмарша. — А то бутылка одна, а слов с три короба.

Садясь на коня, Витория громко, чтобы услышала и хозяйка, обронила такие слова:

— Тут не место для привала.

— Что так? — резко вскинулась корчмарша, высовываясь из дверей.

— А так. Заглянешь — и дай бог ноги! — отрезала, сжав губы, жена Липана.

Хозяйка почувствовала себя уязвленной. Выйдя на порог, она что-то сердито крикнула вослед. Витория и головы не повернула. Казалось, и слов корчмарши не расслышала, но в ней бушевала злоба: это был первый ее недруг, и она готова была убить его.

Они в молчании пересекли деревню, и у околицы горянка опять остановила коня.

— Опять привал, опять расспросы? — укоризненно заметил Георгицэ.

— Опять. Что ж поделаешь, коль такая у меня теперь служба?

Корчма стояла на широком выгоне, усеянном следами привалов. Худой, чернявый с проседью корчмарь выглядел повеселей, глаз у него был острый.

— Назад поворотили? — спросил он. — Вчера вы ехали вниз.

Витория внимательно посмотрела на него.

— А куда денешься, добрый человек, — пожаловалась она. — Пришлось возвернуться. Хлопотное у меня дело. Пожалуй, если я тебя спрошу, так ты постараешься и вспомнишь.

— Там видно будет. Спроси. А вот и заказанное вино, вот и стаканы. Только я считаю, что пить должен сперва тот, кто задает вопросы. А там, если в ответе прок будет, выпью и я.

— Не смейся надо мной, добрый человек, — мягко проговорила Витория. — Не дай тебе бог испытать такие горести, что достались на мою долю.

— Не скажешь, какие горести, так вряд ли смогу помочь тебе.

И женщина заговорила о гурте в три сотни овец и о трех всадниках.

Человек точно помнил их — и лицо Витории немного просветлело. В самом деле, на михайлов день остановился тут, чуть пониже, такой гурт, как его описывает горянка. И когда чабаны направились к корчме, показались и хозяева — их было трое. Верно-верно, один из них ехал на вороном коне со звездочкой на лбу, и был он в дымчатой смушковой шапке. Он-то и распорядился насчет водки, и угостил чабанов. И для себя и своих товарищей потребовал бутылку. Был при этом и священник отец Василе, он и ему преподнес стопочку. Увидев, что люди они уважительные, достойные, отец Василе не стал ломаться, и корчмарь придвинул ему стул. А когда они выпили водку, человек в дымчатой кэчуле пожелал, чтобы священник отслужил молебен и окропил овец святой водой.

— Очень мне это понравилось. Отец Василе не мешкая послал за красной котомкой с епитрахилью, требником и другими нужными предметами. И благословил гурты — чтоб целехонькими добрались до зимних становищ и принесли по весне добрый приплод. А человек в дымчатой кэчуле достал из кожаного пояса деньги и щедро заплатил — отец Василе остался много доволен. Потом все поднялись и подали знак ехать дальше.

— А кто подал знак?

— Тот же, в дымчатой смушковой шапке. Две трети гурта были его, а остальных — одна треть. Я слышал, как они говорили об этом и прикидывали, во что обойдется им зимовка. Те двое говорили, что овцы перезимуют на славу. Да, чуть было не забыл: прежде чем сесть верхом, человек в смушковой кэчуле вспомнил еще об одном долге: потребовал у меня кусок хлеба и своей рукой накормил своего пса. И это мне тоже очень понравилось. Расплатились они за все и пустились в путь.

— И товарищи у него, стало быть, были люди почтенные, можно сказать, приятели?

— Именно почтенные, и приятели ему. Один поподжарей, чернявый, вроде меня. А второй — косая сажень в плечах. Тот громко и часто смеялся. Верхняя губа у него раздвоена, как у зайца. Вот он-то и зашибал пуще остальных. Словами не бросался. Смеялся и пил. А что касается разговора, так по этой части мастером показал себя человек с кэчулой.

— В дымчатой кэчуле?

— Он самый.

— Его-то я знаю, — вздохнула Витория. — Из-за него-то я и слоняюсь по дорогам.

— Уж не муж ли?

— Муж.

— И теперь, значит, едешь за ним?

— А что же делать? Раз он не едет ко мне, приходится мне — к нему.

— Ты его там ищи, где он устроил большой привал… — с улыбкой посоветовал шинкарь.

Витория покачала головой и грустно улыбнулась. Сдержалась, не ответила ему колкостью. Отвернувшись, достала из-за пазухи платок, вынула из узелка деньги, чтобы расплатиться за вино.

Когда они уселись на коней, Георгицэ кивнул корчмарю:

— Прощайте, господин Маковей. Всего хорошего.

— В добрый путь. Дай бог найти вам пропажу.

— И ты туда же! — бормотнула женщина, обращаясь к сыну. — Откуда взял, что его Маковеем звать?

— Так ведь написано на вывеске над входом.

— Все вы умные да ученые. Одна я дура дурой.

Парень промолчал. Иной раз у матери делалось такое лицо, что на него смотреть было тошно.

Витория чувствовала в себе не только великую скорбь, но и великую силу. Заступничеством святой Анны творец подсказал ей первые шаги, дал первый ясный совет, и она мысленно обещала поднести Бистрицкой обители свечи и дары. Ветер толкал ее в спину, направлял вниз, в долину. Она видела, что Георгицэ устал и голоден. Но притворялась, что ничего не замечает. Они резво понеслись в Пэлтиниш, потом в Дырмоксу, потом в Броштень. И, только заметив, что кони притомились, Витория решилась сделать привал. Глаза у нее разгорались все ярче, у Георгицэ, наоборот, меркли. Кони довольно хрумкали ячмень, глубоко запустив морды в надетые на них торбы. Они отряхивались, шумно отфыркивались, ожидая, когда их напоят, чтобы снова налиться силой земной. А парень спал все меньше и заметно осунулся.

— Ничего, это тебе к лицу, — зло пошутила мать.

— Что ж, как-нибудь переживем, — сказал Георгицэ.

— Эх, ученая твоя головушка, — возразила мать. — По всему видать — ум у тебя в книгах да в словах. А лучше бы ему быть в голове. Ешь и набирайся сил — не столько для себя, сколько для чекана.

— А я, матушка, и впрямь не понимаю. Отчего это мы сами едем и ищем, когда на то назначены люди и деньги им за это платят. Есть же в этой стране законы, полиция, судьи.

Витория презрительно усмехнулась:

— А мне-то что до них?! У меня свое горе. Делай что велено.

— Ладно, — согласно кивнул сын. — Только найдем ли мы?

— Кого?

— Найдем ли мы отца?

— Непременно найдем. На этот счет не сомневайся.

След вел их от знака к знаку, вернее, от корчмы к корчме. Порой казалось, след пропал, но чуть поодаль снова возникал. Там, где шинкари оказывались не слишком зоркими, совсем нельзя было понять, что произошло тут четырнадцать недель тому назад, словно движения, взгляды, слова можно похоронить навсегда. Они ничего не могли вспомнить, как не вспоминает камень, мимо которого ты проехал и которого коснулся рукой. Но вот немного дальше снова появлялась дымчатая кэчула. Будто живая, она вставала в чьей-то памяти. В другом месте образ ее застилала мгла, зато явственно вспоминался человек с рассеченной губой, он мало говорил, но много пил и смеялся. Третий как будто держался в тени. Он был всегда рядом, но ни лицо, ни стать не проступали ясно из этой тени.

В большой корчме в Броштень она услышала слова, в которых жил еще ее Некифор. Гурты прошли по направлению к устью Нягры и к Бистрице, вздымая в небо облака пыли. Тучный гуртоправ взгромоздился на осла поверх поклажи, чтоб приберечь скудные силы. Из сумки, висевшей на спине другого осла, выглядывали три щенячьи головки, а старая сука семенила рядом. Выстроившись вдоль заборов, дети глазели на проходившие гурты. Потом показались трое верховых. Остановившись у порога корчмы, они не стали спешиваться, а потребовали по кружке вина. Паренек принес им кружки. Хозяин заведения вышел на порог. То был старый воспитанный немец.

— Доброе вино, в меру выдержанное, в меру охлажденное, — сказал своим товарищам всадник в дымчатой кэчуле. — Старый немец — путникам воистину что отец.

Слова эти еще жили, и старый немец передал их Витории и Георгицэ.

Женщина выслушала их с приязнью, глядя вдаль и думая свою думу.

Память о трех путниках жила и в Борке. А отсюда гурты свернули влево, отдаляясь от русла Бистрицы. Витория опять вступала в неведомую землю, названия ее гор и сел она никогда и не слыхивала. Сделав обычный привал в деревне Сабаса, она нашла тут след овец и вершников. Потом они поднялись по извилистой горной дороге, вырытой в скалах, пересекли уединенное нагорье, обиталище орлов. Казалось, они попали в ледяную пустыню: ветер, разметавший снежную крупу, достигал такой силы, что на него можно было опереться спиной. С вершины горы виднелись далекие, залитые солнцем равнины, они тянулись до самой Молдовы-реки. А гора эта с извилистой дорогой и каменными мостами над пропастями называется Стынишоара[43]. Все это объяснил Витории паренек, сынок сабасского корчмаря, нанятый ими в провожатые.

На вершине у Креста итальянцев они сделали привал под прикрытием скалы, защищавшей от буйного ветра, дали коням передохнуть. Молча слушали, как грохочет в падях ветер и шумит чащоба. К солнечным землям на берегах Молдовы-реки ехал и Некифор Липан, думала про себя Витория, и тоже сделал тут остановку, любуясь низинным простором.

Спуск по наезженному зимнику и скованным оттепельным ручьям оказался куда быстрее. Остановились они за селом Су́хой у входа в долину.

— Тут корчмарем господин Йоргу Василиу, — пояснил сабасский паренек. — Вы переночуете у него, а я поверну назад. Батя наказывал к вечеру быть дома.

— Передай поклон господину Томе, — сказала Витория. — Авось еще доведется побывать у него, и даст бог не в таком горе, как теперь. Получай, Некулэеш, обещанные деньги. И матери кланяйся и скажи, что, мол, поедем все вперед, спустимся к Молдове-реке, к городу Фолтичень. А оттуда, по всему видать, придется нам ехать к Пруту в Ботошанскую землю.

— Благодарствуйте, — ответил Некулэеш.

И пустился в гору на пузатой своей кобыле. Седла под ним не было — одна косматая попона. Шубенка была туго подпоясана, на голове красовалась большущая кэчула.

Георгицэ смотрел ему вслед и смеялся.

Витория немедля направилась к шинку господина Василиу. Надо было сделать большой привал, отдохнуть, поесть.

Владелец питейного заведения выглядел справным хозяином: носил очки и все записывал в книжицу. И плешина на голове, не иначе — шибко ученый. Короткими толстыми руками он поправил на животе синий передник. Стало быть, аккуратен не только в записях, ценит и опрятность. По обеим сторонам дощатых полок, уставленных тесными рядами бутылок, виднелись другие полки и ящики, набитые всяким добром.

Он достал для Витории из бочки жирную селедку, деликатно держа ее двумя пальцами, опустил на чистую бумагу и положил на опрятный, тщательно выскобленный столик. Принес теплого еще хлебца. Выцедил из небольшого бочонка два высоких стакана пенистого пива.

Для усталого и голодного нет лучше питья, подумала горянка. Но Георгицэ не привык к подобному зелью. Пригубил и отодвинул стакан, решил — пиво прогоркло.

Господин Йоргу Василиу легко передвигался в своих войлочных туфлях и уважительно отвечал на все вопросы. Они сидели одни — других посетителей в этот час не было. Косые лучи солнца поблескивали в оконных стеклах. Был час пополудни, и Витории показалось, что ветер стих. Уверившись, что это так, она ощутила легкую тревогу. И все же решила продолжить расспросы.

Искусно подбирая слова, заговорила с шинкарем о деле.

Хозяин заведения уточнил год и месяц, покопался в книге записей, поразмыслил, напряг свою память и вспомнил именно то, что было нужно: действительно, в такой-то день такого-то месяца тут проходили овечьи гурты.

«Значит, и тут все сходится, — подумал Георгицэ. — Поедем дальше».

Однако Витории и этого было мало. Ей нужно было выведать все и о хозяевах гуртов. Дело известное: сперва прошли овцы с чабанами и со всем скарбом, собаками, ослами, а потом уж показались и овцеводы.

— Именно так, — кивнул после долгого раздумья господин Василиу. — Потом уж показались и овцеводы.

— Сперва сделали привал гурты с чабанами. Стали ждать хозяев.

— Нет, — покачал головой господин Василиу. — Чабаны получили по хлебцу и прошли не останавливаясь.

— А следом приехали хозяева, верно? Верхами?

— Именно так, как говоришь. Приехали следом, верхами. Оба спешились, и я поднес им то же, что и вам теперь: селедку, хлеб и пиво. Товар у меня — первый сорт. Я давно завел этот порядок, с тех пор, как наверху итальянцы прокладывали дорогу и мосты.

— Их было не двое, а трое, — спокойно заметила Витория.

— Нет, двое.

Витория заморгала, словно ослепленная мглой, внезапно объявшей душу. Господин Йоргу повторил свои слова, но она молчала, погрузившись в думы, словно ждала, когда мрак в ее душе рассеется. Теперь она и впрямь чувствовала, что ветер стих. Скатившись вниз, в долину, он тут же унялся. То был верный знак — дальше ехать нельзя. Надо воротиться. Она ничуть не сомневалась, что Некифора среди тех двух не было. До этого места он не доехал. Никаких следов его, еще живого, здесь быть не могло.

— Их было двое? — спокойно и внимательно переспросила она. — Один большой, с заячьей губой, другой маленький такой, чернявый.

— Именно так, — подтвердил господин Василиу. — Они самые. Да я этих людей, сдается, знаю. Они тутошние — из соседней долины. Губастого так и зовут «Заяц». Хотя нет, маленького звать Зайцем. Они уехали вслед за гуртами.

— А неизвестно, воротились ли оттуда?

— Должно быть, воротились, как только устроили овец на зимовку. Второго звать Калистрат Богза.

— Которого?

— Того, с заячьей губой. Видишь, их было двое, я даже их имена вспомнил. Что же ты все про троих толкуешь?

— Так, втемяшилось что-то, — пробормотала она, полузакрыв глаза. — Теперь понимаю: их было ровно столько, сколько ты сказал.

Мгла постепенно рассеивалась. В Сабасе их было трое. На этой стороне горы Стынишоары, в Сухе, Некифора Липана уже не было. Где же он? Не в поднебесье же взлетел, не сквозь землю провалился. Разгадка таилась в этих местах, между Сабасой и Сухой. Калистрата Богзу и его товарища можно найти дома — в одной из двух долин. От них прежде всего должна она узнать, что сталось с Липаном: к солнцу ли взмыл, поток ли его унес.

Волею божьей следы, конечно, сохранились. Ее долг — воротиться и найти их. Святая Анна уж и знак подала — остановила ветер, повернула его в обратную сторону.

Примет, подобных этим, оказалось немало.

Внезапно в глубине комнаты отворилась дверь с маленьким круглым оконцем на уровне головы. Чей-то зоркий глаз уже не раз приникал к этому окошку. Теперь показалась обладательница зорких глаз. То была круглолицая женщина, пышногрудая, широкобедрая. Господин Йоргу отступил в глубину комнаты, освобождая место для сборчатой юбки супруги. Горянка сразу сообразила, что эта женщина, белолицая, дебелая, в красных чулках и мягко шлепающих домашних туфлях, достойна самого пристального внимания.

— Ты верно все вспомнил, — обратилась женщина к корчмарю, усаживаясь на стул, — а вот имя одного из тех двух ты почему-то запамятовал. Неужто не записал в книгу?

— Нет. У меня записан только Богза. Но я знаю, что второго зовут Заяц.

— Как бы не так, — возразила хозяйка. — Заяц — это прозвище того же Богзы; у него видны передние зубы из-под раздвоенной губы. Второго звать Илие Куцуй, это все могут подтвердить. Разве мы их не знаем? Разве они не живут в долине у Двух Яблонь?

— А ведь сдается мне, ты в самую точку попала, жена, — сказал купец и восхищенно рассмеялся, глядя на гостей.

— Уж и не знаю как поклониться вашей хозяйке за эти слова, — проговорила Витория, и в ее голосе послышалось такое смирение, что Георгицэ ушам своим не поверил.

Жена господина Василиу удобнее расположилась на стуле и опустила подбородок на пышную грудь.

— А ты, милая, видать, собираешься взыскать должок с одного из них. Оно и понятно: надулись, разнесло их, точно жаб на пруду. С женой Богзы мы вроде бы сродственницы. Так вот с некоторых пор занеслась, к нам и не заглядывает. «Что ж ты, Иляна, спрашиваю, аль позабыла прежние дороги и прежних друзей?» — «Да нет, недосуг просто, больно дел много». Так отрежет — аж дух схватывает. Недосуг ей, видите ли, а сама что ни день то у примаревой жены торчит, то у попадьи околачивается. А что, муженьки задолжали за овец, купленных осенью?

Витория молчала, пристально глядя на нее. Потом тихо проговорила, обращаясь прежде всего к жене господина Василиу:

— Возможно, кто из них и задолжал, только не знаю сколько и за что.

— Как же так? Разве муж не продал им овец?

— А мне откуда знать?

— Разве он тебе не сказывал?

— А как он мог мне сказать? Разве голоса пропавших до нас доходят? Я с самой осени, милая хозяйка, все равно что вдова.

— Бросил, что ли?

— И этого не знаю. Одному господу известно.

Корчмарша спросила шепотом, словно никого больше в комнате не было:

— А как звать тебя, голубушка?

Витория ответила, после чего хозяйка назвала себя.

— Милая Витория, — ласково и доверительно продолжала корчмарша, — дай расскажу, что узнала от жены второго, Илие Куцуя. Гафицей величают. Тоже о себе воображает, красавицей почитает себя, потому как муж обновами задаривает. Может, для него она и красавица, а на самом деле ничего в ней такого нет. Куцуй у нее под каблуком. Она гнет свое, а он будто так и надо: не иначе — заворожила его. Обе они — и она, и женушка Богзы — одного поля ягоды. Так-то ласково переглядываются, так-то ласково говорят, будто уста медом смазаны. А подвернись случай, глаза повыкололи бы друг дружке.

— Отчего же, милая госпожа Мария?

— Заелись, богатство с неба на них свалилось. А к весне, глядишь, новые сотни овец дадут приплод. Богза пьет беспросыпно. Ходит, надвинув кэчулу на бровь, а как наберется, придет домой, загонит ее в угол и ну костылять.

— Кого это, госпожа Мария?

— Иляну.

— Что так?

— Да так. Чтобы показать, что он мужчина и сила на его стороне. А ей хоть бы что. Утешить есть кому.

— А другой?

— Куцуй? Тот тоже пьет, но поменьше. И лижет свою Гафицу, точно кутенок. От Гафицы-то я и узнала, что говорит Куцуй насчет овец. Будто купили они их вместе с Богзой у дальнего гуртовщика. Отдали в руки все деньги, а он им — всех своих овец.

— Вот оно как! А что же тот горец? С ним-то что сталось? Домой в Таркэу воротился? Да нет, не воротился. Может, прихворнул в дороге? Тоже не слыхать. А то гуляет с какой-нибудь здешней зеленоглазой присухой? Наслышаны вы о том, или кто другой знает? Неужто и об этом ничего не ведомо? Тогда остается одно: спросить у них самих. Пускай скажут, направят туда, где его можно найти. Вдруг он им шепнул об этом на ушко…

— А вот позовут их к ответу, тогда и поглядим, чего стоит глупая бабья спесь.

Женщины бойко переговаривались между собой. Но тут господин Йоргу захлопнул свою книгу и встревоженно уставился на них.

— Погодите, милые сестрички, — проговорил он. — Вы что надумали? Где ж это видано — приписывать бог весть что, чуть ли не убийство, порядочным людям. Все знают, что хозяева они справные, богатство свое нажили честным трудом. Неужто такие решатся напасть на человека и загубить его? То ремесло грабителей с большой дороги, а не жителей нашей Сухи.

— Ух! — Жена перекрестилась, сделала удивленное лицо. — Что это тебе взбрело в голову, муженек? Разве кто хотя бы заикнулся о злодействе, о грабежах? Да убей меня бог, если я о таком подумала. И эта женщина в мыслях такого не держит. Тут другое: пусть они встретятся, пусть расскажут, как купили овец, сколько денег плачено, по какой дороге и в какую сторону отъехал тот самый овцевод по имени Некифор Липан. Или и это не положено знать бедной женщине, что мечется одна-одинешенька по белу свету?

— Почему же? Пускай едет к ним и спрашивает. Это ее право.

— Вот и столковались. Есть, стало быть, у нас такое право — спросить. А я бы дала еще совет: не ходи, милая Витория, одна со своим сыном в эту глухомань у Двух Яблонь. Места-то чужие! Вдруг не застанешь их дома. А застанешь — как бы не осердились, что требуешь от них отчета. Муженек мой говорит, что такие люди вполне могли зарубить овчара. А ну как и на вас замахнутся?

Господин Василиу прямо аж рот разинул:

— Это я такое говорил?

— А то нет! А хоть и не говорил, а я так думаю: отправим к ним нашего слугу — пусть передаст, чтобы они пожаловали в примэрию. Дело, мол, нешуточное и касается их милостей. Да и я сама туда отправлюсь. У тебя дел тут невпроворот. А я пойду с этой женщиной, чтоб ей скучно не было. Заодно и покажу, где наша примэрия. Будет при ней и заступник, и свидетель. Едет-то она с самого Таркэу, и негоже ей стоять лицом к лицу с такими поганцами, как Богза и Куцуй.

— Уж и поганцы! Зачем же так, жена?

— А затем. Или ты хочешь сказать, что они не лиходеи? Тут и спорить не о чем.

— Пусть лиходеи. Только смотрите, никому не заикайтесь о своих подозрениях. Ни один здравомыслящий человек в такие глупости не поверит.

— Какие такие глупости? Нельзя поверить этой женщине, что ее муж домой не воротился?

— Воротился или нет, это уж дело другое.

— Это тебе кажется, что другое. А вот мне представляется, что именно оно и есть. Или ты хочешь сказать, что эта бедная женщина не в себе, что ее надо связать и отвезти в дом для умалишенных?

— Да разве я говорил такое? — оторопел господин Василиу.

— А то нет! Так что пошлем Гицишора, пусть скажет, чтоб пожаловали в примэрию. И наша гостья поспрошает их со всем уважением, а они пускай ответ держат.

Меж тем, как означенный Гицишор, худощавый парнишка с конопатой рожицей на длинной шее, спешил напрямик через гору, то и дело запахивая полушубок, жена господина Василиу повела Виторию к себе и принялась костить местных гордячек, коих было немало, выкладывая все, что знала о них из собственных наблюдений и чужих нашептываний. У каждой были свои изъяны, однако самой окаянной была все же супруга Калистрата Богзы. Мать родила ее смазливой, а муженек знай себе куражится и лупит ее. И правильно делает, хотя особого проку пока не видать. Насчет румян, может, одна примарева жена с ней сравняется, а то и переплюнет — больно падка до них. А что до ворожбы и прочих чар, искусней нет дьяконицы. Три недели жила у нее венгерка, и все три учила ее ворожбе.

Горянка покорно выслушивала накатывавшие на нее потоки слов, соглашаясь во всем с госпожой Марией. Слушала вполуха, меж тем как мысль ее билась в тревоге, отыскивая новые решения.

Гицишор вернулся к заходу солнца. Жена господина Василиу тут же подозвала его и велела дать ясный ответ, застал ли он дома Богзу и Куцуя.

— Застал.

— И что они сказали, когда услышали, что их вызывают в примэрию?

— Ничего не сказали. Богза ухмыльнулся, Куцуй сказал: «Ладно».

— И не стали расспрашивать, что да как?

— Стали.

— И что ты им сказал?

— А я ничего не сказал, как было велено.

— А Богзова краля что делала?

— Жена Богзы? Не знаю, я в окно не заглядывал.

— И жену Куцуя не видал?

— Не-е.

— А я что говорю. Одно у них на уме — по гостям гулять.

— Жена Куцуя была дома. Я слышал, как она пела, но видеть не видел. И другая была, топала по чердаку. Богза все допытывался, кто остановился тут на постоялом дворе.

— А ты и выложил?

— Ничего я не сказал.

Ясное дело — сказал. Хозяйка укорила Гицишора косым взглядом и скривила губы.

— А когда они обещались прийти в примэрию?

— А они следом за мной туда и отправились.

У Витории сердце екнуло. Госпожа Мария заторопилась и, не переставая говорить, обулась, надела кацавейку. Оставив Георгицэ на попечении господина Василиу, который потчевал его добрыми советами, они тут же заторопились в примэрию. Примарь и нотариус курили и беседовали с двумя селянами. Витория зорко оглядела их через окно. Потом покорно последовала за своей наставницей.

Громкие мужицкие голоса приумолкли. Облако дыма висело под самым потолком. Витория всмотрелась и сразу узнала Калистрата Богзу. Потом признала и маленького, чернявого. Примарь и нотариус, оба крупные, упитанные, были одеты в городские платья.

— Ты, милая, должно быть, жена Некифора Липана, — заговорил с улыбкой Богза.

Витория смотрела мимо него, но хорошо его видела. Она кивнула. И стала ждать, что он еще скажет.

— Так ты приехала за должком? А я, коли не запамятовал, выложил Некифору Липану все денежки. Может, Куцуй задолжал ему?

— Ничего я ему не должен, — внушительно ответил Куцуй.

Калистрат Богза опять ухмыльнулся:

— В таком разе, может, приехала поглядеть, как мы тут живем в Сухе? Благодаренье богу, живем не жалуемся.

Горянка заметила со вздохом:

— Иные люди и впрямь живут себе в довольстве, сама вижу. Только меня вот из дому выгнала беда.

— Вот как? Скажи на милость, что такое приключилось? Пособить чем надо? Уж не для того ли ты и позвала нас?

При этом Богза с веселым удивлением посмотрел на нотариуса и примаря, которые тоже, казалось, были удивлены. Витория молчала, склонив голову. Но тут вмешалась супруга господина Йоргу Василиу.

— Да вы что, не знаете, добрые люди, что муж этой женщины до сих пор домой не воротился?

Богза вопросительно на нее уставился. У шинкарки задергалось веко. Он скривил в улыбке рот.

— Ну не воротился домой — а мы-то при чем? Чем помочь можем?

— Помочь, конечно, вы ничем не можете, — мягко ответила Витория, не поднимая головы. — А приехала я, горемычная, спросить вас, его дружков-приятелей, о чем говорил, когда вы расставались. Куда направился? Может, из слов его я пойму, где его надо искать.

Богза засунул руки за широкий пояс и сочувственно взглянул на женщину.

— Что я могу сказать? — ответил он, пожимая плечами. — По пути сюда из Дорны мы уговорились насчет продажи овец. Отсчитали ему деньги. Часть внес Куцуй, вот он сам тут. Другую часть заплатил я. Потом расстались. Липан очень торопился.

— Если бы знать, где все это случилось… — вздохнула Витория.

— Где случилось? В пути, конечно.

— А в каком именно месте?

— Ишь чего захотела, — рассмеялся Богза. — Да разве назовешь точное место? Помнится, мы останавливались у Креста итальянцев.

— А в какую сторону он поехал, когда вы ему деньги отдали?

— Как в какую? Обратно повернул, домой.

— Уж вы не гневитесь, господин Богза, — проговорила Витория. — Я хотела узнать, не проговорился ли он ненароком, что, мол, не собирается домой.

— Не сержусь я, хотя все расспросы не очень мне по нутру. Если что примстилось — прямо и скажи. Не ходи вокруг да около, словно пчела, готовая ужалить.

— Что вы, что вы! Возможно ли? — возразила горянка, осеняя себя крестным знамением. — Сохрани меня бог от эдаких дурных мыслей и наговоров. Я только хотела узнать, не слыхали ли вы от него таких слов?

— Таких слов не слыхали. — Богза вздохнул, окончательно успокаиваясь. — Только мы ему деньги выложили — он и пустился в путь.

— У Креста итальянцев?

— Сказано, там.

— А гурты ушли вперед?

— Как водится.

— Выходит, ни чабаны, ни гуртоправ не видели его? Ни о чем с ним не перемолвились?

Витория вздохнула. Низко опустив голову, она ковыряла пол прихваченной в корчме палочкой.

Тут с притворным равнодушием вступила в разговор супруга господина Йоргу Василиу.

Оглядев портреты на стенах, она смежила веки, словно хотела этим показать, что в глупых затеях чужачки она не участница.

— С того, кто ничего не знает, многого не возьмешь, моя милая, — заметила она.

Не отрывая глаз от цигарки, которую скручивал, Богза рассмеялся и кивнул: верно замечено.

— От женщины скорее добьешься толку. Мужик знай себе молчит. Может, другие скажут поболе: корчмари, у которых муж твой заночевал, или свидетели, из тех, что видели, как они уговариваются и отсчитывают деньги.

Витория медленно подняла голову. Богза прикурил, глубоко затянулся и носом выдохнул густую струю дыма.

— Вот и все, — заключил он. — Что знал, что вспомнил, все выложил. Может, Куцуй знает еще что.

— Ничего я больше не знаю.

— Если свидетелем тогда был чабан, так можно же ему написать и поспрошать его, — не унималась корчмарша, обращаясь к Витории. — А если был чужой, так можно поехать, поговорить с ним, лишь бы знать, кто именно.

— Ладно, поглядим, ежели что вспомнится, я скажу, — согласился Калистрат. — Только я, добрая женщина, о другом думаю. Что, если ему старое приелось и потянуло на свеженькое?

— Как ты сказал, господин Калистрат?

— Что, если он нашел себе другую кралю? — ухмыльнулся тот.

Все заулыбались.

— Это пускай, — усмехнулась и Витория. — Лишь бы не беззубая с косой.

Богза шумно сопнул и отбросил цигарку. Все молчали. Женщины двинулись к двери.

— Уж ты сделай милость, не серчай, господин Богза, — проговорила, выпячивая губы, Витория, — ты ведь был мужу приятелем. Так что я еще загляну к вам. Может, что и вспомнится, тогда скажете.

— Ладно, — согласился тот. — Стало быть, едешь?

— Еду, что же делать. Искать его надо, один он у меня. Искала его на большой дороге, теперь придется обшарить тропки, а то и овраги. Святая Анна Бистрицкая укажет мне верный путь.

Весь вечер Георгицэ учился уму-разуму у господина Василиу. А женщины, уединившись в горнице, долго сидели, думая, что бы еще предпринять. Жена господина Василиу изъявила готовность побывать у Богзы и Куцуя дома, сперва повидать распрекрасных женушек, потом сравнить их сметку и красоту, поглядеть, чего в них больше. А уж коли и с помощью жен не удастся разобраться в сновидениях муженьков, в их пьяных беседах, тайных признаниях, тогда одна надежда, что вышние силы рассеют мрак. Силам человеческим есть свой предел.

— Мой Липан любил одну присказку, — проговорила Витория, и глаза ее опять подернулись влагой.

— Что за присказку?

— Тень свою не перескочишь. Это про нас. А может, и не только про нас.

— Верные слова. Истинно верные.

Вдруг Витория в смятении прикрыла глаза. Примерещилось, что Липан внезапно повернул назад, вышел из неотвратимо поглощавшей его мглы и, показав ей свое лицо, произнес четкие, одной ей слышные слова.

Ночью во сне видение повторилось. И одновременно сказалась и другая примета, которую она ждала: снова задул ветер, на этот раз с юга. Следуя прежним решениям и новым советам, мать и сын оставили на постоялом дворе теплую одежду и часть поклажи и на несколько дней переехали в Сабасу, по ту сторону горы. Госпожа Мария не поскупилась на советы и напутствия, как вести дальше дело. Но Витория следовала своим потаенным помыслам.

Солнце снова набирало силу. Поднимаясь по большому извилистому тракту на Стынишоару, Витория и Георгицэ слышали грохот оживших потоков. С особой яростью звучал он под арками каменных мостов, перекинутых через пропасти.

Держась русла набухших ручьев, они спустились в Сабасу и сделали привал в доме добрых знакомцев — у господина Томы. Насколько мал и неприметен господин Василиу, настолько могуч и осанист был господин Тома. А вот жена его была мелковата, хоть язык у нее подвешен не хуже, чем у госпожи Марии. Только говорила она медленно и как-то загадочно. Тут же открыла Витории, что всю жизнь побаивалась супруга. Хотя он почище иного монаха знал наизусть и «Александрию», и «Хождение богородицы по мукам» и смиренно бил поклоны утром и вечером перед божницей, с ним случались приступы гнева, когда он мог турнуть любого — что твой единорог. А вообще человек он незлобивый, отходчивый: остынет — и тут же спохватится, что сегодня усов еще в чарке не мочил.

В застольной беседе с новыми приятелями в Сабасе Витория поведала им обо всем, что сделала, увидела и узнала на той стороне. Потом попросила у них совета и просьбу одну высказала.

Советовали хозяева много и сбивчиво. А в ответ на просьбу гостьи корчмарь тут же встал из-за стола и сказал, что готов проводить ее по деревне. Такого случая ради обрядился он в новый кожушок. Пригладив длинные пряди волос ладонями, он нахлобучил на голову кэчулу, взял из-за двери длинную палку и вышел на улицу; гостья следовала за ним.

Витория прихватила с собой тот самый белый прут, которым ковыряла пол примэрии в Сухе. Она носила его под мышкой, словно нужную вещь, хотя, конечно, никакого прока от прутика быть не могло. Они прошли вдоль деревенской улицы, залитой талой водой. Люди отсиживались в избах, рассыпанных под горой и на юру, — редко кто выползал на свет божий — посидеть на завалинке, поглядеть на прохожих.

— Сойдут последние снега — все тут же повылезут из своих берлог, — заметил господин Тома. — А пока, по заведенному в горах обычаю, селяне спят. Дело известное: самый сладкий сон — мартовский.

По дороге Витория нет-нет да заглянет в чей-нибудь двор.

— Потерпи, скоро дойдем, — говорил господин Тома, потряхивая кэчулой.

Они поворотили в заулок, огибавший крутолобую гору. В глубине виднелся крепко сбитый, богатый двор. Подойдя к забору, господин Тома стукнул палкой в ворота. Тут же отозвались псы. Витория поспешила вперед и первая отперла калитку. На всякий случай вытащила прутик из-под мышки. Господин Тома последовал за ней, внимательно оглядываясь, чтобы ничего не пропустить.

Три пса кинулись навстречу со свирепым лаем. Самый большой, стоявший посередине, вдруг остановился. Остановились и остальные, потом отошли в сторону, продолжая тявкать. А средний стоял на месте и пристально глядел на пришедших. То был серый лохматый пес. Уши и хвост у него были укорочены — как заведено у чабанов в горах.

Витория перебросила прутик в левую руку, правую протянула к собаке.

— Лупу!

Она выкрикнула это слово так тихо, что господин Тома едва разобрал его. Но выкрикнула она его изо всей мочи.

Пес узнал ее: подойдя к хозяйке, улегся у ее ног, тихо поскуливая, словно жаловался. Потом поднял морду, облизнул руку, ласкавшую его.

Мучительная слабость охватила Виторию, и все же в ней теплилась радость: в найденном животном была частица ее пропавшего мужа.

XII

Господин Тома знал, что должно произойти, и все же не смог скрыть удивления. Легко ли такому поверить: приезжая женщина с берегов Таркэу-реки и находит тут, в Сабасе, собаку своего мужа! Не менее удивлен был и хозяин двора. Стоило женщине позвать собаку, та сразу же отозвалась и радостно признала свою хозяйку. В ответ на вопросы Витории он пояснил, что собака приблудная — пришла сюда минувшей осенью откуда-то из горных отрогов. Он увидел, как она бродила около ворот, потом, взбежав на ближайший взгорок, залаяла с подвывом — так воют одинокие псы. Затем спустилась в село и растянулась на земле у забора. Горец догадался, что пес отстал от проходивших мимо гуртов. По всему было видно, что собака верная и умная, и он велел жене принести ей кусок холодный мамалыги. Положив еду недалеко от собаки, хозяин отошел. Собака приблизилась, схватила мамалыгу и с жадностью ее проглотила. Потом подошла к воротам и стала ждать. Хозяин отпер ворота. Пес вошел, и тут на него накинулись две домашние собаки. Но гость не побежал, не бросился в драку, даже не оскалил клыков: слегка изогнувшись, дал понять хозяйским собакам, что он потерялся и ищет хозяина и товарищей. И двинулся дальше, к амбару. И собаки приняли его.

Хозяева окрестили пса Приблудком. Пес принял кличку и всю зиму усердно охранял четыре стороны двора, честно зарабатывая свой хлеб.

А теперь, заключил хозяин, коли эта женщина нашла свою собаку и она ей нужна, пусть забирает, заплатив сколько не жалко за ее содержание. Какие тут могут быть разговоры, тем более что хозяин его, овчар, пропал. В первые недели пес, случалось, куда-то убегал после обеда. Уходил в горы, словно искал чего-то. Теперь из слов женщины стало ясно, что искал он Некифора. Может, бегал к тому месту, где лежит в глухом углу убитый. А как завьюжило и пали снега, пес вроде бы успокоился. Иной раз еще бегает к тому взгорью. Постоит там, как бы раздумывая, потом вертается домой. Ум у собаки-то не человеческий. Позабыла, видать, дорогу, если в самом деле бегала к убитому.

В этой осенившей ее внезапно мысли искать собаку Витория усмотрела другое доброе знаменье. Кто подсказал ей решение? Она нимало не сомневалась: Некифор Липан. Ясно было, что его уже нет в живых. Но мертвым было лишь тело. Душа же, обратившись к ней, звала ее. И в то же время сокрушенным сердцем своим она чувствовала, что то было веление свыше.

Развязав платок, она протянула хозяину куда больше денег, чем он предполагал. Сперва тот было подумал, что ошибся. Потом решил, что ошиблась гостья. Он протянул ей полученные две бумажки по сто леев. Но женщина не ошиблась; оттолкнув руку с деньгами, снова его поблагодарила.

Пес послушно шел следом, то и дело тихо поскуливая. Витория, склонившись к нему, поглаживала его по голове. Мысленно она спрашивала собаку, будет ли от нее какая помощь, хотя сомнений в этом быть не могло; и эта встреча была заранее предрешена.

Пса она будет держать при себе, бродить с ним по горам, пока тот не вспомнит, не узнает места. Возможно, небу угодно, чтобы они тут задержались, пока не сойдут все талые воды. И тогда она обследует склон за склоном, овраг за оврагом, отыщет кости и оружие. Коня тоже никто не видал. Возможно, злодеи повели его на ярмарку в низины, а то убили и тоже сбросили в овраг, и вороны клевали его вместе с телом хозяина. Теперь она понимала, что с первого же мгновения чуяла сердцем, какое горе ее постигло, — оттого-то так томилась ее душа. Порой приходила мысль: уж лучше убитый, чем в чужом доме, в чужой постели, в чужих объятиях. Но уж коли Некифору суждена была неминучая злая судьбина, бог внял мольбам бистрицкой мученицы и привел ее, Виторию, торными путями к месту гибели мужа. Надо было найти его, собрать его останки и — по давнему обычаю — укрыть их в святой кладбищенской земле.

Теперь, по совету жены господина Василиу и подсказке господина Томы, ей еще надлежало заглянуть в Борку — расспросить еще раз, не видал ли кто Липана на обратном пути из Стынишоары. Сам господин Тома его не видал. Если бы Некифор ехал этой дорогой, то непременно заглянул бы в корчму. Кто сделал однажды привал и остался местом доволен, тот непременно завернет туда и во второй раз. Есть не хочется, так жажда одолеет. А ежели ни голод, ни жажда не мучают, то заглянет просто из чувства приязни. А ведь Некифор Липан один раз проезжал тут — господин Тома видел, как он скакал вниз с двумя горцами. А вот чтобы ехал обратно, лицом к горам, такого не было.

Георгицэ тоже не мог нарадоваться при виде собаки и по приказу матери посадил ее на цепь возле лошадей. За ужином поднялся вдруг во весь рост господин Тома и, встряхнув кудрями, поведал, что еще в малолетстве слыхал о подобной истории, случившейся здесь в безлюдье Стынишоары. Злодею не уйти от справедливой кары. На нем — проклятие, его будут повсюду искать и непременно схватят. Людям, само собой, положено преследовать его. Но даже звери и птицы не останутся в стороне. Знал бы человек смысл движения ветров, птичьих возгласов, поскуливания зверей, бега насекомых и прочих знаков, кои, хоть и незаметны сразу, существуют на самом деле, виноватого можно было бы найти без труда. А так дело затягивается. Но в конце концов злодея все равно изловят. Человек честный и отзывчивый на чужое горе, господин Тома, ни минуты не раздумывая, заявил, что готов запрячь кобылу и отвезти на телеге Виторию в Борку, а потом привезти обратно в Сабасу. А по пути будут делать остановки и везде разыскивать Некифора.

До сегодняшнего дня еще возможны были сомнения. Теперь ясно: Липан погиб где-то тут между Сабасой и Сухой.

Услышав слова господина Томы, жена его, госпожа Катрина, принялась плакать и причитать над Виторией. Но горянка полагала, что теперь уж не до причитаний. Надо искать, найти тело и исполнить над ним положенный обряд. Придет час — еще наплачется. А пока для слез не оставалось времени.

Сперва они с Георгицэ поехали верхами в Суху. Лупу, привязанный к цепи, бегал за ними. Дул теплый ветер, повсюду шумели взбухшие ручьи. На самой вершине сделали привал, слушая, как трещит внизу, на немыслимой глубине, речной лед. Над ними пролетали вороны, орлы. Но знака от них никакого не было.

Вечером они добрались до заведения господина Василиу. Витория знала, что там услышит много нового. Так оно и было.

По селу поползли разговоры: не худо бы, мол, призвать городского судью, пусть разбирается, как были проданы овцы. Помечена ли сделка в Дорне, есть ли у покупателей расписка на деньги, отданные Липану. Хозяева они справные, и никто не возводит на них напраслину, но бумаги все же следовало бы предъявить. Кто-то еще добавил, что покупателям положено назвать свидетеля или свидетелей, которые были при продаже овец и передаче денег. Всякому ясно, что именно эти чужаки свидетели и могли погнаться за Некифором Липаном и убить его, чтобы отобрать деньги, вырученные от продажи овец. Вполне возможно, что свидетели эти — люди вовсе незнакомые и ни Калистрат, ни Илие не встречали их больше. Пусть так — но могут же они рассказать, как выглядели свидетели, какие у них кони, одежда. И этого было бы достаточно, чтобы найти злодеев.

— И еще одна новость, дорогая Витория, — взволнованно продолжала госпожа Мария, — представь себе, Богзова краля ни с того ни с сего вспомнила про меня и пожаловала с визитом. Я не угощала ее — по новой моде — вареньем с холодной водой, как матушка попадья, зато предложила ей посидеть. И что бы ты подумала, милая Витория, ведь вспомнила-таки, что мы родичи, и сказала, что пришла ко мне узнать, откуда взялись эти дурные слухи про ее муженька. «Да мне-то как знать, — отвечаю. — Уж не дружки ли ваши сеют слухи, те, что так любят вас». Потом, гляжу, начинает выспрашивать меня насчет горянки с Таркэу, что, мол, у нее на уме. Я ответила, что ничего такого у тебя на уме нет, бродишь по дорогам и оплакиваешь мужа. Тут Иляна прослезилась и ну сокрушаться: зачем ты призвала ее мужа в примэрию, ведь после этого и пошли по селу всякие толки. Лучше бы ты зашла к ним домой. И вином бы тебя попотчевали, и доброе слово бы услышала — и помог бы тебе муж ее найти злодеев, если они есть. «Злодеи-то есть, — говорю я, — и недолго осталось, выведем мы их на чистую воду. А вот горянка действительно плохо сделала, что не пришла к вам в дом просить совета и помощи».

Госпожа Мария хитро улыбнулась. Молча улыбнулась и жена Липана.

— Так, с чем пришла, с тем, голубушка, и ушла, — продолжала госпожа Василиу. — Часа не прошло, гляжу — идет другая.

— И Гафица пожаловала?

— А как же — и Куцуева Гафица. Эта одевается получше первой, зато умишка поменее. Тоже пришла разузнать про то да се. И ей я тоже наговорила с три короба. Похвалила за одежду и пригожесть; только посокрушалась насчет тех слухов, что распускает о ней лучшая ее подруга. Сказать кто, не скажу, не хочу сплетни разводить, но это верная подруга, приятелева жена. «Иляна небось?» — «Да нет, говорю как бы нехотя, не Иляна». — «Вижу, не можешь притворяться — Иляна, конечно, жена Богзы. И что же она про меня нагородила?» — «Во-первых, говорю, — это совсем не жена Богзы; а во-вторых, ничего такого и не сказала: разве что все село, мол, знает, кто у тебя околачивается по ночам, когда муженек отбывает за овцами». Услышала она эти сладкие слова да как вскрикнет — муж мой прибежал из лавки. Это она про меня? А сама — образина, Богза ее из грязи вытащил! «Во-первых, милая, говорю я, речь не об Иляне». — «Нет, знаю я, на что она способна. В церкви глаз с меня не сводит, пропадает от зависти, что я так одета. Уж чем других оговаривать — на себя бы поглядела. Мой муж, когда выпимши, на меня не кидается зверем, не загоняет в угол, не избивает до полусмерти. И еще — моему-то не снятся дурные сны».

Хозяйка дома замолчала. Женщины переглянулись. У Витории веки задергались, лицо посуровело.

— Завтра наведаюсь к ним, — тихо проговорила она, — скажу — пусть простят, что потревожила муженьков. Конечно, хорошо бы узнать, кто был свидетелем, или увидеть расписки. Да теперь куда важнее — какие толки про это ходят. У меня, голубушка госпожа Мария, тоже припасены по твоему примеру подходящие словечки, чтоб позлить их, раззадорить: пусть выкладывают все как на духу. Если знают, уж непременно скажут. А нет — оставлю их с богом, зачем невинных людей обижать. Дело мое — мужа найти. И обряд исполнить по обычаю, как положено, чтоб душа его успокоилась. Во сне он поворотился ко мне лицом, значит — зовет.

Долго советовались они и придумали-таки лучший ход: господин Василиу пошлет завтра за Богзой и Куцуем — подписать контракт на продажу брынзы. Всю зиму они откладывали сделку. Теперь весна на пороге, самое время договориться. Пожалуют, значит, хозяева из Двух Яблонь, составят бумагу, получат задаток. Покупку положено обмыть, вот и посидят за стаканом вина. Георгицэ в это время притаится в малой хатенке на задворье. А женщины меж тем наведаются сперва к Богзе, — к Куцую. Или одна заглянет к жене Куцуя, другая — к жене Богзы, а потом поменяются. Слово за слово — пойдут расспросы, тонкие намеки, пока жены обоих овчаров не начнут извиваться как на раскаленной сковороде. Тут-то Витория и поймет, что известно женщинам о делах муженьков, даже о самых страшных, какие под клятвой поверены им тайны. А там можно будет ехать и искать дальше. Супруга же господина Василиу останется, чтоб крепче затянуть силки.

Вся правда известна, конечно, одному богу. И все же госпоже Марии не терпелось увидеть, как потускнеют наряды жены Куцуя.

Они сделали все, как задумали, но ничего особенного не проведали. После этого вернулись в корчму, обсуждая свои догадки, и Витория не мешкая села на коня и отправилась с сыном в горы.

Талые ручьи иссякли, дорога высыхала. Тихо шелестел ветвями еловый бор, овеянный легкой дымкой. На солнечных полянах просохшая земля зарастала зеленым ковром. В палой листве на краю оврага Витория увидела белые колокольчики. Спешившись, сорвала несколько стебельков и подняла к солнцу. Она увидела голубое небо, вдохнула запахи чащобы.

Зажав под мышкой узду, она шла по тропинке у дороги. Пронизанное солнцем тело ощутило робкую радость жизни. Ему бы петь, цвести, но оно вяло, никло, подобно колокольчикам на ее ладони.

Собака вдруг заскулила. Видно, тоже просилась на волю.

— Отпусти ее, сынок, — чутко отозвалась женщина.

Парень соскочил на землю и расстегнул ошейник. Но пес не потехи ради просился на волю. Он бегал, задрав морду к солнцу, и изредка пытался словно чихнуть. Скалился, сопел, упорно принюхиваясь.

Так они ехали от одного места к другому. Наверху сделали привал. Пес сидел, поджавши хвост, внимательно, точно человек, оглядывал овраги. Тоже, видать, любовался красотой мира. Георгицэ следил за ним и, смеясь, взглядом указал на него матери.

— Что ж, — серьезно заметила горянка, — тварь, а тоже посмотреть охота.

Когда они спустились ко второму мосту, по дороге в Сабасу, пес остановился, тревожно озираясь, ни с того ни с сего кинулся с лаем к коням, норовя укусить за морды.

— Не пойму, что с ним сегодня приключилось, — в недоумении проговорил Георгицэ. — И утром, когда я его запер в амбаре господина Василиу, он рвался с ошейника и рычал. Грозно, будто гром вдалеке.

— Это было сегодня?

— Сегодня. И успокоился только после того, как корчма опустела. А теперь, вижу, опять на него нашло.

— Сделаем привал, посмотрим, что с ним.

Собака оставила в покое коней и подбежала к людям. Потом, обойдя каменный парапет моста, спустилась в овраг. Дошла до сверкающей на солнце свежей пажити и снова повернула на дорогу. Кинувшись к Георгицэ, вцепилась в край его кожушка. Парень отбросил ее ногой. Поскуливая, псина опять вернулась по своему следу в расселину.

— Слушай, сынок, — сказала Витория. — Привяжи коня к березе, как делаю я. И спустись в овраг за собакой. Вчера вечером, когда мы тут поднимались, она тоже подала знак. Но тогда она была привязана.

— А чего я там не видал? Голая крутизна, никакой тропинки.

— А я говорю, спустись. Слышишь, собака лает. Значит, что-то нашла.

Щеки у нее внезапно разрумянились, глаза засверкали. Георгицэ сразу все понял. Обойдя каменный парапет, он заскользил по крутому скату. Женщина нагнулась, заглядывая в пропасть. Георгицэ спускался медленно по склону, сбивая мелкие камни. Собаки не было видно: только из глубин расселины доносился ее лай.

Потом Витория увидела, как парень, выпрямившись, заходит за выступ берега. И тут же донесся до нее его отчаянный крик. Теперь она точно знала, что он там увидел: подобрав подол юбки, она скатилась по крутизне вслед за сыном. В висках стучало; под злое тявканье собаки она кинулась в глубину оврага. Георгицэ стоял, прикрыв глаза согнутой в локте рукой. На земле белели кости, мокрые хрящи. Тут же вразброс лежали ботфорты, сумка, кожаный пояс, дымчатая смушковая кэчула Некифора Липана. Это он лежал там, обглоданный зверьем. Немного поодаль под деревянным седлом и поклажей лежал скелет коня, тоже начисто обглоданный.

Женщина испустила скорбный крик:

— Георгицэ!

Парень вздрогнул, повернулся к ней. Но она звала другого, мертвого. Опустившись на колени, она собрала кости, отдельно — вещи. Череп был пробит чеканом.

XIII

Торопливыми движениями Витория навела подобие порядка: с сырой, прогнившей поклажи сняла потник и накрыла им останки Некифора Липана. Не проронила при этом ни слезинки. У парня вид был совсем потерянный. Лишь теперь он начинал понимать, что перед ним лежит прах отца. Он плакал как ребенок, раскрыв рот, и глаза у него сделались совсем маленькими. Женщина стояла, сложив руки под грудью, и озиралась, чтобы запомнить место. От каменного парапета крутая стена шла отвесно, как в пропасть. Наверху стена была вымощена гладкими каменными плитами. До дна оврага было около двадцати метров. Внизу берег был подрыт потоками, напротив виднелась плоская площадка, охраняемая остриями скал. Дальше овраг уходил вниз. Тесное, уединенное, скрытое от глаз место. Только лучи солнца пробирались сюда. Никаких тропок поблизости, ни единого выхода к соседним косогорам. Тут-то и было суждено найти свою смерть Некифору Липану: сраженный вражьей рукой, он рухнул сюда, как в колодец. Никто не мог увидеть следов злодеяния. Путники бездумно проезжали мимо. Чабаны к этим местам не приближались. Только осеннее солнце всходило и заходило над одиноким телом и убитым конем. Черные дожди заливали их. Орлы и стаи воронов над ними кружились. А в ночное время сюда из соседних оврагов пробирались дикие звери и остервенело рвали тело. Собака была единственным свидетелем: она сидела тут, пока голод не прогнал ее к живым. Потом не раз, должно быть, возвращалась — все ждала чего-то. Но вот запуржило, снежные заносы скрыли овраг. А теперь солнце опять его очистило, освободило от снегов, и собака, проходя верхом, почуяла знакомый запах и оповестила хозяев.

Заметив, что сын еще не опамятовался, Витория сама определила расстояние до дороги и стала думать, как выбраться наверх. Пощупала ногой стену оврага и, хватаясь за каменные выступы, нашла крутой и извилистый путь.

— Дело у меня там, наверху! — крикнула она Георгицэ. — Сейчас ворочусь.

Добравшись до парапета, позвала пса:

— Лупу, сюда!

Собака легко взобралась по ее следам. Она привязала ее рядом с конями — пусть сторожит от проезжих. Порывшись в поклаже, нашла спички и свечу и спустилась с ними на дно оврага. Затеплив свечу, пристроила ее в береговой нише.

Новая, неведомая сила сквозила в ее движениях, во взгляде.

— Оставайся здесь, Георгицэ, — сказала она, — и приглядывай за отцом. А я немедля съезжу в Сабасу, оповещу людей. И тут же ворочусь на подводе с господином Томой; надо перевезти покойника в деревню, предать земле согласно обычаю.

— Хорошо, матушка, — выдохнул Георгицэ. — Я постою тут, как ты велишь.

— Стой, Георгицэ. Я долго не задержусь. И следи, чтобы свеча не погасла.

Она опять выбралась на дорогу и уехала, оставив собаку сторожить вторую лошадь.

Георгицэ смотрел на огонь свечи. В косых лучах солнца язычок пламени был почти не виден. Сам того не сознавая, паренек сидел боком, почти спиной к потнику, под которым лежали кости, хрящи, волосы и вещи отца. Не то чтобы испытывал отвращение, — он просто сроду не видывал такой мрачной картины. Подняв глаза, посмотрел вдаль и только теперь осознал, что находится в совершенно пустынном месте, среди скал и оврагов под высоким небом. Лес был рядом. На дне пропасти — он это знал — еще белели снежные острова. Лучи солнца переместились к вершинам елей и гор. Краем глаза он увидел, как в тени ущелья крепчает огонь свечи. Тишина стояла такая, словно все вокруг окаменело в закатном сиянии. Он тоже застыл, вслушиваясь в удары собственного сердца. И вздрогнул лишь тогда, когда сверху из золотистого сияния донесся клекот орла. Зов повторился дважды. Он увидел птицу. Распластав крылья, она медленно парила в небе. Двигалась только голова, словно птица за ним наблюдала. Издали донесся ответный клик. Орел полетел в ту сторону. Небо опустело, и вскоре парню стало казаться, что с вышины на него хлопьями сеются сумерки. Он убеждал себя, что ему совсем не страшно. Хотелось только, чтобы поблизости была живая душа. Но собака находилась наверху, рядом с лошадью. Лишь однажды донесся ее лай. Надвигалась ночь, а собака все молчала. Значит, никто более не проезжал по дороге.

Мерцали звезды. Ожил легкий ветерок.

Из пропасти донеслось поскуливание какого-то зверя. А может, это только показалось. Жаркая тревога молнией ударила в голову. Вскочив на ноги, Георгицэ лихорадочно нащупал дорогу, по которой поднималась мать. Царапая ногтями землю, отталкиваясь пятками, он взобрался наверх, взмокший, запыхавшийся. Конь негромко заржал, подошла собака. Ему показалось, что здесь, наверху, у дороги, мрак не такой густой. Скоро выйдет луна, зальет светом окрестности. И станет видно дно крутого разлога. Там покойник, обернутый в потник, поднявшись во весь рост, просит последнего благословения и молитв, которых не дождался в положенное время.

Он настороженно прислушался. Снизу чуть заметно тянуло прохладой. В пропасти ему мерещились крадущиеся шаги, вокруг что-то шелестело. Вот в лунном сиянии над чащей пролетели чужие незнакомые птицы. В уединенном нагорье шумели вешние потоки: тайная жизнь снова перебрасывала мосты через пропасти смерти. Кровь и плоть Некифора Липана, растворившись в этих шорохах, птичьих полетах и криках, словно взывали к сыну. Но паренек не понимал этого — им владел только страх, навеянный сумрачной, холодной землей. И он заговорил с собакой и лошадью, обращая к ним бессмысленные слова. Чтобы как-нибудь скоротать время, он отыскал торбу с ячменем. Затем устроил себе постель и закутался в одеяло. Когда он почти перестал слышать звуки ночи и тело его наполнила сонная тяжесть, Лупу залаял, повернув голову к низине.

Георгицэ вскочил, задев головой торбу с ячменем, подвешенную к морде коня, и испуганно крикнул:

— Кто там?

Никто не ответил. Только собака продолжала лаять. Потом, когда она затихла, до слуха парня донесся колокольный звон тележных колес.

Кто-то окликнул его вдалеке. Он узнал голос господина Томы. С Виторией приехал не только корчмарь, но и староста и стражник. Они остановились, распрягли кобылу, у самого парапета разожгли из хвороста костер.

— Свеча горит, Георгицэ? — спросила Витория.

— Должно, горит, — с сомнением ответил парень.

— Господи, сынок, как же ты не понимаешь такую вещь! Спустись и посмотри. Держи, я в церкви взяла этот фонарь с крестом. Затепли в нем свечу и пристрой в возглавии отца. И знай, что ни сегодня, ни завтра не позволено нам увезти его отсюда. Сколько бы времени ни потребовалось, будем стоять тут около него; я уж уговорилась с отцом Тудораке, чтобы он приехал и отслужил тут молебен.

— Отчего же нельзя его увезти? — хмуро справился парень.

— Нельзя, и все. У них свои порядки.

— У кого?

— У властей. Так у них заведено: все должно лежать нетронутым, покуда не приедет господин субпрефект, тот самый, которого мы видели в Фаркаше. И доктор, и господин прокурор.

— А зачем они должны ехать сюда? Им-то что за дело?

— До нас-то им нет дела. А вот мертвого они должны освидетельствовать, во всем разобраться. Увериться, что он и впрямь убит. А уж после начнут искать злодея. Я сперва закричала, чтобы они оставили меня в покое, позволили забрать мужа и свершить все по обычаю. Но тут встал господин Тома — вот он здесь рядом — и посоветовал смириться, не то судьи упрячут нас в тюрьму. Что же мне оставалось? Я и смирилась. Пусть поступают как знают, а потом отдадут мне покойника. И все: больше никаких дел не будет ни у них ко мне, ни у меня к ним.

— Не то говоришь, голубушка, — укоризненно заметил господин Тома. — Не со зла же они это делают. Такой у них порядок, чтобы найти убийцу.

— Не серчай, господин Тома. Неужто, осмотрев кости, узнают убийцу?

— Дело не только в осмотре. Ты и сама скажешь, что знаешь и кого подозреваешь.

— Я? — удивилась горянка и искоса взглянула на приехавших с нею людей. Потом замолчала, прикрыв рот ладонью. — Земной поклон тебе, господин Тома, за помощь, — добавила она ласково. — Сделай милость, отправь завтра сюда, по нашему уговору, священника. Заплачу, сколько скажешь, помощь твою за великую милость сочту. И уложи в подводе отца Тудораке двадцать хлебов, два кило маслин, десять селедок да водки пять литровых бутылок. И запиши их в свою книжицу, как записал и сегодняшние расходы. А я попотчую тех, кто пожалует сюда — посидеть в возглавии покойника да помянуть его: рюмкой водки, куском хлеба или еще чем. А теперь пора угостить старосту и стражника. Георгицэ, достань из-под сена в телеге господина Томы бутылку и принеси ее сюда к огню.

Люди обрадовались и одобрительно взглянули на женщину поверх костра. Витория налила им водки: все пили по очереди из одного и того же стакана, не забывая помянуть усопшего. Господин Тома сказал именно те слова, которых жаждало сердце Витории.

— Да простит господь Некифору Липану все вольные и невольные прегрешения и да упокоит его, хотя бы с этого часа.

При этих словах Витория сочла нужным прослезиться. Прежде чем выпить, она пролила наземь каплю — мертвому. Она так поступала давно, с тех пор, как ее пониманию открылась истина.

Парень спустился с фонарем в пропасть. Остальные стали дожидаться дневного света, сидя у костра, потягивая водку. Утром тоже спустились на дно оврага — осмотреть останки Липана.

Господин Тома воротился в деревню со стражником. По просьбе Витории он нанял ему лошадь и снова послал к господину субпрефекту Анастасе Балмезу — просить как можно быстрее исполнить все положенные формальности. Жена убитого слезно просила об том и готова возместить все расходы.

Днем, восседая между хлебами и бутылками, подъехал отец Тудораке. Хотя Витория наняла человека, который прорубил по круче ступени, священник, старый и тучный, с великим трудом спустился в овраг. Надев епитрахиль, он погладил седую бороду, открыл священную книгу и забормотал древние слова, изредка останавливаясь, чтобы отдышаться. Вдова открыла угол покрывала, чтобы слова эти дошли до покойника, уставившегося в небо черными провалами глазниц. Хуторяне и случайные проезжие заворачивали к костру, не столько чтобы послушать молебствие, сколько ради поминальных подношений. Женщины передавали друг другу разные слухи: на диво быстро дошли с той стороны горы вести — не то на крыльях ветра прилетели, не то принесла их сама земля, — будто убийцы — местные овцеводы.

Витория внимательно слушала эти толки и думала, что в Сабасе непременно заглянет к доброй своей приятельнице, чтобы позвать ее на похороны, да заодно и проведать, какие еще ходят слухи, что новенького удалось узнать. «Хорошо, что есть там человек, — рассуждала она, — который держит ухо востро, во все вникает».

Представители власти добрались до оврага лишь на третий день. Стоя к ним боком, Витория прислушивалась, что скажут эти люди, такие чужие ее Некифору. Они сняли с покойного покрывало, осмотрели кости, обследовали череп. Потом занесли на бумагу все, что обнаружили.

Пуще всего горянку оскорбило то, что ни один из них не осенил себя крестным знамением, не сказал положенных слов за упокой души Некифора.

Господин субпрефект Анастасе Балмез вспомнил, что уже повстречал однажды эту женщину.

— Так вот он, твой муж, которого искала? — спросил он.

— Он, господин, — ответила горянка.

— По всему видать, случилось именно то, что я еще тогда заподозрил. Твоего мужа убили и ограбили.

— Верно, господин, — мягко согласилась Витория. — Однако в сумке у него нашлись деньги, и кимира с него не сняли.

— Тогда, может, его убили враги?

— Как же я могу так думать, господин, когда от самой Дорны до этого места он ехал с приятелями?

— С приятелями? — удивился представитель власти.

Витория сочла нужным сказать все, что знала. Купив овец в Дорне, Некифор проехал всю дорогу до этого места с двумя товарищами, — они проживают по ту сторону горы Стынишоары, в урочище Две Яблони. Приятели эти говорят, что они купили овец у Липана и заплатили ему. Там на горе были отсчитаны деньги, потом Липан повернул, мол, коня и поехал домой. Вот тогда-то, видать, тот, что подглядел, как передавали ему деньги, пошел за ним следом и убил, а деньги, полученные за овец, отнял. Иначе и быть не могло, утверждала Витория. Так говорят и приятели убитого, Калистрат Богза и Илие Куцуй. Выходит, Липан не держал те деньги вместе со своими, а носил их отдельно. Подглядчик ударил его и вырвал из рук деньги. Липан рухнул в овраг вместе с конем. Вряд ли злодей спустился в овраг, там был пес, он бы постоял за хозяина. Чтобы обобрать убитого, требовалось раньше прикончить собаку. Но вот она тут, живая. Остается узнать, кто же тот самый подглядчик, увидевший, как Некифор Липан получил деньги. Она так поняла, что оба покупателя никак не могут вспомнить, кто он таков. Вот кабы прижать их как следует, они бы, верно, указали властям, кто это был. И покупку свою пусть подтвердят бумагой; Липан, видать, написал ее там, на горе, хотя канцелярии в этом месте нет, разве что ветер принес ручку и чернила. Справка о купле овец находится не у них, а в сумке Липана. Ну, раз они твердят, что отсчитали убитому деньги при свидетеле, кто же отважится сказать, что это не так? Оно, конечно, народ на той стороне горы болтает, дело, мол, тут не чистое и все такое. Она зря обижать людей не станет, ибо знает, что правда все равно скажется. На то воля божья.

— Слушай, милая, — проговорил господин Анастасе Балмез, презрительно оттопыривая губы, — никак в толк не возьму я твоих слов: разве был свидетель при сделке?

— Да мне-то откуда знать, господин субпрефект? Коли твое степенство спросит, так те хозяева ответят.

— Ладно, вести допрос мы умеем. А вот ты знаешь что-нибудь про того свидетеля? Откуда ты его выискала?

— А ниоткуда я его не выискала, господин субпрефект, но должен же он быть. А коли там не было никакого чужака, которого надо допросить, так пусть они сами — эти приятели — скажут, что и как.

— Что-то не пойму тебя, милая. Или ты подозреваешь этих самых приятелей, Калистрата Богзу и Илие Куцуя?

— Сохрани господь! Я никого не подозреваю. Это они, эти добрые хозяева, должны рассказать все и во всем дать отчет. До самой Борки за отарой ехали трое. На этой стороне их осталось двое. Третьего сожрали орлы да волки — теперь это ясно. Пусть же покажут, кто ударил чеканом, — ведь след на черепе виден. Мне-то откуда знать. А ваши милости знают и того меньше: пусть же они скажут, пусть назовут свидетеля, который видел, как отсчитывали деньги.

— Какой свидетель, женщина? Что ты мне все про этого свидетеля толкуешь?

— Говорю как умею, — я всего лишь глупая женщина.

— Оставь ты этого свидетеля. Мое дело прижать этих двух. Как бы они ни хитрили, меня не проведешь. Знавал я дела и посложнее.

Витория пожала плечами, скривила губы:

— Вы уж, господин, поступайте как знаете. Только дозвольте мне похоронить мужа по христианскому обычаю. И прошу вас, отпишите и чабанам.

— Каким чабанам?

— Чабанам Липана, которые гнали его овец. Не может того быть, чтобы они не знали про продажу, если на самом деле овец продали.

— А ты полагаешь, что не было продажи? И что те двое убили его, чтобы завладеть овцами?

— Я этого не говорила, господин. Я сказала, чтобы вы отписали чабанам. Не могло того быть, чтобы хозяин так просто бросил их, не заплатив жалованья, не угостив, как водится у нас в горах.

— Верно говоришь. Пошлем запрос. И я полагаю, что было бы не худо, если бы и ты поехала с нами на ту сторону и присутствовала при допросе Богзы и Куцуя.

— Поеду, отчего же не ехать, — согласилась Витория. — У меня там дело к одной товарке, купеческой жене. Хочу позвать ее на похороны, когда мы отвезем эти кости в деревню на вечное успокоение. И подобает мне позвать и тех двух хуторян с женами.

— Как так? Я собираюсь допросить их, а ты приглашаешь на поминки?

— Отчего ж не пригласить? Позову как добрых христиан и на похороны и на поминки. Зла на них не держу, господь еще не открыл их вины. Мало ли что болтают люди! Вот и жена Куцуя говорит, что у Богзы дурные сны, что бормочет во сне. Вы — власть, вы вольны их допрашивать, а я только и могу, что устроить похороны и справить все, как велит обиход. Так что позову их, отчего не позвать. Я и тебя, господин, хочу позвать, не прогневайся. Вот они и будут под твоим взглядом.

Господин Анастасе Балмез задумчиво покачал головой. Женщина была и тут права, только признать это он считал ниже своего достоинства. Незаметное, неназойливое расследование казалось ему лучшим средством выявить и поймать преступников. Конечно, те двое хуторян не смогут отказаться приехать на похороны. Это и будет, что называется, очная ставка у тела убитого. Он попытался объяснить это женщине. Теперь ему казалось, что он наконец постиг ее — плутовка, и к тому же скрытная. Витория вряд ли знала, что такое очная ставка, но с улыбкой приняла решение представителя власти. Про себя она думала: пусть и господинчик в островерхой кэчуле разбирается в этом клубке слухов, предположений, темных козней, что нарастает в соседней долине, будто снежный ком. Хоть он и боярин, и такой чванливый, а она вместе с госпожой Марией запросто заткнут его за пояс вместе с доктором, Куцуем и Богзой да и с их женами в придачу.

Власти закончили осмотр, женщина опять покрыла потником кости и сменила свечу в фонаре. Она вздыхала и тихо причитала, но краем глаза неотступно следила за движениями этих чужих людей в черных одеждах, и ухо ее ловило каждое слово, произнесенное громко или шепотом.

XIV

В Сухе господин Анастасе Балмез начал дознание с проворством, которым по праву гордился. Он вызвал к себе двух хозяев для получения некоторых сведений и приготовился терпеливо и кротко слушать.

— А мне-то откуда знать, господин субпрефект? — ответил решительным и немного сердитым голосом человек с рассеченной губой. — Я знать ничего не могу.

— Чувствую и верю, уважаемый Богза, — успокаивающе говорил помощник префекта. — Человек ты с достатком, пользуешься уважением. Да вот должность у меня такая — приходится спрашивать. А твой долг — отвечать. Ведь с Дорны и до этих мест ты был вместе с Некифором Липаном. Вы вместе ехали, вместе ели. Верно ведь?

— Верно.

— А раз так, то соизволь ответить, где же вы расстались.

— Так пусть придет и Илие Куцуй и тоже скажет. Он был при этом.

— Я и его спрошу, не беспокойся. Мне нужно все знать как было, чтобы отыскать след убийцы. Ты что думаешь, могу я пошевелить хотя бы пальцем, покуда не уверюсь, кто злодей? Я не привык обижать людей зря. Так что сделай одолжение, вспомни, когда вы расстались, чтобы я мог ухватиться за ниточку.

— Какую ниточку?

— Ухватиться за ниточку, отыскать след, чтобы знать, с чего начать.

— Какой еще след? Вы уж меня, господин субпрефект, не обижайте зря, у меня и так забот немало. Я о смерти этого овцевода знать-то ничего не могу. Что же мне еще сказать, окромя того, что мы с Куцуем распрощались с ним, как только поднялись на макушку Стынишоары. Вот тогда-то он, увидев, какой еще путь перед ним до Молдовы-реки, а потом и дальше до самого Прута, махнул рукой и решил отказаться от овец. «У меня, мол, и так овец хватает в зимниках на Жижии. Накиньте за них, сколько накинули за первую сотню, да верните расходы — и по рукам. Дай вам бог прибытку. А я ворочусь домой», — вот какие его слова были.

— Так и сказал?

— В точности так.

— И вы ему выложили деньги?

— Выложили. Сотенными и тысячными бумагами.

Жена убитого смиренно сидела в уголке у печи, опустив голову, подпирая голову ладонями.

— Иначе и быть не могло, — тихо проговорила она, не шелохнувшись. — Покупатели отсчитали деньги. А тот третий, стоявший в сторонке, все видел.

— Какой еще третий? — нахмурился Богза.

— Не встревай, женщина, — отмахнулся помощник префекта. — Не запутывай следствие.

— Я не запутываю. Я хочу помочь ни в чем не повинному человеку, — с улыбкой повернулась горянка к Богзе. — Был там чужак, — он увидел, как вы деньги отсчитывали. Вот его и надо найти и допросить.

— Да не было там никакого чужака, женщина. Говорил же я тебе.

— А возможно, и был, — повернулся к нему Богза.

— Так я — о том же. Должен был быть. Или ты думал — я о Илие Куцуе говорю?

Господин помощник префекта почувствовал легкое раздражение.

— А если был, так пусть он и скажет. Кто это? Знает ли он его?

— Не знаю. Может, Куцую ведомо.

— Он тоже не знает. Откуда ему знать? Ну, кинулись наперерез разбойники, и все.

— Вот видишь. Что же ты все припутываешь этого свидетеля?

— А я не припутываю, господин. У нас, у горян, такой обычай — товар свой продаем при свидетелях, а не по бумагам, которые составляют судьи. А коли ваша милость говорит, что не было свидетелей, я молчу. Но тогда, выходит, писались эти самые бумаги. Да в конце концов и бумаг этих не требовалось, ведь господин Богза и господин Куцуй были дружками-приятелями Некифора Липана. Так что я, добрые люди, только затем и пришла сюда, чтобы позвать вас на похороны бедных останков моего мужа. Одно это дело меня держит: справлю его и уеду домой, и пусть уж власти ищут злодея. Я знаю, что господин субпрефект непременно найдет его, на этот счет я спокойна. А уж вы, добрые люди, расскажете все как было и поможете ему. Так что на похороны-то беспременно приходите.

Помощник префекта нетерпеливо постукивал прутиком по голенищу сапога. Секретарь за своим столиком слушал, не зная, что записывать. Витория встала, застегнула кожушок. Это расследование ее больше не интересовало.

— Муж мой был человеком достойным, — заключила она. — Вы уж окажите ему эту честь.

— Что ж, можно, — в недоумении кивнул Богза. — Придем, коли господин субпрефект дозволяет.

— Приходите со своими женами. Очень я вас о том прошу. Завтра устроим моему мужу последний праздник. И господин субпрефект пожалует.

— Я?

— А то как же? Разве там нельзя потолковать, как тут вот? Глядишь, господин Богза и припомнит еще что-нибудь.

Калистрат Богза пошарил в кимире, достал табакерку, открыл ее и скрутил толстую цигарку. Женщина взялась за ручку двери. Помощник префекта скучливо ждал, когда она наконец выйдет, и уже был готов выставить ее вон — но природная деликатность помешала ему.

— Я бы еще кое-что могла сказать, — тоненьким голосом проговорила Витория, — но отложу на завтра. Поговорим потом.

— Когда потом?

— А как зароем Некифора Липана. Он уже сказал все, что должен был сказать. Приходи беспременно, господин Калистрат.

— Хорошо, хорошо, — ответил тот, часто затягиваясь толстой цигаркой.

Витория вышла. В соседней комнате увидела жандарма. Куцуй сидел в стороне и тоже курил толстую, как у Богзы, цигарку.

Горянка подошла к нему, улыбнулась.

— Вы что, сговорились скрутить одинаковые цигарки, да в одно и то же время? А господин Богза называет тебя…

— Он? Меня называет? — разъярился Илие Куцуй.

— Отчего же не назвать? Говорит, что ты был при передаче денег. Но я имела в виду другого, чужого.

— Никак в толк не возьму, о чем это ты, — тихо сказал Куцуй и опять опустился на лавку.

— Я говорила господину субпрефекту, что должен был быть еще третий, кто увидел деньги, а значит, и злодейство задумал учинить. Да вот оказалось, что никого не было. Но ведь кто-то может сказать, что коли не было свидетеля, так, значит, и деньги ему отсчитаны не были. А без денег зачем его было убивать? Без денег, выходит, и нечего было ему возвращаться с дороги — надо было ехать вперед за отарой.

— Как так без денег? Это что еще за слова? Я же тебе не раз твердил, что мы ему отсчитали все деньги там, наверху, на привале.

— Знаю, мил человек. Я о другом говорю, ты уж на меня не обижайся.

— Что значит о другом? Зачем же тогда городить бог весть что?

— Несу и я, что на ум придет, сужу да ряжу, как те люди, что лезут в наше дело скуки ради. Вам лучше знать, как там было, вот вы и расскажете. Мертвый, господин Илие, сказал все, что было надо. Все, что знал, он поведал. Чего ты на меня уставился? Теперь, стало быть, ваш черед, — и тогда всему конец. А уж господин субпрефект решит, что делать дальше. Я на вас только и надеюсь, оттого просила и господина Калистрата и тебя прошу — не бросайте закадычного дружка. Раз мы нашли его, приходите, побудьте с нами, покуда мы его не предадим земле на вечное упокоение.

Куцуй внимательно слушал, глядя в сторону.

— Как ты сказала?

— Пожалуйте на похороны, господин Илие. И господин Калистрат будет.

— Что ж, коли он придет, то я не против.

— Благодарствую, господин Илие. Уж как я рада — и жен приводите. Посидим за скудной трапезой.

Витория вышла, дробно стуча каблуками. Ради такого случая, готовясь к поминальной тризне, она сняла опинки и надела новые сапожки с глянцевыми носками. Самым коротким путем, по высохшим тропкам она добралась до заведения господина Йоргу Василиу. Там ждала ее нанятая просторная подвода, чтобы ехать вдвоем с приятельницей, госпожой Марией. А в горнице с круглым окошком — она это знала — сидела Гафица, которую в великой спешке позвал Гицишор.

Она вошла, скинула кожушки, опустилась на стульчик, приветливо глядя на госпожу Марию. Потом поворотилась к Гафице. Сказала, что рада найти ее здесь. Мол, и не чаяла ее увидеть. А рада она оттого, что может ей рассказать про разговор в примэрии, где субпрефект проводит дознание. Сперва на его вопросы отвечал господин Калистрат. Затем — господин Илие. Но ей, Витории, не понравилось, как он их допрашивает.

— А как он их допрашивает? О чем?

— Пытает их и так и сяк. Прежде чем войти к ним, я увидела там жену Богзы.

— Гм. Ты ее увидела? А ей-то что еще там понадобилось?

— Бог ведает. Я тоже посидела там немного. Послушала, что она говорила с какими-то женщинами. Одно скажу вам, милые мои: не приведи бог услышать, что говорят за твоей спиной закадычные подружки.

— Не иначе, как обо мне говорила.

— Ничего такого я не скажу. Не из тех я, что суют свой нос во всякие «интрики». О другом думаю: не калека она, не уродина, не дура. И не путается ни с писарем, ни с жандармом. Все это — я знаю — наветы завистников. Одного не понимаю: зачем ей понадобилось на других напраслину возводить? Вот я теперь, может, самая горемычная и разнесчастная на свете, вдовая, нищая, а сохрани меня бог оговорить человека, да еще работящего, зажиточного, что жену свою холит, одевает — глаз радуется. Ни за что бы не осмелилась сказать человеку хоть слово укоризны, оклеветать понапрасну. Так что я попросила муженька твоего пожаловать завтра на ту сторону, в Сабасу, на последний праздник дружка-приятеля.

Гафица была стройной бабенкой, с тонким станом, красивым, но холодным лицом. Под изящно выгнутыми бровями сияли миндалевидные, черные с поволокой глаза. Она носила юбку, расшитую блестками, модную кофту и обувку на высоких каблуках. Услышав дружелюбные слова горянки, она вся зарделась, от чего стала еще миловиднее. Думая о двуликости подруги, она усмехнулась и нашла немало выразительных слов, чтобы показать, какие бывают женщины на свете, особенно в урочище Двух Яблонь. Что же касается всяких наговоров, так она уже сказала, что невинному бояться нечего. Чекан Илие Куцуя спрятан дома, за иконой. Куда он только не брал его с собой, но ни разу не осквернил.

— Я за мужа на святом кресте могу поклясться.

— Знаю, милая. Не слушай ты этих пересудов. Уж какая я горемычная и то никого не оговариваю. Жду, покуда сам господь прольет свет. Его решение вовремя приспеет.

— И пусть, — вскинулась Гафица, сверкая глазами. — Кто совершил злодейство, тот пусть и отвечает. Кто смеется, пусть и слезами омоется.

— Знаю, — успокоила ее Витория. — Знаю, что господин Илие скажет начальнику всю правду. Не о том моя забота. И что бы там ни говорили о Богзе, у меня своя голова на плечах. Иных знаков, кроме тех, что поведал убиенный, мне пока не указано.

— Есть и другие, тетушка Витория. Верно говорю.

— Наслышана, как же.

— Вовсе нет. Ты небось думаешь, что я словами бросаюсь. А я говорю оттого, что душа нестерпимо болит: не стало покоя с некоторых пор из-за одной твари.

— Верю, милая.

Тут мягко вмешалась и супруга господина Йоргу Василиу:

— Да плюнь ты на нее, какая есть — такой и оставайся. Бог небось тебя ничем не обидел.

Гафица злорадно рассмеялась. Это делало ее еще прельстительней. А собеседницы не спускали с нее глаз, то и дело едко переглядываясь. Убедившись, что из нее ничего больше не вытянешь, они ее отпустили. Гафица вышла из комнатушки, увешанной ковриками и рушниками, и глаза Витории тут же подернулись печалью. Повернувшись к образам в восточном углу, она трижды перекрестилась. Потом обратилась к хозяйке, смотревшей на нее во все глаза, и стала сказывать не столько о ходе следствия, сколько о том, как упорствует человек, чей клык видится под заячьей губой. А ведь ломает его сила превыше человеческой.

— За соломинку хватается, милая госпожа Мария, — горячо продолжала горянка. — Не ведает, бедняга, что судьба придет, ноги сведет, руки свяжет. Уж я теперь сполна узнала и постигла его. День-два поиграет с ним и этот господин в островерхой кэчуле. Он тоже понимает дело, не слепой, не глупый, да я его упросила повременить. Даст бог, все доказательства найдутся, тогда я и увижу; забьется мой недруг, как бился в овраге муж мой. Хрястнуть бы его чеканом по тому месту, по которому он ударил Некифора Липана, — мне бы сразу легче стало. Да невозможно такое; Георгицэ тоже не могу неволить — зелен еще да глуп. Уж лучше изводить злодея намеками — может, хоть немного уляжется обида, томившая меня. Я, милая моя госпожа, жила на белом свете только ради этого человека, мужа моего. Хорошо при нем жила, цвела. Теперь немного мне дней осталось, да и те без радости. Подумаю иногда и сама диву даюсь, откуда силы взялись — вынести и исполнить все. Мне бы, как только я набрела на него, рухнуть на том самом месте, взвыть на весь белый свет. Да я-то хорошо знаю, откуда поддержка моя и сила. Вот и сделала все, как положено, и еще сделаю, сколько духу хватит. Гору я исходила вдоль и поперек, в Борке была не знаю сколько раз; денег не жалела, людей, священников потревожила. А еще, госпожа моя, говорила я по проволоке с городом Пьятрой. Я была на одном конце, в примэрии Борки, а господин префект на другом. Я просила за своего мужа, чьи кости разбросаны по дну оврага, чтобы позволил похоронить его на погосте. Пусть отдыхает не среди волков, а в христианской земле. Того ради грех взяла на душу, говорила по проволоке. А мужчины смеялись надо мной, когда я перепугалась, услышав голос из самой Пьятры. Да мало ли чего я делала. А теперь уже близок конец всему.

Витория уронила голову на плечо госпожи Василиу и горестно заплакала. Потом крепко утерла слезы рукавом и стала готовиться в дорогу.

XV

Собрался пестрый люд далекого уголка на Сухе-реке, с его враждой и дружеством, кознями и наговорами, тревогами и надеждами. Все уселись на телеги и переехали на ту сторону Стынишоары, где рядом с восковой свечой убитый ждал последнего успокоения.

Господин Тома позаботился, чтоб к назначенному часу подъехал воз, запряженный парой дородных быков. Он украсил воз можжевельником и поставил на нем пустой гроб. По желанию Витории он призвал трех священников да трех горцев с бучумами и еще четырех плакальщиц. Две были родом из Борки, две — из Сабасы. Господин Тома отобрал самых искусных мастериц поплакать да попричитать над мертвым. На телеге дьякона он привез поминальные дары. Для священников стояла наготове бричка, выкрашенная в зеленый цвет. Люди, несшие хоругви и крест, выстроились на дороге. Другие спустили гроб в овраг, и там Витория, засучив рукава, бережно переложила в него одно за другим сохранившиеся останки мужа, после чего окропила их вином. Мужчины подняли из оврага не очень тяжелый груз, опустили гроб в кузов, накрыли его красно-черным ковром и подали знак: все-де готово. Сельчанин, правивший быками, помахал людям с хоругвями и крестом. На первой же остановке священники сошли с брички и отслужили молебен, вознеся песнопения. Витория обходила из конца в конец шествие, следила, чтобы все делалось по заведенному обычаю. За нею следовала бабка со свитками полотна для «наведения мостов на тот свет» Когда шествие снова двинулось, горцы заиграли в бучумы, разнося печальную весть до самых дальних долин. Когда замолкли бучумы, послышался жалобный плач: это в голос закликали нанятые женщины. Витория внимательно смотрела и слушала. И хотя это был для нее самый мучительный день и трудилась она того побольше всех нанятых ею женщин, она была довольна.

Представители власти и овчары из Двух Яблонь были тут же. Богза и Куцуй держались поврозь: один шагал по одной обочине, другой — по другой. Они не обменялись ни единым словом, даже не взглянули друг на друга. Только когда сельчане подняли из пропасти гроб, положили его в телегу и сняли крышку, Калистрат Богза не удержался: вытянув шею, он жадно всматривался поверх людских голов, стараясь разглядеть останки мертвого.

Это Витории примерещилось, что он не удержался. Напротив, ему и в голову не приходила мысль сдержаться. Он был словно в горячке, и единственное, что ему хотелось, так это разглядеть мертвого хорошенько, попытаться узнать, в каком состоянии череп. Если на нем не виден след от удара железом, то все подумают, что Липан ночью рухнул спьяна вместе с конем в глубокую пропасть.

Жены тоже держались поврозь, только изредка обменивались злобными взглядами. Горянка все видела и мысленно взвешивала. Помня обо всех подробностях чина погребения, она успевала все же перекинуться с госпожой Марией торопливыми замечаниями. Георгицэ при ней не было. По велению матери, сразу же после ее возвращения на эту сторону горы, он сел на коня и повез в Сабасу поклажу убитого и собаку.

Между тем шествие продолжалось; как только нанятые заранее люди заметили его, с высокой звонницы ударили колокола. В колокольный звон вплелись голоса бучумов. Жители села высыпали сперва на завалинки — поглазеть на шествие из-под сложенных козырьком ладоней. Потом заторопились друг за дружкой на кладбище.

Такую пышную службу нечасто видели в Сабасе. На обнаженные останки Некифора Липана лились косые лучи золотистого апрельского солнца. Священники молили всевышнего об упокоении души раба божьего, затем высокими голосами пропели вечную память. Витория подошла к госпоже Марии, скороговоркой попросила, чтобы та позаботилась о последней части обряда; главное — не забыть в нужную минуту о вине для окропления могилы и черной курице, которую следует передать через могильную яму. Старуха, нанятая в помощницы, носит все нужное в своей сумке — так пусть у нее и потребует. Она молила госпожу Марию оказать ей эту великую услугу, ибо в час расставания она, Витория, должна быть рядом с супругом. Должна увидеть его в последний раз. А уж потом свидятся они лишь в Судный день.

Она подошла к гробу и, подняв руку к макушке, сдвинула черный плат на затылок. Потом поднесла ко лбу пальцы, скрюченные словно когти, будто хотела выцарапать себе глаза.

И крикнула:

— Георгицэ, что же ты меня покинул!

Таким голосом она выкрикнула эти слова, что все содрогнулись. И свалилась на колени. И приникла лбом к гробу.

Расталкивая людей, госпожа Мария кинулась к ней. Наклонившись, обхватила за плечи и потянула к выходу. Витория дала себя увести. Потом, высвободившись из рук Марии, вернулась к гробу и снова рухнула на колени.

— Позовите сына! — крикнула она.

Георгицэ был рядом. Он подошел, прикрывая глаза правой рукой: он не знал, что и сказать. Не причитать же, как баба, при всем честном народе.

Госпожа Мария снова подняла горянку, и люди торопливо забили гвоздями крышку гроба. Тут же гроб опустили, раздался гул падавших на крышку комьев земли. Немного успокоившись, Витория вернулась и тоже обронила горсть земли на гроб мужа.

XVI

У ворот кладбища дожидались помощники Витории — господин Тома и госпожа Мария. Они протягивали каждому на помин души усопшего четвертушку хлеба и стаканчик водки. Мужчины и женщины шептали как положено: «Мир праху его», — и тут же опрокидывали стаканчик. Лишь затем отрывали кусочек хлеба, чтобы приглушить приятное жжение во рту.

Дети, смеясь, озоровали среди могил.

Когда были розданы все подаяния и кутья, священники сняли облачения. Им еще предстояла малая часть службы, притом не из легких. Витория поспешно шагнула к ним и пригласила на поминальный праздник в дом господина Томы. Там соберутся представители власти во главе с помощником префекта и селяне, приехавшие с той стороны.

Хозяйка господина Томы распорядилась как нельзя лучше. Правда, стоял великий пост, и еда не была бог весть какая обильная, зато питья было вволю. Больше всего надеялся господин Тома на крепкое одобештское вино.

За стол уселись на закате. Мертвый обрел наконец покой. А живые принялись уминать постные галушки да капусту, жаренную на растительном масле. Священники и господин помощник префекта сидели на почетном месте, в глубине комнаты. Гости из урочища Двух Яблонь — ближе к краю. Витория расположилась неподалеку.

Пропустили по нескольку стаканчиков, и люди заговорили о всякой всячине.

— А ты, господин Калистрат, — заметила горянка, — что-то не ешь.

— Отчего же? Ем, слава богу, благодарствуйте.

— Значит, пьешь мало. Уж за дружка-приятеля выпить надо.

— А я только и делаю, что пью. Только вот думаю: живем мы далеко и ехать придется ночью.

— Да тебе-то что? Разве ты ночью оробеешь? Я вижу, и чекан у тебя имеется.

— Имеется.

— Добрый чекан. Выпей еще стакан, а я посмотрю. А там пропусти еще, сколько душе угодно. Покажи-ка мне этот чекан. Погляжу на него. У сына моего Георгицэ точь-в-точь такой же.

Богза невесело ухмыльнулся и передал над столом чекан.

Горянка поворотилась к сыну. Он стоял сзади.

— Георгицэ, посмотри и ты. Кажись, твой такой же. Только твой недавно с наковальни. А этот постарей, и знает, верно, побольше.

Она рассмеялась и передала чекан сыну.

Калистрат было протянул руку к своему оружию, но тут же отдернул ее. Парень внимательно рассмотрел вогнутое острие и широкую часть лезвия.

— Пускай поглядит да на ус мотает, господин Калистрат, — продолжала горянка. — А ты сделай милость, пропусти еще стакан одобештского. Тебе ли не знать: как раз это вино и было по вкусу Некифору Липану. Я вот что думаю, — проговорила она внезапно другим голосом, обращаясь к сотрапезникам. — Я так полагаю, господин Калистрат, что муж мой ехал один в гору по Стынишоарской дороге и думал о своей отаре. А может, думал обо мне. Меня там не было, но я знаю, Липан сам сказал мне, пока я проводила рядом с ним ночи в том овраге.

— И что же он сказал тебе? — рассмеялся Богза.

— Сказал, как дело было, — ответила горянка с улыбкой, пристально глядя на него.

— Ну, уж этому я не поверю.

— А ты поверь. Ты ведь помнишь, господин Калистрат, что у Некифора Липана был еще и пес.

— Помню, как же. Лупу звали его. Усердный, смелый пес.

— Вот видишь, господин Калистрат. А я знаю еще и то, что пес этот заступился за своего хозяина, когда он увидел, что жизнь его в опасности.

— Возможно, и заступился.

— Небось думаешь, что и собака сгибла?

— Не думаю. Скорее, пропала куда-то.

— И я того же мнения. Но коли пропала, то и найти ее можно.

— Ну, это дело помудреней будет.

— Не такое уж оно мудреное, господин Калистрат, коли на то будет господня воля. Выпей, сделай милость, и этот стакан. Рассказать, как все приключилось?

Все застолье молчало. Господин помощник префекта Балмез, задетый за живое, положил локти на рушник и, поворотив к говорившим левое ухо, которым слышал лучше, следил за происходящим краем глаза.

Поняв, что за ним наблюдают, Богза заволновался.

— Ты, я вижу, знаешь, чего я не знаю, — дерзко ответил он. — Что ж, коли знаешь, рассказывай.

— Я и скажу, господин Калистрат. Мой муж, стало быть, думал о своих делах да обо мне и не спеша ехал в гору к Кресту итальянцев.

Горянка замолчала.

— Что ж ты? — подтолкнул ее с улыбкой господин помощник префекта. — Что ж ты замолчала?

— Иной скажет, что он спускался в долину. Но я лучше знаю: ехал он в гору. Но был не один: собака была при нем. И еще рядом ехали двое. Один пришпорил коня и поехал вперед, чтобы посмотреть с вершины, нет ли встречных путников, другой шел позади Некифора Липана, ведя коня в поводу. А случилось это не ночью, а на закате, так и знайте. Иные думают, что такие дела вершатся ночью. А мне ведомо, что произошло это днем, на заходе солнца. Когда человек на вершине подал знак, что все ладно, никого не видать, пеший бросил повод коня. Достав из-под мышки чекан, он, неслышно ступая постолами, подошел сзади к Некифору Липану. Один раз ударил, но с такой силой, будто собрался повалить дерево. Липан вскинул руки: он не успел даже крикнуть, так и уткнулся в гриву коня. Повернув чекан, человек пнул рукоятью коня в пах и подтолкнул к краю пропасти. Тут собака метнулась к нему. Он ударил ее ногой. Конь вздрогнул от неожиданного толчка, напрягся и кувырком покатился в овраг. Собака последовала за ним. Сперва она злобно лаяла, потом, когда человек попытался было убить ее чеканом, скрылась в овраге и поползла вслед за хозяином. Вот как было дело. Человек вскочил на коня и поспешил к первому, который ждал наверху. Они пришпорили коней и ускакали, и никто не видел и не ведал ничего до сегодняшнего дня.

Горянка замолчала и, сжав губы, быстро взглянула в сторону жены корчмаря. Госпожа Мария, как и все застолье, сидела недвижно в немом ожидании. Люди кое о чем догадывались. Немало помогли тому ходившие слухи и намеки. Так что народ чуял, куда гнет пришлая горянка. Одного понять нельзя было: зачем говорит притчами, ходит кругом да около. Если что-то знает, пусть скажет, если кого подозревает, пусть назовет.

Так думал, все больше распаляясь, и Калистрат Богза. С самого начала, как он увидал ее, ему стало ясно, что жена овцевода затаила против него зло. Оставалось терпеливо выжидать. Мыслимое ли дело — распутать тайну, когда никаких следов не осталось! Посуетится, помается, а там и повернет обратно к дому.

Но она не желала угомониться. Сеяла слухи, строила глупые козни. Мутила жену Куцуя, нашептывала бог весть что Иляне. Будоражила людей всякими домыслами. Он терпел. Да и что он мог ей сделать? К тому же ее по-человечески жалко: бедная вдова искала следы сгинувшего мужа.

Уму непостижимо, как ей удалось найти тело в глухом и глубоком овраге. Еще удивительней были те слова, которые она не раз при нем повторяла. А теперь — этот рассказ.

Глупо, разуму противно предположить, что она была при этом. Еще того глупей думать, что мертвый заговорил. В наши дни никто такому не поверит. И все же эта женщина, что так на него наседает, рассказала в точности, как все было — шаг за шагом, поступок за поступком. Неужто и впрямь такое возможно, как уверяли Иляна и Гафица, пока не стали злобиться на них, — волховать, смотреть в такие зеркала, показывающие прошлое и настоящее? Да и пристало ли здоровому мужику верить в такие нелепицы? А впрочем, дыма без огня не бывает.

В конце концов, пусть откроет, откуда что узнала, пусть расскажет обо всем. Кое-что она, возможно, вытянула из жены Куцуя. Дрянь дело иметь таких дружков и подлых помощников. Да ведь и Илие Куцуй не видел в точности, как все происходило. Сам он, как ни странно, и то не знал в точности, как все было. Лишь теперь он уверился, что все произошло именно так, как она говорила.

В голове толклась сумятица мыслей, и Богза, заметив, что на него пристально поглядывают, выпил залпом стакан, потом второй.

Он почувствовал, что в нем нарастает отчаянная решимость. Бабе — бабье, а он мужчина. Никто еще до сих пор не посмел куражиться над ним.

— Отдай чекан, — сдерживаясь, сказал он, протягивая руку к Георгицэ.

— Погоди еще чуток, — осадила его женщина. — Празднику положен достойный венец. Что уставился, Георгицэ, на чекан? — спросила она, усмехаясь, — Али что на нем написано?

— Слушай, женщина, — пробормотал взбешенный Богза, — что это ты на меня взъелась, дохнуть не даешь? Хочешь сказать, так скажи.

— Не гневайся, господин Калистрат, я сына спрашивала, не выведено ли что-нибудь на чекане.

— Хватит! — рявкнул он и, грохнув кулаком по столу, вскочил на ноги. Посыпались тарелки, трапезники повставали со своих мест. Богза был в чем-то прав, нехорошо получилось, как-никак — поминальная тризна. — Хватит, — продолжал кричать Богза. — Хватит!

Голос у него внезапно осип.

— Хватит! За каждый грех своя кара! Если согрешил, пусть меня покарают. Да не я это. Что ты ко мне пристала!

— Я? И не думала приставать, — отнекивалась горянка, крайне удивленная таким вопросом.

— Как не пристала? — взревел Богза, разметая тыльной стороной руки стаканы и миски. — Да как ты смеешь со мной так говорить, женщина? Что это такое? Жена ты мне, что ли, чтобы так разговаривать?

— Георгицэ, — в удивлении проговорила женщина, — сдается мне, что на этом чекане следы крови, и этот человек убил твоего отца.

Калистрат вскочил со своего места и кинулся к парню отнять свое оружие. Перед ним, широко распростерши руки, вырос Куцуй. Он пытался остановить его движением, каким подпирают нависший край обрыва. Но в тучном крестьянине бушевала грозная, неудержимая сила. Хватив Куцуя кулаком по лбу, он опрокинул его на землю. Сильными ударами локтей растолкав тех, кто стоял у него на пути, Богза с неистовым ревом выбежал в открытую дверь. Витория кинулась вслед, размахивая руками, точно крыльями. На пороге она возопила:

— Георгицэ, спусти собаку!

Парень стоял в углу под навесом. Он заранее знал, что надо делать, но цепь никак не поддавалась. Богза боком кинулся на парня. Тут собака взвыла дурным голосом, рванулась, придушенно заскулила. Потом рванулась еще — и разорвала цепь. Богза попытался обойти ее, прыгнул, стараясь выхватить чекан из рук Георгицэ.

Новый крик матери заставил сына выпрямиться. Праведная сила, наполнявшая его, была покрепче ярости убийцы. Подставив плечо, он оттолкнул Богзу, потом шмякнул обухом чекана по лбу. Калистрат Богза зашатался. И тут собака с диким рычанием вцепилась в горло убийцы; хлынула кровь.

Люди кинулись на выручку. Помощник префекта приказал немедленно позвать жандармов, сидевших за столом в малой хате задворья. Те прибежали сразу. Илие Куцуй покорно отдал себя в руки властей. Жена его и Богзы причитали, проклиная злобную чужачку. С трудом оторвали люди собаку от Богзы; били ее, поливали водой, завернув в половик, старались оттащить в сторону. Потом отнесли раненого на завалинку.

Стало совсем темно. Кто-то поставил на окне лампу. Жена корчмаря попросила поскорей принести воды. Витория нашла ковш в малой хате. Они побрызгали водой лицо раненого.

Богза задыхался, отфыркивался. Постепенно успокоившись, он устало посмотрел на собравшихся.

— Чего тебе, человече? — сурово спросила горянка.

Богза прикрыл глаза в знак того, что хочет что-то сказать.

— Говори.

— Исповедаться хочу.

Стало тихо. Старый пузатый поп, часто дыша, пробился вперед. Мужчины обнажили головы.

Жандармы громко разговаривали около сарая, допрашивая Куцуя. Те, кто стоял близ раненого, цыкнули на них. Жандармы подошли на цыпочках, ведя с собой и арестованного.

Куцуй бормотал:

— Не надо пытать меня, увечить. Я сам все скажу. Пусть люди знают, что все случилось в точности, как показала жена убитого.

Люди снова зашикали. Грузный мужчина, лежавший на завалинке, медленно заговорил.

— Святой отец, — произнес он и опять прерывисто задышал, — я, видать, кончаюсь. И потому хочу исповедаться — пусть все знают, что именно я ударил Некифора Липана и сбросил его в пропасть, как показала тут его жена. Я так и не понял, откуда ей все ведомо, однако сказала она правду.

— Отче, — шепнула горянка, — пускай скажет, зачем он это сделал.

Раненый понял ее слова.

— Я это сделал, чтобы отнять у него овец. Мы рассчитывали, что никто ничего не узнает. А теперь, стало быть, пусть отара по справедливости перейдет обратно к нему.

— Так, — сказала самой себе Витория.

Богза устремил к ней взор. Во влажных его глазах мелькали огоньки. Рваная верхняя губа придавала лицу выражение странной веселости.

— Отец, — тревожно проговорил он, — не дай мне так умереть. Накрой епитрахилью, дай отпущение грехов. Прошу эту женщину и ее сына простить меня.

Витория сделала Георгицэ знак подойти.

— Простите меня.

— Пускай живет, — шепнула горянка, — и пусть власти сделают с ним, что хотят.

— Прости меня, женщина, — попросил опять умирающий. — Собака порвала мне горло. Ухожу по стопам Некифора Липана. Ты должна простить меня.

— Бог простит, — сказала Витория.

Сжав губы, она посмотрела на него долгим взглядом. Потом отошла.

— Поди сюда, Георгицэ, — сказала она, охваченная новыми заботами. — Надо вычистить скребницей коней по новой моде, которую я здесь увидела, и подкормить их ячменем — скитания-то наши еще не кончены. Подсчитаем с господином Томой все расходы, и я честно заплачу ему да еще и спасибо скажу. Заплатим святым отцам и всем прочим, кто потрудился тут. Потом три дня будем отдыхать, после чего отслужим первую панихиду по твоему отцу. И сразу сядем на коней, поедем к Пруту-реке, в Штефэнешть, чтобы отобрать нашу новую отару с Рарэу-горы. По моим расчетам при хорошей погоде и резвой езде успеем воротиться сюда, в Сабасу, и справить девятины. Потом отправимся на берега Жижии — потолкуем с гуртоправом Алексой насчет того, когда пригонит отары в горы, где наняты летние пастбища. К сороковинам мы опять воротимся сюда и попросим господина Тому и священника помочь справить поминки. Тогда-то привезем сюда из Варатикской обители и сестру твою Минодору — пускай тоже постоит на могиле. После чего отправимся в Мэгурэ, где ждут заброшенные дела. А сестричку твою за долгоногого, носатого сына дьяконицы ни за что не отдам. Ни за что!

Примечания

1

«Воинца попурулуй» («Воля народа») — политическая газета. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

2

Диоген Лаэртский — III в. до н. э. — греческий писатель, написавший своеобразную историю философии, ценный, но не всегда достоверный источник.

3

Дурэу и далее: Бухалница, Чахлэу, Панагия — вершины Карпатских гор.

4

Бистричоара — река в Карпатах.

5

Борка — небольшой городок в Восточных Карпатах.

6

Кэлиман — горный хребет Восточных Карпат.

7

Юг — царство света и лета (фр.).

8

Дорогой наставник (фр.).

9

Блюдолиз (фр.).

10

Диоген Лаэртский. М., 1979, с. 257.

11

Бурже Поль (1852—1935) — французский романист.

12

«Тартарен из Тараскона» — повесть французского писателя А. Доде (1840—1897).

13

Крянгэ Ион (1839—1887) — румынский писатель, автор «Воспоминаний детства» и сказок, был и школьным учителем.

14

Шопенгауэр Артур (1788—1860) — немецкий философ-иррационалист.

15

Скроб Кароль (1856—1913) — третьеразрядный поэт, отличавшийся напыщенным стилем. (Скроб переводится — омлет.)

16

Александри Василе (1818—1896) — писатель, с чьим творчеством связано становление румынской поэзии и драматургии.

17

Сион Георге (1822—1892) — весьма плодовитый писатель, работавший во всех литературных жанрах: поэзии, прозе, драматургии, публицистике. Автор разнообразных путевых заметок и многочисленных переводов.

18

«Лючия ди Ламмермур» (1835) — опера Г. Доницетти (1797—1848).

19

Белая, как молоко… нежная, как овечка… свежая, как роза… (фр.).

20

Индиана, саварен — виды пирожных.

21

Бонжурист (от фр. «бонжур») — здравствуйте; ироническое название человека, преклоняющегося перед всем иностранным, в первую очередь французским.

22

Чокой — мироед, живодер. Этим словом в румынском языке обозначался целый ряд социальных групп, к которым принадлежали арендаторы, управляющие, приказчики, сборщики налогов, выскочки, нувориши.

23

Человек, опьяненный тенью (фр.).

24

Другим я (лат.).

25

Кожа, мозг, нервы — все взаимосвязано (фр.).

26

Во время постов в Румынии наряду со всякими рыбными блюдами ели и каракатиц.

27

«Универсул» («Мир») — ежедневная газета, издававшаяся для широких слоев населения в конце XIX — начале XX в.

28

Зама — кислый суп.

29

Конаки Костаке (1777—1849) — румынский поэт, переводчик Вольтера и А. Попа.

30

Волнует безразличие (лат.).

31

Времена сорок восьмого года — эпоха подготовки революции 1848 г. в Дунайских княжествах Молдове и Валахии, отличалась также европеизацией быта имущих классов.

32

Серет (Сирет) — левый приток Дуная, большая судоходная река.

33

«Дорогой наставник», «милый мой учитель» (фр.).

34

«Умелая повариха» (фр.).

35

Диморфизм (биол.) — наличие в пределах одного и того же вида двух более или менее резко отличающихся форм.

36

Не трогай меня (лат.).

37

Катринца — домотканая юбка. (Здесь и далее — примеч. переводчика.)

38

Кимир — широкий кожаный пояс.

39

Город Брашов издавна славился изделиями из дерева, кожи и т. д.

40

Баклага — плоский сосуд.

41

Буребиста (Беребиста) — вождь первого союза дакогетских племен (I в. до н. э.).

42

Докия — героиня народной легенды.

43

Стынишоара — малая овчарня.

Content

Румынская повесть 20-х — 30-х годов

ТРИ ПОВЕСТИ

Генриэтта Сталь ВОЙКА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

Гарабет Ибрэиляну АДЕЛА

Михаил Садовяну ЧЕКАН

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Примечания