Ирина Лазарева

Музыка войны

Пометка

Все описанные в данной книге события являются вымышленными, а совпадения и сходства с реальными людьми – случайными. Автор не разделяет взгляды персонажей. Преступные взгляды и мнения, высказываемые отдельными персонажами, приводятся в целях запечатления многомерного образа действительности с ее злодеями и преступниками, заблуждающимися и заблудшими. Последние противопоставляются нашему народу в целом, а также его отдельным представителям – положительным героям романа. Все это служит единому художественному замыслу.

В данном произведении содержатся несколько сцен с упоминанием наркотических средств и их употребления персонажами. Незаконное употребления наркотических средств или психотропных веществ, потребления их аналогов – наносят серьезный вред здоровью. Незаконный оборот наркотических средств, психотропных веществ (оборот их аналогов), прекурсоров наркотических средств и психотропных веществ, наркосодержащих растений – законодательно запрещен. Законодательством установлена ответственность в сфере оборота наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов или прекурсоров, наркосодержащих растений. Данные сцены в романе составляют оправданную жанром неотъемлемую часть художественного замысла.

Эпиграф

О нас и о Родине

Проплываем океаны,

Бороздим материки

И несём в чужие страны

Чувство русское тоски.

И никак понять не можем,

Что в сочувствии чужом

Только раны мы тревожим,

А покоя не найдём.

И пора уже сознаться,

Что напрасен дальний путь,

Что довольно улыбаться,

Извиняться как-нибудь.

Что пора остановиться,

Как-то где-то отдохнуть

И спокойно согласиться,

Что былого не вернуть.

И ещё понять беззлобно,

Что свою, пусть злую, мать

Всё же как-то неудобно

Вечно в обществе ругать.

А она цветёт и зреет,

Возрождённая в Огне,

И простит и пожалеет

И о вас и обо мне!..

Александр Вертинский

май 1935. Калифорния

Часть первая

Глава первая

Все началось с того судьбоносного концерта в московской консерватории, на который мы с Машей пошли – как это ни кажется странным, почти невозможно странным теперь! – против собственной воли. Нас вынудили к тому наши общие друзья: Леша, один из самых молодых архитекторов, которых мне доводилось встречать, и его подруга, во всем чрезмерная, неумолкающая, но все же хорошенькая и добрая, светловолосая и голубоглазая Валя.

Дело в том, что Маша питала необыкновенную страсть ко всем новейшим столичным спектаклям и постановкам и, хуже того, вбила себе в голову навязчивую мысль о том, что страсть эту жизненно необходимо внедрить в сердца всех людей из своего окружения, и конечно же, в первую очередь – в мое. Поначалу я не сопротивлялся, несправедливо полагая, что просто не достиг культурного уровня Маши и не взрастил в себе способность ценить все то прекрасное, что ценила она, и что множественные походы по злачным местам искусств Москвы эту самую способность мне привьют. Но уже после второго или третьего посещения и мучительного созерцания новейших черт «прекрасного» подозрения, как побеги, стали неумолимо быстро пробиваться в моем культурно неокрепшем сознании. Поэтому уже в следующий раз меня сопровождали на эти чуждые мне по духу представления Леша и Валя. Они-то и подтвердили чудовищную догадку: Маша не обладала ни единой, даже самой крошечной толикой вкуса.

Это была на редкость миловидная девушка с мальчиковым, как у модели, лицом, густыми бровями и широкими скулами. Но она же была на редкость пустая! Маша, подобно мотыльку, летела на все яркое и притягательное и не считала нужным искать смысл за манящими ее вспышками света. Самое пошлое, самое бездарное, много раз повторенное прежде, но по-новому воспроизведенное в изувеченном, оболганном, обруганном, измазанном в тошнотворной грязи виде, влекло ее. При том я во многом хотел согласиться с ней, мне нравилась критика действующей власти и обывателей в целом, которая всегда сквозила в столичных постановках, но не в таком неоправданно уродливом изображении: оно лишь отвращало меня от замысла сценариста, того самого замысла, который в глубине души я поддерживал.

Как же тогда нас угораздило попасть на совершенно классический концерт, спросите вы? Ведь Маша никогда не повела бы нас в подобное заведение. Совершенно верно! Но так сложилось, что насмешница Валя, бойкая, прямолинейная, часто бестактная, в отместку ли, в шутку ли купила билеты на всех нас – в консерваторию, вероятно, чтобы отплатить Маше за спектакли раскрученных сценаристов и режиссеров Кузнечикова и Медянникова, доставившие всем нам недавно почти телесную, неподдающуюся никаким описаниям боль.

На что она рассчитывала: в наказание за осквернение своего духовного вкуса замучить Машу до смерти классической музыкой или попросту показать ей истинное, чистое, пусть и слишком сложное, недоступное самой Вале лицо искусства – почти сразу же вопрос этот оказался не важен для меня, ведь все домыслы и насмешки, свойственны юности (а мы были еще так молоды!) были сметены потрясающими событиями вечера.

Перед зданием нас приветствовал бронзовый Петр Ильич Чайковский, навсегда застывший во вдохновенном состоянии; левая рука его парила в воздухе как живая, тонкие пальцы перебирали невидимые струны, будто цепляясь за ускользающую музу, а сосредоточенный взгляд устремлялся поверх улицы, в необозримую даль мечтательных мелодий и искрящихся звуков. Скульптор словно застиг гения в волшебный миг созидания восхитительной музыки, миг, когда тот оторвался от земного, людского, бренного и слышал, и видел лишь свое будущее творение.

Маша минуту разглядывала скульптуру, а затем сказала, не скрывая то ли презрения, то ли раздражения:

– Скучный, чопорный реализм!

Сразу после этих слова она устремилась в зал, словно не желая и даже боясь выслушивать последующие возражения собственному едва ли имеющему отношение к правде (о, она знала это!) замечанию.

– Откуда Маша знает такие слова? – шепнула мне Валя. Глаза ее блестели от смеха, а круглые щеки собрались в озорной улыбке.

– Ты про «реализм»?

– Нет! Про «чопорный»!

Валя тихо хохотнула.

В небольшом, но уютном светло–голубом зале по обе стороны от зрителей простирались ряды высоких овальных окон, а поверху над ними был декоративный второй этаж, так же унизанный высокими окнами по обе стороны, отчего казалось, что зал летел в голубую высь, парил над белесыми облаками там, куда устремлялось все возвышенное и неземное.

Тем не менее, настроения сидеть на концерте до самого конца не было ни у кого из нас. Быть может, строгие лица посетителей, коренных москвичек, пожилых женщин с непоседливыми внуками, сухих дам, похожих на старых дев и странных, как бы не от мира сего маленьких стариков, внушал нам большую тоску и скуку. Быть может, это были совершенно неудобные стулья – совсем не такие, как в уютных кинотеатрах или просто театрах, на которых сидеть можно было лишь в большом напряжении, выпрямив спину, застыв в одном положении, а быть может, все это вместе, столь странное и непохожее на нашу привычную жизнь, полную всяческих удобств, так подействовало на нас.

Леша издал протяжный зевок, когда пожилая пианистка вышла на сцену и села за широкий рояль, следом раздались рукоплескания. Казалось, Леша приготовился к погружению в глубокий, блаженный сон.

– Это, конечно, не Машины шабаши с голыми мужиками и тетками, размахивающими пластиковыми гениталиями размером со сцену, – съязвила Валя намеренно так, чтобы Маша услышала ее, – но все равно скучновато будет.

– Ха! Много ты понимаешь в истинном искусстве. Если ты не разгадала смысл спектакля Кузнечикова, это не значит, что он плох. Спектакль был шедеврален! Кузнечиков – гений.

– «Шедеврален»! Какое ужасное слово, – ответила Валя. С каждым днем отношения их становились все более напряженными, и теперь девушки, как мне показалось, едва выносили друг друга. Как, впрочем, напряженными стали и мои отношения с Машей, если таковыми можно было назвать нелепую связь, возникшую между нами по ее воле и только благодаря ее навязчивости, а теперь неизмеримо тяготившую меня.

– Тихо вы, – шепнул я, поймав недовольные взгляды пожилых дам впереди нас. Казалось, они сломают шеи, так старательно дамы сгибали их, чтобы ужалить нас испепеляюще строгими взорами.

Было во всем этом что-то чопорное, что-то древнее, советское, невыразимо скучное. Мне показалось, что меня тошнит от голода, и что я не высижу и первого акта, как вдруг внимание мое привлекла молодая скрипачка, выпорхнувшая на сцену. Зал встретил ее теплыми рукоплесканиями.

Спустя пятнадцать минут концерта Маша заерзала на стуле.

– Здесь неподалеку есть кафе, – шепнула она мне, но я молчал.

– Пойдемте, а? – неожиданно поддержала ее Валя и толкнула локтем Лешу.

– Да что вам не сидится? Я только собрался поспать, – ответил он, открыв глаза. – Такая нежная музыка, убаюкивает.

– Саш, ну? – Маша вновь обратилась ко мне.

– Вы идите, если я хотите, я никуда не уйду.

Быть может, я сам еще не имел представления о том, почему я собирался сделать то, что собирался, но я отчего-то был полон решимости окончательно отвратить от себя Машу.

– Что? Бросишь меня одну?

– С тобой Валя и Леша.

– Тебе что, нравится эта нудятина?

– По-моему, очень красивая музыка. Не мешай мне. – Последние слова я повторил намеренно грубо, чтобы Маша наконец отстала от меня. И без того надоедливая, вездесущая, сама выискивающая меня, сама навязавшая себя мне в девушки, сейчас, в этот самый миг, она была особенно невыносима и нежеланна здесь, в консерватории.

Спустя несколько минут она изливала жалобы на моих друзей.

– Что ему там могло понравиться, не пойму?

– Может быть, красивая музыка? – Позевывая, отвечал Леша. – Я бы и сам остался, если бы Валя меня не увела.

– Ну прости, Леш, просто…

– Вот именно! – ухватилась за его слова Маша. – Красота скучна, бессмысленна. Что на нее глазеть? Перформанс должен быть безобразным, как наш мир, он должен заставлять нас осмысливать все недостатки нашего общества… Он должен быть непонятным, настолько непонятным, чтобы сам сценарист не понимал, что написал, а режиссер – что поставил. Классика вульгарна и банальна в своей красоте. Это вчерашний день, мертвая материя…

Я не знал музыки и не разбирался в ней, почти не разбираюсь и по сей день, потому смутно помню, как объявляли имена композиторов: Моцарта, Грига, Чайковского. Но я помню, будто вижу наяву, что с того самого мгновения, как скрипачка взмахнула смычком и из-под него разлились первые звуки, неожиданно для самого себя, я уже не в силах был отвести от нее взгляд.

На исполнительнице была нежно-розовая, воздушная юбка из множества прозрачных слоев ткани, она закрывала ей колени, скромный черный верх с коротким рукавом особенно выделял тонкую талию, длинные темно-русые волосы ее были распущены, но они не мешали ей, не закрывали прекрасного, чуть удлиненного лица, на котором горели огромные глаза, обрамленные тонкими бровями, поднятыми настолько высоко, что они придавали ей выражение застывшего изумления и какого-то удивительного состояния одухотворения.

Взгляд ее был настолько чист, настолько прозрачен и свободен от всякого лукавства, игривости, кокетства, что даже недостаток лица – его продолговатость – быстро рассеивался, забывался и казался даже наоборот достоинством ее внешности, придававшим ей изюминку.

Не знаю, что за волшебство произошло на сцене в тот день, но невесомые звуки заворожили меня, как заворожил прекрасный локоток, двигавшийся в такт мелодии, как заворожила воздушная юбка, колыхавшаяся вслед за ним. Вся она словно была соткана из неземной материи, вся она устремлялась в недостижимую высь, которой и была порождена, в нее она и влекла меня, закручивая в своем ошеломляющем вихре. Я ничего более не хотел знать, слушать, хотел только бесконечно долго внимать ей и ее музыке. Разумом можно было полагать все, что угодно: считать классику устаревшей, непонятной, несогласной со временем – но вот я был в этом изысканном зале и более не владел собой, лишь отдавался течению восхитительной музыки и волнующим переливам струн; казалось, я навсегда лишился былого душевного покоя.

В тот вечер я долго стоял у выхода, надеясь поймать Екатерину – так звали выступавшую на сцене девушку. Стоял поздний вечер, но еще было по-летнему светло, и алый шар солнца застрял где-то за невысокими старинными домами, вдали, у кромки небосвода. Лишь багровые отсветы, в лазурном небе, как волны, исходившие от него, напоминали о неумолимой убыли дня. Вокруг сквера, в самом сквере и вдоль улицы сновали туда-сюда чудаковатые люди, безостановочно ездили такси и дорогие иномарки.

Было уже свежо, будто природа готовилась к осени и плавному переходу в нее, по ночам погружаясь в холод; вот только воздух был мне неприятен, он весь был пропитан дымом сигарет, который я никогда не переносил.

Быть может, причиной было мое мироощущение в тот час, после столь воздушного концерта и пленительной, возвышенной музыки, быть может, и нет, но я глядел на проходящих людей и беспрестанно удивлялся: откуда они взялись?

Все они казались своего рода пришельцами, чужеродным существами. Кто-то из них был одет не по моде и без вкуса, с сережками в носах, губах, с шарнирами в ушах, в странной обуви с высокой платформой, кто-то, наоборот, будто только что вышел из самого дорогого магазина Москвы или сошел со страниц глянцевого журнала. Однако всех их объединяло странное выражение лица: смесь высокомерия, себялюбия и равнодушия к ближнему, чванства, насмешки и недалекости, граничащей с тупостью.

Столичная богема! Тусовщики, жители центра города, как далек я был от всего того, что они заключали в себе, всего того, что они превозносили. Шум пьяных голосов, гул машин, пошлая автомузыка – все сливалось в отвратительный гам, столь странный и неуместный для позднего вечера у консерватории – оплота классики и добропорядочности – когда близилась ночь и в теле нарастало ожидание покоя и тишины. Мне вдруг представилось, что эти чуждые духу заведения люди и их бессвязные речи как будто явились восстанием против красоты, эти прохожие, казалось, ненавидели красоту и стремились подавить ее, окружив своим равнодушием и скудоумием.

Проговорив последнюю мысль в уме, я вдруг осознал ее необычность и изумился: почему, почему в такой час я думал о столь мелких вещах, почему искал недостатки в людях, которые в другой день не вызвали бы во мне и намека на возмущение? Этот концерт, эта музыка, видимо, настроили меня на столь далекий от земли лад, что я оказался неготовым к стремительному падению обратно вниз, ко всему житейскому и бренному.

Сизые полупрозрачные облака клубами натягивались на пелену неба, медленно заслоняя его, а я все ждал и ждал, нервно прогуливаясь перед выходом. Когда же она выйдет, когда?

Наконец я сообразил, что все сотрудники концертного зала уже давно покинули здание, как покинули его и артисты. Сколь бы ни было тяжело мое разочарование в тот вечер, оно было еще горше на следующий день, когда сотрудники сообщили мне, что сольный концерт молодого артиста – большая редкость, и что ждать повторения этого события мне придется, быть может, несколько месяцев, а быть может, даже год! Хуже того, последняя надежда на социальные сети, на которые я так уповал, и та разрушилась, когда я обнаружил, что Екатерина нигде не ведет никаких страничек.

Известие это уничтожило меня, и весь следующий день я был подавлен, работал из рук вон плохо, не выполнил даже самый малый план, поставленный перед собой еще утром. Я пытался примирить себя с мыслью, что забуду Екатерину, что время сотрет ее заветные черты из и без того быстро засорявшейся памяти, и что ко времени нового концерта я и не соизволю посетить его. Однако все мои жалкие увещевания оказались тщетными: в глазах стоял образ тонкой, невесомой Екатерины, с недоступной, непонятной мне страстью играющей на скрипке, в ушах раздавалась пленительная музыка незабываемого вечера. Несколько раз звонила Маша, вероятно, чтобы накричать на меня, но я не брал трубку. Звонила Валя, спрашивала, удалось ли мне сходить на свидание со скрипачкой (как она разгадала мой замысел всего за четверть часа, проведенного на концерте?)

И вот к концу пятого дня я твердо решил для себя, что, вопреки всем недостаткам своего застенчивого характера, я совершу нечто совершенно на меня не похожее: достану Екатерину из-под земли, если придется, найду ее, чего бы мне это ни стоило. Чем больше я повторял про себя последние слова, тем больше верил в то, что так оно и будет.

Шли суетные недели, в которые я сам себе казался неловок и смешон: работал удаленно по ночам, чтобы дневные часы проводить у консерватории, ведь сотрудники кассы и охраны подсказали мне, что музыканты приходят на репетиции или ведут лекции, а не только выступают с концертами. Катя – а мысленно я уже именно так ласково звал ее – стала болевой точкой моего воспаленного воображения, и мозг, привыкший выискивать ее тонкий изящный стан среди людей у памятника Петра Ильича Чайковского, теперь по привычке выискивал его всюду: неважно, был ли я в метро, ехал ли в такси по городу, заскакивал ли ненадолго в офис.

Однако было бы ошибочно утверждать, что я совершенно помешался на предмете своего обожания и ни о чем более не мыслил; да, работа валилась из рук, я выполнял привычные вещи гораздо медленнее, чем прежде, они как будто стали не столь захватывающими, как в те времена, когда я еще не знал Катю. А все-таки я нашел время сходить на выборы мэра Москвы, которые впервые что-то значили для меня, потому что впервые я знал, за кого мне голосовать. Так, во всяком случае, я полагал.

На следующий день, когда огласили результаты, и выяснилось, что Антон Оскальный проиграл Владимиру Соболеву, я был сначала подавлен, как и многие из тех, с кем я работал и с кем ходил выражать свои протесты на Болотную. Но затем прошел клич по всем чатам и сообществам: выходить на сход в знак несогласия с итогами голосования. Я, как и другие мои соратники, был убежден, что по итогам голосования победил Оскальный, вот только власти подтасовали результаты себе в угоду, как они всегда – я верил в это – поступали.

Однако в последний миг я вдруг обнаружил, что на сегодняшнем концерте в Большом зале в составе оркестра будет, кто бы вы думали?! Екатерина! Моя Екатерина! Надо же было такому сложиться, ведь не мог же я из-за одной только влюбленности, из которой ничего еще не вышло, пропустить столь знаменательное событие. А все-таки я не мог потерять и Катю. Что было делать, что предпринять? Недолго думая, я все же решил не менять свой изначальный замысел и пойти на сход, а затем успеть посетить и концерт. Казалось, что это было вполне осуществимо. Невольно в голову так и лезла ничтожная мысль о том, что я, подобно герою романтического произведения, должен был сделать выбор между большой любовью и гражданским долгом, и это как будто даже льстило мне. Однако в душе я тут же высмеял самого себя: не было еще никакой «большой любви», да и гражданский долг, честно говоря, пока что был копеечным, в общем, зачем я только красовался перед самим собой, было мне неведомо.

На мирном сходе со мной были и Леша с Валей, и сослуживцы: программисты, архитекторы, инженеры, продавцы[1]. В эти часы совершилось нечто удивительное: казалось, на площадь стеклись жители всех близлежащих районов, настолько многолюдна она была. Потом в новостях сообщалось, что в тот день на площадь пришло двадцать тысяч человек. Казалось, дух толпы заряжал и будоражил: я озирался по сторонам, и все эти совершенно чужие, незнакомые люди вызывали во мне глубочайшее восхищение. Ведь они, как и я, были неравнодушны, умны, деятельны, они всей душой стремились к сотворению гражданского общества, к истинной демократии, они хотели избавиться от власти взяточников, казнокрадов, уголовников, которые, подобно паукам, окутали Россию липкой вездесущей паутиной, сковав ее движения, предупредив все ее поползновения стать свободной и великой.

Антон Оскальный, высокий, худой человек с жесткими скулами и необыкновенно холодным взглядом под сдвинутыми вниз бровями, взглядом, как будто не видящим ничего перед собой и скользящим поверх толпы, произнес пламенную речь, которая еще больше вдохновила меня; он говорил о том, что вчерашние выборы – это победа, ведь каждый третий голос был отдан за него, а стало быть, на самом деле, голосов было намного больше. Мы заставили их – власть держащих – испугаться, заставили их скрывать правду, а это дорогого стоило, это была почти победа, это были ее знамена, развивающиеся впереди, на горизонте будущих дней, когда Оскальный, быть может, станет президентом нашей страны.

И все же, как бы я ни был захвачен мгновением и его неповторимой, разносящейся по многотысячной толпе силой, силой, заключавшейся в том, что никогда больше не возможно будет пережить эти минуты вновь, вспомнить, с чего все начиналось, с чего начиналась борьба, взгляд мой против собственной воли блуждал по лицам людей… выискивая ее! Да, да, признавался я себе, в глубине души я надеялся, что и Катя придет на этот сход, и, быть может, я встречу ее здесь совершенно случайно, что так облегчит знакомство с ней, изъяв из него всю неловкость и необходимость быть навязчивым. И действительно, ведь она была умна, молода, красива, она не могла не быть здесь, ее не могла не волновать судьба Родины! Однако девушки, которых я видел здесь, были столь непохожи на нее, не знаю, почему, внешне или внутренне, по духу или по манере держать себя, что вскоре самая зыбкая надежда встретить Катю развеялась сама по себе.

Вероятно, я должен был сделать это сам, должен был заслужить право узнать Катю, но сход задерживался, и я то и дело с беспокойством смотрел на часы. Казалось, еще немного, и все закончится, мы разойдемся, и я успею на концерт. Однако минута сменяла другую, а мы не двигались с места, слушая выступающих, и я разнервничался. Когда же все-таки сход завершился, люди еще долго не расходились, я потянул Валю с Лешей к метро, мы вынуждены были пробиваться через бесконечную толпу, распростершуюся во все стороны площади: по улицам, улочкам, переулкам.

Наконец люди стали двигаться к станции и расходиться, но они шагали столь невыразимо медленно, что я понял: сегодня я уже не успею ни на какой концерт. Оставалось лишь одно: прямо сейчас, голодным и уставшим, устремиться прямиком в Консерваторию и ждать в фойе окончания концерта. За эту мысль, как за последнюю лазейку, я уцепился и старался не выдавать своей нервозности; невыносимой казалась одна догадка Вали и последующие за ней насмешки.

– Как Маша? – этого вопроса я прямо-таки ждал от бестактной Вали и был бы даже удивлен, если бы она не задала его в этот вечер.

– К счастью, больше не звонит.

– Что так? Любопытно.

– Да ничего любопытного, – вмешался Леша.

Валя встрепенулась, ухватила его за рукав, не желая пропустить ни слова, ни взгляда.

– Это еще почему?

– Да так, ничего, – на бледном лице его с множеством некрасивых родинок проступили алые пятна, казалось, Леша вдруг сообразил, что выдал чужую тайну, а теперь Валя не узнает покоя, пока не выведает ее.

Она толкала его под локоть и выспрашивала, давила и давила, пока наконец он не признался:

– Да звонила она мне… Просила телефон дать… Артура из моего отдела. Приглянулся он ей, в общем. Так что ты, Сашка, можешь вздохнуть с облегчением.

– Как же так, Леш? – хохотнула Валя, и на полных щеках ее, обрамленных светло-русыми волосами, заиграли прелестные ямочки. – За что Паншояна так предательски сдал?

– Ничего-ничего! Пусть сходит на пару спектаклей, полюбуется сценой, измазанной испражнениями.

– Леха! – с укоризной воскликнула Валя, а затем разразилась таким заразительным хохотом, что даже я невольно засмеялся.

– Ну а что, не одним же нам страдать! Пришел его черед! – В шутку стал как будто оправдываться Леша.

– Да Артур с его бешеным темпераментом придушит Машку после первого же акта! – Сквозь хохот выкрикнула Валя.

– Будем надеяться на лучшее, – улыбаясь, ответил Леша. – Может, своей беспощадной критикой он просто опустит ее с небес на землю.

К их удивлению, весть эта никак не подействовала на меня: она не расстроила, не раздосадовала меня, будто я никогда не знал Маши и не имел к ней никакого отношения. Я лишь продолжал торопиться в метро, в уме подсчитывая, что если концерт будет длиться полтора часа, то я упущу Катю, а если же он продлится два с половиной часа, то уж точно прибуду до его завершения. Но это должен быть долгий концерт, ведь он проходил в Большом зале, твердил я про себя!

Как же раздражала меня в эти минуты толпа, и лица окружающих, самодовольные, счастливые, раскрасневшиеся от осознания собственной значимости, продвинутости, деятельности, вдруг показавшейся мне надуманной и стоящей намного меньше, чем все мы полагали. Неужели в жизнях этих людей не было других увлечений, кроме как медленно тянуться вдоль улиц после схода, неужели нужно было обязательно задерживать меня на пути к ней?

Наконец, спустя полчаса я прибыл в бледно-желтую консерваторию, по дороге раздобыв букет цветов. Вход в Большой зал своим особенно красивым строением с полукругом, зиждущемся на белых колоннах, и другим полукругом с полуколоннами, высившимся над первым полукругом, напоминал многослойный вход в храм, каждая черточка среди бесконечных черт которого устремлялась в недостижимые небеса. Неожиданно неподвластное разуму волнение объяло меня, всем телом я почувствовал странную дрожь и покалывание под кожей, будто тысячи крошечных иголок взялись во мне из ниоткуда и стали прорываться наружу.

Все, что следовало за моим появлением в консерватории: месяцы бесплодных ухаживаний и зыбких отношений, хождение по грани, взлеты и падения – теперь кажется призрачным сном, а тогда, много лет назад, это было наяву, по-настоящему, во всех красках бездонной цветовой палитры, со всеми звуками и запахами, а главное, переживаниями, бесчисленными их переливами.

Любовь! Самообман, надуманное чувство, чистая ложь. Я все это знал, и тем не менее, терял голову все больше и, хуже того, именно хотел потерять ее. Безудержное падение в бездну любви, восхищения и зависимости от другого человека было столь сладостным, столь пьянящим, что невозможно было запретить себе – обманывать себя.

Однако вернемся в теплый старинный зал консерватории. Моя Катя неожиданно выпорхнула из одной из дверей, и тут же девушки, стоявшие поодаль, окружили ее и вручили ей цветы. Я медленно приблизился к ним, не отрывая взгляда от Кати, а она обнимала подруг и благодарила их. Такая: душевная, улыбающаяся, земная, из плоти и крови – она понравилась мне еще больше, и обожание захлестнуло меня.

Обычно до смешного застенчивый с девушками, все же, словно под действием давно накопившихся желаний и мечтаний о Кате, я очутился совсем рядом и тоже вручил ей цветы. Я говорил что-то бессвязное про то, как мне понравился этот концерт и прошлый, про то, что был бы рад сходить с ней и ее подругами сейчас в какое-нибудь уютное место и отметить ее триумф. Честное слово, я так и сказал: «триумф»! Кажется, Катя засмеялась тогда, услышав это нерусское, вычурное слово. А меж тем глаза и взгляды вершили свое, намного более значимое и сокровенное, чем осмеливались произнести губы.

Катерина устремляла на меня прямой, смелый взор, который будто говорил: «Я ни вас, никого не боюсь!», – а затем вдруг опускала глаза, но лишь с тем, чтобы снова бросить на меня смелый, проникновенный взгляд, который уж теперь говорил: «Я вас всего читаю, как книгу, вы – мой.» И взгляд этот ее, то опускавшийся, то поднимавшийся, будто метал в меня цепкие сети, и с каждым таким броском все более приковывал меня к ней. Но самое поразительное в проворных действиях Кати надо мной заключалось в том, что я сам как будто умолял ее мысленно так поступить со мной, сам вверял себя в ее власть, и уж Кате ничего другого словно и не оставалось, как навсегда заключить меня в свой плен. Да, это был плен, плен любви, если хотите, но сколь сладостен был он, какого бездонного блаженства, какой неги был полон он! И, если вдруг любовь эта окажется безответной, кто посмеет обвинять Катерину, ведь я своим же взглядом, проникнутым чистосердечным признанием в моей безропотности и покорности, принудил ее обворожить себя.

Меж тем слова мои были глупы и все приходились не к месту. Я даже сказал, что неплохо было бы сходить куда-то позже, на выходных, быть может, на спектакль, а дальше зловонное имя само против воли сорвалось с губ:

– Даже вот на современные постановки пойду, если они вам нравятся, Кузнечиков там или…

На этих словах Катя покраснела и опустила взгляд; я был уверен, что она не только знала эти вездесущие имена, но что я успел оскорбить ее столь неуместным предложением.

– Боже, что я несу… извините, сорвалось… Меня и самого на эти постановки клещами не затащишь.

– Александр, – перебила меня Катя, уставшая от моей несмолкаемой речи.

– Можно просто: «Саша», – поправил ее я.

– Саша, я думаю, мы все устали после долгого дня, поэтому… зачем терять время? А вот в уютное местечко, полагаю, никто не откажется заглянуть.

На этих словах она выразительно оглядела подруг, но не все из них согласились пойти: кого-то дома ждал муж, кого-то – маленькие дети.

С Катей и Ксюшей, невысокой девушкой с восточным прищуром и смоляными волосами, удивительным образом сочетавшимися с ее белоснежной кожей, мы отправились в близлежащую кофейню. Стоит ли говорить, что все в Кате внушало мне трепет: то, как она свободно и бойко держалась, ничего не боясь и не смущаясь, как будто всегда была хозяйкой положения, с кем бы ни была и где бы ни была, ее открытость и одновременно замкнутость, когда она наотрез отказывалась отвечать на определенные вопросы – все это показывало, сколь зрелой она была, должно быть, намного более зрелой, чем я, застенчивый болтун.

Каким насмешливым становилось ее немного вытянутое лицо, когда я говорил что-то несносное и, по ее мнению, мальчишеское, каким лукавством оно сияло, когда я смешил ее, и она смеялась или улыбалась. Чем больше я узнавал Катю, тем больше хотел обладать ею, но она, будто нарочно, долгие месяцы играла со мной, не соглашаясь вступать в отношения, чем еще крепче привязывала к себе. Казалось, Катя медлила, потому что не была уверена, что сможет построить со мной крепкие отношения, не была уверена, что именно я был послан ей судьбой. Как будто судьба была действительна, как будто она была не выдумка человеческого сознания, не миф, основанный лишь на глупых предрассудках и нелепых страхах.

Как бы то ни было, я пишу все это сбивчиво, перескакивая с события на событие, быть может, оттого, что мне необходимо описать не месяцы, а целые годы наших жизней – огромную пропасть лет – уместив это все в одну рукопись, и читатель может что-то недопонять про Катю, решить, что она была хитрой, себе на уме, что она использовала свое обаяние и красоту с целью играть сердцами мужчин, даже получать какую-то материальную выгоду . Но это было совсем не так, и прошу простить меня, если вы заподозрили что-либо подобное. В действительности Катерина была иной, просто иной, она была… необыкновенно чистым и светлым человеком.

В самые темные минуты жизни своей, когда я терял последнюю веру в человечество, свою страну, всех русских, в самого себя, когда люди представлялись мне совершенными бесами, а земля – преисподней, одно воспоминание о Кате, как не о луче, о настоящем, огромном пламенном солнце – против воли выводило меня из тьмы. Я думал, что если есть на свете такая девушка, и не где-нибудь, а в самой России, то мое видение жизни как беспросветного мрака – есть ложь; более того, я вдруг осознавал, что есть что-то еще, что-то невыразимое и бездонное, неподвластное среднему уму и оттого неразгаданное мною, что-то, что мне отчаянно хотелось понять, но что понять я пока не мог, а стало быть, рано отчаиваться. Нужно было жить и бороться, и надеяться, что когда-нибудь я постигну суть явления столь возвышенных людей, как Катя, на нашей бренной земле.

Глава вторая

В те серые декабрьские слякотные дни, когда мрачные облака все плотнее затягивали небеса, сковывая последние лучи зимнего неуютного солнца, когда ничто не предвещало дурного, или почти ничто, ведь это был 2013-ый год, и они жили тогда в Киеве, Парфен вышел из квартиры и принялся запирать дверь. Каждый день он до блеска начищал ботинки, протирал брюки, очищая их от грязи с тем только, чтобы выйти из подъезда и, еще не дойдя до машины, выпачкать их снова в лужах и грязи, размешанной еще в полвека назад разбитых бетонных дорогах двора.

Сейчас руки отчего-то не слушались его, и связка ключей выпала и со звоном ударилась о пол. Он наклонился, и в этот самый миг дверь соседней квартиры отворилась с тем, чтобы молодая соседка увидела его в столь неприглядной позе. Парфен быстро выпрямился и, улыбнувшись, поздоровался. Пусть он был старше, но все же был еще привлекателен: среднего роста, с широкими спортивными плечами, чуть вздернутым носом, русыми волосами и такой же русой короткой бородой – он походил скорее на богатыря из древних былин, чем на юриста. А главное, голубые глаза его, небольшие, но необыкновенно добрые и честные, сразу приковывали к себе взгляд.

– Здравствуйте! – Поздоровалась с ним Татьяна, студентка, прибывшая два года назад из Крыма в столицу Украины. Она жила теперь у своей одинокой сорокалетней сестры, а сейчас, видимо, собиралась бежать на лекции.

Удивительное дело: где-то там на главной площади города, когда-то Крещатицкой, затем Советской, а затем площади Калинина, отстроенной и получившей свой современный, величественный и столь живописный вид после Великой Отечественной войны, собирались неспокойные толпы бунтарей, одно только присутствие которых у правительственных зданий несло в себе нехорошее, смутное, неправильное, а они здесь, в спальном районе Киева, как ни в чем не бывало занимались будничными вещами.

Милая, невысокая, но тонкая и звонкая Таня была красивой девушкой; ее красоту не могло скрыть недорогое шерстяное коричневое пальто с катышками, а лицо ее сложно было спутать с чьим бы то ни было лицом из-за большой родинки в правом углу рта, так напоминавшей по очертаниям сердце.

Она шла в институт, а он, Парфен, отец двоих маленьких детей, отправлялся на работу. И словно не нависло над городом и, быть может, всей страной никакой угрозы, будто не далее, как в ноябре никто не разогнал студенческий майдан, и беспорядки после этого не усугубились. Как, однако, оказалось легко было закрыть глаза на все тревожные и лихие обстоятельства жизни в стране и просто плыть по течению.

Пока они вдвоем спускались по лестнице, Парфен успел предложить Тане подвезти ее, но она наотрез отказалась:

– Ну что вы! Мне совсем недалеко! Несколько станций по прямой.

– Да мне ведь не сложно.

– Еще на работу опоздаете из-за меня. – Таня была скромной девушкой, и когда она говорила, щеки ее так и пылали от смущения. Казалось, каждое слово давалось ей с трудом. Парфен с любопытством взглянул на нее и подумал, была ли Таня такой же застенчивой со сверстниками, или с ними ее не сковывало ложное смущение и стыд и она, наоборот, была общительной и веселой.

Когда они вышли из подъезда, Таня вымолвила тихо:

– До свидания! – и пошла поспешно к метро.

Парфен же, вместо того чтобы сразу устремиться к машине, вдруг замер на мгновение, сам не понимая, чего он ждет и что его так смутило в прощании с Таней. Взгляд его рассеянно и неосознанно скользнул по большому двору с одной маленькой детской площадкой, внезапно он увидел большого мужчину с огромными мускулистыми руками, а главное, необыкновенно толстой шеей. Казалось, натягивая тугие жилы, мышцы так и прорывались сквозь его кожу, дыбились и вздувались. Он был не юн, быть может, даже чуть старше самого Парфена, подбородок его был необыкновенно широким, нос мясистым, и все выражение невзрачного и словно побитого жизнью небритого лица – крайне неприятным.

Докуривая папироску, он вязким взглядом провожал Татьяну, а она легкой походкой, почти не касаясь земли, убегала вдаль.

Глядя на эту толстую шею, Парфен вдруг почувствовал, как ток пронзает его: он вспомнил, где видел незнакомца прежде! Ведь только вчера вечером он заскочил в магазин после работы, и там в очереди этот отвратительного вида человек стоял перед ним! Так почему он узнал его? Когда тот расстегнул куртку в магазине, в нижней части шеи Парфен увидел большую татуировку нацистской свастики. «Опять с Галичины понаехали радикалы!» – С неприязнью тогда заключил про себя он.

Однако подобные сцены в их странной жизни, насыщенной гнусными переменами, происходили в последние годы все чаще и чаще, оттого он почти сразу забыл об увиденном. То, что еще несколько лет назад казалось забавным и диковинным, довольно быстро приелось и стало данностью, и вместе с этим радикалы, похожие более на убийц и уголовников, чем на бунтарей, отстаивающих свободу, с их наглыми квадратными лицами, лишенными не только намека на мысль, но и на всякое чувство, с татуировками не только на теле, но и на шеях, кистях рук, пальцах, лбах, щеках, подбородках казались досадной частью жизни, а не изнанкой ее, не ее потусторонним дыханием. И вот теперь он вспомнил того бандеровца вновь!

Парфен встряхнул головой, отгоняя от себя странные мысли, а затем устремился совсем в другую сторону: к своему подержанному автомобилю, ведь он действительно мог опоздать на работу.

А затем началось жуткое. Поздно ночью в квартиру Лопатиных позвонили, и сонный Парфен, не сразу отворивший дверь, а только после того, как заглянул в глазок, увидел перед собой соседку, сорокалетнюю Зинаиду. Ее необыкновенно длинное худое лицо с острым подбородком и паутиной морщин, расходившихся по нему лучами, выглядело обеспокоенным, а большие глаза, когда-то, должно быть, восхитительно выразительные, взирали на Парфена со странной доверчивостью, как будто он был ей ближайшим другом.

А ведь сами Лопатины переехали в Киев всего несколько лет назад и почти не общались с соседями, за исключением тех случаев, когда Зинаида звонила им в дверь и просила угомонить детей. Будучи одинокой и не имея опыта воспитания, она не могла смириться ни с детскими криками, ни с длительным младенческим плачем, ни с битьем стен и пола тяжелыми пластиковыми игрушками, ни тем более с топотом неутомимых детских ножек.

Парфен и теперь был уверен, что соседка звонит, чтобы жаловаться, хотя он не представлял, на что, ведь в их квартире стояла сонная, почти совершенная тишина, и он уже готовился дать ей отпор, и губы его даже сжались в сердитую линию.

– Помогите мне, прошу вас! – Без предисловий стала торопливо говорить Зинаида. От волнения звуки выходили не те, и она то и дело говорила с ошибками. – Танечка пропала… не понимаю, что делать… руки трясутся, сердце так бешено стучит, что совсем плохо голове… надо же что-то сделать, предпринять, а что, не знаю… Подскажите, прошу вас. – Тонкой рукой с сухой кожей она быстро вытерла набегающие слезы, а большие глаза по-прежнему неотступно следили за каждым мускулом на лице Парфена.

– Погодите… Я ведь только сегодня ее видел.

– Видели! – Выдохнула Зинаида, лицо ее засветилось надеждой. – Когда?

– Мы вместе выходили из подъезда утром.

Зинаида потемнела от разочарования.

– Утром и я ее видела, она ушла еще до меня.

– А что ее преподаватели? Что сокурсники? Она, должно быть, в гостях у подруги или… друга? У студентов так часто бывает, какая-нибудь вечеринка, и все, забыли позвонить родным.

– Но я-то ей звоню почти весь день! Почему телефон отключен? Если бы загуляла, так хоть соврала бы, что у подруги.

Парфен замолчал, но он не сводил глаз с лица женщины. Сонный ум его невероятно медленно пробуждался, словно прорываясь сквозь бесчисленные слои пелены, и одновременно какой-то внутренний голос твердил, что он предлагал соседке самые незамысловатые решения, потому что устал, потому что хотел спать, потому что в спальне его ждала недовольная поздним звонком жена, а в другой комнате могли проснуться и начать плакать совсем еще маленькие дети. Но ведь Зинаида не побеспокоила бы его среди ночи, будь все столь просто.

– Телефон отключен… – Пробормотал наконец Парфен. – Это действительно странно.

– Я звонила всем ее подругам, сегодня, оказывается, Таня и не была на лекциях.

– А куда же она ушла утром?

– На майдан. Вместе с сокурсницей она там должна была весь день провести. Я ведь не следила за каждым ее шагом, понимаете? Она, оказывается, ни слова мне не говоря, часто отправлялась на Крещатики. Но другая девочка уже давно с родителями и притом говорит, что Таня так и не появилась на майдане. Вы понимаете, что это очень странно?

– Да, это не просто странно… это нехорошо, очень нехорошо.

И вдруг в то самое мгновение, что он произнес последнее слово, образ незнакомца с нацистской татуировкой, столь резкий и явственный, болезненный почти, вспыхнул перед глазами, и Парфен ощутил, как все в нем онемело от отвратительной и убийственной догадки. В мозгу стали быстро вращаться, все ускоряясь, шестеренки, он лихорадочно соображал.

– Сейчас, сейчас, Зинаида, нужно действовать, нельзя просто так сидеть и ждать, вы правы. Одевайтесь, я сейчас тоже соберусь. Поедемте первым делом в милицию!

– И вы поедете… со мной? Спасибо вам, спасибо, Парфен, как же я благодарна вам!

Тогда только он вспомнил про молодую и уставшую от маленьких детей жену, про то, как она, должно быть, будет недовольна из-за того, что он сорвется среди ночи, забыв про семью и работу. Образ ее обиженного, пусть и миловидного лица неприятно уколол его, и он как будто засомневался, и все же колебания его длились всего мгновение: разве был у Парфена выбор? Разве мог он отказать несчастной женщине в поддержке, когда, быть может, ее такая юная и невинная сестра отчаянно нуждалась не в помощи, нет – в спасении!

Однако в отделении дежурный Храпко долго не хотел принимать заявление, не считая беспокойство Зинаиды чем-то серьезным. Толстое лицо его с бесцветными бровями казалось почти безбровым, а маленькие глазки – злыми и равнодушными. С этим невзрачным образом так не вязались полные сладострастные губы: как будто такого человека могли любить женщины! Ему, должно быть, было под пятьдесят, но он разглядывал Зинаиду так, словно она пришла к нему не за помощью, а будто навязывала себя, навязывала свою увядшую красоту, и он про себя отмечал каждую черточку в ее лице, фигуре, коже, которую можно было бы назвать уродством, а оттого отказать ей. Парфен, нервы которого были натянуты как струны, кожей ощущал его неприязнь к Зинаиде, и ему становилось тошно от равнодушия стража порядка, от его нежелания работать.

– Послушайте, гражданочка, если бы речь шла о ребенке – одно дело. Но девица совершеннолетняя, уже учится в институте. Кто знает, что у нее в голове? Может, она у парня осталась ночевать, а чтоб вы не названивали, телефон отключила. Вы сегодня заявление напишете, а она завтра объявится как ни в чем ни бывало!

– На Танечку это совсем не похоже, да она и не встречалась ни с кем! Если бы кто-то ухаживал за ней, я бы знала…

– Это вы так думаете, а в жизни все по-другому. Молодые – птицы вольные. У нас иногда и по неделям пропадают, родители уже все морги обегают, все больницы, а они раз – и объявились! Признайтесь, вы из-за чего-то поссорились с ней? Обиделась она на вас?

– Да нет же, говорю вам, вообще не ссорились! Я ее не притесняю, а она сама уж очень скромная девушка.

– Может быть, она в тайне от вас употребляет наркотики?

Тогда не выдержал Парфен, стоявший сзади стула, на котором сидела Зинаида:

– Да вам же говорят: Таня совсем другая! Ну что вы заладили!

– Это вы так думаете, что другая, а сейчас молодежь вся балуется…

Храпко продолжал и продолжал настаивать на своем, придумывая все менее правдоподобные повороты событий, пока вконец не довел Зинаиду до истерики. Глубокое отчаяние охватило ее, и она отдалась безудержным рыданиям, потеряв всякое самообладание, лицо и голос ее стали так некрасивы, что она сама же застыдилась и выбежала из кабинета. Тогда-то Парфен, воспользовавшись положением, занял ее место и поведал Храпко о подозрительном мужчине с нацистской татуировкой на шее, образ которого теперь не выходил у него из памяти, доставляя тяжелейшие муки. Только после этого он согласился принять заявление Зинаиды, но значило ли это, что Таню сразу же бросились искать? Значило ли это, что милиция предприняла хотя бы какие-то меры для ее спасения?

На это Парфен не питал даже самых малых и самых призрачных надежд, оттого в последующие дни он взял больничный и вместе с друзьями и сокурсниками Тани ходил по больницам, моргам, темным закоулкам и подвалам их района, пока Зинаида обзванивала все учреждения Киева. Они молились, что Татьяна влюбилась и забыла о родных, быть может, даже уехала в путешествие, молились, что она скоро вернется и тогда бесконечные поиски, страшное, гнетущее волнение, ужас от собственного бессилия и тщетности всех предпринятых действий – все окажется напрасным.

Прошло несколько дней бесплодных поисков, но Таня так и не объявилась. К Зинаиде приехала пожилая мать; сраженная ударом, она едва выдержала поездку из Крыма в Киев, и теперь почти каждый день ей вызывали скорую.

Меж тем близился Новый Год, витрины магазинов горели разноцветными огнями, всюду стояли елки всех сортов, оттенков и размеров, украшенные сверкающими шарами и восхитительными, почти не повторяющимися игрушками. Взбудораженные и веселые люди сновали по улицам в поисках подарков для близких.

Парфен вынужден был выйти на работу. За несколько дней поисков он похудел, осунулся, плечи его как будто стали уже, и весь он казался слабее и меньше, чем прежде. Он не ухаживал за собой, отчего борода его отросла и выглядела небрежной, волосы спутались и засалились, под глазами зияли темные круги, выдавая бессонные ночи, полные терзаний и беспокойства.

После первого же рабочего дня Парфен забежал домой на быстрый ужин, и тут же стал собираться уходить. Карина, укладывавшая в этот час младшего ко второму сну, выскочила из комнаты, преградив мужу путь к двери. В спальне пронзительно и жалостливо заплакал так и не уснувший Митя.

– Куда опять? – Вскрикнула она.

Красивое лицо ее с тонкими бровями, круглыми щеками и голубыми глазами, обрамленное длинными золотистыми волосами, исказилось от раздражения, давно зревшего в ней. Парфен замешкался на мгновение: такой он жену, быть может, еще не видел. В прошлые дни Карина неоднократно высказывала ему свое недовольство, но сегодняшний поступок, когда она, как кошка, выпрыгнула перед ним, будто готовясь вцепиться в него когтями, чтобы удержать дома, выходил за грани всего плохого, что Парфен мог представить или предвидеть.

– Ты знаешь, куда.

– Вы уже все учреждения обзвонили. Милиция ищет ее. Что тебе еще нужно?

– Я буду ходить по улицам, по подворотням, может быть, я все-таки найду ее.

– Живой?

– Вряд ли.

– Тогда и смысла нет искать! Умерла она давно!

Лицо Парфена, и без того угрюмое с того самого дня, как он узнал о пропаже Тани, совсем потемнело. А в спальне меж тем заливался отчаянным криком всеми забытый Митя.

– Что же ты за человек такой! Как так можно говорить? Ведь она девчонка совсем…

– И что? Теперь нам не жить из-за нее? Это чужой нам человек… Переехала сюда года два назад…

– Так ведь это сестра нашей соседки…

– Мы и сами-то здесь всего несколько лет живем!

– Как же ты не понимаешь…

– Что? Что не понимаю? – Спросив это, Карина, пораженная подлой догадкой, зло засмеялась. – Ты что, втюрился в нее перед исчезновением?

Парфен почувствовал, как во рту у него заскрипели зубы от ярости.

– Какая же ты все-таки… жестяная… Неужто не понимаешь… Человек пропал! Почти ребенок! Неужто ты ничего не чувствуешь? Никакого сострадания? Ведь ты сама – мать!

Как он захотел сказать ей в это мгновение правду, выплеснуть на нее все угрызения своей беспощадной совести, чтобы Карина хотя отчасти поняла его муки, поняла его отчаяние, поняла, какие страшные мысли преследуют Парфена в последние дни. Как каждую ночь он просматривал такую теплую, такую желанную сцену в ускользающем сне: у подъезда, встретив нациста, Парфен что есть мочи бежит за Таней, хватает ее за локоть, а затем тащит в свой автомобиль, или в подъезд, куда угодно, где запирает дверь, и девушка оказывается в полной безопасности. Как он тысячи раз спрашивал себя под хлесткими ударами совести, почему он не окликнул тогда Таню, почему не настоял на том, чтобы просто подвезти ее? Пусть опоздал бы на работу, пусть вовсе пропустил бы рабочий день, но девушка была бы жива, в ее юном, почти детском теле сейчас билась бы жизнь…

Ведь видел по глазам, все понял по одному лишь виду нациста, вмиг разгадал, что он садист, изувер, мясник, разгадал, что тот смотрел на Таню как волк на овцу: со звериным сладострастием. А если видел, если знал наперед, что так будет, то почему же не остановил это жуткое преступление, почему не предотвратил страшное и непоправимое? Что за равнодушие, что за безволие поселилось в нем, что в нужный миг он не смог сделать правильный выбор? Значило ли это, что он ничтожный, конченый человек, совершенная тряпка?

А затем другой голос, едкий, недобрый, жесткий, вопрошал его:

так что же с того, что теперь его грызла ядовитая совесть? Разве самые ее укоры не были в то же время оправданием самому Парфену: смотри, дескать, я хороший человек, раз осознаю свою вину и преступное бездействие?..

Ничего этого было не нужно Парфену: ни угрызений, ни самобичевания – все было ложью, все обманом. Нужно было лишь действовать, действовать, пока душа, если она была в нем, не угомонится. Но как, как было все это рассказать Карине? Да и зачем было беспокоить ее, когда у нее на руках был один младенец и второй еще маленький ребенок? У нее, как у окатившейся кошки, были совсем другие заботы; она и шипела, и кидалась на него как разъяренная самка.

Совершенно внезапно для себя он сказал совсем иное:

– Уезжать отсюда надо, Кариш, уезжать.

– Уезжать? Но куда же?

– Домой.

– В Донецк? Да что с тобой? Это исчезновение как будто свело тебя с ума!

– Вот именно! – Он говорил, не кричал, не восклицал, и голос его был зловеще спокоен, отчего Карине на мгновение показалось, что догадка ее была верна. – Быть может, это то, что нужно было: бессмысленная смерть молодого и невинного существа… Как знамение! Грядет что-то страшное. Все течет, все меняется… в худшую сторону. Город заполонили западенцы, нацисты, извращенцы, которые вечно на наркоте. А у нас маленькие дети. Митя орет-разрывается, неужели ты не слышишь?!

– Ты… пугаешь меня.

И все-таки он ушел! И хотя Карина только что испугалась за мужа, жалость мгновенно уступила место раздражению, она не смогла скрыть недовольства: губы ее скривились от закипавшей в ней ярости, а на его прощание женщина ничего не сказала в ответ, лишь с силой захлопнула за ним дверь.

Шли недели, и вот завершились новогодние праздники, а Киев окутал белой пеленой седой февраль. Каждый шаг давался с трудом, метель усиливалась, мостовые покрылись высоким слоем снега, и ноги так и увязали в нем, размешивая белый порошок. Прохожие, закутываясь в шубы, дубленки и куртки, ежились, поднимали плечи, наклонялись вперед, словно так пытаясь прорваться сквозь колючую белую мглу. Еще тяжелее было молодым мамочкам, тянувшим или толкающим коляски с детьми, даже полозья саней, пристроенные к коляскам вместо колес, казалось, были беспомощны, когда столь неистовый снегопад обрушился на город.

Парфен был будто в тумане, глаза слепила снежная крошка, острая, колючая, вьюжная, ранившая кожу и застилавшая улицы непроглядной мглой, он шел, не видя ничего перед собой. Ледяной ветер задувал в рукава и воротник, продувал куртку насквозь, и ему казалось, что он был почти раздет и ничего не мог противопоставить суровому морозу, не различавшему среди природы и городской природы людей и живых существ, оттого не ведавшему ни жалости, ни сострадания.

То, что казалось еще несколько недель невероятным, все же стало явью: несмотря на бесконечные поиски и даже некоторую работу милиции Танино тело до сих пор не было найдено. А если ее не было среди мертвых, стало быть, она могла оказаться среди живых, отчего ее мать не могла найти покоя, она изводилось, сходила с ума, Зинаида целыми днями плакала. Страшные, изуверские мысли никто не озвучивал, но тем не менее, все знали, что они прорывались сквозь каменную стену самовнушения, воздвигнутую в каждом из них, даже в Парфене, сохранявшем самообладание до последнего. И он представлял себе порой, что Таня жива и находится в плену у садистов, каждый день ее пытают, и каждый день, каждый час, изувеченная, она молится о том, чтобы он и мать с теткой нашли ее, а они меж тем… бессильны и, похоже, никогда не найдут ее. В такие минуты Парфен, никогда не молившийся прежде, просил небеса о том, чтобы Таня была мертва – как бы это ни было жестоко… А главное, он знал, что о том же молились и ее родные.

Меж тем для Украины наступили мрачные времена. Пропадали многие участники митингов, выступавшие за антимайдан. Одной из первых таких жертв и стала юная, невинная крымчанка Таня. Если после 16 января люди вздохнули с облегчением, ведь Верховная Рада приняла ряд законов, ужесточавших наказания за массовые беспорядки, были задержаны многие предводители ультраправых организаций, то уже в феврале во время переговоров с протестующими власть пошла на попятную. Все задержанные вышли на свободу, новые законы об ответственности за массовые беспорядки были отменены, кабинет министров ушел в отставку. По всей Украине начались столкновения с резней и убийствами. «Черный корпус»,[2] вооружившись палками и арматурой, прямо на улицах, нападал на людей, выступавших за сохранение порядка.

С каждым днем приходили все более тревожные вести. Так, одиннадцать автобусов с крымчанами, возвращавшимися домой из Киева после неудачного антимайдана, были задержаны правыми. В салоны автобусов летели бутылки с зажигательной смесью, а если водители пытались развернуться и уехать, пассажиров расстреливали из автоматов. Из автобусов, которые удавалось задержать, выволакивали и избивали до смерти людей. К правым присоединялись и ожесточенные мирные жители. Многие попытались бежать в лес, но и это не спасло людей: началось преследование, и все бежавшие пропали без вести, навсегда оставшись в лесах Черкасской области.

Череда жутких событий, казалось, не ведала конца: несколько дней назад Карина, в конец поссорившись с продолжавшим искать Таню мужем, собрала детей и уехала в Донецк к матери, а сегодня и вовсе Парфена уволили за частые прогулы, больничные, рассеянность и следовавшие из нее ошибки в работе.

Никогда еще Парфен не казался себе столь слабым и беззащитным, как в этот час, когда он пробирался сквозь колкий снежный туман, устилавший улицы Киева. Никогда еще ему не была так безразлична собственная жизнь и собственная судьба, никогда он не казался себе так жалок, как теперь! Казалось: сгинь он сейчас, сию минуту, провались сквозь землю, и никто не вспомнит его, никто не пожалеет о нем, никто не будет оплакивать! Земля продолжит вращаться по своей орбите, протестующие продолжат беспорядки, всеобщий хаос только усилится… хаос, в котором ему не было места. Кого, в самом деле, могла беспокоить судьба ничтожного человека, безвольного юриста, вернее, бывшего юриста, неудавшегося отца и мужа? Чья жизнь, чье счастье убудет, если его не станет? Что он был, что представлял собой, кроме как хрупкую снежинку в колючем вихре беспощадной вьюги, быстротечный блик солнца среди тысяч точно таких же бликов, сверкающих на насте – каждый меньше мгновения.

Душевный упадок все больше охватывал Парфена, острые когти безнадежности глубже впивались в сердце, исходящее кровью. Стало быть, ему было больно, стало быть, он был еще способен на чувство, и равнодушие к себе самому было лишь странным, насильственным почти наваждением, как этот седой туман, лишь кажущийся нескончаемым, а на деле и он не сегодня, так завтра завершится, как завершится и это отупение, ледяным, колким холодом сковавшее мысли и все поползновения Парфена.

Ведь были еще мать и отец! Как в самом деле он мог забыть о них? Ведь были еще малютки-дети, слишком невинные, слишком чистые, слишком любящие, чтобы поверить наговорам матери и забыть его! Образы столь милых и дорогих сердцу людей стали яркими пятнами вспыхивать перед глазами, указывая единственно верный путь.

На следующий день Парфен загрузил автомобиль оставшимися после отъезда Карины вещами и отправился в путь. Ему казалось: впервые он так явственно видел и понимал жизнь и смысл бесконечных разрозненных событий, составлявших ее, впервые так здрав был рассудок, впервые так холодны мысли и одновременно так пылки обостренные чувства. Он четко знал, что делал, куда ехал: в тихую гавань, родной город, место, где люди не теряли последний ум, где они вросли корнями в землю и не впустят в себя ни иноземщину, ни западенщину, ни бандеровщину.

Но что, что он мог знать тогда о своей извилистой судьбе и крутых поворотах ее? Как он мог ведать о том, что еще тысячи раз будет возвращаться мысленно к этим буйным дням и думать о том, что это были в целом счастливые, лишь чуть омраченные размолвками с женой недели? Откуда ему было знать, что гряда испытаний, предначертанных им с Кариной, уже очерчивается в столь далеком и одновременно столь пугающе близком будущем, и что испытания эти превзойдут все их ожидания настолько, что ни один человек в целом свете не предположил бы такого разительного поворота в их судьбах?

Родной Донецк меж тем жил собственной жизнью, столь отличной от жизни Киева: всякая попытка ультраправых провести митинги против законной власти встречала ответные сходы местных жителей, семей с детьми, стариков, число которых во много раз превышало майданщиков. Дончане, как и всегда, выступали за то, чтобы существовать отдельно от Западной Украины и того чужеродного влияния, которое она пыталась распространить на восточную часть страны.

Парфен не ошибся в Карине: одно его появление на пороге квартиры свекрови растопило сердце жены, и она, пусть и оттопыривала недовольно губы и делала вид, что не рада ему, а все-таки всем выражением своих искрящихся глаз выдавала себя. На полноватых белых руках ее сидел круглощекий Митя, счастливый от того, что Карина носила его и можно было лобызать ей шею, играть с ее волосами, накручивая светлые кудри на крошечные пальцы. За несколько дней он не забыл отца и теперь улыбался еще шире, глядя на Парфена. В маленькой спальне дремала Мира, но, заслышав голоса, она пробудилась, выбежала в коридор и в мгновение ока оказалась на шее у отца.

– Папочка, папа! – Она воскликнула с таким восторгом, как будто жизнь без Парфена была для них соткана из тенет тьмы, а с его появлением столпы мрака развеялись и наступило совершенное, безусловное счастье. Парфен чуть опустил голову, чтобы прижаться колючей бородой к детскому плечику.

В своей небольшой квартире в панельном доме Зоя Васильевна сделала добротный ремонт, поклеила свежие обои, побелила потолки, сменила люстры и светильники, застелила ламинат, купила недорогую, но новую мебель. После обветшалой съемной квартиры в Киеве, где не было кроватей, а только старые, засаленные как будто подобранные с мусорки диваны с продавленными сидениями, рвущейся тканью и странным запахом, Парфен вдруг подумал, что вот он – настоящий дом, прекрасный, уютный, теплый. Это было место, куда хочется возвращаться снова и снова.

– Ты, наверное, голодный с долгой дороги, пойдем покормлю тебя. – Пытаясь за гостеприимством скрыть радость и волнение, предложила Карина.

Чуть позже, после ужина, Парфен сказал жене:

– А все-таки ты рада мне.

Она притворно скривила губы.

– С чего это ты взял?

– Лицо недовольное, а глаза сияют.

Она опустила взгляд, оттого что он говорил правду, и осознание это заставило ее улыбнуться. Карина пыталась спрятать улыбку, но не выходило, и тогда Парфен притянул ее осторожно к себе, чтобы приобнять ее прямо с Митей на руках. Мира, сидевшая на табурете напротив, слезла со стула и подбежала к ним, чтобы и на нее хватило объятий и нежности.

– Не могу долго на тебя обижаться, не могу! – Сказав это, Карина поцеловала его невинно в щеку. – Хороший ты человек, добрый… только вот со странностями.

– Но теперь я здесь. И никуда больше не собираюсь бегать, весь в твоем распоряжении.

Она удивленно приподняла брови.

– А как же работа?

– Я… ушел с работы. Вещи все перевез. Буду здесь искать место.

– То есть… мы, что, навсегда из Киева уехали?

– Поверь мне, сейчас безопаснее здесь.

– Там что, стало еще хуже?

– С каждым днем все напряженнее. Люди не знают, чего ждать. До сих пор не могу поверить, что мы так близки к тому, чтобы настоящие бандеровцы пришли к власти.

И тут Карина сказала то, что Парфен от нее никак не ждал. Это были мысли, которыми она никогда прежде не делилась с ним, стало быть, это были какие-то потаенные размышления, которые зрели в ней неспокойными месяцами, пока длился майдан.

– Ну почему: бандеровцы? Почему? Просто сторонники присоединения к Евросоюзу. С Януковичем у нас все равно не было будущего. Разве мы, украинцы, виноваты в том, что хотим жить так же хорошо, как европейцы? Чтобы была стабильность, уверенность в будущем, высокие пенсии, пособия, в конце концов…

– Власть, которая опирается на нацистов, уголовников, убийц… Они… убили нашу соседку Таню…

– И что? Они только используют эту бандеровскую нечисть, чтобы подавить пророссийские настроения, чтобы избавиться от «ватников». Это обычное дело во все времена – искать поддержку среди негодяев и проходимцев.

– И от Тани нужно было избавиться? Ведь она тоже, по-твоему – «ватница».

– Ох уж эти крымчане! Всегда были предателями.

– Как и дончане.

К собственному удивлению, Парфен не кричал, не возмущался, когда кричать должно было; он был спокоен, голос его как никогда ровен. В чем же заключалась причина столь безразличного принятия возмутительных речей жены? Не в том ли, что они только помирились после крупной ссоры, он устал после изнурительной дороги и желал как можно долее сохранять мир? Или, быть может, в том, что он и сам порой сомневался, правильную ли сторону заняли они в этом противостоянии между западом и востоком?

– Да! – Сказала Карина. – Горько выходить на улицу, горько видеть, что люди здесь зазомбированы настолько, что я не знаю… просто… Однако ж, не все! Я верю, что хотя бы половина сохранила здравый рассудок…

– Зазомбированы кем? У нас одинаковое телевидение по всей стране.

– Все равно! Интернет, каналы в социальных сетях, форумы, видео.

– Слушай, а где Зоя Васильевна? – Парфен оглянулся по сторонам, вдруг поняв, что они в квартире свекрови одни с детьми.

– Где ж еще? Она опять нашла работу няни в Москве. Представь: мама звонила сегодня, уговаривала переехать к ней, искать тебе там работу, опять съемную квартиру… Ужас просто! В эту грязную, немытую, нищую страну! Здесь плохо – а уж там! Даже туалетов нет у людей, стиральных машин…

– Все-таки это странно, такие деньги на нянь есть, а стиральных машин – нет. Как-то не верится.

– Да ведь мама там на олигархов только и работает! – Соврала зачем-то Карина, которая прекрасно знала, что Зоя Васильевна трудилась исключительно в обычных московских семьях, где матери рано выходили на работу и нуждались в нянях для своих малолетних детей.

В сознании ее был давно разлад: с одной стороны, она знала по рассказам матери о том, что жизнь в Москве и в России в целом улучшалась с каждым годом, а с другой стороны она отчаянно хотела верить пропаганде украинских каналов и блогеров, которые внушали ее соотечественникам, что в России зреет революция, что люди живут за последней чертой бедности и умирают от голода. Как было совместить в себе знание чистой правды и то надуманное, что отчаянно хотелось выдать за правду? Существовал ли такой способ? Верно, он существовал, ведь Карина, как и многие, смогла это сделать.

– Мама такая же, как и все старики, как и твои родители. Они все воспевают коммунизм и живут прошлым. А отчего? Оттого только, что на те годы пришлась их молодость. Их послушать, так и солнце-то, оказывается, светило раньше ярче!

Парфен хотел бы возразить, сказать жене, что не случайно на протяжении бессчетных веков люди уважали своих стариков и прислушивались к их мнению. В потаенных глубинах души, он чувствовал, что Карина не просто заблуждалась, а что она смешала все понятия и определения, подменила причины следствиями, спутала круглое с мягким, большое с высоким, узкое – с низким… в конце концов, что она была просто не права.

Однако слова ее были так ласковы для слуха, так близки к тому, чего желал бы и он, если бы совсем распустился, разленился и позволил себе отдохнуть от докучливых забот, от предчувствия страшного грядущего, от незавидной судьбы родной многострадальной земли, что какая-то другая, вдруг открывшаяся ему часть души Парфена говорила: в словах Карины была своя собственная правда, которую нельзя отнять так просто. Если она, его любимая женщина, мать его ненаглядных детей, уроженка Донбасса, так думала, стало быть, и мысли ее были связаны с действительностью и никак не искажали ее, не очерняли белое, не обеляли черное. Как это, оказывается, было просто: взять и всего лишь на миг поверить в то, что прежде Парфен считал ерундой, бессмыслицей, выдумкой! Только… поверит ли он насовсем, не откажется ли от Карининых слов?

– В конце концов, наши предки, все они – наследники «совка». – Говорила меж тем Карина. – Они ничего не хотят понимать, им бы вернуть мечту о коммунизме, но только – мечту. Они не понимают, что можно не мечтать, а именно – жить хорошо, причем не в будущем, которое несбыточно, а здесь и сейчас, сию минуту… если только Евросоюз возьмет нас к себе на обеспечение. Можно вообще не работать, жить на пособия, потому что там выплаты столь же высокие, как зарплаты. Получай деньги и живи в свое удовольствие. Разве в этой вашей хваленной России такие же пособия? Да на них и недели не протянешь!

Он и не догадывался, что все, что в тот вечер говорила Карина, звучало так радостно, так светло, что зерно сомнения, упав в почву мыслей Парфена, нашло в нем отклик и, незаметно для него самого, стало прорастать, все глубже проникая в его убеждения и укореняясь в них. И хотя он по привычке весь вечер спокойно спорил с ней, но все же так же спокойно выслушивал ее доводы, порой даже в чем-то соглашаясь с женой.

Между тем вести из Киева приходили все тревожнее, и каждое утро, которое прежде принесло бы избавление от тяжести ушедшего дня, теперь было проникнуто едва ощутимым, едва уловимым страхом, стойко поселившемся в умах людей. Что нес в себе грядущий день? Что принесла с собой немая ночь? Какие новые напасти обрушились на их родную страну, да на их край?

Мокрый липкий снег таял в лужах, не успевая плотным покровом осесть на тротуарах, и косые лучи этого белесого дождя, как бесконечный шквал пуль, больно царапали кожу лица. Прохожие то уклонялись от него, то отворачивались и шли вперед спиной, постоянно оглядываясь, чтобы не столкнуться с другими людьми, так же спешащими к киевскому метро после работы.

В вечерней темноте улиц, слабо рассеянной фонарями, особенно бессмысленными казались старания мрачного, налитого тяжестью неба осыпать город мокрым снегом, когда воздух был таким теплым, а помещения – так душны; седой туман лишь преумножал слякоть и грязь, преумножал усталость безликих прохожих, стремящихся спрятаться в своих теплых сухих квартирах.

В этот самый час в одном из уютных киевских ресторанов, настолько дорогих, чтобы быть в полной мере укромными, за одним их столиков курили кальян два человека. Это была привлекательная женщина с необыкновенно насмешливым выражением глаз и спортивного вида мужчина с удивительно простым непримечательным лицом, ширь которого давала понять, что излишества питания и пристрастие к алкоголю и другим запретным веществам уже отображается на его внешности. Будучи одного возраста со своей спутницей, он выглядел старше, что особенно было заметно по еще неглубоким бороздам морщин, въевшимся в маленький для столь большой головы лоб, по намечающимся темным мешкам под глазами.

– Эх, Лиза, Лиза… Что же ты со мной делаешь, Лиза?

Произнося эти слова, Микола не просто пристально глядел на женщину, а буровил ее тяжелым взглядом из-под густых бровей, по-медвежьи, словно готовясь наброситься на нее. Она лишь игриво пожала худыми плечами, отчего широкий вырез ее кофты чуть приспал, обнажив бледное ровное плечо, но Лиза, казалось, не заметила этого, зато заметил Микола.

– Коленька, ты же знаешь, родной, я за тебя… как за себя.

– Я же просил: не называй меня русским именем. Микола – неужели так трудно запомнить?

– Смешной такой. Просишь не называть русским именем, а сам говоришь на русском.

– Не моя вина, что родители были такими несознательными.

– Родители, бабушки, дедушки, прадедушки и, словом, все люди в твоем роду.

Лиза засмеялась, отчего и без того хитрое лицо ее так и залоснилось от удовольствия с налетом странного, притягательного коварства. В такие минуты было особенно ясно, как она была непроста, недобра, непорядочна, как хладнокровна – словом, невозможно было не понимать, что Лиза обладала всеми качествами, необходимыми в политике и грязных играх ее. Но именно это ее надменное выражение лица, всегда полное насмешки, это лукавство, так и застывшее в уголках хоть и узких, но прехорошеньких голубых глаз, сводило мужчин с ума. Она всегда и везде казалась выше других людей, умнее, хитрее, острее на язык.

– Слушай, ну прекрати уже. Не смешно совсем.

Однако говорил Микола весело, и взгляд его маленьких, блеклых серых глаз стал приветливее.

– Так это что ж значит: да?

– Милый мой, я ж говорю: за тебя как за себя всех порву. Но давай останемся друзьями. Зачем тебе это? Мы так давно друг друга знаем. Зачем портить то, что есть?

И хотя было видно, и во всем чувствовалось, что ответ Лизы неприятно кольнул Миколу, но он все же не терял самообладания и продолжал отвечать радушно, даже улыбаясь – вероятно, ему стоило большого труда скрыть то, как она уязвила его самолюбие своим отказом.

– Я не девчонка, чтобы дружбы и хороводы водить. Мне – другое нужно.

– Так этого другого у меня нет и не было. Ты же знаешь, у меня сейчас забот столько, хлопот.

– Да уж знаю. – Микола издал смешок. – Работа ответственная. Как там у тебя, в администрации президента? Все ли хорошо?

– Да все как обычно.

– Так уж и как обычно? Свежо предание, а верится с трудом.

– Да у нас забавно, сам знаешь. Охрана вся – уголовники. Такие здоровые дядечки в татуировках, время от времени спрашивают у меня: «Лиза, тебя никто не обижает? Если обижает, дай только знать.»

Сказав это, Лиза засмеялась, но Микола не смеялся вместе с ней.

– Ты это уже рассказывала.

– А мне больше и рассказать нечего. Ничего нового нет.

– И президент никуда не собирается, в командировку, скажем? У него тут люди ночуют уже который месяц в центре города, людей снайперы постреляли, силовиков схватили и, видимо, уничтожили, каждый день представители радикалов ездят в американское посольство, и ничего нового, говоришь, не беспокоит? В конце концов, я ведь могу помочь. Обеспечить безопасность, так сказать. Радикалы не успокоятся. Я тебе говорю. Ничто их не уймет. У них, по всей видимости, совсем другие указания из Штатов. Плевали они на уступки президента, плевали они на его договоренности с оппозицией.

– Я же говорю: с безопасностью все в порядке. И самого президента охраняют как зеницу ока, и даже меня обещают защитить от любых притеснений.

Последнее Лиза произнесла легкомысленно, в шутку, но казалось, так уверенно, так твердо, чтобы Микола понял: она не пойдет ни на какие уступки, но одновременно и сделает вид, что не понимает, на чьей он стороне.

– Если бы ты могла всегда быть на связи, я бы смог помочь в любой ситуации. Слышишь, в любой. Просто сообщай…

В это мгновение Лиза отвлеклась на свой телефон: кто-то упорно забрасывал ее сообщениями, Миколе пришлось ждать, когда она завершит переписку и поднимет на него взгляд. Наконец, она откинулась назад на диван и вдохнула кальян, а затем выдохнула дым в воздух. Сквозь извилисто-змеиные, причудливые клубы дыма она глядела лукаво на Миколу, и он как будто знал: для этой женщины нет ничего святого, вот она уже вся в кармане, а там, глядишь, и другое удастся.

– Ну что ты, Коленька, я же не девочка уже, чтобы такой доверчивой быть. – Наконец сказала она. – Будешь много знать, рано состаришься. Если я тебе обо всех наших передвижениях – ты меня как кошка мышку сцапаешь. Нет уж, давай будем друзьями, как и всегда были. Преданными и верными.

Последние слова она произнесла особенно напыщенно, наигранно, и другой бы не вынес, немедленно оскорбился ее неприкрытой насмешкой, но не Микола: казалось, скользкий и приторный голосок ее, как дым, опутывал и заколдовывал его, лишая воли тогда, когда она была так нужна ему. Он не сводил с нее пристального взгляда мышиных глаз.

– Не пойму я. Ты так далеко и одновременно так близко. Кажется, еще немного, и ты достанешься мне. Разве ты сама этого не чувствуешь? Так зачем оттягивать неизбежное?

Лиза вновь испустила клубы дыма, сквозь которые она глядела на Миколу так же высокомерно, как и прежде. Напряжение усиливалось, борьба неотступных взглядов ожесточалась, один тянул другого к себе, чтобы навсегда пригвоздить, подчинить собственной воле. Но кто же, кто победит в этой схватке?..

– Тебе ведь нравится играть. – Сказала она. – Да и я не без азарта. Потерпим еще немного.

Этот вечер закончился так, как всегда заканчивался для Лизы: ее неуступчивостью, проявлением ее изворотливости и словесно-эмоциональной ловкости, однако она засыпала дома одна, не чувствуя никакой радости. Еще один предатель, еще один перебежчик, а сколько их встанет на ее пути? При том Микола не лгал: радикалов уже ничто не могло остановить, они, казалось, были заряжены на совсем другое, их не влек ни мир, ни покой, ни порядок в стране. Им платили деньги и ставили задачу, и они выполняли ее. Однако ни она, ни кто-либо другой из всего окружения президента, со стороны как будто витающего в облаках, а на деле осознававшего и риски, и существующие угрозы, более чем осязаемые, более чем действительные, не могли знать, какой перелом в их судьбе и судьбе родной земли, какие страшные потрясения ждут их впереди.

Вскоре президент Украины под давлением западных партнеров и людей на майдане подписал договор с представителями оппозиции, в результате чего было достигнуто соглашение о досрочных выборах. Очередная уступка, очередной прогиб под тяжестью западного сапога!

Запланированным поездкам в Харьков, Донецк и Крым, казалось, ничего более не угрожало: президент пошел на все уступки, какие от него ожидала оппозиция, и уже от выборов зависела дальнейшая судьба страны. А все-таки видимость перемирия и снижения напряжения среди оппозиционеров уже не могла никого обмануть. Звонки с угрозами расправы над президентом поступали почти каждый день.

За несколько часов до выезда в Харьков Лизе позвонили с неопределившегося на экране телефона номера. Странное предчувствие не обмануло ее. Это был Микола.

– Не садись с ним в машину, останься в Киеве.

– Что такое? Что будет?

– Я тебе никогда не звонил. Ничего не говорил. Только попробуй хоть слова сказать кому. И уезжай поскорее из резиденции, чтоб и духу твоего там не было. Все поняла?

Обычно, если не добрый, но хотя бы учтивый к Лизе, в этот раз Микола был совсем другим, казалось, он разговаривал не с женщиной, которую давно и безнадежно любит, а со своим подчиненным, которого он уничтожит за малейший промах. Подумав так, Лиза вдруг закусила губу: нет, должно быть, ему дорого обошелся этот звонок, должно быть, он звонил против воли, против собственной выгоды, многим рискуя ради нее, оттого и был зол. А может быть, злился, потому что не знал, как подействовать на нее, как уберечь, знал, что она, упертая и своенравная, поступит так, как сочтет нужным, а вовсе не так, как прикажет ей он.

– Что же, это даже льстит, такая забота. – Пробормотала Лиза насмешливо и легкомысленно, как и всегда. Никому ничего не сказать, отправиться немедленно домой, сослаться на головную боль, усталость, слабость, что угодно, забыв о своих обязанностях, которым и без того уже подходил срок. Разве было это дурно, разве было заключено в этом что-то противоестественное, что-то слабое и безвольное? Разве своя рубаха не была ближе к телу?

Ах, все бы это помогло, все эти рассуждения о собственном спасении и бесценности собственной жизни или здоровья, если бы Лиза испытывала хотя бы сотую долю того страха, какой должна была бы испытывать. Но даже теперь, после звонка предателя-друга, она не чувствовала ни единого позыва к страху.

Все, что можно было сделать, она сделала, немедленно предупредив президента. Выезд на автомобилях на съезд депутатов местного самоуправления в Харькове не отменили, машины выехали, вот только Януковича ни в одной из них не было – он полетел на вертолете.

Тогда-то по президентской автоколонне впервые открыли огонь вооруженные люди на блокпостах – они сделали это заранее, не имея возможности убедиться, что Янукович был в одной из машин.

И все же на следующий день запланированному выступлению в Харькове не суждено было случиться: в спорткомплексе, где должен был появиться Янукович, не провели мероприятия по охране здания, а милицию разоружили, приказав сдать оружие. Чуть позже стало ясно, что команда президента таким образом чудом избежала страшной расправы, ведь в тот день порядка трехсот человек из правого сектора прибыло к спорткомплексу с битами и бутылками для коктейлей Молотова.

Все это совершалось не только с согласия украинских спецслужб, но даже под их надзором. Далее президент полетел в Донецк, но, когда до аэропорта оставалось двадцать минут полета, с пилотом связался диспетчер и велел развернуть борт и вернуться в Харьков, в противном случае их угрожали посадить принудительно. Пилот отказался, сославшись на то, что топлива не хватит для возвращения в Харьков.

В Донецке президент принял решение лететь прямиком в Киев, чтобы разобраться, что происходит, и кто отдает ему приказы. Пока еще никто в команде президента не понимал, что в Киев они уже никогда не попадут. В аэропорту Донецка сотрудники пограничной службы не допустили их вылет в столицу. Бортпроводнице приказали поднять трап и никого не впускать в самолет, а следом за этим аэропорт и вовсе прекратил работу. Два президентских самолета не могли взлететь. Пограничники велели им возвращаться в Харьков – в хорошо подготовленную для президента ловушку, что с каждым часом смыкалась вокруг команды Януковича все плотнее.

В Харьков лететь было нельзя, это понимали все, поэтому приняли решение пересаживаться в автомобили. Тогда несколько вооруженных человек из пограничной службы и милиции попытались остановить их, удержать в аэропорту.

И все же президентской охране удалось вывезти президента из Донецка по направлению к Крыму, но при подъезде в Мелитополь водитель, посланный отдельно на автомобиле в разведку, увидел, что вдоль дороги расположилось около сотни вооруженных человек. Тяжелый транспорт перекрыл дорогу, хуже того, по ходу движения были расставлены пулеметные расчеты. Тогда водитель развернул машину и поехал назад, чем привлек к себе внимание, за ним началась погоня, но он смог оторваться.

После этого с охраной президента связался инспектор ГАИ с того самого блокпоста, где была расставлена засада, и сообщил, что перед ними поставлена задача уничтожить всех, не оставляя никого в живых. То же самое американцы провернули в свое время и с Каддафи, когда послали вооруженных людей напасть на него, а затем объявить, что он пытался бежать из собственной страны с драгоценностями и деньгами.

Тогда охрана президента разбила колонну на несколько неприметных групп автомобилей, и они все поехали в Крым по сельским дорогам.

Вскоре стало ясно, что и в Крыму уже расставлены засады. Так, в Бельбек приземлился чартерный рейс с тремя вооруженными англоязычными группами. Хуже того: передвижение и разговоры президента были под контролем. Именно поэтому американцы всегда и во всем опережали Януковича.

В три часа ночи начальник охраны президента связался с полковником Вооруженных сил Российской Федерации и сообщил, что за их колонной идет погоня, один автомобиль пришлось бросить из-за прострелянных шин. Полковник посоветовал резко уйти в сторону моря, где была намечена точка встречи кортежа и российской вертолетной группы. Полковник с вооруженными спецназовцами поджидал кортеж в засаде, чтобы в случае необходимости прикрыть его, выиграть время и дать людям пересесть в вертолеты.

Автомобили подъехали к берегу моря с выключенными фарами, но, чтобы вертолеты увидели их, им пришлось зажечь их. Лишь только это произошло, как они были обнаружены преследователями: внушительной группой машин с вооруженными людьми. Они бросились к морю, чтобы уничтожить и кортеж, и вертолеты – для этого у них было достаточно и времени, и средств.

Тогда же «Тигр» полковника выехал из засады и преградил преследователям путь. Спецназовцы открыли огонь по бандитам, те замешкались, и лишь через несколько минут предприняли попытку объехать их справа и слева по мерзлой земле, но спецназовцы продолжали обстреливать их, чтобы выиграть время.

С бешеным ревом отрывались от земли вертолеты один за другим, уходя в море с выключенными бортовыми огнями. Когда последний вертолет скрылся из виду, преследователи, должно быть, раздосадованные провалом, на полном газу, с визгом колес направились в сторону, к дороге, чтобы скрыться во мраке еще не погасшей ночи.

24 февраля толпа радикалов захватила резиденцию и администрацию президента Украины. Но Лизы уже нигде не было. Не было ее и в кортеже президента.

Положение Лопатиных было подвешенным: они не знали, вернутся ли в столицу или останутся в Донецке, потому-то Парфен и убедил Карину в том, что ему пока не было смысла искать работу. Так они оказались в квартире его родителей, а жилье свекрови пришлось временно сдать, чтобы иметь хотя бы какие-то деньги на текущие расходы. Сама же Зоя Васильевна, во всем себе отказывающая и живущая в комнате с двумя другими нянями, стала переводить внушительную часть своей зарплаты Карине.

Другая бы женщина на месте Лопатиной с первого дня увольнения стала бы упрекать своего супруга, но не Карина. При всей своей склонности к истерикам и обвинениям, она была, как это ни странно звучит, человеком мягким, добрым, быстро прощающим и умеющим ценить то немногое хорошее, что было в близких людях или вообще в обстоятельствах жизни, в целом не склонных баловать ни ее, ни членов ее семьи. Быть может, оттого-то Карина и смогла так быстро примириться с жуткими событиями, происходящими в стране.

Теперь она украдкой бросала взгляд на широкую спину Парфена, на то, как выглядывало крохотное личико Мити из-за его плеча, как он пел сыну частушки и песенки, и говорила себе, что многие мужья и этого бы не сделали для своих детей и жены, стало быть, ей еще повезло и все когда-нибудь образумится. Когда-нибудь! Леденящее душу слово! Слово, что заставляет все опасения, тревоги, страхи, переживания за будущее застыть, замерзнуть, покрыться коркой льда, потому что ни одно из них не в силах изменить настоящее и будущее. Нужно только ждать, ждать, ждать!

Вдруг в коридоре раздался шум, хлопнула дверь, послышались голоса. Родители Парфена вернулись раньше, чем обещали, и их приход вывел ее из оцепенения. Она относила их к «ватникам», но все же старалась не проявлять открыто своего пренебрежения. Однако при всех своих дурных мыслях о них и о родной матери, Карина умудрялась сохранять в душе уважение к ним, как будто внутри нее были врожденные весы, и то, что было более значимо, перевешивало то, что значило меньше. Политика значила меньше, стало быть, Карина могла спорить, ссориться, возмущаться – но ни при никаких обстоятельствах не отрекаться от близких. А все-таки противоречия эти, что гнездились в ее беспокойном уме, вносили странный разлад в мысли, не умолкающие ни на миг, как сухой треск вечно затопленной печи, как вездесущий звон в ушах, как тикание часов.

– Слыхали новости? – С порога комнаты спросила Вера Александровна.

– Что такое?

– Президент бежал. За ним самолет прислали из Москвы.

– Я же говорила! Вот он на кого работал, на москалей!

– Да что ты говоришь! Если бы все было так просто! Он работал на свою страну, только вот страна… предала его. Автоколонну, в которой он должен был следовать, расстреляли. Если бы он в последний момент не передумал и не полетел на вертолете, его бы убили. Вот и пришлось обращаться к президенту России.

Парфен молчал, не желая давать оценку случившемуся и занимать чью-либо из сторон: родителей или жены. С каждым днем он слабел духовно: нескладные обстоятельства жизни придавливали его, лишая воли и стремлений. Он не пытался искать работу, Украина была в огне, жена не понимала его и ссорилась с родителями, дети были малы и доставляли уйму хлопот, а их содержание требовало столько средств, что он не должен был отдыхать ни дня. Ни дня! Но вот он был в Донецке и не находил в себе сил пошевелить и пальцем, чтобы найти работу, и жена, родители как-то сами улаживали все денежные вопросы.

Тогда-то воображение его стало рисовать сцены из жизни в Европе: существование на пособия, сначала беженцев, потом безработных. Он смог бы прийти в себя, встать на ноги, найти дело по душе, только сначала хорошенько отдохнуть от всего…

Неужели где-то на Западе Европы люди были вольны искать и находить себя, жить так, как считали нужным, неужели они не были разбиты и задавлены суровой действительностью, неизвестностью, хуже того – высочайшей вероятностью наступления нищеты? Почему, почему он не родился где-то в Германии или Франции? Почему он родился в Советском Союзе, в советской семье?

Вера Александровна принялась вздыхать:

– Что теперь будет? Бандеру опять признают героем, как это было при Ющенко, и начнут притеснять русских еще больше.

– Мы – украинцы. – С вызовом в голосе произнесла Карина. Она хотела молчать, стискивала зубы, но слова сами собой вырвались из груди.

– Это мы-то? Что же мы по-русски говорим тогда?

Семен Владимирович, скромный по натуре человек, никогда не встревавший в споры и всегда избегавший ссор, наконец не выдержал и вмешался в этот разговор, издав глухой смешок тогда, когда другому бы на его месте захотелось хохотать от глупости, произнесенной Кариной. Это был поджарый, сильный для своих лет мужчина, потомственный шахтер, сам же после сорока занявшийся небольшим бизнесом. Он любил рыбалку и физическую работу, мало читал и почти не смотрел кино – словом, все, что происходило в настоящей жизни, все осязаемое и видимое глазами увлекало его намного больше, чем призрачное и придуманное, навязанное кем-то извне.

– На Донбассе всегда жили русские. – Сказал он медленно, с расстановкой. – Как и в Крыму, и в Одессе, Харькове, Киеве. Мы уже сразу после распада Советского Союза знали, что хотим быть только с Россией. Первый плебисцит об отделении от Украины прошел в 1994 году, и большинство проголосовало «за». Но все эти годы нас никто не хотел слушать. Россия – наша мать, наша Родина.

– Видели мы, какие «русские» украинцы живут в Киеве! – Воскликнула Карина. – Все против России, все против русских. Майдан держался столько месяцев!

– Еще бы, американцы ведь подсуетились, привезли целый самолет долларов. – Возразила Вера Александровна. – А зарплату платили за каждый день забастовки. Было такое, Парфен? Или я чего-то, может быть, придумываю?

– Было. – Угрюмо ответил Парфен. – И на заводе у нас руководству приходила каждый день разнарядка: сколько человек отослать на майдан. На Майдан!!! Президент, извиняюсь, как последний остолоп, не подозревал, что саботаж был не на Крещатиках, а у него под носом, в его же аппарате.

Вдруг образ, на время забытый, задвинутый другими бурными событиями, вспыхнул перед глазами, а затем все обратилось во мрак, он сделал шаг, чуть не запнулся об игрушки Миры, но вовремя спохватился и не выронил Митю. Таня! Как явственно вспомнил он то утро, когда должен был схватить ее и уволочь с собой, но… поступил иначе. Чувство вины вновь загорелось в нем, стало так горячо, на лбу выступил пот, и он перестал слушать родных, перестал понимать их речь.

– Ну и что, что деньги? – Меж тем говорила Карина. – Люди не дураки, все хотят в Евросоюз.

– Почему же мы не хотим? – Спросила Вера Александровна.

Это была удивительно стойкая невысокая и худая женщина в очках со спокойным взглядом. Она никогда не ела сладкое и сахар, потому что не любила все приторное. Когда ее муж ушел из шахты, занялся бизнесом и стал сполна обеспечивать всю семью, она не бросила работы, хотя та была не из легких: Вера Александровна работала продавцом в продуктовом магазине, весь день проводила на ногах, обслуживала сотни людей в день, тягала ящики с товаром, а затем с редкими перерывами лечила спину, которую то и дело срывала.

– Дело не в том, кто что хочет. – Перебил жену Семен Владимирович. – Дело в том, кто во что верит. Вот веришь ты, Карина, в то, что после вступления в Евросоюз мы будем лучше жить, потому и жаждешь прихода новой власти. А другие верят или знают – так вернее сказать – что вступление в Евросоюз убьет нашу и без того едва дышащую экономику – оттого и не хотят никакого Евросоюза.

Карина порывалась что-то сказать, но слова не приходили на ум. Едкая улыбка сползла с ее полных губ, красивые глаза ее стали необыкновенно серьезны.

– Почему же это убьет нашу экономику? Разве есть предпосылки к этому? – Спросила она без тени издевки в голосе. Семена Владимировича она уважала за то, что он не только многого добился как предприниматель, но и не распустился, когда у него появились деньги, остался так же скромен, как и был, не пренебрег ни семьей, ни женой.

– Потому что именно это произошло в Прибалтике.

– Как это?

Тогда вмешалась Вера Александровна. Она всплеснула руками:

– Боже мой, Карина! Неужели ты ничем не интересуешься, ничего не знаешь о том, из-за чего вообще на президента все набросились? Почему он так долго тянул со вступлением в Евросоюз?

– Да тише ты, Вера Александровна! – Перебил ее Семен Владимирович. – Молодежь, конечно, ничего не знает, у них маленькие дети, работа… Дай мне хоть слово сказать… При вступлении в Евросоюз страна должна согласиться на то, что в нее хлынут беспошлинные товары из Европы… чаще всего немецкие, итальянские, британские… Низкими ценами они задавливают собственные предприятия страны. Но и это не все: наш основной рынок сбыта – Россия, и после того, как мы вступим в Евросоюз, этот рынок закроется для нас, потому что Россия введет либо санкции, либо пошлины, а Евросоюз разрешит нам экспорт в Европу лишь по отдельным крошечным направлениям. К чему это все приведет? Будет все то же, что в Болгарии, Литве, Латвии. Заводы закроются, люди потеряют рабочие места, а затем уедут мыть полы, посуду, разносить кофе – в Европу или Америку. Все придет в окончательный упадок. Президент пытался изменить ряд пунктов в этом договоре, чтобы защитить наши предприятия и наше население, но западные хозяева отказались уступать ему. Чернь, видите ли, не имеет права возражать. А мы для Запада – холопы.

Семен Владимирович умолк, а Карина, во все глаза глядевшая на него, казалось, готова была заплакать: придуманная ею действительность, воздушная, невесомая, беспредельно счастливая и безоблачная – разрушилась вот так тихо и спокойно, без борьбы, без ненависти, без злости, вообще без какого-либо удара или усилия. Свекр легко и безболезненно сдернул пелену с ее глаз, и она будто увидела сцену из собственной жизни, сцену, которая всегда была в ней, но Карина отказывалась ее видеть, потому что все эти месяцы упорно глядела в другую сторону – в сторону, где скоморохи и шуты майдана всеми силами пытались затмить ее разум и восприятие действительности.

Ей бы спорить с ним, как это делали другие в Киеве, не слушать его, не верить ему, обвинять во лжи и глупости, но она была слишком умна и честна, чтобы обманывать себя и окружающих. Карина знала точно, что Семен Владимирович говорил правду, и что никакие ее отговорки не докажут обратного.

Беспросветность будущего во всем своем безобразии впервые предстала перед Кариной, ослепив и оглушив женщину, ей стало обидно до слез и за себя, и за своих невинных детей, которые никогда не будут купаться в столь желанной роскоши, оттого лишь… что имели несчастие уродиться на «неправильной» земле. Она долго глядела уже не на свекра, потому что тот ушел на кухню, а на картину с большим выгоревшим на солнце тоскливым изображением оврага и бора, Парфен менял сыну штаны и не замечал ее ужаса, Вера Александровна уставилась в экран телевизора, не желая пропустить очередные новости, и вот среди этого дыма разрушенных надежд, среди этого душевного смятения ответ сам пришел к ней. Всего одно слово – одно слово, которое должно будет необратимо изменить их жизнь. Но это был не тот ответ, что пришел бы в голову человеку, честному с другими, а главное, во всем честному с самим собой, нет, это был вновь самообман, вновь бумажный туман, вновь бесконечно желаемое, выдаваемое за недостижимо действительное, вновь пресмыкание перед Западом, вновь отрицание самого себя, своей подлинной сути и всего того доброго, что заложила в человеке советская и русская культура.

Глава третья

Тревожные мартовские и апрельские дни четырнадцатого года привнесли еще большую сумятицу в жизнь Лопатиных, как и всех дончан. После внезапного отсоединения Крыма от Украины и присоединения полуострова к России для многих совершенной внезапностью стали во многом похожие события и в Славянске, а затем провозглашение независимости Луганской и Донецкой республик.

Однако неожиданными они стали не для всех, и Карина с изумлением и тихим возмущением взирала на то, как свекр и свекровь вместе со всеми соседями и знакомыми ходили на митинги в поддержку пророссийской власти, особенно ее пугало то, как они радовались воинственному грядущему. Однажды Семен Владимирович вернулся домой, но не успел свернуть и спрятать российский флаг, и тогда Карина шепнула Парфену на ухо:

– Кто-нибудь, выколите мне глаза!

По губам Парфена только скользнула и тут же исчезла горькая усмешка. Ему было не то, чтобы безразлично происходящее вокруг, но и не столь важно: Парфен недавно нашел неплохую работу, и главным для него было – закрепиться на ней, проявить себя, пройти испытательный срок. Более того, он, как и многие, в те дни был во власти призрачного заблуждения о том, что очень скоро их ждет судьба Крыма, а стало быть, присоединение к могучей стране-соседке было вопросом дней, и пройдет оно безболезненно.

– Мы все равно ни изменить ничего не можем, и ни на что-то повлиять! – Он сказал то, что говорил уже много раз жене. – Хоть не надо будет учить мову.

На кухне зашипело растительное масло, Вера Александровна, не успев вернуться с площади, уже вовсю хлопотала на кухне. Карина почувствовала, как от майской духоты и нестерпимого запаха жареного у нее закружилась голова. Кудрявые березы волновались под окнами, то радостно, то тревожно перешептываясь, будто в предвкушении чего-то важного, судьбоносного, словно им одним было ведомо что-то, что пока еще не знал никто. «Пересмешницы!» – Мелькнула странная мысль в уме Карины, словно оскорбляя природу, она могла оскорбить тех, кому на самом деле желала высказать все в лицо.

Грудь ее теснили неясные предчувствия, доводившие женщину порой до исступления, бессилия, безволия, безразличия; они были столь несогласны с солнечными теплыми днями, с благоуханием цветущей сирени, акации, яблонь – словом, всего того, что жило, светилось, радовалось и не ведало мрака. И этот разлад между ее собственными и – она знала – мыслями Парфена еще более пугал ее, словно они застряли в съемке какой-то бескрайней картины, полной обмана, ужаса, и боли, и много большего, и много худшего. А люди вокруг… люди помешались, оттого-то и стали преступно беспечны, счастливы, легковерны.

Наконец она сказала:

– Может быть, в этом вся беда, что мы не знаем своего же языка, своей культуры…

– Деревенского говора и деревенской культуры позапрошлого века. – Поправил ее Парфен. – Мы здесь – на своей земле.

– Может и так! Но что с того? Когда б это нам помогло? Глава ДНР обратился к России с просьбой принять Донбасс под свое крыло, а в ответ – тишина… Еще пару недель назад мы не сомневались, что повторим судьбу Крыма, потому, даже если не были рады, были хотя бы покойны. А теперь, что же, мы никому не нужны? Неужели… мы в самом деле никому не нужны? Даже референдум просили перенести, пошли на попятную… Вот только дончане на попятную пойти не могут, гордость не позволит… идут военные действия, совершаются обстрелы. А если начнется настоящая война, настоящая бойня? Если мы все умрем под бомбами? А тебя вообще заберут на фронт?

Парфен улыбнулся, так легко и беспечно, что Карина невольно почувствовала, как свинцовая тяжесть, сдавившая сердце, начала отступать. Неужто она напрасно себя накручивала?

– Я тебе говорю: не будет этого!

– Ты в этом так уверен?

– Конечно! Слушай, скоро Димон приедет.

– Димон? К нам в гости?

– Да, с женой и дочерями.

– Так вот почему Вера Александровна на кухне хлопочет! Пойду помогу ей.

В это мгновение раздался вскрик ребенка, а затем еще и еще.

– Митя просыпается. – Сказал Парфен. – Значит, и Миру разбудит.

Карина нехотя встала с кресла: она надеялась, что муж вызовется сам идти к детям, но тот молчал.

– А что за Димон? Друг?

– Нет, двоюродный брат. Ты помнишь его, это Димка Шишкин.

– А…

Череда воспоминаний легкокрылой стаей промчалась в памяти Карины, оглушив на время другие мысли.

– Тот самый, что должен был приехать на нашу свадьбу из Германии, но немцы его арестовали безо всяких причин и продержали неделю в тюрьме, и он тогда так и не приехал к нам?

– Да, он самый. Вы ведь до сих пор не знакомы. Он гоняет подержанные машины на продажу сюда, в Белоруссию и в Россию. Предприимчивый парень. Послушаем, что он скажет про все это. Мнение умного человека узнаем.

Карина хотела еще добавить: тот самый, что был однофамильцем ее Митрофана, мужчины, в которого она когда-то была влюблена до одурения, до помешательства, из-за которого однажды чуть было не повесилась. И зачем только она взбороздила в душе эти неприятные воспоминания, уже не столь болезненные, едкие, ядовитые, как прежде, но все же… Карина ушла в комнату, где взяла на руки сына, имя которому придумала сразу, еще до его рождения, и стала целовать его нежно-нежно, а затем так же трепетно поцеловала пробудившуюся и капризную после дневного сна Миру.

Неужели в жизни было что-то еще, кроме душного дня, кроме жара, идущего с кухни, кроме нудного мужа, все выходные готового только смотреть юмористические ролики и не способного хоть как-то разнообразить их с детьми досуг, кроме детской ласки, смеха, крика, приходящего столь быстро на смену хорошему настроению? Неужели Карина когда-нибудь уцепится за что-то стойкое и чистое, что вытянет ее из болота беспрестанного самоедства, в котором она увязала все глубже и глубже с каждым днем? Был ли путь, был ли выход из этого всего? И даже ожидание гостей не могло развеселить ее, хотя отчасти.

Наконец, блуждая в самых темных закоулках собственных мыслей, Карина дошла до такого состояния, собственноручно довела себя до того, что если бы Парфен вспомнил про нее и начал что-то говорить ей или о чем-то просить ее, то она бы вспылила и разругалась с ним не на шутку. Его счастье, что он молчал! Счастье свекров, что и они не проронили ни слова.

Из этого невыносимого состояния раздражения и воспаления Карину вывел отрывистый звонок в дверь. Хоть что-то новое в их безрадостной жизни! Карина вышла из спальни, оставив Митю играть с кубиками и пирамидкой, и в гостиной вырвала телефон из рук Миры, за чем последовал плач девочки. Парфен хотел было упрекнуть жену, но злой вид ее ставшего почти некрасивым лица остановил его.

Однако все то, что казалось глубоко проникнувшим в Карину, пропитавшим ее чувства и мысли ядовитой несмываемой злостью, мгновенно развеялось, словно яростный порыв ветра смел все надуманное в ней подчистую… лишь только дверь в квартиру Лопатиных отворилась.

На пороге стояла семья из четырех человек, и первым предстал мужчина, чуть выше среднего роста, с коротко стриженной бородкой и едва заметными признаками начинающейся лысины. Этот курносый человек был так похож на Парфена, а меж тем был другим, совсем другим. Было в выражении лица его что-то, что сразу приковывало взгляд, какая-то непостижимая дикая огненная сила, что влекла за собой. Глядя на него, хотелось отбросить все сомнения и доводы и только делать то, что он велел, поступать так, как говорил он. Будучи рядом с ним, не хотелось, чтоб он покидал тебя, а на расстоянии с ним одна мысль о возможной встрече с ним согревала. Обаятельный вожак, он был всем родным и всем мил, и всем внушал необыкновенное спокойствие, лишь только оказывался поблизости. Любой вопрос, если только можно было, откладывали до его появления, потому что он всегда знал ответ и всегда мог разрешить любую трудность. И даже если он заблуждался, все верили, что и заблуждение его было правильным, и по-другому поступить было никак нельзя, и уж если он сделал выбор, то именно так и нужно было для всех, и никто бы лучше все равно не сделал.

Это был Дмитрий Шишкин, в прошлом для всех в своем дворе – Митяй, или, как некогда называла его Карина, Митрофан. Тот самый, что однажды чуть не свел ее с ума. Но что, что он делал на пороге их дома, да в такой час? И почему за ним стояла эта чужая блеклая женщина с не менее блеклым подростком и крохотной девочкой возраста Миры? Кто были эти люди? Неужели ее Митяй оказался тем самым двоюродным братом Парфена?

Карине показалось на мгновение, что она обожжет его своим густым, пристальным, испепеляющим взглядом, но гость, хоть и, возможно, узнал ее, хоть и, вероятно, понял все то невыразимое, что она хотела выразить своим многословным молчанием, опустил глаза и переключил все внимание на брата и подоспевших Лопатиных. Его жена, ничего подозревая, радостно улыбнулась Карине, отчего лицо ее, бледное, почти синее, разошлось сухими морщинами и стало еще более отталкивающим. «Как он мог жениться, еще и на такой мерзкой женщине?» – Подумала Карина, глядя на Настю, простую, закрытую, стеснительную. Вся она казалась сжатым клубком из нервов.

Однако и эта глупая беспочвенная ревность, и неприятие Насти – все было мелочью в сравнении с тем огромным и животрепещущим вопросом, что встал теперь перед Кариной. Узнал ли он ее? Казалось, что не узнал. Но почему, почему? Что в ней изменилось настолько, что делало Карину неузнаваемой? Она постарела? Черты лица стали суше? Или это полнота, ведь прибавила же она в весе после вторых родов? А Парфен еще уверял ее, что от этого она стала только краше! Но ведь и действительно, круглые щеки ее так и пылали здоровьем, женственностью, мягкостью, красотой… а уж фигура… А все-таки она была не той, какой он любил ее прежде, быть может, в этом крылась отвратительная разгадка.

Какое это было, однако, унижение, весь вечер сидеть за столом и слушать рассказы Димы о других странах, о жизни в Европе и не иметь возможности сказать всем, что они знакомы! Так думала Карина, кусая губы и бросая нервные взгляды то на его жену, то на него самого – ах, как она хотела, как старалась делать все, что угодно, крутить локоны, рвать салфетку, но только не глядеть на него! А все ж-таки не выходило! Он, как магнит, общительный, обаятельный, притягивал взгляд. И тут Карина сказала себе: какое в том унижение, что он не признал ее? Он был женат, пусть так! Но и она не осталась в старых девах, более того, у нее были дети! Так почему он должен был жалеть ее? Ну нет!

– Это ваша дочь? – спросила она тихо у Насти, перестав слушать Диму.

Худая, еще более стеснительная девочка лет четырнадцати была отдаленно похожа на невзрачную Настю с рыже-коричневыми с проседью волосами, жидкими, стянутыми в хвостик. Девочка была вся в веснушках, а косы ее – медными. Как и Настена, она совсем не умела одеваться, на них обеих были самые простые джинсы и бесформенные футболки.

– Ульяна – моя племянница. – Настя шепнула Карине на ухо так, чтобы девочка ничего не слышала. – Ее мать покончила с собой, а отец давно спился. Мы с Димой воспитываем ее как свою дочь.

Это все объясняло: по всем подсчетам Дима не успел бы обзавестись столь взрослой дочерью после расставания с Кариной.

– А вот Матрена – наша родная дочь.

– Что-то не помню, мы не гуляли на вашей свадьбе? – Осторожно спросила Карина. Настя во всем казалась ей собственной противоположностью: она была некрасива, но добра, сдержанна, учтива… а главное, она производила впечатление человека, который во всем была правилен, во всем задавал тон, во всем был образчиком для других. Должно быть, поэтому-то Дима и полюбил ее!

– Так мы не праздновали, просто расписались, и все. Я была тогда на последнем месяце, не до того было.

И тут неприятный осадок, смятение, чувство странного унижения словно рукой сняло, это случилось так мгновенно, так легко, что Карина не удержалась и бросила долгий испытующий взгляд на Диму, он вдруг поймал его, и в этот самый миг, в миг пересечения этих странных, многоговорящих взоров, он сбился, запнулся на полуслове, а она почувствовала странное жжение в груди. Стало быть, он женился в последний час, когда Настя готова была родить! И случилось это много позднее их собственной свадьбы.

– Как и говорю… проблем полно везде, и в Германии многие знакомые жалуются, что хотели бы вернуться на Родину, да поздно жизнь менять. И у нас такая коррупция, мама не горюй. Теперь появился хоть шанс уйти от этого бардака. Пусть заработаем меньше, зато все, что заработаем – все будет наше, не надо будет делиться с киевскими олигархами.

Речи Дмитрия успокаивающе действовали на Лопатиных, и они кивали головами, соглашаясь с ним.

– Вот, Карина, Парфен, человек повидал мир, а все о том же толкует, что и мы. – Вдруг обратилась к ним Вера Александровна. – Рая – нет на земле!

– Это точно! – Сказав это, Дима вдруг вновь бросил взгляд на Карину, и она почувствовала, как запылали горячим румянцем ее полные щеки.

– Можно что угодно говорить про новую власть в Донецке. – Сказала Вера Александровна. Она сначала робела перед молодым и предприимчивым Шишкиным, а затем заговорила решительно. – И что здания администрации наши захватывают с помощью российских силовиков, и что на митинги сходится далеко не весь город, и воля народа при этом учитывается лишь частично, но как быть с референдумом, как свести на нет его значение? Ведь явка такая, как ни в одной демократической стране мира – 74 процента! И 90 процентов людей проголосовали за отделение. Как с этим-то быть? Как закрыть глаза на правду?

– А никак не закрыть, Вера Александровна. – Вторил ей Семен Владимирович. – С мнением людей надо считаться, а не как в девяносто четвертом…

Митя заерзал на коленях у Парфена, захныкал, и Карина, как бы ни хотела остаться в гостиной, чтобы смотреть и слушать, и внимать каждому слову гостя, взяла сына на руки и пошла в спальню. Вскоре следом за ней побежали и девочки, и тогда-то Настя хотела было встать, но Дима предупредил ее:

– Отдохни, я послежу за Матреной.

В комнате стоял полумрак: Карина забыла откинуть шторы после дневного сна детей, и теперь девочки подбежали к Мите, играющему с посудой, выхватили у него чашки и чайник, уселись за детский столик и стали играть в собственное чаепитие.

Карина замерла, ей даже показалось, что она перестала дышать: столь внезапно стало появление Димы в спальне, где тусклый свет едва пробивался сквозь плотные шторы, смягчая черты их беспокойных лиц. Им бы сказать друг другу хоть что-то, но они оба молчали и не глядели друг на друга, и длилось это так долго, что самая эта тишина стала невыносимой, и Карине захотелось разорвать ее любым способом.

– Стало быть, Дмитрий Шишкин. – Сказала она. – Не Митрофан, не Митяй. Дмитрий.

– Митрофан звучало как-то не солидно. Я ведь бизнесом занялся. Пришлось сменить имя, и всех убедить называть меня по-другому.

– Я даже не поняла, что вы родственники. Просто узнала, что брат Парфена в немецкой тюрьме и не смог приехать на свадьбу. Ты хоть бы намекнул. Или ты тоже не знал?

Дети играли, не подозревая, о чем они говорили, о том, какая драма крылась в их полусловах, полу-улыбках, полунамеках, полувзглядах.

– Конечно, знал. Поэтому и не приехал. В тюрьме я сидел, но не в тот раз и не в тот год, просто сказал всем, чтобы точно никто не обиделся, а сам провел эти дни в Берлине.

Казалось, он устал стоять и потому сел на кровать рядом с Кариной. Но вдруг Дима сделал движение навстречу к ней, а затем остановился. Что он намеревался сделать? Обнять ее? Взять за руку? Поцеловать? Карина застыла, не сводя с него широко распахнутых испуганных глаз. По этому неоконченному телодвижению, по его властному и одновременно робкому (как подобное могло сочетаться?) взгляду она поняла, что Дима, быть может, еще не был объят всепоглощающей страстью, еще не любил ее, но уже готов был поддаться страсти, готов был вновь провалиться в мятежные и бездонные пучины ее. Как чуден тайный язык любви: бессловесный, мучительно невыразимый, сколь выразительным и ясным становится он, лишь только оба вдруг заговорят на нем!

В чем таилось признание и одновременно обещание принадлежать ей и только ей? Был ли это взгляд, на несколько минут так преобразившийся, ставший глубоким и полным страдания? Был ли это язык тела, мускул на лице его? Карина не знала ответа на этот вопрос! Знала лишь то, что он уже любил ее – вот так просто – с одной только встречи, знала, что с каждым днем Дима будет любить еще больше, и стоит им встретиться только еще раз, и тогда он отдаст ей свое сердце вновь – только теперь уже навсегда!

Не оттого ли – она чувствовала – во взгляде ее на него теперь было столько власти, не оттого ли чуть прищуренные глаза ее смеялись, а на губах застыла таинственная полуулыбка?

Вот они с Настеной, Матреной и Ульяной уже покидали их, вот они стояли в пороге, и Дима все опускал глаза, а когда вдруг поднимал, взгляд его неизбежно скользил по родным и вдруг прыгал на нее, на ее лицо, обрамленное густыми светлыми локонами, и всякий раз она как будто набрасывала на него новый виток оков, все больше привязывая его к себе. Вот уж истинно: любовь сотворяется взглядами.

Он ушел, двери были заперты, Карина убирала со стола, помогая свекрови – и все думала: как они умудрились однажды все так усложнить, как додумались до того, чтобы погубить свои отношения из-за глупых и пустых ссор, когда в любви все было так безбрежно просто?.. В мыслях своих она не сравнивала Диму с Парфеном, не спрашивала себя о том, кто был лучше, кто умнее, кто красивее, кто богаче, не думала о том, кто был отцом ее детям, а кто – чужим, как и он ни в коем случае не сравнивал ее с Настей, не спрашивал, изменилась ли она за прошедшие годы.

Все это было неважно, все невесомо, как и все самые разумные доводы против того, чтобы теперь влюбляться. Карина знала только одно: Дима влек ее, и она притягивала его – знала, что при одном взгляде на него она живет, дышит, чувствует так, как никогда прежде: сгорая изнутри, и это неистовое, всепоглощающее пламя… не было ли смыслом всего? Она закрывала веки, образ Димы вспыхивала перед глазами, и от одного только образа его сильного лица с короткой бородой в каждой клеточке тела разливалось ни с чем не сравнимое, восхитительное блаженство. Против этого не было оружия или лекарства, против этого не существовало доводов, она была бессильна что-либо изменить.

Однако шли дни, и многое из того, что было передумано и прочувствовано в час появления Димы в их доме, развеялось и рассеялось под гнетом даже не тревожных событий и боевых столкновений – сколь бы страшны они ни были, а все-таки не препятствовали счастью любви – но самых простых обстоятельств жизни и быта Лопатиной, в девичестве Карины Мытарь.

С самого утра яркое солнце, заливистое и теплое, проникло в квартиру, пробудив домочадцев, а главное, детей – раньше сроку. И вот теперь Карина пошла с ними гулять, хотя было еще только десять, в надежде, что Митя, а может даже Мира заснут в коляске для двойни, и ей более не придется слушать капризы невыспавшихся и оттого раздражительных детей. Ожиданиям ее было суждено сбыться, и вот теперь Карина прогуливалась по дорожкам, катая коляску из одного конца парка в другой.

Несмотря на то, как затейливо солнечный свет струился по асфальту и покрытой еще пока коротким зеленым пушком земле, поднялся сильный ветер, и рьяные порывы его будто то толкали Карину в спину, отчего она сильнее закутывалась в кофту, то оставляли ее в покое, и тогда ей становилось жарко. Непостоянная, переменчивая майская погода не располагала к прогулке, но что было делать, когда она была заперта дома с маленькими детьми, когда всякий день был похож на прошлый, и поход в парк, каким бы частым и ожидаемым он ни был, все же нес в себе хотя бы крохотную возможность непредсказуемости?

Под резкими и бойкими порывами ветра волновались кудрявые кроны высоких берез, их тонкие белесые стволы качались из стороны в сторону, и на мгновение прохожим казалось, что то было не покачивание, а причитание под вой и шум неистового ветра. Волновались и сосновые кедры, небрежно раскидистые, темно-зеленые и так выделявшиеся среди светло-зеленых тонов молодой травы и листвы деревьев. Они тянули ветви вразброс, словно по одному им ведомому плану, так, чтобы никто не мог угадать, как они будут расти. Еще не вполне царственные, но уже полные обещания стать таковыми, они так и притягивали взор, так и манили к себе.

Что значил огонь внутри, что значило блаженство, что никак не утихало в ней, а только сильнее разгоралась при новых витках мыслей и мечтаний о Диме? Что одно это пламя, беспомощное и разрушительное, могло дать ей, ему, ее… детям? У Карины была своя семья, у него – своя. Пусть он не любил свою жену, свою дочь, так она любила своих детей, притом любила их больше всего на свете. Могла ли она отнять у них родного отца, пусть не успешного, пусть невезучего, но все же – отца? Могла ли так жестоко поступить по отношению к Парфену? Сколько бы Карина ни пытала себя в эти дни, сколько бы раз ни вопрошала у пустоты, затмившей все мысли, ответ был неизменен. Нет, разумеется, нет!

Стало быть, этот огонь – был сам по себе, а она – сама по себе. Он существовал в ней, это было неоспоримо, но существовал отдельно от нее, от ее судьбы, ее поступков. Такое странное двуличие, когда Карина играла роль любящей жены, одновременно сгорая от страсти к другому, было ей самой удивительно; она не могла понять, как ее ум, такой прямолинейный, а душа, которую она всегда полагала чистой, могли вобрать в себя все это сразу, одновременно, при том она не умерла, не заболела от столь разрушительного разлада.

Однако было и другое. Холодное, опустошительное, лишь отчасти болезненно-колкое, а по сути безразлично-жестокое к самой себе, к Парфену. Другое это заключалось в том, что она уже знала, что, в итоге, она не уйдет от мужа, все останется так, как есть, а та страсть, что разгоралась в ней, превратится в не более, чем яркое и сладостное воспоминание – очередную страницу ускользающей из рук жизни.

Дима звонил ей сегодня несколько раз, но провидение будто хранило ее от того, чтобы услышать вызов, и всякий раз она совершенно случайно пропускала его звонки. А перезванивать самой – не смела. В конце концов, Карина даже не знала, зачем он добивался ее внимания! Не для того ли, быть может, чтобы попросить ее забыть об их романе, молчать и не выдавать их ни перед Парфеном, ни перед Настеной? Убаюкиваемая такими странными злыми мыслями, она с самой спокойной совестью ждала, когда Дима либо наконец дозвонится до нее, либо вовсе перестанет звонить.

И все же вышло иное. Впереди, за кедрами, где открывался вид на причудливые деревянные фигуры, ей навстречу шел мужчина с до боли знакомыми очертаниями, а главное, он видел ее, взгляд его был прикован к ней и коляске с детьми, значит, столкновения было не избежать! Но что он здесь делал в дневное время, когда и Парфен, и его родители были на работе? Голубая футболка его, не нежно-голубая, а именно ярко-голубая, такая, каким глубоко-лазурным становится радостное небо, пронзенное тьмой солнечных лучей, выделялась на общем фоне блеклых одежд и белых маек людей.

Но худшим в нем был его взгляд: не беспечный, не равнодушный, не легкий, каким он должен был быть в столь спокойный день, а смятенный, лихорадочный, преисполненный тревоги. Этот взгляд и то, как стремительно Дима подошел к Карине, будто они вновь стали самыми родными друг для друга людьми, и словно он именно имел право так подходить к ней, не оставляли сомнений в том, насколько случайна была их встреча в парке.

– Что же ты не берешь трубку?

– Я не слышала звонки.

– Тогда почему не перезваниваешь?

Карина почувствовала, как ком подкатил к горлу, она заволновалась, щеки запылали… Голос его звучал так требовательно, как будто она была обязана ему или… принадлежала ему.

– Я… Ты… Что ты хочешь, Мить?

– Я… вообще-то, я хотел назначить тебе встречу наедине. – Тут он многозначительно посмотрел на спящих в коляске детей, ноги которых были накрыты теплым пледом.

– Какая еще встреча? – Она засмеялась. – Говори сейчас.

– Карина! – Воскликнул Дима и одновременно сделал шаг навстречу так, чтобы сжать ее плечи большими ладонями. – Правда в том, что я не питаю никаких чувств к Настене.

Невольная усмешка скривила губы Карины, но женщина не проронила ни слова, и тогда он продолжил:

– Я не думал ни о чем серьезным, увлекшись ею после вашей свадьбы… А тут эта беременность… Что сделано, то сделано. До последнего я не хотел жениться…

– Какое благородство с твоей стороны!

– Да! Не по-мужски, я согласен. Однако теперь уже поздно локти кусать и жалеть о чем-то. Теперь у меня есть Матрена. Но я хочу, чтобы у меня была еще и ты. Понимаешь?

Глаза Карины от столь неожиданного признания непроизвольно округлились на несколько мгновений, а затем она чуть мотнула головой и слегка нахмурила брови.

– Ты что же, предлагаешь мне вступить с тобой в связь за спиной у мужа?

– Да какая… какая еще связь, Кариш? Ну что ты такое говоришь?

Вдруг он притянул ее к себе, она попробовала было сопротивляться, но Дима прижал ее лицо к своей широкой груди, было так неожиданно, что он именно так решил приласкать ее – без поцелуев, что руки ее отпустили коляску.

– Что я могу тебе предложить? Предложить могу только одно: уйти от мужа. А мне – от жены.

– Ты совсем не любишь жену? Это оттого, что она такая правильная, а на деле всех людей презирает за их слабости? Знавала таких тихонь, ох уж и злобные они внутри.

– Да нет же, что ты говоришь? Настена такая, какая есть, вся на ладони. В этом-то и суть: она слишком проста для меня. Она бегала за мной, искала моего внимания, навязывалась. Оттого-то, что она меня добивалась, а не наоборот, я не смог полюбить ее, и рождение дочери никак не способствовало этому.

– Эх, Митя! Но ведь я-то, в отличие от тебя, люблю своего мужа.

– Неужели в целом свете ты не могла найти другого? Ну почему – мой брат?!

– Откуда мне было знать, что вы родня? У него на лбу, представляешь, не было написано… Я просто подумала про себя: как похожи… И влюбилась!

– Брось его!

– Ты не веришь в то, что говоришь… Не можешь верить! Да разве ж это возможно? Парфен никогда не простит тебя.

– Придется… как-то с этим жить.

Он стал гладить ее по голове ладонью, но Карина вырвалась:

– Пусти, дети!

Она обошла коляску, чтобы проверить, как спят дети, не задувает ли им вовнутрь, особенно Мите. Рука ее дотянулась до пледа и стала поправлять его, и от этого легкого прикосновения Мира смешно зашевелила пухлыми губами и густыми светлыми бровями.

– Я ведь не прошу тебя оставить их… я… всех воспитаю.

– Прекрати!

– А что?

– Не видишь, что ли?

Озираясь по сторонам, Дима со смущением заметил, что в конце аллеи в их сторону неторопливо шли Лопатины. Они, должно быть, не видели его неуклюжих попыток обнять Карину, но, как говорится, на воре и шапка горит, потому Дмитрий ощутил неприятное чувство стыда. Первое желание было уйти, скрыться из виду, но было слишком поздно, оттого бегство представлялось безумием.

– Я позвоню тебе. – Сказал он тихо, но так властно, что Карина тотчас поняла: она не посмеет ослушаться. – Сходим в кафе на той стороне парка. Все спокойно обсудим.

Когда Лопатины приблизились к ним, то заговорили так, словно ничего не произошло, и будто это не они застали невестку и племянника за преступными разговорами. В самом деле, разве они могли слышать их разговор? Могли подозревать их? И все же Карина ощущала, как внутри все обмирало от смущения и жгучего чувства стыда. Она молчала, а когда нужно было ответить, не в силах скрыть свою скованность, отвечала односложно, отрешенно.

Лопатины не заподозрили ни измену, ни какой-либо намек на нее, и отчего-то это было болезненно для обоих преступников. Но отчего ж? Не потому ли, что родители были столь высокого мнения и о Диме, и о Карине, что никогда бы не поверили, что оба были способны помыслить о предательстве их сына, и эта их слепая вера была хуже всякого укора собственной совести?

– Где же Настена и девочки? Почему не пошли с тобой на прогулку?

– Так я по делам. И потом, Настя попросила отправить их в деревню на все лето, поэтому они заканчивают свои школьные и женские задачи.

– А ты, как же? Здесь один останешься? Они так долго ждали твоего возвращения!

– Да нет, я их на поезд посажу, и сразу в Германию поеду. Кому война, а кому мать честная. Многие испугались, что скоро не смогут купить машины, заказов прибавилось.

Дмитрий не хотел обидеть Лопатиных, но последнее его замечание отчего-то огорчило их.

– Да! – Примирительно сказал Семен Владимирович. – Ну дела, дела. Что будет – не ясно, это точно.

Дима ничем не выдавал своего волнения, только удрученное состояние никак не удавалось скрыть; казалось, исход их с Кариной разговора, ее неуступчивость, ее нарочитая правильность расстроили его. Вот только по тому, как ожесточилось его лицо, можно было предположить, что Шишкин не собирался так легко сдаваться. О, он не отступится столь быстро, подумала вдруг Карина, и сразу почувствовала его незримое влияние на нее, его необъяснимую власть над ней. Казалось, что сила его страсти, сила его обожания и решимости предрешили исход их борьбы: он уже почти обладал Кариной, и никакое сопротивление не спасет ее.

Что же это получалось: вместо того, чтобы пресечь всякое поползновение разрушить ее семью, Карина своим упрямством и целомудрием только подогрела интерес Димы, подлила масла в огонь, раздула пламя запретной и ослепительной страсти, и уж теперь Шишкин не свернет с избранного им пути, таившего в себе не только любовь и негу, но и отчаяние, и подлость, и коварство, пути, предрекавшего на своем извилистом и тенистом полотне разрушение стольких жизней.

Майские грозы, казалось, пришли с опозданием, и в назначенный день, когда что-то должно решиться, одна из чаш весов перевесить – только в какую сторону? – в этот самый день с самого утра погода не задалась. Утром Карину с детьми разбудил убаюкивающий стук дождя о стекло и карнизы окон, она бодро поднялась с кровати и с Митей, цепляющимся за подол халата, приготовила завтрак, пока Парфен умывался и собирался на работу.

Но уже к минуте, когда нужно было выходить из дома, настоящий нескончаемый ливень обрушился на город. Казалось, небеса разверзлись, пропуская и изливая темную бездну, которая сковывала и мучила синий небосвод столько времени – так он должен был очиститься от этой свинцовой, тяжелой мглы. Но чем дольше не стихал ливень, тем более нескончаемой казалась тьма, что захватила купол неба.

– Что же делать? – спросила в отчаянии Карина, выглядывая в окно. – Кажется, так будет еще несколько часов.

– Не переживай, я подвезу вас до самого садика. – Парфен уже надел костюм, завязал галстук и теперь допивал чашку крепкого кофе.

– Тут идти пять минут!

– Ну и что? За пять минут вы с детьми промокнете до нитки. Пойдем, я помогу.

Это нежданная и непрошенная помощь, как резкий укор совести, кольнула Карину, и она снова спросила себя: правильный ли поступок совершит сегодня? «Ах, к чему эти бесплодные вопросы? Конечно же, нет! Это просто поступок, вот и все! Правильный он или нет – не имеет значения. Тем более, я еще ничего не решила».

И после того, как они вдвоем подъехали к саду и быстро занесли детей в здание, прыгая между луж, Парфен отвез ее обратно к подъезду, сделав все так быстро и с такой заботой, что она почти не промокла, лишь на спортивные брюки попали брызги, отскакивающие об асфальт. Но главное испытание было впереди: в такую невзрачную погоду, когда небо заполыхало от раскатов грома и ломанных линий ослепительных молний, когда мостовые и дороги утопали в все поглощающей воде, она должна была добежать до кафе. О том, чтобы попросить Диму встретить ее у подъезда на его дорогом автомобиле, не было и речи, ведь родители мужа или соседи могли увидеть, как она садится в чужую машину. Да и сам Дима не додумался предложить подобное, ведь он не был так же заботлив, как Парфен – оттого, быть может, что она еще пока не была его женой, а только так, лишь возможной любовницей – с горечью, смеясь над собой, думала Карина.

Она и не догадывалась о том, что Дима хотел заехать за ней, но не мог, и, зная об этом, хотел совсем отменить свидание, чтобы не заставлять любимую бежать под нескончаемым ливнем. Однако желание его увидеть ее хотя бы на час или два, дотронуться до ее мягких ладоней, заглянуть в ее небесно-голубые глаза, было столь сильно в нем, столь неугасимо, что рука не поднялась взять телефон и позвонить ей.

Свинцовые клубы туч не развеивались и не становились тоньше, когда золотые лучи молний проступали сквозь них; следом гремел оглушительный гром и казалось, кафе тряслось от этих тяжелых раскатов. Дима сжимал холодные ладони Карины и глядел неотступно в ее глаза. Она почти не промокла, потому что оделась по погоде, лишь на лице проступали капли дождя, как лучистые слезы. В кафе стоял уютный полумрак, было тепло, и так хорошо, когда на улице бесновалась непогода, а здесь, внутри было самое настоящее убежище от всего дурного и страшного, от действительного и неизбежного, неразрешимого и совестливого. В это время дня почти никто никогда не заглядывал в кафе, и весь зал был предоставлен только им.

– Не могу без тебя, хоть убей. Уходи от мужа.

– Уходи! – Засмеялась Карина с горечью и даже каким-то странным торжеством в голосе. – Как будто это так просто! Где же ты раньше был, где? Почему позволил мне уйти тогда? Из-за столь глупой ссоры…

– Я был дурак, не понимал, что теряю…

– Ты должен был добиться меня тогда, в тот месяц, попросить прощения…

– Но ведь ты тогда была неправа…

– Не важно! Важно то, что ты сильнее и умнее меня, стало быть, должен был… должен был поступить мудрее, вот как! Ведь я просто… глупая женщина, и все.

– Ты слишком высокого мнения обо мне. Тогда и я был молодым и глупым.

– И сейчас не шибко умен, раз предлагаешь такую дикость.

– Что же ты хочешь? Чтобы я забыл тебя?

– Жил же ты эти несколько лет без меня.

– Жил! – С горечью воскликнул Дима. – Существовал… Мне тогда казалось: главное работа, успех, хотел уйти во все это с головой, не понимал, что любовь дается свыше и ох неспроста. Думал, смогу полюбить снова. Смогу разлюбить. Надеялся даже, что ничто не всколыхнется в груди при виде тебя, согласился пойти в гости к Лопатиным. А увидел тебя и понял: нет! Не выйдет! Мы созданы друг для друга, Карин. Значит, мы должны прожить эту жизнь вместе – от начала до конца. Какой это будет чудовищный обман, какая неисправимая ошибка… если мы ослушаемся саму судьбу, если предадим собственное предназначение. Провидение, быть может, вновь свело нас вместе.

– Или наоборот, столько лет намеренно не сводило нас вместе, ведь мы родственники!

– Не смейся надо мной, Карин, я сейчас не в том положении… Не могу спать по ночам, не могу думать ни о чем и ни о ком. Знаешь ли ты, что даже если ты тотчас не уйдешь от мужа, я… все равно подам на развод. Не могу так! Не мила мне Настя, ох опостылела. Дуреха! На что она надеялась? Разве штамп в паспорте удержит мужчину с нелюбимой?

– Не верю! – И хотя Карина воскликнула так, широко распахнув прекрасные, женственные глаза, в то же мгновение она вгляделась в его лицо еще проницательнее, еще глубже, чтобы найти в нем хотя бы тень лукавства, но, не найдя ничего, все же поверила его словам.

– Другого пути нет. Любовь – это дар небес, свет всей нашей жизни, и я хочу идти за ним, только за ним.

– А что же дочь? Неужели разлюбишь ее?

– Матрену я оставлю себе, не отдам Насте.

– Ни один судья не допустит этого.

– Это мы еще посмотрим!

– И все-таки ты готов пойти на… такую подлость…

– Неужели…

В это мгновение к ним подошла официантка с короткими, как у мальчика, волосами и принесла горячие супы и хлеб. Они потупили взгляды, дожидаясь, пока она расставит тарелки и разложит приборы. Но лишь только девушка ушла, как Дима встал с дивана и пересел на диван к Карине.

Поступок его был так внезапен, так обжигающе запретен, что она не могла сообразить сию минуту, как ей поступить и что сказать, чтобы предупредить то, что было уже неотвратимо, оттого она только шире раскрыла свои прекрасные большие глаза и успела разомкнуть полные алые губы, намереваясь накричать на Диму. Он воспользовался мгновением и тут же поцеловал ее крепко, глубоко, и это был не детский, даже не юношеский поцелуй. Карина пыталась было отпрянуть, но он обхватил ее спину и голову руками, не позволив ей и пошевелиться.

Наконец он отпустил ее.

– Неужели… – прошептала она. Щеки ее пылали от… стыда, разгорающейся с новой силой страсти и нестерпимого и колючего ощущения совершившегося греха.

Он ждал, что она спросит: «Неужели ты оставишь семью ради меня? Неужели ты готов так изменить свою жизнь? Неужели ты примешь меня с двумя детьми?» Словом, Дима ожидал от нее любые слова, кроме тех, что она в действительности так хотела ему сказать:

– Неужели… Ты способен на такую подлость? Ты ли это, Митя?

Желая скрыть досаду, Дима быстро заговорил:

– И что же? Когда ты жаждешь того же, что и я! Откуда в тебе эта правильность, не пойму? Не всегда нужно быть таковой.

– Замени слово «порядочный» на «правильный», и как переворачивается смысл всех твоих слов.

– Вот оно как… Да… Тебя не переспоришь… Одного не пойму: ты была без ума от меня тогда, без ума и теперь. Ничего не изменилось с тех пор.

– Ты прав. Ничего. – Помолчав, она продолжила, хитро щуря глаза. – А знаешь ли ты, что я встречалась с тобой тогда только из-за твоих денег? Из-за твоей дорогой машины, твоей предприимчивости… из-за того, в конце концов, что ты заработал себе на большую квартиру в Донецке? Не было никакой любви ни тогда, ни теперь. Ты влечешь меня только потому, что успешен. Как тебе такой расклад?

Дима, пораженный и глубоко озадаченный ее словами, отпрянул от нее на минуту. Он вглядывался в ее усмехающееся лицо, пытаясь понять, лгала ли она или говорила правду, понять, возможно ли было то чудовищное и двуличное, что она рассказала про себя.

– Глупая ты моя, нелогичная! – Наконец воскликнул он, улыбаясь.

– Ну почему?!

– Если б дело было только в деньгах, ты бы сейчас не упиралась, наоборот, сама же бы лезла под меня, как многие.

– Ха! Значит, думаешь, знаешь обо мне все?

– Нет, не все, раз ошибся в тебе… ошибся в том, что ты будешь так держаться за Парфена.

И вновь тишина, горькая, безысходная, безвыходная, разлилась в зале, было слышно только, как официант у барной стойки готовила новую порцию кофе для Димы и Карины, кофейный аппарат шипел на все помещение, успокаивая воспаленные нервы влюбленных.

– Странный ты Митя. Как же ты мог такое предположить? Идет война, будущее закрыто так, что никакими ракетами его не разверзнуть, чтобы подглядеть хотя бы краешком глаза, что нам уготовано впереди. У меня дети, которые любят отца, муж, пусть неудачливый, но все же любящий.

– Война! Война! Что же все заладили про нее. Сильные мира сего делят власть и деньги, мы здесь вообще ни при чем.

– Денис Пушилин набирает ополчение… из шахтеров… простых людей. Как можно отрицать войну?

– И пусть! Я отрицаю не войну, а смысл ее для нас. Мы должны все делать для себя и только для себя.

Слова его, столь отличные от всего, что она слышала в последние месяцы в доме Лопатиных, да и вообще в Донецке, неожиданно нашли отклик в душе Карины, ведь они словно повторяли все ее тайные мысли, мысли, схороненные за семью печатями в глубинах желаний из-за того, что никто в семье, даже родная мать, не мог понять ее. Тогда-то и произошла перемена во всем, и то, что казалось еще несколько минут неприступной крепостью, оказалось решаемой задачей: по ее доверчивым глазам, по тому, как в послушную линию сложились ее губы, Дима почувствовал, что наконец подобрал правильные струны. О, он будет играть ими! – не зря же он с юных лет был так хитер, предприимчив и успешен во всем.

– Мы уедем с тобой! Улетим в Германию. У меня там есть небольшая квартирка. Пока арендую, но в планах купить свою в том же доме. У меня рейс сразу после того, как я своих на дачу отправляю. Полетели со мной.

От диких предложений Димы в глазах Карины вспыхнули искры восторга, но и одновременно неверия: предложение его было несбыточным, потому что влекло за собой слишком разительные перемены в их жизнях.

– А дети?

– Возьмешь их с собой.

– Но ведь нужно разрешение отца на выезд.

– Ха! Как два пальца об асфальт!

– В смысле? Взятку дашь?

– Зачем сразу взятку? Ты раздобудь паспорт Парфена, а я схожу к нотариусу сам. Ведь мы с братом так похожи, он даже не поймет, что я – не он.

– Да ведь это… преступление! Если все выяснится, тебе нельзя будет въезжать в Донецк.

– К черту Донецк! Буду гонять машины на Украину.

– Так и родителей не будешь навещать?

– Они сами к нам будут приезжать.

Замысел его казался безупречным, безукоризненным, как для нее, так и для него самого, но что-то не ладилось, что-то не сходилось. Карина сдвинула брови, пытаясь уцепиться за мысль, что все ускользала от нее. Вот-вот она ухватится за нее, осталось совсем чуть-чуть.

– Так что же, Кариша, милая, согласна?

Вот оно что, мысль была схвачена! Странно, что Дима сам не догадался до этого.

– И Матрену больше никогда не увидишь? И меня попрекать этим не станешь?

Глаза Димы судорожно заблестели, он был объят предвкушением разрыва со старой жизнью и началом новой, ради которой он готов был бросить и жену, и племянницу, и родителей, и Родину, кинуть всех своих клиентов, обмануть закон… Ум его так рьяно и неистово работал, что и последнее, казавшееся самым непреодолимым, препятствие, в мыслях его разрешилось.

– Так я попозже возьму ее с собой на недельку, скажу, что покажу Германию, устрою в садик, и… Настя ее больше не увидит.

Карина отпрянула от него, подняв высоко брови. Образ неказистой, немолодой и скромной Насти вспыхнул перед глазами. Мать, которой суждено навсегда потерять маленького ребенка! И она, Карина, будет причиной столь глубокого и невыносимого несчастья, ради нее будет совершен подобный грех, хуже которого нет на земле и никогда не будет! Как она в церковь после этого пойдет? Как заглянет в глаза батюшке? Как будет жить с таким тяжким камнем в душе?

– Милая, соглашайся, я ведь все продумал. Не бери с собой двадцать шестого мая никаких вещей, просто возьми подгузники и бутылочки… Скажи, что в парк идешь. А я заберу вас навсегда. Никаких выяснений с мужем и его родителями. Не думай, что я зверь какой-то, что предлагаю подобное. Я не изверг, не душегуб, просто… я действительно не могу жить без тебя… физически не могу, вплоть до самоубийства. Разве наша любовь не важнее всего, что есть на земле?

Постепенно, пока они то ворковали, то спорили в кафе, небо за окном очистилось от серой мглы, дождь прекратился, казалось, самый воздух посветлел, и только стекла кафе были еще мутными от осевших на них капель.

Но Карина все еще сомневалась. С одной стороны, Дима предлагал ей целый мир, вожделенный и восхитительный, полный благ, красоты и порядка – мир, о котором она в тайне мечтала с самого детства, имя ему было: Европа! Но с другой стороны, образ сраженной горем Насти никак не выходил из головы. А впрочем, у него ничего не выйдет! Если Карина проболтается, с кем и куда она умчалась в Германию, то Настя о том узнает почти сразу и ни за что не отпустит Матрену к отцу. А даже если выйдет так, что девочка будет жить с ними в Германии, Карина не позволит Диме запретить ей видеться с матерью. Они будут приглашать Настю к себе в гости.

Ведь она добрый, справедливый человек, стало быть, все будет хорошо, нужно лишь чуть-чуть оступиться, чуть-чуть запятнать себя в грязи. Разве она не пожертвует частью своей совести и души ради страсти к Диме, ради собственного процветания, ради процветания своих детей, в конце концов?

– Пусть будет так, как ты хочешь! Кажется, у меня нет воли противостоять тебе! – Наконец выдохнула она, запретив себе более размышлять и чувствовать что-либо, чтобы не передумать и уже не изменить данное Диме слово. Слово, обрекающее ее на прыжок в неизведанную бездну, навстречу совершенно новому, трепетному и даже казавшемуся ей отчего-то выстраданному счастью, хотя в жизни своей она еще не знала подлинных мук.

А Дима не допустил того, чтобы она отдалась сомнениям: сжал ее красивую, пусть и немного пополневшую фигуру в объятиях так, что у нее захрустели косточки. Казалось, никто и ничто не мог помешать им, не мог нечаянно разрушить ими взлелеянный, столь внезапный замысел – замысел, бывший одновременно изумительным и безупречным, продуманным до мельчайших подробностей.

И словно нарочно, будто согласно их чувствам, на небосводе засияли первые лучи солнца, их блеск мгновенно упал в капли дождя на окне, и они засветились, напомнив мерцание крошечной звездной пыли на черном полотне неба. А затем и сам огненный круг явственно проступил сквозь быстро ускользающие на запад облака, и тогда стекла окон, осыпанные каплями, заблестели яркими самоцветами, и им обоим показалось, что эта затейливая стена, будто усыпанная драгоценными камнями, навсегда отгородила их от враждебного, не способного понять и простить их мира.

Глава четвертая

В ночь на двадцать шестое мая передовой отряд ополченцев из батальона «Восток» под командование Александра Ходаковского частично занял новый терминал аэропорта «Донецк» имени Сергея Прокофьева. Аэропорт был под контролем нацгвардии Украины, он был оснащен зенитными установками, танками, БТР, машинами снабжения, группой снайперов в иностранной форме и с новейшим западным вооружением, какого не могло быть у украинской армии. Аэропорт был важнейшим стратегическим объектом, ведь на его посадочные полосы садились не только гражданские самолеты, но и самолеты, доставлявшие военные грузы, которые затем следовали в место боестолкновений, такие как Славянск.

Ополченцы взяли под контроль взлетно-посадочную полосу без всякого шума и кровопролития, а затем уведомили противника, что никому не причинят вреда, но военный груз больше не сможет садиться в Донецке.

Утром ничего не подозревавшая о грядущих событиях Карина отвела детей в сад. Глаза ее были заволочены сизым туманом, вся она казалась потерянной и дикой.

– Может не отводить детей в сад сегодня? – Попытала она счастье у Парфена.

– Отчего же?

– Пусть отдохнут. Побудут со мной.

Конечно же, детский сад был лишним телодвижением для нее, и лучше всего было избежать это движение, но Парфен был неумолим.

– Ты балуешь их. Пусть идут, как и все дети, в сад. В конце концов, тебе ведь нужно будет скоро искать работу.

– Ага. – Едва сдержала злую усмешку Карина.

Так ей пришлось отвести их, только чтоб Парфен и его родители ничего не заподозрили. А все-таки ближе к обеду, когда Дима приедет за ними, она заберет их из сада и отведет в парк, где и встретится со своей первой любовью. Вместе они полетят в Германию. К тому часу Настя, Матрена и Ульяна уже сядут в поезд, ни о чем не подозревая. Таков был их нехитрый замысел.

Замысел, которому не суждено было сбыться. Карина часто впоследствии спрашивала себя: что было бы, улети они на день раньше, или введи ополченцы отряд в аэропорт на день позже? Как сложилась бы их жизнь? Были бы они вместе в совершенной безопасности в Германии? Или клубок событий, тернистый и колючий, был заранее сплетен для них, и не было ни единой возможности избежать столь болезненных событий?

Случилось то, что Петр Порошенко, избранный днем ранее президентом Украины, отдал приказ расстрелять отряд ополченцев, занявших аэропорт, с воздуха.

Так на Донецк обрушились первые бомбы, так в миллионный мирный город пришла самая настоящая братоубийственная война. Украинцы убивали украинцев и русских. Русские, считавшие себя украинцами, убивали русских и украинцев. Штурмовики Су-25 и вертолеты Ми-24 расстреливали ополченцев, частные и многоквартирные дома, дорогу, школу, детский сад и церковь в районе аэропорта. Ополченцы, имея в распоряжении только один автоматический гранатомет АГС-17 «Пламя», оказались в крайне сложном положении, и после многочасового изнурительного боя получили приказ к отступлению.

Дневные смены врачей не покинули отделения в следующую ночь: десятки раненых, изувеченных навсегда людей, среди них детей, прибывали и прибывали, заполняя больницы.

Когда раздались первые залпы, когда задрожала земля, зазвенели стекла, Карина и Вера Александровна, ошарашенные столь внезапным нападением на город, принялись звонить воспитателю и в детский сад, но связь пропала.

– Что же это такое делается? – Воскликнула свекровь. – Побежали за детьми!

И действительно, детский сад был намного ближе к местам, где самолеты и вертолеты из пулеметов расстреливали дома и людей. Женщины перемещались короткими перебежками – от подъезда к подъезду, пока не достигли детского сада. Там уже появились первые матери и бабушки, кто в чем был: в халатах, в фартуках, в тапочках, непричесанные, не прибранные, с огромными ошалелыми глазами, они хватали детей в одних подгузниках, забыв про одежду, и тут же бежали домой.

Вера Александровна схватила голенького Митю, на котором были только трусики, а Карина – Миру, и они побежали домой, бешено озираясь по сторонам. Вновь раздались взрывы, на этот раз такие мощные, что женщины почувствовали, как под ногами задрожала земля. Митя истошно закричал, напуганный душераздирающими звуками. Мира ревела. Вид перекошенных от ужаса детских лиц внушил Карине смерть, конец всего, опустошающее бессилие, невозможность защитить тех, кого защитить она была обязана. Страх, неизмеримый, непреодолимый, сокрушительный, объял ее. Люди не понимали, что обрушилось на город, не имели представления, что ждало их впереди.

На пути домой им встретился труп пожилой женщины, раскинувшей руки во все стороны. Она утопала в багряной, удивительно огромной луже – должно быть, луже собственной крови, глаза ее были открыты, и застывший взгляд пронизывал голубое бездонное небо, словно испепеляя его немым укором. Как чист и невинен взгляд человека, убиенного ни за что и ни про что! Карина мимолетом посмотрела на тело, затем на свекровь, но та мотнула головой, как бы говоря ей: «Не надо!», – и молодая женщина послушалась Веру Александровну как родную мать, не стала думать о том, что только что краем глаза увидела, не стала вбирать в себя ни кровь, ни образ распластанного тела пенсионерки, ни ее застывший укоризненный взгляд, ни омерзительный ужас всего происходящего.

А ведь на ее месте могла теперь быть Карина! Хуже того: через минуту, через миг любая из них вместе с ребенком на руках могла также упасть, чтобы никогда более не подняться. Не было определенности, нельзя было сказать: та женщина мертва, а они – живы, потому что никто не знал, что будет через мгновение, минуту или час.

Как дико в одночасье преобразился город и улицы его: скверы и тем более парки представлялись полубезумному восприятию полями смерти, дома и подъезды – крепостями, а подвалы, скрытые под домами – окопами и блиндажами. Что навлекло на них эту кару? Какое злодеяние, совершенное дончанами, могло обрушить на мирных жителей, пусть еще не самое чудовищное, но уже столь страшное, кровопролитное наказание? Ум отказывался верить, все казалось видеоигрой, кадром из фильма о войне, сценой из книги – чем угодно, но только не правдой. Не могло же, думала Карина, в самом деле нечто столь ужасно произойти с ней, ее семьей, горожанами? Ведь никогда же не было ничего подобного, и никто и ничто не предвещали подобное, так почему она оказалась в гуще столь стремительных и страшных событий? Как так получилось? Как? Разве она желала того? Никогда не желала, никогда. Так почему это все случилось? Смешной, помутненный ум ее блуждал, цепляясь за самые странные доводы против бомбежки и обстрелов, как будто кто-то там, наверху украинской власти должен был спросить ее разрешение, прежде чем отдать приказ.

И хотя она и раньше предполагала, что именно этим все может обернуться, хотя знала прекрасно, почему такой исход возможен, сейчас от ужаса она забыла все прежние доводы, она помнила только то, что никому не сделала ничего плохого, никогда не держала в руках оружие, более того, она была – мать, и у нее были грудной ребенок и маленькая дочь, стало быть, другие, пусть и более злые украинцы не имели права желать ей и ее малышам смерти. Подобное выходило за грани человечности и смысла, и ум ее долго отказывался принимать происходящее.

На руках Карины и Веры Александровны были дети, и инстинкт подсказывал, что их нужно было непременно оградить от опасности, однако исковерканная действительность нашептывала, насвистывала, беспрестанно грохотала о том, что, быть может, впервые в жизни это было им не под силу. От этой мысли руки покрывались гусиной кожей, и было так жутко, до одури, до помутнения рассудка жутко. Вскоре они достигли подъезда целыми и невредимыми.

В этот самый день Дмитрий привез семью на железнодорожный вокзал. Он был взволнован, как будто даже рад расставанию, и Настя это заметила, он видел, что заметила, по тому, как Настя вытянула губы, как свела бесцветные брови. Однако она не проронила ни слова упрека. Удивительная женщина! Сколько она могла унижаться ради того только, чтобы он не покинул ее, с раздражением и даже некоторым презрением подумал про себя Дима. Одно утешало его: скоро этому недолгому обману придет конец, и он будет в объятиях любимой и единственной женщины, далеко от украинской разрухи и беспорядка, в цивилизованной и культурной, как он тогда считал, Германии.

Он доставал чемоданы из багажника, Настя стояла с Матреной на руках рядом с ним, а Ульяна за ней, когда вдалеке раздались первые взрывы.

Все они посмотрели друг на друга с непониманием, сознание отказывалось встретиться с жестокостью действительности. Им, как и другим дончанам, казалось: пусть Украина охвачена беспорядками и распрями, но это все-таки земля единоверцев и братьев и сестер, стало быть, война не может прийти в дома мирных людей, обрушиться на их автомобили, вагоны, поезда, самолеты.

Молодой железнодорожник, работавший на парковке, с маленьким тощим лицом и оттопыренными ушами, бросил на Дмитрия, как на старшего, испуганный взгляд, а затем пошел было в сторону будки, где намеревался позвонить и узнать, что случилось.

В это мгновение они услышали нарастающий звук приближающегося вертолета, а затем в воздухе засвистели бесконечные и страшные пули пулемета.

Это был один нескончаемый миг, бескрайний, темный, потусторонний, бездумный, когда самое время, казалось, навсегда остановило свой ход. Никто из них не успел ничего сказать, во ртах застыли и стали толстыми и неподвижными языки, они только взирали друг на друга с нечеловеческим испугом, а затем, в тот же самый бесконечный миг Дима бросился на Настю, Матрену, Ульяну, и они вместе тяжело упали на асфальт, расцарапав колени и ладони. Но боли не было, был только ужас, густая пелена мрака его.

Лишь только они упали, как в уме Димы пронеслись упреки совести: он не думал о Матрене, когда они падали, не думал о том, что она могла удариться головой, получить тяжкую травму, сломать шею, в конце концов. Инстинкт самосохранения, должно быть, оглушил все чувства, и он не думал ни о чем, когда придавил их собой. Но теперь и он, и Настя нервно щупали Матрену, пытаясь понять, не пострадала ли она. Странное дитя не плакало и не кричало, наоборот, она притихла и, расширив и без того большие глаза от ужаса, смотрела на лица родителей, которые были так близко к ней сейчас, не задавая никаких вопросов.

Не сразу Дима осознал, как близко было лицо жены к его лицу, как сократилось между ними расстояние и то отчуждение, что преследовало их в последние месяцы: все растворилось, как дым. Она была мать, жена, он – отец, муж. Казалось, более ничего не существовало в мире: никакая материя, никакая страсть, никакие желания. Первой всхлипнула Ульяна:

– Тетя Настя, дядя Дима, что же это такое?

– Война, девочка моя. – Прошептал Шишкин.

– Что теперь будет? – Прошептала в ответ Настя.

И в этот миг, словно в ответ ей, в громкоговоритель заговорила сотрудница вокзала. Она призывала всех покинуть перрон, вагоны, проследовать в здание вокзала, где всех людей проведут в убежище. Они тихо поднялись, пригибаясь, и Дима, взяв одной рукой Матрену, другой нагибал головы жены и племянницы еще ниже, если видел, что они были неосторожны. Вместе они ушли от его дорогого автомобиля, изрешеченного пулями, совсем не жалея о нем. Вдруг Дима заметил распростершееся возле будки тело молодого парковщика, совсем еще ребенка, лопоухого, тощего, безбородого: ему было, должно быть, всего восемнадцать лет.

– Быть может, он еще жив? – Дима попытался прощупать пульс, но Настя тянула его к вокзалу.

– Скорее, Дима, скорее! Нет времени! Ты же видишь, он мертв!

Какое зловещее и непреодолимое противоречие! Сколько мук доставит его поступок Дмитрию позже! Оставить мальчишку, быть может, еще живого, истекать кровью, чтобы спасти свою семью, трехлетнюю дочь или же взвалить на плечи несчастного, тем самым, возможно, сохранив ему жизнь? Но сделай он последнее – и риск всей его семье погибнуть возрастет. Что же было делать? Что предпринять? Не проклянет ли он себя впоследствии за это малодушие, за безволие, слабость, трусость, за то, в конце концов, что оказался вовсе не таким сильным и бравым, каким представлялся себе же с самых подростковых лет? Не опротивеет ли самому себе?

Однако это было неразумно, говорил второй, себялюбивый голос, созвучный голосу жены, чуть не впавшей в истерику от его промедления: на руках у него была маленькая дочь, он должен был думать только о ней, а не о чьем-то юном сыне. И вот вместе они уже убегали к вокзалу, озираясь по сторонам и с особой опаской поглядывая на голубое небо: не проткнет ли его черная точка, несущая за собой новые смерти? С болезненным напряжением вслушивались в мрачную тишину: не разорвут ли ее звуки взрывающихся снарядов, свист пуль, грохот артиллерии?

Несмолкаемые кортежи скорых, окровавленные и странно, неестественно согнутые трупы на дорогах, внеочередные бессонные смены у врачей и медсестер, пациенты с перебитыми иностранными снайперами ногами, удар в самое сердце от близких и родных – жителей более западных областей Украины, мучительный и страшный день, день, которому не было конца!

Когда наладилась связь, Вера Александровна обзвонила родных, после чего более-менее успокоилась и она, и Карина: Парфен и Семен Владимирович не пострадали, другие близкие тоже оказались в целости. Беспрестанно звонила Зоя Васильевна, чтобы убедиться, что обстоятельства не становились хуже и что дочь и внуки были в безопасности.

Они уже знали, что шли бои за аэропорт, бои, в которых ополченцам не суждено было победить. Люди перешептывались о реках пролитой крови солдат-добровольцев в ответ на мирный и безболезненный захват терминала. Вновь и вновь звучал вопрос: за что? Всего лишь за то, что гордые люди Донбасса не пожелали тянуть лямку и без того непростой жизни в одной упряжке с нацистами и бандеровцами? Как, должно быть, западенцы неистово ненавидели дончан за их упрямство, мужество и своеволие!

Только вечером яростная, оглушительная мысль пришла в голову Карине: Дима не позвонил ей! Он не выполнил обещания, не сдержал слова, они не улетели в Германию. И он… не звонил! Быть может, он погиб? Телефон был отключен! Однако Вера Александровна рассказала ей, что она давно дозвонилась до Насти, и у них все было в порядке. Стало быть, она стала ему безразлична настолько, что он не находил в себе силы даже позвонить…

В отчаянии она оставила детей со свекровью и побрела в парк вопреки возражениям и мольбе Веры Александровны. Зыбкий луч влек за собой, то был луч надежды, которая еще не до конца оставила ее в столь страшный час. Карина твердила себе, что если ей суждено быть с Митей, то они столкнутся в парке прямо сейчас, сию минуту. Невозможная встреча в силу каких-то странных, двусмысленных путей судьбы, все же свершилась: женщина, с растрепанными на ветру волосами, с округленными, полубезумными глазами молча смотрела, как через дорогу из магазина вышел ее Дима, а следом за ним Ульяна, Матрена и… Настя! Они несли сумки с продуктами, бумажными полотенцами, не замечая ее. Вот они уже открыли дверцы, чтобы сесть в изрешеченную машину… Карина перестала владеть собой: она бросилась к ним, не глядя на автомобили на дороге, которым пришлось резко затормозить, чтобы не сбить ее. Визг тормозов, сигналы со всех сторон, крики, брань – ничто не могло остановить ее, когда она неслась к своему счастью.

Но вот большая машина Димы поехала прочь.

Не помня себя, Карина стала кричать:

– Митя! Митя! Стой! Да погоди же ты! Митя!

Как долго она еще бежала по дымчатым клубам пыли, зависшим над дорогой после отъезда Шишкиных? Наконец она выдохлась, остановилась. Машина превратилась в крошечную точку на самом конце проспекта; по пухлым щекам ее лились беззвучные слезы. Должно быть, лицо ее скривилось и теперь было уродливо – ах, как это было все равно теперь! Карина еще не могла представить, что она все потеряла – безвозвратно, безнадежно, непреодолимо. Счастье еще казалось так возможно, так близко!..

Когда сотовая связь восстановилась, Карина не выдержала мук неведения, и сама написала Мите: «Так мы уедем завтра в Германию? На поезде или авто?..»

Меж тем ни свекровь, ни невестка не подозревали, чем на самом деле был занят Шишкин после того, как он с семьей покинул убежище вокзала. Они не знали, что Дима с Настеной сдавали кровь для раненых, навещали покалеченных детей из задетых снарядами школы и детского сада, ведь они располагались как раз в том районе, где когда-то жила со своими родителями Ульяна. Именно поэтому Дмитрия покоробило сообщение Карины, пришедшее так не вовремя, когда он был объят переживаниями, сколь угодно далекими от того, о чем по-прежнему – в силу какого-то чудовищного скудоумия или отвратительного бездушия – бредила она.

Вместе Шишкины узнали, что подруге Ульяны, девочке четырнадцати лет, сделали операцию, и она осталась без ступни, и было неясно, каким станет ее лицо после снятия швов. Настя и Ульяна рыдали вместе с родителями девочки, вытирал слезы стиснутыми от бессилия кулаками и Дмитрий. О, как он оказался слаб, как немощен, и сколь рьяно желал не быть таковым: не быть ни безвольным, ни бессильным!

В отделении им попалась молодая женщина с мужем; они расспрашивали все про свекровь, ее выписали сегодня, но домой она так и не вернулась. Ни он, ни она еще не нашли отделение, из которого выписали свекровь, потому не знали, что та огромная лужа крови, через которую они переступали на подходе в здание, и была ответом, и что пожилая женщина была найдена перед зданием больницы с оторванной головой; она уже была перемещена в морг.

Пройдет еще не мало дней, прежде чем он, сраженный обрушившимся на родную землю ничем не искупимым несчастьем, вспомнит о дорогой сердцу Карине и слове, данном ей в дождливый и одновременно столь лучезарный день! Светлый образ любимой будто окончательно смылся кровью, а затем слился с туманным и столь далеким прошлым, в котором ему, должно быть, и было самое место.

Двадцать шестого мая в ДНР было объявлено военное положение, в тот же день для дончан перевернулась целая страница жизни, и вместе с тем начался новый отсчет, отсчет, определивший, сколько дней, недель, месяцев, лет отделило их от беззаботной, тихой, спокойной, мирной жизни и беспечного, ясного, счастливого неба над головами.

Глава пятая

Екатерина Воропаева родилась в глухой сибирской деревне, живописно раскинувшейся на крутых берегах Енисея. Подпираемая с одной стороны широкой и полноводной рекой, а с трех – дремучей тайгой, деревня тем не менее оставалась маленьким островком жизни среди бескрайних, почти необитаемых земель Сибири, просторы которой были столь необъятны, что здесь можно было провести два дня в пути на автомобиле, не встретив ни одного населенного пункта. Только природа, суровая, вечная, и ничего, кроме нее – вот что поражало более всего воображение людей из западных областей Советского Союза, когда они оказывались в этой части страны. Такими, должно быть, были все земли мира, во времена намного более древние, когда численность людей была ничтожно мала.

В деревеньке, где жили Воропаевы, было всего три десятка домов, одна школа, почта, библиотека и один медпункт. В классе Кати с ранних лет был всего один ученик: она сама! В некоторых других классах детям везло больше: их училось по двое. Предки Воропаевых приехали в Сосновку еще в тридцатые годы в качестве геологов, чтобы осваивать полезные ископаемые Сибири, и так здесь и остались.

Но даже в столь глухой и удаленной от городов и крупных сел деревне работали не только учителя всех классов, но и учителя физкультуры и музыки: Советское государство предоставляло равные права всем гражданам, вне зависимости от того, где они проживали, а Россия как правопреемница великой державы продолжила идти по данному пути. Учитель музыки и раскрыл в Кате необычайный талант, он-то и настоял на том, чтобы Воропаевы отправились в Красноярск, а десятилетняя девочка получила полноценное музыкальное образование. И хотя на новом месте Катя быстро освоилась, в течение двух лет перескочила через классы в музыкальной школе, догнав сверстников и обогнав их по успехам и способностям, сердцем она еще долго оставалась в родной Сосновке.

Сколь бы ни нравилось ей полное погружение в мир музыки и скрипки, как бы ни захлестнула ее жизнь большого города, а все же ранние годы, проведенные в почти первозданной глуши суровой тайги, малолюдной деревеньке, где природа была видна не из картинок учебников по окружающему миру, а пронизывала все вокруг, разрезая улочки, нападая на дороги и вздымая их, насылая беспощадных комаров на жителей, – эти годы остались самым чистым и светлым воспоминанием для Кати. Она долго вздыхала, скучала по родным местам, сторонилась сверстников, стеснялась, столбенела и теряла дар речи, когда ее вызывали к доске.

В памяти стояли короткие зимние дни, когда она успевала после школы в недолгие промежутки солнцестояния побродить с друзьями по лесу в поисках птиц, не улетавших на зимовку в теплые края. От совершенной скуки дети придумывали себе столь нехитрые занятия: подолгу наблюдать за птицами, изучать их повадки. Приходилось переступать через высокие сугробы, набирать в валенки снег, и, хотя он быстро таял и неприятно мочил ноги, они не отступались от своего занятия. Порой и вовсе нужно было залечь в сугроб, схорониться и подглядывать за птицами, за тем, как они перекликались друг с другом, как затейливо щебетали друг другу что-то на своем языке.

Высокие сосны скрежетали верхушками, подпирающими облака, терлись друг о друга, и их грозный хруст, раздававшийся вдруг в тишине, сперва всегда пугал ребят. А особенно грубо и хрипло скрежетала старая высохшая ель, покренившаяся, умершая и давно упавшая бы, если бы не зацепилась о сухие сучки своей соседки–сосны, и та крепко держала ее ими. Раскачиваемая ветром, сухая ель терлась о соседку и скрежетала что есть мочи, с надрывом, словно пытаясь поведать всему лесу о своей обиде: когда все вокруг живет, зеленеет, растет, она одна осыпает последние иголки, иссыхает и гниет изнутри, она одна никогда не воспрянет, не уцепится могучими когда-то корнями за землю. Упади она навзничь, тогда, быть может, ствол бы ее провалился в землю и загнил, отдавая соки и минералы земли детям-ветвям, а уж они бы выросли, переродились в могучие ели. Но нет! Когда–то величественная, а теперь жалкая и смешная, она застряла где-то между жизнью и смертью, только бесприютный хрип, теребящий душу путника, поведывал о ее несчастливой участи.

Как они только не боялись в те годы диких зверей, ведь бродили совсем одни, без взрослых! Сейчас бы Катя никогда не согласилась на подобное и уж точно не отпустила бы детей в тайгу, пусть на самые опушки ее, но в те дни все казалось столь легким и безоблачным, а опасности преувеличенными. Кто-то из ребят постарше брал с собой ружье, и этого было достаточно, чтобы придать им уверенность в том, что они позаботятся о себе в случае нападения дикого зверя.

Была и зимняя рыбалка с отцом в проруби, работавшем на почте и бывшим ее единственным сотрудником. Летом было сложнее: купание в прохладном Енисее перемежалось с бесконечными работами в огороде, сбором лесных ягод, и грибов.

От скуки взрослых и детей спасала библиотека, в ней многие книги зачитывались в буквальном смысле до дыр; в деревне не было, пожалуй, человека, который бы не читал.

Родители Кати сразу при рождении первенца договорились между собой, что воспитают столько детей, сколько им пошлет Бог, и мать ради этого оставила работу. Всего в семье росло пять детей. В девяностые годы зарплата отца уменьшилась до размера не просто крошечной, но зачастую не выплачивалась вовсе – месяцами задерживали выплаты. Если бы не жизнь на земле, не огород, они, быть может, умерли бы с голоду.

Лишь спустя несколько лет после отъезда из деревни Катя перестала тосковать по Сосновке, однако навсегда в душе осталась теплые воспоминания о ней: что-то глубокое, тоскливое, что временами вдруг вспыхивало в груди и будоражило в ней неясные чувства, то ли тревоги, то ли грусти. Было это ощущение отнятых лет, отнятого детства, будто при переезде над Катиной душой совершили какое-то насилие, вырвали ее из дремучей тайги, к которой воображение ее приросло незримыми корнями.

Старшие братья, как и Катя, только выиграли от смены места жительства; в Красноярской школе они подтянулись по всем предметам и вскоре по весенним олимпиадам один за другим поступили в МФТИ. Катя вслед за ними также покинула Красноярск; началось ее обучение в консерватории. Затем в столицу переехали и младшие сестры, поступившие в разные вузы Москвы.

А сейчас Катя снимала четырехкомнатную квартиру вместе с Аленой и двумя другими девушками на юге Москвы.

В ней были черты, которые то выводили меня из себя, то наоборот, восхищали – отчего это зависело, я не знал. Быть может, виной всему было мое настроение: я становился все более нервозным с ней, особенно оттого, что начал подозревать, что никогда не буду обладать ею, и что самый намек на отношения с ней – обман. Катя никогда не проходила мимо попрошаек, которых я обычно грубо отпугивал от себя, она всякому давала хотя бы немного денег. Я высказывал ей свое недовольство, но она ничего не отвечала, а в следующий раз все повторялось, словно ей мое мнение было неважно.

В ней была еще одна дикая и неудобная, как мне тогда казалось, черта: она совсем не читала современных книг и не смотрела современных фильмов, особенно голливудских. Из-за этого мы никогда не могли с ней сойтись на фильме вечером в выходной или после работы в будни, ведь я души не чаял в триллерах, боевиках, и фильмах о супергероях. Чаще всего я соглашался на унылое черно-белое кино, будь то советское, или французское, или американское и почти сразу засыпал. А еще Катя не носила меха, не любила кожаные вещи, да и вообще гардероб ее был не то, чтобы скудным, в нем было все, что нужно девушке: туфли, красивые платья, юбки – но в нем почти не было брюк, на каждое время года была всего одна пара обуви и одна куртка или пальто.

А главное, она никогда не обсуждала вещи, покупки вещей, не читала модных журналов, не следила за модой, даже ее косметичка была скромной: в ней была одна тушь, одна коробочка теней и губная помада. А вот последняя странность, столь выделявшая ее среди всех девушек, с которыми я встречался, была мне не в тягость, а наоборот, в радость: как же невыносимо скучна была болтовня большинства девушек про модные бренды, скидки, фасоны, новинки, распродажи!

Хуже того, спустя полгода наших встреч я пожаловался Кате на то, что на Оскального завели уголовное дело и никак не прекратят, к моему великому изумлению, граничащему почти с ужасом, она сказала:

– А кто это такой?

– Ка..ак! – выдохнул я тогда. – Как ты можешь не знать, кто такой Оскальный?

Катя смущенно улыбнулась.

– Ведь прошлым сентябрем даже баллотировался на выборах мэра Москвы! Неужели не помнишь? За кого же ты голосовала?

Катя лишь пожала плечами.

– У меня нет московской прописки, я не могу голосовать.

– А как же выборы президента? Что же ты не сделала себе «липовую» прописку? Ведь это не так дорого стоит.

– Я и президента еще никогда не выбирала. А вот «липу» делать не буду и тебе не советую. Это уголовно наказуемые дела…

– Да никто за это не наказывает, ты что…

– Сейчас не наказывает, а настанет день, и закон будут исполнять.

– Ты какая-то странная!

– Почему?

Но я сказал совсем не то, что она ждала.

– Неужели тебя не заботит судьба нашей страны?

– Но ведь и так ясно, кого выберет народ.

– Вот именно! Поэтому каждый голос важен! Каждый человек, кто проголосует против, поможет нам выбрать другого президента!

– Ты не понимаешь, – засмеялась Катя, и лицо ее в одно мгновение так сильно преобразилось, что я загляделся, забыв обо всем. Но ее резкие слова пробудили меня. – Если бы я имела возможность голосовать, то проголосовала бы за Путина, как и все.

– Как и все?.. Но… почему?! – Она не отвечала, потому я не выдержал и сказал. – Да, здорово тебя обработала пропаганда.

– Какая еще пропаганда? У меня нет ни телевизора, ни радио, я не читаю политических новостей. Все эти вещи далеки от меня.

– Тогда как ты можешь голосовать за него? Из одной только лени?

– Лени? – не поняла Катя.

Я начинал закипать и раздражаться, но она была удивительно покойна, и это остужало мой пыл. Мы гуляли по Коломенскому парку, спускались по длинным ступеням в тенистые овраги, блуждали вокруг белокаменной крепости и храмов, и Катино длинное шелковое платье с маленькими цветами так и колыхалось при каждом шаге, обволакивая ее необычайно изящную фигуру. Я шел позади, чтобы смотреть на ее гладкие смуглые плечи, которые оголялись, когда она перекидывала копну длинных волос себе на грудь.

– Тебе лень сравнивать различных кандидатов, изучать, думать, поэтому ты готова голосовать за того, про кого хоть что-то знаешь, вот что я имею в виду.

– Вовсе нет! – засмеялась Катя. – Просто я…

Она остановилась посередине лестницы, и солнечный вечерний свет, пробивающийся сквозь кроны кленов, нарисовал затейливые узоры на ее продолговатом лице.

– Просто что?

– Просто я, как бы это сказать… Не чувствую того, чтобы мы жили плохо… или жили, ну, скажем, хуже, чем до нынешнего президента. Я чувствую совсем иное…

– Что же? – насмешливо сказал я, остановившись прямо напротив нее и впившись в ее лицо холодными глазами.

– В самом деле, такое ощущение, что ты меня испепелишь взглядом сейчас за то, что я говорю…

– Да нет, ну что ты, в самом деле. Каждый человек имеет право на свое мнение.

– Ну так вот. Что хотела сказать тебе… Я чувствую, будто все мы едва уцелели после страшного пожара, который смел все на своем пути. Мы долго бедствовали и жили впроголодь, во всем себе отказывая. Но вот пришел другой правитель, и мы стали строить и строить, наводить порядок, выметать золу и уголь… Стройке конца и края не видно, но и пожар был страшен, и не действующая власть в ней виновата. Так если стройка идет, если нет застоя, так чем же мне быть недовольной? Почему я должна проклинать нашу власть?

– Проклинать ее нужно прежде всего за то, что она все разворовывает, за олигархат, за враждебную политику в отношении соседних стран…

– Это мы-то враждебное государство? Ну нет!

– Еще бы! Один Крым чего только стоит!

– А что Крым? Ты был там хоть раз?

– Я?! Нет, но…

– А я – была! В 2010–м году… – Катя посмотрела задумчиво в сторону, вспоминая свою поездку. – Кругом одни трущобы, трущобы, полуразрушенные дворцы сталинского ампира, все в упадке, все пришло в запустенье. Разруха, страшная разруха… Дороги составлены из бетонных плит полувековой давности, и кругом зияют в них дыры, бесконечные дыры, так что и без каблуков ходить опасно, уж не знаю, как там детские колясочки пробираются. Люди из Украины приезжают в отпуска на дикие пляжи, устанавливают там палатки, жарят еду на костре… Но и это бы ничего, так ведь… Все везут свое, все! Вся еда – своя! Даже кур привязывают к багажникам! Ни копейки не тратят на отдыхе. – Она умолкла, хмуря брови и как будто пытаясь вспомнить что-то еще. – Да, это я запомнила все хорошо. Такая тоска меня взяла после этой поездки, такая боль… Ведь Пушкин, Айвазовский и другие гении так воспевали этот полуостров в своем творчестве. После присоединения все будет иначе, я в это верю!

– Как будто мы хорошо живем! Что у нас в регионах? Та же бедность!

– Все равно с ними наша бедность ни в какое сравнение не идет. У них – выделяют деньги на реконструкцию, ставят леса, и на этом все, даже леса обратно не уберут. У нас хоть и приворуют часть бюджета, а реконструкцию все равно до ума доведут.

– Какая же ты непробиваемая! Так мы бы жили в тысячу раз лучше, если бы не было этих олигархов-жуликов над нами. Пенсионеры получали бы достойные пенсии, а госслужащие – высокие зарплаты, заводы бы не закрывались, а строились.

– Ну с этим я как раз согласна! Однако же…

– Что: «однако же»?

– Я не думаю, что то, что ты предлагаешь, не тупик. Я не верю, что Оскальный – не тупик.

– А наша власть, стало быть – не тупик?

– Сейчас точно не тупик.

– А потом?

– Да откуда же мне знать, что будет через десятки лет… Я не умею это выразить, я очень далека от политики, я просто так чувствую, понимаешь?

– Нет.

Катя глубоко вздохнула, и мы продолжили свой путь, чтобы не задерживать другую пару, которая спускалась по ступеням вслед за нами. Впереди простирались длинные витиеватые ручьи, выполненные из темного неравномерного камня так, что казалось, будто воздвигнуты они были несколько веков назад, как и церковь Вознесения Господня, заложенная Василием Третьим в 1532 году в честь рождения сына Ивана[3]. В этой же церкви совершил двухнедельное богомолье Иван IV перед тем, как объявить о начале опричнины. И церковь, и крепость в месте любимой летней резиденции Алексея Михайловича, будоражили воображение своей древней, самобытной красотой. Белая церковь на самой вершине высокого холма простиралась над Москвой-рекой и долиной, открывая взору обширные земли и леса и живописный вид на современную столицу. Остроконечный купол ее устремлялся к небу, а широкое крыльцо так и зазывало заглянуть внутрь.

К ним мы теперь искали дорогу среди чащ Коломенского парка, следуя за ручьем, который то вилял, то падал вниз, пробиваясь и находя себе путь через холмы.

– Ты сердишься на меня, я знаю.

– Не сержусь, – ответил я, едва справляясь с собой и раздражением, которое еще не улеглось во мне.

– Ты говоришь, что этот твой Оскальный приведет нас к светлому будущему, так?

– Возможно.

– Но кто он такой?

– В смысле?

– Кто стоит за ним? Кто финансирует его?

– Мы же и финансируем, мы. Мы, передовые люди, делаем взносы.

– И ты делаешь?

– И я. Мне не жалко денег на доброе дело.

– И ты думаешь, что ваших взносов хватит на то, чтобы содержать все это дело?

– Какое дело?

– Ну там, я не знаю, пиарщиков, маркетологов, составителей текстов, речей, да просто людей, которые занимаются организацией митингов, распространения информации…

– Но ведь и людей, которые поддерживают Оскального, тоже немало…

– Саша, – строго перебила меня Катя, – ты просто не представляешь, как сложно собирать с людей деньги. Мы как-то для одноклассницы пытались собрать средства на лечение в Израиле. В первый раз, признаюсь, было немудрено, все откликнулись, но с каждым месяцем становилось сложнее. Причина одна: люди не готовы расставаться с деньгами на постоянной основе. Разовый платеж – это одно, а вот так, чтобы каждый месяц, из года в год… Никогда в это не поверю. Ваши сборы – это капля в море. Вот и встает вопрос: откуда он берет деньги? Кто в мире может быть столь щедр и расточителен, какая страна не считает деньги? Быть может, та страна, что захватила печатный станок?

Я рассмеялся, но вышло неловко. О последнем говорили многие, но я всегда отметал этот довод, потому что он, как бы это сказать, мешал моей мечте о справедливой власти, наверное, так правильнее всего выразить мои мысли. Как досаждали мне эти слова, как зарезали они на корню нашу общую цель, оттого нельзя было допускать их, нельзя было оставлять их не опровергнутыми.

– Какая разница, милая моя Катя, откуда деньги? Пусть хоть Штаты нам помогут.

– Помогут? Зачем им помогать нам? Разве не помогли они нам достаточно в 90–е годы? Неужели… неужели ты не боишься, что придет опять такой же дурачок, какие у нас были в 80-е и 90-е, который разрушит то немногое, что мы смогли восстановить? И все – на деньги Запада.

– Не боюсь! Пусть будет так! Пусть разрушит, если он окажется предателем! Тогда мы выберем другого президента. Главное – обеспечить сменяемость власти, демократию. Как ты не понимаешь? Без демократии и честных выборов – мы точно в тупике, и никогда из него не выберемся. Самодержец захватил нашу страну! Мы должны пойти на этот риск. Кто не рискует – тот не пьет шампанского.

– Значит, все же, допускаешь мысль о том, что и Оскальный окажется предателем, как Ельцин…

– Ну допускаю, и что? Мы все равно не можем знать, как оно будет на деле. Быть может, он вытягивает деньги из Запада, чтобы совершить здесь революцию, а когда совершит, всех их там кинет, и будет строить сильную и честную Россию, скажем, как… как…

– Ленин? – подсказала ему Катя и сама же засмеялась.

Но я не понял ее шутки или сарказма.

– Почему Ленин?

– Ленин в изгнании жил… в Лондоне.

– И что?

– Ну не просто же так он жил именно в центре англо-саксонской цивилизации! Я тебя умоляю! Ничего не бывает просто так. А все же в нужный момент он выставил англо-французских капиталистов с российских заводов и шахт, а затем и вовсе одержал победу в Гражданской войне, покончив с западной интервенцией. Тогда Ленину предъявили счет за национализацию иностранных активов, но он отказался оплачивать его. Вместо этого он основал Советское государство. По всем фронтам опрокинул западных товарищей. Поэтому и долго не прожил после революции. Запад такого многоуровневого обмана не прощает. Столько покушений за несколько лет! А затем в память о жертве Ленина, за то, что он собственной жизнью заплатил за революцию – его мумифицировали, чтобы никто никогда не забыл. Но мы… забыли. – Последние слова она произнесла особенно задумчиво и грустно. Помолчав, Катя заключила. – А все ж–таки Оскальный – не Ленин.

– Мы не можем этого знать. И я хочу верить в обратное.

– Очень скоро мы убедимся в этом.

– Откуда в самом деле ты все это взяла про Ленина? Сама придумала или где–то начиталась?

Катя замерла у ручья, стеклянными глазами она глядела на кристально чистую воду, журчащую и переливающуюся в лучах солнца беспокойными самоцветами у самых ее ног. На старых неровных пнях мягким ковром стелился снаружи мох, а под водой – тонкий слой водорослей. Она как будто не услышала мой вопрос и думала о своем.

– Как это все просто у тебя… на словах, – наконец сказала она, и я понял, что Катя все равно не согласна со мной, даже если не находит доводов против моих последних слов, даже если не говорит об этом прямо, а не говорит лишь оттого, что избегает ссор.

Но это я так полагал, любуясь изгибами ее спины, которая даже сутулой казалась мне прекрасной: наверное, потому что так глубоко и бесповоротно был влюблен. Катя будто приковала меня незримой цепью к себе и не отпускала: так ощущал я свою связь с ней – она вела, а я был ведомым, она не зависела от меня, от моих настроений и выпадов, а я зависел от нее целиком и полностью. Временами я делал вид, что не завишу от нее, что способен существовать отдельно от нее, обижался, не звонил, но и она не звонила тоже, и еще до того, как дрожащей рукой и потными пальцами я набирал ее имя в своем телефоне, я уже верно знал, что обманываю себя, и что я не буду знать покоя, пока не буду обладать ею.

Но как, как это было возможно? Ведь она так часто твердила мне, что мы слишком разные, и что нам не суждено быть вместе, и лучше мне не звонить ей! Она могла неделями сказываться занятой, то ссылаясь на гастроли, то на экзамены, то еще бог весть на что, а затем вдруг сдавалась и соглашалась встретиться.

Это был один из тех заветных дней, когда она удостоила меня своим вниманием, с горькой усмешкой думал я про себя, однако и этот восхитительный день я, кажется, умудрился испортить своей несдержанностью и болтливостью.

– Знаешь, Саша, я дивлюсь тебе: за что ты меня терпишь? Ведь знаешь, что мы несовместимы, что у нас нет будущего. Так зачем опять зовешь на свидание?

Катя подняла свой очаровательный взгляд на меня, и я застыл под действием его, немного изумленного, спокойного, глубокого и умного, и в то же время чистого, лишенного всякого лукавства и кокетства.

– Разве это свидание? – я попробовал отшутиться, – ведь никто не целуется и не обнимается.

И тут же сделал шаг и притянул ее к себе, чтобы поцеловать и обнять, но если объятие было еще теплым, то поцелуй вышел совсем натуженным. Так бывает, должно быть, когда тот, кого ты боготворишь, не излучает никакого чувства. Катя отпрянула от меня; лицо ее по–прежнему было совершенным выражением холодности и отстраненности.

– Прекрати. Как это возможно, чтобы мы были вместе?

– Ты хочешь, чтобы я сказал тебе честно?

– Можно сказать как-то по-другому?

– Ха! Ну что ж! Я полагаю, что в этой жизни возможно… все! Стоит только захотеть. И вот я безумно хочу, чтобы у нас все получилось, чтобы мы нашли способ обходить все острые углы и уживаться друг с другом. Мне кажется, я никогда не любил прежде, пока не встретил тебя. И я знаю точно, что больше не смогу любить так, как люблю теперь. Видишь ли, я всегда был немного черствым, наверное, как ты теперь. Впервые в жизни все это ушло, все рассеялось, будто ты растопила что-то во мне, быть может, своими многочисленными достоинствами, которые я как дурак последний ругаю, – на этих словах она засмеялась. – Да, так и есть, не смейся! Я думаю, что наша любовь, как кусочек вот этого стекла, – неожиданно для себя самого я поднял из ручья маленький блестящий осколок с закругленными краями. Он был когда-то острым и ранил, а теперь вода обточила его края, и он стал гладким и нежным. Так и наша любовь с годами не будет причинять боли ни тебе, ни мне.

Никогда во мне не было дара красноречия, но сейчас что-то изнутри словно выворачивало душу наизнанку, выжимая из меня все сокрытые способности к слову и побуждая меня добиваться и добиваться Катерининой благосклонности, оттого я говорил странные трогательные слова, которые ни за что на свете не произнес бы ни для кого другого. Кажется, меня преображало и бесконечное обожание, и неуемная жажда быть с Катей, наконец-то быть с ней один-на-один, в тишине моего скромного жилища. И тут – о чудо! – на дне ее шелковистых глаз, словно усеянных прежде увядшими лепестками, что–то всколыхнулось, жизнь, интерес забились в них, и Катя уже с любопытством взирала на меня. Неужели я смог убедить, увлечь ее?

– Как это верно, глубоко… до самой сердцевины, – вдруг прошептала она нехотя, будто даже не мне, а самой себе, словно миг захватил ее, и разум более не владел ни ею, ни ее губами.

Вот и настало то самое мгновение, когда тело знает лучше и прежде тебя самого, что возлюбленная жаждет того же, что и ты сам! Немедля ни доли секунды, я прильнул к ее нежным губам, впившись в них со всей страстью и трепетом, какие только можно вложить в поцелуй. И она… впервые ответила мне.

Последующие дни были полны упоительного восторга, первозданного и бескрайнего счастья, увенчавшего несколько месяцев одержимости и бесплодного преследования Кати. Теперь все, за что бы я ни брался, удавалось мне на удивление легко: и в работе, и на курсах, и в спорах и обсуждениях с сослуживцами. Бессонные ночи не изматывали тело, и сил хватало на все: и на Катю, и на переработки, и на поездки по всей Москве, прогулки под облачным сумеречным небом теплыми летними вечерами, походы в театры, музеи и на концерты.

Я часто задаюсь вопросом: отчего истинное, безусловное счастье всегда недолговечно, конечно, обозримо? Отчего нужно всегда вести счет, если не дням, то неделям, месяцам, годам, потому что заранее знаешь, что настанет день, когда придется сказать себе: «я был счастлив столько-то дней, недель, месяцев, лет»? Быть может, вся суть, вся сущность его в том, что счастье восхитительно лишь только потому, что оно недолговечно, скоротечно, призрачно и летуче? Быть может, самое обстоятельство конечности любви как раз изымает обыденность из нее и мгновений любовного блаженства?

Июль две тысячи четырнадцатого года выдался тяжелым на события месяцем, он разжег в уме языки язвительных мыслей и кровь леденящих переживаний, с которыми нелегко было справляться, но я всячески избегал обсуждений политики с Катей, прекрасно осознавая, что если начну, то не сдержусь, наговорю лишнего, тем самым испортив и без того хрупкие отношения с ней.

И хотя я по-прежнему обожал ее и ловил каждый Катин взгляд, словно боясь, что в нем, а следовательно, и в ней самой произойдет неожиданная и столь нежеланная перемена, порой я все же не мог удержаться от горького упрека внутри себя. Почему, почему ее не волновало ничего, кроме наших маленьких и ничтожных жизней в пределах огромной Москвы? Почему она не переваривала так же дотошно, как это делал я, события, происходящие на мировой арене, действия российских властей, их вмешательство в чужие суверенные государства? Что было причиной такой ограниченности: глупость, или страх жестокой правды, или еще хуже: желание уйти от ответственности?

Сегодня стоял необыкновенно жаркий для начала августа день, один из таких нестерпимых дней, когда ни малейший порыв ветра не колыхнет ни лист, ни травинку. В безбрежном небе разлилась бездонная беспечная лазурь, и солнце одиноко и яростно царило в ней, не ведая преград, обжигая город бойким пламенем. Лишь в тревожной дали, за гранью высоких домов, простерлись замки круглых, громоздких и неподвижных кучевых облаков. Быть может там, где воцарились эти клубы серого дыма, где они нависали над землей, было не так душно, не серо и мрачно, а здесь и сейчас, когда я вышел из машины, меня обдало жаром и духотой, а вместе с ними и сладким запахом высоких роз, рассаженных вдоль дома.

В этой безоблачности и беспечности летнего золотистого дня заключалось что-то волнительное и старинное, дорогое, бесценное, и какое-то давно забытое воспоминание, как фотокарточка, застрявшее глубоко в сердце, мерцало перед глазами. Я замер лишь на мгновение, как вдруг память о деревенском лете у бабушки и о счастливом незатейливом детстве вспыхнула в уме. Не за этот ли блик прошлого, самого радостного времени в жизни я по-прежнему любил и эту духоту, и этот жар, терпел и пот, и головокружение, и спертый воздух квартир? Подобные мысли лишь на минуту заняли мои рассуждения, и вот я уже стремительно шел к цели.

Я приехал за Катей на Юго–Запад, чтобы вместе поехать в Тропарево-Никулино, в огромный парк, где Валя устраивала пикник в честь своего дня рождения. Высокий клен и раскидистый дуб зелеными кронами заслонили вход в запасной подъезд, закрыв вид на ставшие мне столь дорогими окна Катиной квартиры.

Когда я вошел, то увидел Ксюшу, соседку Кати и ее же сокурсницу, одетую в белоснежный хлопковый костюм с приготовленным небольшим чемоданом на колесах. Вместе с Катей они что-то искали в телефонах, не обращая на меня никакого внимания. На лбу у обеих проступил пот.

– Что случилось? – Поинтересовался я.

– Да Ксюша на поезд опаздывает, таксист на полпути отказался от заказа, – ответила Катя, не отрывая головы от экрана телефона, – и мы ищем теперь замену.

– На метро я уже точно не успею, – заметила Ксюша и коротко вздохнула.

– Так давай мы подвезем Ксюшу?

Катя бросила на меня немного удивленный взгляд.

– А как же Валя и ее день рождения?

– Опоздаем немного, ничего страшного, она поймет.

В конце концов мы отвезли Ксюшу на вокзал, и она все же успела на свой поезд, и все бы ничего, даже это самое опоздание на день рождения никак не повлияло ни на что и не должно было расстроить ни именинницу, ни меня, однако я был хмур, на душе скребли кошки, казалось, праздник был бесповоротно испорчен. В чем же заключалась причина столь резкой смены моего настроения? Я попросту не знал, как попросить Катю не рассказывать моим друзьям о том, куда направлялась Ксюша, не знал, как просить ее солгать без того, чтобы не рассориться с ней и не выглядеть скользким и жалким. Да и был ли смысл озвучивать свою просьбу, если я знал, что она, эта самая просьба, довольно подлая, наверняка обидит слишком честную и прямолинейную Катю?

Меж тем минуты ускользали безвозвратно в края призрачного прошлого, и уже скоро нам предстояла таящая в себе множество неприятностей встреча с Валей и остальными моими друзьями.

Всякий раз, когда столько людей собирается вместе, я испытываю не поддающуюся никаким уговорам неловкость, становлюсь неуклюжим, подмечаю каждый свой шаг, каждое телодвижение, то, как некрасиво я сутулюсь, каким уродливым становится мое лицо во время смеха. Мне все кажется, что окружающие смеются сдержанно, а я никогда не знаю меры и перехожу на дикий хохот, чрезмерно обнажая зубы, отчего они кажутся больше, чем есть на самом деле. Вы скажете: как я могу это знать про себя, ведь я никогда не видел себя со стороны – а я отвечу, что могу, и виной тому многочисленные фотографии школьной поры, где все одноклассники и друзья получались обычными, один я все время как будто нарочно кривлялся. Быть может, я это преувеличиваю про себя, ведь в другие дни я научился вести себя спокойно и с достоинством, особенно на работе. Быть может, только в шумной компании я вновь становлюсь подростком, неуклюжим и робким. Как бы то ни было, окончание таких празднеств и возвращение домой для меня всегда – облегчение.

Сейчас было особенно тяжело, потому что Валя расстелила одноразовые скатерти, раздала девушкам подушки, а мужчинам велела садиться, скрестив ноги, прямо на траву. В таком положении мне было особенно неловко, хуже того, казалось, все видят, как мне неловко и подсмеиваются надо мной в глубине души.

Сегодня на празднество пришел Паншоян, наш невысокий плечистый сослуживец с большими бархатистыми карими глазами, но к нашему удивлению, его сопровождала не Маша, как все мы полагали, а светловолосая девушка, маленькая и нежная, как Дюймовочка. Он не сводил с нее томных шоколадных глаз и держал ее крошечную ладонь в своей большой руке, а она лукаво улыбалась всем присутствующим, особенно мужчинам.

Пришла и Валина сестра, удивительно не похожая на нее высокая полная девица с на редкость некрасивым, как будто сморщенным лицом, до того вдавлен был вздернутый нос в несоразмерно круглые щеки. Одно было в ней замечательно: толстая русая коса за спиной – явление столь далекое от нашей столичной жизни, столь простое, простонародное даже. Однако всякий раз, как я видел Людмилу, меня обдавало стариной, и я не могу с уверенностью сказать, что это было неприятно мне. Необычно, странно, чуждо настолько, что мысленно я все спрашивал себя, что может заставить девушку в двадцать первом веке так заплетать волосы.

Но и Людмила была такой же жизнерадостной хохотушкой, как и именинница, только белое лицо ее казалось добрее и простодушнее, чем у сестры, и она совсем не умела высмеивать других и подтрунивать над ними, в чем также весьма отличалась от Валентины.

Должно быть, не без вмешательства Вали, на ее праздник Леша пригласил всех своих холостых друзей и сослуживцев: полного рыжего Эдика, щупленького Макса, высокого русского богатыря Даню. С первого взгляда на них мне стало ясно, что Валя надеялась пристроить свою неказистую, но совершенно беззлобную сестру. Подруг она совсем не пригласила, быть может, по этой же причине, а быть может, потому что они не выдержали напора языкастой Вали и отдалились от нее.

Странное дело: затея Валентины, сколь бы безуспешной она ни показалась мне в начале, наоборот, удалась, и полный Эдик, постоянно картавя, то и дело обращался к Люде и ухаживал за ней за «столом» или скатертью, если уж выражаться точно. Вот только милая, добрая, простодушная и некрасивая девушка с явным пренебрежением относилась к его знакам внимания, будто считая его недостаточно привлекательным для себя. Наблюдать за ней было даже несколько забавно: скольких достойных работящих женихов ей еще пошлет слишком щедрая к столь неказистой девице судьба, и скольких она так бездумно отгонит от себя?

В редкие мгновения Валентину можно было поймать на том, что она некрасиво выпячивала губу, с осуждением глядя на сестру, но затем лицо ее тут же преображалось, и она намеренно обращалась только к гостям, за весь пикник, кажется, не сказав своенравной и недальновидной Люде ни слова.

В целом все проходило намного более гладко, чем я полагал, ведь, к счастью, никто не поинтересовался, почему мы опоздали. Однако тогда, когда я уже пребывал в совершенной уверенности, что буря миновала, и когда успел расслабился, случилось то, что было даже хуже поступка Ксюши.

– Расскажи, Катя, а когда у тебя следующий сольный концерт? – спросил невзначай Леша.

– Да, в самом деле? – вторила ему Валя.

Я бросил на нее едкий взгляд: как могла она так легко изображать интерес, когда сама же заставила Лешу уйти с концерта Кати, бывшего не просто чудесным, а великолепным? Разумеется, я скрыл от своей возлюбленной последнее обстоятельство, потому Катя отвечала непринужденно, не чувствуя ни ловушки, ни скрытой насмешки Вали.

Хоть парк был и большим, везде сновали туда-сюда люди, пожилые пары, семьи с непослушными избалованными детьми, влюбленные парочки. Было шумно, отовсюду раздавались то голоса, то крики, визг, смех. Все-таки место у просторного пруда, блестящего ровной гладью на солнце, было слишком заманчивым, чтобы быть безлюдным.

– Ох, нескоро. Пока даже в планах нет. Это же не только от меня зависит. Но я выступаю с оркестром, а это уже хорошо.

– Саша, как я понял, не пропускает ни одного твоего концерта? – Леша спрашивал это просто, безо всякой подоплеки, и я был благодарен ему. Его интерес к Кате казался совершенно искренним, потому, должно быть, он и был моим лучшим другом.

Катя зарделась.

– Пока не пропустил ни одного.

– А что все-таки нужно, чтобы устроить сольный концерт? Ведь в прошлом году тебе удалось это? – не унимался Леша.

– Да много чего. Проще всего согласиться на гастроли в другой город, но не всегда по графику это удобно. Сейчас, например, Ксюша поехала вместо меня. Но думаю, в следующий раз я не упущу такой возможности.

Меня прошибло током, я хотел было остановить Катю, оборвать ее на полуслове, увести разговор в другое русло, но язык так не к месту одеревенел, а мысли словно склеились, и вышло так, что я, как заколдованный, сидел и слушал, внимал слушал.

– А куда она поехала? В какой город? – спросила Валя равнодушно.

Прожевав бутерброд, Катя ответила:

– В Донецк.

Тишина, удивительная, безотчетная, странная, чужеродная, сопряженная с ужасом и осуждением, разлилась в воздухе; казалось, даже дети смолкли, даже птицы перестали щебетать и петь свои песни, настолько все вокруг были поражены столь неуместным и даже злым ответом Кати.

– Ты всерьез или шутишь так…

– Но как же…

– Разве такое возможно…

– Да ведь там война, – с вызовом сказала Валя, едва скрывая того, что не верит Кате. И действительно, едва оправившись от удивления, она вдруг поймала себя на мысли, что считает это бравадой, хвастовством, будто Катя была не способна поехать в зону военных действий.

– Война. – Подтвердила Катя. – Именно поэтому людям в Донецке нужна наша поддержка. Они должны знать, что мы с ними.

– Людям? – выдохнул Артур, – да ведь там живут не люди, а звери!

– Зве.. ри? – переспросила Катя. Восклицание Паншояна было настолько далеко от всего того, что занимало ее мысли, что она не могла ни вобрать его в себя, ни дать ему хоть какое-то толкование. – В Киеве пропала без вести моя двоюродная сестра Таня из Крыма, студентка, совсем девчонка. Даже украинская милиция сочла, что с ней расквитались бандеровцы. Вот где звери.

– Дончане уничтожили триста ни в чем не повинных людей! Целый самолет! Там были дети! Много детей!

Он говорил про боинг, сбитый по странным обстоятельствам над территорией Украины, тот самый боинг, которому не суждено было совершить рейс Амстердам – Куала–Лумпур, и по неведомым причинам до расследования крушения которого не был допущен ни один российский представитель.

– Мы не знаем, кто на самом деле стоит за этим, – пожала плечами Катя. – А люди на Донбассе – обыкновенные люди, как и мы с вами, говорящие на русском языке, чтящие советское прошлое, ветеранов войны, День Победы, и не желающие, чтобы их государство прославляло нацизм, запрещало 9 мая, ставило памятники СС–овцам, бандеровцам и прочим. Это вполне законное желание. Об отделении востока от запада Украины речь идет уже с 2005 года, стало быть, бандеровцы знали, на что шли, и вина за трагические последствия их переворота должна быть возложена всецело на них.

– На Донбассе совершенно отмороженные люди, – настаивал на своем Паншоян. Томный взгляд его преобразился, стал озлобленным, а голос звучал так нахраписто, что я невольно вступился за Катю.

– Нет, Артур, Катя права. Руководство Донецкой республики, быть может, как ты и говоришь, отмороженное, но не все люди, что живут там. Большинство и не хочет, чтобы шла Гражданская война. Они и не хотят отделяться.

– Да наверняка большинство проклинает Россию за то, что она ввела свои войска.

– Россия ввела свои войска намного позже, чем они отделились от Украины. По сути, Россия только сейчас стала оказывать помощь, когда ДНР стали настойчиво просить об этом. – Вновь пожала плечами Катя.

Я взглядом обжог ее, постаравшись вложить в него как можно больше укоризны, дать понять ей, что нельзя отвечать Артуру или кому бы то ни было, что нужно позволить мне увести разговор в другое русло, но она не поняла или сделала вид, что не поняла моей бессловесной мольбы.

– А вообще, если хочешь знать, кто именно совершил международное преступление, ищи того, кому это выгодно. – Голос Кати вдруг стал запальчивым, сильным, как будто она вспомнила что-то, что было очень уместно и многое объясняло.

– Так и выгодно это ДНР, – засмеялся Леша, и на бледном лице его явственнее зачернели многочисленные родинки. Катя бросила на него странный взгляд, будто говорящий: неужели и ты против меня?

– Почему вдруг? – Спросила она.

– Так – они запугивают общественность.

Катя засмеялась:

– Выгодно это прежде всего тем, кто ввел сразу после этого свои санкции и настроил всех против ДНР. Заметьте, еще даже близко не готовы результаты расследования, а уже все, кто только мог на Западе, высказался, что это был Донецк. И теперь вам уже не кажутся страшными бомбежки Донбасса, гибель детей, женщин, Горловка, – на последних словах Катя сглотнула подступившие к горлу комом слезы, ведь прошло всего несколько дней после того, как она узнала о Горловской Мадонне, юной маме с десятимесячной дочерью, маме, которая прижимала к груди мертвого младенца, медленно умирая от потери крови, когда у нее оторвало ноги. – Вы жалеете голландских детей, убитых по заказу Запада, но вы не жалеете русских детей, навсегда искалеченных и убитых по заказу того же Запада. Подобное разделение людей – преступно.

– Что же ты предлагаешь, – ответила Валя, уже совсем не скрывая издевки в голосе, – не жалеть голландских детей?

– Нет, я предлагаю совсем другое. Либо жалейте всех детей, либо не жалейте – никого.

– Будут готовы результаты расследования, и ты убедишься, что выстрел был со стороны Донецка, – ответила Валя.

– Не сомневаюсь в этом.

Валя вскинула брови; ответ Кати был непонятен ей.

– Ведь Россию до расследования не допустили.

Валя сжала губы от досады; все молчали, стало совсем неловко. Не помню, кто и как оживил этот праздник, кто оказался мудрее и увел разговор подальше от этой спорной и чувствительной темы: быть может, это был Леша, быть может, я сам. Вот только было рано радоваться, ведь столь ужасное начало дня не могло повлечь за собой ничего путного. Катя же утянула меня домой почти сразу после этого неприятного разговора.

Рядом с домом мы зашли в магазин, где я в очередной раз накричал на продавщицу, вина которой только в том и заключалась, что под конец дня она плохо поняла меня и пробила не те жевательные конфеты. Вся подлость в том, что я знал, что она была уставшей, и что был поздний вечер, и что я не имел права орать на нее, но какая-то сила внутри меня заставляла меня извергать оскорбительные замечания одно за другим.

После этого у Кати стал совсем хмурый, неживой взгляд, она едва отвечала мне, словно ее пытали и насильственно заставляли быть со мной в моем районе, заставляли проводить вечер в моей квартире. Тогда-то она изрекла то, чего я боялся больше всего:

– Послушай, Саш, ничего не выйдет. Я так больше не могу. Мы тратим время впустую.

Стоит ли говорить, что она не выносила хамства, грубости, ссор, столкновений. Катя даже отзывы отрицательные отказывалась писать, как и ставить низкие оценки опоздавшим курьерам, таксистам, не знающим дороги и пропускающим съезды. Я часто давил на нее, требуя, чтобы она оставила отзыв о некачественной вещи или услуге, но она неизменно отвечала одно:

– Человек, как и производитель, должен иметь право на ошибку. Если каждый из нас будет постоянно оценивать всяк и всякого, то люди лишатся такого права. Мне, например, было бы неприятно узнать, что из-за моей единственной оценки человек не получил премию или вылетел с работы. Так лучше не ставить оценки, простить, забыть, дать ему возможность исправиться и набраться опыта.

Да, такова была моя чудачка Катя: вся она была словно соткана из каких-то странных нелогичных суждений, каждое из которых шло вразрез с умозаключениями современного человека. Но я любил ее такой еще больше, ее странности делали Катю особенной, а главное, все это время я прекрасно осознавал, что мое хамство было для нее нестерпимо, но ничего не мог поделать с собой. Стало быть, она всегда была права, стало быть, ничего хорошего из наших отношений не могло сложиться. Я был неспособен переродиться, преобразиться, перевоспитать себя, да и, честно говоря, не совсем хотел меняться. Если я перестал бы ставить других на место и учить жизни, если каждый человек перестал бы, то мир погряз бы в беспорядке, так я полагал.

А все-таки через неделю после того, как Катя озвучила свое требование не звонить ей больше, я вновь стал преследовать ее. Безвольное существо, в тот миг я был себе жалок и отвратителен, изо всех сил пытался стегать себя этими хлесткими упреками, чтобы оправиться от случившегося и перестать страдать, но сколь мало это помогало! Я просто не мог представить своей дальнейшей жизни без Кати и, всякий раз как обещал себе не посещать сайт консерватории и не смотреть афишу, нарушал данное себе слово. И вот начинался концерт, а я был уже в зале. Катина музыка, как и прежде, манила и очаровывала, околдовывала, завораживала настолько, что я глядел на свою возлюбленную издали, будучи не в силах оторвать взор, будучи в совершенном плену ее легких мелодий и восхитительных звуков.

Глава шестая

Лето четырнадцатого года обернулось для ополченцев почти полным окружением со стороны сил АТО, в ходе успешного наступления сокративших земли сепаратистов в четыре раза. И все же, несмотря на крайне затруднительное положение, нехватку живой силы и техники, боеприпасов к началу августа, это был не конец. Вскоре Донбасс получил значительные подкрепления, и уже в сентябре расклад полностью переменился: в котле теперь оказалась украинская армия. Следом за этим знаменательным для Донецка и Луганска событием между сторонами было заключено соглашение о перемирии.

Как это ни покажется читателю странным, именно тогда-то Карина и Парфен огласили свое давно вымученное, рожденное в долгих семейных спорах решение Лопатиным: они с детьми навсегда уезжали в Испанию. Известие это обрушилось на родителей как гром среди ясного неба, и Вера Александровна с ужасом поправляла на глазах очки в старомодной оправе, едва сдерживая быстро проступающие на глаза слезы. Семен Владимирович оторвался от телевизора и газет и, сидя в кресле, только глядел то на сына, то на невестку, пытаясь, вероятно понять, насколько сильна была их решимость уехать, и не случится ли так, что после недолгого обсуждения сын передумает.

В то же время Парфен не мог не поймать себя на неуместной мысли о том, что и отец, и мать имели выражение лиц растерянное и даже глупое, и от этого ему стало неприятно. Казалось, он должен был извиняться и оправдываться перед ними тогда, когда ничего дурного не сделал и не намеревался совершить, а они со своими закостенелыми взглядами заранее были настроены против и были неспособны понять его.

Сентябрьское солнце клонилось к земле, проникая в окна наискось, мягкими и теплыми лучами стелясь по полу. Оно рисовало благодушные тени на лицах, и оттого было так непохоже, что кто-то мог по доброй воле покинуть их уютную квартиру, новый дом, красивый город, город воинской и трудовой славы.

– Ничего не понимаю. – Наконец пробормотала Вера Александровна. – Какая Испания? Вы шутите? Зачем вам туда?

Парфен аж заскрипел зубами от негодования.

– Мама, как же «зачем»? Здесь оставаться – опасно! Если хотите, поедемте все вместе. Мы же не то, чтобы бросаем вас. Мы просто ищем безопасное место на этом свете. Чтобы растить детей…

– Но.. Испания! Испания! Другой конец Европы!

– Я все понимаю, все. – Сказал Семен Владимирович. – Хочется уберечь детей, и это правильно. Но отчего же не Россия? Ведь там Зоя Васильевна, она давно зовет вас… Отчего эта совершенно чужая страна…

– Россия! – Воскликнула Карина. – Страна «ватников»! Там еще большая разруха, чем у нас… Она уже начала перечислять свои излюбленные мифы про бытовую технику, вернее, ее полное отсутствие, но Вера Александровна перебила ее:

– Ну кто, кто тебе сказал этот бред? Да ведь это ложь! Ведь твоя родная мать работает в Москве…

– Так она на олигархов работает!

– На обычных банковских служащих!

– Ага, и ей платят шестьдесят тысяч рублей в месяц обычные служащие!

– В Москве такие высокие зарплаты…

– Как вы не понимаете? – Вмешался Парфен, почувствовав, что нить разговора упорно вьется по кругу. – Дело совсем не в этом!

– Испания – фашистская страна. – Промолвил Семен Владимирович, не слушая его. – Они воюют вместе с Америкой и Англией на стороне нацистской Украины. Они поддерживают их бомбардировки Донбасса. С их подачи погибли и были изувечены мирные жители, с их подачи взорвали школу, убили столько детей, убили детей на пляже, Горловскую Мадонну с малышкой… Что толку перечислять? Вы и так все знаете.

Лица Парфена и Карины стали темными, они обменялись тяжелыми взглядами, когда Семен Владимирович заговорил на болезненную для всех тему, ведь и Карина еще совсем недавно рыдала над репортажами об убитых детях и двадцатилетней маме с оторванными ногами, которая гладила, умирая, уже убитого грудного ребенка, не догадываясь о том, как близок и необратим был конец.

– И все-таки вы не понимаете. – Наконец сказал Парфен. – Мы знаем, что Англия… Испания… Америка… Все против Донбасса. Мы знаем, что в Киеве бандеровцы, видели… – тут неожиданно ком подступил к горлу, в памяти вспыхнул образ Тани в тот день, когда он в последний раз видел ее мимолетом. – Мы все это знаем. Но здесь война, и мы не хотим войны. А в Россию не хотим, потому что не сомневаемся в том, что в Европе уровень жизни лучше.

– И что самое важное, вас там все ждут! – С ехидством в голосе произнесла Вера Александровна.

– И в России не ждут. – Отрезала Карина.

– В России вы знаете язык, ваше образование котируется, в России кое у кого родная мать!

– В Россию мы не поедем ни за какие коврижки. Это ведь российские силовики помогли организовать здесь переворот. Если бы не поддержка…

– А в Киеве американцы помогли осуществить переворот, и что?

– Не важно это все! В общем: думайте, что хотите, мы все равно поедем.

Семен Владимирович посмотрел на Веру Александровну, а она на него. Чувство замешательства сменилось чувством глубокой обиды и непреодолимой горечи. Они пытались понять друг друга, понять самих себя, но выходило не сразу, вернее сказать, почти не выходило. Что же так оскорбило их в решении сына и невестки? Казалось, не само расставание задело их, а что-то другое, что упорно ускользало от сознания в столь волнительный и тревожный час.

Поздно вечером Семен Владимирович вернулся с работы, и Вера Александровна поднялась с кровати, чтобы проследить, что он разогреет еду, прежде чем поесть. Однако он отказался от пищи, и вместе с женой лишь пил чай. Настроение у обоих было подавленное. Именно такими их застал Парфен – он тоже не мог и не хотел уснуть. Ему хотелось предпринять вторую попытку объясниться, совесть терзала его, нашептывая, что он был резок, груб и вел себя как неблагодарный сын. Он пытался мягко уговорить их, увещевать, расписывая достоинства жизни в Европе.

– Поймите, ведь мы не в самой Испании, а на ее острове рядом с Африкой… там очень теплое течение, климат просто рай – вечная весна, двадцать градусов, не жарко и не холодно. Фрукты и овощи сами спеют на вулканической почве… Высокие пенсии, пособия… Какая эта возможность для наших детей…

– Да не в этом дело, Парфен! – Перебил его отец. – Разве мы говорим, что там вам будет хуже?

– Тогда в чем дело, в чем? Я не понимаю вас.

– Эх, сынок… Неужели для этого я когда-то воевал в Афганистане? Для этого рисковал собой каждый день… в течение целого года? Для этого вот этими руками… – Он затряс грубыми мозолистыми ладонями с грязью, глубоко въевшейся в прожилки кожи. – Этими руками хоронил боевых товарищей, восемнадцатилетних ребят, детей по сути…

– Да причем здесь… – пробормотал Парфен. – Ведь Советский Союз давно распался!

– Нас не спрашивали, когда Союз разваливали. Никто на Донбассе не хотел этого.

– Да как же…

– Но не в этом суть.

– Да! – Вмешалась Вера Александровна. – Не это теперь главное.

– Так что же главное? Вы меня сбиваете с толку, я не ничего не понимаю. Что вам не дает покоя? Почему вы так осуждаете меня?

– Бросить родную землю в час нужды, когда на нее обрушились нескончаемые несчастья, когда враг стоит у порога родного дома… Парфен, неужели ты не думал о том, кем ты стал, в кого превратился? Разве такого сына я всегда воспитывал? По-мужски ли это? Неужели в тебе не кипит злость на украинцев, что стреляют по нам день и ночь? Неужели в тебе совсем нет желания, если не защитить своих земляков, то хотя бы не оставлять их в столь трудный час? Ведь это же… крысиное бегство с корабля.

– Ах вот оно что! – Искры злости и обиды вспыхнули в глазах Парфена.

Укор отца особенно глубоко задел Парфена по той простой причине, что он и не думал об их отъезде как о предательстве и трусливом поступке. Как разумный человек, семьянин, молодой отец, он рассуждал здраво, без излишних чувств, которые могли бы связать его по рукам и ногам. Так и в чем же он был виноват? Надуманное преступление, надуманные упреки, родные отец и мать сделали его без вины виноватым, но и это было не главным, а главным было то, что он не знал, как вымыть из себя жгучий яд от попраний собственной совести, и в заключение, как отмыть себя в глазах близких.

– Так вот почему вы не хотите ехать с нами! А если завтра авиация налетит, да не старая, отжившая свое, украинская, а новая американская, и город начнут ровнять с землей, как это было в Белграде? Вы же погибнете! Вы об этом не думали? Неужели не понимаете, в какие игры играют наши предводители? Не знаете, что та сторона способна на все… У тех нет ни жалости, ни человечности, там, быть может, вовсе нелюди принимают решения. А ты?! – Вдруг Парфен обернулся к матери, опустившей глаза и не долгое время встревавшей в их разговор. – Неужели ты так же сентиментальна, как и папа, ведь ты – женщина?

– Пусть бомбят. – Ответила Вера Александровна так хладнокровно, что Парфен на несколько мгновений потерял дар речи. – Пусть ровняют с землей. Наша смерть не будет напрасной.

– Как это… не будет? Как это понимать?

– Ты говоришь: сербов убивали за просто так, чтобы развалить Югославию. – Ответил за жену Семен Владимирович. – Но зато весь мир в очередной раз увидел истинное лицо демократии или, с вашего позволения, «дерьмократии», увидел настоящее лицо Америки. Нет, эти несчастные люди погибли под ковровыми бомбардировками не зря. Все люди умирают однажды, но не все умирают так, как гибли они – храня в себе великий смысл. Они умирали на своей земле и за свою землю.

– Да, давайте все умрем здесь под пулями или бомбами нацистов. – С ехидством сказал Парфен. – Это будет вернее всего. Ничего не добьёмся в военном или стратегическом плане, зато всем-всем покажем, какие мы храбрые, отважные, неотступные.

– Именно. – Холодно ответил Семен Владимирович. – Тебе кажется, что этого очень мало для того, чтобы отдать свою жизнь. Но ты еще молод и не знаешь, как ничтожно стоит собственная жизнь, как невесома она. Однажды ты поймешь, что то, о чем я толкую, не просто не мало, а… неподъемно, необозримо. И тебе захочется отдать все свои прожитые годы за одну лишь возможность вернуться сюда, в эту минуту и в это место, чтобы принять совсем другое решение. Ты поймешь, что смерть за правду лучше жизни в заблуждении среди заблудших и… блудливых.

– Вы с мамой сошли с ума! Ведь у меня… совсем маленькие дети! За что им-то умирать?

– Вы могли поехать в Россию… – прошептала Вера Александровна. – Ах, что толку об одном и том же, об одном и том же. Зная упертость Карины, понимаю, что решения своего все одно не перемените.

– Не переменим.

В глубине души Парфен отчего-то понимал чувство матери и отца, понимал, откуда происходили истоки его; он знал, что ничем не истребляемое ощущение долга перед Отчизной тянулось корнями в далекое советское прошлое, когда не только его дед, но и бабушка трудилась на шахте в начале тридцатых, справляясь с бурильным молотком не хуже мужчин. Спустя несколько лет бабушка, как и многие женщины-шахтеры и женщины-рабочие, оставила работу и занялась воспитанием детей, потому что дела не только на шахте, но и в стране поправились настолько, что дед в одиночку мог прокормить большую семью.

А затем наступила война, оккупация города Сталино, бои за него, долгожданное освобождение. И хотя он даже не родился в те годы, но по стародавним рассказам бабушки, когда она еще была жива, по рассказам матери, Парфен предполагал, что все эти периоды жизни его предков были сопряжены с огромной, неугасимой любовью к Родине, с необычайной гордостью за нее, с готовностью отдать за нее жизнь. Он мог понять это чувство, ведь оно основывалось на разумных и осязаемых доводах. Страна расцветала на глазах, и даже страшная война, хоть и откинула весь народ на десять лет назад в развитии, все же не смогла остановить этот невиданный прежде расцвет.

Но что было делать им, молодым поколениям, когда они, в отличии от их дедов и родителей, не испытывали ни толики гордости за свой край, ни особенной любви к нему? Нескончаемое падение вниз, разруха при Украине, а с этого года – еще хуже – война! Чем они должны были гордиться, что любить? Былое величие? Былые достижения? Былую народную и, – должно быть, впервые в истории мира – почти справедливую власть? Все это кануло в Лету, все было необратимо и не восстановимо. Чтобы их край сотворил похожие, хотя отчасти столь же внушительные успехи, должно было произойти истинное чудо… чудо, на которое тем более в условиях войны надеяться было откровенным безумием.

Любовь, искры надежды, стремление жить на этой земле и связать себя с ней навеки – все это иссякло и в нем, и в Карине. Почему его родители и другие дончане мыслили иначе, почему готовы были нести бремя страданий, мучений, бомбежек, перестрелок, бремя, срок которому не отмерян – было для него загадкой. За что они все готовы были умереть, за что? За призрачную дымку лучезарного прошлого? За густую багровую тьму грядущих дней? В этом не было никакой логики, никакого смысла… он просто не мог понять этих людей.

Так завершился тягостный сентябрьский вечер. Однако Вера Александровна, на словах смирившаяся с обстоятельствами, лукавила: в рукаве у нее был припрятан последний козырь, и она намеревалась прибегнуть к нему, чтоб обратить и сына, и невестку, чтобы воротить их домой, в родную гавань.

Теплый сентябрь подходил к концу, и вместе с тем город погружался в золотую и багровую пучину красок. Особенно таинственным казалось волнение гребенчатых листьев акаций – узорчатое, переливистое, оно напоминало колыхание пламени под легкими дуновениями и рьяными порывами ветра.

Увядая, теряя привычные свои тона, деревья точно шептали о том, что не все еще было кончено, не все определено, и в них еще теплилась жизнь, и она будет долго полыхать медным пламенем, пока не отгорит последнее деревце, последний куст, последняя травинка. И взор так и будет цепляться за последнее пятно цвета близ себя, вспоминая о буйстве летних красок, что еще так недавно радовало глаз.

Вид первых золотых листьев акации, разбросанных ветром по дороге, отчего-то смутили Карину. Их продолговатая форма напоминала бы крошечные перья, но мягкие черты скрывали вершину и черешок листа, и только вглядываясь в лучи, расходящиеся от жилы, можно было понять, где же было основание.

Ум Карины был заволочен мутным дымом войны и всего, что она принесла вслед за собой. Она чувствовала это всякий день, всякий час, всякую минуту, ощущала и теперь, когда возвращалась домой к Лопатиным; ей отчаянно не хотелось вникать, доискиваться до сути; желалось только одного: не знать, не думать, не понимать. Она со своей семьей должна была навсегда покинуть здешние места, чтобы начать новую жизнь. Это бегство неумолимо влекло за собой тяжелые перемены и испытания, и об этом-то, быть может, и не нужно было знать теперь, оттого-то, возможно, и нужно было забыть обо всем.

Как все-таки удачно сложилось, что Парфен был слабым безвольным человеком! И она была слаба, в ней не было сил строить из себя героиню, погибать с другими под обстрелами Донбасса. А теперь она смогла получить от бесхребетного Парфена все, что ей было нужно… он был как мягкая глина в ее руках, и скоро она слепит из него настоящего европейца.

Впереди, у подъезда, под сенью желтых и мелких листьев акации стоял человек в военной форме; задумавшись, он не смотрел в сторону Карины и только курил, курил с усердием человека, знавшего цену каждой минуте своего времени. В сентябре, после перемирия, она чаще встречала ополченцев на улицах Донецка, но этот стоял у самого их подъезда, и отчего-то фигура его приковала ее взгляд. Сердце учащенно забилось, дышать стало труднее; ступать не хотелось, но ноги против воли несли ее к нему. Неужели… это был он? Человек, возмутивший в душе Карины давно забытые чувства, а затем, не добившись толком ничего от нее, лишь только поигравший с ней, как с мышкой, предавший и оставивший ее? Быть может, ей только показалось?

Проходя мимо него, она бросила быстрый взгляд на его лицо, и что-то жгучее, знакомое заставило ее замереть. Да, это был Дима, ее ненаглядный Митя, предатель, хвастун, лжец. Лицо его, с обритой головой и отросшей бородой, однако, вызывало в ней все то же обожание, что и прежде, быть может, виной тому были глаза – при виде ее они вспыхнули необычайным, страстным пламенем. О, глядеть на Диму было невыносимо! Решив так про себя, Карина замерла лишь на мгновение, а затем тут же бросилась в подъезд.

Но Дима столь стремительно предупредил ее порыв, преградив проход, что она опешила и не знала, куда броситься, где скрыться от него. Они долго испытующе смотрели друг на друга, и лишь когда Дима бросил докуренную папироску на землю и вдавил ее носком тяжелого сапога в землю, она нашла в себе силы заговорить с ним.

– Так значит, это правда? Ты – в ополчении? Признаться, не поверила, когда мне сказали.

Легкая усмешка заиграла в уголках его обветренных губ.

– Где же ты думала, я был?

– В Германии. С семьей или один. Думала, решил увезти их подальше отсюда.

– Они сейчас в деревне, она западнее Донецка, там безопасно.

– Вот как.

Она говорила с вызовом и едва скрываемой неприязнью: она осуждала его и не находила нужным скрывать это обстоятельство. А Дима, напротив, старался говорить с ней мягко, будто щадя ее, и оттого-то разговор их совсем не складывался. Ей была неприятна его жалость, а ему – ее колкость.

– Должно быть, не получится поговорить нам по-человечески. – Наконец сказал Дима. – Пока я не скажу этого. Поэтому слушай: прости меня.

Она ждала от него чего угодно, но только не этого, потому она удивленно вскинула светло-русые широкие брови.

– Простить? За что? Не ты… виноват в войне.

– Не я. Но так совпало, что как будто я во всем виноват. Наобещал тебе с три короба, а в решительный час просто исчез. Я как будто обманул тебя, хотя обманывать тебя никак не входило в мои намерения.

– Да, именно.

Помолчав, она добавила:

– И ты решился извиниться только спустя несколько месяцев.

– В этом тоже виноват перед тобой. Видишь, у меня телефон разбился в тот самый день… В суматохе не думал о том, чтобы обзавестись новым, звонил с телефона жены родным… Либо она звонила. А потом уже и не до того было, все так закрутилось, завертелось, одно слово – война. Ты веришь мне?

– И верю, и не верю… Я одного не понимаю: ты – в ополчении? Как так? Не ты ли говорил мне о том, что нужно бежать от войны, бежать из Донецка? Не ты ли говорил, что простые люди не должны гибнуть за власть имущих, за их наглую дележку земель и ресурсов?

То пламя, что горело в его глазах все эти минуты, на ее последних словах как будто погасло, а вместе с ним и обожание, что они возбуждали в Карине. Весь Дима стал чужим, холодным, непонятным, недосягаемым.

– И по-прежнему так считаю. Не должны. Однако ж…

– Что?

– Умирать приходится.

– Как же так, Мить? Как? Я не понимаю! Разве это – правильно?

– Замени слово «порядочно» на слово «правильно», и как изменится смысл твоих слов! – Он вспомнил ею же сказанное однажды замечание, отчего она издала смешок. – Я и сам не понимаю, как так произошло. Помню только, когда раздались первые взрывы, первые выстрелы снайперов, я повалил своих девчонок на парковке вокзала на землю. Мы лежали так, прижавшись друг к другу, я чувствовал их дыхание, а внутри закипали отчаяние и страх… Страх не просто погибнуть, а погибнуть и оставить их прямо там, быть может, в западне, совершенно одних. Мне было страшно представить, как Настя будет одна пробиваться к вокзалу с Матреной на руках и Ульяной под боком. А потом представилось, что и ее сразит пуля, и тогда дети останутся совсем одни. Мальчишка, сотрудник парковки, погиб прямо там, на месте… А затем была больница, друзья и подруги Ульяны, кто-то стал инвалидом, кто-то погиб… Тот страшный день был точно пробуждением, болезненным и жутким, я словно покинул сказку и мир, придуманный для себя и самим собой, чтобы впервые увидеть, какова настоящая жизнь на вкус. И знаешь, что Карин? Она, оказывается, горькая, как слезы матерей, соленая, как кровь, омерзительная, как трупный запах. И больше в ней нет ничего. Ничего. Мечты о европейской спокойной и сытой жизни в вечном достатке – все это полоумный бред, но как же долго я бредил! Как долго я жил мечтой о совершенном…

Тут он неприлично и так долго выругался, что Карина сдвинула брови – она прилагала усилия, чтобы разобрать его слова. Что он такое говорил? Почему он так плохо говорил о священной для нее Европе? Не тронулся ли он вконец умом?

– Но как же… Как же бегство от этого всего? – Она вновь и вновь возвращалась к своему исходному вопросу, потому что ей казалось, что он по-прежнему так и не ответил. – Как же жизнь в тихом укромном уголке? Я не понимаю, что заставило тебя передумать.

Было ли это важно теперь? Билеты были куплены, сначала на поезд, потом на самолет. Скоро они улетят с Парфеном в Испанию, так зачем она терзала себя этим мучительным разговором. Ей отчаянно хотелось понять его, вот зачем. Она должна была понять истинную причину его отступления, чтобы потом не корить себя всю жизнь за то, что не смогла очаровать любимого мужчину, не смогла навеки пригвоздить его к себе.

– Смерть и увечья моих сородичей, вот что! Проклятый день 26 мая! – Чуть повысив голос, ответил Дима. Казалось, его раздражала ее недогадливость. – Я, представь себе, вдруг понял, что связан с ними невидимыми жилами, незримой кровью, я в ответе за всех них, не только за свою семью. Во мне такая ярость проснулась, такая злость на этих нацистов, наркоманов, уродов… Мы еще посмотрим, кто кого – вот о чем я думал все эти дни, что не звонил и не писал тебе. Только об этом. Это – моя земля, наша земля, и враг не займет ее.

– Словом, в тебе проснулась любовь к родной земле. Не ожидала от тебя. Очевидно, ты помешался, как и все здесь.

– Называй, как хочешь. Но когда в твой родной город, в твоих близких и всех, кто тебе был когда-то дорог, с кем ты соприкасался хотя отчасти, летят снаряды, разве можно не проникнуться этим общим, единым чувством? Все в тебе обострено, каждый нерв, каждая жила, все напускное растворяется в соли слез и крови, и ты впервые начинаешь различать зерна от плевел. В такие дни, какие теперь пришли на Донбасс, я чувствую жизнь намного острее, намного сильнее, чем прежде. Смерть обостряет эти ощущения, она очищает тебя от надуманного бреда, которым ты жил прежде. Европа – это наш враг. Как и Штаты, как и Англия. Они всегда были врагами, просто мы не хотели видеть этого. Мы отчаянно пытались быть как они, отчаянно пытались доказать, что мы такие же люди, как они, ничуть не хуже, не ведая о том, что для них мы – второй сорт, рабы, которые должны на собственном горбу обеспечить их безбедной старостью, высокой пенсией, домом и автомобилем. С их подачи был совершен госпереворот, с их подачи украинская авиация налетела на Донецк. И теперь вы с братом переметнетесь в стан врага, чтобы ползать на коленях и всячески пресмыкаться перед ним до тех пор, пока он не поверит, что вы не славянская чернь.

Карина почувствовала, как бешено застучало сердце, как тяжело стала вздыматься грудь. Его злые и грубые слова разъярили ее.

– Так вот зачем ты здесь! А я-то думала… Не важно! С Парфеном уже поговорил или только собираешься?

– Поговорил. Знаю, что не переубедить вас. Два дурака, да и только. Не зря… стало быть, вы нашли друг друга. Да и ты… Решила не мытьем, так катаньем попасть в свою драгоценную Европу! Ведь даже ни разу не была там, глупая ты женщина!

– Подлец! – Вскричала она, ладони сжались в кулаки, но она слишком боялась его мощи, чтобы дать ему пощечину. Сверкая глазами, она с ненавистью глядела на некогда столь любимое лицо.

– Пусть так. Но хотя бы не предатель. – И вдруг голос его стал мягким. – Извини, что я так груб, намного грубее, чем Лопатины с вами толкуют. Но после всего, через что я прошел и еще пройду, не могу иначе, не могу быть учтивым, жалостливым, уклончивым, понимаешь? Все говорю, как есть. Подумайте о родителях, о старике Лопатине. Ради этого он воевал в Афгане? Что вы с ним делаете… Эх…

И вдруг в глазах его вновь всколыхнулось пламя, что сводило Карину некогда с ума. Внезапно Дима сделал шаг ей навстречу и сжал ее лицо в своих грубых шершавых ладонях.

– Вы уедете туда, где не разрываются бомбы, но одновременно вы уедете к чужакам, которым плевать на вас, и, если что-то случится, никто не придет на помощь. В какой-то миг вы прозреете и обнаружите, что плывете не на большом корабле в даль от горящей земли, а на крошечной лодчонке, и вокруг – бушует беспощадный океан, и спасения нет. Езжай к матери, Карина. Она тебе поможет и семью сохранить, и детей на ноги поставить. Не порывай со своими родными. Еще не поздно переменить решение.

Он нежно гладил ладонями ее лицо, словно пытаясь вобрать в себя ощущение ее прекрасных женственных черт, чтобы потом в нужный момент представлять себе ее как можно живее, из плоти и крови, но Дима не решался прильнуть губами к ее губам.

Как невыносима была его последняя шершавая и грубая ласка, как невыносим был его тяжелый, вязкий взгляд, полный прежней страсти и любви! Какая завораживающая сила была заключена в его голубых честных глазах – как Карине было противостоять ей? Как пережить подобное, вырывающее душу из груди с корнями, и не умереть от отчаяния? И все же доводы рассудка возобладали, холодный расчет вернулся к ней, Карина оттолкнула обожаемого человека – в последний раз.

Глава седьмая

В свободное время Катерина, как и многие выпускники музыкальных заведений, подрабатывала частными уроками; чаще всего это были нерадивые дети, из которых родители надеялись против воли самих чад взрастить выдающихся артистов и реже – действительно старательные, способные и порой даже талантливые дети. Но сегодня Катя возвращалась с весьма необычного урока: окольными путями ее телефон раздобыл состоятельный человек из иностранного банка. Она даже не вникала в то, чем он занимался, где именно работал, ее не интересовало, был ли это американский или французский, или английский банк. В одном она была вполне уверена: название ей это никогда ни о чем не говорило и никогда не скажет впредь.

По самой манере тридцативосьмилетнего Александра держаться, по тому, как сверкали его безупречные итальянские костюмы из шерсти и шелка, Катя безошибочно угадала в нем человека совсем другого уровня, живущего на недосягаемой для простых смертных высоте. Это был именно такой небожитель, что смотрит на людей настолько наигранно отстраненно, будто более всего на свете боится, что простой человек заподозрит, будто между ним и Александром в действительности нет никакой разницы, и вся та разница, что якобы существует и внушается обществом и самим Александром, совершенно надуманна, ведь оба они состоят из плоти и крови, оба почти одинаково быстро стареют, и оба с каждым днем неотвратимо приближаются к смерти.

Эта самая отстраненная манера угнетала Катерину: ей никогда ранее не давали понять настолько явно, что она человек второго сорта, пусть она и очень хорошенькая молодая женщина, деятельная, талантливая и даже способная приносить пользу – человеку первого сорта. Однако Александр был все же любезен, имел даже некоторые способности к музыке, щедро платил за занятия, которые Катя проводила прямо в его просторном кабинете, где стояла мебель из красного дерева, кожаные кресла и диваны.

И все же после каждого такого урока Катерина ступала по Никольской вольно, дыша полной грудью, наслаждаясь видом старинных домов, небесно-голубого, украшенного белой лепниной и бесстрашными львами здания Историко–архивного института, небольшого, но красочного Казанского собора, хранящего в себе древние иконы и фрески. И даже вид недосягаемого ГУМа, непременно многолюдного, невзирая на заоблачные цены, радовал взгляд, и это было неудивительно: после столь напряженного занятия, на котором она то и дело боялась ударить в грязь лицом, Катя была просто счастлива, что оно завершено, и можно не видеть, не слышать и не работать с высокомерным Александром.

Лето давно закончилось, и вместе с ним завершились и ее счастливые дни, полные любовной неги и надежд создать наконец семью. Вдруг, когда Катя проходила мимо ГУМа, сильный удар ветра по лицу словно выдул из легких весь воздух, и она почувствовала, что задыхается. От этого мощного и жесткого порыва ухоженные и ровно остриженные еще отчасти малахитовые деревья закачались, а затем осыпали пожелтевшие листья как снежные хлопья. И они понеслись, гонимые ветром, то подметая землю, то ворожа, то припадая к мостовой, то вновь взмывая вверх. Танец этот, беспорядочный, но все же имеющий то рваный, то мягкий, то извилистый рисунок, был полон странного гнетущего и восхитительно грустного чувства, который сухие листья, казалось, хотели передать прохожим. Наконец порыв ветра стих, и Катя, оглушенная, задышала. Вдруг она ощутила, что кто-то вперил в нее долгий, пронзительный взгляд. Тогда-то она подняла глаза и увидела Валентину, замешкавшуюся на выходе из ГУМа.

Катя не сразу узнала Валентину: прежде полноватая, теперь молодая женщина похудела, сделала завивку волос, отчего светлые кудри рассыпались по плечам, а ветер трепал их из стороны в сторону, то и дело закрывая ее лицо. Вся она казалась, если не красивее, то прелестнее, очаровательнее; было что–то таинственное в ее новом облике, потому Катя с любопытством взирала на бывшую приятельницу.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Валя прежде, чем Катя сама задала ей этот вопрос.

– У меня здесь ученик… Он взрослый уже. Работает здесь. А ты?

– Наш офис недавно переехал сюда. Сейчас обеденный перерыв, договорилась кое с кем встретиться, но вот пока жду, зашла в магазин.

Тут Катя заметила, что в одной руке у Вали был красивый пакет с выдавленными на нем витиеватыми буквами.

– Серьезно? Я думала, ГУМ – это как выставочный зал.

– Да ладно! Почему не побаловать себя? Живем один раз!

Тогда Валя прильнула к Кате и шепнула ей на ухо, что купила нижнее белье.

– Повезло Лешке! – засмеялась Катя.

– А? – переспросила почему–то Валя. – Да-да! Повезло! Слушай, у меня есть минут двадцать, пойдем прогуляемся по Александровскому саду, а?

Катя сомневалась лишь мгновение, а затем качнула головой.

В тенистом и прохладном Александровском саду, вычищенном до блеска и раскинувшемся вдоль Кремлевской стены, на самом входе горел Вечный огонь, там же стоял караул, а вдоль главной пешеходной дороги длинной колонной простерлись монументы городам-героям войны. Некогда приятельницы, а теперь чужие друг другу по духу люди, они шли молча, не зная, что и сказать одна другой.

– Слушай, Кать, я ведь с тобой вот почему решила прогуляться, – наконец заговорила Валя, и голос ее звучал непривычно, будто она заискивала или в чем–то провинилась. – Сашка убьет меня, если узнает… Но мы с Лешкой видим, что ему очень плохо. Он чуть ли не в буддизм какой-то хочет удариться… голодовки устраивает.

Вдруг послышалось тихое шуршание: пошел мелкий осенний дождь, и его неприятные капли стали то бить по лицу, то исчезать, путаясь в еще пышных кронах деревьев. Влага поднялась от земли, и стало нестерпимо душно.

– Плохо, что так, – только и смогла вымолвить Катя. – Но что я могу сделать? Проведать его?

При этих словах на лице Вали скользнул луч света.

– Нет! – Решительно замотала головой Катя. – Будет только хуже.

– Тогда напрасно я тебе сказала. Что же вы никак не можете быть вместе? Такая красивая пара была!

Тень сомнения мелькнула по лицу Кати, слова Вали совершенно против ее воли тронули молодую женщину. Неужели все вокруг понимали, что они созданы друг для друга, а она – одна не понимала? Неужели она была слепа, глуха, бесчувственна? Неужели совершала самую чудовищную ошибку своей жизни, навсегда прогоняя от себя единственного мужчину, который был достоин ее, единственного, с кем она была бы счастлива?

– Эх, Валя, Валя! Как я хотела бы быть с ним! Это было бы так хорошо, так… не побоюсь этого слова, удобно!

– «Удобно»? – не поняла Валя и тут же хохотнула. – Да ведь он не богат!

– Да не в этом смысле… Понимаешь, тогда большая часть трудностей жизни была бы решена… Не нужно было бы искать свою вторую половинку, мучиться вопросом, кем он будет, кто он будет, когда он будет. Можно было бы посвятить львиную долю своего времени и мыслей работе и своей истинной страсти – музыке. Глядишь, и дети пошли бы… А вместо этого я выбираю совершенную неизвестность, хуже того, вероятность просчитаться и навсегда остаться одной. И вместе со всем этим – опять ожидание любви, неудачные свидания, неудавшиеся женихи, и все под бой часиков, которые неумолимо отсчитывают время до окончания моей молодости.

Они уже прошло мимо Манежа и фонтана из трех коней, удивительного ансамбля, где под аркой из воды каждый день проходили сотни путешественников и гостей столицы, и вошли во вторую часть сада, так же простертого вдоль красной кремлевской стены.

– Как ты все усложняешь! – Сказала Валя. Та напускная мрачность, что она надела на себя, как одежду, в начале разговора, стала ей в тягость, и она невольно забыла о ней, забыла о необходимости хмуриться и говорить нарочито серьезно. В одно мгновение к ней вернулась ее былая легкость и смешливость.

– Да нет же! – возразила Катя, которую неприятно поразила перемена в Вале. С новой Валей она разговорилась, но прежняя, старая Валя всегда отталкивала ее, и открыться ей… как она могла так распустить себя? А все же язык продолжал выдавать все, что было на уме, со стремительной беспечностью. – Мы совершенно разные, он со своей политикой меня достал до чертиков… во всем видит одно плохое, винит людей вокруг, своих людей… хочет каких-то бунтарств, перемен, как будто всем нам пятнадцать лет. Ах, да и это все ерунда! Наверное, дело просто в том, что я не могу быть с человеком, который так не любит свою собственную страну, изводится желчью от одного только слова «Россия».

– Это он не любит? Напрасно ты так говоришь. По такой логике и я, и Леха – все мы не любим эту страну. А мы любим. Просто мы хотим, чтобы жизнь для всех была лучше.

– Нашу страну, – поправила ее Катя.

– Что?

– Все мы любим нашу страну, а не «эту страну».

– Не поняла.

– «Эта страна» – прямой перевод с английского. Англичане так говорят про свою Англию. Мы в России говорим «наша страна».

– А чем плох английский?

– Ничем. Кроме того, что он – не русский.

– Хм. Слушай, Кать, я вот о чем подумала, – неожиданно для Катя мысль Вали настолько быстро метнулась в совершенно иное русло, что она непроизвольно чуть мотнула головой от изумления. – А почему ты, такая красотка, вообще обращаешь внимание на таких чудиков, программистов всяких?

– Что… ты хочешь сказать?

– Почему не найдешь себе состоятельного жениха? У тебя почти модельная внешность… Устроилась бы хорошо в жизни, рожай и воспитывай детей, езди по курортам.

– Ну ты даешь! Такие женихи как будто на дороге валяются, – засмеялась Катя. – Более того, они спят и видят, как со мной познакомиться.

– Ну почему же? Вот ты рассказывала про своего ученика, так ведь чем не вариант? Староват, конечно, для тебя. Но это смотря с какой стороны посмотреть.

– Он женат, и у него дети.

– И что? – вдруг Валентина захохотала так, как будто Катя только что сказала совершенную глупость. Однако смех ее имел противоположный эффект на приятельницу, улыбка быстро исчезла с Катиных полных губ.

– Подобные поступки – противны мне. – Сухо ответила она.

– Ох! Да к чему тебе эта высоконравственность? Только усложняет жизнь!

Валя попробовала было снова засмеяться, но Катя хмурилась все больше, ничего не отвечая, и женщине стало ясно, что разговор, каким бы нескладным он ни был с самого начала, зашел в совершенный тупик.

– Понятно все с тобой. Так, мне пора, за мной уже приехали.

Валя кивнула на дорогу, и Катя вдруг увидела, что на пересечении Знаменки и Кремлевской набережной стоял черный Гелендваген, из которого вышел широкоплечий мужчина лет тридцати пяти, только выпирающий из-под рубашки живот, должно быть, как и оплывшее лицо, старило его, добавляя пять-десять лет к его возрасту.

– Это начальник департамента, – с гордостью и вызовом сказала Валя, а затем побежала к автомобилю. Быть может, она не хотела при Кате сцен нежности, но ее начальник не догадывался о том. Он поцеловал ее прямо в губы, с такой трогательной страстью, с какой всегда целуют новоиспеченных любовниц мужчины.

Увиденное и все то, что оно заключало в себе: неуместное, пошлое, предательское, а главное, лицемерное, ведь еще десять минут назад Валя называла Лешу «своим Лешей», так поразило Катю, что она еще несколько минут смотрела вслед черному Гелендвагену, отгоняя от себя вихрь мыслей, что обрушился на нее, ведь если озвучить хотя одну из них – как это будет мерзко, как это будет тошнотворно, как это будет больно.

«Но почему?» —спросила себя вдруг Катя. Почему ей должно быть больно и противно за других, ведь это не ее предали, и не она – предала! Быть может оттого, что она насильственно оказалась втянута в сцену чужих жизней, лицом к лицу столкнувшись с той темной стороной действительности, о которой она знала лишь по романам и по сплетням знакомых?

А главное, это произошло так буднично, так повседневно, совсем между делом – во время обеденного перерыва, между встречей с подругой и покупкой белья в дорогом магазине. И то, как легко Валя сделала это – не испытав ни капли стыда, не попытавшись скрыть свое злодеяние – как будто насаждало на Катю мысль, что все так и должно быть, и что странно ждать от окружающих обратного. И теперь она, хрупкая, обдуваемая со всех сторон ветром в своем тонком шерстяном пальто, была ничем иным как устаревшим образцом женщины в мире, где нормы нравственности размывались, искажались, растягивались и сужались в зависимости от того, насколько выгодно или невыгодно это было отдельно взятому человеку. Что, что могло сдержать людей, так или иначе проникающих в ее жизнь, от грехопадения? Неужели ничего? Совсем ничего?

Вдруг неожиданно образ Саши – далекого от этих игр и обманов, умного, преданного, безнадежно влюбленного, пылкого Саши – затмил тот мрак, что Валя навлекла на Катю, и настоящая жгучая боль, быть может, даже более страшная, чем в первые дни их расставания, резанула сердце. Ей бы всплакнуть, пожалеть себя, но как она ненавидела самое слово «жалеть»! С застывшими в глазах слезами Катя медленно побрела обратно к метро, через продолговатый и прекрасный Александровский сад, думая о том, что ее милый Саша никогда не поступил бы так, как Валя, но она не сумела ценить его, не сумела сберечь их отношения.

Меж тем незаметно к Москве подкралась зима, переменчивая, колючая, вьюжная, но все чаще мокрая, полная слякоти и грязи, влажного снега, химикатов, рассыпанных по дорогам и перемешанных с черным липким снегом. Люди то надевали теплые пуховики, то легкие пальто и кожаные куртки, то зимние сапоги, то осеннюю обувь и кроссовки. Каждый день приходилось заглядывать в прогноз погоды, чтобы знать наверняка, как одеться и нужен ли зонт.

Свинцовые облака, толстые, многослойные настолько плотно заслонили своей непроглядной тяжестью голубое небо, что ни единой нити света не пробивалось сквозь эту мрачную пелену. И все казалось: пойди густой снегопад, приди мороз в столицу, и улицы, скверы, парки засверкали бы от белизны, а небо, избавленное от тяжелых туч, заискрилось бы лазурью в лучах пламенного солнца. Но настоящая русская зима запаздывала, и все мы как будто зависли между холодом и теплом, не понимая, какое сейчас время года. Темные и короткие дни этой слякотной зимы навевали тоску столь огромной, столь подавляющей силы, что всякий порыв души, лишь только загорался, мгновенно в ней угасал.

Действительно, на что было надеяться простому русскому человеку в тот год и в последующий: на честные выборы, внезапную смену власти, повышение пенсий и пособий, рост курса рубля, строительство новых заводов или, быть может, раскулачивание олигархов? Занятые работой и личной жизнью, читающие и изучающие лишь источники информации определенной направленности, мы не замечали всего того нового и обнадеживающего, что происходило в стране в те годы: ни полного перехода страны на внутренний сельскохозяйственный рынок, ни массового строительства молочных, свиных, коровьих ферм, ни долгожданного отказа от импортного мяса и молочной продукции, ни поднятия военной промышленности, ни тесного сотрудничества России со странами БРИКС, ни долгожданного погашения огромного внешнего долга, ни впечатляющего экспорта не только нефти и газа, но и хлеба, и далее, далее. Да даже если бы я услышал об этих переменах, то счел бы их слишком мелкими и недостойными моего внимания.

Близился Новый Год, и вместе с ним длительное путешествие во Францию, которое мы по обычаю вместе с друзьями спланировали еще полгода назад. Тогда, когда я был вместе с Катей… когда ничего не предвещало столь стремительного крушения наших отношений. Теперь же, когда все мои друзья собирались ехать парами, только я должен был ехать в гордом одиночестве. И хотя свой билет Катя давно сдала, крамольная мысль то и дело забредала в мою беспокойную голову: ведь еще не поздно было купить ей отдельный билет? Не поздно было убедить ее поехать с нами, а там в городе всех влюбленных произойдет чудо, и Катя забудет наши размолвки и разногласия, и мы вновь будем вместе. Было ли это проявлением чрезмерной наивности с моей стороны, когда я надеялся на столь простой способ вернуть Катю? Так и было! Одно дело очаровать и покорить ее, будучи в Париже, и совсем другое – убедить ее просто поехать во Францию.

Я звонил ей, и она, пусть нехотя, но все-таки брала трубку, мы говорили о самом ничтожном, что не волновало ни ее, ни меня. Я просил ее найти время для встречи со мной, но всякий раз она сказывалась слишком занятой, слишком загруженной. Если это была не учеба в консерватории, то это были репетиции перед концертом, если это были не репетиции, то это был сам концерт, если же это был не концерт, то это были, в конце концов, многочисленные частные уроки, и так она бесконечно ускользала от меня, рассыпая отговорки, как бисер, а я меж тем чувствовал, что бегаю по кругу. Если бы она только согласилась выслушать меня, если бы удостоила меня одной крошечной встречи, разве не смог бы я, применив все свое обаяние, которое, как оказалось, у меня все же было, ведь склонил же я Катю когда-то к романтическим отношениям, уговорить ее поехать в Париж?

Как одержимый, я вновь стал выискивать ее в консерватории. Стоял декабрь. Это был месяц, когда выносили решение по уголовному делу Оскального. Его признали виновным в финансовом мошенничестве, и в день оглашения приговора все его сторонники собирались пойти на Манежную площадь, чтобы выразить свой протест. Однако день оглашения приговора перенесли на самый конец декабря, вероятнее всего, власти прекрасно знали, что в это время Москва наполовину опустеет: многие люди улетят в отпуска и уедут на дачи. Но мы с друзьями все еще были в столице, и мы знали, что в день оглашения приговора никакая сила на земле не остановит нас от того, чтобы поддержать Оскального, вплоть до того, что мы готовы были перенести рейс в Париж.

И вот тридцатого декабря, когда главные улицы Москвы сияли праздничными огнями, когда гирлянды в виде бокалов шампанского украшали фонари Тверской – странное и в то же время восхитительное, пусть и расточительное зрелище – когда толпы взбудораженных и счастливых людей сновали по мостовым из магазина в магазин в поисках необычных или, наоборот, практичных подарков – словом, в дни, когда каждый клочок столичной земли был пропитан предвкушением самого яркого и насыщенного праздника в стране, я наконец поймал Катю. Это случилось сразу после дневного концерта в камерном зале консерватории, в котором помимо нее приняло участие еще несколько музыкантов. Казалось, настроения города, упоительная веселость горожан – все благоволило мне, все предвещало победу.

Я ждал, когда зрители и остальные музыканты покинут зал, не сводя глаз с Катерины, будто пытаясь околдовать ее взглядом. Она же, невесомая, одетая в тот самый воздушный наряд, в котором я впервые увидел ее, к удивлению моему, не отводила взор, не смущалась, не гневалась на меня. Неужели она готова была уступить моему напору? Неужели устала сопротивляться неизбежному? Или же это праздничное настроение, граничащее с безысходностью из-за необходимости встречать Новый год в одиночестве, так подействовало на нее? Но вот мы остались одни, и я мог вполне убедиться, что ни одна моя догадка не оказалась верна.

Что за женщина! Она была и рада видеть меня, и в то же время не была готова броситься мне в объятия, хуже того, отрицала всякую возможность возобновить наши отношения. Клянусь, я так и не смог ее понять: ни тогда, ни много лет спустя. В выражении ее высоко поднятых, немного изумленных бровей застыла снисходительность и доброта, как будто она жалела – не меня, нет – а наши отношения, жалела о том, что нам не суждено быть вместе.

– Послушай, Катя, ведь мы вместе планировали эту поездку… Ты так хотела увидеть Париж. Почему же лишь оттого, что я не оправдал твои надежды, ты должна остаться без Франции, без Лувра и Версаля? Подумай только: Версаль!

Глаза Катерины на мгновение вспыхнули – или мне почудилось это – но уже через секунду они были вновь покойны.

– Значит, как-нибудь в другой раз, – ответила она равнодушно. – Странно, что ты именно так ставишь вопрос. Не просишь меня вернуться к тебе, а предлагаешь только поехать с тобой туда.

– Но ведь не только со мной, а со всей нашей компанией. Это ведь ни к чему не обязывает.

На полных губах Катерины проскользнула усмешка.

– Совсем ни к чему! Вы сняли дом из расчета одна комната на пару, стало быть, для нас с тобой отводится одна комната на двоих. Я это очень хорошо помню.

– Я буду спать на полу. – Соврал как можно убедительнее я.

– Конечно! И совсем не будешь приставать ко мне.

– Не буду!

Катя засмеялась, и уже поверил, что она вот-вот согласится, как взгляд ее сник, лицо помрачнело, и она произнесла голосом, полным убийственной для меня горечи:

– Нет, Саша, это было бы… невообразимо ужасно.

– Вот оно что! Не думал, что стал настолько отвратителен тебе.

– Не в этом дело. Я не хочу мучить ни тебя, ни себя… А поездка в Париж стала бы пыткой для нас обоих. Однажды один мудрый человек сказал мне: не слушай сердце, слушай свой разум. Наставление это уберегло меня от многих ошибок. Езжай один и забудь обо мне.

Словно не слыша ее, в плену собственных желаний, я сделал шаг навстречу, опасно приблизившись к Катерине, отчего она прислонилась к огромному роялю.

– Значит, мне нужно забыть? Совсем?

Она как будто не вырывалась, как будто ждала следующего моего шага. Под властью порыва я крепко схватил ее в свои объятия и с жаром поцеловал, но она… совсем не ответила мне, даже не прикрыла веки – в точности так же, как она всегда делала в первые месяцы наших свиданий. Эта холодность осточертела мне еще тогда, а уж теперь и вовсе вызвала глубочайшее разочарование во всем, что я делал и к чему стремился. Все было тщетно. Все было кончено. Напрасно я терзался бесплодными надеждами: ничто не могло вернуть мне мою Катю, ничто не могло вернуть упоительные дни лета.

С тяжелым сердцем и желанием убиться об стену я пошел на стихийный митинг на Манежной, не разрешенный в этот раз властями. Брата Оскального приговорили к трем с половиной годам колонии общего режима, а самого Антона – к трем годам условно. Всем моим единомышленникам было ясно, что это было политическое преследование, и что они не могли участвовать в отмывании денег, ведь сами ребята посвятили свои жизни выявлению взяточников и казнокрадов, и подобное преступление было противно им и отождествляло собой все то, против чего они уже несколько лет боролись.

И хотя на площади в этот раз собралось не так много людей, Оскальный приехал, нарушив тем самым домашний арест. Было ясно, что власти не остановятся на этом приговоре, было тягостно от того, что, пусть Антон чудом избежал колонии, в тюрьму угодил его брат. Последний взял удар на себя и теперь должен был платить за то, что народ поддерживал его брата. А судьи? Судьи как будто боялись мирового порицания, потому не осмеливались упечь за решетку и самого Оскального, совершенно невинного. В те годы я действительно верил в это как в самое себя, ни на миг не допуская мысли о том, что решение суда могло быть подкупным, но совсем не теми людьми, о которых я думал, и что дело могло быть настоящим, а не вымышленным. Удивительно, но даже тот факт, что Оскальный избегал объяснений по всем своим обвинениям и приговорам, не смущал меня в те годы; я не находил странным его молчание, отсутствие попыток разоблачить обвиненителей. Ведь если он был не виновен, как просто ему было бы доказать это своим последователям, намного проще, чем нам самим гадать, как властям удалось «состряпать» его дело.

На Манежной нервы мои были взвинчены до предела; я ненавидел власть, ненавидел омоновцев, казавшихся мне не иначе как злодеями, которые показались на краю площади, ненавидел Катю за то, что она без видимой причины отвергла меня, ненавидел себя за то, что имел глупость полюбить женщину, столь неподходящую мне, столь оторванную от всего, чем я жил, дышал, мыслил. Я стрелял глазами из стороны в стороны в поисках того, на кого мог бы излить свой неиссякаемый гнев, и казалось, в тот миг был настолько преисполнен злости и ярости, что готов был придушить любого, кто сказал бы мне слово поперек.

Утро тридцать первого декабря выдалось для Кати болезненно-тихим, каким тихим бывает утро во время странного недуга, когда в ушах смолкают все посторонние звуки, даже привычный звон, неизвестно откуда происходящий – даже он как будто исчез, оставив после себя ощущение безмерной и тягостной пустоты. Все в женщине словно замерло в предчувствии какого-то события, что должно было вытянуть ее из этой пелены одиночества, а до тех пор в ушах – не раздавалось и не раздастся ни звука.

Катя не успела купить недорогие билеты в Красноярск, а оставшиеся стоили так дорого, что она не смогла их приобрести, поэтому ей не удастся в этот раз проведать родителей и она вынуждена будет провести праздники в опустевшей столице, когда все братья с семьями и сестры уже отправились к родным. Более того, с сегодняшнего дня до десятых чисел января у Кати не было ни частных уроков, ни занятий и репетиций в консерватории. Даже соседки по квартире, словно сговорившись, разъехались: кто к родственникам, а кто в Сочи, Крым или заграницу. С кем она будет встречать Новый Год? Этот вопрос даже не стоял на повестке дня, ведь и без того все было ясно: ни с кем. Быть может, Катя просто посмотрит трансляцию Первого канала и послание президента на компьютере, а затем ляжет спать, вот и все.

Будто нарочно, Кате не спалось сегодня, она соскочила в восемь часов и выглянула в окно: сквозь черные оголенные ветви сонного толстого дуба и высокого клена проглядывался весь просторный двор, освещенный фонарями, где за трансформаторными будками располагались уютные и разнообразные детские площадки, почти всегда безлюдные зимой. Редкие прохожие устремлялись на работу, остальные, должно быть, безмятежно дремали в теплых постелях, потому что у большинства сегодня был выходной. Постепенно рассвело, и темный воздух разрядился, стал прозрачным, невесомым, почти чистым.

Блестящую гладь луж, разлитых по дорогам, словно утыкали крошечные пули, и Катя долго глядела на беспокойные, волнующиеся стекла дорог, в которых отражались высокие панельные дома и клочки мрачного неба, как и вчера, заполоненного стаей огромных туч.

«Неужели в этом мире есть что-то еще, кроме этой все подавляющей, все убивающей пустоты, оттесненной сизым мрачным небом? – раздались в голове Катерины странные слова. – Неужели есть в ней хоть какой-то смысл, когда просыпаешься утром и нет никаких дел, и нет людей вокруг, нет ни мамы, ни папы, ни мужа, ни детей, ради которых можно было бы слезть с этого подоконника и начать действовать, хотя бы по мелочам, хотя бы… готовить завтрак? Даже работа, к которой я вернусь после праздников – казалось бы, нужная и полезная обществу – сейчас отчего-то не кажется таковой, она представляется мне слишком возвышенной, слишком далекой от настоящих людей, с их истинными мыслями, тайными страстями, грехами и насущными потребностями. Неужели что-то изменится в мире для других людей, если я так и останусь сидеть на этом самом подоконнике, если за все десять дней так и не пошевелюсь, так и буду глядеть бессмысленно в окно, не сделаю ничего полезного… в конце концов, вовсе не выйду из квартиры? Ничего. Ничего не изменится ни для кого. Так зачем вставать, зачем ходить, зачем снимать эту пижаму, зачем что-то делать, зачем, зачем… Ну что за вздор? Что за вздор лезет в мою маленькую пустую голову от бесконечного безделия, открывшегося отчего-то передо мной?»

Кто знает, сколько бы еще продлились эти бесцельные блуждания Катерининой мысли, если бы не зазвонил телефон. Она проворно спрыгнула с подоконника, и тут же ощущение довлеющей над всем пустоты оставило ее, будто звонок пробудил ее от тяжкого сна. Как странно! Это был Леша! Неужели звонил, чтобы расспросить про изменницу Валю? Но что в таком случае сказать ему? Выдать или не выдать? Имеет ли она право выдавать Валю или, наоборот, имеет ли право не выдавать ее?

– Катя, привет! – голос Леши звучал необычно: взволнованно и как-то тяжело, как будто он заведомо упрекал ее в чем-то. – Слушай, Саша случайно не у тебя?

– Нет, он и не был у меня. А почему ты спрашиваешь?

– Так ведь он вчера на митинге сказал, что днем был на твоем концерте, что вы говорили о чем-то. А потом он пропал.

Катерина почувствовала, как длинные ноги, едва прикрытые короткими хлопковыми шортиками, покрылмсь гусиной кожей, внезапный озноб прошел по всему телу; в голове с неимоверным трудом рождались мысли.

– Как понять: пропал? Ты же сказал… что видел его на митинге. Вчера опять был митинг? Оскальный опять?

– Да, он самый. На митинг-то Сашка пришел, мы были вместе, а затем начались массовые задержания, откуда ни возьмись взялись омоновцы, стали хватать людей, и вдруг случилась давка, я упал, меня поволокли… Мне показалось, что кто-то из ребят бросился на силовиков с кулаками, и кажется, будто видел Сашку среди тех, кто пустился в драку…

Он замолчал, в воздухе разлилась жуткая тишина, телефон не издавал ни звука. Вдруг кто-то во дворе с силой ударил по рулю, и Катя встрепенулась.

– Так, а дальше-то что? Что было дальше?

– В том-то и дело, что я не знаю, меня уволокли в автозак с другими ребятами, и больше я его не видел.

– А Валя?

– Она упала и вывихнула кисть, когда пришла в себя, ни меня, ни его уже не было.

– Так… постой… Вы звонили Саше? Что он?

– Конечно, звонили. Валя с телефона не слазила вчера весь вечер, звонила то мне, то ему. Но меня постращали немного… силовики, а затем отпустили уже под ночь, выдали телефон, я ей сразу набрал, а когда домой приехал, уснул и забыл про все. Вот проснулся и стал Саше звонить, а телефон уже отключен, как будто зарядка закончилась. Так и не понял я, отпустили его примерно в то же время, что и меня, или нет.

– Так его должны были отпустить, ведь тебя отпустили… разве нет?

Послышался глубокий вздох.

– Понимаешь, в чем дело… если он бросился в драку с силовиками, то его уже не отпустят.

– Как так?

– Это уж уголовщина, это суд и настоящий срок.

Катерина вскрикнула и одновременно почувствовала, как на несколько секунд потемнело в глазах. Но рука не отнимала телефона от уха.

– Ты не переживай раньше времени… зря я тебе сказал. – Торопливо забормотал Леша. – Я сейчас поеду к нему домой, может, он отсыпается после задержания и вообще просто не слышал телефона.

– Тебе ехать к нему полтора часа, а мне – сорок минут, я сама поеду.

Мрак неизвестности был настолько пугающим, что лишних полчаса переживаний казались неимоверной мукой, оттого Катя не стала ничего слушать, никакие уговоры Леши, ведь ей хотелось одного: как можно скорее убедиться, что Саша дома, на свободе и что ему ничего не угрожает.

Очень скоро она, не успев толком ни умыться, ни накраситься, бежала в джинсах и пальто по широкому проспекту по направлению к метро. На улицах встречались редкие прохожие, равнодушные и чужие, на дороге лишь изредка проезжали автомобили; казалось, еще немного, и город забудет обо всех трудностях и задачах, погрузится в вязкую дремоту многодневного праздника, и уж тогда найти Сашу тем более станет невозможно.

Но он не открыл дверь. Телефон его по-прежнему был вне зоны действия сети. А Катя звонила и звонила в дверь, стучала и стучала, надеясь так пробудить его от глубокого сна, в котором он, она верила, пребывал. Устав, она сползла по двери вниз и села прямо на грязный пол. Сомнений не оставалось: Сашу еще не отпустили силовики. Что же предъявят ему? Неужто и в самом деле обвинят в оказании сопротивления органам правопорядка? Будет суд? Будет наказание? Сломают жизнь такому молодому и способному молодому мужчине? Катя сжала веки от отчаяния, и беззвучные слезы потекли по исказившемуся лицу. Должно быть, она уродлива в эту минуту как никогда, но как же ей это все равно, как все равно!

Решетка была концом, решетка была хуже смерти, повторяла она вновь и вновь про себя. Но почему? Почему? Да потому! Потому! Даже если отбыть наказание, как жить после этого? Как мужчине устроить свою жизнь? А что же она? Причем здесь она? И почему она плачет по человеку, которого сама же давно покинула? Ах, зачем он только ввязался в эти протесты и митинги, глупый, бестолковый, наивный Саша! Зачем собственными руками искромсал свою столь простую и удачливую жизнь? Но ведь… еще ничего не было решено, ничего не было известно! А вдруг он был в больнице с проломленным черепом? Ведь Валя же повредила руку! Неизвестность – какое страшное слово, это черная дыра, что засасывает в себя, лишая воли, лишая всяческих желаний и заставляя забыть обо всем, кроме того, как страстно хочется узнать правду. Все бы отдала, лишь бы только знать, где Саша, что с ним, куда бежать, куда звонить, чтобы отыскать его!

Лишь бы только они – силовики – не били, не истязали его. Последняя мысль оглушила Катю, и вдруг все те, за кого она недавно заступалась, показались ей извергами, преследующими простых людей, будто кто сдернул пелену с глаз, исказив прежнее видение жизни, и стало совсем невыносимо. Тогда Катя, сама не ведая, зачем, стала бить маленькими кулаками себя по голове, лишь минуту спустя поняв, что тем самым пыталась выгнать все эти дурные и столь преждевременные мысли из нее.

Выход был один: чтобы навсегда избавиться от этой испепеляющей боли, нужно было принять самый страшный, самый мучительный исход, принять и понять, как жить с ним. Пусть его арестовали, пусть предъявили обвинение, пусть даже поколотили. Его вылечат, он поправится, будет суд, а дальше – несколько лет – и он все равно будет на свободе. А что же она? Она никогда больше не оставит его, никогда, в последнем Катя была особенно твердо уверенна. Пусть это будет совсем не та радужная и светлая жизнь, которую она рисовала себе когда-то в детских мечтах, но все-таки другого пути не было, ведь исчезновение Саши открыло ей мучительную правду: она… любила его. Безо всяких оттенков: искренне, глубоко, непоправимо, безотчетно – просто любила, и все, как любят мать или отца, брата или сестру. Это была данность, неотъемлемая часть ее сердца, как клапан или перегородка. Разве важно, как любишь близких, разве от этого что-то изменится? Ты все одно никогда не предашь их, говорила себе Катя. Стало быть, не имела права она предать и Сашу.

А затем позвонил Леша, сообщил, что скоро выйдет из метро, просил прийти к нему в кафе у станции, обсудить дальнейший план действий. Катя, удивительно быстро справившись со слезами (ведь она ненавидела минуты, когда распускалась и жалела себя!), покинула подъезд. Вновь заморосил мелкий противный дождь, и маленькие его холодные капли потекли по лицу и ее темным волосам. Если бы пошел настоящий ливень, не ведающий границ, он вымыл бы свинцовую тяжесть с бездонного неба, он открыл бы путь к лучезарному солнцу и все проникающим его переливам, но нет! Неизвестность опутывала ее своими сетями, будто говоря: рано рыдать, но и рано радоваться. Впереди были часы терзаний и полного неведения.

В вечер митинга я оказался в самой гуще драки, именно поэтому меня так долго держали у себя силовики; они пытались запугать меня и других ребят, очевидно, полагая, что подобными методами отобьют у задержанных всякое желание участвовать в будущих сходах. Несколько раз пересматривали видео драки, но зацепиться было не за что. В минуту, когда силовики стали скручивать руки мирным митингующим, я был на грани: и без того раздираемый яростью, казалось, я только того и ждал, чтобы сцепиться с кем-то, кулаки сами просились в драку. Но дальнейшее предопределило мою судьбу. Совершенно неожиданно для себя, когда кто-то из митингующих первым ударил омоновца, во мне будто сработала защелка, и я вдруг понял, что нельзя, ни в коем случае нельзя оказывать им сопротивление, пусть я в своих же глазах буду трусом, пусть не последую примеру самого отчаянного из нас, пусть буду слаб и ничтожен.

Так я оказался в автозаке, а затем и в отделении полиции, где во время допросов мне рассказывали, что можно со мной сделать на совершенно законных основаниях: уволить с работы, сделать так, чтобы другие работодатели не желали связываться со мной, сделать меня невыездным из страны и далее, далее по списку. И хотя в начале мне стало не по себе, я как будто сразу поверил их угрозам, но чуть позже, чем больше они пытались напугать меня, тем забавнее все это становилось: я разгадал их игру, я понял, что эти вояки были никем иными, как истинными добряками, которые ничего не собирались и не могли мне сделать, но для «галочки» они должны были хорошенько поработать со мной.

Я уже не хмурился, когда отвечал им, а едва сдерживал улыбку, старался быть немногословным, чтобы и они не угадали по моему виду и тону, что я все про них понял.

Однако ближе к вечеру тридцать первого я стал переживать, что меня не отпустят до ночи, и тогда, вероятно, я опоздаю на рейс в Париж, потому я стал просить их отпустить меня на праздник. То ли сжалившись надо мной, то ли решив, что уже и так хорошенько проучили меня, они отпустили меня и вернули личные вещи в восемь часов вечера.

Приехав домой и подключив телефон к зарядке, я увидел бессчетное число пропущенных звонков с разных номеров, но глаза различали звонки только от одного единственного человека, потому что та настойчивость, с которой она пыталась отыскать меня, могла означат лишь одно.

Через полчаса я стоял у окон ее дома. Лужи стягивались тонкой сверкающей кромкой льда, отчего они так приятно хрустели и лопались под сапогами. Противный моросящий дождь наконец прекратился, и на смену ему пришел тихий бесшумный снегопад; невесомые узорчатые хлопья кружили в воздухе, не спеша припасть к земле, они будто танцевали в преддверии то ли сказки, то праздника. Трава сквера и вокруг детских площадок, еще как будто живая и зеленая, теперь, казалось, поседела, а на темном небе, совсем недавно заполоненном непроглядными тучами, показались клочья звездного покрова, на котором убаюкивающе мерцала далекая крошка, почти что пыль. Пусть это была пыль, но такая пыль, которую ничто в мире, никакая сила не могла погасить. Странные ощущения, совсем как в детстве, промелькнули в уме, и я на мгновение забыл, что намеревался делать: только смотрел на колдовской снежный вальс.

Затем, вспомнив, зачем я здесь, я набрал ее номер и тут же почувствовал, как ком подскочил к горлу и перехватило дыхание.

– Катя? Катя, это я. Ты ведь дома?

Я и без того знал это, ведь видел свет в ее окне, лучащийся сквозь тонкие сиреневые шторы.

– Саша! – вскричала она. – Саша, ты где? Что с тобой? Где ты?

– Я здесь, у твоего окна.

– Тебя отпустили?

Не успел я обойти дом, чтобы зайти в подъезд, как Катя, едва одетая, в сапогах на голую ногу и в расстегнутой куртке, накинутой на домашнюю одежду, растрепанная, бледная, выскочила на улицу и бросилась мне на шею. Сколько было в дальнейшем в жизни пламенных мгновений, минут, когда казалось, что все вокруг: и дорогая обстановка, и жаркая солнечная погода, шум прибоя, любимый человек рядом – все благоволит твоему счастью, совершенному, картинному, но тем не менее каждое из таких мгновений меркло перед той минутой, когда я даже не целовал, а просто крепко сжимал Катю в объятиях, а она не чувствовала мороза, обдающего голые ноги колким жаром. Нам обоим только хотелось, чтобы этот миг длился и длился, и никогда не кончался.

Я был уверен, что Катя наконец на собственном опыте прочувствовала тот мрак, что сковал Россию, и уж теперь мы достигнем взаимопонимания.

– Полетишь завтра со мной, милая моя, единственная Катя?

– Полечу. – Без единой секунды промедления ответила она.

Да, было морозно, сумрачно, мы оба были уставшими и голодными, нас окружали многоэтажные неприглядные панельные дома посреди спальной Москвы, а все-таки это были самые романтичные минуты моей жизни, для которых в памяти отведено священное место, и никакие объятия на берегу лазурного моря впоследствии не могли сравниться с ними.

Глава восьмая

В первый день нас встретили хозяева дома, пожилая пара Симона и Бенуа Ласина. Симона Ласина была на редкость для своего возраста деятельной худощавой женщиной. Под широкими, наполовину седыми бровями ютились два едких глаза, от взгляда которых становилось сперва зябко и как-то неуютно: они как будто буровили тебя насквозь, считывая твои мысли, выраженные в уме и даже еще те, что только гнездились в нем в виде облаков-образов. Под таким взглядом слова застывали еще в горле, и требовалось время, чтобы привыкнуть к Симоне, понять, что она была совершенно безобидной и дружелюбной и, более того, даже не помышляла о том, чтобы использовать сказанное тобой против тебя. Веки в уголках ее глаз западали с рождения, скрывая ресницы, отчего глаза казались не подведенными, блеклыми, и, если бы не густые брови, даже в молодости она считалась бы дурнушкой, но широкие брови спасали положение, преображая лицо, а гармоничные черты скул, носа, лба довершали образ. Все это я понял, сравнивая мадам Симону со старыми черно-белыми фотографиями, расставленными в небольшой гостиной на небольших полочках за старинным письменным столом. Мне даже показалось, что выразительные брови спасали ее и теперь, благодаря ним лицо ее не казалось по-старчески блеклым.

Вместе с мужем они жили на третьем этаже своего большого дома, к которому они пристроили отдельный вход и лестницу, чтобы можно было сдавать первые два этажа как полноценный дом с небольшим садиком и жить на этот доход. Сперва мы побывали на их третьем этаже, где мадам Ласина сварила нам кофе и угостила печеньем, а затем только они провели нас на первый этаж в наши комнаты. Несколько месяцев назад мы вместе с Катей выбрали именно это жилище, заворожившее нас старинными интерьерами, лакированной мебелью из дерева, диванами и креслами цвета морской волны, тяжелыми шторами с золотой тесьмой, потрясающей лестницей. Казалось, ни мебель, ни полотна, ни ткани в этом доме не ведали износа и выцветания – настолько добротным все было, да и глаз, очарованный общим сочетанием застывшей старины, не замечал ни потертостей на мебели, ни на полу, ни на дверях.

Господин Бенуа Ласина был высоким стариком с легком косоглазием и лопоухостью, которая, должно быть, с возрастом стала еще больше бросаться в глаза, когда он похудел и потерял былую шевелюру волос. Сколько им было лет, я не знал, но при взгляде на господина Бенуа я почему-то подумал, что ему, быть может, уже есть восемьдесят, что удивило меня, должно быть, потому что я никогда не полагал, что в их годы можно быть столь предприимчивыми и состоятельными.

– Значит, вы из России? – говорил Бенуа на ломанном английском. – Это очень хорошо. Из какой части? Россия – огромная страна.

Мы стали сбивчиво рассказывать, что все мы жили в Москве, но приехали в нее из разных городов, все, кроме меня, ведь я был коренным москвичом.

Ласина испытали особенный восторг, когда узнали, что Катерина приехала из Сибири, жила в деревне, где была единственным учеником в классе, и – что было совсем неслыханно – родилась по дороге в роддом в тракторе, увязшем в непроходимых сугробах, устлавших дорогу сразу после свирепой метели. Катя зачем-то разговорилась с чужими людьми, и я с удивлением обнаружил для себя, что узнал о ней много нового. Мне подумалось, что она хотела попрактиковать свой английский и обрадовалась, что Ласина сносно говорили на этом языке.

– Из Сибири! Еще и играете на скрипке! – воскликнула мадам Симона. – Это потрясающе! Это же настоящий самородок! – Вдруг она обратилась ко мне. – Как вам повезло!

Затем она обвела взглядом других своих гостей и заметила, что новая девушка Артура недовольно тянула его за рукав, как будто призывая его поступить невежливо и уйти вниз, в наши комнаты, бестактно прервав разговор. Только Валя и Леша сохраняли самообладание, но чувствовалось, что они намеренно не произносили ни звука, чтобы по возможности свести на нет общение с хозяевами. Тогда Бенуа сказал, видимо, пытаясь как-то сгладить впечатление, что они уделили слишком много внимания Катерине:

– Во Франции мы всегда любили русских. – Он обвел всех нас выразительным взглядом. Я отчего-то подумал, что подобное он говорит всем своим гостям, неважно, из какой части планеты они приехали. И словно уловив оттенок недоверия на моем лице, он торопливо продолжил. – Нет-нет! вы не подумайте, что я всем так говорю. Это не так. Франция помнит о том, что Советский Союз сделал для нее в войну. Новые поколения, быть может, не так хорошо помнят, но старые поколения не забыли ничего.

– В Париже есть площадь Сталинграда и станция метро с таким же названием. – В подтверждение его слов заметила Симона.

– В самом деле? – спросил я, искренне удивившись.

– Конечно, вы можете съездить туда, это не так далеко отсюда. Саму площадь стали называть «Сталинград» еще во время войны, а сразу после ее окончания название официально закрепили за ней.

– Поразительно! – сказала Катя.

– Да. – Согласился Бенуа. – В России зачем-то изменили название города-героя, переименовав его в безвестный Волгоград. И зачем только это надо было делать?

– Видимо, чтобы расстаться с советским наследием. – Предположила Катя.

– С чем? – Не понял Бенуа.

– С советским наследием, с памятью о советских делах.

– Да. – Задумчиво произнес господин Ласина, и неловкая тишина разлилась в воздухе.

По взглядам Артура и Лены, Леши и Вали я понял, что они умоляли меня поторопить Катю. А она, казалось, пребывала в глубокой задумчивости, лицо ее неожиданно стало грустным.

Когда мы наконец пришли в свою комнату, Катя занялась своими делами и не слушала меня.

– Сегодня пойдем в ресторан, отдохнем хорошенько после дороги, а завтра в Лувр, как и планировали. На третий день погуляем по центру. А на четвертый – Версаль. Или ты хочешь сначала – в Версаль?

Но она молча доставала вещи из чемодана и складывала их на полки в шкаф.

– Ты меня слышишь? Если хочешь в Версаль, так и скажи. Катя?

– А? Что? – Она встрепенулась. – Что ты сказал?

– Ничего. – Ответил я без злости, наоборот, посмеялся только тому, как можно было настолько уйти в себя, чтобы не разобрать ни одного моего слова.

Вдруг Катя замерла и, обернувшись ко мне, уставилась своим изумленным взглядом как будто сквозь меня. В тонких изящных пальцах она сжимала красное вечернее платье.

– Нет, это все-таки… это потрясающе!

– Что? – не понял я. Неужели она собиралась устроить сцену на ровном месте? Где-то под ребрами заскрежетало неприятное предчувствие: память о наших вечных размолвках была столь свежа во мне. Однако она произнесла совсем иное.

– Какое поразительное, мощное чувство заключено в том, что французы назвали площадь в Париже именем Сталинграда!

Я улыбнулся.

– Ты все еще думаешь об этом? Я уже и забыл!

– Конечно!

– Но почему?

– Не знаю, из головы не выходит. Если бы… если бы… – Катя начала говорить так сбивчиво и восторженно, что я едва улавливал ход ее мыслей. Тонкая, прелестная, в обтягивающих джинсах и такой же кофте, она была ничуть не менее привлекательной, чем на сцене в своих невесомых нарядах. Она обернулась к окну и посмотрела на старинную парижскую улицу. – Вот мы здесь, в столь древнем городе… И я теперь все пытаюсь представить себе, как это было.

– Что было?

– Как жили эти люди в немецкой оккупации, как они мечтали об освобождении. Какой мощи должно было быть чувство, испытанное ими всеми, когда они узнали о Сталинграде, что всем им захотелось увековечить это имя в главном городе родной страны. Настоящий символ, символ победы, рожденной в поражении, когда последние надежды людей иссякли, когда только советское высшее военное руководство знало, что постепенная сдача Сталинграда – это еще не конец, не поражение, а лишь хитроумная ловушка, а все остальные, будь то наши граждане, будь то французы – не ждали ничего хорошего… Но случилось нечто… не просто хорошее, а непостижимое, непредвиденное, невозможное… Одним словом – Сталинград! Мне кажется, нет таких слов, чтобы описать все то, что символ этот раз и навсегда вобрал в себя. Как будто само это слово имеет смысл больший, чем кто-либо когда-либо мог описать. Представь: сколько нежданного счастья было связано с ним для французов, а если даже для них оно так многое значило, то для наших людей оно означало в десятки, сотни тысячи раз больше, ведь наши города и села пострадали несопоставимо больше. Но мы, новые поколения людей, дружно отмахнулись от него, позволили другим украсть у нас этот символ, стереть его из памяти, чтобы наши внуки и правнуки не испытывали и тысячной доли того, что испытывали наши предки при волшебных, громогласных звуках «Сталинград».

– Что? Что ты такое говоришь? Кто нас заставил отмахнуться от него?

– Ведь город переименовали!

– Ну и что? Его переименовали не из-за этого, а только из-за имени Сталина… Люди не хотят жить в городе с его именем. Вот и все.

– Нет, не все. Это лишь отговорка.

– Да какая…

– Прекрасный способ стереть нашу память о Сталинграде, о Сталине, о наших победах, о нашем мужестве. Под градом глупых фильмов и книг о прошлом мы, даже прекрасно зная, что книги и фильму лгут, начинаем сомневаться, колебаться, забывать, все путается в головах… обращается в мутное пятно… И вот даже самые стойкие, кто знает историю, признают: «мы не знаем, как оно было в точности, могло быть все, что угодно.» И я, получается, увязла в этих же рядах, я все твердила себе: «Откуда нам знать? Мы ничего этого не застали. Может быть, действительно, победили не мы, а союзники, может быть, красноармейцы действительно были жестокими к немцам и немкам. Может быть, никто не был рад нашему освобождению в Европе, и мы для них были хуже фашистов.» А затем вот такой миг – послание из прошлого, площадь, названная в честь битвы за Сталинград, старики, которые с благоговением говорят о России… И ты вдруг настолько отчетливо понимаешь: правда здесь, в устах этих людей, в их памятнике, а все прочее – навязанное нам после – нескончаемая ложь. Было именно так, как я представила себе сию секунду, и никак иначе. Я как будто прозрела, сознание прорезало грани времени, и я увидела кусочек прошлого, настоящего, чистого… французы плачут от счастья и радуются вместе с русскими: первая победа над фашизмом, Гитлер больше не кажется непобедимым, а надежды людей не кажутся бессмысленными. – Все это она говорила как будто не мне, а своему отражению в стекле или кому-то незримому. Но вдруг Катя обернулась и потребовала от меня, тряся красным платьем перед моими глазами. – Ах, да что же мы за люди такие? Что с нами не так?

– Да что с нами не так? О чем ты? Я совсем не понимаю тебя.

Катя так пристально и долго глядела на меня, переваривая мои слова, как будто это я, а не она, сказал совершенную глупость и требовалось время, чтобы перевести мои слова на человеческий язык.

Все, что я говорил после, обесценило ее речь, которой я совсем не проникся, решив, что она все сказала по какой-то глупости, какому-то неистовому наваждению творческого человека, который слишком много мечтает и далек от практических и полезных вещей. Да, как же она была оторвана от всего земного и бренного, но, однако же, намного более существенного, чем влекущие ее в заоблачные дали выдумки!

– Меня эта пара тоже потрясла, – заговорил я. – Им, наверное, все восемьдесят, а они не только не бедствуют, как наши пенсионеры, но и живут в таком изысканном особняке, да еще и занимаются предпринимательством. Это моя мечта! Вот так я хотел бы жить на старость лет: уехать из России, купить роскошный дом, сдавать комнаты, общаться с молодежью, словом, жить в свое удовольствие. Но главное, чтобы денег было много. Наверняка мадам и господин Ласина до сих пор много путешествуют. Оно и не удивительно: жить в Евросоюзе и иметь возможность сесть на поезд или в автомобиль и уже через несколько часов быть в Амстердаме или… Швейцарии или… Баварии! Не жизнь, а сказка. Представь: мы с тобой на пенсии вот так ни в чем себе не отказываем! Как думаешь, какая у них пенсия? Что молчишь? Не знаешь? И я не знаю. Как думаешь, Кать, а какой должен быть доход, чтобы вот так жить безбедно, как наши хозяева? Допустим, они получают пенсию по тысяче евро, это всего две тысячи. Наверное, половину платят за коммуналку. Нет, тогда это очень мало. Поэтому нужно сдавать комнаты. Если они дом сдают за пять тысяч евро в месяц, то с вычетом коммуналки и налогов это опять-таки получается, наверное, три с половиной тысячи. Или все-таки четыре тысячи?

Катя, казалось, совсем меня не слушала, хотя я тут же нашел в Интернете детальный расчет коммунальных платежей во Франции и потратил целый час на то, чтоб показать ей, сколько у Бенуа и Симоны остается из их денег на руках – предположительно. Она зевала и чуть не заснула, слушая меня, за что я отругал ее и показательно обиделся на нее, а она в ответ обиделась тоже, не признав своей вины.

За ужином в ресторане друзья подхватили мою увлеченность сметой жизни в Европе, и мы вместе делились своими предположениями и расчетами, а также отзывами друзей и коллег, которые уже уехали за границу. В мечтах о сладкой жизни в Европе я представлял себя уже живущим в Париже вместе с Катей, причем не в старости, а уже в молодости – пусть она и вредничала, и молчала весь вечер.

– Ну а ты-то, Катя, что молчишь? На тебя не похоже. – Заметила Валя и засмеялась. – В какой стране ты хотела бы жить?

– Предполагаю. – Сказал я. – Что во Франции. Хотя я бы не отказался от домика в горах Швейцарии.

– Всегда мечтала побывать в Исландии. – Сказала Валя, тут же забыв о своем вопросе к Кате. – Но жить там – нет. Наверное, в Германии было бы хорошо.

– Во всех этих странах нет теплого моря, – заметил Артур. – Мы с Леной предпочли бы теплые края.

– Чем тебя не устраивает юг Франции? – перебил его я. – Лазурный берег?

– Разве что так. – Сказала Лена. – Я думаю больше об Испании или Италии.

– В Италии, говорят, безумно дорого, – сказал Леша.

– А где сейчас дешево? – Засмеялась Валя. – Особенно после падения курса рубля в прошлом году. Спасибо нашему правительству любимому: обесценили зарплату вдвое.

В это самое мгновение Артур наклонился и что-то шепнул Лене, она скорчила лицо и, видимо, сказала ему что-то неприятное, отчего он вспылил так, что мы почти расслышали его грубые слова. С самого утра путешествия они то ссорились, то мирились, при том последнее делали всегда нарочито страстно, будто пытаясь доказать всем окружающим, что любили друг друга больше остальных. А ведь встречаться они начали, быть может, всего месяц назад.

– А между тем Катя так и не ответила на поставленный вопрос. – Заметил Леша, отчего-то не сводивший с нее глаз с самого нашего прихода в ресторан.

И действительно: в красном вечернем платье, с подведенными темной тушью глазами она была несказанно хороша. Стоит признать, что и Валентина, постройневшая, со светлыми кудрями, которые так ей шли, была красива, но была красива как настоящая кокетка, ласковая и улыбчивая со всеми. Была хороша и Лена, высокая, темноволосая, с носом с горбинкой и большими бархатными карими глазами – наверное, наш столик приковывал взгляды всего ресторана: и посетителей, и официантов.

Но… быть может, это было наваждение! Но… я смотрел на них и не мог избавиться от мысли: все трое необыкновенно хороши, но только при взгляде на Катю думаешь, что хочешь обладать ею или умереть, потому что после того, как увидел ее, имел счастье быть знакомым с ней, не хочешь более знать никого из женщин. Что, что это было? До сих пор я мучусь этим вопросом и не могу дать точного ответа. Порой мне кажется, что это была некая уязвимость в ее облике, в телодвижениях, языке губ, порой, что это – загадочность, порой – недоступность. В другие дни я думаю, что – глубина, и только она. Быть может, это была самая глубокая женщина, а может и вовсе самый глубокий человек из всех, что я встречал в своей жизни; в ней никогда не было место клише и пошлости, она на каждое слово могла дать настолько странный ответ, странный, но в то же время несущий в себе какую-то свою неотчуждаемую и неочевидную правду, что ты был бессилен перед властью ее обаяния, ты будто погружался в нее всю и, влекомый в самые бездонные дебри ее рассудка и духа нитью, которую она вдела в тебя, более не мог найти выхода обратно: ты плутал и плутал, очарованный и околдованный. Мне иногда думается, что самая большая любовь в жизни – это любовь к человеку, которого ты бессилен постичь, к человеку, который во много раз объемнее и многомернее тебя.

Но, как говорил Лев Толстой, большего человека мы ценить не можем, ибо мы не видим того, что он больше нас – так и я не ценил Катерины, когда это было нужно. Зато сумел оценить ее тогда, когда от этого уже не было прока; стало быть, и я с годами стал больше? Быть может, и так. Быть может, и так!

– Вероятно, мой ответ прозвучит теперь не совсем уместно. – Произнесла наконец Катя, не глядя на меня. – Но… дело все в том, что я не могу себе представить того, чтобы я долго жила вне нашей страны.

– Но ведь у нас все так плохо! – Артур не удержался, а ведь я отдельно разговаривал с ним и просил не давить на Катю в эту поездку.

– Скажем, не все так плохо. – Поправил его быстро Леша. – Но в Европе намного лучше. Пенсии высокие, пособия тоже. Профсоюзы хорошо работают, следовательно, человека выгнать с работы сложно, это особенно важно с возрастом. У нас в сорок лет уйдешь с работы – новую, быть может, не найдешь уже.

– В регионах безумно низкие зарплаты. – Заметила Валя.

– Нет свободы слова. – Вторил ей Артур.

– А где она есть? – Засмеялась Катя, но никто не понял ее возражения.

– Нет демократии, нет возможности сменить президента. Установилась порочная монархия, так скажем. – Вновь заметил Артур.

Все мы словно сговорились и теперь смотрели на Катю с любопытством. А ведь знали, что так нельзя, что это навредит нашим отношениям и мне, в частности, но удержаться не могли, даже я не мог, потому что на нашей стороне была правда. Катя переводила взгляд с каждого из нас, загадочно улыбаясь чему-то; казалось, она находила наш сговор забавным. Но неужели наши доводы, столь важные, столь существенные, не подействовали на нее? Ведь она сама была родом из глубинки, однажды опустошенной, разоренной старыми властями и забытой новыми! Наконец Катя ответила:

– Видимо, это то, что у нас, у русских, называется «любовью».

Артур всплеснул руками от негодования.

– Неужели тебя совсем не волнует, что здесь реально намного лучше жить нормальному человеку?

– Если женщина любит мужчину, а вы ей предлагаете полюбить другого, оттого только, что у него кошелек больше, то что это будет за женщина, если она поддастся на ваши уговоры?

– Это совершенно несопоставимые вещи! Любить родную страну можно и на расстоянии, это тебе не женщина или мужчина.

– Да, наверное, ты прав, а я – нет, Артур. Но все же я останусь при своем мнении.

Так странно было наблюдать за ними: Паншоян негодовал, пыхтел, сверкал глазами, а Катерина была спокойна и даже равнодушна, но при том изумительно тверда, так стойко держалась за свое ошибочное мнение, что все мы, и я в том числе, не могли понять причины ее стойкости. Что, что заставляло ее думать так, как она думала, что заставляло говорить так, как она говорила? Я не верил, что дело было только в одной любви; этого было мало. Ведь бросала же она меня из-за доводов рассудка прежде, могла оставить и Родину точно таким же образом, стало быть, она что-то недоговаривала, будто утаивала от нас. Но что, что это было? И зачем мне и другим было знать это? Позже вечером меня осенило: я хотел понять и узнать, чтобы угадать, какие доводы нужно разбить, чтобы переубедить Катю. А она словно нарочно утаивала свои истинные мысли, тем самым охраняя их от нашего вмешательства.

Воспользовавшись минутой, когда она ушла в туалет, я попытался образумить своих друзей.

– Послушайте, я же просил, ну не давите вы с этой темой. С каким трудом удалось уговорить Катю поехать сюда, а вы будто намеренно даете ей понять, что не любите ее, действуете ей на нервы.

– Мы не любим? – возразил Леша, улыбнувшись. – Почему ты так решил? Это просто… идеологические разногласия, вот и все.

– Сашка, да что ты говоришь? – У Артура, как это постоянно с ним бывало, вдруг совершенно переменилось настроение, из настороженного и сердитого оно стало благодушным и веселым, а на лице его показалась счастливая улыбка. – Неужели по этим глупым спорам ты решил, что мы плохо относимся к твоей девушке? Вздор! Наоборот, мы, если хочешь знать, обожаем Катю и всех таких же русских, как она, за их упрямство и непоколебимость.

– Артур, ты, по-моему, заговорился! – Засмеялась Валя, вместе с ней улыбнулся и Леша, решив, что она угадала, а Паншоян в столь свойственной ему манере переключился на любезность и готов был забыть все то, что говорил прежде.

– Нет-нет, я не шучу и нисколько не подхалимничаю! – Со странным восторгом воскликнул Артур.

– Можно поподробнее про «обожаем Катю»? – Спросила Лена не без ехидства, толкнув Артура под локоть.

– Да я вовсе не о том! Прекрати! Представьте: я точно знаю, что не буду жить в России, знаю, что сделаю все возможное, чтобы не жить в ней. Но когда я уеду, там останутся мои родители, братья, сестры, вся родня, потому что у них нет такого образования и профессии, как у меня, они не могут так же легко переехать и устроиться жить в чужой стране. При всем желании я не смогу увезти их всех… Обладая этим знанием… что с ними останутся такие вот… пусть твердолобые, но честные люди, как Катя, знать, что многие из молодежи, одаренной или не очень, но все же, никуда не собираются – от этого спокойнее на душе.

Последние слова Артур произнес настолько серьезно, угрюмо даже, что я, должно быть, впервые так проникся мыслью своего вспыльчивого друга. Удивительно было то, что об этом успел подумать Артур, а не я или Леша. Наверное, Паншоян уже вовсю рассматривал предложения по работе за границей и подсознательно давно жил на чемоданах. Быть может, поэтому он не искал серьезных отношений и постоянно менял девушек?

Мы вернулись домой в девятом часу, я замешкался у калитки, а затем шепнул Кате на ухо, предложил немного задержаться в небольшом саду перед домом.

– Посмотри, какая звездная ночь. – Сказал я, задирая глаза к темному покрывалу неба, усеянному крошечными самоцветами, искристыми и удивительно покойными.

Это далекое воплощение незыблемой вечности и неизменности природы вещей отчего-то возмутило во мне тревожные, невеселые ощущения, но состояние это продлилось всего несколько мгновений, а затем дверь третьего этажа открылась, и к нам спустились одетые в легкое пальто Бенуа и Симона. Серебристо-черные волосы их светились в темноте.

Легкие снежные хлопья незаметно устилали каменную тропинку, пустые клумбы и ветви яблонь и каштанов, но ветра совсем не было, отчего было тепло и не зябко. Я расспросил Симону о местах достопримечательности в Париже, а она так увлеклась, что, перебрав все достойные места Парижа и его пригорода, принялась рассказывать про замки в долине реки Луары. По ее словам, на юге их было великое множество, и невозможно было объездить все дворцы за одну поездку во Францию.

– Придется планировать второе путешествие, уж очень вы заинтересовали меня этими замками. – Сказал я.

– А мы всегда мечтали побывать в России. – Заметил Бенуа. – Увидеть Санкт-Петербург, Москву, затем…

– Волгоград? – признаться, я мог бы промолчать, но не удержался.

– Вы имеете в виду Сталинград, конечно же! Да, вот туда было бы любопытнее всего съездить. Как все-таки странно, что у вас этот великий город теперь называется по-другому.

Совершенно внезапно я решил победить то, что полагал не иначе как невежеством, и принялся рассказывать им о злодеяниях Сталина, пытаясь объяснить ту призрачную связь, какая существовала между переименованием города и вождем Советского Союза. Катя незаметно дергала меня за рукав, а лица Бенуа и Симоны были удивительно холодны, их как будто совсем не впечатляли мои рассказы о зверствах сталинского режима, как будто они не верили мне, или же как будто вовсе не считали жестокостью убийство и репрессии тридцати миллионов человек[4], или как будто я мог лгать или не знать того, о чем рассуждаю. Признаться, это было очень досадно. И что только было на уме у этих чудаков французов?

– Там другие цифры были, Саш. Все это сильно преувеличенно, как и раздута якобы невиновность репрессированных. – Попыталась вставить слово Катя, но я не слышал ее.

– Да-да. – Заключил Бенуа, будто соглашаясь со мной, но в тоне его голоса чувствовалось, что в действительности он возражает мне. – Мы с Симоной родились в войну, мы – дети войны. Для нас имя Сталина – не пустой звук, мы слышали его все детство. И Шарль де Голь относился к нему с большим уважением. Говорят, когда он посетил Советский Союз через много лет после окончания войны, он плакал на могиле Сталина…

– Это так странно и так удивительно, – позже сказала мне Катя, когда мы укладывались спать. – То, что мы знаем про Сталина, не увязывается с тем, что рассказали мадам Симона и господин Бенуа. Все-таки нам повезло, что мы сняли дом именно у них: так многое можно узнать у послевоенного поколения. Я раньше не интересовалась ничем, кроме настоящего, не расспрашивали ни бабушек, ни дедушек об их молодости, а теперь поздно: их нет.

– И я не расспрашивал, думаю, как и многие, как и… большинство людей. В любом случае, все знать невозможно, при всем желании мы, к примеру, с тобой не узнали бы, что было во времена молодости наших прапрапредков. Стало быть, и смысла придавать значение воспоминаниям бабушек и дедушек тоже нет. Тем более теперь, когда любая информация по истории доступна в Интернете. А эти Ласина…

– А что Ласина? – встрепенулась Катя.

– Мы не знаем, что они за люди, вот и все. Они так про Сталина хорошо говорили, потому что сами, видать, коммуняки.

– «Коммуняки»? – Она сморщила лоб.

– Коммунисты они. Кто еще будет петь оды Сталину?

– Ну знаешь, они производят впечатление достойных людей! А коммунист – для меня не оскорбление, скорее наоборот.

– Да какая разница? Значит, им просто в свое время обработали мозг красной пропагандой.

– Это во Франции-то? – Катя засмеялась. – А может быть, то, что мы считаем пропагандой, просто является правдой? Поэтому люди и держатся за нее всю свою жизнь, не меняя взглядов: от правды сложно отвертеться.

– Кажется, в этой поездке ты решила переосмыслить все свои знания об окружающем мире?

– А для чего еще нужны путешествия? Ведь не для красивых фотографий! Ты ездишь, смотришь, общаешься, узнаешь разные стороны жизни, расширяешь свой кругозор, свое видение мира.

Вдруг в комнату постучали, и Валя позвала нас. Мы вышли в гостиную и изумились: ребята, не сказав нам ни слова, растопили камин, отчего приятный запах костра наполнил комнату. Треск огня и золотые искры его согнали весь сон, и мы увидели в таинственном полумраке, что и Артур с Леной, и Валя с Лешей были в пижамах и загадочно улыбались. Они расселись по креслам вокруг камина, оставив нам место на небольшом диванчике. Я хотел было сесть, как Катино внимание приковал предмет на журнальном столике.

– Гитара! Где вы ее нашли?

– В шкафу у нас в спальне. – Ответил Леша. – Может быть, сыграем с тобой по очереди? Ты первая.

Я забыл сказать, что Катерина играла не только на скрипке: в подростковом возрасте, в период бунтарства, она по самоучителю научилась игре на гитаре. Обладая, быть может, не оперным голосом, но все же очень приятным тембром и безупречным музыкальным слухом, она пела несказанно хорошо.

– Почему я первая?

– Дамам надо уступать. – Сказал и засмеялся Леша собственному избитому ответу.

Пока Катя настраивала гитару, Валя вскочила с кресла и ускользнула на кухню, через минуты вернувшись с вином и бокалами. Меж тем Катя пела старинные романсы, музыку для которых написал Михаил Глинка, первопроходец, композитор, так много сделавший для того, чтобы русская музыка не только ничуть не уступала немецкой или итальянской по своей красоте и самобытности, но и в чем-то превосходила ее и задавала тон. Мне показалось только, что остальные не поняли прелести романсов так глубоко, как понял их я: я не сводил глаз с Кати и внимал каждому ее звуку и даже вздоху. Затем Леша исполнил всем известные русские рок-песни дней нашей юности, и друзья оживились.

Тогда Леша передал гитару Кате со словами:

– После тебя, нашего самородка, было очень тяжело выступать.

Даже в темноте я увидел, как вспыхнуло ее тонкое лицо.

– Я сейчас сыграю песню, про которую вы наверняка никогда не слышали. Я немного горжусь ею, потому что, можно сказать, пусть это будет несколько напыщенно, но я вдохнула в нее новую жизнь. Когда-то ее исполнял в кабаках Европы, Нью-Йорка и Сан-Франциско ее автор – Александр Вертинский.

– А кто это? – спросила удивленно Лена, но по нашим недоуменным лицам всем стало ясно, что не одна Лена не знала его.

Признаться, и для меня это имя было незнакомо.

– Знаменитый певец… дореволюционный и послереволюционный. – Ответила Катя быстро. – Отец Анастасии Вертинской.

Имя божественной актрисы Вертинской успокоило всех, мы поняли, что не настолько невежественны, чтобы Катя совсем поставила нас в тупик.

– Я искала пластинку с записью Вертинского, но, к сожалению, так и не нашла. Поэтому я написала музыку так, как мне представляется, он бы исполнял эту песню.

Вдруг ее тонкие изящные пальцы скользнули по струнам гитары, и мгновенно удивительно нежные звуки заполнили комнату.

– «О нас и о Родине». – Представила она песню, не переставая играть, а затем сразу же запела:

Проплываем океаны,

Бороздим материки

И несем в чужие страны

Чувство русское тоски.

И никак понять не можем,

Что в сочувствии чужом

Только раны мы тревожим,

А покоя не найдем.

И пора уже сознаться,

Что напрасен дальний путь,

Что довольно улыбаться,

Извиняться как-нибудь.

Что пора остановиться,

Как-то где-то отдохнуть

И спокойно согласиться,

Что былого не вернуть.

И еще понять беззлобно,

Что свою, пусть злую, мать

Все же как-то неудобно

Вечно в обществе ругать.

А она цветет и зреет,

Возрожденная в Огне,

И простит и пожалеет

И о вас и обо мне!..

Она пела много других песен, но эта запомнилась мне особенно, потому что Катя сама написала музыку к ней, и спустя годы я смог вспомнить ее название.

Минуты трепетного счастья, мгновения наивной гордости за то, что это неземное создание, восхитительная девушка, умевшая так проникновенно петь и так играть, так глубоко чувствовать – принадлежала мне – если бы вы не скончались никогда! Мгновение, не ускользай, застынь, замри хотя бы в сереющей памяти, чтобы я мог обращаться к тебе вновь и вновь в минуты отчаяния и грусти, чтобы сказать себе: да, в моей жизни было разное, и бездонно гадкое, и жестокое, и отвратительно безвольное, и предательское, но было и такое: необыкновенно возвышенное, рождающее в душе только самые светлые чувства.

Так завершился первый день нашего пребывания в Париже, первый день нашей незабываемой поездки.

Уже на следующее утро мы были в Луврском дворце – огромном замке, превращенном в художественную галерею, где все было пропитано духом искусства, каждый клочок помещения, казалось, использовался для размещения великолепных полотен и скульптур. В эти дни приехало много туристов, особенно раздражали нас группы японцев, фотографирующих картины и скульптуры со вспышкой, хотя это было запрещено, и они знали об этом.

В отдельных залах поражали воображение расписные потолки, высокие колонны, ослепительно красивые люстры, подвешенные на разных уровнях, мраморные столы, зиждущиеся не на ножках, а на позолоченных скульптурных ансамблях, и всюду была золотая отделка: в убранстве зала и в багетах картин. Почти в каждом зале встречались студенты, пишущие на мольбертах эскизы скульптур, мы с любопытством заглядывали в их работы, и обнаруживали, что многие из них учились писать сначала отдельные части тела статуй. Мне показалось странным то, с каким усердием они прорабатывали столь малую деталь человеческого тела.

– Похоже на маленький Эрмитаж. – Сказал я, но не все согласились со мной.

– Как можно сравнивать? – Воскликнула Валя, имея в виду то, что Лувр был во стократ прекраснее, с чем я хотел согласиться, но не мог. – Важен не размер, а суть!

Артур вновь повздорил с Леной, и она теперь всюду не только ходила под руку с Катей, но и старалась увести ее от меня подальше, вероятно, чтобы обсуждать с ней Артура и его, как ей казалось, пренебрежительное отношение к себе.

– Из-за чего на этот раз вы поссорились? – спросила тихо Катя.

– Ах! И не спрашивай!

Катя кивнула в знак согласия; ей точно так же не хотелось бы обсуждать свои неудачи в любви с почти посторонним человеком. Однако болтливая Лена тут же заговорила, будто и не думала утаивать что-либо от нее:

– У него странная потребность все время слушать, как я его люблю и как восхищаюсь им. Артур считает, что все женщины себялюбки и требуют внимания к собственной персоне, следовательно, сами по себе не умеют любить, и вот ему такая женщина не нужна. Поэтому он требует, чтобы я проявляла к нему знаки внимания.

– То есть?

– Сама целовала его, брала его за руку, признавалась в чувствах… ухаживала за ним. Мне кажется, у меня впервые такие странные отношения. Хотя я понимаю, что он прав; иначе получается, что это никакое не равноправие, если только мужчины будут бегать за женщинами и ухаживать за нами… Он прав, что заслуживает того, чтобы знать, что я люблю его тоже.

– Артур как будто хочет навсегда остаться маленьким ребенком. – Заметила Катя без злости, но вышло довольно резко. – Нужно ли потакать ему в этом?

– Не знаю! – Так же резко ответила Лена. – Знаю только, что он все равно вечно недоволен, а я закипаю, раздражаюсь, потому что мне то и дело кажется, что он ноет. Как ты думаешь, почему? Как вообще понять грань между феминизмом и глупостью? Мне иногда кажется, что современный феминизм превращает мужчин в других… существ.

– Ты спрашиваешь меня так, как будто я знаю ответы на все вопросы, – засмеялась Катя. – Но что я могу сказать? Временами мне кажется, что я сама еще ничего толком не знаю. Я только чувствую, понимаю, что равноправие не должно втискиваться в область ухаживаний и нежностей и приказывать, кто кого сколько раз должен целовать, кто должен нести чемодан и подавать руку, и должен ли вообще. Не думаю, что это… больной вопрос, животрепещущий вопрос… словом, такой вопрос, который требовал какого-либо вмешательства представителей новых течений, такой вопрос, в котором мы не могли бы разобраться сами. Ведь рождались миллиарды людей до феминизма, стало быть, и любить, и ухаживать умели.

– Но вот я же не могу разобраться! – Воскликнула Лена в отчаянии. Вдруг Катя подумала, что, быть может, Артур ни с кем не уживался не из-за собственной ветрености, а потому что девушки бросали его из-за его странных требований. Она внезапно ощутила, что и Лена уже на грани, и никакая поездка не спасет их отношения. «Странная у меня душа, – подумала она, – как это я так чувствую другого человека, почти как себя, да и почти незнакомого мне человека. Зачем мне только это?» Но Лена по-прежнему глядела на Катю в ожидании какого-то ответа, ответа, который та не была способна ей дать. Наконец Катя вздохнула.

– Мне кажется, ты уже во всем разобралась сама. Просто не хочешь в этом себе признаться. Ждешь, что я подскажу, подтолкну тебя, но я на это не имею права. Тебе придется самой принять решение.

Всякий раз, как я пытался приблизиться к ним, Лена уводила Катю вперед, не позволяя ей застыть перед картиной и вдоволь налюбоваться ею. Сердясь на них, я нарочно читал подробные тексты на табличках под картинами, которые мне нравились, чтобы, в отличие от девушек, уйти из музея, обогатив свои знания в области искусства.

Но вот наконец Катя встала как вкопанная перед полотном Делакруа «Свобода ведущая народ» и на несколько минут перестала слушать Лену. Картина была усеяна телами погибших революционеров, а поверх них взбирались новые борцы за свободу, они поднимали высоко сабли, пистолеты, ружья, а всех их вела за собой прекрасная Марианна – символ Свободы. Она была зачем-то оголена и неправдоподобно ярко залита светом, когда другие части картины были погружены во мрак. Подобный прием не оставлял зрителю выбора: идти или не идти за Марианной, требовать или не требовать свободы, ведь вся она была словно соткана из света. Я встал рядом с Катей и, увидев ее лицо, не смог удержаться от улыбки: по нему ходили волны тени и света, Катя то удивлялась, то сердилась, хмурилась, то усмехалась. Никогда бы не догадался, что за чувства обуревали ее в то мгновение, и почему именно при взгляде на это эпическое полотно!

Вдруг я заметил высокого худого старика с красивым строгим лицом, с любопытством разглядывавшего Катю. Я давно обратил внимание, что открытый взгляд умных глаз ее никого не оставлял равнодушным – особенно здесь, среди европейцев, где такой взгляд, как это ни странно, был редкостью. Рядом с пожилым мужчиной стояла женщина лет пятидесяти, такая же стройная, но с совершенно блеклым лицом, будто выгоревшем на солнце, как холст – вероятно, это была его дочь.

– Вам не нравится эта картина? – спросил старик с сильным акцентом на английском, когда Катя поймала его взгляд.

– Что вы! Напротив!

– Мне показалось, вы смотрите на нее с отвращением.

Катя смутилась.

– Мне просто в голову пришли такие странные мысли. – Призналась она. – Когда я рассматривала ее.

– В самом деле?

В эту минуту я подошел поближе, а дочь пожилого посетителя обернулась к нам и поздоровалась. Как же все-таки просто все обходились в Европе: никакого стеснения, все общались так, будто заведомо не могли иметь дурных намерений по отношению друг к другу. Во взглядах, словах, движении улыбок людей не сквозило ни намека на недоверие.

– Я думала о родной стране.

– А откуда вы родом?

– Мы из России. – Ответил я немного с вызовом, посчитав, что сейчас Кате могут сказать что-то нелестное в адрес нашей страны, поэтому даже немного выдвинулся вперед, наполовину загораживая ее. Грузия, Крым, Донбасс – нас за столь многое должны были упрекать!

Но старика, напротив, отчего-то объяла столь большая, даже преувеличенная радость, что лицо его засияло.

– Ах, из России! Слышишь, Лиза? Они из России.

– Как здорово! Да ведь мы тоже… мы из Германии, представляете? – воскликнула женщина с таким же восторгом, как и ее отец, а мы с Катей, изумленные, смотрели на них и не могли понять, почему они были так счастливы встрече с нами. В четырнадцатом году, кажется, весь западный мир нас возненавидел, так я полагал. Более того, немцы были для русских полной противоположностью – этому меня учили с детства родители, рассказывавшие про чистоплотных немцев.

– Да мы ведь из ГДР – особенно четко выговорил каждое слово пожилой немец и кивнул нам так, словно мы должны были понять все по одному этому признанию. – Из Восточной Германии. Вы не представляете, как это здорово: приехать в отпуск в чужую страну и встретить здесь своих… – Он подбирал слово на английском, но не нашел, и тогда сказал по-немецки. – Landsmänner!

– Соо… течественников! – Выдохнула Катя, переведя последнее слово.

Оба мы были не в силах вымолвить ни слова, но при том прекрасно поняли мысль немца, и она ошарашила нас обоих. Он, разумеется, имел в виду, что и они, и мы – родом из стран бывшего социалистического лагеря, но… неужели он и его дочь не ненавидели нас за то, что наши правители когда-то навязали им коммунизм и разделение Германии на две обособленных части? Вместо этого они с дочерью уже записывали в блокнот свой адрес и вручали его Кате, умоляя нас приехать в Германию в следующий отпуск и остановиться у них в доме.

– Опять… коммунисты. – Пробормотал я, когда они ушли.

– Да… И для них слова «ГДР» и «СССР» значат намного больше, чем для нас с тобой. Потому что мы слишком молоды и почти не застали советские времена.

– И все-таки я не понимаю: сейчас Германия процветает – так почему они не проклинают те времена застоя?

– Н-да… – протяжно сказала Катя самой себе. – Не хлебом, стало быть, единым.

– Что? – не понял я.

Встрепенувшись, Катя посмотрела на меня и покачала головой:

– Я не знаю, не понимаю! Но очень хотела бы понять. Мне даже стыдно немного, что для них встреча с нами значила намного больше, чем для нас. Как-то так неуютно на душе от этого.

Я засмеялся.

– Да перестань, Кать! – Я обнял ее. – Пойдем, а то мы так до ночи ничего не посмотрим здесь. Гляди: даже Лена уже ушла далеко вперед.

Вечером, когда мы ужинали уже в другом ресторане, словно сговорившись, Артур помирился со своей девушкой, а вот Валя и Леша были немногословны, не обращались друг к другу и нарочно избегали скрещения взглядов, будто один вид каждого мог обжечь глаза. Кажется, на удивление всем – мы одни были счастливы и не ссорились с Катей, и даже наши споры не вбивали клинья между нами. Она, беспечная, окрыленная, призналась мне поздно вечером, когда мы прогуливались по ночному Парижу:

– Знаешь, я ведь приказала себе не сердиться ни на кого из-за разницы во взглядах, а особенно на тебя. Взгляды меняются, сегодня мы думаем одно, завтра другое, а вот отношения должны быть незыблемыми, как… как эти безмолвные звезды на бездонном черном небе. Кажется, у меня получается.

Стоит ли говорить, что я тем более не злился на нее из-за ее непробиваемости и упрямства! Я готов был простить ей все, лишь бы она была со мной, более того, приступы ненависти к своей стране и власти, восседающей над ней, то уходили, то приходили, и сейчас они на время спрятались, я не читал новостей, форумов, чатов общественников, не слушал радио, не интересовался дальнейшей судьбой Оскального… Я просто жил. Жил и занимался собственными делами. Как, оказалось, улучшается настроение, когда забываешь про каналы и чаты!

Но именно в то мгновение, когда счастье наше было неизмеримо, а будущее представлялось самым теплым, нежным, и только совместным, случилось то, что столкнуло наши отношения с верного пути. Или, быть может, это я так думаю теперь, спустя годы, приписывая значение событиям мелким и пустым, предотвращение которых никак не повлияло бы на нашу дальнейшую вероломную судьбу? Как бы то ни было, я задал Кате тогда неумолимый вопрос, вопрос, которому суждено будет родиться вновь на самом небосклоне наших отношений:

– Неужели ты не хотела бы жить здесь, среди этих древних улиц, которым, быть может, тысячи лет? Выучить французский, завтракать в кофейнях настоящими круассанами?

Удивительно, но, как оказалось, в те дни не только я, но и Катя – не замечала ни жуткого запаха в Лувре и других древних зданиях Парижа, ни грязи, помоев в закоулках, ни бездомных людей, ни снующих повсюду крыс. Мы были очарованы красотой и древностью города… быть может, потому что страстно желали быть очарованными?

– Честно скажу: я была бы не против. Сменить обстановку, пожить в другой стране. Просто понять: каково это?

– Так почему ты сказала тогда…

– Я не знаю! Когда меня зажимают со всех сторон, я не могу отвечать по-другому, не могу соглашаться со всеми. Мне нужно всем перечить…

– Ах, вот оно что!

И я опять обнял ее. Наши отношения с Катей, если были не безоблачными, то после моего задержания в Москве стали теплыми и нежными, и мы быстро прощали друг другу упреки, недопонимание, назойливость. Не верилось, что еще недавно я был в заключении и даже не мечтал о том, что завоюю Катерину вновь, а теперь она была в моих объятиях, более того, она училась сглаживать противоречия, какие могут возникать даже между самыми близким людьми, избегать ссор и дурного настроения. Мне в самом деле в тот час казалось: еще чуть-чуть, и она начнет понимать меня и разберется наконец в том беспорядке, что творится у нас в стране; тогда-то последние разногласия между нам будут стерты, и мы с полуслова будем понимать друг друга.

Мы шли вдоль набережной Сены, еще не тронутой льдом, как вдруг, приостановившись, увидели быстро шагающего Лешу. Куртка его была расстегнута, голова без шапки, отчего волосы успели покрыться тонким слоем снега, как будто он вышел на улицу в сердцах, толком не одевшись, словно хотел назло кому-то навредить себе. Неказистое лицо его, все покрытое родинками, было особенно бледно при свете фонаре. Он, казалось, совсем не видел нас и упрямо шел мимо. Я окрикнул его, и Леша замер, с непониманием уставившись на нас, как будто впервые видел нас.

– Да что с тобой? Что случилось? – спросил я.

– Да ничего. – Голос Леши показался нам чужим: звенящим, гулким, злым. – Просто мы с Валей расстались. Вот и все.

И он тут же отвернулся и пошел дальше, вдаль от дома, будто не желая выдавать нам своего волнения, разочарования… вероятно, глубочайшей боли. Кто знал их пару так же долго, как знал ее я, тот бы понял, что именно сейчас произошло! Пять лет столь теплых и искренних отношений, наполненных юмором, поддержкой и безусловной любовью, и наконец, разговоры Леши о том, чтобы сделать Валентине предложение, закончились крахом… в городе всех влюбленных! Вскоре темная куртка и серые джинсы Леши слились со мраком парижской ночи. Не верилось, что так безлико, безмолвно, без громкой огласки можно было навсегда перевернуть столь светлую страницу, нет, не страницу – закрыть целую главу своей жизни. Мы долго глядели с Катей, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться, в ту сторону, где, должно быть, если бы мы имели зрение, как у зорких птиц, мы все еще видели бы одинокую и зябкую куртку Леши.

День в Версале должен был принести всем нам множество приятных впечатлений, но вместо этого мы вынуждены были разделиться: Валя, Лена и Артур втроем исследовали великолепный дворец и парк Людовика Четырнадцатого, а мы с Катей и Лешей старались не пересекать наши пути с их дорогами, мы даже прибыли в Версаль в разное время.

Поначалу Катя боялась заговаривать с Лешей, его хмурый вид не мог скрыть того глубокого несчастья, что обрушилось на него, и ей казалось, что любое слово заденет его, любой знак напомнит ему о его утрате. Однако постепенно и она стала говорить с ним, к собственному удивлению, обнаружив, что Леша был также любезен, как и всегда, быть может, только менее многословен, и во взгляде по-прежнему сквозила злость и будто даже ненависть. Однако по его тону, по тому, как он дружелюбно отвечал Кате она знала, что то была злость на Валю. Ах, почему она не рассказала ему прежде, еще задолго до поездки о том, что видела Валю с ее ухажером на Гелендвагене? Но ведь тогда она уже не общалась ни с Сашей, ни с Лешей, а просто звонить и рассказывать, как будто клеветать на его возлюбленную было нестерпимо, как будто это она совершила бы подлость, а не Валя! А все же они могли расстаться и по другой причине, и, быть может, ее вины не было вовсе!

Когда Катя ушла вперед, а мы с другом оказались бок-обок, я решился спросить его.

– Что между вами произошло? Вы ведь помиритесь, да?

– Нет. – Отрезал Леша.

– Но почему?

– Я случайно увидел в ее телефоне уведомления о сообщениях, пока она была в душе. Кто-то называл ее ласковыми именами.

– Может быть, кто-то просто дурачился? Это ведь еще ничего не значит!

– Да. И я так подумал сначала. Но когда Валя вышла из душа, и я с порога ванной спросил ее, что означают эти сообщения… она так раскраснелась и испугалась, что я уже не смог поверить дальнейшим ее оправданиям. Потом она и вовсе сама созналась во всем.

– И ты не простишь ее?

На Лешином неказистом лице показалась кривая усмешка.

– А она просила у меня прощения? Сказала, что собиралась уйти от меня к нему сразу после Парижа. Ей, видите ли, было жалко ее денег, которые она потратила на билет для себя и бронь жилья.

– Какая расчетливость!

– В этом все женщины. – Теперь Леша говорил уже не только с горечью в голосе, а гневаясь, закипая. – Думают только о том, как и где кого использовать.

– Неужели Валя…

– Да! Крутит роман с начальником, очень обеспеченным типом.

– Дуреха! Пожалеет об этом сто раз! Но будет слишком поздно.

Я сказал так вовсе не потому, что хотел поддержать друга: я действительно был убежден в том, что Валины новые отношения продлятся недолго, ведь в основе их был только расчет. Но Леша, казалось, не понял моей мысли и посмотрел на меня с упреком, ему не хотелось, чтобы я жалел его – именно как жалость он воспринял мои слова. Мы долго обсуждали Валин поступок в самых скверных словах, какие могут быть использованы меж мужчин, потому я не буду приводить здесь весь разговор, ограничившись лишь тем, что и для меня с того часа Валя как будто перестала существовать: столь гнилой она представилась мне.

На сегодняшний вечер у нас был задолго до поездки забронирован столик в очень популярном китайском ресторане, где готовили на жарочной поверхности прямо перед каждым столиком: это было нечто невероятно вкусное и зрелищное, чего мы так долго ждали, некая изюминка всей поездки, но из-за Вали и Леши поход в это чудесное место оказался под угрозой. И действительно, кто-то должен был уступить и отказаться от ресторана.

– Я просто схожу в магазин и куплю готовую еду, а вы идите. – Сказал Леша, когда мы вместе сидели в нашей комнате и решали, что делать.

Но Катя уперлась: она не могла оставить глубоко подавленного Лешу одного.

– Давай попробуем позвонить в ресторан и попросить нас посадить за другой столик? – Предложила Катя. – Ведь там человек восемь помещается за каждым столом, наверняка многим все равно, за какой стол их посадят.

Я так и сделал, поэтому, как бы странно это ни выглядело, мы все оказались в одном заведении, но за разными столиками, причем, к нашему большому удовольствию, рассажены мы были так, что не видели ни Вали, ни Лены и Артура. К нашему изумлению и облегчению, к нам подсадили группу из русских туристов, чей возраст было сложно угадать из-за того, как хорошо выглядели в ней и мужчины, и женщины. С ними было двое маленьких детей и взрослая дочь-студентка. Они обрадовались, что мы оказались из России, а я отметил про себя, что небеса будто ограждали нас от большинства европейцев, которые наверняка ненавидели русских из-за нападения России на другие страны.

– А вы из какого города? – спросил я Андрея, невысокого и удивительно худого, но жилистого мужчину с темными с проседью волосами, которые он стриг не слишком коротко – на удивление эта прическа придавала ему и красоту, и лоск, должно быть оттого, что лицо его было мужественным и сухим и не могло быть испорчено необычной прической.

Андрей переглянулся со своей женой Натальей и друзьями Владимиром и Анной.

– Мы вообще из Германии. Из Франкфурта.

– Вот оно что! – Я не смог удержаться от восклицания, в котором выразилось мое восхищение: я действительно считал русских, давно устроивших прекрасную и достойную жизнь в Европе за лучших из нас. – Это так здорово.

Оживился и Леша, узнав, откуда родом наши соседи:

– Но постойте, как у вас теперь дела? Как живется после четырнадцатого года?

– А что четырнадцатый год? – Спросил Андрей.

– Ну как что! На Россию ополчился весь мир, ведь она напала на Украину, отняла ее Крым, отсоединила Донбасс.

– Ах, ты про это, Алексей!

В это мгновение Анна и Наталья обменялись быстрыми взглядами и улыбнулись нам. Казалось, всех их забавлял вопрос Леши. Катя недовольно сверкнула глазами и, опередив Андрея, сказала:

– Что вы все придумываете? Никто на нас не ополчился! К нам в консерваторию постоянно приезжают музыканты из Италии, Франции, Вены. Все они как один говорят, что они на стороне России.

– А тебе не приходило в голову, что они так говорят из одной вежливости? – Съязвил я.

– Нет!

– Ну погодите. – Вступился Владимир. Друг Андрея был высоким, почти полностью лысым мужчиной, его жена была несколько младше его, оттого и дети были еще школьного возраста. – Мы живем в Германии и можем подтвердить, что ваши музыканты, Катерина, не лгут. Никто нас не притесняет, и многие действительно понимают, почему произошла война на Украине.

– А те, кто не понимает, так скажем, большинство. – Вторила ему Анна. – Не вникают, не хотят вникать… им, так скажем, больше все равно.

Анна была высокой и худой, с правильными чертами лица и спокойным умным взглядом карих глаз. Но краше всего в ней были огненно-рыжие волосы, короткие, ниспадающие только до плеч.

– Конечно. – Согласился Андрей. – Это же такой слой европейцев, в основном молодежь, для кого главное, чтоб цены на пиво не росли, чтоб можно было раздобыть травку и другие наркотики, расслабиться после работы.

– Подождите… Разве в Германии молодежь часто употребляет…

– У! Еще как!

– А в России? – спросила Наталья. Это была невысокая, чуть полная женщина с удивительно молодым улыбчивым лицом, на котором почти не заметны были линии морщин. Лишь жесткие редеющие волосы на голове могли выдать ее возраст, если вглядываться и искать в ней признаки возраста.

Мы дружно переглянулись.

– В нашем окружении, пожалуй, нет. – Сказала Катя. – Даже наши одноклассники в регионах… нет, я не слышала, чтобы кто-то курил. Кто-то, наверное, да, употребляет наркотики, но сейчас это настолько редкое явление, что среди наших знакомых таких, пожалуй, не найти. Помню, когда я только училась в школе, о, тогда поголовно молодые погибали от передозировки…

– Ты слишком превозносишь нашу страну. – Заметил я.

– Так это же хорошо, Александр, повезло тебе с девушкой! – Андрей засмеялся, глядя пристально на Катю, отчего щеки ее запылали румянцем. Замечание его приковало внимание Владимира, Натальи и Анны к Кате. Казалось, даже дети отвлеклись от своих разговоров и взглянули на нее. – Всегда приятно встречать людей из России, которые никуда не уехали, не бедствуют, еще и хорошо отзываются о нашей стране. Да, это наша страна: и ваша, и наша. Если бы не Горбач-предатель и такой же предатель Ельцин, я бы никогда не уехал из Советского Союза! Тепло на душе оттого, что в ней есть такие люди. Значит, Россия выстоит.

– Да… такую страну потеряли! – Владимир покачал головой в знак согласия с другом. – Променяли лучшую в мире страну на… джинсы и жвачки!

– Мы же сами это и сделали, – возразила Владимиру его жена Анна.

– Так я и не говорю, что не мы. Мы, кто же еще?

– А теперь уже поздно локти кусать. – Перебил его Андрей. – Теперь у нас совсем другая жизнь.

И тут Катя – святая простота! – Сказала то, что даже я от нее никак не ждал:

– Так возвращайтесь назад. Знаете, как у нас теперь хорошо? Россия нынешняя – это не девяностые годы.

– Может и правда вернемся? – Спросил со смехом Андрей, обращаясь к Наталье, и по тону его вопроса всем стало ясно, что он говорил не всерьез и что обстоятельства их жизни складывались так, что они даже не рассматривали возможность возвращения на Родину.

– Хоть и не девяностые. – Возразил я Кате. – Но расслоение на богатых и бедных катастрофическое. В регионах нищета, а в деревню без слез не сунешься. Разруха кругом.

– Ну что значит: «кругом»? – Не сдавалась Катя. – В чем-то, может быть, еще не встали на ноги, а в чем-то не только встали, но уже и галопом скачем, и обогнали весь мир.

– В чем, интересно? – Даже Леша, всегда необычайно учтивый к Кате, не удержался от смеха.

Катя вновь раскраснелась, видимо, на ум ей не пришел ни один довод, а присутствие за столиком чужих людей, перед которыми ей менее всего хотелось ударить в грязь лицом, заставляло ее переживать свое поражение намного сильнее. Она даже кусала губы от досады, а я не мог не думать о том, что она была на редкость дубинноголовой.

Вы скажете: как же так, ведь совсем не давно ты изливал здесь на бумаге пространные признания в том, что любил Катю за глубину, а вот уже в который раз называешь ее непробиваемой и тугой на ум? И будете по-своему правы! Однако ж, если читатель вспомнит, то я признавался также в том, что в те годы не понимал Катиной глубины, не распознавал ее, как не видит бездонности моря человек, вглядывающийся в болотного цвета волны, человек, убежденный, что море мелкое, оттого лишь, что ему в силу ограниченных способностей собственного зрения не дано оценить расстояния до его дна. Все это я осознал намного позже, лишь годы спустя, однако… не будем забегать далеко вперед.

А в данное мгновение моя влюбленность померкла, и мне представилось, что рядом со мной сидит девушка с томными глазами и глуповато-поднятыми, будто изумленными дугами бровей. Что этот человек мог делать рядом со мной? Позорить меня перед всеми? Все-таки музыканты ничего не знали и не видели, кроме своей музыки!

– Да… – вдруг протянул Андрей и вновь уставился на Катю так, словно разглядывал необычайный музейный экспонат. – А ведь я бы вернулся. Вернулся, бы, Катерина, и семью увез обратно. Только ведь это все было бы не то…

– Но почему?

– Дело в том… Дело в том, что мы уезжали из совсем другого государства… Советского государства. А возвращаться опять в новое, в другое – нет мочи. Боюсь, при всех своих достижениях Россия не выдержит сравнения со своим предшественником.

Я засмеялся, усмехнулся и Леша:

– Это с «совком»-то?

Тут же на лицах наших новых знакомых мелькнула едва уловимая тень; я почувствовал, что невольно задел их, но словно кто-то неведомый толкал и толкал меня, заставляя произносить все то, что я произнес:

– Вновь стоять в очередях за мясом и молоком, не говоря уже о вещах, вроде мыла, спичек, брюк, обуви… Приходить в магазины с пустыми полками? Рукоплескать зажравшимся партийным лидерам, непонятно, когда спящим, а когда умершим от старости на заседаниях? Ведь эта закостенелая система не имела ни единого шанса на выживание в соперничестве с капиталистическими странами. Нулевая промышленность и экономика, только одна военка…

– Нулевая экономика? – Владимир чуть не задохнулся, когда сказал это. – На момент развала она составляла 20 процентов от мировой. А сколько сейчас? Два-три процента?

Я покраснел, потому что не знал точных цифр, а проверить их слова никак не мог.

– Двадцать процентов? – Воскликнула Катя. – Это действительно так?

И мужчины, и женщины: все утвердительно покачали головами.

– Тогда почему же… очереди и дефицит всего?

Андрей воскликнул:

– Катя, милая, это все искусственно создавалось Горбачевым! Искусственно нарушалась складская логистика и заводское планирование. Дети! Вы такие дети! Неужели вы никогда не задавались вопросом, почему в сталинское и хрущевское время, да даже в брежневское, полки ломились от товаров, а экономика росла, а в горбачевское вдруг возник дефицит? Так это Советский Союз был недееспособен? Или все правители после Сталина?

– Ты слишком строг с молодежью. – Мягко улыбнулась Анна. – Когда-то мы тоже были молодыми, и тоже этого не понимали, возмущались, что ничего не купишь, верили, что это потому, что социализм – не имеет будущего.

– Нет-нет. – Возразил я. – Как можно все сваливать на одного человека, на партийного предводителя? А как же сама система, не должна она была толкать и выталкивать его как недееспособного? Почему тогда его выбрали руководить страной? Виной всему был сам закостенелый аппарат…

– Что такое «аппарат»? – Не без сарказма в голосе сказал Андрей. – Ты так говоришь Саша, как будто это некая машина, которая управляет всей страной и вдруг заржавела, и перестала работать.

– А разве нет? – Поддержал меня Леша.

– Нет! – Андрей засмеялся. – Это огромное количество людей, составляющее пирамиду власти по всей стране, и часть из них действует на благо государства, а часть, как гангрена, гниет и разлагается, охватывая все больше людей, пока не проникает в верхушку власти, и тогда-то все приходит в упадок. Государственный переворот после смерти Сталина не был случайностью, как и не мог быть совпадением расстрел его преемников.

– Андрей то имеет в виду. – Вступился Владимир. – Что если бы советский строй был бы нежизнеспособен, то Сталин бы никогда не смог аграрную страну превратить в промышленного гиганта, опередившего все страны мира за десять лет.

– Ну, знаете ли. – Вновь вступился за меня Леша. – Диктатура всегда очень эффективна на короткий срок. Она загоняет массы людей в жуткие условия и заставляет трудиться не покладая рук. Поэтому сталинское жесткое обращение с огромным количеством рабочих и дало такие плоды. Но страна не может все время существовать в таких жутких условиях. Никто это не выдержит.

– Да кто кого загонял? Слушай, Леш, давай на живом примере. А то голословно получается. – Владимир перебил его. – Вот возьмем мой родной уральский город Магнитогорск. Если ты будешь изучать его историю, то узнаешь, что металлургический комбинат начали проектировать в конце двадцатых, а закончили строительство… в 1932-м году! Ты же сам проекты выполняешь, можешь представить себе, насколько это невозможная ситуация. Один проект должны были делать пять лет, а вместо этого стройку завершили за четыре года.

– Это чудо какое-то. – Произнесла Катя.

– Чудо! Это люди, которые строили комбинат, стоя по горло в холодной речной воде. Это уральские инженеры, начавшие строительство одновременно с проектированием. Можете себе такое представить в современном мире или где-то на западе? Проектирование шло параллельно со строительством! Всюду на такие стройки приезжали зараженные коммунизмом люди и брали на себя самые сложные задачи. Потому что не может подневольный человек совершить, как ты правильно заметила, Катя, чудо. Даже за деньги – не может. А за идею – да.

– Хотя Сталин платил очень высокие зарплаты, соразмерно вкладу рабочего или инженера в проект. – Заметил Андрей. – Это при Хрущеве всех уравняли, и смысл работать лучше других утратился.

Не слушая его, Владимир продолжил свою мысль:

– И вот каждое такое чудо как Магнитогорск возьми изучать, читать про него, и увидишь, что история везде одинаковая: неравнодушные люди, которые в самых невозможных, немыслимых ситуациях устраивают совещания и все-таки находят выход.

– Всегда, когда меня спрашивают, какой я национальности, – вдруг сказала Наталья, и голос ее задребезжал внезапно, как у старушки, отчего я внимательно посмотрел на нее: была ли она в самом деле так молода, как я решил в начале? – Я говорю: я не русская, не украинка, хотя в моих жилах течет и та, и та кровь, а я – советский человек. Только в Советском Союзе были бесплатная медицина, образование, детские садики, всюду библиотеки, наконец, выдавали бесплатно жилье. Я когда рассказываю об этом немецкой молодежи, что в деревне можно было сразу после выхода на работу получить квартиру от государства и рожать детей в двадцать лет – мне никто не верит. Им это кажется невероятным. Но так было, было! И в каждое деревне больница, роддом. Да, под конец накопилось много изъянов, много ошибок, так ведь было и столько хорошего, так ведь надо было просто исправить эти ошибки, зачем же было ломать все до основания?

– А все-таки в Германии демократия. – Сказал Леша. – Ведь это же лучше социализма и российской или сталинской тирании?

– Демократия! – Со смехом воскликнул Андрей, и лицо его разошлось в лучах сухих морщин, выдававших возраст. Все остальные, кроме детей, которым этот разговор был необычайно скучен, засмеялись вместе с ним. – Что такое «демократия», Леш?

– Народная власть, ведь у людей есть избирательные права.

– Вернее сказать: у них есть иллюзия избирательных прав. А уж как там проходят выборы, и кто ими руководит – остается за ширмой.

Его перебил Владимир:

– Народная власть – это когда все ресурсы в стране и все предприятия принадлежат народу, как было в советское время. А демократия – это когда виновник народных страданий не один, а рассеян на тысячи мелких единиц. Кого именно винить в ухудшении жизни в стране? Кого обвинять в попрании прав и свобод человека? Все эти политики меняются быстрее, чем туалетная бумага у тебя в доме. А между тем происходит что-то нехорошее, на что ни я, ни любой другой человек в Европе не может повлиять.

– При этом все ресурсы и предприятия принадлежат не народу. – Продолжила его мысль Катя.

– Вот именно! – Воскликнул Андрей и, мне показалось, как будто подмигнул ей.

Внутренне я закипал, но не оттого, что не знал, что возразить, а оттого, что должен был выслушивать эти старческие, далекие от действительности речи, притворяясь, что я уважаю мнение своих собеседников, не имея возможности спорить с ними, потому что не хотел дальше обижать их. Все эти рассуждения напомнили мне вздохи моих дедушек и бабушек, но ведь последние были намного старше Андрея, Владимира или Натальи, последние не видели мира, ничего не знали, кроме «совка», а эти… мракобесы! Жили в Германии и пускали слезу по чему? По Советскому Союзу! Мне хотелось плеваться, и я опасался, что выражение моего лица выдавало меня с потрохами.

Но тогда, когда мне казалось, что тошнотворнее быть не может, вдруг Катерина продолжила:

– Мне иногда кажется, что пройдут тысячи лет, а люди будут изучать историю от начала времен и говорить: за всю историю мира была лишь одна попытка построить совершенное общество, человеколюбивый строй, и эта попытка была предпринята в Советском Союзе. Советскую культуру будут изучать наряду с античной как яркий образец высшего искусства, при том античная культура будет неизменно проигрывать советской, потому что одна содержала в себе лишь все оттенки страсти, а другая: все оттенки мысли, чувства, добра и стремления к совершенству. Вы должны гордиться, что родились и выросли в такой стране, а мы – что родились и воспитывались советскими людьми, на обломках такой державы, впитывая в себя – вместе со всеми западными культурными отходами – все-таки и советскую культуру тоже.

Все наши новые знакомые закивали и поспешно согласились с Катей, даже Леша не стал ни возражать, ни смеяться над той напыщенной многословной глупостью, что она произнесла.

Я невольно прикрыл веки, вероятно, чтобы скрыть свое чувство крайнего разочарования в собственной избраннице, той самой, от любви к которой я изнывал больше года, той самой, что, еще несколько дней назад, казалось, приковала меня к себе на веки. «Какая же дура, какая же дура!» – Твердил я про себя.

Однако я сдерживался, ведь я все еще не мыслил своей жизни без Кати, и когда нескончаемый вечер, тоскливый, полный раздражения, неприязни и разочарования, наконец завершился, я недолго был нарочито молчалив, и уже засыпая, страстно обнимал и целовал ее. Я внушал себе, что никакие изъяны ее женского ума не имели для меня значения, что это была такая едва заметная мелочь, которая никак не помешает нам быть вместе, строить отношения и, быть может, даже встретить старость – лишь бы только она не остыла ко мне, лишь бы только она всегда боготворила меня, как боготворил ее я!

Глава девятая

Прошло несколько месяцев с той восхитительной поездки. Несколько серых, студеных, полных удручающих событий месяцев. Несмотря на то, что между Россией и Украиной были подписаны Минские соглашения, предусматривавшие прекращение огня как со стороны Донбасса, так и со стороны Киева, вскоре военные действия возобновились. Сначала украинские военные обстреляли автобус с мирными жителями на Донбассе, а затем началась перестрелка с обеих сторон, и мирные граждане Донецка и Луганска продолжили погибать. Стало очевидно, что никакие соглашения не заставят Киев изменить свое отношение к отторгнутым землям, а оно заключалось в том, что людей на Донбассе считали отщепенцами, предателями, самое существование которых было ошибкой природы.

А затем в конце февраля напротив Кремля убили Земцова, и мне, как и многим моим соратникам, стало ясно, что на этом власть не остановится. Оскального таскали по судам, то смягчая приговор, то вменяя ему новые нарушения закона, и все мы знали, что это вопрос недель, быть может, месяцев, когда его упекут за решетку.

В московском воздухе витала весна. Черные гроздья веток берез, кленов, дубов покрывались нежно-зелеными изумрудами, совсем крошечными, едва различимыми, но все же столь странными для глаза, привыкшего к темно-седым сочетаниям зимы. Лужайки скверов, пусть еще без цветочных клумб, без многотравья, а все-таки покрывались таким же нежным зеленым пушком. А сам воздух: прогорклый, землистый, влажный – казалось, раздирал носоглотку, непривычную к таким богатым соцветьям запахов. Прохожие стали стройнее: они спешили взад и вперед в тонких пальто и совсем легких куртках – порой даже в пиджаках, как будто от этого могли ускорить приближение жаркого лета.

Темнело теперь поздно, и несмотря на то, что был вечер, я еще мог разглядеть старинные здания Никитской. Я забирал Катю после занятия, чтобы увезти к себе домой: нам предстоял трудный разговор. Задумавшись, я вышел из машины и неожиданно взгляд мой потонул в густой алой влаге, разлившейся на самом краю небосклона, вдали, за жилыми домами. Странные краски словно прорывались из чужих земель, рваными неравномерными лучами захватывая небо и довлея над московскими улицами. Казалось, где-то шла война, о которой мы не знали, где-то проливалась кровь, которую мы не желали замечать.

Из этих мрачных раздумий меня вырвала Катя, она выпорхнула из здания банка и тут же оказалась рядом со мной. Я едва прикоснулся губами к ее бледному лицу, на котором словно в тисках были сжаты брови и линии яркого, хорошо очерченного от природы рта.

Дома сразу после легкого перекуса я усадил ее за компьютер и стал требовать, чтобы Катя рассказала мне, каким ей представляется наше будущее. Дело в том, что уже около месяца я беспрестанно отправлял ей предложения работы в разных странах, на которые я откликался, порой даже проходил собеседования. Всякий раз я просил ее изучить сведения о той стране, куда я писал – чтобы не только я, но и она была готова ответить, соглашаться мне на предложение или нет.

Однако именно теперь вопрос, зревший столько недель, стал особенно важным, ведь я с успехом прошел два собеседования в американскую компанию, на позицию в их немецкий офис, стало быть, наступил поворотный момент в нашей жизни. Германия была так близка к России, что делало путешествия недорогими и вполне возможными, стало быть, это не был полный и безоговорочный отрыв от родных и близких. Более того, это была страна со всеми возможными социальными льготами, пенсией, прекрасной работой профсоюзов, наконец, это было цивилизованная и культурная страна, что я не мог утверждать о своей Родине. Все эти доводы так и крутились в моей голове, оживляя в воображении дни нашего будущего безмерного счастья после переезда в Берлин.

– Ну как, ты смотрела примерные расходы на все в Германии?

Не дождавшись ответа, я торопливо заговорил, открывая таблички на компьютере, чтобы показать Кате все сметы, что я составил. Отчего только я так торопился? Отчего голос стал неродным, как будто заимствованным у кого-то… у какого-то подростка? И тут меня осенило: Катино лицо со сжатыми уголками губ и хмурым взглядом совсем не поощряло меня открывать перед ней все свои замыслы.

– Получается, что жилье с коммуналкой выйдет в порядка восьмисот евро. – Говорил я. – Затем, не забыть вычесть налоги из зарплаты. Это порядка сорока двух процентов. Я замучился разбираться в их налоговой системе, она очень запутанная. Если мы поженимся и у нас родятся дети, то налог снизится, представляешь?

– Сорок два процента! – Выдохнула Катя.

– Да, это немало, но ведь и у нас социальные взносы тоже есть, просто мы их не видим.

– Я знаю. Но тебе предложили ставку как в Москве, разве нет? Только с учетом этих налогов она становится ниже.

– Именно поэтому я тщательно все рассчитал, чтобы не уйти в минус. Хорошо хоть мы с тобой здесь не брали квартиру в ипотеку, а то было бы намного сложнее.

– Н-дааа!

Она бросила на меня долгий, пронзительный взгляд, понять который я был бессилен; быть может, и она не понимала саму себя, так странно менялось выражение ее прекрасного, строгого лица.

– Расходы на питание, транспорт. Затем сотовая связь, Интернет. Парикмахерские. Получается впритык, но остается евро двести, это будет наш запас на всякий случай.

– Забудь про кино, рестораны, одежду, обувь, я уже не говорю про детей!

– Да ведь… да ведь это только первый год будет таким! Потом я пойду на повышение или начну искать работу получше. Будут у нас дети, не переживай, я и сам хочу настоящую семью. Так что же? Кстати, почему ты все-таки не читала ничего на том форуме, ссылку на который я тебе сбросил? Ты как-то несерьезно относишься к нашему переезду, Катя, мне это не нравится. Я всем занимаюсь, все на себе тащу.

Тогда-то произошло то, что не оказалось для меня неожиданностью; поразительно, но я и сам не осознавал, что все последние недели ждал именно этого: она закатила глаза, ее разрывало от досады, как будто я донимал и донимал ее, и вот наконец терпение ее лопнуло.

– Ты все решил, я так гляжу. А как же моя работа? Я ведь не программист, как ты… Для меня имеет значение, в какой стране я живу.

– И тебе найдем работу обязательно, чтобы и ты не скучала…

– Какую? Мыть полы или посуду?

– Ну почему ты так говоришь? Что, в Германии нет консерваторий? Или оркестров? Или, быть может, русские музыканты имеют дурную славу? – Последние слова я произнес с особенным сарказмом, ведь я был уверен, что одно только русское музыкальное образование даст Кате возможность работать там, где она захочет.

Она сопела, ноздри ее широко раздувались, казалось, все внутри нее закипало и восставало против меня и всего того, что было во мне; я впервые видел ее такой. Но чем, чем я мог заслужить ее ярость?

– Ты никогда не поймешь меня! Прав был Леша, когда сказал, что повар-китаец и тот понимает меня лучше, чем ты. А ведь он даже не говорил по-русски!

– Что? Какой еще повар?

– Тогда, в Париже, в китайском ресторане… когда ты вышел в туалет…

– И он так сказал? А еще друг называется… Он что, к тебе клинья подбивал?

– Да какие клинья… Ревнуй сколько хочешь, суть от этого не меняется!

Катя вскочила со стула и ушла на кухню, где она села за стол, подобрав руками колени, как ребенок. Я знал, что нужно дать ей остыть, но неведомая сила влекла меня за ней, и вот я уже был на кухне, только вид ее, обиженный, насупленный, лишил меня последних слов. Тогда я сел на табурет спиной к стене и боком к Кате, чтобы наши испепеляющие взгляды не скрещивались меж собой.

Какие мысли проскальзывали в этот час в моем сознании, какие мысли съедали меня изнутри, как муравьи! Я не мог не думать о том, что всегда знал о мелких недостатках Кати, ее ограниченности, закостенелости, неспособности воспринять что-то отличное от ее убеждений, открыть для себя неведомый мир, новые возможности, вот только сам же я все время утихомиривал эти сомнения, внушая себе, что то были ничтожные препятствия и разногласия, которые не только не помешают нашему счастью, но и не повлекут за собой крах отношений, полный боли и огорчения.

Прошел, должно быть, час, когда я совладал с собой и попытался заглушить собственную ярость, вернув холодный ум. Казалось, и Катя остыла, так равнодушно стало выражение ее лица, необыкновенно красивого в этом освещении, как будто просвечивающего насквозь, настолько белого, с темными дугами бровей и чертами почти алых губ.

– Все-таки скажи мне, что именно я не в силах понять. Может быть, в этот раз я все же пойму тебя. По крайней мере, так будет честно.

– Может быть, я не умею этого выразить.

Я издал смешок; легкая улыбка скользнула и по ее лицу.

– Тогда как я смогу понять тебя? Ведь я не читаю мысли.

– Да.

Она глубоко вздохнула, будто набираясь сил перед долгим забегом или поднятием в высокие горы.

– Вижу все это как наяву, уже заранее знаю, как оно будет… Вот соглашусь я последовать за тобой, уеду за границу… Быть может, когда-нибудь буду даже работать в Вене… Все это будет звучать так красиво в резюме или рассказах друзьям или родственникам. А на деле… Будут меня поздравлять, будут знакомиться со мной люди, и мое руководство всем будет говорить: «Да ведь она из России». Тогда меня будут спрашивать, скучаю ли я по своей стране, будут жалеть меня, когда я буду отвечать, что очень скучаю, а затем скажут: «Но ведь здесь-то вам намного лучше!» И знаешь, что я им отвечу?

– Что?

– А ничего. Потому что там не будет ничего, что лучше, чем в России.

– Но ты же там еще не жила…

– Ну хорошо! – Перебила она меня, не слушая. – Допустим, врать я научусь, буду кивать в знак согласия, как мартышка… Но дело-то в другом! Наша классическая музыкальная школа считается одной из лучших в мире, одно слово «русский» в мире музыки так многое значит… Но, уехав за границу и устроившись там, мы как бы говорим: мы не лучше, мы хуже вас, но мы хотим примкнуть к вам, чтобы быть с лучшими, а не с теми, кто хуже. А все-таки всегда, всегда мы будем хуже вас, потому что мы русские, и этого не изменить. Так скажи мне, Саша… Разве можно добровольно, не под пытками, признать что-либо подобное, сказать прямо: «я русский, я хуже, я ниже любого европейца»?

– Да с чего ты взяла все это? Это просто переезд, просто жизнь в новом месте. Это вовсе не значит, что мы с тобой отбросы какие-то. Ты не представляешь, каким многокультурным стал западный мир! Там живут люди из самых разных стран, никто не смотрит на твою национальность.

– Я бы поверила в это… Если бы все вы не утверждали без устали обратное: что европейцы культурные, цивилизованные, в отличие от нас, варваров-русских.

– Разве из этого следует, что мы хуже европейцев?

– А разве нет?

– Так и в чем мы не правы, скажи мне? Ты не согласна с тем, что европейцы культурнее нас?

– Ты даже не понимаешь, кому ты это говоришь. Ведь я работаю в культуре, в искусстве! Стало быть, и моя музыка какая-то другая, она… хуже их музыки?

– Да я же говорю про другое, про воспитание…

– Ах, так мы с тобой неумытые и невоспитанные…

– Речь вовсе не о нас с тобой! Про остальных людей… «ватников»…

– Разве ты не понимаешь, что, оскорбляя своих сородичей, ты оскорбляешь прежде всего себя? Что, в Германии нет дураков или подлецов? Там какие-то другие люди? Там в школах даже урока литературы нет! Немцы просто не читают художественную прозу, не считают ее за надобность, за необходимую часть развития человеческой души.

– Там другая… власть. Ты просто высасываешь из пальца причины, чтобы не ехать. Суть в том, что мы с тобой лучше большинства из немцев, и Германия только выиграет от нашего переезда, это все не попытка расписаться в собственной ущербности, скорее… наоборот!

– Но я именно так это ощущаю, потому что там мы всегда будем чужими, и все там будет чужим – нам.

– Совсем недавно в Париже ты говорила другое.

– И я верила в то, что говорила. А теперь не верю. Повзрослела, наверное.

– Повзрослела? За несколько месяцев?

– А что тебя так удивляет? Может быть, все эта истерия вокруг России на меня так подействовала. Или новые смерти детей на Донбассе. Дети – инвалиды войны, и это не где-нибудь далеко, это наши русские дети.

– Вот именно! В этом заключено все, все что я так ненавижу! Если бы не Россия, Донбасс никогда бы не отделился, и не было бы этих смертей и ранений.

– Донбасс был бы нацистским!

– Сказочки для простофиль! Да даже если и так, пусть нацистским, зато люди не погибали бы! В нашей стране тирания, мы сами от фашизма в двух шагах… Людей сажают за «лайки»…[5]

– Что-то никого из наших знакомых не посадили, а я благодаря тебе знаю столько инакомыслящих с самыми крамольными постами. Все эти вбросы про «лайки» – чушь, никогда в это не поверю.

– А Земцов?

– Тем более! Только самая иезуитская власть могла додуматься до такого: принести в жертву собственного подельника, чтобы обвинить в этом Кремль. Да и где сделали это? Чуть ли не на Красной площади!

– Да ты с ума сошла? Совсем рехнулась! И ежу понятно, кто его заказал!

– Ежу, может быть, и понятно, в силу ограниченных умственных способностей. Скажи, и наш правитель попросил это сделать именно у Кремля, чтобы точно на него подумали? Смешно! И потом, тогда почему Оскального не трогают?

– И до него доберутся…

– Бред… Если бы хотели избавиться, сделали бы это незаметно, подстроили бы автокатастрофу или что-то похожее. Такой цирк ставят только на Западе. Саша, мой старший брат рассказал, как он хотел сделать перевод на дело Оскального, на криптокошелек, но в последний момент решил зайти в него и посмотреть, кто сколько переводит… Так вот, он увидел там несколько переводов, которые не мог сделать ни один миллиардер: слишком крупные суммы. Такие крупные суммы могли перевести только из бюджета США… Когда он об этом стал писать на всех форумах, организаторы наконец догадались, стали давать разные номера кошельков для простых смертных и для своих главных спонсоров.

– И я должен в это поверить?

– Саша, это мой родной брат! Он тоже был одержим Оскальным, как и ты, но в один миг остыл и отвернулся от всей этой затеи…

– Ты что-то не так поняла, или он… Да и потом, даже если Штаты нам помогают, в этом нет ничего зазорного. А для меня все-таки выбор очевиден: в Европе всегда будет лучше, чем здесь, потому что здесь никогда ничего хорошего не будет.

– А я думаю, что хорошее все-таки здесь будет, хотя бы потому что я буду здесь. – Катя сказала это со злым смехом в голосе, таким, какой я никогда не слышал от нее, и тут меня осенило, и тяжелая мысль будто обухом ударила по голове, я наконец постиг, какой она была настоящей: злонравной, ехидной, своевольной и непробиваемо глупой.

– Да я ведь говорю про другое… Ты – музыкант, ты в любом месте будешь востребована, музыка не имеет национальности.

– Музыка – всего лишь оболочка, отождествление… как и литература, как стихи, романы, живопись, скульптуры.

Смешно было слышать столь странные, несуразные слова от женщины, которую я именно в эту минуту считал злой и дубинноголовой, как будто она хотела запутанные и сбивчивые рассуждения выдать за глубокий ум и некую мудрость.

– Отождествление чего? – Голос мой звучал устало, словно я утратил всякую охоту продолжать этот пустой разговор.

– Искусство это лишь оболочка единой цели, единого замысла… служения Отчизне.

– Как это высокопарно! Отчизне!.. Ха! Все эти понятия давно устарели. Никто уже давно не хочет служить никакой «Отчизне», потому что эта самая «Отчизна» не служит никому из людей.

– Служит или не служит – не важно, главное, чтоб люди стремились служить ей. Без этого пропадем мы все. Если каждый это осознает, если до каждого это дойдет, то и Родина послужит каждому, как это было в советские времена.

– Да забудь ты про советские времена! Все это необратимо кануло в Лету, безвозвратно устарело. Сейчас другие времена.

– Устарело… Как и любовь, преданность, истинная дружба… как и семейные ценности. Все это в современной западной культуре, столь нагло навязываемой нам последние двадцать лет, никому не нужно. Пойми, все, что я могу противопоставить этой надвигающейся на нас культурной пустоте, это единение с соплеменниками – всеобъемлющее чувство величайшей силы – а объединить нас всех может только любовь к родной земле. Я теперь только поняла, когда угроза отъезда из России нависла надо мной, что меня питало все эти годы, что сделала меня столь сильным музыкантом, сильнее многих других. Я просто… уже не оторвусь от своих корней. Эта любовь… сильнее всего. Прости.

Мы замолчали, разговор пошел по кругу, мы оказались в совершенном тупике. Катя теперь выпрямилась на стуле, свесив ноги со стула, и глядела на меня во все глаза, взор ее мгновенно переменился и теперь был тревожен и печален, самые блики ярости полностью вымылись из него. Внезапно мне стало так жаль ее, жаль себя, жаль того, что столь простые и умозрительные вещи по-прежнему ускользали от ее понимания, навсегда разделяя нас с ней. Я будто плыл на ведомой лихим ветром яхте, разрезающей вольные волны, а она… приросла корнями к дремучему и безрадостному берегу.

Прошла всего неделя, а природа успела преобразиться так, будто я оказался в другом городе: деревья покрылись зеленым пушком, и было что-то трогательное в том, как нежны и скромны были маленькие листья; всюду словно по волшебству появились клумбы с уже распустившими свои бутоны цветами. Москва была, как и всегда, ухоженной и опрятной, с выдраенными до блеска мостовыми. Стояла необыкновенная теплая для конца апреля погода, и вот уже по улицам шли девушки в платьях и легких пиджаках, кое-где даже в босоножках, а многие мужчины и вовсе выходили в рубашках с коротким рукавом.

Вечерний солнечный свет так затейливо косился, приклонялся к земле, по-особенному расцвечивая асфальт дорог и плитку мостовых. Я стоял у памятника Петру Ильичу Чайковскому, неизменно восседавшему на стуле и не обращающему никакого внимания на нашу столичную суету. Я замер на несколько мгновений перед ним, и он как будто сказал мне: «Все тлен. Есть только муза и чарующий голос ее». Мне пришлось даже поежиться, до того представившееся перед глазами пробрало меня. И вдруг, проходя за памятник, я отчего-то впервые заметил, что ограда – это не просто композиция пересекающихся в бесконечный узор кругов, что в них продели струны, а на струны надели музыкальные ноты. Казалось, все здесь было сделано с безупречным вкусом: не только здания, мостовые, скамейки, но даже такая мелочь, как ограда.

И зачем, зачем я думал об этом теперь? Как могли такие ничтожные мысли умещаться в душе, раздираемой на части сомнениями, колебаниями и тихим отчаянием? Глаз будто нарочно цеплялся за то, что не имело для меня значения и ни на что не могло повлиять, только могло оттянуть неизбежную встречу с Катей. Оттянуть, но не предотвратить.

Но вот, минуя парадные холлы и коридоры, я оказался в прекрасном зале, раскрашенном в небесные тона. Билет мой был, как и всегда, на место в первом ряду, но, во власти внезапного и странного порыва, я сел нарочно подальше на одно из свободных мест, тогда же я понял, что не хотел, чтобы Катя видела меня. Стало быть, еще не до конца решил, с чем пришел к ней, стало быть, еще не знаю, буду ли гневаться на нее и требовать или, наоборот, просить и умолять. Как будто то, видела она меня или нет теперь, могло предрешить исход нашей встречи! «Какая все-таки глупость!» – сказал я себе и сразу успокоился.

Неделю назад я принял решение ехать в Германию без Кати и не просить, не умолять ее передумать. Однако уже на следующий день, проснувшись рано утром, я сам себе воскликнул:

– Да ведь она просто боится! Это страх, почти первобытный, сковал ее, оттого она и не может решиться ехать! Как я раньше не уловил этого чувства, ведь она все была в нем, все в его облаке, оттого и казалась такой неуклюжей и… неумелой даже. Она боится, что переедет и не сможет найти работу! А здесь бросит карьеру, известность, которая с каждым днем растет, место, на которое сразу же найдется желающий, лишь только она сядет в самолет…

Теперь я был уверен, что, только развеяв все ее страхи, я смогу увезти Катю за собой. Стало быть, нужен был еще один разговор, один последний разговор, если и он не поможет…

Вдруг раздались рукоплескания, и музыканты в вечерних костюмах и платьях вышли в зал. Я отыскал глазами Катю: на ней было черное платье с глубоким вырезом на спине, оголявшем тонкие, изящные плечи. Длинные темные волосы были заколоты наверх, но одна прядь спадала, изгибаясь, на спину.

А затем раздалась музыка, тревожная, странная, нежная, слишком сложная, со множеством переливов и сочетаний, с таким избытков чувств, а главное, их тончайших оттенков, что я едва ли поспевал за мелодией, бывшей то грозной и величественной, то нежной и трогательной, то полной задумчивости и размышлений, то вновь решительной и суровой. Но все-таки она владела мной всецело, как и – я ощущал это по тому, как все вокруг затаили дыхание – владела каждым человеком в зале. Оглядываясь по сторонам, я испытал вдруг странное желание вскричать всем этим людям: «Да ведь это восхитительное создание на сцене, эта скрипачка во втором ряду – моя девушка, мне она отдала свое сердце, стало быть, я часть той музыки, часть того огромного чувства страсти, тоски и страшного разочарования, что она заключает в себе!»

Это был Сергей Рахманинов, и мне так хотелось, чтобы концерт №2 не скончался и звучал вечно. Вдруг я осознал, что еще года два назад я не знал ни имени Сергея Рахманинова, ни тем более был бессилен понять подобное музыкальное творение; предел моих предпочтений ограничивался простым роком. Мог ли я представить тогда, что буду внимать звукам оркестра, затаив дыхание? Мог ли предполагать, что с десяток раз посещу концерты не иностранных певцов, а концерты классической музыки?

Внезапно мне представилось в сером безысходном тумане воображения, что эту бесподобную красоту, мир чарующих нот и мою неземную Катю я променяю на пустую, плохо топленую квартирку в Берлине и чуждых мне по духу, языку и культуре людей, людей, глубоко безразличных мне и ко мне, и кто-то будто ужалил меня в самое сердце. Мог ли я совершенно добровольно потерять все это, было ли это разумно, было ли это возможно?

После концерта я нашел Катю за кулисами, как и всегда, протянул ей нежно-розовый букет цветов. Она удивилась мне и не выглядела ни раздраженной, ни озлобленной, ни ехидной, и я тотчас заметил про себя, что то неприятное впечатление, что преследовало меня после последнего нашего разговора было не более чем дымкой, наговором, и что истинная Катя была вот такой: задумчивой и милой.

Я просил ее поехать со мной, но она согласилась только на чашечку кофе в близлежащей кофейне. Это был дурной знак: мы вновь отдалились, вновь стали чужими, и она не искала примирения со мной. А все-таки я раскрыл ее свои мысли.

– Я сам буду помогать тебе искать работу, поверь мне, для меня это будет важнее даже, чем моя собственная работа. Хочешь, прямо сегодня ночью мы переведем твое резюме на английский и немецкий?

– Резюме? Да ведь у меня его нет… Пылится где-то совсем устаревшее, с парой строк…

– Даже лучше! Напишем сразу новое на английском. И потом, если вдруг – хотя я не верю в это – но по какой-то причине через год или два мы не найдем тебе подходящую твоему таланту работу, я обещаю, что мы вернемся в Москву. Вот видишь, тебе совершенно нечего бояться.

Катя молча глядела на меня, и глаза ее наполнялись странным чувством, будто она без слов отторгала меня. А затем, словно чтобы скрыть это неприятие, она опустила взгляд на свои ладони, лежавшие на столе и сложенные в замок. Я тут же сжал ее ладони.

– Ты на многое готов пойти, чтобы только увезти меня с собой.

– Конечно! Нам надо будет еще зарегистрировать брак, иначе тебе не сделают приглашение. Я на все готов, только чтобы ты была со мной.

– Саша, милый, это очень трогательно… – Однако Катя по-прежнему не поднимала глаз от стола. – Но я не поеду… совсем по другой причине. Я не лгала тебе тогда: я просто не могу, и все тут! У меня здесь две сестры и два брата с племянниками, в Красноярске – пожилые родители, друзья, целый мир теплоты, любви… Ты же предлагаешь разорвать наши жизни, умыкнув от них жалкие клочья, бежать с этими лохмотьями за рубеж. Во имя чего? Нас никто не гонит, и нет нужды отчаливать на «философском пароходе». Так зачем же так понапрасну себя мучить? В этом мне видится какая-то странная, нездоровая склонность к самоистязанию…

– Ах, Катя, оставь! Мною движет одно: неиссякаемая ненависть к режиму…

– И к нашим людям, и к нашему языку…

Я действительно в те годы употреблял в речи массу англицизмов, зачастую совершенно ни к месту, но теперь я пишу свои слова по памяти, большей частью забывая об этой своей прошлой особенности, несколько приукрашивая собственную речь. Катя в те дни журила меня за избыток иностранных корней в моих предложениях. Как бы то ни было, она была права: я обожал английский и испытывал едва ощутимую неприязнь к русскому языку.

– Нельзя жить ненавистью, Саш, так ничего не получится у тебя…

– Именно поэтому я и хочу уехать, ведь я знаю, что в Европе я навсегда оставлю эту ненависть в прошлом.

– От себя самого – не убежишь.

– Глупые, избитые слова, за которыми не стоит никакого смысла!

– Понятно.

– Так значит: «нет»?

Я будто в самом деле верил, что за одну долю мгновения она передумает, меня бросило в жар от волнения, но Катя отрицательно покачала головой.

– Стало быть, это конец?

– Да.

– Позволь мне хотя бы проводить тебя до дома. Я без машины.

– Не стоит. Продлевать боль.

В вагоне поезда она вдруг сказала странную вещь:

– Не верится, что где-то погибают и становятся инвалидами и сиротами люди, дети… а мы с тобой ссоримся и расстаемся из-за вещей, которые нельзя ни пощупать, ни увидеть! Какие же мы маленькие, маленькие, бессовестно маленькие люди!

Я не понял ее слов и не придал им значения, потому что был слишком подавлен. Я все сделал так, как она просила: не держал ее за руку, не целовал, не пытался приобнять ее, не провожал. И вот двери вагона раскрылись, это была ее станция.

– Прощай!

Какое жуткое слово, бесчеловечное, убийственная сила которого во всем своем ужасе лишь тогда представилась мне.

– Прощай! – сказал я в ответ.

Выйдя из вагона, она обернулась, и тут же стеклянные двери за ней захлопнулись, поезд тронулся, и последнее, что я уловил в ее лице, была тень горькой улыбки, скользнувшей по нему. Я знал, что точно в такой же улыбке скривились и мои губы. Да, это был конец. Необратимый и беспощадный. Вскоре я переехал, но – провидение или судьба, или все вместе – связь моя с Россией была не утеряна до конца, и мне суждено было мыкаться между Западом и Востоком еще несколько лет. Это было сродни ниспосланному на меня кем-то свыше в качестве наказания проклятью, ведь такое положение дел полностью обесценивало мое столь болезненное расставание с моей музой, обожаемой и боготворимой мною Катериной.

Глава десятая

Летом 2015-го года Анастасия Шишкина, до сих пор не имевшая представления о той угрозе, что несколько месяцев назад нависла над ее супружеским и материнским счастьем, была также беспечна в других делах и даже уверена в том, что и ее саму, и ее ребенка и племянницу хранят небеса.

Ведь столько опасных часов, дней, недель было уже пережито, ведь наведывались же они втайне от Димы в Донецк. А теперь они отправились вместе с двоюродным братом к родной сестре Насти в поселок, хоть и относящийся к прифронтовой зоне, но живший тем не менее спокойной, размеренной жизнью.

– Через несколько месяцев рожу, и уж тогда точно долго не выберемся никуда, да и сестра родит, не приедет. – Сказала она брату. Владимиру, позднему ребенку, было всего двадцать лет, и он, неопытный, не ведавший еще толком жизни, был беспечен, оттого и не осадил вовремя сестру, которая в силу ее положения поступала то и дело неразумно и повиновалась исключительно чувствам, а не голосу рассудка. Так вместе с детьми они отправились в небольшое путешествие.

Владимир вел машину, а Настя сидела на заднем сиденье рядом с Матреной и Ульяной. Свидание с любимой сестрой должно было стать отдушиной для уже не столь молодой женщины, ведь, хотя ее супружеские отношения и не рухнули несмотря на удар, перенесенный в прошлом году – удар, о котором Настя и не подозревала до сих пор – а все же были столь далеки от того, чтобы называться счастливыми.

С каждым годом она все чаще чувствовала, что вместе с детьми давно существовала отдельно от мужа, от его забот, прихотей, капризов, увлечений, и уж тем более, что никогда не была и не станет его музой, предметом его восхищения или обожания. И все же с началом военных действий на Донбассе, с уходом Димы на фронт, положение ее стало еще более уничижительным: она была предоставлена сама себе. Когда звонил муж, то звонил – о, она это прекрасно осознавала! – не ради нее и не во имя нее, не оттого что скучал по ней, а звонил исключительно ради Матрены. Если бы не было дочери, то, быть может, Дима не звонил бы и не навещал их вовсе.

Могло ли появление на свет второго ребенка хоть как-то изменить положение дел, могло ли оно пробудить в Диме, некогда страстном человеке, а теперь все больше сухом, черством мужчине, каким его делала война, нежность к Настене? На это она не смела надеяться, потому что своим праведным и правдивым сердцем знала, сколь горько и тяжело будет разочарование, когда ожидания – если она взлелеет их в себе – не оправдаются.

Человек прямой, не любящий ни сплетен, ни намеков, ни полутонов, ни двусмысленностей, напрочь лишенный воображения, она не обладала ни способностью заинтересовать собеседника, ни увлечь столь сложного по характеру и мышлению, столь многомерного человека, каким был ее муж. А Дмитрия она не любила, нет – боготворила, как боготворила бы любая женщина на ее месте: обаятельный, мгновенно располагающий к себе и захватывающий внимание всех людей вокруг, он представлялся ей человеком исключительным, непостижимым, лучшим из всех. И откуда он только черпал духовные силы, чтобы для всякого найти ласковое слово, и всякого в нужный миг поддержать, и ко всякому проявить сочувствие? Там, где был он, была победа – люди чувствовали это и шли за ним, как в свое время пошла за ним и Настя.

Оттого-то встреча с сестрой и ее семьей была столь важна для нее. Она жаждала говорить и быть услышанной, стремилась высказать сестре все, что накипело, что скопилось черной грядой в душе. Она надеялась, что после этой поездки ей станет легче. Самая смена обстановки должна была помочь, ведь ничто так не очищает сознание, как движение, действие и перемена мест.

Ульяна, невзрачный подросток, бывшая и до войны немногословной и замкнутой после пережитого с родителями, их пьяными ссорами и потасовками, теперь и вовсе перестала говорить, только отвечала односложно на вопросы. При том часто она и не слышала сами вопросы, и Насте приходилось повышать голос, чтобы привлечь внимание племянницы.

– Господи, ну о чем ты думаешь? О чем? – Сказала она теперь, сидя на заднем сиденье старой «Лады» Владимира.

– Ни о чем. – Пожала костлявыми плечами Ульяна.

Даже сердясь и возмущаясь, Настя не кричала, а только чуть меняла тональность голоса, она как будто не говорила, а шипела, упрекая собеседника. Трудно было представить себе столь тяжкие обстоятельства, при которых бы она повысила голос, а уж тем более прикрикнула на человека. Однако и ее шипения было достаточно, чтобы разобрать, что она была недовольна, потому Ульяна бросила на тетю резкий испуганный взгляд: в глубине души она боялась ее гнева, ведь это был последний взрослый человек, кроме старенькой бабушки, который не отказался от нее. Поняв, что своими придирками, участившимися с беременностью, она пугает девочку, Настя тут же унялась.

– Забудь.

Тогда Ульяна, вновь увлекшись скользящими перед глазами необыкновенно зелеными, насыщенными вкраплениями белесых березовых стволов, темных ельников, бесконечных полей, волнующихся на ветру и гуляющих в разные стороны так вольно и чудно, словно они существовали во власти одной им ведомой жизни, погрузилась в пучину собственных детских грез, наивных, смешных, несбыточных. Узнай Настена, о чем думала племянница, она тут же заявила бы, что мысли подростка были столь далеки от действительности, сколь Земля была далека от огненного Солнца – оттого-то Ульяна и под пытками не раскрыла бы ей пути, по которым бродили ее свободные от всяких оков настоящих возможностей и суровых рисунков суетного и жестокого мира мысли.

– Куда после института пойдешь работать? – Спросила Настя у Володи, лихо справлявшегося с рулем.

Он был в Настину породу: такой же худой, с торчащими ушами, с большими, но некрасивыми впалыми глазами, отчего под ними всегда виднелись синяки. Он был таким же честным, бесхитростным, лишенным воображения человеком, как и Настя, оттого-то, должно быть, он и выдал ей все, что было у него на уме:

– Еще год, и закончу. Не знаю, куда пойти теперь с моей специальностью. Отец ездит на работу по пять часов, когда раньше дорога занимала два часа. Война! Изматывает все… И неопределенность, и не знаешь, кому это нужно вообще? Разве захочется теперь семью создавать? А если не создавать, то зачем гнаться за должностью или зарплатой?

– Но ведь работать все же где-то нужно… Без дела как сидеть здоровому парню?

– Да, без дела нельзя… Не верится мне, Настен, что я на работу выйду вообще.

– Как это: «не верится»? Ты что же, дурака валять будешь?

– В ополчение уйду, и все на том.

– Ах!

Он затронул самое болезненное, что было в Насте, словно сковырнул ножом в тот миг, когда она надеялась отвлечься и забыться простым разговором с молодым и точно более беззаботным, чем она, братом. Его юные, почти детские невзгоды должны были затмить ее тяжелую от несчастий память. Но нет! И тут, словно проклятье, болезненный укол в самое сердце! Мужчина, которого она любила более себя самой, не только не отвечал ей взаимностью, но и был большею частью времени недосягаем, и конца этому не виделось.

– Ведь мог бы и сослужить в другом. – Все же нашла в себе силы сказать Настя. – Ведь у тебя будет высшее образование! Туда уходят те, кто потерял близких, у кого работы нет, кто не может учиться… шахтеры бывшие… старики.

Произнеся последнее слово, она, конечно же, подумала о Семене Владимировиче Лопатине. После бегства Парфена он замкнулся в себе и в течение двух месяцев был точно потерян, точно впал в беспамятство. Близкие боялись, что он тронется умом или станет совершенным ребенком, хотя он был еще молод для этого. Однако случилось совсем иное: по прошествии двух месяцев выяснилось, что все это время Лопатин был занят обдумыванием решения, давно зревшего в нем. Вскоре он объявил, что уходит воевать, как когда-то воевал в Афганистане. Так Вера Александровна осталась совсем одна.

– Не важно это все. – Ответил Володя.

– А что важно? – Казалось, голос Насти не мог прозвучать еще более уныло.

– Важно то, что я не могу оставаться в стороне, когда гибнут мои сородичи… родственники, знакомые, соплеменники, в общем. Кажется, будь это на другом конце страны или мира, тогда бы, должно быть, сказал бы: «Моя хата с краю.» Но суть в том, что все это происходит не где-то там, в необозримом «далеко», нет! Я вижу это не на экране телевизора, слышу не по радио, а чувствую все на себе, на собственной шкуре, вижу собственными глазами… И оттого все так разнится с тем далеким надуманным ощущением, какое было бы, будь это где-то с другими людьми, городами, областями. Мне думается, если останусь в стороне, то буду последним мерзавцем на земле, неполноценным… ведь я мужчина! Разве можно поступить иначе?

– Можно. – Ответила сухо Настя, с неприязнью подумав о Парфене.

– Это не про меня.

– Наше дело правое… Мы должны бороться… А все-таки Россия нас бросила, и без нее не справиться.

– Так-то оно так, конечно…

– Вот ты умный человек, Володя, образованный, молодой. Может быть, ты хоть понимаешь, что произошло? Почему с Крымом все произошло так быстро и совсем иначе… чем с нами? Чем мы хуже их? Почему в Славянске и Одессе, Мелитополе и Мариуполе все, кто поддержал Россию, были оставлены, многие замучены в камерах пыток… их родственники убиты… жены изнасилованы и убиты… Это все… это все… не укладывается у меня в голове.

– Я верю тому, что сказал твой муж.

– А что, что он сказал? Мне он не говорит ну совсем ничего.

– Предательство.

– Где?

– В Администрации президента. Элита взбунтовалась и убедила президента пойти на «Минские соглашения».

– Вот оно что! Выходит, и такое возможно! – Настя еще не поняла, обнадежили ли ее новые сведения или, наоборот, лишили последней надежды, но это было уже не важно, только она не знала еще, почему.

– Ты подумай все-таки, Володя. – Сказала она. – Решение…

Но то, что случилось в миг, когда Настя произносила последние слова, обездвижило ее. Раздались хлопки, многочисленные выстрелы, машина подпрыгнула, но продолжила свой ход, казалось, пуля попала в одну из частей ее. Володя вцепился и вжался в руль, только успев крикнуть:

– Пригнись! Пригнись!

Ульяна и Настя вжались в спящую Матрену изо всех сил, не понимая, что происходит и чего им ждать. Кажется, окажись ты сам в таком положении, как эти люди, то знал бы наверняка, что нужно было бы резко сворачивать и ехать назад, но когда это самое положение оказывается не теоретическим, а самым что ни на есть настоящим, действительным, смертельно опасным, то ум вдруг скован, мысли опустошены, и правильное решение не осеняет тебя.

Так и Володя, будучи во власти глубокого ужаса, делал не то, что могло хоть как-то увеличить вероятность их спасения, а наоборот, ровным счетом противоположное: ударил по педали газа, надеясь проскочить через то, что представилось ему шальной пулей. Так автомобиль влетел в пулеметную очередь и какое-то время несся по полю, съехав с дороги, пока не остановился и не заглох.

Высокая кормовая трава почти скрыла его из виду, и никто не видел, как от палящего дневного солнца накалился автомобиль и, не выдержав жары, ребенок все же смог открыть заевшую дверь. Тут же на траву выпало тело бездыханной женщины, а следом за ней выпрыгнула и Матрена. Четырехлетняя девочка, проснувшаяся от жутких хлопков и выстрелов, не понимала, что произошло.

Маленький ум ее еще не мог вместить в себя всей кровоточащей правды войны, и все, что она видела и слышала прежде про убитых, раненых, покалеченных, ей казалось почти сказочной и отвлеченной стороной жизни – стороной, на которой никогда не окажется ни она, ни ее близкие. А почему? Никакой особенной причины, кроме того, что ребенок ее возраста не мог представить ни собственную смерть, ни тем более смерть матери, не существовало. Матрена ходила вокруг автомобиля, вскрикивая, когда кусалась крапива или кололся репейник, ныла от зноя, укусов слепней, пыталась растолкать заснувшую Ульяну, Володю, мать.

Где-то в самых глубинах сознания Матрена понимала, что что-то произошло, и это что-то было нехорошо, быть может, даже очень плохо. Она только думала, что родным больно, они ударились, поранились, оттого и заснули. Но все они – особенно мать – были живы и, главное, выживут, стоит только другим людям найти их. От скуки и страха она много заунывно пела, произнося одни и те же слова, потому что почти не помнила ни детских, ни взрослых песен, затем, когда во рту стало нестерпимо сухо от жары, все же сообразила, нашла сумку с водой и бутербродами. Чтобы слепни ее меньше кусали, она натянула на себя платок матери, отчего сама себе показалась такой жалкой и несчастной, маленькой и брошенной, что вдруг заплакала, но она боялась плакать громко, оттого только всхлипывала и то и дело вытирала маленькими кулачками безудержные слезы.

И все же под воздействием ужаса и глубокого потрясения все эти одинокие часы промчались в сознании Матрены стремительно быстро, и уже скоро раскаленное солнце, быстро катившееся к краю огромного поля, совсем скрылось за ним, посылая только последние кровавые отсветы, озарявшие небо на западе. Стало прохладно, руки и ноги девочки покрылись гусиной кожей. Она вновь и вновь толкала мать, пытаясь разбудить ее.

– Мамочка, мне холодно, вставай, проснись! Мамочка, я хочу есть… Мамочка, я хочу пить… Проснись же… Ну мама! Мам! Ну мам!

Странная противоестественная поза матери, когда ноги ее были расставлены вкривь и вкось, а платье задралось на большом животе, наводило Матрену на мысль, что матери очень дурно, настолько дурно, что ей было не до дочери, но все же девочка ни на миг не сомневалась: мама жива. Было дико только оттого, что никогда прежде мама не ставила свои удобства, переживания, боль, болезнь выше самой Матрены, никогда прежде она не проявляла столько себялюбия и холодности… Настя всегда была самоотверженной и все терпела, лишь бы ей, Матрене, было хорошо, она была выше всего и всех для нее… А теперь вдруг все переменилось, перевернулось с ног на голову, и в одночасье она стала значить для матери ничтожно мало!

Наконец, обессилев от мольбы и слез, девочка уснула прямо на теле Настены, придавив собой ее большой живот. И впервые мать не ругала ее за неосторожное отношение к еще нерожденному ребенку.

Рано утром девочку нашли спящей на теле матери люди, которым повезло намного больше, чем семье Матрены. Только представить себе: поехали бы Настя и Володя на несколько часов позже, и их миновала бы столь тяжкая участь, и ребенок не остался бы сиротой, и не погибли бы юные Ульяна и ее дядя!

Меж тем в тот же день ВСУ обстреляли из миномета блокпост в поселке, где жила сестра Шишкиной, и один из ударов пришелся на дом сестры. К счастью, никто в доме не пострадал, однако людям, ожидавшим в автомобилях в очереди, повезло намного меньше, несколько человек погибло, десятки были ранены. Один вопрос так и звенел в воздухе, когда люди как ошалелые бегали по селу, помогая раненым. Вопрос этот был о том, почему та, противная сторона, всегда била по мирному населению, по тому самому населению, которое до сих пор называла «своим»? По детям, школам, детсадам, больницам, блокпостам, жилым домам, гражданским автомобилям, автобусам… Почему? Что было в головах украинских командующих, что нашептывало им убивать и убивать простых людей? Наркотики? Звериная жестокость? Совершенное расчеловечивание? Или все это вместе взятое?

Но необратимое свершилось, отмерянный Насте, и Ульяне, и Володе на земле срок подошел к концу, а для Матрены начался новый отсчет: жизнь после потери самых близких людей на земле, жизнь со старенькой бабушкой, тоскливые дни сиротливого детства. Дни эти были лишь отчасти озарены бликами, зыбкими, быстро уменьшающимися в силу забывчивости детской памяти, но одновременно столь дорогими: воспоминаниями о некогда горячо и нежно любимой матери.

Прошел почти год после сопряженного с множеством невзгод и тягот переезда Лопатиных-младших на далекий испанский остров – кусочек земли, словно вырванный из райских картинок заманчивых брошюр турагентств. Удачно расположившийся у знойных берегов Африканского континента так, что прохладное течение круглый год омывало его скалистую кромку, освежая без того раскаленный бы экваториальным солнцем воздух, остров отличался прекрасной погодой в любое время, будь то лето или зима.

Температура воздуха на побережье не поднималась выше двадцати пяти и не опускалась ниже двадцати градусов. Из-за отсутствия перепадов температур и длительных затяжных многодневных ливней дома и квартиры оставались всегда сухими и не покрывались зимней плесенью, столь привычной для курортов. По этой же причине население редко болело, потому что из-за отсутствия зноя и перегрева не возникало предпосылок для частых бактериальных инфекций. Кроме того, сильные ветра очищали берег и коридоры многоквартирных домов, чаще расположенные на открытом воздухе, от всякой хвори, передающейся от человека к человеку.

Скалистые берега резко обрывались, перерастая в длинные, изумительно ровные и красивые пляжи с чистым белым песком и высаженными пальмами, за которыми заботливо ухаживали сотрудники близлежащих отелей, обеспечивавшие им постоянный полив. Новые гостиницы здесь вырастали подобно грибам после дождя, и каждая новая грозила затмить все другие красотой, стилем, технологичностью и продуманностью различных мелочей, список которых вместе с требованиями постояльцев рос год от года.

Впрочем, были на острове и города попроще, где пляжи были если и ухоженными, то не из песка, а из гальки, где по совместительству с дорогими отелями располагались старые потрепанные многоквартирные дома с трущобного вида магазинами и забегаловками. Если же путешественникам вздумалось углубиться в более центральные и горные области крошечного острова, то уже спустя полчаса они бы плутали по бесконечным серпантинам, описывающим то прекраснейшие виды на безбрежный океан, клубящийся в тысячи метров от пика скал, то виды на трущобного типа дома в горных поселках и городках, где никто из местных работяг не знал ни единого слова по-английски и даже под пытками не смог бы изъясниться с туристами. Здесь и летом могло быть так холодно, что приходилось порой надевать куртки и кроссовки, а уж зимой и летом плесень изъедала ракушечник, из которого и были построены трущебоподобные дома.

То же самое можно было сказать и о людях: всех сортов и мастей иностранцы заметно теснили испанское население острова, которое можно было бы назвать коренным, не будь и оно захватчиком здешних земель. Дело в том, что несколько веков назад вооруженные до зубов испанские конкистадоры уничтожили коренные племена островов подчистую, расчистив обетованные земли для своих соотечественников и новых колоний Испанской империи. Теперь же несколько захиревшее местное население, обленившееся из-за мягкости климата и легкости, с какой здесь выращивали урожай и следовательно производили пищу для людей, не только отвыкшее от тяжелого труда, но и большей частью подсевшее на травку и другие виды наркотиков, на чье распространение сквозь пальцы смотрели местные полицейские, само должно было уступить, видимо, место пришельцам с других земель.

Пришельцы эти происходили в основном из доброй старой Англии. Опять-таки, это были люди всех мастей и сортов: от обычных спивающихся работяг, давно подсевших на наркотики извращенцев, от пенсионеров, доживающих последние дни в тепле, праздности и за ежедневными вечерним посиделками в пабах, где они спускали все свои очевидно, внушительные для Испании пенсии – до элитных финансистов, программистов, руководителей и прочих людей с поистине высоким уровнем дохода.

Среди этой полудикой, полухмельной, полувысокомерной массы англичан странным образом выделялись выходцы из постсоветского пространства: слишком добропорядочные для сбыта наркотиков, слишком здоровые и красивые для употребления даже травки, слишком бедные для ежедневных посиделок в пабах, слишком работящие для разврата – большей частью они вели скромный образ жизни, смысл и тайная прелесть которого были недоступны иностранной стороне острова. Встречались среди этих русских, украинцев, белорусов, казахов и состоятельные «русские», но и они жили так скромно, не связываясь с пороком, что, поистине, и англичане, и местное население имели полное право считать их, как это говорится «не от миру сего», а потому и справедливо полагать, что сближение между русскими и англичанами или русскими и испанцами было также возможно, как и полет из пушки на Луну.

Были также и просто туристы – огромный поток их – из разных стран Европы, в том числе из России и Украины. Однако они нас интересуют меньше всего, ведь туристы приезжали и уезжали, не оставляя после себя никакого отпечатка, хоть и оставляя вместе с тем существенную часть дохода на этом весьма дорогостоящем острове.

Первые дни безудержного детского восторга от самой только мысли о том, что они пребывали на глыбе из лавы, образовавшейся вокруг высокого вулкана, покрытой растительностью, пальмами, папоротником и лавровым деревом, глыбе, вросшей в сказочное место у Африки, для Лопатиных давно миновали. Манящий шум то кроткого, то свирепого океана больше не ласкал слух, почти голые песчаные пляжи не ублажали взор, как не радовал его и вид скалистых, заросших репейником и кактусом берегов. Беспрестанное лето, ни единый намек на холод и смену погоды вкупе начинали незаметно давить на душу, напоминая о том, что они безвозвратно потеряли.

Однако все это были пустяки, говорил себе Парфен, на все можно было закрыть глаза, не видеть ни парочки извращенцев, гуляющих под руку по утрам и вечерам, ни гологрудых немецких старух, с самым чинным и добронравным видом возлежащих подле своих восьмидесятилетних мужей и сорокалетних сыновей на пляжах, как и женщин с пластиковыми бюстами, которые те не стыдились оголять на берегу, не вдыхать в себя запах марихуаны, исходивший от бедняков-испанцев по вечерам, когда они, вместо того, чтобы купаться и освежаться после изнурительного рабочего дня, восседали в естественных нишах скал, куда добирались по одним им ведомым скользким и опасным тропам, и расслаблялись столь нехитрым и нездоровым образом.

Можно было видеть другое: ускользающий за кромку ребристого океана багровый закат, ловить последние медные отблески его, вдыхать в себя свежий ветер, вольный и сильный, как и все в природе. Слышать шум резвых волн, бьющихся так особенно грозно по вечерам о скалы и пещеры в них; если встать вверху над самыми этими пещерами, то этот шум поглощал все посторонние звуки настолько, что, если стоять особенно долго, можно было забыть о том, что в голове бурлили собственные беспокойные думы. Безупречная тишина мыслей в такой час была особенным счастьем, особенным дарованием, минутным освобождением от вездесущего бремени, вросшего в ум подобно тому, как горб врастает в спину калеке. Можно было, наконец, вообразить, что он был не Парфеном, не русским и не украинцем, не славянином, а совсем другим человеком, пришельцем из другой страны… из другой планеты. Как проще бы тогда сложилась его жизнь!

Сегодня он долго так гулял, то забываясь, то вновь погружаясь в едкие и хлесткие размышления – долго для отца маленьких детей, на деле же, прошло всего полчаса, прежде чем он вернулся домой к Карине.

Что же так мучило его, и почему он с болезненной тоской следил за чуть мерцающими огнями на другой стороне океана, блестящих на чужом острове, в чужой гавани, чужом поселке? Там, должно быть, была совсем другая жизнь: счастливая и безмятежная. Там жили люди, знавшие толк в любви и радости, работе и том, как обеспечить всю семью. А здесь, на острове самого Парфена все было наоборот.

Да, все было предельно просто: он бы намного дольше замечал лишь достоинства острова и в целом испанской жизни, были бы у него деньги, много денег! Но их у него не было, оттого-то и недостатки так рябили в глазах. Он бы начал их замечать лет семь спустя, тогда бы ему опротивела жизнь на чужбине настолько, что он бы, быть может, уговорил Карину что-то изменить, куда-то уехать. Но не прошло и года, как Парфен уже ясно представлял себе, что рай был только в одном месте на земле: там, где были деньги. А их у его семьи не было нигде, стало быть, и врата рая были для них закрыты.

С первого дня приезда Парфен перешел на удаленную работу, искал подработки, сдельные проекты, доведя уровень доходов по пятисот евро – большая сумма для его родного города! Однако здесь ее хватало ровно на аренду квартиры с двумя крошечными спальнями в очень старом потрепанном многоквартирном доме с самой дешевой мебелью и самым скромным ремонтом, сводившимся к беленым стенам и потолкам и простому кафелю на полу. А питание, а проезд на автобусе, а одежда, а подгузники, а школьные принадлежности (Мира уже скоро пойдет в школу, ведь здесь она начиналась намного раньше, чем в их стране)? Первое время Карине пришлось пойти на страшные унижения и обратиться к модераторам местного русскоязычного сообщества в социальных сетях, просить у них помощи. Не самые богатые женщины, матери, привозили ей все то, в чем уже не нуждались: детские кроватки, одежду, смеси, детское питание, просроченные крупы, макароны.

Неким подспорьем стали деньги, которые Карина обманом получила в качестве аванса за съем квартиры матери. Она должна была отправить их Зое Васильевне, как обещала, но в тайне от Парфена она не сделала этого, положив про себя, что им с детьми эти средства были нужнее, а мать и так могла догадаться предложить ей оставить их себе. Но она не догадалась, потому что намеревалась наказать Карину за ее своеволие, за то, что ослушалась Зою Васильевну и не поехала к ней в Москву! Что же, молодая женщина все переиграла и теперь просто не общалась с матерью, исключив ее из своей жизни.

Читатель, должно быть, спросит, та ли это была Карина: добрая, милая, пусть и своебышная, пусть и слабохарактерная, но все же не подлая, что он знал раньше? Как она оказалась способной на подобную низость? Все объясняется просто: впервые задумав обмануть мать, она действительно испугалась мук совести, которые должны были непременно последовать за ее будущим подлым поступком.

Однако шли дни, и внутренний голос, шипящий, тонкий, злой, говорил ей, что Карина уже достаточно замаралась, но совесть так и не проснулась в ней, стало быть, и эту подлость переживет как-нибудь. Ведь хотела же она бросить мужа, украсть детей, ведь подделали же они с Митей доверенность! И после всех этих преступных деяний и замыслов она как ни в чем ни бывало жила с мужем, нисколько не стыдясь самой себя и своих недавних мыслей, когда б в другие времена сгорела бы на месте. И вот этот последний расчет оказался-таки верен: Карина прибрала к рукам деньги Зои Васильевны и нисколько не мучилась от угрызений совести.

И хотя Парфен не подозревал, какой ценой достались жене эти средства, на них нельзя было долго прожить. Потому Карина, стиснутая обстоятельствами и страхом увидеть, как будут голодать ее несчастные дети, начала очень быстро соображать. Судорожные размышления загнанной в угол матери привели к быстрому решению: Карина потратила часть этих средств на курсы по маникюру и педикюру, и уже вскоре приступила к поиску клиенток.

Да, это было совсем не то, о чем она мечтала: пресмыкаться перед богатыми русскими женщинами, ездить по всему острову на неудобном автобусе, возить на себе чемоданчик с принадлежностями для процедур. Когда-то ей не хватило духу закончить институт, и она решила тогда же, что станет примерной домохозяйкой. Но в собственных глазах Карина была слишком умна для выбранной теперь профессии, и оттого-то, полагал Парфен, она стала нервной, едкой, недоброй к нему.

Не проходило и дня без неприятных уколов в его сторону, без обидных слов, вспышек гнева, а ведь он и без того беспрекословно подчинялся ей! Карина пропадала у клиенток с утра до вечера, а он, работая удаленно, успевал сидеть с двумя детьми, кормить их, готовить им, водить в старенький потертый бассейн их жилого комплекса. Когда Карина возвращалась вечером домой, то она не спешила провести свободное время с семьей, напротив, она купалась в океане или бассейне, смотрела фильмы или занималась спортом на коврике на балконе.

Стоило Парфену напомнить жене о том, что и она имела в семье некоторые обязанности, кроме заработка денег, как лава обвинений обрушивалась на него. Всякий раз оказывалось, что он был бездельником, лентяем, бездарностью, неспособной прокормить собственную семью. Это он вышвырнул молодую мать на улицу, заставив заниматься самым неблагодарным трудом, по самым низким ставкам, пока у нее не было опыта, вместо того чтобы сидеть с детьми и воспитывать их. Другие мужчины содержали целые семьи и не лезли в женские дела, только у него одного не выходило справляться со своей главной обязанностью.

Но и тех денег, что Карина добывала, занимаясь нелюбимым делом, едва ли хватало на пропитание, не говоря об одежде. Приходилось по-прежнему собирать ненужные вещи у соотечественников в социальных сетях. И потом, Парфен поставил цель откладывать хотя бы по десять, по тридцать евро в месяц на черный день, а если черный день не наступит, то на подержанную машину, ведь Карине было так тяжело ездить на автобусах.

И хотя они прибыли в Испанию по программе для беженцев и им разрешили находиться здесь два года в ожидании решения о присвоении им гражданства, пособий они не получали, права на работу не имели, следовательно, должны были выживать так, как умели. А капиталистическая жизнь в Европе оказалась вовсе не такой легкой и беззаботной, какой представлялась им прежде. Высокие цены на все, начиная от аренды квартиры и заканчивая медицинскими услугами (легче было умереть, чем попытаться лечиться и сдавать анализы по заоблачным ценам у специалистов с сомнительными квалификациями) превращали гонку за деньгами в заколдованный круг. Вскоре Лопатины стали обращать внимание на своих соотечественников и увидели, что многие жили за чертой бедности, от зарплаты до зарплаты, не имея накоплений, машины, недвижимости, а главное, не помышляя о том, что однажды у них будет что-либо из этого. Люди здесь в большинстве своем не жили, а выживали, и эта убогая картина, вдруг открывшаяся им, была так похожа на то, что они оставили позади себя в родных краях. Мечта о сказочной Европе лопнула, как хрустальный мост, оставив после себя множество осколочных ран в душе. На Донбассе он был небогат, но хотя бы был кормильцем семьи, а здесь кем он был? Кем считала его Карина?

Стоит ли говорить, что с каждым прошедшим днем Парфен впадал во все более глубокий духовный упадок, он терял силы сопротивляться тому злу, что засело в ограниченном уме Карине, не умевшем сопоставлять причины и следствия, терял силы сопротивляться обстоятельствам, не имел никакого рвения бороться за улучшения их быта и возможностей. Одно единственное слово все чаще преследовало его, как непрерываемый стук сердца, как беспрестанный блеск на синем покрывале океана за окном, то солнечный, то лунный, но вездесущий и острый, как темные неотступные пятна в глазах, появляющиеся, когда с силой сжимаешь веки, чтобы, наоборот, ничего не видеть, как звон в ушах даже в минуты покоя и тишины.

И вот теперь, когда волны бились о скалы, а Парфен ждал, что шум и плеск их, и удары заглушат звуки сердца и разума хотя ненадолго, случилось не только не то, что он хотел, а даже совсем обратное, океан с каждым ударом словно взвывал, повторяя то самое слово, от которого пытался сбежать Парфен, уединившись у обрыва:

– Неудачник!.. Неудачник!.. – Затем следовало непременно шипение, бурление, волны откатывались назад, собирались в пучину, а затем с жутким грохотом нарастали и вновь ударялись о скалы. – Неудачник!.. Неудачник!..

Жуткие мгновения, в ходе которых он чуть не лишился рассудка, весь взмок и вспотел, хотя звездный вечер был наполнен живительной прохладой! Если Парфен ничего не предпримет, брак их развалится, не выдержав ссор и холодности, и отчуждения, и отсутствия ласки и любви, не говоря уже – смешно сказать, как это было недосягаемо – о страсти! Или же вернее всего, ничего не изменится, и они так и будут влачить недостойное совместное существование, потому что его зарплаты будет хватать для оплаты аренды, а ее заработка – для покупки продуктов. Они, как черви, будут паразитировать друг на друге в этом удачном симбиозе, и никакие обстоятельства жизни, никакие перемены не смогут помочь им разрубить этот узел, что связал их двоих по рукам и ногам.

Так зачем Парфен мучился? Для чего терпел это все? Не легче ли было уехать насовсем, вернуться к отцу и матери, ведь это он, а не они оборвал с ними всякую связь? Он пристально глядел на бушующее покрывало черного океана, серебрящиеся нити которого так и вспыхивали, так и мерцали в лунном и звездном свете, вопрошая его. Что могла поведать ему стихия? На что раскрыть наконец глаза?

Неужто он все еще любил жену, раз не мог поступить по-мужски, не мог наказать Карину за ее уничижительное отношение к нему? Парфен, выпучив глаза, смотрел на океан так, будто тот непременно отвечал ему, а на деле все было иначе, и он знал в глубине души, что это собственный внутренний голос шептал ему все, что было спрятано в тайниках его неупорядоченных мыслей. Он провел локтем хлопковой рубахи по лбу, собрав пот, что скатывался с бровей и тек по лицу, собрав пенистые и легкие брызги от волн, что каждую минуту долетали до лица. Да, да! Он все еще любил Карину, ставшую только прелестнее с рождением детей, а здесь занявшуюся спортом и ставшую стройнее и красивее. Разве не красота одна была тем, что составляла мужскую любовь? Разве не она притягивала к себе навек мужчину? Глупая, немудрая природа, но он был бессилен против нее! Хуже того: Парфен любил своих детей! Оковы любви, жесткие и цепкие, не позволят ему освободиться и выпутаться, и бушующая пучина опустошения вконец поглотит его.

Выхода не было. Не было пути. Безвольный, бесхребетный, он был себе неумолимо жалок, как и каждая черточка в нем, новая морщинка под веками, самое тело его, становившееся все более рыхлым с каждым днем, было непреодолимо жалко и смешно, но… другого пути не было. Он будет тянуть эту лямку, он будет жить под извечным гнетом неблагодарности и озлобления, нелюбви и холодности. В конце концов, он был мужчина, стало быть… стало быть, мог вынести и не такое!..

…В середине 1978-го года Семена, как и многих других выпускников школ, не выдержавших испытания в институты или училища и техникумы, призвали в армию. По случаю этому родители устроили проводы в своей коммунальной квартире, на которые пришли все друзья и многие одноклассники Семена. Пришли и соседи по коммуналке, не всегда довольные празднествами и застольями Лопатиных, но сегодня бывшие в самом благодушном настроении: еще бы, ведь провожали такого парня в армию! Крепкого, спортивного, сильного, а главное, скромного, немногословного, весьма неглупого, почтительного к старшим и преданного своим друзьям.

На проводы пришла и первая любовь Семена: невысокая, веселая, курносая Леночка с длинными светлыми волосами, заплетенными в две косы. Задорная челка ее высоко поднималась, обнажая яркие темные брови и не менее яркие большие миндалевидные глаза, немного заостренные по краям и приподнятые в сторону ушей, отчего лицо ее, если долго вглядываться в него, казалось отдаленно похожим на кошачье. Когда они оставались наедине, Семен в шутку и с нежностью называл девушку «Еленой Прекрасной», а она фыркала, делала вид, что обижалась буржуазным прозвищам, но щеки ее так и рдели от этого сравнения.

Любимица всех одноклассниц и одноклассников (особенно последних!), хохотушка, веселая, игривая, она могла заболтать и очаровать любого, и Семен не стал исключением. Какого же было счастье юного Лопатина, когда именно на его ухаживания она ответила взаимностью! Несколько недель пролетели как во сне, он уже в глубине души представлял, как сделает ей предложение, перевезет ее вещи к своим родителям, и вдруг… Повестка! Ведь знал, что так будет, знал, что иначе быть не могло, а все-таки отчего-то до последнего верил, что случится не с ним, с кем угодно, но не с ним.

И вот теперь они расставались надолго, на целых два года, и после утомительного вечера, в который было слишком много выпито и сказано слишком много острых словечек и намеков, он с товарищем Женькой провожал Леночку домой.

Пьяный Женька, годом младше Лопатина, еле шевелил языком, а все же успел и тут, провожая девушку лучшего друга, наговорить лишнего.

– Я тут давеча Леночке объяснял… Говорю: ну зачем врешь, зачем обещаешь то, что не выполнишь?

– Ты опять за свое! – Воскликнула Лена. – Ну когда угомонишься? Зачем только ты его взял с собой?

– Да как же я его, брошу, что ли? Он до дома один не дойдет. Провожу и его.

– Какой ты добрый! Было б к кому.

– Лена! – Воскликнул Женька, словно не слыша препинаний влюбленных. – Ну скажи, зачем божишься дождаться Семена из армии? Ну ведь не дождешься!

– Почему это не дождусь, злой ты человек?

– Да ведь ни одна девчонка еще не дождалась! Тебе шестнадцать лет! Что же ты будешь целомудренной все два года?

Лена засмеялась, и ее веселый, заливистый смех ободрил Семена.

– Какой же мне быть еще? И вообще, в чем ты меня подозреваешь? В ветрености?

– Уж про тебя ни за что не поверю, что дождешься. Вот как!

Язык у Женьки заплетался, глаза соловели от выпитого, оттого-то ни Семен, ни Лена не могли воспринимать его всерьез. Они подтрунивали и смеялись, и Лопатин даже предложил завести сначала товарища домой, а уже потом пойти к Лене, и она согласилась. А все же оставшись вдвоем, стоя у подъезда в эту тихую июньскую ночь, они стали вдруг необыкновенно серьезны.

Где-то вдали, на самом востоке земного шара серело черное небо, и все предметы вокруг: акации, березы, тополя, дома, черты подъездов, лавок, детских площадок – все начинало проступать сквозь тьму ночи, светлея, будто даже чуть светясь изнутри. Они так долго гуляли, что не заметили, как пробудилось утро.

Семен сжимал ладони Леночки, прижимал их к своим губам, не решаясь прильнуть ими к ее лицу. Даже в сумраке раннего утра она видела, сколь задумчиво стало его лицо. Ей отчаянно захотелось пошутить, чтобы рассмешить и развеселить его, чтобы на этой радостной ноте и проститься с ним. Страх расстаться убитой от горя нашептывал Лене, что нужно сказать что-то немыслимо глупое, смешное, как она это всегда делала, но отчего-то язык не поворачивался, казалось, умное тело знало лучше, что подобает делать в такие мгновения – мгновения, которые оно, однако, переживало впервые!

– Леночка, я давно хотел сказать тебе. Я не беру с тебя слова дождаться меня из армии.

Но подобного заявления девушка совсем не ждала, щеки ее вспыхнули от поднявшегося в душе возмущения.

– Вот как! Отчего же?

– Я имею в виду… Если хочешь дождаться, дождись непременно. Но если вдруг разлюбишь, передумаешь, устанешь ждать… знай, что я тебя не упрекну.

От столь юного человека было сложно ждать подобной мудрости и щедрости души, и Лена оценила бы его поступок, будь она сама мудрее и опытнее. Однако ей было всего шестнадцать лет, и игривый вспыльчивый нрав ее был не таков, чтобы спокойно принимать слова, столь отличные от кальки слов сотен людей вокруг, сотен людей до них с Семеном и сотен после. Все солдаты умоляли своих подружек ждать их возвращения и беспрестанно писать им, стало быть, и Семен не должен был говорить иное.

– Так вот, значит, какого ты обо мне мнения! – Воскликнула она с нескрываемой обидой в голосе. – Наслушался дураков и туда же!

Лена попыталась вырвать свои маленькие ладони из его больших рук, но Семен, наоборот, вдруг засмеялся, потянул ее к себе и сжал в объятьях, решившись, наконец, на жаркий поцелуй – поцелуй мужчины, не мальчишки.

– Давай не будем спорить и ссориться из-за пустого. – Сказал он, когда она смогла наконец высвободиться из его объятий. – В конце концов, еще долго не увидимся. Я хочу, чтобы ты дождалась меня… чтоб свадьбу сыграли. Но я не хочу неволить тебя… слишком люблю для этого. Мне бы хотелось, чтоб ты дождалась меня ради меня, а не ради слова, данного в теплую июньскую ночь семьдесят восьмого. Понимаешь?

Какие простые, какие даже очевидные слова и мысли, но сколько было в них пронзительной глубины, сколько взрослых чувств! Не до конца осознав и постигнув суть его изречений, Лена, однако, кожей, женским чутьем ощутила, что он сказал важнейшие слова для нее, для них обоих; лицо ее стало напряжено, она забыла и обиды, и недавнее свое желание шутить и смеяться. Ей отчаянно захотелось внимать каждому его слову, чтобы ничего не пропустить, и помнить Семена именно таким: взрослым, мудрым, восхитительным. Два года! Немыслимый срок! Как прожить его без Лопатина и не зачахнуть от тоски по нему? Ей вдруг показалось, что завтра наступит смерть и что ее черный мрак одиночество уже распростерся над ее головой.

Вдруг полупрозрачные облака рассеялись, растеклись по небу так, что бледный лунный шар, как яркое огниво, залил своим серебристым светом двор, узорчатые ветви акаций, широкую дорогу и их грустные, полные трепета лица. Семен вновь сжал Леночку в объятьях, а затем осыпал поцелуями ее шею, щеки, глаза, губы – казалось, так он хотел запомнит ее всю, всю вобрать в себя, чтобы рисовать ее образ, божественный, озорной, задорный, жизнерадостный, в минуты тоски, одиночества, грусти, какие, должно быть, ждали его впереди, когда он будет жить в солдатских казармах. Даже если он будет знать, что эта девчонка, игривая, легкомысленная, ненадежная, слишком юная для того, чтобы быть верной, никогда не будет принадлежать ему, даже тогда ее пленительный образ будет всем, что Семен будет видеть перед глазами, вспоминая о доме.

Часть вторая

Глава одиннадцатая

2018 год

Прошло три года с тех пор, как совершился мой столь долгожданный переезд в Германию; за это время многое переменилось, главным образом – сколь бы смешно это ни звучало – то, что не так давно я нашел намного более высокооплачиваемую работу в Румынии и переметнулся в раскинувшийся на семи холмах старинный и прекрасный Бухарест. И хотя жизнь в Берлине меня влекла своей стабильностью, уверенностью в завтрашнем дне, я более не мог позволять себе строить будущее без каких-либо накоплений. А мои расходы в Германии, даже несмотря на высокие ставки программиста, со стремительной скоростью догоняли доходы. Можно сказать, что первые три года я проработал впустую, не для накопления средств к существованию, а для накопления опыта – подобной щедрости по отношению к работодателю я не позволял себе даже в огромной бесприютной Москве.

Как бы то ни было, теперь дела мои несколько поправились, и мы с друзьями по старой привычке отправились в путешествие в Турцию. Паншоян, Леша и я – три неисправимых холостяка. Артур прилетел из Италии, Леша – из Москвы, я – из Бухареста.

После долгой давки из бесчисленных туристов в аэропорту и утомительной поездки в переполненном семьями с детьми автобусе я наконец прибыл в небольшую гостиницу, скромный вид которой, напоминавший более старую простую глиняную виллу, чем отель в четыре звезды, показался мне вполне милым, и я уверовал в то, что пребывание здесь будет по-домашнему уютным.

И действительно, это оказалась семейная гостиница, владелец которой успевал находиться во всех местах одновременно, будь то вход, ресепшн, столовая, бассейн. Маленький, горбоносый, напоминавший скорее араба, чем турка, он отдавал распоряжения работавшим на кухне жене и дочери, завернутых в платки с головы до пят даже в умопомрачительную жару, а также сыновьям, разносящим пищу в буфете и встречающих гостей на ресепшне.

Мне повезло: в ту самую минуту, как я вошел в гостиницу, на стойку ресепшна вышел молодой человек с чуть раскосыми хитроватыми глазами. Не оглядываясь по сторонам, я сразу же вручил ему паспорт. Тогда-то и произошло неприятное происшествие, омрачившее начало моего отпуска.

Из ниоткуда появилась довольно молодая разъяренная женщина, которую можно было бы назвать хорошенькой и почти стройной, если бы не ее полные белые руки, которые она не стеснялась обнажать – из-за них она выглядела не очень свежей и не очень привлекательной, как мне показалось в тот день.

– Что же это делается? – Вскричала она. – Не успела присесть, чтобы дождаться этого проклятого секретаря, как вы заняли мое место? Мужчина, вы в своем уме?

Лицо ее показалось мне некрасивым: густые брови сдвинулись, светлые волосы растрепались после длительного перелета и переезда, и теперь казались сухими и неухоженными. Большие зеленые глаза ее могли бы скрасить впечатление, но уголки ее тонких губ от злости опустились так глубоко вниз, что безнадежно изуродовали незнакомку. Особенно раздражала меня темная родинка на ее левой щеке: большая, совершенно не к месту, как и сама гостья.

– Мы тут уже полчаса стоим ждем этого…! А вы! – Продолжала говорить она, нисколько не скрывая своего пренебрежительного отношения к секретарю.

«Ага, значит, замужняя дамочка приехала на курорт и сразу качает права!» – Заключил я про себя и, сам того не поняв, совсем потерял к ней интерес.

– Вы что, не видели, что я тут сидела, искала паспорт в сумке?

– Да я вообще вас не видел, успокойтесь, дамочка. – Ответил я как можно равнодушнее. Она наверняка была на несколько лет старше меня, оттого слова мои ударили точно в цель – и я тут же пожалел о сказанном.

– Нахал! Хамло! Русская свинья!

– Да что вы переходите на личности? Уважаемый, обслужите сначала женщину, а то она не успокоится никак.

– Простите, – произнес на русском с небольшим акцентом служащий. – Но я уже вас наполовину занес в базу. Я сейчас закончу и сразу вас обслужу. – Он чуть наклонил вперед голову, как бы извиняясь перед незнакомкой. Но слова его разъярили ее еще больше.

– Везде, где появляются русские, везде такое свинство! Такое хамство! Почему европейцы никогда себя так нагло не ведут?

– Прошу вас, мадам. – Умоляюще сказал служащий. – Подождите.

– Что вы имеете в виду: русские? – Сказал я не без любопытства и насмешки. – Сами-то вы не англичанка, кажется.

– Ха! Я может и русская, но не такая варварка, как вся ваша нация.

– Я, между прочим, уже давно живу в Европе. А вы откуда прилетели?

– Из Москвы. – Нехотя ответила та, поняв, что уже проиграла мне в этом споре.

Ответ ее рассмешил меня, и тогда уж белое лицо ее запылало от краски, мне даже показалось, что я слышал ее гневное сопение.

И тут произошло то, что заставило меня стать намного почтительнее к невоспитанной россиянке: из уборной выплыла прехорошенькая девушка с темными кудрявыми волосами, она была в короткой юбочке, открывавшей длинные, необычайно стройные ноги. К моему удивлению, прекрасная незнакомка устремилась прямо ко мне, я даже немного открыл рот от неожиданности и приготовился поздороваться с ней. Хорошо, что я этого не сделал, потому что в последний миг она резко обернулась к хамке и произнесла:

– Давай мне свой паспорт, иди пока… туда.

Женщина, сверкая глазами, и вытирая все время проступавший от сорокоградусной духоты пот на лице, молча вручила ей документ, но не сдвинулась с места, словно оттого, что она не воспользуется уборной, а будет дышать мне в спину, она отомстит мне больше, чем навредит себе самой. Но настроение мое, сначала подпорченное из-за ее криков, с появлением миловидной подруги совершенно переменилось, и я попытался примириться с хамоватой незнакомкой:

– Что вы так сердитесь? Ну подождите пять минут, это не конец света. Я же не нарочно опередил вас. Вы же видели, что я готов был уступить вам место.

– Каков наглец! Молчал бы лучше.

– Яна! – Прошептала ее подруга, всем своим видом и выражением глаз умоляя ее замолчать.

Я обернулся: по всему испуганному виду девушки, по тому, как взмыли вверх ее тонкие черные брови, я сразу угадал, что хамство подруги стало для нее совершенной неожиданностью, и она не знала, не находила верных и точных слов, чтобы остановить ее. Потому нам пришлось с ней еще несколько минут слушать все более нелицеприятные ругательства в мой адрес – ругательства, которые теперь меня не трогали, как шум моря, бьющегося о скалы, как завывания ветра за окном. Я улыбался и с достоинством молчал, то и дело бросая любопытные взгляды на подругу Яны. Как бы мне хотелось узнать имя прекрасной девушки! Однако будто нарочно, ее старшая подруга не обращалась к ней и никак не называла ее.

Наконец, служащий выдал мне ключи, ответил на мой недурной список вопросов про Интернет, полотенца, часы работы столовой, баров и прочие вещи, какие только могли прийти мне на ум мгновенно, по воле прихоти – задерживаться у стойки более не было повода, я обернулся, в последний раз пристально посмотрел на так приглянувшуюся мне улыбчивую девушку и проследовал в свой номер. Казалось, спина моя горела под испепеляющим, полным ненависти взглядом мысленно изрыгающей бессчетные проклятия Яны.

Я обещал однажды поведать читателю, как так сложилось, что я вновь оказался связан с моей бесправной, разграбленной Россией, давно и безнадежно низверженной до положения рабыни в оковах толстосумов и бандитов, и в этой главе я раскрою причины того странного двойственного положения, в котором я вскоре оказался, потому что именно поездка в Турцию положила начало моим мытарствам. Одно дело было навещать раз в год моих родителей в столице, и совсем другое – мотаться в Москву чуть ли не каждые выходные!

В первый же день мы отправились на пляж, но он оказался даже отдаленно не столь прекрасным и располагающим для морского отдыха, как мы представляли себе: когда-то весь покрытый завезенным за огромные средства песком, теперь это был каменистый берег, изъеденный рытвинами, некоторые из них были мягкими для стопы, а некоторые – острыми и опасными. Ступать было тяжело, заходить в воду почти невозможно: высокие волны быстро накатывали на берег, и в этот миг бы прыгнуть в них и быстро отплыть от неприятного берега, но они так стремительно откатывались, и стоило замешкать на мгновение, как ты не только не успевал ничего сделать, но и хуже того, рискнул нырнуть на мель и оцарапать уже не ступни, а все тело.

Мы попробовали пройти на пирс, где ржавые лестницы спускались в воду. Вероятно, в штиль здесь было заходить в воду приятнее всего, однако теперь и этот способ оказался недоступен: дежуривший спасатель вывесил красный флаг, возвещавший о запрете купаться на глубине, и, зная вседозволенность туристов на отдыхе, не отходил от пирса ни на шаг. Делать было нечего: мы отправились в бассейн. К счастью, он оказался достаточно просторным, и лежаков хватало на всех туристов.

Краем глаза я следил за приходящими гостями отеля, надеясь встретиться с хорошенькой подругой Яны. Мне казалось, ни Леха, ни Артур не замечали, как я поглядывал на окружающих, лишь только слышал женские голоса.

– Что-то слышно о Вале? – Спросил я Лешу скорее из любопытства, чем из вежливости. Хотя он и вычеркнул ее из жизни, постаравшись забыть, я не мог испытывать столько же неприязненных чувств к его бывшей возлюбленной. В конце концов, с ней были отчасти связаны все мои студенческие и столь молодые годы, все скорее отдалявшиеся от меня.

– Ничего. – По тому, как поползли вниз уголки обветренных губ на лице Леши, как вспыхнули его бесчисленные родинки на бледной коже, я понял, что вопрос о Вале был по-прежнему болезненным для него. Но в полном противоречии собственному ответу, он принялся рассказывать те многочисленные сведения о бывшей девушке, которыми он обладал. – Она вышла замуж спустя полгода после нашего расставания. Думаю, водила меня за нос долго, пока мы встречались. Не мог же ее ухажер сделать предложение всего через пару месяцев после нашего расставания!

– С чего ты взял, что он не сделал ей предложение через полгода?

Леша засмеялся.

– Ты что, там такая свадьба была… За пару месяцев не подготовить.

– Все настолько грандиозно?

– Не то слово… Летом, как она всегда мечтала, в огромном шатре, в гостинице на берегу водохранилища, кажется, Истринского. Музыканты, танцоры, целый концерт. И главное, все гости остались на второй день в гостинице: жених оплатил их проживание!

– Все как водится, значит… И первый день, и второй.

– Да, как настоящие «ватники». – Заметил Артур. – К чему такое расточительство в двадцать первом веке? Большинство моих знакомых просто расписываются в ЗАГСе. Эти средства можно было потратить на что-то более ценное, скажем, на роскошный автомобиль, например.

– Никогда не думал, что Валя окажется такой… – Задумчиво произнес я. Я забылся в разговоре и уже не искал глазами Янину подругу.

– Какой «такой»? – Уточнил Леша.

– Что у нее будет потребность в романтике и роскоши одновременно. Мне всегда казалось, что последнее убивает первое.

– Мне иногда думается, что она всегда была именно такой, в глубине души завидовала роскоши и богатству чужих людей… просто… просто она умело скрывала это от меня. И та любовь, что у нее была ко мне, выходит, была любовью приспособленческой.

– Это как? – Поинтересовался Артур.

– Она встречалась со мной из необходимости, чтоб было с кем коротать свободное время, когда все другие девчонки давно встречаются с парнями. Всем надо, стало быть, и ей надо. А затем, когда пришел черед выполнять свои задачи, она просто избавилась от меня, как от отслужившего ей службу предмета. Выкинула за борт, проще говоря.

Мой взгляд скользил по людям на лежаках, но я уже не помнил, зачем это делал, мысленно отдаляясь не только от бассейна и темного и шумного морского берега, видневшегося вдали, но и от друзей. Должно быть, грустные воспоминания друга всколыхнули в души собственные, не менее безрадостные и одновременно столь восхитительные воспоминания. Да, мысленно я уже был с Катей, я думал о ней. Быть может, Леша, как единственный из нас, кто жил в Москве, что-то слышал и о ней тоже, быть может, он обмолвится сейчас? Ведь о Вале он знал удивительно много!

– У них с мужем уже двое детей. – Вдруг продолжил он.

– Как быстро! – Я был потрясен и одновременно не понимал, что именно так изумило меня в последней вести о Вале. – Двое детей!

Однако едкая мысль, крадучись, все же дошла до сознания. Должно быть, я думал о том, что если Валя успела за три года не только выйти замуж, но и стать матерью дважды, то и Катя… могла уже стать матерью. Странное дело: отчего-то, задыхаясь от ревности и словно нарочно желая мучить себя, я рисовал ее непременно с каким-то состоятельным мужем, как этот ее ученик, Александр, но… я никогда не представлял ее матерью, окруженной маленькими детьми. А ведь если она, как и Валя, преуспела и в этом, то уж наверное нас разделяет теперь непреодолимая пропасть: если поверить в то, что такая женщина уйдет от мужа из одной юношеской любви, то поверить, что она разобьет семью ради этого – было совсем нелепо.

– Она ушла с работы, говорят, занимается домашними делами… В общем, у них все очень хорошо. Но вы не представляете, кого я видел недавно. Уж кто точно удивил, так удивил!

Взгляд мой стремительно соскользнул с тел отдыхающих, распростершихся на лежаках, и тут же оказался прикован к бледному лицу Леши.

– Кого же? – Я постарался спросить так спокойно, как мог, но мне показалось, что в самом конце вопроса голос все же дрогнул. Сердце забилось бешено в груди, я не сомневался в ответе друга.

– Не поверите просто! Да Машу! Машу!

Я не смог скрыть своего разочарования.

– Ах ее!

– И что же она? – Равнодушно спросил Артур. Когда-то и он умудрился встречаться с моей Машей, но стоило отдать ему должное: совсем недолго, кажется, двух-трех спектаклей хватило, чтобы отвратить его навсегда.

В это самое мгновение я заметил, как на другом краю бассейна появились две девушки, которых я ждал с самого утра. Это была Яна с полноватыми руками и стройная, еще более прелестная в купальнике девушка с темными кудрявыми волосами.

– А Маша у нас стала писательницей с высокими тиражами! – Воскликнул меж тем Леша.

– Это как так? – От столь неожиданного, пусть и никак не относящегося ко мне или Кате известия, даже я отвлекся от своих мыслей.

– Представляете, она так часто ходила на все эти современные спектакли модных режиссеров, что попала в закулисье, стала посещать их творческие пьянки после представлений, в общем, стала «своим человеком». По большому секрету эта глупышка рассказала мне – даже не додумалась скрыть! – что творческой богеме сверху пришел заказ на книги по тематике… что-то про извращения для детей.

– Что? Как понять: «заказ»?

– И кому нужна такая тематика?

Мы с Артуром даже привстали на лежаках от удивления.

– Я толком не понял… Но как Маша мне пояснила, что все гранты, литературные премии, как и в других сферах искусства, если можно так назвать то, чем она занимается, разумеется, исходят от лиц, которые связаны с американскими фондами по пропаганде демократии и американской культуры. Она, когда прежде ходила по всем этим представлениям и даже нас туда умудрялась заманивать, не имела об этом никакого понятия. А на пьянках выведала все нелицеприятные подробности того, как американские инвестиции влияют на распределение госсредств среди деятелей культуры, и, как это ни странно, нисколько не разочаровалась в своих былых кумирах.

– Но почему?

– Она решила, что теперь будет относиться к этой показухе как к бизнесу… В общем, девочка решила тоже заработать, зацепиться за кормушку, так скажем.

– Но погоди. – Вмешался Артур. – Я все-таки не понимаю, как американские инвестиции влияют на распределение госсредств и премий. Одно дело государственные средства, а другое – американские.

– Все сложнее. Чиновники, которые отвечают за все эти премия и фонды, вершители судеб театров, спектаклей, художественной прозы, а главное, кинематографа – все они получают основную зарплату не здесь, а «там». А в обмен за американскую щедрость – они выбирают те сценарии и книги, какие просят «там», и уже фильмы снимают за счет государства. Но это не те фильмы, книги и так далее, что нужны нашему государству. То есть мы сами себя съедаем изнутри.

– Бред! – Артур даже рассмеялся, настолько надуманным показалось ему объяснение Леши.

– Отчего же бред? Ведь ты помнишь Машу не лучше меня. Уж какой преданной поклонницей всей этой псевдокультуры она была, но даже она наконец раскрыла глаза и прозрела.

– Только не совсем так, как нужно было. – Заметил я.

– Да бред это все! Маша обыкновенная дурочка, склонная к эпатажу. Решила тебя впечатлить, напридумывала глупости. – Заключил Артур.

Леша было смутился, помолчал полминуты, но новые доводы, стремительным потоком пришедшие на ум, заставили его говорить с необыкновенной горячностью.

– Погоди! Если бы она хотела меня впечатлить, то, наоборот, скрыла бы то обстоятельство, что стала знаменитой не благодаря своим талантам, а исключительно благодаря четкому следованию техническому заданию американских кураторов.

– И все равно, я ни за что не поверю во все эти ваши теории заговоров. Нет никаких заговоров.

– Но то, что Маша рассказала о закулисье этих Кузнечиковых, прекрасно объясняет, как на сценах государственных театров могли ставить подобный… отвратный ужас. – Заметил я. Как бы мне ни хотелось согласиться с Артуром, а все же Лешино объяснение как будто приоткрывало завесу и давало долгожданные ответы на многие мои вопросы к отечественной и западной культуре в том числе. Ведь схожие мракобесные пьесы шли и в театрах Германии, Англии, Румынии.

– Да и вообще тематика книги звучит как бред. – Не сдавался Артур. – Откуда ты знаешь, что она не придумала все это? Извращения для детей! Кто допустит подобное к печати? Сказки это все!

– Да нет же! – Не отступал Леша. Он говорил с особенным жаром, потому что его, вероятно, задевала поверхностность и некоторая ограниченность воображения нашего друга. – Она написала книгу про пионеров… туда добавила столько пошлости, просто жуть. И ее издали, она даже книгу мне показала. Сейчас я кину тебе ссылку.

– Про пионеров? – Артур вновь засмеялся. Даже он, человек, давно в душе отрекшийся от советского прошлого и собственной страны, не мог допустить мысли, что Машин рассказ, как и ее книга, имели право на существование. – И пошлость? Да кто такое читать-то будет? Это как… я не знаю… В торт добавить горчицу, мясо и… отходы.

– В том-то и дело! – Воскликнул Леша, и широкая улыбка торжества засияла на его лица. – В том-то и вся суть! Никто, как призналась Маша, не стал бы читать это мракобесие, но ее издательство потратило сотни тысяч долларов на продвижение ее «шедевра» среди подростков. И тираж в двести тысяч книг более-менее раскупили. О ней говорили во всех социальных сетях.

– И много она на этом заработала? – Спросил я.

– Гонорар у нее был хороший, но само издательство после этого почти обанкротилось, ушло в глубокий минус…

– Потому что стоимость продвижения многократно перекрыла прибыль?

– Именно!

– Так-так! Получается, она больше не будет писать, а издательство закроется?

Я готов было вздохнуть с облегчением и порадоваться тому обстоятельству, что такие подлые дела получили столь благополучное завершение, но не тут было.

– Как бы ни так! – Воскликнул Леша. – Кто-то из Штатов сделал огромный транш издательству, и оно вновь на плаву. Хуже того, Маша получила новый заказ на продолжение своей мерзкой истории. Гонорары ее стали выше, а бюджет на продвижение – еще больше.

Но Артур, казалось, хоть и был смущен рассказом Леши, а все же не мог или не хотел до конца поверить ему. Он с усмешкой смотрел на нас, будто подтрунивая над тем, как легко мы поверили в столь многоступенчатый вымысел несносной Маши. Но моя мысль, немного успокоившись, уже унеслась в совсем другое направление, и я не постеснялся высказать ее:

– Значит, она станет еще более знаменитой. Может быть, даже войдет в историю литературы как осквернитель всего святого, как лицемер, делец от искусства. Или, наоборот, потомки будут славить ее, продолжая заблуждения предков. Страшно подумать: мы знали такого человека, дружили с ней, поддерживали ее!

– Все эти теории заговора не для меня. – Опять повторил вдруг Артур. – Я ни за что не поверю, что существуют в мире какие-то заговоры. Не думал, Лех, что ты, оставшись в Москве станешь рассуждать все больше, как «ватник».

По всему выражению лица друга я понял, что он обиделся на это лишь отчасти шуточное оскорбление. Я хотел согласиться с Артуром, как и всегда желая поддержать точку зрения Паншояна намного больше, чем точку зрения Леши, но, увы, не мог: здравый смысл препятствовал тому.

– Но ведь заговоры были всегда. Не можешь же ты отрицать того, что с самого начала времен сыновья, братья, жены, сестры свергали царей, князей. От Петра Первого чуть было не избавилась царевна Софья. Князья Борис и Глеб были убиты собственным братом. Александр Первый позволил убить собственного отца – императора Павла. Немка Екатерина свергла с престола законного царя… Весь восемнадцатый век шли нескончаемые дворцовые перевороты. А против Берии был заговор во главе с Хрущевым, результат – того расстреляли.

Мы были так заняты обсуждениями и горячими спорами в наше первое утро на отдыхе, что я совсем упустил из виду и Яну, и ее подругу, даже когда они, будто нарочно, проходили не по противоположному краю бассейна, а мимо наших лежаков. Позже я упрекал себя за рассеянность: из-за того, что яне поприветствовал их, когда у меня была столь удачная возможность, я тем более не мог сделать это позже, иначе это вышло бы натужно, как будто я делал это намеренно, с целью, не легко, не просто, не между делом.

А затем, когда вечером мы все же воспользовались тем, что спасатель ушел с пирса, и бросились в бушующее море, в его кипящие волны, новые задачи вытеснили прежние, окончательно погасив мой запал. Яна была из Москвы, как наверняка и ее подруга – слишком хорошенькая для Европы, думал я, и ее бы испортила Европа, как она портила почти всех российских женщин, приезжавших в нее. Она бы перестала мыться, умываться, расчесываться, покупать красивую одежду, не говоря о том, чтобы пользоваться косметикой.

А если эта красавица приехала в Турцию из Москвы, то зачем мне было знакомиться с ней? Она не производила впечатления такой девушки, которая бы согласилась на непродолжительный роман, более того, она не производила впечатление такой девушки, непродолжительный роман с которой не причинил бы мне самому огромную боль после расставания. Стало быть, и пытать счастья не стоило, игра не стоила свеч, и всякая мысль о том, что между нами было возможно чувство, была ничем иным, как изощренным способом доставлять самому себе очередные муки!

На следующее утро мне наконец снова удалось выследить Яну и ее подругу. Это случилось за завтраком, когда, сидя на террасе, я поглядывал на море, разгневанное и буйное. Огромные волны поднимались вверх, росли, вбирали в себя соленую воду, напоминая по размерам горные холмы или хребты, а затем у берега, точно обезумев от той мощи, что накапливалась в них и будто переполняла их, заворачивались, и белые их гребни превращались в страшное оружие: хладнокровное и беспощадное. Если бы человек попал под этот самый гребень, то его бы понесло по скалистому дну, царапая кожу, ударяя спину, лопатки, быть может, даже голову о камни.

Когда я был помоложе и не ведал опасностей, исходящих из морской пучины, то плавал в любую погоду, и в столь опасную тоже. Вернее сказать, пытался плавать, ведь после нескольких таких жестоких ударов белыми пенистыми волнами о дно я навсегда запомнил, что не было ничего хуже и опасней белых закручивающихся гребней моря.

И вот когда я с грустью отметил про себя, что даже без красного флага, развевающегося на пирсе, было ясно, что сегодня мы будем плавать только в бассейне, краем глаза я увидел двух молодых женщин в легких туниках: они пришли на пляж и расположились на лежаках. Это была Яна с подругой, и они были единственными, кто пришел сегодня на пляж. Казалось, само провидение влекло меня к ним, подсказывая, когда и где вернее всего сделать первый шаг.

Однако ни Артур, ни Леша не согласились идти на пляж.

– Ты как хочешь, а мы поедем сейчас на экскурсию, хоть в горы, хоть на речке сплавляться. Надоело сидеть в гостинице.

Мне также хотелось поехать с ними, но еще больше мне хотелось остаться, чтобы попытать счастья с красивой кудрявой девушкой. Раздираемый этими противоречивыми желаниями, после недолгих колебаний, я все же остался в гостинице.

Морская пена, разбиваясь о рваный и колючий берег, разлеталась в разные стороны пенистыми брызгами, и эти белые сливки долетали и до меня, и до лежаков, на которых сидели две молодые женщины. Шум отчаянных волн скрадывал звуки, оттого они не заметили, как я приблизился к ним со спины. Такое положение и позволило мне на несколько мгновений стать невидимкой, который, сам того не желая, все же подслушал их разговор.

– Ты же знаешь, я ни во что из этого не верю. – Говорила Янина подруга, и голос ее звучал спокойно, казалось, она намеренно сдерживала себя, чтобы не вступать в спор. – Откуда у них средства на столь широкомасштабное движение по стране? Все это не спроста. Ведь до них ни у кого не получалось построить что-либо подобное. Лучше все будет так, как будет.

– Я забыла, какая ты у меня еще «ватница», Катя. Но я этого так не оставлю. Любой здравомыслящий человек должен мечтать о том, чтобы уехать из России в Европу.

– В Европе нас так и ждут. – Послышался легкий смех. – Там тоже не все так просто… и не все так легко. Люди-то живут не очень богато.

– Уж во всяком случае намного лучше, чем у нас.

– Не уверена, что намного, и даже не уверена, что лучше.

Я услышал достаточно, и, так и не подсев к женщинам, прошел мимо, сделав вид, что не имел никаких намерений познакомиться с ними. Однако отступать было поздно: в конце линии лежаков не было подъема наверх, и мне пришлось расположиться на лежаке. На душе стало против воли особенно тяжело, и самая странность заключалась в том, что я еще сам не понимал, что именно так угнетало меня. Темное море будто совсем взбесилось и теперь особенно рьяно и быстро билось о рваный и острый берег, словно ругаясь и с ним, и с нами. На лазурном небе быстро пробегали слоистые облака, то заволакивая на несколько минут золотистый шар солнца, то открывая его.

Наконец, мысли, бывшие много минут как эти всплески и брызги, разрозненные и разбитые, собрались воедино: Катя! Девушку звали, как и ее. Она была такой же темноволосой, высокой и стройной, как она. И она была такой же патриоткой. Что это было: судьба или рок – что толкали меня в бездну противоречий и неразрешимых споров с самим собой? Будто кто-то сверху бил меня лбом о скалистую стену, пока до меня не дойдет какая-то важная, жизнеобразующая мысль, пока я не прозрею, пока не пробужусь от тяжкого сна, сковавшего меня посредством хлопот, рабочих задач, лени, усталости, выпивки, бессмысленных и отупляющих посиделок с друзьями и не менее бессмысленных свиданий с женщинами, которые были неспособны составить мое счастье и счастье которых был неспособен составить я.

В то самое мгновение мне показалось, что мысль, та самая мысль, которую рок заставлял меня постичь, заключалась в том, чтобы не уступать и держаться подальше от таких людей, как моя муза, моя возвышенная и непогрешимая Катерина.

В любом случае, какой бы хорошенькой ни была эта новая знакомая, она не была и вполовину так же прекрасна, как моя Катя, а если последнюю я счел недостойной себя, то уж тем более и новую Катю нужно было отвергнуть сразу.

Занятый этими размышлениями и созерцанием беснующегося, словно пляшущего и бьющегося в смертельной схватке моря, я совсем не заметил, что Катя обиделась на подругу из-за ее потока насмешек, собрала вещи и ушла к бассейну. Впрочем, мне это было уже все равно. Плавать в бассейне не было ни малейшего желания, оттого я, как завороженный, следил за волнами, за гребенчатыми вихрями и раскатистыми ударами воды о камни, то и дело вытирая с лица прилетавшую пену. Отчего злая, соленая стихия так влекла меня, отчего притягивала взор, мне было невдомек.

В эти самые минуты и произошли события, о которых я упоминал прежде, события, изменившие всю мою последующую жизнь. Краем глаза я заметил, что возле Яны появился сын хозяина отеля, молодой турок с раскосыми хитрыми и, как мне показалось еще в первый же день, наглыми глазами. Из-за шума моря я не слышал, о чем они говорили, но что-то в выражении лица Яны заинтересовало меня: казалось, разговор у них выходил неприятным. Вдалеке на краю пляжа разместилась пожилая пара немцев, но им, казалось, не было никакого дела до русской женщины и молодого турка, если кто и мог проследить за тем, чтобы ее не обидели, то это был я – как бы она ни была неприятна мне.

Неужели юный работник так грубо навязывал свое обществе гостье отеля? Мог ли он забыться настолько? И действительно, только тут я понял, что это было самое вероятное объяснение их спора: Яна, пусть была старше Кати, а все же еще молода, пусть была полновата, особенно ее руки, все же она не была отталкивающей. Скорее наоборот, купальник открывал большой бюст, о каком ее худая подруга и мечтать не могла. Что еще нужно было молодому мужчине, решившему вовлечь женщину в сугубо краткосрочные отношения? Поставив себя на место турка, я наконец сообразил, почему из всех женщин он выделил и выследил именно Яну.

С улыбкой на лице я ждал, когда турок наконец поймет, что та не была ему рада и уйдет, обиженный отказом. Быть может, она не хотела отвечать ему взаимностью, потому что стеснялась меня, и если бы я не пришел на пляж, настроение ее было бы другим? А впрочем, так ли это было важно? Истины я все равно знать не мог. Но минуты тянулись, а турок не уходил, хотя лицо Яны становилось все темнее и злее. Я чувствовал, как в груди у меня что-то закипало от напряжения и странного волнения, я уже не мог лежать, я привстал и сел, свесив ноги на камни, точно готовясь к прыжку.

Вдруг турок встал и сделал вид, что отходит от Яны. Она же, успокоенная, вновь откинулась назад на лежаке. Тогда-то парень сел на корточки и принялся массажировать ей плечи. И хотя я не услышал крики Яны из-за шума волн, нетрудно было догадаться, что она кричала. Она принялась отбиваться от назойливого ухажера, а он в ответ только нагло усмехался. И вот уже через несколько мгновений, сам не поняв, как так вышло, я оказался между Яной и турком. Он пятился назад, а я, никогда не бывший ни спортсменом, ни силачом, грубо толкал его, пока не довел наглеца до ступеней, по которым он взлетел вверх, быстро скрывшись из виду.

Вернувшись назад к Яне, я сел на соседний с ней лежак. Руки и ноги мои дрожали от ярости, как дрожал и голос. Чувствовалась, что она была настолько уязвлена и смущена произошедшим, что хотела провалиться сквозь землю, но не видеть ни меня, ни кого бы то ни было. Существовали ли в целом свете слова, которые могли бы упразднить то страшное смущение, что возникло между нами? Я должен был найти их.

Тем более, что теперь, после того, как я случайно и совершенно против собственной воли спас ее от столь неприятных приставаний турка, Яна вдруг открылась мне с другой стороны: это была не сильная женщина, хамка, которая не нуждалась в защите, нет, в действительности она была столь же беспомощной и хрупкой, как и любая другая представительница прекрасного пола, а может быть, и даже больше их, ведь она была счастливой обладательницей женственных форм и мягких изгибов тела, столь прелестно оголенных на курорте. Да, к изумлению своему, я больше не считал Яну уродливой, какой она виделась мне прежде, наоборот, я наконец разглядел, что и она была по-своему хорошенькой.

– Надо будет обязательно пожаловаться на этого мерзкого паренька. – Наконец заговорил я. – Надо же, какой хам.

– Да вообще!

– И отзыв отелю оставить соответствующий.

– О, будьте уверены, я все выскажу в отзыве, поставлю двойку или кол.

– И это сын хозяина отеля! Немыслимо!

– Совсем дурак!

Стоит ли говорить, что после случившегося я весь день не покидал ее; в моей странной натуре проснулась необходимость защищать Яну и следить, чтобы она не угодила ни в какие другие неприятные ситуации. Вместе мы провели весь день, еще более удивительным откровением которого для меня стал вечер, когда к нам присоединилась подруга Яны и я вдруг понял, что она стала даже раздражать меня своей правильностью, спокойствием и какой-то чопорностью. С острой на язычок Яной у меня оказалось намного больше общего. Быть может, не последнюю роль в том, как быстро и стремительно завязалась привязанность между нами, сыграло то обстоятельство, что Яна совершенно искренне восхищалась мной и моим решительным переездом в Европу. Так, вслед за столь двусмысленными событиями того утра, наступили потрясающие дни моего незабываемого морского отпуска.

Клянусь, ни за что бы не поверил я еще несколько дней назад, что женщина, которая обзывала меня прилюдно и которую – чего греха таить – про себя обзывал и я, безвозвратно затянет меня в свои сети, очарует, околдует и привяжет к себе.

Глава двенадцатая

Невероятными, неправдоподобными кажутся в жизни часы, дни, недели, когда человек, точно во власти тяжкого сна и липких тенет его, до последнего мгновения ничего не видит и ни о чем не подозревает, а меж тем, если поспрашивать среди своих знакомых, то обязательно найдется тот или та, кто признается, как однажды был жестоко обманут или обманута, как верил до смешного во все, что слышал, как ни на минуту не предчувствовал крушения всех своих надежд, замыслов, в конце концов, семейного благополучия.

Точно за такой завесой жил Парфен все те три месяца, ни о чем не подозревая. Более того, он копил деньги на совместные праздники, на день рождения Карины свозил ее, детей и еще двух друзей-соседей в очень неплохой рыбный ресторан на другом конце их маленького острова, где они душевно провели время. Жизнь их была непроста, но более-менее налаживалась, ставки Карины росли, как и ее клиентская база, и она даже купила подержанный автомобиль, на котором совершала поездки к богатым русскоязычным дамам. Дети росли, Мира должна была пойти в школу, а Митя стал намного послушнее. Не было более необходимости собирать подержанные вещи для детей или самих себя: Карина справлялась, заранее скупая вещи на вырост на распродажах. Пусть это была совсем не та европейская мечта о роскоши и сытости, жизни на пособия, о которой они помышляли когда-то, но все же эта жизнь была почти так же хороша, как их жизнь в Киеве или Донецке.

Оттого-то даже сегодня, сию минуту, когда Карина внезапно вернулась от клиентки намного раньше, пришла к гостиную, где Парфен работал и одновременно следил за детьми, играющими на балконе, он не предвидел в ее появлении ничего дурного и зловещего. Он даже не повернул голову в ее сторону, только спокойно спросил, не отрываясь от экрана ноутбука:

– Ты что-то забыла?

– Нет.

– Клиентка перенесла встречу?

Послышался глубокий вздох, а затем Карина вновь покачала головой:

– Нет.

Но он не видел, как лукаво улыбалась жена, потому что по-прежнему не глядел на нее. Как он ей доверял! Как ни на минуту не мог заподозрить ее в предательстве!

– Парфен, нам надо поговорить.

Наконец он оторвал глаза от экрана и поглядел на нее, добродушно улыбаясь.

– Что случилось, любимая?

Любимая, с горечью подумала Карина! Несмотря на ее многочисленные упреки, несмотря на то, что она с самого начала не скрывала того обстоятельства, что считает мужа неудачником, он по-прежнему заискивал перед ней, как будто всерьез полагал, что их отношения, их брак можно было спасти, и что все те невзгоды, что они пережили вместе, все те ссоры, через которые прошли, лишь укрепили их союз.

– Парфен, нам необходимо… расстаться!

С какой быстротой сползла благодушная улыбка с еще такого молодого и свежего лица Парфена и как мгновенно страшный испуг застил его ставшие столь большими глаза!

– Что… ты имеешь в виду?

– Я подаю на развод и переезжаю.

– Куда? А как же дети? Ты что… бросаешь нас?

Карина качнула белокурой головой.

– Нет. – Сказала она как можно мягче. – Нет, Парфен, дети останутся со мной. Я ведь мать.

– Но… почему? Вернее: зачем? Зачем тебе переезжать? Разве у нас не чудесная квартира с видом на море? И места всем хватает!

– Дело не в квартире…

И действительно, Парфен говорил так, будто жена хотела сменить место жительства, а не человека, с которым жила; эта недогадливость, вероятно, была вызвана в нем желанием защитить самого себя от чудовищного потрясения, каким стало известие о разводе.

– Неужели… Неужели ты ни о чем не подозревал? Неужели не видел? Я не верю…

– Не подозревал о чем? Что не видел? Да о чем ты говоришь… не томи…

Парфен наконец встал из-за стола и сделал несколько шагов навстречу жене. Он попытался обнять ее, но Карина предупредила его.

– Не надо. Будет только хуже. Для тебя.

– Что? Что случилось? Зачем развод?

– Да ведь я ухожу к другому!

– Что…

– Уже три месяца изменяю тебе с ним, а ты, оказывается, ни о чем не подозреваешь! Ну это надо же!

Она возмущалась так, как будто действительно не она, а Парфен был виноват в том, что сразу не раскусил ее, не распознал обман. Будто горькая необходимость расстаться объяснялась его недогадливостью и легковерностью, а не ее корыстолюбием и вероломством.

– Какой же ты все-таки!

– Врешь! Врешь! Не верю! Нет никого!

– Есть.

– Тогда кто он? Скажи? Это что, тот сосед со второго этажа?

– Да какой сосед… какой… Ох! Ты его не знаешь. Это англичанин, друг одной из моих клиенток. Я приезжала к ней делать маникюр, а он частенько бывал у нее в гостях. Он пригласил меня прогуляться, попить кофе… Все так и закрутилось.

– И ты… любишь его?

Карина не умела врать столь откровенно и к вопросу этому была почему-то не готова, потому голос ее дрогнул, когда она не сразу ответила:

– Конечно. Конечно, люблю. Поэтому и развожусь. Он сделал мне предложение.

– Предложение! И это при живом-то муже!

Парфен более не мог смотреть на Карину, на ее красивое самодовольное лицо, не мог видеть, как светились ее глаза, потому теперь он взволнованно ходил по комнате, говоря невпопад и все не то, что нужно было, а что нужно было говорить, он не знал.

– Да ведь я сама сказала, что не уйду от тебя, пока он не сделает предложение… Я же не дура какая-нибудь.

– Ты как будто ждешь, что я похвалю тебя за твою расчетливость. – В голосе Парфена послышалась злая насмешка.

Карина не ответила, лишь подняла и опустила брови, давая понять ему, что по большому счету ей уже было все равно.

– А что ты хотел? Наш брак трещал по швам… Мне нужен мужчина, который сможет обеспечить и меня, и моих детей. Не могу же я до старости пилить ногти и чесать пятки мерзким толстосумкам! Я тоже хочу жить и ни в чем не нуждаться! Хочу путешествовать, жить в роскоши, как они…

– Так вот она истинная причина твоего коварства! И ты, стало быть, не любишь меня совсем? И того несчастного тоже?

Ей хотелось соврать, она была уверена, что сможет, но в этот самый миг, миг, когда Парфен поднял глаза и наконец пробуравил ее взглядом, она застыла, пораженная каким-то особенно сильным чувством. Должно быть, лицо ее стало совсем жалким в этот миг, и боль от предстоящего расставания отобразилась на нем, потому что выражение лица Парфена также изменилось. Он смотрел на нее не с негодованием и злостью, а со странной жалостью, как будто знал наперед, что она будет страдать не менее его самого.

– Это уже не важно. – Наконец произнесла Карина. – Я свое решение не переменю.

– И ты оставишь меня совсем одного? Только утром я проснулся женатым человеком с двумя прекрасными детьми, а сейчас я, получается, разведен, одинок, лишаюсь детей, живу в квартире, которая слишком велика для меня и которую я один не смогу оплачивать. Ну что же, ведь я мужчина: мужчинам не нужны чувства, у нас сердца изо льда! Так, Карина?

– Нет, ну что ты! Ну что ты! Я оплачу квартиру еще на месяц вперед, чтобы тебе было, на что жить и на что искать другое жилье!

– Я сказал тебе это не потому, что жду от тебя денег.

– Тогда что же? Что ты ждешь от меня? Неужели еще надеешься, что я передумаю? Да разве ты простил бы измену?

Внезапно Парфен не ответил, взревел:

– Я… не знаю, чего жду!

И действительно, как мог он надеяться на то, что она передумает? Разве не разрушила она все, что они вместе столько лет строили? Разве мог он простить и принять ее обратно? Разве мог прикасаться к ней после столь хладнокровного и расчетливого предательства? Тогда почему спорил с ней, почему давил на жалость, почему взывал к ее чувствам к нему? Но ведь… были еще дети, дети! Взгляд Парфена устремился на балкон, где Мира вдруг ударила кулаком Митю, отобрала игрушку, и он заплакал. Парфен прикрыл глаза, вид детей был больнее всего для него, он не мог поверить, не мог представить себе, что его сын и дочь, с которыми он не расставался ни на миг после переезда в Испанию, потому что именно он сидел с ними круглые сутки, могли навсегда исчезнуть из его квартиры и из его жизни.

– Уходи. Но оставь мне детей. Ты не настолько жестока, чтобы забрать их.

Он говорил, отвернувшись от Карины и не раскрывая веки. Каждое слово давалось ему с большим трудом, через судорогу в горле.

– Да как же… ведь я мать! Я люблю их!

– Я люблю их больше.

– Ты этого знать не можешь.

– Так не честно: не я развожусь с тобой, не я рушу наш брак!

– Да, не честно. Да, подло. Но по-другому не выйдет. Я мать, я не оставлю их, а если бы и хотела… не смогла бы… Ведь ты так мало зарабатываешь, тебе не прокормить их.

– Я найду другую подработку, я справлюсь, ради них…

– Нет, нет, и не проси! Никогда!

– Прошу! Умоляю!

Сцена, которой не было конца, затянулась бы на неприлично долгий срок, не позвони вдруг кто-то в домофон. Карина поспешно ответила на английском. Стало ясно, что это был он: разлучник. Он как будто опасался, что Парфен что-то сделает с ней, потому не выдержал и позвонил в домофон. Появление этого страшного существа, этого чудовища внизу, в их доме добило Парфена; лишенный воли и всяких чувств, он обессилел и просто заперся к ванной, пока Карина выносила чемоданы с вещами и отдавала напуганных детей в руки своего любовника.

Парфен был уверен, что, лишь только жена покинет его, лишь только он увидит пустую квартиру и раскиданные на полу пакеты, как всякое желание жить иссякнет в нем и он наложит на себя руки. Он оставил родную землю, родной край, прервал всякую связь с родителями, друзьями, братьями и сестрами, положив для себя, что любовь к Карине и детям стоила подобного болезненного и жестокого шага, потому что его маленькая семья была превыше всего, что было в целом свете, а теперь он был лишен этой высшей цели, этого великого и единственного счастья, что оставалось в жизни.

Белая дверь ванной, как и белая известка стен медленно сливалась перед уставшими от напряжения глазами, обращаясь в убийственную пустоту. Пустоту, равносильную смерти.

Тот, кто представлялся воображению Парфена, преисполненному самобичевания и самоуничижения, не иначе как крепким молодым англичанином с толстым кошельком и не менее толстой мускулатурой, недалеким и несчастливым в любви, раз соглашался взять в жены иностранку с двумя детьми и незаконченным высшим – был полной противоположностью. Если бы Парфен знал об этом, то, быть может, не постеснялся бы выйти из ванной комнаты, чтобы взглянуть в глаза мерзавцу, не только разбившему его семью, но и отобравшему у него всякое желание жить.

Да, Карина собиралась выйти замуж за английского военного в отставке. Человек этот был невысок, полон, на одну половину головы облысел, на другую поседел, а главное, был вдвое старше своей невесты. Его вполне устраивало то, как с ошибками изъяснялась на его родном языке неудавшаяся учительница английского, не выдержавшая в свое время одну из сессий, коль скоро она была молода, спортивна и хороша собой, и даже дети ее не были для него обузой: в его довольно просторной вилле хватит места на всех.

На его внушительную пенсию можно было прожить безбедно вчетвером, но и это было далеко не все: Джон Читер торговал на фондовой бирже и имел постоянный дополнительный заработок. Однажды акции одной из сотен мелких компаний, в которые он вложился, резко поползли вверх, тогда-то Джон и смог купить собственную виллу с бассейном, небольшим садом, видом на океан на юге и горы – на севере.

Любила ли его Карина? Вернее спросить: могла ли, была ли способна она полюбить человека вдвое старше себя, не отличавшегося ни красотой, ни свежестью, какую может иметь одна молодость, ни необыкновенным обаянием, способным искупить все перечисленные выше недостатки? И действительно: что могло вознести седовласого и Джона с толстым, трясущимся при любом смешке животом над не успевшим утратить привлекательность Парфеном, отцом ее детей, спутником ее жизни в годы покоя и в годы невзгод? Не будем лукавить перед читателем: ничего. Ничего не могло сподвигнуть молодую женщину на любовь к английскому военному. Ничего, кроме уровня его доходов.

Будьте уверены: в уме Карины гнездилась сотня оправданий своему предательству. Прежде всего, она должна была думать о детях и их будущем – в самом деле, не могли же они расти голодранцами, как обыкновенные испанские дети, лишенные всякого будущего, кроме слабых школ и не менее слабых вузов, а затем жить от работы до пособия по безработице, от звонка до звонка и вечернего курения марихуаны на скалах в уединении величественного и грозного океана? Разве не должна она была мечтать об английской спецшколе для Миры и Мити, которая станет путевкой в лучшие колледжи Англии?

А там, кто знает, она овдовеет, и тогда сможет покинуть проклятый остров, с которым связаны не самые приятные воспоминания о работе на богатых русских дам. Да, расчет пережить мужа и пожить в свое удовольствие был силен в ней, оттого она как кошка ластилась к нему и до свадьбы, а после свадьбы того сильнее, дабы он ни на миг не усомнился в ее преданности ему.

Право, мужчины что дети: разве в былые времена поверил бы Читер в искренность молодой иностранки с двумя детьми, если бы она охмурила его друга? Разумеется, нет! Однако ж, когда речь шла о нем самом, когда он сам позволил повесить себе хомут любви на толстую морщинистую шею, Джон отчего-то не сомневался в порядочности дамы сердца. И действительно, ведь других пенсионеров, обыкновенных спивающихся ворчунов, любить было не за что, а его – не просто любить, боготворить было можно и нужно за массу достоинств, в несомненное существование которых он искренне верил.

Карина терпела нового мужа, как терпят соседа, друга, сослуживца – за неимением возможности сменить место жительства или работы. Более того, ей быстро удалось убаюкать совесть и забыть и Парфена, и Диму, забыть прежнюю жизнь даже на острове, не то, что в родной стране.

Изредка только, обычно под ночь, когда звездная крошка, таинственная и негасимая, мерцала на покрывале небосвода тьмой самоцветов, переливов, бликов и отзвуков, незваные и неожиданные воспоминания, как сорняки, прораставшие из ниоткуда, без всякой подоплеки и причины, бередили душу. Это случалось тогда, когда, уложив детей спать, она присоединялась к Джону и пила шампанское на просторном балконе, закутавшись в теплый и мягкий плед.

Вдруг неожиданно представлялся Карине летний зной, оводы, мухи, слепни, и путь от деревни прабабушки до речки, в глазах отчего-то стоял из всей живности, из всех цветов – узорчатый рисунок изъеденных гусеницами лопухов, больших, едва державшихся на тонких черенках и прожилках. Они с подружками срывали эти листья и представляли себе, что это кружево их опахал, или фата, или причудливый веер в их будущей роскошной жизни. Лето в деревне! Самое чудесное, самое счастливое, невозвратимое время, не забыть его никогда, и даже часы скуки, когда не ведаешь, к какому делу приложиться и чем занять себя – все стиралось, все забывалось. Да, это, пожалуй, было самым болезненным воспоминанием Карины, и каждый блик, каждая давно забытая, похороненная в закромах души мелочь, возвращались постепенно к ней. Но зачем? Разве она просила о том?

Каждый такой отсвет, как удар, как хлесткая пощечина, как немой укор, дескать, была когда-то в ней такая чистота, такая невинность, и она бы никогда не лишилась ее, если бы мысленно держалась за все свои летние детские месяцы, проведенные в деревне. Но она предала их, променяла на английский завтрак, испанскую речь за окном, вид угрюмого океана и голых, покрытых мхом скал. Что за сила была заключена в детском лете в деревне, что это был за оберег, что столько лет стерег ее невинность, и как так вышло, что она все же утратила его, будто выкинула в пучину разъяренных волн?

Почему так дороги были детские воспоминания о деревенском лете, что в них было заключено, какое колдовство? Она с трепетом и нежностью просматривала в уме каждую такую вспышку, вдруг озарявшую, как кинопленку, страницы памяти. Отчего? Она ценила деревню не за удобства (их совсем там не было), не за роскошь или уют: дом прабабушки покосился, не имел внутри ничего, кроме самого скромного крестьянского убранства, портретов Сталина, Ленина и, как это ни странно, божницы с древними выцветшими иконами, передаваемыми, быть может сотню лет – из поколения в поколения. Как бы плохо Карина не жила после – всяко лучше жила, чем тогда, в деревне, когда нужно было бегать на задний двор в деревянный туалет по нескольку раз на день.

Так почему же ни одно мгновение после не могло перевесить те счастливые летние дни? О, она знала ответ! Потому что это были дни детства, и они были сами по себе бесценны и невозобновимы. Тогда они были беспечны и полны надежд о будущем, которое все рисовалось им окутанным сказочным туманом, теперь же всякое достижение вызывало в ней лишь самодовольную ухмылку, пределом было – удовлетворение, но никогда не – счастье, не радость, и уж точно не было никаких надежд на то, что будет лучше, что счастья будет больше и что она когда-нибудь будет пьянеть от восторга. Все было позади, все было пережито, вагон с негасимым неподдельным восторгом отцеплен и давно оставлен на станции «Детство», а дороги к нему затерялись, стерлись, заросли бурьяном.

Теперь, кажется, Карина была способна на любой поступок, и не существовало грани, что могла бы остановить ее. Не было чистоты. Не было невинности.

Льстивая, расчетливая, холодная, честолюбивая – вот и все, что она могла сказать о себе сейчас. А затем внезапно другие воспоминания вновь давили на больную мозоль, напоминая о том, что у нее еще оставалась душа и, быть может, даже чистота, хотя отчасти, какими-то неизведанными путями сохраненная в ней.

Вспоминался ей непременно один день зимой, когда заснеженные поля непроходимы, а березовые рощи, сосновые леса и ельники – тем более. Морозно, свежо, колет кожу щек, отчего они необыкновенно румяны, и пар идет из ноздрей, а еще гуще – пар, когда кто-то из них обмолвится полусловом. Говорить тяжело, колко, болезненно для горла, оттого все чаще они обмениваются взглядами и жестами. Вот они катятся по бескрайнему полю, лыжи с необычайной легкостью скользят по колее, уже давно не холодно, даже немного жарко и весело, и солнце, словно вместе с ними, улыбается, счастливое, заливистое, не затемненное ни единой паутиной облаков. Как торжественно блестит в ярких лучах небесного светила снежный покров, как переливается он изумрудами, яхонтами, рубинами, малахитом, сапфирами, бриллиантами – кажется: протяни руку и ухватишь горсть природных богатств.

Подумать только: Дима едва уговорил Карину в тот день пойти с ним в лес кататься на лыжах, а если бы не уговорил, быть может, никогда они б не начали встречаться. Это было одно из их первых свиданий.

В лесу их ждет еще больше открытий. Вот они скатываются с небольшой горки, и Карина, к собственному изумлению, не падает, а удерживается на ходу. От пережитых острых ощущений она безудержно смеется, с ней смеется и Дима. Тени от деревьев и солнечные лучи столь затейливо переплетаются меж крон, среди белых насыпей, что ощущение сказки не покидает Карину. Или, быть может, это не лес, не дивная красота его, а сотни раз просмотренные советские сказки, особенно – «Морозко» – так отпечатались в памяти, что любое проникновение в зимний лес неминуемо влечет за собой предвкушение чудес? Все кажется, вот за поворотом, вот за изгибом лыжни, за той раскидистой сосной, будет непременно чудо, сокрытое пока от тебя невидимой пеленой. И это уединение, и необыкновенная тишина, не нарушаемая ни пением птиц, ни гулом машин, ни людским говором! Неповторимый, незабвенный миг – день ее юности, ах, зачем бередишь ты ни откуда вдруг взявшиеся раны, зачем обрушиваешься на Карину именно тогда, когда она уже всего добилась?

– Будь уверена. – Говорит себе под нос Карина, когда Джон уходит за новой бутылкой спиртного. – Скоро и эти блики навсегда растворятся в звездной мгле.

Жизнь не могла быть сказкой, она не могла пророчить чудеса, как не мог пророчить их восхитительный зимний день в тенистом лесу, как не могла обещать их эта свежая ночь. Жизнь была – невыразимая боль, рваные раны, осколочные ранения, оторванные конечности и головы, вывернутые суставы, разбитые колени, размозжённые в мясо лица, погибшие дети, старики, женщины, мирные. Жизнь была – кровь. Изнанка людей – кровь. Конечный исход для всех – кровь. И если какой-то недотепа посмел совершить ту же ошибку, что совершили миллионы людей до него, поверив, что кто-то на земле жил в сказке и счастье, то его ждало то же горькое разочарование, что однажды испытала и Карина.

И в подтверждение последней мысли ее рука потянулась за новым бокалом шампанского, что было так легко, когда новый муж, благодушный и старый, почти не ограничивал себя в выпитом на ночь. В сумеречном мерцании звезд Карина впервые заметила, каким ястребиным кажется нос ее старого Джона, что было так странно и так неуместно, ведь она знала, что он не мог хранить от нее скверных тайн или дурных помыслов, потому что был добряком, милым, непривлекательным, отталкивающим даже… но человеком, которого злые наклонности обошли стороной. Так она полагала, нанизывая нескончаемые заблуждения, как бусины, одно за другим на нить своего мировоззрения.

Каждый божий день яростное солнце сперва осторожно, словно проверяя тебя, струилось косо в квартиру сквозь высокие стекла стен балкона, и на душе становилось легко и радостно. Так начинался новый день – со странной надеждой, что сегодня все будет иначе, что сегодня не будет привычного однообразия, раскаленного светила, слепящего и разогревающего жилище как на жаровне целый день, причем с особенным рвением после обеда, когда от духоты плавятся мысли. Однако вскоре неизменная погода острова заставляла забывать о пережитом утром: все повторялось вновь, безо всякой новизны, как по заученному в учебнике, как на заезженной пластинке.

Кто-то будто насмехался над Парфеном, бесконечно пытая его. Пот струился со лба, между лопаток, пот пропитывал футболку, но он продолжал работать, выполняя условия того самого контракта, оплаты по которому хватит лишь на продление аренды квартиры. Что он забыл на этом далеком острове, зачем приехал сюда? Влекомый когда-то Кариной, он посмел поверить, что теплый океан и вечное лето были верхом его мечтаний, а теперь, когда Парфен остался совсем один, без жены и детей, он наконец прозрел, он убедился, что все было тлен.

Здесь счастливо жили лишь обеспеченные европейские и русские пенсионеры, доживающие свои дни, спасающиеся от инсультов, инфарктов и их последствий – да и те ходили с натянутыми улыбками, словно каждый день им необходимо было опровергать собственные сомнения в правильности своего жизненного выбора. Молодые же семьи либо так боролись за кусок хлеба, что не успевали подумать о том, что они забыли в этом захолустье, либо наслаждались океаном и теплом, внутренне понимая, что не задержатся на острове надолго: подрастут дети – встанет вопрос о школе, и они вернутся домой.

О, временами Парфену казалось, что он ненавидит самый остров и все, что его наполняет. Ненавидит жителей острова, праздных испанцев, чьи предки однажды уничтожили все коренные народы этой райской земли, испанцев, что стали наркоманами и тунеядцами. Ненавидит самодовольных англичан англичан – за то, что они успешно властвовали в мире вот уже сотни лет, и здесь на острове такое положение дел особенно проявлялось, ненавидит каким-то образом приблизившихся к ним русских за их богатства и расточительство.

Решение Парфен принял почти сразу, и теперь с вожделением ожидал дня, на который у него был куплен билет в один конец. Да, он вернется на Украину: а как еще? Вот только куда поехать? С Зоей Васильевной Карина прекратила всякие отношения, а с его родителями – прекратил отношения он сам. Вернется в Донецк – непременно встретит их, знакомые увидят, донесут, и тогда возникнут невыносимые подстроенные встречи, во время которых старики будут стыдить его, а он… будет извиняться, каяться, в глубине души не испытывая мук совести. Что-то большое и хрупкое однажды надломилось в Парфене, и он стал тем, кем был теперь – человеком без большой совести и тем более без большой души. Случилось ли это постепенно, начиная с мгновения, когда он не защитил Таню, когда смотрел на жуткие зрелища факельных шествий в Киеве и не считал это чем-то зазорным, когда видел погибших от обстрелов людей в Донецке, но не шел в ополчение, когда терпел бесконечные унижения со стороны жены или же единоразово, лишь только Карина ушла от него – он теперь не мог разобрать.

Если раньше Парфен был просто нерешительным увальнем, ведомым женой, то теперь в довершении всего он стал еще и просто увальнем, бесхребетным ничтожеством. Да, он катился вниз по наклонной жизни – этого нельзя было изменить, этого нельзя было поправить, потому что не было сил на борьбу. Борьба с собой – всегда самая сложная.

Оставался лишь вопрос работы: чем он будет заниматься? В какой город поедет в поисках новой работы? Ему ведь и на Родине нужно будет думать о жилье!

И вот сегодня наконец на глаза ему попалось сообщение одного старого знакомого по институту: он писал про контракты, про высокие зарплаты. Звучало крайне заманчиво, но совершенно смутно, непонятно, что за работа, и почему требований к соискателям почти не было. Парфен написал товарищу и с нетерпением ждал его ответа.

Вдруг совершенно неожиданно размышления Парфена, сколь бы безжизненными и полными затаенной горечи они ни были, прервал звонок в дверь. Распахнув дверь, он с удивлением обнаружил перед собой Карину, только не свою старую Карину, а какую-то новую, свежую, интересную.

Она стала еще более спортивной, будто новое замужество высвободило для нее столь много времени, что она с самого утра пропадала в спортзале. Постригла волосы и покрасила, наверное, так, как она давно мечтала – в несколько тонов, плавно перетекающих один в другой. Только лицо ее от излишней худобы и загара, казалось, постарело, покрылось ненужными сухими морщинами, да глаза пучились под насильно поднятыми бровями, придавая ей выражение глупое и недалекое, и Парфен не мог понять: бывшая жена отупела за несколько недель в разлуке с ним или все же за несколько последних лет на острове? Быть может, он и сам отупел вместе с ней, только не понял этого, не заметил за собой?

– Зачем приехала? Вы поссорились?

– Нет. – Карина удивилась вопросу Парфена, как будто ее уход от него был вопросом решенным, а стало быть, и спрашивать ее про нового супруга было глупо. – Я оставила несколько своих теплых кофт здесь. – Хочу забрать. Вот и все. Не возражаешь?

Тут только до Парфена дошло, что он угрожающе закрывал собой вход в квартиру, и он сделал шаг назад, пропуская бывшую вовнутрь. «Если она приехала за таким старьем, стало быть, дела у них не ахти!» – Зачем-то подумал Парфен. «Да какой там? Вон как разрядилась, какое дорогое летнее платье, какие каблуки! Прическа! Нет, это все напрасные надежды, вот что это. А впрочем, не все ли теперь равно…» И действительно, ему было не до Карины, не до того, счастлива она или нет, ведь он за миг до ее появления уже принял новое предложение по работе и теперь не мог дождаться, когда же прибудет в Киев.

– Что же ты, про детей не спрашиваешь? – Спросила беззаботно Карина, когда уже выходила из квартиры.

– Судя по твоему цветущему виду, у них все хорошо.

– А они, между прочим, по тебе очень скучают.

Полные губы Парфена скривились по-бабьи.

– Как будто это я виноват в нашем расставании. Чего тебе не хватало? Ведь все у нас было: крыша над головой, еда, одежда, в кафе ездили, даже машину тебе прикупили…

– Ни угла, ни двора, даже машина старая…

– Зато у детей был родной отец. Не для того ли ты меня сюда увлекла, заставила меня отречься от собственных родителей, бросить дом, близких… А сама, небось, думала: приеду, поменяю мужа на богатого старика-англичанина.

– Нет! Я полагала, что европейцы не окажутся такими скупущими и обеспечат нас жильем и пособиями, а они просто предоставили нас самим себе…

– Ну конечно, тебе ведь все должны! Европейцы, мужики…

– Должны! Потому что нас лишили родной страны, она разодрана на части.

– И потому, что ты сердишься на тех, кто пришел в наш край убивать детей и женщин у нас на глазах, ты решила выйти замуж за англичанина! Не они ли сподвигли ВСУ уничтожать мирное население Донбасса?

– Мой муж ни при чем! Он давно на пенсии.

– А если бы не был? Он – военный. Его язык отдавал бы хладнокровные приказы убивать наших сородичей. Скажи мне, что убеждена в том, что я клевещу на него и вообще всех англосаксов. Скажи, что они не уничтожали целые поселения мирных и безобидных африканцев, индейцев, индусов, китайцев, захватывая их земли. Ну, скажи же! Не можешь! Вот! Те женщины, те дети, что умерли у тебя на глазах… их кровь была бы на руках твоего благоверного.

Глаза Карины, легкомысленные, самодовольные, помутнели, их заволокло темной пеленой, и взгляд ее не выражал теперь ничего, ни единого оттенка чувств. Вдруг послышался ее голос, не любезный и насмешливый, как прежде, а жесткий, колючий, и Парфен почувствовал – наконец настоящий, искренний:

– Их больше нет. Их не вернуть. А мы – есть. Мы еще… не стали перегноем земли. Стало быть, я должна заботиться о своих детях. Чтобы им что-то досталось в жизни, чтобы им было легче, чем было мне. Прости, но мне пора. Я спешу. Пока!

– Прощай!

Услышав последнее слово, Карина обернулась уже на лестничной площадке и бросила странный, как будто раненый взгляд на бывшего мужа. Что значило это едкое слово, столь мимолетно брошенное Парфеном? Неужто он был не так прост, как она думала все эти годы?

Вне всякого сомнения, она, занятая мыслями о собственном благе и благе детей, никогда бы не догадалась, на что подписался Парфен, куда он улетал и в какое рабство он добровольно отдавал себя. А если бы догадалась, разве смогла бы остановить, смогла предотвратить его падение в бездну, в которую сама же столь легкомысленно толкнула его однажды?

Война была в замороженном состоянии, между Донбассом и Киевом существовали хлипкие минские соглашение, стало быть, он вполне мог подписать контракт с украинской армией – так по недальновидности своей рассуждал Парфен. Пусть это шло вразрез со всем, во что он верил до четырнадцатого года, пусть это означало быть по ту сторону баррикад – все одно настоящей войны уже не будет – и украинцы, и люди Донбасса наелись ею досыта.

Зато служба по контракту в ВСУ сулила множество благ: он заработает хорошие деньги не за участие в войне, а всего лишь за то, что пройдет обучение, которое, по слухам, будет проходить под руководством американцев. В этом был толк: он сможет насолить жене не только высоким уровнем дохода, но и тем, что заработает на собственное жилье, встанет на ноги, а там уже и женщины подтянутся. Карина, вероятнее всего, однажды опомнится, поймет, какого мужчину потеряла, и тогда-то с каким превеликим презрением и необыкновенной холодностью он ответит ей, что его сердце уже принадлежит другой – моложе и красивее ее! Сколь упоителен будет плод мести, вызревавший столько лет!

В два часа ночи ВСУ опять обстреляли из минометов один из пропускных пунктов на границе с ДНР, на этот раз это был пункт, где служил Семен Владимирович. Всю ночь и утро он вместе с товарищами оказывал первую помощь тем, кому еще можно было ее оказать, а затем помогал загружать раненых в кареты скорой помощи. Подсчитывали погибших, прежде чем их увозили в морг. Все это он выполнял с присущим Лопатину хладнокровием, как каждодневную работу, как обыкновенные, ничем не примечательные и не отличные от других хлопоты. Даже усталости, какую должен был бы ощущать ночью человек его возраста, оторванный ото сна, Лопатин, казалось, не ощущал.

Как вдруг среди погибших он увидел молодую женщину, невысокую, курносую, замужнюю, но еще бездетную. Она, казалось, спала, сидя на пассажирском кресле рядом с мужем – его удалось спасти. На лице не было следов от удара или ран, на теле не расползлись кровавые пятна. В морге разберутся, что же прикончило ее, говорили вокруг. А она, меж тем, отчего-то не выходила у Лопатина из головы: от того ли, что он видел на ее месте Настеньку с распластанным животом, представлял, как Матрена заснула на мертвой матери, чтобы не замерзнуть и чудом выжила, нашлась среди бескрайних полевых зарослей? Или, быть может, вид этой спящей красавицы всколыхнул в душе давно забытые воспоминания?

То, что Лопатин переживал здесь и сейчас, казалось предсмертной агонией, мукой перед близким и известным концом, но то, что он пережил в глубокой юности, когда он был так легкомыслен, так неопытен, было сокровенным, было только его…

…Молодой Семен попал в отдельный учебный батальон связи в середине 1979 года, и уже через полгода он попал на фронт – далекий, но самый настоящий. На территории Демократической Республики Афганистан начались военные действия, официальное правительство многократно обращалось в Советский Союз с просьбой ввести войска и оказать военную помощь, защитив правительство от радикалов. Длительные колебания и обсуждения увенчались наконец успехом – успехом для Афганистана. Советский Союз вступил в войну с террористами-талибами и опередил американцев, предотвратив их высадку. Почти сразу были освобождены из тюрем политические заключенные, содержавшиеся в первобытных условиях, под постоянными пытками. Одна из изощренных форм пыток была содержать заключенных по горло в холодной воде, что не позволяло им ни отдыхать, ни есть, ни спать.

После месяца обучений в лагере, где Лопатин впервые столкнулся с настоящим оружием и настоящими взрывами гранат и снарядов, где узнал, как пользоваться секретной связью, он отбыл в Афганистан.

Под Термезом в течение двух недель формировалась их дивизия. По тому, как было туго с питанием, становилось все яснее, насколько внезапной явилась эта война для Советской Армии.

Однако через две недели Лопатина распределили в артиллерийский полк, и вместе с другими бойцами перебросили на автобусе на аэродром, а оттуда самолетом – в Баграм. Стоял конец января, и если днем в горах было тепло от огненного солнца, то ночью на землю опускались настоящие заморозки. Спали в палатках, кто на чем мог, Лопатин не ложился – сидел на какой-то подложке, оберегавшей его от ледяной промозглой земли. Так сидя и спал.

Первое, что поразило их по прибытию в горы – это вечный треск, доносившийся откуда-то издалека. Оказалось, это было треск автоматов. На все вопросы бывалые люди отвечали:

– Это духи атакуют.

Юный Лопатин против воли испытал суеверный страх, впервые услышав такой ответ.

– Духи? Какие еще «духи»?

Оказалось, что «духами» называли душманцев, и суеверный страх в новобранцах быстро прошел. Однако на смену ему пришло другое: почти сразу все они, молодые, почти дети, безбородые, с большими от пережитого глазами, вдруг осознали, что детство невозвратимо покинуло их, и впереди их ждала самая взрослая, самая тяжелая и страшная жизнь. В другое время они влились бы в эту жизнь постепенно, со смехом, прибаутками, разочарованиями и открытиями, но не теперь. Сейчас нужно было вступить в нее мгновенно, словно провалившись резко под лед, окунувшись в морозной воде, прочувствовать миллионы тончайших иголок, впивающихся в кожу, и стерпеть, не заплакать, не пожалеть себя, не сдаться, а главное, не погибнуть.

Лопатин глядел на товарищей и не узнавал их; все они стали задумчивыми и уже не казались молодыми дурачками-балагурами, любителями шуток, танцев, песен и пахабных историй. Должно быть, и он для них был неузнаваем, и он переродился…

В первый же день, как они прибыли на место дислокации, Лопатин обратил внимание на то, что здесь было разбито восемь палаток, стояли гаубицы, артиллерия. Им велели строиться, и тогда их глазам предстали бородатые мужчины, по их мнению, дедушки, совсем старики, а старикам тем было по сорок лет! Это были таджикские партизаны, мгновенно переброшенные в Афганистан для того, чтобы пресечь высадку американских войск в эту страну. С задачей своей они справились: в те годы Штаты не смогли ввести войска для смены власти в стране, однако ж они не остались в долгу и продолжили помогать террористам своими излюбленными способами.

Эти дедушки плакали, вытирали слезы, глядя на молодых солдат, совсем детей, прибывших им на смену, а Лопатин с товарищами не понимал, что происходило, и почему такие здоровые крепкие мужчины-мусульмане роняли слезы. Старики обнимали вновь прибывших солдат и приговаривали:

– Эх, ребята, еще совсем дети, сами не понимаете, куда попали… Здесь каждый камень под ногой будет стрелять…

12 орудий были всегда наведены на танковую бригаду душманцев, и если бы они бросились в бой, по ним бы открыли огонь. Еще шесть орудий были направлены на тюрьму, выхваченную из-под власти террористов. По очереди стояли на посту, охраняли дорогу, это было, пожалуй, самое тяжелое занятие из всех – стоять по двенадцать часов без отдыха. Из всего обмундирования были только шинели и кирзовые сапоги, а от усталости, бывало, Лопатин с товарищами спал не просто на земле, а в снегу, забыв себя. Даже годы спустя Семен не мог понять: почему никто не болел тогда? Адреналин, молодость, жесточайшие условия, желание выжить любой ценой? Постоянно мерзли, плохо питались – но не болел никто.

Если днем холода опускались до минус десяти градусов, то днем приходила жара под тридцать, поднимались извечные песчаные бури, и вездесущая пыль проникала всюду – в еду, в рот, под одежду, в глаза, нос. За гигиеной особенно следили, потому что от одного расчесывания кожи боец заражался инфекцией, однако находились ленивые, которым приходилось часто давать по шее, чтобы они не запускали себя, раздевались и мылись вместе со всеми.

Варили картошку, черствую, перемерзшую, ели кильку – не было никакого разнообразия в еде. Через месяц пришла информация, что танковая бригада мятежников перешла на сторону правительства и Советов.

Однажды начались обсуждения дедовщины, кто-то из ребят постарше предложил ввести старые армейские порядке и здесь, на войне. Тогда Лопатин, красавец-спортсмен, борец и боксер, вышел из строя и смело заявил:

– Пусть выйдет сюда самый храбрый, и мы один-на-один решим этот вопрос. Побьет меня – сапоги буду лизать. А нет – не будет никакой дедовщины у нас!

О крутом нраве Лопатина и его тяжелом кулаке многие были уже наслышаны даже среди тех, кто впервые встретил его здесь на афганской земле. Никто из солдат не шелохнулся, не вышел их строя.

– Стало быть, никакой дедовщины у нас не будет! – Заключил он. Более этот вопрос никогда не поднимали.

В те дни Семен получил скопом несколько писем сразу: все они были от его товарищей, матери и, конечно же, Леночки. Она писала о том, как скучает, о том, что началась война и она переживает, потому что всякое может быть. Видимо, она уже предчувствовала, что Семен угодит на фронт, но пока не знала о том наверняка. Следом он прочел два других письма от товарищей: ах, если бы только никогда не читал, если бы их затеряли в горах, среди безмолвных пустошей или полей!

Двое друзей, сговорившись, написали ему, чтобы оболгать Леночку, выставить ее кокеткой в его глазах. Ей приписывали новые отношения сразу с двумя их друзьями, и Семен, хоть и повзрослевший, а в любовных делах еще совсем мальчишка, предпочел сразу же поверить, не размышляя и не задаваясь вопросом, зачем товарищи так торопились поставить его в известность о поведении Леночки. Он не увидел в их наговорах надуманности и обмана. Теперь письмо возлюбленной, трогательное и нежное, жгло кожу сквозь карман; оно казалось полным лжи и женского коварства. Ах, говорил он себе, разве не знал он, что Лена не сдержит слова? Не знал, сколь тяжело будет Лене с ее обаянием и жизнелюбием два года притворяться слепой и глухой, умершей для мира, для радостей молодых и беспечных юношей и дев?

Все это он знал еще до того, как отбыл служить. Так чему было изумляться и к чему таить обиду на девчонку, пусть и любимую, но легкомысленную и ветреную, теперь?

Нет, лучше было вовсе умереть, лечь под пулями, чем жить, зная, что все то героическое, что Семену предстояло совершить, будет совершено для нее одной, а ей будет это все равно. Глупо, конечно, но равнодушие Леночки, в которое Семен безвозвратно уверовал, казалось, обесценивало его ежедневный подвиг во имя Родины. Товарищи, конечно, не знали, сколь несвоевременны будут их письма и где настигнут они Семена. Если бы они знали заранее, то, быть может, рука бы дрогнула, и ложь не сорвалась бы столь легко с уст. И он ответил всем на письма – всем, кроме Лены.

Глава тринадцатая

Вертолет закручивался в горных воздушных потоках – об этой его особенности стало известно не так давно, и в конструкторских бюро модель еще не успели улучшить, утяжелить, чтобы она отвечала на все вызовы горной афганской войны. Стояли душные сухие летние дни, воздух был наполнен пыльным зноем, пыль проникала под одежду, в легкие, бронхи, даже, казалось, под кожу. Не верилось, что Мария Демидовна и Владимир Макарович, два уже совсем не молодых родителя, забрались в такую даль, в самые дебри сухой Средней Азии. Но они проделали опасный путь, который подходил почти к концу. Оставалось еще немного поднажать, потерпеть, и вскоре они увидят единственного сына, по злому року направленного на эту смертоносную войну.

Где-то вдали раздавался треск, назойливый, действующий на нервы, хотя Мария Демидовна еще не знала, что это был за треск и что он означал. Впереди, за лагерем, высились голые горы, напоминавшие скорее безжизненные пустоши, обледенелые скалы. Унылые пейзажи под гнетом раскаленного солнца казались инородными, чужеземными, и было странно на душе, что они, простые люди из Донбасса, попали сюда, в чуждый край, к чужим людям.

Владимир Макарович уходил куда-то, а затем вернулся, нашел жену, в задумчивости уставившейся на далекие зазубренные горные хребты.

– Ну что, обо всем договорился? – Спросила она требовательно.

Муж почесал длинные полуседые волосы и виновато опустил глаза.

– Никто не хочет разговаривать со мной. Там такая суета, спешка, всем не до меня.

– Как?! – Выдохнула Мария Демидовна. – Ты хоть на что-нибудь в этой жизни годен? Все нужно делать самой!

Она вырвала из его рук документы, сверкнула для пущей убедительности на него злыми глазами и сама пошла в штаб. Это была на редкость маленькая, но пробивная женщина, дорогу которой на родине не рискнула бы перейти ни одна собака; вот только в штабе об этой ее черте еще не ведали. Что же, все было впереди!

Очень скоро Марии Демидовне удалось устроить в штабе настоящий скандал. Гортань ее, словно созданная по образу трубы, издавала самые зычные звуки из всех, издаваемых человеком на земле, и вскоре она имела возможность использовать свой дар, чтобы подчинить своей воле военных.

– Что это за закон такой? Я впервые о нем слышу. – Пробовал было спорить по началу с ней командир.

– Есть, есть такой закон! Единственного сына не имеете права забирать на войну. Так было, между прочим, и в Великую Отечественную.

– Что там у вас за документы? Давайте сюда… Хм… Подписи как будто верные. Ну так что же вы теперь предлагаете? Связи с тем штабом у меня сейчас нет, отправить вашего сына сюда немедля я не могу.

Мария Демидовна не долго стояла в растерянности, оцепенение быстро прошло, а майору предстояло узнать, что Лопатина была женщиной, не созданной для возражений, во всяком случае, не для спокойного выслушивания и восприятия их.

– Товарищ командир, да надо будет, мы сами туда поедем в их часть, сами же его и привезем сюда.

Командир переглянулся с офицером, внимательно выслушивавшим Марию Демидовну, и они рассмеялись.

– Что? Что смешного?

– Женщина! Да ведь это вам не супы готовить. Здесь – война! Понимаете вы или нет? Бред какой-то… Кто сюда вообще гражданских пустил?

– Вы что, меня за дуру держите?

– Мы бронетехнику отправляем в ту часть, она вся как решето приезжает обратно. А иногда и не приезжает. Вам жить надоело? Идут военные действия, это вам не служба в армии с незаряженными автоматами. Здесь все – по-настоящему. Люди гибнут каждый день.

Мария Демидовна переглянулась с мужем, на бледном лице которого заходили желваки страха. Одну мать невозможно было ничем пронять: лицо ее отупело от раздражения и было не только спокойно, но даже как будто беззаботно.

– Так что делать-то? С кем вы нас туда направите? – Громогласный голос ее от раздражения стал лишь зычнее. – Я же от вас ничего не прошу, просто довезите нас в часть.

Командир вновь переглянулся с командиром и покачал головой, казалось, насмехаясь над тупоумием женщины, а она, заметив его взгляд, проглотила оскорбление – так ей все равно было на столь ничтожные препятствия на пути к единственному возлюбленному сыну своему.

– Завтра мы отправляем в часть бронетехнику со снарядами. Договаривайтесь с водителем, чтобы он подхватил вас.

Но разговор с водителем вышел коротким. На все просьбы Марии Демидовны он улыбался и подсмеивался, отшучиваясь.

– Что вы мне мозги-то крутите?! – Рассвирепела мать. – Ежели не повезете, так и скажите, до потрудитесь объяснить, почему?

– Почему? Женщина, я же вам сто раз сказал. Там – война! Не учения, не парады, это вам не шутки! Война, понимаете?

Владимир Макарович бледнел все больше и даже раз потянул жену несмело за рукав:

– Наверное, зря мы сюда приехали.

Мария Демидовна даже замахнулась на большого и высокого мужа маленьким кулачком от злости за несвоевременность его «добрых советов».

– Ишь ты! А еще брюки надел, мужик! Молчи, когда я разговариваю.

– Женщина, я вам в сто первый раз говорю, вас не повезу. Мужа вашего – еще ладно. Но вас – ни за что! Вы – женщина!

– Да я ведь не боюсь! Вы думаете, что боюсь? Глупости! Нисколечко! Ну, будьте другом, ведь там мой сын, единственный у меня… Но вы ведь знаете, какого это… сердце матери… Ну что мне, на колени перед вами встать?

– Нет, женщину не повезу, хоть стреляйте. Муж вас завтра чтоб в семь утра здесь как штык был.

– Ну хорошо! Завтра один поедешь! – Зло сверкнув глазами, приказала Мария Демидовна Владимиру Макаровичу.

Надо признаться, Лопатина и раньше была властной женщиной, короткой на расправу, однако она же умудрялась быть и гибкой, и мягкой, чтобы не отталкивать мужа, а чаще вертеть им так, как ей нужно было. Все это, однако, забылось, словно сорвалось, как чахлая листва срывается с дерева при крутом порыве свирепого ветра здесь, в месте ужасающей опасности, нависающей над каждым – зримым, почти осязаемым куполом, где не только сыну, но и им самим из-за каждого угла угрожала смерть.

Октябрь восемнадцатого года в Москве был слякотным и дождливым, и ненастные облака, сковывавшие небосвод, толстыми непроницаемым клубами волочились и волочились, то заслоняя одно другое, то отступая назад, позволяя новым и новым сизым комкам холодного пара заполонять собою свет. Казалось, им не было ни конца, ни края.

Бесконечные зеркала луж светились многоликими огнями домов, оживленных ресторанов, кофейных заведений, магазинов на любой вкус и цвет, лабораторий, медицинских и косметических центров, тренажерных залов, клубов изучения английского языка, наконец, уличных фонарей, утыкавших на каждом шагу парки и даже малолюдные скверы. Это был город, в котором нельзя было остаться в совершенном мраке и, следовательно, очутиться в сопряженной с ним опасности даже глубокой ночью.

Странное дело, даже теперь, когда рабочий день дворников давно подошел к концу, а время ночных гуляний, наоборот, подходило к середине, прогуливаясь по широким улицам и переулкам столицы за Садовым кольцом, я находил мостовые и дороги необыкновенно чистыми и ухоженными. Нигде не валялся мусор, не были отбиты бордюры, не бегали ни крысы, ни уподобившиеся им белки – как это было в Европе. Не видно было и вездесущих наркоманов, бомжей и прочих маргиналов, как не видно было и обыкновенных людей, стиснутых жестким капиталистическим укладом до такой степени, что им приходилось ютиться в палатках в центре города, по утрам мыться и подмываться в забегаловках, а затем идти на работу.

Было в этом что-то дикое, странным мне казалось то, что я раньше не замечал, как высокомерен был мой родной город, как чужды ему были боль и страдания людей во всем мире. Русские казались до того порядочными и строгими к себе и другим, что не позволяли ни себе, ни другим опускаться. Что они делали с теми, кто оступился, кто не выдержал капиталистического темпа? Неужто заклевывали сразу и забивали? Почему не позволяли слабым жить и существовать на улицах, мозолить более удачливым глаза? Почему? Почему?

Читатель, верно, решит, что я сошел с ума, раз додумался до подобного вопиюще лукавого замудрствования! Пусть не пугается: я лишь описал нелепую мысль, которая взбрела мне на ум, мысль, повторенную за одним моим знакомым из Берлина; я совершенно не верил в нее и проговорил ее сейчас с насмешкой. Да, в столичной жизни родной страны были несомненные преимущества, которых мне так не хватало в Европе, и оттого втройне горше было то, что она, как мне казалось, была захвачена всецело людьми недостойными.

Настроение мое стало «Солнечным дождем» Андрея Шарова, современного композитора: счастье так затейливо перемежалось с неведомой и неподвластной разуму тоской, тоской, не имевшей никакого объяснения.

Отпуск, проведенный в Турции, стал одним из самых горячих за последние годы: между мною и Яной вспыхнула страсть, мы не расставались ни на день, ни на час, ни на минуту, будто кто-то навсегда приклеил нас друг к другу. Она уже не казалась мне ни полной, ни несовершенной, даже неуклюжая родинка на лице внушала мне чувство обожания и исключительности моей возлюбленной. Мы условились, что она приедет ко мне в сентябре, а я к ней – в октябре. Пусть это были короткие поездки на два-три дня, но все же сколько жгучей страсти, сколько упоения было заключено в них!

Пусть Яна была далеко не безупречной, но, быть может, еще менее безупречным был сам я. Она при случае не упускала возможности хамить и даже порой оскорблять ни в чем не повинных людей: продавцов, уборщиков, дворников, официантов – таким же несусветным хамом был и я. Что же поделать? Избалованный маменькой сын, москвич, слишком молодой, чтобы вполне осознать, как недолговечна молодость, и как скоро и ее не останется для оправдания моих грехов и пороков! Зато с Яной я мог быть собой, мог не скрывать своей сущности, пусть с гнильцой, пусть с огрехами, я расслаблялся и жил так, как и должен был, учитывая мои природные наклонности. Не нужно было притворяться, что я ничем не отличался от милых, строгих, умных девушек, к которым в прежние годы меня так тянуло, не говоря уже… Чего таить? Не говоря о высшем воплощении совершенной человеческой души на земле, о той, чье имя не хотелось произносить – о Кате!..

Смешно было вспомнить, как я выдавливал из себя кого-то, кто был бы хотя отдаленно похож на Катино представление о прекрасном возлюбленном, о верном спутнике жизни. Нет, между нами всегда пролегала непреодолимая пропасть, и всякие мечты и воздыхания по Катерине таили в себе самообман и величайшую наивность.

Зато с Яной я мог честно говорить о том, что меня заботило: о политике, экономике, сущности власти, о моей ненависти к режиму, о моем презрении к родственникам и знакомым, выбравшим путь слепоты и глухоты. Она самым искренним образом разделяла все мои взгляды и мечтала перебраться в Европу, что, увы, было делом непростым. Гинеколог в поликлинике и частной клинике, она должна была бросить тот небольшой доход, что имела в Москве, чтобы заново получить европейское образование, потратив на это много лет, а затем начать работать – с нуля, с низших должностей.

Именно поэтому мы могли встречаться только изредка, когда ездили друг к другу. Я прибыл в Москву поздно ночью, остановился у родителей, решив не будить Яну. Но мне не спалось: и вот я бродил по столице, вдыхал запахи осени, сырой земли, луж, редких автомобилей, в основном такси. Рано утром я отправлюсь к Яне, чтобы провести с ней два незабываемых дня.

Так я думал. Неожиданно к вечеру замыслы мои претерпели большие изменения.

Не ведавший преград Урал, на котором Лопатин ехал в рейд, все ближе подступал к горе. Облупленная, с редкими кустами, со сходящими снегами, она закручивалась и как будто смещалась у основания, на западе ширящемся как огромный пирог. Комбат высчитывал координаты, Лопатин передавал данные артиллерии, не обращая внимание на привычный свист пуль над головой. Связист был первой и самой близкой целью для снайперов, но по сей день небеса хранили Семена и его комбата. Он только старался не высовываться, сильнее вжимал голову в плечи.

Первые два раза был недолет, затем перелет. Однако боевики были опытными, они ушли, спрятались за склонами горы с противоположной стороны, и теперь, чтобы достать и вычислить их, нужно было ехать в ущелье, само по себе представлявшее опасность.

Это был не первый рейд Лопатина. Он уже несколько раз участвовал в окружении полном уничтожении боевиков. Местное население первые месяцы страшно боялось советских бойцов и при их приближении к селу убегало в пещеры. Замполит объяснил тогда бойцам, что в селах Афганистана до сих пор уровень развития оставался на рубеже тринадцатого века. Это были темные люди, не знавшие ни образования, ни школ, ни медицины. Если города развивались и оживали: там учились в институтах не без поддержки Советского правительства юноши и девушки, появлялись первые специалисты, инженеры, медики – то в селах главенствовали не закон и не знание, а духовенство. Имамы, будучи сами темными, вместо того чтобы разъяснить населению, что Советская Армия пришла, чтобы защитить действующее правительство и людей от боевиков, внушали подопечным, наоборот, что она пришла незаконно, чтобы убивать и грабить.

Много позже даже до людей в селах дошли сведения о том, как все обстояло на самом деле, тогда они перестали пугаться и встречали советских солдат дружелюбно, с лепешками и чаем.

..Банду эту они искали две недели, спали на пыльной земле, и вот наконец ухватились за хвост врага, теперь никак нельзя было упустить ее. Поскольку достать из-за горы банду никак нельзя было, комбат вызвал реактивный самолет. Прилетев, летчик обработал гору с другой стороны так, что советские бойцы теперь могли рискнуть и пойти в окружение. Отряд разделился на две части и стал подниматься в гору, прочесывая каждый метр ее в поисках пещер и укрытий боевиков.

Вскоре отряд Авдеева затерялся, перестал выходить на связь. А затем Лопатин с товарищами увидел «духов». Встреча оказалась для последних неожиданной: уничтожив полностью отряд Авдеева, они не думали встретить здесь советских бойцов снова. Завязался бой, начался перекрестный огонь, над горами разнеслись яростные крики «Аллах Акбар» – последние слова боевиков. Позже нашли тела Авдеева и других товарищей – их не убили, «духи» из них сделали настоящее сито, насквозь изрешетив.

А еще позже, прочесав гору, отряд нашел пещеру, в которой жили и прятались террористы. Много любопытного было обнаружено в складах боевиков. Здесь располагались не только загоны для коз, но и ящики с оружием – исключительно американским. Однако удивительным было другое: запасы питания, консервы, сухое картофельное пюре фирмы Uncle Bens, и многое другое – американского производства. Спонсоры терроризма не только вооружали боевиков до зубов, но и полностью снабжали их питанием – лишь бы те раскачивали действующую власть и создавали предпосылки для ввода американских войск на афганские земли и создание там военных баз. Однако пока что у них ничего не выходило.

Субботним вечером мы гуляли по Манежной площади, забрели в Александровский сад, где гуляли под фонтаном из тройки коней, затем прошли мимо Манежа, каким-то странным образом очутились на другой стороне улицы, свернули в узкий переулок и пошли вдоль строгих домов с многочисленными колоннами и необычайно высокими потолками. Что это было: мое собственное наваждение или нить судьбы, что вела меня сквозь годы по единственно верному пути – я не ведал. Но вдруг случилось то, чего я никак не ждал: мы сидели на скамейке подле памятника П.И.Чайковскому, а сзади нас высилось восхитительное здание Консерватории.

Яна старалась смотреть мне в глаза, а я поминутно оглядывался, словно боялся увидеть позади себя призраки старых времен и давно забытого увлечения. Даже Петр Ильич, казалось, смотрел не вдаль, как он это делал прежде, а прямо на меня, будто бы с укором. «Изменник!» – читал я в его взоре. Смешно, нелепо, что я себе удумал? А все же странное ощущение зябкости и совершения чего-то преступного сменилось чувством иным, зловеще-торжественным, и в голове теперь не смолкала 14-ая сцена из второго акта «Щелкунчика». Ее легкие и стремительные ритмы, подобно вихрю, кружили голову, и тротуары, и полукруглый сквер – все плясало в глазах. А концовка – столь сильная, все подавляющая, захватила все мои мысли и чувства, и я теперь был уверен, что ноги не зря привели меня к Консерватории, а новая страсть к Яне, обожание, восхищение – все было смятено. Мне до безумия стало жаль Яны, жаль себя, жаль испорченного вечера, проведенного впустую с этой чужой для меня женщиной.

Зато я знал, где проведу завтрашний день.

На следующий день Мария Демидовна была как штык у бронированной машины. Не мешкая, она поднялась по ступеньке и села рядом с водителем.

– Что? Что это такое? – Водитель, еще вчера смеявшийся над Марией Демидовной и бывший улыбчивым, оттого, видимо, что не верил в ее решимость ехать в зону непосредственных боевых действий, рассвирепел. – Я же вам русским языком вчера все объяснил! Не задерживайте отряд! Где ваш муж?

– Он боится, говорит, не поедет. Что же мы, зря проделали такой путь? Я ничего не боюсь. Едемте.

– Да нет же! Я вас не возьму с собой! Вы – женщина! Там – смерть! Выходите из машины.

– Тогда погодите, сейчас я все-таки мужа за шкирку к вам притащу.

Ничуть не сломленная безвыходностью своего положения, Мария Демидовна надавала оплеух мужу, и он, ни живой, ни мертвый, бледный от страха, на дрожащих ногах вполз в машину. Вереница техники быстро покатилась по пустоши, поднимая вслед за собой клубы пыльного дыма. И чем дальше она уезжала, тем медленнее, казалось, ехала, почти ползла по знойной пустыни.

Теперь оставалось только ждать, когда же с того конца пустыни вновь покажется отряд из техники, когда вернутся муж и сын. Первые письма Семена из Афганистана пришли к ним очень поздно, когда он уже несколько месяцев был на фронте. Узнай о его распределении Лопатина раньше – была бы здесь немедленно. Но вести дошли до нее слишком поздно, и все-таки она сразу же начала действовать, все разузнала, выведала о законе, охраняющем матерей от утраты единственного ребенка. Сколько порогов пришлось обить, чтобы подписать все документы! Немыслимо, страшно вспомнить! Однако теперь она была здесь, и долгий изнурительный путь ее подходил к концу. Она не испугалась ни длительного перелета, ни жаркой пустыни, ни боевых действий, и вот теперь достигнет, наконец, поставленной цели. Бойкая Лопатина никогда не сдавалась, на свете просто не существовало такой задачи, которую она бы не решила – так, во всяком случае, не без самохвальства, рассуждала Мария Демидовна про себя.

Как мучительно долго длились, тем не менее два дня ожидания, когда страшная и беззвучная неизвестность ниспустилась на землю, отупляя сердце жены и матери. Одна поездка могла стоить Марии Демидовне и мужа, и сына, одна поездка могла навсегда лишить ее всего, что было в ее жизни. Быть может, Владимир Макарович не успел всего на один день, быть может, он вернется с дурными вестями, и весь долгий путь окажется напрасным!

Жара, особенно днем, опутывала женщину, мысли и чувства слипались от зноя и пота, который, казалось, насквозь пронизал ее тело. Что она, что эти русские люди делали так далеко от дома, на такой чужой земле? Они защищали Родину, ее дальние рубежи от вездесущих и пронырливых американцев. Вот только ее сыну было не место здесь: закон есть закон, если он повелевал защищать единственных сыновей, то в чем же она была не права? Действительно, в чем? Так почему все военные тайно или явно подсмеивались над Лопатиной? И теперь, когда два дня она жила в их окружении, они как будто насмехались над ней, считали ее странной… ну что же, пусть! Она стерпит все, стерпела ведь и многочисленные пороги, которые пришлось обить, прежде… Пусть для этого приходилось до известной степени закусить в себе гордость, пусть…

Часы волочились, не текли, едва шевелились стрелки на циферблате, а она ждала, ждала, и только сердца стук, громкий, зычный, барабанил в самых перепонках: болезненно и вязко. Когда же они вернутся, когда? И… вернутся ли?

Наконец, когда она выглянула из палатки, в дали, в той самой дали, куда увезли мужа, показались столбы дыма. Сомнения не было: то техника возвращалась назад. Не живая, не мертвая, пьянея от волнения, Мария Демидовна шла как можно ближе к дороге, ватными ногами ступая по выжженной на яростном солнце каменистой земле. Пыль пронизала горло, драла нос, оседала в волосах, на ногах, руках, царапала глаза… Люди в военной форме выпрыгивали из машин, еще более изрешеченных пулями, чем прежде, до последней поездки. Где же были ее мужчины, где?

Наконец кто-то в гражданском подскочил к ней и обнял неловко. На мгновение Лопатиной показалось, что муж как будто извинялся перед ней.

– Где? Где наш сын?

Но Владимир Макарович молчал, и пыль, медленно оседая на землю, развеивалась, обнажая его виноватое лицо.

– Я ждал его возвращения из рейда… – Начал было Лопатин.

– Он погиб? Погиб?

– Да постой ты! Нет! Вернулся… с ним куча погибших… Привезли тела…

– Он жив? Жив? Да где же он? Ранен? Да не молчи же ты как проклятый?

– Он не ранен, успокойся, Маша, успокойся…

– Я тебя спрашиваю: где он?? Почему ты его не привез, раз он не ранен?!!

– Да выслушай! Я… не смог.

– Как это понимать? Что значит…

– Я показал ему все документы, объяснил, что ты здесь и ждешь его, чтобы вместе вернуться домой.

– А он?

– Он заладил: «Отец, как это я сейчас поеду с тобой и мамой домой, оставлю товарищей, я же не трус и не предатель.»

– Ах! – Взвизгнула Мария Демидовна. – Ах! Умираю! Сердце не выдюжит! Товарищи для него оказались важнее матери!

– Я пробовал так говорить ему, но он уперся, стоял на своем. Маша, милая, я понял вчера кое-что про него… Он уже не дитя. Это его выбор.

– Выбор! А о матери… о матери он подумал?!

– Ну что же, нам теперь до старости его на привязи держать…

– Но ведь он погибнет, ни за что ни про что…

– Мы этого знать не можем… Слушай, у них там такая обстановка. Один за всех и все за одного, настоящие советские бойцы. Не посрамят нас наши детки… Был бы дед жив, уж он был бы рад…

– Да мне это все равно…

– Может, и мне все равно… А все-таки не посрамят… И в этом что-то есть.

– Да что в этом может быть?! Глупость, ребячество, бред!

– Они такие… настоящие, понимаешь? Настоящие боевые товарищи. Они лучше нас. Хоть и совсем еще дети. За Родину стоят, за Родину погибают…

– За Родину! – С издевкой в голосе воскликнула Мария Демидовна. Все, что говорил муж, было для нее подобно пустому и надоедливому звуку. Казалось, не существовало слов, что слетели бы с его губ и не разъярили ее. Нервы ее были напряжены до предела, сердцебиение участилось, вены на лбу вздувались и так и грозили лопнуть. – Да я бы на твоем месте! Эх ты! За шкирку бы приволокла! Не слушаться матери вздумал! Щенок! А ты – бесхребетный, ни на что не годный человек…

Семен Владимирович засыпал в казарме, прокручивая вновь и вновь рассказ родителей в голове. Да, пребывание его на афганской земле затянулось – по его же собственной воле, но он не был наказан за свою стойкость и упертость, доказательство тому было – долгие годы жизни после той злосчастной войны. И даже наоборот, сбеги он тогда, уцепись за юбку матери, сколько всего важного и судьбоносного пропустил, сколького бы не увидел в заснеженных горах и раскаленных яростным солнцем каменистых песках Афганистана.

Знакомые, но все же отчасти позабытые картины вестибюлей консерватории, будто припорошенные в памяти снегом, произвели на меня странное впечатление. Даже вахтеры, администратор – и те были едва узнаваемы. Они выглядели старше, чопорнее, чем мое воображение представляло их. А ведь когда-то я видел их чуть ли не каждую неделю! Вихрь человеческой жизни и неумолимого времени, что творишь ты с нами, к чему все меняешь, преображаешь, и не всегда в лучшую сторону?

К чему терять что-то, что у тебя уже есть в руках, да к тому же и так хорошо? Для чего размениваться упоительным счастьем в надежде найти счастье еще более восхитительное, чем тебе даровано судьбой? Зачем стремиться остаться слабым собой, когда можно стремиться возвыситься вслед за избранницей жизни?

Раскаяние, очарование, сожаление, страхи, смятение – овладели мною, а затем и вовсе ворох мыслей смял все внутри, я был будто не собой, а героем какой-то картины, быть может, собственных давних мечтаний. Что я делал? Зачем явился в консерваторию, зачем купил билет на дневной концерт? Кто-то внутри словно дернул меня за сердце и возопил вчера: как ты можешь начать отношения с новой женщиной, с этой Яной, когда еще не испробовал последнюю попытку отыскать и увидеть Катю? Пришлось обмануть Яну, сказать, что я поехал к родителям, что матери понадобилась срочная помощь, к великому неудовольствию моей новой подруги.

Сначала я хотел позвонить Катерине, но разум подсказал, что это была скверная затея: если она замужем, то я буду выглядеть совершенным глупцом. Тем более глупо было ехать на съемную квартиру, где она жила – она могла уже много раз сменить место жительства. Работала ли она в консерватории, я тоже не знал – уже давно в афишах ее имя не упоминалось. Да, здесь я должен признаться читателю, что уже много месяцев пытался ухватиться за ее след, но всякий раз поиски мои оказывались тщетными.

К неприятному удивлению моему, пожилая администратор долго не могла вспомнить меня и взирала на меня совершенно отчужденным, лишенным всякого любопытства взглядом.

– Хорошо, меня вы не помните. – Говорил я, и голос против воли дрожал и даже звучал так, будто я заискивал перед администратором. – Но вы ведь помните Катерину Воропаеву, она была скрипачкой здесь очень долго?

– Допустим, Катерину помню.

Столь сухой ответ уничтожил меня. Даже упоминание имени Кати не всколыхнуло в памяти старушки ничего!

– Да ведь я был всегда с ней, ходил на все ее концерты. Припоминаете?

– Кажется, нет. Хотя, может быть, что-то знакомое в вас есть. А в чем ваш вопрос, собственно?

– Так ведь я хотел бы узнать, как найти Катю. Где она теперь работает?

– О, этого я не знаю. – Администратор даже повела плечами от раздражения. – Когда человек увольняется, он не отчитывается перед сотрудниками учреждения, куда он направится дальше.

По ее ответу я почувствовал, что несколько рассердил ее: должно быть, женщина сочла меня наглецом, просившим раскрыть столь личную информацию о сотрудниках консерватории. Стало быть, она могла знать, но не говорить мне!

Должно быть, вид у меня стал вдруг столь несчастным и подавленным, что старушка вдруг сжалилась надо мной:

– Послушайте, но зачем вы ищете Катерину? Вы ведь встречались с ней когда-то?

– Да, именно! Я хотел бы… – И тут я понял, что не могу признаться в чувствах к Кате перед этой почти незнакомой мне женщиной. – Это очень личное.

– Понимаю. Но вам не стоит искать Катерину. Она уже замужем. И насколько мне известно, она уехала вслед за мужем.

Известие это сразило меня.

– В другую страну?! – воскликнул я.

– Да.

Из консерватории я вышел в бреду, ошарашенный столь неожиданной вестью. Глаза мои были широко раскрыты, отчего заболели веки, но я ничего не мог сделать с собой, откуда-то изнутри вдруг изверглись чувства, о существовании которых доселе я и не догадывался. Все во мне бунтовало, все противилось тому, что я не почитал иначе как предательством! Та, кого я боготворил однажды, кто показала мне, что в моей стране есть люди, приросшие навеки корнями к родной земле, оказалось, просто не хотела вырывать свои корни из почвы ради меня, но ради другого мужчины – оказалась готовой пойти на такой решительный шаг!

Все эти рассуждения о том, что русский человек не может чувствовать себя полноценным в отрыве от Родины, что везде он будет вынужден признавать, что он хуже других наций, везде должен будет пресмыкаться, посыпать голову пеплом… Все оказалось не более чем дымом, жалким оправданием Катиной нелюбви ко мне, ее нежеланием чем-то жертвовать ради меня и совершать для меня поступок.

«Глупец! На что ты рассчитывал? – Говорил чужой, едкий голос внутри меня. – Разве не знал ты, что ей претит твое хамство, твое пренебрежение к другим людям, твое себялюбие, насмешки, оскорбления… Разумеется, она так и не смогла полюбить тебя по-настоящему…» Раздавленный, униженный, я сам себе был и жалок, и смешон. Каким, должно быть, отвратительным человеком я был, что Катерина соорудила столь многоступенчатую ложь, чтобы навсегда вырваться из моих объятий!

Что оставалось мне? Тусклый свет все явственнее пробивался сквозь мрак этого бездонного унижения и безысходности, расцвечивая пасмурный день, еще только зачинавшийся, день, за который я мог многое успеть, и свет тот был – Яна, женщина, которая не побрезгует мной. С ней я навсегда забуду о том, что для какой-то гордячки я оказался недостойным и отталкивающим. Лишь бы Яна приняла меня и простила столь внезапный отъезд!

Лицо ее, чуть полное, чистое, белое, без косметики – она не ждала моего возвращения так скоро – словно покрылось непроницаемой пленкой, когда я вошел в ее съемную квартиру. Признаться, это была очень уютная, современная квартира со свежим ремонтом и красивой мебелью без следов износа. Мы сидели на кухне, я тяжелым взглядом сверлил ее лицо, а она взирала на меня исподлобья с полуравнодушием, с полуненавистью. Ох, себялюбивая собственница, не простит того, что я оставил ее якобы ради матери, не простит!

– Зачем ты вернулся? – Сквозь зубы спросила она и закурила. Облако дыма защекотало мне ноздри едкой горечью.

– Я же обещал, что ненадолго отлучусь, и вот я здесь.

– Как маменька?

– Хорошо. Настроил ей компьютер, переустановил софт.

– Хм. Настоящий мужчина не должен быть столь сентиментальным и не должен по первому зову бежать к маменьке.

На этот раз я не стерпел ее тона по отношению к матери.

– Прошу, не называй ее так. А что же, настоящий мужчина и на зов своей женщины не должен являться с первого разу?

Сощурив глаза, она ответила с особенной жесткостью, даже грубостью:

– Это – другое.

– Отчего же?

– Оттого, что я сковородкой по башке, если со мной плохо обращаться.

Сказав это, Яна внезапно расхохоталась, отчего весь облик ее превратился: из чужой и недоступной она вся стала желанной, свежей, мягкой, совсем не злой и… моей. Лишь на короткий миг где-то на задворках моего сознания вспыхнула искра подозрения, что врач-гинеколог не мог так изъясняться, и в этом было заключено что-то особенное и опасное, чего я пока разгадать не мог, но затем эта искра столь же внезапно погасла. Тем более не до нее было сейчас, когда я уже стискивал Яну в объятиях и покрывал ее шею и губы горячими поцелуями.

Наши отношения, вдруг повисшие на волоске в тот осенний день, разгорелись с новой силой, и я стал частым гостем в некогда родной Москве.

Глава четырнадцатая

Две тысячи двадцатый год для меня, как, быть может, и для многих людей, стал красной чертой, которая заставила меня отделить зерна от плевел. По крайней мере именно в то время, еще счастливое и безоблачное по сравнению со всем тем, что ждало нас впереди, я был убежден в том, что настал некий переломный час, и жизням нашим с Яной суждено было навсегда переплестись.

Все началось с внезапно объявленного карантина из-за коронавируса. Границы стали закрываться, рейсы отменяться, многие из привычных вещей, как то: походы по магазинам, ресторанам, кафе, парикмахерским, поликлиникам, стоматологам, косметологам, спортивным клубам – были теперь под запретом. Нежданно нагрянувшая на нас разлука убедила меня в совершенной моей готовности связать свою жизнь с Яной, и полунамеками я все-таки сделал ей предложение по телефону. Какого же было мое изумление и, признаться, негодование, когда она заявила, что не готова все бросить в Москве и уехать ко мне в Бухарест.

– Ведь ты же… ненавидишь свою жизнь в России! – Сказал я и опустил глаза, чтобы скрыть свое недовольство и разочарование, которое и через камеру было видно.

– Ненавижу – не то слово.

– Тогда я ничего не понимаю. Почему ты отказываешься?

Внезапная мысль ужалила меня: еще одна женщина не готова была ради меня изменить свой привычный образ жизни, это уже становилось обыденным делом… Словно я был душевным калекой, неполноценным существом, недостойным настоящей и неподдельной любви, раз из года в год все повторялось вновь и вновь.

Яна мялась, с губ ее слетали невнятные слова.

– Так вот она какова цена твоей любви. – Наконец не выдержал я. – Ты хочешь в Европу, но хочешь не ко мне.

– Да не в этом дело! Пойми, я пытаюсь рассуждать здраво. Если уеду к тебе, то работу не найду по специальности, придется учиться заново. На это уйдет несколько лет. Да и учебу придется частично оплачивать. Все это будет идти из твоего кармана, милый мой, я стану твоей содержанкой, получается. Ты серьезно готов к этому?

– Но ведь ты будешь моей женой. Как можно называть это «содержанкой»? Не темни, говори, как есть. В чем дело?

– Это очень хорошо, что ты понимаешь, что я сяду тебе на шею…

Я усмехнулся и даже издал глупый, никчемный смешок с досады, и собственный этот смешок ввиду моей беспомощности заставил меня рассердиться еще больше.

– Это все естественные вещи.

– Но мы еще не жили вместе! Вдруг мы не сможем ужиться? Разбежимся через месяц после того, как съедемся? Столь ответственный шаг требует хоть какого-то испытания наших чувств, дорогой, любимый мой.

Надо отдать Яне должное: от природы грубая и злонравная, она умела быть и льстивой, и хитрой, как лиса, и голос ее в такие минуты ласкал слух и манил к себе, околдовывая. В такие минуты действительно верилось, что ты был самым дорогим для Яны существом на свете, что она не то, что родителей или друзей – себя бы продала, только бы спасти меня. В тот день она излили на меня как раз такой бездонный поток лести и заверений в безграничной любви. Я был заворожен ее сладким голосом, ее доброй нежной улыбкой, полной такого обожания, какого никогда я не испытывал на себе прежде. Так вот она, истинная любовь, внушал я себе, упиваясь восхитительными откровениями Яны. Никакая другая женщина, даже Катя – не могли любить меня и вполовину так сильно, как любила она.

В то же время я и верил, и не верил ей. Я как будто чувствовал: она могла обмануть, это было заложено в ней, некая червоточина, что делала и поступки, и слова, и нравственность ее подвижной и хлипкой, ведомой выгодой, а не совестью.

Быть может, сей рассказ даст читателю хоть какое-то объяснение тому, что произошло следом. Каким-то непостижимым образом я почти сразу нашел работу в Москве и уехал в столицу, на время оставив мечту об окончательном переселении Европу, и мы с Яной стали жить вместе. Случившееся потрясло даже Яну: оказалось, она никак не ожидала, что я так серьезно восприму ее слова и столь незамедлительно начну устранять преграды на пути к нашему бракосочетанию. Так, совершенно противоестественный и вопреки воли людей насажденный им карантин неожиданно сократил расстояние между мной и Яной.

Семен очень скоро стал на особом счету в своей части. Как-то выступив перед строем, он не побоялся офицеров и высказал все, что накипело у бойцов, все претензии к начальству.

– Мы служим в горах, организму не хватает кислорода. По уставу нам положен горный паек: банка сгущенки, две буханки хлеба, сливочное масло. Это все – дневная норма. А у нас что? Масло мы в глаза не видели, про сгущенку я вообще молчу. Едим каждый день по три раза клейстер из картошки и кильку. А килька приходит просроченная, вздутая. Поешь – и тут же бегом за угол, едва успеваешь в себе удержать.

Солдаты подхватили возмущение Лопатина, и офицеры, сперва не воспринявшие всерьез его рассказ, прислушались.

– Да неужели это правда, товарищи бойцы?

Раздались убедительные возгласы со всех сторон.

– Потом. – Продолжал Лопатин, приободренный отношением начальства. – Мы здесь не все время на боевые операции ездим. Выберемся – затем целую неделю здесь бродяжничаем. Да что вы смеетесь, потешаетесь? Ведь я правду говорю: как бродяги всякой ерундой занимаемся. А все почему? Досуг не организован, не знаем, куда себя деть от безделия. Учений нет. Водитель техникой занимается. Я спортсмен, а вынужден заниматься безо всякий орудий, обходиться… камнями! Почему нет начальника физической подготовки? Почему нельзя, скажем, устроить кросс на 1000 метров? Почему нельзя поставить турник, прислать гири? Я хочу вернуться домой спортивным и здоровым, а не дохляком каким-то. А вы еще каждую неделю ругаете по чем свет стоит солдат-наркоманов. Так надо не наркоманов перед строем выводить, надо в спорт вовлечь бойцов.

Замполит отчитал Лопатина сразу после речи за его вольнодумство, однако уже на следующее утро его вызвали в штаб полка, прислали за ним Урал. На складе дивизии ему выдали волейбольную сетку, два турника, гири. Возвратившись в часть, Лопатин организовал бойцов на разбор камней и расчистку земли для спортивной площадки и поля. Каждый вечер теперь вместо того, чтобы мучиться безделием, бойцы по очереди играли в футбол и занимались на спортивной площадке. По субботам стали бегать кросс, в котором Лопатин всегда был первым. Его команда выигрывала матч за матчем, побила офицеров, выиграла первенство полка. Майор приезжал, чтобы посмотреть, как быстро бегает Лопатин.

Затем случился матч с индусами, праздничный обед, на который были приглашены советские спортсмены-бойцы. После была встреча с военными курсантами из училища в Кабуле. Бойцы познакомились с афганскими курсантами, а затем встречу закрепили спортивными соревнованиями, в которых Лопатин занял третье место в беге.

Молодой правдолюбец, Семен будто не упускал возможности попасть в неприятное и даже порой опасное положение. Так, в день, когда прибыли молодые солдаты, совсем неопытные, необстрелянные, он умудрился раскритиковать нового командира Алиева.

– Зачем он согласился на такую должность? Ведь не знает техники, ни в чем не разбирается.

Так случилось, что Алиев в этот момент оказался в метрах пятидесяти от Лопатина с товарищем, и разговор этот услышал полностью. Не раздумывая, он подошел к Семену и ударил его наотмашь, но тот устоял, лишь покачнулся, а затем быстро ударил Алиева в ответ, да с такой силищей, что командира развернуло, и он упал на землю. Чуть позже Лопатин заметил, что Алиев при ударе рассек ему губу. Рассвирепев, он подловил Алиева и снова два раза ударил его.

На следующее утро случился скандал, и командир посадил Лопатина, своего любимца, в машину и, не желая ни арестовывать, ни судить его, долго разговаривал с ним по-мужски, итогом этой длинной задушевной беседы стало то, что Лопатина назначили заместителем командира взвода.

Если бы на этом скандал завершился, то как по-иному, как по-обыкновенному сложилась бы дальнейшая судьба Семена! Однако ему суждено было миновать простые пути и заурядные тропы. Казалось, самый дерзкий характер его плел для него совсем другие дороги, странные, заковыристые, наполненные своим смыслом.

Алиев не простил обиды, и на следующий день его друзья-чеченцы, заряженные жаждой мести, стали собираться у палаток спортсменов. Те не оставили товарища и тоже собрались. Казалось, весь этот шум, гам, сутолока вот-вот должны были вылиться в массовую драку, ужаснее и некрасивее, и неуместнее которой сложно было представить что-то, тем более здесь, на войне.

Тогда Лопатин вышел перед всеми, рассказал, как все было и заключил:

– Массовой драки, товарищи бойцы, не будет. Это не по-спортивному. Это не по-военному. В конце концов, это не по-товарищески. Я готов драться один-на-один, если вам непременно хочется ответить за друга. Пусть выйдет самый сильный из друзей Алиева.

Раздался шум, гомон; чеченцы, судя по всему, горячо спорили, и было неясно, на чем они сойдутся и к чему придут. Однако наконец споры утихли, голоса смолкли, и вперед толпы вышел Муса, крупный, плечистый товарищ Алиева. Начался бой, в котором оба бойца оказались одинаковы сильными и умелыми – оба владели искусством боя.

И уже вечером их обоих увезли в медицинскую часть – так нехорошо выглядели, избитые, покрытые синяками, с оплывшими едва ли узнаваемыми лицами.

– Повезло! – Пошутил Муса, сидя бок-о-бок в машине с Лопатиным. Тот не отозвался. – Говорят, в медицинской части новая сестричка, приехала недавно.

Лопатин, положивший в начале поездки не обращать внимания на слова Мусы, отчего-то не предвидя в них ничего благого, вдруг понял, что Муса ничем не отличался ни от других ребят, ни от него самого. И даже в адрес новой медсестры тот не сказал не единой пошлости. Оттого замечания Мусы вызвали в нем взрыв хохота, хотя смеяться было очень больно – во всех местах.

– И в чем же везение? – Сквозь хохот воскликнул он. – Или ты думаешь, она на наши заплывшие рожи позарится?

– Ты не знаешь женщин. Она нас пожалеет… а там уже дело за тобой.

– Да нет, Муса. Не так. – Уже серьезно, даже слишком серьезно, почти с горечью, странной, немолодой, не беспечной, сказал Семен. – Она там каждый день докторам помогает изувеченных ребят зашивать… И не такое видала, чтоб жалеть.

– Так ведь это новенькая. – Куда-то в пустоту сказал Муса, потому что Лопатин, уставившись взглядом в очерченные, будто подсвеченные заходящим алым солнцем горные хребты, то изрезанные и рваные, то мягкие и покатые, казалось, уже не слушал его.

Свежело. Ночная прохлада быстро простиралась по высокой земле Афгана, как и дневная пыль, наконец опускавшаяся на скалистые пустоши, и самое темное небо на закате очищалось, линии становились четче, воздух совсем освобождался от тяжелых завес пыли.

Когда Лопатин вошел в кабинет врача, то сначала не поверил, показалось: померещилось в ночи, тем более после сильной драки, от которой он до сих пор пошатывался, как пьяный. Врачу помогала совсем юная сестра, невысокая и отчего-то до страсти похожая на Леночку; могла ли это быть она? Конечно нет, она не училась в медучилище! Но как же похожа… Месяцы разлуки размыли в памяти обожаемые черты, и теперь Семен не мог ручаться, что не ошибся… Если бы она сама узнала его, то, быть может, не было бы никакого вопроса, не осталось бы никаких сомнений, но она… не узнавала его. Побои скрывали знакомые черты лица, и он сидел в кресле, когда врач, еще довольно молодой, поджарый и спортивный мужчина с коротко стриженными волосами, осматривал его. Вдруг доктор сказал:

– Леночка!

И тогда Лопатин чуть не подпрыгнул в кресле.

– Как звать-то тебя, боец? – Обратился доктор к нему.

– Семен.

– И как это тебя угораздило, Семен? Ничего, жить будешь, раны только обработаем.

– С кавказцем вышел спор. А они, ребята, сами знаете, горячие. Кровная месть для них дело святое.

– Кровная месть! – Доктор усмехнулся. – Ну хорошо, что до настоящей кровной мести не дошло. Все-таки вы советские, а не царские бойцы.

Раскрыв, насколько это было возможно, веки, Лопатин вдруг поймал на себе тяжелый взгляд медсестры. Она поправляла белый чепчик, курносый носик ее как будто дрожал вместе с длинными ресницами. Семен не знал, что после того, как Лена услышала его имя, любопытство заставило ее заглянуть в его карту, и теперь она знала наверняка, что это был он. А по ее взгляду, свинцовому, невыносимому, знал и он, что это была Леночка; все сомнения улетучились, как растворилась знойная дневная пыль в ночной тиши и прохладе. Но что же было делать? Что сказать? Какие слова произнести было уместно, а какие – смешно? Язык, словно нарочно, одеревенел, и, всегда бойкий и смелый, Лопатин так и не выдавил из себя ни слова. Но глаза, глаза говорили лучше всяких слов, они незримыми нитями проникали в души друг друга, вычерчивая там, на лекалах мыслей много больше, чем мозг желал и разрешал передать. Там, где не было изречено ни звука, таинство взглядов, непостижимое для разума и науки, уже вершило свое дело.

Шатаясь, Семен вышел из кабинета. Муса подскочил, с нетерпением ожидая своего осмотра. Он вошел в кабинет, чуть оттолкнув Лопатина от двери. Вдруг дверь вновь хлопнула, Лопатин обернулся. Лена стояла почти вплотную к нему.

– Семен! – только и успела выдохнуть она, как сразу оказалась в объятиях своего старого возлюбленного.

Столько месяцев Семен упрекал ее в душе за ветреность, легкомыслие, предательство – хотя сам божился однажды, что не будет ждать от нее ни верности, ни самоотречения. И все эти укоры оказались не только пустыми, но и напрасными, злыми, клеветническими, убогими и подлыми. Восхитительная, обаятельная, добрая, верная Лена… была здесь! Стало быть, она добровольно прошла курсы медсестер и по собственной воле отправилась в зону боевых действий. Побудить ее к столь отчаянному шагу могло лишь одно обстоятельство. Письма, одно за другим, бесконечной чередой отсылаемые на фронт и… не получавшие ответа. Если это была не любовь, не самые высшие пики ее на земле, то… никто на свете никогда не ведал истинной любви.

Стоял необыкновенно теплый осенний день припозднившегося бабьего лета в Москве, когда лучезарное легкомысленное солнце так или иначе проникало сквозь окна, шторы, тюли, жалюзи в комнаты, автобусы и автомобили. Когда длинные столпы сверкающего золота, когда крохотные полосы его – так или иначе потоки света стелились по полу, столам, диванам, сиденьям транспорта, играли причудливо на движущихся лицах, слепили глаза.

Медные кленовые листья ворохами устилали мостовые, и пешеходы перемешивали этот мягкий шелестящий ковер кострообразных отживших свое хлопьев. А над ними высились отчасти оголенные клены, еще не до конца скинувшие свой убор. Конские каштаны утопали в теплом багреце, а березы, казалось, обратили крошечные листья в золотые монеты, что так часто переливались и сверкали на бойком ветру.

Вдруг какая-то неземная сила поднимала ворох медных листьев над тротуаром и дорогой, и почти невесомые хлопья их долго кружили над машинами, словно медленно танцуя, утихомиривая взгляды и мысли. Они будто шептали о том, что само время должно порой останавливаться, чтобы суетный столичный житель мог задуматься о бренности бытия, о бесплодности многих своих телодвижений и бессмысленности недостойных чувств, какие часто рождаются в спешке и гонке за карьерой, деньгами, удобствами. Машины медленно двигались в пробке, и ты передвигался черепашьим ходом вместе с ними, и эти странные размышления невольно рождались в уме: самое время, казалось, приостановило свой бег, и хотелось все осмыслять и переосмыслять.

Именно тот день положил начало череде странных и противоречивых намеков, событий, вопросов, подозрений, поэтому изложу здесь подробнее, как это произошло и с чего все началось.

Мы с Яной почти достигли «Атриума» – одного из ее любимых торговых центров, оставалось только преодолеть небольшое скопление автомобилей. Удивительная женщина, думал я, сидя в ее новом внедорожнике. Во-первых, Яна никогда не ездила в метро и такси, только на автомобиле, считая первые два способа перемещения недостойными себя и даже грязными. Во-вторых, она так много и успешно работала, занимаясь не самой высокооплачиваемой работой, что умудрилась заработать на столь дорогой автомобиль. Честно сказать, поначалу меня смущало самое обстоятельство этого приобретения, но я даже не успел признаться в том, как Яна меня опередила:

– Не переживай! Это в кредит. Я не настолько много зарабатываю. Не та специальность!

Она весело засмеялась, сказав это, но мне было не до смеху. Видя ее выбор одежды, обуви, сумок, часов, дорогих марок, я давно подозревал Яну в том, что она не гнушалась взятками в своей профессии, однако это был столь невыразимо скользкий вопрос, что я боялся затронуть его даже случайно. С одной стороны, я сам никогда не смог брать взятки и искренне желал бы, чтобы моя будущая супруга полностью разделяла мои взгляды, однако с другой стороны, кто, как не я, знал, что заработная плата врачей в России была слишком низкой? Разве это был не мой собственный излюбленный довод в спорах, когда я пытался убедить собеседников в том, что жизнь в России невыносима? Так прав ли я был, отвергая право врача на взятки? Мучимый столь щепетильным вопросом уже достаточно давно, я не только не смог найти ответ, но и пришел к выводу, что, быть может, ни один человек на земле не мог найти его.

Еще более странным мне казалось то, что женщина, не привыкшая себе ни в чем отказывать, могла накопить на автомобиль, пусть даже изредка она получала небольшие взятки. Все это было столь странно, что всякий раз, как я начинал думать об этом, голова трещала от того, как не бились между собой все сведения, полученной мной о моей благоверной.

Уж во всяком случае она не была расчётливой или ленивой – в том я был уверен! Если бы была, давно бы согласилась уехать в Европу и жить за мой счет, а пока она даже не соглашалась выйти за меня замуж. Более того, она отказывалась знакомиться с моей семьей, полагая, что время для столь серьезных и обязывающих меня к чему-то поступков еще не подошло – это говорило о ее скромности. Последние два обстоятельства я всегда мысленно использовал, чтобы оправдать Яну от каких-либо собственных обвинений, и был уверен, что она, быть может, грубиянка, быть может, вспыльчивая, хитрая, а все же она – честный человек со своими убеждениями, порой странными и неясно откуда родившимися в столь противоречивом человеке, но все же убеждениями, от которых Яна не готова была отказаться.

Утешая себя подобными размышлениями, я закрывал глаза и на стоимость автомобиля, и на стоимость покупок в тот день. Меж тем магазин сменялся магазином, Яна все более раздражалась, когда очередная кофточка или платье оказывались не столь привлекательными на ней, как на манекене: со столь сложной фигурой ей шли далеко не все вещи. А уж если она утомилась от этих хождения, то каково было мне! Вконец устав от бесконечного хождения по бутикам, мы заглянули в кофейню.

Приглушенное освещение, коричневые тона деревянных прилавков, темно-зеленые и темно-синие бархатные диваны и кресла с низкими круглыми журнальными столиками вместо высоких столов – все это с первого мгновения создавало ощущение уюта, спокойствия. Здесь прятались за полупрозрачными декоративными ширмами молодые женщины и мужчины, с самым сосредоточенным видом уставившиеся в свои ноутбуки. За чашечкой кофе они умудрялись выполнять работу, забыв об окружающих, не обращая внимание ни на новых посетителей, ни на тихие разговоры за соседними столиками.

Каково же было мое удивление, когда я узнал в одной из женщин свою двоюродную сестру Лидию. Она была несколько старше меня, ей было уже за тридцать пять, но она выглядела необыкновенно молодо, была стройна, следила за своей внешностью. Да и узнал-то я ее, потому что заметил, как зелеными огнями сверкнули ее красивые большие глаза под густой челкой, и подумал: что за красотка! В одно мгновение перед глазами вспыхнули теплые, незабываемые дни детства и отрочества, столь бережно хранимые в памяти в течение всех лет моих мытарств и бесплодной погони за счастьем. Милая, добрая, умная, трудолюбивая, она всегда заботилась о родителях и подсказывала нам, своим младшим братьям и сестрам, как нам поступить в жизни, какой вуз выбрать, какую стезю. С нежностью я вспомнил, что в юношеские годы я даже был немного влюблен в нее.

– Лида! – Воскликнул я.

За этим последовали объятия и радостные возгласы. На минуту я забыл о своей спутнице, а когда вспомнил, увидел, что лицо ее успело перекоситься от недовольства, поэтому я поторопился все исправить:

– Знакомься, Яна, это моя двоюродная сестра Лида. А это моя девушка Яна.

Услышав мои слова, Яна несколько смягчилась. Вскоре мы вели довольно непринужденную беседу, Лида оставила компьютер, мы заказали еще кофе и десерты.

– Муж выбирает себе спортивные вещи, а я пока здесь работаю, жду его. – Рассказала нам Лида.

От матери я знал некоторые подробности их супружеской жизни, подробности столь тонкие, что я никогда бы не решился заговорить о них с сестрой: у Лиды был прекрасный муж, они жили в совершенном согласии, но одно портило их счастье – они много лет не могли осуществить свою мечту зачать ребенка. Были перепробованы все способы, какие были подвластны современному человеку в клиниках, но всякий раз у них ничего не выходило. Мне было страшно представить себе, насколько это угнетало Лиду.

– У тебя такое знакомое лицо, Яна! – Неожиданно проронила моя двоюродная сестра. – Мы раньше где-то встречались?

Взгляд Яны стало отчего-то таким непроницаемым, как будто ее задел этот вопрос.

– Нет, не думаю. Твое лицо, по крайней мере, мне точно незнакомо.

– Странно. Я почти полностью уверена, что уже видела тебя где-то. Но хоть убей, не помню, где.

– У меня типичное лицо. Это наверняка был кто-то, похожий на меня.

– Может быть, актриса? – Пошутил я, и все улыбнулись.

– Быть может. – Лида растянула последние слова, и мне показалось, в душе она была не согласна так просто сдаться.

Допрос этот оказался столь неприятен Яне, что она даже отвела взгляд в сторону и сейчас старалась не глядеть на Лиду, у меня невольно мелькнула мысль, что что-то случилось между ними, и, пожалуй, что-то не самое лицеприятное.

– Сколько лет мы не виделись! Расскажи, что заставило тебя вернуться в Россию? Одумался наконец? В Европе все так плохо?

Должно быть, я по-прежнему горячо любил сестру, раз нисколько не рассердился из-за бестактности ее вопросов, даже не взволновался. Только Яна издала смешок, но она по-прежнему отводила взгляд.

– Да нет же. – Ответил я. – Мне пришлось вернуться. Из-за одного упрямого человека. Кое-кто никак не хочет уезжать отсюда.

Рука моя коснулась руки Яны, мы скрестили взгляды.

– Так ты, Яна, верна своей стране?

Яна рассмеялась и не стерпела, все же взглянула на Лиду.

– Конечно же, дело совсем в другом. Я бы давно уехала к Саше, но меня здесь держит работа. Зарабатываю хорошо. А там…

Вдруг Яна осеклась, как будто вспомнив что-то, о чем не хотела делиться с Лидой. Странно: и я вспомнил, что не стоит говорить о том, что моя избранница акушер-гинеколог, ведь упоминание это могло оказаться болезненным для сестры.

– В Европе намного лучше, чем здесь. – Перебил ее вовремя я. – Там порядок, красивая старинная архитектура, много пособий.

– А в Москве все как-то иначе? – Насмешливо переспросила Лида.

– Нет, но… Там стабильность, там курс не скачет, как у нас. Да и пенсии платят высокие.

– Размером с европейскую коммуналку.

– Ну, не все так плохо у них.

– Там тираны к власти не приходят на бессрочный срок, как у нас. – Вмешалась в наш разговор Яна.

– Тираны, которые спасают Россию от полного поглощения Западом.

– А нам нужно такое спасение? – Яна, как и Лида, говорила с насмешкой, только голос ее звучал более резко, в нем сквозила надменность, Яна словно говорила собеседнице, что она была – никто… по сравнению с ней самой, воплощением здравомыслия и всезнания. – Пусть бы Запад нас поглотил, хоть бы зажили как люди!

Но Лида, хоть и чувствовала затаенную враждебность Яны, не сдавалась:

– Забавно! Точно так же с перестройки стали говорить и про Гитлера. Пусть бы нас захватил, жили бы припеваючи сейчас.

– Разве это не правда?

Вот он! Удар ниже пояса, и он пришелся не только по Лиде, но, как это ни странно, и по мне. Во всем согласный со своей спутницей жизни прежде, я почувствовал, как что-то внутри меня восстало. Однако последний довод Яны довел Лиду до того, что она больше не находила в себе сил что-то объяснять Яне:

– Ну знаете ли, дальше я спорить не буду.

– Про фашизм это перебор, конечно. – Осторожно сказал я и улыбнулся Яне, и тут же проклял себя за эту улыбку, которая вышла заискивающей и, должно быть, даже мерзкой, гнусной. – Но в целом я согласен с тобой. Нельзя приравнивать запад при Гитлере к нынешнему западу.

– Есть особенные отличия? – Спросила Лида и сама же улыбнулась своему вопросу.

– Я считаю, да. Сейчас Запад безобиден.

– Ты еще слишком молод. – Попыталась примириться со мной Лида.

– Что, и муж твой согласен с тобой? – Вдруг спросил я. Мне казалось, что только старики были не согласны с противниками режима… старики и когда-то Катя.

– Конечно. Он меня и переубедил.

Напрасно я старался смягчить обеих женщин сразу, Яна меж тем лишь еще больше разъярилась:

– Зато я не столь юна! А ты, – тут она обратилась ко мне, – мне не нужно твое согласие! Я так считаю про фашизм, и никто не убедит меня в обратном, потому что это – правда. Так. Нам уже пора, попили кофеек за… приятной беседой.[6]

Сказав это, Яна вышла из-за стола и, не прощаясь, направилась к выходу из кофейни. Я почувствовал, как виноватая улыбка натянулась на мое, должно быть, алое от смущения лицо; было жаль так внезапно прощаться с сестрой, с которой меня связывало столько теплых воспоминаний безоблачного детства, богатого впечатлениями, озорством, шалостями и приключениями. Я крепко обнял ее напоследок, стараясь мысленно не ругать Лиду за ее взгляды, казавшиеся мне тогда закостенелыми.

– А все-таки мы уже где-то встречались с твоей Яной! – Бросила Лида, когда я уже направлялся прочь их кофейни.

Я обернулся, хотел что-то сказать в ответ, но замешкался, да и Лида уже не глядела на меня, она уставилась сосредоточенным взглядом в экран своего компьютера. Зеленые глаза ее под челкой блестели умом и достоинством, и мне отчего-то стало радостно, что в этой необыкновенно красивой и умной женщине текла и моя кровь.

Казалось, Лида была счастлива заняться делами и не тратить время впустую на разговор, обещавший быть столь приятным, но в действительности явившийся полным разочарованием для всех.

Меж тем афганские дни наматывались на горячий клубок памяти – один за другим, и всякое утро Семену с трудом давалось пробуждение: не верилось, что прошло столько недель, столько месяцев войны и служения Родине, но они пролетели, будто против воли Лопатина, будто он ждал, что для него все закончится быстро, чудовищно быстро и он непременно присоединится к погибшим товарищам, где бы они ни были теперь… Но судьба начертила для совсем иной замысел, иной путь.

Как знать, быть может, он должен был пережить Афганистан и вернуться целым и невредимым лишь для того, чтобы с честью вынести намного более тяжкие испытания новой войны – в двадцать первом веке, когда родной сын оставит и его, и мать, отречется от родной земли, от сородичей, проявит трусость и станет предателем? О, если только для того Семен был рожден, так не лучше ли было сгинуть в поднебесье Афгана еще тогда, в девятнадцать лет, чтобы не ведать ни позора, ни страшного разочарования в своем потомстве и, стало быть, в самом себе как родителе?..

Леночку он видел редко, когда выбирался в медчасть с поручениями. Однако он писал ей записки, письма, а она – ему, и эти обрывки, наполненные самыми будничными строками, уверениями, что она здорова и успевает отдыхать, учиться, а главное, грустить о Семене, были ему дороже всего.

Между рейдами солдаты посещали центральный клуб Кабула, смотрели индийские фильмы, выступали перед местным населением. Удивительное дело: когда красноармейцы пели «Катюшу», афганцы, не знавшие русского языка, дружно подпевали. Приезжали советские артисты, выступал для солдат и Иосиф Кобзон.

Бывали рейды, когда Лопатин с товарищами десантировался с вертолетов, случалось идти в атаку на танках. Но были и такие рейды в труднодоступных местах гор, когда пехота шла без поддержки артиллерии.

Именно так было и теперь. Стройной шеренгой пехота устремлялась по серпантину все выше и выше, ближе к небу – они взбирались на гору высотой в пять тысяч метров. Поднималось около ста пятидесяти человек, шли медленно, осторожно ступая, ведь всякий шаг таил в себе угрозу: наступи хотя бы один солдат неправильно, произойдет камнепад, не только разрушительный для следующих ниже товарищей на столь большой высоте, но и непременно обнаруживающий их для противника. Хуже того, тропы могли быть заминированы – привычное дело на войне. Однако самым необычным в этом горном походе было то, что с ними отправилась и Леночка – чтобы оказать медицинскую помощь в случае необходимости.

Получив полный инструктаж, она тем не менее оказалась совершенно необстрелянной, беспечной, как котенок, и Лопатин, сначала обрадовавшийся неожиданной встрече с любимой, вскоре мысленно проклинал руководство за то, что те отправили неопытную девушку в столь опасный поход. Разные думы лезли в голову, то разгоряченную от яростных лучей солнца, то охлажденную воздухом в тени высоких гор, Лопатин даже додумался до того, что ругал про себя Лену за беспечность, за то, что она отправилась на войну из одной обиды на него, не подумав о том, чем может обернуться этот поступок для нее.

А она улыбалась, шутила, невзирая на страшную усталость, и все оборачивалась к Семену. Натянутая улыбка показывалась на его лице в ответ; нервозность росла в нем. Ворча, он объяснял ей:

– Тише, тише. Осторожно, камень! Не задень сапогом! Здесь нагнись немного, ты все как на ладони! С ума сошла, что ль?

Невысокая, полнощекая, улыбчивая, она то обижалась на Семена за его ворчание, то все же радовалась тому, как он заботился о ней – будто о ребенке.

Солнце, накаляясь, достигло середины лазоревого, такого чистого и холодного небосвода; тени исчезли, сгинули совсем. Было объявлено о привале; солдаты прислонялись к скалистым краям горы, приседая на холодные камни, чтобы скрыться от глаз противника в темных прожилках и сгустках каменных великанов, перемежающихся с белой наледью и засохшей растительностью.

Разговаривали тихо, но все смеялись; Леночка оказалась окружена многими неопытными и веселыми солдатами, которые, казалось, еще не поняли, что с ней был Семен. Тогда он взял ее ладонь в свою ладонь, и она не вырвалась, но и этот жест еще не значил ничего и не выдавал их – выдало другое. Незримая искра чувства, что мгновенно вспыхнула между ними, не укрылась от чужих глаз. Постепенно все разбрелись, оставив влюбленных вдвоем.

– Другое бы время. – Сказал Семен. – Эх, было бы это другое время, не военное! Ты и я, на высоте в три тысячи метров, свежий горный воздух, пар идет от губ… как это было бы романтично…

– Глупый мой, оно и сейчас романтично. – Сказав это, Лена засмеялась, отчего даже ямочки заиграли на ее круглых щеках. Как он любил эти ямочки, эти полные щеки, эти густые брови, что так причудливо поднимались, когда она смеялась!

– Тише! Почему?

– Это ведь так просто! Да если кто-то из нас не вернется домой, это самое мгновение будет самым романтичным, что было в жизни, для того, кто вернется.

Семен опустил глаза, взгляд его погас. То, с какой легкостью она говорила о смерти, было ему непонятно, в нем закипела борьба – одна часть ума велела отругать Леночку за беспечность, за то, что каркала, предвещая гибель. Другая часть ума велела понять и простить: не он ли, когда только прибыл на фронт, высовывался из кузова машины и подставлялся под пули снайперов, как ребенок? Не он ли был весел и шутил с товарищами, не представляя, скольких из них отправит домой в гробах?

– Да. – Протяжно сказал он.

– Что такое? – Лена стала толкать его, потому что он не отвечал, и пересела, спиной к пропасти, чтобы лучше было видно лицо Лопатина. – Что случилось? Что с тобой? Ты обиделся? Да… Наверное, я зря так лихо выразилась… Я не то хотела сказать… Семен, дорогой мой, милый, ты же понимаешь, что не то я имела в виду. Прости, если обидела…

– Да что ты, не обидела нисколько, я ж не ребенок, чтоб обижаться.

Вдруг послышался треск, и Лена инстинктивно выглянула за край пропасти, начав было подниматься.

– Пригнись! – Вопль Семена, хриплый, отчаянный, противоестественный, потряс воздух.

И тут же на нее обрушилось что-то тяжелое, что придавило к мерзлой скалистой земле, оцарапав лицо. Треск усилился, оглушая. Что-то липкое и вязкое потекло где-то между лопаток, как будто кто-то пролил варенье или компот – но откуда им было взяться здесь, на высоте трех тысяч метров? Но Лена недолго боялась пошевелиться, чувство долга почти сразу взяло вверх, и она осторожно перекатила бездыханного Семена на землю, на четвереньках дотянулась до сумки с медикаментами и, подцепив ее пальцами, притянула к себе.

Неужели он погибнет здесь, на диких и почти нехоженых тропах горы-великана? О, если так будет, то Лена никогда себе этого не простит, никогда! Беспечная, легкомысленная – как и всегда – она навлекла на него автоматную очередь, и он спас ее, накрыв собой. Но разве наивность и неопытность могли оправдать ее? Нет, отвечала она сама себе, нет, никогда они не будут оправданием ни для одного настоящего человека, для которого совесть и долг – не пустой звук. Нельзя щадить себя, ни при каких обстоятельствах нельзя, а тем более теперь, на войне, ведь если все время щадить себя, свои чувства, не хлестать себя заслуженными укорами, то можно в конец опуститься, распуститься, ослабеть, потерять последние остатки воли. Такие мысли вихрем проносились в уме Лены, когда она перевязывала Семена. Казалось, раны были серьезны, но не смертельны, он должен был выжить. Вскоре девушка уже помогала другим раненым.

Они не знали, что террористы давно следили за советской группой с хребта, прилегающего к их горе, и, дождавшись удобной минуты, открыли по ним огонь. Завязался тяжелый бой, в котором поначалу у мятежников было преимущество в силу неожиданности их нападения. И все же, как бы ни был тяжел бой в столь стесненных обстоятельствах, когда необходимо было залечь на ледяные скалы и дать отпор врагу, почти не шевелясь, чтобы не начать камнепад и не навредить своим же, как бы ни были высоки потери, исчисляемые ранеными и погибшими, боевики были уничтожены и в этот раз.

Сколько же их было – как чертей, понатыканных по всем щелям горного Афгана? Сколько было у них тайников, пещер с американской провизией и оружием? Существовало ли в мире более страшное, более всеобъемлющее, более бесконечноголовое и всюду проникающее зло, чем то, что затаилось в верхах далекого заокеанского континента? Сражаясь теперь с ним, они уничтожали не его тело, а лишь малую часть бессчетных голов, и последние вырастут вновь в другом месте планеты, о, как быстро они отрастут!

Мгновенная реакция Семена, его заступничество, то, что он придавил Лену к скалистой тропе, спасли ее от неминуемой гибели. Но и сам Лопатин получил ранение, часть руки была раздроблена, и он провел долгие месяцы в госпитале, под чутким присмотром любимой девушки.

«А все же Леночка оказалась права… – Думал Лопатин, когда воспоминания эти, давно забытые, давно примятые жизнью, трудом, семьей, новой войной, вдруг взбороздили душу. – Там на горе пронеслись самые романтичные мгновения моей странной, двуликой судьбы, и ни одно мгновение, пережитое после, не могло повторить их накала, их страсти, их необыкновенности и возвышенности.»

Отслужив положенный срок, Лопатин вернулся домой, где продолжил учебу и стал ждать возвращения Леночки с войны. Но их счастливому, взлелеянному в мечтах воссоединению не суждено было случиться: девушка, как белый подснежник – навсегда осталась запечатленной на скалистых заснеженных хребтах Афгана.

Это было ранее утро зимнего дня, продолжившего череду странных событий, связанных с Яной. Лишь только я раздвинул шторы, как серебряный свет лавинообразно ворвался в комнату. У меня перехватило дух от увиденного.

– На улице творится что-то невообразимое. – Промолвил я, не отрывая взгляда от сквера, простершегося под окном.

– А что там? – Сонно спросила Яна.

– Мороз раскрасил наш маленький лес под окнами волшебным хрусталем.

– А, это. – В ее голосе послышалось разочарование, как будто она ждала чего-то намного большего.

Я вновь впился глазами в пушистые, словно пуховые, белые кроны лип, берез, кленов. Казалось, их стволы, тонкие и тончайшие ветки все были сотканы из ледяного хрусталя, потому что все они так и светились, так и сияли, даже просвечивали в морозных лучах утреннего солнца. Отчего-то мне вспомнился «Щелкунчик», и я поспешил включить в колонках вальс из этого балета, но Яна грубо оборвала меня:

– Опять ты со своей тягомотиной! Выключи! Не могу слушать. Фу, с тобой весь сон прошел.

Так случалось всякий раз, как я пытался донести до своей спутницы жизни красоту классической музыки, полюбившейся мне однажды благодаря Катерине. Я бросил на свою избранницу долгий, тяжелый взгляд. Она подложила ладони под голову, отчего полные ее руки еще больше растеклись и казались теперь жирными, а на шее образовался тройной подбородок. Лицо ее казалось злым, как это часто случалось с ней по утрам, и я невольно поймал себя на мысли, что в очередной раз против собственной воли буду заискивать перед ней и умасливать ее, чтобы она размягчилась и переменила настроение. Это уже становилось предсказуемым, вот что страшило меня.

Внезапно болезненная мысль пронзила меня, и я застыл, глядя на Яну. Мысль эта заключалась в том, что я добровольно променял добрую, милую, озорную Катю с ее богатым соцветием восхитительных звуков, в которых душа не отдыхала, жила! – на эту полноватую стареющую женщину с дурным вкусом и переменчивым нравом. Я сделал это собственными руками, и винить мне было некого. Некого. Никого, кроме себя самого.

– Неужели ты совсем не любишь «Щелкунчика»?

– Этот Чайковский, лях, терпеть не могу!

– Какой же это лях? – Я не удержался и засмеялся, столь неслыханными были ее слова.

– А фамилия разве не польская?

– Нет, конечно! Это всецело русский композитор.

– Ох, русское. Терпеть не могу все русское.

Я все еще не верил ей, мне казалось, она разыгрывает меня.

– Неужели ты… ненавидишь все русское?

– А ты, стало быть, нет? – Она хохотнула. Ответ казался ей отчего-то очевидным.

– Нет. Я ненавижу режим, власть, олигархов. Но русское – люблю. Мне казалось, и ты тоже.

– Я и русский язык-то не особенно жалую, а ты хочешь, чтобы я восторгалась русской музыкой. Русский язык – искусственный, изнасилованный, в него цари столько слов иностранных добавили. То ли дело украинский! Там одни славянские корни. Взять, к примеру, название месяцев. В русском они все греческие. А с чего? В украинском они все – славянские.

Это был не первый раз, когда Яна рассказывала мне о том, сколь много славянских корней в украинском, и не первый раз, когда она ругала классическую музыку, особенно русскую. Но это был первый раз, когда я вдруг спросил:

– Так ты украинский язык знаешь?

– Я? Нет! – Вдруг она переменила тему. – Слушай, если ты будешь так дальше себя вести по вечерам… – Она намекала на то, что страсть моя к ней поубавилась в последние месяцы. – То мне, пожалуй, придется найти любовника. Я так не могу.

Если я был крайне раздражен ее высказываниями до этих слов, то после них волна такой неприязни поднялась во мне к этой злонравной, сладострастной, вспыльчивой женщине, а вместе с ней поднялся и неумолимый вопрос: зачем, для чего я жил с этим человеком, для чего так отчаянно пытался жениться на ней? Да ведь ответ был прост! Шел две тысячи двадцать первый год, Катя была давно замужем, что же мне оставалось делать? Как мог я вести себя иначе?

– Никогда так не говори, слышишь!!! – Должно быть, выражение лица моего и самый этот полный ярости крик – все было так страшно, что Яна испугалась. Словно по волшебству весь облик ее преобразился: она стала добра и нежна и щурила глаза лукаво и одновременно ласково.

– Прости, это была… неудачная шутка.

Стоит ли говорить, что в такие минуты, когда она ластилась, словно кошка и заискивала предо мной, я… прощал ее!..

Отчего? Зачем? Почему именно так мгновенно прощал? Я сам того не знал. Должно быть, я упивался ее ласковыми словами, полным любви и одновременно стыда взглядом, быть может, сильнее всего действовало на меня то обстоятельство, что она всем своим видом и чувством внушала мне мысль, что я был единственной для нее отрадой, самым дорогим человеком из всех, кто когда-либо ступал по земле…

Как только в ней могли уживаться два столь противоположных человека, один – столь привлекательный, столь ласковый, а другой – столь грубый и отталкивающий?

Но наконец расскажу о том странном событии, которое случилось в этот морозный день. Во время рабочего дня мне позвонила двоюродная сестра Лидия и зачем-то попросила встретиться, но встретиться не где-нибудь, а около поликлиники, в которой в этот день была смена у Яны. Я ровным счетом ничего не понимал: для чего? Зачем? К чему? Однако голос Лиды звучал так взволнованно, так нервно, что я подумал: тут затронуто что-то важное, что-то жизнеобразующее – оттого не стал сопротивляться.

Каково же было мое удивление, когда Лида встретила меня у входа в поликлинику вместе со своим мужем Сергеем. Если лицо сестры, казалось, все сжалось, все было напряжено, губы стянуты в тугую черту, а большие глаза взирали на меня строго, как на подсудимого, а не брата, словно я в чем-то был страшно виноват перед ней, то лицо Сергея все было подернуто дымкой неловкости. Чувствовалось, что он пришел сюда не по своей воле и как будто не верил жене и заранее извинялся передо мной. Мы говорили быстро, потому что замерзли, и при каждом слове от губ наших исходили клубы теплого пара.

– Это касается нас с Сергеем, но и тебя в первую очередь. Ведь тебе жить с этой… женщиной.

– Вот в чем дело! Яна что-то сделала? Но что? Разве вы общались после той встречи?

– О, поверь мне, это произошло задолго до нашей встречи в «Атриуме»!

Мы уже шли по длинному узкому коридору старинной советской поликлиники, отремонтированной так, как не были подчас отремонтированы и частные клиники. Стены и потолки были выровнены и выкрашены в приятные бледные тона, на полу застелен дорогой кафель, в закутках висели большие плазменные телевизоры, всюду стояли экраны для самостоятельного получения талонов или просмотра номеров кабинетов, диванчики, кресла. Признаться, я много лет не был в муниципальной поликлинике и совсем не так ее себе представлял, мне отчего-то подумалось, исходя из довольно разностороннего собственного опыта проживания за границей, что в столицах Европы все только ветшало, когда в Москве все цвело и процветало, как будто старушка могла богатеть только тогда, когда Россия становилась немощной, и лишь только та вставала на ноги, как приходил черед хиреть Европе.

В кабинет Яны была приоткрыта дверь, раздавались женские голоса, один пониже, погрубее, другой повыше, помоложе. Мы прислушались: очевидно, Лида не желала устраивать сцену при больных. С изумлением я обнаружил для себя, что не понимал, о чем разговаривали в кабинете, хотя язык казался до боли знакомым, то и дело проскальзывали смешные просторечья, язык этот был словно русским, но переделанным кем-то на чужой лад. Неужели… Яна говорила по-украински?

Но у меня не было времени осмыслить столь странное открытие: Лида поняла, что в кабинете была лишь медсестра, вихрем ворвалась в него, утянув за собой и меня, и Сергея.

– Вот, вот, глядите на нее, все глядите на эту бесстыжую! – Закричала она.

– Лида! – Воскликнул я.

– Что здесь происходит? – При виде нас, а особенно Лиды, Яна смертельно побледнела, но не вышла из-за стола, а осталась сидеть, когда мы все стояли, отчего она показалась мне особенно маленькой и уязвимой.

– В тот самый день в Атриуме я почувствовала, что где-то видела эту… женщину, почувствовала и долго не могла выбросить свои подозрения из головы. Но память за столько лет выветрила все из головы, и, словно издеваясь надо мной, долго не давала ответа, где и при каких обстоятельствах я видела твою Яну. А сегодня я проснулась утром и, не успев раскрыть глаз, не успев ни о чем подумать, поняла вдруг, что знаю в точности, где и когда мы встречались. О, это было много лет назад! Но что, что ты сотворила со мной!

Мы все были в куртках, одеты для мороза, и в душном кабинета мне стало так жарко, что я принялся расстегиваться.

– Лида, ты что, лечилась у Яны? – Я перебил ее, едва скрывая свое нетерпение.

Лида издала не то смешок, не то фыркнула.

– Лечилась! У этого горе-врача, врача, который не лечит, а калечит…

– У всех бывают ошибки…

– Нет! Это была не ошибка. Слушай, и ты все поймешь.

Наконец Яна пришла в себя и подала голос:

– Я никогда до «Атриума» не видела этой женщины, клянусь тебе. Она что-то путает.

– Не ври, мерзавка!

– Лида, держи себя в руках!

– Я пришла к тебе несколько лет назад как ко врачу, доверилась тебе всецело. Я не была больна, меня ничего не беспокоило. Я только сказала, что хочу подготовиться к беременности, но не знаю, что нужно сделать для этого, какие анализы сдать. Ты запела по-соловьиному, что сейчас все пропишешь, и что ребенок в моем возрасте – это очень важно, иначе поезд уйдет, а сама при этом сделала знак своей медсестре. Вот этой подлой ведьме! – Лида пальцем указала на толстенькую маленькую женщину с рыжими завитыми волосами, необыкновенно проворную и прыткую. Та заголосила в ответ. – И она со спины подкралась ко мне и воткнула мне в плечо шприц, мгновенно ввела какой-то препарат в мое тело. И вот пожалуйста, с тех пор у нас так и нет детей! И, похоже, уже никогда не будет!

На лице Яны мелькнула полуулыбка, а я же… Я же стоял в совершенной растерянности, не понимая, свидетелем какой сцены стал. Могла ли моя сестра говорить правду? Или это была выдумка воспаленного сознания, выстроенная им для того только, чтобы оправдать превратности судьбы, не подарившей им с мужем ребенка? Но почему она решила все это связать именно со мной и с Яной?

– Это ложь. – Спокойно сказала Яна, и – я еще не осознал это – ее самообладание уже подействовало на меня.

– Какое право вы имеете врываться сюда и кричать на нас, оскорблять? – Голосила меж тем медсестра. – Вы находитесь не на базаре, а в лечебном учреждении. Здесь так нельзя, здесь люди, пациенты, тяжело больные…

– Эта твоя Яна сделала меня бесплодной! – Продолжала кричать Лида, обращаясь ко мне.

– Но Лида… Зачем ей это было делать? – Воскликнул я, совершенно не веря ее словам.

– Как зачем? Как зачем? Да ведь в этом и смысл! Она работает на американскую лабораторию, ставит опыты над нашими женщинами.

– Да с чего ты это взяла?

– А есть другое объяснение? Зачем еще они насильственно вкололи мне этот препарат?

– То есть, другими словами, ты только строишь предположение, что она работает на американскую…

– Да иди ты к черту со своими витиеватыми фразами!

– Это все неправда. – Вмешалась Яна. – Не было никакого укола. Потому что я увидела Лиду впервые в жизни лишь в «Атриуме». Мы здесь никого не колем. У нас и прав таких нет, и препаратов нет. Мазки берем, прижигаем эрозию. Все. Даже анализ крови берут в другом кабинете. Вот посмотрите.

Яна встала наконец из-за стола и стала открывать шкафы, всем своим видом показывая, как открыта она к расспросам и всевозможным допросам.

Я даже не вглядывался в содержимое шкафов: перед глазами все плыло.

– Я полицию вызову, вы не имеете права врываться в кабинет. – Угрожала меж тем медсестра.

– Оставьте это про полицию! – Воскликнул я раздраженно.

– Лида, вы что-то путаете, вы у меня не были на приеме никогда. Если вы найдете свою карточку, то увидите… – С удивительным хладнокровием продолжала Яна.

– Моя карточка… потерялась сразу после вашего приема! – Все смешалось в голосе Лиды: ненависть, злость, отчаяние, боль, стыд за свою беду… Я… на мгновение дрогнул. – Это страшный человек, Саш, держись от нее подальше.

– Ну знаете, это уже слишком! – По-прежнему необыкновенно холодно, но с вызовом сказала Яна. – Оболгали меня, я стерпела, но настраивать против меня моего молодого человека…

– Тварь! Мерзавка! Змея подлючая!

– Лида!

– Лидочка!

– Чтоб ты в Аду горела, тварь!

Сергей, все это время молчавший, видимо понял, что с Лидой вот-вот случится припадок, потому он с силой потянул ее прочь из кабинета.

– Не надо, Лида, не распаляйся!

Он бросил на меня виноватый взгляд, но не успел попрощаться, все существо его было занято женой и ее душевным состоянием.

Потрясенный до глубины, я обвел глазами Яну и ее медсестру, а затем не сел – упал в кресло пациента. Что же было делать? Чью сторону избрать? Я любил их обоих, но Лида была родней, а Яна – будущей женой, возможно, матерью моих детей, так кого из них оттолкнуть от себя? Как не поссориться с обеими? Можно ли было вообще серьезно рассматривать обвинения Лиды, казавшиеся столь немыслимыми, невообразимыми, неосуществимыми? Своими последними нападками и оскорблениями Лида, должно быть, хотела уверить всех в своей ненависти, в силе своего чувства, а следовательно, и доводов, но против своей воли она произвела на меня впечатление обратное. И, напротив, спокойствие Яны внушало мне намного больше доверия, чем нападки Лиды. Если бы ей было что скрывать, я бы почувствовал это! Так рассуждал я в тот вечер.

– Что на нее нашло? – Спросила Яна.

– Сумасшедшая! – Вмешалась медсестра, но мы не слушали ее. Она все говорила невпопад, только раздражая нас. – Мы никогда здесь никому не ставили уколов, даже анализы… Наоборот, все делаем, чтобы помочь женщинам забеременеть. Столькие нам обязаны, благодарят от души, подарки дарят.

– Слушай, Саша, ты ведь не веришь этой дикой истории… Я не представляю, какой врач мог сотворить это с ней… С кем она меня спутала…

Слова Яны приятно удивили меня: я ждал от нее хамства, грубости, криков, чего годно, но только не спокойствия и рассудительности, с какими она теперь говорила. Она не только не оскорбилась из-за нападок Лиды, но и поднялась выше склок и сцен, она… пыталась даже жалеть и защищать Лиду! Ее самообладание делало ей честь. Сколько душевных черт, сколько нравов Яна могла умещать в себе?

– Не думаю, что вообще… был врач. – Ответил я. – Какие агенты, какие американские лаборатории? Ян, ты серьезно?

– Нет, ну не могла же она настолько все выдумать…

А ведь Яна нарочно заступалась за Лиду, и, к стыду своему теперь, много времени спустя, я должен признаться, что всецело поддался ее уловке.

– Яна! Да ты ведь здравомыслящий человек… Она… больна. Ох, как это страшно осознавать. Она свихнулась на почве беременности… Бедная Лида!

На удивление тихо и умиротворенно закончился этот бурный вечер: я дождался Яны, и мы вместе поехали домой. Пошел снегопад, автомобили стали быстро увязать в белой густой жиже, замедляясь и замедляясь. Косые белые лучи, как пули, только без свиста, проносились со всех сторон и одновременно врезались в лобовое стекло. Плотный дым окутал небо, казалось, ему не было ни конца, ни края, снег падал и падал, но края не было и этой истории, и ей суждено было иметь продолжение, только я этого еще не знал. Ах, как многого я еще не знал!

Часть третья

Глава пятнадцатая

2022 год

Две тысячи двадцать второй год оглушил нас всех. Горечь, обида, жгучее чувство стыда и позора; и я, и Яна решительно осуждали действия правительства, и оба только и мечтали о том, чтобы навсегда покинуть Родину, землю, что наполнила наши жизни столь неиссякаемым разочарованием. Оно и раньше переливалось через край чаши моего терпения, но отныне оно не переливалось, нет – оно хлынуло и заполонило собой все, все мои мысли, тревоги, стремления. Я не мог надолго погружаться ни в работу, ни в разговор, ни в увлечения, ни в кино или какой-либо другой отдых. Рука так или иначе тянулась к телефону, и я смотрел и читал новости либеральных каналов. Все из них взывало: «Беги! Оставь навсегда землю, породившую столько низких, тупых существ!»

Яна, воспылавшая еще большей ненавистью ко всему русскому, уже в марте предложила мне поехать на Кипр.

– Я присмотрела там через знакомых жилье по очень красивой цене. С этой страной все равно все кончено, как мне все это осточертело, и «ватники», и режим, и власть уголовников… Нужно иметь пристанище где-то в цивилизованном мире.

– Отличная мысль!

Наконец-то! Свершилось! Как я был счастлив, как окрыляла меня решимость Яны выбраться навсегда из страны, ничего мне не давшей, кроме разочарования и страданий! Наконец-то моя суженая готова к большим изменениям в жизни, и я мог увезти ее из отсталой, немытой России! Холостяцкая жизнь подходила к разумному своему концу, и мне суждено было создать семью – меня уже нисколько не пугала ни грядущая потеря свободы, ни дополнительные обязательства, налагаемые на меня, я так долго ждал их, что совершенно устал бояться, опасаться, сравнивать, размышлять, убеждать себя. Душе просто хотелось совершить некий поступок и навсегда закрыть вопрос создания семьи и поиска второй половинки. Я хотел угомониться.

Кипр встретил нас приветливо. Самолет садился со стороны темно-синего, подернутого бесконечными белыми грядами волн, морем; полуденный солнечный свет так затейливо падал на асфальт аэродрома, наполняя сердце такой беспричинной радостью, что хотелось улыбаться, танцевать, смеяться. Даже теплый ветер, и тот ластился, нежно трепал волосы, щекотал кожу. Все, казалось, так и дышало свободой. Кипр был землей обетованной по сравнению со всем, что я знал прежде. Православное государство, в котором жили европейцы, киприоты, в прошлом греки с их легендарной культурой, так удачно расположилось посреди морей Средиземного бассейна.

И хотя днем здесь было по-летнему тепло в марте, по вечерам мы кутались в кофты или куртки, а купаться пока не решались: слишком холодной была вода в море и бассейнах. А все-таки улыбчивый климат, полный бесконечного солнца, все переворачивал в душе, заставляя забыть все прошлые невзгоды жизни. Да, здесь мы были оторваны от Родины, от ее грехов, ее несмываемого позора, от своей собственной причастности к ее, как я думал тогда, преступлениям.

Первые дни мы наслаждались погодой, солнечными днями, достопримечательностями острова. Вместе с нами прибыло много русских, а те, кто жил здесь давно, делился впечатлениями:

– Никогда не было такого количество туристов на Кипре в марте! Это еще далеко не сезон: ночью сыро и холодно, в море не зайти. А сейчас все улицы в машинах, автопрокат работает по полной. Даже кафе и рестораны преждевременно вышли из спячки и открылись! Бизнес процветает, а местным теперь придется вкалывать, ведь для русских не существует понятия «сезон» или «не сезон»…

– А зимой здесь так же, как и в марте? – Наивный, уточнил я.

– Что вы! Зима здесь – сезон ливней.

– Но это же не так страшно?

– С утра до вечера льет как из ведра на протяжении многих дней. Солнце резко садится в четыре-пять часов, и все, тьма. Фонарей уличных почти не существует. Ни погулять, ни побродить – ничего нельзя. Стены покрываются черной плесенью, если не топить.

– Отчего же не топить?

– Местные и кто живет здесь долго, не топят. Зачем? Это лишние траты. Ходят по дому в куртках и сапогах. Спят с грелками. Но это еще полбеды. От влажности все в квартире становится ледяным, а одежда – мокрой. Берешь то, что было сухим, а оно – мокрое, хоть тресни…

– А если топить?

– Мы топим, у нас на это уходит семьсот евро в месяц, все-таки не квартира, небольшой дом.

– В общем, нужно просто хорошо зарабатывать! – Подытожила разговор Яна, как всегда, высказавшись довольно резко.

А все же подобные рассказы не повлияли на нашу решимость посмотреть здесь дом. В назначенный день мы сели во взятый напрокат автомобиль и поехали чуть выше в горы, в поселок, откуда открывался великолепный вид на море с одной стороны и горы – с другой стороны. Здесь чуть к востоку от старенького поселка с трущебного вида домами застройщик воздвиг однотипные современные виллы с затемненными стеклянными стенами вместо окон. В небольшом дворике каждой виллы располагался бассейн и зона для барбекю, был уложен газон, сооружен забор. В глубине души меня грызла мысль: неужели действительно мы с Яной могли позволить себе подобную роскошь? Вероятно, цены здесь начинались от пятисот тысяч евро…

Какой уютной, чистой и светлой была планировка виллы! Мы с Яной переглядывались и едва сдерживали улыбки: до того нам обоим хотелось немедленно въехать в эту виллу. В своих расчетах я оказался прав: вилла стоила пятьсот пятьдесят тысяч долларов, да и то цена была еще низкой, потому что поселок был не сдан, и она должна была взлететь, лишь только все документы на него будут оформлены.

Когда мы спустились на первый этаж, я решил заговорить с агентом о финансовой стороне вопроса.

– Можно ли взять виллу в ипотеку?

– В ипотеку? Я думал… – Агент, рослый молодой мужчина с иссиня-черной бородой, уложенной по последнему писку моду, замешкался на мгновение, но тут же взял себя в руки. – Впрочем, конечно. Наш банк даст вам кредит в три процента. Но половину стоимости необходимо будет обеспечить… Первоначальный взнос, понимаете?

– И еще можно ли внести аванс, чтобы заморозить цену… а то вдруг она взлетит… Нам надо бы кое-какие формальности уладить в Москве, чтобы взять у вас ипотеку.

Разумеется, я имел в виду то, что нас с Яной необходимо было в спешном порядке расписаться, чтобы иметь возможность взять совместный кредит, но к моему изумлению, Яна перебила меня и заговорила с агентом так жестко и сухо, будто меня и вовсе не было.

– Я не собираюсь брать ипотеку. Оплата живыми деньгами.

– Это все упрощает.

Они стали обсуждать детали сделки так, словно я был пустым местом, человеком, чье мнение не нужно учитывать, даже агент, этот совсем молодой человек, и тот теперь не смотрел на меня, утратив всякий интерес ко мне. Я ощущал, как лицо мое наливалось пунцом и внутри все клокотало от бешенства. Но я терпел, послушно терпел и ждал, когда они обо всем договорятся совершенно без моего участия.

Лишь только мы вышли из дома и прошли в сад, оставив агента в доме, как я остановил Яну:

– Что это было сейчас?! Почему ты решила все за меня? Может быть, я не готов вкладывать все свои накопления в эту виллу! Может быть, я хочу взять ипотеку. Да и потом, для совместного жилья мы должны быть как минимум женаты.

Последние двадцать минут Янино лицо было холодным и непроницаемым, как будто она старалась решительно не замечать моего накипавшего возмущения, но теперь, когда я задал вопрос ей в лоб, я ждал, что она наконец поймет, что так разгневало меня, поймет и извинится, исправит все, но ничего из этого не произошло. Она по-прежнему была холодна и расчетлива.

– Я разве говорила что-то о совместной собственности? Я же сказала, что куплю виллу. Когда, в каком месте я сказала, что куплю ее вместе с тобой?

И хотя ответ ее глубоко уязвил меня, я по-прежнему пытался рассуждать и приводить доводы, а не обижаться.

– Что? Как же ты купишь ее сама? У тебя зарплата не позволит взять столь большой кредит…

– Ты глухой или как? Я не люблю кредиты и брать ипотеку не собираюсь.

– Но как же ты… где же ты… возьмешь столько денег? Ты слышала, сколько стоит дом?!

– У меня есть эти средства. Я как раз думала вывести их из России, пока не поздно. И лишь только началась война, как я успела это сделать. Теперь нужно обезопасить их, вложить в реальные активы.

– Так почему не купить виллу вместе? Как дальше ты собираешься жить со мной, выходить замуж, в конце концов, когда все будет твоим, и ничего – моим? Тебе не кажется, что меня такое положение дел будет все время раздражать?

– Такой вариант событий я не исключаю. Но я не могу рисковать. Послушай, Саш, для женщины очень важна финансовая независимость. Нам хорошо вдвоем, и я буду рада, если так и будет. Но я чуть старше тебя, ты мужчина, мужчины ветреные натуры… Вдруг ты найдешь себе помоложе, а я такая все слабая и зависимая от тебя. Нет, так не пойдет.

– Мы еще даже не поженились, а ты уже думаешь о том, как не сжечь мосты для возможного отступления.

– Ну если так на это смотреть, то конечно, можно притянуть за уши что угодно.

В эту минуту агент вышел из дома и прервал нашу ссору. Мы помахали ему рукой и поспешили к машине, чтобы поскорее вернуться в отель, где наши разногласия не только не были решены, но и усугубились. Пропасть непонимания, столь внезапно неведомой рукой воздвигнутая между нами, ширилась и росла с каждым часом. Обвинения, как снежный ком, накапливались и становились все резче, все оскорбительнее. Яна не только наотрез отказывалась выслушать мои доводы о совместных уступках, о гармонии в отношениях, но и, напротив, отчего-то решила, что в создавшемся положении для нее был один выход: давить и давить на меня, отвечая как можно жестче, как можно уничижительнее, оскорбляя меня как мужчину и как добытчика в нашей возможной семье, вероятность создания которой уменьшалась с каждой минутой.

– Я так решила, все. Это не обсуждается.

– Ты ведешь себя так, как будто меня нет и мое мнение не важно для тебя.

– А ты ведешь себя как дитя. В чем проблема, собственно?

– Я как мужчина буду чувствовать себя неполноценно, если все будет твоим, и ничего – моим.

– Возьми в ипотеку соседнюю виллу или квартиру и сдавай в аренду. В чем проблема, ты мне можешь объяснить? Это называется: взрослые отношения, когда никто никому ничем не обязан.

– А еще это называется: один расчет, расчет, и ничего кроме него. Где здесь место любви, необдуманным поступкам, заботе друг о друге, желании жертвовать чем-то для достижения совместных целей? Ты не умеешь быть мудрой, в тебе нет женского чутья. Ты могла бы подыграть, в конце концов, не объявлять о том, что можешь купить эту виллу одна. Мы бы купили ее вместе, сыграли бы свадьбу, а уж потом бы взяли еще одну для того, чтобы сдавать ее. Но тебе, однако, нужно все делать в лоб, главное, чтоб по-твоему.

– Я думала, что живу с мужчиной, а ты, оказывается, хуже ребенка, «домостройщик», самый настоящий «ватник»! Я всегда презирала таких людей, и вот на тебе, угораздило же меня связаться с тобой!

Казалось, это был конец. Мы легли спать как совершенные чужаки, полные решимости разойтись, разбежаться в разные стороны, города или страны. После всего того, что было сказано, после вороха унизительных слов, обращенных ко мне как мужчине, после множества гневных слов, оскорбительных для нее как женщины, ничто на свете, я был свято уверен, никакая чудодейственная сила не могла примирить нас. Два года в целом нежных отношений, страсти, некой зависимости друг от друга – всему пришел конец. Конец! Какое дикое, какое убийственное слово, сколько пустоты таит оно в себе, сколько тихого нестерпимого отчаяния влечет за собой…

Однако не все было так просто. Можно было снять другой номер, провести там остаток отпуска, на одном с Яной рейсе вернуться обратно, перевезти вещи с ее съемной квартиры в Москве… Но куда? Ведь мы еще недавно мечтали окончательно переехать на Кипр! Разрыв с Яной значил не только очередную неудачу в отношениях, не только вопрос о семье, вновь замаячивший предо мной, когда я был уже немолод, но и вопрос о том, где, как и во имя чего я буду жить. Ведь это Яна предложила Кипр в качестве места проживания, она выбрала и город, и поселок, и даже застройщика.

Без нее я мог поехать в любую точку мира. Стало быть, мне опять предстояли муки выбора и муки поиска! Именно поэтому я так нехотя, словно прорываясь сквозь пелену неприязни к собственной жизни, пробуждался, ворочался с боку на бок, не имея никакого желания продирать глаза. Казалось, и Яна не знала, как быть, и она то и дело переворачивалась, но все не поднималась с постели. Неужто и она мучилась, и она терзалась из-за нашей ссоры и угрозы окончательного расставания?

Меж тем солнечный свет все навязчивее пробивался в окно, нагревая комнату так, что никакие шторы не спасали, становилось душно до одурения, и я не выдержал, встал с кровати, включил кондиционер, а затем приступил к привычному распорядку отпускного дня: быстро принял душ, побрился, надел брюки и рубашку с длинным рукавом, защищавшими кожу от солнца, а затем спустился вниз, чтобы за завтраком еще раз поразмыслить над создавшимся положением.

Ни фруктовые салаты, ни сосиски, ни омлет – ничто я не мог проглотить, еда комьями застревала в горле, и я отставил почти полные тарелки на край стола. Горький кофе без молока и без сахара, но с долькой лимона, оставлял странный вкус на языке, а я меж тем мысленно упрекал себя за то, что погорячился, наговорил вчера лишнего и необдуманного. Неужели я был виновен во всем? Неужели это я, а не она, был не прав? Зря обвинил Яну в излишней расчетливости? Сомнения, как сорняки, один за другим всходили в уме, притупленном (я знал это!) из-за одного только моего нежелания вновь столкнуться с одиночеством и неприятной задачей поиска спутницы жизни.

Вдруг я увидел ее. Словно назло мне, Яна выбрала свой самый красивый белый сарафан с огромными витиеватыми цветами; он струился до самого пола, нежно обволакивая ее полные бедра, и при каждом ее шаге так мягко колебался, отчего в движениях ее чудилось что-то нечеловеческое, что-то кошачье. К какому бы буфету она ни подходила, она везде приковывала взор, не устоял и я: и я следил за ней исподлобья! Вот она поставила на поднос пару тарелок и чашку кофе, вот она пошла, будто нарочно, в мой ряд, сейчас она прошествует, высокомерно задрав голову, мимо меня…

Закончив завтрак, я ушел к морю, к дикому заброшенному пляжу, который мы открыли во время одной из наших прогулок. Это была некогда маленькая галечная бухта, с двух сторон от края крутого берега к пляжу вели деревянные ступени, составлявшие довольно крутые лестницы. Вид ступеней, во многих местах сломанных, проломанных или вовсе отсутствующих, не оставлял сомнений, что пляж был давно необитаем и даже опасен для спуска. Лестницами воспользоваться было нельзя, а если все же с большим трудом спуститься вниз по камням, то можно было стать заложником стихии, готовой разбить все, что угодно об острый скалистый берег : настолько крошечной была линия пляжа. Быть может, именно из-за того, что некогда она стала западней для отдыхающих, власти решили не восстанавливать лестницы, надеясь, что скоро природа сама уничтожит последние следы цивилизации в этом месте, и искатели приключений будут проходить мимо.

Отчего-то вид этого некогда обитаемого места, скрытого от людских глаз со всех сторон, влек меня. Я не стал спускаться в самый низ, на пляж, но смог спуститься по камням где-то до середины, где мы с Яной уже сидели недавно, и вот я оказался на широком камне, спиной к другому, высокому, который полностью скрыл меня от глаз прохожих. Под шум прибоя и в совершенном уединении я долго созерцал вечную битву стихий: воды и земли. Первая все ластилась к последней, сначала обволакивала ее, а затем и вовсе нежно пенилась, потом, сердясь, оттого что не добилась желаемого, отступала, наполняя воздух шумным рокотом, но отступала для того только, чтобы вновь прильнуть к незыблемому берегу. Сколько ласки и сколько обмана было в движениях моря! Как безропотно земля выносила его льстивый пенистый шепот, когда на деле с каждой такой лаской волна не только уносила часть земли и гальки, чтобы поглотить их в пучине, но и медленно, незаметно точила скалистый берег.

Долго я так сидел, завороженный зернистым, волнующимся покрывалом моря, блеск гребней волн, этих золотых беспокойных нитей, как несметное сокровище, приковывал взгляд. Думы мои были невеселыми, сомнения терзали ум, ведь легче всего было завершить отношения, намного сложнее было выстроить их…

А затем я отчего-то представил, что Кипр навсегда станет моим родным домом вместо «ватной» России, что эти скалы и морская пропасть, и пожухшая от яростного солнца трава, и прячущиеся ядовитые змеи меж камней – все это вместе прикует меня к себе навеки. И так мне стало нехорошо от этой пронзительной, будто провидческой мысли, так нехорошо, что странная тошнота подступила к горлу, только это была не тошнота от несварения желудка, а тошнота… от несварения мысли. Но отчего же? Отчего я не мог переварить столь приятную мысль о том, чтобы навсегда поселиться в этой раю? Что пугало и одновременно отталкивало меня от древнегреческого острова?

И хотя я не сразу понял себя и собственных чувств, все же в какое-то мгновение равномерный шум прибоя словно нашептал мне, что скалы эти были мне неродными, как и пляж, как и галька на нем, как и эта выжженная на солнце трава, как и самое море, чистое, соленое, теплое. Все это было мне настолько чужим, что не существовало ни единого способа породниться с ними. Родными мне были березовая роща и холодная речка, и куры на заднем дворе, и туалет на улице, и оводы, и слепни жарким летом, и в кровь разодранные коленки о пыльную деревенскую дорогу без какого-либо покрытия. И словно нарочно сплошь неприятные видения из детства вспыхивали перед глазами, сменяя друг друга, но именно они, как это ни странно, а не какие-то более удачные мои дни детства, были столь милы сердцу, именно они трогали за живое. Быть может, потому что именно в них я был самым настоящим, без прикрас, без баловства, без напускного, быть может, потому что самыми подлинными были именно эти блики детства.

Как заставить себя породниться с этим чуждым мне морем и скалами? Разве можно было перекроить себя и собственное прошлое? Но память была не пленка, которую легко поменять на другую, она была неотъемлемой частью меня, как мой генетический код, как все те сотни тысяч мелочей, что я впитал в себя с молоком матери. Улети я на другой край света, да хоть в космос в иную галактику, а все одно: закрою глаза и самое дорогое, что предстанет перед воображением, будут все те же милые сердцу лес, речка, стога сена, куры, злая собака на заднем дворе… Так зачем нужен был этот рай, когда любил я не его, а свою Россию…

К совершенному моему изумлению, вдруг маленький камень отскочил позади меня и упал рядом с моей ногой. Я обернулся, озадаченный: кто мог нарушить мой покой? Краем глаза я увидел подол белого платья, подобранного женскими руками, чтобы не запутаться в нем при спуске, а через долю секунды Яна сама уже сидела рядом со мной.

– Ты не боишься, что тебя ужалит змея? Что ж ты удивляешься? Говорят, они везде здесь ползают, стоит только отойти от протоптанной тропы… А я ведь знала, где найду тебя. – Ее слова прозвучали неожиданно столь ласково, что я забыл все то, что приготовил, чтобы надерзить ей. – Не скучно тебе здесь?

– Ты как будто совсем не помнишь вчерашнего дня. – Выговорил я, наконец.

Яна лукаво улыбнулась. Казалось, она совсем не держала на меня зла за все те жесткие и лишь отчасти правдивые вещи, что я высказал ей вчера.

– Кто старое помянет…

– Яна! Давай без шуток.

Но она уже превратилась в ту самую женщину, что я любил в ней больше всего: ласковую, хитрую, сладкоголосую, чьи слова так и обволакивали, так и сковывали тебя своим благозвучием. Я ничего не мог с собой поделать, не мог сопротивляться: она просто не могла лгать, когда ее слова были полны чувства, любви, страсти. Я был в том убежден!

– Ты еще злишься? Ах, милый мой, да ведь я вчера была не в настроении, нажарилась на солнце, голова разболелась в духоте виллы. Там спертый воздух после ремонта, еще и запах, и все эти вещества химические… Я ведь совсем не то имела в виду… Я бы хоть завтра с тобой расписалась и ипотеку взяла, да ведь за эти недели цена вырастет в полтора раза, нет времени ждать… вот в чем все дело! Пока есть возможность, лучше я куплю за свой счет, а там как ты скажешь, так и будет: захочешь, выкупишь у меня долю, захочешь, купишь свое жилье под сдачу. Если скажешь теперь не покупать, я не буду покупать. Жаль, конечно: такое предложение со скидками бывает раз в сто лет, и застройщик очень надежный – но ради тебя я легко поступлюсь им. Приказывай! Как скажешь, так и будет. Да и ни к чему мне эта вилла, если тебя рядом не будет.

Разворот в замыслах Яны был столь резким, что я едва ли успевал за ней; пораженный, я на несколько мгновений потерял дар речи. Всецело признав мою правоту, она и будто бы извинилась перед мной, и одновременно словно исчерпала источник наших распрей. Не существовало более ни ссоры, ни значимости ее, ни последствий ее. Стало быть, мы снова были вместе и не имели никакого намерения расставаться. Как это было хитро, как тонко! Неужели я и в самом деле еще вчера упрекал Яну в отсутствии женской мудрости?

– Нет, ну что ты, зачем теперь отказываться… Раз уж ты дала согласие. – Наконец ответил я. – Покупай.

– Но ведь ты… тебе это неприятно…

– Да нет, в самом деле, я же не ребенок, чтоб так рассуждать. Переживу как-нибудь. Это все действительно можно решить технически. Если бы у меня совсем ничего не было: ни накоплений, ни высокой зарплаты – тогда бы, наверное, я не смог бы пережить этой твоей покупки. Но коль скоро у меня все это есть, я не должен чувствовать неловкости. Ведь так?

– Я всегда знала, что ты очень мудр, ты самый мудрый мужчина из всех, кого я когда-либо знала. Как я люблю тебя за это!

Она еще раз десять переспросила меня, точно ли я одобрял ее покупку, и только после моего многократно повторенного согласия и заверений в том, что я простил ее и не держу на нее зла, позвонила агенту. Сделка совершилась, и в мечтах своих я видел и Яну, и себя увольняющимися с работы в России и навсегда обрывающими с ней всякую связь. Как я был близок к цели, много лет назад взлелеянной мною! Стоит ли говорить, что я тотчас простил Яну, и мы воссоединились с горячностью и страстью людей, которые только что едва не потеряли друг друга.

Злосчастная поездка на Кипр как будто не могла иметь веселого исхода, ибо нашим ссорам, казалось, не было конца. Так сложилось, что за день до нашего отъезда возникли новые обстоятельства, удручившие и отяжелившие сомнениями мою и без того беспокойную совесть.

В тот день мы выбрались в один из древнейших горных городов острова – Омодос, чтобы насладиться видами древней архитектуры многовекового монастыря, узких улочек и старинных домов, разбросанных посреди горных хребтов и как бы парящих над забытыми где-то внизу зелеными долинами.

Особенно затейлив был вид из тихих улочек, когда мы с Яной сбегали от вездесущих торговцев местными достопримечательностями: различными банками с вареньями, соленьями, вышивкой, домотканым белоснежным текстилем, кружевом. Здесь было не многолюдно и спокойно, и, если идти вдоль улочки, то можно было упереться в пропасть. Это резкое, почти неправдоподобное сочетание песочно-желтых прочных стен жилых домов и подернутой дымкой бездны, которая расположилась так опасно близко к городу, вселяло в сердце самые дикие чувства. Казалось, это была некая безумная грань, острие, по которому из века в век по неведомым нам, русским, причинам, брели местные жители. Они давно свыклись со своим положением и не понимали, как можно было бы жить иначе, не понимали нас, жителей безопасных равнин, не понимали нашего недоумения, восторга, изумления.

– Приезжаешь в такое тихое и уютное место и вдруг осознаешь, что не хочешь покидать его так просто. – Сказал я, притянув к себе Яну, когда мы встали на самом краю дороги, боком к туманной пропасти. – Такие странные ощущения… Хочется каждый день просыпаться и видеть эти горы, незыблемые, грозные, вечные…

– Да ты поэт! – Рассмеялась Яна.

– Может быть, следующий отпуск проведем в таком уютном месте в горах?

Яна равнодушно пожала плечами. Почему она никогда не отвечала на мои романтические порывы, почему встречала их всегда столь прохладно?

– Не знаю. Я привыкла к тому, что горный отпуск – это горные лыжи.

– Неужели тебе сложно… просто согласиться со мной? Ведь это ни к чему не обязывает…

– Слушай, если ты опять об этом…

Мы продолжали то ссориться, то мириться, то пререкаться между собой. Должно быть, виной всему было то обстоятельство, что мне по-прежнему было неприятно, что Яна приобрела недвижимость на Кипре совершенно без моего участия. Я тем не менее старался мысленно отдалиться от случившегося, но не всегда выходило, и теперь, когда я глядел на Яну, я будто видел не ее, а чужого человека, гордячку, посчитавшую меня не ровней себе, к тому же что-то скрывавшую от меня. Почему скрывавшую? Отчего подобные обвинения приходили мне на ум? Сонность и леность, объявшие меня в отпуске, препятствовали тому, чтобы я мог немедленно найти ответ на этот на деле важный вопрос.

После того, как мы посетили Монастырь Святого Креста в Омодосе и хорошо провели время за поздним обедом в уютном ресторане, мы выдвинулись в путь в гостиницу. Однако здесь с нами стали происходить чудеса: каким-то образом навигатор сменил маршрут и увел нас на старые горные серпантины в места, которые мы не проезжали на пути в Омодос, а затем и вовсе телефоны потеряли связь.

За горными холмами вдали струились багровые лучи заходящего солнца, они подсвечивали черные волны гор алым и бледно-розовым, как будто прожигали их насквозь. Темнело еще довольно рано, и тихие равнины в ущельях гор, и безлюдные скалы – все, казалось, дышало предчувствием нисходящей на землю ночи.

Меж тем мы плутали наощупь меж деревушек и городов, не понимая, как нас угораздило заблудиться. Яна была за рулем, а я подсказывал ей, но, по-видимому, все время ошибался. Я включал и выключал телефоны, но толку не было: связи по-прежнему не было. Мимо проплывавшие горные деревушки казались безлюдными, хотя за плотными шторами многих окон горел свет; люди почти не появлялись на улицах после захода солнца, а если и появлялись, то они с опаской и какой-то странной отчужденностью взирали на нас. Мы были для них чужаками, и ни тени приветливости, свойственной киприотам, работавшим в туристических зонах, не было на их лицах.

– Если мы через час не выедем на трассу и не найдем заправку, у нас кончится бензин, и тогда все! – Голос Яны прозвучал на удивление довольно спокойно.

– Не переживай, выедем.

– А если не выедем?

– Заночуем в машине. А утром будем искать деревушку, где нам помогут.

– Ага, вообще-то ночью здесь довольно холодно.

Меня удивило, но Яна, произносившая эти слова, не теряла самообладания, будто все происходило не с ней самой, а с кем-то вымышленным, и было не наяву. Даже я, казалось, нервничал, но она оставалась образцом спокойствия. Открытие это резануло где-то глубоко под сердцем, странности и противоречия в ее поведении все более терзали меня, казалось, я не знал настоящую, подлинную Яну ни на половину, ни даже на треть.

– Тогда попросимся к киприотам переночевать. Люди везде – прежде всего люди. Помогут.

– Ага, я с этими чудиками в их трущобных домах спать не буду.

– Почему это?

– Эти киприоты такие… мерзкие. Чернявые, кудрявые.

– Ты сейчас оскорбляешь людей, среди которых сама же хочешь жить.

– Ну и что? Как будто ты считаешь иначе!

И хотя я всегда, особенно в годы отношений с Яной полагал себя за человека не самого доброго, уж не благородного точно, более того, несдержанного, вспыльчивого, часто грубого с людьми, даже меня ужаснули ее откровения.

– Я не считаю никого мерзким. Это как-то… двулично. Зачем тогда ты купила здесь виллу?

– Ради всего святого не учи меня, как ты любишь. Я большая девочка и вправе считать кого угодно отвратительным!

Но Яна не успела договорить то, что задумала, и гневные слова так и не сорвались с ее тонких губ, потому что раздался хлопок, машина подскочила, Яна ударила по тормозам, мы почти сразу остановились: хорошо, что по ночным горным и довольно узким улицам она ехала на низкой скорости, иначе произошедшее могло бы обернуться для нас гибелью.

– Что это? – Голос ее казался ледяным, а лицо по-прежнему нестерпимо равнодушным. Казалось, она так устала бесконечно плутать по серпантинам, что не могла более притворяться, а именно: надевать на себя человеческие переживания!

– Колесо прокололи. Надо менять. Вот здесь поставь машину, я все сделаю. Не волнуйся.

Как будто она волновалась! Мы остановились около двухэтажного домика с полуотвалившимся фасадом, обнажавшим изъеденный временем желтый ракушечник. Окна были закрыты ставнями, и ни единого луча света не исходило из них. Однако рядом стоял припаркованный старый автомобиль с большим кузовом, многочисленными сколами и ржавчиной по краям, какие часто бывали здесь у фермеров и использовались для работы: перевозки корма инвентаря, малой техники. Вид этого транспорта немного бодрил: мы были не на отшибе мира, рядом находились люди, пусть и говорившие на совершенно чужом языке и наверняка не знавшие английского, но все же это были люди, живые существа, которые точно не оставят в беде и поймут, чем помочь даже без перевода, если дела наши пойдут еще хуже.

Вдруг там, где горная дорога резко уходила вниз, мне померещилось сияние, будто кто-то подсвечивал разбитый во многих местах асфальт откуда-то снизу. Я не ошибся: это был автомобиль. Уворачиваясь от ослепительного света фар, я продолжил работать домкратом, надеясь, что путники быстро уедут. Однако свет не гас, а машина, затормозив, остановилась рядом с нами. Кого могло принести к нам в столь поздний час? Неужели это были жильцы дома, у которого мы меняли колесо? Или кто-то решил, что я не справлюсь и мне нужна помощь?

– Саша? Саша, это ты? Какими судьбами?

Знакомый мужской голос почти над самым ухом заставил меня вздрогнуть от неожиданности, но видят небеса, какая это была радостная неожиданность! Друг моей молодости, студенчества, Лешка, все такой же худой, с испещренным родинками бледным лицом, теперь в очках, очутился не только на Кипре, но и в той же глухой деревушке, что и мы. Мы крепко обнялись. Казалось, само провидения свело нас вместе в эту светло-лунную и необыкновенно звездную ночь. Как знать, не заплутай мы тогда, мне не удалось бы встретиться с другом. Из всех людей Кипра судьба послала нам на извилистой горной дороге не просто русского путника, но моего лучшего друга юности!

Из машины вышла жена Леши – невысокая и очень миловидная женщина с темными короткими волосами и очень притягательными, полными алыми губами, при взгляде на которые забывалась общая невыразительность остальных черт лица. Я знал, что год тому назад или больше они расписались в спешке, не сыграв свадьбы, потому я почти не помнил его жену по редким встречам, что все же случались, а их ребенка тем более никогда не видел.

– Леха! Вот так встреча! Мы здесь в отпуске, вы тоже? Где ваш малыш?

– В машине спит. Мы не совсем в отпуске. – Сказав это, Леша усмехнулся. На мгновение мне почудилось, как выражение лица его стало виноватым, когда он сначала опустил, а затем вновь поднял на меня взгляд. – Мы насовсем переехали. Я нашел работу, перевез семью.

– Но ты же… не хотел вроде бы?

– Моя фирма закрыла офис в России почти в одночасье, пришлось быстро искать работу, чтобы платить московскую ипотеку. Даже выходного пособия никому не заплатили. «Наглосаксы», одним словом. Друг уговорил согласиться на предложение здесь, в его фирме.

– Это настолько не вовремя случилось. – Сказала Аня, его супруга. – Мы только сделали ремонт, сдавать побоялись. Да и с ребенком переезжать было непросто.

– Ничего, это временно, найду работу в России, вернемся обратно.

Я не удержался, хотя по опыту знал, что вернее всего промолчать:

– Да зачем вам возвращаться в этот Ад? Здесь просто Земля обетованная, цивилизация, Европа.

В ответ Леша и Аня переглянулись и издали неуклюжие смешки, словно не желая затрагивать эту не самую благозвучную тему; но мой вопросительный взгляд требовал разъяснения, потому Леша сказал:

– Это здесь-то цивилизация! Нет, друг мой, после Москвы тоска смертная.

– Я не понимаю всей этой тоски по Москве. Вот заладили: лучший город Земли, лучший город Земли! Ну хорошо, допустим! И что?

– Сашка, ты ведь был у нас самым умным и в школе, и институте, редчайший талант, все тебе так легко давалось, такой светлый ум. Как ты можешь с такими мозгами говорить, а главное, верить в небылицы? Я никогда этого не мог понять.

– Так уж никогда? Помню времена, мы вместе ходили на митинги.

От меня не укрылся взгляд Ани, полный удивления и неверия, который она бросила на мужа .

– Это было давно. – Сказал он, чуть смутившись. – И уже не считается.

Помолчав, он сказал:

– А вы, стало быть, Москву не покинули?

В эту минуту Яна наконец вышла из машины, и я представил ее Ане.

– Мы пока нет, но уже почти в процессе.

Я улыбнулся как можно шире и заглянул в лицо Яне, ища в ней поддержку: ведь она мечтала о переезде с такой же горячностью, с какой мечтал я. Однако она, безусловно, поняв мою мысль и мое чувство, не ответила на них, и я с ужасом вдруг понял, что о переезде в последние дни говорил только я, а моя же избранница хранила верное молчание, не противореча, но и не соглашаясь со мной. Как такое было возможно? Неужто побывав на Кипре, она заскучала по России? Да ведь это было немыслимо: она каждой клеточкой своей души, сознания, тела презирала русский народ и все, что с ним было связано. И потом, к чему тогда была покупка виллы? Все эти вопросы вихрем пронеслись в уме, взвинтив и без того накрученные нервы, но ни о чем из этого нельзя было говорить теперь, и я молчал, размышляя над превратностями своей странной, будто бегущей по замкнутому кругу, судьбы, словно кто-то заговорил меня, сковав мою жизнь.

– Яна тоже из Твери. – Меж тем сказал Леша, пытаясь установить контакт между двумя женщинами.

– Да? – Анна явно обрадовалась этому открытию. Она еще не подозревала, насколько Яна сложный человек, а стало быть, питала напрасные надежды сдружиться с ней и найти на Кипре верного друга из России. – А с какой ты улицы? Где живут твои родители?

Яна смотрела несколько мгновений на Анну, не произнося ни слова, во взгляде ее мелькнуло что-то ехидное. Наконец она произнесла обрывисто:

– На улице Советской.

– Так ведь это моя родная улица! Там частный сектор, практически деревушка. Какой номер дома? Я тебя не помню. А я всех там знаю.

– Так уж и всех! – Яна усмехнулась.

– Да там домов-то: раз, два и обчелся. Так какой номер дома у твоих родителей?

– Я точно не помню.

На этот раз изумился даже я.

– Яна, ты что? Как можно не помнить номер родного дома?

Впервые за весь вечер самообладание покинуло Яну, она начала сердиться.

– Да что вы пристали? Одиннадцатый, кажется.

– Одиннадцатый – это дом моих родителей.

– Значит, я просто не помню.

С каждым последним днем я убеждался все сильнее, что не знал истинной Яны, и вот данный разговор в горной ночи, когда миловидная добрая Анна, совершенно не ставя себе такой цели, вдруг загнала ее в угол и поймала на, вероятно, ничем ином, как лжи, вызвал во мне неподдельный интерес. Что это была за женщина, менявшая характеры, как перчатки, не знавшая адрес родного дома, покупавшая заграничные виллы и дорогие иномарки за наличные на зарплату амбулаторного врача? Эти темные мысли, казалось, гнездились во мне и прежде, но лишь теперь все они сошлись воедино, и я вдруг вспомнил еще одно событие. Давно забытая сцена, случившаяся более года назад в кабинете Яны, когда Лида обвиняла ее в опасном уколе и проведении экспериментов над людьми!

Быть может, это ночная прохлада и необыкновенная, бодрящая свежесть, разлитая в воздухе, быть может, это сонливость, усталость после длительного путешествия и поиска дороги в гостиницу, так подействовали на меня, что во всем мне мерещились знаки, мистика, рок, потому что утром я забыл о своих подозрениях.

Тот странный вечер закончился благополучно: Леша подсказал нам, как быстро выехать на трассу, откуда можно было спокойно доехать до гостиницы, а я обещал первым делом навестить их, когда мы переедем на Кипр.

На следующий день мы вернулись в Москву – я был убежден, что на этот раз совсем ненадолго – однако судьбе было угодно сплести для меня другую канву событий, и вновь я ошибся в своих предсказаниях.

Уже через два дня после возвращения мы вновь повздорили с Яной. На сей раз причина была настолько серьезной и неожиданной, что я совсем не знал, как к ней подступиться. Все началось с того, что я заговорил о поиске работы. Мы сидели в итальянском ресторане после работы и глядели из большого окна на вечернюю Москву. Как уютно и тепло было внутри, в полумраке зала, где горели неяркие лампы и электронные свечи на столах, особенно при взгляде на лужи, бесконечно мерцающие от ударов капель дождя, и прохожих, кутающихся в пальто и куртки и открывающих зонты всех оттенков и раскрасов.

– У меня прошло первое собеседование в компанию Леши. – Я был счастлив столь стремительным развитием событий и жаждал поделиться своей радостью с Яной. – Леша сказал, что менеджер остался очень доволен. Еще два собеседования пройдут на следующей неделе, и тогда уж точно можно паковать чемоданы. Тебе тоже нужно будет написать заявления.

Казалось, эта тема была столько раз обговорена и замучена нами, что последние слова были излишни. Ведь каждое утро у нас начиналось с зачитывания новостей из оппозиционных каналов, а день заканчивался просмотром либеральных блогеров и артистов. Мы жили в искусственно созданном мире, где все, что только могло, противопоставлялось власти и российскому обществу, по сути мы уже годы не принадлежали своей стране и своим соотечественникам и существовали будто бы в воздухе, потому что так и не приземлились в края, где нам было бы хорошо, и где нас все бы устраивало. Оттого надменное недоумение, с каким Яна встретила мой вопрос, ошарашило меня:

– Какие заявления?

– Как какие? Об увольнении.

– Да ты что, Саш. Я сейчас не готова говорить об этом.

– Как эта не готова? Ты что, вдруг передумала?

– Я не обещала ничего подобного так скоро.

– Мы с тобой договорились о переезде.

– Да, но ведь сроки мы не обговаривали.

– Давай сейчас обговорим. Когда?

– Точно не в этом году.

– Что?! Да ты смеешься надо мной? А как же вилла на Кипре? Зачем тогда…

– Это все на будущее, чтобы деньги не потерять… Вдруг режим конфискует все со счетов.

– Но почему? Ведь твой медицинский диплом на Кипре котируется, и нет ничего, что бы тебя удерживало здесь!

– Саш, ты пойми, я сейчас слишком хорошо зарабатываю, чтобы уехать.

– Работая врачом?!

Яна улыбнулась устало, приспустив веки, как улыбаются взрослые бестолковому ребенку, который в очередной раз задает невыносимо глупый вопрос, ответ на который столь очевиден, что и объяснять ему ничего не хочется.

– Да, представь себе.

– Но на Кипре зарплаты очень высокие. И пенсии.

– Несопоставимо с моим уровнем дохода сейчас. Небо и земля.

– Сколько же ты зарабатываешь, если кипрская зарплата тебе кажется ничтожной?

Яна повела бровями.

– На такие вопросы я не отвечаю.

– Хорошо, не отвечай, имеешь право. Но скажи мне… Как?! Простой гинеколог, даже не хирург… Как?! Откуда такой высокий уровень дохода. Я даже не верю тебе.

– Это допрос? Мне неприятно, что ты лезешь в мои личные дела. Я же не спрашиваю тебя, с какого перепугу тебе как айтишнику платят столько, сколько школьный учитель и не мечтает получать. А ведь это более важная профессия, чем твоя.

– Мне нечего скрывать, я готов ответить на любой твой вопрос, даже 2-НДФЛ готов показать. У меня белая зарплата. А все-таки я не понимаю, откуда у тебя…

– Закрыли тему.

Последние слова Яны, прозвучали так жестко, будто хлестнули меня, и мне почудилось, что я мгновенно ощутил металлический вкус во рту. Что оставалось делать? Уйти, бросить все? Умом я понимал, что это был единственно верный путь, но отчего-то сердце не слушалось, и я никуда не уходил, словно был пригвождён к своему креслу и к этой странной, то холодной, то страстной, то жесткой, то нестерпимо милой хамке. Почти в полном молчании мы провели остаток вечера, обсуждая лишь новости и смеясь над патриотическими блогерами.

Ночью я ворочался в постели, пока Яна, как она часто это делала, сидела за ноутбуком и изучала медицинские научные статьи иностранных авторов. Бледно-голубой свет от экрана падал на стену напротив ее стола, раздражая мое и без того воспаленное воображение. Если бы она только выключила компьютер и легла спать! Я не мог сомкнуть глаз, что-то давило на веки изнутри, какая-то странная тяжесть. Все катилось под откос, вся моя жизнь, я застрял в стране, которую ненавидел, я жил с женщиной, о которой ничего не знал, а главное, я навсегда потерял свою Катю, единственную, с кем сейчас хотел бы оказаться. Да, верно, именно теперь, в этот час, я бы отдал все, лишь бы в этой комнате была она, а не Яна. Живи она хоть в старой бабушкиной арендованной квартире, я бы тотчас приехал к ней, чтобы только одним глазком увидеть ее, подышать одним с ней воздухом, пусть пропитанным старческим или кошачьим запахом – не важно! – чтобы услышать ее голос, ее слова, всегда обращенные к свету, а не к самой себе, не к своим желаниям… Если бы только это можно было бы теперь, немедленно осуществить, разве нужны были бы мне сказочно красивые современные виллы на острове, не излучавшие для меня ничего, кроме стеклянной пустоты?

Но все это было потеряно, все разменяно на погоню за чем-то иным, наполненным каким-то своим, потусторонним смыслом. Так зачем было терзать самого себя? Но что же было делать с Яной? Я встал с кровати и тихо подошел к ней сзади, я хотел обнять ее, попробовать уговорить все бросить, но в мгновение, когда я уже готов был обхватить ее руками, взгляд мой зацепился за что-то на экране ее монитора. У Яны как будто были глаза на затылке, потому что она сию секунду захлопнула ноутбук и обернулась ко мне, хмуря брови и кусая нервно губы. Казалось, она, всегда хладнокровная и даже тогда бесстыжая, когда совершала плохие поступки, теперь испугалась, что я мог видеть то, чем она занималась. А я успел увидеть многое!

– Ты? Не спишь?

– Проснулся вдруг. Но уже иду обратно. Завтра рано утром совещание.

Забыв о том, зачем я подходил к ней, я бросился в кровать. Стоит ли говорить, что всю ночь я провел в полубреду, в лихорадке, будучи не в силах выбросить из головы увиденное! Все мои давешние цели, разбитые вчера Яной, мечты о Кипре, наконец, мечты о Кате – все было таким пустяком, таким вздором, они не шли ни в какое сравнение с откровением нынешней ночи! С той самой минуты, как я увидел то, что увидел, передо мной маячила только одна цель, и все остальные перестали существовать.

Глава шестнадцатая

9 мая 2014 года в Мариуполе случились кровопролитные и многогранные события, смысл которых сводился к тому, что жители отказывались от навязываемой новым режимом идеологии восхваления Гитлера и Бандеры. Украинцам законодательно запретили праздновать День Победы, носить символику Великой Отечественной войны и Советского Союза. Учителям грозило наказание в виде тюремного заключения до трех лет в случае упоминания Великой Отечественной войны на уроках в положительном ключе. Даже ветеранов войны – и тех запугивали и не позволяли им праздновать 9 мая.

Тогда в Мариуполь прибыли представители правого сектора для того, чтобы испортить праздник, они набросились на митингующих в честь Дня победы и стали срывать с людей георгиевские ленточки, устраивать потасовки и драки. Вопреки воле руководства милиция города отказалась выполнять приказ разгонять мирный митинг. Тогда новый начальник милиции Валерий Андрощук попросил помощи нацгвардии, в ход пошло оружие, и столкновения закончились тем, отделение милиции было захвачено, а милиционеры Мариуполя были убиты. Убиты лишь за то, что не подняли руки на мирных безоружных горожан, праздновавших День Победы.

Почему этот день значил столь многое для этих пожилых и молодых, и не очень молодых людей Донбасса? Большинство из них знало о войне лишь по рассказам близких и из выборочно прочтенных книг или фильмов. Хуже того, эти люди жили на Украине, в государстве, где так или иначе распространялась пропаганда бандеровской версии событий Великой Отечественной войны. Так почему эти люди, вопреки гнету безудержной пропаганды, вопреки новым учебникам, появлявшимся, как грибы после дождя, с извращенной историей народа, вопреки новомодным художественным книгам, оплевывающим героев той войны, шли и шли на митинг и праздновали столь болезненный для нацистов День 9 мая?

Им почти неоткуда было почерпнуть достоверные сведения о прошлом за последние двадцать лет, они могли сколько угодно разочароваться в рассказах предков за два десятилетия, но они… отчего-то не сделали этого. Быть может, это беззвучные слезы в глазах дедов и бабушек, быть может, это неподвластная воле дрожь в голосах стариков, что появлялись всякий раз, как они начинали говорить о былом – потому как самое невыразимое всегда выразительнее любых слов. И эти слезы в глазах, и ком в горле, и дрожь в голосе – пропечатались в памяти навеки, как электрические связи, что вспыхивают неожиданно в уме именно тогда, когда только они и нужны. И никакие потуги пропагандистов не в силах превозмочь столь яркую вспышку света, что осеняет память и возвращает проникновенные дни детства или юности, проведенные с ветеранами, в тончайших подробностях, во всем многообразии чувств и переживаний.

А быть может, это трепетное отношение близких и дорогих, кого уж давно не было в живых, ко всему, что было связано с войной, или безграничное уважение к предкам, к их подвигу, лишениям, к их боли и стойкости в те полные тяжких испытаний годы.

Или, быть может, это была просто любовь, негасимая, вечная, к тем, кто нянчил, кто воспитывал их и кого уж давно не было на этом свете: как можно было предать тех, кого так любил и уж не мог вернуть, как можно было оплевать самую их память, как можно было зачеркнуть их подвиг, в конце концов… как можно было не поверить им, близким, родным, добрым, мудрым, знавшим о войне не по картинкам из книг, а поверить чужим полулюдям в дорогих костюмах с экранов телевизоров, поверить тупым и пошлым изуверам в масках с битами и коктейлями Молотова в руках, кто ничего не знал и никогда не узнает о войне? Должно быть, чтобы разувериться в собственных дедах и бабушках, нужно было потерять разум, изъять из себя напрочь душу, надругаться над собой так, как надругаться можешь лишь ты один…

Эти напасти по счастию обошли стороной жителей Мариуполя, как и большинство других людей Донбасса, Запорожья, Крыма, Херсона, поэтому они с ужасом взирали на произвол, учиненный правым сектором в этот священный для них день.

На памятном референдуме об объявлении независимости Донецкой Народной Республики жители Мариуполя почти единогласно проголосовали за отделение от Украины и отмежевание от незаконно установленного украинско-нацистского режима. Однако счастье горожан было недолгим: вскоре вместе с тяжелой техникой в Мариуполь вошел батальон «Азов[7]», и уже к середине июня все представители ДНР были выбиты из административных зданий. Начались аресты, преследования инакомыслящих, пытки, зверские убийства, бессчетные изнасилования – словом, все то, что сопровождает оккупацию города иноземными захватчиками, чуждыми по духу и вере местному населению.

«Азовцы[8]» чувствовали свою полную безнаказанность и вседозволенность, упивались безграничной властью над огромным городом. Новые «хозяева» Мариуполя увозили всех, причастных к референдуму, выборам, муниципальной работе, в печально известную пыточную «Библиотеку», расположенную в здании аэропорта, откуда почти никто из них не выбрался живым. Позже в «Библиотеку» стали увозить и людей, далеких от политики, исключительно за мзду – нацисты расправлялись с конкурентами в бизнесе для тех, кто щедро платил за их безнаказанное убийство.

Закон и порядок, самое имя их, было сотни тысяч раз осквернено, искажено, пока не приобрело сплошь уродливые, извращенные очертания. Но, несмотря на глубочайшую безысходность эти серых, пропитанных болью и кровью дней, люди стояли, они как бы застыли в ожидании на целых восемь лет, потому что верили, знали: и эта пора, как и все ненавистное, мрачное, враждебное, оттого всегда мимолетное… и эта пора пройдет!

Моросил дождь, неприятный, липкий, вездесущий, и словно в такт ему расходились бессчетные круги в зеркальных лужах на дорогах и на разбитых мостовых. Где-то на востоке, казалось, совсем недалеко, грохотала артиллерия, разрывались снаряды, доносились отголоски автоматных очередей. Темные тучи стягивались все плотнее надо головами, вырисовывая на блеклом небе медленно сужающийся свинцовый круг, бугристый, неравномерный, но все же столь явный, словно дурное знамение явилось в столь далекую от сказки действительность их беспощадных дней.

Парфен несколько лет служил в Мариуполе в составе националистического батальона, защищал город от вторжения ДНР. В начале службы он не верил, что случится война, кровопролитная, длительная, разрушительная, страшная – война, которая поставит его по другую сторону баррикад от своих же родных и близких. Он полагал, что будет служить, но не воевать, и все на том: разве служба равносильна предательству? А впрочем, разве не были рассыпаны его родственники по всей Украине, разве не забрели они в самые отдаленные уголки России? Так можно ли было точно определить, где и по какой стороне фронта располагалось его место? А если кто-то мог указать ему на его место, то кто это был и по какому праву он мог повелевать ему?

Если первые месяцы он еще терзался подобными беспокойными и неразрешимыми мыслями, то с годами легкие, а порой и не очень наркотики, выпивка, общение с выродившимися людьми из националистического батальона – затуманили разум настолько, что он стал забывать. Забывал сначала мелочи, отдельные вспышки своей жизни, но как быстро на смену мелочам пришли события крупные и важные, и вскоре он поймал себя на том, что уж не в силах был вспомнить дни рождения собственных детей. Детей! Неужто у него когда-то были дети? Да и являлись ли они его детьми, если жена вынудила его оставить их? Все это было уже не важно, все это былью поросло. Былью из изуродованных изнасилованных девичьих трупов, зверски замученных заключенных «Библиотеки», и иных «пропавших без вести» горожан.

Ум его давно заполонила тягучая мгла, рождавшая только наркотическую злость, злость, что в муках искала выход. И находила его. Время от времени.

В составе блокпоста Парфен стерег выезд на Новоазовск: не так давно эту трассу объявили гуманитарным коридором, и люди на машинах и на автобусах устремились на восток. Если бы они, представители порядка, дали волю всем этим людям, то город бы опустел в считанные дни, превратив многоэтажки в гробы для ВСУ. Пока эти несчастные вместе с малолетними детьми и стариками оставались здесь, они, «защитники», были в безопасности.

Украинское ПВО было разрушено, но на крышах домов расположились минометы, снайперы заняли позиции. В жилых кварталах разместились реактивные системы залпового огня «Град» – при уничтожении всего этого пострадают мирные люди, стало быть русские не решатся стрелять по украинской технике.

Хуже того: украинские власти почти сразу отключили электропитание водовода «Северский Донец – Донбасс», лишив мирных жителей воды.

Увидев колонну из однотипных белых автобусов, Парфен преградил им дорогу. Вооруженный до зубов, с автоматом через плечо, с глубоким, хоть и давно зажившим шрамом около уха, чуть выглядывавшим из-под шлема, он подошел к водителю. И хотя он уже давно выучил мову, а говорил теперь на русском: из-за принятых накануне таблеток окружающие предметы перед глазами чуть плыли, а язык заплетался.

– Дальше дороги нет. – Сказал он и замолчал, как будто объяснения этого было более чем достаточно.

– Как же так? Было объявлено по радио, что здесь гуманитарный коридор.

– Да мне все равно, что было там по радио… Хотите стать пушечным мясом для русни?

– Русские не будут стрелять по мирным.

– Это вы так думаете. Знаете, сколько авто вдоль трассы стоит расстрелянное? А внутри них – трупы детей и женщин.

– Но и в городе оставаться опасно. Куда же нам деться? – Раздались голоса.

Парфен уже давно утратил способность чувствовать такие оттенки мыслей и переживаний на лицах людей, как сомнение и неверие, потому он не знал, что никто не поверил в его слишком явную ложь. Не способствовало этому и выражение похабной тупости и наглости, застывшее в чертах его скул с глубоко въевшимися морщинами, в чертах маленьких обострившихся и потускневших глаз. Парфен увидел, что из остальных автобусов вышли водители и, перебросившись друг с другом скудными словами, пошли медленно к нему. Дождавшись, когда они приблизятся, Парфен сказал то, ради чего он и остановил колонну:

– Я поеду с вами, отвезу людей в безопасное место.

Где-то в автобусе раздался резкий вскрик ребенка, и Парфен почувствовал, как кровь прилила к венам на лбу, как болезненно отяжелели веки, словно кто-то попытался вдавить ему глаза в череп – его объяла вспышка необъяснимой ярости, руки так и потянулись к автомату: убить крикуна, убить мать надоедливого ребенка, убить их всех. Но ребенок вдруг стих, и мрачная тишина разлилась по автобусу.

– Поворачивай. – Приказал Парфен, и автобусы направились по маршруту, заданному им. Он несколько раз путался, сбивался с мысли, но все-таки привел их в нужное место.

Десятки, сотни людей без еды, воды, средств гигиены для детей и женщин, без лекарств для тяжело больных – были переправлены в здание театра, где – объявил Парфен – они будут в полной безопасности.

Что испытывал Парфен, столь жестоко обманывая этих доверчивых женщин с детьми, их мужей, родителей? Терзала ли его собственная совесть, хлестала ли она его по сухим губам, по грубым грязным рукам, по той выемке в груди, где билось – ведь верно же – билось и у него когда-то сердце? Нет, ничего такого он не ощущал, потому что совесть его утихомиривала мысль о том, что если пропустить этих людей на Новоазовск, то там они найдут смерть вернее и быстрее, чем здесь: чтобы убедить горожан не покидать Мариуполь, «азовцы[9]» расстреливали на трассе начало колонны из мирных автомобилей и автобусов, отчего идущие следом за уничтоженным транспортом машины немедленно разворачивались и возвращались в город, превратившийся в огромный капкан, не выпускавший из себя ни души.

Зловоние и смрад, и сырость, и духота внушали узникам ту особенную, высшую, непостижимо страшную, кровь леденящую степень отчаяния и безысходности, понять и осознать, и вобрать в себя которую полностью, без остатка, без единого упущения и допущения может лишь человек (и только он!), однажды побывавший в застенках печально известной «библиотеки», старого аэропорта Мариуполя, превращенного «азовцами[10]» в 2014 году в пыточную.

Сегодня было пополнение: женщину лет тридцати пяти с мешком на голове привезли и затолкали в общую камеру, где на полу в одном углу лежал парень, в далеком прошлом ополченец, а теперь он представлял из себя мешок без костей, весь поломанный. Как узнали столько лет спустя, что он был ополченцем? Но все же проведали, и теперь, в разгар военных действий, он был доставлен сюда. Мужчина медленно и мучительно умирал, и его товарищам по несчастью было странно и жутко оттого, что он, будучи весь окутан тенетами смерти, никак не отдавался ей, будто цеплялся за жизнь, хватался за невыразимые страдания ее, словно их ему было пока еще мало и нужно было непременно насытиться ими перед неминуемым – в том не было никакого сомнения – концом. Концом всего.

Рядом то стонал, то словно забывался полусном, полукошмаром дедушка с переломанным позвоночником. Неподалеку лежала девушка с перебитыми пальцами рук и вырванными с мясом ногтями. Она оттопыривала кисти так, словно они у нее не просто болели, а отсыхали, как отсыхают ветки у погибающего деревца. Лизе Моисеенко стянули с головы мешок, чтобы она могла не только слышать, но и видеть мучения людей, а затем оставили на какое-то время в камере, чтобы к часу допроса она потеряла всякую волю и силу духа: Мясник и Доктор, занимавшиеся здесь пытками, давно знали, что так истязать людей еще упоительнее.

Но Лиза, как и другие, подобрала отодранный задолго до нее пенопласт, измазанный забуревшей кровью предшественников, подстелила его под пятую точку, чтобы не замерзнуть, и теперь сидела, выпрямив гордо спину. Взгляд ее все еще очень красивого лица с темными бровями над маленькими раскосыми и близко посаженными глазами устремился куда-то сквозь застенки тюрьмы, но он был не то, чтобы отрешенным, равнодушным ко всему, нет, в нем сквозила сонливость, усталость и странная для столь жутких обстоятельств насмешка. Над чем и над кем можно было смеяться, будучи в ее теле? Она словно смеялась не над узниками, не над мучителями, она, казалось… смеялась над самой собой, над тем, что позволила поймать себя, схватить, над тем, что играла долго, очень долго, всегда побеждая, но вот теперь допустила сокрушительную ошибку, тем самым разрешив игрокам хуже и глупее себя победить в этой изнурительной гонке.

Время обратилось в вечность, и мысли Лизы унеслись в столь туманные дали, что она почти поверила, что все происходило не с ней и не для нее, потому что как еще могло быть иначе? Неужели ее, красивую и гордую, покорительницу даже самых скупых на чувства мужских сердец теперь будут истязать, старить, убивать? Неужели именно она, умница, насмешница, острая и даже злая на язык, вскоре будет захлебываться собственной кровью, как это делали другие, кто погибал здесь? Все это не могло быть с ней, ведь она этого совершенно не хотела, она была решительно против, и все в ней: необъятный разум ее, сильнейший дух, душа, сердце – все восставало против насилия над прекрасной, исключительной собой. Лиза никогда не допускала в жизни для себя и своего тела ничего того, что не желала сама, так как же могла допустить в тысячи раз худшее теперь? Возможно ли было это? Разумеется, нет!

Когда Мясник пришел за Лизой, она почти дремала. Он схватил ее грубо за волосы и поволок туда, где около стены выходили сварочные проводы – там политических заключенных и просто «заказанных» предпринимателей уже восемь лет истязали электротоком: сначала человека бросали на пол, затем обливали водой, подключали сварочник к гениталиям и пятке, и начинались пытки.

Мясник и Доктор редко задавали вопросы, чаще просто пытали для собственного наслаждения. Пышногрудую Лизу с ее точеной талией они намеревались не только пытать: сначала покуражиться над ней. Затем пытать, затем выжигать на красивом теле свастику. Или все же… нет? Упав на пол, Лиза перевернулась и уселась как ни в чем ни бывало, ни один мускул на лице не дрогнул, выражение насмешки и какого-то странного господства над мучителями застыло на ее горделивом лице.

– Ах ты ж тварь… – Мясник разразился десятиэтажным матом и впал в такое бешенство, что не готов был ни на что другое, как на немедленные пытки, он ринулся к раковине и стал набирать ведро воды, чтобы выплеснуть его на Лизу.

В это самое время в соседнем помещении раздался шум, послышался грозный голос, совершенно внезапно дверь в камеру отворилась, и Мясник с перекошенным от злости лицом воззрился на вошедших. Но уже через мгновение он как будто оробел и отдал честь полковнику.

– Так, а здесь что? – Громыхал полный человек с одутловатым, красным лицом, какое бывает у человека, употребляющего больше спиртного, чем может выдержать его здоровье. – Эту тоже… – Он взмахнул рукой и показал на Лизу, хотел было сказать: «и ее быстро убрать и вывезти с трупами других», как вдруг замер, вглядевшись в полумраке в лицо узницы. «Азовцы[11]» спешно заметали следы своих преступлений, и для этого Панько явился в «библиотеку»: проследить, что здесь не останется ни свежих трупов, ни земли с костями. Почему «азовцы[12]» назвали пыточную «библиотекой»? Название было придумано в ходе самых подлых изощрений звериной мысли: «азовцы[13]» говорили, что в пыточной они «могут прочитать каждого человека как книгу».

Да, Панько узнал Лизу, бесследно пропавшую для него однажды – и столь внезапная встреча, впопыхах, в тяжелых боевых условиях, когда все складывалось против него самого, ошеломила его. Столько лет он отчаянно пытался забыть ее, столько лет надеялся узнать о Лизе хотя бы что-то, но она исчезла из всех социальных сетей, перестала отвечать на звонки, письма, сообщения, никто из друзей и близких не мог сказать о ней и полслова, и вот теперь он нашел ее, заключенную в его же руками расставленный капкан, нашел ее, приговоренную к смерти.

Неприятное, брюзгливое и сильно постаревшее безбровое лицо Панько преобразилось, как преображается лицо безответно влюбленного мужчины, когда он неожиданно встречает объект своего вожделения: страсть, счастье, робость – все мешается в ворохе чувств, который окружающим так странно вдруг обнаружить в этом грозном, безжалостном, звероподобном человеке. Сколь скоро меняется представление о полковнике, до сего мгновения казавшимся неподдающимся ни переживаниям, ни чувствам.

И Лиза узнала его, и ее лицо неожиданно преобразилось, став еще прекраснее. Нет, она по-прежнему насмехалась, но насмехалась над всеми, кроме… Панько! взгляд ее словно объял его и исключил из круга ничтожеств, коими она почитала всех вокруг. Да, это была она! Никто не мог так прожигать взглядом, никто не мог так унижать и возвышать через унижение других одновременно! Это была его Лиза, его несравненная, непоколебимая, несокрушимая Лиза.

– Это еще что за дела? Отпустить немедленно заключенную.

– Товарищ подполковник… да ведь это русня, шпионка.

– Я – сотрудник СБУ! – Вдруг выступила Лиза.

– Какая шпионка? Вы совсем берега потеряли? Мы вместе работали с ней в одной упряжке еще при Януковиче. Я ее сто лет знаю. Еще и сотрудник СБУ. – Он выругался матом. – Сколько шприцов! Вы от наркотиков окосели совсем. Так, Лиза, ты со мной.

– Товарищ полковник! – Обратилась Лиза к Панько, поднявшись. – Там девчонка, молодая совсем, обычная продавщица с перебитыми кистями. Ее затащили сюда для утех. Позвольте забрать с собой.

– Если еще не расстреляли. – Хладнокровно ответил Панько.

Это была единственная из всех политических, кто точно мог выжить, и Лиза ухватилась за соломинку, решила вытащить молодую женщину с того света, и вовремя – ее только поволокли на расстрел.

Лиза последовала за Панько, который тут же пропустил ее вперед, и лишь мгновение – всего на блик – в глазах ее засверкала, заиграла самоцветами улыбка победы над несостоявшимися мучителями, которой она одарила их всех одновременно.

А в «библиотеке» началась спешная работа: грузовик за грузовиком вывозил землю с костями, свежие трупы и все, что могло хоть как-то использоваться русскими для доказательств звериной природы украинского национализма. Не могли грузовики вывезти лишь бетонные стены, что, подобно пещерам с наскальной живописью, хранили историческую истину: они забурели от крови замученных узников и были сплошь исцарапаны предсмертными записками потерявших всякую надежду на спасение людей. Короткие слова и словосочетания, вобравшие в себя безысходность и отчаяние, лучше всего отражали суть происходившего в «библиотеке», ведь за каждым нацарапанным словом стояла – отдельно прожитая жизнь, отдельный самобытный многостраничный рассказ о борьбе, победах и поражении.

Меж тем кольцо вокруг Мариуполя сжималось все плотнее, поселок за поселком переходил в руки Народной милиции ДНР и российских войск. Гуманитарные коридоры открывались и закрывались почти каждый день, но ни автобусы, ни автомобили не могли покинуть город, и лишь редким людям, словно птицам, удавалось вырваться из когтей коршунов.

Нередко люди не могли не просто выйти – выползти не получалось из многоквартирных домов, чтобы набрать воду из реки: снайперы открывали по ним огонь забавы ради. В тех домах, что занимали боевики, жильцов выгоняли из их квартир на другие этажи или в подвалы. Мужчины по ночам выбирались из подвалов и шли искать воду или что-то съестное. Многие многоэтажки в результате артобстрелов со стороны нацистов превращались в дома-призраки: с выбитыми стеклами, подгоревшими окнами, обугленными стенами, разрушенными крышами, они взирали темнооко на город, над которым занимался пожар нескончаемой войны.

В этих сражениях российские, в их числе чеченские бойцы – испытали множество потрясений, и то, о чем они только слышали прежде, но во что мозг отказывался верить до последнего, списывая кровь леденящие события минувших лет то на пропаганду, то на преувеличения обиженного украинцами народа – все это они узрели здесь в Мариуполе воочию. Зверства над людьми, детьми, женщинами, зверства, причиной которых было не только желание создать живой щит, нет, причиной тех зверств было что-то другое: бесовское, дьявольское, изуверское. В освобожденных нацистских логовах обнаруживали замученные пытками, обожженные женские, иногда и мужские тела, во дворах находили трупы взрослых, детей, подростков, стариков.

Но бойцов Народной милиции ДНР, знавших о нацистах не понаслышке, уже мало что могло удивить в этой битве. Однажды они вместе с чеченскими бойцами медленно овладевали одним из восточных кварталов, подбирались к черноглазой многоэтажке-призраку, как вдруг из подъезда выбежала женщина с ребенком лет семи. Обезумев от счастья при виде российской формы и символики ДНР, она вместе с сыном бросилась через двор с ободранными качелями, чтобы скорее примкнуть к тем, кого считала своими. Но мать не успела сделать и десяти шагов, как украинский снайпер, засевший в доме, выстрелил ей в спину. Она не вскрикнула – только заглотнула шумно воздух, словно задыхаясь, а затем упала навзничь.

Дмитрий Шишкин, как и другие бойцы, оцепенел, глядя на ребенка.

– Беги! Беги к нам! Скорее! Скорее, парень! – раздались крики со всех сторон.

Но мальчик замер в нерешительности, глядя то на бойцов впереди, то на мать, которой он хотел помочь и которую не мог так просто бросить посреди двора – беспомощную, одеревеневшую. Быть может, он решился бы на что-то через мгновение, быть может, он побежал бы к нашим бойцам, но мгновение было упущено, и его хватило, чтобы украинский снайпер выстрелил ему прямо в голову.

Даже у Димы Шишкина, повидавшего и не такое, все внутри заклокотало. Вместе с чеченцами они, преисполненные неземного гнева, не вошли, а влетели в дом, где засели националисты, и уложили всех преступников до единого.

– Ребенку! Ребенку в голову! Мать его разэдак… – сокрушались позже чеченские бойцы. – Как такое возможно? За что? Зачем? Во имя чего?

– Когда они чувствуют, что захлебываются от нашего наступления – начинают стрелять по мирным. – Ответил Шишкин.

– Но почему?

– Потому что тогда мы останавливаемся, как сегодня, вывозим и выносим раненых, оказываем помощь. Так они выигрывают время.

– Но ведь это мирные люди, дети…

– Вы все еще пытаетесь понять их с человеческой точки зрения, забывая о том, что перед вами не люди.

– Это нелюди, зверье хуже шакалов, это точно!

– Шакалы!

Они стояли у костра, разожженном пожилой женщиной в шерстяном платке и старом поношенном пальто с большими заплатами на локтях. Причитая, она рассказывала о том, как они выживали все последние недели, как по ночам искали воду и съестное, как все, что находили, в первую очередь отдавали детям и раненым. Ребята лет пятнадцати-семнадцати пробовали выходить из дома – потехи ради снайперы стреляли им то в ноги, то в голову. Раненых уже увезли, увезли и многие семьи с детьми, но старики очень часто оставались в своих нетопленных квартирах без окон, света, воды, отказываясь покидать развороченный войной город.

– Когда доживете до наших лет, и вы нас поймете. – Отвечали они словно заученные всюду одни и те же слова в ответ на уговоры уехать подальше от боевых действий. Самым удивительным в этих людях для Шишкина и других солдат было то, что они не обвиняли российских и донецких бойцов в своих бедах, не винили их в развязывании кровопролитной войны. Наоборот, всегда встречали ласково, как родных, и в ласке этой была заключена именно истинная русская теплота, а не украинское лукавство.

Каждое слово, каждый жест, каждая черточка в выражении глаз, грустных полуулыбок – все свидетельствовало о том, что они заждались, измучились, но все-таки дождались своих, и счастье, тихое ликование оттого, что все-таки именно дождались, заслоняло собой невзгоды и тревогу о разрушенном быте, жилье, распорядке жизни.

Вдруг из подъезда вышла молодая женщина с девочкой лет пяти. Неумытые, с взлохмаченными волосами, в потрепанной одежде, они неуверенно подошли к бойцам и держались скромно, смущаясь, девочка при обращении к ней Шишкина и вовсе уткнулась матери в брюки и не могла показать лица. Вскоре женщина попросила Дмитрия, и сразу стала ясна причина ее смятения и смущения:

– Возьмите, пожалуйста, эту записку… В ней я указала свое имя и имя дочери… Мой молодой человек, он, понимаете… – Тут она особенно заволновалась, потому что слова стали даваться ей с большим трудом. – Он сейчас в России и не знает, живы ли мы. Связи нет, я не могу даже написать ему. Я оставила там его телефон, свяжитесь, с ним, прошу вас…

– Передать, что вы живы-здоровы? – Предупредил ее просьбу Шишкин.

– Да, пожалуйста.

Кажется, впервые за долгие недели молодая женщина улыбнулась. Смоляные волосы, темные дуги бровей, угловатое лицо, совсем тонкие ноги – должно быть, она была бы прекрасна, если бы не эта проклятая война, подумал про себя Дмитрий. Где-то там, не так далеко его ждали его собственная жена, дочь, мать… Как понятна, как близка ему показалась ее просьба: как сходил бы с ума он, будь они на месте этих людей.

– Почему вы не эвакуировались вместе со всеми?

– Здесь наш дом. И мы просто счастливы…

Но договорить она не успела. Говорят, что свой снаряд ты не услышишь: так вышло и в этот раз. Оглушительный взрыв, ужасающий по своей внезапности. Все люди, как по заклинанию, мгновенно припали к земле, и те, кто остался жив, терял сознание от шума в ушах и наступившей вместе с ним временной глухоты. Тошнотворный дым простерся над двором, он окутал видавший виды мангал и давно изломанные качели, обрубки деревьев, глазницы первых этажей, обстрелянные и давно развороченные взрывами автомобили. Но лишь только дым развеялся, бойцы бросились к раненым и упавшим на землю женщинам и девочке. Старушка отделалась сильным испугом, но ее дочь и внучка – обе погибли от осколков.

Злосчастная судьба, когда же ты перестанешь упиваться людской болью и прекратишь играть их словами и желаниями, воплощая в жизнь все самое страшное из их собственных мыслей? Что есть тебе в том забавного? Что есть в тебе том полезного?.. Почему жуткий яд жизни, ее зловонная изнанка питают тебя и отчего ты не ведаешь насыщения?..

Шишкин сжал в руке что-то, о чем он уже успел забыть, а затем разжал шершавую ладонь – с большим трудом, как будто пальцы одеревенели – и вдруг увидел номер телефона и чьи-то женские имена. Да, он позвонит тому парню, позвонит. Но вовсе не для того, чтобы рассказать, что его девушка и ее дочь выжили в осаде Мариуполя.

Лиза потеряла в пыточной все средства связи, а назад к мирным пути не было: Панько всегда держал ее при себе, под охраной, как будто или прекрасно знал, что ее похитили и привезли в «библиотеку» за дело, или просто не доверял ей, опасался предательства.

Будь на ее месте другая женщина – давно бы отправилась на свет иной, но не Елизавета. Насмешница со стальными нервами, она лгала так умело, так искренне, словно молитву читала – ни единым намеком не выдавая себя. В душе она даже упивалась собственным умением задурить Панько голову – никто другой в целом мире не смог бы околдовать его так, как это делала она. С ним она была ненавистницей всего русского, националисткой, прославляющей Бандеру, Шухевича, Гитлера. А главное, она так страстно изображала влюбленную женщину, так рьяно отдавалась вдруг возникшим из ниоткуда чувствам, подогреваемым военными действиями, что окончательно приковала к себе Панько.

Так она думала. Так полагала. Однако всему наступает конец.

Они безнадежно отступали, приближаясь к «Азовстали», их позиции разбивали и разбивали, как бы они ни прятали орудия и технику, казалось, у русских везде были камеры или шпионы, или их дроны так точно передавали данные.

Всякую ночь Панько и Лиза, меняли здания, кровати, наконец, спали просто на полу в опустевших детских садах, больницах, школах, роддомах – но всегда вместе, в обнимку, укрывшись от взглядов других, будто не существовало ничего и никого кроме них двоих. Этой ночью, убедившись, что Панько спит, Лиза как обычно потянулась к его телефону – она разблокировала его, поднесла камеру к его лицу, а затем быстро отправила новые координаты в русский штаб, выключила и спрятала его обратно «возлюбленному» во внутренний карман куртки.

Однако в этот раз она не успела отвести руку: Панько, казалось спал, даже храпел, как вдруг рука его молниеносной хваткой стиснула ее запястье, Лиза бросила несколько удивленный взгляд на его спящее отекшее лицо, и лишь только она сделала это, как он раскрыл глаза: как пронзителен был его острый взгляд!

– Попалась, продажная!

В следующие несколько минут произошла череда странных, неразумных действий, длившихся, казалось, не минуты – мгновения, так велик был накал страстей. Лиза попробовала было отпрянуть от Панько с лицом холодным и невозмутимым, хотела было даже посмеяться над его «вздорными» подозрениями, но он, извергая десятиэтажные маты, сам не помня себя принялся душить ее. Она сопротивлялась, боролась изо всех сил, царапалась, за что получала удары то по лицу, то в живот, и с каждым мгновением сопротивление ее гасло, как и угасали и силы ее. Он побеждал.

Лиза уже теряла сознание, как вдруг что-то разумное и холодное темной искрой вспыхнуло в голове Панько, и он остановился, перестал душить ее.

– Довольно с тебя! Так легко не отмучаешься. Я буду истязать тебя каждый день до конца твоих дней, поняла, такая-сякая… – И опять он принялся материться и избивать ее.

Каждый день новый дом Мариуполя переходил в руки Народной милиции и российских войск, стоявших уже под Киевом и другими городами советско-российских земель. Зачастую заходить в захваченные нацистами квартиры приходилось с балконов, а затем зачищать от них этаж за этажом.

В начале марта на проспекте Победы произошло очередное чудовищное событие, свидетельствующее о характере государственности Украины. Шишкин с товарищами столкнулся с боевиками, гнавшими впереди себя около трехсот мирных жителей. При виде противника террористы открыли огонь по мирным людям, использовавшимися ими как «живой щит». Но бойцы ДНР немедленно распределились так, чтобы обойти боевиков с флангов и ударить им в тыл. Пленных и не думали брать.

И все же нескольким боевикам удалось скрыться, и Дима, преследуя одного из них, но так и не сумев подстрелить его, успел увидеть лицо нациста, когда тот обернулся. А когда увидел, мороз прошел по всему телу. Казалось, он увидел собственного двойника! Что это было: игра воображения, больного от страшных дней войны или что-то другое, что-то непременно важное, значимое для него? Ему мерещилось, что он что-то забыл в прошлой жизни, и вот теперь оно всплыло в виде этого двойника, работающего на врага и совершающего все те поступки, которые он, Дима, ненавидел, и за которые расстреливал бы – будь его воля – без суда и следствия, прямо на месте, везде и всюду, как бич небес, не щадя преступников.

Но забота о раненых и убитых, а также о спасенных в тот день на проспекте Победы мирных жителях отвлекла мысли от этого поистине странного и двусмысленного случая, и Дима вскоре забыл о двойнике как о видении, словно все это лишь померещилось его воспаленному от вида бесконечной крови и разрушений уму.

Вскоре войска ДНР освободили квартал Осоавиахима, одновременно осуществив работу по обезвреживанию тысяч мин и снарядов. Во всех школах и детских садах до единого нацисты оборудовали опорные пункты, они захватили также больницы и роддома. Украинские СМИ постоянно распространяли лживые сведения об обстрелах российскими войсками больниц, роддомов, но все удары приходились лишь по бывшим гражданским объектам, захваченным ныне боевиками.

Сколько маленьких и больших трагедий произошло в эти недели, не счесть! Драмтеатр, куда привез заложников Парфен, разорвало изнутри: взорвалась заложенная боевиками мина на нижних этажах. Сам Парфен участвовал в минировании многих административных зданий, в том числе и этого.

Но кольцо вокруг города по-прежнему сжималось все плотнее, был освобожден аэропорт, Волноваха, Мангуш, Володарское, здание администрации. Люди, вызволенные из нацистского плена, массово покидали город, волонтеры вывозили потерянных животных. Но среди верениц автомобилей, уезжающих в сторону Мелитополя, попадались машины с нацистами, переодетыми в гражданскую одежду. «Азовцы[14]», как и их предшественники из ОУН[15], словно скованные витком истории, оказались не готовы к настоящим сражениям, и годились лишь для выполнения карательных заданий.

К концу марта российские воска и Народная милиция ДНР освободили жилые кварталы города, аэропорт, здание администрации, и в начале апреля осталось три главных очага сопротивления: порт, «Азовсталь» и некоторые районы в центре города. В эти же дни страны НАТО предприняли безуспешные попытки отправить вертолеты МИ-8 для эвакуации главарей «азовцев[16]», но их сбили на подлете к городу.

В эти дни «азовцы[17]» еще пытались предпринимать боевые вылазки с завода, словно прощупывая прочность кольца окружения, но их тут же гнали обратно на огромные производственные просторы, сравнимые по площади с целым городом: со своей сложной архитектурой, улицами, переулками, безлюдными сооружениями, где на любом этаже и из любого окна могла исходить угроза для наших бойцов, а главное, со сложной системой подвалов и бункеров.

В этот день Шишкин вновь столкнулся с «азовцами»[18], короткими перебежками подступающими к нашим позициям, и вновь он с товарищами погнал их обратно в полуруины завода. Однако тогда, когда другие уже пали от пуль, один из солдат все время ускользал от Дмитрия. Изворотливый и ловкий, он стрелял метко, умудрился даже ранить его сослуживца. Пока двое других товарищей на наспех сооруженных носилках уносили раненого, Шишкин проник в полуразрушенное здание, в котором скрылся недруг, и затаился. Там, где был когда-то, вероятнее всего, большой цех, открывался хороший обзор на происходящее, здесь он и надеялся поймать ловкача.

Он чуть приподнял каску на дубинке – так, чтобы она была видна врагу. Раздались выстрелы, каска полетела по полу. Шишкин замер и вжался в полуразрушенную стену, казалось, он не дышал – так ждал, когда нацист откроется ему. И действительно, не прошло и минуты, как солдат, вероятно, решивший, что подстрелил его, высунулся из укрытия и, судя звуку шагов, стал приближаться. Шишкин не торопился, как бы ему ни хотелось прервать напряжение автоматной очередью, он все выжидал, мысленно убеждая себя, что времени была еще целая тьма. Пот струился по лбу и капал с бровей, но он не замечал его назойливости, не замечал ничего: жажда уничтожить нациста объяла его настолько, что секунды промчались за одно мгновение, словно кто-то перемотал вперед время. И вот он вскинул автомат, разогнул колени и взял на прицел нациста, замершего в десяти шагах от него. Но и нацист держал автомат наготове, как будто заранее прочитав мысли Шишкина и разгадав, что ему устроена ловушка.

А все же никто из двоих не стрелял: оба замерли в нерешительности, забыв о счете времени, забыв об опасности, в конце концов. Что-то страшное разразилось в том токе, что бежал теперь в их взглядах, соединяясь неистовой вспышкой где-то по середине между ними. Никаким словам неподвластно выразить то, что выражали теперь их взгляды… ведь каждый смотрел на своего двойника!

Казалось, память со скрежетом расцарапывала картонные стены, чтобы пробраться к разгадке столь странного происшествия, к его смыслу. Каждый силился вспомнить, но думал, что не мог ни вспомнить, ни понять, пока в глубине ума память вершила свое дело, разматывая бесконечный комок событий прошедших лет, и лишь только комок размотался настолько, чтобы все расставить на свои места, как каждый из них вдруг понял, кто был перед ним. И словно по колдовству, злому, злорадному, в каждом это случилось одновременно. Смятению, непониманию, озадаченности, пришли на смену – муки памяти, но и они наконец сменились совершенным прозрением.

– Парфен!

– Димка!

Как они были похожи, даже теперь, спустя столько лет, измотанные, поседевшие, постаревшие – но как по-разному постаревшие, один – от избытка наркотиков, другой – от волнений и тревог военной жизни. Шишкин глядел в свое зеркало, но зеркало казалось ему теперь – при ближайшем рассмотрении – искаженным, вроде те же маленькие вдавленные в лицо глаза, но каким сволочным блеском они горели, вроде тот же рот с пухлыми губами и складками над ним, но рот жесткий, злой, напоминавший хищнический оскал. Водопад мыслей и слов захлестнул Дмитрия, но и за ним, как стук сердца, неотступно бился неумолимый вопрос. Вопрос этот был о том, кто из них выстрелит первым, кто станет тем подлецом, что подстрелит родного брата.

Шишкин все эти годы полагал, что двоюродный брат жил в Европе с семьей и, хоть и был трусом, но не был изменником, изувером. И в самом жутком кошмаре не мог он представить, что тот, дончанин, станет предателем, нацистом? Наконец правильные слова пробились сквозь тьму потрясения и отчаяния от столь чудовищного открытия. Шишкин крикнул:

– Сдавайся! Медленно автомат на пол и руки – за голову.

Но тот не шевелился, тогда Шишкин продолжил говорить:

– Другого пути все равно нет. Вы в полном…

Но последние слова так и не были произнесены: раздалась, как шквал, автоматная очередь, и Шишкин сначала неестественно замер в воздухе, раскинув руки, а затем упал.

Парфен, должно быть, в глубине того самого места, где когда-то зиждилась у него душа, был настолько потрясен собственным поступком и необратимой силой его, что опрометью бросился прочь, как можно дальше от тела собственного брата, чтобы не видеть его мертвым, не закрывать ему веки, не глядеть в его простое, доброе, бесхитростное и человечное, навсегда застывшее лицо. Родное лицо! Забыть, выкинуть из памяти, как и все то важное, что он уже успел выкинуть из нее, чтобы доблестный и честный лик Митьки никогда не преследовал его, не снился по ночам, будто не было ничего, ничего, никогда. Он не плакал, и вроде не ощущал почти ничего, ведь давно научился бесчувствию, а все ж-таки в груди давило, какая-то горечь стискивала нутро, подступала к горлу.

Как все это было горько, как невыразимо горько! Но что, что именно? Что так потрясло его – ведь он ни о чем сейчас не думал, ничего не хотел знать? Отчего же было так горько, от каких таких потаенных мыслей и неизъяснимых переживаний? Он не знал и знать, стало быть, не желал!

Разве это была не Гражданская война, не закономерный итог ее – когда брат поднимает руку на брата? Разве раньше не знал он, что так будет? Разве не то же было в восемнадцатом году, сто лет назад? Разве тогда он не встал бы, как сейчас, на сторону тех, кто щедро платит? И вдруг с самых задворок сознания чей-то грубый голос воскликнул: «Ложь! Ложь! Деды твои шахтеры жили в таком беспробудном мраке нищеты и невежества, и пьянства, что счастливы были умирать за красных, за новую жизнь, за собственную свободу, и ты бы тогда встал с ними.» Да и восемьдесят лет назад его деды были на стороне красных, а не бандеровцев. Почему же сейчас он был с другими? Отчего оказался на стороне, за плечами которой зияла лишь тягостная пустота, заполоненная воплями, прыганием, лицедейством и наркотическим угаром? Что могли они противопоставить Руси и русскому духу, о мощи которого тысячи лет слагали песни по всем городам? Разве верил Парфен, что можно победить ни разу несломленных, несокрушимых русских, разве верил он, что можно… победить самое себя?

Ему бы послушать брата, а не стрелять в него… сдаться в плен… но нет! Руки не то, что по локоть, по самое горло утопали в крови; десятки, сотни людей, замученных до смерти, тягостной тенью следовали за ним, где бы Парфен ни был, куда б ни пошел. Скольких он пытал, над сколькими насильничал, сколько убивал… ведь детей убивал, детей!.. Обратного пути не было, и Парфен знал о том.

Он бежал и спотыкался, падал, ранил колени и без того израненные ладони об обломки бетона и торчащей из него арматуры, о стекла, гвозди, саморезы, искореженные железные балки, но вставал, снова бежал, как будто кто-то преследовал и гнал, и хлестал по пяткам, и все поджаривал их до костей из-под самой земли.

Сколько минут прошло, сколько часов – он не знал. Внезапно, против воли, кто-то вырвал его из липкого бреда, и Дмитрий с большим трудом открыл глаза. В тумане виделись странные лица: незнакомые, неродные. Страшно хотелось пить, стало быть, он истекал кровью. Что же, конец был так и так неизбежен, умирать придется все равно когда-нибудь, так отчего не теперь? И вдруг ему стало страшно жаль не себя, а жены, матери, дочери, ему так живо представилось, как им это будет больно, как тяжело. Но что можно было изменить, что? В когтях врага – а это был, безусловно, он – раненый Шишкин без оружия не мог ничего предпринять.

– Москаль!

– Надо ж так! Сам сюда явился. Явился-не-запылился, так тебя разэдак!

– Издох?

– Нет, еще, так его разэдак, живой.

– Добьешь?

– Ну не тащить же его к нам, спину гнуть!

– Нам и своих, так их разэдак, раненых хватает, лекарств нет.

Казалось, они совсем заболтались, заматерились, забыв о пленном. И все-таки даже эти двуногие были его последней соломинкой – самому ему уже не выбраться отсюда, даже если они бросят его здесь и не тронут – он все равно погибнет. И Шишкин ухватился за эту соломинку, сколь бы туманной и непрочной она ни была.

– Братцы… Вы в полном окружении. Все равно придется сдаться в плен.

– Поговори мне еще тут! – Один из них, что покрупнее, замахнулся на него прикладом. Нашел себе «брата»..,

– Знаешь, сколько… «азовцев[19]» пытаются бежать? В гражданское переодеваются, садятся в авто и едут…

Солдат не только замер, так и не ударив Шишкина, но и медленно опустил дуло автомата.

– Убейте меня и не получите ничего от этого, никакой… выгоды. Я-то все равно помру – и без вашей помощи. А ваша сдача в плен… неизбежна! Так если вы не просто в плен, но и спасете бойца, пусть и при смерти… вам это будет намного выгоднее.

– Тварь руснявая, чего надумал…

– Да погоди ж ты…

Шишкин почувствовал, как перед глазами оба туманных пятна солдат слились воедино. Он говорил, а сам не верил в то, что говорил, не верил, что слова его, пусть и разумные, дойдут до умов, оскудевших от наркотиков, спиртного и жесточайшей пропаганды. Все это было тщетно, все напрасно, он зря из последних сил выдавливал из себя эти уговоры и убеждения, пусть и здравые, пусть и нужные им, быть может, даже больше, чем ему самому. Разве можно было сладить с нацистами? Звери, нелюди, они скорее себе ногу прострелят, чем его пощадят…

До него доносились их голоса, они о чем-то перешептывались и горячо спорили, но не на мове, а на русском. Чувствовалось, что один, более хитрый и пронырливый, давил и побеждал, несмотря на сопротивление второго, более крупного. По обрывкам предложений и отдельным словам, которые все же распознавало ухо, Дмитрий догадался о примерной сути их спора.

Более изворотливый из них упорно доказывал, что они так и так собирались бежать и предпринять попытку сойти за русских, чтобы покинуть Мариуполь, а теперь им представился отличный случай сдаться в плен с выгодой для себя, и это было вернее всего. Второй настаивал, что стоило пробовать проскочить сквозь досмотр, чтобы избежать плена, но первый, несмотря на то что раньше поддерживал эту затею, теперь, наоборот, высмеивал ее как самую нелепую из всех возможных. Он вспомнил видео ролики из различных каналов, где русские показывали, как поймали на пропускных пунктах всех нацистов, ту же Тайру, когда она пыталась выдать себя за обыкновенную мирную гражданку – а ведь она, женщина, выглядела намного менее подозрительно, чем они, от ушей до пяток разрисованные нацистскими татуировками.

Наконец они пришли к единому мнению.

– Мы вынесем тебя к своим, а ты скажешь, что мы добровольно сдались в плен. Идет?

– Договорились.

– Не обманешь? Из-под земли достанем.

– Даю слово.

Так свершилось самое невозможное из всего, что могло случиться в этот злополучный день: два незнакомых солдата оказались умнее и дальновиднее Парфена, и Шишкин был не только спасен и отправлен в госпиталь, но за пленение двух вражеских бойцов был представлен к награде.

Меж тем наступил май, и более двух тысяч «азовцев[20]» оказались в полном окружении в «катакомбах» завода «Азовсталь». Не проходил и день без жалостливого видео, заснятого их командирами. Калина, один из командующих украинскими карателями, много раз умолял о помощи, ссылаясь на гражданских, укрывавшихся вместе с ними. Он вдруг вспомнил, что «худой мир лучше войны» и стал взывать к своему командованию о заключении перемирия, тем самым доказав, что украинские националисты умели и хотели воевать только с мирным населением, как и в годы Великой Отечественной.

Вода у нацистов еще была, а вот запасы продуктов и лекарств оставались на считанные дни, а ведь среди них было много легко и тяжело раненых. Любая попытка «азовцев[21]» подняться наружу из подземных укрытий и ходов пресекалась.

В один из таких безнадежных дней, когда среди стонущих раненых солдат были и те, кто чувствовал себя вполне бодро, Парфен проводил время в обществе тех, кто был весел и делал вид, что не падает духом, хоть сплошь и рядом проскакивали матерные высказывания о том, что отсюда националисты выберутся либо в плен, либо вперед ногами. Наркотиков также было крайне мало, и приходилось выискивать хотя бы траву или таблетки, поэтому у многих началась ломка, что была хуже пыток.

Один из сослуживцев хвастался перед другими фотографиями со старого телефона:

– Телефон разбился в последнюю бомбежку при отступлении, и тут, братва, я извлек из рюкзака старый кнопочный, а там такие фоточки… Улет… Это первая москалька, с которой я разделался. Выследил после майдана, а потом утром утащил в подвал.

Он показывал фотографии, изображавшие страшно изуродованное тело с выжженной свастикой на весь живот, с отрубленными конечностями, на одном из снимков мелькнуло лицо девчонки с забавной родинкой в виде сердечка.

– Ты лучше бы фотки «до» делал, на кой черт нам на это смотреть? – Возмутились все. – Здесь на войне насмотрелись.

– Но ведь это история! История! С чего все началось. С чего Я состоялся. – Огромный мускулистый нацист произносил последние слова с искренним чувством гордости за то, кем он в итоге стал и к какой черте его подвела жизнь с ее неисповедимыми путями. Его не смущал ни мрак подземелья, ни желтый тревожный и казавшийся каким-то больным, нездоровым свет редких ламп, ни ограничения в питании и лекарствах, ни зыбкость будущего, ни вскрывшийся к данному часу обман со стороны высшего руководства армии, которое не желало их спасения, а предпочло бы, чтобы националисты навсегда остались мучениками, похороненными в подземельях «Азовстали».

И только Парфен впал в ступор и не участвовал в споре и общем гомоне. Яростный луч прорезал шаткое от бесконечно принимаемой дури сознание, он что-то искал, блуждая в полутьмах похороненной памяти. Поразительно, но озарение снизошло на Парфена за несколько мгновений до того, как он вспомнил и понял, почему фотографии жертвы сослуживца ошеломили его. Вдруг произошло то, что еще минуту назад и вообразить было нельзя, потому как это было невозможно, совершенно неосуществимо… Но это невозможное случилось вопреки всему, вопреки доводам рассудка остается только писать эти строки: тупое и озлобленное лицо Парфена неожиданно преобразилось, острые черты размягчились, глаза заблестели по-иному, выдавая то от человека, что в нем еще, вероятно, было. Свет, необъяснимый, неописуемый, не имеющий ни оболочки, ни цвета, ни запаха, ни звука, какой исходит из глубины человеческих глаз, когда он испытывает сильное чувство добра, справедливости, жалости – быть может, это свет души, какой распознать может только человек, а не машина, потому нет слов, чтобы подробно, в мельчайших деталях описать о нем… Как бы то ни было, но все это было теперь в нем. Парфен вспомнил Таню, соседскую девчонку из Крыма, которую он мог спасти от нациста, но не спас, потому что торопился на работу, потому что не было времени, потому что был уставшим от работы, жены, детей и из-за бесконечного числа других причин, ни одна из которых так и не дала ему тогда успокоения и не освободила от мук совести…

Так вот с кем свела его судьба – с тем злом, какое он ненавидел однажды более всего, с тем злом, хуже которого не было на земле. Последние несколько лет он шел с ним рука об руку и оказался не способен не только распознать, но и узнать его.

Выходило, он напрасно тогда столько недель искал Таню, напрасно оставил работу – она была уже в плену нациста, и дни ее были сочтены. Все было напрасно. Как и их с Кариной отъезд в Испанию. Все пути вели к одному. К концу всего и краху всего, всех надежд. Но дело было не только в этом, дело было в нем самом: Парфен не состоялся как муж, отец, юрист, теперь как боец, а главное, главное заключалось в самом отвратительном, в том, что озвучивать до последнего не хотелось, но что нестерпимо так и лезло наружу всех его мыслей. Он не состоялся как человек. Он был таким же ничтожным зверем, как и его сослуживец, безжалостно пытавший, насиловавший и убивший Таню и многих других людей.

Да ведь у него было какое-то оправдание… Разве не те же мысли и били, и жгли, и гнали его, когда он встретился с Димкой? Да, оправдание… Гражданская война и неизбежные силы ее, стихийные, разрушительные, когда брат идет против брата, отца, матери, когда сын восстает против отца… И люди подчас теряют человеческий облик, особенно, когда оказываются на стороне проигравших и знают об этом, как это было с «белыми», повсеместно использовавшими телесные наказания против мирного населения, как это случилось с ними, «азовцами[22]» и другими националистическими подразделениями ВСУ.

Таня, Танечка, девчонка совсем… жить бы тебе и радоваться, детей растить. К чему была эта жестокая смерть? К чему изуверство? К чему вообще война, осада? К чему все это? К чему эти мрачные своды с ржавыми трубами, и блеклый, словно в насмешку, свет, едва прорывающийся сквозь густоту смерти?

Он хотел для себя однажды не жизни, а яркого солнца, мечтал о нем в детстве, желал успеха во всем, а в итоге пришел к этому едва светящемуся плевку на бетонном потолке, изрытом трубами. Настала пора уходить отсюда, ведь что угодно было лучше этого, какая угодно правда была лучше вечного обмана и самообмана.

Вдруг взгляд его привлекла привязанная к крюку, торчащему из стены, женщина, худая и бледная, обессилевшая от голода и бесконечных побоев. Ее бывший любовник сначала истязал ее, бил что есть сил, а потом просто запретил кормить, и она должна была не сегодня, так завтра умереть. Это была русская шпионка, все знали об этом, несмотря на то что она пыталась прежде обмануть и уверить националистов в том, что Панько напрасно ее обвинил, и что на деле она сотрудница СБУ, и будто бы все они понесут наказание за ее убийство. Ненависть к победителям была столь сильна, что ей уже никто не верил.

Полсотни гражданских вышли в этот майский день из «Азовстали». Среди них брела странная семья: мужчина в гражданской форме тащил на спине худую женщину в синяках и ссадинах, а рядом шли два ребенка с заплаканными лицами. Девочка и мальчик не льнули ни к отцу, ни к матери и казались отрешенными от всего. Это были странные дети, походившие больше на диких зверят, поневоле загнанных в угол, казалось, не будь окружения, плена, дай им только волю – они бы стреляли из автоматов по мариупольцам вместе с родителями.

Гуманитарный коридор был прежде проверен российскими саперами, а уже после по нему пошли люди. В конце коридора их ждал автобус, который немедленно увез всех.

В тот день, когда Парфен решил уходить, он подкрался незаметно к умирающей Лизе и предложил ей сделку: он выведет ее из «Азовстали», а в обмен она на допросах будет говорить, что он – ее муж. Когда их пропустят, он уедет на Украину, а затем в Европу, как можно дальше от войны.

– Моргни, если согласна. Ну, моргни же. Не дури. Я ведь не угрожаю убить тебя, если ослушаешься или что пойдет не по плану. Все на доверии. Жизнь за жизнь. Обманешь – на твоей совести будет. И все.

Лиза, до того мгновения не желавшая слушать Парфена, чуть повернула к нему безжизненное лицо; впервые с минуты пленения она слышала человеческие речи, и уж тем более впервые она слышала рассуждения о совести. Не ослышалась ли она? Не помутился ли рассудок ее окончательно?

Незаметно для других Парфен приложил к ее губам крошки сухарей.

– Тебе много нельзя. Пока вот это. Потом еще дам. Так ты согласна? Согласна?

Лиза моргнула.

– Молодец. Эх, рано, рано… Еще поживем, еще поживем, Лизавета.

А детей он украл у «азовцев[23]», мать их была снайпером, а отец – артиллеристом, безжалостно расстреливавшим дома с мирными жителями Мариуполя.

– Что за дети? – Спросила Лиза, когда он вытащил ее из подземелье и усадил на землю, чтобы передохнуть.

– Что за вопрос, Лиз? – Парфен спросил как можно тише, ведь они были среди других людей. – Ты хочешь на волю или нет?

– Где их родители?

– Мертвы. Так что, детям погибать теперь тоже? Ты этого хочешь?

Лиза сделала вид, что поверила ему, но, как бы слаба она ни была, заплаканные лица мальчика и девочки, пусть и не порождавших жалость из-за выражения звериной тупости и жестокости, столь несогласной с их возрастом, все же выдавали какую-то чудовищную ложь. Совесть! Разве можно было ждать от нациста, чтобы он полностью вернул себе человеческий облик? И вдруг едва заметная насмешка блеснула на некогда столь красивом лице женщины.

После прибытия в больницу «семью» все-таки разлучили: по лицам ребят российские военные догадались, что Парфен что-то скрывал, и дальнейшие допросы подтвердили их догадки. Вскоре русский офицер навестил Лизу в больнице.

– Вы с вашим спутником – родители мальчика и девочки?

– Нет, конечно. – Ответила Лиза, к которой вернулась былая дерзость, лишь только ей поставили капельницы.

– Кем вам приходится этот мужчина и как его зовут?

– Понятия не имею, как его зовут. Но он спас меня. Если бы не он, я была бы уже на том свете.

– Ясно. Мы уже установили его личность, как и вашу. Человека этого зовут Парфен Лопатин, позывной «Морт», он – «азовец[24]», а вовсе не гражданский, кем притворялся перед всеми.

– Естественно.

– Так где родители детей? Что он сделал с ними?

Лиза, невзирая на общую слабость, быстро приходила в чувство и уже говорила, хоть и медленно, но бойко, даже насмешливо, как и прежде, когда она еще не знала истязаний Панько. Казалось, и былое высокомерие постепенно возвращалось к ней.

– Вам правду сказать? Я полагаю, он убил их. А детей запугал, чтоб молчали. Он – преступник, головорез. В «Азовстали» «белых и пушистых», «по ошибке забредших» нет. – Она выразительно подняла брови над едкими глазами и так же выразительно опустила их, тем самым подчеркнув значимость того, что намеревалась сказать. – Но он спас меня. Зачтите ему это. Если будет возможность.

– Я вас понял. Поправляйтесь поскорее. Всего хорошего.

– Будут вопросы – обращайтесь.

На выходе из палаты молодой офицер обернулся и как-то по-особенному улыбнулся Лизе: тепло, даже будто восхищенно. Он с удивлением отметил про себя, что ему хватило небольшого допроса, чтобы попасть под обаяние этой странно бесстрашной женщины со словно навсегда застывшим на холодном и красивом лице и давно ставшим ее второй натурой выражением презрения и насмешливости.

А Парфена ждал впереди суд за все его преступления.

Глава семнадцатая

Прошло несколько недель с тех пор, как я подглядел за странным, даже можно сказать, вопиющим занятием Яны по ночам, и хотя я ничего существенного в своем расследовании до сих пор не достиг, ничего, чем мог бы поделиться с читателями, но все же кое-какие сдвиги произошли, план действий был намечен. Ради новой цели мне пришлось отказаться от работы на Кипре, мое расставание с Россией вновь затянулось, будто само провидение не желало того, чтобы я уехал окончательно и бесповоротно. Сегодня вечером в лесной части бескрайнего Измайловского парка я встретился с товарищем своего дальнего знакомого, работавшего в ФСБ.

Установилась та самая заветная апрельская теплая погода, когда прохожие уже одеты не в пальто и куртки, а в свитеры, легкие кофты, иной раз и вовсе в футболки и летние платья, когда на смену тяжелым сапогам и ботинкам приходят кеды, кроссовки, легкая обувь. В это чудное время года лес начинает постепенно оживать, но кроны деревьев еще не затмят глаза буйством пышной зелени, наоборот, они убраны скромно, каждая веточка и ветвь, как темные тончайшие узоры, унизана мелкими светло-зелеными, еще не до конца распустившимися полулистьями. Бурая земля еще только припорошена всходами клевера и крапивы, а кое-где – газона, а меж ними струятся чистые ручьи.

Под сводами из тончайшего кружева веток и изумрудных бусин бродят влюбленные парочки, такие молодые, неоперившиеся, какими и мы были когда-то – должно быть, студенты и студентки МГТУ имени Баумана бросили свои толстые конспекты и ринулись в лес, чтобы успеть насладиться тем редким мгновением почти настоящего летнего дня, вдруг нагрянувшего на Москву в апреле. Многие из них были одеты скромно, в самые недорогие водолазки, свитера джинсы, самые простые кеды, за плечами они носили сумки и рюкзаки из дешевого текстиля, некоторые были и вовсе не причесаны и неопрятны.

Вид их возмутил в уме воспоминания, до того светлые и чистые, что они отразились ноющей болью где-то в недрах души: разве не были и мы такими же красивыми, ладными или, наоборот, нескладными детьми, разве не веселились в любую свободную минуту и не шутили так же глупо, как эти ребята и девчонки? Разве не радовались мы также любой возможности отдохнуть от бессчетных лекций, лабораторных, семинаров, зачетов, экзаменов, курсовых? Разве не были также полны надежд на самое высокое для себя будущее, не были уверены, что проживем достойную и счастливую жизнь? Куда это все ушло? Где затерялся ворох моих испепеленных судьбой надежд, почему не сбылись мои юношеские и одновременно столь напрасные мечты?

Не совершил ничего ни для страны, соотечественников, человечества. Не создал семьи, не стал отцом, не стал даже по-настоящему любимым мужем. Все, чего я достиг: высокой зарплаты, множества нулей на счетах, но и им я не смог найти достойного применения! Многие, должно быть, совершенно искренне умерли бы от зависти, огласи я свой уровень дохода – я же не считал себя ни счастливчиком, ни предметом восхищения или зависти!

Однако вихрь размышлений и сожалений промчался в уме довольно скоро: все-таки я был сухарь, технарь и… не женщина. Мысли мои вернулись к делу, ради которого я был здесь.

Скольких людей мне пришлось опросить, чтобы кто-то признался, что, возможно, знает человека, который сможет мне помочь. Но вот наконец тот самый человек был найден.

На вид это был худой, невысокий мужчина, невероятно тугой и крепкий, с проступающими на руках и шее толстыми жилами. Отчасти серебристые волосы его были коротко стрижены, но на висках и надо лбом было видно, что он начинал лысеть. Одна бровь его отчего-то была намного выше, чем вторая, задрана вверх, отчего лицо его казалось удивительно хитрым. Маленькие, необыкновенно живые, словно имеющие свою отдельную от обладателя жизнь, глазки, буровили меня пронзительным взглядом, лишь только Валентин обращал ко мне свое лицо. Я вкратце рассказал ему суть дела, намекнув на то, в чем уже несколько недель подозревал Яну.

– Понимаешь, я бы хотел узнать, откуда она приехала в Москву, и правда ли, что она родом не из Твери. Да и вообще, кто она такая? Может быть, ее и зовут как-то иначе?

– Алексей… – Начал было объяснять Валентин, спутав мое имя, но я перебил его:

– Александр.

– Извини. Ты понимаешь, что просишь меня воспользоваться служебным положением в личных целях?

Какой странный человек! Зачем было соглашаться на встречу, если он изначально был не готов помочь мне? Только зря потратил на него время, решил я про себя почти сразу.

– Я отблагодарю, ты не думай! Скажи, сколько. – Я попробовал уговорить его, хотя чувствовал, что слова мои были не только неуместны, но и опасны.

Валентин нервно рассмеялся, но, когда вновь заговорил, в голосе его послышалось плохо скрываемое раздражение.

– Мне не нужно никаких денег. Я думал, у тебя что-то серьезное, раз ты всех своих старых знакомых на уши поднял. А тут такое… Следить за бывшей.

– Мы еще живем вместе.

– Тем более. Прости, но нет! Я бытовухой не занимаюсь.

Вот так внезапно и резко я был оборван в своем самом искреннем порыве вывести Яну на чистую воду. Отказ Валентина настолько глубоко смутил меня, сбив все карты, что на время я уверовал в его слова о том, что это были не иначе как безобидные семейные дрязги, и будто бы я пытался притянуть за уши личные обиды, чтобы обвинить Яну в тяжких преступлениях. Лишь к вечеру я одумался, осознал, что я сам же на себя наговаривал, как наговорил до этого Валентин. Нет, тут дело было не пустое, совсем не пустое. Тут были заключены столь важные и опасные для людей деяния, что я не мог безмолвствовать и бездействовать. Можно было ведь просто уйти, съехать, навсегда разлучиться с Яной. Но было ли это честно? Было ли это по-мужски. Признаюсь честно, не только высокие порывы души вели меня по Яниному преступному следу: любопытство заставляло меня доискиваться до правды.

Не имея представления, к кому еще обратиться, я решился поехать в Тверь: нужно было самостоятельно проверить, кто был прав, Яна или Аня. Могла ли Аня забыть свою прежнюю соседку Яну? Могла вполне. А если же никакая Яна на улице Советской никогда не проживала, если и лица ее никто из местных никогда и не видывал? Тогда что?

Я сочинил целый рассказ о командировке в Подмосковье, солгав, что поеду в отель в Истре, и Яна, кажется, поверила мне. Там часто проводились конференции и обучения для специалистов разных профессий и сфер, потому весь мой рассказ приобрел черты правдоподобия. В Твери я представлялся журналистом, разыскивающим пропавшую женщину, показывал ее фотографию жителям частных домов, изб, коттеджей, причудливо сочетавшихся бок-о-бок друг с другом.

Однако везде люди, открывавшие двери, смотрели на фотографию Яны как на пустое место: никто не изменился ни в лице, ни в голосе, даже старожилы и их потомки, которые уж точно должны были помнить Яну. В том сама одиннадцатом доме я пообщался с родителями Ани, жены Леши, не раскрывая правды о том, кем я был на самом деле, надеясь, что они опровергнут слова дочери, но ожиданиям моим было не суждено оправдаться: никакой Яны на их улице никогда не проживало.

Сомнений не оставалось: она лгала о себе не только мне, но и всем окружающим, очевидно, служа какой-то тайной цели, цели, что приносила ей огромный доход вместе с теми взятками, что она вымогала у своих пациенток в муниципальной поликлинике. Поэтому-то у нее до сих пор не было недвижимости в России, зато уже была целая вилла на Кипре! В случае раскрытия ее тайной деятельности вся ее собственность здесь была бы, скорее всего, изъята, потому она просто обязана была приобретать жилье только за рубежом.

Опустошенный подтвердившимся открытием, я отправился в гостиницу в центре Твери, полагая, что после плотного ужина проведу бессонную ночь, одну из тех самых безобразных ночей, когда мысли и сомнения сначала с болью давят на совесть, а затем безжалостно раздирают ее в клочья, но за этими крохотными кусочками, за этими едкими ранами не обнажается выход, не просвечивает самый блик, самый образ верного пути.

Что же теперь оставалось делать, так вопрошал я себя, входя в ресторан, как вдруг чей-то смутно знакомый голос вернул меня к действительности:

– Сашка? Саш, это ты? Быть того не может!

Взгляд мой не быстро остановился на тощей женщине с очень сухим, покрытым сетью морщин лицом. Она была коротко стрижена, как мальчик, и носила громоздкую оправу очков, отчего обнаруживала некоторое неприятное сходство с муравьем. На ней был стильный темно-коричневый брючный костюм в совершенно мужском стиле, и он безнадежно висел на ней, как на вешалке – клянусь, если бы не голос, я не сразу бы понял, кто предстал передо мной! Неузнаваемая, насколько же она изменилась за прошедшие годы… Беспощадное время!.. Это была Маша, та самая Маша, с которой я встречался… каких-то восемь лет назад. Неужто она так постарела? Неужто и я так постарел, и я был неузнаваем, как и она? А что же Катя, узнал бы я Катю, если бы увидел, поверил бы, что моя муза точно так же состарилась и подурнела, как состарилась и обезобразилась Маша?

Если бы я краем уха не слышал об успехах Маши как блоггера и журналиста, я бы, должно быть, решил, что она тяжело больна, но она вся светилась в лучах славы: еще бы, в Твери ее узнавали, к ней обращались с просьбой дать автограф простые люди на улицах или в заведениях.

– Давай поужинаем вместе? – Предложила она. – Я сегодня улизнула от съемочной группы и решила провести вечер одна.

– Я не помешаю твоему одиночеству?

В ответ она лишь усмехнулась. На минуту мне показалось, что она уже не была скользкой и мерзкой, какой была раньше, наоборот, она искренне рада была неожиданной встрече.

– Столько воды утекло… с того самого года. – Пробормотал я, извиняясь, сам не понимая, зачем. – Не ожидал, что ты захочешь разговаривать со мной.

Тогда-то я поймал себя на наблюдении, что одно в Маше не изменилось: она так же глупо хлопала глазами, округляя их, а крупная оправа словно подчеркивала, насколько они были круглы и глупы.

– Кто старое помянет…

– А что за съемки?

– Передачу снимаем, а здесь в Твери самые красивые улицы, почти как в Санкт-Петербурге, только все дешевле, да и к Москве ближе.

– Не знал, что Тверь пользуется спросом для съемок.

– Еще каким! Здесь и фильмы, и клипы снимают.

В каком же я был смятении, сидя с ней за одним столиком! Мысли обуревали меня, я не мог понять, как себя вести с ней, как поставить себя. Встреть я Машу, быть может, еще месяц назад, не захотел бы и говорить с ней, развернулся бы и ушел из гостиницы, лишь бы только показать ей, как я ее презираю. Но теперь… что, собственно, изменилось теперь?

Несколько лет назад Маша начала писать книги про весьма странные вещи, книги для детей и подростков, таким образом развращая нашу молодежь. Она сама же признавалась, что на это существовал заказ и что щедрые поступления из-за рубежа с лихвой поддерживали сей убыточный бизнес, в котором затраты на продвижение существенно превышали прибыль. И действительно, убедить детей и подростков в том, что они непременно должны читать третьесортные книги, еще и развращающие их – к этому нужно было приложить немало усилий, главным образом, финансовых.

Затем она присоединилась к команде Оскального, была частым гостем на маршах несогласных, постоянно осуждала в социальных сетях власть – в те годы я видел в ней единоверца и радовался, что она нашла способ прославиться, а затем продвигать у нас ценности запада, в столь полезном ключе используя свою известность.

Но в 2022 году все изменилось. Маша вдруг превратилась в яростную и воинствующую патриотку, чуть ли не призывающую убивать врага беспощадно и безжалостно. В какой-то день ее высказывания заполонили собой все патриотические каналы, что было само по себе не удивительно: столь пылко она выступала на стороне России. Однако изумляло меня другое: как быстро люди, народ, даже журналисты забыли о том, что Маша переметнулась на их сторону всего пару месяцев назад. Неужели они не находили это подозрительным или хотя бы, мягко говоря, странным?

Для меня она, человек и без того недостойный, после этого тем более превратилась в своего рода предательницу, перебежчицу… Однако сегодня я отчего-то смотрел на нее и видел человекомуравья, средний пол, не женщину и не мужчину, и мне было жаль ее. Где была та хорошенькая девчонка, пусть и бестолковая, но все же женственная и притягательная, какой я знал ее прежде? Как могла она раствориться в этом успешном образе, в костюме, блестевшем до лоска, с дорогими изысканными часами?

Мне вдруг стало до того жаль ее, что я поторопился сказать ей первое, что взбрело мне в голову:

– Наша власть, преследующая любое инакомыслие, даже тебя вынудила замолчать и озвучивать только ей угодную точку зрения. За это я ненавижу наш режим. Как жажду я его свержения! А люди вокруг слепы до невообразимости, до какого-то безумия. Представь, мои собственные родители вбили себе в голову следующую присказку: «когда стране нужно было обратиться в сталь, пришел Сталин, когда стране понадобился путь, появился Путин».

В этот миг Маша подносила к губам бокал шампанского, но сказанное мною показалось ей настолько смешным, что она отставила бокал. Просмеявшись, она довольно резко высказалась и тем самым ответила на мой недоуменный взгляд:

– Ты правда думаешь, что все именно так?

Я мотнул головой, не поняв ее слов. В приглушенном свете достаточно дорого ресторана лица немногочисленных посетителей выглядели размыто, будто в тумане. Никому из присутствующих не было дела до нас. Ближе всего к нам расположился молодой мужчина в теплой несуразной кофте и простых джинсах, он уткнулся в телефон, в одиночестве насыщаясь огромным ужином – я подумал, что это был офисный работник в командировке. В самом углу ресторана, сидя в мягких креслах, очень тихо беседовала странная пара: пожилой лысый мужчина и ярко напомаженная девушка в довольно открытом платье с глубоким вырезом на груди и странными раздутыми губами. Музыка играла едва слышно, совсем не препятствую разговору, как это часто по неведомым мне причинам бывало в дорогих ресторанах столицы.

– Что ты имеешь в виду? – Спросил я, через несколько секунд размышлений вернувшись мысленно к Маше.

– Да я никогда не разделяла идеи либералов.

– Но ты же была с ними…

– Так это ведь для того, чтобы они помогали мне продвигаться, чтоб сделали из меня популярного автора, премии надарили… Если бы я писала патриотическую прозу, они же просто выжили бы меня… Даже не так: крупные издательства не стали бы со мной связываться. У нас все так устроено в культуре: дорога свободна только для либералов и их прихвостней.

– Погоди, неужели ты хочешь сказать, что вот именно сейчас ты не лукавишь, а лукавила тогда? Я, честно, верил, что все было наоборот. Неужели ты искренне любишь нашу власть, нашу страну… президента?

Маша пренебрежительно фыркнула.

– Вот еще!

– Не пойму я. Так скажи же: на чьей ты стороне?

– Господи, Саш, ну не будь таким наивным. Я – на стороне денег. Тогда либералы мне помогли, пробили дорогу. Теперь за ними идти – смерти подобно. Лучше быть с патриотами. Целее будешь.

Лицемерие ее настолько ужаснуло меня, настолько обескуражило, что я раскраснелся, растерялся и не смог произнести ни слова, только стыдливо опустил глаза, как будто не Маша была виновата в своей мерзости, а я, я, приставший к ней со своим глупым вопросом, был повинен в том, что раскрыл бездны лжи и подлости, что все эти годы таились в ней.

– Не осуждай меня, даже не думай. В конце концов, неужели ты полагаешь, что либералы искренни в своем порыве осудить Россию и возлюбить Запад? Да я тебя умоляю! Таких, как я, там много. Вернее даже так сказать: есть всякие Хамоватые там, Кулицкие, кто получает большие бабки из Штатов за свою пропаганду. Им на деле глубоко безразлична судьба Украины, Прибалтики и тем более России. А есть дурачки типа актера Вельяминова и прочих, кто слушает дурь Хамоватой и Кулицкой, верит в нее и, главное, бесплатно далее распространяет ее. Вот этих бестолочей даже не жалко – ведь дают себя обводить вокруг пальца… из раза в раз.

– Так ты на стороне режима или как? Что ты сама хочешь для страны: тиранию или демократию?

– Да Саша! Мне все равно! Как ты не поймешь? Ну какое нам дело, кто у руля? Главное успевать при этом зарабатывать. Хочешь жить, как говорится – умей вертеться.

– Но ведь дело не только в деньгах. Не только в них одних – смысл жизни.

– А в чем? Саш, ну в чем еще?

К стыду своему я не в силах был столь быстро найти единственно верный ответ. Хуже того, Маша так победно улыбалась, взирая на меня свысока, что я чувствовал, что она была права, что ничто в мире не существовало, кроме собственной выгоды, и лишь я дурак, да мне подобные наивные глупцы, придумали себе сказку про что-то еще, но что именно, сами не знали, оттого носились по свету без всякого смысла и пользы столько лет, портя себе и другим жизнь… Но даже если она была права, а я – нет, как ненавистны мне показались эти тонкие губы, свернувшиеся в мерзкую улыбку, как отвратителен был взгляд эти пустых насмешливых глаз!

– Ну что? Любовь? – С презрением сказала Маша. – Мы уже не в тех летах, чтоб верить в романтическую чепуху. К тому же, мне нравится быть свободной. Сегодня я с одним, завтра – с другим. Зачем себя ограничивать? Быть может, дети? Честно: терпеть их не могу.

– Любовь к ближнему? К другим людям? – Подсказал ей я.

– Большинство людей мерзкие пакостливые существа, которых я ненавижу всей душой.

Наконец я нашел в себе силы съязвить, а не просто проглотить ее злые слова:

– Забавно, что ты говоришь: «всей душой», тогда как у тебя этой души, по всей видимости, и вовсе нет.

Маша в ответ лишь вновь усмехнулась, а затем задала вопрос, который поставил меня в совершенный тупик:

– А ты думаешь, у тебя она есть?

Я молчал, нервно доедая свой стейк. Как я должен был доказать Маше, что у меня, в отличие от нее, была душа? Разве одно мое слово могло что-то доказать ей? А мне самому?

– Причем я уверена, что ты веришь, что именно у тебя-то она есть. И это верно про каждого из нас. Однако доказательств никаких тому нет. Ведь ты не на войне, не сражаешься ни за одну из сторон – раз. Ты даже не пишешь посты, которые подвергли бы тебя опасности, то бишь никак не выражаешь свое мнение – два. Не думаю, что вообще есть такие люди, у которых была бы так называемая «душа». Воюют все за бабки, надеются на то, что заработают себе на квартиры и машины, пусть даже ценой здоровья и жизни. Культурные деятели, какую бы сторону ни заняли, надеются продвинуть свое имя, продажи своих книг, песен, фильмов…

– Чушь! Миллионы россиян поддерживают власть, они сплотились, они желают победы, они перечисляют деньги, многие бесплатно трудятся на фронт… Им никто не платит за мнение, никто. Стало быть, есть что-то еще, кроме денег и выгоды, есть что-то еще… Патриотизм? Мне казалось, его давно уничтожили. Неужели это он самый? Неужели наши люди действительно так любят Родину, любят своих соотечественников, становятся в одночасье едины? Как необъятна и загадочна все-таки русская душа, как она преподносит себя, с какой новой стороны – всякий раз, как самое существование страны находится под вопросом.

– А я все равно не верю ничему и ни во что. Все это позерство, хотят выглядеть лучше, чем они на самом деле есть. А ты? Ты, друг мой! Ты и вовсе молчишь, чтоб не лишиться работы и возможности приезжать в Россию. И так всякого возьми – везде есть не только идеал, но непременно интерес. Так или иначе, все крутится вокруг одного идола, и имя ему – деньги. И вот еще вопрос: ты нас осуждаешь за то, что мы исключительно только из-за выгоды поддерживали или поддерживаем оппозицию, а сам-то ты…

– Что?

– Ты сам… – Тут она придвинулась и наклонилась через столик так, чтобы как можно ближе видеть мое лицо, выражение его, глаза. Казалось, она пронзала меня насквозь своим взглядом, полным лукавства и насмешки. – Желаешь России поражения в этой войне? Вот честно? Прямо жаждешь, чтоб украинцы выиграли?

– Какая же ты…

– Кто? Ну кто?

– Ах, впрочем, не важно. Ведь ты права! Что в тебя только вселилось? Всегда была дура-дурой, пустышка, не иначе, а сейчас нет, сейчас ты – исчадие Ада, зло как оно есть, но какое: хитрое, вероломное… быть может, не совсем умное, но не глупое – это точно.

Моя оскорбительная откровенность рассмешила Машу, и она откинулась назад в мягком кресле, мне показалось даже, будто злые слова мои льстили ей. На этот раз я склонился над столом, чтобы быть ближе к ней.

– Не думал, что скажу это. Честно: не могу желать своей стране поражения. Ненавижу, а все равно не могу. Может быть, в этом моя беда… Я почти отрекся от всего, но… сердцу не прикажешь. Его нельзя научить не любить.

– Научить не любить можно всякое сердце, было бы желание. У тебя этого желания просто… нет.

– Может и так. Ну так что же с того?

– А то, что в тебе это все напускное, и уж кому-кому, а не тебе с твоей любвеобильностью бегать на митинги и марши. В тебе нет хладнокровия, если хочешь, нет равнодушия к чужой боли, страданиям, предательству, подлости. Ты не можешь втоптать человека в грязь, уничтожить и… не пожалеть его при этом. Я еще в те годы это знала, знала, что ты занимался не своим делом.

– Я вдруг понял. – Перебил Машу я. – Кого ты мне так напоминаешь. То же сухое лицо, линия рта, выражение глаз… Ты стала похожа на генерала Власова. Да и повадки те же: метаться от победителя к победителю, везде пытаясь извлечь выгоду.

– Ты что-то имеешь против Власова?

– Нет, ну что ты! Либералы полностью обелили его, да и Солженицын учил любить Власова и восхищаться им. Однако я, похоже, сам того не понимая, всегда не уважал Солженицына за это. Не могу спокойно относиться к предательству, так получается. Как верно ты все подметила. А ты сама… не боишься?

– Чего же?

– Участи Власова? – Я спросил это, едва скрывая угрозу в голосе. Но она продолжала улыбаться, ничуть не выдавая ни малейшего испуга. – Да и я могу всем рассказать о том, какая ты на самом деле «патриотка».

– Ха! Расскажи, попробуй. Тебя же со свету сживут. У меня столько воинствующих поклонников-«ватников» нынче, никто тебе не поверит.

Тонкая улыбка на ее лице стала шириться, пока не растеклась по всему лицу, и торжество надо мной захватило ее.

– Давай оставим эти споры, милый мой, Саша. К чему портить друг другу настроение? Куда же ты заторопился? Вечер еще только начался, ведь я здесь одна, в командировке, без своего парня…

Должно быть, в привычной жизни Маши, в ее каждодневном окружении, последние слова были бы расценены как некая награда, от которой невозможно отказаться, но я же едва удержался от того, чтобы не сморщить лицо: так неприятна, так отвратительна мне была единая мысль провести ночь с этой трухлявой, насквозь гнилой, в довершении всего мужеподобной женщиной.

Я уже встал из-за стола, но на мгновение замер, проронив только:

– Кажется, внутри ты ни капли не изменилась. – Мне вспомнились спектакли с испражнениями, размазанными по сцене, голые актеры с пластиковыми причиндалами, непонятно с какой целью введенные в столичные богемные постановки, и я поежился при столь неприятном воспоминании.

– И ты тоже. Не изменился. Как был в тисках меж идеалами и выгодой, так и остался. Не давит, а? Мозг не плющит? Пора бы повзрослеть и понять: либо одно, либо другое. Третьего не дано.

Разозленный лишь отчасти несправедливыми укорами Маши, я спрятался в своей тесной, но богато обставленной комнате, где еще долго не мог утихомирить рой досадных мыслей, хлестких упреков и туманных, чересчур многобоких сомнений. Как так выходило, что Маша, дуреха, неистовая лицемерка, сумела-таки проникнуть в самые дебри моих терзаний? Ведь я по-прежнему в глубине души искал свой идеал, свою непогрешимую «Катю», достойную жизнь для всех людей вокруг без социального неравенства и бесправия трудящихся, но одновременно выбирал полную противоположность своей мечте: доходную, лишенную всякого смысла и пользы работу, женщину сомнительных ценностей, а главное, стремился жить в стране, где кто-то другой до меня навел порядок, я намеренно избегал родного края, где еще столь многое нужно было кому-то прийти и изменить. Кому-то. Но почему-то не мне. Так почему?

К этим упрекам добавилась и горечь от разочарования в моих единомышленниках, на поверку оказавшимися либо такими же дураками, каким был я, либо мерзавцами, как Маша или моя собственная спутница жизни. Окружающие предметы теряли цвет, грядущие события и стремления мои утрачивали всякий смысл: невозможно было помышлять о создании семьи, достижениях в работе, переезде в другую страну, когда самые основы моего мировоззрения рушились у меня на глазах. В голове неустанно звучал «Музыкальный момент номер 4» Сергея Рахманинова, того самого композитора, чье вдохновение иссякло, лишь только он покинул Россию. Сложная, запутанная музыка то вела меня за собой своим стремительным и даже грозным ритмом, то болезненно хлестала, словно наказывая за добровольным образом глупо и бесплодно прожитые годы. Ведь я был не так молод! И при том никто не пытал меня, никто не заставлял быть тем, кем я был. Как мог я так обмануться во всяк и каждом?

Однако я должен был довести начатое до конца: я обязан был вывести Яну на чистую воду.

Воспользоваться компьютером Яны я почти не мог: вернее, это было не столь просто, ведь она возила его с собой на работу, однако после работы и в выходные дни она оставляла его дома, когда уходила гулять или в магазин, или на встречу с подругами. Получалось, что я все же мог найти удачный промежуток времени, нужно было только терпеливо ждать. И вот Яна объявила мне, что уезжает в центр на «девичник», как она называла пьяные посиделки с подругами. Я следил за ней из окна, и лишь только машина покинула двор, как схватил ее ноутбук и принялся за работу.

Разумеется, я уже знал пароль от ее компьютера. Можно было придумать ворох способов взломать его или подобрать пароль, но за несколько дней до этого я избрал самый простой и верный способ. Притворяясь спящим, занятым делом или работающим за собственным ноутбуком, я внимательно следил за пухлыми пальчиками Яны, за тем, как ударяли ее длинные ногти по клавишам. Мне не составило труда запомнить комбинацию, а затем проверить ее, пока она была в ванной, и вот теперь, когда у меня в распоряжении был целый вечер и бездонные минуты его, я владел ее компьютером.

Наконец я приступил к изучению тех данных, что удалось извлечь с ее ноутбука. Полезных оказалось не так много, но, чтобы отыскать хоть что-то, за что можно было уцепиться, мне пришлось открывать и быстро изучать огромное количество папок и файлов. Наконец, когда я стал всерьез верить в то, что мне не суждено найти какие-то прямые улики против Яны, неожиданно один файл привлек мое внимание.

Данные в нем были зашифрованы, именно это и показалось мне любопытным: в строчках шли не слова, а какая-то «абракадабра», но это были слишком длинные сочетания букв для аббревиатур, скажем, препаратов или направлений или чего-либо еще, стало быть, это был шифр, по длине слов очень похожий на русские фамилии. Повторяющихся строк не было, и я решил, что Яна записывала в файл данные пациентов, а пациентов всегда выбирала с разными фамилиями, чтобы не запутаться.

Почти сразу я определил, какие значения букв из русского алфавита Яна присвоила буквам из русских окончаний «ова», затем также определил окончания «ская, «нко» и «нько». Работая подобным образом, сопоставляя слова и буквы между собой, заполняя буквы там, где это было возможно, я начал определять фамилии полностью. К примеру, если я расшифровал слово «-е-едева», то я предполагал, что это «Лебедева», а отсюда узнавал, за какими буквами спрятались «л» и «б». Конечно, где-то я допускал ошибки, но тогда на следующем слове моя ошибка вскрывалась, и я исправлял ее.

Из этого файла я понял следующее: Яна заносила напротив фамилий даты, когда она ставила опасные уколы своим пациенткам, а затем каким-то образом отслеживала, рождались ли у тех дети. Я не мог поверить, что хотя бы одна из этих женщин позже вернулась к ней, ведь если она делала все так же насильственно, как она сделала это моей сестре Лиде, то пациентки наверняка больше не посещали ее. Если только она не исхитрилась уговорами и запугиваниями убеждать последних ставить уколы добровольно. Другой путь, по которому она могла пойти, чтобы узнавать судьбу своих подопытных, сводился к простым запросам купленным чиновникам. В конце концов, если существовала сеть врачей, работавших на секретные американские лаборатории, то у них наверняка должны были быть связи на самом высоком уровне. Как еще подобная организация могла существовать в нашей стране столь длительное время и не быть разоблаченной? Ведь у нас была тирания, полицейский режим! Или все-таки… не было никакой тирании, и все эти страшные слова о полицаях, изливаемые на нас из социальных сетей последние годы, были просто намеренным преувеличением, игрой на чувствах моих и других доверчивых людей?

Надоедливый червь сомнений, грызший меня последние недели и влезший в ум в тот самый день, когда я подглядел за тайной работой Яны, вновь пробудился во мне, а вместе с ним и неясные, чудаковатые думы о том, что все эти годы я что-то упускал, что-то очень и очень важное. Все эти годы я будто накрывал все зеркала, что попадались мне на пути, покрывалами, чтобы не увидеть правдивого отражения ни себя, ни своего окружения. И эта гонка вперед, за мнимыми целями, большей частью осуществленная наощупь, завела меня в итоге в тупик. Я был зажат где-то между Родиной и любовью к ней и ее, выходило, врагами, врагами, которых я всегда неистово и страстно боготворил. И вдруг мне стало жаль Родины, мне стало жаль людей, живущих в ней, таких как моя Лида, пострадавшая неизвестно за что и во имя чего.

Ее фамилию я нашел в этом длинном списке! Как же так? Ну отчего Яна не ставила свои опыты на тех, кто действительно не хотел иметь детей? Были же и такие! Почему она совершила насилие именно над Лидой? Странно, хотя я познакомился с Яной много позже, чем она поставила укол сестре, но я почувствовал свою причастность к ее преступлению, ведь столько времени я не только жил с Яной, но пребывал на ее стороне. Это именно я не только не заступился за Лиду, но напротив, перестал общаться с ней после того выяснения отношений в поликлинике. Осудил жертву, встал на сторону злодейки и против собственной воли стал как будто преступником, ее соучастником… Да ведь к тому же, я закрывал глаза на неимоверные доходы своей благоверной, даже уговаривал ее выйти за меня замуж!

Размышляя так и мучаясь от обрушившегося на меня неиссякаемого потока правды и разрушительных упреков неуемной совести, я не заметил, как прошло время, и вдруг в двери заскрежетал ключ. Она! Это была она! Захлопнув компьютер, я стал ждать, когда Яна снимет верхнюю одежду и войдет в комнату.

Полагая, что я сплю, она хотела было тихо прокрасться к кровати, но увидев, что я бодрствую, она включила свет и нежно улыбнулась мне.

– Дорогой мой, ты не спишь? Что такое?

Короткие волосы ее были завиты и теперь красивыми локонами касались полных румяных щек, а хитроватые глаза светились любовью и… преданностью. Вихрь совершенно противоположных мыслей и чувств захватил меня: это было невыносимо! Как мог я думать о Яне столь низко? Как мог полагать, что она была злодейкой, американским агентом, коварнейшим из существ? И на основании чего? Глупого файла с каким-то шифром? Но ведь было и письмо с ужасающей статистикой бесплодия после применения препарата Х! Да было ли оно, было ли, в самом деле? Быть может, это был бред сонного ума, быть может, и вовсе кошмар? Нет-нет, я должен был выяснить все раз и навсегда.

Однако язык не поворачивался упрекнуть ее в это мгновение, слишком мила и нежна она была, слишком встревоженной казалась из-за моего удрученного состояния.

– Да что же в самом деле случилось, Саш? Ты пугаешь меня? Ты не заболел?

– Нет, я, кажется, здоров, но ты…

– А что я? Я выпила немного, но это все пройдет…

– Скажи мне, что значит этот файл:

– Какой…

Не дожидаясь, что она скажет, я открыл свой ноутбук и показал ей скинутый себе файл. Казалось, Яна вмиг протрезвела. Румяное лицо ее побелело, улыбка сошла с тонких губ, они даже завернулись вовнутрь от вдруг нахлынувшего на нее недовольства.

– А что это за файл?

– Не юли!

– Я вижу его впервые в жизни.

– Я изъял его из твоего компьютера.

Яна бросила на меня тяжелый, полный столь глубокой ядовитой ненависти взгляд, что я не смог вынести его и отвернулся. Я ждал, ждал… а тишина разрывала барабанные перепонки. Наконец, ледяной голос разорвал оглушительную тишину:

– Зачем… ты это сделал?

– Я изъял и другие файлы.

Тогда я разразился потоком обвинений, поведал ей обо всех своих подозрениях, рассказал даже о поездке в Тверь, после которой я окончательно утвердился в том, что она что-то скрывала не только от меня, но и от своих пациентов и руководства поликлиники.

– Да! – После глубокого вздоха произнесла Яна. – Видимо, другого пути нет. Кроме как… рассказать тебе правду.

– Не соглашусь ни на что иное.

– Ты уверен? Неведение… порой бывает во стократ слаще. И потом, обратного пути уже не будет. – Я молчал. – Что ж, если ты того желаешь… – Вдруг Яна засмеялась так легко и беззаботно, словно и в самом деле объяснение тому клубку странностей, что скатался меж нами, было самым простым и безболезненным, а моя тревога – по-детски нелепой и надуманной. – Да, ты прав. Я сотрудничаю с американской лабораторией. Ее база находится в… впрочем, ты и сам должен знать, где. Не будь я родом из Украины, как еще я могла бы так хорошо знать русский язык, не так ли?

– Так вот оно что!

Яна в это мгновение откинулась в кресле и смотрела на меня надменно, сощурив веки. В памяти моей внезапно вспыхнула вспышка – день, когда Лида привела нас в поликлинику. В тот самый день я сам слышал, как Яна разговаривала со своей медсестрой на украинском! Как я мог забыть? Ослепленный желанием всеми силами оправдать свою спутницу жизни, я когда-то напрочь выбросил этот скользкий миг из головы. А все-таки рассказ Яны не мог быть правдой, ведь если бы он был таковым, она бы никогда не открыла все карты передо мной! Она подыгрывала мне? Придумывала на ходу нелепую сказку?

– Как же тебе переводили столь крупные суммы денег? Сейчас ведь все отслеживается.

Торжественная усмешка показалась на ее губах: немудрено, ведь она учила программиста столь простым вещам.

– Криптовалюта.

Я кивнул головой, сам не зная, зачем.

– Но как же… неужели у тебя хватило совести… разве ты не понимала, что рушила чужие жизни, мечты, притом не какие-то прихоти, а самые настоящие, главные мечты жизни людей? Ведь Лида…

– Я тебя умоляю! Мне глубоко все равно на русских женщин. После всего, что Россия сделала для Украины, у меня полностью развязаны руки. Вы думаете, вы такие умные и сильные, ядерная держава, мощный ВПК… А в итоге мы все равно перехитрим вас. Таких врачей много… и по всей стране. И это не только гинекологи. Сколько педиатров завербовано! У вашей страны – нет будущего.

– Какой дьявольски выверенный план. Вот американцы подлецы, как все рассчитали…

– Вот именно!

– Постой! А что педиатры? Это же детские врачи, разве нет?

– Вот именно. Это два приоритетных направления.

По спине моей пробежал холодок, я даже поднялся с кресла и пересек комнату, чтобы выглянуть в окно. На улице было тихо и безлюдно. Лунный диск блестел на черном небосводе с какой-то унылой торжественностью, будто выкатился на небо, чтобы огласить приговор. В том, как мертвенно-голубым отливал свет фонарей над большим черным микроавтобусом с затемненными стеклами, припаркованным впервые в нашем дворе, было что-то бесовское, что-то хитрое, двусмысленное. Я вновь подошел к столу, за которым сидела Яна, и водрузился в кресло.

– Ты столь серьезно говоришь о столь чудовищных вещах, что я уже начинаю верить тебе. Ведь это дети! Дети! Скажи, что это бред, чушь, выдумка. Скажи сейчас же!

Я пытался пронзить ее взглядом, пытался всеми силами выкорчевать из нее наконец-то истину, истину, каковой она была вне зависимости от наших с ней игр и шуток. На этот раз Яна встала и подошла к своей сумке, стоявшей на трюмо. Она достала какие-то вещи, поискала что-то в выдвижном ящике, а затем, найдя наконец гребень, стала расчесывать волосы, крутясь перед зеркалом. Нервы мои были натянуты до предела, я не понимал, зачем она так оттягивала неизбежное. Припудрив носик, Яна наконец подошла ко мне, но как-то сзади, исподтишка, затем обвила руками мою шею, прильнула нежно щекой к моей колючей щеке.

– Милый мой, глупый мой Сашка!

Она не успела договорить, как я почувствовал, что в плечо мое вонзилось что-то острое и длинное, я тут же вскочил и, повернувшись к Яне, ошалело взглянул на нее. В руке ее был опустошенный шприц с длинной иглой. Насмешливая улыбка, полная торжества, кривой линией пробежалась по ее тонким губам.

– Я же тебе говорила, что обратного пути не будет. Говорила?

– Ты! – Выдохнул я, хватаясь за уколотое плечо, как будто хоть как-то мог обратить случившееся вспять. – Что ты вколола мне, безумная? Тебя же посадят! Исправь это немедленно!

– О нет, не посадят, ведь в твоей крови не будут найдены следы известных препаратов. Слишком мало изученное вещество. Через минуту у тебя остановится сердце. – В это мгновение ноги мои подкосились, я упал на колени и схватился за левый бок. Мне мерещилось, или это было самой настоящей действительностью, но сердце бешено стучало, будто прорываясь сквозь грудную клетку, в глазах разбегались пьяные круги. Это был, вероятно, конец. – Скорее, у тебя мало времени. Последние слова? Нет?

– Ах ты ж! – Прохрипел я, ощутив, что горло ссохлось и сжалось, я задыхался и руками пытался растянуть кожу шеи, как будто это могло помочь!

Жизнь моя проносилась пьяным, бессвязным вихрем перед глазами, конец был неотвратим, неизбежен, неминуем, глупец, доверившийся исчадию Ада, я был бессилен что-то изменить!

В то самое мгновение, когда я начал терять сознание, вдруг послышался шум за дверью, послышался топот ног, а далее пустота, чернота, тьма: необъятная Вселенная из триллионов звезд вдруг сжалась в единый кулак, единую точку, едва различимую пылинку, и пылинкой этой был – я. Сейчас она исчезнет, сожмется до состояния ничто, а вместе с ней – исчезну и я.

Глава восемнадцатая

Слоистые бурые скалы огромными валунами, будто страшные доисторические динозавры, опускались в воду, образуя маленькие дикие бухточки – одну за другой. Тут и там встречались галечные пляжи, не облюбованные туристами, большей частью времени пустынные, и лишь изредка на них можно было заметить местных жителей: те избегали суеты и прятались от чужеземцев в этих диких, не ухоженных, неопрятных бухтах, поросших сухой травой и кактусами, как сорняки, с каждым годом захватывающими все больше и больше земли.

Каменная дорожка прерывалась после одной из таких бухт и превращалась в протоптанную пешими любителями прогулки тропинку, вилявшую меж скал и остроконечной пропастью. Лазурная гладь океана сегодня не слепила глаза золотыми вихрами волн – ветер был тихим, едва уловимым. Лишь белая пена, извилистой линией повторяющая край берега, выдавала то, что океан все же был не столь спокоен и то и дело бился о песок и гальку, бурлил, отступал на время, а затем вновь и вновь бросался вперед, не ведая устали.

«Таинственная сила воды. – Думала Карина, быстро шагая сначала по каменной дорожке, а затем ступая по грунтовой тропинке среди кактусов и сухой травы. – Что бы ни случилось там, у нас в городе, океан неизменно колышется, движется, борется за свое господство над землей, над живой природой ее. Мы ссоримся, ругаемся, умираем внутренне тысячи раз, а ему – хоть бы что. Какая чудовищная безучастность к нашим бедам и несчастьям… к моим бедам, к моим терзаниям».

Карина вышла из дома и направилась к пляжу после очередной крупной ссоры с англичанином-мужем. Джон, казалось, все более охладевал к ней, супружеская жизнь зиждилась на одном быте, воспитании детей, их школе, уроках, обучении. Он часто отлучался по делам, улетал в Африку. Какие у военного на пенсии могли быть дела на столь далеком от их уровня жизни континенте? И потом, его жадность также досаждала Карине. К этому году она рассчитывала на завещание, в котором было бы указано лишь ее имя, а вместо этого что она получила от Читера? Урезанный семейный бюджет, усиленный надзор за ее расходами. Приходилось отчитываться почти за каждую покупку, подолгу объяснять необходимость отдельных вещей, косметики, сумочек, духов, различной утвари для дома…

Нет, он не любил ее, если бы любил, не жалел бы для нее денег! При таком положении в их семье тем более странным было то, что Джон настаивал на том, чтобы усыновить ее детей. И все же Карина, сколько бы подозрительной она ни стала за последние годы, быстро уступила ему: вот оно наследство без завещания, вот и алименты в случае развод! Безопасное будущее, защита от бедности – все это уже так и маячило перед глазами.

– Когда уже твоего бывшего лишат родительских прав? – Отчитывал Джон ее сегодня. С этого-то и началась их утренняя ссора.

– Откуда мне знать? Я подала документы, жду звонка или письма.

– Эти ленивые островитяне ничего не сделают без пинка. Давно бы уже позвонила им или съездила и навела шороху.

– Весьма любопытно! Как я это сделаю, если почти не говорю по-испански?

– Давно бы выучила!

– Я знаю английский, этого достаточно.

– Если достаточно, так езжай в муниципалитет!

– Почему бы тебе не поехать?

– Я и сам не знаю этот чертов язык! И потом, это ведь не мне нужно.

– Я думала, что тебе.

– Вечно вы, русские, переводите с больной головы на здоровую. Сначала нападаете на соседей, а затем вините в этом весь мир. Что у вас с логикой?

Они уже разговаривали на повышенных тонах, но последнее замечание привело Карину в особенное бешенство.

– Я не из России.

– Интересно! А откуда же?

– Знаешь сам прекрасно! Из Донецка.

– И это, по-твоему, не Россия?

– Конечно, нет!

– Конечно, да! Донецк отделился от Украины и затеял всю эту бойню, чтобы присоединиться к России.

– Что за чушь!

– Мне лучше знать, все же я военный и имею чуть более глубокое понимание внешней политики. Совсем чуть-чуть. – Последние слова Читер произнес, не скрывая презрительной насмешки в голосе.

– А я жила в Донецке и видела все своими глазами. Кого ты пытаешься обмануть? Не могу поверить, что я стою и слушаю этот пьяный бред…

Сказав последние слова, Карина схватила ключи и телефон и ринулась было к выходу, но Читер вскочил с кресла и предупредил ее движение, встав в коридоре наперекор ей.

– А я не верю тебе! Хуже того: уверен, что в глубине твоей темной души гнездятся совсем иные мысли.

Карина чувствовала, как с тугой болью на лбу пульсировали вены, как гневно раздувались ее ноздри, щемило в области сердца, ей было плохо, душно, невыносимо, скорее бы на воздух, на волю!

– И какие это мысли, интересно знать? – Прошептала она, стараясь собственным тихим голосом унять бешеный стук сердца.

– Ты рада, что развязалась эта война, рада, что Россия напала на Украину, ты жаждешь мести за Донецк, как и все дончане.

У Карины везде в социальных сетях висел флаг Украины, заподозрить ее в подобном было столь нелепо, столь беспочвенно, но Читер время от времени вновь и вновь поднимал сей вопрос, и всякий раз натыкался на полное отрицание Кариной подобного хода рассуждений. И все же Джон просчитал ее наперед, он будто знал, что в итоге жена устанет от его бесчисленных нападок и признает правду, чтобы, во-первых, очистить совесть, а во-вторых, положить конец его надоедливым вопросам. В этот день наконец случилось то, чего он так ждал, послышался шепот, убийственно-холодный, убийственно-горький:

– Да, я рада, что Москва напала на Украину. Рада, что Киев был так долго в окружении. Рада, что война пришла на землю украинцев. Пусть почувствуют все на собственной шкуре. Рада, что нашлась хоть одна страна, которая посмела заступиться за наших людей, хоть и с большим опозданием – это опоздание я россиянам, быть может, никогда не прощу… но все же! Где вы были, когда бомбили Донецк? Когда гибли младенцы, когда дети превращались в решето из осколков? Или еще хуже: в одночасье превращались в калек… едва начав свою жизнь, теряли здоровье… Где вы были все эти годы? Разве не вы сподвигли украинцев на этот варварский терроризм? Разве не ваши вояки науськивали их убивать мирных, прежде всего – мирных?

Она говорила все это удивительно спокойным голосом, как будто ей было безразлично то, что она произносила, как будто самые эти слова не доставляли ей чудовищную боль, и Читер с неудовольствием думал о том, что в этот раз у него почти получилось вывести ее из себя, но она, непутевая, все же подвела его: вовремя взяла себя в руки, вовремя успокоилась.

Воспользовавшись его замешательством, она боком проскользнула и убежала на улицу. Его крики лишь неслись вдогонку, и ей было уже все равно.

Дети были в школе, а тропинка, петляя, вела Карину во все более безлюдные и дикие места. Вот среди скал, резко обрывавшихся над рифами и мелью, чернел старый деревянный крест – кто-то установил на месте гибели своего родного, должно быть, горячо любимого человека. Мурашки побежали по спине Карины, когда она заметила его. Однажды кто-то уже бросился с утеса вниз, оборвав собственную жизнь. На худой конец – и это был выход. Для нее.

Прикрыв устало веки, болевшие от постоянного прищура из-за ослепительного солнца, Карина живо представила себе, насколько пронзительным будет падение на острые камни, и сколько бурой крови мгновенно растечется по кристально чистой воде.

Мотнув головой, словно отбросив странное наваждение, она пошла дальше. Ну зачем, зачем она все это высказала Джону? Ведь никогда подобных мыслей у нее не было на уме… Или… были? Мыслей, быть может, и не было, но были чувства – именно так Карина ощущала происходящее.

Должно быть, если бы она была счастлива на этом проклятом острове, тогда бы по-иному восприняла события двадцать второго года и встала на защиту Украины, но Карина была так глубоко несчастна, так потеряна, таким скверным образом не оправдались ее бессчетные надежды и так неудачно развернулись быстро меняющиеся обстоятельства ее жизни, что она совсем иначе толковала происходящее сегодня. Собственное несчастье сделало ее более проницательной и наблюдательной, оно обострило чувства, обострило ум, наконец, Карина начала размышлять, размышлять холодно и без истерики, все время глядя на настоящее в разрезе прошлых лет, десятилетий, столетий.

Сколь иным предстал мир ее печальному взору, сколько угнетения она обнаружила в его текущем укладе, сколько безысходности, порой даже отчаяния, и все это видела она не только на оставленной ею земле, но и здесь, в жизнях островитян и приезжих, судорожно хватающихся за любую подработку, чтоб вытянуть квартплату, налоги, обучение и лечение детей. Никто не мог знать того, что каждый новый день, каждый новый восход огненного солнца над океаном нашептывал ей злорадно о том, что Карина напрасно поругалась с матерью и отвергла ее предложение уехать в Москву, напрасно оставила Парфена и разбила собственную семью, напрасно погналась за воздушными замками, которым никогда не суждено было воплотиться в настоящие, напрасно поверила лживому англичанину и Западу в целом, напрасно поверила, что сможет разучиться любить все русское.

Но дело было важнее ее чувств, ее мироощущений. В конце концов, Карина не хотела проиграть в этой гонке за состоянием мужа. Она все равно выведает причины охлаждения к ней Джона, причины его частых поездок на континент. Ведь он и сам постоянно называл ее русской, она и была русской, а русские люди были умны и изобретательны, разве нет?

Шли недели, в течение которых многое изменилось. Парфена лишили родительских прав, а Джону удалось убедить Карину подать документы на признание его отцом ее детей. Обнадеженная возможностью получить наследство после его смерти или по крайней мере алименты в случае развода, она смело подала документы вместе с ним.

Однако очень скоро ей пришлось пожалеть о столь необдуманном поступке. Угроза, риск, о которых она и не догадывалась, не думала, были очевидными, они все время были перед глазами. Как же Карина, расчетливая, хитрая, могла упустить столь важную опасность из вида?

Глаза ей раскрыла одна из подруг-россиянок, заглянувшая на утренний кофе. Карина, осчастливленная событиями последних дней, поведала ей о том, что произошло. Но Лена почему-то не обрадовалась и не поддержала ее.

– Хм. – Сказала Лена. – А ты не боишься того, что в случае развода он отберет у тебя детей?

У Карины даже раскрылся рот от изумления. Не сразу оправившись от ужаса, она все же заговорила:

– Господи, какая я дура! Какая дура! Почему я не подумала об этом раньше? Ведь об этом все знают, все постоянно говорят!

– Успокойся, Кариш, я, наверное, нагнетаю. Вы ведь хорошо живете, зачем вам разводиться? Или ты хотела уйти от него?

– Нет, я нет, не думала об этом.

– Так и он тем более от тебя не уйдет. Старик, на пенсии, ему повезло, что такая красотка согласилась выйти за него замуж, да еще и с такими чудными детьми.

– Я в этом уже не так уверена…

– Что? – Лена беззаботно рассмеялась. – Он от тебя точно никогда не уйдет.

Карина бросила на подругу раненый взгляд, какой бывает у загнанной мальчишками в угол собаки перед битьем. Зная, что побои неминуемы, и никакое гавканье и вытье не спасет ее, собака терпеливо ждет порки – так и Карина была не в силах рассказать Лене правду, потому как правда была слишком унизительна для нее, и если подозрения ее подтвердятся, то ее жизнь, жизнь детей – все будет разрушено.

Она стала выжидать, следить за Джоном, все ее чувства были обострены, самое сердце, казалось, едва шевелилось в груди, прислушиваясь к происходящему. Но долго ждать не пришлось. Вскоре Читер вновь объявил, что на следующее утро улетает по своим таинственным делам в Африку. Тогда же Карина попросила его назвать город и страну, Джон окинул ее подозрительным и недовольным взглядом, но все же нехотя ответил.

А вечером Карине повезло: Джон приготовил паспорт и билет, но забыл спрятать их в свою сумку, ей даже рыться в его вещах не пришлось, чтобы узнать, что муж солгал ей: он направлялся совсем в другое место в Африке. К чему было лгать? Что он пытался скрыть от нее? Любовницу? Вторую жену? Невесту? Не для того ли он требовал усыновить ее детей, потому что привязался к ним и намеревался после развода присвоить их себе? Разве судья встанет на сторону русской в споре с англичанином?

Карина горько рассмеялась внутренне при одной мысли о суде. Нет, англичане везде были богами, а они, русские, тем более украинцы – людьми третьего или даже пятого сорта. За несколько лет на острове она слышала о стольких несправедливых судебных делах в отношении русскоязычных, что и надеяться на что-то было глупо. Так стоило ли ей отменить присвоение ему родительских прав, пока, быть может, это еще не поздно?

Ее обуревали сомнения, в тисках между желанием сохранить детей и жаждой денег Джона, она едва могла дышать, весь вечер задыхалась, как ей казалось, от жары и зноя, что в последние месяцы все чаще случалось с ней. Карина трепетала от страха совершить чудовищную ошибку и несколько раз за вечер чуть не потеряла сознание. В таком состоянии она незаметно обыскала кошелек Джона и нашла адрес дома, который он арендовал в городе прилета: теперь все сходилось. Муж, казалось, ничего не замечал и был занят привычными делами: смотрел телевизор, пил виски, бурно ругался на русских, Северную Корею и Иран, лишь только в новостях речь заходила о них.

Если ее подозрения не оправдаются, Карина понапрасну лишит детей большого наследства. А если оправдаются – тогда и будет действовать. Что в ее замысле было неправильного? Все сходилось…

Жадность, жажда наживы возобладала над ней: в конце концов, упустить наследство Читера означало ее полное поражение, напрасно потраченные на него годы, навязанное самой себе существование со сварливым высокомерным стариком, напрасно разрушенные когда-то столь крепкие отношения с Парфеном. На следующий день Джон улетел, а Карина достала из тайника евро, припрятанные ею на черный день. Ей непременно нужно было узнать правду, узнать, что же скрывал в Африке от нее муж.

Зной испанского острова, отделенного от континента свежим проливом, показался любому бы не зноем, а истинным холодом, лишь только нога его ступила бы на африканскую землю, где жар пустынь перемежался с песочными бурями и песочным туманом – калимой, которая лишь изредка забредала на прохладные острова, напоминая о близости экватора и огромного плазменного шара, плавящего все на своем пути.

Карина с большим трудом нашла такси в аэропорту, где водитель достаточно хорошо говорил на английском и одновременно не заламывал бы цену, видя, как прилично она была одета. Она попросила подвезти ее не к дому, где должен был расположиться Читер, а чуть поодаль, чтобы нагрянуть на него как можно неожиданнее, застать врасплох, выведать все его тайны.

Лишь только они въехали в жилые благоустроенные районы, как смесь странных, противоречивых ощущений начала обуревать Карину: всюду сновали пожилые англичане, чаще мужчины, англичанки почти не встречались. С одной стороны, это было неудивительно: здания все были не дешевыми, уютными, двух или трехуровневыми, с бассейнами и чудесными садами, изумрудные лужайки которых и обильная растительность не оставляла сомнений о высоких доходах владельцев или арендаторов: сколько дорогостоящей воды уходило на одну только поливку растений!

Но с другой стороны, Карине казалось диким то, что на пути встречалось много стариков под руку с темнокожими детьми. Если бы дети были смешанными, с более светлыми оттенками кожи, она бы не усомнилась в их происхождении, однако все они: и девочки, и мальчики – были черными, как звездное небо, будто не единой капли белой крови не опустилось в их жилы при зачатии.

«Какие сильные гены!» – Подумала Карина про себя, пока не догадывавшаяся об истинной картине происходящего, потому что была задавлена гнетущим чувством собственного предстоящего разочарования. Она не сомневалась, что найдет мужа в объятиях знойной мулатки и, возможно, в том же доме будут его незаконнорождённые дети. Как он только мог променять Карину, еще совсем молодую, белокожую, светловолосую, говорящую на прекрасном английском – на африканку? Была ли это форма какого-то извращения? На ней женился, чтобы представлять друзьям и не стыдиться жены, а сюда приезжал за утехами? Но ведь он был так стар, вдвое старше Карины, зачем нужны ему были эти странные связи, зачем? Человек в таком возрасте должен осознавать близость и неминуемость конца, он должен задуматься о свершенном за жизнь, всегда недостаточно благим, недостаточным… для пропуска на небеса.

Карина брела по улице, разглядывая дома и прохожих. Навстречу ей шел англичанин, лысый, с редкими длинными седыми волосами, прикрывающими кожу головы. Лицо его, обгорелое, было все покрыто пигментными пятнами, как и руки, и дряблые ноги, выглядывавшие из не по возрасту коротких шортов. За руку он держал африканскую девочку, черную как сама ночь, с потухшим взглядом и как будто натянутым, напуганным лицом. Мороз пошел по коже Карины, когда англичанин повернулся к девочке и одарил ее самой мерзкой из улыбок, какую она только видела в жизни. Так не улыбаются невинным детям! Так не улыбаются даже женам!

Рука невольно потянулась к горловине ее шелковой кофты, чтобы раскрыть одну пуговицу, Карина почувствовала, что дышать стало труднее. Неужели опять с ней случится один из ее приступов? А ведь она так подготовилась к жаре, надела белые вещи с длинным рукавом и длинным подолом, шляпу с огромными бортами, закрывавшими все лицо… Пот ручьем стекал по носу, прыскал с бровей на щеки. Вот странная пара прошла мимо, лишь девочка оглянулась и долго провожала Карину тоскливым взглядом, но та не знала об этом: Карине становилось хуже.

Она замешкалась у одного из домов с высокими окнами в пол, достала салфетку и стала обтирать лицо, пить воду. Затем она прислонилась лицом к высокой живой изгороди, заслонявшей сад, чтобы вдохнуть прохладу зелени, как вдруг что-то настолько чудовищное привлекло ее внимание в саду, который был виден теперь сквозь листья куста весь, как на ладони, что Карина чуть не захлебнулась. Она кашляла и кашляла, но лишь только пришла в себя, как побежала скорее к дому Джона. Она должна была узнать правду, какой бы ужасной та ни была!

По нужному адресу глазам ее предстал ничем не выделявшийся среди других белый дом в два этажа с бассейном и небольшим цветущим садом. Отворив калитку, Карина осторожно подошла ко входной двери, затем бесшумно отворила дверь и проникла внутрь, чтобы уже в гостиной застать Джона за развращением двух малолетних детей, один из которых, мальчик, сидел на полу и ревел, пока его сестра была во власти английского чудовища.

– Что здесь происходит?! Оставь этих детей в покое! – Воскликнула Карина, и все взгляды тут же устремились на нее. Джон ослаб, забыв про все и тут же захлопал удивленно глазами, девочка, высвободившись, убежала наверх, следом за ней и ее брат. – Ты… ты… больной извращенец! Как ты мог? Это ведь твои дети, как ты можешь приставать к собственным…

Наконец Джон оправился от удивления, он уже не выглядел сгорбленным стариком, наоборот, он расправил плечи и развалился на диване, закинув нога на ногу. Он весело и хитро улыбался жене. Самое обстоятельство, что ему было ничуть ни стыдно, ни даже страшно, что Карина узнала его жуткую тайну, ошеломило ее: какая сила, какой козырь в рукаве придавали этому больному недочеловеку столько смелости и уверенности в собственной безнаказанности?

– С чего ты взяла, что это мои отпрыски?

– Что… Тогда чьи это дети?

– Так… местные…

– Вы что здесь все, с ума посходили? Я всю дорогу видела таких же стариков, как ты, с этими детьми… Вы что, сюда для этого приезжаете?

– А для чего еще? Местным жителям нужно как-то выживать, ресурсы из страны выкачивает Англия почти задаром. Шахтеры трудятся за копейки и погибают от тяжелых условий труда довольно быстро, их жены и вдовы вынуждены выживать, как могут, чтобы содержать большие выводки детей.

– Ах, так вы, оказывается, еще и их благодетели?! – Со страшным надрывом в голосе воскликнула Карина. – Таким образом вы оправдываете себя?

Ужасное открытие лишь усугубило ее состояние: она едва стояла на ногах и, как бы ни было ей это неприятно, Карина вынуждена была сесть в одно из кресел, чтобы не упасть.

– Послушай, это мой образ жизни. Я долго скрывал это от тебя. Но вот ты сама захотела шпионить за мной. Сама же и виновата в том, что узнала. Меня не переделать.

Карина сняла шляпу и что есть сил махала ею перед собой, как веером.

– Зачем… Зачем ты женился… на мне… извращенец… Знай… я… правду… никогда бы… не вышла… замуж…

Казалось, этого вопроса Джон ждал больше всего, потому что наконец ему предоставилась возможность рассмеяться. О, что это был за смех! Казалось, сам дьявол вселился в него и хохотал вместо Читера.

– Как зачем? А твои дети? Они такие светленькие, такие хорошень…

Он не смог договорить: его слова прервал истошный вопль Карины, с которым она поднялась с кресла и бросилась на мужа с кулаками, намереваясь разорвать его в клочья. Но вместо этого ноги ее подкосились, она повалилась на пол, судорожно глотая воздух. Она смутно видела, как вырос над ней Джон и вместо того, чтобы помочь ей и вызвать скорую, произнес последние страшные слова:

– Твой сахарозаменитель. Я подсыпал в него специальные вещества, у тебя повышалось давление, а теперь случился инсульт. Тебя еще можно спасти, если действовать быстро. Но… в этой стране любая взятка врачу – и он напишет такой протокол, какой нужен мне. Поэтому я могу оставить тебя лежать здесь, пока ты не издохнешь. А твои дети по закону уже почти мои. После твоей смерти никто мне не сможет помешать остаться с ними наедине. Самое смешное, что мне грозил самый настоящий срок за то вещество, что я подсыпал тебе, если бы ты померла в Испании, но к счастью, этого не произошло. И вот я выманил тебя сюда, намеренно солгал про город, в который лечу, положил билеты на видное место. Здесь же укажут самую невинную причину смерти.

Он произносил все более страшные, леденящие душу и чудовищные для материнского сердца слова, пока наконец они не возымели действие: дыхание Карины прервалось, кровь застыла в жилах, а взгляд голубых, прекрасных глаз на еще столь свежем лице – остекленел.

Лишь только хрип Карины затих, как во внезапной тишине послышались всхлипывания африканской девочки, спрятавшейся с братом под кроватью, но слезы эти были не о ней. Вдруг порыв ветра, странный, непонятно откуда взявшийся в столь знойную погоду, но резкий и сильный, колыхнул плотную занавеску, и золотая коса заструилась по полу, заструилась по еще столь живому лицу Карины, но оно впервые не отвернулось, не зажмурилось от ослепительного света.

Глава девятнадцатая

Если бы я не потерял сознание, если бы в теле моем не иссякла столь молниеносно жизнь, я бы увидел столь многое, что случилось в квартире Яны с ней и со мной, что смысл произошедшего, вероятно не дошел бы сразу до моего ума. Я бы узрел, как грозные люди с автоматами в бронежилетах и масках в мгновение ока окружили Яну, скрутили ей руки за спиной и уложили на пол. В том, как они обращались с ней, не было ни уважения, ни нежности, ни жалости, а все-таки они не стремились унизить ее.

Дальнейшее произошло стремительно: откуда-то в мгновение ока выплыл врач и подошел к тому, что осталось от меня, почти сразу мое тело водрузили на носилки, и уже вскоре я был в больнице. Яну же… ждала совсем другая участь.

Однако расскажу обо всем поподробнее. Я очнулся в двухместной палате со светлыми стенами, уютными койками с медицинскими противпролежневыми матрасами, которые меняли положение с помощью пульта у меня под рукой. Самочувствие мое было сонным, однако ничуть не разбитым, я мог шевелить руками, ногами, пальцами, мог говорить, а главное, думать. На деле я чувствовал себя столь бодро, что даже усомнился в том, что произошло, усомнился в том, что Яна успела сделать мне смертельный укол. Неужто это была игра больного воображения? А что, если сейчас в палату войдет врач, чтобы сказать мне, что я помещен в психиатрическую больницу? Страшно вспоминать, но я действительно не исключал и такого, столь уничтожительного и необратимого для меня пути развития событий.

Однако случилось иное. Врач действительно пришел, но в сопровождении коренастого жилистого мужчины с головой, едва тронутой лысиной, и верткими глазами под бровями, одна из которых была поднята намного выше другой. Я почти сразу узнал его: это был тот самый Валентин, которого я уговаривал вызнать все про Яну и который мне в этом отказал. Я привстал на кровати, чтобы беседовать сидя, а не лежа, что было бы противоестественно.

– Как же ты узнал, что я здесь…

– Прежде всего, Саш, как твое самочувствие?

– Живенькое для человека, которого пытались убить. Так как все-таки?..

– Все довольно просто и предсказуемо. После нашего с тобой общения в парке я сначала решил, что ты избрал весьма нездоровый способ отомстить бывший, а потому сам нездоров. Но для собственного спокойствия я все-таки отправил запросы на твою благоверную и выяснил, что она родилась и выросла совсем в другом месте и под другими именем и фамилией. Это показалось мне довольно любопытным: не каждый день мстящий любовник тыкает пальцем в небо и попадает в цель. Поэтому мы установили слежку за Яной, прослушивали ваши разговоры в квартире, нашли множество любопытных ампул в тайниках твоей возлюбленной. Те шифрованные файлы, что ты нашел, однако, были столь несущественными уликами против нее, что нам нужно было что-то более весомое, что-то, что вывело бы Яну на чистую воду и сподвигло сотрудничать откровенничать с нами. Ее нападение на тебя и, более того, признание в преступных связях с американскими лабораториями – вот что нам нужно было.

– То есть все это время вы, прекрасно зная о том, что Янка злодейка, хладнокровная преступница, и виду не подавали? Подвергали мою жизнь риску… Эта ампула, этот препарат – я чуть не умер из-за вас.

Ни тени смущения или чувства вины не пробежало по сухому лицу Валентина, наоборот, он улыбнулся.

– Мы не могли так рисковать – все ампулы пришлось подменить на схожие.

– Что же на самом деле она вколола мне? Ведь я чувствовал, что умираю…

– Это было снотворное.

– Снотворное?

– Все должно было выглядеть правдиво.

– У меня слов нет!

– Понимаю, это все очень внезапно для тебя, Саш. Полежи в больнице, пройди обследование, чтоб быть уверенным, что здоровье не испортилось из-за нервотрепки с твоей бывшей. Если тебе станет как-то легче от этого, то скажу, что твое обращение помогло нам выйти на весьма и весьма любопытную сеть врачей.

– И вы расскажете теперь всем об этом? Предостережете родителей и будущих мам?

– Нет, Саш.

– Что значит: «нет»?! То есть все напрасно, все мои старания – псу под хвост?

– Наше общество не готово к столь страшной правде. Представь, какая паника начнется, люди перестанут обращаться в больницы, им везде будут мерещиться предатели. Придется действовать намного более тонко, как мы всегда это делали.

Я с огромным трудом сдерживал ярость, но раздражение подавить в себе не получалось, поэтому я сказал:

– Как это?!

– Будем постепенно разматывать этот клубок, сажать вовлеченных в него преступников – тихо и без огласки. Не переживай, настанет час, когда мы сможем рассказать об этом общественности, и тогда все узнают о твоем подвиге.

– Подвиге! – Передразнил я Валентина. – Как будто в этом дело! Я людей хочу уберечь, детей, женщин…

– И мы хотим того же. Но объявить войну во всеуслышанье – значит спугнуть целую сеть злодеев, дать им уйти, сменить имена, облик, местожительство. Нет, надо действовать хитрее, тоньше. Другого пути нет. С тебя потребуется согласие на неразглашение.

После ухода Валентина я еще долго не мог растолковать истинный смысл его слов, мне все чудилось, что он имел в виду другое, а я, глупец, не был способен понять это «другое». Однако к концу дня, когда алый свет разлился над раскидистыми кронами деревьев в оконной дали, новый голос в уме моем заговорил совсем по-иному, не так, как говорил первый, ослепленный передрягами последних часов голос. Тогда-то я наконец понял, что и сам бы на месте силовиков избрал бы именно такой тихий и скрытный способ поиска всех преступников, вовлеченных в столь подлую и бесчеловечную схему. Да, эти черти были умны, вездесущи и всегда, всегда все знали наперед! И почему только последние годы я мысленно и на словах с таким чудовищным и беспочвенным пренебрежением относился к ним?

Впрочем, подобные вопросы были уже не важны. Гораздо значимее была моя дальнейшая судьба и путь, что я изберу для себя, ведь после избавления от Яны мои руки были развязаны. Я мог уехать в любую точку мира, хоть в Бразилию или Перу – и подобные мысли приходили мне в голову. Что останавливало меня на сей раз? Моя собственная никчемность? Страх оказаться нежеланным гостем в чужой стране? Страх очутиться не в другой стране, а на деле в той же самой русскоязычной диаспоре, непонятно зачем переселившейся с одного места на другое и сохранившей свой культурный код?

Когда я вернулся на постылую съемную квартиру и взглянул на себя в зеркало, то понял, что из зазеркалья на меня глядел не юнец, а взрослый, потрепанный жизнью мужчина, не спортсмен, не красавец, с проседью в когда-то густых волосах и тугими морщинами на лбу, бессовестно выдававшими мой возраст. Я попробовал пригласить девушек на свидания через сайты знакомств. Попадались либо беспутные дурочки, либо правильные умницы, но последние, столь напоминавшие мне Катю, не соглашались на повторные свидания: я пугал их и цинизмом, и безверием во что-либо. Кажется, многие женщины теперь вообще бредили только военными.

Вопрос, болезненный и едкий, сводил меня с ума. Ехать, но куда? К кому? И зачем?

Пальмы колыхались на порывистом, мощном ветру, то сгибаясь наполовину, то выпрямляясь – в такие минуты обманчивое их спокойствие вводило человека, выглядывавшего в окно в надежде на то, что погода утихомирилась, в совершенное заблуждение. Вот он начинал одеваться, чтобы выйти на улицу, вот он уже был у двери, накидывал шлепки, но напоследок выглядывал в окно, и тут же желание идти гулять пропадало.

Ураганный ветер поднимал в воздух наземные плакаты, сносил ограждения, обрывал цветы, ломал живописные кусты, изредка даже деревья. На пляжах он поднимал песочные вихры, так и плясавшие, так и бесновавшиеся по берегу, будто чертовская сила, пробудившаяся от многодневного сна, исполняла здесь свой злорадный танец – и было опасно для глаз спускаться на пляж.

Даже в уютных бухтах океан лютовал: он поднимал столпы воды, нарастал, накапливал мощь, близясь к берегу, а у самой кромки его волна вдруг закручивалась, и страшная белая пена с грохотом обрушивалась на песочно-галечную землю, обнажая, как кости, застывшую лаву под ними. Казалось, погода всеобщим порывом исполняла злорадную и буйную «Пляску смерти» Камиля Сен-Санса.

На краю небосвода, изрезанного горными хребтами, гнездились над валунами исполненные свинцовой тяжестью тучи, неподвижные, грозные, словно застывшие в ожидании своей очереди излиться на город стеною воды.

В этот самый день самолет Читера то и дело бросало из стороны в сторону при посадке, пассажиры затихли в страшном ожидании, не раздавалось ни единого звука, покашливания или стона, пока каким-то чудом он наконец не приземлился.

Улицы были безлюдны, когда Джон приехал на такси домой. В окнах его небольшой виллы не горел свет, но это было понятно: было еще совсем не темно, хотя и довольно мрачно из-за обильных облаков, сковавших небо. Он открыл дверь ключом и позвал ласково:

– Мира! Митя!

Перед самым отъездом, снедаемая тревогой за будущее Миры и Мити, Карина начала подозревать, что Джону каким-то образом удастся обмануть ее и лишить ее детей. Ей стало казаться, что этот холодный военный в отставке, с удивительно злым взглядом, столь быстро утративший к ней интерес как к женщине, был способен на все: мог подкупить чиновников, полицию, мог даже выставить ее преступницей, наркоманкой или алкоголичкой. Что она делала? Зачем купила билет в Африку? Не лучше ли было взять детей в охапку и улететь с ними куда угодно: хоть в Стамбул, хоть даже в Киев. А вместо этого она намеревалась отправиться в чужую страну, бросив детей одних в доме, чтобы следить за старым, нелюбимым мужем!

– Мама, не улетай. – Вдруг сказал Митя, прежде спокойно остававшийся дома один с сестрой. – Мне отчего-то страшно.

Было еще только семь утра, но солнце вовсю стелилось по кромке океана и достигало окон виллы и балкона. Мира безмятежно спала наверху, лишь ее брат, чувствительный и ранимый, проснулся сразу же после матери. Тогда-то Карина испугалась не на шутку. Она завертела в руках телефон, судорожно соображая и спрашивая себя о том, кому позвонить, кого попросить о помощи: несколько лет назад она оборвала связь со всеми родственниками, Парфеном, даже матерью, заблокировав их номера, а затем удалив их из записной книжки. Но когда-то Карина знала номер Зои Васильевны наизусть, но это было так немыслимо давно, так преступно давно… Она попросту не вспомнит его!

А все же цифры, словно по волшебству, одна за другой выстроились в ряд в уме. Только бы Зоя Васильевна не сменила свой московский номер телефона! Вскоре послышались длительные гудки, никто не брал трубку. Карина трепетала от напряжения, колени дрожали от волнения. Она звонила и звонила, не сдаваясь, хотя все казалось безнадежным. Вдруг на том конце раздался недовольный голос:

– Алло! Кто это?

И хотя много лет прошло, и хотя Карина была уверена, что она давно забыла голос матери, но, лишь только услышала, как мгновенно узнала ее:

– Мама! Мама, это ты?

– Кто это?!

– Да это я, Карина. Ты слышишь? Карина!

В трубке что-то зашуршало, западало, затем раздался треск, и наконец Зоя Васильевна заговорила:

– Карина? Почему так рано звонишь? Мы тут спим с детьми.

– С какими детьми?

– С моими подопечными. – Послышался холодный, удивительно равнодушный голос.

Казалось, Зоя Васильевна не испытала восторга от того, что дочь, не звонившая несколько лет, вдруг вспомнила о ней, и Карина с горечью подумала, что, вероятно, она зря обратилась к матери. Сейчас ей придется пойти на унижение только для того, чтобы в итоге услышать отказ.

– Мама, мне нужна твоя помощь. Я через несколько часов улетаю в Африку, к мужу. Но мне кажется, он что-то задумал.

– Парфен в Африке?

– Ах! Нет… прости, я не сказала… Мой новый муж – англичанин. Он очень коварен.

– Да как же ты Парфена…

– Не спрашивай ни о чем, нет времени, прошу тебя. У тебя ведь всегда открыта виза? Прилетай, забирай детей, увози их хоть на край света, а лучше в Москву, к себе. Мне кажется, что муж хочет развестись со мной и отобрать детей. Он к ним очень привязался. Пока он в Африке, я полечу, отвлеку его, а ты прилетай.

– Но ведь он не их отец, как он отберет их?

Тогда-то Карине пришлось поведать матери о том, что документы на усыновление были уже поданы, и формально он в любую минуту мог стать им отцом.

– Да как я их заберу? Я ведь не мать.

– Я сейчас же поеду к юристу и составлю доверенность на тебя. Давай я куплю тебе билет на ближайшее время. На сегодня.

– Карина, ты шутишь что ли? Я не могу никуда полететь. Я сейчас на работе.

– Отпросись!

– Я не могу.

– Почему?

Казалось, Зоя Васильевна использовала довод о работе, чтобы отделаться от дочери. Неужели собственные внуки стали ей столь безразличны? А как могло быть иначе? Прошло столько лет, в течение которых неблагодарная дочь ни разу не вспомнила о матери, даже в редкие праздники… Карина в ужасе прикрыла веки. Мгновения замерли и растянулись в целую вечность – вечность безысходности.

– Я сейчас на отдыхе с работодателем. Он столько денег заплатил, чтобы меня взять с собой, как я оставлю их детей? Испорчу родителям весь отдых.

– Где ты? – Задыхаясь, спросила Карина.

– В Турции.

– Ах!

– Тогда обещай прилететь, как только сможешь, хорошо?

– Я не знаю.

– На всякий случай я составлю доверенность. Речь идет о жизни и смерти, мам. Я чувствую это.

– Ты меня пугаешь.

И все же Зоя Петровна так и не уступила Карине: она давно работала в своей богатой семье, получала высокую зарплату и постоянные премии, потому не готова была идти на риск потерять столь хорошее место. Удрученная, Карина зачем-то съездила к юристу и привезла доверенность домой. Отдав последние наставления Мире и Мите, она отдала им и документ, а затем навсегда оставила напуганных внезапным отъездом ребят. Страшным предчувствиям Мити было суждено сбыться.

За окриком Читера не последовал топот ног, не послышались радостные крики: это было странным, ведь дети уже привыкли к Джону и любили его, потому что с ними, в отличие от матери, он был неизменно ласков. Они всегда бежали приветствовать его, когда Джон возвращался после длительных поездок с подарками для них.

Зная Карину, ее довольно спокойное отношение к безопасности детей, Читер был уверен, что та оставила их дома одних, ведь она всерьез полагала, что десятилетняя Мирослава и восьмилетний Дима могли провести несколько дней одни. Джон прилетел спустя два дня после смерти Карины. Сначала ее тело увезли для экспертизы, и, не без его финансовой помощи, решение было вынесено молниеносно, следом состоялись и быстрые похороны.

Джон не желал оставлять ребят надолго одних: вероятно, как и у всякого преступника, у него было чересчур обострено чутье, и это самое чутье подсказывало ему теперь, что весь его замысел, слишком безупречно осуществлявшийся до сего дня, мог оказаться под угрозой. Это должно было произойти на одной из ступеней плана, почему бы этому не произойти теперь, когда Джон был так близок к цели? Он торопился, чтобы, возможно, еще успеть спасти положение.

И вот немой дом лишь упрочил его опасения. С трудом подавив нервозность, Читер поразмыслил немного и решил, что Карина все же оставила детей у соседей. Однако те лишь покачали головой.

– Мы уехали на несколько дней в горы, потому что узнали, что сегодня будет ураган и уже не получится никуда выехать. Карина не звонила нам, да она и не могла дозвониться, мы были почти без связи.

Тогда Читер понял, что Карина оставила детей у одной из своих подруг. Однако сколько бы он ни звонил, он не мог найти ни Митю, ни Миру. Странное дело: детские вещи все были на месте, на кухне валялись опустошенные грязные баночки от йогуртов, мороженого, обертки от ветчины и хлеба. Казалось, дети никогда не покидали дом, а просто провалились сквозь землю. Не решившись отправиться на их поиски в ураган, Читер обратился в полицию, чтобы те сами обходили окрестные пляжи и детские площадки.

За день до возвращения Читера на злополучный остров случилось следующее.

Как читатель уже успел понять, Зоя Васильевна поначалу довольно холодно восприняла звонок Карины и не придала ему особенного значения: в конце концов, обида была еще столь сильна в ней, и эта самая обида притупляла все чувства, исконные чувства матери и бабушки. Однако с каждым часом воображение Зои Васильевны все более живо, в мельчайших подробностях рисовало оставленных в опасности внуков; долг велил ей бросить все и лететь на испанский остров. Но как оставить работу? Лишиться куска хлеба на старости лет? Попросить Веру Александровну? У той, конечно же, не было визы!

Мучительный выбор, бремя ответственности и возможные последствия после неправильного решения – все это придавило Зою Васильевну, лишив покоя. Рассеянная, она отвечала невпопад и плохо следила за детьми. Когда же ее работодатель поинтересовалась, что с ней случилось и почему на ней лица нет, женщина, сама того не ожидая, разрыдалась. Тогда-то не лишенная сострадания богатая молодая мать уже сама не знала покоя, пока не выведала все обстоятельства столь сложного и неожиданного дела.

Когда речь зашла о невинных детях, которые могли бы пострадать из-за беззакония, творившегося в европейских странах в области опеки над детьми, молодая женщина не могла остаться равнодушной, она с неожиданной страстью прониклась бедой няни. Было тут же принято решение, что она мужественно, со всей самоотверженностью, на какую она была способна, возьмет на себя тяготы по времяпрепровождению с собственными отпрысками на целый день, какой, вероятно, понадобится Зое Васильевне, чтобы слетать туда и обратно. К ее возвращению в Стамбул подоспеет и Вера Александровна.

И вот рано утром Зоя Васильевна прибыла на маленький остров. Вскоре она уже была в доме Читера, где ей долго не хотели открывать дверь ее же внуки. Перепутав все, что им сказала мать, они и доверенность с трудом отыскали, когда в последний миг Зоя Васильевна спохватилась и вспомнила о ней.

– Берите с собой самые необходимые вещи на первое время. Да скорее, скорее, дети!

Утренний полумрак, так и глядевший на них из окон, высоких, во все стены – подгонял их, он предвещал беду и досрочное возвращение отчима.

Наконец, они сели в такси и отправились в аэропорт. Но ближайший рейс был лишь в полдень, и им пришлось провести все это время в кафе. Часы тянулись мучительно долго, грозя волею злой судьбы все же столкнуть их лоб в лоб с Читером. Хуже того: за окнами разбушевался ураган, казалось, рейс вот-вот отменят или задержат. Вся поездка, все спасение внуков висело на волоске. Но наконец они оказались в самолете.

В час, когда Читер приехал домой, Зоя Васильевна, Митя и Мира благополучно летели над океаном. Дети были спасены. Но англичанин не только жил и здравствовал, но остался безнаказанным за все свои преступления. А сколько еще подобных ему подонков пересекало океаны в поисках укромного колониального местечка, где деньги купили бы им любую власть над людьми, над их несчастными детьми, где можно было бы так вольно беспутствовать и грешить, творить столько безобразия, сколько честному человеку не привидится в самых тошнотворных кошмарах…

Глава двадцатая

В конце сентября, когда была объявлена частичная мобилизация, выбор мой наконец был сделан. Ни слова не говоря работодателю о том, где я и что со мной, куда я уезжаю, я перешел на удаленную работу и в тот же день оказался в Сочи. Рейс в Стамбул, на который я успел купить билеты, пока они не закончились, был с длительной пересадкой в черноморском городе.

Что я делал? Почему так поступал? Испытывал ли прежнюю испепеляющую душу ненависть ко власти, к чиновникам, к россиянам? Любил ли я Родину или хранил в себе полную безучастность к ее судьбе? Хотел ли я, в конце концов, навсегда покинуть ее?

После ареста Яны, после вскрытия столь темных ее дел и невольного моего вовлечения в них – ни на один из этих вопросов я не в силах был ответить так же уверенно, как прежде. Самые основы моего мировоззрения пошатнулись, и теперь они так и грозили обрушиться, придавив мою волю и решительность в суждениях глыбами – из навязанных мне извне кем-то злым и темным – закостенелых догм, риторикой времен Перестройки, столь устаревшей, что разумному человеку было бы стыдно повторять ее вновь и вновь. Но, как оказалось, я не только повторял ее, словно очумелый, оторванный от действительности человек, но и жил, дышал ею все последние десять лет.

Меня сковало совершенное отупение, и мысль все вертелась вокруг одного обстоятельства: я точно знал, что не хочу стать пушечном мясом на войне, смысл и цель которой мне по-прежнему были не ясны. Мною руководил, если хотите, страх, первобытный страх за собственную жизнь, за собственное здоровье, по всей видимости, бесценные для меня, раз я так преувеличил свои риски получить повестку.

Однако вскоре я должен был оказаться в безопасности – в прекрасном Стамбуле, где, прогуливаясь вдоль гавани, глядя на бесчисленный турецкий флот, я смог бы переоценить всю свою жизнь, упорядочить мысли, понять, чего же я все-таки хочу.

Было грустно покидать родителей, вероятно, навсегда. Мать простилась со мной словами Людмилы Зыкиной, своим излюбленным замечанием: «Бывает все, сынок. Быть может ты, устанешь от дорог.» Но в этот раз оно не показалось мне смешным, скорее наоборот, в душе что-то оборвалось от этих наивных материнских строк, и боль от расставания стала острее, глубже, пронзительнее.

Я сидел в кафе аэропорта и глядел на восхитительные сочинские пейзажи – видневшиеся вдали пальмы, легко одетых людей. Здесь еще царило жизнерадостное лето, и после дождливой и холодной московской осени что-то внутри так и просилось наружу – прогуляться, доехать до моря, вдохнуть напоследок русский воздух, голос внутри так и напевал: «У Черного моря…». Искушение было велико… Но нет! Я простился со всеми и вся, ни к чему были эти последние стоны о былом. Так я думал, не ведая о том, какой удар, какой поворот мне приготовила судьба, и как мало времени до него оставалось.

Уставившись в компьютер, я жаждал не замечать людей вокруг себя, не хотел видеть своего сходства с многочисленными одинокими мужчинами с ноутбуками, которые, по всей видимости, бежали из России вместе со мной. Тем более не хотел я встречаться взглядами с военными – их было так же немало. Попадались и вовсе военные в инвалидных креслах, с ранениями, их сопровождали товарищи и врачи. Вероятно, одни летели в отпуска, другие, наоборот, возвращались на фронт. Самый вид их против воли прожигал огромную брешь в моей совести.

Весьма неудивительно было то, что среди всех этих мужчин я сразу заприметил одинокую красивую женщину. Стройная, легкая, гибкая, в черной блузке и черных джинсах, издалека она была похожа на гимнастку. Она читала электронную книгу и изредка вскидывала обворожительный, несколько изумленный взгляд наверх, обводила им окружающих, но смотрела все равно не на посетителей кафе, а сквозь них: словно находилась во власти очень тяжелых, едких дум. Всякий раз при этом короткие волосы забавно качались от движения, и она поправляла их, чтобы они не закрывали ее чуть продолговатое лицо.

Я ощущал себя настолько немощным, настолько обессилившим, что, казалось, прирос к стулу тогда, когда должен был немедленно встать и идти, нет, бежать к ней… ведь это была Катерина! Столько лет прошло, а она почти не изменилась, лишь сделала новую прическу, неужели это было возможно? Мог ли я надеяться на свою память, или же я просто перепутал ее с очень похожей на нее, но более молодой женщиной?

Но нет! Самое выражение ее лица, ее чистого, лишенного всякого лукавства взгляда, возвышенного и печального одновременно – все говорило о том, что это была моя Катерина, единственная… потому что чувства к ней я пронес через всю жизнь. Мне показалось, или я ослышался, и вдруг заиграла классическая музыка, это был Ференц Лист с его неповторимыми, скорбными и полными необычайной нежности «Грезами любви».

Я наблюдал за Катериной, пользуясь тем, что она совсем не замечала меня, и, то ли это были звуки «Грез», то ли мое внутреннее состояние, но я наслаждался каждым мгновением, каждым ее телодвижением, даже то, как она переворачивала пальчиком электронные страницы – казалось мне милым. Все в это застывшее мгновение было совершенным от начала до конца, даже странное выражение ее глаз: то мертвенное, то необыкновенно живое, как будто она оживлялась, забыв о чем-то плохом, а затем вдруг вновь вспоминала и менялась в лице. Я не мог не спросить себя, отчего в душе моей все ликовало, ведь я не достиг желаемого и, быть может, не достигну. Ответ пришел сам по себе: должно быть, оттого что самое наличие в мире такого человека, как Кати, оправдывало существование всего вокруг: и людей, и обществ, и стран, и континентов.

Наконец, «Грезы» закончились, и, собрав вещи, я направился к столику Катерины. Она была так увлечена чтением или собственными переживаниями, что заметила мое появление лишь тогда, когда я самым наглым образом сел за ее столик. Она немедленно подняла на меня еще более изумленный взгляд, глаза ее стали шире, больше, лишь только она узнала меня.

– Ты! – Выдохнула Катерина.

– Вот так встреча! Не думал, что когда-нибудь увижу тебя.

– Отчего же?

– Слышал, что ты уехала в другую страну… вслед за мужем.

Я не мог не уцепиться за возгорающуюся во мне надежду.

– Послушай, ты сейчас летишь одна?

– Да.

– А куда? В Стамбул?

Странная усмешка с примесью горечи блеснула на ее губах.

– Вовсе нет. В Москву.

– В Москву! Стало быть, ты возвращаешься в Россию?

– Стало быть, да.

Я мог воспринять ту горечь, что сквозила в ее ответах только так: то говорили в ней разбитые надежды из-за неудавшегося брака и вынужденного возвращения на Родину. Она была глубоко несчастна, как и я…

– Послушай, ты не представляешь, что со мной произошло… Я чуть не женился, но в последний миг выяснилось, что моя невеста – преступница. И я сам способствовал ее аресту. После этого я как будто не в себе – утратил всякое доверие к женщинам.

Глупец, что я нес?! Зачем хвастал тем, чем и гордиться-то, быть может, было нельзя? Зачем рассказывал о Яне, о собственной легковерности? Как будто внутри меня сидел черт, желавший расстроить дело прежде, чем самое это дело еще началось.

– Постой, но ты ведь переехал в Германию, разве нет?

– Мне пришлось вернуться, когда начался коронавирус…

– А сейчас-то ты куда летишь?

Вопрос этот был не в бровь, а в глаз: в этот день новости разлетелись со скоростью света, и уже к обеду все знали о позорном массовом бегстве русских мужчин заграницу. Как только не потешались над нами в украинских каналах, как только не высмеивали огромные очереди автомобилей на таможнях, и Катерина, по всей видимости, в это самое мгновение поняла, что я был один из тех многочисленных мужчин, что заполонили аэропорт в ожидании рейсов заграницу.

– В Стамбул. Не хочу стать пушечным мясом на чужой войне.

Взор Катиных больших глаз, если прежде не радушный, то хотя бы приветливый, в один миг похолодел. Не знаю, что я такого сказал, но казалось, я перевернул ушат с ледяной водой прямо на нее. Она молчала, опустив взгляд, молчал и я.

– Что случилось? – Сказал наконец я.

– Я хочу побыть одна. Уходи, Саш.

И без этих слов я уже знал, что стал ей в тягость, но мне непременно нужно было выведать причину ее внезапной неприязни.

– Скажи же, в чем дело? Чем тебя обидел? Ты так смотришь на меня сейчас… клянусь, твой взгляд… весь пропитан ненавистью! Неужели ты до сих пор не простила мне моего отъезда в Германию?

– Ах так! Ну тогда я уйду! Я не собираюсь тебя выслушивать!

Катя вскочила и быстро накинула сумку на плечо, схватила маленький чемодан и побежала прочь из кафе. Я с трудом угнался за ней, но все же не отставал.

– Скажи мне, что такое? Чем я провинился? За что столько неприязни? Ведь должна же быть причина.

Вдруг Катерина обернулась ко мне и, видимо, против собственной воли заговорила:

– Ты так ничего и не понял! Хотел быть Павлом Корчагиным, а стал…

– Кем? Ну, кем? Скажи же!

– Печориным. Лишним человеком.

– Вот как! Но почему, что с тобой произошло, почему ты так…

– Лети в свой Стамбул! Давай же! Забудь про меня!

– Я не хочу забывать…

– Как ты не понимаешь: мне в тебе все ненавистно, все! Ты олицетворяешь собой все то, что чуждо мне, что я ненавижу каждой клеточкой тела, что никогда не смогу принять, все то, против чего должен бороться любой честный, порядочный человек, живой человек, с живой душой и живым сердцем.

Мы шли с ней вдоль выходов на посадку, и меня вдруг такая обида взяла за то, что я, не сделав Кате ничего плохого, наоборот, раскрыв почти ей душу, услышал столько беспочвенных оскорблений, что я не мог более преследовать ее – как бы сильно я не хотел обладать ей. А искушение было велико: она, должно быть, наконец-то была одинока и несчастна.

– Можешь не продолжать. – Холодно ответил я, развернулся и пошел обратно в кафе.

Там я еще долго ждал посадки, а в уме моем словно кто-то отбивал неистовый ритм третьей части «Лунной сонаты» Бетховена. Как можно было вновь выпустить Катю из рук, как можно было позволить ей исчезнуть из моей жизни? Мучимый жгучей обидой на нее за ее крайне неприятные слова, терзаемый тем, что столь близкое, столь возможное счастье вновь ускользало от меня, я разрывался на части. Дивное дело: страх за собственную жизнь и здоровье вдруг улетучился, окопы представились чем-то последним, что могло бы уничтожить меня, в конце концов я перестал понимать, отчего я бегу.

Или это возвращение моей неземной, божественной, пусть и взбешенной чем-то во мне Кати в Москву превратило столицу в самый желанный город мира? А может быть, причина была в ином: я просто обязан был выяснить, что так рассердило ее, почему она возненавидела меня, более того, я отчего-то был уверен, что могу все исправить, обратив ее ненависть в любовь. Да, последнее было самым верным из всех моих переживаний. В конце концов, что оставалось в моей жизни, кроме призрачного образа всепоглощающего счастья? Я не мог вновь упустить обожаемую мной женщину, я обязан был завоевать ее – на этот раз навсегда.

Еще не осознавая, что я творю, не озвучивая никаких решений в помутненном уме, я уже шел к стойке по продаже билетов. Я возвращался в Москву. В Москву!

Ледяной ветер ноября завывал в проулках и переулках старинного города, он расталкивал прохожих, торопил их скорее укрыться в метро или уютных кафе, заполонивших нижние этажи домов с богатой лепниной и изысканными фасадами в стиле то барокко, то более строгого классицизма. Снежные пули, болезненные, жгучие, почти со свистом впивались в лицо, а косые лучи их пронизывали, как странный туман, будто начерченный штрихами в альбоме, все пространство, какое мог окинуть взор.

Было зябко и неприятно, но я терпел все эти неудобства ноябрьской погоды, лелея в себе лишь одно стремление, лишь одну мысль: увидеть ее, заговорить с ней. И потом, меня утешал Чайковский, одиноко восседавший над улицей и отчего-то казавшийся сегодня необыкновенно печальным. Мне мерещилось, что его бесприютный взгляд блуждал по окрестности, ища что-то, и он не ведал покоя, пока не найдет это. Но что же он мог искать? Чего не хватило великому композитору при жизни? Что-то неуловимое, едва ощутимое… отгадка вновь и вновь ускользала от моего понимания.

Катерина выступала на концертах, родная консерватория приняла ее без особенных уговоров – так я и нашел ее, а именно в списках выступающих.

Когда я подошел ко входу, концерт еще не закончился, и до меня донеслись ноты короткой, как серебристый блик на реке в лунную ночь, преисполненной величайшей скорби прелюдии на старинную русскую песню «Прежестокая любовь», что заставило меня невольно усмехнуться, я будто мысленно говорил сам с собой и себе же отвечал.

Люди выходили из консерватории в шубах, пальто, куртках, и я, подобно следователю, разглядывал каждого из них: как же сложно было среди всей этой верхней одежды не пропустить Катерину! Конечно же, она должна была выйти позже всех, когда зрители покинут консерваторию, но вдруг именно сегодня она разгадала мой замысел и решила предупредить меня, скрыться заранее в толпе зрителей?

Наивный, она и не думала обо мне, как я понял много позже. Лишь только толпа рассеялась, а улица стала значительно тише, словно затаилась в ожидании очередного нервического объяснения между мной и Катей, она наконец вышла. И сразу же увидела меня – я поймал ее, преградил ей путь.

– Ты?! Опять! – Воскликнула Катерина, но как будто без прежнего неудовольствия в голосе. – Зачем мерзнешь здесь?

– Да ты ведь попросила охрану не пускать меня больше в консерваторию.

То ли Катя была уставшей после концерта, то ли она действительно прониклась моими многочисленными попытками установить с ней хотя самую зыбкую связь, а может быть, просто сжалилась надо мной, как сжалилась бы любая женщина с горячим сердцем и с душой хотя отчасти столь же страстной, как у моей Кати, но в этот раз она не стала гнать меня.

Мы молча шли вдоль еще полной людского гомона и шума машин и такси улицы, пока я не предпринял робкую попытку заговорить, но она резко перебила меня, словно хотела предупредить мои дальнейшие ухаживания за ней:

– Я только что вернулась из Донбасса.

– Из Донбасса? Хм. Давала концерты… Ну и как она, музыка войны?

Если бы я знал правду, то никогда не сказал того, что сказал только что. Вспоминая эту сцену много позже, не понимаю даже, как Катя не впала в бешенство и опять не прогнала меня. Горькая усмешка чуть тронула ее полные губы, она бросила на меня обрывистый, но одновременно полный такого бесконечного страдания взгляд, что холод пробрал меня до кончиков ногтей.

– Нет никакой музыки войны, Саш. Война – это шквал огня со всех сторон, когда даже из-под земли сам черт достает тебя… мины… мины-лепестки даже в городах… Дети без рук, ног, глаз. Если это не артиллерия, то бесконечные беспилотники, от которых пешему не убежать, если не беспилотники, то артиллерия или ракеты, или их осколки. Это нескончаемый грохот, и кровь, и слезы, и боль… это, пока ты жив, бесконечный забег по лезвию ножа. Это уничтоженные до основания города и поселки, и тысячи обескровленных людей. Это вывороченный наизнанку миропорядок, когда Ад прорывается сквозь Землю огромной грыжей, и эта гниль заполонит собою все, если от нее не избавиться, но видит Бог, как болезненно это избавление!..

Зачем она все это говорила мне, человеку, как она полагала, чуждому ей во всем по духу? Быть может, она все же еще верила, что мы были родные люди, ведь нас так многое связывало? И все же в конце ее пламенных слов я почувствовал, что она сейчас разрыдается, потому решительно схватил ее за локоть.

– Так, пойдем, пойдем…

– Куда? – Растерялась она.

– Да хоть сюда! – Я утянул ее в первый попавшийся ресторан.

Мы разместились в креслах за ширмой, подальше от людских глаз и суеты зала. Тогда-то Катерина, смирившись наконец с тем, что я не оставлю ее в покое, пока не узнаю истины, раскрыла мне все свои тайны, и я наконец узнал, чем она занималась и где жила все эти годы. Открывшаяся правда потрясла меня, она была хуже смерти, хуже пытки, и все же, спустя время я нашел в себе силы поведать обо всем, что узнал в тот день, потому я делюсь со своими читателями рассказом о любви и борьбе Катерины Воропаевой, девочки, рожденной посреди заснеженной сибирской тайги в увязшем в бескрайних сугробах тракторе.

Глава двадцать первая

После расставания со мной за Катериной стали ухаживать почти все мужчины из ее окружения: музыканты, бывшие однокурсники, свернувшие с эстрадного пути, и даже, сколь это ни странно звучит, ее ученик. Да, тот самый банкир, решивший в зрелом возрасте научиться играть на скрипке, к которому я некогда ревновал, лишь только узнал о том, что Катерина одинока, пригласил ее в театр, а затем в ресторан.

Будь это кто-то другой, она бы сразу отказала, потому как знала, что, будучи во власти разрушительных переживаний, она не была готова к новым отношениям, но ведь это был недосягаемый Александр, человек, смотревший даже на нее – красивую женщину – сверху вниз, как на человека второго сорта. Неужели пьедестал, на который он вознесся, был не столь высок, и с его вершины он все же был способен рассмотреть красоту, когда она представала перед ним? Неужели все эти месяцы он скрывал свое истинное отношение к Катерине?

Любопытство взяло вверх, ей захотелось понять и узнать поближе этого загадочного и скрытного человека, со стороны казавшегося лишенным мирских чувств и не способным на соблазны.

И все же после театра она наотрез отказалась проследовать с ним в ресторан, который он так советовал, но Александр не уступал. Незаметно начался теплый летний дождь, и его капли, как слезы, заблестели в свете вечерних фонарей и едва угасающего дня – как же поздно темнело в эти душные, знойные летние недели! Мостовые, казалось, кто-то припорошил мерцающей крошкой, и их лица заблестели от случайных капель.

– Пойдем скорее под козырек. – Сказал Александр и сильной рукой для столь утонченной внешности направил Катерину к дверям бутика. – Ну так что же? Боюсь долго мы здесь не простоим. Дождь может усилиться.

– Я вызову такси.

– Такси я и сам вызову. И довезу тебя до дома. Но… Зачем? Зачем портить вечер? Тебя ведь никто не ждет дома.

– Но вы…

– Я же просил, говори мне «ты».

– Хорошо. Ты… ведь женат.

Зачем она это сказала? Не затем ли, что Александр не снял с себя маску человека, отрешенного от земных обитателей планеты и живущего на небесных вершинах существа. Она не представляла, что он был за человек, был ли он честным или, наоборот, подлецом, был ли скользким или, наоборот, приятным. Словом, обладал ли он истинной нравственностью или только видимостью ее? Как можно было понять это все, когда его глаза едва блестели сквозь непроницаемую пелену, когда губы почти не улыбались, а если улыбались, то непременно делали это в полсилы, словно Александр слишком мало удовольствия получал от общения с Катериной, чтобы одарить ее полноценной улыбкой? Так что было для нее важнее: что он не женат или что он по-прежнему оставался для нее загадкой? Или последнее как раз-таки удерживало ее возле него? Она вконец запуталась в собственных мыслях, но голос Александра, вдруг изменившийся, ставший низким, хрипловатым, вернул ее к действительности:

– Женат. Но я, помнится, говорил, что моя семья давно живет во Флориде.

– И вы… то есть ты летаешь к ним постоянно.

– Крайне редко. Мы созваниваемся, но это все не то… Дети выросли без меня. Жене, я так понимаю, гораздо удобнее жить с моими безлимитными карточками и при этом подальше от меня. Это… не настоящая семья.

От столь сокровенных признаний Катерина сама изменилась в лице, щеки ее запылали, ей стало совестно, что она заставила рассказать все эти болезненные для него вещи. В его голосе ощущался надрыв и искренность, которые она никак не ждала обнаружить в своем ученике. Неужели и высокомерный Александр был способен на чувство?

– Мы давно уже не пара, если ты об этом. – Продолжал он. – У нас обоих были связи.

– И вот, как ты считаешь, ты на пороге еще одной такой связи. – Сказала вдруг Катерина, а затем усмешка скользнула по ее губам. – Неужели твой ум, твоя проницательность не подсказывают тебе, что это невозможно?

– «Над их бровями надпись: оставь надежду навсегда»… Я не сомневался, что ты именно такая женщина.

– И тем слаще должна быть победа, правда? А ты удивительно образованный для банкира человек.

Александр рассмеялся. Однако мгновение еще было не упущено: та откровенность и искренность, с которой он вдруг показал себя, еще были сильны в нем, и Катерина против собственной воли попала под его обаяние.

– Я просто предлагаю поужинать, ничего больше. Мне очень приятно просто быть с тобой, разговаривать. Разве ты не знаешь, что ты слишком умна и совершенна, чтобы опасаться неискреннего отношения к себе со стороны мужчин?

– Ты был всегда так холоден и отстранен… Я просто не узнаю вас, то есть, тебя.

И все же Катя поддалась на уговоры банкира, и вскоре они оказались в очень дорогом и малолюдном ресторане с возвышенными, почти небесными интерьерами, расписанными выдающимися художниками. Там ее ждало множество открытий: скрытный, невзрачный, высокомерный Александр оказался остроумным собеседником, интересным человеком со взглядами на жизнь, которые так перекликались с мировоззрением самой Катерины.

И все же она не торопилась окончательно поддаться его чарам, не спешила соглашаться на что-то большее: слишком свежи и болезненны были раны после недавнего расставания, слишком двусмысленно было семейное положение новоиспеченного поклонника, да и сам он внушал ровно столько доверия, сколько хватало на одну неделю, а затем требовались новые и новые доказательства честности и искренности его намерений.

Испробовав многие способы по соблазнению женщин на Катерине, Александр решил прибегнуть к одному из самых неоднозначных и слишком очевидных методов. Он пригласил ее на тайную богемную вечеринку в закрытом клубе, где в полумраке приглушенных огней бродили официанты с удивительно высокомерными и наглыми лицами. Они разносили бесконечные закуски и спиртное, с большим удовольствием принимали огромные чаевые от знаменитых и состоятельных людей.

Меж тем Александр знакомил Катю со все новыми и новыми знаменитостями и богатеями. Она же чувствовала себя неловко в своем самом дорогом вечернем платье, казавшимся столь будничным по сравнению с нарядами светских львиц.

– Узнаешь эту женщину с короткой стрижкой? – Он указал на еще довольно привлекательную актрису лет тридцати восьми с большими выразительными оленьими глазами, жалостливый взгляд которых сразу приковывал внимание.

– Нет… Кто это?

– Хамоватая.

– А, вспомнила, да. – Без особенного любопытства ответила Катя.

– А рядом с ней, шепчет ей в ухо… Сам Кузнечиков.

– Сам Кузнечиков?! – С таким притворным изумлением воскликнула Катя, что Александр сразу раскусил ее.

– Неужто и его не знаешь?

– Увы, наслышана о нем.

– Ну а этого человека ты знаешь? Если не знаешь, то я перестану уважать тебя.

Рыжий мужчина пожал Хамоватой руку, а затем, вероятно, пошутил, потому что актриса захихикала, а на лице режиссера Кузнечикова растянулась довольно скользкая, если не сказать мерзкая улыбка.

– Чу… батый?

– Слава небесам, ты все-таки не совсем не от мира сего.

– Но что он-то здесь забыл?

– Ты не знаешь? Не догадываешься?

Катя пожала плечами.

– Мне казалось, политики отдельно, актеры отдельно.

Александр неловка рассмеялся.

– Но ведь это его работа. Он сейчас обходит свою паству.

– Паству?

– Своих подопечных.

– Да разве эти актрисы и актеры в Думе работают?

– Нет, конечно, нет.

– Тогда… какая между ними связь?

– О, Катя, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья миг. Да ведь все эти фонды Хамоватых и прочих эстонских барышень появились не из воздуха. Чубатый – это куратор всех агентов иностранного влияния, тайный или не очень. Мне кажется, в Кремле всем все про него давно известно.

– И тем не менее, от него не избавляются?

– Могли бы, давно избавились бы. Значит, не могут. Так вот, не без помощи Чубатого его подопечные «отжали» фонды помощи больным детям с тем, чтобы через них выводить капиталы чиновников за рубеж. Да и зарплату для своих агентов через фонды удобнее получать.

– Ах! И все это под прикрытием детей! Есть ли край у этого дна?

Александр рассказывал и рассказывал Кате про устройство богемы, про те способы и направления, в которых она черпала свое вдохновение и где находила для себя источники доходов, пока Катерина не восстала:

– Я, пожалуй, пойду.

Лишь только она сказала это, как Хамоватая обратила на них внимание и решила подойти и поздороваться с Александром. Вблизи при более подробном рассмотрении она оказалась маленькой женщиной с короткими ногами и обширной сетью морщин на лице. Она говорила с придыханием и так изменялась в лице всякий раз, когда раскрывала рот, словно ей было больно произносить слова; эта натужность и наигранность покоробили Катерину.

Когда Хамоватая ушла, стрельнув напоследок на Катю опасным, едким взглядом, та спросила:

– С ней у тебя тоже была связь?

Александр вдруг обвил руки вокруг Катиной талии и притянул к себе, но она вовремя предупредила его порыв, и их глаза просто застыли друг против друга.

– Нет. – Сказал он легкомысленно. – Ты что, ревнуешь?

– Мы ведь не встречаемся, что ты, как можно! – Катерина засмеялась. – А все же это забавно.

– Что именно?

– То, что я не знаю, не могу знать, когда ты говоришь правду, а когда – нет.

– Так можно сказать про любого человека. Вот Хамоватая подошла, ласково проворковала, а что она на самом деле несла в уме… или в душе, потому что ума там слишком мало: быть может, она терпеть меня не может, а общается со мной так радушно только потому, что я могу инвестировать в ее проект.

– Нет. Так можно сказать не про любого человека.

И Катерина вспомнила все свое окружение, всех своих поклонников, а главное, человека, с которым она провела столько времени вместе, человека, которого она где-то на задворках души еще, быть может, по-своему любила; ни с одним из них она не мучилась сомнением, говорили они правду или нет, когда отвечали на сложные вопросы.

– Знаешь, мне здесь не место.

Произнеся эти внезапные слова, Катерина под властью порыва ринулась к выходу. Александр торопливо поспешил за ней, и в гардеробе молча помог ей накинуть легкий плащ, а затем последовал за ней. Оба не желали говорить при людях, потому отошли подальше от курящих и пьяных посетителей клуба, вышедших на улицу, и вдали от них Александр все-таки потребовал ответа.

Темное небо было так заволочено густыми грядами облаков, что ни единой крошки звездной пыли не просвечивало через них. Свет невысоких фонарей, желтый, теплый, но одновременно и тревожный, влек к себе рой мошкары, и она будто плясала вокруг них, отчего казалось, что свет мерцал, прерывался, разделенный тысячами тончайших лучей. Было тепло и душно, но Катя зябла и сильнее куталась в свой плащ.

– Не иди за мной, я вызову такси.

– Да что с тобой? Я довезу тебя до дома, мой водитель ждет нас всю ночь за углом.

– Зачем, ну зачем ты меня сюда привез? Чтобы показать нашу богему, пустить пыль в глаза?

– Тебе не понравилось? Я думал, это будет для тебя исключительный опыт. Как часто в жизни ты видела…

– Кого? Ну кого? Знаменитостей? Звезд? В том клубе сосредоточилось все то гнилое, что есть у нас в стране, обществе, мире. Это болезнь, неизлечимая инфекция, от которой нужно избавляться, без сожаления выкорчевывая всех их из нашей культуры и… политики. Все, что мне омерзительно в нашей действительности, все, что заставляет сожалеть об утраченной культуре, советской культуре – все это засело сейчас там, в застенках пошлого клуба, где даже официанты глядят на людей высокомерно, как будто то, что они раздают напитки псевдокультурным бездарям, работающим на американские гранты, причисляет и их к светлоликим.

Эта пламенная речь, однако, подействовала на Александра намного сильнее, чем Катя думала, он не обиделся, наоборот, он казался огорченным, и в голосе его, когда он заговорил, чувствовались отголоски вины.

– Я, кажется, совершил ошибку. Если хочешь знать, я сам ненавижу всю эту богему, где нет почти ни одного честного и достойного человека… Все обласканы властью в лице Чубатого и прочих его сподвижников, народной любовью, иностранными грантами, а за что? За то, что пишут книги и снимают фильмы, где нас, русских, выставляют убожествами, где перевирают нашу историю, наше настоящее. Когда им нужны деньги на эти поганые фильмы, то они получают их из государственной кормушки, когда там пусто, они все равно получают их из-за рубежа, когда и оттуда ничего не приходит, они не прочь обратиться к таким частникам, как я, вот и лебезят перед нами. Ты права, я хотел впечатлить тебя. Но одного не учел: ты не похожа ни на одну из женщин, которые мне когда-либо встречались.

– Не с теми ты общаешься. Ни одна из моих подруг не смогла бы выдержать этой вечеринки.

– А все-таки ты не похожа ни на кого, ты выше и лучше всех.

Катерина медленно покачала головой, не соглашаясь с ним.

– Не так давно я вложился в фильм о войне, изучил сценарий, выбросил из него популярные ныне мифы и ложь, попросил технически снять все правдоподобно, с каскадерами, с трюками, реальной техникой, чтобы было минимум спецэффектов, подобрал режиссера с выдающимися дебютными работами… И знаешь, что они сняли в итоге?

– Что?

– Если тебе кажутся бездарными Хамоватые, то по сравнению с моим фильмом Хамоватая – просто гений, как и все ее фильмы. Режиссер, на которого я возлагал большие надежды, намеренно снял откровенную деревянщину, настолько убогую, что и показывать кому-то стыдно. Все они ненавидят правдивое патриотическое кино, и если такой сценарий всплывает, намеренно гробят его.

– А что это за фильм?

Александр назвал его.

– Да, все верно. – Удивленно сказала Катя. – Именно так я и думала, когда смотрела его: вот фильм, который мог бы стать прекрасным, очевидно, таков и был замысел, но оператор, актеры, режиссер все исковеркали так, что фильм невозможно смотреть.

– Вот видишь!.. Мы могли бы с тобой горы свернуть на этом поприще. У меня нет ни вкуса, ни времени следить за работой над фильмом, но ты бы могла… такое снять. Как знать, вместе мы бы преобразили современное кино. Снимать фильмы – моя детская мечта.

Звук его голоса, такого, каким она никогда не слышала его – правдивого, глубокого, завораживал ее с каждой минутой все больше. Все же он мог быть настоящим, мог быть приземленным и близким… ей. Лишь только мысль эта мелькнула в уме, лишь только в душе блеснуло что-то болезненное и острое – признак того, что она могла провалиться в новую страсть, как Александр вдруг крепко обнял и так пылко, так отчаянно поцеловал ее, что не оставалось никаких сомнений: он любит ее, любит по-настоящему. А она?..

А она… поехала на обязательные летние гастроли, отложив на время необходимость принимать решение – поддаться великому искушению стать спутницей Александра или все же отвергнуть его.

Вместе со своей хорошей подругой Ксенией они сидели рядом в самолете, направлявшемся в Сочи, откуда должны были поехать в Донбасс.

– И ты веришь всему, что он говорит? Да чтобы соблазнить тебя, он и не такого напоет.

Тогда только Катя поняла вдруг, что зря доверилась подруге: устами той говорила вероятно, самая обыкновенная женская зависть. Ксения была замужем за очень хорошим человеком, но благосостояние их маленькой семьи было шатким, они жили на съемном жилье, пока не имея никакого представления, когда смогут позволить себе взять ипотеку, а тем более – решиться иметь детей. А все же замечания Ксюши словно отрезвили Катю, как будто кто-то отвесил ей хлесткую пощечину, и новое видения себя и Александра на время ослепило ее.

– Я не могу быть с ним. – Слова ее были обращены будто более к самой себе, чем подруге. – Но не потому, что он лжет. Скорее всего он говорит правду, сколько примеров в мире людей, что для своих возлюбленных творили чудеса.

– Ну если ты веришь ему, то…

– Невозможность наших отношений заключается в другом. – Катя перебила ее. – Если я соглашусь быть с ним, то выйдет так, будто я и приехала в Москву для легкого пути – выгодно выйти замуж и заняться чем-то довольно достойным, но опять-таки тем, что мне будет даваться легко. Разве сложно будет помогать ему снимать фильмы, когда на это выделены средства, причем им самим? Разве это не будет брак по расчету?

– Браки по расчету – самые крепкие. Ты сама так говорила всегда.

– Да, но я лишь имела в виду то, что брать в расчет нужно сходство взглядов, мироощущения, характеров, образования, а никак не состояние человека и те двери, что он открывает для тебя. Если я соглашусь на его предложение, я как будто должна буду переродиться в другого человека, в одну из тех женщин, которые всегда были далеки от меня… Я словно и полюблю его лишь за то, что он сделает для меня. Нет, это все слишком легко, слишком беспрепятственно. Ах, впрочем, не слушай. Все, что я сказала – ложь. Я не знаю, почему, не знаю истинных причин, только знаю, что все это невозможно для меня.

Вдруг Ксюша совершенно изменила свое мнение и стала произносить прямо противоположные доводы, то ли оттого, что хотела согласиться с Катей, то ли оттого, что ждала, когда та сама начнет склоняться к отказу:

– Ты как хочешь, а это тут совсем ни при чем. Спустись с небес на землю, Кать. Он живет в особняке в Серебряном бору! Ты видела цены там? Будете вместе фильмы снимать, ага. Очнись, пока не поздно.

Вдруг сцена последней встречи с Александром живо предстала перед глазами Кати. Он попытался вновь поцеловать ее, на этот раз уже в очень странном ресторане, где они были отделены от всех посетителями высокими багровыми ширмами. Отовсюду вместе с клубами дыма разносился запах кальяна и даже марихуаны.

– Я все положу к твоим ногам, все. – Говорил он, а она уворачивалась от его поцелуев. – Если хочешь, весь мир.

– Да мне ничего не нужно, только ты, пожалуйста…

– Что?

– Можешь не давить на меня? Я не готова пока к отношениям. Я хочу понять, кто ты есть на самом деле.

– И кто же я есть, как ты сейчас меня видишь?

Он ухмыльнулся, закрыл глаза и, будто безгранично наслаждаясь мгновением, попытался прильнуть к ее губам.

– У меня такое чувство, как будто в меня сейчас, сию секунду пытаются… как бы это сказать…

Катерина с трудом подбирала слова, хмурясь, и ее взволнованный и возмущенный голос заставил Александра открыть глаза и перестать тянуться к ней губами.

– Как будто… силы зла пытаются проникнуть в меня.

– Силы… зла? – Он не засмеялся, но легкая улыбка все же проявилась на его лице.

– Да, и ты как демон-искуситель, испытываешь меня, проверяешь.

– Ты случайно не ходишь каждое воскресенье в церковь? Потому что рассуждения у тебя прямо, так скажем, церковные.

– Какое это имеет значение, если именно так я все эти твои объятия сейчас чувствую?

– Ты всегда руководствуешься чувствами, а не разумом, не мыслью? Чувства принудят тебя потерять очень много возможностей в жизни.

– Порой между чувством и мыслью столь тонкая грань, что я и сама не понимаю, что руководит мной. Но сейчас я пойду домой. Прости.

Да, она сбежала от него, сбежала в Донецк. А Александр все равно писал, звонил, когда она ехала в аэропорт, когда приехала в аэропорт, он беспокоился, ругал ее за то, что не дала ему отвезти ее. Казалось, если в нем и оставалось какое-то странное неприятное жеманство, то это было наследие прошлых лет, когда он встречался с женщинами совсем из другого окружения, наследие, от которого он постепенно избавлялся. Ведь проявлял же Александр искреннюю заботу о Кате, думал о ней, звонил, общался, когда они даже не встречались по-настоящему! Судить нужно было не по словам, а по делам, а дела его были хороши, благочестивы, и ей не в чем было его упрекнуть.

Сомнения, сомнения, вечные сомнения, и колебания, и стремительные метания, и крайности… возможна ли любовь без них? А сама жизнь, сотканная не только из свершений, но и противоречий, и ошибок, и досадных промахов, и постыдных провалов, возможна ли без них?

После второго из концертов в Донецке среди окруживших Катерину и других музыкантов людей оказался мужчина в военной форме с девочкой лет семи-восьми. Она почти сразу заметила и его, и девочку со сцены: отец водил дочь на каждый их концерт, и ей это было удивительно, удивительно, почему военный такое значение придавал музыке, когда в его стране – в ДНР – происходили события намного важнее искусства или культуры.

Быть может, она и лукавила, не признавая главного: мужчина этот сразу приглянулся ей. Высокий, статный, широкоплечий, он не просто излучал мужество и силу, но и столь редкое обаяние, которое сразу располагало к себе любого. Глаза его на светлом лице – небольшие и голубые – были так проницательны, так неравнодушны ко всему происходящему и, быть может, даже к ней самой, а взгляд словно и прощал любую слабость, и поощрял к любому свершению, что Катерина не могла не поддаться очарованию незнакомца. Почему, почему среди тьмы людей всегда влечет к себе лишь один человек? Ведь никто другой в зале не привлек ее внимания! Почему именно этот человек, как магнит, так и тянул, так и притягивал к себе, казалось, не только ее, но и остальных? Что в нем было заключено такого особенного, такого исключительного, что выделяло его среди других? Остальные, хоть и были всем довольны, выглядели радостными, открытыми, а все-таки по сравнению с ним будто скрыли лица завесами – непроницаемые, прохладные, равнодушные. Военный, казалось, был такой один – с живым, горячим взором, который так и выдавал, что душа его способна на страсть – как устоять перед таким человеком, когда в самый миг скрещения лишь только первых взглядов страсть его находит отклик в твоем сердце?

Дождавшись, когда все остальные люди, окружившие музыкантов, разошлись и Катерина осталась одна, мужчина подошел поближе и заговорил.

– Вы боевая девушка, раз решились приехать к нам.

– Если бы! А это…

– Дочь моя. Изъявила желание заниматься музыкой, чуть не с пеленок бредит скрипкой. На все концерты ходим с ней, когда я в отпуске, когда меня нет, ходит с бабушкой. Может быть, вы бы послушали, посмотрели, как она играет? Есть ли смысл усиленно заниматься?

Катерина глядела на него в недоумении: неужели преподаватели музыкальной школы не могли ответить на подобный вопрос. Заметив ее озадаченность, военный сказал:

– Простите, да ведь я не представился. Вы ведь Катерина, да? Воропаева.

– Да.

– Меня зовут Дмитрий. А это моя дочь Матрена.

– Матрена? Необычное для наших дней имя… Старинное.

– Да, это у нас в роду у всех так, кто ребенка Парфеном обзовет, кто Матреной.

– Почему же не спросить у ваших педагогов, каковы успехи дочери? Они ее знают лучше, чем я.

– Да ведь они говорят: талант, такой талант, надо бы ребенка в Москву отправить. А какая теперь Москва? У нас там никого нет, да и она – все, что у меня есть.

Катерина почувствовала мгновенное искушение спросить, что случилось с матерью девочки, но она сдержала свое любопытство, подумав, что вопрос может оказаться болезненным и для Дмитрия, и для Матрены, ведь они жили в столь сложные времена в Донецке, как позже оказалось – чутье не обмануло ее.

– Если учителя так хвалят Матрену, то, пожалуй, я тоже ее послушаю.

Ребенок оказался действительно одаренным, и Катя каждое утро проводила с ней время, занималась, беседовала и с ней, и с отцом. Маленькая девочка с огромными глазами на тонком, почти прозрачном лице, обрамленном густыми темными волосами, почему-то во всем облике своем несла клеймо сироты. Хотя девочка не могла переживать утрату матери так глубоко, как это было бы, будь она старше во время ее утраты, и хотя она улыбалась и смеялась, как все обычные дети, а все же неуловимые почти черты, жесты, повадки, например, когда она замирала в задумчивости и не слышала обращенного к ней вопроса или когда смех ее резко обрывался и на смену ему приходил внезапный водоворот грусти, – все это свидетельствовало о том, что у нее давно не было матери. Это было одновременно и страшно Кате, одновременно и заставляло ее прикипать к девочке все сильнее с каждым часом, проведенным вместе.

Но было в этом во всем и другое, и это другое разворачивалось в большом городе, хранящем в себе следы былого величия и одновременно – упадка. Особенно это чувствовалось на окраинах, где остались безлюдными задетые бомбежками школы, детские сады, дома, где были перекрыты дороги, что так усложнило для многих привычную жизнь, и необыкновенно пронзительно это ощущалось по ночам, когда в черном бездонном мраке неба разносился грохот артиллерии.

В эти две недели, что Катерина провела в постепенно пустеющем и одновременно продолжающем жить невзирая на все беды и невзгоды, что обрушились на него, Донецке, каждый день Дмитрий приглашал ее на прогулки. Она внушала себе, что ей необходимы эти встречи для того, чтобы лучше понять, как простым людям удается сохранить мужество, не озлобляться и одновременно нести в себе приверженность родной земле в столь тяжелых обстоятельствах, и отчасти это было правдой.

– Я одного не понимаю. – Сказала как-то Катя, когда они с Димой гуляли в большом парке. – Многие мои знакомые в Москве считают, что вы не хотели ни войны, ни вот этого всего, и что жизнь, безусловно, была намного лучше до четырнадцатого года. Как же так получается, что вы так тепло встречаете музыкантов и любых других людей из России? Неужели… Неужели… вы ничуть не вините нас? Разве это возможно?

Она имела в виду прежде всего свое прошлое окружение из программистов, повторяла все их доводы против русских, то есть против самих себя.

– За что мне винить тебя или любого другого отдельно взятого человека? Разве ты отдала приказ напасть на Донецк в мае четырнадцатого года?

– Я неправильно задала вопрос. Вы нисколько не вините Россию?

– Слишком сложные вопросы ты задаешь, Катерина. Зачем тебе это знать?

– Не знаю, может быть, меня гложет чувство вины, а здесь особенно.

– Да ты-то в чем виновата?

– Я так понимаю, что ты избегаешь ответа, потому что ответ мне придется не по душе. Ясно.

– Почему ты хочешь знать ответ на свой вопрос? Как это тебе поможет?

– Я… не знаю. Видишь ли… – Слова давались с трудом, но она чувствовала, что не сможет не раскрыть душу перед этим прямым человеком. – Я долго была в отношениях с… Мне казалось, мы могли стать семьей… Но он совершенно не любил нашу страну, все русское, советское, будь то кино или книги, или музыка, или… люди. Не знаю, почему, но я решила, что не могу выносить этой его неприязни, что это неправильно, что ли. Но почему? Разве я права, а он нет? Кто это сказал? Кто так решил? Разве мы знаем, куда и к чему стремимся после того, как Советский Союз распался? Разве мы знаем, какие поколения людей мы хотим воспитать? Каков он, образ будущего человека? Все рассыпалось, развалилось, но мы по-прежнему стремимся к чему-то, работаем, стараемся, отстаиваем свою честь, честь страны… как будто в душе по-прежнему едем по тем же рельсам – к светлому будущему. Должно быть, другого будущего не хочет ведать наш постсоветский человек. И уже все очернено, что только можно очернить, все извращено, все оболгано и осквернено, а мы все равно продолжаем верить, что когда-нибудь в мире победит что-то светлое и человечное. Стало быть, вот наш крест, наша ноша, несбывшаяся мечта о вселенском счастье. Но так ли это? Не движемся ли мы вместе со всем миром в пропасть? А если так, то что любить в себе и своей стране? Ну что?

Дима долго молчал, и было неясно, слушает он Катю или пропускает мимо ушей ее сбивчивые размышления, как вдруг он резко остановился, и она замерла вместе с ним. Он осторожно дотронулся до ее ладони и сжал ее в своих больших руках с огрубевшей кожей, словно хотел доказать, что сейчас произнесет правду и только ее.

– Несмотря ни на что мы по-прежнему хотим быть частью России. Мы и есть Россия, мы не желаем терять связь со своими предками и всем тем, что было до нас. Мы – русские. Было много непонятного и необъяснимого в большой политике и достигнутых соглашениях, таких вещей, что принесли людям здесь… разочарование. Но обидеться, отвернуться, отречься от собственной Родины-матери, сказать, дескать, ах так, вы нас бросили, значит, мы против вас – это было бы так по-детски, так глупо, что даже говорить об этом стыдно. Это бы значило отвергнуть самое себя, это было бы подобно самоубийству, самоуничтожению. Не задавай таких вопросов здесь, Катя, наши люди слишком многое пережили и слишком многое готовы еще снести, чтобы сравнивать их… с… обидчивыми детьми. А рассуждения твоего бывшего выдают в нем… как бы это сказать… дитя. Прости, если обидел.

Он, должно быть, хотел произнести слова намного грубее, но вовремя подобрал более мягкое сравнение.

– Теперь я сама чувствую себя ребенком.

– Сколько тебе лет? Двадцать? Двадцать два?

Катерина рассмеялась.

– Намного, намного больше.

И тут только она поняла: Дима, казавшийся прежде намного старшее ее, потому что лицо его взбороздили неглубокие, но несмываемые трещины морщин, а коротко стриженные волосы прониклись серебром, был почти ее ровесником, вот только судьба его была настолько тяжелее, чем ее собственная, легкая, не обремененная никакими ужасами и утратами, что постарел он значительно раньше нее.

– Знаешь, почему я все это спрашиваю у тебя? Ты жил в Германии, объездил Европу и Америку, у тебя была возможность перевезти семью в любую страну, но ты выбрал другой путь, другую стезю. Я хочу понять, почему.

– А понять ты хочешь, потому что слишком долго жила в окружении тех, кто обожает все западное, европейское, американское. – Он произносил последние слова не без насмешки.

Его прозорливость удивила ее, он как будто заглянул в самую глубь давно терзавших ее мыслей.

– Да, ты прав. Так оно есть. Ты здесь, ты остался, и я осталась, а они все уехали. Что нас держит здесь, что? Только одна слепая любовь?

– А нужно что-то еще? Обязательно нужно?

– Я чувствую, что оно есть, это что-то еще. Оно витает в воздухе, не названное и тонкое.

– Конечно есть, Кать. Вы все думаете, кто никогда там не жил, что в Европе – рай, как и в Штатах. Но действительность не похожи на фильмы. Да, были времена, когда экономика на Западе росла, они выкачивали из России нефть за полкопейки в 90-е годы. Были огромные пособия, люди разленились, перестали работать, готовить, убирать за собой. Питались только в кафе, нанимали уборщиц из Украины, Литвы, Латвии. Но те времена давно прошли: в начале века президент, как только пришел к власти, повысил стоимость нефти раз в четыреста, отпустил ее до рынка. И все. Бесконечный праздник для европейцев и американцев закончился. Так же происходит и в Африке. Лишь только страна выгоняет французского или английского президента и их войска, как стоимость основного ресурса увеличивается в двести-четыреста раз. Бесплатному приходит конец. Люди, производящие ресурсы, начинают лучше жить. Из Украины лепят новую «Африку». Украинцы должны отдать Западу все за бесплатно, а в обмен получить – дырку от бублика. Американцы заберут ресурсы, европейцы закроют последние заводы, и все, полная и окончательная зависимость от Запада. Я раньше не любил свою страну, не интересовался ни историей, ни политикой. Жил для себя, был предпринимателем, зарабатывал деньги, и не малые деньги. Хотел идти в ногу со временем, задумывался о том, чтобы уехать в Германию насовсем… Да, были времена. Но война подобна смерти – в огне преисподней сгорает все напускное, все призрачное и надуманное, мелкое и ничтожное отступает навсегда… тогда-то человек рождается вновь. Никогда мне не стать прежним легкомысленным парнем, гонявшим машины из Германии на Донбасс, у меня теперь на душе иное… Да, теперь я знаю историю своей страны… И понимаю, почему уже более тысячи лет никто не смог нас сломить. Империи создавались и распадались, но мы будем стоять, как стоим, и в знании этого и есть наша сила.

– Стало быть, не важно, к чему мы стремимся, важно в первую очередь то, что мы зажаты между Западом и Востоком, и Запад для нас несет только смерть, всегда нес.

– Совершенно верно, это вопрос выживания. И пока он стоит, идеологические разногласия отходят на второй план. Пусть никто не обещает больше светлого будущего, пусть капитализм, пусть бедные беднеют, богатые богатеют – это происходит во всех странах мира.

– Но что будет дальше?

– Капитализм перерождается в империализм, а затем фашизм.

– Какой же выход тогда? Коммунизм? Он неосуществим.

– Если это так, то почему в сталинский период мы почти приблизились к нему?

– Ну а после?

– Как написал когда-то Михаил Пришвин: «что ж мы за народ за такой, если опять позволим обвести себя вокруг пальца». Вот такой мы народ, получается, все-таки сбылось его пророчество. Дали тем, кому нужно, обмануть себя, дали разрушить страну. Я не знаю, что это: наша доверчивость, наша легковерность, а может быть, ни то и ни другое. Просто природа капитализма так устроена: он сжирает все на своем пути; наш коммунизм был для него недопустим, вот они и сделали все, чтобы подорвать его изнутри.

– Так все-таки, какой тогда выход?

– А он должен быть?

– Непременно должен быть, иначе как можно жить, не имея цели?

– А вот это в корне неверно. Цель должна быть всегда, даже когда глобальные события разворачиваются совсем не так, как ты хочешь. Люди в 90-е годы не очень желали потерять все: народовластие, ресурсы, заводы, земли – а все ж-таки все это утекло из их рук. Ну так что же с ними случилось после? Они продолжили жить на своей земле и служить ей так, как они понимали это. Пусть обманутые, пусть вновь низверженные до положения рабов. Если мы бессильны, то мы бессильны, но не покидаем свою землю. Если мы объединяемся, как во времена Смуты или 1918-го года, или 1941-го года, то мы объединяемся и сметаем врага, освобождаем свои земли. И потом, если бы мы всякий раз, как становилось неудобно жить, сбегали, то не просуществовали бы более тысячи лет, нет. Пусть пройдет еще тысяча лет, но я знаю, верую: мы никуда не уйдем, мы будем стоять, и Запад не сдвинет нас с места. Пусть эти твои друзья уезжают, они уже отщепились и не важны для истории, важна ты. Что ты выбираешь, Катя?

Вопрос этот звучал совсем не так, как это выглядело бы на бумаге. Казалось, он звал ее за собой, придавая ее выбору особенное значение, и что-то в ее душе перевернулось после его слов. Казалось: если она, Катя, смогла обаять столь отважного и исключительного человека, то ее жизнь была не все сплошь туман, не все сплошь бессмыслие и бесцельность. Если Дима сам искал встреч с ней, сам хотел говорить с ней… не значило ли это, что она, человек, не совершивший в жизни ничего по-настоящему хорошего и доброго для других – а это она знала теперь точно, побывав на Донбассе – никакого большого дела, все же еще была годна на что-то истинно прекрасное? Она могла очнуться ото сна, и он, он мог пробудить ее.

Они вновь гуляли меж аллей парка, молча любовались тихой природой, ее то малахитовым, то сиреневым шепотом. А все-таки это было пустое, думала Катерина, и уже ехидный голос в уме ее осуждал недавний порыв; разве не наваждение на нее нашло, если она действительно решила, что может быть вровень с этим бесстрашным человеком? Что, что она могла сделать важного хотя бы на одну сотую, нет тысячную долю равную тому, что делал он? Как велико было ее самолюбие, самомнение, раз она вознесла себя до великих дел за несколько минут! Быть может, в ней говорило сознание собственной красоты, или то, что она была музыкантом, или то, что избалованна мужским вниманием?

Они еще долго говорили, пока ночная прохлада не заставила их расстаться, но Дмитрий не поцеловал Катерину на прощание, даже не обнял. Они простились как совершенные друзья, если не приятели.

А в номере ее ждала взволнованная Ксюша.

– Где ты так долго была? Посмотри, здесь пишут про твоего богача!

Она показала ей свой ноутбук, где на весь экран красовалась фотография Александра и небольшая заметка о нем.

– Он снял-таки новый фильм! Быть может, он не лгал?

И действительно, подумалось Кате, он не лгал про фильмы, и будущее ее в качестве человека, имеющего влияние на русскую культуру, быть может, было не оборвано, не потеряно… Может быть, такова была ее судьба?

Однако после всего увиденного на Донбассе сытая и обеспеченная жизнь в столице в объятиях банкира, который не был ей даже мил, представлялась все большим дымом, зыбким, призрачным, невесомым, относимым все дальше в черное звездное небо порывистым незримым ветром. Такая жизнь казалась едва ли возможна, едва осуществима, и Катя, хоть и раздираемая сомнения, отчего-то наперед знала, что как такового вопроса о выборе перед ней никогда не стояло и стоять не могло.

Самолет задержался из-за непогоды в Москве: в столице бушевали ливни и ураганный ветер, изломавший повсюду живые ветки с зелеными листьями и нежными цветами, кое-где поваливший и громадные деревья. На дорогах разлились огромные лужи, в отражении которых свинцовым тучам вскоре пришла на смену жизнеутверждающие оттенки размытой радуги, и лазурный небосвод, и сияющее солнце. От ослепительного блеска, разбрызганного в лужах, казалось, будто кто-то пролил повсюду жидкое золото. Как же странно не сочетались эта красота, это сияние с тем, что было на душе у Катерины.

Она попросила Александра не приезжать за ней в аэропорт и отказалась называть номер рейса, чтобы он не приехал встречать ее без спросу. Вскоре после прилета она сама явилась в офис банка, но не для того, чтобы провести занятие, как в былые годы.

– Катя, вот так неожиданность! Ты сразу ко мне! Как это… романтично.

Александр, пусть и изумленный ее самостоятельностью и напористостью, оказался рад ее появлению, вот только Катерина, казалось, была вся напряжена, все тело ее было натянуто от волнения из-за предстоящего объяснения.

– Ты говорил, что хотел бы снимать только патриотическое правдивое кино, и как-то умолчал, что у тебя вышел фильм с Хамоватой в главной роли, да не просто фильм, а рассказ о выдающейся женщине, враче, спасшем стольких детей. И по счастливому стечению обстоятельств вдруг выясняется, что Хамоватая отжала фонд как раз у этого доктора, а та – так тяжело переживала, что даже умерла вскоре после этого подлейшего преступления артистки.

– Это так. Я участвовал в том проекте. Но это проект старый, замысел родился несколько лет назад, я в него вписался, не подумав, а потом было поздно давать задний ход. Не бери в голову: ну вышел и вышел. Это плохой фильм, и он никого не прославит.

– Он только выставил бедного доктора, положившего всю свою жизнь на благое дело жертвой режима, когда на деле она была жертвой рейдерского захвата, учиненного Чубатым и Хамоватой.

– Значит, ты посмотрела его?

– Как иначе?

– Этот проект был ошибкой, а я… я весь честен перед тобой и готов сознаться в чем угодно. Я не поддерживаю тех людей.

– Зачем… ну зачем отнекиваешься? Ведь я теперь все знаю. Все.

– Да что ты можешь знать? Придумала себе черт знает что, глупышка подозрительная моя.

Казалось, он все еще не верил в решительность намерений Кати – порвать с ним, хуже того, он относился ко всем ее обвинениям как к обвинениям ребенка, оттого был и ласков, и насмешлив одновременно.

– Ведь и ты переводил крупные суммы в этот фонд. А для чего? Выводил средства за границу?

– Я помогал детям.

– Разумеется.

– Хорошо, пусть я что-то и… переводил за рубеж. Так надежнее, ты же знаешь, сейчас все отслеживается, мы все на карандаше.

– Если бы это были честно заработанные деньги, ты бы перевел их просто так. Стало быть, деньги были крадеными.

– Ты допрос мне решила учинить?

– Нет. Просто о тебе все давно написано в сети, как и о Хамоватой, и Кулицкой, и прочих. У тебя были большие штрафы перед государством, почти судимость, и Чубатый погасил твои долги. Чубатый! Погасил! Твои долги! Сумасшедшие цифры, даже не верится, что человек в здравом уме способен оплатить за совершенно чужого человека столь безумные штрафы. Все-таки как это остроумно, рассказать ужасную правду обо всех своих друзьях, но только выставить их своими недругами, тем самым сняв с себя какие-либо подозрения…

Неужели он и теперь не расколется, после всего, что Катерина знала, неужели продолжит упорствовать, уверять ее, что он не лгал ей тогда? Казалось, это было невозможно, но Александр сохранял самообладание настолько натурально, будто он действительно был честен перед ней.

– Я же говорю: ничего не скрываю, весь как на ладони пред тобой. В моей жизни были ошибки и промахи, но теперь я хочу искупления, я хочу все изменить, все. Но это было бы невозможно без тебя, ты луч света, что влечет меня за собой и вызволяет из буржуазного мрака. Для тебя я готов переродиться, перевоплотиться…

Казалось, и камень дрогнул бы перед столь пламенными и возвышенными речами, Александр упивался собственной мольбой, ни на мгновение не сомневаясь, что убедит Катерину, но на удивление она оставалась непоколебима.

– Уже слишком поздно, я приняла решение.

Если прежде голос Кати звучал возмущенно, и вся она была полна, пусть и гнева, но и страсти, то теперь губы ее роняли столь холодные, чужие звуки, будто она собиралась покинуть комнату с омертвевшим телом, а не живым человеком, который испытает чудовищную боль после ее ухода. Отчужденность Катерины взвинтила нервы в Александре, и он вскочил, сделал несколько шагов навстречу к ней. Когда он говорил, то говорил так искренне, так правдиво; столько надрыва, столько переживания было заключено в его порыве, в хриплом голосе, во всем его облике, что Катерина все же на мгновение усомнилась в своих суждениях, замешкалась в дверях.

– Неужели ты и мысли не допускаешь, что совершаешь ошибку?! – Воскликнул он.

– Ах! – Вдруг воскликнула Катя. Ее будто осенило, и она вернулась, сделав несколько шагов обратно в комнату. – Так вот в чем все дело. Теперь я поняла. Немыслимо! Непостижимо!

– Что? Что ты поняла? Все-таки любишь? – Вдохновленный столь стремительным поворотом событий Александр чуть не заключил ее в свои объятия, но Катерина грубо пресекла его поползновения.

– Для тебя это все… игра! Жена хорошо устроилась в Майами, поток средств течет к ней непрерывно, и она закрывает глаза на все твои похождения. Ты беспутствуешь здесь без меры, но с годами тебе такая жизнь, казавшаяся прежде разнообразной, стала претить. И вот ты решил испытать что-то новое, так сказать, острые ощущения, решил представить себя честным человеком, служащим на благо своей страны, заодно связаться с такой невинной дурехой, как я. Ты будто погрузился в свои юные годы, когда в тебе клокотали безудержные страсти, но теперь внутри тебя замерла пустота, и то, что ты показываешь мне так живо, так трепетно – все вздор, это лишь подражание правде, но не истинное лицо ее. Именно поэтому ты все время отталкивал меня, я постоянно чувствовала подвох, ум не знал, за что зацепиться, но сердце, сердце… не обманешь!

– А если… если все же ты совершила ошибку, чудовищную, жестокую, глупейшую в своей жизни… Подумай, от чего ты отказываешься, от какого предложения… быть моей женой. МОЕЙ!

– Я в игры – не играю. – Катерина развернулась и пошла прочь.

Уже в дверях ее настигли его насмешливые оскорбления.

– Какая же ты дрянь! Ничтожество! Могла быть королевой, хоть на несколько месяцев почувствовала бы себя кем-то, а так… всю жизнь проживешь в нищете и безвестности.

Тень изумления пробежалась по лицу Кати, она хотела было что-то ответить, рот ее чуть приоткрылся, но она сдержала порыв, лишь насмешливая улыбка заиграла на ее губах – это было последнее, что он увидел. Она убежала. Да, он своими оскорблениями доказал, что она была права, во всем права, даже в самом непроверенном, в том, где Катя мыслила наугад, наощупь, повинуясь одному своему чутью, столь сильному от природы.

Такси ждало ее возле подъезда, и вскоре она уже ехала домой. Ворох листьев, смешанных с оборванными ливнями и ветрами розовыми цветками яблони, поднялся в воздух и разметался по дороге, так празднично и счастливо ворожа над машиной, словно кто-то где-то что-то выиграл или хотя бы… не потерял.

После возвращения в Москву Катерина так и порывалась позвонить или хотя бы написать Дмитрию, потому что чувствовала каждой клеточкой своего существа, что за две недели, проведенные вместе, он полюбил ее. Но всякий раз, как рука тянулась к телефону, она замирала, будучи не в силах отправить ему единого слова. Если бы Дима желал того, он написал бы сам, сам позвонил, разве не так? А затем другой голос твердил ей: быть может, он был уверен в том, что она не захочет продолжать общение, быть может, его нужно было приободрить, и если она сама сделает первый шаг, то уж Дима непременно сам будет писать и звонить…

Но и тогда Катя останавливалась: какое будущее было у их отношений, когда она жила в Москве, а он служил в Донецке? Он не оставит родной город, а она… разве оставит Москву, точку притяжения людей со всех русских городов?

Несколько томительных дней прошло как в бреду, Катя должна была готовиться к новой поездке, новым летним выступлениям, как вдруг, ровно через неделю после их последней встречи, Дима позвонил ей. Разговор вышел неловким, казалось, оба с трудом подбирали слова, пока вдруг он не заговорил о том, чтобы она приехала к ним с Матреной в гости. Это было настолько решительно, настолько прямо и откровенно, что Катя растерялась и даже не смогла сразу отказаться.

– Да как же это? Где я буду жить?

– Да ведь у меня в квартире живет Матрена с моей мамой, и когда я приезжаю, мы живем с ними втроем. Но у меня большая площадь, новый дом, хороший ремонт. Тебе места точно хватит, не волнуйся.

Катя, ничего не ответив, потрясла головой, будто стряхивая с себя самый образ ее возможного приезда к ним.

– Я… подумаю, хорошо… Надо будет отпуск на это выделить, понимаешь? Я обычно к маме езжу в отпуск. В этом году, правда, будут поездки в Сибирь, и родителей все равно увижу.

– Тем более. Видишь, как все удачно складывается.

«Удачно складывается! – Вихрь противоречивых мыслей поднялся в ней. – Не того ли я хотела? Не того ли ждала? Но как он мог так прямо предложить мне жить с ним вместе? А что ему еще оставалось делать? Он человек военный, прямолинейный, он привык действовать, а не болтать, не тратить время впустую. Если он чего-то хочет, то говорит об этом в лоб, а не намеками, за которыми обычно скрывается лишь полуправда.»

Столь неожиданное и самонадеянное предложение, которое должно было оттолкнуть и оскорбить ее, вдруг, против воли самой Кати, очаровало ее. Много ли раз в жизни она совершала безумные поступки и поддавалась порывам, идущим из самого сердца? Так почему не сделать так сейчас, почему не ринуться вниз головой с моста прямо в бурную реку столь прозаических и одновременно столь страстных отношений? В конце концов, поездка ни к чему не обязывала ее, ведь в квартире жила семья Димы, стало быть, она могла приехать и, если ей что-то не понравится, просто уехать в гостиницу.

Именно так он и сказал впоследствии, и не раз, когда стал настойчиво, пусть и учтиво, спрашивать, когда же Катя приедет в Донецк.

Так начались самые страстные отношения в жизни Катерины. Война, недели разлуки, грохот оружия по ночам, перестрелки, неизвестность затуманенного как никогда будущего, угроза гибели любого из них, необыкновенно талантливая Матрена, как будто родная дочь самой Кати, расстояние между ними, самая невозможность отношений, запретность их любви – лишь подогревала и без того сметающие все на своем пути чувства. Каждый час, проведенный вместе, был словно силой вырван из когтей скупой судьбы, оттого был так дорог, оттого так пронзителен. Никогда прежде ни Катерина, ни Дмитрий не испытывали ничего подобного.

Так объяснила свой поступок сослуживцам и руководству Катерина, когда подала заявление на увольнение, спустя всего несколько месяцев отношений с Димой. Очень скоро она окончательно переехала в Донецк, где и вышла замуж. Именно поэтому мне сказали тогда в консерватории, что Катя живет в другой стране, имея в виду Донецкую Народную Республику, куда она уехала вслед за мужем; мне не солгали тогда, однако же и не сказали всей правды, отчего обрекли меня на бесплодное самокопание и беспочвенные мысленные обвинения Кати в лицемерии.

Глава двадцать вторая

Я застал Катерину в поистине черные для нее и ее мужа дни. Очередной дневной обстрел Донецка, в результате которого погибла бабушка и ее внучка, талантливая скрипачка, тот самый обстрел, о котором много говорили по телевидению и бесконечно писали в новостных каналах, и который не прошел мимо меня, потому что я стал постепенно подписываться на патриотические каналы – унес жизни ее Матрены и свекрови.

Что и говорить: с новым витком войны жизнь в Донецке стала многократно опаснее, чем прежде. Каждый день погибали мирные люди, и чуть ли не каждый день это были дети. Дмитрий принудил беременную Катерину оставить Донбасс и вернуться в Москву, где уже жили некоторые из их родственников: Зоя Васильевна и Вера Александровна, не так давно потерявшая мужа. Женщины воспитывали детей Карины и Парфена уже не пытались найти сведения о родителях: весть о смерти Карины уже достигла их, как достиг и рассказ Шишкина о пленении Парфена и грядущем суде над ним.

Они жили большой дружной семьей и обещали помочь Катерине с воспитанием ребенка, чтобы она сохранила свою работу в консерватории.

Именно поэтому Катя так разгневалась в аэропорту, когда я сказал ей, что бегу от мобилизации. В ее глазах я олицетворял собой все те силы зла, что набросились на ее семью, ее новый родной дом, на Россию, что погубили ее любимую девочку, ребенка, которому пророчили столь прекрасное будущее, и терпеливую, столь многое вынесшую на своих хрупких плечах мать мужа.

И хотя я не был повинен в их горе прямо, однако своими легкомысленными словами я как будто совершил насмешку над их бедой, во всяком случае, Катя именно так и восприняла тогда мой ответ, да и признаться, схожие ощущения испытал и я, когда она раскрыла мне всю печальную правду их последних дней. От стыда за ту легкость, с какой я рассуждал о вещах, о которых ничего не ведал и которые меня никак не касались, но которые значили тончайшую грань между жизнью и смертью для миллионов других людей, у меня горело все внутри, и самые кончики ушей, казалось, алели от укоров совести.

– Где ты живешь? – Спросил я, когда больше нечего было спрашивать и все, что можно было обсудить, было обговорено.

– Мы снимаем большую квартиру, три отдельные спальни, кажется, пока всем хватает места. Дима переводит деньги каждый месяц, я работаю, работают нянями Зоя Васильевна и Вера Александровна. Когда закончится война, все будет по-другому, быть может, мы все вернемся в Донецк, быть может, наоборот, Дима переедет к нам.

– Да… Когда закончится война. И ты готова ждать… ждать бесконечно долго?

– Как ждали наши прабабушки. Ничего не ново под Луной… Оно лишь кажется новым и впервые пережитым, потому что мы… Мы еще так молоды и очень мало лет топчем Землю.

Я боялся что-то спросить про ребенка и тех других детей, воспитанием которых занялась Катя, потому что всякий раз при упоминании кого-либо из ребят она вспоминала про Матрену и начинала плакать. Со стороны для человека несведущего я, должно быть, выглядел настоящим чудовищем, потому что за вечер, проведенный со мной, у Кати опухли и раскраснелись глаза. Но она сама завела речь о сокровенном.

– Что же ты так мало говоришь? Скажи, что думаешь обо мне… Скажи, что я – исчадие зла, этакая…

Ругательства, слетевшие с ее губ, были столь неожиданны и далеки от всего, о чем я мог думать в темнейших тайниках души, что смысл ее слов не сразу дошел до меня.

– Думаешь, я такой чурбан, бесчувственное чудовище? Напрасно. Когда у вас такая беда, я не могу думать о своих взглядах и тем более продолжать навязывать их тебе.

Но и Катя удивилась моему ответу; не того она ждала.

– Причем здесь твои взгляды? Я говорю о том, что все должны осуждать меня за мое себялюбие, за то, что после февраля я не увезла Матрену и свекровь подальше от войны. Хотела быть ближе к любимому мужу… Да ведь после февраля он и дома-то был всего пару раз.

Тогда-то я произнес наискучнейшее, наипошлейшее из утешений, сотни раз повторенное до меня:

– Ты не могла этого знать.

– А все-таки я думала только о себе, я знаю это, всегда знала. А теперь Матрена…

И слезы вновь полились по ее продолговатому лицу. Вдруг во мне сама произошла перемена; я стал говорить слова утешения столь разнообразные и глубокие, о существовании которых в глубинах своего ума я и не подозревал прежде, раскрывал в себе красноречие и дар слова такой, какого во мне не было и быть не могло. Да, я глядел на Катю в этот час как на сестру, как на друга, товарища своей юности, а вовсе не как на предмет своего обожания, которым мне непременно нужно было завладеть. И в этом-то и было заключено все различие… Я сочувствовал ее горю, я сопереживал ее раскаянию, я не мог выносить ее самобичевания, ее несправедливого отношения к себе. Мне нестерпимо хотелось помочь ей и ее семье в их горе, но сделать было ничего нельзя, ничего, оттого-то я ощущал, как внутри меня все разрывалось от бессилия. Но Катя вновь взяла себя в руки, и разговор продолжился.

– А ты?.. – Сказала она.

– Что – я?

– Как можешь ты… так жить?.. Эта Яна, гнусное существо, не могу поверить, что ты мог так обмануться… позволить себя обмануть.

Я опустил голову. Впервые так открыто и так явно я обсуждал эти неприглядные обстоятельства своей жизни с другим человеком, близким человеком, при этом не имея возможности рассказать ей всей правды: я подписал документы о неразглашении. По моим намекам Катя могла предположить лишь измену. У меня не было готовых ответов, на языке не вертелось заученных поверхностных, но одновременно убедительных слов.

– Сколько русских сбежало из России за последние месяцы и продолжают из-за границы осуждать нас, наших людей, наших бойцов. – Говорила Катя. – Но это ведь – лишь песчинка в море. Подумай об этом. Подумай также о том, что советские люди, уехавшие в Европы и Америки в восьмидесятые и девяностые, теперь гордятся нашей страной и первыми поддерживают ее. О чем это говорит? О чем? А те люди, что уехали когда-то из Украины? Они живут в России, но у них остались родственники… Как они могут продолжать жить здесь и одновременно желать победы России, а не Украине? Тебе это никогда не приходило в голову? Как может человек разорваться на две части?

– И у меня есть такие родственники. – Признался я нехотя. – Вроде бы украинцы, но не поддерживают Украину. Что же, своя рубаха ближе к телу – ведь они здесь, а не там.

– А может быть, все объясняется гораздо проще… Может быть, в них говорит смирение?

– Что?

– Смирение. Человеку просто необходимо смириться со своей судьбой, сколь бы противоречивой и несовершенной она ни была. Ведь никто, производя нас на этот свет, не обещал нам рая на земле, не обещал нам совершенства. И вот они мирятся с тем, что права Россия, но будет страдать и их родная земля, и их люди тоже. Потому что наше родное – когда-то славянское, теперь все советское – все это выше и лучше, а главное, сильнее западного. И так победим. Через общую боль, через общую кровь, через общую смерть и слезы. Другого пути нет. А когда другого пути нет – остается лишь смирение.

Смирение! Какое страшное, чудовищно безвольное, бесхребетное и одновременно поразительно всесильное, двуликое слово! Вдруг, словно по волшебству, от этих признаний Кати второй лик его впервые открылся мне вполне – во всей своей пугающей и вдохновляющей точности и обстоятельности. Так вот откуда черпал силы наш человек! Бедный, пожилой, больной, многодетный, бессемейный, молодой и ничего не добившийся еще в жизни, работяга, трудяга, солдат. Нужно было совершить столь малое, чтобы прикоснуться к бездонному колодцу неизбывных духовных сил – примириться со своей судьбой, прежде всего примирившись со судьбой Родины, такой, какой она была нам дана – ибо другой судьбы у нее быть не могло. Ее нельзя было переписать, переверстать, переснять. Зажатая между Востоком и Западом, хранительница баснословных природных и земельных богатств, а главное, девственно чистой жемчужины планеты – Сибири – что она могла сделать, что могла совершить над собой такое, чтобы перестать вызывать неисчерпаемую зависть и ненависть англосакского мира?

Отдать им Сибирь? Мол, подавитесь, черти, только отстаньте от нас и перестаньте окружать своими военными базами и враждебно настроенными государствами! Так ведь если бы можно было поверить, что это угомонит англосакский мир, но даже я в глубине души знал, что на том никто не остановится. Англосакс жил ненавистью, это был, как ни странно, его единственный источник силы, и он не успокоился бы, покуда не стер с лица земли и русский мир, и русское слово. А затем на смену русскому слову он нашел бы новое слово, которое непременно нужно было бы уничтожить, и тогда обрел бы очередной смысл существования.

Да, я много читал про историю России и мира в последнее время – все-таки Янино предательство не могло пройти бесследно для меня, не могло не подвигнуть меня совершить какой-то разворот, какое-то открытие обоих глаз на многомерную действительность. А чтение настоящей истории удивительно быстро очищает сознание, удивительно быстро смывает надуманный стыд за то, что в глубине души ты все ж-таки втайне любишь свою Родину и свое советское и царское прошлое.

– И те люди, как мой муж, как многие, кто сейчас осаждают военкоматы… – Голос Кати прервал мои мысли. – Откуда в них все это? Мне прежде казалось: то, чем жили наши волевые предки, красноармейцы, труженики тыла – все мертво, все осталось в прошлом, и подвиг их был напрасен, ибо они породили никчемных нас. Но все, что было в них, вдруг оказалось и в нас. Их дух не угас, их кровь не обратилась в воду. Ведь лишь только случилась война, как почти все люди нашей большой страны откликнулись, отозвались, и каждый такой голос слился в единой симфонии. Добровольцы рвутся на фронт, тыл помогает всем, чем может, люди собирают средства для помощи нашим бойцам. Мы почти те же, что и они. Я знаю, чувствую: мы можем, мы способны быть как они, мы сделаем все и намного больше того, что потребуется от нас.

После того, как я проводил Катю до дома, я долго не шел в метро, а все бродил по тихому, лишь местами хорошо освещенному парку. В темноте фонари казались яркими огнивами, рассекающими ночь своими медными лучами. Изредка на лавочках во мраке прятались подростки, которым было особенно сложно найти укромное место, где можно было бы поцеловать друг друга так, чтобы об этом не знали родители, которых они стыдились. И хотя летние ночи были прохладными, все же они были много теплее, чем зимой или осенью, и это было лучшее время для них, юных, наивных… детей. Дети! И у меня могли бы быть дети их возраста, если бы я не потратил молодость на поиск удобного человека для удобной жизни в удобной стране.

Откровения Кати явились для меня страшным ударом, ведь еще несколько часов назад я был уверен в том, что она одинока, глубоко несчастна, разочарована в любви и, стало быть, наконец, свободна, но все обернулось иначе: в каком невыносимо печальном свете предстали причины ее возвращения в Москву! Мне было жаль ее, жаль погибшей девочки и бабушки, и одновременно, как бы пошло это ни звучало, но я не могу лгать, особенно теперь, когда пишу эти строки – во всем хочется быть предельно откровенным – мне было жаль себя. Совсем недавно я уверовал, что судьба наконец вознаградит меня за бесплодные мытарства по чужбинам, за жизнь со злодейкой, исчадием Ада, за одиночество, за то, наконец, что я все-таки вернулся на Родину и, хотя и против воли, долго не покидал Россию. Но нет! На небесах были начерчены для меня совсем другие строки, совсем иная доля.

Отчаяние мое с каждом минутой росло, прозрение наступило столь болезненно, что сознание мутнело, казалось, тело не слушалось и готово было совершить все, что угодно – хоть выйти к дороге и броситься под первую же машину. Осознание того, насколько призрачен оказался мир, выдуманный мной или кем-то другим для меня, наконец снизошло на меня. Ложные цели, стремления, постулаты, дешевые лозунги, глупейшие псевдосмыслы, навязанные кучкой людей с такими же запудренными мозгами, как и у меня – все рассыпалось, как рассыпается темный, невесомый прах.

В ушах стучал неистовый ритм, ярость «Танца рыцарей» из балета «Ромео и Джульетта» Сергея Прокофьева обрушилась на меня, неожиданно задав тон всем последующим мыслям.

Не было никакого дивного безукоризненного мира, не существовало никакого спасительного Запада, ратующего за благо людей во всем мире. Всем в капитализме управляла жажда власти и денег, и только она одна. И если я готов был проклясть родную землю и простых людей, живущих на ней, ради «белых» людей Запада, помышляющих только о том, как бы облегчить собственную жизнь за счет папуасов Востока, кем, безусловно, они нас считали, то не являлся ли я полоумным, подлым, самонадеянным дураком и ничтожеством одновременно?

Во всех западных странах, где бы я или мои друзья ни были, люди кляли власть, медицину, образование, везде находились недовольные своей жизнью. И всегда, в любом самом богатом и красивом городе, лишь только отъедешь вглубь, где живут не приезжие, а исконное население – взору представали трущобы с полуразрушенными заброшенными домами, с рассыпавшимися крышами и сгнившими заборами, всюду люди жили в бедности, если не сказать, нищете. Всюду зимой не топили дома и квартиры, жили в куртках и сапогах, спали во флисовых пижамах с капюшонами, мирились с плесенью, мгновенно размножавшейся в зимние месяцы в студеных и влажных помещениях. Везде метро было грязным и убогим, и везде в нем встречались бомжи или одурманенные наркотиками существа. Простые люди ходили в самой дешевой текстильной обуви, но и она была изношена настолько, что вся покрывалась дырами, но это никого не смущало. Что уж говорить о тесном и неразличимом почти сплетении преступного мира с полицией!

Но только у нас, где также не все было совершенно и отлаженно, но где была система ОМС, работающая по-разному, но все же стремившаяся стать лучше, чем она была сейчас и лучше, чем во времена СССР, где было бесплатное высшее образование, где был развит общественный транспорт, чистый и опрятный, где строились крупные фермы и предприятия, новые школы и больницы, где наконец-то был полностью закрыт внешний долг, а следовательно и сброшена почти вековая зависимость от США (чего никак нельзя было сказать о множестве других стран), где и женщины, и мужчины были чистыми и нарядными, только у нас людей учили не просто не любить, а люто ненавидеть свою собственную страну!

Учили ненавидеть свое великое прошлое, даже время Великой победы над фашизмом – и его учили презирать, учили ненавидеть солдата Красной Армии, глумиться над его самопожертвованием, над его подвигом. Внушили нам ненависть к городу Сталинграду, заставили переименовать его, чтобы из памяти нашей стерлось самое имя неприступной твердыни и связанного с ним имени вождя, приведшего страну к огромным достижениям и великой победе. Меж тем даже преступник Гитлер признавался, что отчаянно стремился захватить Сталинград не только потому, что это был промышленный узел на Волге, но и потому, что таким образом он нанес бы удар, оплеуху по имени самого Сталина. Не потому ли фашист ослеп и оглох, и опрометью бросился в заранее уготовленную для него ловушку, не потому ли, одурманенный запахом предстоящего глумления над именем Сталина, он прозевал то, как всего за несколько дней вокруг него плотной стеной сомкнулись советские войска?.. Они учили нас, как жить, а мы… мы позволяли им это делать!

Они учили ненавидеть русских гениев, доставали грязное белье великих русских художников, писателей, композиторов, ученых, вождей, то преумножая их недостатки, то и вовсе выдумывая события, которых никогда не было и быть не могло, лишь бы очернить, охаять наше культурное достояние.

И все-то у нас было из рук вон плохо, и все-то мы делать не умели, и во всем мои бывшие соратники, да и я, чего греха таить, кричали, что мы ничего не можем сами, и что кто-то должен прийти с запада и научить нас, как жить. Научить, как снимать фильмы, как строить образование, как лечить больных, какие законы принимать, где и что закупать, и какие заводы и атомные электростанции разрушать, а какие позволительно оставлять, как будто так и должно быть устроено в разумном мире, где все подчиненно чьей-то чужой инородной воле, но только не воле самого народа, не даже воле его отдельных представителей. Так разумно, так правильно, но кто, кто сказал, что именно так правильно и именно так разумно? Кто поставил западного человека выше человека любой другой национальности или расы? Кто? Как если бы прежде мы на русской земле не умели строить электростанций, возводить заводы, обучать поколения умнейших детей (которые продолжают, меж тем, выигрывать все международные олимпиады), лечить больных, разрабатывать собственные лекарства, снимать лучшее в мире кино, писать лучшие в мире книги.

Нет, ничего из этого, конечно же, советский человек делать не умел, и до вторжения Запада в девяностые годы с его приказами и указами советский человек жил как совершенный папуас; по этой же причине, должно быть, Россия остается и по сей день единственной страной, которая умеет запускать в космос людей, а главное, возвращать их целыми и невредимыми обратно, единственной страной, родившей Королева.

Не пора ли нам вспомнить о заветах Александра Пушкина, Ивана Тургенева, Льва Толстого, Михаила Ломоносова и жить собственным, а не европейским умом, не пора ли примириться наконец с тем, что у России всегда был и будет свой исключительный путь, отличный от западного? И задуматься: не был ли советский и постсоветский путь – таким путем? Не напророчили ли его нам великие мыслители прошлого? Не были бы они счастливы, если бы краем глаза заглянули в двадцатый век и узнали, что их родная страна шла по пути человеколюбия и созидания в течение стольких лет?

Мое прошлое, мои бессвязные поступки и глупые постулаты, которых я держался прежде, опутывали вязким мраком ум. Все, чем я жил, все мои убеждения, которые я с неистовой горячностью навязывал прежде родителям, бабушкам, дедушкам, дядям, двоюродным сестрам, возлюбленной своей Кате, казались теперь ничтожными, пустыми, смехотворными. Как я мог прожить столько лет в таком яростном заблуждении? Ведь я был не глупый человек! О, я бы понял себя, понял свою ошибку, не будь у меня столь первоклассного образования, столь сложной умственной работы, тогда я непременно нашел бы себе оправдание, указав бы на свою врожденную ограниченность и невежество. Но этого сделать я не мог, и никакого оправдания себе найти было нельзя.

Ответа на вопрос, как я позволил столько лет водить себя за нос, я найти не мог. Все, что я способен был найти в свое оправдание, это наваждение, грязное, слепое, нелепое, пошлое, умозрительное. Оно опутало мою волю к мысли своими тенетами, и я не желал избавиться от него, и только резкие толчки, как страшное преступление Яны, как столкновение с горем Кати и ее мужа, выдернули меня окончательно из этих липких сетей. Вот она была настоящая русская жизнь, настоящих русских людей, вот чем жило большинство людей. Это были не лозунги, не посты, не комментарии, не смайлики в Интернете. Казалось, бездонная пропасть разделяла либеральную пропаганду и русскую действительность, и чаяния, и стремления простых наших людей.

Когда случилась война, они не думали, в отличие от меня и моих друзей, о том, сколько мы потеряем в деньгах и как упадет курс рубля, насколько дороже станут билеты в Турцию или Италию, или телефоны, нет, они прежде всего думали о том, что можно сделать, чтобы защитить свою страну, своих соотечественников, свою землю, которую более тысячи лет до них оберегали такие же простые и честные их предки. Они спокойно приняли все те возможные ухудшения в своей жизни, которые последовали за началом войны, и они – с их мудрым смирением со всевозможным тяготами и лишениями – оказались во стократ смелее и отважнее меня.

Я был недостоин всех этих людей и каждого из них в отдельности, и собственная никчемность наваливалась на меня как неподъемная глыба. Не было смысла более обманывать себя, не было смысла жить и пытаться стать кем-то, когда уже никем я не стал.

Так я шел и шел, пока не оказался в самой мрачной части парка, возле заброшенной стройки. Вместо забора здесь была натянута проволока, а за ней располагались бытовки рабочих, из которых тянулся нестерпимый, тошнотворный запах жареной копченой рыбы. Я поморщился, стараясь не дышать, заторопился прочь, и тут новая мысль блеснула где-то на задворках ума, и вдруг, как это всегда бывает в час упадка духовных сил, она начала тянуть меня вверх из мрака, в который я погрузился с головой.

Мысль эта была о том, что я не желал своей стране поражения в войне. Я хотел желать, но не мог, никогда не мог. Я вывел Яну на чистую воду. Я в тайне от всех и себя самого радовался, когда мои близкие или родственники отказывались покидать Россию несмотря на все мои уговоры сделать это. И хотя это были мелочи, пустяки, но все же такие пустяки, что свидетельствовали о том, что все эти годы душа моя была в вечном разладе с убеждениями, душа просила иного, но я был глух к ней. Этого не должно было повториться впредь!

Куда мне было податься? В съемную квартиру Яны через пару дней заселятся совсем другие люди, вещи мои отбыли в подмосковный склад, откуда я отправил бы их заграницу, не измени я своего решения и не останься я здесь. Где жить, куда пойти?

И вдруг в уме моем зазвучали слова из песни:

«Бывает все, сынок.

Быть может, ты устанешь от дорог.

Когда домой придёшь в конце пути…»

Итак, я поехал к родителям: уставший, равнодушный, смирившийся со всем. Поразительно, но в тайниках души я не только нащупал готовность, но и даже именно какое-то странное, дерзкое желание получить повестку. Может быть, поэтому-то я и решил жить у родителей, по месту прописки, а не на съемной квартире? Я вдруг понял, что примирюсь со всем, с любой судьбой. В конце концов, я был лишь песчинкой в море, не более, чем пылинкой. Но не пылинкой была моя земля, ее великая тысячелетняя история, ее долгий и сложный путь к человеколюбивому устройству государства. Осознание огромности всего того, что было заключено для меня в слове «Родина» одновременно и оглушало, и ослепляло, и уничтожало во мне всякую попытку пожалеть себя, как я делал прежде – только жалел и жалел «исключительного» себя, всю свою жизнь.

Только у входа в подъезд я вдруг осознал, сколько счастья принесу родителям своим внезапным появлением, сколько радости, сколько облегчения, что часть этого грядущего их счастья, этого солнечного восторга неожиданно передалась и мне – тогда, когда я всерьез полагал, что уже никогда даже не улыбнусь, тихая, смиренная радость, именно такая, какая всегда идет под руку с печалью, объяла меня.

Но в доме, как оказалось, царила еще большая радость, еще большее счастье: мама, этакий шпион, скрыла от меня перемену в судьбе моей двоюродной сестры. После долгих бесплодных лет ожидания, после несправедливой нападки моей бывшей на нее в поликлинике, Лида все-таки смогла зачать и выносить ребенка, и поскольку у нее не было в Москве родственников ближе, чем моя мать, она обратилась к ней за помощью. Вероятно, мама устала ждать внуков от меня, потому с готовностью согласилась проводить время с малышом, чтобы Лида могла ненадолго выходить из дома по своим делам.

Я заявился к ним именно тогда, когда мама только вернулась от сестры и восторженно рассказывала папе каждую подробность о внучатом племяннике: как он ел, как он спал, как он морщил личико, как продирал глазки, на кого он был похож, словом, всякую такую мелочь, которая кажется нелепой и скучной, пока она не коснется твоего собственного ребенка, внука, племянника – когда происходит преображение в мышлении и взрослый человек, прежде глубоко равнодушный к пеленкам, оказывается не только готов, но и счастлив бесконечно обсуждать их. Лидина победа вопреки тому преступлению, имевшему глубоко англосакские корни, что было совершено над ее телом, так потрясла меня, что и я, к удивлению своему, почувствовал это самое преображение мышления внутри себя, и я с удовольствием рассматривал фотографии и обсуждал каждую мелочь, связанную с племянником.

Вдобавок, теперь мне стало ясно, почему в последние месяцы Лида наотрез отказывалась выходить на связь и не желала слушать моих извинений: ей было не до меня.

Вот родился ребенок Лиды, через несколько месяцев родится малыш Кати – жизнь удивительным образом продолжала свой размеренный ход вопреки все набирающей обороты войне, вопреки частичной мобилизации, вопреки враждебности, какая разгоралась в западном мире по отношению к нашей стране и к нашим гражданам. Вероятно, так и должно было быть – разве не за эти новые жизни сражались наши бойцы, разве не ради этого я теперь стоял в очереди добровольцев в военкомат, разве не ради этого мужественно и стойко мирное население на границах не покидало свои дома – чтобы всякий знал: мы стояли и будем стоять там, где всегда стояли, и ничто не спугнет, не столкнет, не подвинет нас с наших земель.

И каждая потеря, каждая невыносимо болезненная утрата, каждая невинно убиенная Матрена – делает нас лишь более сплоченными, наполняя всякого человека от Берингова и Охотского до Балтийского и Черного моря – сверхпрочным, сверхстойким, могучим и могущественным чувством единения, родства, связи. Будто незримые, бесконечно длинные и множественные кровеносные артерии пронзают всяк и каждого, и каждый является лишь клеткой, лишь частью живого и непобедимого организма, и тогда, когда кто-то убывает, он знает, что, уходя, он еще живет, остается и будет жить в другом – ближнем или предельно далеком, и одновременно – в каждом из нас. Так живы в нас до сих пор и Александр Невский, и Дмитрий Донской, и Минин, и Пожарский, и Суворов, и Кутузов, и буденновцы, и Ленин, и красноармейцы, и панфиловцы, и партизаны, и Сталин, и защитники Чечни, и Афганистана, и… Сталинграда. На том и стоим.

Примечания

1

Имеется в виду: account–менеджеры в IT компаниях, занимающиеся продажей технических решений

2

Запрещенная в РФ террористическая организация

3

Ивана Грозного

4

Цифра завышена в десятки раз, герой повторяет миф, намеренно распространенный публицистами в 1970-1980-е годы.

5

Автор категорически не согласен с высказыванием персонажа Александра

6

Автор категорически не согласен с высказыванием персонажа Яны.

7

Запрещенная в РФ террористическая организация

8

Запрещенная в РФ террористическая организация

9

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

10

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

11

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

12

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

13

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

14

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

15

ОУН – экстремистская организация, запрещенная в РФ

16

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

17

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

18

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

19

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

20

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

21

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

22

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

23

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

24

«Азов» – террористическая организация, запрещенная в РФ

Content

Ирина Лазарева
Музыка войны

Пометка

Эпиграф

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Часть третья

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Примечания