Катя Качур

Желчный Ангел

© Качур Е., 2025

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Предисловие

Ветер от крыла Азраила закрутил песок Сахары в тугую воронку и гигантской плетью соединил небо с землей. Вокруг хлыста вращались разбитые в щепки загоны для скота, разорванные палатки бедуинских поселений, лоскуты ковров и клочья шкур. Вдоль оставшихся яслей блеяли сбитые в кучу, напуганные бараны. Верблюды, будто обожженные хлыстом, ревели гортанно, вытянув могучие шеи и опустив ресницы.

Свеча у изголовья Адама заметалась, заполошно цепляясь за жизнь, и погасла, сожранная вихрем. В дрожащий шатер, согбенная, зареванная, сдуваемая отголосками смерча, зашла Аиша, села у постели мужа и положила ладонь ему на веки.

– Я принесла оливковое масло. – Она поставила рядом с подушкой глиняный сосуд. – Нужно намазать глаза, чтобы не видеть, как ОН ужасен.

Адам накрыл теплую руку жены холодными пальцами. Полы его галабеи[1] взметнулись, обнажив сморщенное, как сушеный финик, худое тело.

– Ступай, хабиби, – произнес одними губами. – ОН не должен застать нас вместе.

Аиша поднесла к щеке остывающую ладонь мужа, утерла сухими его костяшками слезы и, преодолевая пружину ветра, покинула жилище. Как только она исчезла, в купол шатра вонзилась зеленая молния, озарила подушки и верблюжьи шкуры, рассекла воздух, словно нож – нежную плоть рахат-лукума. Слепящий свет был невыносим, даже сквозь закрытые веки он проникал в зрачки раскаленным жалом.

– ОТКРОЙ ГЛАЗА. – Голос одновременно был далеким и близким, ледяным и горячим, чужим и родным, мужским и женским.

Адам напрягся из последних сил и разомкнул слипшиеся ресницы. Перед ним, сложив прозрачно оперенные крылья с мощной сетью кровеносных сосудов, подперев подбородок сильной рукой, разметав по плечам серебристые кудри, сидел ОН. Глаза цвета чистейшего изумруда, брови – стрелы, чувственные хищные ноздри, губы, выточенные резцом из белого мрамора и отшлифованные алмазной гранью.

– Как ты красив, Азраил, – прошептал умирающий. – Как ты нечеловечески красив! Почему тебя все так боятся?

– Странно, что ты видишь меня таким, грешник. Смотри внимательнее!

Ангел поднялся с постели, ноздри его втянули огненный воздух, и над могучими плечами, над серебряной шевелюрой, упираясь в купол шатра, взметнулись исполинские крылья. Артерии и капилляры, чудным рисунком пронизывающие их полотно, наполнились рубиновой кровью. Она переливалась от малейшего движения, делаясь то насыщенно алой, как нутро вспоротого барана, то глубоко бордовой, как закатный цветок гибискуса.

– Потрясающе! – воскликнул Адам. – Безупречно! Совершенно! Лучше лучшего из моих камней!

Азраил сложил крылья и вновь сел на подушку рядом.

– Грешники должны видеть на моих опахалах сотни глаз и тысячи языков, – бесстрастно сообщил Ангел. – И только праведникам напоследок разрешено полюбоваться их роскошеством.

– Мои грехи спорны, – возразил Адам. – Что бы я ни делал в жизни – гранил алмаз или целовал женщину, – все было пронизано безмерной любовью.

– Краденые алмазы и краденые жены, – напомнил Азраил.

– Но именно я делал их счастливыми. А не те, кому они изначально принадлежали.

– Вы, смертные, искусно оправдываете свои грехи. Даже самые тяжкие.

– Но я же вижу тебя прекрасным! – воскликнул Адам.

– Бесспорный аргумент, – согласился Азраил. – Ну, ближе к делу.

В руке его неведомо откуда возник кривой кинжал, Ангел, словно в масло, вонзил клинок себе под ребро, ближе к правому краю, и точно из масляного же кувшина плавно вынул обратно. Лезвие стало желто-зеленым, капля желчи собралась на самом его острие и повисла, ожидая приказа.

– Открывай рот. Эта капля избавит тебя от мук, – улыбнулся Азраил.

Адам, почувствовав неожиданный прилив сил в процессе беседы, закрыл рот рукой.

– Не хочу.

– Шутишь с Ангелом Смерти? – изумился Азраил.

– Предлагаю тебе сделку, – нашелся Адам. – Я, как лучший ювелир Востока, запечатлею твой образ в бриллианте. А ты продлишь мне жизнь еще лет на десять.

– Зачем мне застревать в камне? Я и так бессмертен.

– Люди видят тебя, только уходя в мир иной. А в земной жизни о тебе – только слухи и домыслы. А так ты сможешь повелевать судьбами, управлять желаниями… Это же гораздо интереснее!

– Господи, слышишь ли ты меня? – взревел Ангел и закатил глаза к небу. – Смертный предлагает мне сделку! Мне, который похоронит его сыновей, внуков, правнуков и всех, кто родится много тысячелетий спустя!

От его голоса утихший ветер вновь взвился к небу, разорвав в клочья шатер и разметав по пустыне скот. Адам, увидев в воронке смерча жену, что беспомощно хваталась за воздух руками, открыл рот и истошно завопил:

– Аишааааа!

Капля желчи упала с ножа Азарила на Адамов язык, старик выдохнул в последний раз и тихо умер. Ангел вытер со лба песок Сахары, стряхнул остатки шатра с натруженных крыльев и, глядя сквозь черное небо, усмехнулся:

– Управлять их желаниями при жизни… А что… было бы любопытно…

Часть 1

Глава 1

Наркоз

– Сергей Петрович! Сергееей Пеетрооович!

Голос звучал откуда-то из преисподней, глухой и далекий.

– Сережааа! Сереженькааа!

Уже теплее. Сознание, вырубленное наркозом, отреагировало на ласковое детское имя и попыталось прорваться из небытия в реальность. Словно погруженное на дно болота, оно всплыло к поверхности, сделало вязкий вдох, уцепилось за корягу и начало вытаскивать из трясины ватное туловище и бесчувственные ноги.

– Сергуня-а-а!

А так звала его мама. Прямо из форточки кричала на всю вселенную: «Сергуня-а-а, домой!» Это означало, что на кухне стоит тарелка с пюре и двумя куриными котлетами, кисель с пленочкой наверху – фу, гадость! – и суфле из черной смородины. Все – исключительно нежирное, диетическое, приготовленное по брошюре А. Червонского «Стол № 5. Руководство для пациентов, страдающих заболеваниями желудочно-кишечного тракта».

Да, он, Сережа Греков, страдал этими чертовыми заболеваниями начиная с самого рождения. И все было зафиксировано в десяти толстенных карточках из детской поликлиники. Для сравнения: у одноклассника Васи Жукова такая карточка была лишь одна – тощая, как курица в продуктовом. И запись в ней красовалась единственная – «ОРЗ». ОРЗ, вашу мать! Одно ОРЗ в пятом классе!

Сережина мама лила слезы. О больничных талмудах сына говорила: «Моя “Война и мир”, моя “Сага о Форсайтах”, моя “Одиссея”». Вся ее жизнь прошла в очередях к кабинетам гастроэнтерологов и штудировании «Большой медицинской энциклопедии» в двадцати девяти томах. Число печатей на маминых бесконечных больничных по уходу за ребенком было соизмеримо с количеством навешанных на Сережу диагнозов. Его смотрели все – от участковых врачей до светил медицины. И каждый выносил очередной вердикт, опровергающий предыдущие. Лечение, впрочем, не приносило никакого результата.

– Серый! Просыпайся!

Опаньки! На кличку «Серый» он открыл глаза, и крупная керамическая плитка на потолке, покружив в воздухе, вонзилась в живот, вызвав мучительную боль. Сознание практически выбралось из болота и хрупкой Настенькой из сказки «Морозко» дрожало на лютом холоде в ожидании чудотворного деда.

Хирургическая сестра, увидев, что пациент отреагировал на имя, наклонила над ним лицо и прямо в ухо прошептала:

– Серый, очнись!

Сергей Петрович вытаращился на нее и негнущимися губами спросил:

– Откуда знаешь, что я – Серый?

Так называла его только Мира. Именно эти слова – «Серый, очнись!» – говорила всякий раз, когда Сергей Петрович нес мечтательную дичь.

Медсестра улыбнулась и обратилась к другому пациенту, которого только что вывезли из соседней операционной в предбанник:

– Иннокентий Иванович, просыпайтесь! … Иннокентий! … Кеша! … Кешенька!!!

Оттаявшим мозгом Сергей Петрович начал понимать тактику медработников: они в стремлении стряхнуть с больного наркоз постепенно уменьшали его имя – от напыщенно-взрослого до пушисто-детского, привычного, родного. И, как сказали бы психологи, находили «ключ, на который отзывалось подсознание».

Наконец стучащего зубами от холода Сергея Петровича укрыли вторым одеялом и на каталке повезли в палату. Оперированным животом он чувствовал каждую кочку, каждый шов, каждую песчинку на поверхности линолеума и мучительно стонал.

– Сделайте что-нибудь, больно, – молил людей в белых халатах.

– Ща придет нарколог, всадит укол, мультики посмотришь, – пообещали те.

Через десять минут в палату действительно вкатилась тетя с небольшой тележкой и строго спросила:

– Сергей Петрович Греков?

– Да…

– Восемнадцать исполнилось?

– Да уж сорокет. Вы хотите предложить мне сигару и коньячок? – из последних сил попытался пошутить он.

– Так, хорошо, – резюмировала тетя. – Пациент в сознании.

Она резко откинула одеяло и молниеносно воткнула в плечо шприц.

– Отдыхайте. Сейчас боль утихнет. – И выкатилась со своей таратайкой прочь.

Через пару минут на белой стене перед Сергеем Петровичем вспыхнуло пламя. От него концентрическими кругами разбежались разноцветные брызги, превратились в облака и радугу, какими обычно какают розовые единороги и любимые девушки в представлении мечтательных прыщавых юнцов.

Сережа блаженно заулыбался и отошел в дрему. Мучительная боль от свежеотсеченного органа стала мягкой и пристроилась рядышком на одно из переливчатых облаков.

Наркотический сон прервал хирург. Он открыл дверь одиночной палаты и нарочито весело спросил:

– Ну, как самочувствие, Сергей Петрович?

– Как будто меня прооперировали, – вяло ответил пациент.

– Хо-ро-шо! Очень хорошо! Как болевой синдром?

– После чудо-укольчика значительно лучше.

– Понятно-понятно, тримеперидин – хорошая штука.

Хирург был странно взволнован. Синяя шапочка сбилась на левую сторону головы, из-под нее вихром торчали вспотевшие волосы. Даже сквозь пресловутый тримеперидин Сергей Петрович заметил, что врач держался иначе, чем ДО операции. Тогда он был вальяжным, богемным, чуть отстраненным. Сейчас – прибитым и заискивающим, как нерадивый школьник у доски.

– Скажите… – замялся медик, – вы, случайно, ничего не потеряли?

– Кроме желчного пузыря, который вы, Вадим Семеныч, сами же и вырезали, ничего, – попытался улыбнуться Сергей Петрович.

– Ну да, ну да… – отозвался хирург. – А в ближайшие дни никакой пропажи в вашем доме не было?

– Да нет… – От странных вопросов пациент стал стремительно трезветь. – А что случилось?

– Ничего, ничего, – продолжал блеять Вадим Семенович. – А как именно вы себя чувствовали ДО того, как попали к нам в хирургию?

– Странный вопрос. Мою историю болезни вы вроде бы изучили. Я с детства мучаюсь болями в животе. У меня хронический панкреатит, гастрит, синдром воспаленного кишечника… – Сергей Петрович долго и нудно перечислял все поставленные диагнозы, – ну а к вам я поступил с камнем в желчном пузыре. Мне давно пытались его удалить, но каждый раз операция по разным причинам срывалась. А теперь, после очередного приступа, я попал к вам. Что чувствовал? Было невыносимо больно.

– Так-так, прекрасно, – эхом отозвался хирург.

– Ничего прекрасного в этом не вижу, – обиженно пробурчал Сергей Петрович. – Кстати, не подарите мне на память камень?

– Какой камень? Откуда вы знаете о камне? Вы его видели раньше? – Вадим Семенович занервничал еще больше.

– Не пугайте меня! Камень, который вы извлекли из моего желчного пузыря. Я читал в интернете, что их возвращают пациентам. А какой он из себя – это вам лучше знать. Холестериновый, пигментный… Какие у вас там еще бывают?

– Ах да, – выдохнул врач. – Камень не верну. Я раздробил его еще в процессе операции. Чтобы легче было вытянуть пузырь наружу, не расширяя разреза.

– Жаль. Хотел бы на него взглянуть, – отозвался Сергей Петрович. – Можно я еще посплю? Совсем нет сил на разговоры…

– Да-да, поспите. Только через пару-тройку часов поднимайтесь с постели и идите гулять в коридор. Ходить нужно обязательно. Чтобы не было спаек.

Хирург вышел, но Сергей Петрович больше не смог заснуть.

«Мутный какой-то этот врач, – подумал он, – а говорили: не волнуйся, золотые руки! Небось накосячил в моем животе…»

От этой мысли стало совсем тоскливо. Измученный бесконечной болью, Сережа, Серега, Сергуня, Серый надеялся, что хотя бы после операции станет легче.

Через два часа пришла сестра, помогла ему подняться и вывела в коридор. Там, как тени на кладбище, медленно переставляя ноги, ходили прооперированные.

Сергей Петрович, держась на расстоянии двух метров, пристроился за сухонькой старушкой. Она двигалась пошустрее остальных, видимо, лежала здесь давно. И, похоже, жаждала общения. Потому как в один момент притормозила и дождалась, пока белобрысый симпатичный мужчина в синем спортивном костюме не поравняется с ней.

– Новенький? – оценила она наметанным взглядом.

– Новенький, – кивнул Сергей Петрович.

– Кто оперировал? – поинтересовалась старушка.

– Вадим Казаченко.

– Повезло! – причмокнула бабуля. – Крутой чувак. Руки – золото. Говорят, после него заживает все как на собаке. И денег не просит. А меня – Воронков. Я вот уже неделю лежу, сепсис был.

– Выздоравливайте!

– И ты, милок, не болей! Лицо твое мне знакомо. По телику не выступал?

– Выступал.

– Актер какой?

– Нет, писатель.

Навстречу пациентам плыла медсестра с электронным градусником в руках. Он был похож на пистолет, и дуло его медичка направляла на всякого проходящего, целясь в лоб. Причем заме́р она производила в полуметре от больного, поэтому, если кто-то проходил рядом, термометр высвечивал нечто среднее арифметическое.

– Тридцать семь и два! – озвучила она бабке. – Как фамилия?

– Травинкина, – отрапортовала та.

– Тридцать семь и два! – заявила она бабусиному собеседнику. – Как фамилия?

– Похоже, ваш градусник не слишком разнообразен в показаниях. Прямо скажем, не парится, – усмехнулся Сергей Петрович.

– Какие выдали, такими и меряем, – ответила сестра. – Фамилия?

– Греков, – повиновался он.

– Греков? – Старушка просияла. – Сергей Греков? «Отрезать тень»? – Она назвала последний нашумевший его роман.

– Так точно.

– Я читала, – гордо произнесла она. – Плакала. Клево написал. Прямо про меня. Теперь понятно, почему в одноместной палате лежишь.

– Ды… просто заплатил за нее, – растерялся Сергей Петрович.

– А зря. Надо быть ближе к народу. Я вот тут с четырьмя тетками лежу, так они столько понарассказывали! Волосы дыбом! Тебе бы пригодилось. Только в туалет не пробьешься и пукают по ночам.

Писатель, обычно охочий до чужих историй, сейчас желал только одного – тишины. И – свободного туалета без постороннего пукания.

Он раскланялся с бабулей и поковылял в свою палату. Странное поведение врача не шло у него из головы.

Глава 2

Кристалл

Вадим Казаченко, молодой хирург городской больницы, сидел за столом в ординаторской и тер ладонями взмокшую голову. Коллега Воронков, спеша на очередную операцию, остановился возле него и взял за подбородок.

– На тебе лица нет! Салфетку в животе забыл?

Вадик покачал головой.

– Все нормально. Просто бессонная ночь.

На самом деле к произошедшему с ним утром можно было применить любой эпитет, только не слово «нормально». Случившееся было аномальным, экстраординарным, сверхъестественным.

Начиналось все вполне обычно. В семь ноль-ноль, кода он выезжал на работу, в лифте ему попался соседский фрик Тимоша. Это означало, что день будет так себе. Вот если б он столкнулся с Маргаритой, которую тайно обожал, это было бы хорошим знаком. Но Марго попадалась редко, ее рабочий день обычно начинался позже. Тимоша же учился в кулинарном колледже (как сказали бы в детстве Вадима – «пищевая каблуха») и исправно ездил к первой лекции. Фрик был цветастым, как петух, с многочисленным пирсингом на губах, бровях и языке, тоннелями в ушах и вживленными рожками на лбу.

– Здрасте, – буркнул он. Из-за металлических колец во рту речь его была невнятной.

– Привет, Тим.

С семнадцатого этажа лифт спускался две минуты. За это время можно было обменяться новостями.

– Как башка? Зажила? – спросил хирург, поднимая со лба фрика зеленую шапку-пидорку. Вокруг металлического рога кожа была еще фиолетово-красной.

– Почти, – промямлил Тимоша, – шов чешется.

– Это нормально, – успокоил Вадим, – мажь левомеколем.

– Мажу, спасибо, – закивал фрик.

Он был благодарен Вадиму за недавнее спасение. После очередного надругательства над собственным черепом, когда Тимоша вживил титановые болты под кожу, хирург с верхнего этажа заметил – опять же в лифте, – что у парня пошло нагноение. Вечером он пригласил фрика домой, вскрыл абсцесс и почистил рану. Температура и отек над глазом спали, Тимоша ожил и, как начинающий кулинар, испек спасителю торт.

«При чем здесь фрик? Зачем я его вспомнил?»

Вадим продолжал массировать пальцами вспотевшие виски. Главное – операция. Плевая лапароскопическая операция, какие он делал по три-четыре в день. Холецистэктомия, по-простому – удаление желчного пузыря. Пациент спортивного телосложения, с хорошо выраженным мышечным корсетом. В анамнезе – до фига всего плюс калькулезный холецистит. Камень в желчном определялся на УЗИ как образование средних размеров, округлой формы, ничем не примечательное, не застревающее в протоках. Вряд ли мужику станет легче после удаления. Видимо, причина его болей в чем-то другом. Но об этом подумают гастроэнтерологи. Его же, Вадимина, задача – сделать все ювелирно четко. Больного уже подготовили. После манипуляций анестезиологов он лежал без сознания, смирный, обездвиженный, с трубкой ИВЛ во рту. В ногах его сестра Марьиванна разложила провода видеокамеры, лапароскопа, разноцветные и разномастные шланги и шнуры. Ассистент Володька разминался справа от операционного стола.

– Скальпель, салфетку! – скомандовал Вадим сестре и сделал небольшой разрез чуть выше пупка. – Цапку![2]

Далее все по плану. Четыре маленьких «отверстия» в брюшной полости, четыре троакара[3], сквозь которые ввел камеру и инструменты. Пузырь оказался не простым, но и не очень сложным – со спайками между брюшиной и печенью. Явно не раз провоцировал острые приступы. На экране монитора идеально просматривались нюансы. Тремя танталовыми клипсами Вадик зажал печеночную артерию, отсек ее и то же самое сделал с пузырным протоком. Крючком-коагулятором аккуратно «отжег» брюшину. Небольшое капиллярное кровотечение промокнул салфеткой. Марьиванна бдила, чтобы количество погруженных внутрь пациента инструментов и «тряпок» равнялось количеству извлеченных. Пока Вадим возился в недрах живота, она приготовила «контейнер-приемник» – отрезала от хирургической перчатки «пальцы» и затянула оставшуюся «ладонь» ниткой. Самопальный мешок через троакар погрузили внутрь. Вадим отделил пузырь, запихнул его в приемник и через разрез под грудиной вытянул наружу.

– Ушиваем отверстия!

Марьиванна подала иглу с викриловой нитью, и он аккуратно наложил внутрикожные швы. Володька завязал узлы и обрезал концы.

– Операция завершена, – сообщил хирург и посмотрел на часы.

Тридцать две минуты. Пациента вывели из наркоза, переложили на каталку и вывезли прочь.

В операционной наступила тишина. Вадим извлек из пакета пузырь и сделал в нем надрез. Обычно это делал ассистент Володька, но непонятно по чьему велению сегодня процедуру провел сам хирург. Он любил отдавать больным их камни. Сей жест обладал глубоким терапевтическим эффектом. Увидев и осязав причину своей болезни, они, как правило, тут же успокаивались и шли на поправку.

Итак, надрез. Отсюда поподробнее. Вадим все еще сидел в ординаторской и поэтапно вспоминал операцию. Желто-зеленая жидкость сквозь отверстие вылилась на хирургическую салфетку. В недрах пузыря лежал конкремент величиной с горошину. Он подцепил камень щипцами и положил рядом. Потер о тканевую поверхность, оставив на ней мутные разводы. От камня легко отделилась желчная «шуба», и под мощной лампой что-то блеснуло.

Вадим отскочил от неожиданности. Он снова обтер объект со всех сторон об салфетку, и по мере очищения от желчи камень становился все более прозрачным, пока на нем не начали проявляться грани. Хирург промыл его водой и отпрянул, окончательно поверженный увиденным. На испачканной салфетке во всей красе лежал крупный кристалл, в гранях которого игриво преломлялись лучи операционной лампы.

В чем подвох? Где могла быть ошибка? Пока никого не было в ординаторской, Вадим достал из кармана кристалл и внимательно его рассмотрел. Абсолютно точно, камень не мог быть подброшен извне. Он сам расстилал на столе новую салфетку и сам вскрывал пузырь. Сам извлекал и отмывал конкремент.

Как мог инородный предмет попасть в желчный мешок? Если пациент его проглотил, камень прошел бы через желудок и кишечник. Если вдохнул – застрял бы в дыхательных путях.

Вадим вспомнил деда, который после Второй мировой всю жизнь носил в легких пулю. Его ранило, а кусок металла так и остался в альвеолах. В госпитале оперировать не стали, по врачам дед не ходил. Так, кашлял всю жизнь, раскатисто громыхал, пугая окружающих. Пока в девяносто шесть лет случайно не выплюнул пулю в тазик. Она со звоном ударилась о край эмалированной посудины, отскочила от другой стенки и пару раз прыгнула по дну. Словно эхо исторической трагедии. Но это было научно объяснимо. А здесь…

Можно еще допустить попадание в пузырь какого-нибудь стента[4] при хирургии желчных протоков. Но – Вадим судорожно листал на мониторе историю болезни Грекова – его никогда ранее не оперировали. Да и кристалл! Что угодно, но явно не крупный кристалл!

Он снова впился глазами в отсканированные листы медицинских заключений. Камень находили у Грекова с ранних лет, как только появились первые сведения УЗИ. Конкремент не менялся в размерах и соответствовал величине кристалла, который лежал в данный момент у хирурга на ладони.

Вадим вытер пот со лба уже промокшей шапочкой. Если он расскажет об этом коллегами, его сочтут сумасшедшим, пранкером, чудаком. Слухи и сплетни дойдут до руководства больницы. Он потеряет должность и хоть небольшой, но оклад. Его не возьмут ни в какие частные медицинские учреждения. Ведь чудачества можно простить кому угодно, только не практикующему хирургу.

Всю ночь дома Вадим штудировал интернет, пытаясь понять, какие инородные тела встречались у людей в желчном пузыре. Кроме фрагментов хирургических стентов и катетеров – никаких.

Казаченко понял, что если он не скажет себе «стоп», то просто сойдет с ума. В четыре часа утра врач погасил ночник, выключил компьютер и лег в постель. До сигнала будильника оставалось полтора часа.

Глава 3

Мира

Сергея Петровича выписали на второй день. Он сопротивлялся, хотел еще полежать в палате под присмотром врачей. Но дежурный доктор объяснил: операция наилегчайшая, осложнений нет, по нормативам – встал, оделся и мотай домой заживать и поправляться.

Ему уже несколько раз звонила Мира и справлялась о самочувствии. Говорила, что Жюли ведет себя прекрасно, ест с аппетитом, хотя и не слезает с его, Серого, пижамы, брошенной на диване. Жюли – это кошка. Мира – подруга. Пока он лежал в больнице, Мира приходила в квартиру и кормила кошку.

Выписной эпикриз ему принес лично Вадим Казаченко. Прощупал на прощанье живот, заглянул в глаза, оттянув веко.

– Вы в хорошей форме, молодец! – сказал хирург. – В ваши годы редко кто из мужчин сохраняет такой пресс. Поздравляю.

– А вы как-то на себя не похожи, – ответил писатель. – Проблемы на личном фронте?

– Все в порядке. Просто бессонница. Много работы, – грустно произнес Вадим. – Так, говорите, это ваша первая операция в жизни? Никто больше в ваш организм ранее не вторгался?

– Бог миловал…

– Думаю, вам станет значительно легче. Если вдруг какие-то вопросы – пишите, звоните, не стесняйтесь. – Врач протянул визитку.

– Большое спасибо. – Сергей Петрович помедлил. – Скажите, мог я вас видеть в своем дворе? На Новомосковской, двенадцать?

– Да. Я живу в соседнем доме. Новомосковская, четырнадцать.

– А, это недавно построенная одноподъездная высотка! – воскликнул писатель. – Из-за вас у нас не осталось парковочных мест!

– Ну простите, зато ваши машины все время торчат в нашем дворе. И шлагбаум ваш дом позже всех оплатил. Поэтому его поставили с задержкой на год.

– Ох, извините за неудобство, – замялся Греков.

– Ничего страшного, – улыбнулся хирург. – Ну вы это… если вдруг что-то непредвиденное – тут же сообщайте.

Врач вышел из палаты, снова оставив пациента в глубоком недоумении.

Сергей Петрович с тяжелым предчувствием набрал номер Миры. Трубка отозвалась низким прокуренным голосом.

– Ну и через долгую дорогу – скорее всего поездом – будет у тебя серьезная встреча, видимо, с руководством компании… ой, Серый, это я клиенту. Как дела?

– Мир, меня выписали. Приедешь?

– Ух ты, так скоро! Ща посмотрю по навигатору. – На том конце связи что-то зашуршало. – Ты в жопе мира, Серый. Час пятнадцать показывает приложение. Ну и дай мне полчаса на сборы. Клиента отпущу.

– Жду, дорогая. Не торопись.

Сергей Петрович собрался, превозмогая боль, надел брюки-свитер и вновь лег на кровать в ожидании верной подруги.

* * *

Верность Миры не знала границ. Они познакомились в первом классе. Сентябрь в том году был плотным, знойным. На торжественной линейке их поставили рядом. Щуплого блондинистого мальчишку в синем костюме и пухленькую темноволосую девочку с вертолетными пропеллерами бантов. Пока лились пафосные речи, Мира горячей ладошкой вцепилась в холодную кисть Сережи.

– Ты чего? – отпрянул он.

– Я сейчас упаду в обморок. Я всегда падаю, когда жарко, – шепнула первоклашка.

– Ну тогда держись, – ответил пацан.

Маленькая хитрость удалась. Мира держалась за Серегу всю жизнь. Без всякой, впрочем, корысти – просто его любила. Беззаветно, безвозвратно, безответно. На первом же уроке их посадили за одну парту. Тут же пухляшку вызвали к доске прочитать стихотворение.

– Мира Тхор! – педалируя букву «Р», произнесла учительница. – Какая интересная фамилия. Ты кто по национальности?

Мира замялась, мусоля край кружевного белого фартука.

– Она гречанка! – выскочил из-за парты Сережа.

А сам подумал: «Это не имя, это боевой клич!» И представил наступающую армию Александра Македонского, как заклинание повторяющую снова и снова – МИРРАТХОРРР, МИРАТХОРРР!

– Спасибо, что подсказал, Греков, – улыбнулась учительница. – Судя по всему, ты тоже из Греции?

Все засмеялись. Неудивительно, что парочку на ближайшие десять лет окрестили Грек и Гречанка. Сережа не обижался, Мира более того – гордилась. Она желала единства со своей первой и навсегдашней любовью во всем: в кличках, помыслах, делах. На самом деле Тхоры – тихое еврейское семейство – хотели для Миры совсем другого. Они мечтали после восемнадцати выдать дочь за хорошего парня-еврея, растить внуков, правнуков, вести добротную жизнь по привычным канонам.

Но Мира выбрала другую судьбу. Быть могучей тенью русского мальчика, юноши, мужчины. Фантазера, творца, писателя. Быть его опорой, жилеткой для слез, мамкой, сестрой, блюстителем пожизненной диеты, первым читателем его романов. Но не возлюбленной, не женой. И в этом была великая драма Миры Тхор.

Всю десятилетку они просидели за одной партой. Мира носила ему пахучие жирные пирожки с мясом, и они жадно поглощали их на перемене. Потом, правда, Грекова рвало в туалете. Ему была противопоказана калорийная еда. Сережу ругали дома, объясняли, что «вкусно – тире – вредно». Он плакал, упирался, старался доказать обратное. Но с годами нейронные связи в мозгу сформировали аксиому «вкусно – тире – больно», и он привык к тому, что еда – не для удовольствия, а для поддержания жизни.

Впрочем, у такого недуга была и положительная сторона. Серый, Сережа, Сергей Петрович мало изменялся с годами и в сорок выглядел весьма юным, подтянутым, не отягощенным возрастом.

Но и Мира изменила тактику. Она заставила родителей готовить специально для Сережи паровые котлеты из куриной грудки и жиденький бульон. Со второго класса таскала с собой в школу тяжелые стеклянные банки с железным термосом и кормила однокашника по часам, установленным Сережиной мамой.

Мама, кстати, познакомившись с еще восьмилетней Мирой, сердцем почуяла, что сын в надежных руках и она, Анна Николаевна, может спокойно умирать. Правда, слава богу, жила бесконечно долго, но о сыновьем желудке уже мало беспокоилась.

– Смотриии, – говорила она сыну, грозя пальцем, – Миру в этой жизни не потеряй. Она – твое все, она – твоя ладанка на сердце, твоя соломинка в бурлящем море, твой тыл, твой мир, твоя броня.

Сережа вздыхал. Даже если бы он и хотел потерять Миру, она не давала ему на это никакого шанса. Окончательно располневшая к третьему классу, Тхор, хоть и была красивой девочкой – с шоколадными глазами и густыми темными локонами, – не вызвала у Грекова никаких чувств, кроме крепкого товарищества.

Влюбился он в другую – стройную белокурую Маргариту. Впрочем, в Маргошечку были влюблены все мальчишки параллели. Она присоединилась к ним в конце начальной школы и по сравнению с одноклассницами казалась инопланетянкой. Марго родилась в Чехословакии, в семье работников посольства, и имела прелестный непередаваемый акцент. А еще у нее был мягкий розовый пенал с набором заоблачных по своей красоте карандашей и шариковых ручек. В одной из них – прозрачной – в толще крашеного глицеринового слоя плавал железный кораблик. Когда она писала, кораблик стремился к ровным синим буквам, когда в задумчивости грызла торец ручки – к пухлым сливочным губкам. В этот же год в сочинении на тему «Моя мечта», весь класс написал: «Хочу ручку с корабликом, как у Маргошки». И только Мира Тхор, стыдливо зачеркнув затем свои слова, вывела пером: «Хочу навсегда быть с Сережей Грековым». Учительница, выставляя оценки, прослезилась. Она была одинокой, и никто не мечтал быть с ней навсегда. Миру она не заложила. Только однажды шепнула ей на ухо: «Никогда, слышишь, девочка, никогда не делись своими чувствами с другими людьми. Затопчут, надругаются, засмеют».

Над Мирой, конечно, смеялись. Называли толстухой, бочкой, жиртрестом, глумились над чувствами к Сереже. Греков защищал ее, но делал это нехотя и не всякий раз. В отсутствие своей подруги на слова одноклассников «Как ты ее терпишь?» демонстративно закатывал глаза. Но тем не менее позволял себя любить и кормить. Думая при этом о Маргоше. Однажды решился подкатить к иностранке и подарил ей перышко неведомой птички. Серенькое у основания, но играющее радугой по краям. Маргарита была очарована. Ей дарили многое: конфеты, значки, пластиковых пупсов – но столь изысканную и эфемерную штуковину она получила впервые.

– Какой ты… особенный. – Она подняла на Грекова глаза. – Садись со мной за парту!

Родители девочки подсуетились, и Сережу пересадили к Марго. Мира выла от отчаяния. «Перестань носить ему еду», – решили Тхоры на семейном совете. Дочь была непреклонна: «Но ведь эта кукла не будет его кормить по часам! А значит, у него заболит живот и начнется рвота!» И вновь собрала тяжелый пакет с котлетами и термосом. Правда, в школу не пошла. Заболела. Впервые за учебные годы. «Какая жертвенность, какое благородство, – всплакнула семья. – Не будет девочке счастья».

Сережа поначалу не заметил отсутствия толстушки – настолько был увлечен Маргошей. Но когда в 10:20 и 12:30 не получил котлет, почувствовал остренькую боль под ребрами. В 14:15 мучительная тошнота переросла в желчную рвоту. Он даже не успел добежать до туалета, опустошил желудок прямо в кабинете истории.

– Фууу, какая мерзость, – брезгливо отшатнулась Марго. – Вали к своей Тхор, я с тобой сидеть не буду.

Любовь обладательницы ручки с корабликом завершилась, не успев начаться. Виноватым и униженным Сережа пришел после школы к Мире домой.

– Я принес тебе домашку. – Он стоял серый и изможденный, как гупешка[5], только что народившая мальков.

– Когда ты ел? – строго спросила Мира, влажная от высокой температуры.

– Утром, – скорбно произнес Сережа.

– Срочно за стол.

Он помыл руки и жадно начал поглощать ежики с рисом, запивая куриным бульоном.

– Не глотай не прожевав. А то снова станет плохо. – Мира сидела в цветастом халате, уютная, теплая.

– Ты обиделась? – Сережа поднял глаза.

– Ты подарил ей перышко… – У толстушки задрожал подбородок.

– Да ладно тебе! Ерунда, а не перышко! Я тебе такооое подарю!

И правда, когда Мира выздоровела, принес ей домой огромное перо павлина, которое выпросил у смотрителя зоопарка. Сине-зеленое, в переливах и бликах, со всевидящим оком на вершине опахала.

– А то было такое маааленькое, нееежное, – вздохнула Мира.

На следующий день он принес ей целую коробку перьев, которые насобирал за лето.

– Выбирай.

Она поелозила пухлым пальчиком по содержимому коробки и снова вздохнула.

– А то было такое пушииистое, рааадужное…

Всю жизнь потом Греков привозил Мире перья – из всех парков и лесов. Толстуха, сдерживая смех, нарочито надувала губки:

– А то было такое сеееренькое, трооогательное…

Этот ритуал Сергей Петрович впоследствии описал в одном из своих романов. Вообще Мира появлялась в каждом его произведении – большом и малом – то главной героиней, то эпизодическим персонажем. Остроумная, хваткая, бесцеремонная и, как заметили родители, бесконечно жертвенная, она сопровождала его всю жизнь, на каждом вираже, на каждом повороте – страхуя, стеля соломку, сдувая пылинки.

Глава 4

Секрет Жюли

Огромный Мирин «Мерседес» стоял у ворот больницы. От дальнего хирургического корпуса Сергей Петрович шел к этому КПП бесконечно долго. Он чувствовал себя циркулем, втыкая в землю костяные ноги и балансируя негибким телом. Пакет «Озона» с больничными вещами казался неподъемной ношей.

– Давай-давай, Серый, двигай булками! – кричала, приспустив стекло, Мира. – У меня тут парковка нелегальная. Ковыляй быстрее!

Греков, тужась и пыхтя, сел на переднее сиденье. Чмокнул Миру в густо накрашенную щеку. Она рванула с места и на своем черном бегемоте невероятных размеров начала расталкивать плотный автомобильный поток.

У Миры была любовь ко всему большому. Занимая сама немало места в пространстве, она стремилась уравновесить себя гигантскими перстнями, исполинскими серьгами, мощными меховыми воротниками, палантинами длиной в Великую Китайскую стену, необъятными веерами и сумками-мешками, в которых можно потерять индийского носорога. Греков – единственное некрупное создание – был в этом списке исключением.

– Ну как ты? – Она ловко подрезала грузовик.

– С дырочкой в правом боку. Точнее, четырьмя, – вжался в кресло Сергей Петрович.

Мира, не отрываясь от руля, внимательно оценила его взглядом.

– Бравируешь. Вижу, бледный. И губы белые. Больно.

– Ну, есть такое, – согласился Греков. – Знаешь, странный хирург попался. До операции не проявлял ко мне никакого интереса. Зато после – стал таким заботливым, услужливым, все задавал идиотские вопросы: не потерял ли я чего, не оперировался ли ранее? Какое-то расстройство личности у мужика.

– Может, денег хотел? – догадалась Мира.

– Точно! Вот я дурак, мозги после наркоза набекрень. Когда все заживет, позвоню ему, предложу конвертик. Он в моем дворе живет, оказывается.

– А помнишь, я говорила, что ты потеряешь нечто серьезное, когда раскладывала на исход операции? – Толстухе гудели из всех соседних автомобилей. Она увертывалась от обиженных водил, поднимая в раскрытое окно средний палец с саблевидным красным ногтем.

– Ясен пень… Потерял орган, чо тут удивительного.

– Нет же. Там была другая комбинация карт. Не орган. Без пузыря живут миллионы. Что-то глобальное, жизнеобразующее.

– Ну если ты сама не можешь разгадать свой расклад, я точно не пойму. – Греков до хруста свернул голову назад. – Да оставь ты в покое этого долбоящера! Пропусти его вперед!

– Ага, щаз, пусть пасется! – Подруга была неутомимо азартной.

По спине пронесся мурашковый вихрь. Сергей Петрович боялся Мириных предсказаний. Они сбывались. Собственно, этот факт сделал Миру популярной и финансово независимой. Настолько, что через пять лет практики она купила себе двухсотметровую квартиру на Рублёво-Успенском шоссе, родителей поселила в небольшую двушку рядом с Новым Арбатом и каждые три года меняла автомобили. Картами Таро она увлеклась, отгуляв выпускной в институте. На иностранный факультет увязалась после школы за Грековым. Поступила чудом, окончила с трудом. Способностей к языкам не было – сдувала у Сережи коллоквиумы, списывала на экзаменах. В дипломе – только тройки. Умники посмеивались над ней, предрекая будущее сельской школьной учительницы. Сами себя же мнили послами и консулами. В итоге дипломатом с потока не стал никто, половина подалась в преподаватели, другая – в репетиторы. Первая едва сводила концы с концами, вторая позволяла себе баночку красной икры на Новый год. Мира же вращалась в кругах тяжелого люкса, премиальных брендов и приемов на высшем уровне. Поскольку среди ее клиентов были министры, депутаты, сенаторы, прокуроры, Тхор драла баснословные деньги за расклад. И ей платили. Помимо вызовов в кабинеты Правительства и Государственной Думы, вела индивидуальный прием в районе ВДНХ. Специально выбрала себе место работы недалеко от дома Сережи Грекова. Ежедневно три часа по пробкам ехала с Рублевки и обратно, чтобы только в любой момент быть рядом, выслушать, помочь, приготовить обед. Сергей Петрович не сопротивлялся. Это было удобно. И хотя домработница убирала и варила диетические супы с муссами и пудингами, Мирины котлеты по рецептам Тхоров-родителей не мог повторить никто.

– Я сделала тебе котлетки… – Тарологша открывала телефоном шлагбаум и заворачивала во двор. – На столе лежат, еще тепленькие.

– Муррр, – заурчал Сергей Петрович, – только совсем не хочется есть.

– Ничего, ложечку за ложечкой, кусочек за кусочком. Мне зайти? – на всякий случай спросила Мира, заранее зная ответ.

– Спасибо, дорогая. Я справлюсь.

Сергей Петрович не терпел в своей квартире никого. Мире он давал ключи только в свое отсутствие – поухаживать за Жюли, приготовить вкусняшку. Домработница делала свои дела, пока он тренировался в зале или гулял. В капсулу его одиночества умещалось только одно существо – синеглазая Жюли. Зато, в отличие от назойливых двуногих, ей позволялось абсолютно все.

Не успел Греков переступить порог, Жюли кинулась к нему, путаясь и подрезая, как Мира – автомужиков на трассе. Сергей Петрович споткнулся и чуть не упал, хватаясь одновременно за шкаф и за живот.

– Моя девочка, моя хорошая, соскучилась…

Жюли включила внутренний двигатель и затарахтела на максимальных оборотах. «Моторчик счастья» – так называл способность урчать влюбленный хозяин. Грязным котенком он подобрал ее лет десять назад возле дома. Отмыл, откормил и вырастил капризную принцессу, над которой дрожал и пытался угодить, как король из «Бременских музыкантов». Белая шелковая шерсть стала неотъемлемой частью всех ковров, пледов, костюмов и пуловеров. А также приправой к блюдам и напиткам. Разыскивая в свое время домработницу, Сергей Петрович проводил тест на лояльность к семейству кошачьих. Умение убираться и готовить было вторичным. В итоге победила Люся из Набережных Челнов, которая, появившись на пороге, кинулась к Жюли и завопила: «Какая прелесть!» У Люси часто подгорала курица, да и полы она мыла «на отвали», если не сказать жестче. Но за искреннее восхищение молочно-белой кошкой Греков прощал ей все.

«Жюли» было официальным именем – для гостей. Между собой они общались накоротке. Он звал ее «Жу», она его – «Мррав». Жу была настоящей кошкой писателя. Вдумчивой, чуткой, восторженной – уменьшенная шерстяная копия Миры. Она видела нечто, неведомое другим. Долгими часами, когда хозяин писал романы, Жу лежала рядом на столе и дремала. У них была тайна, о которой не знал никто, даже Мира. Каждый рабочий день начинался одинаково. Греков вставал поздно, после двенадцати дня, завтракал, включал компьютер и наливал в бело-золотую чашечку разбавленный чай – крепкий нельзя – и две ложечки сахара. В эту чашку Жу непременно попадала хвостом, и ее снежные шерстинки лениво таяли на поверхности. Сергей Петрович умилялся, прихлебывая маленькими глотками, и погружался в транс. Сначала он читал главу, написанную накануне, правил ее, затем мозг переключался в какой-то особый режим, зябкие пальцы теплели, и клавиатура – будто бы сама – отбивала что-то, похожее на этюд: сперва медленно, нехотя, затем быстрее, быстрее, стремительнее, и в итоге – подведи к клавишам струны, они бы явили «Героическую» симфонию Бетховена в самой ее кульминации. В этот момент голубые глаза Жу вспыхивали огнем, она вскакивала, выгибала спину – шерсть от холки до хвоста вставала дыбом, – затем садилась, как египетская статуэтка, и замирала, упершись взглядом в руки хозяина. Фаланги его пальцев в месте соприкосновения с клавишами начинали излучать теплое желтое свечение. И по мере того, как скорость магической игры на невидимом рояле возрастала, этот свет становился ярче, горячее, звонче. Глаза писателя были устремлены куда-то сквозь экран, сквозь молниеносно возникающие буквы, слова, фразы, предложения, главы. Кошка, не отрываясь, с тревогой следила за пальцами, словно они могли в любую минуту вспорхнуть с клавиатуры и улететь за горизонт, так же как их хозяин, существующий в этот момент явно в другом измерении…

Так продолжалось годами. Греков и сам замечал за собой такую особенность. Но не рассказывал даже Мире. Он считал, что это Жюли обладает мистическим даром – вселять в пальцы свет. Потому как до появления в его жизни белой кошки, когда он работал райтером в журналах, агентствах, издательствах, ничего подобного не происходило. Но Жу знала: огонь в фалангах рождал в ее хозяине кто-то другой. И служила ему, молилась на него, воспевала и возмурчала – в общем, поклонялась как могла.

К вечеру Сергей Петрович уставал, ходил по квартире, разминался, отвисал вниз головой на шведской стенке, качал пресс, подолгу стоял в планке. В эти моменты он очень гордился собой. Но Жюли смотрела на него уже как на простого смертного, свысока. Она знала, что Повелитель, являющий свет в Сергуне, уснул, а значит, сейчас ее будут кормить, холить, лелеять, целовать между ушами, гладить животик и всячески потакать прихотям.

Нажравшись, Жу просилась на балкон. Там у нее было рандеву с местной вороной. Дважды в день птица прилетала, садилась на перила и ждала кошку. Ее не мог спугнуть даже сам хозяин, который в эти минуты восторженно застывал в проеме балконной двери и с упоением следил за встречей. Жу тоже вскакивала на перила и усаживалась в паре метров от вороны. Между ними начиналась неспешная беседа.

– Квааа, – говорила ворона. Она издавала смешной звук, отличающий ее от остальных особей.

– Мраа, – отвечала кошка, жмуря глаза.

Обмен мнениями продолжался около получаса. Ворона то приближалась, то отдалялась, хлопала крыльями, прыгала бочком по перилам, вращала головой с черными острыми глазками. Кошка потягивалась, манерничала, зевала, в общем выражая одобрение. Из них двоих Жу явно была выше по званию, потому как ворона вела себя подобострастно и держала дистанцию.

Поначалу Сергей Петрович боялся за Жюли. Шестой этаж, незастекленный балкон, толстая птица – все провоцировало несчастный случай. Но день за днем, год за годом парочка устойчиво держалась на перилах, и чувство опасности притупилось.

Ворону за шепелявость писатель прозвал Квакила. И воспел в очередном романе вместе с любимой Жюли, которая и так кочевала из произведения в произведение. Квакила периодически приносила в клюве блестящие предметы: гвозди, обертки от конфет, обломки детских игрушек. Жу благосклонно принимала дары, разрешая складировать их в пустующем цветочном горшке.

Сергей Петрович иногда устраивал ревизию и приходил в восторг от художественного вкуса вороны. Она редко повторялась. Если это был фантик, то непременно со сложным узором, если фильтр от сигареты, то обязательно дорогой, покрытый золотом, если монетка, то заграничная, бог знает кем оброненная в московских дворах. А однажды Квакила притащила крохотную серебряную ложечку с дворянским гербом на черенке.

– Сперла, плутовка! – восхитился Греков, подсыпая рубленое мясо в кормушку, приделанную к перилам.

– Квааа, – не стала возражать птица.

– Стыдно должно быть!

– Квааа, – согласилась ворона.

– Люди будут искать, раритет ведь!

– Квааа. – Квакила вспорхнула и, балансируя крыльями, вновь уселась на перилах, всем своим видом показывая, что это уже не ее проблемы.

Сергей Петрович отдраил ложечку зубной пастой и подробно описал в сцене обнаружения семейной реликвии. Вместе с вороньими подарками к нему в голову приходили новые повороты в той или иной истории. Он даже внес Квакилу в список благодарностей в конце книги. Впрочем, писатель не знал обратную сторону медали. Ворона оказалась совсем не проста. Белой и пушистой она была лишь для Жюли, поскольку считала ее высшей кастой. К другим кошкам, грязным, уличным, она относилась с презрением и всякий раз демонстрировала свое превосходство. Так, например, у черной облезлой Мани из соседнего подвала всегда отбирала еду и старалась еще больнее ущипнуть остаток драного уха.

– Сволоччччььь, – шипела на нее Маня. – Ссволочччьь, подхххалимка!

Маня не знала, как разительно отличается от блондинки с атласной шерстью и голубыми очами, что восседает на балконе шестью этажами выше. Маня о сытой жизни в тепле могла только мечтать.

Глава 5

Куриный домик

Две недели Вадим Казаченко носил в кармане извлеченный из писателя кристалл. Не понимал, что делать дальше. Задумчивым и растерянным его встретила в лифте Марго.

– Какие-то проблемы? – улыбнулась она хирургу.

– В некотором роде. – Вадим с удовольствием рассматривал ее лицо. Отчаянно длинные ресницы (врач не подозревал, что их наращивают), чистая кожа, ямочка на одной щеке, маленький шрам над бровью.

– Оперировали фронтит? – спросил он, показывая пальцем на идеальную выщипанную бровь.

– Что? Нееет. – Маргоша засмеялась. – В детстве ударило качелями. А не хотите прийти ко мне на прием? Разберем вашу ситуацию, подумаем, что делать. Я психолог, вы же в курсе? Принимаю здесь, во дворе, в «курином» домике. Для вас – скидка пятьдесят процентов!

– Почему бы и нет? – Вадим подумал, что это хороший повод познакомиться с красавицей поближе.

– Звоните, запишу вас в ближайшие дни. – Она протянула визитку.

– Спасибо, освобождаюсь только в пять.

– А я – до девяти вечера. Так что успеете. – Лифт открылся, она выпорхнула, оставляя за собой шлейф дорогих сигарет и цветочных духов.

Вадим улыбнулся, от предвкушения чего-то сладостного закололо внизу живота. Недоумение вызывала только локация. Он прекрасно знал «куриный» домик в двух минутах ходьбы отсюда. Тот самый, где находился пункт выдачи «Озон» и еще десяток странных комнатух с разнообразными вывесками на дверях. От продажи матрасов до ремонта обуви и ювелирной мастерской.

«Ювелир, остолоп! – Вадима вдруг озарило. – Надо отнести камень ювелиру и понять его происхождение!»

Простая мысль, странно, что она не пришла ранее.

Вечером этого же дня Вадим был в «курином» домике. Это здание получило свою кликуху за абсолютно сказочный вид. Оно было небольшим, двухэтажным, изначально деревянным. Совершенно инородным среди помпезных «сталинок» и современных каменных высоток. Принадлежало частному лицу и сдавалось в аренду кучке маленьких компаний и индивидуальных предпринимателей. Каждый год в управе обещали местным жителям, что дом снесут и построят вместо него суперактуальную в этих краях многоярусную парковку, но время шло, а «избушка на курьих ножках», серая от дождей и снега, хлипкая и пожароопасная, стояла себе и принимала все новых арендаторов. Видимо, хозяин щедро делился доходами с кем-то важным из столичных властей.

Недавно, правда, дом обнесли серебристым сайдингом, на что местные жители отозвались в чате района: «Избуху нашей Бабы Ежки жестко тюнинговали. Видимо, готовят в космос». После апгрейда дом стал похож на сверхсекретный ангар.

Хирург поднялся на смешное крылечко, толкнул неуклюжую дверь и оказался внутри холодного сырого помещения с длинным коридором. На первом этаже были, как он помнил, «Озон» и «Матрасы», указатель с надписью «Ювелир» направлял наверх.

Скрипучая деревянная лестница резко уперлась в пафосную плитку под мрамор на втором этаже. Стык дерева и керамики указывал на то, что клиент попал в мир вип-обслуживания и, как следствие, вип-ценообразования. Вдоль коридора один за другим находились кабинеты. На ближайшем висела табличка с непонятными словами «МИРА ТХОР», далее значилась «Ювелирная мастерская “Карат”: пайка, гравировка, литье». И в конце мраморного тоннеля – дверь с изящным шильдиком «Психолог».

Вадим понял, что здесь и заседает Маргарита. На всякий случай постучал, дернул ручку, но хозяйки на месте не было. Вернулся к приоткрытому ювелирному кабинету и заглянул:

– Можно?

Его вопрос смешался со звуком бормашины, который заполнял все пространство комнаты и рвался в коридор. В дальнем углу за деревянным столом, вырезанным полукругом, сидел пожилой мужчина и полировал какую-то штуковину.

– Здравствуйте, разрешите! – Вадим повысил голос до крика.

Бормашина обиженно взвизгнула, подавилась и заглохла. Мастер поднял на лоб мощный бинокуляр, вытер руки о фартук и подошел к фанерному прилавку, который отделял рабочую зону от клиентов.

– Добрый вечер! Я вас слушаю. – Короткий ежик седых волос, непомерно крупный нос. Клетчатую фланелевую рубашку и брезентовый фартук покрывала металлическая пыль.

– Понимаете, такое дело… – Хирург замялся, роясь в кармане брюк. – Хочу, чтобы вы посмотрели этот камень.

Вадим положил кристалл на мягкую зеленую материю, натянутую поверх прилавка. Черными пальцами ювелир поднял его и одновременно спустил на глаза бинокуляр.

– Хм, присядьте. – Он указал на старый стул с потрепанной обивкой.

Хирург напряженно сел на краешек, волнуясь, будто перед экзаменом. Ювелир вернулся к рабочему столу, закрепил камень в титановых щипцах и навел толстую лупу. Вадим, вытянув шею, завороженно следил за его руками.

Казаченко с детства любил такие местечки. Маленькие миры разнообразных мастерских – обувных, швейных, живописных – казались театральными, сказочными, напоминали каморки Папы Карло и предвещали чудо. Стоило только найти к потайной двери подходящий ключик или отмычку. Этого добра здесь было достаточно. Над столом ювелира гирляндами висели десятки кусачек, пинцетов, плоско- и круглогубчиков, миниатюрных лобзиков, пилочек, надфилей, штихелей и напильников. Словно густо посаженные маргаритки, из горшочков торчали бесконечные головки боров, фрез, волосяных и войлочных кругов. В кукольных ковшиках блестели разноцветные жидкости. Их едкий аромат вместе с кисловатым запахом металла въелся в неприметные обои, пластиковый потолок и тертый линолеум на полу.

– Ну-с, что вы хотите услышать? – Старик внезапно вывел Вадима из оцепенения.

– Что за камень? Откуда?

– Это бриллиант. Весьма любопытный. Весом почти карат – немногим меньше. С огранкой, скорее всего ручной, которая указывает на время, предшествующее двадцатому веку. Фацетов меньше, чем стандартных пятьдесят семь, углы не идеальные и грани не сходятся в единую точку. Понимаете?

– Нет, – признался Вадим.

– Смотрите, – ювелир тонким надфилем постучал по низу камня, – вот здесь должен быть острый шип, куда устремлены все грани. А вместо этого шип срезан и образована небольшая площадка. У нас она называется «калета».

– И что это значит?

– Что мастер, который его гранил, немного не рассчитал. – Старик пожал плечами, будто бы извиняясь за неудачливого мастера.

– Это плохо?

– Это снижает ценность камня. По размеру он очень хорош, но огранка подкачала. И еще интересная особенность, которая тоже не добавляет стоимости. Хотя… – Ювелир загадочно улыбнулся.

– Хотя что? – У хирурга почему-то побежали мурашки.

– Знаете что, заходите. – Старик поднял вверх перекладину витрины и сделал шаг назад. – На пальцах не объяснишь.

Мастер пододвинул Вадиму второй стул, положил бриллиант на стекло микроскопа и предложил заглянуть в окуляр.

– Вот это площадка. – Кончиком штихеля ювелир обвел верхнюю, самую крупную грань. – Что вы сквозь нее видите?

– Какая-то пылинка, постойте… – Хирург пытался настроить фокус. – Какое-то изображение. Как будто человечек поднял руки.

– Или крылья, – уточнил старик.

– Или крылья, – задохнулся от догадки Вадим. – Ангел! Словно ангел!

Он отпрянул от окуляра, покрываясь горячим потом с головы до ног. Примерно как в тот момент, когда обнаружил бриллиант в желчном пузыре.

– Что все это значит?

– Смотрите. – Ювелир сел напротив и потер ладони. Разговор явно доставлял ему удовольствие. – Если в алмазе, который собираются обработать, есть разнообразные графитовые включения или пылинки, как вы их назвали, то мастер старается огранить камень так, чтобы эти вкрапления не были видны через площадку. Чтобы они находились где-то сбоку и не мешали отражению света. То есть огранщик должен максимально спрятать эту пылинку, понимаете?

– Кажется, да. – Вадим вытирал платком липкие капли со лба.

– Во-от. А здесь складывается ощущение, что камень гранился не ради красоты и блеска, а для того, чтобы максимально подчеркнуть этот изъян.

– Но это же не изъян, это ангел! – обиделся хирург.

– В том-то и дело! Бриллиант огранили, чтобы выделить ангела! Это из ряда вон выходящий случай. Я таких не встречал за всю свою практику. А я, молодой человек, в этой профессии больше, чем полвека! И все мои предки по мужской линии были ювелирами.

– Так это делает камень дороже?

– Как посмотреть. С точки зрения стандартов – нет, это убивает бриллиант. Но если окажется, что это именной камень, сделанный по чьему-то заказу, если он зафиксирован в каких-то книгах и исторических документах – то ему просто нет цены.

В мастерской повисла пауза. Мужчины смотрели друг на друга так, будто были знакомы с рождения. Неожиданная тайна связала крепче многих лет дружбы и совместной работы.

– Меня зовут Адам, – очнулся ювелир.

Хирург на мгновенье представил старика с седым ежиком и выдающимся носом – молодым, темноволосым, бородатым и абсолютно голым. Он вполне себе органично вписывался в серию живописных полотен на тему грехопадения Адама и Евы.

– Я – Вадим.

– Откуда у вас этот бриллиант, Вадим?

– Достался по наследству… долго валялся в шкатулке, – соврал хирург.

– Ну тогда вам стоило бы выяснить историю своей семьи, – посоветовал Адам. – И затем принимать решение: продавать или дальше передавать детям и внукам.

– Я подумаю. – Хирург вдруг осознал, что впервые в жизни совершил кражу, а украденная вещь вряд ли принесет счастье его детям и внукам. Тем более ни тех ни других не было даже в планах.

– Вы можете закрепить его в перстень и носить на пальце. Так острее чувствуется связь поколений, знаю по опыту, – сказал на прощанье старик.

Они пожали друг другу руки, обменялись телефонами и расстались. Как выяснилось позднее, совсем ненадолго.

Глава 6

Встреча выпускников

Переступив мраморно-деревянную границу двух миров, на скрипучей, шаткой лестнице Вадим столкнулся с Марго. Она была разгоряченной, расхристанной, под распахнутым серым пальто и голубой блузкой вздымалась и опускалась грудь: психологша не могла отдышаться.

Хирург преградил ей путь, втягивая носом парфюмерные пары и амбровый запах разогретой кожи.

– Вы ко мне? – Она пыталась на ходу размотать длинный шелковый шарф цвета морской волны. – Простите, у меня сейчас встреча с клиентом, я опаздываю.

– Нет-нет, – Вадим прижался к стене, чтобы пропустить Маргариту, – заскочил к ювелиру.

– Адаму Ивановичу? – Ее голос потеплел. – Замечательный мастер! Таких сейчас не найдешь. Он ведь круглый ювелир, вы в курсе?

– Что значит «круглый»?

– Не просто паяет сломанные цепочки, как большинство вокруг, а может сделать вещицу с нуля! С наброска на бумаге! Большой художник. И человек потрясающий. К нему со всей страны едут.

– Мне он тоже понравился, – признался Вадим, млея от близости Марго.

– Ну, побегу. – Она боком протиснулась между перилами и вжавшимся в стену хирургом.

Тонкой блузкой коснулась его рубашки. Задохнулась, смутилась, опустила глаза. И действительно побежала наверх, цокая каблуками сначала по глухому дереву, потом по звонкой плитке. В такт этому цоканью Вадимино сердце отозвалось барабанной дробь. Он набрал в легкие воздуха и внахлест запахнул куртку, будто пытался удержать Маргошино тепло, колыхание груди, смущение и короткую синкопу дыхания.

«Куриный» домик неожиданно представился ему тайным сундуком, скрывающим редкие сокровища: «круглого» ювелира, желанную красавицу и нечто под вывеской «МИРА ТХОР». Тоже, видимо, штучное и выдающееся.

* * *

Снять кабинет в деревянном сарае со скрипучей лестницей Маргоше предложила именно Мира Тхор. Они увиделись спустя пятнадцать лет после окончания школы на встрече выпускников.

Сергей Петрович не пошел. Он не любил эту ярмарку тщеславия, когда каждый тряс перед чужими носами цыганский платок собственных достижений. Тем более на тот момент он расстался с очередной редакцией, где писал новостные тексты, а его романы только начали бить рекорды в топовых списках.

Мира пообещала, что «сгоняет» на встречу и все ему расскажет. Перед входом в школу, припаркованные вплотную, толпились машины выпускников. Мира с ревом взлетела на сугроб и, нажав кнопку ручного тормоза, заземлила «Тойоту Тундру». На третьем этаже люди прильнули к окну, чтобы посмотреть на хозяина гигантского красного пикапа.

В класс, набитый до отказа, Мира ворвалась с криком «Аааа!» и начала целовать всех без разбора. «А ты где? А ты как?» Вопросы и ответы смешались в единый возбужденно-радостный гул. Бывшие школьники успели измениться. Девчонки попышнели в области таза, мальчишки полысели в районе головы.

Идеальной осталась только Маргарита. Тонкая, фигуристая, дорогая. Не преминули вспомнить ее ручку с корабликом. Посмеялись, поохали. Безымянные пальцы одноклассниц нарочито венчали кольца. Парни свои «обручалки» попрятали в карманы, надеясь на спонтанную интрижку. Они по-прежнему метали недвусмысленные взгляды на Марго. Самые смелые уже что-то шептали ей на ушко. Но фаворитка к мужской половине класса, как и раньше, оставалась равнодушной. Она не сводила взгляд с Миры – раскованной, яркой, хохочущей. В ее поведении была абсолютная свобода. Ни показухи, ни зависти. Толстуха явно не пыталась произвести впечатление, и чужое мнение ей было «до фонаря».

– Похоже, мы с тобой единственные неокольцованные, – улыбнулась Марго Мире, пока остальные поглощали торт с шампанским.

– Ну почему же? – Тхор растопырила обе пятерни ладонями к себе, показав четыре массивных перстня с яркими камнями.

– Ты поняла, о чем я. – Марго постучала по парте безымянным пальцем. – Не замужем?

– Нет. А что с тобой? Вижу, до сих пор мужчины штабелями.

– Да как-то так, – задумалась Маргарита. – Потрясающая сумка. «Шанель ладж»? Сама купила? Или спонсор?

– Спонсор? – Мира захохотала. – Ты считаешь, мужики спонсируют таких, как я? – Она развели руками, демонстрируя ширь и мощь.

– Почему нет? Ты красивая, свободная…

– Свободная, потому что все решаю сама. Только независимость дает свободу.

– А поехали поужинаем вместе? – вдруг предложила Марго. – Как-то все здесь уже начинают напиваться.

Они ушли тихо, по-английски. Из спального района на двух машинах доехали до Охотного ряда и сели в кафешке, стилизованной под средневековье. Мира заказала бараньи ребрышки с жареной картошкой, Маргоша – салатик из шпината.

– Фигуру блюдешь, молодец! – вгрызаясь в мясо, пробубнила Тхор. – Эх, жаль, за рулем выпить нельзя! Вино здесь превосходное, да, Миша?

Вышколенный официант улыбнулся и, наклонившись к ее уху, заговорщически произнес:

– Шеф-повар передает вам свое почтение и дарит фирменный десерт.

– Тащи десерт! – вытирая перстни от жира, воскликнула Мира. – Марго, ты обязана впихнуть эту прелесть в свой тощий живот. Второй такой вкусняшки не найдешь во всей Вселенной.

Маргарита не сопротивлялась. От суфле с шоколадом, орехами и коньяком она будто опьянела, разгорячилась, покраснела, размахивала руками, сбивая чашки и с каждой минутой все больше влюбляясь в Миру.

– Прелесть – это ты, Тхор. Ей-богу! – восторгалась Маргоша. – Как я не раскусила тебя в школе?

Они чокались апельсиновым соком, кричали, взвизгивали, хохотали. Рассказывали друг другу о жизни, сближаясь минута за минутой, обсуждали клиентов – как психолог и гадалка, – сойдясь на том, что всем в итоге нужно одного – чуда. И желательно безо всяких на то усилий. Мира, уже несколько лет заседавшая в «курином» домике, предложила Маргоше снять соседнюю комнату. Хорошее место, две минуты от метро «ВДНХ». Плата по московским меркам – копейки. Психологша согласилась. Она маялась с кабинетом на Китай-городе, все доходы от сеансов отдавая за аренду.

Довольные собой и внезапно завязавшейся дружбой, одноклассницы обнялись и условились встречаться чаще.

– Подожди, чуть не забыла! – воскликнула Мира, припудривая нос. – Миша! – помахала она официанту. – Десерт мне упакуй еще один с собой!

– Еще и дома будешь хомячить? – поддела Марго.

– Нет, это Грекову. Он любит сладенькое. Опять же, нежирное. Съест одну ложечку.

Маргарита, которая в это время уже надевала шубку, медленно опустилась в кресло.

– Ты сказала – Гре-ко-ву? – Глаза ее округлились. – Я не ослышалась?

– Ну да, Серому. Он все с животом мается, ты же помнишь! А что тебя так удивило?

– Вы вместе живете? – Марго начала постепенно снимать шубу.

– Нет, откуда. Но я по-прежнему рядом с ним.

Официант принес красиво упакованную коробку. Мира рассчиталась, приложив карту к терминалу.

– Стоп, стоп! – Психологша поняла вверх ладони. – С этого момента поподробнее, пожалуйста. Ты что, его до сих пор любишь?

– Люблю.

– А он тебя?

– Как и прежде, только как друг.

– То есть ТЫ – офигенная Мира Тхор, которая всего добилась сама, которая носит сумку «Шанель» и ездит на мегакрутом внедорожнике, до сих пор рядом с НИМ – сереньким, невзрачным Сережей Грековым?

– Очень даже взрачным, – обиделась толстуха. – Вообще-то он гений, избранный. Если уж и любить кого-то в этом мире, то только Грекова.

– В каком месте он гений? – изумилась Марго. – Кто его избрал?

Мира подняла указательный палец с огненным маникюром и с придыханием произнесла:

– ТАМ, Марго. Его выбрали ТАМ. И если ты или кто-то еще этого не заметил, это ваши проблемы. Ваши мелкие земные проблемишки.

Маргоша в смятении сжимала салфетку. Ее пальцы мелко дрожали. Перед глазами стоял школьный выпускной вечер. Сережа Греков в черном костюме, белой рубашке – как же ему идет это сочетание! – целует ее за черным же лаковым роялем на сцене актового зала. На шее надулась вена, чувственные пальцы – черт, какие же красивые у него руки! – пытаются справиться с цепочкой мелких пуговок на корсете. Она не помогает. Она наблюдает, как белобрысый мальчик, всего лишь за последний год превратившийся в мужчину, потакает своей страсти. За сценой стоит Мира. Все видит, все чувствует, все понимает, утыкается зареванными глазами в портьеры кулис. Кажется, бархатная ткань потяжелела, набрякла от ее слез и сейчас обрушится, как занавес в финальной сцене любовной драмы.

– Прости, не хотела тебя обидеть. – Марго вытерла уголки глаз мятой салфеткой. – Но это какой-то синдром Адели – одержимость безответной любовью. Только обычно страдальцы – опустившиеся люди, которых ничего не волнует в этом мире, кроме объекта любви. А ты – самодостаточная, успешная женщина…

– Ахах! Вы, психологи, мастаки навешивать диагнозы. – Мира рылась в заветной сумке, выуживая оттуда помаду. – Ты вряд ли меня обидишь, еще и не такие пытались вправить мне мозги. Плевала я на вас. – Она щелчком открыла крошечное двустворчатое зеркальце и обвела губы вишневым бордо.

– Понимаешь, ты полностью окружила его материнской заботой, как маленького мальчика. Ты не видишь в нем мужчину, не даешь ему побыть взрослым самцом. – Марго вспомнила, как отвесила Грекову смачную пощечину после бурного секса на рояле. – Ты не даешь ему возможности увидеть в себе женщину!

– А почему тебя это так волнует? А, Маргарита? Может, потому, что ты и сама частенько думаешь о нем? Может, он лучший из двух сотен мужчин, которые тискали тебя по углам? – Голос Миры взлетел до фортиссимо.

Парочка за соседним столиком изумленно повернула головы в сторону двух красивых женщин.

– Может быть. – Марго сглотнула слюну и опустила глаза.

– Не реви. – Мира сбавила пары и улыбнулась. – Что можете дать ему вы, простые самки? Тупо пожамкать свои упругие сиськи. Повертеть попой перед глазами. Сделать яичницу. – Она чиркнула зажигалкой и закурила. – А он не просто хомо сапиенс. Он Творец, понимаешь? А каждому Творцу Господь посылает человека-спутника. Чтобы тот его оберегал. Потому что Творцы не приспособлены к этому миру и требуют защиты. Вот Греков. Он же даже жрать не может по-человечески. Он же абсолютно беззубый, безответный. Уволили его из последней редакции, начальница-сука его тупо выжила – так он просто забрал документы и ушел. Не плюнул ей в рожу, не доложил о беспределе руководству. Как ангел ушел, не коснувшись крылом всей этой грязи. Кто его защитит? Кто напомнит ему, что он гений и должен творить дальше? Я!

– Ты же прилипла к нему еще в первом классе. Кто тебе, дуре, сообщил тогда, что этот задрот – творец? – Щеки Марго горели.

– Не волнуйся, сообщили, с тобой не посоветовались, – улыбнулась Мира. – Ну все, вечер затянулся, давай по домам. – Она выпустила в лицо собеседницы густую струю дыма.

– Я напишу о тебе диссертацию, – вновь накинула шубу Маргарита.

– Хоть десять. Да! И тебе пора выступать публично. Вижу, ораторством ты поднимешь большие бабки, – обнимая свежеиспеченную подругу, сообщила Мира.

– КАК видишь? – изумилась Марго.

– Жопой об косяк! Тебе этого не постичь.

Выйдя из кафе, Маргоша долго смотрела на ревущую вдоль Охотного ряда Мирину «Тундру».

«Удивительно, каждое мгновение ее жизни наполнено смыслом, – думала Маргарита, заводя свой “Опель”, – ничто не выбьет ее из колеи, ничто не заставит сомневаться. Служить Грекову! Непостижимо!»

При этом Марго чувствовала волнующее жжение за грудиной. Картинки перед глазами затмевали сигналы светофоров. Маленький Греков с перышком в руке. Юный Греков в черно-белом, с расстегнутой рубашкой и пульсирующей веной на шее. Взрослый Греков на экране телевизора получает какую-то премию. Книги Грекова в магазинах. Ни одну не купила. Почему? Гордыня. Нежелание удивиться. Признать, что одноклассник, которого отвергла, над которым посмеялась, достиг большего, чем она сама.

Пролетев на очередной красный свет, Марго уперлась в гибэдэдэшника с жезлом в руке.

– Опять штраф! – с досадой хлопнула ладонью по рулю. – Чертов Греков!

Глава 7

Вася

После встречи с Мирой жизнь Марго резко изменилась. Ее практика в «курином» домике на ВДНХ набрала невиданные обороты. Помимо старых клиентов на психологические сеансы записывались Мирины почитатели, которых та легкой рукой направляла подруге. Среди них были чиновники всех мастей. Многие стали поклонниками красивой Марго, предлагали покровительство. С их помощью она стала собирать залы в модных районах Москвы и выступать перед публикой. Ее фамилией и фотографиями запестрил интернет, афиши висели в крупных торговых центрах и кинотеатрах. Марго обладала эффектной внешностью, образным языком и отличными познаниями в клинической психологии. За пару лет, как и предрекала Мира Тхор, она «подняла большие бабки» и купила квартиру в свежепостроенном доме недалеко от своего «курятника».

Марго знала, что в этом же дворе живет Сергей Греков. Но никогда с ним не пересекалась. Более того, всякий раз, когда Мира предлагала встретиться втроем, находила отмазку.

– Зачем тебе это? – удивлялась Марго. – Ты умная женщина. Зачем сводить любимого человека с бывшей соперницей?

– Ты мне не соперница, – отвечала Мира. – Ты не сможешь дать ему то, что даю я. Максимум – он тебя трах-нет. Ему это полезно: веселее, звонче будет писать. Женой ты ему не станешь, он заядлый одиночка. Любит только свою кошку.

– Удивительная ты баба, – пожимала плечами Марго. – Пишу о тебе диссертацию.

– Ты меня пугаешь этим уже несколько лет, – улыбалась Мира, и на том разговоры о Грекове заканчивались.

Однажды Тхор направила Маргоше свою клиентку. Замужнюю тридцатилетнюю женщину, мечтающую о детях. Карты не показывали ничего вразумительного. Мирина чуйка тоже молчала. Таня, высокая, статная, обеспеченная, ходила к Марго несколько лет, как на работу. Маргарита от нее устала, но отказать не могла: женщина платила по максимальному тарифу.

Таня отличалась гипертрофированной тревожностью. И как все подобные люди, была суеверна, боязлива, сомневалась в своих решениях и поступках, в каждом грядущем событии видела только опасности. Мужа своего – крупного менеджера нефтяной компании – любила, но не могла избавиться от навязчивой мысли, что он ее бросит, оставив без жилья и денег. Сколько бы супруги ни старались, Таня не могла забеременеть, хотя никаких отклонений ни у нее, ни у мужа не находили. ЭКО и другие манипуляции врачей не помогали.

Маргоша пыталась объяснить Тане, что ее бесплодие – психологическое. Что она сама блокирует возможность забеременеть, гоняя свою тревогу по кругу «нет ребенка – а вдруг муж уйдет – ребенок будет брошен – страшно рожать – нет ребенка». И пыталась разными техниками разорвать эту цикличность.

Таня тяжело поддавалась «лечению», к психотерапевту идти не хотела и цеплялась за Маргариту как за последнюю соломинку. Каждый раз, когда она открывала дверь кабинета, у Маргоши начинали ныть зубы – настолько невыносимо было работать с клиенткой.

– Не представляю, как ее отвадить! – делилась подруга с Мирой.

– Отвадишь, когда решишь собственную проблему, – отрезала Тхор.

Мира, как всегда, была права. Танина боль отзывалась в теле Маргариты не просто ветерком – штормом. Марго сама не могла забеременеть последние восемнадцать лет. В юности радовалась, что не «залетала» после романов-однодневок, в молодости начала этому удивляться, а когда перевалило за тридцать – серьезно напряглась. Так же как и Таня, не раз обследовалась, но все было в порядке. На четвертом курсе мединститута ее группа проходила практику в Доме ребенка. Родителям, которые решились на усыновление, полагался бесплатный психолог. Его роль и выполняли студенты Сеченовки[6].

Маргоше только исполнилось двадцать. В нее, как обычно, ходили влюбленными все однокурсники и половина преподавателей. Но, задрав нос, Маргарита принимала ухаживания Тиграна – как ей думалось, предпринимателя, но по факту – криминального авторитета. Тигран был дагестанцем, старше на пятнадцать лет, души не чаял в Марго и звал замуж. На огромном серебристом «Линкольне», который в московских дворах застревал, как крокодил в переноске, он забирал ее из института, а также возил на практику в ближайшее Подмосковье.

В первое же рабочее утро сотрудники Дома ребенка устроили экскурсию. Облаченные в белые халаты, студенты ходили по комнатам, где после завтрака играли дети – обычные брошенные, ненужные дети. Нежеланные, случайные, ошибочные. На белые халаты они не обращали внимания. В их жизни было слишком много белого: холодные стены роддомов, казенные простыни и пододеяльники, стиранные в одной громадной машине трусики и маечки. Белый – как цвет тотального неучастия, равнодушия и высокомерия – поглощал все другие краски, убивал личность, нивелировал желания.

Последней комнаткой, куда привели экскурсантов, оказалась «малышечная». Здесь в кроватках и манежах ползали крохи – от трех месяцев до года. Жались друг к другу, как щенки, ковыряли деревянные прутья, терли первые зубки об общие игрушки.

Маргоша подошла к последней кроватке в дальнем углу. Четверо годовалых малышей бросились к ней, как голодные аквариумные рыбки к кормушке, и потянули вверх ладошки.

– Что с ними? – Марго подавилась комом в горле.

– На ручки хотят, – улыбнулась нянечка и взяла из кроватки темноволосую девочку. – Рук-то не хватает, а они ж еще крошечки, им человеческое тепло нужно.

Одна их крох бойко растолкала других, поднялась на ножки, хватаясь за прутья, и вцепилась в Маргошин халат.

– Это наш Васенька, – засмеялась нянечка. – Он прямо за внимание душу отдаст.

Абсолютно лысый, худенький Васенька растянул рот в улыбке, явив четыре белых зубика – два снизу и два сверху.

Марго подхватила его под мышки и прижала к груди. Невесомый мальчишка обвил ее шею тоненькими ручками и уткнулся теплой нежной головой в плечо. Маргарита зарыдала, заливая слезами голубую распашонку и цветастые ползунки.

– Ну, ну, милая, не плачь, на всех слез-то не хватит. Вон их сколько у нас! – Нянечка ловко меняла памперс девчушке. – Опусти его в кроватку, опусти. Он привыкнет, привыкнет. Куда деваться.

– Не отдам! – Марго целовала шелковую Васину макушку. – Не отдам никому.

– Успокойся, милая, – гладила ее по голове нянечка. – Васе здесь хорошо. Он сыт, в тепле, сухой… что еще надо-то?

– Почему он такой тоненький? – всхлипывала Маргарита. – Почему лысый?

– Так он от спидоносной матери. Вич-инфицированный. Поэтому его никто и не берет.

– Он болеет?

– Пока просто носитель, симптомов нет. Но время покажет.

Нянечка потянула Васю к себе, отцепляя его пальчики от Маргошиного халата.

– Иди, милая, иди. Не дай к себе привыкнуть. Сейчас загудит, до обеда не успокоим.

Вася действительно сделал губки подковой, изогнул бесцветные бровки и, пустив по щекам горячую струю, заревел басом, разрывая сердце Марго с треском, как рвут старый халат на кухонные тряпки.

Два месяца практики она приходила к Васеньке и прижимала к груди. Изучила все его родинки, все складочки на ладошках, посчитала все реснички вокруг голубых глазок. Она решила во что бы то ни стало забрать Васю. Для этого нужно было состоять в браке.

Тиграну сообщила, что выходит за него замуж. Немедленно. Дагестанец опешил. Он целый год не мог угодить капризной девчонке, а тут вдруг «немедленно».

На заднем сиденье «Линкольна» Марго покрывала поцелуями его глаза, лицо и шептала:

– Только с одним условием…

– Я понял, что будет условие, иначе ты бы не пошла за меня, – сжимал ее в огромных ручищах Тигран.

– Мы усыновим Васю.

О Васе она рассказывала ему ежедневно. Подробно описывала каждый проведенный с малышом час.

– Нет, Марго. – Тигран освободился от ее объятий. – Нет. Ты слишком молода и красива, чтобы перечеркнуть свою жизнь чужим больным ребенком. И я не потяну эту ношу.

– Вася не чужой. Он – мой! И не факт, что он будет болеть. Я умоляю тебя! – Марго сложила перед собой ладони. Такой кроткой она еще не была никогда.

– У нас будет свой ребенок. Похожий на тебя и на меня. С понятной генетикой. Со счастливым будущим. – Тигран застегивал рубашку наглухо, с каждой пуговицей становясь все более чужим и закрытым.

– Да, обязательно будет! Они станут дружить с Васей, они будут неразлучны!

– Нет, Марго. Когда-нибудь ты скажешь мне спасибо за то, что я тебя отговорил. Поехали в ресторан, развеемся.

Маргоша вышла из машины, оставив открытой дверь. Мир был бесцветным, белым, как медицинский халат. Миру было наплевать на Васю, зачем-то пришедшему в него без разрешения, без стука. Мир игнорировал Васю, не видел его в упор, не давал шанса. В то время как ей, Маргоше, сулил бесконечный праздник. Изысканные блюда, дорогие шмотки, всесильных мужиков. С одной только поправкой – без Васи.

* * *

Она решила, что выйдет замуж за любого, кто согласится усыновить Васю. Начала флиртовать со всеми ухажерами, сделалась «своей девчонкой» в институте, милой, доступной. Но каждый, кто, размечтавшись, представлял ее своей женой, получал ультиматум: «Женишься на мне и Васе».

Желающих не оказалось. По институту поползли слухи, что Марго охотится за мужчинами, только чтобы усыновить ребенка со СПИДом. И, кажется, этого ребенка родила она сама. Да, она сама больна. Она заразна. Она умирает. И хочет напоследок пристроить мальчика.

Марго оказалась в изоляции. Пальцем у виска крутили даже родители: обалдела, в семье дипломатов больной ребенок! С тех пор она не общалась ни с отцом, ни с матерью. До конца института жила в общаге с подругой на одной кровати. Потом начала зарабатывать – сняла квартиру.

К Васе не ходила. Боялась смотреть ему в глаза, обнадеживать. Решила, как соберет все документы – приедет и разом заберет. Одиночке без собственной жилплощади долго не давали разрешения, отговаривали. Но спустя пару лет все-таки получила согласие органов опеки. В съемной двушке украсила комнату, купила кроватку, игрушки. Приехала в Дом ребенка. Зная все ходы и выходы, сначала рванула в «малышечную». Потом очнулась: Васе уже почти три года – побежала по коридору в зал для «взрослых». По пути наткнулась на знакомую нянечку.

– Пришла, милая! – Она обняла Марго как родную.

– Я к Васе, к Васе. Мне дали наконец принципиальное разрешение на усыновление ребенка! Осталось только оформить Васю! – Марго, запыхавшись, расцеловала нянечку в мягкие щеки.

Та как-то обмякла, опустила руки, отвернула лицо.

– Дык… нет Васи, – глухо сказал она.

– Его забрали, усыновили?

– Вася умер год назад. Продуло, воспаление легких. На фоне ВИЧ-инфекции сгорел моментально.

– Васи… Нет… – повторила Марго со стеклянными глазами.

– Но есть другие детки. Так же тянут ручки, ждут своих маму с папой! – спохватилась нянечка.

– Другие. Детки. Нет. Васи.

Марго без сознания рухнула на пол. Белые халаты. Белые бинты с нашатырем. Люди в белых шапочках. В белых пальто. В белых перчатках. Белый проклятый мир, изгнавший Васю…

* * *

– Не пощажу, – сжала кулаки Марго, – никого не пощажу.

Два года подряд она мучилась дикими мигренями. Каждую ночь видела во сне Васю – лысую головку на тонкой шее, хрупкий беззащитный одуванчик, с которого сдули семена-парашютики. Ладошки, что тянутся вверх: «Я хороший, я любимый, не заболею, не подведу, возьми меня…» Представляла, как он умирал в белой палате, худенький, одинокий, брошенный стебелек. И никто не взял его на ручки, не прижал к груди…

– Или ты рехнешься, или будешь жить дальше, – сказала ей подруга-психолог. Та самая, с которой Марго жила в общаге на последнем курсе.

Именно она – шаг за шагом, сеанс за сеансом – вытащила Маргариту из трясины. Головные боли постепенно утихли. Кроватка и игрушки отправились к соседским малышам. Марго восстановила практику, начала замечать деревья вокруг, реагировать на восторженные взгляды мужчин. И – жестоко мстить им за Васю. Глумиться над чувствами, причинять боль, резать по живому. Получая при этом колоссальное удовольствие.

– Клиника разбитых сердец суки Маргариты, – шутила подруга-психолог, – не надоело?

– Каждый ответит, – холодно улыбалась Марго, – за Васю ответит каждый…

Глава 8

Белыми нитками

Покинув ювелира, Вадим Казаченко вернулся домой и с верхней полки антресоли достал пыльный студенческий микроскоп. Влажной салфеткой протер металлический корпус, мягкой фланелью с любовью отполировал окуляры. Уселся за стол, включил мощную лампу, на предметное стекло водрузил бриллиант. Ручкой тонкой настройки навел на резкость, поймал в фокусе камень, придерживая его пинцетом. Через самую крупную грань – площадку – на него смотрел ангел в просторной галабее, разметавший крылья до самого рундиста[7].

Покрутив винтом, Вадим сделал фигуру крупнее, по мере приближения изумляясь проработанности деталей. Лицо ангела не было условным, оно имело выражение – серьезное, возвышенное. Плотно сомкнутые резные губы, глаза, покрытые ресницами, – мамочки, какие подробности! – крылья со странным сетчатым рисунком. При наклоне бриллианта из стороны в сторону ангел совершал небольшое движение, словно на стереокартинках.

Хирург поймал себя на мысли, что потерял ощущение реальности, забылся, и отвлеки его – не сразу называл бы свой век и свою локацию. Лик ангела магнетически притягивал, погружал в нирвану, отрывал от времени и пространственного расположения. Любоваться им было восхитительно приятно, а от чувства обладания камнем по телу разливалась теплая волна.

«Буду носить его в кольце», – подумал Вадим, хотя никогда в жизни не надевал колец. Никаких: ни простеньких металлических, ни тем более дорогих – с бриллиантом каратного размера.

С драгоценностями у хирурга не было ничего общего. Он относился к тому разряду людей, к которым никогда не шли деньги. Мать растила его одна, отец как-то потерялся в раннем детстве: то ли нарочно пропал без вести, то ли умер – сведений о себе не оставил. Мама рассказывала, будто отец служил моряком, ходил на корабле в северных морях и где-то там сгинул.

Вадик решил, что тоже пойдет в мореходное училище и станет как тот чувак из пионерской песни – «бескозырка белая, в полоску воротник…». Ему нравилось, что «у матросов нет вопросов, у матросов нет проблем, никогда матрос не бросит…»[8] ну и так далее. У Вадика как раз всю жизнь были вопросы и проблемы. На дни рождения друзей он ходил в школьной форме – это была единственная одежда в общем с мамой шкафу. Ботинки покупались раз в несколько лет. Сначала они были на два размера больше и страшно натирали, хлюпая по пяткам. Потом становились на размер меньше – и тоже натирали, сдавливая пальцы. За год-другой обувь настолько изнашивалась, что ободранные места – особенно в области носков – Вадик намеренно пачкал в грязи. Ему было легче смириться с образом неряхи, нежели нищеброда. Мама работала уборщицей в гастрономе, ее платье серого цвета не особо отличалось от тряпок, которыми она мыла полы и стены. Из магазина все время приносила горох в бумажном кульке. Радовалась, что таким образом ее поощряло начальство. Вадик знал все формы существования гороха: от желто-зеленой каши до такого же цвета котлет, лепешек, супа и даже киселя. Его одноклассник – упитанный, лоснящийся Максим, сын директрисы этого же магазина – однажды пожаловался, что ненавидит сардельки, которыми закормила его мама.

– Ну те, которые дают в качестве поощрения, – добавил Максим. – Редкая гадость.

– Мерзкие сардельки, – подтвердил Вадик и подавился слюной.

Казаченко мечтал быстрее окончить школу и пойти во флот. Хотел заработать деньги, снять с мамы серое платье, надеть на нее сиреневый костюм, как у матери Максима, и цигейковую шубу с песцовым воротником. Но после восьмого класса она взмолилась: «Учись, сынок, иди в десятый, поступай в медицинский, стань врачом!» Маме почему-то казалось: если сын станет врачом, она навсегда утрет нос бросившему мужу, с которым бесконечно вела внутренний диалог.

Вадик повиновался. Он неплохо учился, обладал цепкой памятью и, как ни странно, сразу поступил в мединститут, хотя конкурс в тот год достиг семи человек на место. Правда, после второго курса разочаровался и бросил, подав документы в мореходку. Мама ходила чернее тучи. Но сын успешно окончил училище и в конце девяностых был распределен механиком под Магадан. А точнее, в деревню Ванино Охотского района. В море уходили на полгода, добывали рыбу, разгружали ее, не касаясь берега, в большие траулеры и продолжали ловить дальше. Их судно называлось СРТМ «Корфу», в честь жаркого греческого острова. Аббревиатура читалась как «средний рыболовный траулер морозильный».

В экипаже из тридцати человек Вадик был четверым механиком. Его именовали «королем говна и пара». Казаченко курировал сливную и паровую системы, чистил канализацию, следил за водоснабжением и топил совмещенную из двух кубриков баню, в которой командный состав и матросня мылись раз в неделю. Единственным развлечением бесконечными ледяными вечерами в море являлось кино. На старом кассетнике до одури крутили одни и те же боевики. Шварценеггер, Сталлоне, Брюс Ли и Джеки Чан были такой же неотъемлемой частью скуки, как лосось, минтай, селедка и навага. Периодически в море встречались другие рыболовные суда, и экипажи принимали решение пришвартовать борта, чтобы вместе выпить, закусить и обменяться видеокассетами. Тот траулер назывался «Багряный». Мировые мужики – их старший механик Петрович захватил с собой канистру спирта, который выдавали для протирки навигационных приборов, команда перелезла на «Корфу» с пакетом кассет и радостным улюлюканьем. К ночи лыка не вязал никто. Начавшийся шторм толчками качал пьяных мужиков, размазанных по койкам в каютах.

Вадик, икая, доел столовой ложкой красную икру из пластикового лотка и, шатаясь, вышел на палубу. Сложил руки лодочкой, с пятого раза зажег спичку и затянулся «Беломорканалом». Два сцепленных траулера в такт волне бились друг об друга то носами, то кормами.

Декабрьская ночь была беззвездной, тяжелой, свинцовой. Тугая волна нещадно хлестала уставшее железо. Вадик поглазел вокруг – этот пейзаж не менялся месяцами, – бросил в воду еще горящий бычок и уставился вниз, развлекаясь траекторией полета. Бычок странно приземлился на какую-то поверхность и продолжал светиться. «Король говна и пара» потер глаза и попытался всмотреться в темноту. Между двумя носами траулеров явно что-то плавало. Вадим сходил за фонариком и свесился с палубы. Желтый луч высветил бушлат и седую голову. Вокруг фигуры виднелось мутное пятно.

– Епт! Петрович! – охнул Вадим. – Петрооович!

Старший механик «Багряного» лежал на воде вниз лицом, его бушлат, набрякший от жидкости, терял воздух и начинал стремительно тонуть.

Вадим скинул куртку и щучкой прыгнул в воду. Подплыл к Петровичу, развернул его лицом вверх и оторопел, увидев, что тот храпит, смердя перегаром. Подтянув за овчинный ворот, попытался подтолкнуть к борту тяжеленный бушлат с механиком внутри. Действие оказалось бессмысленным, сходившиеся от шторма носы кораблей чуть не раздавили обоих всмятку.

Дождавшись очередной волны, когда сближение перекатилось к корме, Вадик подцепил-таки утопающего за шкирку одной рукой, а другой ухватился за швартовый кранец, висящий на «Корфу». Неподъемный Петрович храпел, не оказывая ни сопротивления, ни помощи.

Вадим понял: это конец. Если не отпустить «груз», то оба механика либо пойдут ко дну, либо будут раздавлены при следующем ударе носами.

К счастью, у кого-то из экипажа началась рвота. С палубы свесился матрос в порыве избавиться от выпитого, но, увидев двух мужиков в море, мгновенно передумал и заорал:

– Человек за бортоооом!

На помощь прибежали обе команды, протрезвев по ходу движения, и спустили на тросе пожарный багор. Вадим подцепил крюком бушлат Петровича.

– Ви-ра! Ви-ра![9] – скандировали матросы.

Тушу, похожую на раздутого кита, с трудом вытянули на палубу, пару раз с глухим звуком ударив головой о железную обшивку. Сам спасатель, окоченевший в ледяной воде, вцепившись в трос и водрузив ноги на крюк, вскарабкался наверх.

Мужики трясли Петровича, пытаясь привести в чувство. Он храпел, не реагируя на пощечины и хлопки.

– Чет бушлат красный, – заметил один матросов.

Капитан «Багряного» негнущимися от мороза пальцами расстегнул на Петровиче бушлат. Тельняшка в районе живота была пропитана кровью.

– Бля, пузо вспорол, пока падал. Или пока тащили. – Капитан чесал затылок в оцепенении. – Вадик! – обратился он к четвертому механику, которого срочно переодевали в сухую одежду. – Ну ты ж у нас хирург, зашей Петровича!

– Д-д-дык, – стучал зубами Казаченко, – к-какой я х-хирург-г. Я д-два к-курса от-тучил-лся.

– Выполнять приказ!

Старшего механика притащили в кубрик, уложили на койку и раздели догола. От пупка к паху тянулась рваная рана. Матрос принес обычную иглу и прочную белую нитку. Капитан вдел нить, завязан на ней узел и вместе с иглой утопил в стакане со спиртом.

– Давай, Вадян, вперед, пока он не истек кровью, – хлопнул его по плечу капитан.

– Д-д-дык, сепсис, поди, пошел, вон кишки виднеются, – трясся от холода и страха Вадим.

– А у нас антибиотики есть, – возразил капитан. – Ты шей, а дальше мы его поднимем!

– Да не дрищи, – подбодрил матрос. – У меня мама в деревне кролика зашила. Ему случайно живот вспороли, когда траву косили. Так он у нас потом всю жизнь жил, со мной на кровати спал!

* * *

Каждый раз, спустя годы заходя в стерильную операционную, Вадим вспоминал этот случай. В шторм, в болтанку, на сером несвежем белье, в воняющем рыбой кубрике он обычными нитками и прямой иглой зашивал брюшную стенку человека.

Петрович мерно храпел, будто на нем штопали не кожу, а рубашку. Проснулся только утром, заревел, заныл, лапая ладонями живот и требуя опохмелиться. Ему снова влили в рот разбавленного спирта и тут же впихнули пару таблеток ампициллина из местной аптечки.

– Уроды! – спохватился Вадим. – Антибиотик с алкоголем нельзя!

– Угомонись, хирург. Петровичу все можно.

Старший механик «Багряного» поправился за неделю. Как кролик у кореша-матроса. Нитки из живота ему удалили собратья по траулеру, следуя заранее написанной Вадимом инструкции.

Встретились спустя пару месяцев в море, пришвартовав друг к другу суда. Петрович обнял спасителя и подарил ему лично канистру спирта. Которую, впрочем, оба экипажа развели и выжрали в тот же вечер.

«Король говна и пара» стал национальным героем. Слава о его подвиге переходила с корабля на корабль, и обращались к нему теперь не иначе как «хирург».

Сама история настолько впечатлила Вадима, что он уволился из рыболовецкой компании, восстановился в медицинском и, окончив, устроился в городскую больницу хирургом-эндоскопистом. О своем морском прошлом рассказывал редко. Но по тому, как после его операций стремительно шли на поправку пациенты, догадывался, что обладает нечто большим, чем просто блестящие познания и богатая практика.

Мысль об уникальном даре грела душу, но абсолютно не грела кошелек. Денег у Казаченко по-прежнему не было. В отличие от коллег, которые умудрялись брать конверты у больных до и после операций, ему никто ничего не приносил. То ли всем своим видом он показывал, что «у матросов нет вопросов, у матросов нет проблем», то ли выздоровевшие после операций благодарили исключительно Бога, но, так или иначе, Вадим сидел на одной зарплате. Скромной, ненавязчивой, местами даже декоративной.

Глава 9

Исцеление

После операции Сергей Петрович стремительно пошел на поправку. Полежав неделю-другую, он окреп, начал выходить на привычные ежедневные прогулки и возобновил тренировки в бассейне. Четыре маленьких шрама на животе затянулись, как царапины. Греков почувствовал небывалый прилив сил и даже начал есть гораздо большие порции, чем раньше. В противовес привычному состоянию ни до, ни после еды у него не болел живот, не мутило и не тошнило. Ощущение казалось довольно необычным.

Вся жизнь Сережи была подстроена под приемы пищи. Всю жизнь он балансировал между двумя точками на натянутом канате: «поесть, чтобы не упасть в голодный обморок» и «не съесть лишнего, чтобы не стало плохо». Между первой и второй точкой находился максимум кусочек хлеба или лишняя ложка творога.

Греков даже мечтал, чтобы его желудок заполнялся, как у машины, каким-то произвольным горючим в строго необходимом объеме. Только бы не чувствовать: А – голода, Б – тошноты и боли.

Бытие определяло сознание. Сережа не ел на днях рождения, не выпивал с друзьями, не сидел в кафе с подругами и любовницами, не ходил в походы, не ездил в командировки. На фуршетах и презентациях, устроенных в честь выхода его же книг, двигался между столами со стаканом воды без газа, с трудом поддерживая диалоги пьяненьких коллег по перу и флирт тронутых шампанским женщин.

Сергея Петровича считали занудой, преснятиной, норным зверем, человеком в футляре, серой мышью. Хотя и признавали, что произведения его пронизаны небывалой чувственностью и тонким описанием деталей. Особенно хорошо в романах Грекова удавалась еда. Вкусовые сосочки читателей начинали вибрировать, а краны слюнных желез давали течь, когда герои Сергея Петровича встречались в ресторанах или сами готовили на кухне. Блюда были настолько изысканными и сложносочиненными, что казалось, будто автор – гурман, каких мало.

Причем фантазии на пищевую тему преследовали Грекова с детства. В садике его сажали перед толпой малышей накануне обеда и просили рассказать сказку. Каждый день Сережа преподносил новую историю. Воспитатели думали, что у мальчика хорошая память и он держит в голове большой объем информации. Но мальчик сочинял на ходу, виртуозно соединяя древний фольклор с событиями пятиминутной давности. Персонажами его сказок становились лисички, зайчики, волки одновременно с кондукторами трамваев, машинистами метро и таксистами, в зависимости от того, на чем мама успевала привезти Сережу в сад. Сюжет неизменно включал завязку, кульминацию и развязку, в которой, как в индийском кино, все пели, плясали и ели за общим столом.

Ни разу за пять детсадовских лет Сережа не повторил состав поглощаемых героями блюд. У малышни мокли слюнявчики, и за обедом его группа со зверским аппетитом съедала все до крошки. Если же Сергуня болел и отсиживался дома, половину резиновой каши и клейкого супа нянечкам приходилось выливать в мусорный бак.

На уроке литературы в школе, когда учительница просила зачитать полюбившиеся строки из «Евгения Онегина», девочки декламировали письмо Татьяны к главному герою, мальчики – наоборот: письмо Онегина к Татьяне.

Эти строки в обязательном порядке каждый должен был выучить наизусть. И лишь Греков, выйдя к доске, облизнувшись и вытянув руку вперед, как Ленин в бронзе, чувственно зачитал:

«Вошел: и пробка в потолок,

Вина кометы брызнул ток,

Пред ним roast-beef окровавленный,

И трюфли, роскошь юных лет,

Французской кухни лучший цвет,

И Страсбурга пирог нетленный

Меж сыром лимбургским живым

И ананасом золотым…»[10]

В это время в портфеле у Миры ждали ежедневные куриные котлеты и рис вкуса бумаги – без соли, на воде. Ни вина, ни ростбифа, ни трюфелей, ни сыра, ни тем более ананаса Сережин желудок не воспринимал. Спиртное он попробовал однажды, не выдержал на вечеринке в честь возвращения из армии школьного товарища. Кто-то поднес ему бокал шампанского, и друзья начали скандировать:

– Пей до дна! Пей до дна!

Серый выпил залпом. Нутро будто обожгла кипящая лава, глаза вылезли от боли, тело сложилось пополам, колени свело судорогой. Все, что он помнил с того вечера, – сирена скорой помощи, долгие дни в отделении гастроэнтерологии, бесконечные капельницы, килограммы таблеток, жесточайшая диета на годы. Жесточайшая – значит без котлет. Только несоленый рис на воде. Утром, в обед и вечером. Зимой, весной и летом.

– Мама, – плакал он, – ну это же всего лишь шампанское! Не стиральный порошок, не соляная кислота, не расплавленный свинец!

Греков исхудал до состояния скелета и в какой-то момент поймал себя на мысли, что ненавидит все человечество. Люди – любые: умные и дебилы, красивые и уроды, здоровые и больные, верующие и атеисты, честные и мошенники, счастливчики и суицидники, палачи и жертвы – имели право на еду. Люди ели, не задумываясь о расплате, не осознавая чуда. Люди рассуждали о вкусах, о тонкостях приготовления блюд. Люди поглощали пищу не только чтобы утолить голод, но просто ради наслаждения. Люди сопровождали праздники, встречи, задушевные беседы лакомствами и спиртным. Заедали радость и горе, запивали взлеты и падения.

Греков был всего этого лишен. Частенько, уже окончив институт, он вставал недалеко от киоска с дешевыми чебуреками и наблюдал, как здоровый армянин волосатыми руками выдает студентам, школярам и ханыгам их заказ. Особенно ему нравились бомжи, которые тут же, шурша промасленой бумагой, впивались в чебурек и смачно жевали его стертыми челюстями. Серое мясо с вкраплениями шерсти, жил и костей хрустело на зубах, лоснящееся ржавое тесто с кратерами лопнувших пузырей истекало жиром. Попрошайки запивали это великолепие «Спрайтом», вытирая грязным рукавом подбородок. Жидкость из зеленой бутылочки шипела и пропадала в бездонном натренированном желудке.

Однажды армянин, оглаживая замызганный фартук, высунулся в окошко киоска и окрикнул:

– Парэнь! Иды суда!

Греков подошел, ожидая от хозяина какой-нибудь гадости.

– На, поэшь, брат, – армянин протянул ему горячий чебурек, – не могу видэт твои голодные глаза. Давно тыбя приметил.

– Н-не, спасибо! – оторопел Сережа. – Мне нельзя. Проблема с пищеварением.

– Да не боис. Мясо не мышиное, не собачье, не отравышься! Я сам ем.

– Нельзя, друг. Ничего нельзя…

Сережа повернулся и, покрываясь пятнами от стыда, зашагал прочь. Он решил: если будет прощаться с жизнью, напоследок купит чебурек со «Спрайтом».

Но с годами тяга к суициду прошла. Сергей Петрович переносил голодные переживания в творчество, и сублимация давала свои плоды. Греков стал востребован, популярен и хорошо продаваем. А учитывая расхожую идею о том, что художник должен страдать, он принял собственные страдания и приспособился жить с ними.

Первым послеоперационным откровением для Грекова стала чашечка кофе. Сергей Петрович обожал кофейный запах и как-то утром решил приобрести несколько сортов зерен. Он иногда покупал продукты, чтобы вдохновиться тем или иным запахом и передать его в романе. Апельсины, яблоки, шоколад, копченая рыба, сдобные булочки были «вынюханы» им без остатка и нетронутыми отправлялись Мире.

Собираясь на операцию, Греков остановился на сцене встречи Азраила с арабским продавцом кофе. Тема Ангела Смерти в авраамических религиях[11] давно не давала ему покоя.

– Опять играешь с жизнью и смертью? – улыбнулась Мира, когда он рассказал ей о задумке романа.

– Но ведь только конечность придает жизни смысл, – ответил Сергей Петрович. – Обостряет чувства, отделяет эту секунду от следующей, приумножает ценность привычного, очевидного… Кому, как не тебе, об этом знать… Да и потом, смотри, как интересно описываются действия Азраила в Талмуде[12]. Он спускается на Землю с кинжалом в руке и роняет с этого клинка в рот умирающему каплю собственной желчи. Поэтично, правда?

– Ну да, примерно так он и делает, – пробурчала Мира, будто сама была свидетелем описанной сцены.

Итак, кофе. Сергей Петрович отправился в Чайный дом на Мясницкой. Оделся легко, попал под снег с дождем, промочил ноги. Тем приятнее было оказаться внутри желто-голубой шкатулки в псевдокитайском стиле, увенчанной башенкой с многоярусными крышами. Густой коричневый аромат ворвался в ноздри и мгновенно затуманил мозг, осаждаясь каплями на извилинах.

Потоптавшись возле стеклянных ниш, заполненных зернами, Греков понял, что не сможет сделать выбор. Краснощекий продавец в белом костюме предложил свои услуги:

– Какой кофе предпочитаете?

– Эээ, я не пью кофе. Просто положите мне четыре абсолютно разных вида. В подарок.

– Эфиопский с черным шоколадом и грейпфрутом, бразильский с нотами арахиса и порошком какао, китайский со вкусом желтого яблока и кенийский с черной смородиной. Пойдет? – спросил краснощекий.

– Вполне!

Пока парень насыпал блестящие и матовые зерна в бумажные пакеты, Греков глазел на уходящие до горизонта жестяные коробки с чаем и изучал зверорыб, рыбоптиц, птицедраконов и других креветок в голубых квадратах потолка.

– И вам еще подарок, – отвлек его продавец, – баночка растворимого кофе. Очень приличного, между прочим. Со сливками вообще кайф.

Сергей Петрович представил, как парень прихлебывает кофе со сливками, чмокает и еще большее краснеет щеками. В животе заворочалась назойливая тоска. Впрочем, как обычно при виде чего-то вкусного. Но, вернувшись домой, Греков совершил невообразимое – положил в чашечку пол чайной ложки растворимого подарка, насыпал сахар, залил кипятком, добавил купленных по дороге сливок, сделал глоток и подошел к унитазу, готовый к последствиям.

Невообразима нега и умиротворение разлились по всему телу. Тоска в животе икнула и свернулась в клубок на сливочном коврике.

– Не может быть, – пробурчал писатель, взглянув на Жюли.

Кошка тревожно смотрела на него круглыми голубыми глазами с продольным зрачком.

– Ты готова это объяснить? – вновь обратился он к Жу.

Она бумкнулась головой о его брюки, оставляя на икрах пучок белой шерсти.

Греков подождал пять минут и вновь сделал глоток. Жюли опустилась на живот, вытянув вперед лапы, отвела уши назад и превратилась в сфинкса.

Постояв в задумчивости рядом с унитазом, писатель вернулся на кухню, залпом выпил остывший кофе, лег на диван и ткнул на экране смартфона в контакт МИРАТХОР.

Пока шли гудки, Жюли водрузилась на хозяина и с громким урчанием начала топтать его живот передними лапами.

– Серый? – отозвался хриплый голос.

– Мира, я выпил чашку кофе, – напряженно произнес Греков.

– С ума сошел? Суицидные мысли? Скорую вызвал? – заметалась подруга.

– Мне хорошо, Мира. Мне не больно.

– Ты шутишь? Ты вскрыл вены? Я щас буду!

– Мир, мне правда не больно, угомонись, – блаженно улыбаясь в потолок, промурчал Сергей Петрович. – Это такое счастье – выпить чашку кофе! Ты даже не представляешь…

* * *

Счастье – худенькое, несмелое – стремительно обрастало шерстью, набирало вес и превращалось из детеныша в дикого зверя.

Сергей Петрович наглел день ото дня. Он стал покупать себе кофе в бумажных стаканах в многочисленных забегаловках и, прихлебывая из продольного отверстия крышки, гулял по Москве.

Сочетание промозглой зимы снаружи и абсолютного умиротворения внутри было восхитительным.

Шагая по Неглинной мимо бывших доходных домов, Греков глазел на дорогие витрины, иногда заходил в бутики, цокал языком, улыбался консультантам, ничего не покупал и выглядел совершенно блаженным. Огромного стакана латте хватало на то, чтобы дойти от Кузнецкого моста до Трубной площади, пересечь Цветной бульвар и посидеть, прислонившись к спинке мерзлой лавочки на углу с Садовым кольцом. Далее он затаривался новой порцией – уже моккачино с шоколадом – и шел вдоль автомобильно-ревущего Садового до Сухаревской площади. Доезжая по прямой ветке метро до ВДНХ, он громко хрюкал остатками жидкости на дне, высасывая все до последней капли.

С наступлением весны Сергей Петрович проделывал тот же маршрут с мороженым в руке. Это было вершиной наслаждения.

Пломбир пробовал лишь однажды в детстве. Мама отпустила его руку, заболтавшись с соседкой. Сережа увидел под деревом выброшенный стаканчик с остатками белой растаявшей гущи. Плоской деревянной палочкой, которая валялась тут же, он жадно выскреб содержимое и, задыхаясь от совершенного преступления, отправил в рот.

Мама очнулась, когда Сергуня обсасывал чужую палочку. Она хлопнула себя ладонями по бокам и заплакала:

– Ну что же ты как собачка! Тебе нельзя мороженое! Оно же жир-но-е…

В подтверждении ее слов Сережу вырвало. Но сказочный вкус остался в памяти как нечто божественное и недосягаемое. Теперь же он гордо покупал черничный пломбир в открытых лотках на бульварах. Сиреневый снег с кусочками ягод таял в вафельных стаканчиках и тек по пальцам. Греков вгрызался в сливочную плоть, оставляя следы зубов на шарике, и пьянел от удовольствия.

– Как можно быть несчастным, если в мире есть мороженое? – звонил он на ходу Мире. – Это же так бомбически вкусно! Это же оргазм! Эйфория! Никакой секс рядом не стоял!

Те же слова позже Греков говорил по поводу жареного мяса, пельменей, копченого сала, кукурузных палочек, шоколадных конфет, яблок, чернослива, бананов, сгущенки – всего того, что раньше нельзя было даже положить на язык.

Мира смеялась. Сорокалетний Сережа открывал для себя мир со щенячьим восторгом, радуясь каждому дню и предвкушая все новые ощущения.

Апогеем чудесного выздоровления стала встреча с волосатым армянином на автобусной остановке. Тем самым, который двадцать лет назад пытался спасти его от голодного обморока. Потяжелевший, но такой же колоритный мужик сообщил, что открыл большую чебуречную на Рижском вокзале.

Греков следующим же днем приехал на точку, купил ржавый чебуречище и зеленую бутылку очаковского «Стрита», заместившего «Спрайт». Встав за столик вместе с понурыми узбеками, он, словно тигр, порвал зубами тесто с проплешинами серого мяса и, урча от счастья, большими глотками утопил в себе ядовитую газировку.

Глава 10

Расплата

Пребывая в пищевой эйфории, Греков пропустил тот момент, когда ему расхотелось писать. Первый звоночек прозвенел в «кофейный период» его затяжного экстаза. Как-то, проснувшись, потягиваясь в постели и целуя спящую на шее Жу, он подумал, что сейчас каак позавтракает, каак нальет себе кофе, каак сядет за компьютер и каак начнет творить с горящими пальцами!

От предвкушения сладко урчал живот, сливаясь со звуком счастливого моторчика Жюли. Но, поставив перед собой старинную золотую чашечку, исходящую густым ароматом, Сергей Петрович уставился в монитор и долго не мог понять, что делать дальше.

Он прочитал последнюю главу, подошел к диалогу Азраила с продавцом кофе, решил его продолжить, добавил несколько реплик и понял, что по сравнению с началом беседы о тленности бытия новые вставки выглядят чужеродно. Попытался абстрагироваться и описать арабскую кофейную лавку с многообразием тарелок на полках, бронзовых чайничков и керамических кувшинов, напольных подушек из верблюжьей кожи и сладостей в хрупких вазах. Но предложения ломались, эпитеты были банальными, текст – напыщенно-топорным, будто он писал не художественное произведение, а хвалебный отчет директору войлочной фабрики.

Жюли, застывшая рядом на столе, обмакнув хвост в кофе, терпеливо ждала инсайта. Греков клавишей «бэкспейса» раздраженно удалил текст. Встал, размялся, подтянулся на турнике, сходил на кухню за кофейными зернами, которые еще тогда прикупил на Мясницой, и вернулся за компьютер. Разложил кофе по кучкам и принялся вдыхать. Шоколадно-цитрусовые оттенки наводили на мысли об обеде, о прогулке, о том, что неплохо бы сходить с Мирой в театр и отведать в буфете безе, что Жюли нужно заказать две упаковки паучей с говядиной, а для Квакилы запастись куском жирного мяса и мелко его порубить…

Потыкав в клавиатуру, Сергей Петрович выдавил из себя пару посредственных абзацев, не передающих ни атмосферы восточной лавки, ни сути разговора героев, хлопнул ладонью по столу и уставился на Жу.

– Что происходит, дорогая?

Недовольным хвостом кошка отбивала мерные удары, уши ее были заложены назад, взгляд высокомерен, поза презрительна.

«Ничего не попутал? Это тебе нужно объясниться!» – говорила она всем своим видом.

Греков почесал затылок, выключил монитор, достал из кухонного шкафа малиновый зефир и, набив рот, замычал от удовольствия. Нежная сладость обволокла язык, и писатель мгновенно забыл о неудаче, показавшейся ему случайной.

Вечером рассказал об этом Мире.

– Ерунда ведь, правда? – заискивающе спросил он подругу. – Просто я отхожу от операции, да?

– Да как сказать, – хмыкнула Мира.

Ее недвусмысленная фраза и долгий изучающий взгляд вновь заставил Грекова покрыться мурашками.

День за днем, месяц за месяцем он пытался выжать из себя продолжение романа, но мысли упорно сбивались в сторону, сюжет не складывался и времяпровождение за компьютером, которое ранее приносило глубокое удовлетворение, начало утомлять и раздражать. Кошка вообще перестала садиться за писательский стол, и Грекову казалось, что, даже беседуя на балконе с Квакилой, они обсуждают его, Сережину, бездарность и неудачливость. Ворона, прежде восхищенная и подобострастная, стала насмешливой и оценивающей.

Греков попытался списать эти перемены на свою мнительность, но из издательства каждую неделю начала звонить редактор Валя и уточнять, когда автор завершит обещанную книгу. Согласно контракту, каждые девять месяцев Сергей Петрович должен был выдавать новое произведение. И Греков ни разу не нарушал обязательств. Ровно сорок недель – от задумки и до финальной фразы – он вынашивал роман и точно в срок являл его миру, как мать рождает на свет здоровое, счастливое дитя.

Греков понимал, что несоблюдение условий ведет за собой невыплату гонорара. Его счет в банке стремительно таял, тем более что основной статьей расходов стали продукты-деликатесы и походы по ресторанам.

Сергей Петрович оброс приятелями, откуда-то нарисовались школьные и институтские друзья, которые с удовольствием разделяли его трапезы. Греков потихоньку начал пробовать пиво, вино, коньяк, текилу и обнаружил, что мир не так суров, как казался раньше, а собеседники, даже самые недалекие, сквозь алкогольную завесу выглядят вполне себе содержательными. И главное – находясь подшофе, он стал смеяться. Тупые высказывания, пустые фразы, примитивные шутки находили отзыв в душе и поднимали тонус.

Когда он передавал их Мире, та мрачнела и трогала его лоб тыльной стороной ладони.

– Ты глупеешь на глазах, – говорила она, – я тебя не узнаю. Какое-то старческое слабоумие.

– Да брось, Мира, – отвечал Греков с нарочитой веселостью. – Просто наконец я почувствовал вкус к жизни!

– Ты становишься одним из многих, – мрачнела подруга и раскладывала колоду. – Раньше ты всегда выходил рыцарем мечей – в твоем контексте это означало «гениальный писатель». Сейчас же карты не показывают тебя вообще.

– Что это значит?

– Тебя нет, понимаешь? Ты исчез. Вселенная тебя не видит. Может, ты все-таки попробуешь писать?

– Пробую каждый день. Не пишеццо.

– Прекращай бухать. Мне страшно. – Мира была предельно серьезна.

– Ты не представляешь, как страшно мне. Я пью, только чтобы отвлечься от этого страха. Жу меня больше не уважает. Я умру в забвении?

– В детстве я видела во сне твои похороны. Там было много народа…

– А кто оплачивал похороны? – оживился Греков. – Издательство?

– Во сне мне не представили квитанции, – съязвила Мира.

– Жаль, не хочу, чтобы опять все легло на твои плечи, – попытался пошутить Сергей Петрович, осознавая острую необходимость залить отчаянье в первой попавшейся компании.

Глава 11

Ангельский сад

Азраил сам не понял, как привязался к этому ребенку. Он нередко обходил свои владения и умиротворенно наблюдал за возней людей в исполинских шатрах. Шатры были разбросаны по всему саду, утопали в зелени и цветах, отражались в бездонных озерах с хрустальной водой и куполами упирались в плотный белесый туман. Их полотнища колыхались на ветру всякий раз, когда Ангел проходил мимо, люди закрывали головы руками и боялись поднять глаза.

Особенно пугливы были убийцы, насильники и живодеры. Они обитали поодаль, в прозрачной палатке. Ее стены не просто не имели оттенка, они концентрировали солнечный свет и выжигали глаза злодеев даже сквозь опущенные веки и поднесенные к лицам ладони. В отличие от основной части сада, туман здесь был рассеянным и диск солнца касался верхней точки купола. В месте соприкосновения непрерывно полыхало пламя, обдавая жаром всех невольно заточенных.

Проходя мимо, Азраил распахивал полы шатра, и грешники падали ниц. Ни адское пламя, ни слепящий свет не шли ни в какое сравнение с чудовищным обликом Ангела Смерти. Крылья его, изнутри покрытые выпученными глазами и разверстыми кровавыми ртами, смердели, руки были когтисты, ноги чешуйчаты и склизки. Миллионы языков вырывались из шипящих пастей, обвивали шеи невольников, душили, ломали шеи, сворачивали головы.

С грешников начинался его обход. Насладившись страданиями, Азраил шел дальше, мимо невинно убиенных, мимо павших на войне, мимо погибших от любви, мимо предателей, мимо клеветников, мимо праведников, мимо героев.

Шатров было несколько десятков, и обитатели каждого видели Ангела по-своему. Одни тряслись от кромешного страха, другие задыхались от восторга, пытаясь прикоснуться к прекраснейшему из чудес. При том, что сам Азраил не менял облика, оставаясь первозданным уже которое тысячелетие. В самой комфортной части сада, где капельки тумана загораживали палящее солнце, где листва была сочнее, а цветы ароматнее, находился последний шатер. Азраил про себя называл его «малышечной». Сюда он помещал младенцев и детей двух-трех лет от роду. Долгожданных и нежеланных, любимых и брошенных, погибших от болезней, катастроф или убитых родителями. Короче, всех.

Ангел не успевал их сортировать, поэтому в шатре копошились несмышленыши разных мастей и судеб. При виде Азраила они распахивали глаза и смеялись. Колокольчиковый смех лился над садом, поверх деревьев, поверх благоухающих цветников, поверх водоемов, поверх других шатров и каплями оседал на лепестках и листьях. Нетерпеливые птицы втягивали росу клювами, полоскали горло и пели звонче обычного. Их голоса лечили раны, притупляли страдания, лелеяли надежду вновь вернуться в мир живых. Азраил любил этот смех и это пение. Поэтому часто заходил в «малышечную» и садился посреди ее обитателей. В этот раз, впрочем, как и всегда, ребятня гулила, улыбалась беззубыми розовыми деснами и выражала одобрение. И лишь недавно появившийся пацан, чуть постарше, худенький и лысый, с белыми бровками и круглым носиком, подполз к ноге Азраила и, заглядывая в глаза, протянул ручки. Мордашка его лучилась, во рту весело торчали новые зубки.

Ангел улыбнулся и погладил малыша по голове.

– Ты кто?

– Вася, – ответил пацан, цепляясь за ногу Азраила. – Возьми меня на ручки!

Не дожидаясь ответа, Вася вскарабкался на колени и, хватаясь за перья на сложенных крыльях, дотянулся до подбородка Ангела. Маленькими руками обвил могучую шею и положил лысую голову на плечо.

– Какой ты… теплый… – Азраил неожиданно задохнулся от прилива нежности. Раньше с ним подобного не случалось.

Вася засмеялся и принялся зацеловывать мягкими губами щеки и нос исполина.

– Не бросай меня, возьми с собой, – взмолился малыш.

– Не выдумывай, – отстранил его Азраил, – у меня куча дел. Каждую земную секунду в мире умирает четыре человека. Каждого из них я должен встретить и проводить в свой сад. Если бы Господь не замедлил время в моем царстве в десятки раз, я бы не успевал даже оглянуться.

– Возьми, я не стану докучать, просто буду сидеть на твоем крыле и помогать, если потребуется!

– Тысячи и тысячи лет я работаю один. У меня никогда не было помощников, – возразил Ангел.

– Ну дядя! – взмолился малыш.

– Я не дядя, – оторопел Азраил.

– Ну тетя! – поправился Вася.

– Я не тетя! – вскипел Ангел.

– А кто ты? Как называла тебя мама? – не унимался ребенок.

– У меня не было мамы!

– Вот видишь! Мы с тобой похожи, – настаивал Вася. – У меня тоже не было мамы.

– У тебя была плоть. А у меня – нет. Я – дух! Я – Ангел Смерти! Я – Азраил!

– Ладно, Ази, не кипятись, – вздохнул Вася. – Даже если ты дух, усынови меня!

Азраил оторвал руки малыша от своей шеи и опустил его на циновки. Выдул пар из ноздрей, задрожал перьями, вышел из палатки и направился по тропинке вглубь сада.

– Я буду ждать тебя, Ази! – долетел до него Васин голос.

«Настырное дитя, – бурчал Азраил под нос. – Лысая башка, дай пирожка. Так, что ли, у них говорят…»

Но с каждым разом, посещая «малышечную», Ангел все больше привязывался к Васе. Его нежные ручки, его поцелуи, его покладистость, терпеливость, необидчивость, любознательность подкупали и веселили Духа. Малыш прорастал в самое сердце, заполнял кровеносные сосуды и плыл по ним, удваиваясь на развилках, утраиваясь на поворотах, разветвляясь по капиллярам и растворяясь в каждой клетке Азраила. При всяком Васином «скажи, Ази» Ангел млел, таял, терял волю и готов был поведать ребенку то, о чем никогда не рассказывал смертным.

– Скажи, Ази, а как ты узнаешь, что нужно лететь на Землю и забирать умирающую душу? – спросил Вася при очередном визите Ангела в «малышечную».

– Пойдем! – неожиданно предложил Азраил. – Я кое-что тебе покажу.

Он подхватил ребенка, посадил себе на плечо и покинул шатер. Впервые оказавшись за пределами брезентовых стен, Вася завизжал, заколотил пятками по ключице Ангела и в восторженном порыве вырвал из его крыла неоновое перо.

– Вот дурачок, – улыбнулся Азраил. – Как мало тебе надо для счастья.

Рядом на плечо Духу присела крошечная птичка и вытаращила глаза на маленького избранника.

– Кувик, кувик, – сказала птица.

– Я Вася, – представился малыш.

– Кувик, кувик! – закричала птаха, вспорхнув и поднявшись над садом. – Кувик, кувик!

Весть о ребенке на плече Хозяина мгновенно облетела весь сад. Над головой у Ангела мгновенно закружила стая разнокалиберных птиц, из озерных камышей вытянули шеи цапли, из гнезд на дубах взметнулись орлы, из чащи выглянули тигры и медведи, из нор выскочили суслики, из бутонов поднялись в небо стрекозы и шмели. По дорожке, покрытой древесной корой, навстречу парочке кинулись павлины. «Уэээ, уэээ», – кричали они, раскрывая чашу великолепных хвостов и возвещая сад о Конце Тотального Одиночества Азраила.

Всеобщее ликование радовало и одновременно смущало Ангела. Он краем крыла разгонял назойливых павлинов, ногой отталкивал трущихся и урчащих гепардов, отплевывался от праздничной мошкары.

– Базззиль, Базззиль, – жужжали пчелы, коверкая Васино имя на французский манер.

– Васссилиоссс, – шипели змеи на греческом.

– Пасссии, – кричали чайки на финском.

Ребенок смеялся, крепче прижимаясь к щеке Азраила, и в волнении ковырял очином неонового пера новенькие зубки.

– Как много любви в твоем саду, Ази! – кричал он восхищенно прямо в ухо Ангелу. – Это лучший из миров, где я бывал!

– Где ты бывал, ребенок? – смеялся Дух, вливаясь в хоровод всеобщей радости. – Ты был-то всего лишь на жестокой Земле, и то два с небольшим года!

Наконец дорожка закончилась, уткнувшись в бескрайний зеленый луг. На горизонте в небо упирались два гигантских дерева. Над одним атомным грибом клубилось черное облако, над другим – снежно-седое.

– Теперь мы полетим вдвоем, – сказал Ангел птицам и зверям. – Ждите нас здесь.

Он ступил на траву, сделал два шага и распахнул крылья.

– Держись крепче, – предупредил Васю и поднялся в воздух, оставляя сад и его обитателей далеко под собой.

Малыш зажмурил глаза, но через секунду, раздираемый любопытством, раскрыл их и уставился вниз. Сад стал крошечным, а зеленый луг, наоборот, разросся и перетек в бескрайнюю желтую степь. Деревья, к которым летел Ангел, долго не приближались, оставаясь лишь контурами на горизонте. Зато солнце казалось таким близким, что Дух периодически касался его крылом. Перья при этом вспыхивали и горели ровным ясным пламенем, не обугливаясь и не разрушаясь.

Внезапно потемнело. Огромный, теплый, словно топленое масло, всплыл диск незнакомой планеты. Он двигался навстречу с гигантской скоростью, и казалось, вот-вот должен был расплющить летящих.

Вася закричал и уткнулся в шею Ангелу. Но планета прошла сквозь Азраила, не причинив никакого вреда. За ней еще сотни космических тел врезались в грудную клетку и крылья Духа.

Вася даже попытался поймать небольшой камушек, но чуть не сорвался, в ужасе схватившись за ухо Ангела.

– Мы уже близко, – сообщил тот. – Готовься.

Деревья, к которым они держали путь, на сей раз проявились прямо под крылом. Облаком, что виделось издалека черным, была стая ворон. Молочной вуалью над другой кроной оказались белые голуби. Воздух здесь был густым, масляным. Дышалось тяжело.

Азраил приземлился и спустил Васю с плеча на запястье.

– Где мы? – спросил ребенок.

– Это древа Господа – Воронье и Голубиное, – пояснил Ангел. – С их помощью он дает мне понять, кто на Земле умер, а кому из моего сада, наоборот, нужно возвращаться к жизни.

– Как это? – удивился Вася.

– Посмотри. – Дух подвел малыша к Вороньей ветви. – Видишь, среди всеобщей зелени желтеет один листочек?

Вася уставился на этот лист. Овальный, удлиненный, заостренный к концу, он стремительно менял расцветку. Из нежно-зеленого, тронутого лимонной желтизной, проходя сквозь все оттенки охры, превращался в темно-коричневый, сморщенный, уставший. Вместе с цветом терял эластичность, упругость, усыхал, съеживался, становился хрупким. В какой-то момент на увядшем листе из его прожилок и линий сложилось имя.

Ангел сорвал листок и протянул его Васе.

– Вот этого человека я должен забрать сегодня с Земли. «Сегодня» для нас – это секунда для них. Поэтому у меня еще есть время.

– А если людей с таким именем тысячи? – уточнил умный Вася.

– Лист приведет меня к тому единственному, кто сейчас у смертного одра.

– И каждый день ты пересекаешь Вселенную, чтобы увидеть этот лист? – не унимался мальчик.

– Каждый день, – подтвердил Ангел. – Только в случае масштабных войн, когда листьев падает до сотни в день – то есть в земную секунду, – мне их приносят вороны. Она зорко следят за этим.

– А Голубиное дерево о чем говорит? – Вася сгорал от интереса.

– На Голубином дереве каждый день появляется новый росток. Вот он, – подошел к другой кроне Азраил. – Что ты видишь?

– Как сквозь почку пробивается лист! – воскликнул Вася. – Юный, пахучий, звонкий!

– Все верно, смотри дальше.

Клейкий весенний листок разорвал плевру почки и, пробив ее, мгновенно набрал силу. Как ладонь раскрывает пальцы, лист распахнулся навстречу солнцу и начал жадно поглощать лучи. Его тонкие жилы, впитав свет, набухли, налились соком и сложили из своих линий новое имя.

– Что это? – прошептал Вася.

– Это имя того, кого я должен сегодня выпустить в жизнь.

– Ба-хид-ж, – прочитал Вася. – Кто он?

– Хозяин кофейной лавки в Марокко. Умер два земных столетия назад. Сегодня в Голландии родится девочка. Я направлю луч в родничок на ее голове, и дух Бахиджа войдет прямо в темечко, начав новую жизнь.

– Старик станет девочкой? – изумился малыш.

– Стариком он был, когда умирал. Теперь его дух вновь воплотится в человеческое тело. Он не будет помнить о прошлой жизни.

– Вообще ничего?

– Ну, может, иногда, если ударится головой или случайно вдохнет запах кофе, который продавал пару веков назад. И то – это будут вспышки, непонятные видения, которые сложно разгадать.

– Бахидж был хорошим?

– Вполне, судя по тому, что видел меня красивым. Философ, романтик, но при этом ловкий бизнесмен.

– А голландская девочка? Она будет такой же?

– Неет, – улыбнулся Азраил. – Она сгорит от безответной любви, станет наркоманкой, потом вылечится, образует свой фонд, поможет многим людям и напишет множество мотивирующих книг.

– Как интересно… – Вася погладил ветку Голубиного дерева, но тут же, вспомнив об увядшем Вороньем листе, разжал ладонь и прочитал имя: «Матвей».

– А что с Матвеем? – спросил малыш.

– В парня попал снаряд на поле боя. И мне нужно забрать его под Марьинкой. Это сейчас в России.

– Бежим за Матвеем! – Вася схватил Ангела за крыло и потянул за собой.

– В смысле? – изумился Азраил.

– Мы должны встретить Матвея и облегчить ему боль! – закричал пацан.

– В смысле – «мы»? – засмеялся Дух. – Это МОЯ работа.

– Я полечу с тобой! Я буду тебе помогать! Возьми меня, Ази! Умоляю!

– Вот все вы, земные, такие, – заворчал Азраил, – дай вам палец, откусите руку…

* * *

Матвей лежал в траве, разорванным легким удерживая последние глотки воздуха. Бронежилет был разнесен в клочья, снег пропитался кровью, обугленные деревья вдоль пораженной гаубицы упирались в огненное небо. Ствол «Гиацинта»[13], сломанный напополам, уткнулся в землю, лафет горел, ребята из расчета в панике бегали вокруг умирающего.

Азраил опустился ему на берцы и крылом вытер копоть с лица. Вася, сидящий на плече Ангела, в ужасе закрыл ладонями глаза.

– Д-дышать н-нечем, – одними губами произнес Матвей. – Г-горит в-внутри.

– Понимаю, – сказал Ангел, вонзая нож в свою печень и доставая желчное лезвие.

– П-пить д-дайте, – простонал Матвей. – М-малой, эй ты, лысый, метнись за водой, у меня б-бутылка в вещмешке…

Вася мгновенно спустился по крылу и кинулся к рюкзаку. Зубами впился в клапан в надежде расстегнуть, потянул за ремень, но застежка не поддалась. Попробовал уцепиться за собачку на молнии, но и она не шелохнулась.

– Ази! – взмолился он. – Я не могу достать воду!

– Это не твой мир, ты ничего здесь не можешь сделать, – ответил Дух. – Обними парня, это у тебя получается лучше всего.

Вася метнулся к Матвею, обвил руками шею и припал нежной головкой к его щеке.

– Сейчас будет легче, поверь мне, я знаю, сейчас будет очень легко, – ронял он слезы на щетину солдата.

– Теплый… какой ты теплый, малец… – Матвей растянул губы в улыбке, по виску на землю скатилась крупная соленая капля. – Как мама… Ей сегодня тридцать восемь исполнилось… Моей мамочке…

– Смотри, Матюха бредит, – обращаясь к другу, тихо сказал сидящий рядом на кровавом снегу офицер. – Значит, конец. Вода уже не нужна…

Азраил опустил ладонь на лоб Матвея, солдат приоткрыл рот, капля желчи соскользнула с клинка и упала ему на язык. Парень выдохнул, Ангел расправил крылья и воспарил, унося с собой легкого, успокоенного солдата и безутешного Васю, уткнувшего заплаканную мордашку в неоновые перья Ангела.

* * *

– Не расхотелось летать со мной на Землю? – спросил Азраил, пристроив Матвея в шатер погибших на войне.

– Нет, Ази. – Губы Васи дрожали. – Я стану обнимать их перед смертью. Они будут чувствовать мое тепло. Это ведь так важно, когда тебя обнимают на прощанье…

Глава 12

Зоя Моисеевна

Азраил уже не мог представить своего существования без Васи. Каждый ангельский день они летали за душами умирающих и каждый же день провожали тех, кто начинал новую жизнь на Земле.

Иногда Вася просил задержаться на Планете и они, расположившись на дереве или высотке здания, сидели вдвоем, болтая и рассматривая мир под ногами. Вася любил большие вечерние города, горящие огнями, любил центральные площади и улицы, любил ночных людей, расслабленных, нарядных, пахнущих духами. Они резко отличались от утренних и дневных, напряженных и суетливых.

На крыле Ангела с внутренней стороны начинали биться тысячи сердец, и малыш, прижавшись к Азарилу, засыпал под их мерный стук. Дух с трепетом возвращал Васе все то, чего он был лишен в земной жизни: материнское биение, объятия, поцелуи. Когда ребенок засыпал, Азраил касался губами его теплой макушки, терся щекой о смешное извилистое ушко, щекотал ресницами лысую голову. Не пробуждаясь, Вася растягивал губы в блаженной улыбке и еще крепче прижимался к Ангелу. Оба были наполнены тихим прозрачным счастьем, которое случается с теми, чей век предсказуемо бесконечен и безмятежен.

В тот день с Вороньего дерева упал очередной лист, и парочка двинулась в путь. Приземлилась в московской «сталинке» на Тверской. Сквозь щель в сомкнутых портьерах в комнату врывалось солнце, выпячивая пыль на старом серванте и плешь на протертом ковролине. Клинообразный луч упирался в кровать, заостряя и без того острый подбородок возлежавшей пожилой дамы с выпуклыми крашеными бровями.

За стеной на кухне слышались голоса, родственники с минуты на минуту ждали кончины матери, бабки и прабабки – Зои Моисеевны Бергштейн. Сама героиня, сложив руки на груди, громко стонала. В такт ее стону на тумбочке возле головы дрожала вода в стакане. Тут же лежали блистеры таблеток и раскрытая пачка сигарет.

Ангел с Васей, как водится, сели в изножье.

Умирающая внезапно затихла и приоткрыла глаза.

– Не может быть, – прохрипела старуха. – Неужели мои скупые дети разорились на ростовую куклу?

– Я не кукла, – просто сказал Азраил.

– Вы из собеса? – удивилась Зоя Моисеевна.

Она по старинке называла собесом все государственные органы, включая Думу и Правительство.

– Нет, – ответил Ангел.

– Из банка? – не унималась она.

– Нет.

– Из милиции?

– Это Ангел Смерти, – пояснил Вася, не выдержав допроса.

– Я вас не спрашиваю, молодой человек, – строго сказала старуха, – не лезьте, когда взрослые ведут беседу. Я поняла! Вы из похоронного агентства!

– Теплее, – улыбнулся Азраил.

– Наконец-то у них в штате появились интересные мужчины! Когда я узнавала расценки на похороны, со мной разговаривала премерзская тетка. Вы вообще знаете, сколько стоит смерть?

– У смерти нет цены, – отозвался Дух.

– Ошибаетесь, мой дорогой! Она дорожает год от года! Это безобразие! Чтобы заработать на смерть, нужно начать пахать с рождения!

– Это факт, – согласился Ангел.

– Знаете, в чем ужас, любезный? Скажу вам по секрету, придвиньтесь поближе… – Зоя Моисеевна пальцами костлявой рукой сделала приглашающий жест.

Азраил наклонился, опустив ухо к накрашенным алым губам старухи.

– Я уверена: они просрут мои похороны и мое наследство. Они абсолютно инфантильны, мои дети, внуки и правнуки. Они даже не смогут достойно продать мою коллекцию! Уверена, они продешевят!

Ангел поднял вверх красивую серебристую бровь.

– Видите два шкафа по углам? – прошептала Зоя Моисеевна по-партизански. – Там спрятаны сокровища! Собрание хрусталя «Лалик» и шелковые платки «Эрмес». Я начала собирать их с 1950 года. У меня уникальные экземпляры. На каждой коробке подписаны дата и цена покупки. Но разве они смогут перевести это в рубли? По нынешнему-то курсу! С учетом коллекционной значимости!

– Сейчас вас это не должно беспокоить, – попытался перевести разговор Азраил.

– А когда, милый мой??? Именно сейчас это и беспокоит. Вы, кстати, не знаете, кто из художников будет дороже этой весной? Поре или Рыбальченко?

– Понятия не имею.

– Вот! Хрен предскажешь! А мои духи? Еще десять дет назад бутиковая линейка «Герлен» стоила по семь-десять тыщ за флакон! А сейчас? Тридцать – сорок пять тысяч!

– Безобразие! – втиснулся в разговор Вася.

– Помолчите, молодой человек! – ткнула в воздух пальцем Бергштейн, гневно шевеля выразительными бровями.

– Я Вася, – уточнил ребенок.

– Закройте рот, Василий! Вас пока не спрашивают. Итак, о чем я?

– О духах, – напомнил Ангел.

– Вы, кстати, слушали их новый аромат «Уд нюд»? – продолжила она.

– Нет.

– Вы чудовищно нелюбопытны! Это чистый секс, я вам скажу. Обнаженное тело женщины, жаждущее любви. Правда, в базе – классическая герленовская ваниль. И что вы думаете? Флакон стоит ровно столько же, сколько новенький гроб! Теперь догадайтесь, что выбрали мои недоделанные дети в качестве подарка на день рождения мамочки?

– Второе, – не выдержал Вася.

– Вы дико прозорливы, Василий! Хотя вас опять никто не спрашивал!

Зоя Моисеевна, упираясь костлявыми руками о край кровати, села и облокотилась спиной на пуховую подушку. На ощупь пошарила по тумбочке, подцепила пачку, достала сигарету и поднесла ее к губам.

– Огоньку не найдется? – спросила она кокетливо.

Ангел поднес к ее рту ладонь тыльной стороной и поднял вверх большой палец, из которого вспыхнуло голубое пламя.

– Эффэктно, мой дорогой, весьма эффэктно. – Берг-штейн затянулась и выпустила в лицо Ангела плотное облако дыма. – Знаете ли, был у меня один фокусник. Изумлял каждый день. То кролик, то птичка у него из штанов вылетит. Любовник – изумительный. Я забеременела, родила старшую. Не девочка – куколка! Все было прекрасно, пока он не проделал последний фокус: залез в ящик для белья и пропал. Только серпантином плюнул из щели. Потом выяснилось, что в полу под ящиком был лаз на нижний этаж. К моей подруге Дине. Она в теннис играла, спортсменка. До сих пор созваниваемся. Сильная – кобыла с яйцами! Я ей, конечно, тут же отомстила. Увела молодого мужа – перспективного такого, как сейчас говорят. На пяток лет младше меня. Ювелиром работал. Золотые руки. Родила от него вторую дочь. Не девочка – куколка! Ну а потом был жокей: попа, знаете, ореховая, лошадью вонял – крайне возбуждающе. От него сын. – Зоя Моисеевна загибала пальцы с красными ногтями. – Ну а дальше поэт, четвертая дочь. И наконец, чиновник. Из собеса…

– Итого пятеро детей, – перебил Вася.

– Закрой рот, Василий, – махнула на него рукой старуха. – Да, пятеро! Ждут не дождутся за стенкой, пока сдохну.

Вася смеялся, зарывшись в перья. Ангел снисходительно улыбался краем рта, прищурив один глаз.

Старуха докурила и потушила испачканную помадой сигарету о дверцу тумбочки, где уже красовалось сотня-другая черных круглых ожогов.

– У вас очень сексуальная улыбка, мой дорогой, а губы – какое-то произведение искусства. – Она смотрела на Ангела сально, опустив огрызки крашеных ресниц. – Вы зря строите из себя такого скорбного бесплотного сухаря. И этот ваш лысый Василий довольно мил.

– Она чудо, Ази. – От смеха у Васи навернулись слезы, которые он вытирал кулачками.

– Ази? – переспросила Бергштейн. – Так я звала своего любовника, того, из собеса. Он наградил меня гонореей и этой фамилией. А раньше я знаете, какую носила? Штейнберг! От перемены мест слагаемых сумма не меняется, верно? Кстати, Бергштейн наконец починил мне краны в квартире, они текли со времен фокусника. А у вас там есть горячее водоснабжение?

– Где?

– Ну… куда вы меня сейчас потащите.

– Боюсь, вам оно покажется чрезмерно горячим, – ответил Ангел.

– Но, Ази, – влез Вася, – в шатре у праведников туман защищает от пламени солнца.

– Вы что, охренели? Меня – к праведникам? К этим постным ханжам? Ни в коем случае. Мне нужна компания повеселее. Кстати, мужчины у вас там имеются?

– Великое множество, – заверил Азраил.

– Слава богу! – воскликнула она. – Или кому слава?.. – споткнулась на слове старуха.

– Ему в любом случае, – подтвердил Ангел. – Ладно, Зоя Моисеевна, спасибо за приятно проведенное время. – Он по традиции вонзил кинжал в свою печень и вынул его окрашенным в желто-зеленую жидкость. – Открывайте рот.

– Если заметили, я его не закрывала. – Старуха явно флиртовала. – Что это?

– Капля желчи.

– Лекарство? Ни за что! Мои дети запичкали меня лекарствами. Лучше я бахну винца на прощанье. Василий, притащи бокал и бутылку, там, в серванте.

Пока Вася безрезультатно бился со стеклом серванта, она снова помахала пальцами руки, призывая Ангела наклониться.

– Покуда твой малец не слышит, – прошептала ему в ухо, – передай Динке-теннисистке, чтобы разыскала того ювелира, которого я увела. Он любит ее, знаю. Искренне любит.

На кухне в это время громыхнула сковородка. Родственники зашипели на внучку-тинейджера, которая решила пожарить яичницу, пока бабуля отдает концы.

– Слышите, маман уже полчаса разговаривает сама с собой, – прошептала шестидесятилетняя дочь. Та, что от фокусника. – В тысячный раз перечисляет свои сексуальные подвиги. С кем-то кокетничает, как всегда. И снова тушит бычки о тумбочку.

– Она сожжет эту квартиру к чертовой бабушке, – отозвался ее муж. – И нам нечего будет делить. Когда уже угомонится?

Но, войдя через пять минут в комнату, потомки увидели Зою Моисеевну тихой, безмятежной, с легкой улыбкой на лице. Накрашенные ресницы опущены, помадный рот приоткрыт, румянец на щеках притушен, брови бесстрастны. Она выглядела так, будто выгодно распродала хрусталь и платки, отомстила любовникам, подожгла собес, выкурила сигарету и выпила вина.

Волноваться было не о чем. Бергштейн угомонилась.

* * *

Азраил сидел на берегу. Вася, накупавшись в озере, бежал в его объятья. За мальчиком на мокром ангельском песке оставались маленькие следы: пятки и, через промежуток, горошины пальцев.

Вытерев капли воды о перья, стряхнув с ног песчинки, Вася прильнул к Духу и, как всегда, обнял за шею.

– Скажи, Ази, почему Зоя Моисеевна видела твою красоту? Ведь она далеко не святая…

– Не знаю, – пожал плечами Ангел, – такое нечасто, но встречается. Я называю это эффектом Адама. В честь одного араба, ювелира, который всю жизнь куролесил, а перед смертью оказался кристально чистым. Он уверял, что причиной всему восторженная, неубиваемая любовь к жизни. Кто его разберет? Может, он и прав…

Глава 13

Перстень

С того момента, как Вадим рассмотрел камень через окуляр, микроскоп оставался на его рабочем столе круглосуточно. Хирург держал бриллиант в кармане, носил на работу, а вечером возвращался в съемную однушку и до одури любовался кристаллом, стараясь через каждую грань увидеть новые подробности в облике ангела.

На телефон ежечасно приходила эсэмэска о необходимости погашения кредита за стиральную машинку и посудомойку, которую купил маме. Он раздраженно смахивал ее с экрана.

– У ангелов нет таких проблем, верно? – говорил сам с собой. – Они не платят аренду, квартплату, не гасят задолженности, не выбивают из банков свои вклады…

Единственный раз, поддавшись на уговоры менеджера банка, Вадим вложил две своих зарплаты в иностранный ПИФ[14]. И с треском потерял все до копейки. Каждый день корил себя, представлял, как пропавшими деньгами оплатил бы кредит или отдал долги коллегам, у которых постоянно брал взаймы.

– Выиграть бы миллион. Или два. А, ангел? Что скажешь? – бурчал хирург, поворачивая бриллиант вправо-влево и наблюдая, как фигура двигалась, будто бы по воде, переступая с волны на волну.

Насмотревшись до помутнения сознания, откинулся на спинку кресла и протер ладонями воспаленные глаза.

«Надо идти к ювелиру, – подумал он, убрав с предметного стекла камень и зачем-то прикоснувшись к нему губами. – Пора кончать с этим помешательством».

* * *

– Я знал, что вы вернетесь, – радушно встретил его старик. – Что решили?

– Как бы вы посоветовали оформить бриллиант? – спросил Вадим.

– Я бы сделал перстень, – с ходу сказал Адам Иванович, хотя уже которую неделю по ночам продумывал дизайн. – Сдержанный такой, брутальный, чисто мужской. Лучше взять белое золото. Покроем черным родием. У вас есть ненужные украшения?

– Нет, – растерялся Вадим.

Украшений не было даже у мамы. Единственное обручальное колечко она заложила в ломбард, когда сыну понадобился костюм на школьный выпускной вечер. Выкупить кольцо так и не смогла. Зато костюм Вадим проносил весь институт и таскал бы его дальше, если б не широченные плечи пиджака, вышедшие из моды, и намертво отвисшие колени брюк.

– Если материал мой, то стоимость изделия будет весьма высокой. – Ювелир сделал скорбное лицо.

– Сколько? – напрягся Вадим.

– Минимум двести тысяч рублей.

Брови хирурга поползли вверх, поднимая смешную челку «под горшок» и нахлобученную на лоб кепку.

– Понимаете, сделать украшение с нуля – очень трудоемкий процесс, – начал объяснять старик. – Это и создание восковой модели, и литье, и магнитная голтовка, и несколько степеней шлифовки, и фиксация камня…

– Не перечисляйте, – остановил Вадим. – Приступайте. Я заплачу.

Хирург сам не узнал голоса, которым были сказаны последние слова. Двести тысяч равнялись трем его зарплатам без учета бесконечных долгов. Влезать в очередной кредит было неоправданно глупо. Ходить в старых джинсах и с бриллиантовым перстнем представлялось редким идиотизмом и даже слабоумием, но разум настойчиво отметал логику и вожделенно требовал отдать ангелу гораздо больше возможного, обрамить его в достойную оправу, приблизить к телу и не отпускать ни на секунду.

– Будем делать поднутрения? – спросил ювелир.

– Что, простите?

– Тайные знаки на внутренней стороне кольца. Ваши инициалы или какую-то магическую фразу.

– А нужно?

– Такие вещи делают украшение неповторимым, становятся семейной реликвией и гордостью потомков, – загадочно сказал старик.

Вадим не верил в магию фраз, не любил пословицы и афоризмы. Не признавал молитвы, в душе посмеивался над мистиками. Гадалок и экстрасенсов считал шарлатанами. Он был дарвинистом, искренне полагал, что человек произошел от обезьяны, а сознание определяется набором генов и социальной средой, в которой ты вырос. К людям относился как врач, исходя исключительно из особенностей анатомии и физиологии. И даже бриллиант, найденный в недрах чужого организма, и ангел, заключенный в камне, не пошатнули его мировоззрения. Вызвав короткий шок, словно от удара током, они вплелись в цепочку нейронов и уютно зафиксировались в его мозгу, как некая аксиома, не требующая доказательств.

Кстати, именно удар током определил материалистический взгляд на жизнь Вадима Казаченко. Трехлетним он дожидался маму в пустой квартире и возился на полу со своим любимым «зоопарком». Из игрушек был только желтый лев, обнаруженный на помойке. На пластмассовой груди красовалась выведенная ножом прорезь: видимо, кто-то пытался сделать из царя зверей копилку. Не вышло – закопали в мусорной куче.

В воображении Вадика желтого льва ранили охотники, и подробности этой охоты он изо дня в день воспроизводил в своих играх. «Тр-тр-тр», – строчил слюнями из рта-пулемета Вадик, одновременно правой рукой пронося животное над ковром-саванной. «Ррыау», – кричал пораженный в самую грудь лев, заваливаясь на бок. «Дершшшись», – кидалась ему на помощь полосатая змея-шнурок. «Затопчу-у-у враго-о-ов», – трубил слон-чайник с наклеенными возле хобота-носика глазами.

Убийцы были растоптаны, вечная рана льва заливалась йодом, отчего со временем стала каштановой, жертва оживала и снова готовилась принять на грудь новую порцию свинцовой дроби или лезвие кухонного ножа. Подруга льва – змея, представляющая собой толстый шнурок от зимнего ботинка, – тоже оказалась не промах. Отведя ей роль разведчицы, Вадик тыкал завальцованную железом морду во все отверстия и промежутки: сливную дыру в ванне, сопло крана над раковиной, рукав маминой кофты, пыльную щель под холодильником.

Однажды объектом разведки стала розетка возле напольного торшера. Две дырочки представились идеальным укрытием, куда можно было спрятать хвост и голову змеи. И, радуясь находке, Вадик сунул в эти отверстия оба железных конца шнурка.

Удар был неожиданным и сногсшибательным. В буквальном смысле мальчик отлетел на два метра, что стало спасением: воткнутая в розетку змея, корчась под током, вспыхнула и загорелась.

Когда вошла мама, стена была обуглена, торшер горел, а пьяный, совершенно обездвиженный Вадик стеклянными глазами наблюдал за пламенем.

Когда пожар был потушен, а ребенок отпоен водой, мама наглухо заклеила синей изолентой все розетки в доме.

– Там живет ток, электричество, поток заряженных частиц, – объясняла мама.

– Но я не знал, – оправдывался Вадик.

– Независимо от того, знаешь ты об этом или нет, ток существует.

Эту мамину фразу Вадик запомнил на всю жизнь. И не понимая, почему цепочка мыслей отправила его в такое глубокое детство с раненым львом и сгоревшей змеею, Казаченко тряхнул головой и снова не своим голосом произнес:

– Он существует. Не требуй доказательств.

– Сильно, – поддержал Адам Иванович, придавая словам совершенно иное значение. – В десятку. Прямо в сердце.

Они пожали друг другу руки, и Вадик стал заходить к ювелиру каждую неделю, наблюдая за тем, как продвигаются работы.

В первый же день прямо на глазах хирурга старик сделал карандашный набросок перстня в нескольких проекциях. Его грифель с завидной скоростью метался по бумаге, рождая все новые изображения.

– Вот этот угол предлагаю сместить сюда, так менее красиво, но удобнее будет сидеть на пальце, – советовал ювелир, тыча стержнем в эскиз.

– Потрясающе, вы настоящий художник! – восхищался Казаченко.

– Я и вправду художник, – улыбался Адам Иванович, – осваивал профессиональный рисунок в Красносельском училище художественной обработки металла, под Костромой. Вторая Строгановка, считай. А потом еще в Москве получил специальность огранщика драгоценных камней. Работал с бриллиантами на гомельском заводе «Кристалл». У меня была интересная жизнь, сынок. Я ювелирку чувствую нутром. Для меня это не просто украшения. Они должны стать частью хозяина, прорасти в его кожу, отражать его характер, его мысли, если хочешь. Моя работа, моя мастерская – это все, чем я живу.

– Понимаю, – кивал Вадим, – я тоже не вижу себя без работы. А какая ваша мечта? Какое украшение вы еще не создали?

– А вот мечта у меня как раз таки смешная. Не связанная с профессией. Хочу в Тибет. Все бросить и уехать к монахам в Тибет. Любоваться на горы и ни о чем не думать.

– Зачем же все бросать? – удивился хирург. – Можно просто поехать туда туристом.

– Туристом неинтересно. Хочу там умереть. Давно порывался, да вот собака у меня старая, эрдельтерьер. Моня. Бросить его не могу.

– Не, умирать не надо. Живите в удовольствие. И псина пусть живет.

– Не обращайте внимания, – грустно усмехнулся Адам Иванович. – Так, брюзжу по-стариковски. Никому в жизни еще об этом не рассказывал… Приходите через недельку, уже можно будет померить отлитое кольцо вчерне[15].

Вадим торопился. До восьми вечера нужно было зайти в банк, чтобы получить кредит. Он подал заявку несколько дней назад, и сегодня ему пришло одобрение. По пути заскочил в «Пятерочку» за хлебом. Схватил с полки белый батон. На кассе, пока пропускал вперед пожилую даму, взял с витрины пачку мятной жвачки.

– У нас акция, – вяло сказала уставшая кассирша с бейджиком «Оксана», когда Вадим выложил на ленту покупки. – Если возьмете две пачки мятного «Орбита», лотерейный билет бесплатно.

– Мне не нужны две пачки, и лотерейные билеты я не покупаю. – Вадим искал в бумажнике банковскую карту.

– Выигрыш до двух миллионов, – будто не слышала его Оксана.

– Не надо. Все эти уловки – для лохов, – начал психовать Вадим.

– Согласна, – кивнула кассирша. – Ну вам чо, тридцать семь рублей жалко? Все равно через день эту жвачку покупаете, возьмите в запас. А мне за каждый проданный билет копеечка.

– Ну черт с вами, пробейте вторую пачку!

Оксана протянула ему билет – бумажный расписной прямоугольник с дракончиком.

– Ой, простите… – Она начала тыкать грязным пальцем в экран монитора. – У меня компьютер завис. Подождите две минуты, не проходит платеж.

– Господи, да я опаздываю! Ну что за напасть! – взбесился Вадим.

– Не нервничайте, мужчина. У меня от вас, от нервных, изжога. – Кассирша била пальцем об экран, будто хотела достучаться до сердца сисадмина.

– Изжога у вас от повышенной кислотности желудка, пейте «Омез», – раздраженно посоветовал хирург.

– А вы вместо того, чтоб икру тут метать, проверьте свой лотерейный билет. Выигрыш до ста рублей мы на месте отдаем, – посоветовала Оксана.

Вадим, уже вспотевший, с кепкой набекрень, расслабил обернутый вокруг шеи шарф и достал связку ключей. Самым тоненьким, от почтового ящика, начал скоблить защитный слой в центре билета. Стертую серебристую пыль сдул себе на куртку. Дочистил остатки покрытия и застыл, как кобра перед нападением, вперив недоуменный взгляд на проявившиеся цифры.

– Мужчина? Вы в порядке? – окликнула его кассирша. – Ваш платеж успешно прошел.

– Д-два м-миллиона. – Вадим поднял на нее невидящие глаза.

– Да ладно… – не поверила Оксана.

– Скажите мне, что это шутка, розыгрыш… – прошептал хирург.

– Дайте сюда. – Женщина вырвала билет из его рук и уставилась на двойку с шестью нулями. – Аня, Света, Гузель! – вдруг заорала она, созывая работниц с соседних касс.

Аня, Света и Гузель, разнохарактерные, как Трус, Балбес и Бывалый, кинулись к ней со всех ног. Брошенные ими покупатели возмущенно завопили.

– Вы это, на хрен, видели?! – кричала Оксана, срываясь на фальцет. – Мы скупили шестьдесят пачек и выиграли тысячу, а это мудак купил две и отхватил два ляма!!!

Аня, Света и Гузель смотрели на Вадима как на Годзиллу: с единственным желанием взорвать его к чертовой матери.

Хирург поежился и выхватил из рук Оксаны счастливый билет.

– А я чо? – залепетал он, чувствуя бесконечную вину перед труженицами торговли. – Я, в общем… опаздываю… пока, девочки…

Он вырвался наружу, чувствуя, как сердце прыгает впереди по нечищеному льду, поскальзывается, падает, встает, отряхивается и, в галопе разрывая ленточку с надписью «безденежье», несется к горизонтам невиданного счастья…

Часть 2

Глава 14

Адам Иванович

Ежедневно в семь утра Адам Иванович с Моней доходили до платформы Маленковской и осторожно преодолевали подземный переход, отдыхая после каждой лестницы. Выныривали в Сокольниках и долго шагали по тропинке до Путяевских прудов, оставляя на снегу вереницу следов: каждый второй человеческий и каждый четвертый собачий отпечаток были четче остальных – оба прихрамывали на правую заднюю ногу.

С годами – а жили вместе уже пятнадцать лет – они начали походить друг на друга во всем. Одинаковые продолговатые лица, седые бородки, крупные обвисшие носы, взъерошенные клоки шерсти на голове, грустные, напоенные прошлым, карие глаза. Оба косолапили, загребая левой ступней за правую, оба сутулились, оба останавливались возле каждой лавки и подолгу смотрели в небо, будто бы там им обещали награду. Дома храпели, уместившись на одном диване, по-стариковски бурчали друг на друга, шуршали журналами, слушали новости по вечно орущему телевизору, разворачивая к экрану глуховатые уши. По воскресеньям – это было традицией – Адам Иванович доставал из шкафа кипу фотоальбомов, клал стопкой на журнальный столик и предлагал Моне выбрать любой на его усмотрение. Моня водил носом по корешкам, оставляя мокрые следы на пыльном картоне, и, косясь глазом на хозяина, останавливался на каком-нибудь из томов. Адам Иванович вытягивал его, размещал у себя на коленях и начинал листать страницы, проложенные пергаментом.

Моня внимательно наблюдал, потом внезапно поднимал рыжие с проседью бровки и укладывал длинную морду на страничный разворот.

Сухими пальцами Адам Иванович чесал его макушку и говорил одну и ту же фразу:

– Значит, вот о ком ты решил сегодня поговорить.

И рассказывал псу долгую историю одного снимка, людей, застывших на нем, и судеб, этих людей связавших. Пес слушал, прикрыв глаза, похрапывая, постанывая от старческого ревматизма, и в момент кульминации, которую хозяин театрально подчеркивал голосом и биением сердца, подвывал, подбуркивал, выражая свое полное согласие с мнением хозяина.

Неизвестно, чем руководствовался Моня при выборе альбома и фотографии, – то ли длиной истории, то ли эмоциями Адама Ивановича, но самыми любимыми у седого эрдельтерьера были два изображения: вырезанный из журнала портрет фрейлины при дворе Александры Федоровны («Жены Николая I», – пояснял Моне хозяин) и черно-белый глянцевый снимок девушки с теннисной ракеткой в руке. Первая была прапрабабкой Адама Ивановича, вторая – его бессменной бесконечной любовью.

– Это Дина, – в который раз начинал один и тот же рассказ старик.

Моня и сам прекрасно знал, что это – Дина. Знал, что она еще жива, но ни разу не позвонила за последние пятьдесят лет. Хотя куда она позвонит? Хозяин сменил несколько квартир, прежде чем окончательно поселиться в районе ВДНХ. Знал, что любил ее Адам с юности и что жили они в одном доме в провинциальном городе.

«Дом сельского хозяйства» – так называлось монументальное здание, где в тридцатых годах располагались всевозможные зернотресты, свинотресты, пчеловодческие конторы и семенные инспекции, а в Великую Отечественную сюда заселили тысячи эвакуированных граждан из столицы вперемешку с уголовниками, прибывающими из не столь отдаленных мест. Бывшие чиновничьи кабинеты вдоль бесконечных коридоров преобразовались в комнату-хи, разделенные фанерными перекрытиями. На несколько десятилетий подряд дом превратился в гигантский улей, кипящий, копошащийся, жужжащий, жалящий, производящий потомство от воров и головорезов, актрис и академиков, художников и спортсменов в самых разнообразных комбинациях и хитросплетениях.

В одной из комнат на шестом этаже в семье потомственного ювелира Ивана Асадова и жены его Клавдии родился Адам.

«Почему Адам? – удивлялись соседи за фанерной стеной. – Разве нет русских имен?»

Иван объяснял, что род его – старинный арабский, испокон веков занимавшийся ювелирным делом, что дед каким-то образом оказался в России и был ювелиром при дворе Николая I, что полюбил фрейлину, она от него забеременела и родила сына. Со временем арабская кровь все больше растворялась в русской, фамилия «Асад» превратилась в «Асадов», но предание гласило, что каждого первого мальчика в любом поколении должны звать Адамом, как первооснователя рода. Старшего брата Ивана тоже звали Адамом, и сын будет Адамом, как бы нелепо это ни звучало в российской глубинке – в бывшем царстве аграриев и животноводов.

Ответ был основательным, аргументированным, с представлением репродукции картины неизвестного художника, на которой красовалась пышногрудая дама в напудренном парике и с голубым бантом на левой груди – та самая фрейлина, что забеременела от праотца Адама.

– А на банте видите знак с буквой «А»? – не унимался Иван, тыча пальцем в грудь придворной красавицы. – Это шифр – отличительный знак фрейлины. Его тоже мой дед делал, вона сколько бриллиантов!

– Знатная брошка, – цокал языком сосед Насир, вор в законе, только что отбывший десятку за грабеж, – а где сейчас она хранится?

– Да кто ж ее знает… – пожимал плечами Иван. – Говорили, одна из правнучек фрейлины, не от Адама, а от какого-то графа, после революции эмигрировала. А перед этим, спасаясь от погромов, выковыряла из шифра бриллианты и проглотила. Что дальше – не знаю.

– Верный способ, – согласился Насир, – так Веня с пятого этажа делал, когда его мусора завалили на скупке краденого. Срал, правда, потом под контролем жены, но по всем камушкам отчитался.

В итоге к имени мальчика претензий больше не имели. Адам вырос в гигантском улье, впитав в себя все, что могли дать его обитатели. К окончанию школы, как отец, постиг тайны ювелирного мастерства. Как Насир, пару раз участвовал в ограблении магазина. Как Веня с пятого этажа, фигурировал в скупке краденого. И даже любовь свою встретил тут же, в доме сельского хозяйства.

Черноволосая Дина училась в той же школе классом младше, жила двумя этажами ниже, лет до пятнадцати была незаметной еврейской девочкой. Пересекались иногда на лестнице, встречались на улице, виделись на районных праздниках, но интереса друг другу не проявляли. Дина была спортсменкой, занималась теннисом, вместе с ранцем на спине всегда таскала ракетку. Невысокая, коренастая, с крепкими ногами – красавицей не слыла, да и классическому образу физкультурницы не очень соответствовала.

Толчком к высокому чувству стал разговор, невольно подслушанный Адамом в спортзале. В школу часто заглядывали тренеры из разных секций – подбирали себе детей. Теннисный корт находился неподалеку, а потому частым гостем на уроках физкультуры были «ракеточники».

– Да никого ты здесь не найдешь, – говорил физрук высокому мужику, – класс вялый, подготовка слабая.

– Не скажи, – отвечал тренер, – у меня глаз наметан. Вот семь лет назад пригласил Дину Кацман, казалось бы: узкие плечи, широкие бедра, попа тяжелая, росток небольшой, прямо тетя Груша – все против правил, – а гляди ж ты! Лучшая теннисистка города!

Что именно поразило в этих словах Адама, «тяжелая попа» или «лучшая теннисистка», – неизвестно, но он стал постоянно искать встречи с нестандартной девочкой. Поджидал из школы и, пока она с подружками шла до остановки автобуса, плелся сзади, рассматривая ее фигуру.

Ну да, плечи узковаты. Ну да, бедра внушительные, но зато походка!.. Она шла легко, невесомо, немного подпрыгивая, как теннисный мячик, и от этого казалось, что сине-белые кеды не касаются земли. В автобус, гармошкой отворивший двери, запрыгивала словно с трамплина, задевая ракеткой ворчащих теток и проталкиваясь вперед. Через окно Адам мог видеть ее ладошку, тщетно пытавшуюся ухватиться за верхний поручень. Это было трогательно и смешно: Дина до него не доставала. В школьном буфете она брала булочки с компотом и за соседним столом лопала их самозабвенно, откусывая громадными кусками. Ее щеки надувались шариками, как у хомяка, и ходили ходуном вокруг маленького веселого носа. На контрасте хрупкая утонченная подруга, сидевшая рядом, долго выковыривала пальчиком изюм, а затем, отрывая по крохотному кусочку, отправляла тесто в рот.

Адам чувствовал, что булочка Дины куда вкуснее остальных, что земля под ней тверже, воздух чище, солнце ярче, а трава зеленее. Ему тоже хотелось быть частью мира, такого избирательно счастливого в радиусе Дины и весьма невзрачного вокруг других.

Еще одним фактором в пользу малышки Кацман стала ее популярность в кругу бандитов из «дома сельского». Прямого отношения к братве Дина не имела. Ее семья была интеллигентной, инженерно-художественной, высоконравственной, выспренно-наивной. Папа разрабатывал проекты гидросооружений, мама учила детей рисованию. В этой же комнате, через фанерную перегородку с Кацманами, жили Бабоновы: прачка, сантехник и двое погодков-сыновей – Паша и Валера. Младший Валера к моменту совершеннолетия отсидел за разбой уже три года, старший Паша до сих пор чалился в колонии. Валера слыл местным паханом, в «доме сельского» курировал малолетнюю группировку и имел кликуху Бабуин. Несмотря на свои восемнадцать, учился в седьмом классе, ибо годы заключения и руководство бандой отвлекли его от образовательного процесса. В этот же класс ходил младший брат Дины – Йося, худенький тринадцатилетний пацан, как и мама, склонный к рисованию и художественному восприятию действительности. Мама Роза Марковна ежедневно занималась с сыном математикой, а когда Валера вышел из тюрьмы и попал в Йосин класс, стала привлекать к этим занятиям и вконец отупевшего Бабуина. При этом Роза Марковна относилась к соседскому переростку так же бережно, как и к своему сыну, кормила его оладушками и терпеливо объясняла задачки с их причинно-следственными связями и логическими цепочками.

Однажды Валера получил пятерку за контрольную, которую сдул у Йоси, и мама, прослезившись, испекла яблочный пирог в его честь. Бабуин тоже растрогался до слез и с этого момента старательно списывал у одноклассников, чтобы получить хорошие отметки и порадовать Розу Марковну. Еще он часто сидел с Йосиной мамой возле мольберта и наблюдал, как она, набрав акварельные краски, мазок за мазком из ничего создавала цветы, стебли, букеты в вазах, блики солнца на подоконнике, капли воды на листьях, божью коровку или шмеля над бутонами: Роза Марковна всегда рисовала натюрморты.

Однажды Валера не выдержал и попросил попробовать самому. Мама закрепила на мольберте новый лист бумаги и торжественно отошла в сторону. Мозолистой рукой, забитой до локтя татуировками, Бабуин ухватил кисть, как держат финку, и непрерывной черной линией нарисовал овал лица, глаза с опущенными ресницами, приоткрытый рот и длинный локон, падающий со лба. В завершении послюнявил беличью кисточку, ткнул в красную краску и поставил жирную точку посредине нижней губы.

– Все, – подытожил Бабуин.

Роза ахнула и закрыла лицо руками. Но торшоне[16] была она: минималистичная, но абсолютно узнаваемая, более того – прекрасная, уникальная, прочувствованная так тонко, как не могло выверить ее в отражении само зеркало, как не писали ее влюбленные поклонники, как не портретировали именитые фотографы.

– Боже, как талантливо! – восхитилась мама и прижала неуклюжего бандита к груди. – Тебе надо учиться, мальчик!

– Да прям, – криво усмехнулся Бабуин. – Вы только никому не говорите, а то ржать надо мной будут…

Роза Марковна долго еще цеплялась к родителям Бабонова:

– Валерику надо идти в художественное училище! Он станет настоящим мастером! У него великое будущее!

– И чё? – изумлялась в ответ прачка. – Где он рисовать-то будет? На тюремных стенах?

И действительно, в «дом сельского» каждый день наведывалась милиция. Кого-то находили повешенным, кто-то валялся на лестничной клетке с ножевым ранением, кто-то – в своей постели с огнестрелом. Первым делом шли к Бабоновым.

– Твои бандюганы поработали? – прижимали Бабуина к стене.

– Не трожьте Валерика! – кричала Роза Марковна, стегая полотенцем ментов. – Мальчик ни в чем не виноват!

Однажды мощный опер в штатском неловко оттолкнул напавшую маму, и она упала, ударившись головой о стену. Разъяренный Бабуин с налитыми кровью глазами вцепился в глотку сыскарю и давил до тех пор, пока его не оттащили родители.

– Сына, сдурел, упекут же! Не успел выйти! – кричали они, отрывая Валеру от мента.

– Убью за Розу, – хрипел Бабуин, – за всех Кацманов убью!

Последней же каплей, навеки укоренившей Розу Марковну и всех ее отпрысков в хмурой душе бандита, стала метель. Метель была поистине пушкинской, с ураганным ветром, ломающим деревья, сбивающим с ног людей. Ранним утром мама посмотрела в окно на припадочный карагач, что молотил обледенелыми ветками о стекло, и приняла решение:

– Дина в школу не пойдет, а мальчиков отведу я – у них сегодня контрольная. Йося, Валерик, собирайтесь!

Выйдя из «дома сельского» и тут же упав на колени от штормового порыва, Роза Марковна скомандовала:

– Мальчики, поворачивайтесь к ветру задом, держите меня за руки и идите спиной вперед!

Схватив за варежку тощую ладонь Йоси и горячую лапищу Бабуина, она выпятила грудь навстречу метели и отважно зашагала вперед. Мелкая, хрупкая, в сером пальтишке с заячьим воротником, птичка-невеличка вела за собой худого подростка и громилу-бандита, распределяя на каждого равную долю своего громадного огненного сердца.

Валера понимал, что может взять на руки и саму Розу, и ее недоразвитого сына, но шел, повинуясь, переставляя назад ноги и чувствуя, что никто и никогда не будет верить в него так свято и так искренне защищать от невзгод, от ветров, от земных катаклизмов. Гораздо позже, отбывая на нарах двадцатку за убийство, он еженощно вспоминал эту теплую ручку, этот темный локон, рвущийся за метелью из-под вязаного берета, красное замерзшее ушко, пар изо рта, уносимый ветром назад, эту самую счастливую в жизни метель. И, как предрекала родная мать, куском угля рисовал на стене ее анфас под восхищенное цоканье сокамерников. Потом это же лицо тюремный кольщик[17] набил ему на плече с помощью электробритвы и заточенной скрепки.

– Какая, а! Ро-за! – читали надпись зэки, разглядывая красивую задумчивую женщину на смуглой коже. – Маруха, любимая?

– Нет, – сплевывал Бабуин, – мама. Вселенская, всепланетная мама…

Глава 15

Дина

Ну, о Дине. После той метели Бабуин официально заявил, что семья Кацманов под его покровительством. Роза – мать, муж ее – отец (до кучи, Валера редко видел инженера дома), Йося – брат, а Динка – маруха.

К Динке, впрочем, Бабонов не испытывал никаких чувств – она была не в его вкусе. Но, понимая, что девочка находится в самом соку, а количество преступников на квадратный метр в «доме сельского» зашкаливает, возвел ее в такой высокий ранг.

Однажды в конце кромешного коридора без лампочек Дину зажала гоп-компания и начала стремительно раздевать. Девчонка визжала сквозь закрытый ладонью рот, пытаясь произнести «пароль» с именем Валеры, но никто ее не слышал. Внезапно один из толпы включил фонарик, осветил Динино лицо и в ужасе отскочил назад.

– Это же маруха Бабуина! – заорал он на весь коридор. – Шубись, пацаны!

Компашка сразу же отползла от Дины, как тараканы от пятна дихлофоса.

– Прости, эй, подруга, мы это, ошиблись! – Главарь кинулся к девчонке и начал судорожно натягивать на нее колготки и наглухо застегивать все пуговицы.

– Козлы вонючие, уроды грёбаные! – орала та, шараша портфелем по башке главаря.

Потом этот же портфель главарь нес в зубах до Дининой двери. Его приятели фонарями освещали коридор, чтобы «бабе Бабуина» было приятно ступать.

– Ну, не серчай, – умолял он, гладя ее по плечу. – Ничего ж не случилось, ну облапали немного, ты ж не растаяла. Только Валере не жалуйся. Он нас всех порежет…

Ощутив невидимую могущественную скорлупу, Дина держалась независимо и вызывающе. Могла сама наподдать школьным пацанам, которые ее бесили, или пригрозить обидевшему учителю.

Педагоги всех мастей также боялись банды, поскольку в темных подъездах никакого разделения на взрослых и детей, начальников и подчиненных, эрудитов и тупиц не было.

Йося – тощий, сопливый, со впалой грудью – тоже ходил гоголем. Шпана заискивающе с ним здоровалась и провожала до художественной школы. Порой он по-королевски вручал свой тубус с рисунками кому-нибудь из пацанов и повелевал отнести домой, пока смотрел футбол или болел на Динкином матче.

* * *

Адам был прекрасно осведомлен о положении дел. Он понимал, что начать ухаживать за Кацман можно только с согласия Бабуина. А потому набрался смелости, подкараулил его возле центрального подъезда «дома сельского» и отозвал в сторону на разговор.

– Тебе чё, носатый? – удивился Бабонов.

– Валера, – Адам начал с главного, – я влюбился в Дину. Разреши за ней приударить.

– Хочешь поматросить и бросить? – уточнил бандит.

– Нет, хочу быть рядом и оберегать всю жизнь, – признался Адам.

– Не врешь, падла?

– Не вру.

– А на какие шиши будешь ее гулять? – осведомился Бабуин. – Ты ж пустой!

– Не пустой. Я уже беру часть заказов отца. Ты знаешь, что он ювелир. Папа отдает мне мою долю.

– Неплохо, – одобрил Валера. – Неплохо. Уже признался ей?

– Еще нет. – Адам смутился и начал мять полу старого отцовского пиджака. – Не знаю, как подойти…

– Ладно. – Бабуин хлопнул Адама по плечу, выбив пыль из шерстяной ткани. – Нравишься мне. Честный, не юлишь. Представлю тебя. Но хоть раз обидишь ее – порежу на куски и скормлю собакам.

– Я знаю, – согласился Адам, и они ударили по рукам.

Спустя неделю Валера сам позвал Асадова и сообщил, что Дина пригласила их на городские соревнования.

– Как думаешь, цветы нарвать? – разволновался Адам.

– Не, пока не надо. – Бабуин оглядел его с ног до головы. – Башку помой и рубаху погладь.

В день соревнований стояла адская жара. Май будто авансом вобрал в себя грядущее лето, накалил асфальт, иссушил землю, растопил мороженое под вафельной шкурой и мозги горожан под панамками.

Адам с утра нагладил белую рубашку и вымыл в тазу хозяйственным мылом стриженную ежиком голову. В этой же воде постирал носки и широкими мазками протер пол. Сквозь открытые настежь окна, накануне начищенные мамой, солнце мгновенно высушило серые разводы.

От волнения и натуги Адам снова вспотел, а парадная рубашка опять стала мятой и мокрой, пока он натягивал ее на плотный загорелый торс.

Со шпаной встречались на крыльце «дома сельского». Трое пацанов во главе с Бабуином в широких штанах и майках-алкашках топтались на ступенях, изнывая от пекла.

Адам выскочил ровно в десять, обливаясь струями пота и на ходу вытирая лицо рукавом.

– Ты чё как из жопы, жених? Я же сказал погладиться! – Валера подцепил двумя пальцами рубаху Адама и фыркнул. – Эт чё ваще?

– Все утро утюжил, – попытался оправдаться Асадов. – Ну баня же, чё…

– Ладно, пошли.

Втиснувшись в раскаленный автобус, они доехали до открытого городского корта и расселись на лавочке в первом ряду.

Дина разминалась на левой половине, отбивая пушистый желтый мяч от покрытия с дробленым кирпичом. По правой части корта взад-вперед ходила ее соперница – высокая белокурая девчонка с грудью в форме дыни-торпеды. Она напоминала немецкую официантку, на бюсте которой мог бы уместиться поднос с десятью бокалами пива. Чернявая малорослая Дина по сравнению с ней казалась кнопкой. В облегающей белой футболке и коротенькой юбочке, еле прикрывающей трусы, Кацман была похожа на персонажа из советского мультика.

– Валера, она точно выиграет у этой… кобылы? – засомневался Адам.

– А черт ее знает… посмотрим… поможем, если чё, – ответил Бабуин, ковыряя спичкой в зубах.

– Как поможем? – удивился Адам.

– Сиди, не рыпайся. Зырь лучше на свою Дину.

Асадов не находил себе места, ерзая на зеленой крашеной лавке. Перед самым началом игры он захотел в туалет и, зажимая руками штаны, шепнул Бабуину:

– Валера, мне надо отлить.

– Давай быро, чё такой нервный, жених?

Не утруждая себя поиском укромного уголка, Адам опорожнился у задней лавки и вернулся назад, пробираясь сквозь ряды и наступая на ноги болельщикам. В это время Дина уже летала в воздухе, отбивая мячи немецкой кельнерши[18] и посылая ей ответные удары.

Адам ничего не понимал ни в игре, ни в счете, но завороженно смотрел, как ноги Дины отрываются от земли, как скачет ее грудь размером с два теннисных мяча, как на разрыв напрягается хло́пок футболки, пропитанный по́том под мышками и ниже шеи. Ракетка, живая, пронизанная нервными клетками и капиллярами, являлась продолжением маленькой Кацман и, словно крыло птицы, билась о стремительный мяч, отправляя его сопернице под разными углами, во всевозможных проекциях и плоскостях.

Грудастая блондинка тоже металась по полю взад-вперед, вдоль и поперек сетки, отражая и пропуская мячи, но, в отличие от Дины, движение ее было механическим, рефлекторным, заученным. Кацман же, лишенная земного притяжения, парила над кортом, исполняла танец, кипела, неистовствовала, наслаждалась и явно властвовала над публикой. Трибуны то извергались вулканом, то снова затихали на скамейках, сотни голов, будто управляемые невидимым дирижером, вертелись слева направо и наоборот, следуя траектории мяча.

Единственная Адамова голова не следовала никуда. Она уперлась в Динину подмышку, в растущее мокрое пятно, достигшее талии и слившееся с кляксой из-под шеи. Пятно жило своей жизнью, меняло очертания, берега, волнообразно набухало, наполнялось новой влагой и источало такой умопомрачительный запах адреналина и девственной кожи, что у Адама, обуреваемого фантазиями, закружилась голова. К этому запаху присоединялись кислинка красного битого кирпича на земле, прогорклый аромат вспотевших трибун, древесная нота ракетки, резиновый оттенок мяча и синтетический аккорд сетки, нещадно тем самым мячом избитой.

– Нееет! – орала толпа. – Ди-на, Ди-на!

– Что происходит? – Очнувшись, Адам вцепился в руку Бабуина.

– Да хрен разберет. – Валера невозмутимо догрызал спичку. – Мяч, что ли, пропустила. Или в сетку забила. Тяжело ей. Смотри, какая мокрая. Айда!

После двух геймов объявили перерыв, Бабонов хлопнул по колену своего соседа – стремного блеклого переростка по прозвищу Морфинист – и решительно направился к правой трибуне, где на первом ряду тренер обтирал полотенцем вспотевшую соперницу.

Морфинист с Адамом поперлись за ним. Подойдя сзади к крепкому мужику в тренерской синей футболке, Валера приставил перочинный нож к его шее и на ухо прошипел:

– Слышь, ты, козел. Если твоя девка ща не поддастся Дине, вечером будешь на пере сидеть.

В это же время Морфинист лапал за пышную грудь пивную официантку и тоже нашептывал ей что-то мерзкое в пламенеющее ухо с каплевидной сережкой. Соперница часто моргала, трясла головой и по-рыбьи хватала ртом воздух.

В следующем гейме зрители недоумевали. Блондинка стояла посреди поля, пропуская один мяч за другим. Табло стремительно меняло цифры в пользу Кацман. Сама Дина растерянно подавала, не встречая никакого сопротивления.

– Понял, как надо помогать девочке? – спросил Валера у Адама.

– Понял, – закивал сын ювелира, удивляясь, как просто управлять соревновательным процессом.

В следующем перерыве разъяренная Дина по трибунам направилась прямо к Бабуину. Она выглядела дрожащей нитью накаливания в и без того перегретой лампе.

– Валера, бл…, какого хрена? Я и так выигрывала! Зачем ты опять лезешь к моим соперникам??? – Ноздри ее раздувались, возбужденные соски, пробивая толстый лифчик и насквозь мокрую футболку, готовы были пулями улететь в обидчика.

– Да Дин, перестань, – Бабуин тянул каждое слово, – зырь, жара какая, а ты паришься, носишься, суетишься. Так и сердце может остановиться.

– Немедленно скажи Аделине, чтобы она играла! – приказала Дина, упирая ракетку между ног Бабонова. – Понял? Ща без яиц останешься! – Она еще крепче втиснула свой инструмент в бандитский пах.

– Эту лошадь зовут Аделиной? – влез в разговор Адам.

– Не лошадь, а прекрасная спортсменка! – гневно зыркнула на него Дина. – А это еще кто? – обратилась она к Валере, кивая в сторону Асадова.

– Это Адам, твой будущий муж, – сообщил Бабуин. – Дина, убери на хрен ракетку, я ща тебе ее сломаю вместе с рукой.

– К Аделине галопом, понял? – взвизгнула теннисистка. – А ты, будущий муж, запахни ширинку!

Адам в ужасе понял, что не застегнул штаны, пока бегал по малой нужде.

Морфинист был послан к Аделине трубить отбой. А гневная Дина продолжила свой танец с ракеткой на радость публике.

– Все пропало, – помрачнел Адам, – теперь я всю жизнь буду для нее лохом.

– Не ссы, – подбодрил Валера. – Все разрулим.

После матча, когда Дину поздравляли с победой, компашка вразвалочку двинулась к ней, чтобы пожать руку.

– Ну что, помощник! – кинулась на шею Валере уже подобревшая Кацман. – Чуть мне всю игру не сорвал.

– Короче, ты суть поняла или нет? – нежно отстранил ее Бабуин. – Теперь ты маруха вот этого кренделя. Видал, как он на тебя реагирует? Аж ширинка разошлась!

Яблочно-красная Дина вдруг сменила оттенок в сторону огненного граната, опустила глаза и протянула Асадову руку.

– Дина, – назвала она имя, которое зелеными буквами светилось на гигантском табло.

– Адам, – сжал он ее влажную ладонь и приложил к жеваной рубашке. – Ты так красиво летала…

– А ты уже полгода ходишь за мной по пятам. – Она прижала к лицу ракетку, расчерчивая щеку и нос мелкими клеточками переплетенных струн.

– Хожу, – признался Адам, покраснев в ответ.

– Ну ладно, голубки, – Валера краем майки утер пот с лица, – дело пошло… А мы за мороженым и на речку, пока не сдохли от жары. Морфинист вон уже Аделину сисястую кадрит…

* * *

На этом месте старик останавливался и переводил дух. Моня вздыхал, зная, что вторая часть истории будет куда драматичнее.

– Может, не надо дальше? – спрашивал пса ювелир.

– Буф-буф, – возражал Моня.

Он не хотел слушать новости по телевизору. Он смаковал каждое слово хозяина, который всякий раз, вспоминая этот матч, молодел, свежел, менял скрипучие оттенки голоса на звенящие, ронял слезу на шершавые страницы и растирал морщинистую щеку кулаком. Моня вылизывал его лицо языком, улавливая соль вкусовыми сосочками, и снова укладывал голову на страничный разворот. Затем приподнимал правое, не совсем оглохшее, ухо, в святой готовности услышать все, что не расслышала в свое время она – Дина Кацман, мастер спорта, заслуженный тренер России.

– Тогда про грозу? – улыбался Адам Иванович.

«Про грозу», – в подтверждение его слов Моня прикрывал шерстяные веки.

Глава 16

Гроза

Вечером была гроза. Город, вязкий и липкий, как плавленый сырок, содрогнулся от первого грома. Высоко над крышами домов кто-то расколол молотком гигантский орех. Верхушки деревьев, первыми почуяв неладное, заметались на ветру, красные флаги на улицах вытянулись в струну и в едином порыве отдали честь неведомому главнокомандующему. Некто на огненном коне, неистово руководя наступлением, вонзил несколько молний в крыши домов и кресты заброшенных церквей, рассек небо ломаными линиями и опрокинул на город исполинскую бочку. Вода не капала – лилась потоком, замученная жарой зелень сначала жадно пила большими глотками, потом захлебнулась, закашлялась, начала срыгивать и молить о пощаде. Газоны стали озерами, цветы в клумбах забило насмерть, людей позагоняло в спертые подъезды, под козырьки и навесы. Автобусные остановки с застигнутыми пассажирами трясло от ветра, вода хлестала не только сверху, но и сбоку, снизу, по диагонали, больно стегала по лицу, как жена бьет полотенцем загулявшего мужа. Единичные горожане, застуканные посреди улиц, исполняли смешной и нескладный танец с собственными зонтами, спицы которых тот самый командир незримой плеткой выворачивал наружу, ломая металл и пластик, разрывая нейлоновые полотнища. Малейшие углубления в асфальте становились водохранилищами и вулканировали пузырями, как ревущие сопливые младенцы.

Дина с Адамом целовались под громадной липой в центральном парке. Дина часто пропускала занятия из-за соревнований, Адам тоже не был примерным учеником, а потому оба упустили тот факт, что в грозу под деревом целоваться не стоит. Но это было так упоительно…

Дина, как и грезилось Адаму, оказалась невероятно сладкой, будто жила внутри медовых сот и мед являлся частью ее морфологии. Адам, напротив, горько-соленый, с металлическим вкусом прочности и постоянства, будоражил ее воображение, щекотал язык и нервы.

Абсолютно мокрые, как новорожденные щенки, они оторвались друг от друга только тогда, когда молния ударила в липу, прошив насквозь ствол, и вышла наружу огненной лентой. Мгновенно дерево разломилось пополам, обрушив часть ветвей над головами влюбленных. Край ленты полоснул по рукам Адама, который инстинктивно обхватил голову Дины и прижал ее к груди.

Подростки оказались в шалаше из горящей древесины, но командующий грозой будто закрыл глаза на законы физики и позволил дуракам выскочить из ловушки. Вниз к Волге, к песчаному берегу возле парка, они бежали закрыв глаза, не разъединяя рук. Зачем-то с разбега прыгнули в воду, хотя плотность этой самой воды в реке и над ней была одинаковой: дождь продолжал поливать город из небесного шланга. Какой-то мужик на песке подбежал к кромке прибоя и начал махать руками и орать, заглушаемый ливнем:

– Назад, назад, придурки!

Парочка вылезла из реки, а мужик, зачем-то вцепившись клешнями в уши Адама, кричал, как оглашенный:

– Куда полез? Убьешь девчонку! Молния ударит в башку на воде!

Они снова побежали от грозы по пляжу и снова были одни на песчаном поле, а потому невидимый главком еще пару раз попытался попасть в них молнией в надежде научить тому, что прошляпили в школьной программе.

Наконец Адам повалил Дину на песок и укрыл сверху своим телом.

– Я оставила ракетку под деревом и сменку, – всполошилась теннисистка.

– Черт с ними, купим новые! – покрывал ее поцелуями Адам.

– С ума сошел? Мне же тренер эту ракетку выдал!

Асадов сел, подтянув к себе колени, и наконец осознал яркую боль в обоих предплечьях. Он поднял перед собой руки – на внутренней стороне от ладоней до локтей шли странные красно-синие ожоги, напоминающие морозный рисунок на стекле.

– Ты взял эту молнию на себя, – завороженно прошептала Дина, – ты спас мне жизнь!

Адам, распираемый одновременно мучительной болью и гордостью, соединил вместе обе руки.

– Смотри! – восхитился он. – Если читать слева направо сразу на двух руках, то получится твое имя! Д-И-Н-А!

– Дааа. – Она положила голову ему на плечо. – А можно ПИНА, или ДИХА, или ШИНА.

– Ну мы-то знаем, что это ДИНА! Даже наколку бить не надо…

Они сидели прижавшись друг к другу, как два сообщающихся сосуда, и их тепло, энергия, мысли свободно переливались из одного тела в другое, не требуя словесного сопровождения. Впереди во всех оттенках серого плескалась Волга, накатывая свинцовыми волнами на берег, разбивая пенные слюни о песок и снова втягивая их в гигантский водяной рот. Небо графитовыми нитками в технике вышивальной глади соединялось с поверхностью воды, образуя единое дымчато-пепельное полотно.

– О чем ты мечтаешь? – задумчиво спросила Дина.

– О тебе, – мгновенно отозвался Адам.

– Нет, я имею в виду что-то далекое, несбыточное…

– Чтобы отец завещал мне свою мастерскую и всех клиентов…

– Я не об этом. Что-то совсем нереальное… из фантазий, из книг…

– Полететь в космос? – уточнил Адам.

– Вот, уже ближе. А я мечтаю попасть в Тибет. – Дина посмотрела на него серьезно, будто прощупывая, можно ли доверить мечту.

– А что это?

– Это такое место на Земле. Мне бабушка переводила с немецкого одну книгу. Есть такой мужик, альпинист, путешественник Генрих Харрер, и он написал историю, как семь лет прожил в Тибете[19]. Это где-то в Китае. На юго-западе. И там знаешь, как красиво: горы, небо, монастыри, монахи… Все бело-синее… Не то что здесь…

– А что ты там будешь делать? – удивился Адам.

– А что делают в мечтах? Наслаждаются…

– Как туда добраться?

– Никак. Это же заграница. Может, лет через пятьдесят туда будут летать самолеты. Но где они сядут? Там же горы…

– Обещаю, через пятьдесят лет мы туда поедем, – заверил Адам с легкостью, какой женщинам дарят луну и звезды.

– Мне будет шестьдесят пять! – засмеялась Дина. – А тебе еще больше. В таком возрасте людям уже ничего не нужно.

Адам смотрел на блестящую антрацитовую реку, и над ней будто из глубин вырастали заснеженные пики гор, загнутые кверху многоярусные крыши, фигурки людей в длинных одеяниях и бездонное синее, как глаза Кацманов, небо.

– Ты это видишь? – мечтательно спросила Дина.

– Вижу, – ответил Адам – и тут же вскочил от удара чем-то твердым по затылку.

– Град! – взвизгнула Дина, снимая с его головы крупный шарик. – Адик, град! Это лед с Тибетских гор!

Командующий грозой, хохоча над грезами влюбленных, подтянул всю свою артиллерию. Ледяные капли, сначала с горошину, потом с фундук, затем с перепелиное яйцо, разбомбили измученный город, добивая остатки цветов в клумбах, мокрых трясущихся собак и совсем уж единичных обезумевших прохожих.

Адам снял рубашку, натянул ее тентом над головами и побежал со своей спортсменкой к несчастной липе. По обожженным рукам молотила небесная дробь, от боли сводило скулы, но счастье, счастье, счастье, ограненное в грозу, как бриллиант, светилось за грудиной и рвалось наружу к первому лучу солнца.

Главком, одержав сокрушительную победу, удовлетворенно запихивал тучи себе в карман и, будто бы признаваясь, что слегка переборщил, достал из-за пазухи ослепительную радугу. Такой радуги, венчающей нимбом весь город, местные жители не видели никогда. Хрестоматийная, образцовая, четко разделенная на семь цветов, она торжествовала, являя собой победу добра над злом, света над тьмой, жизни над смертью, души над телом.

Тело Адама уже колотилось от температуры, а душа ликовала. И венцом этого ликования стала ракетка, обнаруженная целой и невредимой посреди ветвей тлеющего дерева. Ее ручка, истертая и обмотанная синей изолентой, торчала из матерчатой сумки. Сумку словно кто-то изъял на момент возгорания липы и затем снова вернул на место, как нечто святое и непорочное, что невозможно ни осквернить, ни обесчестить. Солнце, уже наглое, господствующее над миром, подсвечивало драную сумку с ракеткой гордо и победоносно.

– Мамочка дорогая! – воскликнула Дина. – Разве такое бывает? Что все это значит?

– Что твоя жизнь – это теннис. А моя жизнь – это ты, – заключил Адам.

К его собственному ужасу, так все и вышло. Женившись, как только Кацман исполнилось восемнадцать, он отчетливо понял, что обречен ждать Дину из бесконечных командировок, соревнований, матчей. Обречен любить совершенно противоположного себе человека – по образу мыслей, по мироощущению, по размаху затей и поступков.

Да, именно размахом они и отличались. В своей тонкой ювелирной работе – Адам унаследовал-таки мастерскую отца – он совершал микроскопические движения, осечка на долю миллиметра означала крах, порчу изделия. А она размахивала своей ракеткой на полный разворот плеча, порхала, крутилась, носилась по стадиону – и чем шире была амплитуда размаха, тем бо́льшие высоты она покоряла.

В быту картина повторялась. Если он любил мелко накрошенные салаты и супы, то она рубала овощи словно шашкой, проглатывала глыбы картошки, монолиты помидор и бруски огурцов на лету, под телефонные разговоры, не придавая особого значения вкусу. Если он смотрел фильм и наслаждался нюансами актерской игры, диалогов, костюмов, деталями трюков, то она запоминала только главное действие: «Он ее любил, она ушла». Все. Обсуждать было нечего, Дина не помнила подробностей. Если они шли в магазин, он тяготел к элегантным женственным платьям, кружевам, сложному крою, тонко выведенным листочкам[20]. Она же выбирала простые фасоны, бесхитростные, безликие, с минимум декора и какой-либо души. Если он делал ей колечко или подвесочку с филигранным нестандартным плетением и уникальной закрепкой камня, она шершавила его пальцами и восклицала:

– Что-то мешает, Адик. Убери все лишнее к черту!

То, что Адаму казалось сутью, душой, отличительной черточкой, изюминкой, для Дины было лишним. Это выматывало, вымораживало, отнимало силы.

Адам не мог разложить Динину простоту на молекулы. Она не замечает деталей, потому что дура? Или потому что гений?

В этих мыслях и противоречиях проходила жизнь. Детей Дина не хотела – не понимала, как всунуть их в промежутки между тренировками. Общих походов в кино и театры становилось все меньше, говорить за ужином было не о чем. Его не интересовали геймы и сеты, ее – пайки и гравировки.

Единственная тема – Тибет – со временем замылилась, не имея подпитки: до повально доступного интернета и рейсов в Катманду оставалось еще четверть века. Совместная жизнь, благословленная бандитом Валерой и опечатанная молнией на Адаминых руках, дала пробоину в днище и неспешно, но уверенно шла ко дну.

Глава 17

Измена

Изготовление перстня с необычным камнем вдохнуло в Адама Ивановича вторую жизнь. Уже давно клиенты не заказывали изделий с нуля, годами он паял цепочки, увеличивал-уменьшал колечки, восстанавливал потерянные детали. Никакого творчества, сплошная рутина.

Здесь же душа отозвалась на все: на чернявого Вадима с простым, но приятным лицом – Адам чувствовал в людях божью искру, – на уникальный бриллиант со странной фигурой внутри, на фразу, почему-то кольнувшую прямо в сердце: «Он существует. Не требуй доказательств».

Старик прижимал Монину голову к груди и спрашивал:

– Чуешь, как бьется?

– Чую, – беззвучно отвечал седой эрдель и лез мордой под рубашку к спине, утыкаясь мокрым носом в худые лопатки.

– Что? И крылья чуешь? – смеялся от щекотки ювелир.

Моня бил тощим хвостом по старому паркету, радуясь вдохновению хозяина.

– Мы с тобой такую штуку сделаем! – потрясал кулаком в воздухе Адам. – Весь мир ахнет! Не зря к нам пришел этот Ангел! Отдадим дань предкам и фрейлине!

Моня зацеловывал его лицо и, как дурачок, прыгал вокруг, сбивая с ног.

Это была вторая любимая им история. Про фрейлину при дворе Александры Федоровны.

«Жены Николая I», – сразу же вспоминал Моня.

Предание было коротким. Прапрапрадед Адама Ивановича, один из первых ювелирных Адамов в роду (то ли марроканец, то ли египтянин – хрен поймешь), умирая в песках Сахары, якобы встретился с Ангелом Смерти и предложил ему сделку – огранить бриллиант так, чтобы облик ангела остался в камне. Но не успел и скончался. Затем его сын перед смертью предлагал Духу такой же гешефт, но не успел и скончался. И так далее все потомки Адама пытались найти компромисс с Великим Вестником, но…

«…не успели и скончались…» – продолжал в уме Моня.

– Да, – читал его мысли старик.

И все же кому-то из праправнуков удалось-таки с Ангелом договориться. После смертельного приступа очередной Адам прожил еще несколько лет и претворил в жизнь свое обещание. Где он нашел такой камень, как смог его огранить – история умалчивает. Вроде в кусок индийского алмаза ударила молния, вызвав странную трещину, а может, и не ударила. Но отныне кристалл стал управлять желаниями тех, кто становился его хозяином. Причем управлять весьма скверно. Воплощать в жизнь мечту и забирать при этом все, чем человек обладал. Ненасытным людям это было не по нраву: они хотели всего и сразу.

К середине девятнадцатого века одного из Адамов забросило в Россию, придворным ювелиром. Он полюбил фрейлину Елизавету и изготовил ей нагрудный шифр, вставив в самую его маковку, верхнюю точку буквы «А», злополучный бриллиант. Ее мечта тут же сбылась: страстный араб стал любовником, от него появился незаконнорожденный сын, но вскоре Елизавета была отлучена от двора и изгнана из Петербурга. Обосновалась в Москве, в имении родителей. Арабского сына отдали на воспитание в деревню крестьянам. А самой красотке удалось женить на себе какого-то графа и родить еще несколько девочек, которые, в свою очередь, тоже родили несколько девочек. Как и докладывали соседям в «доме сельского» родители Адама, в эпоху большевистских погромов внучка фрейлины эмигрировала, прихватив добрую порцию бриллиантов из бабушкиной брошки-шифра. Далее след семьи терялся, как и упоминание о странном камне.

Очерк нравился Моне своей залихватской фантазией и малой правдоподобностью. Историческом помелом здесь подмахнули в одну кучу страны и континенты, людей и нелюдей, факты и мифы.

Моня любил наблюдать, как Адам добродушно посмеивался, рассказывая о своих предках, одновременно хвалясь и гордясь замысловатостью судеб.

– Видал, каков? Фрейлину соблазнил! – восклицал старик, почесывая Моню за ухом. – И как же они, крестьяне, арабчонка-то растили?

Ответов на эти вопросы не было. Ну как-то растили, наверное, если он, Адам, явился его обрусевшим потомком.

Дине, впрочем, Асадов после свадьбы тоже рассказывал эту байку. Она выслушала его внимательно и заключила:

– В поле – ветер, в попе – гвоздь.

И больше они к этой теме не возвращались. Развивать легенду дальше оказалось некому, учитывая, что род Адама чуть было не прекратился.

* * *

Заказчик Вадим – крепкий молодой мужик с умными глазами и чуткими пальцами – сразу понравился Адаму Ивановичу. Так, по мнению старика, должны выглядеть вестники чего-то приятного. Здоровые, разумные, не пижонские, не слащавые, не сильно модные и явно не влюбленные в себя.

Только лишь глянув в микроскоп на принесенный Вадимом камень, ювелир понял, что здесь и сейчас история закручивает свою проволоку. Изображение ангела тут же оживило образ арабского предка с отсроченной смертью, который вручную гранил осколок чудесного алмаза.

Адам Иванович и сам в молодости работал огранщиком. Приходил на смену, раздевался догола, оставляя все, вплоть до трусов, в шкафчике. Натягивал белый хлопковый костюм и шел на пункт контроля, где его дотошно ощупывал дядя Петя: на заводе строго следили, чтобы работники не воровали. Затем садился за станок, ставил квадрант[21] на крутящийся диск, зажимал кристалл в цангу и начинал выводить нижние грани.

Руки до сих пор помнили эту работу. Четыре щелчка винта – одна грань, далее поворот лимба[22] – вторая… и так далее. Конец дня – снова чуткие ладони дяди Пети с пристрастием обшаривали тело и расчесывали частой гребенкой волосы: вдруг крошечный бриллиант осел на поверхности?

Каждые полгода – проверка зрения. Огранщики должны были обладать соколиной зоркостью.

Асадов с детства без бинокля различал птицу на горизонте и вместе с тем без лупы видел малейшие цифры на стертой пробе колечка.

«Адамовы глаза, – говорила мама, – от корыта до орбиты».

Таким же остроглазым, согбенным, в длинной одежде представлялся ювелиру его предок. Араб, скорее всего, гранил кристалл каменными дисками, работающими от водяного привода. Затем шлифовал плоским инструментом с алмазной пылью, вглядываясь в образ и добиваясь эффекта струящейся походки, будто дух скользил по волнам.

«Как он это сделал? – задавал себе вопрос Адам Иванович, зачищая отлитую заготовку перстня грубыми напильниками. – Как сумел достичь такой стереокартинки?»

Ювелирный секрет оставался непостижимым. Адам Иванович вскоре перестал размышлять об этом, так же как и хирург, приняв за аксиому.

Понемногу работа продвигалась. Перстень был начисто отшлифован, с внутренней стороны появилась заветная надпись. Завершая гравировку последнего слова «доказательств», старик вскрикнул и затряс левой рукой, окропляя кровью стол. Острый штихель вонзился в подушку под большим пальцем на левой ладони, дополняя свежей пробоиной прежние шрамы.

– Вот черт! – Адам Иванович приложил рану к грязному фартуку, пытаясь остановить кровь.

И тут же арабский предок в его голове одернул красную руку от остро заточенного инструмента и вытер о галабею.

– Понимаю, дружище, – пробормотал старик, – понимаю, никуда не денешься, такая работа.

По иссеченным рубцами ладоням он узнавал своего брата-ювелира даже в метро. Этими же шрамами царапал шелковую кожу Дины в моменты близости. Она возмущалась и, смеясь, требовала ласкать ее в хлопковых перчатках.

Но любая, даже самая тонкая материя лишала чувствительности. Мельчайший заусенец на металле или на Дининой фаланге должен был не только замечен острым зрением, но и прощупан краешками пальцев. Любая, самая тонкая шлифовка изделия – резинкой на бормашине или волосяным кругом – завершалась тактильной проверкой с закрытыми глазами. И лишь рецепторы подушечек доносили самую верную информацию.

«Доработать, – говорили они о золотом украшении. – Запомнить и сохранить навсегда», – диктовали шифровку мозгу о пушистых подмышках и сбитых коленях Дины.

* * *

Итак, отшлифованным и гравированным перстнем Вадим остался крайне доволен: кольцо обнимало палец, как родное. Дело оставалось за малым – закрепить бриллиант.

Получив камень в полное распоряжение, старик не спешил с ним расстаться. Любовался до умопомрачения. Терял ощущение времени, проваливался в кристалл, как в бессмертие.

Перед глазами одновременно плыли картины марокканской ночи, шрамированных ладоней и воспаленных век арабского Адама – и тут же, через запятую, мокрое лицо Дины на фоне грозы: с неунывающим носом и яркими сапфировыми радужками в обрамлении черных гвоздиков-ресниц. Она почти не менялась со временем.

«Маленькая собачка до старости щенок», – подначивала ее подруга Зоя, высоченная рыжая еврейка с выразительными бровями.

С Зоей Штейнберг они познакомились уже в Москве. Купили кооперативную квартиру на деньги от Дининых побед. Оба уже отметили тридцатилетие. Адам, поработав на заводе огранщиком, понял, что неспособен к коллективному труду, и старался открыть свою мастерскую. Дина, уже как тренер, моталась на соревнования с детьми по всем советским республикам.

Зоя была старше их лет на пять и жила этажом выше вместе с мужем-фокусником. Габриэль Фокс, на тот момент известный иллюзионист, работал в Московском цирке на Цветном бульваре со своей программой. Дочку, десятилетнюю рыжеволосую Алю, наряжали как куклу, учили танцам и нередко приобщали к представлениям отца в качестве ассистентки.

Семейство Штейнберг-Фокс разрывало все шаблоны. Когда они гуляли по Арбату, люди оглядывались, видя в троице заморских гастролеров. Габриэль в цилиндре и смокинге, Зоя в перьях и шляпе, Аля – в полосатых колготках, короткой многослойной юбке на подтяжках и с синей искусственной розой в огненных волосах. Все шмотки и аксессуары мастерски шила сама Зоя, но никому в этом не признавалась.

– Муж привез из Парижа, – говорила она на голубое драповое пальто. – А этот берет – из Англии. А трость из Китая…

Приближенные к семье знали, что Габриэль в силу национальности и вздорного характера невыездной. Но с Зоей не спорили: вещи, сшитые ею, были великолепны сами по себе и не требовали оправдания.

На какой почве сложилась их дружба с Диной, Адам не мог понять никогда. Они были принципиально разными, как стальная напольная вешалка и детский резиновый мячик. Однако Зоя часто торчала у них на кухне, заражая Дину безумными идеями. Так, Штейнберг предложила объединить две квартиры, пробить перекрытие между этажами, построить лестницы сверху вниз и сделать двухэтажные апартаменты.

– Представляешь, – говорила она Дине, – ты будешь жить не в горизонтальной плоскости, а в вертикальной!

– Грандиозно! – отвечала Кацман и кидалась к Адаму, требуя глобальной перестройки.

Не существовало ни одного вопроса, по которому Штейнберг имела была ординарное мнение. Экстравагантность текла по ее по сосудам, смешиваясь с кровью в равных пропорциях.

– Зоя, – жалился ей Адам, – скажи Дине, чтобы взяла наконец мою фамилию. Мы уже тринадцать лет вместе, а она до сих пор Кацман.

– Ни в коем случае, – дымила Зоя жирными, как сардельки, сигарами, – Дина Кацман – это бренд, это спорт, это достижения! А с твоей фамилией Асадов только колорадских жуков с картошки собирать.

– Ну а что? Зоя Фокс тоже бы прекрасно звучало, – не унимался Адам.

– Не говори глупостей. Зоя Фокс – это лиса с обрубленным хвостом. Я сменю фамилию только в том случае, если она меня удивит.

Адам долго помнил эту фразу. В череде последующих мужей Зою удивила лишь одна фамилия – Бергштейн, своим зеркальным преломлением уже имеющейся. И она, не раздумывая, сменила свой «бренд» – кстати, впервые Асадов услышал это слово от нее.

Впоследствии он понял, что Зоя явно опережала время, что ей пристало бы родиться в двадцать первом веке. Она словно вернулась из будущего и жадно пыталась нахватать того, что люди еще не научились ценить. Коллекционировала какие-то вазы, какие-то платки, какие-то духи…

– Зачем тебе это барахло, Зоя? – удивлялся Адам.

– Даже не представляешь, сколько будет стоить это барахло в следующем веке!

– В следующем веке мы будем стариками! – усмехался Адам.

– И что? Вино будет невкусным, а сигареты некрепкими? Только не для меня!

Зоя, единственная из всех известных ему людей, не боялась старости и смерти. Бесстрашная рыжая Зоя в голубом пальто и фиолетовой шляпке. Где ты сейчас? Что с тобой?

* * *

Положив кольцо под мощный микроскоп, Адам Иванович накатывал на бриллиант металлические лапки. Корневерткой[23] формировал золотой коготь, который крепко впивался в тело камня и не давал ему шелохнуться. Ангел внутри терпеливо ожидал заточения в перстень, мерно плывя по волнам и наблюдая с другой стороны микроскопа за крупным карим глазом ювелира, окруженным седыми колючими ресницами.

– Скажи, что еще ей было нужно? – разговаривал с ангелом Адам Иванович. – Я дал ей все, что мог, я собирался с ней в Тибет! Зачем, зачем ей дался этот фокусник?

Ангел вдумчиво молчал, разметав крылья от одного края рундиста до другого. А ювелир продолжал свой бесконечный многолетний монолог. С той лишь разницей, что сначала его слушателем была Зоя, потом Моня, а теперь – микроскопический образ в крошечном кристалле.

– Как она могла мне изменить? – вопрошал Адам Иванович, оторвавшись от микроскопа и любуясь перстнем на расстоянии вытянутой руки.

Измена оказалась отвратительно виртуозной. И виною всему была чертова дыра в потолке, которую они с Габриэелем прорубили ради своих жен.

Построить лестницу и объединить квартиры так и не удалось. Поэтому со своей стороны Штейнберги-Фоксы прикрывали дыру массивным ящиком из циркового реквизита, а потолок Кацманов-Асадовых так и оставался незаделанным, осыпаясь известкой на модный серо-голубой ковер.

Через эту дыру Габриэль и лазил к Дине в комнату. Долгое время Адам ни о чем не догадывался. Лишь удивлялся, что пробоина в потолке росла и растекалась, как лужа на асфальте. Но однажды, вернувшись домой раньше времени и развесив в прихожей одежду, услышал сдавленный визг и стоны. Подумал, что жена притащила щенка, и распахнул дверь спальни. Под тигровым пледом на кровати буйствовало нечто живое, огромное, хищное. Оно ритмично колыхалось, булькало, квакало и мерзко хлюпало телами, не оставляя сомнения в своем происхождении. С потолка свисал толстый канат, на полу валялась узнаваемая из афиш манишка и бант фокусника, которым еще недавно гордилась Зоя, уверяя, что «привезено из Италии».

«Еще и фетишисты», – первая мысль, пришедшая в голову рогатому Адаму.

Он застыл в полной растерянности, не понимая, как реагировать. Захотелось заорать, сорвать плед, отрезать веревку и нахлестать ею по бесстыжим рожам и прочим местам любовников. Захотелось в носках бежать по всему земному шару, разыскать Валеру Бабуина и молотить по наколкам на его груди: «Как же ты не предвидел?» Захотелось ткнуть в нос изменнице обожженными молнией руками с надписью «Дина»: «Как ты могла, если сам Господь посчитал нас единым целым!» Захотелось взорвать к чертовой матери весь этот мир и умереть на горе пепла! Но…

Адам почему-то закрыл дверь, сел на обувную тумбу в прихожей и горько заплакал. А потом, не выдержав мерного качания кроватной сетки за стеной, бегом поднялся по лестнице на этаж выше и прилип пальцем к запачканной кнопке звонка.

Отперла Зоя, невозмутимая, со свежепокрашенными бровями.

– Прекрати звонить, Адам, я уже открыла, – сказала она как ни в чем не бывало.

– Там твой муж… с моей женой… – Губы Асадова дрожали.

– Я знаю, – отрезала Зоя, – проходи.

Они сели на кухне друг напротив друга. Адам уперся взглядом в Зоины брови и больше ничего, кроме них, не видел. Брови ее, умные, ироничные, жили на лице своей жизнью. Правая – абсолютно хладнокровная – была параллельна полу, левая же – всегда изумленная – делала стремительный изгиб, напоминая перевернутую в полете чайку. Именно эта птичья бровь, вопреки флегматичной напарнице, выдавала легкую озабоченность.

– Смотри, какой трюк! – Зоя подвела его к раскрытому сундуку и разворошила какие-то шмотки.

Рядом с дырой в полу красовался металлический крюк, за который цеплялась толстая крученная веревка.

– А знаешь, как он одет? – Зоя затянулась сарделечной сигаретой и выпустила в лицо Адама порцию вонючего дыма.

– В гребаной манишке с бантом, – выдавил из себя рогоносец.

– Да, дорогой. В трусах и гребаной манишке, которую я собственноручно ему сшила. – Она потрясла перед лицом Адама красивыми кистями в перстнях. – Стояла два часа в очереди в ГУМе, чтобы урвать полтора метра индийского белого сатина и атласную черную ленту для банта. А потом из чешского журнала Žena a móda в читальном зале библиотеки, как дура, копировала выкройку. А потом горбатилась на машинке с переносом выточек, ведь у него же нестандартная фигура! И ради чего?

Адам не отрывал глаз от Зоиной мятежной брови. Она хлопала черными крыльями, являя крайнее негодование.

Признание Штейнберг был ошеломительным по своей сути. Впервые Зоя, не прикрываясь заграницей, выдала в себе простую советскую бабу, висящую в очередях и потевшую на домашних работах. Сколько помнил ее Адам, более такого не повторялось никогда.

– Как это по́шло, – прошептал Асадов. – А веревка? Та самая?

– Ты тоже об этом подумал? – изумилась Зоя. – Похоже, что ТА САМАЯ.

Той самой веревке аплодировала вся страна – от столицы до гастрольных регионов. Габриэль подсмотрел описание этого фокуса в индийском журнале. Он наряжался в чалму и восточный халат, играл на дудочке и вызывал к жизни толстую веревку из плетеной корзины. Веревка извивалась, как змея, исполняя замысловатый танец, затем вытягивалась ввысь, теряясь в темноте под куполом, и застывала негнущимся шестом.

Дочка Аля – рыжая, обезьянкообразная, в короткой пышной юбке – карабкалась по этому шесту вверх и пропадала во тьме. Факир кричал ей, чтобы спускалась, но Аля смеялась и дразнила отца. Тогда Фокс задирал полы цветастого халата и лез по веревке вверх, грозно размахивая саблей. К ужасу зрителей, откуда-то с купола на арену летели руки, ноги и рыжая голова девочки. Ассистент собирал их в мешок, а Габриэль набрасывал на останки парчу и читал заклинания. Через минуту из-под парчи выскакивала живая и невредимая Аля, зал взрывался аплодисментами, а Фокс продолжал играть на дудочке. Под витиеватую мелодию веревка вновь становилась мягкой и опадала в корзину. Финал, овации, восторженные вопли, букеты цветов.

Адам с Диной и Зоей регулярно ходили в цирк и видели этот фокус десятки раз. Дина визжала, не пытаясь, по обыкновению, вникнуть в детали, Адам же мучительно разгадывал ребус. Отчего веревка стоит? Что ее держит?

– Да не мучь себя, – подсказала как-то Зоя. – Внутри веревки деревянные бруски по типу сочленений бамбука, а через центр брусков идет трос, который, натягиваясь, превращает веревку в шест. Под куполом специально гасят свет, чтобы не было видно, как трос цепляется крюком за перекладину. Ну и части тела Али-обезьянки – это муляж. А появляется девочка под парчой через дыру в полу арены. Все просто.

Даже описанное Зоей было крайне непросто, но хотя бы укладывалось в законы физики и Адамову логику. Сейчас же, стоя перед раскрытым сундуком и лазом фокусника, Асадов не мог упорядочить в голове все произошедшее.

– Что делать, Зоя? – спросил он, вскинув отчаянные глаза.

– Что делать? – поднялась ее изумленная бровь. – Пить вино, курить сигары и отмечать новую эру в наших отношениях. Простить это невозможно, а отомстить весьма реально.

– Как? – не понимал Адам.

– Разведемся с ними и поженимся между собой, – заключила Штейнберг. – А дыру в полу заделаем намертво.

Так и случилось. Фокусник переехал к Дине, а ювелир – к Зое. Длились оба брака недолго – около трех лет. Адам стал ходить франтом, обшитый с ног до головы волшебными ручками Штейнберг. Габриэль несколько раз вешался на своей многофункциональной веревке. Дина не была ему парой. Ни по внешней эффектности, ни по внутренней наполненности. Порой он умолял Зою сшить ему сценический костюм или помочь в разработке реквизита, но она заламывала такую цену, что тот уходил несолоно хлебавши. Дочка Аля металась по этажам между родителями.

Адам тоже не был счастлив. И хотя Зоя отлично разбиралась в мелочах, а его украшения блистали в эффектной подаче Штейнберг, сердце все равно ныло по Дине. И даже мелко накрошенные салаты и затейливые соусы Зои не могли затмить ту, чье имя было выжжено молнией на предплечьях. Правда, неожиданно рыжеволосая бестия подарила Адаму дочь. Такую же кукольную девочку, как и Аля. Точь-в-точь похожую на сестру. Зоя будто доказывала миру, что абсолютно самодостаточна и какие-то там мужские гены не могут повлиять на форму и цвет воспроизводимого потомства.

Адам даже сомневался: не изменила ли ему Зоя с бывшим мужем? Но Габриэль клялся, что и сам бы мечтал об этом, но – нет. Не верить ему, вытащенному из очередной петли, не было оснований.

Дочку Адам назвал Юлей. Хотел Диной, конечно, но восставшая Зоина бровь не позволила этого сделать. При расставании Юля осталась с мамой и редко потом виделась с отцом. В отличие от Зои, которая впоследствии еще несколько раз вышла замуж, ни Адам, ни Дина, ни Габриэль так и не завели семьи.

Тридцать лет одиночества пролетели махом, но, как ни странно, воспоминания о любимой не дрогнули, не пошатнулись на пьедестале, не заросли мхом и не запылились.

Синеглазая Дина покрыла сердце ювелира коркой черного родия, законсервировав в нем навеки свое короткое имя.

* * *

Черный родий стал последним штрихом в работе над перстнем. Обрамленный готическим орнаментом с густым нуарным блеском, бриллиант заиграл по-новому, усилив свой магнетизм.

Вадим завороженно вертел его в руках, не в силах вымолвить и слова.

– Это превзошло все мои ожидания, – наконец произнес он. – Поистине великолепная работа.

– Я рад, сынок, – грустно улыбнулся Адам Иванович, понимая, что пришло время прощаться с ангелом и теми воспоминаниями, которые он всколыхнул. – Это правда лучшее мое изделие. Носи на счастье, не забывай старика.

Они обнялись и расстались, думая каждый о своем. Ювелир будто поставил пробу истины на потемневший металл семейной легенды, хирург словно зашил зияющую рану тотального невезения и победоносно завязал лигатуру прочным узлом.

Глава 18

Везет

Благодаря выигрышу Вадим Казаченко заплатил ювелиру, погасил кредиты и отдал долги коллегам-врачам. Черно-белый негатив бытия моментально обрел цвета и оттенки, колючая проволока обязательств разомкнулась и покрылась вьюнками-колокольчиками, железобетонная плита безденежья стала невесомой прозрачной пленкой. Спертый, прогорклый воздух ежедневного однообразия внезапно сделался девственным и жадно поглощался легкими, опьяневшими от пронзительной чистоты.

– Никогда не видел тебя таким порхающим, – хлопнул Вадима по плечу Воронков. – Влюбился?

– И это тоже, – блаженно улыбался хирург.

– Слушай, выручи, – понизил голос до шепота коллега. – На следующей неделе несколько операций проплаченных. А Людка – жена моя – купила горящую путевку в Дубай. Хочу взять внеплановый отпуск. Подменишь меня?

– Нуу… – замялся Вадим.

– Семьдесят процентов того, что будет в конвертах, твои, – пообещал Воронков.

– Идет, – согласился Казаченко.

Отработав за Воронкова три дня и получив сумму, вдвое превышающую зарплату, Вадим окончательно убедился в том, что был редким лохом. Пациенты Воронкова, правда, оказались какими-то невезучими: на операционном столе происходили непредвиденные трудности, монитор гас, инструменты падали из рук ассистентов, казалось бы нетяжелые случаи внезапно осложнялись новыми вводными. Послеоперационное восстановление тоже проходило трудновато: то открывалось кровотечение, то гноились рубцы, то обострялись попутные хронические болячки.

«Ну, бывает», – отмахивался от мелких неудач Вадим, пребывая в эйфории от внезапного финансового благополучия. Тем более что по взмаху неведомой волшебной палочки и сарафанному радио ему стали звонить пациенты и просить прооперировать себя, друзей, знакомых «за вознаграждение, разумеется».

– Делись с главным, – посоветовал однажды Воронков, – взлетишь аки птица.

И действительно, наладив контакт с главврачом и отстегивая ему часть «гонорара», Вадим стал обласкан вниманием, барской любовью и защитой в сложных ситуациях. Более того, ему повысили зарплату.

– У тебя светлые мозги и большой опыт, Вадик, – хвалил главврач, рассматривая элегантный перстень на руке подчиненного. – Работай над кандидатской, получай степень. А я погоняю тебя по симпозиумам и конференциям. Надо начинать светить лицом.

Вадим засел за диссертацию на тему «Современные эндоскопические транспапиллярные и экстракорпоральные вмешательства в лечении осложненного холедохолитиаза». Вечерами корпел за компьютером, а днем все чаще выступал на всевозможных съездах, конгрессах и форумах, куда был заявлен руководством больницы. В интернете замелькали его фотографии, главврач даже тиснул Казаченко экспертом в пару передач на федеральных каналах.

Вадим, как и раньше, крутился белкой в колесе, с той лишь разницей, что колесо стало гигантским, богато украшенным аттракционом, а белка – холеной, упитанной, с пушистым хвостом и бриллиантовым перстнем на пальце.

В перерыве между симпозиумами и операциями Вадик думал о Маргарите. Теперь он мог, не смущаясь, предложить ухаживание вип-уровня, соответствующее мраморной плитке возле ее кабинета. Но в лифте она почему-то не попадалась, а записаться на психологический прием, как Марго в свое время предлагала, было неловко. Пациентом он себя не чувствовал, в помощи не нуждался, проблем не наблюдал. Разве странным образом долго выздоравливали пациенты после операций, но это было не в ее компетенции. Просто позвонить и пригласить в ресторан – стеснялся. Да и времени не было. Мечтал о какой-нибудь спонтанной встрече. И встреча – о радость! – случилась.

В одно и то же время в двух залах выставочного центра проходили конференции хирургов-эндоскопистов и психологов. Организаторы устроили несколько общих перерывов, во время которых и тех и других приглашали на кофе-брейк. Из правых дверей к столикам с кофе и бутербродами стекались психологи – в основном женщины, в большинстве незамужние. Из левых дверей – хирурги, в основном мужчины, в большинстве женатые. Соотношение одиноких дам и занятых кавалеров в отдельно взятой комнате отражало картину на всей европейской части земного шара. Картину тревожную, несправедливую, омытую горькими женскими слезами и едкой слюной мужского превосходства. За шведским столом повелительницы душ стреляли глазами в знатоков человеческого ливера. Последние позволяли собой любоваться, пихая в рот бутерброды перед очередной затяжной сессией.

Набрав закусок, Вадик подошел к столу, облепленному врачами, как пирог мухами. Протиснулся, поставил бумажную тарелку поверх остальных и впихнул чашку кофе в узкий просвет между приборами и посудой.

– Простите, – раздвинул он коллег, – совсем некуда встать.

– Ничего-ничего, присоединяйтесь. – Доктора прижались другу к другу еще плотнее, продолжая жевать.

– Прекрасный у вас был доклад, без воды, по существу, – обратился к Вадиму седой породистый профессор. – Всегда видно, оперирует человек или просто языком мелет.

– Флагодафю, – пробубнил Казаченко набитым ртом.

– О боже, что за дива! – Вспыхнувшими глазами профессор показал на кого-то за спиной Вадима. – Бывают же такие сбалансированные экземпляры.

Весь стол повернулся по направлению взгляда профессора и зацокал языками. Вадик тоже захотел обернуться, но чувство голода взяло верх над любопытством, и он, улучив момент, укоренил свою тарелку с чашкой на столе, растолкав соседние.

– Она идет сюда! – засуетилась компания. – Ух какая! Леди в красном…

Вадим еще яростнее заработал челюстями, пытаясь использовать всеобщее замешательство, чтобы успеть запихать в рот побольше.

– У вас хороший аппетит, – прозвучал сзади знакомый насмешливый голос. – Надо же, как далеко от лифта нас свела судьба!

– Мафгафита… – Вадим мучительно проглатывал ком еды в попытке освободить рот. – Фот так фстфеча!

Хирург поперхнулся и закашлялся, а профессор, наметанным взглядом оценив ситуацию, тут же начал бить его по спине.

– Сударыня, уступаю вам место для комфортного разговора, – лебезил перед Марго старый ловелас, наяривая кулаком по пиджаку хирурга.

– Как мило. – Маргарита пристроила свою чашку кофе. – Спасибо за понимание!

– Пойдемте, коллеги. – Профессор ловко разогнал компанию, похватавшую напоследок свои тарелки. – Молодым людям надо пообщаться.

– Не таким уж и молодым, – подмигнула Марго Вадиму, утирающему салфеткой рот.

– Ну, все познается в сравнении, – улыбнулся хирург. – До его седин нам еще лет тридцать пять.

– Вы сегодня докладчик или так, слушатель? – поинтересовалась Маргарита.

– Уже обо всем доложил в первом отделении. Оставшееся время буду слушать.

– И о чем же говорит ваш брат на конференциях?

– Ну, я, например, – о возможности транспапиллярных вмешательств в диагностике патологий панкреато-билиарной зоны, – как первоклашка отчитался Вадим.

– Так вы врач? – удивилась Марго.

– Хирург. А что вас так удивило?

– Никогда бы не подумала. Вы больше похожи… на маркетолога, какого-нибудь среднего менеджера, офисный планктон, в общем.

– Так плохо выгляжу?

– Заурядно, не ухоженно, – не боясь обидеть, заявила красавица.

– Ну так некому за мной ухаживать, – признался Вадим.

– Намекаете, чтобы я за это взялась? – Маргарита отхлебывала остывающий кофе, оставляя на краешке чашки коралловую помаду.

– Это предел моих мечтаний. – У хирурга закружилась голова от того, как все стремительно складывалось.

– Тогда пригласите меня на ужин, – распорядилась Марго. – Сколько вам еще тут сидеть?

– Часа два, – вздохнул Вадим.

– Ну и мне столько же. Как коротаете время на подобных заседаловах?

– Честно? Сижу на последнем ряду и считаю в зале лысые головы. А потом соединяю их невидимыми линиями и смотрю, какая фигура получилась.

– Не может быть! – воскликнула Маргарита. – А я таким же образом считаю в зале рыжих. Сами понимаете, среди женщин лысых как-то маловато.

– Даже если вы придумали это прямо сейчас, я очень тронут, – признался Вадим.

Марго пристально разглядывала его смуглое круглое лицо, небольшой картошкообразный нос, умные карие глаза с короткими ресницами, широкие плечи, мешковатый пиджак и перстень на безымянном пальце левой руки.

– Решительно все, кроме кольца, нужно менять, – вынесла она вердикт. – И прежде всего убрать эту идиотскую челку «под горшок».

– Да, моя королева…

– Ну, до вечера. Приятного подсчета лысых бошек.

* * *

Лысые бошки плыли перед глазами, образуя причудливые рисунки, складываясь в замысловатые многоугольники и зигзаги, выстраиваясь в созвездия Большой Медведицы, Лебедя и Геркулеса, схему нейронов и структуру ДНК. Огромные блины на сковородке, аккуратные лепешки и маленькие оладушки в обрамлении жиденьких и кудрявых волос, расплывшиеся в луже капли бензина, распластанные по лобовому стеклу насекомые, сияющие, тусклые, с подшерстком и без – разнообразие лысин по форме, цвету и блеску не имело границ.

«Если подойти к ним с научной точки зрения, классифицировать и обосновать происхождение, можно накатать неплохую диссертацию», – думал Вадим, беспрестанно глядя на циферблат.

Эти два часа были самыми мучительными и самими сладкими в его жизни. Томительное ожидание встречи с красивейшей из женщин на Земле стучало в висках, вибрировало в кончиках пальцев, теплой кошкой урчало внизу живота.

Вадик волновался. Он был неопытным ухажером. Начиная с детства отношения с девочками, девушками, женщинами как-то не складывались. Уступал место в метро, помогал донести тяжелые сумки, прибивал гвоздь в стену – на этом все заканчивалось. На него смотрели исключительно как на хорошего парня, надежного товарища, безотказного работника. Случайные связи по молодости в поездах дальнего следования, проститутки, которые ждали моряков на берегу, – все это было сиюминутно и бестолково.

Вадим не понимал природу женщин, не знал к ним подход, а потому просто отмахивался, игнорировал, заглушал инстинкты физическими нагрузками и умственной деятельностью. Марго же, заранее предопределяя каждый шаг, кидала подсказки: поддерживала разговор, приглашала на ужин, давала понять, что пора заняться внешним видом.

В общем, утаптывала своими каблучками колею, по которой ему, Вадиму Казаченко, оставалось только шагать – свободно, размашисто, с удовольствием.

* * *

Ресторан Маргарита тоже выбрала сама – тот самый, средневековый, на Охотном Ряду, где они часто бывали с Мирой. Меню заказала на свой вкус, в том числе Вадиму, который ничего дороже и гламурнее бифштекса в больничной столовке просто не ведал.

– Я буду пить, отвезешь меня на такси, – сообщила она хирургу и попросила знакомого официанта принести бутылку просекко. – Мы ведь на ты?

– Конечно!

– Красивое кольцо. Изысканное, штучное – в противовес всему твоему облику, – заявила Марго, когда Вадим подливал ей в бокал игристого.

Она взяла тонкими прохладными пальцами горячую руку Вадима и погладила его по ладони. Хирург не понимал, его унижают или восторгаются, но нежные прикосновения развеяли попытку мыслить критично.

Одновременно под столом Марго терлась о штанину кавалера изящной ногой в высоком сапоге на шпильке. Вадим млел от непривычных ощущений, остро чувствуя уникальность ситуации и не подозревая, что этим же сапожком было истерто десятки дорогих брюк.

– Что это за камень? – продолжала рассматривать перстень Марго.

– Бриллиант. Достался мне по наследству. А недавно я обрамил его у нашего с тобой общего знакомого – Адама Ивановича.

– Прекрасная работа. Но это же большие деньги! По тебе не скажешь, что ты их имеешь, – продолжала издеваться Марго.

– Это правда. Деньги никогда не шли мне в руки. Но в определенный момент вдруг повезло. Сначала выигрыш, потом подняли зарплату, ну и так далее…

– С этого момента поподробнее, – навострила уши Марго, – мне, как психологу, очень интересно, что происходит в жизни людей перед тем, как им начинает везти.

– Да, в общем, ничего, – слукавил Вадим.

– Наверное, ты сформулировал четкий запрос в своем мозгу, настроил под него подсознание, перестал мыслить как нищий – и деньги сами пошли тебе в руки. Верно?

– Еще скажи, что я развесил над столом фотографии миллиардеров и дорогих машин и другое мотивирующее фуфло! Нет, Марго, я в эту чушь не верю. Я материалист. Просто стечение обстоятельств.

– Ты можешь не верить, но это работает. Советую тебе так же сильно пожелать всего остального. Крепкой семьи, детей, автомобиль, квартиру, дачу, успехов в работе…

– Все сразу? Так не бывает, – улыбнулся Вадим. – Как не бывает абсолютного здоровья. У одного страдает сердце, у другого – почки, у третьего – щитовидка, и так бесконечно.

– Это огромное заблуждение! – взвилась уже пьяненькая Маргарита. – Люди привыкли жить в страхе. Им кажется, если Бог дает одно, он обязательно заберет другое. Или повышение по службе – или встреча с любимым человеком, или деньги – или здоровье, или слава – или дети. Будто бы все время нужно стоять перед выбором. А выбор только в твоей голове! Отключи его! Требуй всего и сразу!

– Прекрасный тост. Давай за это выпьем, – снисходительно поддержал ее Вадим, заказывая вторую бутылку просекко.

– Но ты не пьешь! – возмутилась Марго.

– У меня завтра три утренних операции. Так вернемся к тебе. Ты, я понимаю, не стоишь перед выбором. Почему же у тебя нет семьи и детей?

– С чего ты взял, что я этого хочу? – огрызнулась Маргарита.

– Потому что это входит в заявленный тобой перечень удач.

– А ты не такой простачок, как кажешься! – Марго залпом выпила бокал и зажевала листом салата. – Начал показывать зубки, хирург?

– Концептуальная беседа, не более.

– Иди к черту! Ты ничего обо мне не знаешь.

– Надеюсь исправить это упущение.

Когда подъехало такси, Марго плетью висела на плече Вадима. Он загрузил ее на заднее сиденье и уместился рядом.

– Новомосковская, четырнадцать? – уточнил водитель.

– Именно, – подтвердил хирург.

– Откуда ты знаешь мой адрес? – икнула пьяная Маргарита.

– Мы живем в одном доме, – напомнил кавалер.

– Идеально устроился, везунчик, – пробурчала она, ложась головой на его колени.

Вадик зарылся пальцами в Маргошины светлые волосы, гладил по нежной щеке, несколько раз попадая в единственную сладкую ямочку, пытливо прощупывал шрам над пушистой бровью, барабанил по пухлым, не подкрашенным после ужина губкам.

Она приоткрыла рот, облизала его фалангу и резко прикусила.

– Ай! – вскрикнул он от неожиданности.

– Я больно кусаюсь, знаешь? – предупредила полусонная Марго.

– Я выдержу, – заверил Вадим, наливаясь свинцовым жаром.

– Женишься на мне? – прошептала она.

– А ты хорошо попросила об этом Вселенную?

– Потребовала! – заверила Марго.

– Вот и проверим твою теорию…

В свою однушку Вадим втащил Маргариту, не чувствуя ног. Серая шубка, сапоги на шпильках, перчатки, голубой шарф, разверстая сумочка с кучей женского барахла цепочкой оставались на полу по пути от прихожей к единственной кровати. Красное облегающее платье с вереницей мельчайших пуговиц на спине – любимая Маргошина деталь – оставалась последним бастионом на пути к вожделенному телу. Дрожащими руками Вадим пытался расстегнуть пуговки, но пальцы не слушались. Марго смеялась, запрокидывая голову и подставляя под его губы лебединую шею.

– Неумеха, – дразнила она Вадима, – нет опыта, мальчик?

– Минуту! – Тяжело дыша, в расстегнутой рубашке и свисающим вдоль брюк ремнем, он рывком выдвинул ящик стола и, нервно порывшись в содержимом, достал скальпель.

– Этим я владею лучше остальных, – выдохнул хирург, делая виртуозный надрез платья от шеи до попы вдоль линии пуговиц.

– Стой! – в экстазе закричала Маргарита. – Нет, продолжай… не останавливайся…

Уловив нерв игры, Вадик медленно разрезал платье спереди – от пульсирующей ямочки между ключицами, двигаясь вдоль груди до пупка. Впился губами в заветное углубление, рванул оставшуюся материю и, рыча, отбросил к спинке кровати. Попытался снять чулки и алое белье, но она остановила его руки.

– Сделай это как хирург…

Он вновь рассек скальпелем сначала черный капрон, затем кружевную ткань и хищно воткнул инструмент в деревянный подлокотник кресла.

– Пациент готов, – прохрипел врач, с головой погружаясь в огненную лаву…

* * *

Утро было странным. Абсолютно голая Маргарита ходила по квартире, поочередно поднимая с пола порезанные лоскуты платья, бюста и трусов. Держала их на вытянутой руке и, замерев, наблюдала то за мерным покачиванием ткани, то за Вадиком, рьяно чистящим зубы в ванной.

– Ты понимаешь, что я вынуждена надеть шубу на голое тело, моя одежда иссечена в тряпки! – с вызовом сообщила она.

– Прости, – скромно ответил Вадик, вытираясь облезлым холостяцким полотенцем. – Больше так не буду.

– Только так и будешь! – повелела Марго.

– Как скажешь, – суетился Вадим, отвечая кому-то на раннее сообщение в телефоне.

– Купишь мне новое платье и белье!

– Непременно, королева. – Вадим натягивал на себя верхнюю одежду. – Прошу тебя, собирайся, нам надо спешить.

Четыре этажа, которые разделяли их квартиры, лифт пересек вопреки обычаю неспешно, будто хотел насладиться томным молчанием внезапных любовников, отражая их в зеркале своей кабины.

Марго стояла, прислонившись к стене, в сапогах и распахнутой шубке на голое тело. Через ее шею сладострастной змеей вдоль набухшей груди и волнующего живота свисал голубой шарф. Она напоминала картинку из дорогого запретного порно. Вадим же, застегнутый наглухо, в кожаной куртке, идиотской кепке и со старомодным портфелем, казался персонажем совсем другой оперы. Скорее даже, комикса или шаржа.

– Кто бы мог подумать, что этот лох по ночам становится хищником, – улыбнулась Марго, упирая свою шпильку в носок его ботинка.

Вадим и сам не верил происходящему. Бессонная ночь одновременно забрала энергию и наполнила неведомой ранее силой. Роскошная, ведьминская, почти булгаковская Маргарита существовала за пределами его фантазии, за рамками желаний и возможностей. Но она была, жар ее тела распирал кабину лифта, каблучок давил на ботинок, зеркало отражало шикарную наготу.

Вадим провел ладонью по ее груди, задевая металлом кольца горячий сосок и убеждаясь, что мечта осязаема.

– Может, к черту работу? – провоцировала Маргарита.

– Не могу, – нервничал Вадим, – звонили, писали… пациент, которого я позавчера прооперировал, внезапно пошел на ухудшение…

Лифт дернулся и укоренился на этаже, двери разъехались, как занавес перед спектаклем. Марго запахнула шубку и, двигая бедрами, выплыла на сцену-площадку.

Не отводя от нее взгляда, Вадим смаковал терпкое послевкусие незаслуженного фарта одновременно со странным ощущением какой-то грандиозной потери…

Глава 19

Алкаш

Сергей Петрович разлепил глаза и увидел краешек носа, сплющенного в направлении к правому уху. Он подумал, что обычно не видел своего носа, поскольку тот находился посередине лица.

Это откровение потрясло Грекова. Оказывается, человеческий клюв крепился прямо по центру вовсе не для красоты, а исключительно чтобы не мешать глазам.

Мысль показалась настолько гениальной, что писатель громко засмеялся. Смех отозвался болью во всем теле – от пяток до этого самого носа.

Сережа не припоминал за собой такой зависимости «смех – боль», потому крякнул и замолчал, уставившись вдаль. Даль почему-то была вертикальной, стремилась сверху вниз, скользя по вывескам магазинов, и заканчивалась полом, на котором стояли маленькие люди и показывали пальцем в его сторону.

Столь странный ракурс вновь рассмешил писателя, но он вновь поперхнулся от боли. Подтянув колени к животу и опершись на ладони, Греков оторвал себя от поверхности и попытался сесть. Голова закружилась и рухнула, треснувшись лбом обо что-то твердое. Руки и ноги ныли, будто он, запряженный в телегу, тащил ее минимум на Эверест. Куртка и брюки были разорваны, словно тот, кто управлял этой телегой, хлестал его кнутом по бокам.

– Где я, черт побери? – попытался сосредоточиться Сергей Петрович.

Над ним по весеннему умытому небу плыли ненавязчивые облака, под ним – в помещении – кипела бурная жизнь. Люди, задрав головы, пялились на него и кричали.

Спустя пару минут Сережа осознал, что поверхность, о которую он разбил лоб и по которой распластался его нос, – стеклянная крыша над огромным торговым центром. Как он здесь оказался, не было даже предположений. Среди кишевших внизу покупателей мелькнуло родное лицо. Оно вело переговоры с человечками в сине-оранжевой форме, периодически поглядывая наверх.

Как же Греков любил это лицо! Зареванное, тревожное, орущее, утешающее – его присутствие в любой ситуации означало, что проблема будет решена, все долги оплачены, все счеты сведены. Что ему, сорокалетнему мужику, вытрут сопли, наденут слюнявчик, покормят, обогреют, зацелуют до смерти.

«Моя якорь, мой причал, мое укрытие!» – повторял он ей, не скупясь на синонимы и эпитеты.

– Мира! – заорал Греков и в этот раз, оставляя на стекле запотевшее пятно. – Мира, забери меня отсюда!

Он начал молотить ладонью о крышу, но по нулевой реакции внизу стоящих понял, что никто его не слышит. Тем временем сине-оранжевые спасатели исчезли из поля зрения, а публика достала телефоны и направила их вверх, словно ожидая не меньше чем Второго Пришествия.

Греков, окончательно протрезвевший, сел, поджав к груди колени, и вперился в облака. Солнце обнимало их лучами, делая сливочно-золотистыми, как лимонные зефирки на кондитерском конвейере перед погружением в шоколад.

«Вот бы посвятить этим облакам пару страничек вкусного текста», – подумалось Сергею Петровичу, но одновременно с этой мыслью накатила кромешная тоска.

Писателю не писалось. Вообще. Ни при каких условиях. Ни под кофе, ни под зефир, ни после пары бокалов коньяка. Зато ни кофе, ни зефир, ни коньяк не вызывали в его организме прежнего отторжения и покорно переваривались желудком в любых количествах.

Не использовать такое везение было невозможно. И Греков с удовольствием поддавал каждый вечер, обретая на этом фоне сиюминутных друзей и глобальные проблемы.

Гигантская мозаика крыши внезапно заходила ходуном, металлические соединительные рейки задрожали, послышались близкие голоса. На горизонте, соединяющем небо со стеклом, появились фигуры в спецкостюмах.

Греков попробовал встать им навстречу, но поскользнулся на влажной поверхности и упал. Трое спасателей, также безуспешно балансируя на своих двоих, опустились на четвереньки и подползли к алкашу.

– Ты живой, мужик? – спросил один из них.

– Живой, – кивнул Греков.

– Давай, ползи за нами до лестницы. Спуститься сможешь? Или тебя краном подцепить? Плюс двести тысяч из кошелька твоей жены.

– Не, сам спущусь, – согласился Сергей Петрович.

– Смотри-ка, экономный, ханыга, – усмехнулся спасатель, – ты как залез-то сюда?

– Не помню, – признался писатель, – помню, что на спор с мужиками, но каким путем – не знаю.

– Вниз смотри! – усмехнулся эмчеэсник. – Вишь, камеры понабежали? Теперь ты не только в соцсетях засветишься, но и по телевизору. Ща еще и интервью у тебя возьмут.

– Господи, как стыдно… – Греков покорно полз за командой.

За край крыши цеплялась стальная лестница. Сергей Петрович в ужасе нащупывал ботинком края ступенек, скрюченные руки парализовало от страха. Как он лез сюда, не помня этих ощущений? Как не зацепился жадной писательской памятью за нюансы? Да и какие нюансы, если он не мог восстановить даже самого факта водружения на пятиэтажный торговый центр…

Не успев опустить ногу на асфальт, Греков попал в плотное кольцо журналистов. В его рот уперлись разномастные микрофоны на удочках.

– Что вы чувствуете? Как вы туда залезли? От вас несет алкоголем, что вы пили? – наезжали репортеры со всех сторон.

Сергей Петрович стыдливо закрывал лицо расцарапанными руками и нечленораздельно мычал.

– Ого, это Греков! – вдруг осенило одного их журналюг с синим огурцом микрофона. – Это Греков, писатель! Он у нас в студии недавно был! Вот это поворотик!

Сережа уткнулся в поднятый воротник и потерял связь с действительностью до того момента, как в куртку вцепилась чья-то рука и буквально вырвала его из позорного круга.

– Срочно в машину, идиот! – прозвучал спасительный голос. – Нет, это не Греков! – кричала Мира направо и налево. – Это мой муж, простой русский алкаш!

Она затолкнула его в баснословно дорогой «Мерседес» и захлопнула дверь перед носом писак, пнув по ходу одного из телевизионщиков.

– Ага!!! – сплюнул довольный репортер. – Такая баба на такой тачке будет спасать простого алкаша. Ты ее «Шанель» на плече видел?

* * *

– «Известный писатель Сергей Греков найден пьяным на крыше торгового центра», «Автор нашумевшего романа “Отрезать тень” гуляет по крышам города», «Карлсон вернулся. Кто бухает на крышах мегаполиса?», «Нетрезвый Греков раздает автографы голубям на крыше», – зачитывала Мира заголовки в ленте московских новостей.

– Ну что за вранье! – вздохнул Сергей Петрович, разглядывая сломанный нос в Мирино косметическое зеркало. – Не было там никаких голубей.

– А автографы были, да? – съязвила Мира, пролистывая страницы на смартфоне.

Она сидела на грековском диване с белым пледом и чесала кошку, которая мимикрировала с поверхностью. Он вдумчиво смотрел на себя в отражение, утонув в кресле за рабочим столом. Весенний луч из незашторенного окна разделял их надвое, как теннисная сетка – конкурентов. Тихо журчал компрессором аквариум на подоконнике, толстые оранжевые рыбки с вуалевыми хвостами катались снизу вверх на фонтане пузырьков.

– Шаблонное мышление, – продолжил Сергей Петрович. – Раз писатель – значит, автографы, раз на крыше – значит, Карлсон.

– А ты бы, импровизатор хренов, как выразился? – Мира лупила его обидными словами.

– «Великий русский писатель Сергей Греков ищет вдохновение на одной из красивейших крыш города». А? Как считаешь?

– И тут же твоя фотография с расплющенным носом и синей харей, – ехидничала Тхор.

– Все-таки централизованность носа определяет сознание, не замечала? – Греков перемещал зеркало слева направо, меняя положение головы. – Ровный нос – и ты художник, поэт. Кривой – и ты чмо болотное.

– Ну нос-то мы поправим, я уже договорилась с пластическим хирургом. – Мира гладила кошку, растянутую поперек дивана. – А вот с мозгами твоими что делать?

– А какие твои соображения?

– Может, тебе поехать в санаторий для алкашей? Прокапают, поставят на ноги. Куда-нибудь за Урал. На птичек будешь смотреть, на блошек. Глядишь, и напишется что-нибудь.

– «Здравствуйте. Я – Сережа Греков, и я алкоголик. Пьянею с двух рюмок водки», – продекламировал Сергей Петрович. – Не, стыдно как-то. Люди литрами жрут, а я… Кстати, где чашка с водой, тут стояла? Синенькая такая.

– Воду выпила, чашку вымыла, а что? – удивилась Мира.

– Твою мать! Там были мои линзы! – завопил Греков. – Ты сожрала мои глаза!

– Эка невидаль! – пыхнула Тхор. – А зачем ты положил их в чашку? Линзы хранятся в контейнере со спецраствором, на всякий случай.

– Ты думаешь, легко прицелиться в крошечный контейнер, когда ты в дверь не в состоянии попасть? Скажи спасибо, что в чашку. В прошлый раз я опустил их в аквариум.

– В прошлый раз ты оставил их на ручке двери в моей машине. Там они и засохли, – напомнила Мира.

– Ну вот, видишь, какой я изобретательный! Сразу понятно: творческая личность.

– Да, уровень изобретательности – бог. У меня в кабинете до сих пор лежат два левых ботинка, в которых ты ввалился после очередной пьянки.

– Серьезно? А я думаю, почему у меня вывих на правой ноге… – Греков отложил зеркало, подтянул стопу на колено, снял носок и подвигал пальцами. – Я до сих пор хромаю! Смотри!

– Пошел ты… Мне страшно, Серый, – серьезно сказала Тхор. – Мы можем притворяться и шутить над твоими пьяными выходками. Но ты катишься в пропасть.

– Я знаю, Мира, я знаю. Я только не понимаю, что делать…

* * *

Каждый раз, видя искреннее раскаяние Грекова, Мира надеялась, что залихватских подвигов больше не повторится. Но не проходило и дня, как ее Сергу-ня совершал новый маневр, переплевывая былые заслуги.

Как назло, возле его дома уже обосновалась пара шпионов-журналистов, готовых немедленно вписать в историю причуды запойного писателя. И Сергей Петрович их не подвел. Буквально через несколько дней после операции по выравниванию носа он кинулся на спасение черной ободранной Мани – бездомной кошки, которую недолюбливала Квакила. Маня, завидев его во дворе, часто кидалась в ноги и молила о еде. Автор чесал ее между плешивых ушей и выдавливал на асфальт у подъезда заранее заготовленный пауч с влажным кормом. Маня с грозным урчанием сжирала его и вновь смотрела на Сережу лимонными глазами.

– Не могу тебя взять, милая, – оправдывался Греков. – Моя Жюли не примет, приревнует, раздерет в клочья.

Маня утыкалась в икры писателя облезлой головой, думая про себя: «Какое мещанское имя – Жюли! Гори ты в аду, домашняя сволочь!»

Впрочем, все попытки Сергея Петровича пристроить Маню в семью завершались провалом. Вольнолюбивая кошара либо сбегала, либо заливала мочой какую-нибудь ценную вещь – и вновь оказывалась на улице.

– Какое свободомыслие! Какая независимость и неподкупность. Браво, Маня! – говорил ей Греков, встречая у подъезда. – Я бы все продал за теплую постель и миску еды.

Маня, впрочем, сама ругала себя за идиотские поступки, но на дворе стоял март, впереди лето, и… мятежная душа просилась вон из пыльных квартир. К тому же за Маню вели бои двое полосатых ухажеров. Они сатанински орали по ночам, завывая и клокоча, и были прокляты жильцами дома до седьмого колена.

Жюли, слыша эти вопли, прыгала на подоконник и тревожно поворачивала ухо к стеклу.

– Мррау? – спрашивала она хозяина.

– Да, это твои потенциальные женихи беснуются, – отвечал Сергей Петрович.

– Мррау! – возмущалась Жу.

– Ну, дорогая, либо мужики, либо квартира в Москве со всеми удобствами, одно из двух, – пожимал плечами писатель.

Стерилизованная Жюли утыкалась глазами в черную мартовскую ночь и вздыхала.

«Лучше все же квартира», – делала она внутренний выбор и, успокоенная, забиралась в горячую постель хозяина.

В ту ночь кошачьи крики были просто нестерпимыми. К ним присоединились собачий лай, воронье карканье и шум первого ледяного дождя. В этой какофонии было что-то особенно раздирающее душу.

Сергей Петрович с заклеенным пластырем носом долго ворочался в кровати, клал голову под подушку, затыкал уши, но в итоге был окончательно разбужен Жюли. Она звала его к кухонному окну, из которого вопли казались наиболее разборчивыми.

– Ау! – Звук ударялся прямо о стекло. – Ау, ау!

Греков закрыл Жюли в ванной и распахнул окно. Предрассветное небо выглядело зареванным и холодным, над кроной лысого тополя вилась стая ворон. Под ними на верхней ветке чернела какая-то тряпка.

– Ау! – орала тряпка. – Ауууу…

– Маня! – воскликнул Сергей Петрович. – Как ты туда забралась?

Экстренные ситуации вводили Грекова в ступор. Он знал только один выход – позвонить Мире. Но в пять тридцать утра это показалось кощунством.

Писатель натянул джинсы и свитер, накинул кожаную куртку и выскочил во двор. Тополь дотягивался до третьего этажа, а на уровне второго, как бусина на нитке, балансировала Маня.

– Кыс-кыс-кыс, – орал снизу Греков, – кыс-кыс! Слезай, дура!

Его надрывное отчаянное «кысканье», прозвучавшее во всех мажорных и минорных тональностях, было прервано здоровенным мужиком, в одних трениках выскочившим из подъезда.

– Еще раз кыскнешь, я убью тебя, урод! Мне только через час вставать, а ты орешь как оглашенный! – рявкнул он.

– Так кошка на ветке, ей страшно, – оправдывался Греков. – Породистая, полтора ляма стоит. Лестница есть? Тыщу дам.

– Пять тыщ за сорванный сон, – сообразил амбал.

– Давай, неси быстрее, – согласился писатель.

Через минуту мужик вынес стальную стремянку и деревянную лестницу.

– Друг на друга поставим, иначе не доберешься, – сказал сосед.

Они долго пытались воткнуть ножки стремянки в каменный снег на газоне, а затем на верхнюю площадку водрузили деревянный трап, уперев его в ствол.

– А дальше как? – недоумевал Греков. – До кошки еще метра два.

– Дальше по веткам, мужик, – подбодрил его верзила. – А как еще? Иначе твои полтора ляма будут орать тут, пока не сдохнут. Эти суки сами не спускаются.

Сергей Петрович замер, устремив взгляд к верхушке дерева. Дождь прекратился, небо посветлело и подернулось розовато-оранжевой марлей. В недрах ветвей сидела Маня, осипшая, потерявшая надежду. Над ней, истерично крича, кружила стая воронья, мечтая поживиться неосторожной дурой.

«Как символично, – подумал писатель, – надо этот эпизод куда-нибудь впихнуть».

– Ты чё завис, мужик? – тронул его за плечо сосед.

– Чёт боюсь, – признался Греков.

– А ты дерни! – посоветовал амбал.

– В каком смысле?

– Ну, выпей! Для смелости.

Сережа подумал, что дерево гораздо ниже пятиэтажного торгового центра, куда он буквально вспорхнул на парах алкоголя, и совет верзилы не показался ему бессмысленным.

– Давай вместе, – предложил он мужику.

– Ты чё? Мне на смену через час собираться. Давай вечером.

– До вечера она уже окоченеет, – сказал Греков, показывая пальцем вверх.

– Ну прости. Тогда сам. Могу тебе литр «Царской Золотой» вынести. Из холодильничка – две тыщи.

– Она в соседнем магазине тыщу двести стоит, – возмутился просвещенный Греков.

– А я тебе еще за́куси захвачу. Сырочек, оливки, колбаску… – Амбал так вкусно произнес эти слова, что у писателя заныло под ложечкой.

– Ну валяй быстрее, а то я замерз, – поторопил он, только сейчас замечая, что сосед все это время стоял с голым торсом, в резиновых шлепках на босу ногу. Волосы на его спине покрылись инеем и стояли дыбом.

Дальнейшие кадры облетели весь интернет. Съемку с околоподъездной камеры к вечеру уже выкупил у консьержки один из прожженных журналюг.

Ракурс был изумительным, лучше не снял бы и опытный оператор. Сначала маленький человечек с заклеенным носом в компании с голым сотоварищем под деревом из горла хлестал водку, закусывая головкой сыра и палкой колбасы. Затем с остатком этой палки в кармане человечек поднялся по двум поставленным друг на друга лестницам, ловко зацепился за нижние ветки и по-обезьяньи, соскальзывая то рукой, то ногой с мокрого заледеневшего дерева, начал приближаться к кошке с явным намерением вступить в диалог.

Обалдевшая черная тварь, однако, вместо того чтобы пообщаться с умным собеседником и принять из его рук огрызок колбасы, рванула ввысь и закрепилась на самой верхней ветке, развеваемая ветрами. Человечек проворно вскарабкался за ней, но что-то пошло не так, и он, как щепка, застрял средь развилки кроны. Продолжая кричать «кыс-кыс» и тыча обглоданной колбасой в небо, персонаж не оставлял надежды довести до кошачьих извилин, что он спасатель, а не очередная гнусная ворона, но кошка уже не верила в помощь Вселенной и решила самоубиться. В безумном прыжке она достигла спины нижеболтающегося человечка, повисла на его куртке, а затем кубарем, ударяясь о ветки, слетела вниз. Перед самым приземлением совершила виртуозный кульбит, опустилась на лапы, рванула к дому и скрылась в воздуховоде подвала.

– Мужик, бл…, какие полтора миллиона, это же Маня! Она и гроша не стоит! – только и прошептал сосед, наблюдавший за спасательным триллером от героического пролога до нелепого финала.

Сергей Петрович чувствовал себя премерзко. Во-первых, его защемило ветвями где-то в районе живота и все содержимое желудка – колбаска, сырок, оливки и два стакана «Царской Золотой» – рвалось наружу. Во-вторых, его задорого отцентрированный нос, влекомый к земле под силой тяжести, начал кровить и неприятно отрываться от лица. В-третьих, он не знал судьбы Мани, осталась ли она жива или после приземления на подаренную Мирой куртку «Гуччи» ее настиг слепой рок. В-четвертых, вися головой вниз, он начал замечать, как к дереву стекаются камеры с микрофонами, и понял, что где-то это уже видел. Часть объективов были направлены на него, остальные – на голого соседа, с удовольствием повествующего о чем-то журналистам.

– Пипец, – только и прошептал подвешенный, – вот бы мои книги так их возбуждали!

Наконец к дому подъехала пожарная машина, и – о боги – из нее в окружении людей в желтых костюмах вышла ОНА.

– Миррраааа! – заорал он, счастливо барахтаясь в ветвях. – Я здесь! Сними меня отсюда!

* * *

– Ну не обижайся, Мир, – бормотал Сергей Петрович в трубку два дня спустя, лежа с перевязанным носом в косметологической клинике. – Ну подумаешь, два миллиона просмотров. Зато какая реклама… Ну Мир… Кстати, я должен соседу с первого этажа семь тыщ. Отдай ему, я верну…

– Иди на хрен, алкаш. – Хриплый голос Миры звучал раздраженно и безутешно.

Вернувшись домой из клиники, Греков поклялся неделю не выходить из дома. Ключ свой отдал Мире и попросил выпустить его из-под ареста в следующее воскресенье. Еду заказывал с доставкой из соседнего магазина, наблюдая из окна, как хмурый узбек на велосипеде, шараша прямо по лужам и окатывая грязными брызгами прохожих, паркует на газоне свою таратайку и затаскивает в подъезд огромный квадратный рюкзак с провизией.

Сергей Петрович думал даже позвонить в продуктовый и предложить свои услуги курьера, чтобы также лихо гонять по городу на велосипеде и приносить хоть какую-то пользу людям. Поскольку еще несколько попыток сесть и продолжить роман не увенчались успехом. Будто кто-то зашил его извилины белыми нитками, похоронив в их недрах еще теплые, пульсирующие мысли.

Разглядывая себя в круглое настольное зеркало – а Греков все чаще общался со своим отражением, – он подумал, что виною внезапной бесталанности стала та самая операция по удалению желчного пузыря. Вспомнилось странное поведение хирурга, его бегающие глаза, дебильный вопрос: «Вы ничего не потеряли?»

– Да!!! – заорал Греков своему отражению. – Я все потерял! Я потерял талант, работу, способность заниматься любимым делом! Что ты мне отрезал, чертов хирург?

Из зеркала на него кричал белобрысый мужик с одутловатым лицом и незажившими кровоподтеками вокруг носа. Две продольные морщинки между бровями. Приспущенные веки, синие мешки под глазами. Серые радужки с желтыми солнечными лучиками, идущими от зрачка, эффектная линия выреза губ и насечка посреди нижней (на нее почему-то особенно реагировали женщины).

– Что тыришься, урод? – измученно сказал ему Греков.

«Позвони-ка хирургу», – молча ответило ему отражение.

«Вот черт, действительно», – подумал писатель и кинулся рыться в ящике стола, где кучей-малой хранились все записочки и почеркушки.

Однако визитку Казаченко найти не удалось. Не было ее и в карманах пальто и курток, джинсов и брюк, которые Греков в бешенстве срывал с вешалок и бросал на пол. За полтора года после операции он, конечно, растерял немалую часть своего гардероба в бесконечных пьяных передрягах, и, скорее всего, телефон хирурга достался кому-то из его собутыльников.

В припадке ярости писатель прошерстил весь интернет, надеясь найти связь между желчным пузырем и творческими способностями человека. Изнасилованные немыслимыми запросами «Гугл» с «Яндексом», похоже, сами обалдели и выдавали автору какую-то околонаучную чушь. Якобы состав желчи влияет на психоэмоциональное состояние человека. Но не напрямую, не всегда и вообще не изучено как.

Себе Греков объяснил, что его лишили органа, отвечающего за дарование. И тут же сообщил об этом Мире. Она, как ни странно, не обозвала его старым козлом и не послала лесом.

– Я думала об этом, Серый, – ответила она в трубку. – Раскладывала, советовалась. Тебя явно от чего-то избавили. Но это не связано с несчастным пузырем и качеством желчи. Думаю, хирург должен что-то знать.

Сергей Петрович хотел было позвонить в больницу и разыскать телефон Казаченко, но внезапно ему представилась другая возможность повидать хирурга. На шестой день заточения в окно заглянуло такое яркое рыжее солнце, что он не выдержал и решил выйти подышать воздухом.

Ключей не было, квартиру просто захлопнул и на всякий случай сообщил об этом консьержке. Та, чувствуя за собой вину за проданную видеозапись, заверила, что лично будет подниматься на шестой этаж и проверять, нет ли злоумышленников, каждые пять минут.

– Да я вернусь максимум через пятнадцать, – улыбнулся писатель, не подозревая, как масштабно заблуждается.

Глава 20

Планка

Сергей Петрович сидел на детской площадке, ощущая ягодицами непрогретую древесину скамейки. Подставил мартовскому солнцу опухшее лицо и буквально чувствовал, как кончиком тонкой беличьей кисти кто-то наносит ему от щеки до щеки млечный путь веснушек. С самого детства он стеснялся этой особенности покрываться рыжими пятнами после зимы, но сейчас получал невероятное наслаждение в надежде, что весенний художник замаскирует алкогольную отечность.

Рядом щебетали нарядные карапузы, ковыряя совочками рыхлый грязный снег, их мамашки сбились в стайки, обсуждая цены на «Агушу» и какую-то воспиталку Габриэль Афанасьевну.

Греков почему-то представил громадного кузнеца Афанасия с закатанными рукавами на необъятный бицепсах и маленькую пчелку Габриэль, жужжащую у него над ухом. Сочетание слов Габриэль Афанасьевна рождало в его воображении бутерброд из тонкого ломтика лимона, придавленного шматом мяса, или же коктейль из капли кокосового сока с двумя литрами водки.

Габриэль Афанасьевна долго кружила перед глазами то худенькой девочкой в боярской шубе, то жирной теткой в шифоновой комбинации и наконец приобрела очертания набухшей тучи, в которой он окончательно запутался, как клоп в перьевой подушке.

– Греков, ты, что ли? – вывел его из дремы далекий голос.

Сергей Петрович приоткрыл глаза и долго фокусировал рядом с собой ладную женскую фигуру в сером пальто и розовом шарфе, повязанном, как у Айседоры Дункан перед гибелью.

– Добрый день, Габриэль Афанасьевна, – еле слышно пробормотал он.

– Греков, ты бредишь? Это я, Марго!

Сережа, словно ударенный током, замотал головой, вскочил на ноги и стряхнул с себя бредовый сон.

– Господи! Маргарита? – спохватился он. – Как? Зачем? Какими судьбами?

– Серега, ты чудик, ей-богу. Я тут живу в соседнем доме. Мира мне говорила, что ты где-то неподалеку обитаешь, но видишь, ни разу не пересекались! А тут на тебе! – Она засмеялась красивым грудным смехом, обращая на себя внимание затюканных мамаш.

– Мира? – изумился Греков. – В смысле? Она знала, что ты здесь живешь, и ничего мне не говорила?

– Так это она меня в этот район и перетащила. Я и работаю рядом с ней. В «курином» домике!

– Ничего себе. – Сергей Петрович вытер наплывшую от яркого солнца слезу. – У нее обычно от меня нет секретов…

– Наслышана о твоих альпинистских подвигах, – перевела она явно неудобный разговор в еще более неловкий. – Ты просто герой соцсетей!

– Ай, ну… – отмахнулся писатель. – Стоит пару раз попасть в дурацкую ситуацию, как ты становишься объектом всеобщего стеба.

– А знаешь, мне понравилось, – заявила Марго. – Ты там такой был живой, ловкий, не диетический. Мускулами поигрывал под драной курткой.

– Ну ладно издеваться, Маргош, – покраснел Греков. – Как ты сама? Чем живешь?

– Живу прекрасно, знаешь, – улыбнулась Маргарита, – наверное, первый раз в жизни счастлива. Выхожу замуж.

– Только сейчас? – изумился писатель. – Я думал, ты уже сменила пятнадцать мужей и родила двадцать детей!

Он оглядел ее с ног до головы и демонстративно закатил глаза.

За встречей потрепанного белобрысого мужчины и блистательной женщины, не стесняясь, наблюдала вся детская площадка.

– Ты ослепительно хороша, – восхитился Греков. – Как будто и не было двадцати лет. Кстати, как твоя ручка с корабликом?

– Осталась в глубоком детстве. А что с носом?

– Героически повержен в бою, но не сдается. Прирастает к лицу. Правда, с некоторыми осложнениями.

– Слушай, на нас здесь все таращатся, как в театре. – Марго обвела глазами нескромных зрителей. – Пойдем к нам в гости, мой будущий муж – потрясающий врач, он сейчас дома, посмотрит твой нос. Ну и выпьем за встречу. Ты, как я понимаю, больше не язвенник?

В животе у Грекова приятно потеплело. То ли от близости Марго, такой же волнующей, ясноглазой, как в юности, то ли от предложения нарушить недельный обет трезвости.

– Ды… Как-то неловко, – потупился писатель, носком ботинка на толстой подошве делая лунку в рассыпчатом снеге. – Я из дома вышел на минутку. Даже телефон забыл.

– На полчаса, Серега! – не унималась Марго. – Давай, не тупи.

– Ну хорошо, – согласился Греков, неожиданно обхватив ее рукой за талию и притянув к тебе. – Разве таким женщинам отказывают?

Лифт соседнего дома привез их на тринадцатый этаж. Маргоша открыла дверь ключом и пригласила в просторную прихожую. Квартира, новая, чистая, обдала запахом недавнего ремонта и свежей древесины. Светлые стены, огромные картины в стиле супрематизма, крупные лаконичные светильники – все указывало на то, что над помещением работал профессиональный дизайнер, а не интуиция хозяина, бессвязно расставляющего безделушки на комоде. В интерьере не было ничего лишнего. Так мог бы выглядеть дорогой офис или современная художественная галерея, если бы не шум воды, доказывающий, что здесь не только рассматривают живопись.

– Боже, как все упорядоченно! – воскликнул Греков, втягивая ноздрями воздух и морщась от неприятного нытья шрамов. Его нос был явно на больничном и отказывался выполнять элементарные функции.

– Да, мы недавно сделали ремонт, – улыбнулась Марго. – Надевай тапки.

Она бесшумно выдвинула белоснежный ящик с рядом одинаковых пушистых шлепок.

– Какие из них мужские? – уточнил писатель.

– Унисекс, и размер единый. Бери любые. Вадим, я с гостями! – крикнула она вглубь квартиры.

Шум воды прекратился. Из кухни выплыл Вадик в таких же мягких тапках, спортивных шортах и с голым торсом, через который было перекинуто пушистое полотенце.

– Привет, дорогая! Добрый день! – Он расцеловал в обе щеки Маргошу и дружелюбно протянул гостю кисть для рукопожатия. – Простите, не слышал, мо́ю посуду.

– Неужели? – вскрикнул Греков. – Вадим Семенович! Какая встреча, а я ваш телефон потерял! Мечтал поговорить с вами!

Писатель радостно тряс руку недоумевающего хирурга. Тот вглядывался в опухшее лицо гостя и явно не припоминал знакомства.

– Простите, – он виновато улыбнулся, – я вас, должно быть, оперировал?

– Ну конечно! – Писатель снял куртку и повесил ее в очередной услужливо выехавший шкаф. – Я Сергей Петрович. Греков. Вы мне желчный пузырь удаляли.

– Неужели? – Вадим будто пришел в сознание. – Конечно, вас помню. Но что с вашим лицом?

– Небольшая травма, – скромно ответил гость.

– Надо же, насколько тесен мир. – Маргарита разделась, оставшись в голубом платье, эффектно облегающем формы. – Куда ни плюнь, все оперировались у моего будущего мужа. Так, мой руки и давай на кухню! – руководила она писателем. – Мы с Серегой – одноклассники, веришь? Случайно встретила его во дворе! – одновременно обращалась она к Вадиму.

Через пять минут Сергей Петрович сидел на кухне в стиле хай-тек за столом с хромовой сверкающей посудой. В недрах духовки таяла поджаристая курочка, источая умопомрачительный аромат.

– Вадик потрясающе готовит! – гордо заявила Маргоша и тут же скомандовала жениху: – Посмотри его незаживающий рубильник!

Вадим ощупал шрамы возле носа, попросил гостя открыть рот, залез пальцами туда и, закончив обследование, невозмутимо обтер руки о шорты.

– Все неплохо, – резюмировал он. – Работа вашего пластического хирурга очень достойная. Отек сохраняется, постепенно все должно прийти в норму. Но – никакой физической нагрузки и, конечно, никаких драк.

– Драк? – засмеялся Сергей Петрович. – Да я в жизни не дрался. Мне бы это… – начал было писатель, – с вами поговорить с глазу на глаз.

– Все разговоры потом, – верховодила Марго, – а сейчас за стол. Вадик, налей вина!

Они чокнулись, пожелали друг другу любви и здоровья, обсудили дорогой ремонт. Марго рассказала, как приняла решение о переезде хирурга в ее квартиру. Как на прошлой неделе они подали заявление в загс, как мечтают о ребенке. Хотя она не представляет, справится ли с детьми в условиях такой колоссальной загрузки на работе: постоянные публичные выступления, эфиры на телевидении, бесконечные сессии. И тем прекраснее сегодняшняя спонтанная встреча в момент, когда выдалась пара свободных часов.

Вадим поддакивал и уплетал куриное бедро, держа его двумя руками. Он думал о том, что его врачебные неудачи переступили порог просто случайностей, что они уже вошли в систему и что он не понимает, как от этого избавиться. Неожиданный визит бывшего пациента, из которого был извечен бриллиант, казался неслучайным.

Признаться в краже камня из желчного пузыря, отдать ему ангела? Бред. С какой стати? Нужно что-то выяснить у этого писателя, задать какой-то важный вопрос. Но какой?

Вадим пытался сконцентрироваться, но вкуснейшее птичье мясо, спаржевый салат и непрерывная болтовня Маргариты затуманивали мозг, отвлекая от главного.

Греков, в свою очередь, тоже впился в курицу, наслаждаясь хрустящим крылышком и одновременно поглядывая на Марго. Он не слушал, что она говорит, но замечал, как движутся ее губы, как вздрагивают брови, как играет одинокая ямочка на щеке, как поблескивают глаза и крупные жемчужины в ушах. Марго выглядела не менее сладкой и деликатесной, чем на выпускном вечере.

Писатель поймал себя на мысли, что давно так не желал женщину, давно не был так преисполнен волнением только от одного присутствия женщины, от одного голоса женщины. Забытое чувство, подхлестываемое алкоголем, вдруг вынырнуло откуда-то из глубин и жаркой волной прокатилось от макушки до пяток.

«Она выходит замуж только сейчас. За парня, который лет на двенадцать младше. Почему за него? Чем он лучше меня? На его месте должен быть я! Только я! И никого кроме!»

Греков сам не понял, как его мысли встали на рельсы, ведущие к неизбежному конфликту, но остановить эту бес-тормозную вагонетку было уже невозможно. Она неслась, набирая скорость и инерцию, не видя берегов, не разбирая препятствий, кроша все, что попадалось под колеса.

Глаза писателя минута за минутой наливались кровью, выражение стало бычьим, из заштопанных ноздрей шел не воздух – паровозный клубящийся пар.

– Представляешь, а для Вадиминых тренировок я оборудовала целый комплекс: там и шведская стенка, и турник, и скамья, и кольца, и брусья, и штанга! – щебетала Марго, врываясь эхом в мысли мужчин. – А он всему этому предпочитает планку. Упрется на час и стоит как вкопанный.

– Ну не только в планке. Я еще и отжимаюсь, пресс качаю, для многочасовых операций нужно быть в хорошей форме, – оправдывался хирург, разливая по бокалам третью бутылку вина. – Но железо не люблю, это правда.

– Час в планке? – Греков вскинулся, как петух.

– А еще мы хотим завести спаниеля, – не слушала их Марго.

– Час в планке? – настойчиво повторил писатель.

– Вот у моих друзей самочка родила, и мы ждем щенка, – не реагировала красавица.

– Тут слышит меня кто-нибудь? Час в планке, я спрашиваю? – заорал Сергей Петрович.

– ЧАС В ПЛАНКЕ, – разделяя каждое слово, повторила Маргарита, посмотрев ему прямо в глаза. – А что?

– Не может быть! – Греков опрокинул бокал в рот, вскочил и, молниеносно содрав с себя свитер и спустив брюки, заорал: – Пошли!

– Ты чё, Серый? – оторопела Маргарита, разглядывая голого, в трусах и носках, одноклассника.

– Пошли, я сказал, – ткнул он в плечо хирурга, – посмотрим, как ты выдержишь час в планке!

Вадим, дожевывая несчастную курицу, по-детски распахнул глаза и замахал руками:

– Нееее, с набитым животом, после спиртного я никуда не пойду, – и тут же обернулся к Маргарите: – Ты чё не сказала, что ему пить нельзя? Он же неадекватен!

– Это я неадекватен, мудак? – орал Греков, стуча кулаком по столу. – Это ты кичливое чмо, болтун, бздун, ты и пяти минут не выдержишь в планке!

– Да пошел ты, – легко оттолкнул его Вадим, – не буду я с тобой состязаться.

– Будешь, говнюк! – Писатель наотмашь заехал ему по лицу. – Докажи, что ты достоин этой женщины! Вообще, Марго – моя, понял? И всегда была моей! А ты тут так, ненадолго пристроился!

Вадим внезапно подпрыгнул, занес руку над Грековым, но Марго вскинулась кошкой и повисла на его бицепсе.

– Вадик, прекрати, ты же видишь, он просто пьяный! – завизжала она.

Хирург покраснел, отодвинул локтем невесту, вытер полотенцем рот, окинул взглядом поджарого пациента и процедил сквозь зубы:

– Ну что ж, пойдем, придурок.

Он вышел из кухни, за ним, полный решимости, в трусах и носках, зашагал Греков. За Грековым засеменила Марго, всхлипывая, причитая и проклиная себя за то, что притащила в дом гостя. Посреди светлой комнаты с действительно впечатляющим спортивным комплексом Вадик остановился и указал пальцем на желто-палевый ламинат.

– Значит, так. Спина прямая, предплечья строго перпендикулярно плечу, упор на кулаки, голову не опускаем. Марго, засекай.

Маргарита взяла со стола будильник с секундной стрелкой и ровным механическим голосом начала обратный отсчет от десяти.

Сергей Петрович скинул с себя носки и размял стопы. Вадик икнул и отрыгнул курино-салатный воздух.

– Ща вся еда обратно полезет, – пробурчал он.

– Четыре, три, два, один! – почти крикнула Маргарита.

Мужчины брякнулись на пол параллельно друг другу, упирая в ламинат пальцы стоп и примеряясь кулаками. Закрепившись, они застыли в одинаковых позах, как два перевернутых атланта в галерее Эрмитажа.

В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно их дыхание. Сначала оно шло в небольшую синкопу, но потом выровнялось, будто кто-то сверху регулировал на раз-два вдохи и выдохи.

Маргарита, боясь нарушить это безмолвие, закрыла рот рукой и наблюдала за небывалой картиной. Таким способом за ее внимание еще не боролся никто. По всему было видно, что упражнение для соперников привычное. Оба тела держались легко и своей зеркальностью напоминали человека в разрезе на развороте анатомического атласа – по проступившим напряженным мускулам можно было вполне изучать строение мышечного корсета. Со стены на соревнующихся смотрели два крестьянина с репродукции Казимира Малевича. Одинаково яйцеголовые, с бликом света вместо мозгов, они отличались только цветом рубах – красной и желтой.

«Какое совпадение, – отметила Маргарита, водя глазами с полотна на пол. – Такие же два идиота».

Пять минут прошло, картина не поменялась. В мышцах конкурентов появилась лишь небольшая дрожь.

Марго заскучала, обошла комнату по периметру, оперлась на подоконник и выглянула в окно. На мокром асфальте, обдирая глотки, выгнув спины и подняв шерсть половой щеткой, орали друг на друга два полосатых кота. Со скамейки на них смотрела черная отрешенная кошка, похожая на ту, что спасал Греков на видео в соцсетях.

«Ооооаааооо, – блаженно выли коты, – ыыыааыыы».

Кошка некоторое время наблюдала за орущими женихами, а потом спрыгнула со скамьи и пошла восвояси. Божественная аналогия была безупречной. За Марго, как за драную кошь, боролись двое мужиков. Столь же изысканно и одновременно дебиловато.

Она тихо засмеялась и, беря пример с независимой кошки, занялась своими делами. От ее смеха мускулы соперников задрожали еще больше. Но красавица уже на них не смотрела. Она неспешно полила пальмы и кактусы из лейки, ножницами отсекла пожелтевшие листья от горшечных растений, опрыскала листья удобрением и поправила декоративные камушки возле стволов. Потом присела на диван, одним глазом отметив, что у мужчин от напряжения набухли вены на шее и кулаках, и уставилась в экран смартфона.

– Завтра похолодание, – невозмутимо сообщила она. – А вечером магнитная буря.

Затем углубилась в просмотр кулинарного ролика и на несколько минут забыла о поединке.

– Надо бы приготовить паэлью, Вадим, – сказала она невозмутимо, подняв глаза и обнаружив, что напряженные тела оппонентов не просто дрожат, но истерично трясутся.

– Кстати, пацаны, ваша конкуренция архаична и восходит к легендам о рыцарях, побеждающих дракона во имя принцессы. На самом деле никакая принцесса им не нужна. Она заперта в замке, и в глаза ее никто не видел. Главное для вас, рыцарей, сам факт победы над драконом в вашей голове и, что особенно важно, – над соперником. Принцесса достанется победителю до кучи. И если вы думаете, что я ахну перед вашим позерством и отдам предпочтение сильнейшему – вы глубоко ошибаетесь. Говорю вам как психолог. – Марго встала и начала ходить кругами по периметру комнаты. – Так вот, твой брошенный вызов, Серега, говорит не о том, что ты хочешь меня завоевать, а о твоей крайне низкой самооценке. И чтобы ее поднять, ты, неудачник, выводишь Вадима – молодого успешного врача – на поединок, полагая, что в данном виде борьбы одержишь победу и докажешь всему миру, что все еще чего-то значишь. Но даже если ты продержишься в этой чертовой планке дольше, ты не перестанешь быть неудачником. И я тебе не достанусь. Не тешь себя дурацкой надеждой. К тому же у вас обоих перенапряжены руки. И если тебе, Греков, ими завтра ничего не делать, максимум бить по клавиатуре, то Вадику оперировать людей. Подумайте об этом оба, дебилы, и немедленно прекратите. Прошло уже пятнадцать минут. Вы оба победили, успокойтесь.

Ответа не было. Мужчин трясло, как если бы к их ногам и головам были подключены электроды, а через тело проведен ток.

Маргарита долго еще говорила о том, что женщина есть не цель, а средство унижения врага, что в древних племенах считалось доблестью надругаться над женой поверженного, что это все примитивная архаика и что она выше этого, как вдруг обнаружила на полу под лицом Грекова красное пятно. Она замолчала и присела на корточки. Из носа Сергея Петровича на ламинат падали густые алые капли.

– Кровь!!! – заорала она, переходя на визг. – Кровь!!! Остановитесь, идиоты!

Первым на ноги вскочил Вадим и ловко одним движением перевернул писателя лицом вверх.

– Я же сказал: никаких физических нагрузок, – тяжело дыша, прохрипел хирург.

– И никаких драк, – так же задыхаясь, ответил Греков и въехал ему по лицу.

– Ах ты мудак! – Озверевший Вадим вцепился гостю в шею.

Как два кота, голые, в одних трусах, они катались по комнате и молотили друг друга кулаками. Маргарита, позабыв о своих психологических тирадах, кинулась их разнимать, но споткнулась о живой клубок и упала на пол. На корточках, с задранным почти до бедер платьем доползла до двери и кинулась к телефону.

Осенившая ее мысль казалась единственным спасением. Она ткнула в контакт Миры и с долбящим в грудину сердцем начала бессмысленно отсчитывать гудки.

– Маргоша, у меня клиент, – наконец тихим голосом ответила Тхор.

– Мирочка, умоляю, не бросай трубку! – кричала Марго, слыша за спиной грохот и странные звуки, будто бы вантузом чистили слив. – Твой Греков у меня дома… Ну так вышло, он невменяем, он дерется с моим будущим мужем. У него хлещет кровь носом… Его надо спасать…

– Облей их холодной водой, – спокойно сказала Мира. – Через десять минут буду.

Маргарита на автопилоте налила самую большую кастрюлю воды и, пользуясь тем, что битва проистекала на полу, вылила на головы мужчин ледяной ушат. Это и правда их отрезвило. Они отползли друг от друга, сели на ламинат в кровавой луже и синхронно обхватили головы.

Ровно через десять минут в дверь позвонила Мира.

Марго впустила ее в квартиру и, прежде чем проводить на место поединка, шепнула на ухо:

– Он дрался из-за меня. По-моему, он до сих пор меня любит.

– Полагаешь? А как же твои психологические бредни о недостаточной самооценке, на которых ты сделала карьеру? – уточнила Мира, будто слышала, о чем рассуждала Марго четверть часа назад.

– Ну не без этого, – развела руками Маргарита. – Чем-то я должна зарабатывать. Не любовными соплями же.

Они зашли в комнату и молча оглядели драчунов. В белые пушистые тапочки мгновенно впиталась розовая жижа. Вадим уже открыл окно и закурил. На безымянном пальце его левой руки эффектно блеснул бриллиант. Закатное солнце усилило драму, придав бордовую зловещесть кроваво-водяной луже на полу. Сергей Петрович, сидя в этой луже, прислонившись к дивану, без спроса взял сигарету из пачки и зна́ком попросил огоньку у соперника. Тот беззлобно протянул свой горящий бычок. Греков затянулся, кивнул в благодарность и уставился на женщин.

– Мира, здравствуй. Это опять я.

– Без телефона, – сказала Тхор, ехидно загибая пальцы, – без денег, без ключа, без носа.

– Увы, – не сопротивлялся писатель. – Вряд ли ты скажешь мне что-то более хлесткое, чем то, что здесь произошло.

– Более хлесткое? – подняла обе брови Мира. – Твоя квартира настежь открыта, а Жюли сбежала.

– Что? – подавился Греков, затушив сигарету об пол. – Что? – заорал он, молниеносно вскочив и кинувшись в кухню за одеждой.

В секунды писатель натянул на себя брюки и свитер, а затем метнулся в коридор, запихивая в ботинки босые ноги и натягивая куртку. Через минуту он уже несся вниз по лестнице, наполняя подъезд гулким звуком надрывного бега.

– Ну что, – обратилась Мира к Маргарите, – поняла, кто его истинная любовь?

– Господи, куда он так рванул? Кто такая Жюли? – Марго держалась за виски ладонями, пытаясь унять накатившую боль.

– Это его кошка. Единственное существо, способное вызвать у Грекова настоящую привязанность.

– Она что? Правда сбежала?

– Понятия не имею. Я еще не была в его квартире. Но нужно же было как-то привести его в чувство!

Мира обняла подругу, кивнула голому Вадику и скрылась за дверью.

«Господи, она посвятила этому дураку всю свою жизнь», – только и подумала Марго, поднимая с залитого красного пола писательские носки и поднося их к носу Вадима.

– Как это называется, а? – спросила она, словно бы хирург был нашкодившим котом.

– А что, классный мужик, – пожал плечами слегка расплющенный Вадик. – Мятежный немного. Но планку держит зачетно. И удар хороший.

Маргарита закатила глаза, повесила Грековские носки на плечо жениху и с туманной от боли головой в изнеможении рухнула на диван.

Глава 21

Уборщица

Обнаружив Жюли на месте, Греков опустился на колени и зарыдал. Он не понимал, что на него нашло, за каким хреном вообще пошел в дом к Маргарите, зачем привязался к хирургу и затеял это мальчишеское соревнование и гнусную драку.

Он включил холодный душ и подставил лицо под струи, будто пытался смыть с себя едкий позор. Нос и щеки горели, но еще горше пылало сердце, пропитанное жгучим стыдом.

В ванную комнату постучала Мира.

– Ты живой?

– К сожалению, да, – ответил Греков, но вода заглушила его слова.

– Пришьешь нос и отправишься в санаторий за Урал. Лечиться от алкоголизма. Точка.

Позже, отлеживаясь в клинике с трижды залатанным носом, Сергей Петрович снова и снова прокручивал события того злополучного дня. Вот он задремал с мыслью о неведомой Габриэли Афанасьевне. Потом серое пальто, розовый шарф Маргариты, затем пушистые тапочки в ее коридоре, курица, руки Вадима в приправе и жире с красивым кольцом на левом безымянном пальце. Зеленые глаза Маргариты, серые жемчужины в ушах под светлыми локонами, два крестьянина Малевича на стене. Ровное дыхание хирурга в планке, под которое он безропотно подстроился, бредовая лекция Маргариты о какой-то самооценке и роли женщины, боль вокруг носа, капли крови на полу, ледяная вода сверху, сигарета, Мира, ужас от потери кошки и, наконец, счастье – живая и невредимая Жюли.

Уткнувшись взглядом в белую стену и повторяя эти воспоминания под капельницей, Сергей Петрович не мог понять, откуда взялось серое женское лицо. Незнакомое лицо, которое стояло перед глазами, но не вписывалось в череду событий. И лишь когда медсестра вколола ему в ягодицу особо болезненный укол, вспышка памяти высветила эту фигуру – усталую, в сером халате, с пучком жидких волос, собранным высоко на макушке. Ею оказалось уборщица, которую он чуть не сшиб, несясь с тринадцатого этажа по лестнице вниз. Она мыла полы деревянной шваброй, по старинке на перекладину была наброшена тряпка из толстого трикотана. Чтобы пропустить летящего Грекова, уборщица вжалась в стену, но писатель все же поскользнулся о мокрую ступеньку и грохнулся, сильно ударив копчик.

– Да что ж ты, миленький, держись! – Она взяла его под локоток и попыталась поднять.

Писатель изумился тому, какой она была легковесной и бессильной, но серые глаза смотрели по-доброму, и губы расплылись в искренней улыбке.

– И нос разбил, что стряслось-то? – спросила она.

– Да все наперекосяк! – тремя словами высказал он самую суть проблемы.

– Бывает, голубчик, бывает. – Она погладила его по щеке мягкой ладонью. – Главное, все поправимо.

– Думаете, поправимо? – удивился Греков.

– Конечно! – заверила поломойка и снова грустно улыбнулась. – И жизнь впереди, и любовь, и победы. Главное – здоровье, верно?

Вот тут случилось странное. То ли на башку повлияли удары Вадима, то ли еще не рассосалось спиртное, то ли сигарета так подействовала на некурильщика, но фигура уборщицы вдруг спроецировалась на белую стену подъезда и повисла в прозрачной дымке.

Греков в изумлении перевел взгляд со стены на женщину, но картина не изменилась: уборщиц было две. Одна – плотная, прямо рядом с лицом, вторая – стекловидная, на стене.

«Белая горячка», – мелькнуло в голове писателя.

– Как вас зовут? – зачем-то спросил Греков.

– Ия. Ия Львовна, – ответила она.

– Сил вам, Ия Львовна, – пробормотал Сергей Петрович и рванул дальше.

– Не упади, милый, – крикнула она вслед, – ступеньки кое-где еще мокрые!

На первом этаже Греков на секунду поднял глаза и увидел, как женщина смотрит на него сверху, облокотившись локтями на перила. Над ней в воздухе висела в точь такая же фигура.

«Допился», – ужаснулся Сергей Петрович, выскочил во двор и тут же забыл о странном эпизоде.

К чему эта встреча всплыла в голове, Греков до конца не понимал. Наверное, к тому, что Мира права и пора лечиться от зависимости.

Он дал согласие на уральский санаторий и мысленно готовился к унылым вечерам в компании завязавших алкоголиков.

Вернувшись после клиники домой, Сергей Петрович без удовольствия собрал чемодан и в поиске нужных документов напал на обувную коробку со старыми вырезками и какими-то дневниками прабабушек, которые давно пытался расшифровать, но не доходили руки.

«Возьму с собой», – подумал он.

Еще мама учила его в плохом настроении пытаться сделать полезное дело – постирать, погладить, разобрать полки.

«Глядишь, – говорила она, – настроение вернется, а дело сделано! Вот где радость-то!»

Греков высыпал содержимое коробки в плотный целлофановый пакет, обхватил канцелярской резинкой крест-накрест и положил в чемодан поверх черных носков.

«Носки, – застонал писатель. – Забыл у Марго носки. Вот позор! Хоть бы на них не было дырки…»

Что бы Сергей Петрович ни делал, память отшвыривала его в тот постыдный мартовский денек, за который, казалось, никогда не удастся оправдаться.

* * *

Наутро после вынужденной планки и драки с бывшим пациентом Вадим Казаченко опаздывал на работу и, не дождавшись в час пик лифта, побежал вниз по лестнице. Где-то в середине пути между этажами он застал испуганного Тимошу, который поддерживал за подмышки женщину в сером халате.

Хирург тут же узнал в ней уборщицу Ию Львовну. Она часто мыла полы на его площадке и тепло улыбалась при встрече. В общедомовом чате однажды жильцы сбрасывались ей на новый пуховик, поскольку старый кто-то упер с подоконника, пока она оттирала подъезд.

Вадим трепетно относился к любым уборщицам, вспоминая маму, всю жизнь за три копейки намывающую чужие помещения. А потому сам купил добротное пуховое пальто и попросил консьержку анонимно вручить Ие Львовне.

– Что с ней? – Хирург бросился на помощь, усаживая женщину на низкий подоконник.

– Опять потеряла сознание, – всхлипывал фрик. – Говорил же ей: бросай работу, я прокормлю. Но она упертая!

Белая, как саван, Ия Львовна постепенно начала розоветь и приходить в себя, освобождаясь от рук мужчин.

– Все хорошо, Тимочка, уже все нормально. – Она поправила застиранной рукой жидкую прядь волос со лба и улыбнулась. – Я в порядке.

– Вы знакомы? – изумился Вадим, оттягивая нижний край глаза женщины и проверяя цвет слизистой.

– Это моя мама, – выдохнул фрик. – У нее онкология, а она все равно моет полы.

– Не говори ерунды, у меня ремиссия, просто душно в подъезде, вот я и упала. – Уборщица нарочито задорно вскочила, попыталась поднять швабру с пола, но вновь осела, не дотянувшись до черенка. Грязная вода в ведре отразила ее измученное лицо.

– Вызывай скорую, – приказал Тимоше хирург, прощупывая пульс. – Чего уставился?

– Не надо скорую, – упавшим голосом произнесла Ия. – Они увезут черт знает куда… Я лучше отлежусь. У меня такое бывает.

– Идите, Вадим Семеныч, – кивнул фрик, – у нее правда бывает. Я отведу ее домой.

– Отведи и вызови скорую, понял? – настаивал хирург. – Я вечером к вам забегу. Какая квартира?

– Сто тринадцатая. Десятый этаж. Постойте… – Тимоша вскинулся, но густо покраснел. – Можно ваш телефон? Ну, для спокойствия.

Вадим протянул визитку и уточнил:

– Если не отвечаю, значит, на операции.

Понимая, что тотально опаздывает, он вызвал такси и, сбежав по ступеням до первого этажа, застыл в нервном ожидании машины. Его собственный новенький автомобиль, купленный по настоянию Марго, загорал во дворе под мартовским солнцем. Хирург только учился водить, а потому московские пробки и забитые парковки были для него адским кошмаром. Бело-желтый в шашечку «Опель» остановился возле ноздреватого сугроба. Узбек, синий, как чернослив, высунулся их окна и спросил:

– Фторая гарацкая бальниц?

– Да, вторая городская больница, – подтвердил Вадим.

– Садыс.

Глядя в окно с заднего сиденья, хирург пытался уместить в голове странную пару: истертую, как половая тряпка, уборщицу и ее сына – зеленоволосого, утыканного кольцами, булавками и шипами, словно рокерский рюкзак.

Она была очень плоха, ей оставалось недолго. За годы практики Вадим успел выучить этот предсмертный цвет лица, эту синеву губ и необъяснимую прозрачность тела. Кто-то из коллег-патологоанатомов говорил, что у таких людей появляется весьма заметная стекловидная тень. Но Вадик ее не видел, да и, честно говоря, не верил в байки.

Рабочий день, рутинный, обычный, не принес радости. Четыре операции с утра, обход пациентов (как же плохо они стали поправляться после его рук!), заполнение бесконечных историй болезни в компьютере, подготовка к завтрашней городской конференции.

Вечером позвонил Марго, предупредил, что задержится, и, поднявшись на десятый этаж, позвонил в сто тринадцатую квартиру.

Дверь открыл Тимоша, радостно растянул к ушам пробитые кольцами и какими-то пупырьями губы.

– Тебе улыбаться-то не больно? – спросил Вадим, снимая обувь.

– С правой стороны больно. Иногда в ухо стреляет, иногда в глаз, – признался фрик.

– Может быть задет лицевой нерв. Где мама?

– Отдыхает.

Вадим прошел в простую комнату с минимальным количеством мебели. По обе стороны старенького дивана находились шкаф и стол. На окнах висел тоскливый серый тюль. В центре комнаты возвышался деревянный стул, заваленный шмотками попугайных цветов.

Тимоша кинулся к нему, схватил вещи в охапку и без разбора сунул в шкаф, утрамбовывая и придерживая дверь коленом. Перед диваном на табуретке стояла тарелка с остывшим супом, пахнущим, впрочем, крайне призывно.

– Тимочка меня кормит с ложки, – улыбнулась Ия Львовна, – экспериментирует блюда разных кухонь. Сегодня сварил фасолевый, с фрикадельками.

– Почему кормит с ложки? – Хирург надел на руку уборщицы манжету тонометра и начал нагнетать воздух в груше.

– Да если ее не кормить, она вообще ничего есть не будет! – возмутился фрик. – Я уж ей на все лады готовлю, чтобы аппетит пробудить. Вчера харчо сделал и суп с клецками, сегодня – с фасолью. Стоят в холодильнике, прокисают.

– Давление крайне низкое, восемьдесят пять на шестьдесят, – констатировал Вадим.

– У меня как-то в животе нехорошо, – призналась Ия Львовна, показывая пальцем на левый бок.

– Что сказала скорая? – уточнил хирург, прощупывая худой дряблый живот.

– А я им побоялась говорить, – шепнула мать. – Они бы увезли меня, а Тимочка опять бы с ума сошел. Он ведь каждый раз, как я в больнице, новую цацку на себя вешает. Самые болезненные места протыкает. Говорит: «Так я твою боль разделяю». Ну не дурак? И ведь колют его где?

– Где? – эхом повторил Вадим.

– В какой-то забегаловке у нас в подвале. Там не стерилизуют, похоже, ничего. У него эти раны месяцами заживают, гноятся. Так мучается, бедняга… И все из-за меня.

– Вовсе не из-за вас, – возразил хирург. – Это мода такая, субкульутра. Они так себе самооценку поднимают. За счет собственной инакости. «Я – не как все, значит, я выше».

Вадим сам удивился тому, как воспроизвел Маргошину фразу про самооценку, которую она вставляла по поводу и без.

Ия Львовна махнула рукой.

– Какая у него будет самооценка, если все друзья-знакомые гуляют, беспечно проводят время, а он всю сознательную жизнь ухаживает за больной матерью?

– Все у меня хорошо, мам, не говори ерунды, – услышал ее слова Тимоша. – И хватить меня обсуждать. Вот увидите, скоро я стану шеф-поваром, а потом открою свой ресторан. Куплю тебе шубу и поедем на Мальдивы.

– В шубе на Мальдивы? – улыбнулся хирург, вспоминая, как мечтал купить маме мутоновое пальто с песцовым воротником, как у директора магазина.

– Ну конечно, – фыркнул фрик, – туда же зимой ездят! В шубе до аэропорта!

В Тимошиной браваде сквозило такое горе, что у Вадима побежали мурашки по спине. Парень явно выстроил армированную стену, только бы не допустить мысли о неминуемой потере. Физическая боль была необходимым условием выживания, поскольку оттягивала на себя боль душевную.

Хирург снова поймал себя на мысли, что смотрит на фрика Маргошиными глазами и меряет его поступки простой психологической линейкой, где есть лишь сантиметры и миллиметры. Без градусов, без косинусов, без логарифмов.

– Вот что, Ия Львовна, – Вадик погладил ее по руке, – мне не нравится ваш живот. Напряженный, болезненный, с уплотнениями. Нужно вызвать скорую и рассказать врачам все как есть. Тимоша выдержит. Он сильнее, чем вы думаете.

– Я все поняла, Вадим Семеныч, – прошептала уборщица. – Вы это… Потом… После всего… Присмотрите за ним. Все-таки он такой еще глупенький.

– Вы сами за ним присмо́трите, просто нужно лечиться, – ободрил хирург, в душе осознавая лживость своего пророчества.

Выйдя из квартиры, Вадим передернул плечами, пытаясь стряхнуть с себя шлейф всеохватной безысходности. Маргарита не любила созерцать его после работы в таком состоянии, поэтому он спустился во двор, набрал полную горсть колючего подтаявшего снега и окунул в него лицо. Заледеневшие крупицы пустили слезу на горячей коже, капли потекли по запястью под рукав, обжигая холодом, словно игла, введенная в вену коллегой-анестезиологом.

Через два дня, вернувшись в ординаторскую после операции, Вадим обнаружил в телефоне одиннадцать пропущенных звонков.

Ткнул в незнакомый номер, пропустил пару гудков и услышал на другом конце всхлипывающий голос.

– Вад-дим Семеныч, эт-то Тим-мофей. Мам-му увезли на скор-рой, подтвер-рдили опухоль в кишках, готовят к опер-рации. А она умол-ляет, чтобы ее сделали вы. Говорит: «Хочу только эти глаза вид-деть над собой».

– Ну… – замешкался Вадим, – под наркозом она вряд ли увидит чьи-то глаза. Хорошо, – наконец собрался он, – диктуй все данные мамы, номер больницы, куда ее увезли, попробуем организовать.

Ию Львовну привезли в хирургию ночью и начали готовить к операции. В шесть утра Вадим уже сидел в ординаторской и читал заключение коллег из соседней больницы: «Опухоль селезеночного изгиба толстой кишки с явлениями интермиттирующей кишечной непроходимости и рецидивирующими кровотечениями».

Сосредоточиться мешал телефон, каждую минуту высвечивающий звонки Тимоши.

– Да, – раздраженно произнес в трубку хирург. – Ты мне мешаешь!

– Дядь Вадь, – плакал парень, – меня не пускают в больницу, я должен быть рядом с мамой, я хочу сидеть возле ее кровати!

– Немедленно возвращайся домой! – скомандовал Вадим. – Сериалов насмотрелся? У нас даже посещение больных запрещено, не то что проход в зону операционных. Не звони мне больше. Я сам тебя наберу, когда все закончится.

Мысль о несчастном фрике, мокнущим под ледяным мартовским дождем у главных ворот больницы, вызывала боль. Но хирург смахнул ее, как стряхивают перхоть с плеча, и отправился в палату к Ие Львовне.

Она, завидев его в дверях, мучительно улыбнулась и натянула до подбородка простыню. Тело ее лихорадочно тряслось, выдавая смертельный страх.

– Операция несложная, – успокоил хирург, присаживаясь на край матраса, – четыре маленьких дырочки в животе. С помощью камеры проведем ревизию и удалим воспаленную часть ободочной кишки в районе селезенки. Возможно, вместе с этим и проблемы ваши уйдут: анемия, слабость. Начнете есть и поправляться.

– Я вам верю, – опустила веки уборщица. – Только скажите Тиме, чтобы он не стоял под дождем, пусть ждет меня дома.

– Я уже все ему сказал, – заверил врач. – Поверьте, если ему легче под дождем, пусть стоит под дождем.

– Он простынет, – заплакала Ия. – Он ведь, как всегда, без шапки и зонта…

– Думайте о себе, – посоветовал Вадим. – Вы его шапка и его зонт. Главное, чтобы вы пошли на поправку. Готовьтесь, через пару минут за вами придут.

* * *

В операционной сестра Марьиванна уже подготовила лапароскопические инструменты. Ассистент Володька ждал распоряжений. Анестезиологи ввели Ию Львовну в наркоз, контролируя давление и сердечный ритм на мониторе.

– Пациентка готова, – сообщил старший из них – армянин Арик, грузный волосатый мужик с ослепительной улыбкой.

– Скальпель, – скомандовал Вадим, сделал сантиметровый надрез в пупке, установил троакар и ввел лапароскоп.

На экране появились изгибы кишечника, розовые и гладкие, как извилистые водные горки в аквапарке.

– В левой эпигастральной области зона инфильтрации с вовлечением петель тонкой кишки, сальника и селезеночного изгиба ободочной кишки. Метастазов в лимфоузлах печени не выявлено, – констатировал Вадим.

Он поставил еще три троакара, ввел инструменты и постепенно начал разделять уплотненные ткани ультразвуковым диссектором.

– Вот черт, – произнес хирург, глядя в монитор, – перфорация стенки тонкой кишки. – Марьивановна, давайте иглодержатель и викриловую нить.

Пока Вадим ушивал маленькую дырочку на изгибе кишечника, Арик взорвал операционную густым оперным басом:

– Состояние больной ухудшается! Давление снижается, нарастает тахикардия, падает сатурация! Начинаем вазопрессорную поддержку. Вводи норадреналин, – обратился он к очкастой девочке-коллеге.

– Понял. Кровь подтекает из-под диафрагмы, не вижу, откуда именно. Похоже, придется резать, – пробурчал Вадим нервно и, уже обращаясь к Марьиванне, перешел на крик: – Переходим на конверсию! Инструменты для лапаротомии, быстро!

Сделав продольный надрез от грудины к пупку, хирург покрылся горячей испариной. Брюшная полость была наполнена кровью с бордовым сгустками.

Володька развел рану крючками и начал откачивать жидкость аспиратором, тут же отправляя в аппарат для реинфузии. Анестезиолог кинулся переливать кровь. Вадим, в насквозь промокшей шапочке, пытался выделить и пережать селезеночную артерию.

– Не могу ее вычленить, – бормотал он, чувствуя, как на влажной спине понимаются дыбом волосы, – опухоль огромная, мешает. Володя, что стоишь? Кровотечение усиливается!

– Состояние критическое, – орал Арик, – давление и сатурация падает!

– Все, нашел! – обрадовался Вадим. – Иечка, дорогая, держись! Зажим! Кровотечение останавливается! Удаляю селезенку!

– Асистолия! – осек его возбуждение Арик, глядя на монитор. – Усиливаем подачу норадреналина и атропина!

– Начинаем реанимацию! – скомандовал Вадим.

Володька, сложив одну на другую могучие ладони, начал непрямой массаж сердца. Его руки, вздымаясь и опускаясь над грудиной, напоминали механический насос для автомобильных шин. Казалось, еще секунда – и тело уборщицы наполнится живительным воздухом, воспрянет и взлетит на здоровых дерзких крыльях. Но оно лишь тряслось в такт мощным толчкам, как трясется безжизненная половая тряпка на конце швабры. Разряды дефибриллятора только усилили этот эффект. Белая салфетка над разверстой раной ходила ходуном, все больше пропитываясь кровью. Хирургов уже отстранили от стола. Их место заняли анестезиологи.

После получасовых бесполезных попыток реанимации Арик вытер капли с выпуклого лба и, обращаясь к Вадиму, произнес заученную фразу:

– Восстановление сердечной деятельности не наступает. Констатируем смерть. Время – десять сорок три.

Девчачья команда Арика отключила аппараты. Санитары погрузили Ию на каталку и повезли к лифту – в подземное царство патологоанатомов.

Вадим, трясущийся, в мокром синем костюме и шапочке, остановил их на минуту и откинул простыню с головы. Лицо уборщицы, серое, словно старый тюль на окне, словно грязная вода в ведре после мытья подъезда, было безмятежным. Как бывают безмятежными иконописные лики великомучеников, смотрящие на мирян отрешенно, с улыбкой, свысока…

Глава 22

Шалость

С утра Вася снял с Вороньего дерева пожухший лист и озвучил две буквы – И-Я.

– Что это значит? – спросил он у Азраила.

– Это самое короткое женское имя, – ответил Ангел. – Была такая дама в Персии. Если мне не изменяет память, в период правления шахиншаха Ирана Шапура Второго Великого. Я забирал ее примерно шестнадцать веков назад прямо с казни. Она проповедовала веру Христа, за что подверглась пыткам. Персы – те еще звери. После того как я поместил Ию в шатер праведников, на Земле ее причислили к лику святых, назвали преподобномученицей и начали ей молиться. Обычная история. Люди всегда так делают: сначала терзают, а потом бьют поклоны.

– А наша Ия тоже преподобная? – уточнил Вася.

– Нет, она не монашка, но тоже мучилась знатно. – Дух прикрывал голову ребенка крылом, защищая от солнца.

В ангельском саду пробуждалась весна, и Васина лысая башка покрывалась рыжими наглыми веснушками.

– А почему? Что ее мучило? – Как и любой малыш, Вася был неутомимым почемучкой.

– Рак, онкология.

– Что это?

– Это запущенная Господом программа самоуничтожения.

– Зачем?

– Чтобы регулировать численность населения на планете. Один из надежных способов.

– Летим? – Вася свел плечи внутрь и размахнул руки, изображая движение Ангела перед раскрытием крыльев.

Азраил улыбнулся пылу ребенка и прижал его ладони к бедрам, сделав похожим на оловянного солдатика.

– Подожди, успеем, пока еще идет операция. Пусть поживет под наркозом последние минуты.

Как же Вася любил эти полеты на Землю! Обхватив ножками могучую шею Ангела и захватив кулачками пряди его серебристых волос, он чувствовал, как крылья Духа то смыкаются за его спиной, касаясь перьями кожи, то опускаются, то замирают в разлете. Межгалактический ветер развевал щеки малыша, словно трусы на бельевой веревке, осколки астероидов, планет бомбардировали голову, но тут же проскальзывали сквозь нее, не вызывая трения и не меняя траектории.

Издали планета была похожа на елочный шар: сине-зеленый, с коричневой карамелью горных хребтов и белыми прослойками льдов, застывшими, словно патока в рыхлой халве. Земля казалась Васе гигантским чупа-чупсом со вкусом водорослей и ванили, который хотелось затолкать в рот и долго смаковать, грея за щекой ледники и расплавляя ириски вулканов и пустынь. По мере приближения приобретали контуры материки, страны, города, дома и, наконец, окна тех жилищ, где умирающие отсчитывали последние секунды.

Васе больше нравилось забирать людей из квартир, наблюдая за укладом жизни, за цветом штор и ковров, дизайном пододеяльников и формой чашек. В домах все было особенным, самобытным. Статуэтки в сервантах, напольные вазы, чайнички на столе, завитки ложек, загогулины люстр, узоры половиков, часы разных моделей и конфигураций, тикающих на убывание; бахрома на портьерах; говорящие на всех языках так и не выключенные телевизоры. Но чаще, к Васиному сожалению, приходилось принимать смерть в больницах.

Ребенок не любил больниц. Может, потому что сам, уходя с Земли, последним запечатлел белый казенный потолок. Может, от их общего нематеринского холода, одинаковых тумбочек, коллективных матрацев, замоченных в хлорке простыней. А может, от запаха кислых щей, сваренных с нелюбовью для нелюбимых.

«Но работа есть работа», – повторял он слова Азраила и, повинуясь воле Духа, обнимал и обнимал уходящих, оставляя в их глазах изумление своим кукольным возрастом и невозможностью припомнить, из какой религии и каких мифов взялся этот лысый простодушный пацан.

Намокнув под холодным земным дождем, они продрались сквозь жалюзи в операционной и сели у изголовья стола, вокруг которого метались врачи и суетились ассистенты. Главный из них, смуглый, в синей, абсолютно мокрой от пота шапочке, тыкал в монитор, где сигнал в виде кошачьих спинок вот-вот готов был перейти в прямую линию.

– У нас есть секунда, – шепнул Васе Ангел. – Идем, что покажу.

Они перебрались в конец коридора, где на двери висела табличка «Ординаторская». Оказавшись внутри комнаты, Азраил подвел Васю к одному из столов и открыл крылом выдвижной ящик на левой тумбочке. Поверх каких-то бумаг, между солнцезащитными очками и перчатками, лежал готический черный перстень с крупным прозрачным камнем, который тут же, будто заигрывая с визитерами, преломил луч яркого света от потолочного светильника.

– Как красиво! Что это? – изумился Вася, безуспешно пытаясь схватить перстень крошечными пальчиками.

Сидящий за соседним столом Воронков услышал какую-то странную возню в ящике коллеги, но, метнув взгляд в его сторону, не обнаружил ничего необычного.

– Загляни внутрь кристалла, – тем временем посоветовал Азраил.

Малыш наклонился глазом к кольцу и уставился в глубину камня.

– Там ты, Ази! – закричал в восторге Вася. – Но как ты там оказался?

– Несколько веков назад с моего разрешения один арабский ювелир запечатал в бриллианте мой облик, – объяснил Дух. – С тех пор я повелеваю желаниями людей, ставших хозяевами камня.

– И как ты это делаешь?

– Даю возможность исполниться их мечте, но взамен забираю то, что они имеют, – развел руками Азраил.

– Зачем? Почему нельзя просто сбыться мечте? – удивился Вася.

– Только потеряв привычное, они научатся ценить жизнь. Поймут, как многое им было дано, каким богатством они обладали.

– Самое большое мое богатство – это ты, – сказал малыш. – И я не променяю тебя ни на какую мечту.

Азраил взял Васю на руки, прижал к груди и сверху обнял крыльями, образуя светящийся купол над телом ребенка.

– Пойдем, – расплылся он в счастливой улыбке. – Работа есть работа.

* * *

Пока Ангел по привычке извлекал из себя убийственную желчь, Вася обнимал изможденную женщину с запекшейся пеной в уголках рта.

– И-я, – произнес по слогам малыш, – какое волшебное эльфийское имя и какая тяжелая судьба.

– Ты ангел? – изумилась Ия Львовна.

– Нет, Ангел рядом со мной, а я его друг – Вася, – объяснил ребенок.

– Какой ты милый, совсем как Тимоша в младенчестве! – засмеялась она и тут же закашлялась. – Васенька, умоляю, присмотри за моим сыном. Утешь его, не дай сойти с ума. Ты сможешь, я чувствую.

– Ази? – поднял глаза Вася. – Доверь мне это дело, пожалуйста! Я быстро метнусь к Тимоше и вернусь обратно, ладно? Это же недалеко! Встретимся на крыше больницы.

Разомлевший от любви безотказный Дух погладил его крылом по макушке.

– Только мигом, нигде не задерживайся!

Вася рванул над городом, перепрыгивая с одной крыши на другую. Под ним плотной вереницей по серым весенним проспектам плелись машины. Дневные озабоченные люди сновали туда-сюда, образуя пчелиные скопления на площадях и возле метро. Воздух, сырой и рыхлый, обволакивал город пеленой, не давая разомкнуть веки после долгой зимы. Вася втягивал его ноздрями, безошибочно определяя по запаху местоположение Тимоши.

Ребенок пролез в форточку, просочился сквозь серый тюль и увидел застывшую каменную фигуру парня на стуле посреди комнаты. Рядом разметался пустой диван с выпирающими костями-пружинами. На нем остывало грязное белье, пахнущее болезнью. Возле, в тарелке на табуретке, среди соломки мяса и колбасы плавали кружочки жира и оливки. Солянка была восхитительно ароматной, эксклюзивной, ресторанной и никак не вписывалась в гнетущую атмосферу тяжелой утраты.

Вася подплыл к Тимоше, сел на колени и прижался к животу. Фрик машинально обнял его и погладил по голове.

– Ты сильный, – сказал Вася, – ты выдержишь. Я попрошу Ази, чтобы он присматривал за тобой.

Тимоша еще крепче прижал ребенка к себе и двинул губами, обвитыми кольцами, словно блокнот спиралью.

– Как жалко, что она не родила мне брата. Такого, как ты. Сидели бы вместе и плакали, – прошептал он.

Крупная капля миновала границы века и поплыла по шрамированной щеке, огибая островки металлических шариков в районе ямочек. Вася крошечной ладошкой попытался вытереть слезу и прислонился губами к уху фрика, похожему на подушку для иголок – у профессиональной швеи.

– Последние ее слова были о тебе, – шепнул малыш. – Ей страшно, что ты еще такой маленький.

– Я большой, – по инерции, будто споря с мамой, ответил Тимоша. – Скажи ей, чтобы она не беспокоилась.

В кармане джинсовой куртки зазвенел телефон, разрывая тишину комнаты звуками бестолкового рэпа.

Фрик заученным движением поднес трубку к уху и на автомате произнес:

– Слушаю.

– Это Вадим… Хирург… Я не смог ее спасти…

– Я знаю, – отрешенно сказал Тимоша. – Лысый малец мне уже сообщил…

– Какой лысый малец? Что с тобой, Тим? У тебя жар? Ты бредишь?..

Парень выронил телефон на пол, и тот еще долго кричал надрывным голосом, задавая в пустоту какие-то странные вопросы.

Тимоша оттопырил губу и начал медленно откручивать болты, один за другим вынимая из дыр стальные лабреты и бананы. Фрик бросал их на пол, и, отскакивая, как капли дождя от асфальта, они издавали легкий звон в гулкой, безнадежной, осиротевшей комнате.

* * *

Оставив Тимошу погруженным в транс, Вася вылетел из окна и уже было направился на крышу больницы, как краем глаза заметил малышей на дворовой детской площадке. На фоне темного снега с вкраплением собачьих экскрементов они выглядели божьими коровками – в красных и желтых комбинезонах с темными точками шапочек и перчаток.

Вася решил на секунду приземлиться, чтобы рассмотреть своих ровесников поближе и уже потом отправиться в путь. Спустился, сел на краешек песочницы и, завороженный, застыл на месте.

Дождь закончился. Трое карапузов – двое мальчиков и девочка – копали совочками грязный снег, мешая его с оттаявшей землей и песком. Парни набивали смесью большое зеленое ведерко, а девчушка утрамбовывала ее глубоким совочком, активно барабаня и разбрызгивая коричневые капли на нарядные пуховички и светлые мордашки дружков. Затем ловким движением переворачивала ведро и радостно визжала. Но масса в виде пирамидки тут же предательски рассыпалась, образуя надгробный холмик. Девчонка вскрикивала от обиды и начинала колотить по холмику совком, стирая его с лица земли. В это время мальчишки, утешая капризулю, вновь насыпали ей полное ведерко снежной грязи и давали следующий шанс.

Вася обомлел. Ничего увлекательнее этой бессмысленной игры он в своей жизни не видел.

Малыш кинулся рыть снег с желанием высвободить чистый клейкий песок, но в реальности под его руками не происходило никакого движения. Он греб ладошками и даже чувствовал, как сквозь пальцы струятся песчинки, но малышня этого не замечала.

– Марта! Встань с коленок, промокнешь! – крикнула девчушке молодая мама, оторвавшись от экрана телефона.

«Марта! – ахнул Вася, пробуя на языке необычное имя. – Как восхитительно рифмуется с началом весны! Как сочетается с ее льдинками-глазками и капризным красным носиком!»

Тем временем Марта, разгромив в хлам очередной неудавшийся кулич, распахнула своенравный рот и завыла сиреной. Пацаны, вздрогнув от неожиданности, тоже подключили басы, поддерживая подругу удивительно стройным трезвучием.

Сердце Васи разрывалось от отчаяния и безысходности. Казалось, нет трагедии могучей, чем эта бесконечная боль. Человеческая смерть, которую он наблюдал каждый день, не шла ни в какое сравнение со сломанным куличом надежд. Умирая, люди всего лишь навсего переходили из одного состояние в другое, куда более комфортное, в то время как с разрушенной пирамидкой из снега, песка, земли и собачьего говна надо было как-то влачить земную жизнь дальше.

Решение пришло стремительно. Вася кинулся в рот самому басовитому мальчику и, цепляясь за надрывные гланды и жесткую гортань, проскользнул вниз по трахее, уместился где-то рядом с легкими и отключил земное сознание карапуза.

Ощущение тела было давно забытым и странным. Мокрая соль слезы на краешке рта, липкость испачканных рук, стянутость ног плотными ботиночками, давящий на шею шарфик, промокшие подгузники, греющие пах.

«Бедные люди, как же это все мешает, отвлекает от главного», – подумалось Васе, но он попытался абстрагироваться, закрыл рот, вытер слезы и, не щадя ладошек, кинулся копать промерзший песок.

Марта тоже заглушила сирену, уставившись на дружка, который внезапно из рохли превратился в боевую единицу. Черты лица его изменились, избалованная линия губ стала решительной, подбородок – квадратным, волевым, глаза – умными и колкими.

Марта настроила еще неопробованную женскую антенну, поймала волну мужского восхищения и подсоединила томный, пробуждающий к страсти взгляд.

Вася рыл наст как голодная лиса, чувствующая под снегом теплокровную полевку. По его расцарапанным пальцам без перчаток текла кровь, из носа на землю струились зеленые сопли. Третий пацан тоже почувствовал перемену в атмосфере песочницы и оборвал свои рыдания резким движением выключенного тумблера. Напряжение мальчиков передалось воркующим мамашам, и они, потеряв нить разговора, уставились на своих чад.

– Что с тобой, Антон? – взвизгнула одна из них, глядя, как сын хищно роет песок. – Брось, прекрати!

Но Антон, в котором господствовал Вася, злобно зыркнул на маму и решительно заявил:

– Неть!

Достигнув влажного упругого песка, Вася глазами потребовал у Марты ведерко и, получив его, туго набил до краев. Принцесса утрамбовала сверху совочком и замерла, метнув утомленно-восхищенный взгляд на сопливого рыцаря. Движением, которым в цирке извлекают зайца из шляпы под барабанную дробь, она подняла ведро в воздух и резко опрокинула на землю. Из тары медленно вылез конусовидный кулич, застыв, как пирамида Хеопса. Марта закричала и захлопала в ладоши. Ее нежные щечки стали ярко-розовыми, льдинки в глазах растаяли и превратились в слезы счастья, горячие ладошки накрыли Васины расцарапанные руки и прожгли кожу до самого сердца. Мощная волна удовольствия ударила в Васины штаны, мгновенно высушив наполненный памперс.

«Как же прекрасно иметь тело!» – только и успел подумать пацан, прежде чем разразился счастливым смехом победителя…

* * *

Моросящий дождь утомился и набряк в тяжелых свинцовых тучах. Азраил сидел на крыше больницы вместе с Ией. Она, избавленная от физической боли, блаженно подставляла лицо навстречу небу, будто на нем сияло солнце. Город был серым, туманным, крыши зданий стыдливо прикрылись плотным шифоном, смягчающим их очертания.

– Мы кого-то ждем? – спросила Ия.

– Васю, моего друга, – ответил Ангел, выдавая волнение в голосе. – Он уже давно должен вернуться.

– Ах, этот премилый малыш, – улыбнулась Ия, – дети, они такие: отпросились на минутку – исчезли на час.

Тревога Азраила нарастала, на крыльях проступила разветвленная сеть нервных волокон, голова потяжелела, на языке появился металлический привкус. В какой-то момент он закрыл глаза могучими ладонями и напряженно произнес.

– Не может быть, я его не вижу…

– Что-то случилось? – заволновалась Ия.

– Я не вижу его, – вскинулся Ангел, как испуганная птица, захлопав крыльями. – Он только что был, а сейчас его нет, понимаешь??? ЕГО ВООБЩЕ НЕТ!

Ия закрыла голову руками, ибо крылья Духа вызвали мощнейший ветер. Лист кровли, словно крылышко стрекозы, оторвался от крыши больницы и с грохотом упал на асфальт, придавив чью-то машину. Голые кроны деревьев, разрывая перину грозовых облаков, заметались из стороны в сторону.

Ангел взмыл в небо и начал зигзагообразно, как ополоумевшая муха, метаться над городом. Под ним закручивался несвойственный этим широтам смерч. Он ломал деревья, варварски выкорчевывая из земли, рвал провода на линиях электропередач, крушил бетонные опоры городского освещения. Прохожих, не успевших забежать в укрытие, беспомощно махавших руками, тащило по асфальту, как рваные пакеты. Вокруг них клубился поднятый в воздух мусор – пустые пластиковые бутылки, обрывки бумаги, полиэтилена и пчелиный рой бело-рыжих окурков.

– ВААСЯААА, – страшно кричал Азраил, изрыгая изо рта ослепительное пламя, – МОЙ РЕБЕОООНОООООК!!!

Внезапно город стал черным. Стальные скальпели молний вонзились в шпили высоток и иглы громоотводов, Останкинская башня, принявшая на свою маковку десяток ломаных линий, содрогалась от небесных пощечин. Ударами огненных плетей пробило крыши машин и макушки деревьев. Секунда – и беременные тучи разродились черным ливнем. Ополоумевшие мамочки, схватившие в охапку своих детей из песочницы, упали на колени, не в силах преодолеть ветра. Одна из них – с Антоном на руках – легла на землю, прикрыв ребенка телом.

Вася чувствовал, как в затылок отдает ее мощная тахикардия. Он попытался выбраться из оболочки Антона, но рот карапуза был намертво закрыт, а зубы сжаты. Страх молоточками разрывал изнутри, а мамино сердцебиение колотило снаружи. Наконец женщина приподнялась на четвереньки, схватила сына и короткими перебежками достигла подъезда.

Молния шарахнула в тополь, тот самый, откуда ранее спасали Маню, он вздрогнул, крякнул и раскололся пополам, рухнув на землю всей мощью ветвей. Тут же над головой разорвался снаряд грома и завыли сирены перекореженных автомобилей. Накрытая ветвями мать, чудом не покалеченная, высвободилась из ловушки и подняла Антона с асфальта. На нем не было и синячка, только испуганные круглые глаза искали точки опоры и дрожали посиневшие губы.

Наконец, сфокусировав взгляд на мамином лице, малыш открыл рот и заорал, дополняя громовые обертона подающим надежды тенором.

Вася выскочил из его тела и тут же был снесен ураганом к соседнему дому.

– Я здееесь! – заорал он во все горло, понимая, что натворил нечто ужасное.

Азраил услышал этот крик и разрыдался. Огромные капли его слез смешались с дождем, превратились в кусочки града и разбились о городские кварталы миллионами бриллиантов.

Он мгновенно отыскал Васю взглядом, спикировал во двор и подхватил проказника.

– Что ты наделал??? – Голос Ангела был раскатистее грома. – Как ты посмел???

– Прости, прости, Ази, я не знал, это просто шалость… – оправдывался малец.

– Ты же мог лишить мальчика жизни! Ты же мог не выбраться из его тела и погибнуть как дух! – кричал Азраил, тряся Васю за плечи.

– Ази, я больше так не буду, милый, дорогой Ази…

– Я же мог потерять тебя навсегда… А ты – меня… – прошептал Ангел, глядя в прозрачные зареванные глаза.

– Нет, никогда, ни за что! – рыдал Вася. – Ази, только не это…

Они обнялись так крепко, как это делают родные души. Они проникли друг в друга, растворившись в бесконечной любви и боли. Они плакали в унисон и одновременно смеялись.

Небо над Москвой посветлело, тучи внезапно растаяли, как и последние глыбы снега, которые просто смыло ливнем. Природа разомлела после гневной истерики и, стыдливо прикрываясь солнечным светом, прикинулась девственницей.

Азраил с Васей подхватили с крыши больницы испуганную Ию и двинулись в путь, оставляя под собой растрепанную, неприбранную Землю, на которой окончательно и бесповоротно наступила Весна…

Глава 23

Беременность

Смерть Тимошиной мамы стала последней каплей в профессиональных неудачах хирурга. Не поднимая головы, он вернулся в ординаторскую, включил компьютер, достал перстень из приоткрытого ящика стола, надел на левый безымянный палец и начал механически заполнять историю болезни Ии Львовны.

Воронков, проходящий мимо, похлопал его по плечу и с горечью произнес:

– Сожалею, братан. Но тут все было понятно заранее. Ты вряд ли бы что-то исправил…

– Ничего не говори… – буркнул Вадим. – Это моя вина…

Он еле дожил до конца рабочего дня, секунду за секундой обдумывая операцию, и несколько раз ловил себя на мысли, что сам умер вместе с Ией. Дело, которое было сутью его жизни, вызывало отторжение, собственные знания и умения казались ничтожными. Лицо пациентки, обесцвеченное смертью, стояло перед глазами, будто кто-то прибил ее фотографию к Вадиминому лбу кровельными гвоздями.

К вечеру он достал из принтера белый лист и размашистым почерком написал заявление об увольнении. Перед уходом заглянул к главврачу и положил бумажку ему на стол.

– Нет, так не годится, – сказал главный. – Действия твои мы тщательно проанализируем. Но, зная твое мастерство и руки, я более чем уверен: ты не виноват.

– Я ухожу из медицины, – помотал головой Вадим. – Я больше не хирург. Я мясник, и место мое – на рынке.

– Это нормальная реакция. Но, поверь, не ты первый, не ты последний. – Главврач поднял на лоб очки в тонкой золотой оправе. – Возьми двухнедельный отпуск и возвращайся. Тяжело быть хирургом – поработаешь ассистентом. В любом случае тебя вылечит только операционная.

Вернувшись домой, Вадим остановил лифт на десятом этаже и нажал кнопку звонка сто тринадцатой квартиры. Примитивная мелодия звучала долго и тоскливо, но дверь никто не открыл.

Хирург набрал номер мобильного Тимоши, но трубку тоже никто не взял.

«Присмотрите за ним, он такой еще глупенький», – звучали в голове слова уборщицы, разрывая душу на лоскуты.

Вадим прижался спиной к двери, обитой дерматином, и медленно съехал на выложенный плиткой пол. Бедрами почувствовал его холод и подумал, что еще несколько дней назад Ия елозила по нему влажной тряпкой.

Отчаянье сменилось злостью. Она чувствовала, что не выживет, и специально попросила оперировать его, чтобы затем приглядывать за сыном. А ведь он мог и отказаться. Тогда бы на полу в подъезде сходил с ума от горя другой хирург…

Мысли распирали мозг и все больше загоняли в тупик. Вадим прижал ладони к лицу и затрясся всем телом. Пальцы намокли, щека распознала холод кольца на левой руке.

– Бриллиант! – спохватился Вадик. – Это он во всем виноват! Все началось с него!

Он вскочил, добежал по лестнице до своего этажа и в перекошенной кепке, с мокрым лицом ворвался в квартиру.

Марго, в шелковом халате и пушистых тапках, вышла в коридор и было открыла рот, но хирург выпалил, не здороваясь:

– Мне нужно поговорить с тем чудиком, писателем, с которым мы подрались. Звони ему срочно!

– Да что стряслось? У тебя красные глаза. Ты плакал? – изумилась она.

– Я рыдал. У меня умер пациент. Срочно звони этому Сереге.

Повинуясь небывалому напору Вадима, Марго взяла телефон и, не сводя с него глаз, ткнула в контакт Миры.

– Алло, дорогая, дай мне телефон Грекова. Моему мужу он экстренно понадобился.

– Греков за Уралом, лечится от алкоголизма, – ответила Мира. – По условиям терапии у него отключен телефон. Через месяц вернется.

Марго слово в слово повторила Мирин ответ.

Вадим, со злостью швырнув на пол куртку и кепку, прямо в ботинках прошел в комнату и рухнул на диван.

– Ты и руки не помоешь, чистюля? – удивилась Маргарита.

– Бессмысленно, – произнес хирург, уставившись на двух дебильных крестьян на картине Малевича. – Все бессмысленно.

Три дня Вадим лежал на диване, не реагируя на вопросы Маргоши и жестом выпроваживая ее из комнаты. Пил йогурт, швырял пластиковые бутылки о стену, свисал головой с постели и утыкался взглядом в черную точку от затушенного бычка писателя.

«А ведь он хотел со мной поговорить с глазу на глаз, – думал со злостью, – надо же этой чертовой драке случиться!»

На третий день Марго не выдержала, присела на краешек дивана и погладила хирурга по неопрятной щетине.

– Послушай, любой врач, переживший смерть пациента, проходит пять типов эмоций: шок, отрицание, затем гнев, потом компромисс, депрессию и, наконец, принятие, исцеление. Ты застрял на первых двух стадиях – отрицания и гнева. И направляешь эти чувства на себя, на коллег, на этого мальчика Тимошу, на меня, наконец. Но никто из нас не виноват. Люди умирают.

– Но не под твоим скальпелем, не в твоих руках, – огрызнулся Вадим.

– Но ты сознательно выбрал профессию, связанную со смертью. Да, это удар по твоему самолюбию, по твоей самооценке…

Не успев договорить, Марго соскочила с дивана и отбежала к окну. Слово «самооценка» сработало как разряд молнии. Хирург рассвирепел, подпрыгнул и, разбрызгивая слюни, в ярости заорал:

– Заткнись! Ты знаешь хоть что-нибудь еще, кроме своей безмозглой самооценки? Ты колотишь бабки, произнося этот термин направо и налево! Ты затыкаешь им все дыры! От твоей болтовни людям ни жарко, ни холодно! Был твой сеанс или его не было – никто не умрет! Пустышка!

Марго вжалась в подоконник, будто облитая ледяной водой из брандспойта, и закрыла голову руками.

– Ты прав, – подключила она свой тактичный профессионализм, – моя работа не на самом краю. Но я не раз спасала людей от суицида, не раз возвращала веру в себя, в необходимость жизни…

– Чушь! – выдохнул Вадим. – Те, кто хочет совершить самоубийство, его совершают. А ты работаешь с теми, кто просто бравирует этим понятием.

– Родной, – сменила тон Марго, – ну не надо меня бичевать. Ты думаешь, мне не больно видеть тебя таким? Пожалуйста, давай просто поговорим…

Она вновь подсела к нему и прижалась к заросшей щеке теплой грудью. Хирург расслабился и несмело обнял ее за талию.

– Ия умерла из-за бриллианта, – прошептал он. – Мне было сотни предупреждений. Но я ослеп, оглох, обезумел от чертовых денег.

– Ты о чем? – отпрянула от него Маргарита.

Вадим винтовым движением снял с себя кольцо и со злостью швырнул в стену, вслед за кефирными бутылками.

– Не трожь его! – крикнул он вскочившей было Маргоше. – Это проклятие, это зло! Нужно отдать его… – Он хотел сказать «писателю», но понял, что слишком долго придется объяснять, и вместо этого просто выдохнул. – Ты должна мне верить!

Выслушав сбивчивый рассказ о драгоценном камне, с которого якобы начался финансовый успех, но пропал талант хирурга, Марго долго смотрела на жениха и даже ненароком дотронулась ладонью до его лба.

До их росписи в загсе оставалось две недели. Маргарита решила, что родит от Вадима ребенка, чего бы ей это ни стоило. Хотя еженощные досвадебные попытки успехом не увенчались. Вместе с тем помешательство хирурга на почве смерти пациента ее сильно напугало.

Она проконсультировалась с коллегами и остановилась на версии, что это редкий случай последствий психологической травмы, связанный с переносом вины на неодушевленный предмет.

Марго понаблюдала за Вадимом еще недельку, позадавала разных вопросов и убедилась в его выздоровлении. Хирург же, догадавшись, как напугал невесту своим признанием, поклялся никогда больше не продолжать этого разговора. При том, что он даже не заикнулся о месте нахождения камня, поддерживая легенду о наследстве.

Спустя пару недель, когда Маргоша, прильнув к нему телом, спросила, можно ли ей теперь носить перстень, Вадим просто ответил:

– Как тебе угодно. Но я к нему больше не подойду.

С тех пор эффектное черное кольцо она надевала на большой палец, а для равновесия купила крупный перстень в Мирином стиле на левый безымянный. На правом вскоре у нее появилось широкое обручальное колечко с бриллиантовой дорожкой.

Роспись отметили с Мирой, парой подруг-психологинь и четой Воронковых в ресторане на Пушкинской. Марго была в дорогущем кремовом платье от «Эли Сааб» с хрустальным покрытием и множеством мелких стеклянных пуговичек на спине.

Оплачивая покупку в ГУМе, Вадим усмехнулся: «Это я резать точно не буду!»

Хирург впервые в жизни надел черный смокинг.

– Как-то неприлично, – засмущался он перед зеркалом. – Пижон какой-то…

– Прекрати, ты наконец-то внешне соответствуешь своему интеллекту, – успокоила Марго.

* * *

Как и Вадим в свое время, став хозяйкой бриллианта, она бесконечно всматривалась в парящего ангела. Временами ей казалось, что это просто трещинка в теле камня, но порой, вооружившись микроскопом мужа, она отчетливо видела перья на его крыльях и даже ресницы на глазах.

– Знаешь, я думаю, это не настоящий бриллиант, – говорила она Вадиму, поворачивая кристалл на предметном стекле то вправо, то влево. – Ты ведь не проводил геммологическую экспертизу?

– Нет, не проводил, – хмуро отвечал хирург, которого раздражала ее болезненная влюбленность в камень.

– На реальном алмазе из-за его феноменальной твердости и плотности нельзя нацарапать или выгравировать изображение, – продолжала она, любуясь ангелом.

– Значит, фальшивка, – злорадствовал Вадим.

– В любом случае он завораживает, правда? – не замечая желчную злобу мужа, говорила Маргоша. – Как и подобает произведению высокого искусства…

Вадим уже вышел на работу и по совету главврача решил пока побыть ассистентом. Его операцию разложили по полочкам на городском консилиуме хирургов-эндоскопистов, но все действия Казаченко были признаны выверенными и обоснованными. Тем не менее слух о провальной операции со скоростью эпидемии гриппа разнесся по Москве, и пациентов, желающих попасть под его скальпель, стало в разы меньше. Соответственно, и поток конвертов от благодарных больных сначала превратился в тонкую струйку, затем – в редкие капельки и в итоге просто пересох, как робкий ручеек в пустыне.

Правда, коллеги-хирурги с удовольствием брали Вадима ассистировать, поскольку одно его присутствие несло удачу. Даже самые тяжелые операции проходили без осложнений и безнадежные пациенты шли на поправку.

Воронков хлопал друга по плечу и говорил:

– Не ссы, все наладится. Люди забудут твой промах и ручеек снова наполнится.

Вадим не знал, как реагировать на происходящее, да и к тому же его мозги внезапно переключились на более важное событие.

Спустя пару месяцев после свадьбы Маргарита заявила, что беременна. В конце мая, неожиданно жаркого, раздевшего москвичей до футболок и сандалий, она вышла из ванной с бумажным тестом в трясущейся руке.

– Две полоски, – прошептала Маргоша, кинулась на шею мужа и разрыдалась. – Вадик, это первые две полоски в моей жизни!

Никогда Марго не была столь беззащитной. Заплаканная, босоногая, с растрепанным волосами, во фланелевой сорочке, она напоминала маленькую девочку с плюшевым мишкой в руке. О, как он любил ее в эту минуту! От прилива нежности по щекам побежали не капли – струи. Из-под лопаток с щемящей болью прорезались крылья и подняли его над землей. Вместе с ним над ламинатом парила Марго, красивейшая из женщин, капризная, неприступная, обжигающая, разящая едкими стрелами, но вдруг ставшая покорной, кроткой и бесконечно преданной.

– Моя… моя… моя… – повторял Вадим, целуя ее вкусную макушку, – я счастлив, я бесконечно счастлив…

Трудно сказать, кто больше из них двоих был беременным. Обезумев от радости, хирург не находил себе места. Он тут же договорился с лучшей гинекологической клиникой города, собственноручно готовил сложные завтраки и с ложечки кормил Марго по утрам. Мыл ей ноги, массируя каждый пальчик, хотя ее живот еще не стал больше даже на горошину и она спокойно могла встать на мостик и сесть на шпагат.

Единственной неприятностью, омрачавшей жизнь супружеской четы, стали весьма ощутимый финансовый провал Вадима и странные случаи срыва Маргошиных публичных выступлений и конференций.

Началось с малого. Готовясь к командировке во Владивосток, она уже собирала любимый кожаный саквояж, параллельно изучая программу выступлений, как на ватсап пришло сообщение от организаторов: «Маргарита Александровна, простите. У нас форс-мажор, руководство концертного зала, где планировалось Ваше выступление, обвинили в финансовых махинациях. На помещение наложен арест. Временно все отменяется».

Марго чертыхнулась и со злостью бросила стопку вещей на пол.

– Ну ты представляешь, – сообщила она мужу, – это треть миллиона гонораров! По городу уже месяц развешаны афиши, перетяжки на центральных улицах! И все коту под хвост!

– Может, это и к лучшему, меньше нервов, больше здоровья. Отдохнешь, наберешься сил, – ответил Вадим.

– Ты как будто бы рад! – разозлилась Марго. – Выступления – моя жизнь, я не могу без них! И не собираюсь от этого отдыхать!

– Не кипятись, – прижал ее к себе хирург, – это же временная неприятность! Поедешь на следующую встречу. Где она у тебя, кстати?

– В Новосибирске, – буркнула жена и подняла шмотки с пола.

Но в Новосибирске тоже ничего не состоялось. В последний момент Марго сообщили, что всероссийский слет психологов, в рамках которого она должна была выступать, переносится на полгода вперед. По каким-то немыслимым причинам отменились паблик-токи еще в ряде городов.

Маргарита неистовствовала. Плюс к рабочим неприятностям у нее начался ранний токсикоз. Голова кружилась с утра до вечера, тело расслоилось, как торт наполеон, и заполнилось вязким тошнотворным кремом.

Вадим кружился вокруг нее и обнимал невидимыми крыльями, словно сойка – желторотых птенцов. Но все больше вызывал раздражение. Клиенты тоже бесили и, видимо, чувствуя Маргошино нетерпение, все чаще отменяли сеансы. Даже бездетная Таня, ходившая к Марго как на работу, заявила об окончании терапии.

Это стало ударом. Психологша прослезилась и по окончании приемов постучалась в дверь к Мире Тхор.

Мира была одна. Она восседала за антикварным столом на деревянном стуле с высокой спинкой, обитой кожей и украшенной шарами по бокам. Стул был похож на трон и явно приподнимал свою хозяйку над простыми смертными. Да и вся атмосфера кабинета напоминала предбанник какой-то сказочной страны с не придуманным еще названием. «В стиле фьюжн», – смеялась Мира, сочетая несочетаемое. На стенах висели картины разного содержания: от древнеегипетского изображения глаза до ярких постмодернистских полотен. На небольшом диванчике-рококо валялись восточные подушки, сквозь стеклянные дверцы барочного шкафа виднелись китайские чайнички и вазы. Прямо за спиной тарологши висел ковер из перьев разного размера и калибра – от опахал павлинов, страусов и пеликанов до пушков попугаев, зимородков и колибри.

«Это все от Грекова», – сказала Мира, когда Марго зашла к ней в первый раз.

Вспомнив серое с радужными разводами перышко, подаренное в младшей школе, Маргарита убедилась в мысли, что писатель – долбаный фетишист. Но промолчала, дабы не огорчать подругу. Сейчас же, разглядывая бесконечную игру красок за Мириной спиной, она всхлипнула, высморкалась в платок и рассказала о бросившей ее Тане.

– Это просто нонсенс, – заключила Марго, – мне казалось, она вечна.

– Все в этом мире конечно, – вздохнула Тхор, зажгла свечу на столе и автоматически перетасовала карты.

– Скажи, а на хрен тебе свеча? – вдруг взвилась Марго. – Вот реально, на хрен вам, гадалкам, весь этот антураж? – Она обвела руками комнату.

– Да чтобы вам, задающим вопросы, расслабиться, отвлечься от действительности, – спокойно ответила Мира. – А свеча – перебить неприятный запах от мужика, что был до тебя. Вонял как скунс.

– Прости, – закрыла ладонями глаза Марго, – я такая взвинченная последнее время. Вадик говорит, это нормально при беременности. Да еще токсикоз замучил.

– Сколько уже месяцев? – спросила Мира.

– Четыре скоро будет.

При каждом упоминании о беременности Тхор смотрела на Маргошу пристально и как-то встревоженно. Сейчас она тоже подняла пушистые глаза и пронзила взглядом-рапирой подругу насквозь.

Марго поежилась, а Мира неспешно начала раскладывать карты рубашкой вверх. На лаковых прямоугольниках красовался стальной кельтский крест, обрамленный готическими завитушками, с рыжим кристаллом посередине.

– Открой любые шесть, – попросила она Марго.

Та повиновалась, тыча указательным пальцем в произвольной последовательности.

Мира перевернула их и сжала ладонями виски.

– Ну вот, опять, – сказала она сдавленно.

– Что – опять? – забеспокоилась Марго. – Если что-то плохое, не говори.

– Карты не показывают твою беременность.

– Ну знаешь что, дорогая! – вскинулась Маргарита. – Главное, что УЗИ и анализ крови показывает мою беременность! А своими картами парь мозги кому-то другому. Или хочешь сказать, что она прервется?

– Нет, ни в коем случае! – оправдывалась Мира. – Я сама с таким никогда не сталкивалась. Начала уже сомневаться в своем ремесле. Забудь. Пойдем пропустим по бокалу шампанского. На этом сроке не навредит.

Глава 24

Блюдце

Болтая с Марго в кафешке на Алексеевской, Мира не могла избавиться от мысли о странных раскладах.

Она попыталась войти в легкий транс и попробовать посмотреть на подругу под другим углом, но ничего не увидела. Точнее, увидела все, кроме будущего ребенка во чреве.

За свою практику тарологша сталкивалась со многим, но, как учила ее могучая украинская гадалка, карты не врут, просто мы не всегда можем понять, о чем они говорят.

Здесь же они не говорили ни о чем. В коротких и длинных версиях раскладов не выпадали ни зачатие, ни аборт, ни рождение ребенка.

Мира впервые подумала, что занимается ерундой, почувствовала себя маленькой сомневающейся девочкой перед голубым блюдцем. Блюдце стояло у нее перед глазами всю жизнь как символ недостаточности физических законов и существования чего-то иного, малоизученного, но от этого не менее достоверного.

Ей было двенадцать лет, когда старшая подруга Ирка Самсонова из седьмого класса позвала погадать на женихов в сочельник. Ирка жила через квартал, и Мира долго умоляла маму отпустить ее с ночевкой, прикрываясь днем рождения чьей-то сестры. Сказать правду о святочных гаданиях родителям-атеистам было равносильно самоубийству.

Январь стоял лютый, с сугробами по пояс и бешеными метелями. Мира шла вечерам по улице, рассекая грудью плотную волну ветра, который, казалось, приложил все усилия, чтобы не пускать ее в эту квартиру. Снежные комья летели в лицо, прилипая к ушанке и шарфу коровьими ошметками.

Ирка Самсонова, взволнованная, потная, встретила ее у раскрытой двери и сообщила, что родители уехали куда-то праздновать Рождество и вся грядущая ночь в их распоряжении. В гостях были еще две девчонки из старших классов, приобщенные к тайне.

Как водится, вечером посидели на кухне, поели салатов, выпили морса, чокаясь чашками, посмотрели по телевизору «Карнавальную ночь» и чуть не уснули, когда тяжелые напольные часы пробили десять.

Мира всегда хранила в памяти этот звук: мерный, почти набатный бой, а внутри старинного деревянного шкафа – торпедообразные бронзовые гири и какой-то литой диск, гравированный под луну.

Девочки достали лист ватмана, нарисовали круг наподобие циферблата, в верхней его части написали буквы, а внизу – цифры. По краям справа и слева – два слова, «да» и «нет». Затем Ирка достала из серванта голубое блюдце с тюльпанами и на тыльной его стороне маминой помадой нарисовала жирную стрелку.

– И что? – спросила Мира.

– Сейчас мы вызовем духа по имени и будем задавать ему вопросы, – запросто ответила Самсонова.

– А как он будет отвечать? – удивилась Мира.

– Через блюдце. Оно начнет скользить по ватману и стрелкой указывать на буквы. Так соберутся слова.

– А с чего оно будет скользить? – изумилась Тхор.

– Ну дух под него залезет и начнет двигать. А мы сверху руки будем держать. Только чур блюдца не касаться! – строго приказала девчушка из седьмого класса.

Ирка зажгла две толстые свечи, воткнула их в граненные стаканы с насыпанной солью и расставила по углам стола слева и справа от ватмана.

– Надо немного подогреть блюдце над свечкой, чтобы духу легче было его толкать, – напомнила всезнающая семиклассница.

Мира осознавала, что подруги несут чушь, но ей нравился этот спектакль. Она была уверена, что блюдце будет двигать хитренькая Самсонова, которая даже двойки в дневнике исправляла так ловко, что никто не замечал подвоха.

Дверь в комнату закрыли, воздух стал тяжелым, восковым, от пламени свечи по потолку метались розоватые всполохи.

– Только Пушкина не зовем, – предупредила бывалая семиклассница. – Он матерщинник, все врет и носится как угорелый, руки устанут.

Мира представила поэта на портрете в учебнике литературы. Из его уст, как из шланга, лилась нецензурная брань. Похабщик скакал по странице и топтался по бородатым лицам Толстого, Чехова и Достоевского.

– А кто не матерится и не врет? – спросила Тхор.

– Кто-нибудь из умерших родственников, бабушек, дедушек, они обычно отзывчивые, – пояснила подруга. – Давай кого-нибудь из твоих позовем. Наши в прошлый раз были.

К своим двенадцати годам Мира пережила только одну смерть. Это была прабабка – Ада Яковлевна. Память зафиксировала два момента: ее живую, бойкую и голубоглазую, с крендельками седых волос и каплями янтаря в висячих сережках, и – мертвую, такую же опрятную и нарядную, с янтарными висюльками в ушах, лежащую в черном гробу на табуретках возле подъезда.

Пяти-шестилетняя малышня крутилась вокруг гроба и норовила заглянуть внутрь, приподнявшись на цыпочки. Мира тоже с интересом рассматривала пластиковое лицо бабули, по цвету похожее на маленького пупса за рубль двадцать, которого она вертела в руках.

Из пары коротких прижизненных встреч Тхор не поняла, что есть ее прабабка на самом деле, а потому исследовательский интерес во сто крат превышал чувство потери. Подпрыгнув и попытавшись разглядеть странную маску в желтых сережках, Мира выронила пупса прямо в гроб, он глухо шмякнулся о складчатую материю и провалился куда-то вглубь.

Бабка лежала смирно, а Мира разревелась на весь двор, заглушая сигнал подъезжавшего грузовика. Соседи оборачивались и судачили о не по возрасту глубоких переживаниях девочки.

От рева Миру отвлекла взрослая подруга, которая подтянула ее к стоящему недалеко памятнику под кустом цветущей сирени. На сером граните с овальной черно-белой фотографии на них смотрела молодая Ада, какой Мира ее никогда не видела. Чернявая, с полумесяцами бровей – именно такой Тхор представляла себе смуглянку-молдаванку из популярной песни.

Подружка постучала по надписи грязным пальчиком в заусенцах и щелкнула языком:

– Смотри, сколько ей было – сто лет!

Мира ничего не поняла, но в том, что смуглянка на фото не соответствовала пластиковой мумии к гробу и цифре сто, учуяла какой-то подвох. С тех пор смерть ассоциировалась у нее с дурацкой игрой без правил, жертвой которой стал ее любимый литой пупс.

Сбитые мужики, потея о натуги, водрузили памятник в кузов грузовика. Машина выехала из двора, опыляя девственную сирень грязным дизельным выхлопом.

Только спустя несколько лет, когда зацвел тот же куст сирени, Мира рассказала родителям о кукле, упавшей в гроб.

Неожиданно мама всплеснула руками и закричала: «Почему ты не сказала сразу? Она забрала с собой твоего ребенка!»

Мира снова не уловила связи между игрушкой, мертвой бабушкой и каким-то ребенком, обиделась на маму и поклялась ни за какие коврижки не ходить больше на похороны.

Но это было позже, а пока, пятилетней дурочкой, она плелась в процессии за гробом и оплакивала пупса под траурный марш Бетховена в исполнении небольшого, но слаженного оркестра.

Тот майский день в мельчайших подробностях пронесся в памяти Миры, и она нехотя сказала подругам:

– Ну была у меня одна прабабушка, Ада Яковлевна. Но она какая-то странная. Да и мы с ней почти незнакомы.

– Это неважно. Они все ку-ку, – ответила Ирка. – Зовем!

Они встали вчетвером у стола и поднесли руки к голубому блюдцу.

– Дух Ады Яковлевны, приди к нам! – взвыла не своим голосом Ирка. – Повторяйте!

Гадальщицы, стоявшие плечом к плечу, дружно забасили:

– Дух Ады Яковлевны, приди к нам!

Мира поперхнулась от смеха, но подруги с двух сторон пихнули ее в бок.

– Ржать нельзя, может обидеться.

Они еще несколько раз повторили имя прабабки, но безрезультатно.

– Вспоминаю, она была глуховата, – сказала Мира. – Может, погромче?

Школьницы взвыли еще раз и даже добавили слово «пожалуйста». Ответа не было.

– Бабка Ада, та, что забрала с собой моего пупса! Приди уже к нам! – психанула Мира.

Девчонки прыснули, но внезапно блюдце дернулось, завибрировало и тронулось с места.

У Миры от ужаса вспотели ладони, по позвоночнику прошел ток и ударил испариной в лоб. Она закричала и одернула руки. Блюдце, задумавшись, приостановилось, но под шиканье подруг Тхор вернула руки обратно.

Ада Яковлевна оказалась прелюбезной дамой. С радостью называла имена суженых, среди которых были не только русичи Владимиры и Андреи, но и неведомый нормандец Гийом. А также щедро предсказывала оценки на ближайших контрольных.

– Выйду ли я замуж за Грекова? – спросила Мира, пребывавшая как в дурманящем сне.

Блюдце заметалось по всему ватману, нарезая круги между «да» и «нет». Потом остановилось, задумалось и набрало по буквам:

– С-л-у-ж-и е-м-у.

Бабку отпустили нескоро. Решив проверить ее правдивость, вызвали еще пару духов и по традиции встретили Рождество с Пушкиным. Он, как и предсказывали гадальщицы, паскудничал, обзывал дев дурами и приглашал на свидание. Со временем школьницы сели на стулья, убрали руки и устало наблюдали за выкрутасами блюдца.

Одна Мира, держа на расстоянии ладони, то приближала их, то отдаляла от помадной стрелки, пытаясь экспериментальным путем установить истину.

– Мирка, с тобой тарелка особенно быстро бегает, – заверила подруга. – И духи какие-то разговорчивые. Теперь каждый раз будем тебя звать.

С тех пор и до конца института Тхор пыталась найти научное объяснение движению блюдца, но мало-мальски убедительных ответов не услышала. Оно перемещалось. Само, без физического воздействия. Силой ли ее собственной мысли или потустороннего вмешательства, но посудина двигалась, и это глупо было отрицать, как нелепо оспаривать гром или смерч.

Впоследствии один натуралист убеждал ее, что тарелку толкает теплый воздух, образованный в результате нагревания. Но она посадила оппонента перед собой, подержала над свечкой блюдце и положила на стол.

– Движется? – спросила она.

– Нет, – признал тот.

На этом вопрос был закрыт. Рождественское гадание разделило Мирину жизнь на до и после. Оно будто бы фонариком высветило ту часть девочки, которая особенно отличалась от остальных людей. Исход любого события, будь то оценка на экзамене или простуда, Мира видела заранее во снах. Видела не напрямую, аллегорически, но всякое иносказание ловко умела расшифровывать.

– Я устала от своих снов, – жаловалась она еще в студенчестве Грекову. – Я не хочу ничего знать наперед, меня это тяготит!

Со временем к Мире пришло осознание, что ее собственные действия не хаотичны и не спонтанны, а управляются кем-то Иным. Этот Иной порой принимал облик: в тех же снах она видела лицо – одновременно мужское и женское, родное и незнакомое. Огромные глаза, серебряные кудри, вырезанные мраморные губы. Губы были сомкнуты, они не произносили слов. Но всякий раз, когда к Мире приходило грядущее, она мысленно соприкасалась с этим ликом и по неуловимым движениям век, ресниц, тонкому надлому морщинок возле глаз понимала, что не брошена, направляема, ведома.

Карты Таро были лишь прикрытием. Своеобразной лупой, увеличивающей то, что и так было ей видно. И неким понятным людям механизмом добычи информации из будущего. Раскинула – рассказала – заплатили.

Греков это чувствовал и не любил, когда она раскладывала на него колоду, буравя глазами в районе солнечного сплетения.

Сергей Петрович знал, что и без всяких карт она хозяйничает в его теле. Со временем привык и даже мысленно открывал под грудью невидимую дверцу: «Заходи!» Мира стала его неотъемлемой частью, подобно воздуху в легких или лимфе в сосудах. Но воспринимать ее как женщину, как возможную любовницу он не мог. Это было противоестественно и попахивало кровосмешением.

Любое изменение в жизни писателя Мира знала наперед. И то, что ждало Грекова после уральского санатория, мучило ее нестерпимо, вскрывало вены. Но, как с любым неизбежным событием, Тхор смирилась, нацепив на лицо улыбку и укутавшись в покрывало нарочитой беспечности.

Лишь одно обстоятельство никак не вписывалось в понятный ей порядок вещей – Маргошина беременность. Было чувство, что Иной затеял очередную игру, не посвятив ее, Миру, своего посредника, в хитрую и жестокую комбинацию.

* * *

Марго не осилила и половины бокала шампанского и, извинившись перед Мирой, попросилась домой.

Вадим набрал ей ванну, положил в пенную воду, долго растирая губкой гладкое, как голыш, тело и слегка отекшие ступни. Затем завернул в пушистое полотенце и отнес в кровать.

– Завтра очередное УЗИ, – сказала она, засыпая.

– Я помню. Проводить тебя?

– Нет, справлюсь сама. Выжми апельсин на завтрак. Замучила тошнота.

Она уснула в неудобной позе, застыв в незавершенном повороте на правый бок. Хирург трепетно перенес ее ноги, подложив под них подушку, расчесал волосы и накрыл одеялом.

Душа сладко ныла в предчувствии ребенка, рука постоянно тянулась к ее животу в надежде не пропустить первый толчок, уловить малейшее движение. Вадим усилием мысли воспроизводил очертания эмбриона, его позвоночный изгиб, его крошечные ручки, большую голову. И представления подтверждались снимками УЗИ, на которых белый головастый птенец плавал в черном кромешном космосе.

Вадик оказался сумасшедшим отцом, дико утомлял Маргариту своим вниманием, но в то же время не переставал удивлять – он не был похож ни на одного из предыдущих самцов.

* * *

Узистка, дородная женщина с грудным голосом, водила сканером по скользкому животу Маргариты и с удовольствием причмокивала.

– Ох хорош, развивается хрестоматийно! Молодец, мама!

Платные медики были щедры на комплименты и бесконечно назначали новые исследования.

– Это мальчик или девочка? – спросила Маргарита.

– Увидим на двадцатой неделе, – ответила врач, – сейчас пока рано, только двенадцатая.

– Как же мучительно медленно, – вздохнула Марго, – токсикоз не дает жить.

– Не торопите время, милая, – улыбнулась узистка, выливая на Маргошин пупок очередную порцию липкого геля, – потом будете вспоминать этот день и счастливо улыбаться.

Из принтера со скрежетом выползла фотография, которую толстая медичка вручила беременной.

– Вот, очередная фоточка в ваш семейный альбом, – приветливо сказала она.

Маргошу бесило слово «фоточка», но она натянуто улыбнулась и бросила снимок в сумку.

Раздражение усиливалось потерей четырех клиентов, которые внезапно отказались от нее в пользу конкурентов. Она подолгу беседовала с коллегами, чтобы понять, сдвинулся ли рынок психологических услуг, но никто не лишался пациентов массово. Маргарита не находила этому объяснения и срывала зло на муже.

– Послушай, даже если рассуждать с твоих позиций, – успокаивал ее Вадим, – Вселенная освобождает тебя от работы, дает возможность сконцентрироваться на самом главном – нашем ребенке. Разве плохо?

– Гребаная Вселенная лишает меня главного – реализации в деле, которое я обожаю, заставляет чувствовать неудачницей. Какие эмоции я передам при этом ребенку? И не смей мне больше манипулировать Вселенной!

– О, это по твоей части. Я оперирую понятиями, которые имеют форму, цвет, плотность и другие вполне себе измеряемые показатели, – развел руками хирург.

Чтобы как-то развеяться, Марго ходила по детским магазинам, рассматривая вереницы автомобилей, армии киборгов, коробки конструкторов. Ловила себя на мысли, что тянется к витринам для мальчиков и видит Васю, грызущим погремушку, собирающим лего, готовящим уроки, стоящим в первом ряду выпускников магистратуры в квадратной академической шапочке.

«Визуализируй, – советовала она когда-то бездетной Тане. – Выстраивай комнату, придумывай наряды, купи ботиночки, наконец».

Маргошин взгляд уперся в коричневые ботиночки на липучке размером чуть больше указательного пальца. Явно мальчишеские, с черными точками по всей поверхности, узором напоминающие нечто среднее между божьей коровкой и леопардом.

Марго поставила их на ладонь, улыбнулась и представила Васю, шатко ступающего по земле в этих пятнистых башмачках. О том, что ее ребенка будут звать Васей, она сообщила Вадиму в первый же вечер знакомства.

– А если девочка? – удивился хирург.

– Девочка? При чем здесь девочка? – растерялась Марго. – Ну, Василиса…

С леопардовыми ботиночками и какой-то рандомной бутылочкой, увенчанной голубой силиконовой соской, она подошла к кассе.

– Ждете мальчика? – дружелюбно спросила кассирша.

– Жду Васю, – отрезала Марго.

– Носите с удовольствием! – дежурно ответила продавец «Детского мира», за годы работы привыкшая к любым ответам чокнутых беременных мамаш.

Ботиночки Маргоша протерла влажной салфеткой и поставила в спальне на прикроватную тумбочку.

Вадим заметил их вечером, ложась спать, умилился, прижал к груди и поцеловал каждый в круглый пятнистый носочек.

– Может, уже начнем оформлять комнату? Купим кроватку, пеленальный столик? Кучу другой милоты? – предложил он.

– Давай подождем до двадцатой недели, убедимся, что будет Вася, и тогда начнем, – чмокнула его в щеку Маргарита и зарылась в одеяло.

На тумбочке рядом с башмачками лежала горстка украшений, которые она по привычке снимала перед сном: серьги, браслеты, крупное кольцо с левого безымянного пальца. Единственное, что отныне всегда оставалось на руке, – готический перстень, в котором с прищуром улыбался заточенный ангел.

Он один знал правду. Комната для малютки будет готова ой как не скоро.

Глава 25

Санаторий

Жизнь без телефона, который по условию лечения тут же отобрали у пациентов санатория, оказалась для Грекова непосильной.

Ему будто прооперировали мозг, удалив одну из важнейших функций – восприятие мира за пределами видимого.

Поначалу это забавляло. Приходилось отрывать попу от кровати, чтобы посмотреть температуру воздуха на градуснике за окном. Приходилось сидеть перед телевизором, переключая программы, чтобы найти что-то наименее раздражающее. Приходилось вглядываться в стрелки на круглом циферблате, чтобы не опоздать на капельницу или групповую терапию, – Греков не носил наручных часов.

Сергей Петрович вдруг вспомнил, как это – писать ручкой на бумаге: для заметок на тумбе в казенной комнате лежал блокнот. Даже чтобы погулять вечером с соседом по номеру, нужно было перестукиваться или кричать через балкон:

– Выйдешь, Петя? Петр Николаич?

А потом долго ждать его в вестибюле, поглядывая на таких же растерянных, лишенных интернета обитателей.

Сосед, спившийся кларнетист, был сухощав и медлителен. Греков с интересом рассматривал его линию губ с ярко выраженной буквой «М», как на станциях метрополитена. И эта М-ка занимательно двигалась при разговоре, то поднимая, то опуская невнятный пучок растительности под носом.

– Видите ли, дорогой Сергей Петрович, – говорил он церемонно во время их общих прогулок, – без смартфонов мы – дети природы и не зависим от собственных желаний. Что посмотреть, за нас решают руководители телеканалов, что послушать – главы радиостанций. О чем подумать – погода за окном и подборка книг в местной библиотеке. В то время как, вооружившись телефоном, мы сами властители своих судеб. Включаем нужные фильмы, выбираем музыку, вбиваем в строку поиска необходимые запросы, заказываем билеты, мчимся в задуманные страны. С позиции Бога я бы не давал людям в руки смартфоны. Слишком уж они становятся самостоятельными и неуправляемыми.

– Согласен, согласен, – поддакивал Греков. – Получается, сейчас Господь имеет редкую возможность донести до нас свои планы.

– Именно. Надо только слушать и слышать.

Сергей Петрович слушал. Как журчит небольшая речушка между холмов, как скрипит подвесной мостик через нее, как возятся за обоями клопы, как матерится дворник по утрам, как по венам из капельницы течет какая-то дрянь, о которой Мира перед отъездом сказала, что это «новейшее средство в медицине». Он пытался придать всему услышанному особый смысл, пытался понять задумку всевеликого автора, но, как пелось в его любимой песне, «автор ничего не хотел сказать». Просто ничего. Кроме очевидного.

Наступала весна. На деревьях набухали почки. Птицы пели громче. Воздух отдавал сыростью. От лекарств тошнило. Психотерапия была примитивной. Из М-образного рта художника пахло кислой капустой. Хотелось выпить. Или умереть. Накатывала депрессия.

Думал о Марго. Хитрая красивая лиса, охомутавшая парня на двенадцать лет младше себя. Хирург, с влюбленными глазами и железным торсом, Сергею Петровичу нравился. Одновременно к нему возникала жалость и зависть. Зависть – от того, что он может наслаждаться ее красивым телом. Жалость – от уверенности в Маргошином предательстве.

«Хотел бы я посвятить ей жизнь? – спрашивал он себя бесконечными серыми вечерами. – Нет. Хотел бы я с ней переспать? Да!»

Наконец перешел к дневникам. Он и раньше делал попытки расшифровать неразборчивый почерк и поплывшие от влаги слова с буквой «Ѣ», но дальше одного предложения дело не шло.

В детстве бабушка что-то говорила о своей матери – Марии Перловой, которая после революции эмигрировала из России, оставив ее (свою дочь, Сережину бабушку) на руках горничной. Но сведения были путаными, историю старушка рассказывала шепотом, довольно нудно и тут же прикладывала указательный палец к сморщенным губам: «Только тс-с-с, только сейчас никому… в будущем тебе пригодится».

Сережина мама, воспитанная в советских традициях, осекала бабушку, а сам Сергуня не придавал значения старческому бубнежу и тем более не представлял никакого будущего, в котором данная информация могла бы стать полезной. Сейчас же он корил себя за детскую недальновидность и пытался вспомнить хоть что-нибудь из бабкиных слов.

Дневники были увесистыми и начинались, видимо, еще с юных лет девы по имени Маша, которая без дат и каких либо пояснений просто фиксировала события. Буквы, мелкие, неаккуратные, постоянно спотыкались друг о друга, предложения зачастую обрывались посередине, что говорило о ветреном характере молодой особы.

«Покров. Ходили с Настасьей в церковь. Мело. Снег мелкий, колючий. В храме душно, стало дурно. Отлегло. Настасья говорит, зима будет холодной».

«Давали спектакль. Пришли все и Николенька. Смотрел озорно. Стыдилась».

«Маменька играла Грига. Николай сидел рядом. Баловался. Щеки пылали. Папенька шикнул на него».

Поначалу Сергею Петровичу тяжело было воспринимать рваную речь, но постепенно он втянулся в этот слог, в эти подлежащие и сказуемые, не осложненные деепричастными оборотами, в эту стилистику мысли, цепляющую только главное, но при этом сохраняющую нерв событий.

Греков обнаружил, что и сам именно так воспринимает сейчас действительность. Излишние подробности раздражают, поэтические украшательства неуместны, скрытый смысл отсутствует.

Из написанного складывалась вполне цельная картина. Маша была влюблена в Николеньку. Он то появлялся на званых вечерах, то исчезал. То шалил, то был невнимателен, то трогал ее за руку, то танцевал с сестрами.

Сергей Петрович пролистал еще половину дневника, убедился, что события не развиваются дальше улыбок и взглядов, и перешел к другому тому.

В нем девица уже повзрослела. Почерк стал тверже, предложения – чуть краше, в них часто проскакивало слово «поцелуй». Следующие пару тетрадей Машенька готовилась к венчанию, но Николай продолжал мытарить ее резкой сменой настроения, чем дико бесил Грекова.

«Женись уже, придурок», – бурчал писатель, пронизанный солидарностью с неопытной прабабкой.

Маша начала датировать записи, над ними появилась цифра 1916. В шестнадцатом году ей было около девятнадцати лет, посчитал Греков.

Он бродил по вечерам вдоль бурой речки, переходил по шаткому мостику и думал о том, что в таком же возрасте могла быть его дочь. Почему он не остановился ни на одной женщине? Почему не позволил нарушить свой покой, не дал ворваться в дом детскому плачу, пеленкам, памперсам, градусникам, погремушкам?

Греков любил наблюдать за детьми в метро и на улице, видел, казалось, насквозь их характеры, придумывал на ходу судьбы, раздавал будущие профессии, но ни разу не захотел иметь рядом с собой нечто подобное.

Мама, старенькая, до сих пор упрекала его в том, что не родил внуков.

«На тебе же род оборвется!» – причитала она.

Греков не чувствовал за собой рода. Братьев-сестер ему не родили, мама-папа всю жизнь работали, детство он провел один, в домашнем заключении и постоянном соблюдении диеты. Кроме Миры, настоящих друзей не было. Дружбу нужно поддерживать: бегать во дворе, играть в футбол, обедать за одним столом.

Болезнь срывала все планы, обесценивая его обещания. Сегодня могло быть все хорошо, а назавтра, съев лишнюю ложку йогурта, он лежал зеленым возле унитаза и пропускал запланированную встречу. Приятели обижались, а затем, по мере взросления, Греков сам стал избегать общих мероприятий, чтобы не прослыть кидалой. В итоге прослыл затворником. И это болезненное одиночество оказалось самым надежным защитником. Оно обнимало, укутывало, качало на ручках и, не отпуская во внешние миры, заставляло придумывать свои.

Теперь все изменилось. Сергей Петрович мог есть и пить, мог спокойно договариваться о свиданиях, заранее бронировать билеты, колесить по миру и питаться в бомжатских забегаловках. Но собственные миры больше не придумывались, дома не строились, не заселялись людьми, не заполнялись эмоциями. Дождь был обычным потоком воды, а весна – простой сменой времени года. Без деепричастных оборотов. Без подробностей.

Может, потому жизнь Маши Перловой поглотила его без остатка. С четвертого дневника он решил не пропускать ни страницы, строку за строкой продираясь сквозь запутанный почерк.

Часами находясь под капельницами, представлял иную жизнь: театральные гостиные и музыкальные салоны, собиравшие московский бомонд. Девчушку в голубом платье с кружевами по лифу (она упомянула, что бессменная Настасья купила отрез голубого атласа и белый нижегородский гипюр). Николая – избалованного красавчика, который все же уговорил ее на внебрачную связь. Внезапную беременность, скрываемую от родителей (ну что же ты, Маша!).

С началом революции записи были все более расплывчатыми, капли воды, видимо – слез, размывали целые фрагменты.

Венчание молодых откладывалось. Машенькин мир – рушился.

«26 октября 1917. Настасья вернулась зареванной. Говорит, на улицах баррикады из дров и обозов. Филипповская булочная на Тверской разграблена. Пекари вышли защищать свои дома, но их расстреляли. Настасья близко видела одного мертвого на асфальте с разбитым лицом. На груди кровь. Мой ребенок бьет кулаком в живот».

«27 октября 1917. Настасья ездила в аптеку на Тверскую. Ничего не купила. Аптеки больше нет. Дверь настежь открыта. Внутри перебиты все пузырьки и фарфор. Пол черный, залит настойками. Большевики расстреляли зеркальные витрины Пате возле дома Бахрушиных. Сигарный магазин, что рядом с булочной, разворован. Кругом рассыпан табак. Кузнецовы собираются в Германию. Маменька говорит, мы тоже скоро тронемся».

«29 октября 1917. На нашей Мясницкой кошмар. Стрельба, грохот. Мне страшно. Маменька пакует чемоданы. Отдельно собрала драгоценности. Отец работает с бумагами, завершает дела. Большевики заняли Почтамт и Телеграф. Иван Ильич был на улице. Стреляют в “Метрополь”. Стекла, камни летят вниз. Мама передала мне шифр прабабушки Елизаветы. Настасье сказала ножичком выковыривать бриллианты и зашивать под подол платья. В одном увидела Ангела. Как живой».

«30 октября 1917. Николенька тоже едет с нами. Сказал, обвенчаемся во Франции. Ребенок должен родиться в браке. Ангел, помоги! Чудесный, животворящий. Спаси нас!»

«30 октября 1917. Вечер. Иван Ильич рассказал, что ездил в контору на Лубянскую площадь за документами. Попал под обстрел. Два раза остановили, проверили, нет ли оружия. Из артиллерии палят по Кремлю. Разрушены Никольские ворота. Расстреляна икона Николая Чудотворца. А ведь она выдержала войну с французами. Ангел, помоги! Ребенок внутри ходит ходуном!»

«1 ноября 1917. Батюшка Иоанн поведал Кузнецовым, как попал под перекрестный огонь на Пречистенке. Остался жив. На Остоженке заметил убитых женщин и священников. Среди них была даже раненая сестра милосердия. Солдаты, видя людей, кричали: стреляй! И палили по мирным обывателям. В моей утробе тоже происходит война. Ангел, смотрю на тебя беспрестанно! Помоги! Дай нам уехать!»

«2 ноября 1917. В наш дом ворвались. Папеньке заломили руки и вывели вон. Настасью ударили по щеке, выбили зубы. Забрали украшения. Меня прощупали. Разорвали платье. Убедились, что беременна. Хохотали. Бриллиантов не нашли. Ангела я проглотила, пока врывались в мою опочивальню. Завтра мы должны покинуть Россию. Ангел, помоги! Кажется, у меня начинаются схват…»

На этом записи в дневнике обрывались. Сергей Петрович не на шутку разволновался. Только начиная изучать последнюю тетрадь, он обратил внимание, что ее корочки пропитаны какой-то коричневой грязью. Греков поднес к ноздрям и на близком расстоянии различил отвратительно тухлый запах.

«Кровь! – догадался писатель и инстинктивно отшвырнул дневник. – Нужно сделать генетическую экспертизу родства!»

Воображение ходило ходуном, как ребенок в Машенькином животе. Драма, равную которой трудно было придумать, всю жизнь хранилась у него под носом, в платяном шкафу.

Выходит, что Маша родила и тут же уехала, а дочка – Сережина бабушка – осталась вместе с Настасьей в России. И он, Греков, заурядный белобрысый Греков, возможно, является потомком рода Перловых.

Те ли это Перловы, что владели чайным бизнесом по всей стране?

Сергей Петрович вспомнил, как покупал кофе в знаменитом здании на Мясницкой, и оробел. Судя по дневникам, Машенька вела свой «репортаж» именно из этого дома.

Почему его мама проигнорировала эту историю? Почему не рассказывала ее в качестве сказки на ночь? Боялась осуждения? Скрывала непролетарское происхождение?

Сергей Петрович кинулся было к телефону, чтобы тут же позвонить маме, тут же сообщить Мире, но в очередной раз бессильно опустился на кровать.

До конца месяца, а это еще пять дней, телефон для ал-кашей был недоступен.

Он с силой выдохнул и рухнул на кровать.

«А бабушка-то – Ольга Александровна! – подумалось вдруг Грекову. – Значит, верная Настасья не захотела записывать отцом малышки мудака Николая».

Он прикрыл глаза и подумал, что, если б оттолкнуться от этой истории, можно было завернуть шикарный сюжет. Осталось только вернуть потерянное – умение рождать новые миры…

Часть 3

Глава 26

Нет

Вадим втайне гордился Маргошей. После операций, когда удавались десять-пятнадцать минут отдыха, брал телефон и вбивал в строку поиска ее имя.

Интернет пестрил фотографиями жены, ссылками на ее работы и отзывами клиентов. Каждый день появлялось что-то новое, доказывающее ее исключительность, и хирург млел, как теплый пельмень под сливочным маслом.

В тот день он увидел не прочитанную еще статью со странным названием «Провал Ее Величества Маргариты». Некий С. Волков, кандидат психологических наук, преподаватель одного из престижных вузов, хлестко и больно клеймил методы Маргоши и разносил в пух и прах ее групповые сеансы, имевшие грандиозную популярность.

Статья была злой, слюна автора, казалось, капала и шипела на раскаленной от ненависти клавиатуре. Безобидные буквы стали отточенными и колючими, словно штыки на параде красноармейцев, и периодически вонзались в самое сердце Вадима. Особенно когда С. Волков собирал из них такие слова, как «самозванка», «авантюристка» и «мошенница».

Далекий от понимания основ хейтерства и черного пиара, хирург сначала взвился, а потом с ужасом подумал о возможной правдивости этого пасквиля. Так куча испражнений в общественном месте может нивелировать красоту солнечного дня и роскошь древней архитектуры.

Вадик представил лицо Маргариты, читающей эти строки, и взмолился, чтобы поклеп прошел мимо нее. Но Бог не услышал. Не успела Маргоша продрать глаза – она уже не спешила на работу и назначала редкие сеансы на вторую половину дня, – как получила сообщение коллеги-психологини со ссылкой на С. Волкова и подписью: «Марго, почему этот хер так взбесился? Чем ты ему насолила?»

Изучая вязкий, мерзкий текст на утреннем унитазе, Маргоша вскипела и в отчаянии швырнула об пол фарфоровый стакан с зубными щетками.

Статья была явно заказной, но откуда росли ноги, Маргарита не понимала. Пока собирала на полу осколки и оттирала пятна пасты, телефон «блымкнул» еще несколько раз: друзья и знакомые спешили познакомить ее с разгромной публикацией.

Она сжала кулаки, фрагменты фарфора больно впились в ладонь. За завтраком сырники, приготовленные Вадимом, не лезли в горло. Кофе тяжело было глотать.

Чтобы как-то отвлечься, Марго решила съездить в торговый центр и прошвырнуться по магазинам, благо давно хотела купить Вадику ортопедическую подушку.

Пролетая без пробок по Ярославке, она внезапно скосила глаза на рекламный щит с ее портретом и анонсом выступления в рамках Европейского конгресса психологов. Стекло было разбито, глаза на плакате выколоты, над волосами баллончиком нарисованы рога, под подбородком тем же методом написано слово «сучара».

Марго резко затормозила, ударившись об руль. В задний бампер с глухим звуком врезалась машина такси. Выскочивший таджик отчаянно стучал ей в закрытое окно, изо рта вместе со слюнями летел исковерканный русский мат.

Чаша терпения переполнилась. Марго приспустила стекло и отрешенно протянула таджику страховку. Пока он звонил куда-то, оформляя ДТП, к горлу подступила тошнота, и, еле успев открыть водительскую дверь, Маргоша подавилась мучительной рвотой.

Таксист сменил гнев на восхищение:

– Такой красив девушк, зачэм так ездит, сидел бы дом, ждал муж, – полил ей на руки водой из бутылки и убрал с лица белокурые пряди.

– Все нормально, джигит, – сказала она измученно, вытирая лицо, – давай оформляй бумаги, не тяни кота за хвост.

Пока таксист возился, Маргарита пыталась восстановить причинно-следственные связи. Проблемы на работе, бесспорно, начались с беременности. Она вдруг возненавидела этого червяка на ультразвуковых фото, из-за которого пришлось расстаться с публичностью.

На мгновенье ей захотелось проснуться в привычном, любящем ее мире, без тошноты, без вечно встревоженных Вадиминых глаз, и понять, что ребенок – это просто сон. В конце концов, сорок лет она жила без него и проживет еще столько же. В мозгу всплыло лицо мужа, перекошенное от боли.

– Но ты же сам впал в депрессию, когда чуть не лишился работы! – в голос закричала она.

– Это ти мнэ? – отреагировал таджик за окном.

– Нет, не тебе, не отвлекайся, пиши, пиши.

Марго до мельчайших подробностей вспомнила поведение мужа после смерти Ии. Как он винил во всем бриллиант, как шмякнул кольцо о стену.

По позвоночнику пробежался омерзительный холод. Она подняла руку к лицу и уставилась на камень внутри перстня.

«Чушь, – одернула себя Марго. – Перенос вины на неодушевленный предмет».

Но ненависть к кристаллу наполнила ее до краев, словно вскипевшее молоко кастрюлю.

Она сорвала с себя кольцо, достала из бардачка перочинный ножик и исступленно начала отгибать лапки, закрепляющие камень. Лезвие срывалось, царапало металл, но лапки не поддавались.

– Браво, Адам Иванович, – пробурчала Марго. – Как всегда, сделал на совесть.

– Ти опят не мнэ? – уточнил таджик за окном и снова услышал отрицательный ответ.

Распрощавшись с таксистом, с помятым бампером и разбитыми фарами Марго развернулась на ближайшей эстакаде и поехала домой. Вслед с рекламного щита ее гипнотизировала изуродованная безглазая «сучара» с черными рогами.

До сеанса с клиентом оставалось полтора часа.

«Не удивлюсь, если он не придет», – подумала Маргарита и решительно направилась в куриный домик.

Из двери ювелира доносился характерный шум бормашины. Она толкнула дверь и подошла к стойке.

– Привет, Маргошенька. – Старик заглушил машинку, поднял на лоб бинокуляр и вытер черные руки о фартук. – Цепочку порвала или просто поболтать?

– Адам Иванович, миленький, для вас работа. – Она сняла с большого пальца перстень и положила на перекладину. – Узнаете?

– Еще бы! Это кольцо я делал заказчику, Вадиму. Что с ним? Он жив? – испугался ювелир.

– С ним все в порядке. Более того, он уже полгода как мой муж и мы ждем ребенка, – успокоила Марго. – Удалите отсюда камень.

– Зачем? – удивился старик. – Это лучшая моя работа. Что не так?

– Не спрашивайте, – сжала губы психологша. – Просто извлеките камень и оставьте его себе. Нам он не нужен.

– Но… Он стоит немалых денег. Я не смогу его выкупить сразу, – возразил ювелир.

– Прос-то оставь-те се-бе, – нажала на каждый слог Марго. – Без денег. И больше ни о чем не спрашивайте. А в кольцо вставьте что-нибудь другое.

– Лучше я выровняю площадку, продолжу на ней готический рисунок и сделаю печатку, – предложил старик. – Ни один камень больше сюда не подойдет. За работу ничего не возьму.

– Вот и славно. Закрыли тему.

Марго тепло чмокнула Адама Ивановича в щеку и вышла в коридор.

Вместе с хлопком двери ювелира обдало жаром. Камень, от которого он не мог оторваться на протяжении нескольких месяцев, снова был в его руках.

Старик прижался к нему губами и закрыл глаза.

– Мой ангел, – прошептал он, обдавая грани горячим дыханием. – Мой беззащитный мальчик, не понятый людьми.

* * *

На следующее утро Маргоша проснулась в необоснованно хорошем настроении. Впервые за последние месяцы ее не тошнило, вчерашняя критическая статья и изувеченная вандалами реклама показались ерундой.

Вадим уже уехал работу, оставив на кухне свежевыжатый апельсиновый сок и салат из какой-то травы. Но Марго отодвинула все это к краю стола, достала из морозилки сало, нарезала тонкими ломтиками и пожарила на нем трехглазую яичницу. Потом сварила непомерно крепкий кофе и с удовольствием выпила, наслаждаясь каждым глотком.

На три часа дня было назначено очередное УЗИ, и она решила после исследования отогнать разбитую машину в ремонт. В двенадцать ей позвонила та же коллега и сообщила, что все психологическое сообщество Москвы с гневом выступило против пасквиля С. Волкова, защищая профессиональные методы Марго.

А в 13:00 в ватсап пришло сообщение от Тани: «Маргарита, я не справляюсь. Позвольте к вам вернуться».

Маргоша, неожиданно получившая сатисфакцию, довольно наглаживала утюгом любимое бирюзовое платье-футляр. Июль выдался дождливым, но душным, а потому приходилось каждый день брать с собой зонт и пиджак.

Она оделась и посмотрела на себя в зеркало перед выходом. Животик еще не проявился настолько, чтобы быть заметным через платье, лицо, свежее от возможности ежедневно высыпаться, не выдавало реального возраста.

«Кто красотка? – спросила она свое отражение, подмигнув из зазеркалья зеленым глазом. – Я красотка!»

В коридоре клиники сидели тяжелые беременные женщины и обсуждали какие-то курсы для будущих мам. Марго, обычно брезгливая к мамским сообществам, сегодня с удовольствием примкнула к беседе и даже записала пару полезных телефонов. Из кабинета вышла медсестра и попросила прощения за задержку по времени.

– Экстренно пришлось принять двух сложных пациенток, – оправдывалась она.

Маргарита, в противовес привычному, не возмутилась и даже нашла какое-то удовлетворение в том, что стала частью неспешной беременной очереди. Женщины, разного возраста и калибра, по-пингвиньи проходили мимо и вызывали умиление.

Наконец дверь открылась, и Марго пригласили в кабинет. Услужливая сестра разложила на кушетке салфетки. Маргоша задрала голубое платье, обнажив впервые не загоревший за лето упругий живот. Знакомая дородная узистка с хрюканьем выдавила холодный гель и начала водить сканером по коже.

Марго по обыкновению смотрела на ее лицо, ожидая дежурной улыбки и фразы: «Развивается хрестоматийно! Молодец, мама!»

Но на этот раз врач сдвинула брови и тревожно уперлась взглядом в экран.

– Наташа, посмотри! – позвала она сестру. – Ты тоже это видишь?

Медсестра взглянула на экран, затем покосилась на Маргариту и снова воткнулась в монитор.

– Вижу, – ответила она.

Врач вздохнула, дала Марго салфетки и грустно произнесла:

– Вы прекрасно держитесь для такого случая, молодец.

– Вы о чем? – изумилась Маргарита.

Узистка вновь переглянулась с Наташей и пристально посмотрела на Марго:

– Давно был выкидыш?

– Да вы что? – замахала руками Маргоша. – Что вы несете?

– Неужели аборт? – железным тоном спросила врач.

– Окститесь! – закричала пациентка. – С чего вы взяли??? Что вы там увидели???

– Плода нет, беременности нет, – сухо ответила узистка.

– Это бред! Вы же сами видели, что она была! – кричала в отчаянии Маргарита.

– БЫЛА. НО СЕЙЧАС. НИЧЕГО. НЕТ.

* * *

Вадим крушил мебель, разбивал об пол вазы, валил книги из шкафа. Марго сидела на диване, закрыв руками голову, и рыдала. Люстра тонко звенела от всеобщей вибрации, пока, наконец, не сорвалась с крюка и не рухнула, покрывая ковер инеем мелких осколков.

– Ты сделала аборт, сука! Ты убила нашего ребенка! – орал хирург, швыряя в темной комнате стулья. – Или у тебя был выкидыш? Как можно не заметить выкидыш? Ты ударилась при аварии? На сиденье была кровь? Скажи! Скажи! Не молчи!

Марго отчаянно мотала головой. Поджав по себя ноги, она напоминала фигурку собаки на панели автомобиля, чья черепушка на тоненькой шее трясется при каждом движении.

– Нет, нет, нет, – повторяла она шепотом, – ничего не было. Ровным счетом ничего не было.

– Тогда объясни! Объясни! Объясни! – тряс он ее за плечи.

– Я отдала кольцо ювелиру, – призналась наконец Марго.

– И что? Что за бред? При чем здесь кольцо? – орал Вадим.

– Нет, это ты мне объясни: при чем здесь кольцо?! – завизжала вдруг Маргарита. – Ты чурался его, не помнишь? Долбил об стену! Пытался кому-то отдать! Ты говорил мне о везении, которое принес бриллиант! И об одновременной потере! Забыл?

– Не может быть, не может быть, – заевшей пластинкой повторял хирург, прижимая жену к груди. – Этому нет научного объяснения. Нет никакого объяснения…

Они сидели в разрушенной квартире, в обесточенной комнате, среди обломков мебели и мерцающих в ночи кусков стекла. Сидели обнявшись и вытирая друг другу слезы. Утешая себя заученными земными отговорками: «Значит, судьба». – «Мы избежали чего-то более ужасного». – «Возможно, этот ребенок был неизлечимо больным». – «Для чего-то даются эти испытания».

Вновь и вновь повторяли они глупые фразы в попытке прикрыть фиговыми листочками наготу безысходности. Отказываясь принимать непознанное, нарекая его невозможным…

Глава 27

Тибет

Эта мысль пришла в голову наутро, когда Адам Иванович открыл глаза и увидел над собой мохнатую Монину морду.

«В Тибет! – щелкнуло в голове. – Бросить все, уехать с Моней и там остаться».

Идея показалась гениальной. Исполнить Динину мечту и уйти в закат на другом конце света, в неизведанной Центральной Азии, среди отрешенных монахов, чужих рук, неродного языка, сомнительных истин. И когда-нибудь, когда Дина встретит общих знакомых и ненароком спросит их: «Как Адам?» – ей ответят: «Неужели? Ты не знала? Адам умер в Тибете». И она зальется слезами от того, что он был человеком слова, человеком дела, человеком любви и преданности. А она променяла такое сокровище на фокусника. Она пошутила, и эта шутка обернулась для них самих десятилетиями одиночества, а для иллюзиониста и вовсе закончилась петлей.

Запаривая овсянку на молоке, Адам упивался эффектным финалом в своем воображении. О Тибете, впрочем, старик ничего не знал. Интернет он игнорировал, по телевизору смотрел только новости, языками не владел. Картинки заснеженных гор в обрамлении облаков и многоярусных домиков с загнутыми крышами, вырезанные из советских журналов еще Диной, до сих пор хранились в его альбоме. Тибетские монахи, лысые, в красных одеяниях, выглядели дружелюбными.

Адам вполне себе представлял, как сидит, бритый, среди них, медитирует и питается праной. Правда, он никогда не видел рядом с тибетцами собак. Но Моне было уже шестнадцать, и ювелир осознавал, что потеряет его в ближайшие годы. А потому решил для себя пару-тройку лет пожить в туристическом отеле где-нибудь в Лхасе, а затем, нарыдавшись над покинувшим его эрделем, отправиться в монастырь и сидеть возле его врат столь долго, сколько нужно, чтобы монахи сжалились, пустили внутрь и приняли в семью.

Об этом плане Адам Иванович рассказал Мире, заглянув ее комнату-шкатулку в районе обеда.

– Вы бредите, Адам, – только и смогла произнести Тхор.

– Я все рассчитал. – Старик был возбужден. – Я продам свою мастерскую и квартиру и на эти деньги в скромной гостинице смогу протянуть несколько лет. За это время я выучу язык, научусь медитировать и познаю дзен.

– Что вам мешает познать его, не уезжая из России? – пожала плечами Мира. – Сидите в своей теплой квартире и медитируйте.

– Я хочу совершить поступок, хочу изменить свою жизнь перед кончиной, – сказал Адам. – Пусть ОНА узнает, что я добрался до Тибета.

Мира понимала, о ком речь. Адам Иванович и раньше захаживал к ней и подолгу рассказывал о своей Дине.

Тхор любила эти неспешные воспоминания, купалась в его эпитетах, напоенных любовью, видела его застывшие в морщинах слезы. Сейчас же она улыбнулась, сошла со своего стула-трона и присела на диван рядом с ювелиром. Взяла его теплую ладонь в свои руки и погладила по темной сухой коже.

– Адам, нельзя быть таким наивным романтиком. Вы даже не прикоснулись к буддизму, не начали изучать Восьмеричный Путь, не знаете четырех истин, не осознали вообще ничего. Если уж вас так приперло, давайте я найду адрес ближайшего буддийского храма – и вы походите туда, послушаете, поймете, нужно оно вам или нет.

– Нет, Мира, это все равно что учиться флорентийской живописи не в Италии, а где-нибудь в Бурятии. Технически ты поймешь, как наносить мазки, но природа и дух вокруг будут совершенно иными. Так что я все постигну там, у истоков.

– Ну вы же не молоды, – не унималась Мира. – Как вы обойдетесь без привычных лекарств? Давление, суставы, почки, в конце концов, там горный климат, не факт, что он вам зайдет! Да и Моня уже старик…

– Ты не понимаешь, Мира. Мы едем туда не жить, а умирать.

Как только ювелир, прихрамывая, покинул комнату, Тхор разложила колоду, подивилась результату, а затем взяла телефон и набрала Маргариту.

– Слушай, у нашего Адама началось старческое слабоумие. Он продает имущество и едет в Тибет, – без лирического вступления выпалила Мира.

– На хрена? – спросила Марго.

– Задай ему этот вопрос сама. Умоляю, проведи с ним сеанс, вправь ему мозги.

– Вряд ли я смогу что-то донести человеку, который сам этого не хочет. Но попробую, – задумчиво ответила подруга.

Впрочем, попытки Маргоши переубедить старика не принесли успеха. К этому моменту он уже зашел в ближайшую конторку по продаже путевок, и девочка-Мальвина с голубыми глазами и выкрашенными в синий цвет волосами обрисовала ему радужную перспективу поездки в Тибет.

– Мы все оформим, – улыбалась Мальвина, – и билет, и проживание, и еще четыре экскурсии в подарок. Только получите ветеринарный паспорт и сопроводительные справки для перелета собаки.

Адам от радости не чувствовал земли. Он записался в ветклинику к знакомому врачу и привел Моню на обследование. Низкорослый ветеринар, лицом похожий на бульдога, прослушал Монины легкие, прощупал суставы и отправил на УЗИ сердца. Пса побрили под левой передней лапой и уложили на кушетку.

Пока молодая узистка выполняла манипуляции сканером, Моня несколько раз поднимал голову и вопросительно смотрел на хозяина.

«Ты уверен в том, что делаешь?» – читалось в его глазах.

– Все хорошо, люленька, все правильно, – утешал его Адам, чеша за ухом.

Доковыляв обратно до кабинета бульдожки, старик перевел дух и, кряхтя, сел за стол напротив врача. Моня, так же тяжело вздыхая и хрипя, прилег на пол рядом.

– Я бы не рекомендовал отправляться в длительную поездку. У пса слабое сердце плюс артроз. Может не выдержать. К тому же неизбежная смена корма в чужой стране приведет к ослаблению желудочно-кишечного тракта. Он у вас и так последние годы сидит на диетическом питании.

– Дайте документы для билета на самолет, – уперся Адам Иванович. – Мы должны лететь.

– Ну, на ваш страх и риск, – смирился бульдожка, подписывая бумаги. – Ветпаспорт и справки о прививках с печатями возьмете в регистратуре.

Путь на ресепшен лежал через длинный коридор, вдоль которого с обеих сторон сидели хозяева с питомцами. От нечего делать и те и другие провожали старика с эрделем долгим унылым взглядом. Круглолицая женщина с луноликим британским котом, козломордый поджарый дед с доберманом, старушонка в белых кудельках с болонкой, байкер в кожаной куртке с гладкошерстной черной кошкой – все они, похожие друг на друга с точностью добротного шаржа, смотрели вслед хромающей парочке сочувственно и прощально.

Моня для порядка огрызнулся на добермана. Черная кошка, открыв огненный рот, зашипела. Британец в страхе округлил желтые совиные глаза. Болонка залились истерическим тявканьем. Владельцы кинулись в защиту животных, прижимая их, родненьких, к своему телу.

Моня тоскливо посмотрел на звериную вереницу, полагая, что видит нормальных псов и кошаков в последний раз. В его воображении гребаный Тибет был населен красноглазыми драконами, которых и облаять-то не облаешь без риска остаться сожранным или варварски обезглавленным.

* * *

Последние две недели перед отъездом бормашина Адама Ивановича жужжала без перерыва. Он срочно доделывал работу, вывесив на двери белый альбомный лист с надписью: «Мастерская закрывается. Заказы не принимаю».

Накануне Мира зашла к старику и предложила выкупить у него кабинет со всем оборудованием, а также заняться продажей квартиры.

– Деньги за мастерскую перечислю сейчас, – сказала она. – А по поводу недвижимости – продам ее сразу, как вы обустроитесь на месте. Вам нужно будет подписать доверенность на моего адвоката.

Адам Иванович ликовал. Непрактичный, не приспособленный к крупным сделкам, он долго вел переговоры с каким-то мужиком о продаже ювелирного бизнеса, но дело не двигалось с мертвой точки. Мира предложила нереально щедрую цену, вдвое превышающую все возможные.

– Почему ты меня так выручаешь? – У Адама наворачивались слезы.

– Возможно, потому, что вижу чуть дальше, – улыбалась Мира. – Вы простились со своей дочкой?

– С Юлей? – переспросил Адам Иванович. – Даже не знаю, стоит ли ее беспокоить.

– Стоит, – отрезала Тхор. – И как можно быстрее.

Вечером дрожащей рукой ювелир набрал с домашнего телефона номер дочери. Диск аппарата с жужжанием откручивал цифры, будто пытался прорваться сквозь время в эпоху Зои Штейнберг, ее «заграничных» нарядов и господствующими над всеми и вся бровями.

«Только не бери трубку», – молился Адам Иванович, отсчитывая длинные губки, в каждый из которых умещалось сорок ударов сердца.

– Алло, – не вняв мольбам, ответили на другом конце.

– Юлечка, это папа…

– Привет, пап, – спокойно ответила дочь. – Что-то случилось?

– Нет, просто решил узнать, как у тебя дела, – соврал Адам.

– Все хорошо. Но ты ведь не за этим звонишь? – догадалась Юля.

– Да… мы общаемся так редко… прости меня. – Старик начал задыхаться. – Видишь ли, я уезжаю. В другую страну. Навсегда. Хотел сказать, что продаю свою квартиру и половину ее стоимости завещаю тебе.

– Неожиданно… А куда едешь? Постой… Дай угадаю. В Тибет?

Адам Иванович закашлялся, сердце выпрыгивало, виски разрывало от жара. Моня, почувствовав угрозу, хромоножкой подбежал к хозяину и положил голову на колени.

– Откуда ты знаешь? – выдавил старик, пораженный банальностью его великой тайны.

– Ну это же ЕЕ мечта, верно? Той, что была ДО мамы. Странно, если бы у тебя было какое-то другое желание. Мама рассказывала, что ты слепо ее любил. Кстати, мамы больше нет. Ты в курсе?

– Зоечки? – Адам сжал ладонью лоб, будто бы сдерживая извержение мозгов. – Как же так? Почему вы мне не сказали?

– А разве тебе это важно? – съязвила дочь. – Ладно, не обижайся. Мы были в запаре. Имущество разделили между детьми и внуками. Тебе не досталось, уж извини.

– Я ни на что не претендую, – попытался вставить ювелир.

– Часто вижу Альку. Ей уже шестьдесят, представляешь. Так и работает в цирке на Цветном. Каким-то большим администратором. Носится с проектом памятника своему отцу. Он карабкается по веревке, уходящей в небо. Видела эскизы. Грандиозно. Все-таки она его очень любила. Проклятая Дина. Из-за нее он повесился. Ладно, пап. Я спешу. Ты когда улетаешь? Тебя проводить?

– Не надо, Юлечка. Прости меня за все. Я обрек тебя на несчастную жизнь.

– Да ерунда. Нормальная жизнь. Сколько в мире недолюбленных детей? Давай, пока. Будь счастлив. Там. В вашем с Диной Тибете…

Трубка зашлась короткими гудками, старик упал лицом в подушку и мелко затрясся лопатками. Моня засуетился, облизывая языком все, что было доступно вне одежды: седой лысоватый затылок, худую шею, острые локти и поясницу под задранной домашней пижамой.

Ювелир сел, обнял пса, вытирая об его шерсть остатки слез, и заглянул в карие глаза под кудрявыми бровками.

– Вишь все как? – спросил он Моню. – Тем более другого пути нет. Надо уезжать.

* * *

Чартерный рейс до Катманду с пересадкой в Дели улетал из Шереметьева в шесть вечера. Далее из Непала до Лхасы с перерывом почти в сутки отправлялся другой самолет.

Адам Иванович, с рюкзаком за спиной, сумкой, набитыми сухим кормом и лекарствами для Мони, а также клеткой-переноской, решил выезжать загодя ранним утренним аэроэкспрессом с Белорусского вокзала.

Девочка-Мальвина из турагентства заверила, что этот чартер уникален и разрешает брать в салон собаку до семнадцати килограммов. К старости Моня исхудал и весил шестнадцать.

Стоял ноябрь. Ночной морозец хватал за щеки, с неба летела колючая белая крупка. Землю будто застелили белой простыней, перед тем как окончательно разложить сугробы подушек и укрыть снежным одеялом. Над деревьями кружилась и орала стая воронья. На фоне классического каркающего оркестра отчетливо солировала картавая птица с явным нерусским акцентом.

– Квааа! – исступленно кричала она. – Квааа!

Адам с Моней втянули ноздрями воздух и поплелись к метро. Перед мусорными баками, за которыми еще не приехала уборочная машина, остановились. Старик похлопал себя по карманам. В левом нагрудном нащупал черный бархатный мешочек на завязочках – в таких он выдавал клиентам заказы. Сейчас прямо под сердцем в нем лежал ангел-бриллиант. Из кармана брюк достал ключ от квартиры в форме буквы «Р», висящий на большом кольце, и покачал его на указательном пальце. Запасной набор ключей он вчера отдал Мире.

– Ну что? – спросил он Моню. – Обратно дороги нет?

Моня поднял на него мохнатые глаза и заскулил.

– Больше не вернемся, – ответил сам себе старик и швырнул ключ в открытый мусорный контейнер.

Железка с глухим звуком упала где-то совсем рядом с краем бака – резервуары были доверху забиты отходами. Дальше – первые пустые вагоны метро и первый поезд аэроэкспресса. За окном, словно засвеченная фотопленка, пролетала кромешная мгла. Сквозь нее с трудом можно было различить кардиограмму деревьев и домов.

– Скоро перед глазами будет совершенно другой пейзаж, – сказал Адам Моне.

Пес зарыл морду в колени и тяжело вздохнул. Аэропорт, поразивший ярким светом и круглосуточной кутерьмой, встретил парочку равнодушно-любезно.

Адам Иванович спросил у работников, где находится ветконтроль, и повел пса по направлению вытянутой руки по долгим монотонным коридорам. У ветеринарного кабинета очереди не было. Заспанный врач проверил документы, осмотрел Монину морду, просканировал микрочип между лопатками, проштамповал стопку бумаг и пожелал удачного полета.

До начала регистрации оставался вагон времени. Старик опустился на железное кресло, прижал к ногам Моню и закемарил. Мимо них шли люди, катились чемоданы, мигали табло прилетов и вылетов. Время застыло, подведя жирную канцелярскую черту под прошлым и размыв будущее тонкой акварельной кистью.

Глава 28

Моня

Очнулся Адам, когда регистрация была в полном разгаре и к стойкам витиеватой змеей ползла длинная очередь. Неспешно продвигаясь в толпе, он достал документы и за метр до цели посадил Моню в переноску.

Когда подошел его черед, он улыбнулся красивой девушке в синей жилетке и зеленом шейном платке, и протянул бумаги.

– Багаж будет? – спросила его красавица.

Адам поставил сумку на ленту, девушка ловким движением приляпала к ней наклейки и отправила в неизвестном направлении.

– Собаку беру в салон. Она весит шестнадцать килограммов, – сказал старик, водружая на ленту клетку с Моней.

– Собака не полетит, – заявила регистраторша.

– В смысле? На нее билет, паспорт, документы ветконтроля! – сжался Адам.

– В связи с непредвиденной ситуацией авиакомпания вынуждена была поменять борт. Он не приспособлен к перевозке животных, – отрапортовала красавица.

– Что вы такое говорите? У меня билет, вы отправили в самолет мой багаж. Что же я сделаю с собакой?

– Вам придется расстаться, – равнодушно сказала девушка.

– Вы в своем уме? – закричал Адам Иванович.

– Я сейчас позвоню в специальную службу, ее заберут в приют, как и всех брошенных в аэропорту животных, – безучастно ответила регистраторша.

– Вот сволочи, что делают! – шипела сзади ошалевшие пассажиры.

– Ну так вы летите? Или нет? Принимайте решение! – напирала красавица. – Видите, сколько людей вас ждут!

Адам автоматически снял переноску с ленты и открыл дверь. Моня, пятясь тощим задом, вылез из клетки и боком, не сводя с хозяина взгляда, отошел в сторону.

Змеевидная очередь в могильном молчании расступилась, образовав арену с двумя главными героями. Пес, припадая на правую заднюю лапу, дрожал всем телом. Старик, ослабевший на ту же ногу, постепенно оседал, роняя на мраморный пол бумаги.

Предчувствие предательства висело в воздухе и давило горло невольных зрителей смертельным ошейником. Карие глаза собаки, блестящие от влаги, переполнились, крупные слезы утонули в седой шерсти.

Жгучая боль раскаленным шипом прошла сквозь сердце Адама. Он схватился за грудь, наткнувшись пальцами на мешочек с бриллиантом в кармане рубашки.

– Тибет. – Ангел словно сам выжигал металлом сердечную мышцу. – Ты никогда не увидишь Тибет.

Моня, худой, беспомощный, потерявший веру, медленно развернулся и побрел прочь от стойки с хозяином. Очередь ахнула, расступившись еще раз и пропуская несчастную собаку.

Шаг за шагом, хромая и теряя силы, пес впервые за свою жизнь ковылял в противоположную от Адама сторону. Обрубок хвоста его, торчащий строго вверх, опустился, поджавшись к костлявой попе.

– Нет! – завопила маленькая девочка в толпе. – Не смейте!

Звонкий голос разорвал пелену всеобщего столбняка. Старик вцепился в левый карман и с треском оторвал его от груди. Вместе с куском клетчатой рубашечной ткани в сторону стойки полетел какой-то черный мешочек, а Адам упал на колени и истошно закричал:

– Моня-а-а! Мы никуда не едем!

Пес, не поверив в чудо, обернулся, тряхнул головой и, как дурачок, козлом запрыгал на месте.

Девочка зарыдала. Люди выдохнули, женщины размазывали по щекам слезы. Моня бросился к старику и начал отчаянно вылизывать его лицо. Адам, стоя на четвереньках, заплаканный, целовал кожаный нос, глаза-оливки, мохнатую бородку и седые брови домиком. Кто-то из толпы кинулся собирать разлетевшиеся документы, другие тщетно пытались поднять за подмышки ювелира и отряхнуть ему брюки.

Толстая тетка орала на регистраторшу:

– Вы твари, мрази! Что же вы с людьми-то делаете! Какое же сердце выдержит!

Тощий мужик, напротив, гудел:

– Все верно, всех собак надо на мясо. Нефиг им летать.

Гул негодующей толпы нарастал, превратившись в рев, но Адам уже ничего не слышал. Он вжался в пса, боясь расцепить руки, словно бы Моня, выпущенный из объятий, мог превратиться в воздушный шарик и улететь. Постепенно очередь обтекла их по кругу и, смахнув веником досадный мусор происходящего, погрузилась в свои дела. Старик с собакой выползли за края ограждения и доковыляли до рядов железных кресел.

– Что ж, – вздохнул Адам Иванович, трепля Моню за ухом, – по крайней мере, пятнадцать килограммов твоего корма и четыре мешка лекарств улетели в Тибет. Или как минимум в Индию.

Пес прижался к ноге хозяина, все еще дрожа мускулами и выражая готовность голодать и умирать от болезней, только бы не отрываться от своего человека ни на миг.

Внезапно к ним подбежала девочка из толпы, та самая, что кричала в минуту смятения, и протянула руку старику.

– Дедушка, вы что-то потеряли у стойки, – сказала она, передавая черный бархатный мешочек.

– Ах это, – разочарованно произнес Адам, – оставь себе, милая.

– Нет, – уперлась девчушка, – это ваше. Мама сказала вернуть вам!

Ювелир тоскливо улыбнулся, приняв из теплых ладошек мешочек, и погладил девочку по нежной щечке.

– Береги маму, – прищурился он, – и вообще береги то, что имеешь…

– Ладно, – согласилась малышка и почесала седой Монин затылок. – Вы же его не бросите?

– Никогда, – заверил Адам. – Только смерть разлучит нас.

– Я передам маме, – пообещала девочка и скрылась в многолюдном потоке, мигрирующем от стоек регистрации в залы вылетов.

Старик повертел в руках мешочек, ощущая подушечками пальцев грани бриллианта, взял Моню за поводок и решительно направился к выходу. У двери на него набросились таксисты, предлагая доехать до Москвы по цене авиабилета в Дели. Одного из них, самого настырного, Адам вычленил взглядом и подозвал к себе.

– Надо отвезти по адресу вот этот мешочек и вручить человеку, – сказал ювелир.

– Без проблем, – подтвердил таксист. – Шесть тыщ.

– Не торгуюсь. Рассчитываю на твою совесть.

Адам достал из рюкзака блокнот, дрожащим почерком написал адрес куриного домика, телефон и большими буквами добавил: «МИРА ТХОР».

– Вот это будет написано на кабинете, куда ты передашь мешочек. – Старик вырвал лист и протянул его мужику.

– Это что? Языческое заклинание? – удивился таксист.

– Нет. Это имя женщины, которая знает больше, чем мы с тобой, вместе взятые.

Когда бело-желтая машина скрылась в потоке таких же клонов в шашечку, Адам Иванович снова зашел в аэропорт и направился по указателям к аэроэкспрессу до Москвы.

– Думаешь, совсем дед с ума сошел? – спросил он Моню. – Взял такси и поехал поездом?

Моня посмотрел на него недоверчиво, подтверждая, что именно так и думает.

– Нет, дружище, семейная легенда не врет… Камень проклятый. Исполняет мечту, забирая взамен все самое ценное. Нам с этим бриллиантом отныне не по пути. Пускай Мира стоит перед выбором. Она умная. Она справится.

* * *

Мороз крепчал, предвещая безжалостный декабрь. За окном по́езда проявили испорченную утром пленку и показывали кино во всех оттенках серого. Пепельная крупка снега на полях, припорошенные станции, единичные пассажиры, одетые не по сезону, седое, набрякшее небо, отраженное в свинцовых речушках. На впереди стоящих креслах маячила реклама жарких стран, сверкающих снегом гор и улыбающихся людей. «Будь ближе к мечте!» – призывали плакаты. «Да шли бы вы!» – в сердцах отозвался на них Адам и, уткнувшись лбом в ледяное стекло, сладостно впитывал безысходность грядущей российской зимы.

Возвращаться домой было бессмысленно. Ключи он выбросил, запасные находились у Миры. По уму, нужно ехать в куриный домик, еще две остановки на троллейбусе.

Но Адама почему-то бешено тянуло в закрытую квартиру. Привыкший за последнее время к своим нелогичным поступкам, он поддался внутреннему чувству и поволок Моню к родному подъезду. Пользуюсь тем, что консьержка курила во дворе, не защелкнув входной замок, они вошли и медленно, хромая, переводя дыхание, поднялись на третий этаж.

Около квартиры, упершись лбом в дверь, кто-то стоял. Маленькая крепкая фигура в белом пальто, голубом берете, с ладонями, отчаянно прижатыми к серому дерматину.

Эрдель тихонько зарычал себе под нос, но женщина не отреагировала.

– Вы кого-то ждете? – Адам удивился, как быстро Мира нашла покупателей.

Дама неспешно потерла кулаками глаза и, не оборачиваясь, произнесла:

– Видимо, тебя, дурак.

Голос, родной до мурашек, с хрипотцой, с вечной насмешкой, с нотами независимости и неуязвимости, соперничества и превосходства, ударил юношеской молнией и, поразив все тело, выжег алым клинком старые шрамы на предплечье.

– ДИНА!

Она повернулась, оставив на дерматине двери мокрое пятно на уровне глаз.

– Не может быть… – выдохнул Адам. – Ты плакала? – Он сам захлебнулся слезами, как ребенок, даже не пытаясь их остановить.

– Не дождешься! – попыталась бравировать она. – Ты из магазина?

– Как ты меня нашла? – не реагировал на ее отвлекающие маневры старик.

– Твоя Юлька позвонила Альке и сказала, что ты поперся в Тибет. Мы с Алькой давно дружим. Я и прискакала, пока ты, идиот, не уехал…

– Я уже уехал, Дина! – Он держал ее сморщенное личико ладонями, не в силах насмотреться в пронзительные синие радужки. – Я бы уже летел в Лхасу, если бы не мой Моня! Его не взяли в самолет!

Дина отстранила руки Адама и взглянула на смущенного пса. Тот топтался возле пары, стыдливо потупив глаза.

– Старая седая животина, – потрепала его по загривку Кацман, – среди вас двоих одна имеющая мозги! Назначаю тебя главным в нашем семействе.

– В нашем семействе… – не утирая слез, повторил Адам. – Ты сказала, в нашем семействе…

– Мало ли что я сказала, – огрызнулась Дина. – Ты уже пригласишь меня к себе домой?

– У меня нет ключей, – засмущался старик, показывая пустые ладони. – Я оставил квартиру хорошей знакомой и попросил ее продать.

– В смысле – продать? Ты что, не собирался возвращаться?

– Нет.

– Ты уезжал в Тибет умирать? Без меня?..

Моня уткнулся головой в стену, сгорая от стыда и любопытства. Он никогда не видел хозяина таким беззащитным. Маленькое собачье сердце второй раз за день бешено колотилось, переполняясь чувствами, которые невозможно было вместить в дряхлом теле.

– Ты ржавый пень, у тебя старческие веснушки на руках…

– А у тебя новая шапочка и новое пальто…

– А ты хотел, чтобы я сорок лет ходила в прежнем?..

Сквозь чушь пустых, второстепенных слов Моня слышал главное. Эти двое безгранично любили друг друга. Они полжизни провели порознь и теперь, слившись в единое целое на лестничной клетке, пытались наверстать секунды, часы, недели, годы, проведенные в гордыне и мыслях о прошлом.

Пес, накатив на рыже-седую шерсть крупную слезу, лег на холодную плитку и зарыл голову в лапы. Он был голоден, утомлен и счастлив. На дне когда-то полной чаши жизни оставались считаные капли. Но эти капли по замыслу песьего бога оказались самыми сладкими…

Глава 29

Он – зеркало

Из санатория Греков вернулся тихим и приниженным, будто его не выпускали из смирительной рубашки и через день пытали электрическим током. Он больше не пил, чему радовалась Мира, но был абсолютно ко всему равнодушным. Стал бледным, амебным, словно кровь в его капиллярах заменили на диетический кисель, скользкий, вязкий, замедляющий жизненные процессы. Страдал от бессонницы, не интересовался новостями, днями лежал на диване, уткнувшись в ковер, без единой мысли.

– У тебя депрессия, – говорила Мира, – может, сходишь к Марго на сеанс?

– А что, кроме Марго, в этом мире больше не к кому сходить? – язвительно отвечал Сергей Петрович.

– Давай запишу тебя к другому специалисту.

– Запиши себя, Мира, и отвали от меня насовсем. А если хочешь помочь, купи кошке корма, а вороне – мяса.

– Тебя хотел видеть Вадим, Маргошин муж, – не унималась Тхор.

– Это его проблемы.

– Я дала ему твой телефон. Он должен позвонить.

– Плевать. Я не отвечу. – Греков отворачивался к стене и закатывал глаза. – Дверь за собой закрой. А впрочем, пофиг, можешь не закрывать…

Так шли месяцы. Греков перестал стричься и бриться, отпустив засаленные дьяконские волосы и лопатообразную бороду.

Жюли смотрела на него осуждающе. Квакила косила черносмородиновый глаз и брезгливо отскакивала на дальний край перил. Мира приносила разносолы, часто готовила сама, но спустя неделю находила в холодильнике свои же кастрюли нетронутыми. Марго, с которой она делилась состоянием здоровья Грекова, только пожимала плечами.

– Ты мечешь бисер перед огромной опустившейся свиньей. Пока он сам не согласится на психотерапию, ничего не изменишь. Насильно вылечиться невозможно, – говорила она.

– Маргоша, его надо спасать. Погибает большая личность. Гений, – твердила Мира.

– Прекрати! – бесилась Маргарита. – Кто гений? Обычный серый человек. Ничем не примечательный. Невыросший мальчик, недосформированный мужчина. И в этом, Мира, есть огромная твоя вина. Вот мой муж, например, сильный, волевой, надежный, преданный. Спасает жизни людей. А твой Греков – он вообще что? Он какой?

– Он – зеркало! – пафосно ответила Тхор. – Знаешь, что это такое? Одни играют малюсенькую, строго отведенную роль в этом мире, а писатель отражает его целиком. Отражает, преломляет, препарирует, разжевывает истины. Этого мало? Ты даже его не читала!

– Я тебя умоляю, – усмехнулась Марго. – Он отражает лишь то, что способен уместить в своей невеликой башке. И восхищения достойны не его способности, а их интерпретация тобой лично.

И тем не менее Мире удалось уговорить подругу зайти к Грекову домой. Писатель, не прикрытый пледом, лежал на диване лицом к стене, в ногах у него клубком свернулась белая кошка. Ноябрьский ветер распахнул настежь окно и выморозил комнату. Голые ступни и лодыжки Сергея Петровича посинели, кисти рук приобрели фиолетовый оттенок.

– Серый, ну окно-то можно было закрыть! – возмутилась Мира. – Посмотри, кого я к тебе привела!

– Идите на хрен, – пробубнил Греков.

– Отвечает, уже хорошо. – Марго деловито прошла в комнату и пододвинула стул к дивану. – Избушка-избушка, повернись ко мне передом.

Звук Маргошиного голоса подействовал как красная тряпка на быка. Писатель вскочил и уселся на диване, подложив одну ногу под другую и растирая замороженную ступню.

– Что ты тут делаешь? – проблеял он, приглаживая клокастую бороду с редкой сединой.

– Мамочки мои! – воскликнула Марго. – Салтыков-Щедрин. Собственной персоной. Как живой.

– Я знала, что он восстанет из мертвых, – удовлетворенно хмыкнула Мира, закрывая и зашторивая окно. – Ты для него – особый триггер.

– Какого фига ты мне не ничего не сказала? – вскинулся Греков на Тхор.

– Ухожу, ухожу, – успокоила Мира, пробираясь к входной двери. – Оставляю вас наедине. Надеюсь, не подеретесь. Если что – звоните, пишите. Мать Тереза на связи.

Мира хлопнула дверью и провернула пару раз ключ в замке. В комнате воцарилась неловкая тишина.

– Буду краткой, – наконец прервала ее Марго. – Очевидно, ты потерял себя, свою личность. Это часто встречается у мужчин твоего возраста. На терапию ты не согласен. Видимо, считаешь, что тебя никто не сможет удивить. Тогда вот тебе вызов: удиви меня. Простую русскую бабу. Сделай что-нибудь выдающее. Мира уверяет, ты весьма неординарен.

– Она преувеличивает, – отозвался Греков.

– Не сомневаюсь.

– Максимум, что я могу сделать, – сводить тебя куда-нибудь. – Писатель потер виски. – Мой приятель, из бывших алкашей, кларнетист. Давно приглашал на концерт. Его оркестр играет джаз. В каком-то камерном зале.

– ДК «Челюскинец»? – съязвила Марго.

– Типа того, – спокойно ответил Сергей Петрович.

– Ну что ж, с чего-то надо начинать, – подумав, согласилась Маргарита. – Только с бомжом я никуда не пойду. К выходу будь добр снять с себя лишнюю растительность, и желательно не топором, а где-нибудь в салоне. И да: костюм, рубашка, духи, маникюр. Соответственно приглашенной даме.

– Боюсь, это невыполнимая задача, – сказал Греков, накручивая на палец фрагмент бороды и рассматривая по-детски обгрызенный ноготь.

* * *

Спустя неделю они встретились во дворе. Сергей Петрович заказал такси и усадил Маргариту в удобный китайский внедорожник. Путь лежал в Измайлово. Джаз-бэнд снимал камерный зал в одном из бывших кинотеатров.

По дороге молчали, хотя сидели рядом на задних креслах. Марго изредка бросала взгляд на левую щеку Грекова, выбритую до синевы. С момента залихватского турнира с Вадимом черты лица писателя заострились, мышцы потеряли тонус, о чем говорил провисший рукав пиджака.

– Как твои успехи в планке? – спросила Маргарита.

– Никак, – ответил Греков, поморщившись от неприятных воспоминаний. – Я бросил.

Таксист, рязанский голубоглазый богатырь, поглядывал на парочку в зеркало заднего вида. Напряженное молчание давило ему на лопатки, и он попытался развлечь компанию.

– Супруги? – спросил здоровяк, подмигнув.

– Боже упаси! – воскликнула Маргарита. – Одноклассники.

– Я тоже недавно одноклассницу встретил. Не узнал сначала. Ночь была. Вызвала такси. Села, как и вы, на заднее сиденье. Я глянул – вроде Наташка. Бойкая такая, в школе меня портфелем по башке била. Я снова зырк на нее в зеркало, зырк опять, зырк в другой раз. Она подумала, что я маньяк, и как шарахнет меня сумкой по голове. Тут уж я не сомневался: Наташка!

– И что было дальше? – поинтересовалась Марго.

– Теперь у нас двое детей, – гордо сказал таксист.

– Браво! – похлопала Маргарита. – Прекрасная история! Да, Греков? – подтолкнула она его локтем. – Ты, как писатель, собираешь истории?

– Уже нет, – буркнул Сергей Петрович.

Машина остановилась возле неказистого здания со стеклянной дверью. На ней висел белый лист с надписью маркером: «На концерт вход с заднего подъезда».

– Не Карнеги-холл, – констатировал Греков.

– Вижу, – подтвердила Маргарита.

До заднего подъезда пришлось идти по лужам. Марго поскользнулась каблучком на грязи и, чертыхаясь, вцепилась в руку писателя. Край ее карамельного пальто коснулся черной жижи.

– Оплатишь химчистку, – заявила она.

– Хорошо, – покорно ответил писатель, испачкав ботинки и низ брюк.

Внутри, впрочем, оказалось, весьма уютно. Камерный зал состоял из восьми рядов бархатных кресел и утопающей в темноте сцены с высвеченным красным роялем. Рядом с ним возвышались стулья для секции струнных и духовых инструментов.

Зрителей оказалось много. Контролеры суетливо приспосабливали в проходах приставные места. Греков с Марго отмыли обувь в туалете и встретились в середине второго ряда. После звонка на сцену вышла дама в черном брючном костюме и хрипловатым актерским голосом сообщила, что вечер будет посвящен джазу 1950–1960 годов и что композиции, переложенные Петром Савицким, прозвучат в исполнении оркестра совершенно по-новому.

– Петя Савицкий – это мой кореш по санаторию, – шепнул на ухо Маргарите гордый Греков.

Музыканты расселись, дама объявила Take Five Пола Дезмонда. Зал зааплодировал, вступили тарелки, маленький пианист с шикарной шевелюрой и в крупных очках уткнулся в клавиши, задавая аккордами ритм, грузный музыкант в черном смокинге и манишке щипал в такт контрабас, отбивая ногой необычный размер в пять четвертей. Кларнет, глубинный, грудной, взял на себя главную тему и заполнил пространство прекрасным контральто.

Алкаш Петя Савицкий, ставший продолжением инструмента, соединенный с ним в районе мундштука пухлыми М-образными губами, плыл вместе с мелодией над зрителями, над убогим заброшенным кинотеатром, над мятежными полотнищами полосатых флагов с гербами, над осенними грустными птицами, над тяжелыми октябрьскими облаками, над самолетами, летящими в Тибет.

Греков, на минуты забывший, что жизнь – говно, не верил глазам и ушам. Как этот рот с запахом кислой санаторской капусты мог выдувать такую боль и блаженство? Как этот хлипкий человечек, переполненный лекарствами и рефлексией, мог подняться выше экзосферы и парить там в томном восторге, вливая в уши смертных удивительную музыку?

Зрение писателя потеряло резкость из-за нахлынувших слез. В горле застряла божественная вата. Он вдруг полюбил весь мир в самых идиотских его подробностях. Полюбил плешивый занавес, задрапированный в углах сцены. Полюбил ворсистость кресел, которая прощупывалась попой через брючную ткань. Полюбил засаленную башку впередисидящего мужика, которая закрывала обзор. Руки, отвязавшись от сознания, поплыли на колени Маргариты и нащупали ее теплые ладони. Пальцы переплелись, внизу живота затеплился росток, мгновенно давший трещину в броне депрессии, и выпустил два наглых звонких листа.

Сергей Петрович наклонился к уху Марго и, касаясь губами мочки, прошептал:

– Гениальный чувак, скажи?

Марго вздрогнула, обдавая его волной жара, сжала пальцы и ответила:

– Всегда слышала эту партию в исполнении саксофона. Впервые кларнет, и впервые пла́чу.

Маленький Петя Савицкий в мешковатом костюме и наспех почищенных старомодных башмаках (наверное, вляпался в ту же грязь, подумал Греков) господствовал над миром еще полтора часа. Музыка щедро короновала его, набросив поверх бюджетной одежонки богатую горностаевую мантию. Зрители, добровольно записавшись вассалами, приносили присягу верности своему королю, в такт синкопам млели и вытирали салфетками глаза. Каждая композиция срывала шквал оваций. В финале зал встал и исступленно аплодировал, вызывая музыкантов на бис. Смущенная хриплоголосая ведущая, улыбаясь, извинилась и сообщила, что оркестр готов играть хоть еще час, но зал арендован и через десять минут начинается выступление танцевального коллектива. И, пожалуйста, побыстрее покиньте кресла, дорогие гости. Подтверждая истинность ее слов, тройка мужиков в джинсах и черных майках ловко убирали со сцены стулья и укатывали в недра закулисья красный рояль. Греков с Маргаритой, уткнувшись в спины соседей, гуськом пробирались между рядами.

– Пойдем за мной, – шепнул писатель Марго. – Хочу его поблагодарить.

Они поднялись на второй этаж, долго шли по каким-то параллельным коридорам и, уточнив у проходящей балерины, где гримерка, пнули белую заляпанную дверь. Музыканты паковали инструменты, над чем-то смеялись, в углу возле косого зеркала Петя Савицкий переодевал брюки.

– Друзья! Вы подарили нам колоссальное удовольствие! Отныне мы ваши фанаты! – заявил Греков, пожимая артистам руки.

Они тепло загудели и кинулись обниматься, прежде всего, конечно, с Маргаритой. Пианист с шикарной шевелюрой мгновенно отвел ее за ширму и начал знакомить с графиком ближайших концертов.

– Петр Николаич, – окликнул кларнетиста писатель. – Ждем, когда наденешь штаны, чтобы сказать, что ты – абсолютный гений.

– Уже, уже, – радостно закивал Петя, заправляя рубашку в теплые треники из футера.

Греков вырвал Маргошу из лап пианиста и подвел к Савицкому. Тот бережно паковал костюм в чехол, что-то бурча себе под нос.

– Мы в восхищении, это было великолепно, – сказала Маргарита, протянув руку.

Петя припал к ее кисти губами, лобызая аж до самого запястья.

– Сергей Петрович, – нарочито негодующе обратился он к Грекову. – И вы потратили месяц на лечение в захолустье, вдали от столь прекрасной супруги? Это кощунство!

– Ну, Марго действительно прекрасная супруга, но не моя, – улыбнулся Греков. – Мы встретились-то второй раз после окончания школы. И только благодаря тебе, дружище.

– Господи, да у меня великая роль в этом мире! – воскликнул Петя. – Надеюсь, вы прекрасно знаете, что ваш спутник – выдающийся человек? – обратился он к Маргарите.

– Где-то я это уже слышала, – съехидничала Маргоша.

Они обменялись любезностями, обнялись и попрощались, обещав вернуться с цветами и шампанским на следующий концерт.

Выйдя из гримерки, Греков с Марго долго плутали по лабиринтам лестниц и переходов, пока не поняли, что окончательно заблудились. В огромном темном пространстве не было ни души, с потолка тускло светил технический прибор.

– Мне кажется, мы где-то за сценой, – предположил Греков. – Причем за какой-то другой, не камерной, судя по тому, что нас не сбивают с ног танцовщики.

Он направил луч телефонного фонарика на стену, высветив гору декораций и передвижную вешалку с костюмами детского утренника. Рядом с желтыми комбинезонами цыплят, утыканных перьями, висел волчий наряд с хвостом из мохнатой тряпки. На колченогих стульях лежали головы героев размером с череп мамонта. Из волчьей пасти свисал резиновый алый язык. Клыки из папье-маше обломались. Уши стерлись со временем и приобрели добродушно песью форму.

– Какой-то невеселый волк, – констатировал Греков. – Наверное, выгорел на работе.

– Может, просто разменивается по мелочам, охотясь за цыплятами, а не за буйволами? – парировала Марго.

– Он просто играет отведенную роль, – усмехнулся писатель. – В его пьесе нет буйволов.

– А кто ему мешает выйти за рамки и создать свою пьесу? Взглянуть на мир со стороны, отразить его в более монументальном зеркале? Ведь вы, писатели, призваны отражать? Не так ли?

– К чему такой подъеб, Марго? Считаешь, я трачу себя на цыплят?

– Считаю. И да, ты меня так и не удивил.

– Мне показалось, ты была восхищена джазом.

– Я была восхищена Петей Савицким. А ты здесь ни при чем. – Марго смотрела на него в упор.

– Может, ты прочтешь хотя бы одну мою книгу? – предложил Греков.

– Прочту. Только начну с той, что ты сядешь писать с завтрашнего дня.

– Дешевые уловки, – хмыкнул Сергей Петрович. – Ну да, Мира же пригласила меня замотивировать. Сколько она тебе заплатила?

– Нисколько. Лечу тебя на халяву. Ради подруги. Ты, кстати, ее не стоишь.

– Я это знаю, – без иронии ответил писатель. – Мне иногда кажется, что я потрепанный волк в трагифарсе, который она придумала. Что сижу куклой на ее руке и двигаюсь благодаря ловкости ее пальцев.

Марго посмотрела на Сергея Петровича серьезно и мучительно сдвинула брови.

– Веришь, – помедлила она, разглядывая в темноте его резкие исхудавшие скулы, – я тоже порой так думаю. Причем о себе. Либо Тхор слишком много знает об этом спектакле, либо сама его создала…

Греков навел свет на противоположную стену. Кромешная тьма, прорезанная лучом, расступилась и выставила взгляду груду стульев и фрагмент красного рояля.

Марго неспешно пошла в его сторону, Греков сзади освещал фонариком дорожку. Тело Маргариты в облегающем кремовом платье двигалось манко, бедра покачивались, тонкие лодыжки искусно балансировали на каблуках. На затылке в стиле святой небрежности был собран пучок светлых волос. Из него на плечи спадали несколько витиеватых локонов. От верхнего шейного позвонка и до поясницы, скрупулезно повторяя изгиб тела, шли маленькие хрустальные пуговицы.

Марго открыла крышку, обнажив зубы клавиш, и вязла минорный аккорд, который помнила со времен музыкальной студии. Телефон Грекова напоследок осветил оскал рояля с хрупкими пальцами Марго и предательски сдох без поддержки аккумулятора.

Черно-белый клавишный монохром вместе со змейкой сверкающих пуговичек вспорол память и выудил из ее ливера лаковый школьный рояль и бурную сцену на выпускном вечере. Как он тогда был поспешен! Как глуп, как неистов!

Греков подкрался сзади, взял Маргариту за плечи и прижался к шее губами. Она вздрогнула и под его ладонями пошла волной мелкого озноба. Первая пуговка – у седьмого шейного – далась с трудом. Вторая – легче. Начиная с третьей хрусталики подчинялись живо, без сопротивления, будто не видя смысла противостоять неизбежному.

– Мужчины предпочитают их рвать. – Марго все еще пыталась показать острые зубки.

– Ну нет, – прошептал Греков, целуя спину под следующей уступившей пуговкой, – я буду любить каждую. Я слишком долго ждал…

Рояль ходил ходуном, издавая звуки раненого зверя. В кромешной темноте никто не видел стыда, которым горел красный лак на его древесине. Никто не замечал гримас, которыми инструмент выражал сожаление. Или сочувствие. Или восторг. Никто не слышал шлепков из набора полутонов, которые хлестали словно пощечины. К конфузу фортепиано присоединились два ряда стульев, принявших на себя груз внезапного адюльтера. Ломаясь под тяжестью страсти, кресла падали ниц, задирая тощие беспомощные ножки. Тяжелая ткань, накинутая на них сверху, складками сползала на пол, невольно выстилая ложе случайным любовникам. Черный целомудренный бархат впитывал капли пота, слез и бесстыжие белые пятна, к коим оказался не готов, будучи благородной материей для обрамления спектаклей совершенно другого рода.

Кульминацией драмы стала вспышка, озарившая место преступления мгновенно и вероломно. Какой-то монтажник включил свет и отпрянул, не успев осознать увиденное.

– Вы это… Извиняйте. Рояль нужно обратно. На сцену.

Греков поспешно натянул брюки и начал помогать Марго застегивать чертовы пуговицы. На этот раз мелкие хрусталики противились изо всех сил, будто мстя охотнику за свою поспешную жертвенность. Маргарите пришлось распустить волосы, чтобы прикрыть наготу фарфоровой спины.

К монтажнику подсоединились еще двое мужиков, нагло рассматривающих потревоженную парочку. Они уперлись в попу рояля и покатили его, пережившего пубертатный сексуальный стресс, в сторону сцены, чтобы передать непорочному пианисту и благопристойной публике.

Маргарита, изогнувшись виолончелью и заломив руки, пыталась справиться с пуговками на спине. Греков сидел на перевернутом боком стуле и вытирал носовым платком крупные капли пота со лба. При ярком свете потолочных софитов помещение приобрело форму и цвет. Впереди, возле выхода, висела массивная портьера, пахнущая пылью и гримом. Писателю явственно показалось, что за ней, бестелесная и невесомая, все это время стояла Мира. Переминалась с ноги на ногу. Теребила белый платок. Утирала слезы с пушистых ресниц. Размазывала их по розовым щекам и губам, никогда не знавшим мужских поцелуев…

Глава 30

Последний пазл

После исчезновения эмбриона с радаров УЗИ Вадим Казаченко стал еще более замкнутым. Он понимал, что кто-то играет с ним злую шутку, но не знал, с какой целью и какую мораль должен из этого извлечь.

Дела на работе налаживались, он полноценно вернулся в хирургию, оперировал каждый день, от конференций и публичных выступлений отказывался, чувствуя, что больше пользы принесет в операционной. Ощутимый провал в деньгах был скомпенсирован Маргошиным успехом, вернувшимся сразу после потери ребенка. Образ погибшей под его скальпелем Ии Львовны за полгода потерял свою осязаемость и плотность. Хотя ее лицо еще всплывало во снах, а губы молили присмотреть за Тимошей.

При этом фрик пропал, телефон его был заблокирован, а в квартиру заселилась новая семья с детьми, бойкая и звонкая. Вадим пытался выведать у них судьбу Тимофея, но они ничего не знали.

Однажды, возвращаясь уставшим с работы, он зашел в лифт вслед за незнакомым мужчиной в длинном элегантном пальто со светлым шарфом, повязанным по-актерски. Нажал кнопку своего этажа и уставился в зеркало, куда, приглаживая прическу, смотрел и его попутчик.

Автоматически Вадим оценил хорошо очерченные скулы, русые волосы, заложенные назад, ухоженные руки. Единственной досадной деталью на его лице были многочисленные шрамы, часть из которых срослась явно неудачно. Если бы не эти выбоины на бровях, щеках и губах, молодого человека можно было считать абсолютным красавцем.

Парень, отвернувшись от зеркала, посмотрел в упор на хирурга и широко улыбнулся, открыв здоровые белые зубы. В тот же момент на его лице спроецировалась Ия Львовна с такой же улыбкой, прищуром глаз и выдающимися скулами, молодая, сильная и, оказывается, от природы удивительно красивая.

Вадим вздрогнул от страшного видения и зажмурил глаза.

– Дядь Вадь, не узнаете? – спросил до боли знакомый голос.

– Господи, – оторопел хирург. – Тимоша?

– Эт я, – засмеялся парень.

– Да я же тебя сроду без этих железок на лице не видел! – вскричал Вадим. – Вот это преображение! И ты всю жизнь был желто-сине-зеленым, как попугай Ара.

– Ну я ж не от рождения был таким. – Бывший фрик погладил свои волосы рукой. – Мама во сне приходила. Сказала, зачем тебе вся эта мишура, сынок. Ты и без нее выдающийся. Да и больше нет смысла причинять себе боль.

– Что ж ты на телефон не отвечал, паразит? – возмутился хирург.

– Да не хотел душу бередить. И квартиру сдал, не мог в ней больше находиться. Живу в общаге у друга. Но скоро сам буду снимать. Меня в хороший ресторан взяли поваром. Я влог[24] веду кулинарный. Почти миллион подписчиков за полгода. «Тимоша-фуд» называется. Кину ссылку.

– Как жаль, что мама этого не видит. – Вадим поперхнулся внезапным комком. – Как бы она была счастлива…

– Мне кажется, она видит, дядь Вадь, – ответил он печально. – Вот только шубу я ней не успел купить… И на Мальдивы не свозил…

Лифт открылся. Они горячо, по-родственному обнялись.

Вадим вдруг физически ощутил, как хочет сына. Такого же трогательного, безбашенного, сильного, великодушного.

Вечером с Марго сидели на диване и с восторгом рассматривали влог «Тимоша-фуд». Бывший фрик в накрахмаленном белом костюме и поварской шапочке, как фокусник, жонглировал ножами, тарелками, едой, крошил все с нечеловеческой скоростью, жарил, парил, затем вкусно уплетал и целовал на камеру пальчики.

– Красавец! – воскликнула Маргарита. – Вот это настоящий селф мейд! Держу пари: он через пару лет станет шеф-поваром и откроет своей ресторан. Тот случай, когда горе дает человеку неведомый потенциал.

* * *

С этого момента Вадим смотрел Тимошины видео в любую свободную минуту, смотрел глазами Ии Львовны, по-отцовски, почему-то всякий раз утирая слезу. Маргоша, замечая это, гладила его по голове.

– Ты переносишь нерастраченную родительскую любовь на чужого мальчика, – сыпала она профессиональными терминами.

– Родим своего, Марго, умоляю тебя! Давай родим своего! – целовал ее колени Вадик.

– Ты же знаешь… – отстраняла его Маргарита, поджав подбородок, – от меня это не зависит.

И все же наступил тот день, когда она вышла из ванной растрепанная, заплаканная, как в первый раз, во фланелевой пижаме, спадающей с теплого плеча, и с тестом в руке.

– Что? – не поверил хирург, чувствуя, как сердце отбивает джигу на барабане.

– Две полоски, – одними губами сказала она.

– Есть! Свершилось! Аллилуйя! – заорал хирург, подхватывая ее на руки и кружа по комнате. – Господи, ты есть! Ты услышал меня, господи!

– Вадик, подожди, поставь меня, послушай… – пыталась докричаться до него Маргоша, но муж был слеп и глух от счастья.

Лишь вечером, после работы, она присела к нему на диван и, касаясь губами его глаз, тихо произнесла:

– Вадик. Никого дороже тебя у меня нет. Но это, возможно, не твой ребенок.

Молчание, пронзительное и оглушающее, длилось несколько минут. За окнами шуршали машины, уличный музыкант орал возле метро песни, на кухне закипал чайник, телевизор в соседней комнате молотил последние новости, соседи за стеной ругали ребенка-школьника, на лестничной площадке лаяла собака и звенела ведром новая уборщица.

Марго закрыла уши ладонями, будто эти звуки превышали все допустимые децибелы, заглушая самый главный в ее жизни ответ. Не дождавшись его, она выпалила:

– Давай я сделаю тест на отцовство!

– Ни в коем случае, – медленно произнес Вадим, напрягая вены на шее. – Никаких тестов. Мне все равно, кто дотрагивался до тебя помимо меня. Ребенок, вышедший из твоего чрева, будет моим. Только моим. И никто в этом мире не имеет права претендовать на его отцовство…

* * *

– Мира, скажи, а ты знала, что произойдет у нас с Марго, когда приглашала ее в мой дом? – Греков лежал на диване, пялясь в потолок, пока Мира резала мясо у него на кухне.

– Знала, – коротко ответила Тхор.

– Это что, такая изощренная форма мазохизма? – издевался писатель.

– Нет, это смирение с неизбежностью.

– Которую ты сама подстроила, верно? – язвил Сергей Петрович.

– Заткнись, дурак. Ты многого не знаешь.

После того джазового концерта Греков не находил себе места. Он не понимал своей роли в этой истории, не понимал своих чувств к Маргарите, не знал, куда бежать и чего желать.

Идея встретиться с Вадимом и заявить о своих претензиях на Марго пришла внезапно и показалась самой лучшей на данный момент. Писатель взял у Миры телефон хирурга и назначил с ним встречу в ближайшем кафе. Дешевая забегаловка была переполнена, свободные места оказались только стоячими – за высоким столиком возле стены. Атмосфера не располагала к выяснению отношений. Дерганые, заполошные подростки матерились, молодые женщины томно и недвусмысленно косились на двух интересных мужчин, которые заказали по кофе и трехслойному шоколадному десерту.

– Как дела? – не зная, с чего начать, спросил Греков.

– Хорошо, что вы мне позвонили. Давно искал встречи с вами. – Хирург был взволнован, хлебал кофе жадными глотками и нервно отправлял в рот дрожащее суфле. – Как вы себя чувствуете после операции? – Он забыл, что, набивая друг другу морду, они уже перешли на ты.

– Полностью здоров, – ответил писатель. – Только…

– Что??? – Хирург поднял глаза и впился темными зрачками в Сергея Петровича.

– Странная вещь… – Греков пытался казаться развязным. – Вы, хирурги, копаетесь в человеческом ливере и, наверное, должны знать… – Он помедлил. – Где зашит талант?

– В смысле? – поперхнулся шоколадным муссом Вадим.

– Ну, где живет талант? Какой орган у людей за него отвечает?

– М-мозг, особенность нейронных связей.

– Уверены? Но вы же удалили мне не мозг. А всего лишь желчный пузырь. И я потерял способность писать.

– И вы тоже потеряли? – воскликнул хирург.

– В смысле – тоже? Не вижу поводов для радости. Я вместе с этим потерял смысл жизни.

– Давай выпьем, – резко выдохнул Вадим, снова перейдя на «ты».

– Обалдел? – Греков отпрянул. – Я в завязке, у меня торпеда зашита.

– Херня. Это психологический прием. Ничего с тобой не будет.

– Я не собираюсь рисковать. – Сергей Петрович выставил вперед ладонь, как комсомолец на советском плакате.

– Пошли ко мне, – напирал хирург. – Я вырежу тебе эту капсулу. Потому как то, что я тебе скажу, на трезвую голову воспринять невозможно.

Девушки за соседним столом с коктейлями в руках кокетливо улыбались, устремляя взгляды на собеседников. Перешептываясь и хихикая, уже делили между собой добычу. Вот этот темненький, харизматичный, уж больно хорошо сложен. А у блондина, того, что похлипче, особенно красивые руки. И такое сладкое рассечение на нижней губе. Ммм… Похоже, он офигенный любовник. Официантка за стойкой, натирая бокал, пыталась понять, оставят ли мужики чаевые. Подростки подсчитывали, сколько сигарет удастся подрезать у этих лохов.

Внезапно объекты всеобщего внимания покинули свой столик и рванули к выходу. И хотя Греков после той «пьяной планки» поклялся никогда не появляться в Марго-шиной квартире, Вадим убедил его, ссылаясь на удачное отсутствие жены. Она уехала на саммит в Новосибирск.

В центральной комнате хирург распахнул бар и ослепил писателя гирляндами бутылок всех фасонов и мастей – от тонких водочных поллитровок до пузатых графинов дорогих коньяков.

– Благодарность пациентов, – пояснил Вадим, доставая V-образную бутыль «Курвуазье» из черной коробки-гроба. – Если не врут, стоит пол-ляма.

– Я бы загнал на «Авито», – признался Греков.

– Была такая мысль, но боюсь, больные обвинят меня в барыжничестве.

Пока Вадик разливал древесного цвета жидкость по коренастым бокалам, Греков стянул пуловер и ткнул пальцем под лопатку, где фашистским крестом маячил красноватый шрам. Хирург прощупал его пальцами и довольно хмыкнул.

– Так я и знал. Ничего тебе не вшили. Это психологическая уловка. Врачу респект. Можешь не одеваться. У нас тут жарко.

В подтверждение своих слов Вадим снял джемпер и остался в черной майке-боксерке. Нарезал ломтиками маасдам, разделил на треугольники камамбер, настрогал копченую колбасу с крупными островками белого жира и кружочками оформил лимон. Оба уселись в массивные кресла вокруг журнального столика, с видом знатоков погрели бокалы в ладонях, чокнулись и отхлебнули по паре глотков.

– Готов? – спросил хирург.

– Готов, – ответил Греков.

– В твоем желчном пузыре был бриллиант…

* * *

Сложно сказать, что больше опьянило писателя: три бутылки отборного коньяка или сбивчивый рассказ Вадима, то и дело восклицающего:

– Это антинаучно, этому нет объяснения!

У Грекова перед глазами вновь предстала Машенька Перлова на сломе эпох, беременная, испуганная, запивающая водой бриллиант, как горькую таблетку эвтаназии.

«Ангела я проглотила, пока врывались в мою опочивальню…» – вспомнил он дрожащие строки в ее дневнике.

Меньше всего тогда, в санатории, он придал значение камню со странным именем. Сейчас же, на фоне истории разгоряченного хирурга в потной боксерке, энергично размахивающего руками, картина дополнилась недостающим пазлом, приобрела законченность и смысл.

Вадим говорил о коварности Ангела, о жестокой плате за сбывшиеся желания, о невозможности иметь все и сразу, о человеческой жадности и мелочности.

Греков тянул коньяк и держался за правый бок, физически ощущая отсутствие того, что было бременем его рода на протяжении нескольких поколений.

– В тоже время, – увлеченно говорил хирург, вытирая тыльной стороной ладони капли со лба, – у одного знакомого парня жизнь без всяких бриллиантов забрала самое святое – мать, на зато щедро дала другое: деньги, успех в профессии. Так может, это не Ангел виноват? А просто закон сохранения энергии?

– Плевать. Это мой камень. Я должен его вернуть, – сжал зубы писатель.

– Всё. Тю-тю, – икнул хирург. – Марго мне сегодня сообщила, что ювелир умотал в Тибет. Навсегда. Умирать. И ангел с ним. Давай выпьем.

Они снова чокнулись. Сыр с колбасой были съедены, от лимона остались бело-желтые браслеты с отпечатками зубов. С ними гармонировал левый из крестьян Малевича в робе цвета яичного желтка. Его безглазое и безносое лицо, вдумчивое и не осуждающее, будто говорило: «Штош, бриллиант так бриллиант, ангел так ангел…»

– Слушай, а зачем ты вообще назначил мне встречу? – спохватился вдруг Вадим.

– Хотел сказать, что неровно дышу к Марго, – потупился Греков, окончательно забывший о своей однокласснице в свете последних новостей.

Хирург снял мокрую майку, заботливо протер ею коньячное пятно на ручке кресла, напряг плечи, демонстрируя рифленую мускулатуру, выдвинул ящик из стола и достал оттуда скальпель.

– Настоятельно советую выровнять дыхание, – металлическим голосом произнес он. – Иначе я отрежу тебе яйца, – продолжил Вадим, ловко играя скальпелем между пальцами. – И кто знает, какие еще рубины с изумрудами у тебя, мудака, там спрятаны? И не зашит ли в них остаток твоего таланта…

– Белый флаг, – пробурчал Сергей Петрович, понимая всю нелепость своих поползновений. – Чё-то меня мутит. Может, торпеда была настоящей?

– Мы просто выжрали три бутылки стоимостью в полтора миллиона рублей, – пояснил хирург.

– Считай, что расплатился за украденный бриллиант. – Греков, качаясь, попытался встать и натянуть пуловер, но беспомощно рухнул на ковер.

К нему на четвереньках подполз Вадим со скальпелем в руках.

– Прости меня, – сказал он.

Так они стояли на коленях, в брюках и с голыми торсами, обняв друг друга за липкие плечи. Светлая спина писателя с созвездием родинок перетекала в смуглые бицепсы хирурга с дорожкой оспинок от неудачной детской прививки. И будь они инсталляцией в музее современного искусства, эксперты точно бы нашли в этом монументе тайный, сакральный, мало кому доступный смысл.

Глава 31

Ключ

В тот день Мира два часа простояла в пробках на Рублевке и опоздала где только могла. Около куриного домика ее ждал постоянный клиент в сером длинном плаще и шляпе. Причем в такой одежде он приезжал и зимой и летом.

Мира предполагала, что это плащ-трансформер со множеством вариантов подкладки – от тонкого шелка до песцового меха. Со шляпой мужчина не расставался нигде. Раздеваясь в Мирином кабинете-шкатулке, клал ее рядом на стол. Тхор не исключала мысли о прослушке, вмонтированной в подбой или окантовку.

В первую встречу клиент не назвал настоящего имени, но предложил величать его Марком. Приезжал Марк уже десятый год подряд, оставляя черный «Ламборгини» с водителем за тыльной стороной куриного дома.

Судя по раскладам, которые заказывал Марк, он был кем-то из правительства. Платил щедро, задерживался на несколько часов. Обычно в день приема «серого» человека Мира никому больше визитов не назначала.

– Что же вы мерзнете на улице? – оправдывалась Тхор, вылезая из «Мерседеса». – Прошли бы внутрь, погрелись.

– Вся моя жизнь проходит в кабинетах, Мира, – улыбнулся Марк. – Так что постоять лишние полчаса на морозце – одно удовольствие. Истлевшая листва, знаете ли, спешащие люди, продрогшие кошки, – указал он на дрожащую черную Маню, что безуспешно пыталась подлезть в заколоченный подвал. – Чуете, какой будет зима?

– Какой? – переспросила Мира.

– Тяжелой. Очень тяжелой. Пожалуй, самой тяжелой за последнее десятилетие.

Марк мыслил глобально. Его не интересовала безответная любовь, семейные проблемы, собственное здоровье. Он со товарищи вершил судьбу страны, пытаясь с помощью Миры заглянуть за горизонт логических прогнозов. Поэтому, увлекшись серьезным многоступенчатым раскладом, Тхор не придала значения мужику, который ворвался в ее кабинет, представился таксистом и отдал ей черный мешочек.

– От этого, как его… ну самого первого. Из Библии, – споткнулся он о пристальный взгляд «серого» человека.

– Адама Ивановича? – уточнила Мира.

– Его самого.

Тхор кинула бархатный сверток в ящик стола и продолжила сеанс с Марком. Вечером, пытаясь найти ключи, она вновь наткнулась на ворсистую ткань и нащупала там нечто величиной с горошину. Вынула кристалл, потерла между большим и указательным пальцами, обнаружила странную фигуру внутри, приблизила к глазам и отпрянула, отбросив бриллиант на стол.

– Так вот в каком виде ты хозяйничаешь на Земле! – воскликнула Мира, узнав в камне знакомый лик из снов. – Теперь понятно, почему Адам рванул в Тибет. Исполняешь желания, поганец?

Со стороны ее бурчание напоминало разговор с человеком, бесконечно родным и изрядно осточертевшим.

– И до меня добрался, значит. Хочешь поиграть? А давай!

Пока она перебирала мелочовку на столе, наводя порядок, черный мешочек из-под камня упал с левого края и застрял в щели между столом и пузатой тумбочкой на кривых ножках.

– Черт с тобой, потом подниму, – пробормотала Мира и бросила бриллиант во внутренний карман крупного шопера, в котором банковские карты мешались с палетками теней, губными помадами всех оттенков, двустворчатым зеркальцем, муфтой от автомобильных дворников, мини-отверткой, бог знает, на какой случай, и парой паучей влажного кошачьего корма, предназначенного для Жюли.

Тхор спешила в соседний дом, где решила снять квартиру, устав от многочасовых пробок. Идея обзавестись промежуточным жильем поближе к работе пришла ей после того, как Адам вздумал продать свою жилплощадь. Она прекрасно знала, что старик никуда не уедет и вскоре вернется за ключом. Но мысль о собственном уголке возле Грекова показалась ей конструктивной. «Уголок», впрочем, составлял сто двадцать квадратных метров и вполне удовлетворял Мирину гигантоманию. Его хозяева, семья музыкантов из шести человек, уезжали в свою резиденцию в Болгарию и ждали Тхор к девяти вечера.

Без пятнадцати Мира выскочила из кабинета и тут же наткнулась на взволнованного счастливого ювелира с собакой и низкорослой пожилой женщиной в элегантном пальто, со звонкими ультрамариновыми глазами.

– Уже? – споткнулась о порог Мира. – Приехали из Тибета?

– Ай! – махнул рукой Адам Иванович. – К черту Тибет! Моя Диночка вернулась!

Мира обняла старика и тут же прижала к себе Дину, будто знала ее тысячу лет.

– Сказочный поворот событий, не правда ли? – засмеялась Тхор. – Вот ваши ключи. От квартиры и мастерской. Деньги вернете на мой счет как сможете.

– Мира, – у самодержавной Дины по щеке поплыла слеза, – вы – ангел. Спасибо, что уберегли этого дурака от смертельной эмиграции.

– Нет, ангел – это не я, – прищурила один глаз Мира и взглянула на ювелира. – Что, Адам Иванович, не ужились с бриллиантом? Сбежали от него?

– Думаю, только такой мудрый человек, как ты, можешь совладать с его силой. Я оказался слишком беспомощным, – развел руками старик.

– Нам всем есть что терять. И порой это несоизмеримо больше, чем наши мечты…

Выбежав на улицу, Мира запахнула легкую шубку и натянула лайковые негреющие перчатки. Лицо сковало внезапным морозом, холод добрался до позвоночника, ледяной ветер лез за воротник и щипал подбородок. Зима выскочила неожиданно и, как убийца из-за угла, мгновенно перерезала теплое горло заплутавшей в сумерках осени.

– Миу, – хрипло прозвучало за спиной. – Ми… у-у…

Мира обернулась и увидела черную облезлую кошку, на которую обратил внимание Марк еще утром. Видимо не найдя теплого пристанища, кошка тряслась всем телом, поджимая лапы на тонком, но прочном льду.

– О господи! – воскликнула Мира. – Что за напасть!

Она вспомнила о двух пакетиках корма для Жюли, что лежали в сумке, и, поджав полы шубы, села на корточки рядом с кошкой. Пока негнущимися пальцами в перчатках Мира пыталась разорвать паучи, кошка истово терлась о ее колени, оставляя на полотне из стриженной норки следы соплей и гноя: глаза ее затянула пленка нечистот, нос покрылся красной язвенной коркой.

Тхор вывалила кусочки в соусе прямо на лед, споткнулась о кошку и уронила на землю шанелевский шопер. Как назло, из него высыпалось все, что только можно: тени, помада, отвертка, какие-то скрепки, паспорт, пластиковые карточки… Все это, чертыхаясь, она сгребла испачканными перчатками и засунула обратно в сумку.

Кошка – Мира вспомнила, что ее в народе звали Маней, – ела жадно, захлебываясь и хрипя, подняв над худым позвоночником острые лопатки и дрожа ими, словно прощальный лист на уходящем в спячку дереве.

«Греков бы непременно начал искать ей дом», – подумала Мира и отчетливо поняла, что теперь и сама не заснет спокойно, вспоминая эти плешивые лопатки и гнойные глаза.

Но телефон зазвонил, и хозяева квартиры напомнили, что ждут уже пятнадцать минут.

Тхор, пытаясь развидеть убогое, насмерть замерзающее создание, вскочила и поспешила на встречу. Маня краем воспаленного глаза заметила взлетающие полы ее стриженной норки, змеиный узор черно-зеленых сапог на высочайшей шпильке и кровавым носом учуяла запах дорогих духов. За всем этим вставала сытая жизнь в тепле и еще чем-то стремном, что люди называли «богатством».

Отвлекшись на секунду, она вновь кинулась дожирать остатки корма, разбросанного по ледяной поверхности. Вдруг Манин зуб лопнул, столкнувшись с чем-то жестким, а через горло внутрь проскочил какой-то странный предмет – то ли камушек, то ли кусок льда.

Маня облизнулась и, отдирая продрогшие подушечки лап от мерзлой земли, подумала: «Господи! Или сразу умереть или – в тепло!», чувствуя, что грядущая зима станет для нее последней…

* * *

Квартира оказалась комфортной, со свежим ремонтом и добротной мебелью. Хозяин – пианист международного уровня – ходил за Мирой подобострастно и, показывая каждый угол, лебезил:

– Знаете, прямо душу вкладывал в каждую комнату. Очень прошу, чтобы все осталось как есть. Незапачканным, незатертым. Желательно гостей не водить, животных не держать…

– Дорогой мой! Ничего не обещаю. Буду жить как захочу. Если же что-то вам не понравится – возмещу убытки. За ценой не постою.

– Рояль вот, «Стейнберг», уникальный, по индивидуальному заказу из Германии привезли. Предметы на него не ставить, не дай бог чашки с горячим или спиртным прольются…

– Рояль зачехлим, – пообещала Мира.

– Венера вот, Милосская, ручная работа, – показал он на мраморную скульптуру возле рояля, столь правдивую, будто украденную из Лувра. – Хрупкая, чуть шатается на полу, нужно сказать уборщицам, чтобы были крайне осторожными.

– Не волнуйтесь, сбережем Венеру к вашему возвращению, – успокаивала Мира, внимательно всматриваясь в холеное лицо хозяина.

На уровне его лба горела заметная только Мире фраза: «Не вернется». Бог знает, что ждет его семью в этой Болгарии или на пути к ней.

Такие видения у Тхор появлялись постоянно. Одновременно с раскладами Таро или независимо от них. Мира вспомнила, как на лице Адама перед авантюрой с Тибетом светилась надпись: «Не уедет». Да и карты показывали тщетность поползновений ювелира на фоне грандиозного события – воссоединения с любимой.

– Ох, просто от сердца отрываю гнездышко свое! – отвлек ее от раздумий пианист. – Но чувствую, что лучше вас квартирантов не найду. Да и вы первая, кто не торгуется.

– А я вообще никогда не торгуюсь, – сказала Тхор. – За все, что выторговал, Бог попросит заплатить дважды.

– Интересная теория, весьма интересная. Подумаю над этим, – угодничал хозяин, целуя Мире руку и подавая на прощанье шубку, пропитанную ароматом гелиотропа и ванили.

Но все же свой первый глобальный торг Мира начала, едва захлопнув дверь «Мерседеса». Она энергично вращала руль, выезжая из улиткообразного двора на вставший уже в вечернюю пробку проспект Мира. И пока проталкивалась ко МКАДу, вела внутренний монолог с Ангелом, что был заточен в бриллианте. О принципе его «работы» на Земле Мира стала догадываться после перенесенной Грековым операции. Обретенное здоровье и потерянный талант друга побудили ее вступить в диалог с Иным из сновидений.

– У тебя есть имя? – спросила она, как только Дух вновь возник перед глазами.

– Азраил. – Он впервые разомкнул выточенные из мрамора губы.

– Это тебе я служу всю свою жизнь? – сообразила Мира, с ужасом вспоминая, что именно Ангелу Смерти Азраилу решил посвятить свой прерванный роман писатель.

Он кивнул.

– А как же Греков? Кто он такой?

– В нем был мой бриллиант, – прошептали губы.

Осознание того, что она служила не просто Грекову, а Ангелу в его «лице», стало для Миры откровением и объяснило многие вещи. Она вдруг поняла, что любовь к мужчине наслоилась на божественную любовь к среброкудрому провидцу из снов, и оба чувства стали неотделимы.

Земную суть бриллианта вначале раскрыли семейные легенды Адама Ивановича, о которых он неспешно рассказывал ей по вечерам («Знаешь только ты, Дина и Моня», – пояснял старик). А позже – странные истории, происходившие с ее друзьями.

Тхор понимала, что Ангел в материальном исполнении гуляет в пределах одного двора, и искренне мечтала с ним познакомиться. Когда же наконец выдался случай – рискнула и поторговаться.

Она устала быть посредником, служителем. Она мечтала стать просто земной женщиной. Мечтала обнимать Грекова, мечтала губами пробовать все его родинки на спине, мечтала пальцами ощущать красоту его рук, наполненность его вен, щеками чувствовать прикосновение светлых ресниц. Она мечтала быть порочной Маргошей, мечтала соблазнять его у роялей, виолончелей, картин, статуй, инсталляций. Мечтала родить от него детей, двоих, нет, троих, четверых… Мечтала о вечном токсикозе и упоительном осознании того, что внутри – его семя, его капля, его талант, его ребенок. Мечтала с тяжелыми ногами стоять у плиты и варить ему суп, жарить котлетки, выжимать морковный сок. И по часам подносить к компьютеру красиво сервированную еду на тарелке с вензелями. И смотреть, как он, увлеченный процессом, стучит по клавиатуре, не замечая ее, Миру, не поворачивая головы. Мечтала слушать его храп по ночам, кормить его кошек, вручную стирать носки… И да, она готова отдать за это все, что имеет. Дар предвидения, положение в обществе, кабинет-шкатулку с посетителями вроде Марка, которые одним гонораром оплачивают покупку новой машины. Шанелевские шоперы, эрмесовские платки, сапоги «Роберто Кавалли», духи «Клайв Кристиан». Любимый «Мерседес», наконец, она готова сменить на старенький сраный «Опель» или вообще на метро и троллейбусы. Она готова на четвереньках мыть полы в его квартире и выгнать всех уборщиц. Она готова обсуждать с дворовыми мамашками цены на памперсы. Лишь бы эти памперсы грели попки ее с Грековым малышей.

К выезду на Рублёво-Успенское шоссе Мира уже попрощалась с прошлым и мысленно вынашивала Серегиного отпрыска.

Она открыла окно и в мерзлый загазованный воздух закричала что есть мочи: «Я готова все потерять, слышишь! Я хочу стать простой бабой! Только дай мне Грекова! Навсегда! До самой смерти!»

Взволнованная, вспотевшая, разгоряченная, она приехала домой, вошла на порог и бросилась коленями на дорогой паркет, чтобы жарким поцелуем в уста Ангелу скрепить, как ей казалось, уже заметанную сделку.

Пошарив рукой в кармане сумки и не наткнувшись на камень, она вывалила на пол содержимое шопера и начала истерично рыскать в поисках заветного кристалла. Отвертка, пластиковые карты, купюры, помады, зеркальце, салфетки, паспорт, водительское удостоверение, с десяток скрепок и даже десятирублевая монета – все лежало на паркетных досках в радиусе одного метра. Бриллианта с плывущим по волнам Ангелом среди этого хлама, увы, не было…

* * *

Вечером того же дня Квакила оповестила Жюли о своем визите картавым карканьем и стуком клюва о ледяное окно. Вальяжная кошка не хотела морозить свой зад, поэтому выслушала сплетни вороны по теплую сторону подоконника. Совестливый же Греков приоткрыл балконную дверь и – в майке и трениках – насыпал птице в кормушку рубленой свинины.

Квакила, допрыгнув бочком к цветочному горшку, положила в него что-то крупное и блестящее. Писатель тут же достал подарок и, разместившись на диване, начал с восторгом вертеть его в руках.

Это был ключ. Стальной, массивный, величиной с палец, по форме напоминающий букву «Р», висевший на крупном кольце.

«А ведь кто-то рыдает сейчас крокодильими слезами и не может попасть в квартиру», – подумал Сергей Петрович.

В обычном ключе было что-то завораживающее. Что он открывал? Каморку Папы Карло? Дверь прекрасного сада для Алисы из Страны чудес? Тайну его собственной, Серегиной, жизни?

Одно для писателя было очевидным: развязка где-то близко. К ключу явно должен прилагаться замок. По законам жанра. По законам физики. По законам Мироздания.

Глава 32

Маня

Наутро календарь показывал двадцать девятое ноября, а градусник за окном – минус тридцать. Жюли вжалась в батарею, еле теплую, совершенно не готовую к столь ранней зиме. Греков облачился во флисовый спортивный костюм и надел шерстяные носки с оленями, подаренные Мирой еще в институте.

Мира, нарыдавшаяся за ночь, снова стояла в пробке на пути к куриному домику. В багажнике лежали пять баулов с вещами. Она решила остаться ночевать в новой съемной квартире.

Подъехав к работе, Тхор еще потопталась на том месте, где вчера кормила кошку, понимая, что выронила бриллиант где-то здесь, но ничего не нашла, кроме вмерзших в лед следов звериного лакомства. Трое клиентов, запланированных на сегодня, были «легкими». Деваха-мажорка с несчастной любовью, женщина в возрасте, делящая с бывшим супругом квартиру, и загулявший мужик, не знающий, к какой семье приткнуться.

Пока Мира делала расклады, за стеной мерно жужжала Адамова бормашина, и от этого звука спокойной, предсказуемой вечности хотелось улыбаться и плакать одновременно.

Закончила Тхор в седьмом часу вечера, за окном уже стояла кромешная тьма, возле куриного домика в очередной раз погас единственный фонарь, и Мира, споткнувшись обо что-то твердое, растянулась на припорошенной снегом листве. Чем-то твердым оказалась вчерашняя черная кошка, почти безжизненная, с обледеневшими ушами, не способная выдавить и короткого «мяу».

– Вот так, да? – кого-то спросила Мира. – Значит, без нее мне никуда?

Ответа не последовало. По крайней мере, отмороженное ухо Мани не уловило никакого физического звука. Но кошачье тело почувствовало, как некая сила поднимает его с земли, прикладывает к шерсти мертвого зверя и несет в замкнутое пространство, наполненное запахами газа и терпкими духами.

Мира, и вправду прижавшая кошку к новой соболиной шубе, притащила ее в машину, положила на пассажирское сиденье и завела двигатель. Пока салон прогревался, она забила в «Яндексе» ближайшую ветклинику и выстроила маршрут навигатора.

В ветеринарке была очередь, словно все четвероногие решили заболеть разом в один и тот же день и час. Мира растолкала людей на ресепшен и прямо на стойку положила практически окоченевшее тело Мани.

– Плачу двойную цену, – заявила она регистраторше. – Мне нужно срочно.

– Можете не платить, она уже мертвая, – ответила женщина в крупной красной оправе.

– Не ваше дело, – отрезала Мира. – Вы коммерческая организация? Вот и зарабатывайте деньги!

Тхор проводили к врачу. Бульдогообразный мужик, тот самый, что наблюдал эрделя Моню, осмотрел кошку, приподнял ее закрытое гнойное веко и, покачав головой, сказал:

– Нужна реанимация. Лечение крайне дорогостоящее. Похоже, у нее нет ни одного здорового органа. Шансы на выживание равны одному проценту.

– Немедленно приступайте. Цена лечения – не ваше дело. Кошка выживет.

Последующие пару недель на Мирин телефон приходили регулярные сообщения о списании средств, по степени своей заоблачности сравнимые с протезированием зубов в лучших клиниках Европы. Жизнь облезлой Мани оказалась дороже бриллиантовых колье на шее всего российского шоубиза. Сама же кошка лежала в белом боксе под капельницами с кислородной маской на морде, обмазанная во всех местах вонючими мазями и втирками. Сквозь стекло раз в день она видела лицо своей благодетельницы. Красивое, кареглазое, с пушистыми ресницами и пухлыми, ярко накрашенными щеками.

– Держись, мать! – повторяла Мира. – Ты столько терпела, выдержишь и это.

И мать держалась, постепенно начиная есть и дышать самостоятельно. Отмороженные уши и часть хвоста пришлось ампутировать, и Маня была сплошь обмотана бинтами, словно куколка шелкопряда.

Наконец, спустя месяц, пациентку передали Мире на руки со словами: «Теперь лечитесь дома». Маня, безухая, бесхвостая, похожая на благородного британца-бобтейла, уже бойко вырывалась. На шее у нее была намертво застегнута огромная пластиковая воронка, не дающая вылизывать морду. В таком воротнике она была похожа на Марию Стюард в школьном учебнике истории.

– Повязки меняем дважды в день, глаза и нос обрабатываем трижды в день. Воротник снимаем после полного заживления, – заключил врач-бульдожка, выписывая рецепты на дюжину разных мазей и капель.

Оказавшись после тесного бокса в шикарной квартире на сто двадцать квадратных метров, Маня оробела. Шатаясь, привыкая жить без балансировки хвоста, она прошлась по периметру комнат и остановилась на кухне, где Мира накрыла ей поистине королевскую поляну из нескольких блюд в разноцветных брендовых мисочках. Кошка лизнула по разу из каждой и вновь пошла исследовать жилище. Особенно ее впечатлил рояль (Мира, вопреки своим обещаниям, не зачехлила инструмент) и статуя какой-то голой бабы в ниспадающей тряпке. Маня в надежде почесать дико зудящие остатки ушей потыкалась пластиковым воротником в скульптуру, отметила, что та изрядно шатается, и, сформировав в маленькой башке коварный план, отправилась дальше в сторону комнаты, увешанной коврами. В одном из ее углов Мира приготовила Мане двухэтажный домик на ветке из натуральной березы, но кошка, обнюхав странную композицию, презрительно посмотрела на хозяйку.

– Здесь ты будешь спать, в туалете какать и писать, а на кухне – принимать пищу, – пояснила Мира заискивающе.

Но, похоже, впервые в жизни у тарологши не сработала пресловутая чуйка. Ни один ее прогноз по поводу кошки не оправдался. Спала Маня на крышке рояля, с диким мурчанием царапая легендарный немецкий лак, ссала на густой пушистый ковер, еду таскала в комнаты и размазывала ее по ламинату, а об мраморную тетю Венеру с энтузиазмом чесала обгрызенные уши, даже после того, как освободилась от воротника.

Мира наняла домработницу, которая призвана была нивелировать Манино варварство: отмывала ковер, драила полы, покрывала плотными тряпками рояль.

Вечерами Тхор пыталась воззвать к Маниной совести: подробно объясняла ее плебейское происхождение, ее бесславную жизнь и неминуемую смерть в тот ноябрьский вечер, побуждала быть благодарной, благоразумной, оставить в покое Венеру, не драть рояль и не засирать ковер, приводила в пример достопочтенную Жюли из соседнего дома, но Маня смотрела на нее свысока, прикрыв желтый глаз.

Иногда в порыве чувств она забиралась на Мирины колени, утыкала безухую голову под мышку и глухо урчала. И Тхор, целуя ее морду, наглаживая черную, уже потолстевшую спинку, все прощала и называла самой красивой, самой умной, самой нежной, самой воспитанной, самой лучшей на земле девочкой…

Маня засыпала, Мира окуналась в дрему, в комнате наступала блаженная тишина, и казалось, все силы Вселенной берегли эту тишину, предназначенную только для них двоих. И лишь Ангел, спящий в недрах Маниного истерзанного тела, не веруя в счастье, ждал сатисфакции…

Глава 33

Сердце

Тишина стала главным оберегом и для Маргариты. В противовес первой неудачной беременности, о новом зачатии она не рассказывала никому, даже Мире.

Любое слово, любая эмоция могли спугнуть эту хрупкую материю, изгнать из Маргошиного чрева тонкий лепесток, крупинку, капельку новой жизни. На УЗИ принципиально не уточняла пол ребенка и отказывалась делать любые распечатки.

Вадим принял условия игры. Он ни о чем не расспрашивал. Просто по вечерам, перед тем как гасить ночник, прикладывал ухо к ее животу и что-то беззвучно шептал губами. Леопардовые ботиночки убрали в шкаф, купленные тогда еще распашонки и бутылочки спрятали подальше, чтобы лишний раз не упомянуть о ребенке всуе, не сглазить, не обесценить тайны.

Лишь однажды Вадим заявил, что будет принимать роды лично, своими руками. Для этого прошел курс родовспоможения и каждый четверг ассистировал своей подруге-акушерке в роддоме при городской больнице.

Марго молчала. Ей казалось, до момента родов пройдут тысячелетия, планета сменит свое название, растают ледники, расступятся горы, вымрут млекопитающие. Она ступала по земле осторожно, будто была земноводным, недавно вылезшим из мирового океана. По своей воле отменяла командировки, приостановила рекламные компании, отказывалась от большинства клиентов.

Ее тело просто требовало тишины, покоя. К началу весны животик стал ощутимо округлым, наливаясь снизу вверх от края мягких трусиков к пупку. А в середине марта ночью она вдруг проснулась от явного движения внутри, будто неведомая рыбка махнула хвостиком.

Вадим тут же открыл глаза, словно был единым целым с Маргошей, и тоже уловил этот сигнал. Он приложил ухо к животу, опустив веки.

– Слышишь? – прошептала Маргарита.

– Да, – тихо ответил хирург. – Его сердце. Стучит.

– Даже врач еще не слышит этого стука, – улыбнулась Марго.

– Плевать на врачей. Оно стучит для меня.

До рождения малыша оставалось меньше пяти месяцев. С марта по июль странное биение сердец заметили все. Марго и Вадим, глуша свои собственные толчки, ловили родительским радаром тоненькую несмелую пульсацию ребенка.

Греков, часто хватаясь за грудину, осекался дыханием, нарываясь на странные, непривычные синкопы. Он прижимал Жюли к себе, и та вопросительно поднимала голубые глаза: «Все в порядке?»

Мира с Маней в одной постели перестукивались сердцами, словно молоточками на ксилофоне. Адам и Дина, прижавшись друг другу, молились, чтобы эта аритмия оборвалась одновременно. «Господи, не дай нам пережить друг друга! Дай уйти держась за руки!» Моня, уже не встающий с ковра из-за артрита, слышал свой метроном реже и реже. Квакила, напротив, разгоняла сердечную мышцу до шестисот ударов в минуту и, как пьяная, врезалась в деревья, не успев затормозить. Вася, зарывшись в перья Азраила, ловил биение тысяч сердец, и вопреки обычному это был не равномерный бой, а камнепад рухнувшей лавины.

– Что с тобой, Ази? – спрашивал малыш. – Что тебя беспокоит?

Но Ангел молчал, еще крепче обняв ребенка крыльями.

Тем временем Квакила заметила на балконе фешенебельной квартиры бывшую бездомную Маню. Та опушилась, растолстела, а отсутствие ушей и хвоста придавало ей некий шарм и инопланетность.

Ворона вызвала кошку на словесную дуэль и обматерила на чем свет стоит. Маня, сытая, вальяжная, ответила, что плевать хотела на ее подхалимский умишко, на кургузое птичье мнение, и пожелала сдохнуть. Квакила отвесила взаимных «комплиментов», сказала, что еще посмотрит, кто сдохнет первым, и пообещала разорвать в пух и прах Манино бренное тело. На том они и разошлись, благо Мира отогнала с перил ворону и закрыла балконную дверь.

Тхор замечала, что знакомая птица не так любезна с ее кошкой, как с Грековской Жюли, и была уязвлена. Ибо Маня уже казалась Мире венцом творения, ума и прозорливости. Маня разделяла Мирины мысли о собственной персоне, но всякий раз негодовала, когда хозяйка закрывала балкон. Свободолюбивая кошь чуяла весну и по привычке хотела быть с южным ветром, с тающим снегом и разбуженными почками единым целым.

С приходом настоящего тепла Маргошин живот начал ходить ходуном. В левом подреберье поселилась мятежная пятка и била изнутри что есть мочи. Кулачок подыгрывал ей в районе пупка, делая Маргариту похожей на змею, заглотившую слона, как на рисунке Антуана де Сент-Экзюпери. Причем слон оказался знатным дебоширом, и его толчки были заметны окружающим даже через пиджак и плащ.

– Какой бойкий! – сказала однажды сухая старушонка в продуктовом супермаркете, поглядывая на волнующееся пузо Марго. – Мальчишка, не иначе!

Маргарита боялась лишних слов, нечаянных взглядов, а потому отворачивалась от любопытных зевак и пыталась затеряться в толпе. Все медицинские бумажки, снимки, заключения она показывала Вадиму молча, не вникая в их суть. Он внимательно вчитывался в термины и удовлетворенно кивал, успокаивая жену одной только фразой: «Все хорошо».

Однажды среди анализов попался листочек с группой крови ребенка. Четвертая, резус положительный. Вадим завис буквально на несколько секунд. Они с Маргошей обладали первой группой, и четвертая у малыша не могла быть ни по одному из законов генетики.

– Все хорошо? – спросила Марго, не разбираясь в написанном.

– Все хорошо, – поднял глаза Вадим. – Главное, что нет резус-конфликта.

По дрогнувшему голосу она поняла, что ее опасения подтвердились. Но любовь Вадима была выше законов природы, выше любого генетического материала, хромосом, ДНК и всяких научных парадигм. Его любовь была мощнее заложенного семени, прочнее материнской плаценты, питательнее грудного молока, что пробивалось капельками сквозь нетронутые еще соски. На каждое его прикосновение эмбрион отзывался радостной возней, ладонь Вадима провоцировала у малыша бурю эмоций, в то время как рука самой Маргоши не вызывала ощутимой реакции. Когда хирург целовал выстреливший пуговицей Маргошин пупок, эта внутриутробная мелочь блаженно замирала и млела, вызывая тихий смех матери.

– Это поистине твой ребенок, – шептала она мужу.

– Только мой, исключительно мой, – кивал хирург, обхватывая руками живот, как боги обнимают земной шар.

Сам же обладатель четвертой группы крови и положительного резус-фактора который месяц маялся в поиске работы, понимая, что без украденного хирургом бриллианта ждать вдохновения бессмысленно. Он за копейки переводил с английского специфические банковские тексты (вспомнил, чему учили в институте), набрал несколько учеников и репетиторствовал онлайн, готовя прыщавую молодежь к ЕГЭ по пятьсот рублей за занятие. С девяти вечера до двенадцати ночи развозил курьером заказы из ближайшего круглосуточного продуктового (мечта сбылась). В магазине ему выдали зеленую жилетку и бездонную сумку-параллелепипед, куда набивалось до тридцати килограммов еды. Заказчики открывали квартиры на узкую щелку и всматривались в Грекова с подозрением. Для курьера он был слишком белобрыс и симпатичен, для грузчика – слишком изящен в пальцах и запястьях. Мужчины, забрав сумку, захлопывали перед носом дверь. Женщины иногда совали в щель чаевые – чаще горсть железной мелочи, реже – голубые бумажные полтинники, еще реже – оливковые сотки. Курьеры-таджики меняли мелочь на купюры прямо на кассе в конце смены, но Грекову было стыдно. Он высыпал ее в круглую пузатую вазу на полу, а Жюли с удовольствием гребла заработок лапой и рассыпала по всему полу.

В итоге писатель решил прекратить побираться, а вазу мелочи надумал отнести в банк. Правда, выяснилось, что деньги нужно рассортировать: рубли к рублям, пятаки к пятакам, желтые десятирублевки соответственно к монетам аналогичного номинала.

Это заняло больше суток, но Греков, с черными от металлической пыли руками, буквально словил дзен. Давно, со времен счастливого писательства, ему не было так хорошо. Он чувствовал себя богом, систематизирующим мир по задуманному образцу, приводя подобное к подобному, отделяя элиту от масс, патрициев от плебеев, богачей от бедняков, писателей от курьеров. В толще металла чувственные пальцы Сергея Петровича выудили совсем странную монету – с морским коньком на одной стороне и гербом государства Самоа на другой.

Греков покрутил ее в руках и положил в копилку подарков Квакилы. Он почувствовал странное единение с этим медяком в два тала[25], нечто уникальное – как он сам, но не имеющие ровно никакой ценности в заданной системе координат.

Мира, застав друга сидящим на полу за разбором мелких денег, покрутила у виска.

– Как думаешь, что можно купить в Самоа на два тала? – спросил ее Греков, демонстрируя монету с морским коньком. – Пучок петрушки? Губку для мытья посуды?

– Я даже не знаю, где это находится, – съязвила Мира.

– Вот махнуть бы на Самоа навсегда и умереть там, – мечтательно произнес писатель.

– Знаешь, один мой знакомый старик-ювелир тоже решил махнуть в Тибет и там оттопыриться. Но, слава богу, его не пустили с собакой в самолет, в результате он вернулся к пустой квартире и встретил возле нее возлюбленную, которая бросила его тридцать лет назад.

– Какой пассаж, – вздохнул Сергей Петрович, – был бы я писателем, посвятил бы этому роман.

– Ты писатель, Сережа, – серьезно сказала Мира. – Ты большой писатель.

– Я – говно. – Он откинулся назад и лег на паркет, подложив руки за голову. – Дешевый низкоквалифицированный репетитор, курьер шестого ранга. И не смей убеждать меня в обратном…

Глава 34

Курьер

На следующий день, поработав над заказом по переводу инструкций для лекарств, Греков к девяти вечера был в магазине и получил пятнадцать заявок.

Майский ветер приятно трепал волосы, неподъемный рюкзак за спиной грел хребет порциями горячего борща. Его-то нужно было доставить в первую очередь.

Сергей Петрович в течение двух часов мотался по району, разнося пакеты с призывно пахнущей едой, и обнаружил, что на дне рюкзака осталась одна сумка с двумя упаковками сахара и бутылью молока.

Клиенты жили в квартале от его дома, на третьем этаже. Невысоко, но лифт не работал. Время подходило к полуночи.

Поднявшись на лестничную площадку, Греков наткнулся на пожилую женщину в спортивном костюме, маленькую, крепкую, энергичную, кричащую что-то соседке этажом выше.

– Я подам на вас в суд, я буду жаловаться в собес! Почему лифт систематически не работает? – громыхала она, потрясая кулаками.

В проеме открытой двери стоял старик, видимо, муж, в клетчатой фланелевой пижаме и пытался успокоить благоверную.

– Дина, не шуми, весь дом уже спит, Дина…

– Ах вот вы и поднялись, – встретила хозяйка Грекова. – Простите нас, что заставили идти ночью, пешком, да еще без лифта!

– Никаких проблем, – улыбнулся Греков, – это моя работа.

– Дина, я же говорил, что это кощунство – заставлять человека в столь поздний час выполнять твою прихоть! – причитал фланелевый муж. – Извините нас, пожалуйста, – обратился он к писателю, – ей просто вздумалось с утра испечь яблочный штрудель, а сахара не оказалось.

– Да что вы. – Сергей Петрович, мокрый, словно упавшая в лужу губка, достал из рюкзака пакет и протянул его хозяйке. – Вот ваш сахар и молоко, пеките пироги на здоровье!

– Нет, я и понятия не имел, что можно получать продукты таким образом, – не унимался старик. – Я не умею пользоваться интернетом, а она – вжик-вжик – и заказала доставку! Просто какая-то эксплуатация человека человеком!

Греков понял, что на фоне вызова курьера в семье уже несколько часов бушевала драма, а потому постарался быстрее раскланяться и уйти восвояси.

– Нет, нет, – закричала хозяйка, хватая его за рукав, – вы обязательно зайдете и выпьете чай! У меня дивные оладьи и запеченная тыква!

– Да, – подтвердил старик, – мы вас никуда не отпустим! Мы должны искупить свою вину.

Сергей Петрович рассмеялся. За несколько месяцев курьерства в нем впервые увидели человека.

Греков никуда не спешил, а потому разделся, вымыл руки и прошел на кухню. В коридоре он споткнулся о седого кудрявого пса, словно бревно лежавшего на полу.

– Это Моня, – сказал старик, – совсем уже плохой, не ходит, еле дышит. Очень его люблю. Просто душа моя…

Писатель почесал Моню за ухом, заглянул в его карие, с пеленой глаза и вздохнул:

– Чудовищно, что их век короче нашего. Я вот без своей кошки не мыслю жизни. А она ведь по-любому уйдет первой…

Старик отечески похлопал Грекова по плечу и представился:

– Зовите меня Адамом Ивановичем.

– Сергей, – протянул руку писатель.

– Сергуня, за стол! – скомандовала хозяйка. – Меня зовут Дина!

– А отчество? – поинтересовался Греков.

– Я еще слишком молода для отчества, – кокетливо отозвалась она.

На приятном, с бежевой скатертью столе господствовала тыква. Видимо, хозяева не рассчитали с размером, поэтому тыкву приспособили везде. Она была в изумительных сахарных оладушках, в крем-супе, в пшенной каше, в запеченной свинине, да и просто – в рассыпчатых янтарных кусочках посреди антикварной тарелки с позументами.

Греков ел с наслаждением, не стесняясь. Адам Иванович плеснул в серебряные с патиной рюмки вишневой наливки, и трое полуночников утонули в наиприятнейшей беседе.

Греков был редким слушателем. Таким, какими бывают только писатели. Он не перебивал, не стремился воткнуть в паузы «а вот у меня…», он молчал и улыбался, тихо пережевывая сладчайшую тыкву и запивая ее тягучей настойкой.

Адам Иванович рассказывал запоем. О своей любви к Дине, о Валере-Бабуине, скрепившем их союз, о следах молнии на предплечьях («Ну видишь же, видишь – Д-ИН-А»), о фокуснике, об измене, о годах с Зоей Штейнберг, о Тибете и счастливом отказе в посадке на самолет…

На этих словах Греков тихо рассмеялся, обнял Адама и подмигнул:

– Теперь я знаю, о каких знакомых говорила моя Мира…

– Мирочка! – воскликнула Дина. – Да это Адамов крепчайший друг и наш общий ангел-хранитель! Вы женаты?

– Нет.

– Жаль. А кстати, про Ангела! Адам, ты не рассказал про Ангела! Неси сюда альбом!

Разгоряченный старик принес потертый фотоальбом, тыча сухим пальцем в треснувшие фотографии и умиляясь:

– Смотри, какой была Дина! Какой полет, какая попа! А это наша легенда. – Он вынул из страниц вырезанный портрет придворной дамы в голубом платье. – Фрейлина Елизавета, что служила императрице Александре Федоровне («Жене Николая I», – автоматически подумал дремавший в полукоме Моня).

Пока старик неспешно рассказывал легенду о своем предке, заключившем сделку с Ангелом Смерти, пока описывал бриллиант с фигурой внутри, венчавший нагрудный шифр фрейлины, пока во всех подробностях воспевал любовь прапрадеда к Елизавете, венцом которой стал незаконнорожденный сын – его, Адама, прародитель, пока упоминал о втором браке изгнанной придворной дамы и девочках, по родству передававших ангельский бриллиант, – Сергей Петрович чувствовал, что отрывается от земли. Огромный холст, сырой, незагрунтованный, начал мазок за мазком наполнятся красками, набросками, контурами, фигурами людей, связанных между собой. Многонаселенное полотно гудело страстями, полнилось подробностями, тайными смыслами, объединяя в одно целое арабского ювелира, его возлюбленную фрейлину, ее потомков – отказных и признанных. В центре полотнища металась напуганная Маша Перлова и глотала колючий бриллиант под пулеметные очереди за окном. А в верхнем правом углу, на вершине холма, словно Христос у живописца Александра Иванова, стоял он сам! Да, он сам – Сережа Греков, обычный белобрысый мальчик, дальний преемник фрейлины – нынешний хранитель бриллианта, так и не сумевший его ни уберечь, ни передать детям.

Сознание Грекова отключилось, он уронил голову на стол, а потом медленно сполз со стула на затертый линолиум. Адам бросился к гостю, поднимая его за плечи, Дина, набрав в рот ледяной воды, орошала лицо.

Сергей Петрович приоткрыл глаза, сигнализируя, что жив, и вновь запрокинул шею.

– Эй, – окликнула вдруг Дина Адама, показывая на бескровное лицо курьера. – Смотри! – Она перевела взгляд на упавший на пол фотоальбом с портретом фрейлины. – Тебе не кажется, что они безумно схожи? Надень на этого Сережу парик, подкрась губки – и он станет твоей Елизаветой.

– Все люди схожи так или иначе, – вздохнул Адам. – Эй, парень, ты сам отойдешь или нам вызвать скорую? – тряс он за плечи незадачливого курьера.

– Я, вероятно, ваш дальний родственник, – проблеял алебастровый Греков.

– Все мы родственники на Земле, – философски заметил старик. – Кажется, бредит, да, Дин? Все же звони в скорую…

– Не… Не надо скорую… мне уже лучше… – прошептал курьер. – Я должен не забыть ни слова… Я должен об этом написать…

Глава 35

Провал Венеры, или Кошачий полет

К началу лета Маня обезумела вконец. Ей, привыкшей к бесконечным туннелям подвалов, необозримым потокам улиц, необъятным газонам и паркам, Мирина квартира казалась тюрьмой. Сто двадцать квадратных метров паркета, ковров, резной мебели, напольных ваз и статуэток были сущей клеткой для тридцатисантиметровой бесхвостой кошки. Она проверяла эти стены на прочность, кидаясь на обои и оставляя на них лыжню сползающего следа. Она неистово драла напыщенные ножки рояля с целью приблизить его уродство к красоте голого древесного ствола. Она валила лапами вазы, превращая их в груду черепков, и самозабвенно рылась в осколках, закапывая собственные экскременты. Она выдирала с корнями цветы из горшков, сбрасывала керамику с подоконников, фонтаном развевая землю по коврам, и валялась в этой пыли, представляя себя вольной кошью на просторах московских дворов.

За окном бушевал июнь с его буйными красками, с запахами народившихся котят, оперившихся птенцов, с многоголосьем соловьиного воронья и чириканьем воробьиных трясогузок. А она, Маня, вынуждена была дышать мертвым воздухом кондиционера и лимонно-смородиновой отдушкой, которой воняли чистяще-моющие средства Мириной домработницы. Да и сама эта домработница, пшикающая на увядшую шею дешевые духи с гвоздикой и лавандой, бесила Маню не на шутку. Кошка путалась у нее под ногами, то и дело впиваясь остатками зубов и когтей в отекшие лодыжки.

– Ах ты дрянь! – визжала уборщица. – Да как тебя земля носит, тварь такую! – И хлопала ее по безухой морде мокрой половой тряпкой. – Была б моя воля, утопила бы тебя к чертям собачьим!

Но Маня понимала, что миром правит отнюдь не домработница и смерть ей уготована иная. Какая – она не знала, но порой ловила себя на мысли, что вне свободы, вне уличного залихватского лета жизнь ей совсем не мила.

Тоской по воле Маня стала одержима. Ее желтые глаза дьявольски вспыхивали, когда Мира открывала окно или балкон, и черное, уже растолстевшее тело пыталось проскользнуть в эту щелку во что бы то ни стало. Тхор ловила ее за шкирку, за живот, за остаток хвоста, втягивала в квартиру и сама хваталась за сердце.

– Вызвала мастера, через три дня поставят сетку «антикот» на окна. Тогда будешь дышать воздухом и никуда с шестнадцатого этажа не выпрыгнешь, – приговаривала Мира, подстригая Мане когти ножничками-гильотинками. – Потому что девочку мою златоглазую никуда не отпущу!

Маня любила Миру. Она прикусывала ей мягкие руки, оставляя на коже продавленный след от клыков, и хитро наблюдала за реакцией хозяйки.

– Плохо делать кусь маме, – ласково журила Мира. – Маму надо любить, урчать и целовать.

Маня тут же засовывала голову Мире под мышку и включала моторчик на максимальные обороты. На минуты обе были счастливы, но как только Тхор уходила из дома, Маня начинала готовить себя к суициду. Иного развития событий она не видела, ибо жизнь за окном проистекала без ее участия.

Квакила, нет-нет да и посещавшая Манин балкон, только поддерживала крамольную идею. Она, картавя и гнусавя через стекло, рассказывала о том, что зацвела липа, что готов распушиться тополь, что Манины женихи – тот полосатый и тот грязно-белый с черными пятнами – пережили зиму на теплотрассе и, слегка отмороженные, но вполне себе фертильные, изменяют Мане направо и налево.

Последней каплей стал визит мастера, о котором говорила хозяйка. Он прошел в квартиру в грязных вонючих носках с дыркой на большом пальце и принес с собой рамы с пресловутыми сетками. Часа полтора мужик метил ковры и паркеты своими потными носками, а потом протянул терминал, блымкнул, снял с карты Миры приличную сумму и пошел маркировать дырявыми ногами следующие квартиры.

Мира, счастливая, распахнула окна и похлопала по подоконнику, приглашая Маню запрыгнуть и оценить работу. Кошка спланировала, как кузнечик, и, увидев перед собой клетчатые облака, клетчатые верхушки деревьев, клетчатые крыши домов, а на них клетчатых ворон, вопросительно подняла на хозяйку влажные глаза.

«И это на всю жизнь?» – спросила она безмолвно.

– Ну да, – ответила Мира. – Но зато ты в тепле, сытая, здоровая, ухоженная. Разве не об этом ты мечтала, замерзая на улице?

Маню разрывало на части. Да, она мечтала, но это было в преддверии зимы, а сейчас лето, возможно, последнее лето на этой планете.

Новости оглушали ее ненавистью, призраком ядерной войны, испытанием химического оружия, беспилотниками, разрушающими мирные дома… Будет ли следующее лето???

За окном послышался сатанинский вопль, перерастающий в сирену. Это ее женихи – полосатый и пятнистый – дрались за другую кошку, не Маню.

Терпение лопнуло. На кухне лилась вода, домработница мыла посуду, на улице меняли теплотрассу, трактор с ревом вгрызался в асфальт, кроша его в пудру. От этого звука тихо вибрировала Венера, стыдливо прикрывающая тканью безупречные телеса.

Маня с разбегу кинулась ей в ноги и ударила основание статуи левым боком. Богиня пошатнулась, ахнула, насколько может ахать холодный мрамор, но устояла и, будь у нее руки, еще бы крепче вцепилась в каменные тряпки. Маня вскочила на подоконник и оттуда с размахом снова прыгнула на скульптуру. Венера покачнулась еще сильнее, но вновь, истерично балансируя, поймала равновесие.

Маня на секунду оценила свои силы, взлетела на рояль, и, разъезжаясь лапами по немецкому добротному лаку, спикировала прямо на шею мраморной дивы. Венера рухнула плашмя, как падает срубленное сухое дерево. Коснувшись пола с диким треском, ее голова разлетелось на сотни осколков, тело разметалось по паркету десятками фрагментов, постамент с закрепленной ступней беспомощно перевернулся на бок. На грохот, заглушивший рев уличного трактора, выскочила домработница и завизжала так, будто они с Венерой не один год вместе выпивали и крестили детей.

Ошалевшая Маня, собранная в пружину, сидела в углу, прижав к голове то, что осталось от ушей.

– Ах ты, сука драная! – заорала на нее уборщица. – Все, с меня хватит!

Она рывком открыла балконную дверь, сначала первую, затем вторую – с сеткой – и дала Мане мощного пенделя под зад. Кошка вылетела футбольным мячом на балкон, оттолкнулась задними ногами от кафеля, вспорхнула на перила и, поскользнувшись, скребя когтями о металл, потеряла опору под ногами. Десятки ворон в момент оказались на верхушках деревьев и задрали головы, чтобы лично засвидетельствовать этот полет.

Черная Маня, размахнув лапы ковром-самолетом, словно в замедленной съемке, пикировала на землю. И все, что неслось под ней и над ней, было лишено тюремной сетки. Васильковое небо, пломбирные облака, верхушки божественно пахнущих лип с пупырышками соцветий, гроздья снежных опушенных тополей, черные дрозды и оранжевогрудые зяблики в глубине ветвей. Блюдце искусственного пруда с рыжими скандальными кряквами и серыми пушистыми утятами, плывущими ровным косяком. Разноцветная человеческая малышня, снующая у воды. Лимонная полянка одуванчиков величиной с ладошку, что по мере приближения превращалась в золотой ковер.

– Браво, Маня! Земля тебе пухом! – крикнула с нижней ветки Квакила, за считанные секунды сменив брезгливость на искреннее восхищение.

И в подтверждение ее слов последнее, что видела черная кошь – кисею тополиного пуха, словно из рваной гусиной подушки, поверх одуванчиковой охры. В момент эта яично-сливочная поляна вспыхнула алыми брызгами, будто бы художник плеснул на полотно порошка киновари прямо из ведра. Желтый, белый, кровавый. Таков был триколор Маниной свободы.

Стая ворон взметнулась в небо, горланя гимн непокоренным, не купленным за пачку паучей, не поддавшимся на теплые руки и ласковые слова. Коты, еще недавно раздирающие землю воплями о самке, склонились над Маней и вылизали черную шерстку шершавыми языками. Утки по-прежнему водили вилочками пушистых малышей в пруду, человеческие дети по-прежнему копали песочек на берегу. Домработница по-прежнему материлась и собирали осколки Венеры.

И лишь Мира, всевидящая Мира, сидевшая в куриной домике с очередным клиентом, вздрогнула, уронила лицо в ладони и зарыдала.

– Что с вами? – испугался ее собеседник, как и все, жаждущий узреть будущее.

– Она все-таки улетела… Бедная моя, независимая, пушистая девочка…

Глава 36

Перо

Мира была безутешна. Она выгнала домработницу, напророчила ей гореть в аду и весь вечер, когда уличных детей уже забрали по домам, а единичные прохожие терялись в темноте, прорыдала над бездыханным тельцем Мани, приминая коленями кровавые одуванчики. После полуночи взяла за пятисотку у дворника лопату и прямо среди желтых головастых цветов вырыла небольшую ямку, чтобы упокоить Маню.

В доме уже погасли окна, одинокий фонарь с детской площадки тускло подсвечивал кроны ближайших деревьев. Вокруг Миры прыгала знакомая ворона, будто проверяя, все ли сделано по фен-шую. Тхор сначала отгоняла ее лопатой, но в какой-то момент Квакила сама резко взлетела, суетливо хлопая крыльями, и скрылась где-то наверху.

Несмотря на недавно прошедшие дожди, грунт был твердым, копался тяжело, и Мира ругала себя за то, что не обременила этими похоронами Грекова. Правда, видеть бедолажного Сергуню с его вечными проблемами сейчас хотелось меньше всего.

Внезапно с неба на Мирину лопату упал мощный луч. Она подняла глаза, но, кроме беременной луны, висевшей прямо над макушкой, ничего не увидела. Хотя было понятно, что отнюдь не луна является источником света.

– Мира, я здесь! – Голос, родной, утробный, не мужской, не женский, заставил задрать голову до хруста в шейном позвонке.

На перилах ее балкона на шестнадцатом этаже, свесив ноги в сторону улицы, сидели четверо. Могучий крылатый Ангел. Лысый мальчишка лет трех. Кошка Маня с хвостом и ушами. Квакила. В отличие от остальных, она имела четкий контур и цвет.

– Привет, Азраил, – устало сказала Мира, узнав покровителя из снов. – Ты за мной?

– Размечталась, – улыбнулся Дух. – Твоя миссия еще не окончена.

– Чем же обязана столь великому визиту? – Мира смахнула волосы, сбившиеся на лоб из прихваченного резинкой пучка.

– Я за Маней, – объяснил Ангел.

– С какого рожна? – удивилась Мира, проминая пальцами затекшую шею. – Разве за животных отвечает не другое ведомство?

– Другое, – ответил Азраил. – Но я вымолил Бога взять ее в свой сад. Ты же знаешь: я подбираю тех, кто мне особенно нравится.

– Пока не знаю. И чем же тебе угодила Маня?

– Тем же, что и тебе. Статуя свободы отдыхает. Так что закапывай ее земную шубку и прекрати реветь.

– Слушай, коль уж ты здесь, – замялась Мира, – сделай это для меня или попроси Всевышнего! Я устала разруливать, улаживать, смягчать ваши с ним замыслы. Дайте мне обычную жизнь. Как у людей.

– Ну, дорогая, знаешь ли… – вздохнул Ангел.

– Работа есть работа, – перебил его малыш, сидящий справа на перилах.

– Эй, а ты кто такой? Лысый! – взметнулась Мира.

– Это мой ребенок, – сказал Азраил.

– Ты же не имеешь права иметь детей! Не имеешь права ни к кому привязываться! – разгневалась Тхор. – Если Господь разрешил тебе такую роскошь, так, может, и мне разрешит побыть просто женщиной?

– Ничего он мне не разрешал, – потемнел ликом Ангел. – Просто так вышло. Нечаянное счастье…

– А эта подхалимка что с тобой делает? – ткнула она пальцем в Квакилу. – Почему она тебя видит? Сдохла, что ль?

– Нет. Это же птица. Им всем дано меня видеть…

Гордая Квакила подобострастно запрыгала вокруг Азраила и в знак подтверждения слов Духа вырвала неоновое перо с его крыла.

Мира махнула на них рукой и продолжила колотить лопатой твердый неподдающийся грунт. Еще долго они наблюдали, как избранная еврейская женщина голыми руками выбирает щебенку из земли, укладывает пушистое тельце в яму и заваливает его камнями. Затем грязными ладонями размазывает тушь по щекам, садится рядом с могилой и горько плачет.

– Ну ты все поняла? – спросил Азарил суматошную Квакилу.

– Поняваааа, – картаво проклокотала она в ответ, трепыхаясь от гордости за отведенную ей роль.

* * *

Чем крупнее и активнее становился плод в Маргошином чреве, тем больше страхов колотилось в ее голове. Мир представлял сплошную угрозу. Любая вещь существовала не сама по себе, а с единственной целью – навредить ребенку. Закипающий чайник рождал образы облитого кипятком живота. Штора, задень ее ненароком, должна была обвалить на новорожденного тяжелый карниз. Картина грозилась упасть и вонзиться углом в нежное тельце. Лампочка в люстре могла лопнуть от перенапряжения, осыпав ребенка мельчайшими осколками. В йогурте зарождалась колония ядовитых бактерий. Любой транспорт – от самоката до троллейбуса – непременно готовился наехать и лишить жизни.

Особенно страшно Маргоше было переходить кипящий проспект Мира по длинному пешеходному переходу. Этот тоннель напоминал черную реку, через которую Харон возил тени усопших в царство мертвых. Стоило лишь спуститься по ступенькам, как солнечный свет обрывался, сменяясь тусклым электрическим мерцанием. В стены тоннеля вжимались странные фигуры, одна кошмарнее другой, словно картины в зловещем музее. Старуха на коленях, бьющая поклоны. Инвалид с обнаженной ногой в язвах. Старик, торгующий копченой рыбой в картонных коробках. Псевдоученый, предлагающий новейшую разработку – подвижную рамку от нечистой силы. Парень с тремя дрожащими собаками. Тетка с табличкой, просящая на билет до Вологды. Возле каждого стояла баночка с монетами и мелкими купюрами, для наполнения которой всякий повторял свою мантру. Обрывки слов вливались в общую тему «Шутки» Баха – ее виртуозно исполнял седой скрипач в конце беспощадного коридора. Шутка была жестокой, низменной и великой одновременно. Галерея страданий оканчивалась ловкой бабулей, которая уже на ступеньках совала входящим-выходящим веселую петрушку по сорок рублей за пучок.

Маргарита, вынужденная преодолевать переход минимум дважды в день – до куриного домика и обратно, – примеряла судьбу каждого просящего на собственного ребенка и выходила из реки Харона, полная ужаса и головной боли.

– Это невыносимо, – жаловалась она Вадиму, – я сама лечу чокнутых беременных арт-терапией, сама ищу источник зарождения страха, помогаю его вербализовать, акцентирую внимание на его вымышленности, а справиться с собственной паникой не могу.

Вадим обнимал ее, целовал расплывшееся лицо с кляксами пигментных пятен, растопыривал пальцы на бездонном животе и улыбался.

– Это гормоны. Он родится, и все пройдет.

И только под сильными ладонями мужа она замирала, расслаблялась, закрывала глаза и проваливалась в спокойную дрему. Его руки, мощные, животворящие, сглаживали несовершенство мира и стирали с его поверхности досадные пятна боли, беспросветных мук и чужих испытаний.

Марго мысленно поднималась к Всевышнему и молила, чтобы эти руки были всегда, чтобы держали ребенка, вели его по безопасным тропинкам жизни, минуя чудовищ в подземных переходах, минуя баночки для подаяния и вынужденного Баха в подземелье, прикрывая от самокатов и чайников, падающих карнизов и зараженного кефира.

* * *

Июль был тропически раскаленным. Греков каждый год планировал поставить в квартире кондиционеры, но, переждав пару недель жары, забывал об этом до следующего лета.

Сейчас он настежь открыл окна и подпер балконную дверь обувной коробкой со старыми документами: мамиными грамотами за активный сбор макулатуры, приглашениями на конференции лингвистов, бейджиками с авторских фестивалей и, да, дневниками Маши Перловой.

Длинношерстная Жюли изнывала от жары и активно линяла. Сергей Петрович, сам потный и липкий, купал ее в тазу, вытирал своим полотенцем и расчесывал на ковре, положив на призрачный сквознячок.

После встречи с Адамом и Диной он записал все эпизоды ангельской истории на десятках отдельных листов и, сидя на полу, раскладывал их в разных последовательностях, тасуя и вглядываясь, как Мира – в колоду Таро.

Формально повествование имело начало и конец и вполне могло стать основой любопытного романа. Но по факту это была сказка, притча, и как вписать ее в человеческое бытие – Греков не имел ни единой мысли.

Жюли порой кидалась на шуршащие листы, разрывая бумагу в клочья, Сергей Петрович собирал их в кучу, комкал и бросал в корзину, испытывая меткость. Но на следующий день вновь карябал ручкой тезисы и компоновал их с упорством школьника, мечтавшего решить олимпиадную задачку.

В один из вечеров, вернувшись с курьерского рейда и выйдя на балкон, он столкнулся с Квакилой. Она прыгала бочком по перилам и хитро смотрела на него глазом-бусиной.

В клюве у нее торчало что-то светлое. Ворона вспорхнула, перепрыгнула на край ритуального горшка и положила очередное подношение. Это было перо.

Греков, ценитель перьев, достал его двумя пальцами и покрутил перед собой. Ничего подобного он в своей жизни не видел. Глянцевое, неоновое, с прожилками кровеносных сосудов вместо бородок, с пульсирующей серой жидкостью внутри ствола. Оно не просто отражало луч фонаря с детской площадки и льющийся поток от прикроватного ночника, оно само источало свет, мерцающий в такт вибрации крови.

– Ты что, напала на инопланетянина? – обратился Греков к Квакиле.

Ворона с интригующим молчанием переминалась с ноги на ногу, Жюли из-за спины хозяина вскочила на перила и потребовала от птицы объяснений. Но Квакила сохраняла спокойствие и впервые в жизни не суетилась перед голубоглазой фараоншей.

Писатель покормил ворону и лег на кровать, включив вентилятор и разметавшись по простыне голым крестом. Перо лежало на столе, возле компьютерной клавиатуры, подрагивая от потоков пропеллера и серебрясь слабым светом.

Проваливаясь в дрему, Греков подумал, что это билет на невиданный аттракцион. Где главную лошадку забронировали для Сергуни задолго до его рождения.

Глава 37

Исход

Мане нравилось в Ангельском саду. Здесь не нужно было выбирать: сытость или свобода. Чувство голода исчезло как таковое. Территория без заборов и решеток казалась необъятной. Отсутствие вечной дилеммы делало обитателей сада умиротворенными. Всех, кроме людей, которые маялись в шатрах. Одни – за грехи, другие – за добро.

Звери собирались Азраилом по принципу личной приязни, и каждый чувствовал себя избранным. Правил не существовало. Можно было прятаться в кустах, можно было ходить за Ангелом по пятам.

Поначалу Маня не отставала ни на шаг. Она охотилась за исполинскими ступнями Азраила, норовя укусить за лодыжки. Дух отшвыривал ее, она отлетала на метры, но вновь остервенело кидалась на голые ноги.

– Земная привычка, – улыбался Ангел, – пройдет через столетие-другое.

Каждый раз, когда Азраил с Васей летали к судьбоносным деревьям, Маня останавливалась на границе миров и впадала в ступор. Она ждала их возвращения и всякий раз по прилете с Земли тщательно обнюхивала, пытаясь зацепиться за родные запахи: пыльной городской листвы, настоявшейся мусорки, кошачьих меток, крашеных скамеек. В Ангельском саду все пахло по-другому. Благородно, без изъяна, без вкраплений порока, тлена, блуда.

Чувство легкой ностальгии накрывало Маню, и она поднимала желтые вопросительные глаза на Васю.

– Все пройдет, – говорил ребенок. – Верь мне. Я здесь уже двадцать земных лет и шестьсот тридцать миллионов лет ангельских. Останется лишь покой и безмятежность.

Безмятежность наполняла сад, как дождевая вода – русло пересохшей реки. И в эпицентре этого блаженства царили Ангел с Васей. Они наслаждались и одновременно сами источали ласковый покой. Маня прилепилась к ним не в силу своей преданности, а из желания напитаться счастьем, которым была обделена на Земле. Наблюдала, как шли они по дороге среди полей, оставляя следы: рядом с огромной ступней Азраила вилась змейка крошечных Васиных лапочек, будто брошенных в пыль зерен гигантским сеятелем добра. Следы и вправду тут же зарастали нежной травой, покрывались звездочками мелкой белой кислицы и триадами листьев в виде зеленых сетчатых сердец. Вечерами парочка углублялась в бескрайние поля тюльпанов, и от алых атласных лепестков перья Ангела становились розовыми. По просьбе Васи, чья лысина еле виднелась за раскрытыми бутонами, Азраил распахивал крылья, и от них могучим огненным потоком энергия перетекала в дремавшее на горизонте солнце. Оно, разбуженное ангельским электричеством, вспыхивало от смущения и стыдливо рдело бликующим CD-диском на кровавом тюльпановом небе. Потом они лежали на песке возле озера, обсуждали прошедший день – рождения и смерти, смеялись, прижимались друг к другу щеками, упиваясь глупенькими проявлениями бесконечной любви.

Вася подносил крошечные ладошки к векам Азраила, покрытым гигантскими пушистыми ресницами, и с замиранием сердца спрашивал:

– Готов?

– Готов, – отвечал Дух и начинал быстро моргать, щекоча ладони ребенка краешками ресничек и вызывая у Васи хохот до коликов в животе.

Азраил в свою очередь легонько дул на лысую Васину макушку и поднимал над ней хохолок прозрачного пуха. Ребенок заливался смехом, хватался за голову, подставлял под воздушные потоки спинку и тоненькую шейку, в основание которой Ангел целовал его перед ночным сном.

Диск солнца прятался за горизонтом, Вася сворачивался клубочком на коленях Азарила и, засыпая, накручивал на указательный пальчик мягкое подпушье ангельского крыла. Дрема наполняла пространство, сад застывал, и если бы не приглушенные вопли грешников в шатрах, мог явить собой картину полного безмолвия.

Маня притулялась к внешнему краю чудотворного крыла, слышала биение сердец, урчание кошачьей мамки, чувствовала на языке сладкое молоко из неисчерпаемого сосца и мяла лапками перья Азраила, представляя спасительный горячий мамкин живот…

С утра они вновь дошли до границы миров, откуда открывался вид на Воронье и Голубиное древа. Вася поцеловал Маню в нос и привычным движением оседлал Ангела, взобравшись ему на шею и ухватившись за серебристые локоны.

Они воспарили, прорезали невидимую, но упругую стену, сквозь которую кошка уже пройти не могла.

Маня побрела назад, в сад, ловя в сердце ритмический рисунок нехарактерной для этих мест тревоги.

Воронье дерево выдало несколько увядших листов с именами людей из разных концов земного шара. На голубином дереве вот-вот набирал силу клейкий, укутанный в пленку, росток.

Азраил с Васей присели, упершись в могучий ствол, в ожидании божьего вердикта. Воздух в этих краях был концентрированный, плотный. Его, казалось, можно было зажать в кулаке и ощутить между пальцами, как густо взбитое суфле.

Дышалось тяжело. Ангел с ребенком редко задерживались здесь больше чем на минуту.

– Ази! – окликнул вдруг разморенный Вася.

– Да, – отозвался Ангел.

– Я люблю тебя, Ази. – Вася с трудом вздымал и опускал грудную клетку. – Я говорил тебе об этом?

– Только сегодня утром, – улыбнулся Дух.

– Я боялся, что ты уже забыл. – Ребенок опустил голову на колени Ангела.

– Я помню об этом каждую секунду из тех шестисот тридцати миллионов ангельских лет, которые мы вместе, – отозвался Азраил, водя пальцем по изгибам крошечной ушной раковины малыша. – И я благословляю эти мгновения, потому что люблю тебя еще сильнее.

– Мне почему-то тревожно, – поднял голубые глаза малыш. – Слышишь, как неровно стучит сердце. Нас никто не сможет разлучить?

– Никогда, – успокоил Ангел. – Нет силы более великой, чем наша любовь.

– Я будто задыхаюсь, будто сердце ломает ребра и хочет выскочить наружу.

– Это здешний воздух, – утешил Азраил. – Вообще-то только я умею им дышать. Для тебя это большое испытание. Смотри, он уже созрел. Срывай листок, и летим обратно.

Лист на самой нижней ветке раскрыл свою пятерню навстречу миру и из солнечных прожилок выложил имя с замысловатой виньеткой в начале первой буквы.

– Ну наконец, – выдохнул Ангел. – Кто на этот раз?

Ребенок сорвал зеленую пластину, разложил на своей ладони, водя пальчиком по линиям, и отскочил, отбросив лист на землю. И без того бледный и анемичный, малыш стал абсолютно прозрачным. Его сердце, красное, тюльпановое, закатное, и вправду раскорячило ребра, словно узник – решетку камеры.

Он схватился руками за собственное горло и белыми, как простыня, губами, беззвучно произнес:

– Вася. – Упал на колени, поперхнувшись слезами. – Здесь написано: «Вася».

– Нет! – Ангел поднял лист с травы, крылья его вздыбились и налились кровью. – Нет!

НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!!!!

* * *

Они неслись в космическом пространстве, сбивая плечами астероиды и разворачивая планеты. Ангел, потяжелевший от горя, набравший вес и плотность, больше не пропускал через себя камни, сшибал все, что попадалось на пути: малые небесные тела разносил в крошку, большие – срывал с орбит и сталкивал друг с другом.

Вася, вжавшись в шею Азраила и уткнув лицо в его волосы, насквозь промочил их горячими слезами.

Достигнув Ангельского сада, Дух снял рыдающего Васю с плеч и посадил перед собой. Вокруг них, чуя катастрофу, сгрудились звери и птицы. В шатрах, задыхаясь от внезапной духоты, выли люди.

– Господи! – закричал Ангел, обращаясь к солнцу. – Я миллиарды лет служил тебе в полном одиночестве и ничего не желал! Это единственная моя просьба, Господи! Умоляю, оставь мне Васю!!!

Сад внезапно почернел, солнце из сияющего диска превратилось в закопченную сковородку. Озеро вскипело, выплевывая на берег мертвую рыбу, звери – от полевок до ягуаров – стали лопаться, орошая поверхность кровавыми внутренностями. Шатры распухли и загорелись, изрыгая из себя опаленных людей. Трава иссохла и заполыхала.

– Ази! – Вася кинулся к Ангелу на грудь и покрыл поцелуями лицо. – Ази, не надо! Он гневается на тебя! Он сожжет весь сад! Мне некуда будет вернуться! Я ведь вернусь, Ази? Правда? Проживу на этой проклятой Земле несколько лет и снова вернусь к тебе?

– Нет, мой мальчик! – рыдал Ангел. – Ты забудешь меня, как только войдешь в другое тело. Ты забудешь прежнюю земную жизнь, забудешь наш сад, нашу любовь! Ты ничего не будешь помнить! Ты никогда не будешь прежним Васей! Ничего не вернуть! Ничего!!!

Огненные слезы падали на почву, разъедая ее, словно раскаленная ртуть. Сад умирал на глазах, Манина шерсть горела, птицы падали замертво к ногам. Ангел стал черным. Перья обуглились, рваные сердца свисали на артериях и бились друг об друга. Ресницы, которые так долго щекотали Васю, тлели. Руки, так нежно его обнимающие, скрючились от ожогов. От волос к небу поднимался столб чугунного дыма.

– Не надо, Господи! – воздел руки к ядерному небу Вася. – Прости моего Ази! Не убивай! Он все сделает как ты хочешь! Он направит луч! Я спущусь по нему в чужое тело! Только спаси его, Господи! Ради нашей любви спаси ЕГОООО!

Внезапно обугленная сковородка солнца стала блестящей, будто ее намыли нашатырем. Небо расчистилось, опаленная трава вновь сделалась изумрудной, искореженные птицы взмыли в небо, звери собрались в привычный облик, ошметки шатров вернулись на свои места, сортируя под сводами изможденных людей. Озеро отразило голубое небо и вобрало в себя хватающих воздух рыб. На прибрежном песке еще сохранились следы Духа и ребенка – огромная ступня исполина и рядом – крошечные кружочки пяток.

Вася что есть мочи обнял за шею измученного Ангела, пытаясь впитать в себя шестьсот миллионов лет незаслуженного счастья. Азраил крест-накрест держал обожженные ладони на нежных лопатках малыша и целовал его в макушку.

– Ни одна земная мать, ни один отец не даст мне столько любви, сколько дал ты, Ази, – всхлипывал малыш. – А вдруг я снова буду брошен, как в прошлой чертовой жизни?

– У тебя все должно быть хорошо. – Ангел пытался унять дрожь в подбородке. – Насколько может быть хорошо на этой долбаной Земле. Все хорошо… Только без меня… Прощай, родной… Я буду смотреть в твое окно по ночам… Но тебе будет уже все равно…

Азраил встал и размахнул крылья. Звери и птицы замерли, забыв, как дышать. Солнце померкло, вой людей в шатрах прекратился. Глаза Духа вспыхнули желтым огнем, образуя могучий столб света, уходящий далеко за границы Ангельского сада, прорывающий межпланетное пространство, прорезающий насквозь тысячи галактик. По этому лучу с разорванной от горя душой уходил маленький лысый мальчик, оставляя крошечные следы – лепешечки пяточек и носочков, горошинки пальчиков. Следы, ставшие кровавой раной в каждом из тысяч сердец безутешного Ангела Смерти…

Глава 38

Рождение

Телевизор захлебывался. Заголовки новостей начинались со слов «Сверхъестественный, невероятный, небывалый, первый за всю историю». Первый за всю историю сильнейший магнитный шторм силой в девять баллов накрыл Евразийскую часть земного шара. Пятно в восточном полушарии Солнца взорвалось, высвободив энергию сотен миллионов термоядерных бомб. По счастливой случайности она прошла мимо Земли. Но небольшая часть все же достигла нашей планеты. Вышли из строя два модуля Международной космической станции, сошли с орбиты сорок искусственных спутников Земли.

В средней полосе России верхние слои атмосферы полыхали немыслимыми цветами. В роддоме, где уже второй день лежала Маргарита, мигал свет, отказывали приборы. Она звонила Вадиму и кричала в трубку: почему именно на ее роды во Вселенной случился такой кавардак? Муж успокаивал и велел, что бы ни случилось, правильно дышать. На два счета – вдох, на четыре – выдох.

Воды отошли ночью. Пузырь лопнул глухо и торжественно, как гелевый шарик, налетевший на шпиль Останкинской башни.

Маргошу повезли в родильную комнату. За коридорными окнами в середине июля в Москве разноцветной электроэнцефалограммой плясало северное сияние. С врачом и акушеркой – Вадимиными друзьями – договорились заранее, их оповестили, через час-полтора они должны были приехать в больницу.

Хирург тоже выскочил из постели и, натягивая брюки, прижав к уху телефон, шептал жене теплые слова. Маргарите подключили капельницу и оставили на время одну.

Продолжались схватки. От боли сводило таз, позвоночник и челюсть. За окном что-то вспыхнуло. Из форточки потянуло горелым. Марго молилась, чтобы Вадим приехал раньше, чем начнется пожар.

И он приехал. Ворвался в родильный зал первым, уже в халате. Возле него суетилась дежурная акушерка Рената.

– Полгорода осталось без света, – сообщила она. – Массовые аварии на электростанциях. Возможно, метро будет работать с перебоями.

– Для нашей роженицы это лишняя информация, – грубо осек ее хирург и погладил жену по голове. – Я с тобой. А значит, ничего плохого не случится. Мы родим, даже если рухнет весь мир.

– Вадик. – Марго выдохнула после очередной схватки. – Как-то все в суете… как-то все не вовремя. – Она сжала его кисть ослабшими пальцами. – Я никогда не произносила это вслух. Я психолог, учу людей говорить ртом о том, что у них на уме, а сама…

– Да что случилось? – Вадим убирал с ее лба мокрые пряди.

– Я люблю тебя… Никого, кроме тебя… Люблю впервые в жизни…

Он поднес ее руку к своим губам и тыльной стороной вытер слезы.

– Господи, а я как тебя люблю…

Акушерка всхлипнула, засмущалась и поспешила к выходу, только и сказав:

– Вадим Семенович, если что, я рядом.

– Почему темно? – заметалась Маргоша, когда в родильной погасли все лампы. – Как я рожу в темноте?

– Легко. Свет не является обязательным условием для родов, – успокоил хирург, скрывая ужас. – А мониторы сейчас подключат к резервной электростанции. Рената, срочно передай всем службам, что приборы обесточены!!!

* * *

Квакила, жившая в районе ВДНХ уже пятнадцать лет, ни разу не оказывалась в такой кромешной тьме. В окру́ге не горела лампочка ни на одном фонарном столбе, не светилось ни одно окно в ближайших домах. Месяц, тоненький, неполный, и тот был прикрыт тяжелыми тучами.

Она попрыгала по веткам, слетала на пару знакомых балконов, убедилась, что за ней никто не следит, и отправилась в палисадник под домом, где Мира снимала квартиру.

Небольшая кучка камней, служившая Маниной могилой, поросла вездесущими одуванчиками, которые, в отличие от момента похорон, уже превратились в пушистые шары и при каждом движении отправляли парашюты своих семян во все закоулки земного шара.

Квакила, оглядевшись по сторонам, начала один за одним скидывать камни с Маниного бренного тела, пока не добралась до вполне себе истлевшей черной шкурки. Миссия, которую на нее возложил Азраил, была не совсем понятна, но и не вызывала отторжения. Возможность покопаться в кишках наглой, заносчивой кошки стала сатисфакцией за обидное матерное мяуканье в ее адрес.

Ворона с особым цинизмом раздирала Манину плоть, раскидывая ее куски по сторонам и усугубляя тленным запахом и без того страшную геомагнитную обстановку. Наконец в районе живота, под ребрами, клюв нащупал что-то твердое.

Квакила сделала два прыжка назад и под слабеньким лучом вышедшего из-за туч месяца увидела нечто маленькое и блестящее. С удовлетворением она подцепила камушек краем клюва и вспорхнула на крышу соседней девятиэтажки, где часто отдыхала по ночам. Сплюнула трофей в знакомую выбоину кирпича и задремала в ожидании заветного утра.

* * *

Ангажированный доктор с акушеркой потерялись в обесточенном городе, и в момент родов возле Маргариты были лишь Вадим, Рената и дежурный врач.

– Ребята, просто страхуйте. Я все сделаю сам, – скомандовал хирург.

Приборы подключили к резервному энергоснабжению. Мониторы показывали ритмы сердца матери и плода. Общего света в родильном зале не было, к операционным лампам не удалось подвести автономное электричество.

Рената направляла на стол-кресло Маргариты слабый луч настольного светильника. Марго кричала от боли и страха, Вадим, как мантру, повторял снова и снова: «Дыши, родная, вдох и длинный выдох!»

Наконец показалась светлая головка. Хирург положил одну ладонь на макушку, а второй, через ткани матери, давил на крошечный подбородок, который затем медленно двумя руками вывел наружу.

Когда появилось плечико, Вадим повернул головку чуть книзу и большим пальцем через латекс перчатки почувствовал пульсацию родничка. В этот момент резкий толчок пробил его руку, родничок вздрогнул и будто вобрал в себя мощный желтый луч.

Хирург дернулся от неожиданности и закричал:

– Что это??? Что происходит???

Родильный зал залился ярким светом, над Маргошей вспыхнула операционная лампа.

– Да просто дали электричество! Ура! Наконец-то! Слава богу! – воскликнула Рената.

Вадим выдохнул и окончательно вывел на свободу хрупкое тельце. Подержал ребенка книзу головой, Рената убрала из ротика слизь и пережала пуповину.

– Девочка! – заплакал Вадим, поднимая блондинистую кроху над головой и представляя миру новорожденную королеву. – Родная, у нас девочка!

* * *

Ночь была страшной. Такого количества смертей от сердечных заболеваний в Москве не фиксировали никогда. Магнитная буря гигантской гребенкой вычесала самых слабых и неустойчивых.

Дина принимала нитроглицерин, звонила в скорую, но ей отвечали, что приезд врачей задерживается. Адам, с распухшей головой и горящими щеками, констатировал на тонометре двести сорок на сто пятьдесят. Моня бездыханной тряпкой лежал на полу.

– Никого не будем ждать, – приказала Дина. – Просто ляжем и возьмемся за руки.

Они переплели пальцы, прижались как можно плотнее и дыханием обожгли щеки друг друга.

– Знаешь, мне вчера приснился сон, – прошептала Дина. – Два увядающих листа, похожих на кленовые. А на них из прожилок, примерно так же, как у тебя молнией на руке, написаны наши имена. Дина и Адам.

– Хорошо, что вместе, – вздохнул Адам. – Еще бы Монечка с нами.

* * *

У Грекова ночью разрывалась голова. Он выпил пару таблеток нурофена, приподнял веки пришибленно-вялой Жюли, попытался подстроить под нее вентилятор, но света, как назло, в доме не было. Несколько раз заглянул в темный холодильник, вытаскивая с полки то жареные свиные ребрышки, то недоеденное пирожное, то остатки оливье. Стоя на балконе с набитым ртом и медленно пережевывая еду, писатель смотрел на всполохи предутреннего неба. Он всегда мечтал увидеть северное сияние и не предполагал, что слово «север» здесь не ключевое.

Наконец горизонт подернулся розовым маревом. Пурпурная полоса, разрастаясь, набирая силу, возвестила землю о начале нового дня. Звезды, растворяясь в молоке светлеющего неба, уходили вслед за ночью и терялись по другую сторону реальности.

Греков икнул, погладил набитый живот и большими глотками выхлестал пол-литровую бутылку кока-колы. Боль в голове утихала, он зевнул и отправился было снова в постель, как на перила опустилась запыхавшаяся Квакила.

– Ты чё, подруга? – удивился Сергей Петрович. – Жу еще спит. Или тебя тоже плющит от магнитуды?

Квакила перепрыгнула на край ритуального горшка, положила туда что-то крошечное и, великолепно размахнув крылья, словно птица-феникс, воспарила в небо.

Писатель завороженно уставился на ее очертания на фоне горящего восхода и отметил, что никогда ранее эта воровка не выглядела столь феерично.

Запустив пятерню в горшок, Греков не нащупал там ничего, кроме колючего камешка. Подцепил его двумя пальцами, поднес к глазам, но из-за недостатка освещения ничего не понял.

Вернулся в комнату. С адским ревом, пугая Жюли, вдруг заработал вентилятор. Холодильник на кухне тоже издал звуки жизни.

Греков щелкнул выключателем. Люстра в стиле хайтек белым светом залила пространство. Писатель поднял к светодиодным лампам вороний подарок и застыл, парализованный. Сквозь бриллиантовые грани к нему, словно ступая по волнам, двигалась фигура с расправленными, как у Квакилы, крыльями.

– Ангел, – ахнул Сергей Петрович. – Вернулся…

* * *

Утро разгоралось стремительно. День обещал быть самым жарким за последнее столетие. Первые новости вновь начинались со слов «уникальный, рекордный, фантастический».

Греков, отмыв бриллиант в спиртовом растворе, смотрел сквозь него на солнце, словно желая выжечь себе зрачки. Ангел завораживал, волновал, щекотал нервы, подстрекал. Перед глазами стояла юная Маша Перлова со стаканом в трясущихся руках.

Вариантов не было. Сергей Петрович плеснул из кувшина воды в чашку. Положил камень на язык, внимательно изучил напоследок мир за окном: палящее солнце, изнуренные деревья, первые пожелтевшие листья в кронах. И, словно запивая таблетку, сделал три больших глотка.

Разрывался телефон, из телевизора ведущие всех мастей стращали свежими информационными ужасами. Жу смотрела не мигая, боясь пропустить любое движение хозяина, чувствуя себя летописцем на пике исторического фуэте.

Греков сел на диван и схватился за живот. Мучительная боль колючей тюремной проволокой перерезала его органы, плотная тошнота подкатила к горлу: съеденные ночью свиные ребрышки и оливье с колой просились наружу. Он снова был болен – по-детски, неизлечимо, необъяснимо.

Сергей Петрович заплакал. Крупные капли терялись в шерсти запрыгнувшей на колени Жюли.

Вместе со слезами в голове вспыхнула молния. История с Ангелом ожила, выстроилась в логическую линейку, обросла смыслом, начертала героев, наделила их страстями, напитала животворящими соками.

Греков, содрогаясь от озноба, кинулся к компьютеру, уничтожил файл неудавшегося романа и создал новый. Жюли, как и прежде, уместилась на столе, внимательно и с гордостью наблюдая за руками хозяина. Пальцы, теплеющие секунду за секундой, излучающие свет, рождающие сияние, со скоростью дождя, с проворством «Героической» симфонии Бетховена или «Шутки» Баха набирали на клавиатуре слово за словом:

«Ветер от крыла Азраила закрутил песок Сахары в тугую воронку и гигантской плетью соединил небо с землей. Вокруг хлыста вращались разбитые в щепки загоны для скота, разорванные палатки бедуинских поселений, лоскуты ковров и клочья шкур…».

Сделка с восточным ювелиром. Камень с ангелом, управляющий людскими желаниями. Любовь араба к придворной Елизавете. Ее изгнание. Переданный по наследству шифр с бриллиантом. Правнучка, глотающая камень. И, наконец, он сам, ее дальний потомок, носитель кристалла – вопреки законам физики и генетики. Все встало на свои места и срочно просилось на бумагу. Пальцы горели, взгляд пробивал насквозь экран компьютера, стену дома, границу Вселенной…

Телефон не прекращал разрываться, пока наконец Греков, психанув, не поднял трубку.

– Алло, – нервно ответил писатель, – чего тебе? Прости, я очень занят…

– Ребенок родился, – отозвался на том конце связи Мирин голос. – Родился твой ребенок.

– Да, дорогая, да! – закричал Сергей Петрович. – Ты, как всегда, знаешь все наперед! Мой роман, мой самый долгожданный ребенок! Он наконец родился! И я спешу его написать!

Телефон отозвался длинными гудками.

Мира положила трубку, уронив голову в ладони.

«Ты прав, – качалась она из стороны в сторону, словно забытая неваляшка. – Ты прав, Азраил… Этот идиот ничего не должен знать. Все, что он мог дать этому ребенку, он уже дал. Больше от него ни хрена не зависит…»

* * *

Маленькая светловолосая Василиса лежала на диване и рассматривала совершенно незнакомый мир. Вадим в агонии покупал ей кроватку и коляску, запасался распашонками и бутылочками, ибо из панического суеверия Маргарита запретила делать это до рождения ребенка. Сама же Марго, счастливая и бессонная, сцеживала молоко из каменной груди.

Девочка была изумительной. С серыми глазами, с ямочкой на нижней губе, с белыми бровками и носиком-кнопочкой. Хирург восхищался каждым ее движением.

– Смотри, какая она умная. Всего несколько дней, а уже фокусирует взгляд. Смотри, как она наблюдает за ладонью!

Вадик водил перед ней левой рукой, и кроха явно следила за черной блестящей печаткой с готическим узором на безымянном пальце.

– Она не просто видит руку, она вычленяет предмет на ней! – ликовал хирург. – Она потрясающе талантлива!

Малышке же было все равно. Счастливое лицо отца, кольцо на его руке, вечно встревоженные брови мамы, яркие красно-желтые пятна в рамке на стене, огромные заплаканные глаза за окном в пушистых, непомерно длинных ресницах…

Лишь со временем каждый предмет обретал контуры и наделялся смыслом. Пятна оказались крестьянами в супрематизме Малевича, папа – блестящим хирургом, мама – талантливым психологом. Глаза за окном – просто хлеставшим по стеклу ночным дождем. А кольцо на папином безымянном – печаткой, сделанной каким-то ювелиром с арабскими корнями… Печатка как печатка. Но ее зачем-то воспел в своем романе смешной белобрысый мужик – друг семьи, писатель. Папа называл его «жутко гениальным», но «слегка невменько».

Перстень же отец до самой смерти носил на пальце, смущенно прикрывая мелкую, ему одному понятную гравировку: «Он существует. Не требуй доказательств».

Январь – апрель 2024 года. Катя Качур

Благодарности

Автор выражает искреннюю благодарность консультантам романа:

– Сергею Евгеньевичу Родникову, врачу-хирургу высшей квалификационной категории, кандидату медицинских наук;

– Александру Васильевичу Ноуру, художнику, ювелиру-мастеру;

– Татьяне Владимировне Миренковой, огранщику алмазов в бриллианты.

А также

Вадиму Ивановичу Карнюхину за прекрасные истории.

Сноски

1

Галабея – длинная (до пят) мужская рубаха без ворота с широкими рукавами.

2

Цапка – зажим.

3

Троакар – медицинское устройство, используемое в минимально инвазивной хирургии.

4

Стент – металлическая или пластиковая трубка, вставленная в просвет сосуда или протока, чтобы держать проход открытым.

5

Гупешка – гуппи, популярная аквариумная рыбка.

6

Первый Московский государственный медицинский университет имени И. М. Сеченова.

7

Рундист – поясок по периметру наибольшего сечения бриллианта, делящий его на нижнюю (павильон, база) и верхнюю (корона) части.

8

«Бескозырка белая» – песня (музыка Исая Галкина, слова Зинаидаы Александровой, 1936 г.).

9

Вира – морской термин, означающий «вверх».

10

А. С. Пушкин, «Евгений Онегин».

11

Авраамические религии – группа религий, в первую очередь иудаизма, христианства и ислама, сосредоточенных на поклонении Богу Авраама. Авраам широко упоминается в религиозных писаниях еврейской и христианской Библий, а также в Коране.

12

Талмуд – собрание догматических религиозно-этических и правовых положений иудаизма, сложившихся в IV в. до н. э. – V в. н. э.

13

«Гиацинт-Б» – 152-мм буксируемая пушка из разряда крупнокалиберной артиллерии.

14

ПИФ – паевой инвестиционный фонд.

15

Вчерне – в черновом варианте.

16

Торшон – бумага для акварели.

17

Кольщик – мастер тату.

18

Кельнерша – горничная, официантка в Германии.

19

Генрих Харрер, «Семь лет в Тибете. Моя жизнь при дворе Далай-ламы».

20

Листочка – отдельно выкроенная деталь, с помощью которой оформляют линию прорезного кармана.

21

Квадрант – прибор для огранки драгоценных и полудрагоценных камней.

22

Лимб – диск, разделенный штрихами на равные доли, как правило угловые (градусы, минуты).

23

Корневертка – ювелирный инструмент.

24

Влог (сокращение от «видеоблог») – разновидность блога, в котором средством передачи информации становится видео. Влог является формой веб-телевидения.

25

Тала – денежная единица Самоа.

Content

Катя Качур
Желчный Ангел

Предисловие

Часть 1

Глава 1 Наркоз

Глава 2 Кристалл

Глава 3 Мира

Глава 4 Секрет Жюли

Глава 5 Куриный домик

Глава 6 Встреча выпускников

Глава 7 Вася

Глава 8 Белыми нитками

Глава 9 Исцеление

Глава 10 Расплата

Глава 11 Ангельский сад

Глава 12 Зоя Моисеевна

Глава 13 Перстень

Часть 2

Глава 14 Адам Иванович

Глава 15 Дина

Глава 16 Гроза

Глава 17 Измена

Глава 18 Везет

Глава 19 Алкаш

Глава 20 Планка

Глава 21 Уборщица

Глава 22 Шалость

Глава 23 Беременность

Глава 24 Блюдце

Глава 25 Санаторий

Часть 3

Глава 26 Нет

Глава 27 Тибет

Глава 28 Моня

Глава 29 Он – зеркало

Глава 30 Последний пазл

Глава 31 Ключ

Глава 32 Маня

Глава 33 Сердце

Глава 34 Курьер

Глава 35 Провал Венеры, или Кошачий полет

Глава 36 Перо

Глава 37 Исход

Глава 38 Рождение

Благодарности

Сноски