Андрей Столяров

Милость Господня

© А. М. Столяров, 2024

© «Время», 2024

Год Саранчи

Тяжел был Год Саранчи, названный так из-за серо-зеленых, шелестящих насекомыми туч, одна за другой плывущих по небу. Растягивались они от горизонта до горизонта – заслоняли солнце, и казалось тогда, что наползает на мир смертная тень. В беспамятстве бежало от них все живое: если такая туча опускалась на землю, то не оставалось после нее ничего – ни листика, ни былинки, ни корней в дерне, лишь мертвая крошащаяся почва, бледные скелеты деревьев, лишенных даже коры, кости зверей, птиц, а то и людей, не успевших уйти. Положение усугубляли пыльные бури. Ветер вздымал стеной земляную зловещую пелену и, словно пеплом, усыпал ею все на сотни километров вокруг. Гибли посевы, по озерам и рекам колыхался грязевой комковатый кисель, респираторы не помогали: в пыльном сумраке задыхались поселения и мелкие города, глох автотранспорт, останавливались поезда, упираясь в наметенные буквально за час мощные пылевые валы.

Надвигался Великий голод. Журналисты пугали аудиторию, а заодно и самих себя гейзерами алармистских прогнозов: вымрут южные регионы, население страны сократится по меньшей мере на треть. И хотя правительство уверяло, что запасов зерна, имеющегося в государственных закромах, вполне достаточно, чтобы пережить этот год, карточную систему продажи и распределения продовольствия ввели не только в большинстве областей России, но и в Москве.

Никто не мог объяснить, откуда взялась эта напасть. Ходили слухи, что поскольку нашествие распространялось с юго-западного направления, то саранчу напустили коварные турки, мечтающие создать Великий Туран и до сих пор претендующие на Крым и земли Причерноморья. Популярной была также украинская версия: в ночь на пятницу, которая, как известно, считается днем нечистым, ведьмы и колдуны со всей Незалежной собрались у капища Перуна, на правом берегу реки Лыбедь в Киеве, и под дикие пляски, бубны и завывания молили богов, чтобы сгинули клятые москали. Передавали подробности: якобы ожили при этом деревянные истуканы капища и скрипучими голосами предрекли скорую гибель Москвы.

Однако, если судить по СМИ, в сознании россиян все же преобладало мнение о кознях Америки: Конгрегация евангелистских церквей, тайно собранная усилиями АНБ, ФБР и ЦРУ, вознесла Богу молитву о каре для «империи зла». Радение продолжалось без перерыва три дня и три ночи, хоровой молитвенный речитатив слышен был на десятки километров окрест, закончилось оно лишь тогда, когда часть делегатов впала в явное помешательство. И хотя серьезные аналитики утверждали, что Америке сейчас просто не до того: ее сотрясают беспорядки в «библейском поясе», огромном регионе, совокупности южных штатов, которые Иеремия Борг, пророк из Мемфиса, он же Теннессийский пророк, объявил самостоятельным государством, «землями Иисуса», потребовав изгнать оттуда всех чернокожих, цветных и гендерных маргиналов, на это мало кто обращал внимание: россияне уже давно привыкли, что Америка – это и есть воплощенное зло.

Не лучше обстояли дела и в Европе. Кошмаром Франции в эти месяцы стали шествия Дикой Охоты, бурей, с визгом и хохотом прокатившиеся по нескольким городам. В Амстердаме, прямо на площадь перед Королевским дворцом, выехала женщина на трехглавом драконе, извергающем из себя смрадный дым, и объявила о пришествии Сатаны. А по Берлину, согласно утверждениям журналистов, бродил некий Томерль, чудовищного безобразия, одетый в черное человек, держащий перед собой огромную Книгу Смерти. Каждый, кого он в эту Книгу записывал, немедленно умирал.

Именно в эти дни послушник одного из Великих Монастырей, тех самых, что сорокадневным постом и молитвами сумели остановить саранчу – она полегла у их стен, превратившись в хитиновый прах, – выйдя ранним утром во двор, обнаружил у приоткрытых ворот спеленатого младенца. Лежал он на аккуратном клетчатом коврике, и удивительным было то, что прошедшая ночью пыльная буря не засыпала его с головой, но как бы обогнула, образовав аккуратный овал, – младенец, как в колыбели, покоился в нем. Но еще удивительней было, что вокруг «колыбели» не наблюдалось следов, ни звериных, ни человеческих, никаких – ровная, не тронутая ничем пылевая поверхность, словно младенца опустил сюда ангел, слетевший с небес. А когда брат Авенир, так звали послушника, осторожно нагнулся над ним, младенец открыл глаза и громко сказал: угу!..

Извещенный об этом настоятель Монастыря, престарелый архимандрит, привычно вздохнул и приказал позаботиться о ребенке, как это принято у серафимиитов: не первый подкидыш оказывался таким образом в Монастыре. Младенца окрестили, омыв теплой водой, и в честь Рождества честного славного Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, поминовение которого приходилось на этот день, назвали Иваном, указав местом рождения именно Монастырь, а затем тот же брат Авенир, ставший по велению настоятеля крестным отцом, отвез ребенка в ближайший Приют.

Возвращался обратно он поздним вечером, по дороге меж верб, жить которым, судя по иссохшей листве, осталось недолго. Воздух к тому времени уже прояснел, видны были темные луговые дали, жара спадала, мир медленно остывал, по правую сторону от проселка тускло блестела река, а за ней, там, где край неба угас, низко-низко над кромкой леса переливалась, слегка пульсировала, будто манила в неведомое, крупная сиреневая звезда.

Глава 1

Коридор, где расположены спальни, они проходят благополучно, но на площадке черной лестницы, когда за ними закрывается дверь, Марика замирает.

– Ты что? – спрашивает Иван.

Она быстро-быстро моргает:

– Боюсь пауков.

– Никаких пауков здесь нет, это сказки, – несколько раздраженно замечает Иван. Голос его, впрочем, звучит не слишком уверенно. – Ну что? Так и будем стоять?

Говорят они шепотом. Воспитатели этой лестницей не пользуются, но все же.

Марика крепко зажмуривается:

– Возьми меня за руку.

Пальцы у нее неожиданно теплые, движется она как слепая: нащупывает очередную ступеньку ногой, балансирует на ней, переставляет другую. Медленно, слишком медленно, но, может быть, это к лучшему. Ивана и самого охватывает тревожная муть. Лестница темная, горят всего две пыльные лампочки в начале ее и в конце, еле теплятся, в углах провисают тени и пологи паутины, внутри которой словно бы кто-то таится – следит за ними хищными вытаращенными глазами. А если про пауков – это не сказки? К счастью, здесь всего три этажа. Уф-ф-ф… наконец одолели последний пролет… Открывается еще один коридор, подсвеченный рассветными окнами, в середине его – арочный проем в вестибюль. Иван ладонью показывает: замри! Опускается на корточки, осторожно выглядывает. Цугундер, как и ожидалось, спит в своем ободранном кресле, скрестив руки-лопаты на животе. Вдруг страшно всхрапывает, распахивает глаза – даже отсюда видна их блеклая желтизна:

– А вот я вас сейчас – на цугундер!..

Они замирают как раз на середине проема. Сердце у Ивана колотится так, что отдается эхом по всему коридору. Однако Цугундер головы к ним не поворачивает – сипит, подшлепывая губами, и глаза его, пусть открытые, уперты в противоположную стену на чей-то темный портрет. Но видит он не его, а что-то другое – на дне сонного обморока.

Тогда – вперед!

На цыпочках они добираются до конца коридора, там ответвление, тупичок, и еще одна дверь, которая выходит на задний двор. Она обычно не заперта. Иван вырос в этом Приюте, двенадцать лет, наизусть знает все его нехитрые тайны. И все-таки он колеблется, ему страшно, всего пара шагов – и они окажутся совсем в другом мире. Еще не поздно отступить, вернуться в спальню, нырнуть под одеяло, укутаться в привычную жизнь.

– Ну что же ты?.. – нервно, оглядываясь назад, шепчет Марика.

Цугундера она боится больше, чем пауков.

Железная ручка поскрипывает, дверь распахивается. Пригибаясь, хотя из окон их вряд ли можно заметить, они перебегают захламленный хозяйственный двор, ныряют в калитку, ведущую к огородам, и, прикрываясь лохмами смородиновых кустов, добираются до того места в заборе, где одна из досок снизу не закреплена. Еще усилие – и они на свободе. Утоптанная земляная дорожка выводит их к озеру. Раньше здесь была липовая аллея. Кто-то, кажется Дуремар, говорил, что ей больше ста лет: посадил еще барин, хозяин поместья, но позапрошлой зимой, когда возник дефицит с дровами, морозы чудовищные, а ни щепочки не достать, на уроках кутались в одеяла, липы спилили, целая эпопея была. Теперь вместо них – ряд пней, из которых уже вымахали хлысты новых побегов.

– Сюда! – по-прежнему понижая голос, говорит Марика.

Они протискиваются сквозь заросли и замирают: на берегу, поросшем осокой, также замерли Хорь, Жиган и Кусака. Причем Хорь держит в руках небольшой, грубо сколоченный крест с двумя поперечинами, а Кусака, взъерошенный, с выпирающими костями, морщась и щурясь, откидываясь назад, сжимает в ладонях довольно большую жабу.

– Ага! – говорит Хорь, первым придя в себя. – В побег намылились, гуси… Ну-ну…

Жиган за его спиной мелко хихикает:

– Смотри, и девку с собой прихватил.

– Веселый парень…

В этот момент на середине озера раздается тяжелый всплеск и плоская волна, расширяясь кольцом, докатывается до берега. Вероятно, шелохнулась во сне Озерная Дева. Днем она дремлет, но иногда начинает ворочаться. А бывает, что показывается на поверхности, и тот, кто увидит ее лицо, как зачарованный, сам идет в воду.

Все вздрагивают.

– Ну на хрен!.. – говорит Кусака. – Я ее брошу.

Жаба коротко харкает.

Слюна ее, ядовитая, шипит на песке.

Не отводя глаз от Ивана, Хорь дергает головой:

– Держи!

– Сколько можно?

– Тебе сказали – держи!

Иван по интонации его чувствует, что конфликта не будет.

– Идем! – Он тащит Марику за собой.

Жиган цедит им вслед неразборчивое ругательство. Однако негромко, побаивается, что Озерная Дева учует. Говорят, что она слышит даже из-под воды. Лучше не рисковать.

Они огибают озеро, опять протискиваются сквозь заросли, сквозь изломанные переплетения ив, и перед ними открывается необыкновенный простор: уходит до горизонта, чуть поднимаясь к нему, луг в шелковистых волнах травы, проглядывает из них синь полевых васильков, а слева зубчатой темной преградой ежится Ведьмин лес, при одном виде которого прохватывает озноб.

Уже совсем рассвело. Солнце – сияет. Молочные покрывала тумана, растянутые над травой, истаивают одно за другим. Иван чувствует, что до побудки в Приюте остается час-полтора, за это время они должны где-то укрыться. Он ускоряет шаг. Марика позади него что-то бормочет, дыхание прерывистое.

– Не слышу…

– Говорю: Хорь этот… на нас… донесет…

– Не донесет, – не сразу, через пару шагов отвечает Иван.

– Почему?

– Ты крест у него видела?.. Крестить жабу – тяжелый грех… Дьяволопоклонство… Василена ему этого не простит…

Марика хихикает:

– Ничего у него не получится… Это не жаба, а вовсе – лягушка… Обыкновенная…

– Откуда ты знаешь?

– Ну я же ее видела… – Она часто и коротко дышит. – Слушай… Ты не можешь идти помедленнее… Не успеваю…

– Дай мне руку! – Он снова сжимает ее девчоночьи тонкие пальцы. Только уже не теплые, а горячие, влажные. – Времени у нас очень мало…

Иван тоже слегка задыхается. Мешок на плече чуть ли не с каждым шагом становится все тяжелее. Может быть, не стоило так его нагружать? К побегу он готовился основательно: почти месяц копил сухари, пряча украдкой хлеб за обедом и ужином, украл мешок из хозяйственного закутка, украл на кухне две банки тушенки, пакет сахара, брикет киселя… Рисковал, конечно, как сумасшедший, но Чудя, придурковатая баба, работавшая и за кухарку, и за уборщицу, в четыре руки, поднимать шума не стала: ей же и влетело бы за небрежность. Или все же права была Марика? Говорила, чтобы не беспокоился, не лез на рожон, в лесу проживем: ягоды, орехи, грибы – она это все знает… Иван ей верил и не верил одновременно. Верил, пока она говорила, знахарка все-таки, лес чует нутром, но потом обязательно приходили сомнения: ну откуда малявка такая может что-нибудь знать? Нет, лучше уж запастись. Однако как давит на кость чертов мешок! И Марика тоже тянет назад, путается, спотыкается, снова что-то бормочет – в этот раз о своем Белом Царстве. Это у нее такой сдвиг. Дескать, есть далеко на севере такая страна, чистые земли, не отравленные ни химией, ни мутировавшими бактериями, травы там пахнут ванилью и медом, нет ни чумы, ни голода, на деревьях сами собой созревают плоды, и никаких монстров там, разумеется, нет, даже хищников нет, лев и ягненок мирно живут друг с другом… А чем тогда лев питается? – пару раз интересовался Иван. Марика отворачивалась, обижалась: не хочешь – не верь… И войти в это Царство может лишь тот, кто ангельски чист душой, на ком нет грехов… Ну тогда это не для меня, хмыкал Иван… Не бойся, я тебя проведу…

Наконец они одолевают весь склон. Иван оборачивается и чуть не вскрикивает от потрясения, насколько мир, оказывается, красив и огромен. Луг травяным океаном соприкасается вдали с краем небес, растворяется в нем, становится солнечным полотном, а чуть ближе, попыхивая клочьями дыма, игрушечный паровозик тащит за собой продолговатые, такие же игрушечные вагоны. Значит, отец Евлогий, рассказывая об этом, не сочинял: отмолили-таки еще одну железнодорожную ветку. Вот бы на чем отсюда уехать! А еще он видит Приют, двумя трехэтажными крыльями раскинувшийся неподалеку от озера. Посередине – парадный вход с четырьмя колоннами, над ним – остроконечная башенка, штырь, на котором раньше вращался флюгер. И хоть отсюда не разобрать, далеко, но он знает, какое все это обшарпанное и обветшавшее. Башенка заколочена, лазать туда нельзя, штукатурка обваливается, решетки на окнах первого этажа и те проржавели. Ничего удивительного: сначала – поместье, потом, по слухам, – сельскохозяйственная коммуна, далее – санаторий, затем психбольница, и вот теперь – Государственный интернат для бесприютных детей. Звонок к побудке еще не прозвенел: спит Василена, если она вообще когда-нибудь спит, сладко похрапывает Цугундер, похрапывает и не ведает, как он их проморгал, причмокивает губами отец Евлогий, снится ему, вероятно, что он лупит Жигана линейкой по голове, ворочается под одеялом и невесть от чего вздрагивает Дуремар…

У Ивана сжимается сердце. Отсюда, с вершины длинного склона, особенно хорошо заметно, что Приют обречен. С левой стороны к нему подступает болото, вроде бы и недавно образовалось, а уже раскинулось не меньше чем на километр: вздуваются в нем огромные пузыри, лопаются, распространяя вокруг отвратительный смрад, блуждают по ночам призрачные потусторонние отсветы, слышатся таинственные голоса, выговаривающие невесть что неизвестно на каком языке. Но главное – месяц за месяцем пережевывает оно крепкий дерн, разжижая его, пропитывая собой, подползая все ближе к столбам ограждения. Ничем его не остановить. Никакая молитва не помогает. А справа, навстречу болоту, кроваво-бурой шипастой стеной, в свою очередь, надвигается чертополох: колючие листья, жилистые колючие стебли, малиновые шишки соцветий, источающие дурман. Травили его гербицидами – бесполезно. В общем, фронт работ для старших воспитанников: рубить осот, выкапывать его корни, изо дня в день, из месяца в месяц. Все равно видно, какая тощенькая полоска осталась меж ним и покосившимся деревянным забором.

Нет, Приюту не выжить. И тут он вздрагивает: темная отчетливая полоса тянется от Приюта к ним вдоль всего склона – примятая трава там, где они прошли. Бросается в глаза, выдает их путь с головой.

Что делать?

– Не беспокойся, – словно угадав его мысли, говорит Марика. – Я все поправлю…

Она присаживается на корточки, протягивает растопыренные ладони, шепчет негромко, ласково, поглаживает ими траву – и смятые былинки медленно выпрямляются, сломанные ости срастаются, вновь тянутся вверх, еще секунда – и никаких следов.

У Ивана перехватывает дыхание.

Ну – ведьма!

Настоящая ведьма!

Не зря о ней в Приюте шептались по всем углам.

И не случайно Василена (Иван видел сам) останавливала на ней задумчивый взгляд.

Ведьма!

Вслух он этого не говорит. Марика терпеть не может, когда ее так называют. И вообще – поскорей бы укрыться в лесу! Теперь руководство она берет на себя. Ведь не зря же именуется – Ведьмин лес. Они ныряют в еловый сумрак, припахивающий грибами, разогретыми смоляными потеками, сырой землей, перепрыгивают через вязкий ручей, огибают страшноватый, поросший сизыми лишайниками бурелом. Впереди – просвет, солнечная поляна, и вдруг Марика останавливается так внезапно, что Иван чуть не сшибает ее.

Перед ними – потрясающая картина. На опушке, подрагивая на пружинистых лапах, изготовился к прыжку здоровенный Йернод. Он именно такой, как его описывали – в темной спальне, после отбоя, пугая на ночь друг друга леденящими кровь историями: голая кожа с разбросанными по ней подпалинами, кошачья усатая морда, хищные зубы, между которыми мечется тонкий язык. Яростью горят странные фиолетовые глаза, даже светятся, поскольку на поляну ложится тень от плотного облака. Ростом Йернод примерно Ивану по грудь, вздулись на лапах мускулы – сейчас последует смертельный рывок. А на другой стороне опушки, наверное, только-только свернув с поля в лес, замер крестьянский парень: соломенные, охапкой, волосы, ситцевая рубаха, перехваченная ремнем, заплатанные на коленях штаны. Парень беззвучно, как рыба, разевает щербатый рот, пытаясь выдавить крик, рвущийся изнутри, и мелко подрагивает, как бы намереваясь бежать. Однако с места не сходит. Все верно: Йерноду достаточно глянуть человеку в глаза, и тот обмирает от страха, шевельнуться не может.

Зато низкий, как от басовой струны, длинный звук начинает вибрировать в горле Марики. Натягиваются жилы на шее. Впрочем, она тут же справляется с судорогой и, не оборачиваясь, шелестит:

– Стой!.. Замри!.. Ни слова!.. Не двигайся!.. Не шевелись!..

Делает шаг вперед. Йернод, не сводя глаз с парня, издает предостерегающее шипение. Но Марика, на обращая на это внимания, делает второй шаг, третий, четвертый… Вот она уже стоит вплотную к Йерноду – протягивает руку, кладет ладонь на покатый лоб, чуть выше яростных глаз, почесывает его: «Все хорошо… Хорошо… Ну не сердись, не сердись…» – шипенье стихает, а Марика перемещает ладонь за треугольное ухо и почесывает уже там. Йернод урчит, словно кот, умиротворенно, расслабленно, жмурится от блаженства. В этот момент облако уплывает, обрушивается на поляну солнечный свет, и вся картина вспыхивает, как будто написанная яркими новорожденными красками. Иван зажмуривается, а когда снова открывает глаза, видит, что Марика похлопывает Йернода по шее и приговаривает:

– Все… все… ну – все… Давай уходи…

Йернод разочарованно фыркает, но поворачивается и исчезает между корявых стволов. Несмотря на массивное тело, движется он бесшумно. Гипноз заканчивается. Парень аж подпрыгивает на месте, а потом срывается и бежит в противоположную сторону, крик дикий, но неразборчивый наконец выплескивается у него из груди: ведь!.. ведь!.. чара!.. дьма!.. И только когда он отбегает достаточно далеко, распадается на осмысленные слова:

– Ведьма!.. Ведьма!.. Черная ведьма!..

Иван переводит дух.

– Зря ты так, он поднимет на ноги всю деревню.

– А иначе, ну ты же видел, Йернод бы его сожрал…

– Ну и сожрал бы, – бормочет Иван. – Подумаешь…

– Да ты что?

Иван приходит в себя:

– Ладно… Это я – так… Ну – извини… Брякнул… Ладно… Надо идти… – И вдруг напряженно поводит туда-сюда головой. – Ты слышишь?.. Слышишь?..

Отдаленные, но явственные и резкие звуки докатываются до леса. Будто кто-то колотит палкой по дну пустого ведра.

Марика вздрагивает:

– Это что?

Но Иван уже понимает. Это Цугундер действительно колотит палкой в ведро.

Тревога!

Их побег обнаружен.

И Марика тоже догадывается – прижимает ладони к щекам.

Мгновенно бледнеет.

– Хорь… Донес все-таки, – говорит она.

Дальний карцер, как выразился однажды Жиган, «это что-то особенного». Отличается он от Ближнего тем, что расположен в самом конце хозяйственного коридора и дополнительно отгорожен железной решеткой. По слухам, здесь раньше содержали буйнопомешанных. А еще в Дальнем карцере нет окна – глухие кирпичные стены, с которых содрана штукатурка. Все освещение – лампочка в проволочном колпаке, заросшая волосом, сил ее еле-еле хватает, чтобы в сумраке обозначить предметы: железную койку, вделанную наглухо в пол, полукруглый, тоже железный столик, привинченный устрашающими болтами, унитаз с потеками ржавчины, чугунную раковину, и над ней – кран с разводами окисленной меди.

Этот карцер пользуется дурной славой. Говорят, что по ночам сюда являются призраки тех, кто провел в заточении долгие годы. У них светящиеся зеленоватые лица, в провалах глазниц – запекшаяся темная кровь, якобы сами себе выкалывали глаза, из бурых пятен на теле сочится гной. Стоят, смотрят – разевают беззубые рты. И еще говорят, что иногда тут звучат голоса: будто порхают под потолком тени звуков, ни слова не разобрать, но если в них вслушиваться, сойдешь с ума. Жиряй, одутловато-болезненный парень, тоже строго наказанный, кажется, стащил с кухни нож, провел в Дальнем карцере пару недель, теперь заикается.

Главное – нечем заняться. Трижды в день раздается скрежет решетки, петли которой к тому же невыносимо визжат, потом – скрежет отодвигаемого засова, и Цугундер, шаркая по бетону подошвами, приносит еду: утром – перловую кашу, кусок хлеба, жиденький чай, на обед – капустный или гороховый суп, пустой, без мяса, на ужин – опять перловка. Жить можно, но ведь – тоска. Словно похоронили, в забвении, ничего хуже этого нет. И Цугундер, конечно, молчит, молчит, тупо глядя, как Иван работает ложкой. Лишь через пару суток словно бы нехотя произносит:

– Вы там погуляли, побегали в свое удовольствие, а на меня директриса, Василена Исаровна, штраф наложила за то, что недосмотрел… Вот так…

Ответа не ждет, забирает миску и ложку – скрежет засова, скрежет решетки, запираемой на висячий замок. А еще через день Цугундер так же, как бы нехотя, сообщает, что Харитона, по-вашему – Хоря, ну который тревогу поднял, положили в больничный отсек.

– Плохо с ним дело… Язвы, нарывы какие-то по всему телу… Директриса назначила сегодня на вечер общую молитву об исцелении…

В этот раз Цугундер явно ожидает ответа: не уходит, стоит у двери, сжимая посуду в громадных руках. Но что Иван может ему сказать? Скапутился Хорь? Ну и ладно. В другой раз не станет доносить на своих. Хотя, если честно, какой Иван ему свой? Да и другого раза, скорее всего, не будет. Все же, поскольку Цугундер разговорился, он рискует спросить его насчет Марики, и Цугундер после томительной паузы говорит, что Марику передали крестьянам.

– Целая делегация приходила, пять человек, во главе со старостой, слезно просили: очень нужна им знахарка. А то девок много, а знахарки среди них не имеется. Такая, видишь, загвоздка, как жить?.. Старая-то знахарка у них уже в возрасте, все время болеет, год протянет, не больше, сама срок назвала. А деревне без знахарки – что? Деревне без знахарки никуда. Лошадь за нее предложили. Василена-то наша, хитрюга, выторговала еще и козу. В цене нынче знахарки. – Он надсадно вздыхает. – Ну а потом, лет через пять, когда подрастет, сделают из нее ведьму.

Иван сжимает пальцами край койки, на которой сидит:

– Это как?

– Ну как из девки делают бабу? Способ один.

И Цугундер неторопливо уходит – скрежет засова, визг петель, скрежет замка. Иван некоторое время пребывает в оцепенении, уставясь в щербатый кирпич стены. Пару раз судорожно втягивает в себя воздух со всхлипом: ничего себе, оказывается, забывает дышать. Потом его отпускает: пять лет – это приличный срок, за пять лет он, дай бог, что-нибудь сообразит. Черт! Ошеломленный известием, он забывает спросить у Цугундера, а что будет с ним? Отправят на фабрику, сгребать в цехах труху и опилки, или на шахту – ползать в забое на четвереньках, глотать черную пыль, или на рисовые поля, которые арендуют китайцы? Рисовые поля, тот же Хорь говорил, хуже всего: двенадцать часов по колено в воде, дождь, холод – никого не волнует, рис генно-модифицированный, растет при любой погоде, суставы на ногах распухают, кормежка – кусок тилапии, опять-таки рис, долго не выдерживает никто, два-три года – ноги отнимаются, инвалид.

Чтобы не загоняться во всякие ужасы, он, прикрыв веки, начинает себе представлять, что сейчас происходит в Приюте. Вот общая молитва с утра о здравии и благоденствии Президента, неукоснительное чередование: по четным дням – Президент, по нечетным, соответственно, Патриарх, не дай бог перепутать, Василена за этим строго следит. И сама молитва повторяется слово в слово, тютелька в тютельку, ни одной буквы нельзя менять. Затем завтрак, где, как обычно, возникает ссора из-за компота: команда Хоря набирает его себе по две порции, даже по три. Дежурный воспитатель не вмешивается, ему наплевать. Правда, Хорь пока мучается в медотсеке. Ничего, будут распоряжаться Кусака или Жиган. Потом младшие группы отправятся в огород – на прополку, на поливку, на прореживание разрастающихся кустов, а старшие, как обычно – рубить проклятый чертополох. Та еще работенка, надо сказать. Жара, пыль, подсекаешь колючий ствол, вытаскиваешь его щипцами, укладываешь в кучу, чтобы через неделю, когда он почернеет и высохнет, сжечь, и лучше, чтобы ветер при этом был в сторону леса: дым чертополоха отпугивает всякую нечисть. Затем взрыхляешь почву и щипцами опять-таки вытаскиваешь из земли раскидистый корень, на нем плотненькие клубеньки, их надо аккуратно состричь. Клубеньки – в пакет, а пакет, когда соберется полный, – старшему в холщовый мешок, каждый понедельник фургон, который привозит продукты, захватывает из Приюта десять-пятнадцать таких мешков, кстати, их еще надо грузить, из клубеньков на фармфабриках извлекают какие-то ценные вещества. И не дай бог уколоться при этом – вздуется волдырь, вот такой, подскочит температура, неделю будет болеть. Иван отчетливо видит эту картину, уже дважды напарывался на колючки, опыт имеется.

Затем, перед обедом – молитва о благоденствии и славе страны: да возродится она как чудесная птица феникс, и расточатся в ничтожестве врази ее. Текст молитвы утвержден Департаментом духовного просвещения. Опять-таки нельзя ни слова не пропустить, не заменить на другое, отец Евлогий тоже неукоснительно за этим следит. Все равно голоса неровные, хор торопится, все хотят есть. А после обеда – урок истории, где Дуремар, тощий, с приплюснутой головой, похожий на недоразвитую поганку, рассказывает им, как Андрей Первозванный, неся нетленное Слово Божье, явился на Русь и поднялись из языческой тьмы великие православные города – Новгород, Киев, Владимир, Москва…

– Во дни тягот и испытаний Бог, Отец наш Небесный, всегда обращал лик Свой к России… И уже торжествовали поляки, и уже со злобной радостью предвкушали они, что падет город Псков, но перед рассветом явилась пушкарям Богородица, Пресвятая Дева, видением, озарившим тьму, и указала, куда целить пушки, откуда начнется штурм… И принял генерал Жуков чудодейственную икону от старца, и поцеловал ее трижды, сердцем благодарственно воспылав, и трижды на самолете облетел с ней весь фронт, вознося спасительные молитвы, и устоял Ленинград…

Журчит Дуремар, после обеда всех клонит в сон, глаза слипаются, голову тянет вниз, но еще урок по Закону Божьему, отец Евлогий, несмотря на грузность, строг и внимателен – у него не подремлешь.

– Городинкин, встань!

Поднимается испуганный Городинкин.

– А скажи мне, отрок, в чем преимущества православной веры?

И Городинкин, запинаясь, выдавливает из себя что-то невнятное насчет истинности… незамутненной духовности… преемствующей и… и… по Слову Божьему… воссоздающейся… в… в… в…

– Воссоздающейся в чем?

Молчит Городинкин, багровеет щеками, тужась вспомнить определение. В классе – напряженная тишина. Все уставились в парты, боясь, что отец Евлогий перехватит случайный взгляд и велит продолжать.

– Плохо, отрок! После ужина – в класс, двести раз прочтешь «Отче наш». Кто сегодня дежурный?

– Я… – испуганно пищит Олька Авдеенко.

– Проследишь за ним.

Олька с ненавистью взирает на Городинкина: ей теперь после ужина тоже придется торчать в классе час или два.

Да, отец Евлогий – это вам не полудремлющий Дуремар.

Дуремар, впрочем, тоже иногда просыпается:

– А скажи нам, Зарбаев, как проявила себя Воля Божья в преславной победе русского оружия на Куликовом поле?

И Зарбаев, ни на секунду не задумываясь, тарабанит, что не ел, не пил преподобный Сергий Радонежский, всея Руси чудотворец, по семи дней седьмижды в коленопреклоненной молитве… И призвал он к себе отроков, чистых душой, Ослябу и Пересвета, и благословил их на подвиг во имя Святой Веры и Русской земли…

Все облегченно вздыхают: Дуремар кивает, погружаясь в привычную дрему.

Ивану кажется, что его вызывают несколько реже, чем остальных. Или ему только кажется? Тут ведь точно не определишь. А еще иногда он ловит на себе странный взгляд Василены, будто, увидев его, она о чем-то припоминает. И таким же как бы припоминающим взглядом, но реже пронизывает его отец Евлогий.

– Ты же у нас избранник, – как-то после очередной мелкой стычки цедит ему Хорь. – Тебя в канаве нашли. Пережил пыльную бурю.

– Выживанец, – с хихиканьем добавляет Кусака.

– Подкидыш, – вносит свою лепту Жиган.

В драку они все же не лезут, побаиваются, что уже хорошо. А насчет избранника – это, разумеется, чушь. Он же не апостол Андрей Первозванный, призванный к служению лично Иисусом Христом, и не преподобный Серафим Вырицкий, старец, предрекший, что возникнет государство Израиль и столицей его будет Иерусалим. Ни прозрений, ни чудесных видений каких-нибудь ему не дано. Смешно думать об этом. И вообще он пребывает в растерянности – что есть Бог? Вот эти страшноватые лики, намалеванные на деревянных досках? Как бы ни украшали их, как бы ни блистали оклады, а взгляд оттуда такой, что мурашки по сердцу ползут. Отец Евлогий говорит, что Бог есть всюду и всё, и что Он всё видит, и знает, и непрерывно следит за каждым из нас, всякая тварь по воле его живет, однако Иван никак этого не ощущает. А Хорь однажды со смешочком таким неприятным сказал:

– Ну да, видит! Ни хрена он не видит! Я тут стырил у Дуремара его любимую авторучку, и что?

Действительно – что?

Миллиарды людей на Земле, за каждым следит?

Кстати, и за насекомыми тоже?

И за рыбами, и за птицами? И за мелочью безглазой, беззвучной, что расползается во все стороны, едва взрежешь дерн?

Трудно было в это поверить.

Даже во время коллективной молитвы Иван ничего особенного не ощущает, механически, как и все, проговаривает слова, стершиеся от постоянного употребления. Они бесплотными пузырьками всплывают к небу, испаряются без следа.

Ну и где этот Бог?

Во всяком случае, здесь, в душном карцере, его нет.

Да и как могут слова, не имеющие ни смысла, ни отклика повлиять на судьбу страны?

Никак не могут.

Все это полная ерунда.

Гораздо ярче проступает другое. Вот он (случилось это два года назад) направляется к складскому сараю за парой мотыг (Грабарь, ведающий хозработами, велел принести), и вдруг под черемухой в роскошном белоснежном цвету слышит какие-то истеричные крики, возню: семь или восемь девчонок окружили девятую, прижавшуюся к стволу, плюют в нее, тычут острыми кулачками, дергают за волосы: ведьма!.. ведьма!.. изыди!.. А та стоит, не сопротивляясь, крепко зажмурившись, прижав к горлу ладони. И вот – сияющая на солнце черемуха, и в таком же сиянии девочка, будто не от мира сего, картинка неземной красоты.

Ему до сих пор неясно, что с ним произошло в тот момент, но кинулся сломя голову в эту свару, раскидал их как безмозглых котят, сказал, перекрывая ощеренное девчачье шипение: «Хоть пальцем еще раз тронете – всем руки переломаю к чертям!», не помогло бы, наверное, девки совсем обезумели, но, к счастью, появился Цугундер, внушительно прохрипел: «А ну – брысь!..» – кинулись врассыпную. В тот же день, за обедом, Марика подсела к нему, рядом как раз было свободное место: «Давай дружить»… Иван так растерялся, что ответил: «Давай»… Команда Хоря за соседним столиком гаденько захихикала, но он посмотрел туда, и они враз осели. Жиган аж закашлялся, по спине пришлось колотить. Знали, если дойдет до драки, он бить будет насмерть, кличку ему пытались приклеить – Шиза, не вышло, не прижилась.

Ни разу потом не пожалел о своем ответе. До того он был один и один, ну так что ж, что один, он уже привык, особо по этому поводу не переживал, и вот возник рядом еще человек, живой, теплый, с которым можно было разговаривать обо всем. Марика, оказывается, знала все травы: это семилист, если его приложить – пройдет бородавка, это маточник, настой из него может сделать мужчину женщиной, а это называется веприн хмель, если его пожевать, синенькие вот эти цветки, – ничего не будешь бояться, не чувствовать боли, станешь ломить вперед, как бешеный вепрь… Запросто заживляла раны, любой порез: погладит, пошепчет, кровь останавливается, на другой день уже только рубец, а потом и тот исчезает, словно не было ничего. А как она подняла помятую траву на лугу во время их бегства! А как бестрепетно положила руку на морду Йернода! Воробьи слетались к ней на протянутые ладони: подпрыгивали, чирикали, осторожно брали клювиками хлебные крошки. Прямо как у святого Франциска Ассизского, который проповедовал птицам, травам, зверям.

Вот и черемуху вылечила, ту, что весной надломил ураган – выпрямила ее, замотала тряпками, погладила ствол, прильнула к нему, опять-таки пошептала, бог его знает что, какую-нибудь ворожбу, и выжила черемуха, перелом уже через неделю зарос, остался лишь древесный наплыв на стволе. В ее присутствии Иван чувствовал, что весь мир – живой и что он сам тоже живой.

– Как ты это делаешь? – спрашивал он.

Марика хлопала удивительными ресницами:

– Понятия не имею… Делаю как-то… и все. Само получается…

Она поразительно многое знала о том, что лежало за пределами их Приюта – о городах, где живут сотни тысяч людей. Как они там все помещаются?.. О дальних странах, об их обитателях с черной кожей. Что, вправду черная? Ну да – как уголь… О том, что существуют цветные движущиеся картинки, которые называются странным словом «кино».

И для чего это?

– Так… рассказывают всякие истории… интересные…

– Сказки?

– Бывает, что сказки, но чаще – про жизнь…

Откуда все это ей было известно?

Ну и о Белом Царстве, конечно, идеже несть ни болезни, ни воздыхания…

Плохо только, что иногда она заговаривалась. На уроке могла ляпнуть что-нибудь невпопад, как будто не слышала, о чем говорит учитель. А во время молитвы, сама призналась, ее мутило: плыла голова, поднималась изнутри тошнота. Один раз ахнула и потеряла сознание, отнесли в медотсек. Иван подслушал (дверь прикрыли неплотно), как Василена просит сестру проверить девчонку на аутизм.

– Какая-то она странная…

– А что проверять – здесь все такие. Да вы, Василена Исаровна, не беспокойтесь, подремлет немного, очухается и пойдет на урок…

Иван боялся, что ее отправят в УМОД – заведение для умственно отсталых детей. Существуют, оказывается, такие. Хорь там был (везде побывал), рассказывал, таблетки дают, насильно, после них становишься тушкой тупой, ничего не чувствуешь, хоть иголкой коли, и работа в УМОДе – очистка химбаков на фабрике: волдыри, кожа слезает лохмотьями, легкие свои выкашливаешь, сам видел – выпал у одного из горла целый кусок…

Но ведь пока не отправили, как выяснилось.

К тому же она еще не настоящая ведьма, а знахарка…

Низшая ступень ведьмовства.

И все-таки – как же быть?

Голоса к нему в карцер начинают просачиваться примерно через неделю. Счет дней к тому времени у Ивана уже безнадежно потерян, да и как их считать – скрести ногтями черточки на кирпиче? Однако сам этот день врезается в память. Цугундер, выставляя на столик кашу и чай, бурчит, что, слава тебе, Господи, дождались подарка. Явился инспектор серафимиитского Великого Монастыря, иеромонах Авенир, они нас курируют, ходит по Приюту, все осматривает, глаз острый. В каждый угол заглядывает.

– И что теперь будет? – спрашивает Иван.

Цугундер шевелит густыми бровями:

– Что будет, то и будет. Это уж как Бог решит. Закроют нас, вот что будет.

Это понятно. Иван и сам знает, что очередную младшую группу этой весной не прислали. Симптом показательный. Раньше в Приюте было сто пятьдесят человек, сейчас – сорок. Большинство помещений стоят запертыми, пустыми: по ночам доносятся оттуда скрипы и шорохи.

– А тогда нас – куда?

Ничего не отвечает Цугундер, собирает в подвеску для переноса еды миску и кружку.

В дверях оборачивается:

– Куда-куда?.. Не пропадете…

Скрежет засова, скрежет решетки, запираемой на тяжелый замок…

А через час после его ухода Иван начинает слышать первые звуки. Сначала это какие-то еле слышные колебания, шуршание, шелесты, тем не менее явственно различимые, словно сыплется на бумагу тонкий песок. И все равно его будто обжигает огнем. Он изо всех сил прижимает уши ладонями. Наступает полная тишина. Но через секунду он неожиданно соображает: нет, что-то не так. Если это зов из загробного мира, то никакие ухищрения не должны помочь.

Он дико оглядывается. Ну да, конечно! Под потолком, в углу, почти скрытая сумраком и наростами пыли проступает решетка вентиляционного хода. Иван встает на койку, с трудом, на цыпочках, дотягивается до нее, скребет отросшими за последнее время ногтями, на пол мягко валится целый войлочный пласт, вытягивая за собой длинные волосяные хвосты.

Голоса сразу становятся гораздо яснее.

Вот в чем тут дело!

Никакие это не духи, не привидения, а так здесь устроена вентиляция.

Прислонившись к стене, он вслушивается в негромкие звуки. Кто-то, не торопясь, четко отделяя друг от друга слова, говорит:

– Давайте по пунктам, сестра. Ваша задача, помимо… педагогических устремлений… заключается в том, чтобы выделять в среде воспитанников детей с особыми дарованиями и сообщать о них нам.

Голос ровный, без интонаций, исходящий как бы даже не от человека, а от какого-то суховатого иномирного существа. Иван почему-то сразу же представляет себе говорящего: в черном облачении, с надвинутым на глаза капюшоном, из широких обшлагов высовываются кончики зачерненных ногтей, тусклым золотом поблескивает крест на груди.

Это не галлюцинация, это скорей ощущение, каким-то образом воплощающееся в живую картинку.

Теперь говорит Василена:

– Я обязана сообщать о таких воспитанниках только светским властям. Департамент социального обеспечения регулярно получает мои отчеты.

Голос у нее тоже без интонаций. Иван ясно видит, как она сидит за своим столом – выпрямившись, с деревянной ровной спиной, положив руки на полированную поверхность. Василена затоплена страхом – он клубится в груди, не дает ей дышать, разве что еле-еле, самыми верхушками легких.

Возникает длинная пауза. Инспектор молчит (Иван уже понимает, что это тот самый инспектор, о котором упоминал Цугундер), а когда тишина становится невыносимой, произносит тем же равномерным механическим голосом:

– Напомню, сестра, что светским властям вы ничем не обязаны. Вы ведь приняли три года назад обет отречения от всего земного? – Пару секунд он ждет. Василена сглатывает, в горле твердый комок. – Я вам задал вопрос, сестра.

– Да, приняла.

Слова ее еле слышны.

– Тогда я хочу вам напомнить, сестра, что вы служите не светским властям, а Богу. Не Департаменту социального обеспечения, а Тому, Кто держит в Своей Руке весь мир. Хочу напомнить вам это, сестра. И советую также помнить об этом всегда. Иначе светские власти может заинтересовать тот факт, что ваши воспитанники иногда, пока выразимся осторожно, исчезают неизвестно куда. В документах вы их указываете как заболевших и умерших. Но они ведь не умирают, сестра? Ведь так?

Василена вновь сглатывает. По горлу ее вверх-вниз движется хрящеватый кадык.

– Кому вы их продаете? Китайцам или здешнему отделению Союза промышленников?.. Ну говорите, говорите, сестра, я – жду…

Опять еле слышно:

– И тем и другим…

– Светские власти могут также заинтересоваться судьбой некой Божественной Дэви, вы помните, вероятно, сестра, был шум в прессе по поводу секты «Спасенных» несколько лет назад? Лесбиянки, эротическое трансцендирование, шестнадцать самоубийств. Воспламенения во время соития. Четверо членов секты сошли с ума. Разыскать саму Дэви не удалось. Ей тогда кто-то помог. Напомнить, кто ей помог, сестра? Кстати, Следственный комитет это дело еще не закрыл.

– Я все поняла, брат Авенир, – говорит Василена.

И по голосу ее становится ясно, что она действительно все поняла.

– Вот и прекрасно. Тогда у меня те же два пункта. Когда вы обнаружили, что у девочки есть магические способности?

Врать нельзя, серафимииты не то чтобы могут мысли читать, но ложь чувствуют хорошо. Иван это воспринимает через эмоции Василены.

– Месяца три назад. Там не было никаких чудес, было чистое знахарство… Ерунда…

– И потому решили продать ее крестьянской общине?

– У меня выхода не было… Явилась сюда толпа, возбужденная, и потребовала… Могли бы ведь разгромить весь Приют. Слышали, наверное, как в Верхнеземском районе такой же Приют сгорел? К тому же у меня есть право отдавать воспитанников на патронат…

Жалкая попытка оправдать себя параграфами законов.

– Вы ведь сами ведьма, сестра?

Опять молчание.

– Сестра, я – жду…

– Не практикующая…

Еще одна попытка себя оправдать.

– Ладно, за знахаркой мы как-нибудь проследим. Это не слишком актуально пока. Но вот второй пункт – мальчик. Я его у вас забираю.

– Когда?

– Прямо сейчас. Департаменту вашему знать об этом необязательно. Документы, как выяснилось, вы должным образом умеете оформлять.

– А со мною что?

– Ничего. Работайте как работали. Остальное меня не касается. Но держите в уме: если что… возникнет… такое же… сообщите об этом мне лично.

– Лично вам. Я поняла.

И вновь – тяжелая пауза.

Словно печать на приговоре о смерти.

– Благослови вас Бог, сестра!

– Благослови вас Бог, брат Авенир!

И еще эмоциональный всплеск. Василена (он это чувствует) до боли стискивает сплетенные пальцы: Господи! Ведь Ты же един, тогда почему так много всяких инстанций, говорящих от Твоего имени: и светская власть, и Департамент безопасности, и Монастыри, и Патриарх Московский, и черт знает кто… И каждый хочет иметь Тебя с потрохами, и каждый требует своей доли покорности… Они со всех сторон впиваются в Тебя, как крючки… И не соскочишь, не надо пытаться, будет только больнее… Отчаяние… безнадежность… усталость…

Кажется, все.

Иван осторожно слезает с койки. От долгого стояния в неестественной позе мышцы у него затекли. Он с силой растирает икры и голени. До него постепенно доходит, о чем был этот подслушанный разговор. Девочка – это, конечно, Марика. А мальчик, это, получается, он? Ну – и куда его заберут?

Выясняется это довольно быстро. Минут через десять раздается знакомый скрежет замка, тяжелые шаги Цугундера по коридорчику, голоса:

– Что это у вас тут так темно?

– Так лампочек нет, господин инспектор. Заказываем, пишем заявки, но не привозят, выкручиваем и вкручиваем то туда, то сюда…

– Ладно, иди-иди!

Дверь открывается. В сумрачном проеме возникает такой же сумрачный силуэт. Инспектор выглядит именно так, как Иван его представлял: высокий, худой, капюшон, надвинутый на лицо.

Но именно человек.

Не иномирное существо.

– Встань, встань! – яростно шепчет Цугундер. И даже подмахивает рукой снизу вверх – шевелись.

Иван поднимается.

Инспектор некоторое время рассматривает его, а затем капюшон чуть поворачивается к проему:

– Пошли.

На первом этаже – никого.

Пустота, непривычная тишь, блестит срочно протертый линолеум.

Еще слегка влажный.

Попрятались все.

Вот и дверь медотсека. Инспектор бросает короткий взгляд на Цугундера:

– Все. Здесь вы нам не нужны.

– Понял… – Цугундер пятится, не осмеливаясь поворачиваться к начальству спиной.

Внутри медотсека все белое: мебель, стены, окна, наполовину закрашенные, потолок. Правда, все уже пожелтевшее и облупившееся, чувствуется, что краску не обновляли давно. Сестра в белом халате у шкафчика с инструментами склоняет голову:

– Ваше преподобие… Благословите!

Инспектор отмахивается от нее, чертя в воздухе крест:

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… Аминь…

Сестра исчезает.

– Ну вот, смотри, – говорит инспектор.

Хорь лежит на кровати, прикрытый до пояса простыней. Исхудал он так, что Иван с трудом его узнает: щеки прилипли к зубам, ребра на груди прорисовываются, как у мумии. А на коже вроде бы желтоватой, сухой, – созвездия разнообразных нарывов: одни уже почерневшие, шелушащиеся, другие – багровые, созревающие, с головками зеленого гноя. Чувствуется, что это они вытягивают из него жизнь. И кошмарный запах – запах гниющей плоти, шибающий в нос.

– Твоя работа, – говорит инспектор.

Иван не понимает, о чем это он?

– Смотри, смотри – так выглядит действующее проклятие. Так выглядит смерть…

Хорь уже не дышит, а как бы икает – вздрагивает, крохотными глотками, с трудом втягивая в себя воздух. И тут Ивана наконец прошибает – обрушивается, как ливень кипящей воды, принизывающей тело насквозь. Именно так он и кричал на опушке, на вершине склона, беснуясь, слыша металлические удары тревоги: чтобы сдох этот Хорь, чтобы он сгнил заживо, чтобы покрывался язвами, корчился бы от боли, чтобы ему ни одно лекарство, ни одна молитва не помогли…

Так значит, это проклятие?

Так значит, вот как оно выглядит.

Так значит, Бог, или кто там есть наверху, услышал его слова?

Иван ошеломлен.

– Теперь снимай его, – говорит инспектор.

– Что?

– Говорю: снимай. Проклятие может снять лишь тот, кто его наложил.

– А как?

Иван растерян.

– Так же, как проклинал. Сильней будет действовать, если с реципиентом установить физический, то есть прямой телесный, контакт. Прикоснись к нему, положи руки на грудь…

Как во сне, Иван наклоняется и прижимает ладони к горячей коже. В пальцы тут же вонзаются сотни тонких иголочек. Иван невольно отшатывается.

– Держи, держи, – говорит инспектор. – Когда накладываешь на человека проклятие, это выглядит немного абстрактно. Одни слова. Проклял, и все. А вот как это происходит в реальности… Говорю: держи!.. Ты же, надеюсь, не хочешь его убить?

У Хоря хрипит в груди, на губах вздувается и опадает мутный пузырь.

– Держи!..

В пальцы снова вонзаются сотни тонких иголочек. Иван крепко зажмуривается. Я же не хотел, Господи, думает он. Я не хотел, не хотел… я ведь был тогда в беспамятстве, сгоряча… я разозлился… не понимал, что делаю… я вовсе не желал, чтобы он умер… вот так… Не надо, Господи… умоляю Тебя… не надо… пожалуйста… Исправь это, если еще не поздно… Пусть он живет…

На самом деле он не думает, а кричит, но – внутри себя, так что крика не слышно.

В груди у Хоря что-то лопается с мокрым шлепком. Хорь заходится в кашле – таком, будто сейчас лопнут легкие. Однако с каждым жутковатым выкашливанием он все свободнее дышит, хрип в горле слабеет, и одновременно у Ивана перестают покалывать иголочки в пальцах. Он выпрямляется. Хорь дышит, дышит!.. Появляется медсестра, вытирает ему рот сложенной марлей, нагибается, оттопырив зад, обтянутый тонким халатом. Иван не к месту вдруг вспоминает, как Хорь хвастался, что имел эту сестру, именно так, сзади, говорил, что такой у них был медосмотр. Хорь ведь года на два старше, чем указано в его документах, специально соврал, чтобы отправили после поимки в Приют, а не на завод или на рисовые плантации.

Впрочем, хрен с ней, с сестрой. Хорь открывает глаза, и зрачки его начинают вполне осмысленно ощупывать помещение.

– Где я? – спрашивает он слабым голосом.

Иван чувствует, что совсем обессилел, едва держится на ногах. У него слегка кружится голова: стены медотсека сдвигаются какими-то неожиданными рывками.

– Пошли, – говорит ему инспектор, трогая за плечо.

Они проходят по коридору и сворачивают в вестибюль. Цугундер при виде их привстает, но, не получив указаний, шлепается обратно в кресло. У парадного входа почти вплотную припаркован автомобиль – чистенький, мышиного цвета, с овальными немного раскосыми фарами. Иван еще никогда не видел автомобилей. Фургоны грузовые – сколько угодно, а легковые автомобили – нет. Да и где он мог бы их видеть? Инспектор распахивает заднюю дверцу. Внутри – сиденья, обитые светлой кожей. У Ивана нет сил, даже чтоб удивиться.

Он вяло оглядывается.

Блестит лужа, где копошатся какие-то головастики.

Сияет солнце.

Ползут по небу кучерявые облака.

Нет сил ни на что.

– Ну хватит думать, садись, – говорит инспектор.

Хроника Смуты

Реконструировать Хронику Смуты, как данный период ныне охарактеризован историками, задача необычайно сложная. И прежде всего потому, что ранее человечество ни с чем подобным не сталкивалось. Точнее сталкивалось, но не в таких глобальных масштабах: осознание происходящего пробивалось через мучительный хаос социальных и идеологических потрясений, слишком парадоксальным оно поначалу выглядело, слишком противоречило всем мировоззренческим догмам, уже сложившимся и считавшимся незыблемыми в цивилизованном мире.

Свою роль, несомненно, сыграла и фрагментация текущей реальности, распад ее на изолированные домены, разрыв всех привычных коммуникаций. В этих обстоятельствах многие свидетельства и документы были безнадежно утрачены, другие же утвердились в маргинальных формулировках, претендующих тем не менее на абсолютную истинность. Единой точки зрения на ключевые моменты Смуты у нас нет до сих пор. Ожесточенная дискуссия в научной среде идет, например, о том, что же в действительности явилось решающим фактором возвращения мира в прежнюю бытийную колею – выступление Теннессийского пророка, блокированного наконец федеральной армией на Потомаке и после трехдневного стояния вознесшего с холма знаменитую Молитву об успокоении: ситуация в США после этого начала явно стабилизироваться, или аналогичное ночное стояние миллиона мусульман на горе Арафат, или Всероссийская молитва Патриарха Фотия, или, как объявил главный раввин Израиля, церемония, совершенная тридцатью шестью еврейскими праведниками вместе и хасидами, и митнагдим у Стены Плача в Иерусалиме, или битва при реке Малече, где Свет Разума одержал поразительную победу над силами Тьмы (правда, часть хронистов считает, что дело там обстояло с точностью до наоборот), или поворотом все-таки стал Европейский крестный ход, прошествовавший, заметим, пешком от Варшавы до Лиссабона. А может быть, дело обстояло гораздо проще. Как полагает профессор Асканио Пачинетти из Падуанского университета, флуктуация, вспыхнувшая спонтанно, просто исчерпала онтологический потенциал и угасла сама собой.

Впрочем, не будем вдаваться в необозримую фактуру Смуты Земной. Дискуссии о природе этого загадочного феномена, о его конкретной развертке будут идти еще очень долго. Тем более что сюда примешивается политика: каждая страна, хоть сколько-нибудь отметившаяся в нем, стремится национализировать данный сегмент мировой истории. Зато начальную хронологическую границу мы можем выставить достаточно определенно. Большинство исследователей склоняется к мысли, что отправной точкой всех последующих пертурбаций стали исцеления в Лурде.

Лурд – это небольшой городок на юге Франции, департамент Верхние Пиренеи, практически на границе с Испанией, население – чуть больше четырнадцати тысяч жителей, промышленности в нем нет, в истории он ничем примечательным не отмечен. Однако Лурд знаком всей христианской Европе, поскольку именно здесь в феврале 1858 года четырнадцатилетней крестьянской девушке Бернадетте Субиру было явлено видение Девы Марии. Произошло это в Масабьель, одной из пещер, каковых много в горных отрогах, окружающих город. Бернадетта собирала там кости и дрова для старьевщицы, когда находившийся рядом грот вдруг озарился необычайным светом и куст шиповника у его входа заколыхался, будто от ветра. А внутри грота она увидела белую светящуюся фигуру. Всего Бернадетте явлено было восемнадцать таких видений, причем по велению образа Девы, возникшего перед ней, она пила воду из лужицы в углу пещеры – там впоследствии забил родник, объявленный исцеляющим.

Церковь поначалу с большим недоверием отнеслась к рассказам простой неграмотной девушки, но после многочисленных подробных допросов со стороны светских и церковных властей, после медицинского освидетельствования, подтвердившего ее вменяемость, признала факт чудесных явлений. Бернадетта была канонизирована в лике святой, день ее памяти был установлен 16 апреля.

В Лурд начались паломничества. Постепенно он превратился в один из наиболее посещаемых городов не только Франции, но всей Европы. Вокруг грота Масабьель был возведен величественный санктуарий – комплекс зданий с базиликами, эспланадой, статуей Девы Марии, с купелями, женскими и мужскими, с бюветом, где из родника собиралась «святая вода», которую потом продавали верующим. Ежегодно в Лурд приезжает до пяти миллионов паломников. По сведениям Католической церкви, с 1858 года там произошло около семи тысяч случаев необъяснимых с научной точки зрения исцелений, вместе с тем чудесными, то есть связанными с волеизъявлением Божьим, признаны всего около семидесяти. Церковь проявляет в данном вопросе похвальную осторожность.

Так вот, считается, что период Великий Смуты Земной начался в тот ничем не примечательный день, когда журналист одной из парижских газет напечатал статью, утверждающую, что число исцелений в Лурде необыкновенно выросло, по словам журналиста, сразу в десять, а то и в пятнадцать раз, что исцеления эти обнаруживают себя с поразительной ясностью, и что никакими материалистическими причинами объяснить это нельзя.

Статья вызвала шквал резкой критики. Ее называли спекуляцией, хайпом, агрессивной рекламой, проплаченной администрацией санктуария, хотя власти Лурда этот факт категорически отрицали. С их стороны даже последовало обращение в суд. И вероятно, дело тем бы и кончилось, постепенно угасло бы, заслоненное более важными политическими событиями, но тут произошел неожиданный поворот. Группа социологов из университета в Нанте, позиционирующих себя как «Обеспокоенные атеисты», обеспокоенные, согласно их декларации, опубликованной Le Monde, «ползучей, целенаправленной клерикализацией образования», решила поставить интересный эксперимент. «Проба крестом», как они его сами назвали. Была сформирована группа из пятидесяти человек, все – больные, но не психическими, а чисто соматическими заболеваниями, все прошли тщательное медицинское освидетельствование, официально подтвердившее данный факт, все – в той или иной степени верующие католики, и в сопровождении наблюдателей направлена в Лурд под видом обычных паломников.

Результаты эксперимента оказались ошеломляющими. Из пятидесяти реципиентов, побывавших в Лурде, тридцать один исцелился полностью, что было также подтверждено официальным медицинским обследованием, состояние еще восьми человек ощутимо улучшилось, и лишь у одиннадцати позитивных изменений в организме обнаружено не было.

Эти данные были тут же опубликованы, и теперь волна критики и сарказма обрушилась уже на «Обеспокоенных атеистов». Их обвиняли и в некорректно поставленном эксперименте – следовало, помимо верующих, направить в Лурд и неверующих больных, – в заказном и проплаченном Церковью характере их действий, в тенденциозном, изначально заданном толковании полученных результатов. Ну и так далее и тому подобное… В ответ на это руководитель группы Огюст Гаррель заявил, что группа готова предоставить протоколы наблюдений любой экспертной комиссии: «Мы знали, на что идем, и поэтому тщательно фиксировали каждый свой шаг», а также пояснил взбудораженной общественности, что результаты эксперимента нельзя толковать однозначно, рассматривая их как акт божественного вмешательства, они свидетельствуют об одном: в Лурде наличествует некий фактор, влияющий на процессы физиологической и соматической репарации. Однако этот фактор может иметь и чисто естественный, то есть природный, характер, связанный, например, с уникальным сочетанием микроэлементов в воде Святого источника. В общем, требуются дополнительные исследования.

В таком же духе высказался и пресс-секретарь Ватикана, призвавший верующих не торопиться и не выдавать желаемое за действительное. Он заявил, что по распоряжению Папы уже создана Католическая комиссия для изучения «исцелений в Лурде», и Святой престол выскажет свое мнение на основе ее заключения. Пока же пресс-секретарь призвал всех верующих, вне зависимости от того, к какой конфессии они принадлежат, укреплять в себе близость к Богу и молиться за всех немощных, сирых и страждущих.

Успокоительные заявления, впрочем, оказались не слишком действенными. Поезда в направлении Лурда шли переполненными, билеты невозможно было достать ни за какие деньги, люди ехали стоя – в тамбурах, в проходах вагонов, до отказа набивались в купе, в багажные отделения, карабкались на крыши товарных составов. Больницы Окситании (южного региона, где был расположен Лурд) задыхались от наплыва неожиданных пациентов: никогда еще на железных дорогах Франции не происходило такое количество несчастных случаев. Не лучше складывалась ситуация и на автострадах: и шоссе, и проселки, ведущие к Лурду, были забиты многокилометровыми пробками. Полиция была не в состоянии их расшить. Люди бросали свои машины и с детьми, с чемоданами, с рюкзаками брели по обочинам.

В самом же Лурде творилось нечто невообразимое. Казалось, не осталось места ни на тротуарах, ни на проезжей части, где бы не обитали паломники. Спали зачастую на голом асфальте, оккупировали крошечные палисадники, ставя там импровизированные палатки, выламывали двери домов и располагались в квартирах, не обращая внимания на хозяев… Крики детей… раздраженная перепалка взрослых… столкновения, драки, в том числе массовые, вспыхивающие по любому поводу… Не хватало воды, еды, туалетов, простейших медикаментов, одежды, спальников, одеял… Бригады католических волонтеров, сформированные из местных жителей, растворились в вавилонском столпотворении. Не помогло и введение чрезвычайного положения: воинские подразделения, стянутые в этот район, не смогли пробиться даже на окраины Лурда, их остановили плотные массы людей.

Ситуация стала чуть менее напряженной, когда пресса начала сообщать, что аналогичные чудеса происходят не только в Лурде, но и в других исторически традиционных местах поклонений: святому Клименту в Меце, святой Иуне в Бретани, святой Регине в Бургундии. Выяснилось, что жаждущим исцеления необязательно стремиться в Лурд: Божью благодать, если верить средствам массовой информации, можно было снискать чуть ли не в любой церкви Франции. И Франция тут не была исключением. В Швеции, например, толпы верующих стали собираться у монастыря Святой Бригитты в Вадстене, в Испании такие же гигантские толпы стал притягивать к себе Королевский собор Святого Франциска Великого, а в Германии своими мгновенными исцелениями прогремел Кёльнский собор, который вынужден был ввести предварительную, за много месяцев запись на посещения. Собственно, каждая церковь, да что там – каждая крохотная часовня, в какой бы глуши, в том числе и российской, она расположена ни была, могла с полным основанием заявить, что благодать Божья почиет и на ней.

Всеобщее смятение нарастало. С легкой руки еще одного французского журналиста заполыхал в сетях термин «религиозное помешательство», социальные психологи объясняли его известным демонстрационным эффектом: стоит какому-то необычному случаю попасть в центр внимания, как аналогичные происшествия начинают обнаруживаться и во множестве других мест. Базисом этого феномена является апофения – стремление человека прозреть пусть чисто искусственный, умозрительный порядок в хаосе, любым способом изъяснить себе непонятное, которое порождает тревогу, превращая тем самым экстраординарность в обыденность. На этой же почве, утверждали они, произрастают и различные теории заговоров, якобы вскрывающие тайные механизмы, особенно аномалии, нашего социального бытия.

Однако все это были слишком заумные рассуждения. Общественное сознание требовало, как всегда, не философской сложности, а обывательской простоты. Неудивительно, что при таком запросе статья «Лицом к миру», написанная Бертраном Милле, произвела эффект взорвавшейся бомбы.

Аббат Милле, глава прихода в небольшом городке Овер-сюр-Уаз, где, кстати, работал, а затем и похоронен Винсент Ван Гог, сам был поражен успехом своего поста, вывешенного в сетях. В интервью, данном через несколько дней радиостанции «France Inter», он сказал, что и подумать не мог, что его коротенькая заметка, всего десять строк, привлечет такое внимание. Ведь, в сущности, он высказал элементарную мысль. События последнего времени свидетельствуют о том, что Бог обратил Свое лицо к миру. Он вопрошает нас: чего мы хотим? Он спрашивает нас: чего мы ждем от Него? Исцеление искренне верующих – это знамение. Это знамение, не замечать которого может только слепой. Теперь, вероятно, будет исполняться любая молитва, повторяю: любая, если она искренняя и страстная, если она благая, не отягощенная своекорыстием и тщетой. Молитва смирения, а не гордыни. Молитва не ума, но сердца, очищенного от всякого зла. Это уникальная возможность для человечества. Это великая Милость Господня, и мы должны быть готовы принять ее.

Вот и все. Действительно десять строк. Вроде бы ничего особенного, оригинального или шокирующего. Но именно они превратились в «десять строк, которые потрясли мир». И напрасно в противовес им появлялись аналитические статьи, утверждавшие, что так называемая Милость Господня – это тоже апофеническое толкование, это искусственный, умозрительный, вымышленный конструкт, основанный на противоречивых и обрывочных данных, популистская версия, созданная в угоду толпе, – они были смыты лавиной восторженного одобрения. Уже за несколько первых часов пост Бертрана Милле набрал более миллиона просмотров, а к концу третьих суток после опубликования популярность его достигла совершенно фантастических показателей. Видимо, эти десять незатейливых строк выражали собой именно то, что в те дни думали и чувствовали миллионы. Эти строки вывешивались на плакатах в церквях. Священники различных конфессий, в том числе протестантских и православных, повторяли их в своих проповедях. Их скандировали толпы верующих, собиравшиеся на площадях городов. Сам Папа Римский назвал данный пост интересным, правда, воздержавшись от конкретной оценки происходящих событий.

Так это все начиналось.

Казалось, что мир переворачивается с ног на голову.

И никто в эти суматошные дни не подозревал, что устами застенчивого аббата в самом деле глаголет истина, что грянул гром, ударила молния, что происходит катастрофический перелом, равный армагеддону: мы делаем первый шаг в новую неизведанную реальность.

Глава 2

Будят их среди ночи. Построение назначено на половину четвертого. Архимандрит Амвросий со ступенек храма, опираясь на посох, произносит короткую речь:

– …выпала почетная миссия… помочь нашим славным духовникам… в борьбе против языческой нечисти… проявим стойкость и мужество… упорство и веру… отринем малодушие, сомнения, страх… с нами Бог!..

Говорит он медленно, глуховато, с длинными паузами, словно через силу выталкивая из себя слова.

– Не нравится это настоятелю, ох, не нравится, – шепчет сзади Пятак.

Кто-то цыкает на него:

– Тс-с-с…

Делает шаг вперед духовник в сером мундире. Рассветная муть еще едва брезжит, но все равно заметно, как поблескивают его нашивки – два серебряных креста на груди. Духовник объясняет, что никакой опасности не предвидится, основную работу выполнит специальное подразделение ДДБ, а задача послушников – стоять в оцеплении, быть внимательными, бдительными, чтобы ни одна живая душа, особенно ведьма, не проскользнула.

У него голос высокий, практически женский, отчетливо слышный даже в сыром утреннем воздухе.

– Гермафродит, – шепчет Пятак.

– Заткнись! – Это яростное шипение Немытя, он староста группы, и у него на груди тоже крест, только черный, матерчатый.

– Вопросы есть? – духовник вздергивает подбородок.

Вопросов нет.

– Я надеюсь на вашу сознательность и приверженность истинной вере. Да убоится Нечистый и все племя его гнева наших сердец!..

– Да убоится!.. – нестройно отвечают послушники.

Движутся они в определенном порядке. Впереди, естественно, духовники, как бы спокойные, как бы расслабленные, привыкшие по роду своей деятельности ко всему, но одновременно и напряженные, остро поглядывающие по сторонам, а за ними нестройной колонной по двое, по трое растягиваются послушники, те еле шагают, и духовник, типа сержант, замыкающий, негромко покрикивает: подтянись!.. Уже заметно светает, край неба на горизонте окрашивается водянистой голубизной. Все равно от не выветрившейся еще ночной сырости пробирает озноб. Давит полубессонная ночь, глаза слипаются. Разговаривать никому не хочется. А когда колонна вступает в сумрачный Ведьмин лес, где, как плесень, окутывают стволы деревьев лишайники и зловеще посверкивает паутина между нижних ветвей, стихают и редкие шепотки. Все знают: в Ведьмином лесу голоса лучше не подавать.

Впрочем, капище уже где-то рядом. Главный духовник, как соображает Иван, в звании капитана, приказывает развернуть оцепление. Послушников расставляют попарно, в пределах видимости друг от друга: лес на подходе к деревне редкий, просматривается насквозь. Постреливают первые лучи солнца, разбавленным молоком, выветриваясь, начинает переливаться туман. Ивану в напарники достается Пятак. Тот сразу же начинает бурчать: вот хрень, кому это надо? Мы, то есть послушники, тут как кобыле рога, «дубы», то есть духовники, справились бы и так. Бурчит он, однако, недолго, со стороны деревни накатывается на них какофония звуков: голоса то с вопросительными, то с испуганными интонациями, топот, хлопанье дверей, крики команд, звон стекла, глухие удары, треск чего-то ломаемого, плач, взвизгивания, истерическая возня, мычание, будто у глухонемого, все это одновременно – скомкано, перемешано, пучится и опадает, прорезаемое то здесь, то там воплями ужаса. Они с Пятаком переглядываются. Ни слова не говорят. Да и некогда говорить: возникает запыхавшийся, разгоряченный духовник, рядовой (свидетельствует нашивка – красным крестом) и приказывает, чтобы стягивались к капищу – вон в том направлении.

– Всех встречных – задерживать!.. Быстренько, быстренько!.. Что вы – как сонные вши!..

Капище представляет собой весьма мрачное место. Несколько больших валунов, отсыревших, во мху, кольцом огораживают поляну. Смещенно от центра ее вздымается мощный дуб, лет двести ему, такой ствол не обхватить впятером, почти до земли свешиваются ветви в тяжелой листве. А перед дубом, в круге земли, расчищенной от травы, врыт деревянный идол в два человеческих роста. Тоже толстенный, где только нашли такое бревно: чернеют, как уголь, глаза из отшлифованных плоских камней, губы, багровеющие от охры, оскалены в сатанинской усмешке. Дрожь пробирает при одном виде его. Пятак истово крестится: чур… чур… чур… Здесь собрана в единую тесноту вся деревня – толпа перепуганных очумелых крестьян, одетых кто во что, вытащенных из постели, многие женщины в длинных ночных рубахах, прижимают к себе детей, те заходятся в плаче, кто-то звонко икает, бородатые коренастые мужики топчутся, теснимые цепью духовников, выставивших электрошокеры. А двое уже вытащили мечи и угрожающе ими помахивают, готовые колоть и рубить. Они сдерживают напор. Другие в это время наваливают груду хвороста вокруг идола. Капитан покрикивает на них: «Давай-давай!»… Один из рядовых опрокидывает над грудой канистру: хлещет из ее горла желтоватая тугая струя, доносится запах бензина…

Капитан, подняв руку, кричит:

– Повелением Его Святейшества Патриарха… во имя веры и Бога нашего Иисуса Христа… принявшего на себя человеческие грехи… богопротивное капище… уничтожить… Земля будет освящена… Отныне и во веки веков!..

Он дает знак рядовому. Тот чиркает зажигалкой – горящая ветка ложится поверх вздыбленного сушняка. Синеватый огонь тут же расползается по всей темной груде, желтеет, уходит вглубь, посверкивает оттуда скопищем перемигивающихся глаз, и вдруг, буквально через пару секунд, взметывается гудящее пламя, облизывающее идола со всех сторон.

Толпа потрясенно молчит, но тут же, словно извлеченный из болевого нутра, зарождается в ней тоскливый и вместе с тем яростный вой – раненый зверь готовится совершить последний, смертный прыжок. Но безнадежно: духовники, теперь уже все, выхватили мечи, ощетиненная клинками стена огораживает костер.

В лицо Ивану ударяет могучий жар. Он зажмуривается на миг, а когда вновь открывает глаза, видит, что за оцеплением, простирая руки к огню, стоит женщина в тонкой ночной сорочке. Ведьма, понимает Иван. Как она просочилась туда? Капитан что-то кричит, но его совершенно не слышно за нарастающим гулом толпы. А женщина тем временем ступает прямо в огонь, босая, в пламени, но, вероятно, не чувствуя ни боли, ни жара. В два шага она оказывается рядом с идолом и обнимает его, запрокидывая лицо к небу. Сорочка ее мгновенно сгорает, но сама ведьма, по-прежнему, не чувствуя боли, не горит, а как бы растворяется в геенне костра: тело ее становится как стекло. И еще: она пронзительно и жутковато поет, выплескивая из себя растянутые на звуках слова – они слышны даже сквозь гудение пламени, сквозь вой толпы, только их не понять, какая-то ведовская речь…

Кто-то хватает Ивана за руку. Это Пятак, лицо его смято гримасой.

– Бежим!.. Она нас проклинает!..

Поздно! Ведьма завершает глоссолалию умопомрачительным визгом, и костер, вспученный им, как будто взрывается. Гигантский столп пламени вырастает до неба и расходится там фейерверком горящих сучьев, головешек и искр. Это сыплется сверху как дождь. И одновременно накатывается волна страха, переворачивающая рассудок. Все вокруг будто в темной воде, когда непонятно, где верх, где низ. Ивана чуть не сшибает с ног отшатывающаяся назад людская масса. Он без памяти бежит вместе со всеми, не разбирая дороги. Отдельными вспышками мелькают перед глазами лица, спины, кустарники, стволы корявых деревьев. Дважды он падает, запнувшись за корни, дважды влетает в липкую паутину, которую на бегу яростно сдирает с лица. Останавливается лишь тогда, когда вместо воздуха в легких вскипает какая-то горячая кислота. Минут десять уходит на то, чтобы кое-как отдышаться. Где это он: узенькая лесная тропка, с одной стороны ее – мшаник, поросший чахлыми сосенками, торчат из него ярко-красные глянцевые мухоморы, с другой – заросли ив, сквозь них, после короткого спуска, поблескивает река.

Явственный запах дыма… Невнятные голоса в отдалении… Надо выбираться отсюда. Он вертит головой: где все? В какой стороне Монастырь? Из ивняка доносится шорох, и тут же – сдавленный шепот:

– Лезь сюда…

Пятак, что ли?

Он осторожно раздвигает ближайшие ветви: за ними, как в гроте, образованном гибким сплетением, присела девушка, почти неразличимая в пятнистых тенях. Бог ты мой, Марика! Пять лет не виделись. Она выросла, изменилась, но Иван сразу же ее узнает.

– Это ты? – голос у него совершенно чужой.

– А это ты? – эхом ответствует Марика. И без перехода: – Что вы с нами делаете? Зачем?..

Иван хочет сказать, что это не он. Операция спланирована и проводится духовниками, он тут сбоку припека, но замечает, что Марика полностью обнажена – тени и блики покрывают голую кожу. Надо сильно приглядываться, чтобы выделить силуэт средь ветвей и листвы. Слова у него застревают на выдохе. Обнаженную девушку он видит первый раз в жизни. В горле и так было сухо, а сейчас оно пересыхает совсем. И одновременно жаром пышет лицо, так что он невольно прикладывает ладони к щекам.

Марика, однако, перехватывает его запястья.

– Подожди. Не надо. Ты что, в паутину влез?.. Ну – подожди… минуточку… закрой глаза…

Кончиками пальцев, почти неощутимо она ощупывает его – поглаживает лоб, веки, нос, горячие скулы. Касания прохладные, из пальцев будто перетекает в кожу мягкое электричество, Марика тем же сдавленным шепотом ворожит, Иван не слушает: слова точно так же впитываются – неощутимо, беззвучно. Злое жжение на лице угасает. Теперь уже он осторожно берет ее за запястья и отводит в стороны колдовские ладони.

Это ведь заклинание.

Грех.

Марика усмехается:

– Не бойся, я не ведьма еще, я пока ведунья, знахарка, ворожея.

От нее исходит яркий телесный жар. А обнажена она потому, что так, натершись кашицей листьев, легче маскироваться. Он хочет спросить, как она жила все эти долгие годы, вспоминала ли Приют, его, Ивана, их неудачный побег в сказочное Белое Царство? Но не успеть – из вспугнутой темноты, из растревоженного лиственного шороха тропки к ним приближаются шаги и отчетливые голоса:

– Стой!.. Вон там посмотри!..

Марика прижимается к Ивану всем телом, шелестит в ухо, почти неслышно:

– Прочесывают лес, – отстраняется. – Ты с кем? Со мной или с ними?

– Нет, я с тобой, – пытаясь снова ее обнять, шелестит Иван.

Марика отодвигается:

– Тогда – иди!..

Голоса уже совсем близко.

Выхода нет, Иван, стараясь производить как можно больше шума, кряхтит, выдирается из кустов. На тропинке – двое духовников, настороженных, выставивших мечи. Впрочем, тут же их опускают:

– А… послушник… Берег проверил? Что там?

– Там никого.

Иван боится, что его выдаст ломающийся, смятенный голос, но духовники, вероятно, считают это нормальным: перед ними растерянный желторотик, не знающий что делать юнец.

– Как тебя?

– Иван…

В кусты, откуда он вылез, они не вглядываются.

– Ладно, Иван, пойдешь с нами… Давай – вон с той стороны…

Второй добавляет:

– Если заметишь что подозрительное, вперед не лезь. Мы – сами…

– Главное – не робей!

Они уверенно и неторопливо шагают вперед. Идут не по тропке, а по бокам от нее, сминая ботинками нежный мох. За ними остаются отчетливые следы.

Иван оглядывается – солнце уже совсем взошло. Верхушки сосен, подрумяненные, топорщатся свеженькими иголками. А дальше – из леса трухлявым грибом поднимается серый дым, и привлеченные его косматым уродством галдят и кружатся в радостной суматохе стаи ворон.

Несколько дней после этого Иван сам не свой. Днем еще ничего, как-то оно размывается, но ночью, стоит закрыть глаза, и тут же всплывает обнаженная Марика: груди торчат, губы, словно в призыве, полуоткрыты, ладони, источающие прохладу, у него на щеках… Не уснуть, он ворочается с боку на бок, утром встает, будто набитый сырыми опилками, с трудом, через вязкую пелену, слышит, как отец Доминик, рассказывает о жертвенной и непримиримой борьбе Афанасия, архиепископа Александрийского, против ересиарха Ария. Какой коварный подкоп пытались осуществить ариане: дескать, Христос не единосущен Богу и даже не единоподобен, он вообще не Бог, а лишь творение Божье, ограниченное во времени, и потому никакой Святой Троицы не существует… Внешне вроде бы все логично: если Христос есть Сын Божий и сотворен, так сказано и в Евангелиях, значит, иерархически он стоит ниже Отца. А если к тому же не исходит от него Дух Святой, значит, не обладает Божественной полнотой. Только дьявольский ум мог создать такую изощренную аргументацию… И ведь, казалось бы, уже победило еретическое учение, стало государственной религией всей империи, Антихрист мог бы торжествовать, но возвысил свой голос Афанасий Великий и провозгласил непоколебимый догмат о Триединстве. Ничто его не остановило: был сослан, потом изгнан из Александрии, был осужден сначала Трирским собором, затем Миланским собором, бежал под угрозой жизни в Верхний Египет, противостоял четырем императорам, остался фактически в одиночестве – единственным епископом неарианского толка во всей Восточной Римской империи, заслужил прозвище Athanasius contra mundum (Афанасий против всего мира), и ведь вопреки всему победил: на Первом Вселенском соборе злокозненное арианство было осуждено как ересь.

– Се житие, кое должно запечатлеться в ваших сердцах: Бог, случается, тяжко испытывает детей своих, но никогда не оставляет их.

И вот все это – мимо ушей. Хуже того, когда отец Доминик, ткнув острым пальцем в Ивана, вопрошает, почему в православном учении не возникла такия, то есть благоразумное сокрытие веры, которое существует в исламе, тот не может ответить ничего вразумительного. То есть суть он, конечно, себе представляет: нельзя даже формально, пусть под угрозой жизни отступать от истинной веры, Сын Божий принял страдания на кресте, но не отрекся, дав этим пример нам всем, однако каноническую формулировку никак не вспомнить: вязкая пелена. Впервые за пять лет обучения в Монастыре он получает оценку «неудовлетворительно». Отец Доминик укоризненно смотрит на него поверх очков, съехавших с переносицы: а еще считаешься лучшим учеником.

Впрочем, Иван не один такой. Вся группа после костра, где сгорела ведьма, какая-то взбудораженная. Перешептываются между собой, что настоятель, отец Амвросий, был категорически против зачистки. Тем более чтобы в ней участвовали послушники и монахи. Но ведь заставили, пригнули к земле, силу продемонстрировали, власть все больше подчиняет себе Великие Монастыри.

Немыть, староста группы, подобные разговоры, разумеется, пресекает, сразу же поворачивает, как локаторы, оттопыренные чуткие уши. Предупреждает, что будет брать на заметку. Чуть стихает, на время, но потом вновь кипят пузырьки. Доходит до того, что Пятак, который и так-то лезет в каждую щель, удержаться не может, чтобы не вставить свои пять копеек, прямо в лоб на уроке интересуется, как быть с тем, что Константин Великий, император благочестивый, сделавший христианство официальной религией Византии и теперь признается святым в лике равноапостольном, принял перед смертью крещение от арианских епископов, в частности от Евсевия Никомедийского? Евсевиане – это ведь сторонники Ария?

Класс так и замер.

Слышно было, как жужжат мухи между оконных рам.

Хорошо, что отца Доминика такими вопросами не прошибешь. Отец Доминик печально вздыхает, как будто устал от глупых подростковых подначек, и спокойно, с приветливой улыбкой ответствует, что это просто легенда, сочиненная теми же арианами. Это исторический фальсификат, такой же, как известный вам «Константинов дар», якобы вручающий Папе власть над всей Римской империей. Он был состряпан папской курией где-то в середине VIII века, что доказал еще Лоренцо Валла в своем трактате «О даре Константина». Вокруг церковной истории, к сожалению, много дурных легенд. И тебе, отрок, не след их повторять.

Отец Доминик вообще очень спокойно отвечает на любые вопросы. Что есть, Бог, например? – это тот же Пятак ляпнул с дуба на одном из первых занятий. Пожалуйста. Бог, отроки любопытствующие, в принципе неопределим, поскольку любое определение неизбежно очерчивает границы: досюда – то, отсюда – уже другое, а Бог безграничен – это одно из его неотъемлемых качеств. Более того, ограничено сознание человека: чтобы уяснить всю сущность Бога, надо стать равным Ему. А еще и язык наш ограничен словами, а если мы выйдем за их пределы, то нам нечем будет определять. Поймите, отроки, простую вещь: Бог не есть высшее существо в иерархии других существ. Любая позитивная параметризация его искажает. Мы ведь, вдумайтесь, даже не можем сказать, что Бог действительно существует: наше представление о существовании заключается в том, что оно есть бытие во времени. Но Бог не пребывает во времени, Бог пребывает в вечности, а время, если вы помните, есть удел дьявола. Не случайно Маймонид, он же Рамбам, он же Моисей Египетский, это в православном произношении, утверждал, что Ему, то есть Богу, нет в мире никакого подобия. И неслучайно, когда Бог явился уже ветхозаветному Моисею на вершине горы Синай, то скрыт Он был густым облаком. Потому что Он – не для человеческих глаз. Никакая аналогия здесь невозможна. «Великое Ничто» – так обозначил статус Творца еще Дионисий Ареопагит…

Вот это был ответ так ответ. Пятак рот разинул. Великое Ничто – это же надо!

Правда, позже, уже перед сном, тот же Пятак тарахтит, что согласно православному вероучению Дух Святой исходит только от Бога-Отца – Сын этим качеством не обладает. Явный крен в сторону арианства, из-за чего и произошел Великий раскол Церквей. Глаза у него горят от восторга. Пятак обожает всякие подобные штуки. Иван отмахивается, ему не до богословских противоречий.

Между тем отец Доминик, вероятно, докладывает настоятелю об инциденте, да и другие братья-монахи, наверное, тоже сигнализируют о брожении незрелых умов. Через пару дней отец Доминик сообщает: прибывает наш бывший послушник, ныне архимандрит Авенир, сейчас служащий аж в Канцелярии Патриарха, проведет с вами беседу «О предназначении современного христианина».

Прекрасно выглядит архимандрит Авенир. Ряса явно из дорогого сукна, чуть заметно переливающегося на складках, по фигуре, вроде бы и приталенная, крест с камнями, но скромный, выглядящий тем не менее элегантно, и борода не лопатой расщеперилась на груди, а коротко стриженная, аккуратная, по европейскому образцу. Сразу видно – Москва. Настоятель, отец Амвросий, рядом с ним выглядит вахлак вахлаком. Но главное – голос у него сочный, с басовыми наплывами, обволакивает, вроде бы и негромкий, но такой, что каждое слово слышно даже в задних рядах.

– Я покажу вам сводку новостей за неделю, – говорит отец Авенир.

Свет в аудитории гаснет, вспыхивает экран на стене, пулеметными очередями сыплется из динамиков скороговорка телеведущих… Очередная черная месса, проведенная дьяволопоклонниками, оставила выжженное пятно в одном из центральных районов Москвы, в настоящий момент, чтобы предотвратить разрастание, его поливают из шлангов святой водой… Волки-оборотни среди бела дня ворвались в Моршанск, количество человеческих жертв и материальный ущерб еще не подсчитаны… Продолжается заболачивание Петербурга: вода периодически проступает из люков аж на Невском проспекте, большинство подземных коммуникаций вышло из строя… Оползень на Южном Урале… Железная трава, режущая любые подошвы, продвигается по Архангельской области… Опять Москва: крысы-мутанты несутся за поездом в туннеле метро, в освещенных окнах вагона видны лица перепуганных пассажиров… И везде на переднем крае – наши отважные духовники. Вот они вступают в героическую схватку с волками – чудовищный, размером с корову зверь поднят на пики, визжит, корчится, слюна капает с высунутого языка… Вот они очищают от упырей целый район, примыкающий к Белгороду, уничтожены все вурдалаки, остатки их вытеснены обратно, на Украину… А вот специальная молитвенная бригада, эмбэшники, тоже подразделение ДДБ, преклонив колени, снимает проклятие с лесного массива на берегу Иртыша – мертвый клин, протянувшийся на сто пятьдесят километров, вновь зеленеет…

– Идет война, – говорит архимандрит Авенир, когда свет вновь зажигается. – Идет тотальная, ни на миг не прекращающаяся война, направленная на уничтожение православия. Война без правил, война без снисхождения и милосердия. Война, которая не имеет аналогов в истории человечества. И со скорбью, разрывающей сердце, должен признать, что мы эту войну пока проигрываем…

В зале – убийственная тишина. Послушники, в том числе и Иван, как соляные столпы, руки на коленях, не шелохнутся. Разве что кто-нибудь осторожно скосит глаза на соседа: не ослышался ли, верно ли понял? Монахи-преподаватели сидят с каменными неподвижными лицами. Ни одна морщинка, ни один волосок не дрогнет. Настоятель, отец Амвросий, возносит было щепоть, чтобы перекреститься, но рука застывает на полпути, а потом падает на колени.

И тут голос архимандрита наполняет собою весь зал. Он льется в сердце и в душу, как будто внутри гудящего колокола.

– Есть кажущееся и есть истинное. Есть морок, помрачающий разум, и есть свет Божественного Откровения. Со Словом Божьим вышли русские люди на Куликово поле и отстояли Святую Русь от поганых. С Благословения Божьего отразили нашествие двунадесяти языцев армии Наполеона. Молениями всех святых сокрушили сатанинскую тьму фашизма. Чем злее дьявольская напасть, тем крепче должна быть наша вера. Откровение Божье еще не завершено, оно продолжается – в новом качестве – и мы обязаны его воспринять. Не все из вас станут молитвенниками, способными одним словом любви и ненависти сокрушить супостата. Не все, возможно, станут и духовниками, овладевшими основами магии. Поверьте, это неважно. Важно лишь то, что Промысел Божий все равно почиет на вас, и даже в отдаленном приходе, в пустыне или на берегу студеного океана Он остается с вами. Вы – слуги Божьи, вы Им призваны для решающей битвы, вы солдаты Его, героически противостоящие тьме. Ни шагу назад. Вот чему вас обучают здесь, в Великом Монастыре, и вот чему вы обязаны отдать все свои силы. Это ваша задача, ваш долг, ваша духовная миссия, ваше высокое предназначение…

Результат этой речи оказывается прямо противоположным. Она не успокаивает, напротив, еще больше будоражит послушников. Споры в группе идут непрерывно. Глаза – горят. Бурление умов продолжается. Все мечтают попасть в подразделения духовников, облачиться в серую форму с нашитым на предплечье православным крестом. А если повезет, то и в бригаду молитвенников, тогда крест будет упоительно золотой.

Только об этом и говорят.

Говорят, говорят, но через некоторое время Иван замечает, что споры сводятся по большей части к тому, как сделать молитву наиболее эффективной. А если проще – к какому святому следует обращаться? Кто из них более милостив? Кто лучше откликнется на твой страстный зов? Точки зрения высказываются самые разные. Одни полагают, что приоритет тут имеет Андрей Первозванный: ведь именно он пришел со Словом Божьим на Русь. Другие считают, что лучше взывать к митрополиту Илариону, святителю, первому митрополиту славянского происхождения, он же в «Слове» своем сказал, что суть русского православия есть благодать, а вовсе не формальный закон, как на Западе.

Немыть, подняв указательный палец, цитирует:

– «Прежде был дан закон, затем – благодать, прежде – тень, затем – уже истина… Закон миновал, а благодать и истина наполнили собою всю землю». Закон он называл свечой, а благодать – солнцем. Через закон оправдываются, а через благодать спасаются…

Третьи убеждены, что обращаться надо к местным святым: где ты родился, где тебя окрестили, с тем у тебя имеется духовная связь… А Пятак, вероятно, уже совсем повернувшийся, настаивает, что если уж обращаться к прошлому, то непосредственно к древним обрядам и песнопениям предков – они выросли из природы, из божественного единства человека и мира.

– Язычество, – отвечают ему.

– А что такое язычество? – упорно долбит Пятак, не умеющий уступать. – Это кристаллизация коллективного опыта в сознании нации.

– Архетипы еще скажи! Юнгианская ересь!..

– Никакая не ересь, официально она не осуждена…

– Но ведь и не одобрена!.. Не одобрена!.. Это практики «серой зоны»…

И так далее – до бесконечности.

Иван участия в этой дискуссии не принимает. Он, как жерновами, навешенными на тело, придавлен тем, что сказал ему архимандрит Авенир. Иван дожидается его у выхода из учебного корпуса. Видит, и сердце падает: с инспектором… тьфу!.. с архимандритом целый ареопаг: и настоятель, отец Амвросий, опирающийся на посох, и отец Доминик, и отец Иосаф. И даже отец Сысой пристроился с каким-то мешком.

Не подойти.

Впрочем, архимандрит кивает коротко своему окружению и приближается сам.

– Ну здравствуй, крестник…

Солнце у него за спиной, и кажется, что вокруг головы – огненный нимб.

Больно смотреть.

Или это знамение?

Весь ареопаг уставился на него. Иван готов провалиться сквозь землю.

Склоняется, еле выдавливает:

– Благословите, отец…

Инспектор… тьфу!.. архимандрит Авенир крестообразно омахивает его:

– Вот имя Отца и Сына, – вдруг хмыкает, – и Духа Святого… Аминь!..

Потом долго молчит.

Иван тоже молчит.

А что говорить?

Взгляд у архимандрита пронзительный.

Наконец он разжимает тонкие губы:

– А я, крестник, признаться, надеялся на тебя.

И опять – удушающее молчание.

Все вокруг выцветает, как будто теряя земную плоть.

А архимандрит вновь осеняет его крестом:

– Однако надежда еще осталась. Крестник!.. Благослови тебя Бог!..

Все же разговор этот без следа не проходит. Не сразу, преодолевая вес невидимых жерновов, Иван идет к старцу Макарию, твердо решив: сегодня или уже никогда!

Келья старца находится в стороне от основных монастырских строений. Собственно, это не келья, а бывший сарай, куда сваливали всякую ненужную рухлядь. Подновили его, законопатили щели, покрасили в бурый цвет, внутри – стол, стул, изготовленные в собственных мастерских, топчан без матраса, прикрытый жиденьким одеялом: на голых досках зимой и летом спит старец Макарий, умерщвляет грешную плоть. Иван смахивает с мебели пыль, взбивает подушку, плоскую, набитую черт-те чем, какими-то колющимися остями, подметает, перемывает посуду. Это часть его послушания – три раза в неделю убираться в келье у старца. Сам старец в это время неподвижно сидит в углу топчана, опершись о клюку, чуть поворачивает лицо – на шарканье метлы по полу, на звяканье тарелок и чашек, глаза его, как яичным белком, затянуты бугристыми бельмами. Неужели опять пребывает в беспамятстве? Решимость Ивана тает, сменяясь унынием: ну почему считается, что всякие калеки косноязычные, всякие немтыри, нищенствующая срамота ближе к Богу, чем обычные, нормальные люди? Да, Иван помнит, конечно, что старец Макарий – последний живой свидетель, из тех Великих Монастырей, которые сорокадневным постом и молитвой остановили нашествие саранчи. Духовный их подвиг ныне прославлен чуть ли не наравне со святителями. Из дальних мест приезжают к нему за благословением. Но ведь Иван как никто другой знает, что это уже не человек, а мумия, в нем едва-едва теплится жизнь. Ему девяносто лет. Он ведь вот так и сидит неделями, месяцами, не шелохнувшись, почти не дыша, пребывая в мире ином, а здесь – лишь телесно, немощной, исстарившейся оболочкой. Наставления, которые он Ивану дает – не каждый раз, а в минуты редкого просветления, – сводятся к обычным банальностям: мол, не греши, отрок, молись, все остальное – в руце Божьей…

Н-да… несказанная мудрость…

Или, может быть, здесь то, о чем предостерегал ветхозаветный Исаия: «слухом услышите – и не уразумеете, и очами смотреть будете – и не увидите»?

Так что же он такое не видит?

Иван уже готов отказаться от своего решения, как это было и позавчера, и позапозавчера, но тут старец поворачивает лицо в его сторону и шелестит паутинным голосом, почти неразличимым для слуха:

– Речи, отрок… Я же чувствую: ты хочешь что-то сказать…

Вот он, долгожданный миг просветления!

Иван опускается на колени и со всей возможной смиренностью произносит:

– Сомнения у меня, отец схиигумен… Измучился совсем, не чувствую присутствие Бога… Как бы его и вовсе нет… Благослови, отец Макарий, на молитвенную аскезу…

Трудное слово выговорено.

Иван уже в третий раз за последний месяц обращается к нему с этой просьбой, и два прошлых раза Макарий от него просто отмахивался: молод еще, иди, молись, не греши… Правда, сегодня старец с возражениями не торопится, и это порождает трепет в душе.

Неужели снизойдет схиигумен?

В самом деле снисходит:

– Торо´питесь, молодые долдоны… Подпрыгиваете… Хотите дотянуться до Бога… Не терпится вам. Ты скажи, тебе Бог зачем?

Странный вопрос.

Иван, забыв, что старец его не видит, пожимает плечами.

– Не знаешь? Так я отвечу: хочешь выпросить что-нибудь для себя. Того ради все вы, долдоны, топчетесь возле Него и ручки свои к Нему тянете: дай, дай, дай!.. Нет, чтобы сказать Милостивцу Всевышнему, на, возьми. Душу мою возьми, спаси и помилуй, бо грешен я есмь… А ведь грешен, отрок, грешен, я чую, есть грех на тебе. Разве не так? – Жует мягкие губы. – Речи`, отрок, отбрось сомнения…

И тут Иван, будто его изнутри кто-то толкнул, рассказывает о том, о чем третьего дня умолчал на исповеди: как во время недавней зачистки он наткнулся на ворожею и как спас ее от духовников.

А это ведь грех.

Он даже зажмуривается: ну, сейчас вылетит отсюда, из кельи, как драный петух.

Бывало уже такое.

Однако отец Макарий хоть и хватается за клюку, но не замахивается на него, а меленько, как в лихорадке, стучит ею в пол.

– Грех твой, отрок, не в том, что ты ворожею спас. Ворожеи, берегини, русалки – все Божьи творения. Он их создал – и не нам судить. А в том, что это не весь твой грех. Ведь не весь, отрок? Ладно, молчи, молчи! И без того знаю, сам молод был… – И вдруг старческим надрывным фальцетом: – Да, не Бога ты жаждешь, а избранности: получить то, чего нет у других. Вот в чем твой грех!.. – Клюка дробно стучит, фальцет переходит в хрип. – Тридцать ступеней в лестнице, ведущей на небо, Иоанн Лествичник предрек… Тридцать ступеней, а ты хочешь одним махом взбежать!..

Он закашливается, сотрясаясь тщедушным телом. Вот-вот упадет. Иван хочет его поддержать.

– Не надо!.. Не трогай меня!..

– Отец схиигумен!..

Тот неожиданно успокаивается:

– Ладно… Сей грех отпускаю тебе… Пройдешь испытание – отмолишь потом…

Иван не верит своим ушам. Вот это – привет. Неужели дает согласие? С чего это старец сегодня милостивый такой?

Он ждет.

А где же благословение?

Или отец Макарий забыл?

Опять впал в беспамятство, и теперь, как кукла бесчувственная, хоть кричи на него, хоть тряси и толкай, хоть брызгай водой.

Проходит минута, потом – другая.

Далее – третья.

За ними еще тысяча лет.

Старец не шелохнется.

Иван ждет и ждет.

К сердцу его подползает отчаяние. Все напрасно. Наверное, лучше встать и тихо уйти.

И лишь когда истекает второе тысячелетие, когда время до капли, до донышка исчерпывает себя, отец Макарий перстами крест-накрест касается его лба и откуда-то, очень издалека, словно из вечности, говорит:

– Ступай, отрок… Пусть Бог решит, чему быть и чему не быть…

Существует такая легенда. Когда Бодхидхарма, создавший учение дзен (по-китайски – чань, по-корейски – сон, по-вьетнамски – тхиен), пришел из Индии в монастырь Шаолинь, что на священной горе Суншань (Центральный Китай), то он просидел там в безмолвии девять лет, созерцая пустую стену. После чего ему открылась подлинная картина мира.

– Это характерно для многих религий, – говорил отец Доминик, читавший им короткий спецкурс по духовным практикам. – Все они создают специфические методы трансцендирования, позволяющие выйти за пределы реальности. В христианстве дзену соответствует кенозис, опустошение души, очищение ее от всех мелких, житейских, мирских забот, от суетности и тревог – внутреннее упорное и безмолитвенное созерцание. Суть здесь в том, что Бог есть все, и если душа опустела, то Он собой эту пустоту заполняет. Человек в состоянии кенозиса ощущает Его прямое присутствие. Но возникнет ли при этом реальная коммуникация, откликнется ли Бог на последующую молитву – это другой вопрос. А православный аналог кенозиса – исихия, длительная аскеза, сопровождающаяся «умным деланием», непрерывным творением в уме тихой молитвы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси и помилуй мя грешнаго». Исихия близка к кенозису: здесь тоже происходит своего рода опустошение, очищение ищущей Бога души. Но есть и принципиальная разница. Кенозис – это нисхождение Бога до человека, наполнение души Божественной благодатью, а исихия в определенных ее аспектах – напротив, попытка дотянуться до Бога, встать на цыпочки, подпрыгнуть, взлететь, хотя бы кончиками пальцев прикоснуться к Творцу, экзальтация, измененное состояние психики – молящийся накручивает себя до потери сознания: хлысты на радениях воют, кричат: вот Он, Бог!.. духовные песнопения в некоторых негритянских церквях прорезаются криками: Он здесь!.. Я вижу Его!.. – видения, обмороки, приступы эпилепсии… И вот в чем разница: в первом случае – Бог в душе, во втором – Он так и остается на кончиках пальцев. Нет главного, нет теозиса – освящения человека подлинной благодатью…

И отец Доминик поднимал указательный палец:

– Запомните, отроки, мы здесь вас не учим – научить «чувству Бога» нельзя. Мы взрыхляем почву, бросаем в нее семена. А что из них потом прорастет или не прорастет, зависит от вас самих…

Аскеза у него продолжается четырнадцать дней. Своего рода рекорд, за три года пребывания в Монастыре Иван слышал только о четырех послушниках, получивших благословение. И никто больше десяти дней не выдерживал. А некий Демид, старшекурсник, его Иван помнил плохо, как раз на десятый день совершил попытку самоубийства: разбил кувшин для воды и осколком стекла взрезал вены. Резал, однако, поперек, а не вдоль, откачали, из Монастыря после этого, естественно, выгнали. Что его подтолкнуло, что он такое во время аскезы узрел, Демид никому не рассказывал, молчал, стиснув зубы. Боялся темноты, не мог спать, в медпункте кричал по ночам, бился в истерике, его привязывали к кровати. В итоге настоятель практику аскезы послушникам категорически запретил, а для монахов ограничил ее пятью-семью днями. С Иваном был случай особый: его сам старец благословил, отменить решение старца не рискнул даже отец Амвросий. Хотя, конечно, не одобрял. Как не одобрял и отец Сысой, сопроводивший Ивана в особую келью.

Сказал, потоптавшись:

– А ведь не сдюжишь ты, хлопчик… Слабоват… Ну – дело твое…

Келья напоминает ему карцер в Приюте: тоже – топчан без матраса, жиденькое одеяло, стол, стул, санузел, окна на улицу нет, ничто не должно отвлекать взыскующего подвижника. Там три раза в день приходил Цугундер, приносил штрафнику поесть: кашку, супчик, ломоть хлеба, а здесь по утрам тот же отец Сысой ставит на столик кувшин со свежей водой. Кувшин, кстати, металлический, никелированный, такой же стакан – учли прежний опыт. И разумеется, отец Сысой – это вам не Цугундер, новостей не рассказывает, лишь временами бурчит, что вот люди работают как проклятые, переламываются, а некоторые тут разлеживают себе, поплевывают в потолок, старец его, видите ли, благословил…

И еще каждый день, ровно в шесть вечера, появляется отец Передерий, считает пульс, меряет давление, заглядывает в зрачки, выстукивает молоточком колени, слушает сердце, расспрашивает о самочувствии.

Тоже результат печального инцидента.

А какое в аскезе может быть самочувствие? Первые три дня Ивана мучает голод, сворачивает кишки, как будто пустотой высасывая жизнь изнутри, потом притупляется, зато во всем теле образовывается волшебная легкость – кажется, оттолкнись от пола и поплывешь тихой пылинкой по воздуху. Иллюзия, несомненно, причуда вспененного сознания. Но одновременно обостряются все чувства, он различает, не напрягаясь, каждую трещинку на потолке, слышит каждый шорох в глубине коридора, голоса на улице – а ведь монастырские стены в метр толщиной, накатывается звуковая волна служб из храма – пение хора, хрипловатый речитатив отца Амвросия: «Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли»… Необыкновенную ясность обретает сознание, он отчетливо понимает то, что раньше представало как тревожащая невнятность: почему Хорь намеревался крестить жабу: Бог ему дара не дал, вот Хорь и обратился к дьяволу; откуда у Василены такой душный страх, до беспамятства, перед инспектором: тихонько продавала воспитанников китайцам или корейцам, инспектор эти ее махинации раскопал; почему у многих монахов в Монастыре какие-то странности: потому что каждый из них совершил в прошлом некое чудо, иначе бы и не попал в Монастырь, а теперь – не могут, бессильны, и этим бессилием исковерканы.

Значит, все-таки продвигает его аскеза – ближе к небу, ближе к Тому, Кто в руке всевластной Своей держит весь мир. Но одновременно он с такой же ясностью ощущает, что настоящего «чувства Бога» у него еще нет.

Все есть, а этого нет.

Нет благодати.

Нет осеняющего прикосновения чего-то такого, что выше него.

Молчит Бог.

Не открываются небеса.

Одиночество, стискивающее его, становится невыносимым.

Он молится сто раз в день, двести раз в день, он перебирает поочередно все молитвы, вызубренные за последние три трудных года – и старые, завещанные Отцами Церкви, и новые, подготовленные специалистами Департамента богословских исследований. Он часами стоит на коленях, повторяя слова, внутри которых – скучная пустота. Он даже сидит в позе лотоса, бессмысленно уставясь в точку на противоположной стене: в конце концов чем кенозис отличается от нирваны, и то и другое – опустошение… «Ом мани падме хум», – твердит он. «О, жемчужина, сияющая в цветке лотоса!»… В конце концов ведь не важно, на каком языке обращаться к Богу – Он приемлет в Себе все молитвы, все веры, все языки…

Результат тот же самый.

Скучная пустота.

Он молится утром, он молится днем, он молится вечером, он молится всю ночь напролет, перемежая молитвенный речитатив краткими периодами забытья, непрерывно, двадцать часов подряд, тридцать часов подряд, сорок восемь часов… Наконец он рискует обратиться к маргиналиям исихазма: пять тысяч раз повторяет «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси и помилуй мя грешнаго»… Слова вспархивают тенями, в них нет ни звука, ни смысла, вообще ничего… Он понимает, что это самогипноз, что он скатывается к умопомрачающей экзальтации, еще немного, и у него начнутся видения: вспыхнет Фаворский свет, раздастся голос с небес, проступит сквозь электрический свет образ Спасителя… Ему, впрочем, уже все равно, он так слаб, так измучен, так бестелесен, что больше не принадлежит этому миру, он плывет в необратимом безвременье, в инобытии жизни и смерти, в океане бесплотных слез… у него ладони прозрачные: кожа, мышцы, сухожилия, кости, как из стекла – сквозь них видны стены кельи…

И видения действительно вспыхивают. Это, разумеется, не лик Спасителя, не Фаворский свет, когда «просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми…»… Нет, он бредет по деревенской унылой улице, загребая пыль, в которой ноги утопают по щиколотки. Дома по обеим ее сторонам тоже унылые, тоже серые и безжизненные, словно вылепленные из пересохшей земли, неподвижно, в безумной судороге, разлапились возле них деревья без листьев. И около каждого дома сидят на лавочках двое-трое людей – в раскаленном воздухе они кажутся сделанными из глины. Однако головы их поворачиваются ему вслед, а когда он, в свою очередь, нервно оглядывается, то видит, что они встают и бредут за ним, уже собравшись в небольшую толпу. Иван невольно ускоряет шаги. Но впереди уже тоже скопилась толпа, преграждающая ему дорогу. И сразу трое серо-глиняных мужиков выступают из ближайшего узенького проулка – туда не свернуть. Оглушительная тишина: раскаленный, как огонь, воздух испепеляет все звуки. Так вот куда он попал. Иван останавливается, протягивает ладони вперед, тщетно припоминая заклятие, отгоняющее духов и демонов. Только это отнюдь не демоны и не духи – это люди, они сзади, догнав, крепко берут его под руки. Иван дергается, но из глиняных твердых пальцев не вырваться. Те, что были впереди, теперь уже совсем рядом. Они обступают его толпой: стена серых тел, сквозь которую не пробиться.

– Чего вы хотите? – пытается он спросить.

Горло пересохло, вместо голоса из него выдавливается деревянный скрип.

Толпа надвигается.

Выступает вперед один, самый массивный, взмахивает рукой.

И гаснет солнце, трескается и осыпается небо, дома и деревья закручиваются в вихревую воронку, разверзается твердь земли, и Иван вместе со всем миром проваливается в бездну небытия.

Трое суток он проводит в монастырском медпункте. Его осторожно отпаивают водой, осторожно кормят бульоном с размокшими кусочками хлеба. Отец Сысой, и здесь присматривающий за ним, бормочет:

– Допрыгался, подвижник хренов. А ведь предупреждали тебя: не лезь! Нашел кого слушать. Старец твой давно умом стронулся… Да ты ешь, ешь бульончик, а то остынет… глотай!..

Наконец по стеночке, неуверенно Иван выползает наружу и его поражает, как изменился за это время облик Монастыря. На всем толстым слоем, покрывалом безмолвия, лежит коричневатая пыль – на крышах, пластом, как снег, накопившийся за зиму, на ветвях деревьев, окутывая их, точно шубой, на земле – ноги погружаются в нее по щиколотку. Между строений протоптаны пылевые дорожки, а вдоль стен, окружающих Монастырь, с наветренной стороны поднимаются сухие сугробы чуть ли не в человеческий рост.

Напоминает деревню, которую он видел в галлюцинаторном бреду.

Отец Сысой поясняет, что дважды за последние две недели были пыльные бури:

– Ты, думаю, таких и не видел – вал в полнеба, темно, как в заднице, на шаг ничего не разглядеть.

Понизив голос, говорит, что от пыли задохнулись двое послушников, дурачки, решили из храма, где прибирались после обедни, быстренько перебежать в жилой корпус…

– Вот – перебежали… Нет чтобы спокойно пересидеть…

Добавляет, что засуха длится уже одиннадцать дней. Жара, сам видишь, как в пекле, настоятель распорядился: без особой нужды на улицу не выходить. Так что носа не высовывай, слабый еще.

Более подробные сведения Иван получает в группе. Зной навалился через сутки после того, как он ушел на свою аскезу. Температура сначала подскочила до тридцати градусов, потом – до тридцати пяти и уже больше недели держится около сорока. Дождя – ни капли. Иногда наползают откуда-то крохотные облака, но тут же уходят, будто земля их отталкивает. Пересохли все колодцы в округе, артезианская скважина, ранее снабжавшая водой Монастырь, тоже на издыхании: за день едва десять ведер накачивают. Так что воду теперь выдают порциями: полтора литра в сутки на человека, и все. К тому же обмелела река, вброд ее перейдешь, электростанция, естественно, не работает, электричества нет, скважину качают вручную послушники и сами монахи, та еще работенка, сменяются каждый час, установили над насосом навес, но все равно уже были тепловые удары. Вон Пятак, полчаса покачал – брык на землю, задрыгал ногой…

Пятак в ответ пучит глаза:

– Посмотрим, как ты сам (это он – Грабоверу) будешь завтра качать. Твоя очередь. Небось, брык исполнишь через десять минут…

Выясняется также, что засуха – сугубо локальная, пострадал только их район, в других – все нормально. Однако водой с ними никто делиться не хочет, отговариваются, что тоже жара, самим еле хватает.

– Ты-то как себя чувствуешь?

– Так, ничего…

Ивану не хочется рассказывать об аскезе. Да никто этим особо и не интересуется, разговоры о том, что засуха – это проклятие, наложила ведьма, сожженная на костре. Слышал, как она оттуда кричала? Предрекла нам всем скорую гибель. Сомкнувшись в тесный кружок, послушники шепчутся, что погибли уже четыре Великих Монастыря. Ладно иоанниты, те просто зачахли, руки из жопы, не сумели наладить хозяйство, но вот в Николаевском Монастыре вспыхнул пожар – сгорел весь, за ночь, не выжил ни один человек. А у сергиниан и того хлеще: тоже в одну ночь исчезли из Монастыря все послушники и монахи, куда они делись – никто не знает. И вот что странно: стоит Монастырь пустой, но не разрушается, не ветшает, колокола иногда в нем тихонько звенят, но если кто на этот звон забредет, тоже без следа исчезает. А полный трындец, конечно, у радимиитов: днем и ночью озаряется Монастырь багровым свечением, яко кровь в нем горит, ворота распахнуты, в них – красный туман. Патриарх, по слухам, заметил, что се – двери в ад…

– Вот – то же и нам предстоит… Никакая молитва не защитит…

Дни тянутся, сливаясь в одну душную пелену. Зной не спадает, напротив, становится еще беспощаднее. Каждый глоток воздуха обжигает легкие, ни ветерка, ни тени, пыль скрипит на зубах, оставляя земляной привкус во рту, небо цвета бледного цинка, даже ночью мерцает, не успевая остыть. Тишина окрест, мертвая тишина, ни птиц, ни кузнечиков, обычно заливающихся в траве, да и самой травы под слоем пыли почти не видно. Слышно лишь чавканье ручного насоса над скважиной, а если к нему подойти – так ведь и тянет туда, – журчание тоненькой струйки воды, текущей в ведро. Пить хочется непрерывно. Той порции, которую три раза в день раздает лично отец Сысой, катастрофически не хватает. Ивана пошатывает от слабости. И точно так же, словно сомнамбулы, бродят по коридорам другие послушники.

Время неслышно уходит, превращая жизнь в смерть. Однажды из слепящего зноя возникает группа крестьян – темные, высохшие, пропыленные, стоят молча, не решаясь войти, перед воротами Монастыря. Матери держат за руки чумазых детей. Это из той деревни, где духовники уничтожили капище. Их немного: видимо, кто мог, перебрался в город, остались те, кому до города не дойти.

– Вот ведь кривая вера что делает, – глядя на них, изрекает отец Сысой. Иван слышит, потому что случайно оказывается рядом с ним. – Прокляла и чужих, и своих, а разве они виноваты? За идола деревянного готова погубить сотню невинных душ…

Настоятель, перекрестясь, распоряжается вынести им пару ведер воды: порцию послушников и монахов в этот день урезают на треть. Многие начинают жаловаться на звон в ушах, сверлящий мозг, сводящий с ума.

А еще через день отец Амвросий назначает общее моление о дожде. Это уже третье моление, два других отстояли, пока Иван утопал в своей мутной аскезе. Никакого результата они не дали. И в этот раз, как он предчувствует, произойдет то же самое. Эффективность коллективной молитвы, кроме случаев, когда возносит ее специально натренированная молитвенная бригада, обычно пренебрежимо мала: ее не сфокусировать, разнобой, каждый молится по-своему и о своем…

То же самое и сейчас.

Он слушает, как архимандрит, воздевая ладони, выводит дрожащим голосом «Моление о дожде», составленное еще Патриархом Константинопольским Филофеем:

– …грехов пучину, увы, приложивеше, и пучину затворихом Божиа благодати, и дождя ныне капли обычныа, Владычице, горце оскудеша. Крепкую тя заступницу имуще, помощницу, твоему благоутробию припадаем вси: воду низпосли земли жаждущей, Творца и Сына своего милостива створивши… Капли благоутробиа Сына твоего, Владычице, призвавши, земли жаждущей низпосли, и упиются бразды ея вся, и плода житнаго множество принесут…

Он слушает, как хор, ведомый дьяком Лаврентием, тоже неуверенными голосами, подпевает «Слава!.. Слава!..», крестится вместе со всеми, кланяется, но в сердце его – пустота.

Бог не заполняет его.

И когда он выходит из храма и, прикрыв рот ладонью, чтобы хоть чуть ослабить жар, втягивающийся в гортань, торопится к жилым помещениям, то видит вокруг ту же бурую пыль, цинковое неживое небо, летаргические деревья, ту же знойную неодухотворенную пустоту, где человек – только тень, неумолимо испаряющаяся с лика земли.

Зато этой же ночью он слышит голос, слышит отрывистые, но вполне ясные звуки: и-в-в-а!.. и-в-в-а!.. – словно кто-то в смятении выкрикивает его имя. Поверх них ложатся раскатистые удары, точно бьют в бубен, топот десятков ног, хоровое пение или стон: хай!.. хай!.. хай!.. Голос все равно выделяется очень отчетливо: женский, напряженный, высокий, захлебывающийся то ли плачем, то ли беспорядочными словами. Улавливает его один Иван: больше никто из послушников в затемненной спальне не вздрагивает, не подскакивает. И это вовсе не тот галлюцинаторный бред, когда ему, измотанному аскезой, привиделось, что он бредет по деревне. Впрочем, и тогда, как он уже понимает, это был тоже не бред.

Стараясь не производить ни малейшего шума, он накидывает на себя подрясник, рясу, обувается, осторожно достает из тумбочки флягу с водой – вечерняя порция, примерно стакан, как будто предвидел вчера, не выпил почему-то, сберег. На цыпочках выскальзывает в коридор, слава богу, дверь в спальню почти не скрипит, и через боковой ход, темный, будто выкопанный в земле, просачивается во двор. Там даже жарче, чем в помещениях. Воздух, плотный и душный, заполняет легкие, как горячий кисель. Задохнуться можно от такого воздуха. Вместе с тем, в чем сегодня ему везет, ночь безумно светла: луна, туманная, в расплывчатом ореоле, огромная, опухшая от бессонницы, висит низко, затмевая собою чуть ли не половину неба. Ртутной гладью отсвечивает в блеске ее пространство пыли, тянущееся в бескрайнюю даль.

Ворота в Монастырь, к счастью, распахнуты. Оставляя за собой предательскую цепочку следов, Иван торопится через то, что еще недавно было травяным сочным лугом. Вот так же они когда-то бежали с Марикой из Приюта. Он чувствует, что времени у него почти нет. Удары в бубен стихают и одновременно стихают и топот ног, и дикие истеричные выкрики: хай!.. хай!.. Зато голос, зовущий его, звучит все громче – в нем все меньше надежды и все больше обессиливающего отчаяния. Он буквально затопляет собой сознание. Иван не замечает, что уже сомкнулся вокруг него глухой Ведьмин лес: корявые стволы деревьев в лишайниках, полотнища голубоватого мха на полянах… Это проходит как бы мимо него. Он начинает снова воспринимать окружающее, только когда выходит к разгромленному и сожженному капищу.

Хотя сейчас оно уже не выглядит ни разгромленным, ни сожженным. Зола и угли тщательно выметены, прогоревший дерн засыпан свежей землей, она утоптана, по-прежнему окружена кольцом валунов и по-прежнему, словно ничего не случилось, торчит из нее здоровенное бревно-идол, светясь светло-коричневой, очищенной от коры древесиной. Правда, сам идол еще не закончен: очертания его лишь намечены свежими желтоватыми затесями. Однако каменные глаза уже взирают на мир и черны от ненависти ко всему, что видят.

Марика привязана стоя к этому бревну-идолу. Она полностью обнажена, как и тогда, в ивняке, где она пряталась от духовников. Разве что зеленоватых пятен на теле нет, и оно чуть сияет, впитав в себя лунный свет.

Жертва богу дождя.

– Ты все же пришел, – говорит она. – А я уже думала, что ты меня не услышишь…

Голос у нее – как шуршание листьев.

Иван поспешно открывает фляжку с водой и осторожно прикладывает ее к ломким губам, стараясь, чтобы ни капли не пролилось.

Марика пьет с жадностью – по горлу ее вверх-вниз прыгает тугой спазм.

Фляга наполовину пуста.

Все, больше нельзя.

– Ну еще… Ну пожалуйста… – умоляет Марика.

Иван отстраняется:

– Подожди, подожди…

Веревки, охватывающие ее, сплетены из полосок коры. Они, как струны, натянуты, вероятно, уже подсохли, края их остры, жестки, руками не разорвать. Иван пытается грызть, тут же ранит губу, выступает теплая кровь… О, черт!.. Он догадывается наконец: находит небольшой камень, бьет им о валун – раз, другой, пока не отскакивает плоский кусок, и этим сколом, зазубренным, неудобно держать, шипя и облизывая губу, перепиливает древесные жилы.

Марика оседает ему на руки:

– Еще воды…

– Сейчас, сейчас… – Иван поднимает ее, поворачивается – три туманные колеблющиеся фигуры выступают из темноты леса: духи, жаждущие, голодные, не хотят отпускать предназначенную им жертву.

Иван пятится.

– Скорее, – говорит Марика. – Они не могут выйти за пределы святилища.

Духи совсем близко – струями тумана протягивают к ним руки. В провалах глазниц – беззвездная ночь, хуже смерти, вечное инобытие. Хорошо, что Иван уже за границей капища – они останавливаются, мучительно корчатся и развеиваются дымом прогоревших костров.

Минут через пять они с Марикой валятся в голубоватый мох на поляне. Впрочем, это не столько поляна, сколько опушка Ведьмина леса: деревья здесь расступаются, отрывая громадный, до горизонта лунный простор.

Марика допивает воду из фляжки. Она уже совсем оживает, вздрагивает:

– У тебя кровь на губе.

– Поранился, ерунда…

– Не шевелись.

Она прижимает тонкую ранку пальцами. Пальцы прохладные и движутся так, словно Марика, наигрывая мелодию, чуть касается невидимых струн.

Порхает неразборчивый шепот.

Секунда… другая…

– Ну вот и все…

Ранка на губе исчезает. Лица их совсем рядом. Сам собой рождается горячечный поцелуй. Иван даже не понимает, как это у них получается. Марика обнимает его, словно боится, что он, наподобие духа, растворится во тьме. Комкается и мешает нелепая ткань одежды. Ткань липнет к коже, ряса собирается в толстые складки. К черту, через секунду ее уже нет, и Иван опять-таки не улавливает, как это все происходит: происходит, видимо, потому, что так должно было произойти. Их обоих слегка обжигает нагое прикосновение тел. Марика вскрикивает, он еще крепче прижимает ее к себе. Она шепчет: «Вот теперь я наконец стала ведьмой»… Он по-прежнему не понимает, о чем это она? Слова здесь лишние, в голове сквозь изумительный хаос всплывает: «и будут оба они едина плоть… так что уже не двое их, но – плоть одна»…

– Слышишь меня? Я теперь – ведьма…

– Слышу, слышу, – неразборчиво отвечает Иван.

Их как будто пронзает молния. Марика снова вскрикивает, или, может быть, стонет, или поет – создавая мелодию, для которой слова уже не нужны.

Что-то тычет Ивану между лопаток. Но – не пальцы, не человек, что-то растекающееся по коже.

Он вскидывает лицо: почему так темно?

Крупная водяная капля разбивается о лоб Марики. Губами она ловит вторую:

– Дождь… Это – дождь…

Иван переворачивается на спину.

Нет ни луны в половину неба, ни самого тусклого неба – рыхлая черная мгла заволакивает весь мир. Тяжелое брюхо ее переминается и расходится не в силах удерживать то, что неделями копилось внутри.

– Это дождь!.. – кричит Марика.

Иван вздрагивает.

Да, это дождь.

«Дождь наш насущный даждь нам днесь».

Он это подумал или сказал?

Не имеет значения.

Марика кричит.

Даждь нам днесь!..

Черная мгла прорывается.

На них обрушиваются бешеные потоки воды…

Хроника Смуты

Первым знаком того, что мир необратимо меняется, послужил так называемый инцидент под Триполи. Ливия к тому времени уже более двадцати лет была погружена в пучину гражданской войны, прерываемую редкими и краткими перемириями, временными соглашениями, которые немедленно нарушались. Десятки вооруженных групп, племенных, клановых, религиозных, сепаратистских, причем каждая объявляла себя истинным и законным правительством, соперничали между собой за контроль над столицей, которая являлась к тому же крупнейшим морским портом и промышленным центром страны. В непрерывном водовороте генералов, маршалов, фельдмаршалов, президентов, координаторов, глав советов, пророков, великих вождей, с калейдоскопической быстротой сменявших друг друга, не могли разобраться ни военные советники Запада, ни квалифицированные политологи. Ситуация менялась чуть ли не еженедельно. Уже давно был утрачен смысл этой самоубийственной пертурбации. Непонятно было, как ее можно остановить. И вот, когда очередной, как чертик вынырнувший ниоткуда, маршал Биззени Таффар, вышедший со своей армией на окраины Триполи, приказал открыть огонь по комплексу зданий в центре, где заседало правительство национального примирения, которое само пришло к власти три недели назад, обнаружилось, что его артиллерия, четыре гаубицы, захваченные в недавних боях, более не способна стрелять: по команде «Огонь!» раздавался громкий хлопок, снаряд как бы лениво, сопровождаемый легким дымком, вываливался из дула и, не взрываясь, падал метрах в трех-четырех от орудия. Причем тут же выяснилось, что два танка Abrams, на которые маршал возлагал столько надежд, передвигаются почему-то лишь со скоростью пешехода, да еще останавливаются каждые тридцать секунд, глохнет мотор, а при попытках стрельбы происходит та же история: снаряд неспешно, как металлическая болванка, вываливается из дула. Более того, отказало и все остальное оружие: винтовки и автоматы молчали, гранаты и мины не взрывались, хоть колоти по ним молотком, личный, из золота, инкрустированный бриллиантами пистолет маршала звонко стукал бойком, выскакивала пустая гильза, после чего пуля по небольшой дуге падала на песок.

Средства массовой информации, первоначально подававшие эту историю как забавный курьез, быстро сменили тон, когда аналогичные сведения стали приходить от надежных корреспондентов из Северной Митровицы: отказали автоматы у косовского спецназа, введенного туда, чтобы подавить сербские «отряды самообороны». Впрочем, через короткое время автоматы замолчали и у сербских повстанцев, в результате столкновения превратились в кровавые потасовки с ножами и палками. Однако и эту новость тут же сменила другая, более актуальная: начались повальные отказы стрелкового оружия и артиллерии в армиях Германии, Италии, Франции, Польши, собственно, в армиях всех европейских стран, а несколько позже, с задержкой, вероятно, из-за большей секретности, выяснилось, что то же самое происходит в армиях США, Китая, России, Турции. Эпидемия «оружейной чумы» стремительно распространялась. Переставали действовать даже пневматические винтовки и пистолеты. Но наибольшую тревогу властей вызвало вовсе не это, а тотальный отказ оружия у специальных частей по поддержанию внутреннего порядка, в том числе у обычных полицейских подразделений. Но выход был найден незамедлительно: дубинки, электрошокеры и слезоточивые газы работали против своих сограждан нисколько не хуже.

Блогеры и аналитики изощрялись в догадках. Писали о заговоре крупнейших концернов, производящих оружие: теперь они получат заказы на новые триллионы долларов. Писали о действиях инопланетян, тайно пребывающих на Земле: они таким образом пытаются спасти земную цивилизацию от самоуничтожения. Писали о сверхразуме, искусственном интеллекте, спонтанно зародившемся в нейросетях, но тут даже перевозбужденным читателям новостей непонятно было, как этот искусственный интеллект может влиять на работу автомата Калашникова. Дольше всего держалась гипотеза, высказанная военным обозревателем The Guardian: в секретном китайском научно-производственном комплексе «Падающая звезда», расположенном рядом с промышленным центром Чэнду (провинция Сычуань), разработано особое излучение, влияющее на некоторые химические реакции; взрывчатые вещества, используемые в военном деле, под воздействием этого излучения становятся пассивным материалом, способным только на воспламенение и медленное сгорание.

Правда, военный обозреватель The New York Times в подробной статье, опубликованной уже на следующий день, заметил, что, по уточненным сведениям, данное излучение было разработано не китайцами, а российскими физиками, работающими в секретном комплексе «Енисей» неподалеку от Красноярска.

А через день вся эта медийная рябь была заглушена громовой сенсацией, донесшейся из Соединенных Штатов: межконтинентальные баллистические ракеты, оснащенные ядерными боеголовками, тоже превратились в простые металлические болванки. Их внезапно перестали «видеть» системы управления и контроля, а ручная проверка выявила, что электронная начинка ракет как бы спеклась, образовав твердую «кашу», не прошибаемую никакими командами, сами же ядерные заряды превратились в обычный, даже не радиоактивный свинец, что подтвердили результаты анализов. Причем это затронуло как ракеты шахтного (наземного) базирования, так и ракеты на подводных лодках, несущих боевое дежурство в Тихом и Атлантическом океанах. А если учесть, что одновременно «протухли» обычные и ядерные заряды, которыми оснащалась стратегическая авиация, то получалось, что почти вся военная мощь Америки в одночасье перестала существовать.

«Это были сумасшедшие дни, – рассказал в одном из последующих интервью председатель Объединенного комитета начальников штабов армии США, генерал Янгер Хорст. – Мы словно очутились голыми на морозе. Мы работали по двадцать четыре часа в сутки, без перерывов, почти без сна, сжигая мозг стимуляторами и позволяя себе короткий отдых лишь здесь же, на рабочих местах. Мы все чувствовали, что для нас, для американцев, наступает конец света. Мы ждали, что буквально сейчас, вот-вот, завтра, сегодня, а может быть, уже и через пару часов, Китай или Россия, причем, скорее всего, обе эти страны, если между ними существует такая договоренность, нанесут по нам удар сокрушительной силы, удар Судного дня, каковой ранее показывали только в киношных блокбастерах. Наша противовоздушная оборона не сможет его полностью погасить, в ней уже тоже были зафиксированы массовые отказы и сбои. Америка просто исчезнет с лица земли. Великая держава, казалось бы, незыблемая, неуязвимая, превратится в радиоактивную пустошь… Мы, конечно, перевезли президента и часть правительственной администрации в резервный бункер под одним из горных массивов, и в таком же бункере, под непробиваемыми сводами камня, разместился резерв военного командования, сформированный как раз для такого случая. Но это было все, что мы могли в тот момент предпринять, ничтожно мало, по сравнению с тем, что следовало бы сделать. Обсуждался, естественно, и план срочной эвакуации больших городов, но представьте себе, какую панику, какие трагические последствия это вызвало бы по всей стране? Да и куда было эвакуировать десятки, сотни миллионов людей? Где можно было найти для них безопасное место? Мы даже не рискнули объявить мобилизацию и привести войска в полную боевую готовность – это могло послужить триггером, спусковым крючком для удара. Только через трое-четверо суток, когда появились в прессе, а затем были подтверждены аналитиками и разведкой сведения, что наши стратегические противники тоже лишились всего ракетно-ядерного оружия, мы облегченно вздохнули. Половина наших сотрудников тут же свалилась без сил… Я бы никому не пожелал пережить эти мгновения неумолимо надвигающегося Армагеддона…»

Любопытно, что точно такая же паника, такая же растерянность, доходящая до безумия, охватила в те дни и высшее руководство Китая, и высшее руководство России, также с минуты на минуту ожидавших, что на их страны, как огненный град, посыплются американские баллистические ракеты с ядерными боеголовками.

Однако, когда смертельное напряжение спало, когда выяснилось, что тотальное уничтожение ни мировым державам, ни всему человечеству не грозит, радость, испытанная от этого факта, была весьма кратковременной.

Суть ситуации обрисовал тот же генерал Янгер Хорст, теперь уже в специальной статье для USA Today, рассказывающей о лихорадочной, сумасшедшей работе, которая закипела в Объединенном комитете начальников штабов.

«Мы сразу же обозначили нашу задачу так, – сказал генерал. – Нас не интересует, почему случилось то, что случилось. Нам было неважно, что это – Бог, пришельцы, искусственный интеллект, сверхразум или какая-нибудь астральная хрен ее знает сущность. Пусть причинами и смыслом “оружейной чумы” занимаются ученые в университетах, аналитики в своих центрах, в конце концов, для того они и нужны. Мы же, политики и военные, принимаем сложившиеся условия как жестко заданную реальность и решаем практические вопросы, связанные с восстановлением обороноспособности нашей страны. Так вот, в первые же дни мы установили, что паралич поразил не только ракетно-ядерные силы сдерживания, но практически все системы и виды огнестрельного оружия, вплоть до самого примитивного. Тот же “трипольский инцидент”, но в глобальных масштабах. У нас больше не было ни ракет, ни бомб, ни снарядов, ни корабельных орудий на крейсерах, ни пушек на танках, ни пулеметов пехотных бронемашин – у нас не было вообще ничего, чем можно было бы воевать. Более того, мы почти сразу же поняли, что не будет действовать никакое оружие дистанционного типа; например, по догадке одного из наших специалистов, мы изготовили арбалет, знаете, штука такая, наподобие лука. Так вот, стрела, выпущенная из арбалета, так же, как пуля или снаряд, падала, пролетев всего два-три метра и, разумеется, никакой пробивной силой не обладала. Разве что могла поцарапать противника. Почему это происходило, я опять-таки объяснять не берусь. Возможно, потому, как предположил один из привлеченных нами теологов, что опосредованное убийство в большинстве случаев анонимно: не знаешь, в кого попадет пуля или стрела, да и попадут ли они, тут воля Божья, то есть ответственность возлагается на Него. А при физическом, контактном убийстве грех на себя целиком берет человек, и ему этот грех искупать. Повторяю: судить не берусь. Тем не менее нам пришлось в аварийном порядке налаживать производство мечей, ножей, копий, шипастых дубинок и алебард, а также – контактных электрошокеров, которые, впрочем, оказались не особенно эффективными. Соответственно, менялись тактика и стратегия боевых действий, наиболее подходящей новым условиям была признана организация армии Древнего Рима – легионы, манипулы, наступление пехоты сомкнутым строем. Полетели к черту все предшествующие военные навыки. Кто, скажите, мог бы вообразить, что в начале третьего тысячелетия нашей эры, после всех достижений науки и техники, после электроники, квантовых процессоров, нейросетей, “умных машин” нам придется вернуться к вооружению и приемам средневековых и античных войн?»

«Изменился баланс стратегических сил, – продолжал генерал. – В новом мире преимущество получили страны с многочисленным населением, и, конечно, прежде всего Китай, который способен был выставить армию втрое-вчетверо большую, чем у Соединенных Штатов. Чем мы могли на это ответить? Фактически нам пришлось начинать с нуля, и это в ситуации нарастающего кризиса экономики. Не забывайте, что в этот момент начали останавливаться заводы по производству военной техники – бессмысленно было тратить время, деньги, сырье, чтобы выпускать “мертвый”, никому не нужный продукт. Одновременно начали останавливаться металлургические заводы, связанные с ВПК, – не требовались больше в таком количестве ни бронесплавы, ни просто “железо”, ни высококачественная легированная сталь, необходимая прежней армии. Останавливались заводы, производящие военную электронику, нефтеперерабатывающие заводы, заводы, производящие взрывчатые вещества… Останавливались атомные электростанции: из-за повальной радиофобии в них “протухло” ядерное горючее… Вырастал над страной призрак Великой депрессии, сотрясавшей Америку около ста лет назад, но если тогда призрак этот развоплотила Вторая мировая война (кстати сказать, еще неизвестно, что было хуже), то теперь у нас не было даже этого крайнего средства. Меры, естественно, принимались. Вы помните, вероятно, что особым совместным постановлением президента и конгресса Соединенных Штатов решено было работы на предприятиях ВПК временно прекратить, тем не менее зарплаты рабочим и обслуживающему персоналу выплачивать через государственные дотации – экономисты считали, что поскольку «военные деньги» по природе своей есть деньги пустые, не создающие прибыли, таков их «товар», то и инфляция при этом будет невелика. Так же полагал и Международный валютный фонд, поддержавший это решение. Инфляция в США все равно подскочила почти на сто двадцать процентов, и начались протесты уже собственно безработных, а также пенсионеров и государственных служащих, пособия и зарплаты которых неумолимо устремились к нулю. К сожалению, ситуация осложнилась еще и сбоями в сети Интернет – сначала редкими и локальными, приведшими тем не менее к впечатляющим катастрофам на транспорте, а затем – множественными и частыми, покрывшими, как ядовитая сыпь, всю страну. Это, в свою очередь, привело к фатальному ступору коммуникаций: вставали на прикол морские суда, закрылось небо для большинства пассажирских и грузовых самолетов, скорость поездов на железных дорогах, вынужденных идти исключительно под ручным управлением, была ограничена тридцатью милями в час».

«Единственное, что слегка успокаивало, – подвел итог генерал, – у наших стратегических оппонентов дела обстояли не лучше. Китай, разумеется, попытался справиться с кризисом чисто по-китайски, по-азиатски, направив миллионы “освободившихся” граждан на принудительные сельхозработы, но тут в центральных его районах вспыхнула “обезьянья чума”, и он распался на множество враждующих между собою провинций. Тем же путем, как вы знаете, вскоре последовала и Россия: никакие указы и обещания президента на граждан уже не действовали, не помогло и введение чрезвычайного положения, началась стихийная миграция из городов и создание сельских коммун, пытающихся наладить самообеспечение. Угроза с той стороны была чисто эвентуальная. Мы получили длительную передышку. Однако, к моему глубокому сожалению, избежать точно такой же участи не удалось и Соединенным Штатам. Все эти безумные проповедники… Все эти пророки, истеричные, брызжущие слюнями, заражавшие своим сумасшествием миллионы американцев… И вот тут я должен сказать, что армия США, несмотря на колоссальные трудности, несмотря на жертвы и немыслимые лишения, с честью выдержала это тяжелое испытание. В обстановке настоящего апокалипсиса нам удалось удержать от хаоса северо-восточные штаты, Новую Англию, историческое ядро нашей государственности. Это вселяет надежду. Это дает нам божественное знамение будущего. Не для того мы два с половиной столетия воздвигали Град На Холме, чтобы ныне разрушить его до основания. Тем не менее великая страна была все-таки ввергнута в катаклизм. Она также развалилась на ряд самостоятельных, соперничающих и конфликтующих регионов. Этого мы предвидеть никак не могли. Никто в то время не предполагал, что главная опасность придет не извне, не от других великих держав, а изнутри самой Американской цивилизации. Никаких превентивных мер принято не было. Никакого государственного осознания надвигающейся угрозы не возникло. Явные признаки фрагментации, уже вполне очевидные, были заслонены вопросом, казавшимся тогда более актуальным. Вопросом, ответа на который мы не получили, по-моему, до сих пор. Вопросом очень простым: так что же с нами произошло?»

Глава 3

Перед выездом Сержант проводит небольшой инструктаж.

– Задание у нас несложное, – говорит он, прохаживаясь по аудитории перед рядами курсантов. – Наблюдаем за порядком и пресекаем возможные инциденты. Чисто полицейская операция. А по ходу дела выслеживаем и обезвреживаем зомбяков, есть сведения, что количество их опять увеличилось. Повторяю в сорок девятый раз: никаких детских игр, никаких этих ваших там… файерболов… никаких «ледяных молний», «трясучек» и прочего барахла, короче, без выпендрежа, обездвиживаете мертвеца стандартным способом, «серой иглой», и сразу же – кол в сердце. Если все делать быстро и четко – риск минимальный. Особо обращаю внимание, что сегодня двойной праздник – День России и Рождество святого благоверного князя Александра Невского, в полдень состоится молебен, нас это не касается, но будут шествия, масса народа, так что смотреть в оба глаза. Сектор нам выделили спокойный, и тем не менее. – Твердым взглядом он обводит аудиторию. – Всем все ясно? Вопросы есть?

На три секунды повисает молчание.

– Вопросов нет, – говорит Сержант. – Бросает взгляд на часы. – Имеем десять минут. Ну-ка, Тормоз, иди сюда.

Тормозом он называет Ивана. Тот встает, выходит в пространство перед рядами. В аудитории – шевеление: предстоит цирковой номер.

– Ну-ка, Тормоз, обездвижь меня. По всем правилам. Давай-давай, Тормоз, не тормози…

Иван выставляет вперед растопыренные ладони, шевелит пальцами, как бы играя по невидимым клавишам пианино, и одновременно выпевает про себя затверженную наизусть формулу боевого заклятия. Формула простая, одноступенчатая, на практических занятиях Иван овеществлял ее много раз, правда, каждый раз – с сомнительным результатом. Вот и сейчас из его ладоней вместо «серой иглы», вместо искры мышиного цвета, парализующей зомбяка, плывут в сторону Сержанта клочья вялого дыма.

Сержант легко смахивает их в сторону.

– Н-да… На троечку с минусом. От такого мертвячок твой разве что… громко чихнет. – По аудитории прокатывается смешок. – Слушай, Тормоз, а может быть, тебя вообще здесь оставить?

– Я не могу сосредоточиться так, в теории, – говорит Иван. – Это умозрительно. Мне нужна реальная ситуация.

Сержант прищуривается на клочок дыма, переливающийся в стороне. Касается его пальцем, но не просто касается, а с какими-то двумя хитрыми поворотами, словно вычерчивая иероглиф.

Дым втягивается внутрь пальца.

– Смотрите, какой у нас Тормозок. Все могут, а он, видите ли, не может.

Сержант поворачивается к аудитории, как бы призывая ее в свидетели. Он преувеличивает. Могут, разумеется, далеко не все. Но возражать не имеет смысла.

Иван молчит.

– Ладно, будет тебе реальная ситуация. – Сержант хлопает в ладони, резко, как выстрел. – Все! На выход! Двигайтесь, мать вашу, гусеницы волосатые!..

До своего сектора они едут почти сорок минут. Дважды попадают в пробки, небольшие, но тем не менее ощутимые. Народа по мере приближения к центру явственно прибавляется, и Иван думает, что вот вроде бы население Москвы после Смуты сократилось, как считается, вчетверо, а все равно – на улицах не протолкнуться. Хотя это понятно: многие с окраин переселились в район Кремля, где образовались пустые квартиры. Новостройки стоят заброшенные, разваливаются, в них шалит разная нечисть, так что магистрали, идущие в область, огорожены щитами с руническими начертаниями. И несмотря на это, чуть ли каждую неделю бывают прорывы, зачистить по-настоящему районы Большого транспортного кольца пока не хватает сил.

Он слегка нервничает. Это их первое самостоятельное патрулирование, до сих пор они дежурили лишь в составе подразделения духовников. Как-то оно все получится? Остальные тоже не слишком расслабленные. Мишик и Гришик, похожие, точно братья, однако не родственники, даже из разных Монастырей, вновь затевают спор, кто лучше, адрианиты или иосифяне: у адрианитов, откуда Гришик, коллективная молитва, незыблемый ритуал, и на этой базе – самопроизвольный трансцензус, так он во всяком случае утверждает, а иосифяне, откуда Мишик, предпочитают импровизацию, индивидуальные тренинги: у каждого свой путь к Богу. Спор обычный, рутинный, но явно более темпераментный, чем всегда. Причем оба они, как заведенные, ругают гендерные еленианские изощрения, но не по делу, а для того, чтобы Малька обратила на них внимание. Мальке это, впрочем, до лампочки. Она сидит, прижавшись бедром к Ивану (в микроавтобус набились тесно, один к одному) и, листая экран своего телефона (надо же, выдали ей телефон), проглядывает последние новости: попытка нападения «диких» на поезд Москва – Петербург, сопровождение спецназа отбилось, жертв нет, опоздание экспресса составило тридцать минут; появление птиц-людоедов в Воронежской области, но тут данные не подтверждены, возможно и лажа; очередное выступление Патриарха: причина гибели мира – человеческие грехи, хуже того – греховный и смрадный путь, избранный западными церквями – гомосексуальные браки, женщины-епископы, совершающие богослужение, внебрачные дети, экстракорпоральное оплодотворение, а еще – дьявольское порождение нашей эпохи, так называемый интернет, с его порнографическими извращениями; только Святая Русь противостоит этому сатанизму, только православие, религия наших отцов, способно спасти мир, погружающийся во мрак; праведность есть долг каждого россиянина, мы – соль земли, если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленой?..

– Матфей пять тринадцать, – комментирует Малька. – В прошлый раз он цитировал Рильке: все страны граничат друг с другом, а вот Россия граничит с Богом…

И так она это говорит, что не поймешь – серьезно или ирония.

Возможно, и то и другое.

А дальше за Малькой расположился Хорь. Да-да, Хорь тоже теперь курсант ДДБ, появился примерно через полгода после Ивана. По слухам, зачли ему обряд с крещением жабы. Конечно, сатанисты официально запрещены, так же как последователи каббалы и енохианская ересь, но (Малька как-то обмолвилась) Департамент духовной безопасности все эти деноминации потихонечку привечает. Есть у них действенные обряды. Колорадская катастрофа, когда после нашествия мириадов полосатых жуков весь тот штат практически опустел, ни травинки там не осталось, ни деревца – результат их целенаправленного моления. Так что сидит Хорь как ни в чем не бывало: морда в оспинах, оставшихся от болезни, кожа – желтоватая, иногда шелушится, чудом выжил, о проклятии не вспоминает – скользит по Ивану равнодушным, незаинтересованным взглядом. Что ему какой-то Иван. И рядом с ним, как раскоряченная колода, громоздится вологодский Никандр, здоровенный парень, на полголовы выше всех, абсолютно тупой, но невероятной силы. Хвастается, что кулаком может теленка убить: хрясь по лбу – и все. Хорь почему-то его, а не Кусаку, давнего своего прихлебателя, выбрал себе в напарники. Кусака был страшно обижен. Он и сейчас обижен – закрыл глаза, видимо, молится, но время от времени грызет ногти то на одной руке, то на другой, спохватывается, отдергивает ладони, ведь не ребенок, и тут же, забывшись, вновь начинает их грызть.

Ивану самому впору грызть пальцы. Уже два года он бьется как проклятый, а по-настоящему освоить магию не получается. Все гримуары вызубрил наизусть, все голосовые и, надо сказать, замысловатые модуляции, все теургические операции, образующие магический лад, и с синхронизацией этого у него тоже вроде бы все в порядке: старица Иринея, ведущая практические занятия, претензий к технике исполнения не имеет. И результат – нулевой. Паршивый файербол и то как следует сделать не может. Хорь эти файерболы запросто лепит, Малька, птичка-синичка, сплевывает их, как семечки, даже тупой Никандр особо не напрягается, а вот Иван, как ни пытается сконцентрироваться, как ни твердит все необходимые формулы – зыбкий огненный шар, едва оторвавшись от пальцев, рассыпается снопиком искр. Один-единственный раз повезло, это когда в лесу (вывозили их под Москву, в Чертов Завал) начали сжиматься, подкрадываясь и причмокивая, поганки ведьмина круга, бахромчатые, с разводами, отвратительные, тогда что-то затрепетало внутри, что-то вздулось, брызнуло, как мыльный пузырь, – поганки скорчились, расползлись по земле комковатой слизью.

– Вот видишь, – сказала старица Иринея. – В тебе что-то есть.

А ведь не все тогда справились. Никандр получил ожог голени, две недели волдырь сходил. Татуня плюнула сдуру внутрь круга, перепутала итерации, получила прямо в лицо выброс спор, глаза, к счастью, спасла, но щеки теперь в темных крапинках. А Голодан, тоже верста коломенская, рухнул, как столб, еле вытащили его, еле откачали в медпункте, отчислили без разговоров.

Повезло.

Один-единственный раз.

Более никогда.

Чего-то ему не хватает.

Какой-то внутренней энергетики, чтобы наполнить жизнью схоластический ритуал.

Иван крепко зажмуривается. Но ведь было же оно у него, было! Он помнит сладость, пронзившую тело, когда они с Марикой стали чем-то единым – огонь, в котором горишь, как солома, но не сгораешь, тревожную невесомость, будто поднимаешься над землей, и в тот же момент – прикосновение к чему-то огромному, неописуемому… «чувство Бога», как однажды выразился отец Доминик, иными словами, личное мистическое прозрение. И тут же – разверзшиеся небеса, горячий грохочущий ливень, смывающий все страхи, все грехи, все сомнения… Вода со слезами счастья, струящаяся по лицу… Ведь было же оно у него, действительно было!.. Пусть даже это тантрическое состояние – Малька, когда он с ней поделился, классифицировала данный трансцензус именно так: в момент слияния мужчины и женщины рождается сверхчеловек, обладающий сверхчеловеческими способностями.

Ладно, пусть тантра, пусть.

Но ведь было же это, было!

И кстати, насчет тантры Малька кое-что ему обещала.

Додумывать эту мысль он не успевает. Микроавтобус вздрагивает и останавливается.

– Приехали, – говорит Сержант.

Они по очереди спрыгивают с подножки на мостовую, и сразу накатывается на них шумное многоцветное шествие: сотни людей в ярких одеждах пританцовывают, кричат, вертят трещотки, размахивают флажками и палками с табличками, где начертано: «Бог жив!» или «Я – с Ним!»… Двое парней, обшитые бахромой, катят барабан высотой в человеческий рост, а еще двое, по обеим сторонам от него, бьют по натянутой коже деревянными колотушками: бум!.. бум!.. бум!.. Раскаты оплетает надсадными звуками флейта, за барабанщиками движутся две полуодетые девушки, как в припадке, подпрыгивающие, выбрасывая в стороны руки и ноги.

Сержант морщится:

– Мать твою, вера отцов… – говорит он. И командует: – Не разбредаться, держаться рядом со мной!.. – Замирает, чуть поворачивая лицо, сканируя окружающее. – О, ёкалэмэнэ!.. Повезло вам, гусеницы. Сразу выскочила уродина. Ну, кто ее оприходует? Тормоз, давай, покажи, на что ты способен.

Разумеется, Тормоз. Иван другого и не ожидал. Тормоз. Он обводит взглядом толпу, пытаясь выделить в бурном человеческом скопище нечеловеческие черты. На занятиях это казалось простым, но тут все сливается в массу колышущихся, ухмыляющихся, кривляющихся физиономий. Ну кто здесь, ну кто? Вон эта с мордочкой ощеренного хорька? Или вон та, в дредах, крашенная зеленым, демонстративно показывающая им «рожки» – указательные пальцы, приставленные ко лбу.

Он растерян.

– Не тормози, Тормоз, не тормози!

– Да вот же она! – Малька, не выдержав, кивает на правую из танцующих девушек.

И тут же, подтверждая, кивает Хорь:

– Точно, она!

Теперь Иван видит и сам: движения девушки какие-то ломаные, словно руки, ноги, да и все тело ее собрано их отдельных фрагментов, скрепленных шарнирами.

Чувствуется ограниченность пластики.

Как он мог сразу этого не заметить?

– Пошли! – говорит Сержант. – Повторяю, держимся вместе.

Они проталкиваются сквозь толпу. Пропускают их неохотно – косятся на мундиры духовников, на кресты, поблескивающие у предплечий. Некоторые вслед за зеленой, в дредах, показывают им «рога».

Взгляды вокруг – враждебные.

Духовников не любят.

– Какого черта! Мы их защищаем, – бормочет Хорь. – Мы их спасаем, очищаем от нечисти проклятый их мир, чтобы не сожрали их, чтобы они могли вот так вот дрыгаться и визжать, а они к нам – как к оккупантам…

– Разговорчики!.. – бросает Сержант. – Имейте в виду, что пока она вот так вот дрыгается и визжит, люди вокруг нее теряют в час минимум три месяца жизни. Досуха она их, конечно, не выпьет, перейдет в другую компанию, чтобы не заподозрили, но вот семья, которая ее вызвала из небытия, долго не проживет. Увидите еще такие квартиры, их гнезда – лежат высохшие скелеты по комнатам…

Он останавливается.

Малька шепчет:

– Сейчас я ее… – Уже сжимает правой рукой тонкий осиновый колышек, выхваченный из чехла на боку.

И такой же колышек уже держит вдоль бедра напрягшийся Хорь.

Наготове.

Отменная реакция у обоих.

Однако Сержант поднимает ладонь:

– Стоп! Пусть Тормоз все сделает. Надо ему в конце концов чему-нибудь научиться. Вот тебе, Тормоз, как просил, реальная ситуация. Не забудь: обездвиживаешь, и сразу же – кол в сердце. Главное – вплотную не подпускай. Ну – пошел! Я тебя подстрахую.

Иван вытаскивает свой колышек из кожаного чехла. Так, держать за толстую его часть и слегка поводить острием, чтобы мертвячка не могла на нем сконцентрироваться. Инструкцию он хорошо помнит. Ноги вот почему-то ватные, он с трудом делает один шаг вперед, другой.

Все вокруг вдруг замирает.

А потом происходит что-то не слишком понятное.

Девушка, которая только что пританцовывала, в упоении, взвизгивая, казалось бы, ни на что не обращая внимания, неожиданно оказывается рядом с ним. Он видит на ее лице кости, просвечивающие сквозь кожу, оскаленный рот, зубы с траурной черной каемкой, расширенные и одновременно какие-то пустые глаза, нет, не пустые, сквозь них смотрит на него алчная смерть.

Костяная рука сжимает плечо. Иван пытается вырваться, но хватка у мертвячки железная.

– Бей! – отчаянно кричит кто-то.

Голос женский.

Наверное, Малька.

Это доходит до него, как сквозь туман.

Физический контакт с зомбяком.

Оцепенение, морок.

Жить ему остается два-три мгновения.

Но тут мощный удар отбрасывает его в сторону. Между ним и девушкой каким-то чудом оказывается Сержант, который тут же, не заморачиваясь насчет обездвиживания, одним точным движением вгоняет колышек мертвячке под левую грудь. По телу девушки проходит длинная судорога, она дико вскрикивает, замирает, подрагивая расставленными руками, кожа на открытых местах у нее как бы ссыхается, трескается, проступает череп, волосы седеют и слезают длинными прядями, ноги подламываются, она оседает, превращаясь в груду костей, прикрытых скомканным платьем.

В праздничной толпе ахают, пятятся. Впрочем, недалеко – в спины им напирает нетерпеливое шествие. Барабанщики даже не оглядываются. Барабан продолжает бить басом: тум!.. тум!.. тум!..

Все же вокруг курсантов образуется пустое пространство.

И в этом пространстве Сержант, оборачиваясь к Ивану, цедит:

– Ну что ж ты, Тормоз? А если бы она тебя укусила? Ну, Тормоз, ты безнадежный тормоз. Нет, ты у нас долго не проживешь.

– Ты неправ, – говорит Малька.

Они патрулируют южную часть своего сектора: несколько параллельных улиц, кривоватые переулочки, неширокий проспект, пересекающий площадь, куда Малька как раз сворачивает. Не самый центр, уже хорошо, но народа тоже хватает. Кажется, что весь город высыпал сегодня на празднество: художники рисуют картинки, мелками, прямо на асфальтовой мостовой, музыканты наигрывают популярные в этом сезоне мелодии, клоуны, с малиновыми носами-фонариками, в цирковых балахонах, собирая вокруг себя детвору, жонглируют разноцветными шариками. Шум, гам, музыка, назойливость зазывал в магазины… Им с Малькой иногда приходится силой протискиваться сквозь распаренную тесноту, на их мундиры косятся, но – ничего, пока обстановка спокойная. Хотя Сержант строго предупредил: ни в коем случае не разделяться, ходить исключительно парами, мелкие инциденты пресекать, со средними аккуратненько разбираться, наткнетесь на что-то серьезное – на рожон не лезть, не вмешиваться, самостоятельных действий не предпринимать, вызвать спецгруппу, для этого старшим в патруле выданы телефоны, да и он сам тоже будет недалеко, на связь выходить каждые пятнадцать минут…

У Ивана давно прошло первое ошеломление городом. Уже не крутит он по сторонам головой, изумляясь огням, изобилию ярких витрин, потоку рекламы: «Опытный молитвенник, недорого, вымолит для вас здоровье, деловую удачу, семейное счастье»… «Спешите увидеть! Только у нас! Икона Николая Угодника, чудотворца, мироточит благоуханно»… «Таблетки святого Флорентия для очищения души и избавления от всяческой скверны. Результат гарантирован»… Он не таращится больше на телеэкраны, выставленные на крышах домов, хотя сегодня как раз демонстрируют «Тайну трех ведьм», сверхпопулярный триллер, начало второго сезона, и на экране сморщенная старуха с чернильными разводами вокруг глаз, представшая перед Духовным судом, корчится, признаваясь в дьявольских злодеяниях.

Малька, мельком на нее глянув, кривится:

– Меня тоже можно классифицировать как ведьму.

Иван удивляется:

– Ты же курсант, духовник.

– Духовник – так и что? Неизвестно, как это все повернется дальше. «Исход» помнишь, двадцать два восемнадцать, слова Моисея: «Ворожеи не оставляй в живых»?.. Ладно, хрен с ними…

А неправ он, Иван, по ее мнению, в том, что считает, будто бы Сержант к нему придирается.

– Придирается? Да он меня ненавидит!

– Ты не понимаешь, он опасается за тебя. Боится, что ты того… гигнешься… в первой же операции, при столкновении с серьезными демонами. Лучше уж задвинуть подальше, сохранить тебе жизнь.

И далее объясняет, что легенды, которые о Сержанте ходят, это чистая правда. Он действительно был в той бригаде молитвенников, что обрушила на Европу вихрь Дикой Охоты. Помнишь, прокатилась хаосом от Кракова аж до Андорры? Бесовский хохот, безумные пляски на площадях, повальная хореомания, конь блед всхрапывает, цокает копытами по мостовой… Евромуди этой зачуханной сразу стало не до России… А Сержант тогда начисто выгорел, весь, как и остальные тридцать молитвенников, теперь ему доступна лишь магия. По опыту и выслуге лет ему полагалось бы быть минимум подполковником, ну или архимандритом, если бы принял постриг, но вот – не хочет, воспитывает таких дураков, как мы…

От Мальки слышать про дураков необидно. Малька самую неприятную вещь умеет сказать легко, не задев собеседника. И сама она вся какая-то легкая, худощавая, именно птичка-синичка, ему по плечо, одной рукой можно поднять. И фамилия у нее соответствующая – Малютка. Кстати, тоже нисколько не обижается, если ее называют Малькой, или Мулькой, или Мальком. Считает (призналась как-то), что жить надо весело: Богу нравится, ему, думаю, надоели постные, унылые рожи. Но при своей легкости – опасная, как скорпион. Никандр как-то, только что пришел в коллектив, не разобравшись еще что к чему, хлопнул ее по попе, Малька, в полсекунды, глазом не уследить, извернулась, схватила его за руку, и Никандр завопил – она сломала ему средний палец. А ведь Никандр – такой бык, о-го-го!.. Урок был для всех. Впрочем, в группе и так уже знали, что Мальку лучше не трогать: на занятиях по физической подготовке она мелькала как молния – народ от нее шалел. Изумительная скорость реакции. Сержант очень ее одобрял: в морду всякий сумеет дать, а ты вот попробуй при этом еще начертить знак «маррагот». С самого начала ее выделял. Вот и сейчас назначил старшей в их двойке. Позволил выбрать район патрулирования, выбрать напарника. А что касается до «жить надо весело», так Малька, по слухам, переспала чуть ли не с половиной их курса, сама не скрывала этого, но и не афишировала, однажды сказала Ивану:

– Не согрешишь – не покаешься. Не покаешься – не спасешься. Еще из Византии пришло. Ты почитай «Жития», но не канонические, а «Цветущий изборник»: почти все святые изначально были жуткими грешниками. Нельзя стать святым, не ощутив мерзость греха.

Она и Ивану предложила это достаточно прямо. Тот отказался: мне не нужно того, что для всех, только то, что предназначено мне одному. Резковато сказал, тотчас почувствовал себя виноватым:

– Обиделась?

– Обиделась, – честно призналась Малька. Махнула рукой. – Ничего, как-нибудь переживу.

И ведь спокойно пережила. Отношения после этого установились самые дружеские.

С ней в самом деле было легко.

Иван спрашивает:

– Он меня отчислит, наверное?

А Малька смотрит на него действительно как на последнего дурака:

– С чего это тебя отчислят? Не дергайся. За тобой целых три чуда, причем все три авторитетно подтверждены, одно – архимандритом Амвросием, настоятелем Великого Монастыря, и два других, проклятие и исцеление, засвидетельствовал архимандрит Авенир, знаешь, кто он, то-то же, рукой не достать. Успокойся, ни у кого на курсе такого нет. К тому же не Сержанту это решать.

– Я же проваливаю все зачеты по магии.

– Да наплюй! Что есть магия? Остаточное явление после соприкосновения с Богом. Помнишь, Иринея нам объясняла?.. Ос-та-точ-ная… Да и то не у всех. Не у всех, сам же видишь. Ты хоть на Кусаку, на Пятака посмотри. А вот в тебе оно есть, я чувствую. Не примитивная магия – нечто большее. Глядишь, так и до молитвенника дорастешь. Правда, не знаю, стоит ли: молитвенники быстро сгорают…

И то верно, сгорают молитвенники, бывает, что за один сеанс, сравнительно небольшой, стареют на десять, на двадцать лет. Иван одного такого видел: тридцати еще нет, а выглядит на все шестьдесят.

Тут все очень не просто.

Они некоторое время молчат, а потом Иван осторожно спрашивает:

– Ты поговорила с тем… человеком?

– К нему и идем, – отвечает Малька. – Ты что думаешь, зачем я попросила Сержанта назначить нас в пару?

– А ты попросила?

– Конечно. Он вообще не хотел тебя брать.

– Н-да… Только вот зачетных баллов у меня не прибавилось. Скорее наоборот.

– Повторяю: наплюй!

Они сворачивают в очередной переулок. Тот пустой, лишь перед входом в какое-то заведение топчется группка парней. Названия у заведения нет, вместо него – граффити над дверью, изображающее богиню Кали: в одной руке у нее кривой меч, в другой – отрубленная голова с выпученными глазами, в третьей – чаша, куда стекает кровь, четвертая – протянута в страстном призыве. Парни расступаются неохотно, сплевывают, что-то цедят им вслед.

Ивану отчетливо слышится «инквизиторы».

– Не отвечай, – говорит Малька.

По ступенькам они спускаются в подвальное помещение: вроде бы клуб-кафе, оформленный в индийской тематике, на стенах – Шива и Шакти, богиня-мать Дэви, едущая на льве, чешуйчатые переплетающиеся змеи, крылатые чудовища во встопыренных перьях. Над бронзовыми чашами по углам курится дымок благовоний. Посетители в основном девушки в сари – желтых, зеленых, красных, хотя некоторые и в брючных костюмах, также парочки в топиках и коротеньких юбках. Малька тянет его к столику в боковой нише. Тотчас у противоположной стены поднимается некая дама и направляется к ним, позвякивая многочисленными браслетами на руках. Иван чувствует, что хоть никто не поворачивает головы, но все взгляды сейчас нацелены на него.

– Это Джанелла, – быстро говорит Малька. – Но тебе по имени ее называть нельзя, обращайся к ней либо маходайа, моя госпожа, либо не называй никак.

Иван цокает языком.

Несколько растерянно:

– У меня таких денег нет.

– Деньги и не нужны.

– А что ей нужно?

– Ей нужна я… Это услуга, которую бахан, то есть сестра, оказывает другой сестре.

– Тогда я буду должен тебе.

– Ну и будешь, подумаешь… Ну – и отдашь.

– А как?

– Спасешь мне жизнь, например.

Малька совершенно серьезна.

Дама между тем усаживается к ним за столик. Она тоже в сари, в ярко-зеленом, на котором пестрит сложный витиеватый рисунок. Небрежно поднимает ладонь, и официантка тут же ставит перед ними три крохотных рюмочки с темно-изумрудным напитком, поверх него плавают белые крапинки. Дама молча подносит свою рюмку к губам. Лицо, впрочем, у нее вполне европейское, пусть даже на лбу, чуть выше бровей, нанесена продолговатая вишневая капля, «третий глаз», Иван не помнит, как она называется.

– Не бойся, пей. Это – сома, – говорит Малька.

Напиток отчетливо горьковатый, вязкий, словно сироп, обволакивает нёбо, язык.

Но приятный.

Все довольно долго молчат.

И, как ни странно, молчание не тяготит.

Затем дама прищуривается, будто бы прислушиваясь к чему-то, чуть заметно кивает и внезапно – ударом – смотрит Ивану в глаза.

Зрачки у нее расширяются:

– Ну что же… Пошли…

Он чувствует, что от нее исходит призывный жар.

– Иди-иди, – говорит Малька. – А я пока доложу, что у нас все в порядке.

По деревянной лестнице они поднимаются на второй этаж. Джанелла держит Ивана за руку, и пальцы у нее – словно из сгустившегося огня: не больно, но горячо. Шторы в комнате, куда они попадают, плотные и задернутые. Однако светло: стены, вероятно, покрытые люминофорами, мерцают фосфорической желтизной. На них те же – Шива, Кали и Шакти и еще какие-то фантастические существа, имена которых Ивану вроде известны, но сейчас он их вспомнить не может: все, что он прежде знал, заволакивает бесплотная пелена.

А из-за мерцания стен кажется, что изображения движутся – то сближаются, то отдаляются друг от друга или сливаются в нечто уже за гранью воображения.

Иван отмахивается от них, щурится.

– Не суетись! – говорит Джанелла.

– Что?

– Не двигайся!..

Вдруг оказывается, что он уже без одежды.

И не помнит, как Джанелла освобождала его от нее. Только знает, что это произошло.

Нет-нет, память о быстрых огненных прикосновениях все-таки есть.

Джанелла между тем сбрасывает с себя сари. На плече у нее – коричневая тантрическая наколка. Иван не в состоянии прочесть смысл переплетающихся линий, не хватает знаний, но, судя по сложности и тщательности узора, она – бхавати высокого ранга.

Джанелла обнимает его.

– Не беспокойся, – шепчет она со свистящими кошачьими интонациями. – Все законно, у меня есть лицензия на духовную практику.

Они уже на просторном овальном ложе. Иван лежит, Джанелла, на коленях, нагнулась к нему и огненными, но, опять же, не обжигающими ладонями массирует ему грудь:

– Конечно, полагалось бы тебе пройти сначала девятидневный пост, прочесть три круга мантр – для очищения души и тела. Ты же совсем сырой, полный мусора, он тебя душит… Ладно, нет времени… Мы сделаем так… – Из фарфорового флакона она выливает себе на ладонь лужицу синеватого геля, распространяется от него резкий запах травы, и начинает втирать его в кожу. Кожа у Ивана начинает гореть, как ошпаренная, жар от нее растекается по всему телу. Он чувствует, что внутри у него что-то сгорает. Едкий дым поднимается из груди и выходит вместе с дыханием. Теперь начинает светиться уже вся комната, весь чуть искрящийся воздух, преобразующийся в медленный солнечный вихрь, растворяются в нем смутные очертания мебели. Стен больше не существует. Они с Джанеллой парят среди сияющей пустоты. Откуда-то появляется Малька, уже обнаженная, прижимается сбоку всем телом, и от нее тоже исходит сухой, возбуждающий жар. Она говорит ему прямо в ухо, что это необходимое триединство: Бог-Создатель, Бог-Хранитель и Бог-Разрушитель. Аналог Троицы, которая была, есть и будет, потому что охватывает собою все. Голос ее отдается внутри головы, как колокол, пробуждающий ото сна. Они с Джанеллой что-то с ним делают. Их руки скользят по телу Ивана, формуя его, будто скульптор мягкую глину. Он чувствует, что уже внутри кого-то из них, но вот кого: фигуры обеих женщин слиты в невыносимом объятии.

– Дарую освобождение, – гудит в небо Джанелла.

– Дарую защиту, – на тон выше вворачивается в высь дискант Мальки.

Оба голоса соединяются, порождая звук, немыслимый по своей чистоте.

И одновременно раздаются мощные глухие удары – по всему небу, по танцу солнечных искр, по плывущим картинам, по полу, по стенам, по потолку…

В бескрайность их вечности ломится дикий зверь.

Сразу же все заканчивается.

Иван, обессиленный, как из тряпья, распластан на овальной тахте, а Малька, по-прежнему голая, соскальзывает с него: одевайся!.. Хватается за сотовый телефон, включает, слушает. Ой-ей-ей!.. Аварийный сигнал!.. Одевайся, ну что ты лежишь?..

Дверь чуть ли не прогибается от ударов.

Малька, в комбинезоне, поспешно застегиваясь, отодвигает засов. Вваливается разъяренный, запыхавшийся Хорь, за ним, как глыба – ухмыляющийся Никандр.

– Вы что?.. Вы где?.. Еле нашел!.. Почему не отвечаете на экстренный вызов?..

Малька, как будто впервые, смотрит на экран телефона:

– Сам вызов вижу. Но звукового оповещения не было… Видимо – сбой…

– Сбой, говоришь… – Хорь понимающим взглядом обводит смятую простыню, раскрасневшегося Ивана, тоже торопливо застегивающего форменный комбинезон.

Вдруг отступает на шаг.

И Никандр тоже пятится, отклячив в испуге челюсть.

Резкое шипение раздается в комнате. Из-за китайских ширм, разрисованных теми же Шивой, Шакти и Кали, мягко ступая подушечками с поблескивающими остриями когтей, выходит пантера – пятнистая, Ивану почти по грудь, приседает, бьет по полу хвостом, и вновь резко шипит – разевает алую пасть, демонстрируя белоснежные, изогнутые, хищно заточенные клыки…

Через час они взлетают с пригородного аэродрома. Биплан старый, сильно изношенный, подрагивает, поскрипывает металлическими сочленениями. Ивану кажется, что он с трудом держится в воздухе. Впрочем, кроме него, никто этого не замечает. Рассаживаются так же плотно, как в микроавтобусе, даже хуже: втиснулся еще и Лымарь, радист, приданный им в последний момент, парень сухощавый, как жердь, но место тем не менее занимает. Мишик и Гришик тут же начинают свои бесконечные препирательства, в этот раз уже не о преимуществах того или иного Монастыря, а о Мессии, который вот-вот должен в блеске славы, осиянный Светом Фаворским, явиться и спасти мир, погружающийся в самоубийственный хаос. Тема благодатная, безграничная – мессий этих, как Иван слышал в выпуске новостей, зарегистрировано уже больше тысячи. И у каждого – свои последователи, своя церковь, у каждого – свое единственно истинное вероучение, которое только и может привлечь Милость Божью.

Дискутировать об этом можно часами.

Сержант, однако, все словопрения немедленно пресекает: нет времени, надо работать. Сухо извещает, что, конечно, давать подряд два задания в ДДБ не принято, но очень уж удачная складывается ситуация. По сведениям секции мониторинга, полученным три дня назад и только что подтвержденным, в районе Паэкси, это на границе с Эстонией, появился метсаваим, нечто вроде лесного духа, бродит по селениям, по городкам, зачаровывает людей, те становятся как манекены – не умирают и не живут, не дышат, замирают в той позе, в какой их застало проклятие. Мифологи ДДБ считают, что зачарованные постепенно тоже будут перерождаться в метсаваимов. Так оно и покатится. Наша задача – выявить метсаваима, уничтожить его, очистить этот район, пока эпидемия не перекинулась на Псковскую область. Как раз то, что вам нужно для зачетного тренинга…

– А там эстонская территория или наша? – интересуется Хорь.

Вопрос по существу: на своей земле эстонские демоны будут сильнее.

– Хрен его знает, – отвечает Сержант. – Там давно нет ни границы, ни пограничников, ни местной власти – ничего, серая зона… Да и какая разница. Сейчас главное – не дать демонам укорениться, потом справиться с ними будет гораздо труднее. Вы фильм о Поморье видели? Были там – Сумский Посад, Вирма, Нюхча, Унежма, старинные городки, лет по триста стояли. Теперь – непроходимая топь и бродят по ней болотные жабоеды. Ну вот… Там вельхойи, финские колдуны, поработали, здесь – эстонские нойды… Ладно, ознакомьтесь, даю иллюстративный материал…

Он достает из планшета три плотных листка с картинками: графика, штриховая, выполненная черной тушью. Изображен человек, вроде обычный, пройдешь – внимания не обратишь, но если присмотреться, то одежда у него – как бы из мелких листьев, вместо волос – тоненькие гибкие веточки, а пальцы, высовывающиеся из рукавов длинной рубахи, – будто корни, корявые, выдернутые из земли.

– Это по свидетельствам очевидцев, – поясняет Сержант. – Тех, кому удалось спастись. Метсаваим может выглядеть и не так. Тут основная трудность – нельзя, чтобы он тебе прямо в глаза посмотрел, посмотрит – захватит, обездвижит, как деревянную чурку, мало кого потом откачать удается. Работать надо в основном периферическим зрением. Ну – вас учили…

И, вероятно узрев напряженность в лицах курсантов, добавляет совсем другим голосом, что ничего сложного в этом задании нет: метсаваим один, слабенький, а вас – эвон сколько, слаженная команда, справитесь, потренируетесь, понюхаете подлинной нечисти. Прибалты все же – это вам не халдейские маги, от одного взгляда которых человек вспыхивает, как свеча…

– А вы с халдеями дело имели? – тут же встревает Пятак.

Вот и он тоже перекочевал в Духовный департамент из Монастыря.

Сержант машет рукой:

– Слава богу, халдеев у нас пока нет. Это там, в Ираке, в Сирии они обитают, продвигаются, правда, и вглубь Аравии, Кувейт захватили, угрожают Бахрейну, но от нас – далеко… Нам бы со своими проблемами разобраться. Вон, по слухам (он голосом выделяет эти слова), у американцев появилась целая танковая бригада. Небольшая, разумеется, но на ходу, в полной готовности. Настоящие боевые стрельбы уже провели. Якобы обнаружился у них какой-то молитвенный гений, не пророк распиаренный, подлинный самородок, засекреченный, упрятанный в специальный бункер, не знаю, уж что он там наплел Богу, но – вот результат. Конечно, танковая бригада – это тьфу, название одно, десять машин, и через океан их американцам не перевезти. С другой стороны, и не хрен собачий. Главное – начало положено. Что этот гений сумеет еще у Него выпросить? Может быть, парочку межконтинентальных ракет с ядерными боеголовками? Или вот – только имейте в виду, я вам ничего такого не говорил – Исламский альянс готовит Великую Пятницу: одновременное моление всех мусульман об уничтожении христианского мира. Тогда, дескать, и наступит полная благодать. А Всемирный союз христианских Церквей, в свою очередь, подготавливает Великое Воскресенье. То есть превентивный удар… Как нам, России, в такой ситуации быть? И те нас не шибко любят, и эти не особенно привечают. Вся надежда на Святую молитву, на вас, на новое поколение – не зря же сюда, в ДДБ, отбирают самых талантливых, тех, кто уже проявил себя подлинными чудесами. В общем, давайте бодрее, гусеницы волосатые. Волос не стрижете, так покажите, на что вы способны…

Все это – громким, вселяющим уверенность голосом. Сержант явно хочет поднять им настроение перед операцией. Однако Иван чувствует в его интонациях какую-то трещинку. Сержант ощутимо нервничает, вон гусеницами волосатыми назвал их всего один раз. И его можно понять. Предполагалось, что хоть они и выходят на реальную операцию в поле, но все-таки это, по сути, будет рутинный зачет – с соответствующей страховкой, под прикрытием опытных духовников. И где эти опытные духовники? Километров на четыреста – никого. Мы премся прямо на нойдов… Да, трещинка в голосе дребезжит. Или, может быть, ничего, так реагирует на обстановку перепаханное сознание: мерцают всякие глюки, он еще не отошел от тантрического обряда? Джанелла, по ощущениям, все-таки в нем что-то сожгла: был мусор, напластованиями, осталась зола, освободилось пространство в душе, которое заполняет тревога… Нет, нет и нет! Если честно, тут не только Джанелла. Малька еще при посадке в биплан шепнула ему, что как раз в самую кульминацию праздника произошел в Москве дикий обвал: группа упырей просочилась за кремлевские стены. Никакие заговоры, колдовские печати не помогли. Одного обнаружили даже в Доме правительства: прошли, вероятно, по системе канализации, прогрызли все стальные решетки, блокировали охранные датчики. Все силы ДДБ стянуты в Кремль, в Прибалтику послать некого, бросили взвод курсантов, район-то стратегически важный: если демоны продвинутся к Новгороду и Петрозаводску, будет отрезан весь Северо-Западный регион.

– Откуда ты это знаешь?

– Знаю, и все.

Ну, Малька – да. Она, случается, вылавливает информацию прямо из правительственных сетей. Ей бы с такой башкой в аналитики, в стратегические поисковики, так ведь, елки зеленые, женщин туда не берут.

Значит, обвал.

Вот из-за чего нервничает Сержант.

Ладно, на месте посмотрим.

На Ивана наваливается апатия. Слишком тяжелый был день – не день, а коловращение изматывающих событий. Словно в кофемолку попал. Он чувствует себя полностью опустошенным. И пустота эта отнюдь не заполняется Богом, напротив, тут удушающее бессилие, темнота, равнодушное и слепое ничто, поглощающее собой мысли и чувства. Можно, конечно, попробовать заполнить ее молитвой, но где взять силы, чтобы ее сотворить? Молитва должна быть сугубо конкретной, как в тот момент, когда он прозрел мучительную агонию Хоря. Или когда уже вместе с Марикой почувствовал вдруг на пересохших губах животворящие, крупные капли дождя. А о чем он будет молиться сейчас? Веки его смыкаются. Он знает, что отделенные океаном воздуха проплывают под ними внизу безлюдные и бескрайние земли: встают в них заколдованные леса, куда войдешь и не выйдешь, заплутаешь навек, расползаются, тихо почавкивая, бездонные черные топи, зарастают паутиной деревни, бродят лешие, издавая протяжные стоны земли, подкарауливают одиноких путников берегини, русалки нежными голосами поют песни, завлекающие неосторожно прислушавшегося к ним человека в глубь вод. И все это было когда-то нормальной страной, из конца в конец можно было безопасно проехать на поезде или на машине, да что там – пройти пешком, никаких тебе демонов, чар. Во что это все превратилось?.. И в остальном мире не лучше. Одна Калифорнийская аномалия чего стоит: вместо Силиконовой долины, кластера инноваций, простерлась громадная пустошь, вымершие городки, по которым шуршат сухие шары перекати-поля… О чем тут молиться? О том, чтобы спасти этот мир? О благорастворении и неге воздусей? О всеобщем счастье и успокоении? Но я не могу представить себе всеобщее счастье. И успокоение, хоть переломись, не могу. Да и опасно это, если вспомнить историю Алтайской общины – добился-таки блаженства Сын Ясного Неба, вымолил благословение Божье на свой народ, паства его, сто один человек, магическое число, вне всяких сомнений, была счастлива: ели, спаривались кто как, падали на колени, пели духовные гимны, и все это бессознательно, словно коровы, жующие траву на лугу; пришел откуда-то хрен чумной, явно обколотый, и стал кухонным ножом, не торопясь, резать одного за другим, тоже при этом распевал какие-то гимны, а те смотрели и радовались, что мученики безвинные возносятся в рай. Хорошо, что кто-то все же вызвал полицию. Сын Неба облил себя бензином и сжег, выжившие разбрелись, сгинули в окрестных лесах. Бог милостив, как Он это все допустил? Вопрос вопросов: что мы знаем о настоящей Милости Божьей?..

Из дремы его вырывает ужасный скрежет. Словно кто-то гигантским гвоздем процарапывает обшивку. Биплан проседает, потом идет вверх, чугунной неподъемной тяжестью наливается тело. Отчаянно кричит пилот, но слов сквозь скрежет не разобрать, вроде бы: «Держитесь!.. Держитесь!..» – Иван хватается за вертикальную металлическую распорку. Мальке до нее не достать, она крепко обнимает Ивана: живое трепещущее тепло, колотун сердца, смятенье дыхания… А иллюминатор на противоположном борту заполняет собой свирепый мутно-зеленый глаз с черным зрачком.

– Держитесь!..

Биплан резко ныряет, а затем так же резко, кренясь левым крылом, совершает непостижимый кульбит. Чудовищный глаз исчезает. В том же иллюминаторе мелькают извивающиеся, как у осьминога, длинные полупрозрачные щупальца.

По бесконечной глиссаде они снижаются. Как сумасшедшая, несется под ними – все ближе и ближе – зеленая масса деревьев.

Нет в ней ни одного разрыва.

– Нагнитесь!.. Прикройте лицо!.. – кричит из кабины пилот. – Садимся!..

Иван не понимает куда.

Биплан слегка клюет носом, жутковато, будто о камень, ударяется выпущенными шасси о твердь покрытия, подпрыгивает, опять ударяется так, что у Ивана явственно ляскают зубы, еще раз подпрыгивает и наконец, сцепившись с землей, катится, подрагивая на неровностях, опасно скрежеща сочленениями.

Сейчас развалится.

Но нет – скрежетнув еще раз, они останавливаются у самой кромки летного поля, дальше – остатки ограды, кусты и сумрачный лес. Пилот немедленно спрыгивает из кабины, задрав лицо, таращится в солнечное светлое небо, как сумасшедший крутит башкой.

Небо, однако, пустынно.

Тает в нем перышко облака, более ничего.

Тогда пилот поворачивается к биплану:

– Ну ни хрена себе! – Вдоль фюзеляжа тянутся рваные неровные полосы: краска содрана, а кое-где прорезан и сам металл, выгибаются наружу острые заусенцы. – Вот тебе и Летающий Макаронный Монстр! А говорили – ласковый, просто порхает…

– Обратно нас довезти сможешь? – спрашивает Сержант.

Он уже тоже выбрался из салона. Подтягиваются и остальные.

Стоят несколько ошарашенные.

Пилот все не может прийти в себя:

– Нет, ну вы видели, как я его лихо стряхнул, а?

– Спрашиваю: обратно нас довезешь?

Пилот шмыгает носом. Ему лет двадцать пять. Совсем молодой.

– Чего же не довезти? Довезу. Подправлю чуток, лохмы эти приглажу, и все. Довезу, в сохранности… – И вдруг добавляет: – Если, конечно, вернетесь.

Воцаряется нехорошая тишина.

Кто же такое мастрячит перед выходом в поле?

Сержант аж крякает. А Малька, как замечает Иван, сложив пальцы щепотью, водит ими по воздуху – обессиливает плохую примету.

– Господь поможет, – раздается негромкий голос.

Они оборачиваются: неслышно и неизвестно откуда подошел человек – седой, с костистым лошадиным лицом, в черных джинсах, черной рубашке, с белым пластмассовым треугольничком в сходе воротника.

– Пастор Рауцис, – представляется он. – Я буду вашим проводником. Вас предупредили?

– Перекреститесь, – говорит Сержант.

Правая ладонь его сжимает рукоятку электрошокера.

Пастор, не удивляясь, осеняет себя крестом.

Слева направо.

– Ин номине Домини Патрис, эт Филии эт Спиритус Санкти. Амэн. – Тут же переводит на руский: – Во имя Отца, и Сына, и Духа Святаго. Аминь… Достаточно?

– Да, – говорит Сержант.

– Вы готовы?

– Секундочку. Лымарь, что со связью?

– Нет связи, – отвечает Лымарь. У него на спине закреплена плоская коробочка радиопередатчика.

– А районная, областная?

– Ничего нет. Белый шум.

Сержант поворачивается к Мальке и Хорю, которые смотрят на экраны своих телефонов.

– Нет связи, – говорят они в один голос.

– И локалка тоже не тянет, – дополняет Хорь. Он уже попытался связаться с телефоном Сержанта.

– Подтверждаю, – кивает Малька.

Сержант засовывает свой телефон в карман.

– Так, понятно. Во время движения не растягиваться. Наблюдение слева – Хорь, справа – Малютка, замыкающий – Соломин (это Никандр), не отвлекаться, попусту не болтать. Всё, работаем…

По ноздреватым бетонным плитам они пересекают аэродром и углубляются в лес, через который ведет узкий проселок. Пастор говорит, что так будет короче, чем по шоссе. Да и шоссе там – одно название: асфальт покорежен, все равно приходится идти по обочине.

– Я знаю место, где произошла эвокация, где материализовался метсаваим. Поиски лучше начинать оттуда.

Аэродром небольшой, всего с двумя летными полосами, в прошлом явно принадлежавший какой-то воинской части, давно заброшенный: меж стыков плит проросла трава, ангар распахнут и проржавел, командно-диспетчерский пункт – в зазубринах выбитых стекол. Зато лес вокруг него потрясающий: звонкие стволы сосен, солнечный неподвижный зной между ними, песчаные проплешины, оплетенные корнями можжевельника. Как на картинке. Идти легко, все заметно повеселели. Одно странно: в такой идиллии совершенно не слышно птиц. Лишь похрустывание под ногами хвои и шишек. Лишь редкое жужжание мошкары, пока не слишком назойливой. Пастор, отвечая на незаданный вопрос, говорит, что стоило появиться метсаваиму, как все птицы эту местность покинули. Вроде бы им-то что? Но вот в одночасье снялись, и все…

– А Макаронный Монстр вас давно… беспокоит? – спрашивает Сержант.

Пастор пожимает плечами.

– Первый раз вижу такое. Говорят, что на земле он не опасен, нападает только на тех, кто в воздухе. Хотя – да, вам ведь еще обратно лететь.

– Могли бы и големов послать вместо нас, – бурчит Никандр.

Это шутка. Големы в ДДБ служат вечным предметом насмешек. Никто их не видел, но все знают, что толку от них никакого. Не заладилось с этой первоначально очень перспективной программой: големы получаются мелкие, по пояс или чуть выше колена, такие тупые, что не понимают самых примитивных команд. К тому же спотыкаются на каждом шагу, дефекты вестибулярного аппарата, падают, сами уже встать не могут – лежат, хнычут…

В общем, шутка заезженная, стандартная. На что-либо оригинальное Никандр не способен.

Тем не менее Сержант резко обрывает его:

– Где ты видел големов, чучело? Не болтай!.. А ну, подтянулись все! Ползете, как беременные червяки… Лымарь, проверь связь!..

– Так нет же связи, – отвечает Лымарь.

– А я тебе говорю: проверь!

Лымарь уныло крутит ручки подстройки.

– Я же говорю: ничего…

– Ладно.

Иван чувствует, что Сержант опять нервничает. И это понятно: Макаронного Монстра отдел мониторинга явно прохлопал. А ведь им – да! – еще выбираться отсюда. А если там мониторщики не только макаронину летающую прохлопали, но и еще что-нибудь этакое, значительно хуже – такое, о чем вслух лучше не говорить?

Нервничает, однако, не один Сержант. Малька тоже быстро-быстро, как заведенная, внимательно оглядывается по сторонам, словно непрерывно сканирует окружающее.

– Ты чего? – спрашивает Иван.

– Не знаю… Здесь что-то не то…

Это «не то» он и сам ощущает: то ли запах какой-то, но, конечно, не запах, скорее – еле заметные вибрации в воздухе, тревожащие сознание.

Ощущение неприятное.

Но именно на уровне ощущений.

К делу не подошьешь.

Наконец лес заканчивается, дорога выводит к поселку. Воздух здесь удивительный, чистый, отдающий слабой голубизной. От этого все вокруг кажется исполненным волшебства. И сразу же становится ясно, что они в Эстонии, а не в России: дома не деревянные, чуть просевшие, темные от дождей, а каменные, аккуратно оштукатуренные, покрашенные, с рыжими черепичными крышами. Кое-где торчат резные забавные флюгеры: хвостатый петух, человечек в шляпе с вытянутой рукой. На площади – невысокая остроконечная кирха, увенчанная зачерненным крестом.

– Мой кирхшпиль… епархия, – объясняет пастор. – Не осталось ни одного человека. В дома лучше не заглядывать – там паноптикум… восковые фигуры… все мертвы…

– А как вам самому удалось выжить? – спрашивает Сержант.

Пастор долго молчит, а потом отвечает негромко:

– Бог сохранил.

И меленько крестит грудь.

Малька осторожно берет Ивана за локоть:

– Отстанем чуть-чуть…

– Зачем?

– Так надо…

Они пропускают вперед Никандра, который в принципе должен идти замыкающим, но ему все равно, он отдувается от жары, и Малька тянет Ивана к кирхе.

– Приказ – не отставать, – шепчет он.

– Пойдем, пойдем, мы просто на секундочку – глянем…

Поскрипывая, открывается тяжелая дверь. Внутри кирхи – сумерки, рассеченные планками солнца, бьющего из оконных щелей. В воздухе – ни пылинки. На молитвенных деревянных скамейках сидят десятка два прихожан – как целлулоидные куклы, раскрашенные и одетые под людей, но без движения, без дыхания даже, в летаргической коме. Царит необыкновенная тишина. А на амвоне, уперев руки в бортики кафедры, так же неподвижно застыл пастор Рауцис, копия того, что сейчас их ведет, чуть наклоненный к залу, готовый начать воскресную проповедь, – рот, словно у снулой рыбы, открыт.

– Как ты догадалась? – спрашивает Иван, осторожно пятясь назад.

– Он тяжело ступает, – говорит Малька. – Помнишь у Крингсхоффера в «Описании инобытийных существ»: «при сходном росте и телосложении демоны тяжелее людей – их отягощают грехи»…

И она мимо Ивана, как молния, выскакивает на крыльцо:

– К бою!..

Голос ее звенит.

Звенит отчаянием.

Потому что ничего уже не спасти.

Пастор Рауцис почти без замаха бьет Сержанта ребром ладони. Не ладони, впрочем, а, как улавливает Иван, деревянной, тяжелой плоской клешней, из которой торчат заточенные сучья пальцев. Он отчетливо преображается: становится выше, грузнее и одновременно – как-то корявее, одежда на нем трепещет жесткой листвой.

Сержант, конечно, тоже не новичок, он успевает поставить блок, сказываются десятилетия тренировок. Но удар метсаваима страшен – он отбрасывает Сержанта шагов на пять, сбивает с ног, а когда Сержант, разворачивает над собой синеватый полупрозрачный магический щит (опять-таки опыт, успел за долю секунды произнести заклинание), метсаваим бьет по нему той же клешней, и щит разлетается во все стороны пылающими осколками.

Отреагировать успевает лишь Малька. Остальные растеряны – никто не ожидал такого стремительного поворота событий. Иван еще суетливо нащупывает рукоятку меча, Никандр топчется, разевая рот в полном недоумении, Лымарь лихорадочно крутит настройку рации (зачем?.. связи ведь все равно нет…), Гришик, Мишик и Хорь вообще где-то за гранью зрения, точно так же, как и Пятак, но вот Малька – молодец, молодец! – уже с обнаженным клинком, словно распластавшись по воздуху, несется к метсаваиму.

– Топь!.. Топь!.. Топь!.. – выкрикивает она.

Иван не сразу, через мгновение, но догадывается, что Малька имеет в виду заклинание топи: земля от него разжижается, метсаваим провалится в нее с головой. Но – бог, черт, леший! – Иван не может вспомнить ни слова из этого не слишком часто употребляемого заклятия. Единственное, что ему удается сделать, – это растянуть для себя нить времени: интуитивно, не прибегая ни к какой магии. Теперь он видит, как Малька, выставив меч вперед, уже не летит, а медленно плывет навстречу метсаваиму, клинок нацелен ему прямо в грудь. А метсаваим, также навстречу ей, вытягивает свою неожиданно удлинившуюся страшную лапу, и клешней, сомкнутой в острие, протыкает Мальку насквозь.

Это так чудовищно, так невообразимо больно, что у Ивана внутри вскипает какая-то обжигающая ужасом и ненавистью волна и, сфокусировавшись, точно выстрел, ударяет демону в лиственное средостение. Метсаваим как бы взрывается, а вместе с ним как бы взрывается и весь окружающий мир. Ивана подбрасывает, переворачивает, он тоже плывет по воздуху – медленно, очень медленно, время еще растянуто тугой толстой пружиной. Однако тут это растягивание заканчивается, пружина схлопывается, он со страшной силой шлепается на землю, хорошо еще, что какие-то упругие колкие ветки смягчают удар, но они же распарывают комбинезон и обдирают кожу.

В полубеспамятстве он садится. Кажется, жив, и, кажется, ничего, ни руки, ни ноги не сломаны. Только тело, где кожа содрана, жжет огнем, а когда он обтирает лицо, ладони оказываются измазаны кровью.

Это опушка леса. Метрах в ста – ста пятидесяти от него видны дома и равнодушный шпиль кирхи.

Ничего себе перебросило.

А неподалеку, три шага пройти, на песчаной прогалине лежит Малька.

Кое-как, на четвереньках, Иван добирается до нее. В теле такая слабость, что подниматься на ноги он не рискует. Легкими касаниями счищает с Малькиного лица хвою и вдавленные земляные песчинки.

Кожа у нее теплая.

Он чувствует.

Малька открывает глаза:

– Ты жив? У тебя кровь на лице.

Иван отмахивается:

– Ерунда! Ты-то как? Дай я тебя посмотрю…

Обе ее ладони прижаты к груди, пальцы – в крови, и темное багровеющее пятно расползается по комбинезону.

Он пытается нащупать аптечку на поясе.

– Не надо… не трогай меня… я умру…

– Ты не умрешь!

– Не надо… я же наполовину ведьма… я знаю… А мне нужно сказать… Это был не метсаваим, мы ошиблись… Это Лаппеттуун, демон земли и вод…

Иван непроизвольно морщится:

– Но он же перекрестился.

– Ну и что?.. В тот момент он в самом деле был пастором… Вернешься – посмотри в «Бестиарии»: Лаппеттуун – демон, который может воплощаться в кого угодно. – Она дышит натужно, неровно, с мокрыми хрипами. – Ты его убил?

– Да.

– Это хорошо… Кто-нибудь еще выжил?..

– Не знаю.

Малька чуть наклоняет голову влево, куда-то указывая:

– Там – Пятачок…

Действительно, под ржавым кустом можжевельника распластано безвольное тело: руки и ноги раскинуты, а голова свернута так, что шея лопнула, будто перекрученный жгут.

Нет более Пятака.

Иван сразу же отворачивается. Он пытается вызвать внутри себя то странное ощущение, «чувство Бога», как когда-то назвал его отец Доминик. Хоть краешком соприкоснуться с Ним! Вознести молитву – самую горячую из молитв, что он когда-либо произносил!

Малька должна выжить!

Он же ей обещал.

Однако душа у него пуста.

Точней – не пуста, а обессилена взрывом эмоций, который он выплеснул на Лаппеттууна.

Она вычерпана до дна.

Ничто в ней не откликается.

Ни на какие просьбы.

Ни на какие слова.

Как же так?

– Не напрягайся, – говорит Малька. – Уже все… Я только хочу сказать тебе одну вещь…

Она умолкает.

– Ну говори, говори!.. – просит Иван. Он верит: пока она говорит, она еще будет жить.

Но Малька молчит.

Дыхания больше не слышно.

Остекленели глаза.

Веки ее неподвижны.

Хроника Смуты

В своей статье, напечатанной в USA Today, исключительно интересной, насыщенной множеством малоизвестных подробностей и потому многократно цитировавшейся, генерал Янгер Хорст (напомню, председатель Объединенного комитета начальников штабов армии США), умолчал об одной важной детали. Именно в те дни в обстановке строжайшей секретности в изолированном комплексе, расположенном на территории Лэнгли (штат Вирджиния), совместными усилиями ЦРУ, ФБР, АНБ, Особого технического агентства и еще некоторых американских спецслужб началась разработка проекта «Логос», сыгравшего колоссальную роль в последующих событиях.

Правда, об этом стало известно значительно позже.

А пока в центре внимания находились исследования все тех же социологов из группы «Обеспокоенных атеистов», которые уже переименовали себя в «Академию по изучению Аномалии» (АКИЗА) – так скромненько, нейтрально и вместе с тем однозначно, с заглавной буквы был обозначен данный феномен, – и первый же публичный доклад которых произвел на мировую общественность не меньшее впечатление, чем доклад Римского клуба «Пределы роста», выпущенный еще в семидесятых годах прошлого века.

Любопытно, что в этом докладе «Академия» почти слово в слово повторила высказывание генерала Хорста о том, что мы не можем определить суть феномена, преобразующего наш мир. Мы не может сказать, что он собой представляет: это именно Бог, то есть вседержащая и всеобъемлющая трансцендентная сущность, альфа и омега, источник всякого бытия, организующий и поддерживающий его, или это Сверхразум Вселенной, с которым мы непроизвольно вступили в контакт, или, быть может, некая могущественная культура, Сверхцивилизация, далеко обогнавшая нашу на эволюционном пути. В научных координатах пока можно утверждать одно: существует загадочное, но реальное Нечто, с определенного момента начавшее вмешиваться в нашу жизнь. Однако и этого одного более чем достаточно, чтобы перевернуть все нынешние представления об устройстве мира, о его скрытой структуре, о феноменах, в которых она, спонтанно или осознанно, проявляется. Во всяком случае, теперь понятно, как ошибались и Джеймс, и Фрейд, и Юнг, и множество их энергичных последователей, считавших веру, да и собственно «бога», чисто психологическими явлениями – прорывом бессознательного в сознание, проецированием латентных его слоев во внешний, наблюдаемый мир, массовой иллюзией, во многом подобной неврозу, или архетипом, то есть компактификацией в этом случае уже коллективного бессознательного, опять же вынесенного за пределы сугубо личного опыта, а потому обретшего интерсубъектность.

И все же, что бы это Нечто собою ни представляло, рассуждали далее «академики» (будем для простоты использовать привычный нам термин «Бог»), оно, несомненно, «обратило свое лицо к миру» и создает сейчас новый бытийный пейзаж, новую онтологическую реальность, в которой – хотим мы этого или нет – нам отныне придется существовать. Причем трансформация мира, по-видимому, не завершена, нас еще ждет Эпоха жестоких чудес…

АКИЗА яростно возражали эгрегорианцы – группа, отколовшаяся от «Академии» и образовавшая самостоятельную научную школу. Нет никакого Бога, никакого Сверхразума, никаких инопланетных цивилизаций, утверждали они. В данном случае мы имеем дело с эгрегором, феноменом чисто земного, человеческого происхождения. Эгрегор – это информационная сущность, мировоззренческий концентрат, то, во что верят миллионы или даже миллиарды людей. По природе своей он действительно интерсубъектен (о чем, кстати, мельком говорили и «академики»): субъективен в источнике (вере), но объективен для включенных в эгрегор сообществ. Причем чем мощнее эгрегор, чем больше людей страстно и искренне верят в него, тем сильнее его индоктринирующая трансляция «оттуда – сюда», буквально гипнотизирующая адептов и через них меняющая реальность.

В качестве примера эгрегорианцы приводили успех первых крестовых походов, когда сравнительно немногочисленные армии европейцев, однако фанатично верующих, что Бог на их стороне, захватили Иерусалим и образовали христианские государства на Ближнем Востоке, или – несколько ранее – Праведный халифат, всего за столетие выросший до империи, именно на искренней вере миллионов своих приверженцев, или доктрину социализма, методологически обозначенную одним из своих основоположников так: идея, овладевшая массами, становится материальной силой. То же самое происходит и в наше время, утверждали они: сотни миллионов, миллиарды людей одновременно, страстно и искренне желают, чтобы не было больше ни бомбежек, ни артиллерийских обстрелов, ни автоматов в руках насильников, ни подрывающих себя террористов, ни мин, ни гранат, ни биологического оружия, ни угрозы ядерного апокалипсиса, и ныне мы являемся свидетелями овеществления этой глобальной индоктринации.

Эгрегорианцы категорически отрицали любые теологические построения. Я еще мог бы поверить, что Бог создал человека, писал их руководитель Карл Фохт, но совершенно невозможно понять, зачем Ему потребовалось создавать рибосомальный механизм синтеза белков: все эти большие субъединицы, малые субъединицы, матричные РНК, транспортные РНК, генетические кодоны (триплеты нуклеотидных остатков, кодирующие включение в синтез определенных аминокислот) – эту сложную, нелогичную и, главное, ненадежную биохимическую операциональность. Если уж Бог по каким-то причинам решил создать жизнь на белковой основе, то пусть бы и сами белки возникали по мере надобности «из ничего», без всякого громоздкого опосредования. Что же касается воздействия эгрегора на реальность, продолжал Карл Фохт, то здесь можно вспомнить копенгагенскую интерпретацию квантовой физики: наблюдение фиксирует мир в конкретной конфигурации, схлопывая все остальные потенциальные вероятности. Суперпозиция сводится к одному единственному состоянию. Причем изменяя оптику суперпозиции, наблюдатель изменяет и пейзаж текущей реальности. Говоря проще: мир таков, каким мы хотим его видеть. Об этом еще Сократ говорил: имя есть просто способ распределения реальных сущностей.

Однако философско-аналитические дискурсы хоть и вызывали бурную полемику в прессе, все же оставались уделом узкой аудитории интеллектуалов, специалистов из соответствующей научной среды. Основная масса читателей, зрителей или слушателей жаждала ясных и недвусмысленных объяснений. Взоры многих были обращены на глав основных мировых конфессий. Правда, судя по их туманным речениям, ясности не было и в высших теологических сферах. Интересней всех поступил Далай-лама, заявивший, что ничего нового с нами не происходит: мир всегда был таким, но одурманенные материальностью мы самонадеянно этого не замечали, а ныне наступило прозрение, и за это мы должны быть благодарны Источнику всего сущего. Примерно в том же духе высказались и факихи из Аль-Азхара, духовного университета в Каире: Аллах проявляет свою неуклонную волю, и правоверным следует лишь молиться, чтобы понять и принять ее. К молитве призвал также Патриарх Московский и всея Руси: «Ищите, и обрящете, толцыте, и отверзется вам», провозгласил он на Всероссийской молитве в храме Христа Спасителя в Москве. Даже Ватикан, славящийся своими чеканными формулировками, в этот раз высказался неопределенно: «Все свершается по Воле Божьей, и мы должны принимать Волю Его и как Милость Его и как назначенное Им испытание». Вместе с тем в пространной энциклике Папы, озаглавленной ни много ни мало как «О Боге и мире», присутствовало одно любопытное рассуждение. Бог настолько велик и непостижим, истина, провозглашенная Им, настолько полна всесокрушающего Божественного Сияния, что человек не способен напрямую ее воспринять: она ослепит и сожжет неподготовленную к прозрению душу. Человеку для общения с Богом нужен квалифицированный посредник, пастырь, ведущий его по необъятным небесным пажитям, и таким пастырем является для него Вселенская Церковь, несущая Дух Святой непосредственно от Иисуса Христа.

По слухам, тут же заполыхавшим в сетях, на данной интерполяции, внесенной в текст буквально уже в макете, настоял кардинал Дженовезе, глава Конгрегации доктрины веры и наиболее вероятный преемник Папы в следующем понтификате, который на тайном совещании в Ватикане, многочасовом, как водится, полном разногласий, взаимных упреков, страстей, прохрипел севшим голосом: да хрен с ним, с Богом, до сих пор спокойно обходились и без него, главное сейчас – сохранить Церковь, а с Богом мы потом как-нибудь разберемся.

Говорил он так или нет – теперь уже не установить. Через три месяца кардинал Дженовезе сгорел – в прямом смысле этого слова, не осталось даже костей, только пепел – на богослужении в одном из римских соборов. Опять-таки, по слухам, он весь последний месяц практиковал «Духовные упражнения» святого Игнатия (Игнацио де Лойолы, основавшего орден иезуитов), моля Бога, чтобы сошел на него свет Божественной веры. И, вероятно, молитва его была услышана. Во всяком случае, по свидетельству очевидцев, когда тело его одевалось огнем, на лице кардинала сияла неземная улыбка.

Так или иначе, но традиционные церкви и религии устояли, тем более что большинство низовых служителей не заморачивались схоластическими концептами, а говорили с верующими на том языке, который использовался ими уже тысячи лет. Лучше всего их мнение выразил тот же аббат Милле – пресса по-прежнему его охотно цитировала:

«Прежде чем возносить молитву, спросите себя: а чего, собственно, я хочу? Спасения души или мимолетных земных богатств? Жизни вечной, дающейся в Боге, или успеха в мирских делах? Бог насморк не лечит – для этого есть медицина. И не интересует Его ни франчайзинг, ни мерчандайзинг, ни эффективный ритейл. Спросите себя: нет ли на мне греха, который мешает моей молитве взлететь? Спросите себя: кто я такой, чтобы хоть на мгновение, хоть мимолетно обратить на себя Его взор?»

Впрочем, это была одна из многих и многих цитат, разливавшихся по сетям бескрайним потоком. Аббат Милле отнюдь не утратил своей популярности, но на медийном небе зажглись и другие, более яркие звезды. Основное внимание прессы привлекал в тот момент девятнадцатилетний Сахтья Нана Маджит, американец индийского происхождения, который, делая исключительно удачные ставки на Нью-Йоркской фондовой бирже, всего за полгода превратился из скромного брокера в солидного мультимиллионера.

«Я сначала три тысячи раз возносил молитву Сваям-Бхагавану Кришне и только потом принимал решение о купле или продаже акций, – сияя телевизионной улыбкой, без устали повторял Маджит в своих интервью. – Тот, кто правильно молится, обязательно обретет откровение».

Случай с Маджитом оказался поразительно вирулентным: еще довольно долгое время можно было в репортажах и роликах наблюдать, как на американских, да и на некоторых европейских биржах, а также на биржах Токио, Куала-Лумпура, Веллингтона и Сингапура сотни брокеров, облаченных в желтые одеяния, сначала воздевают руки, вдохновенно восклицая «Харе Кришна!», бьют в бубны, звенят бронзовыми бубенчиками и лишь после этого делают ставки. Аналогичная мода быстро распространилась в казино Лас-Вегаса, по слухам, омывая счастливчиков долларовым дождем. Более того, она, активировав другие конфессии, была подхвачена и политиками: мэр Нью-Йорка, Аарон Фоссенберг, победивший на выборах вопреки всем прогнозам и ожиданиям, заявил, что он две недели провел в непрерывных молитвах и «Яхве, справедливый и милостивый, вознаградил рвение моего сердца». А сенатор от штата Массачусетс Аджия Гведора Олкотт сообщила прессе, что своим успехом на выборах она целиком обязана милости Девы Марии, которую коленопреклоненно, без сна и отдыха, молила об этом трое суток подряд.

Конечно, таких счастливцев, таких «божьих избранников», взлетевших, рассыпая огни, петардами ввысь, были считанные единицы. Согласно данным той же АКИЗА, не более одной сотой процента. И разумеется, главная трудность по выявлению и регистрации их заключалась в том, что невозможно было определить: успех в каждом конкретном случае был обусловлен благоприятным стечением обстоятельств или неким трансцендентным вмешательством, эти обстоятельства сфокусировавшим. Тем не менее все крупные корпорации и даже многие государственные учреждения отныне срочно обзаводились собственными «молитвенными бригадами», соответственно вкусам или религиозной ориентации большинства. Никого уже более не шокировало, если во время заседания топ-менеджеров или совета директоров из соседнего помещения, через намеренно открытую дверь доносились завывания мантр, экзальтированные песнопения спиричуэлс или гипнотизирующие ритмичные удары там-тама…

Весь мир был охвачен горячечным молитвенным возбуждением. Казалось, что любая мечта может быть осуществлена, если только соответствующим образом обратиться к Всевышнему. Сразу же возник колоссальный запрос на профессионалов: священники различных конфессий и деноминаций шли нарасхват, гонорары за исполнение эффективных молитв сравнялись с гонорарами кинокумиров и звезд эстрады, количество коучингов, тренингов, курсов, где обучали, как надо молиться правильно, чтобы получить требуемый результат, разрасталось со взрывной быстротой, в сети чемпионами по скачиванию стали «авторские сборники» с молитвами на все случаи жизни, а на радио и телевидении зашкаливали рейтинги тех ток-шоу, где с темпераментом, доходящим до драк, обсуждались преимущества протестантских хоралов над медлительными буддийскими речитативами или обрядов инициации племени оссевего над умопомрачающими радениями русских хлыстов. Желание человека получить все сразу и даром, не упорным трудом, а лишь произнеся несколько слов, совершив простенький ритуал, было неизлечимо.

Никакой экономический кризис не препятствовал этой красочной вакханалии. Более того, социальные психологи утверждали, что именно кризис, истирающий деньги в пыль и обнуляющий обыденную ценность труда, способствовал преобразованию привычной реальности в фантасмагорическое «Поле чудес», в нечто такое, где шарик, катящийся по рулетке, определяет жизнь и судьбу. И вероятно, было бы интересно и весело наблюдать данный грандиозный спектакль, великолепное действо, разворачивающееся на подмостках мира – в бурях аплодисментов, в созвездиях бенгальских огней, если бы не одно обстоятельство: сами эти подмостки уже ощутимо поскрипывали – пошатывались, кренились, оседали, грозя обрушиться в любую минуту.

Ничего удивительного, что в этой обстановке всеобщего ликования и одновременно смятения, в ситуации глухого отчаяния и сверкающего калейдоскопа надежд, когда, непрерывно меняясь местами, становилось призрачным и то и другое, статья, опубликованная двумя журналистами на сайте The Washington Post, где утверждалось, что спецслужбы Америки разрабатывают сверхсекретный проект, предполагающий нанесение глобальных ударов совершенно новым, необычным оружием, и что «обезьянья чума» в Китае – первое следствие их деятельности, пусть и стала сенсацией, но всего на пару воскресных дней, – ее тут же заслонило множество точно таких же вздувающихся и лопающихся пузырей. Никого особо не интересовали происки американских спецслужб – другие события выскакивали в топ новостей. Уже произошло землетрясение в Йеллоустонском заповеднике, сравнительно небольшое, однако превратившее значительную часть его территории в грязевое болото, уже возникли яростные пророки в Калифорнии, Коннектикуте и Оклахоме, возвестившие о Царстве Божьем на земле, а из «библейского пояса» (южные штаты) двинулся на Вашингтон марш «истинных американцев», предводитель которого, Теннессийский пророк, Иеремия Борг, поклялся изгнать «предателей белой расы» из Сената, Конгресса и президентской администрации, уже поползли слухи о фантастическом Ледяном Звере, свирепствующем на Аляске, и уже стали появляться в городах Америки первые зомби – кадавры, ожившие мертвецы.

Подмостки Театра Земного действительно оседали.

«Мы погружаемся в ад, – сказал по этому поводу профессор Бернгауз, кстати, глава отделения АКИЗА в Соединенных Штатах. – Мы слепнем и глохнем. Мы не замечаем очевидных вещей. Мы деградируем. Мы утрачиваем представление о праведности и грехе. Милость Божья оказалась для нас непосильным грузом. Она топит наш утлый земной корабль».

И хотя его высказывание не имело никакого общественного резонанса, тут же погребенное пеной все тех же вздувающихся и лопающихся новостных пузырей, это была уже не просто метафора.

Это был эмоциональный прогноз.

Это и в самом деле была реальность, в которой нам отныне приходилось существовать.

Глава 4

За завтраком он в очередной раз вяло думает, что, наверное, следует что-нибудь предпринять. Сколько можно, дни соскальзывают, будто тени, унылые, неотличимые один от другого, а напряжение между тем нарастает: в шепотках каких-то, практически неуловимых, в опущенных глазах встречных, в том, что еще неделю назад его дожидались на выходе, подкарауливали в коридоре, понизив голос, просили молиться за такого-то или за такую-то, совали записочки с именами, с перечнями телесных недугов, с фотографиями, сулили, что «не забудут», и вдруг точно ветром всех сдуло – куда бы он ни пошел, нигде никого, шествует в пустоте. Разве что вчера столкнулся на лестничной площадке с Хорем, и тот, кивнув (все же – старый приятель), так же почти неуловимо шепнул: «Очень уж ты стараешься. Не надо так, ни к чему». Случайная встреча? Может быть. Вот только Хорь ничего случайно не делает.

Иван отодвигает поднос с завтраком. Есть ему совершенно не хочется, да и кому хотелось бы это: жиденькая овсянка без соли, без сахара, три прозрачных ломтика пресного сыра, вареное яйцо, кефир, день постный, среда, личному молитвеннику Патриарха не пристало чревоугодие. Хорошо еще, что кофе удалось настоять.

Он делает первый горячий глоток. Тут же появляется Лаечка, застилавшая в спальне постель, забирает поднос, ставит его на каталку, что-то там перекладывает, поправляет, все это согнувшись, прогнувшись, переступая – прорисовывается попка под платьем.

Лаечка свое дело знает. Крутится-вертится так, что и сонного пробудила бы. Но ведь и он не дурак. Зачем бросать в копилку Фотия еще один грех? У Фотия и без того набралось достаточно всякого.

Иван разворачивает газету. Что там сегодня? Голод в Нигерии, опустошены громадные области, гуманитарная помощь ООН застряла из-за дождей… Наводнение на северо-востоке Германии, паника, Эльба опять вышла из берегов… Во Франции по-прежнему свирепствует Жеводанский Зверь, найдена уже десятая жертва, вновь девушка, в округ Тулуза стягиваются войска… Все как обычно. Милость Господня явлена миру во всей своей грозной красе… А что тем временем происходит у нас?.. Он несколько секунд тупо смотрит на цветную фотографию женщины – ощеренной, тускло-бледной, растрепанной, с фанатически расширенными зрачками странных аквамариновых глаз, и только потом начинает до него доходить собственно текст. «Процесс тантристов» или, как его уже окрестили, «Процесс тринадцати ведьм»: мерзкая греховная ересь поклонников Бафомета… пьют кровь, смешанную с мочой… приносят в жертву младенцев… ответственны за геморрагическую лихорадку в столице… дикие оргии… сексуальные извращения, отвратительные всякому нормальному человеку…

И с фотографии на него смотрит Джанелла.

Лицо изуродованное, но узнать ее можно.

Боже мой!

Что они с ней сделали?

Во всем созналась, покаялась, назвала имена чиновников, бизнесменов, даже священников, ввергших себя в богопротивную скверну.

Вот, значит, как.

Вот чего хочет Фотий.

Вот его Великий Проект Спасения: «Единый Бог, Единая Страна, Единый Народ».

И все, разумеется, с заглавных букв.

И разумеется, каждый, кто против, – гнусный, коварный, злонамеренный еретик, смертельный враг, который не заслуживает пощады.

Вот, значит, как.

Иван отбрасывает газету. Лаечка стоит возле каталки с посудой – в синей, без украшений, блузке, застегнутой аж до горла, в простенькой синей юбке, спадающей до пят мягкими складками, в головном синем платочке, ни один локон не пробивается из-под него, потупив взор, как и полагается смиренной послушнице.

Нет, украдкой бросает на него быстрый обжигающий взгляд.

Значит, вот так.

Иван в пару шагов оказывается возле нее, сдергивает платок, рассыпаются по плечам каштановые гладкие волосы, расстегивает, торопясь, пуговицы на блузке, черт, как их много, он путается, Лаечка, точно очнувшись, лихорадочно помогает ему. Там изнутри еще какой-то крючочек, не поддается, Иван в нетерпении его теребит, крючочек отскакивает, звякает на полу. Ну тише, тише, пожалуйста, просит Лаечка. Иван, как собачонку, тащит ее за руку в спальню, заваливает на постель, кое-как освобождает от всего, что мешает… Ну не так грубо, пожалуйста, опять просит Лаечка, потом легко вскрикивает, потом вскрикивает еще раз, а затем начинает часто и сильно дышать, чуть выгибаясь грудью, задевая его разведенными, вздернутыми ногами, и далее, стиснув зубы, мычит, мычит, стонет, стонет, крепко зажмурившись, мотая в беспамятстве головой из стороны в сторону.

Наконец все заканчивается. Иван перекатывается на спину, тоже тяжело дышит, как будто взбежал по лестнице. И вместе с тем в теле – сладостная истома. Ну – грех так грех, и хрен с ним, что грех, пусть будет грех, пусть Фотий, на хрен, подавится. Он понемногу успокаивается. Лаечка, прижавшись к нему, тихо всхлипывает: зачем вы так?.. я ведь не виновата… я – по-хорошему… не думайте… я ведь не все докладываю про вас… Она, полуобняв, гладит его по груди. Ивану стыдно: Лаечка-то в чем виновата?

Он спрашивает:

– Ты чего-нибудь хочешь?

Лаечка что-то бормочет.

– Не понял.

– Разрешение на машину, – приподняв голову, говорит она. – А то деньги есть, а разрешения на машину нет.

И, как бы оправдываясь, поясняет, что не стала бы его беспокоить, но в дорожной полиции сейчас «месячник праведности», не подмажешь, как черти, следят друг за другом… Мне бы разрешение… чтобы с печатью из Канцелярии… А то у всех есть машины, а я как нищая – на автобусе езжу.

Она всхлипывает для убедительности.

Иван морщится: разрешение на покупку машины – это надо просить у Хоря.

Впрочем, что ему Хорь?

– Ладно, будет тебе разрешение.

Лаечка сразу же расцветает, вытирает ладошками слезы, благодарно целует его, и они без спешки, уже не так темпераментно, повторяют свой акробатический номер.

Какая-то вялость внутри все равно ощущается, но чуть слышным слабеньким эхом, доносящимся откуда-то из глубины. На него можно не обращать внимания. Когда Иван переступает порог личных патриарших покоев, он серьезен, вдумчив, сосредоточен – образцовый молитвенник, волей Божьей приближенный к священной особе.

Он без тени подобострастия кивает Олимпиаде, как обычно, уткнувшейся в монитор.

Вечно она за компьютером.

– Благослови вас Бог, сестра.

И получает такой же сдержанный кивок в ответ:

– Благослови вас Бог, брат Иван.

Кивает, уже бессловесно, двум здоровенным монахам в черных рясах – охране, расположившимся на диванчике у дверей, те ощупывают его бронепрожигающими взглядами. Хорошо еще, не обыскивают, как в первые дни, год назад. Тут же, минута в минуту, выпрастывается из покоев доктор Нейштадт и, отдуваясь, чувствуя себя в фокусе ожидания, сообщает негромко:

– Все более-менее.

Направляется к выходу, покачивая тяжелым, пузатеньким, как он сам, саквояжем.

Теперь очередь за Иваном.

Жилые покои у Патриарха на удивление скромные, больше похожие на двухкомнатную квартиру где-нибудь в новостройках. Правда, двери кабинета открываются на веранду и дальше – в сад, где бушуют белые, сиреневые, красные флоксы, море флоксов, пестрое кипение красок, любимый цветок Патриарха, о чем неустанно напоминает пресса. А в самом кабинете в застекленных шкафах поблескивают тиснеными корешками старинные фолианты. По слухам, цены этой библиотеке нет. Зато спаленка аскетичная: кровать, круглый стол, тумбочка, кресло, единственное украшение на стене – Николай Чудотворец, икона, якобы написанная еще в XII веке и через четыреста лет необыкновенным образом попавшая к царю Федору Иоанновичу: будто бы принес ее во дворец таинственный схимник, «имя же его ведает Бог» – во время елеосвящения государя, лежавшего на смертном одре, икона просияла благоуханным светом.

Иван склоняет голову:

– Благослови, Святейший Владыка.

Патриарх поднимает сухую слабую руку с пигментными пятнами:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа… Аминь. – Он весь усохший, в ночной рубахе, поверх которой накинут бордовый, с золотыми росписями халат. Тут же добавляет смиренно: – Ну какой я Святейший Владыка, я – Божий раб, схимонах, отец Николай… Все мы – дети Отца Небесного нашего… Давай, отрок Иван, славу Ему вознесем…

С кряхтением поднимается и, опираясь на тумбочку, осторожно, как изношенный механизм, опускается на колени перед иконой. Иван устраивается слева, чуть позади от него. Предстоят самые тяжелые десять-пятнадцать минут: моление о здоровье и благополучии Патриарха. Он изо всех сил старается проникнуться соответствующим настроением: очищает душу, как его учили когда-то в Монастыре, гонит прочь все суетные мирские мысли, все желания, явные и подспудные, все всплески сознания, все позывы грехов, чтобы осталась, чтобы распахнулась навстречу Ему огромная, жаждущая откровения, трепетная напряженная пустота. Ничего у него, как обычно, не получается. Тени мира роятся вокруг, как надоедливые мотыльки, шуршат крыльями, никакими усилиями их не прогнать, а пустота – все-таки ощущается явственная пустота – вместо Бога заполняется той же вялостью, поднимающейся со дна души: слова молитвы, бессильные, бестелесные, распадаются, едва слетев с губ. Николай Чудотворец скорбно и даже надменно сквозь толщу веков взирает на него со стены.

Так уже целый год.

Бессмысленность и бессилие, которые ничем не преодолеть.

Поначалу Иван все же пытался: напрягался, мучился, чуть ли не теряя сознания. И пару раз таки его потерял – хлопнулся в обморок, напугав Патриарха, а еще больше – себя. Но однажды вдруг понял: обморок – это запрет. Ему недоступны те сферы, куда он ничтоже сумняшеся стремится проникнуть. Бог такой милости ему более не дает. А почему не дает – знает только Он сам.

Отречься от мира не удается. Вот и сегодня, повторяя заученный текст, Иван краем глаза замечает некую тень. Сестра Феврония бесшумно пересекает спаленку и опускает на столик круглый поднос, где чашка чая и две сушеные хлебные палочки: завтрак Патриарха, такой прописал ему доктор Нейштадт. Чай травяной, распространяется запах мокрого сена. Иван отмечает: раненько появилась сегодня сестра Феврония. Или нет, вероятно, он не заметил, как истекли эти десять минут. Во всяком случае, хорошо, что уже все закончилось. Патриарх, касаясь лбом пола, кладет последний поклон, опять покряхтывая, как бы по частям поднимается, жадно отхлебывает из чашки, кривит рот: гадость какая… Тем не менее допивает, начинает хрустеть витаминизированными сухариками. После молитвы ему становится явно лучше: щеки розовеют, уже без впалых теней, движения – более быстрые, более точные.

Он вздыхает:

– Благодать какая… нездешняя… Словно Богородица сердце в свои ладони взяла… Умылся слезами ее, росой… Ну, отрок, поистине милостив к тебе Господь.

Он смотрит на Ивана с искренней благодарностью. Ивану неловко: ведь он, в сущности, не молился. А то, что Патриарху становится лучше, так это самовнушение, психотерапевтическая процедура, своего рода плацебо, пустая таблетка из мела и сахара, внушающая больному надежду… Или он все же недооценивает себя? Что-то из его невнятных потуг все-таки достигает нужных ушей? Ведь когда он уничтожил Лаппеттууна, тоже и не молился вовсе, а был спонтанный протуберанец эмоций. Или Бог воспринял это именно как молитву? В конце концов, не все ли равно. Значение имеет лишь результат. Когда Иван впервые переступил этот порог, считалось, что Патриарх протянет не больше месяца, такой прогноз неофициально озвучил доктор Нейштадт, но вот прошел уже год – да, черт побери, прошел целый год, – и посмотрите на этого восьмидесятилетнего старика – свеж, как майская роза.

Конечно, насчет розы Иван сильно преувеличивает. И все же не сравнить с тем немощным скелетоном, которым Патриарх был всего минут двадцать назад.

Вон как размахивает руками.

А Патриарх действительно, осеняя себя широким крестом, говорит:

– Тебя, Иван, сам Бог мне послал. Ведь знаю же, знаю, что вот они, – он тычет рукой куда-то в сторону, – оборотни, твари бездушные, ждут не дождутся, когда я уйду, молятся ежедневно, чтобы Господь прибрал меня поскорее, свечи черные жгут, чувствуешь?.. смрад оттуда накатывается. Собор какой-то чрезвычайный надумали, противу всех законов божественных и человеческих. Зачем нам этот Собор? Фотий проклятый, пес, схизматик незваный, Никита Пустосвят новый, истинно, что Пустосвят, веру святую перекрещивает пустотой, возомнил себя наместником Господа на земле. Вон посмотри, посмотри – чего мне прислал. – Патриарх тычет сухими пальцами в стол, заваленный мятыми и перечерканными бумагами. – Нет, ты посмотри, посмотри!.. «Послание о Единой Вере с проклятием всем богоотступникам и еретикам». Новый «Символ веры» хочет провозгласить. Хе-хе… пес кудлатый… подавай ему Евангелие от Фотия…

Ивану все же приходится взять документ, разворачивающийся в длину, как старинный свиток. Начертано от руки, писцом, в два цвета, Фотий распечаток не признает. Мог бы и не брать, уже наизусть его знает: Патриарх вчера то же самое говорил. И позавчера говорил, и позапозавчера. Уже неделю лежит на столе это «Послание».

Провалы в памяти.

Нет, старик все же явно сдает.

Все больше и больше похож на старца Макария.

Вот сейчас опять кукиш покажет.

И Патриарх тут же складывает пальцы всем известной фигурой:

– А вот им, выкусите!.. Не дождутся!.. Бог пока не хочет меня от земных дел отпускать!.. И никакой Собор, хоть трижды архиерейский, мне не указ!..

Он брызжет слюной.

Иван отстраняется и произносит то, что говорил и вчера, и позавчера, и неделю назад:

– Не будет никакого Фотия.

Патриарх замирает.

Словно останавливается механизм, в котором иссяк завод.

– Не будет?

– Нет, – твердо обещает Иван. – И Собора не будет. Зачем нам этот Собор?

Ему стыдно, это все равно что ребенка обманывать, но что он может сделать еще?

– Нет, – повторяет он.

Патриарх кивает, медленно, как во сне, нащупывая, где сидеть, опускается на кровать, прикрывает глаза, будто все на свете забыв. Или он уже в мире ином? Тишина, слышно, как перескакивает с деления на деление стрелка часов. А потом, когда Иван, не выдержав, собирается помочь ему снова лечь, неожиданно трезвым голосом говорит:

– Может быть, мне и в самом деле уйти? А, Иван?.. Пора мне, пора… Ведь вот что страшно: Он больше не слышит моих молитв… Вот что страшно: не тот это Бог, в которого я верил всю жизнь… И потому нет нам спасения, а только геенна огненная во веки веков… – Он быстренько, скорей по привычке крестится. – Прости меня, Господи, смятенного раба Твоего… Слаб я, каюсь, Господи, слаб… Прости, Господи, если можешь… Прости… Если Ты есть…

Из патриарших покоев он по прямому многооконному коридору направляется в кабинет Инспектора. Коридор светлый жаркий, на навощенном паркете пылают огненные прямоугольники солнца. Ивану кажется, что они, как ярые угли, прожигают подошвы ботинок насквозь. Он идет по тверди раскаленного ада. Это его крестный путь, его беличье колесо, которое вращается неумолимо, безостановочно, приводимое в движение им же самим: утренняя молитва у Патриарха – кабинет Инспектора, дневная молитва у Патриарха – кабинет Инспектора, вечерняя молитва у Патриарха, уже перед сном, – вновь кабинет Инспектора. Так день за днем, месяц за месяцем, целый год бессмысленного отупляющего хождения.

Как из этого вырваться?

Он не знает.

Он просто идет.

А в кабинете он застает полный раздрай: глава Канцелярии Патриарха Московского и всея Руси, архимандрит Авенир (для Ивана мысленно – все тот же Инспектор), стоя, воздев гневный перст, как Саваоф, нависает над каким-то разбухшим, словно земноводное, посетителем в епископском облачении.

Оборачивается на Ивана и гаркает:

– Закрой дверь!

– С той стороны или с этой? – миролюбиво интересуется он.

Инспектор секунду молчит, давя в себе ярость, потом на тон ниже буркает:

– Заходи! – кивает на бесформенную тушу в кресле: – Вон, посмотри на этого охламона, спятил совсем, оборзел – завел себе гарем из послушниц, афинские пляски с ними устраивал. Ты, жаба, кем себя возомнил?

Епископ с каким-то заковыристым именем, Ивану не вспомнить, вроде бы, Полиевкт, колышется грузным необозримым телом, как бы пытаясь освободиться из тесноты кожаных подлокотников.

Придать себе человеческий вид.

– Кому сказал, жаба? Сиди!.. – Инспектор трясет перед его бугристым лицом дланью с зажатыми в ней листами бумаги. – Вот показания девок твоих, написанные собственноручно, засвидетельствованные Комитетом по нравственности – с подписями, с печатями. Что? Может, тебе еще и фотографии предъявить?

– Не надо фотографий, – тоненько пищит Полиевкт.

– Ага!.. Значит, сообразил. – Инспектор вновь оборачивается к Ивану, как бы призывая разделить его гнев. – А жаль, фотографии такие… сочные… аппетитные… Не хочешь взглянуть? – Вопрос риторический. На секунду он как бы задумывается. – Так что же с тобой, жаба, делать?

Это уже опять к епископу Полиевкту. Тот испуганно крестится, на жирном лице прыгают губы, стягивает клобук, наметкой его промакивает лоб, ноздреватую лысину:

– Господи, спаси и помилуй…

– Ну вот что, слушай меня! Месяц назад митрополит Нафанаил к тебе приезжал?

– Приезжал, приезжал… – опять странным, тоненьким, не соответствующим телосложению голосом выдавливает из себя Полиевкт. – День именин у меня был… Сподобился, милостью Божьей, многих приветствий и поздравлений…

– Гарем твой он пользовал? Поделился с приятелем? Ну что ты мнешься, жаба, давай говори!

– Было дело… Грех-то какой…

– Вот, возьмешь сейчас лист бумаги и все подробно напишешь, с признанием вины, с раскаянием, на имя Святейшего Патриарха. Подробно, во всех деталях, понял? Как там отплясывал Нафанаил. От руки напишешь, никаких там компьютеров. – Кивает на Хоря, неслышно присутствующего, который тут же делает непроницаемое лицо. – Бумагу отдашь вот ему. И никому ни слова.

– Все сделаю…

– Катись отсюда!..

Полиевкт с трудом выпрастывается из кресла, на коротких ногах, как бы сплющенных весом тела, ковыляет через весь кабинет, в дверях робко оглядывается:

– Благослови тебя Бог, архимандрит Авенир…

Инспектор складывает листки в стопку:

– Топай, топай! Имя Господне всуе не упоминай. – И уже в закрытую дверь: – Мое имя – тоже…

Он поворачивается к Ивану:

– Боже мой!.. Как они мне все надоели!.. Один себе девок целый гарем завел, у другого того чище – мальчики на уме, третий пьет беспробудно, выперся на литургию в исподнем… Слуги Божьи, черт их дери!.. Ну что там у тебя, докладывай!

Иван молчит, будто не к нему обращаются. На Хоря не смотрит, разве что немного скашивает глаза, но Инспектор и без того все понимает.

– А ты тут чего крутишься? Иди – делом займись. Мне к вечеру нужен список по всем епархиям: кто, что, где и когда, с разметкой голосов, с примерным раскладом…

Хорь выходит, ни слова не говоря.

Хотя Ивану представляется почему-то, что он чуть-чуть усмехается: уже отвернувшись, так, чтобы не заметил Инспектор, и от этого вновь начинает чувствоваться напряжение в воздухе.

Будто самого воздуха становится меньше.

– Ну так что скажешь? Сколько этот хрен лапотный еще будет скрипеть?

– Не знаю, – честно отвечает Иван.

– А кто знает?

– Сие может знать только Бог.

Он вовсе не собирается иронизировать, говорит на полном серьезе, но Инспектор сразу же вскидывается:

– Ой, ты мне шарики не крути. Бог у него знает! А ты здесь зачем? – Впрочем, тут же сбавляет тон: – Извини, я сегодня на нервах. Кругом одни идиоты. Ты на Полиевкта этого посмотрел? Ну вот… Скажи мне лучше, вечерню наше нынешнее Святейшество отстоять сможет?

– Я бы не рисковал, – говорит Иван.

Он представляет себе, как начинается литургия, как в дымке свечей взмывают распевом под купол храма ангельские голоса, как десятки внимательных глаз устремляются на наше нынешнее Святейшество, а наше нынешнее Святейшество не понимает, ни где он, ни кто он, ни куда идти, ни что вообще происходит: крутит башкой, таращится по сторонам.

– Нет, ваше высокопреподобие, не советую.

Титул «ваше высокопреподобие» он произносит тем же ироническим тоном, каким Инспектор произнес «наше нынешнее Святейшество».

Это вольность, но вольность простительная.

И до Инспектора скорее дойдет.

Тот барабанит пальцами по столу.

– Н-да… Хреново… Отменить или отодвинуть Архиерейский Собор, видимо, не удастся. Помимо Фотия на нем настаивает Президент. Ему эта мутная каша тоже вот уже где. – Резкое движение ладони поперек горла. – Устойчивого большинства у нас нет. При самом благоприятном раскладе голоса распределятся примерно поровну. Но какой, к черту, может быть благоприятный расклад, если Патриарх третий месяц не выходит на богослужения? Знаешь, о чем шепчутся в кулуарах? О том, что старец убогий уже давно это… тю-тю… еси себе спокойно на небеси, кланяется серафимам… а мы, цепляясь за власть, скрываем данный факт от народа. Не сегодня завтра Фотий бухнет об этом во весь голос, соберет Синод, потребует предъявить Патриарха. А мы можем его предъявить? Извини, вопрос риторический.

Инспектор переводит дыхание. Иван замечает, как он устал: нос заострился, вокруг глаз – синеватые тени, будто приклеенные на кожу очки.

– Я ведь чего боюсь. Придет Фотий, и будет нам всем карачун. Ты на Манифест его не смотри – это для «детей и народа». У Фотия другая стратегия. Вот он унифицирует веру, подведет под единый свой знаменатель весь клир и всех прихожан, соберет их в крепкий кулак, а потом – день икс: коллективная, в масштабах страны, молитва об искоренении супостатов. Сначала по Европе намерен ударить, готовит им казни египетские. Они на нас саранчу наслали, а мы им – кровавый дождь, нашествие жаб, ядовитых вшей, песьих мух, мор скота и в завершение на двунадесяти дней – тьму дьявольскую от Варшавы до Лиссабона, все зарастет осотом в человеческий рост. Для того и уничтожает все другие эгрегоры, цитирую, в Манифесте, кстати, этого пока нет: «размывающие православное отеческое единство, а следовательно – и военную мощь страны, внедряемые национал-предателями, пятой колонной из-за рубежа»… А, каково?..

– Н-да… – отвечает Иван.

Он не спрашивает, откуда Инспектор все это знает. Знает, раз говорит.

– И не надейся, тебя он тоже не пощадит. Ты у нас, конечно, герой: в одиночку уничтожил Лаппеттууна. И числится за тобой еще пара-тройка чудес. Некоторые, представь, даже верят, что якобы пришествовал долгожданный пророк, но не вошел в настоящую силу, ты еще молодой. Так вот учти, ни пророки, ни герои никому не нужны: неизвестно, какой фортель они могут выкинуть, какая блажь им взбредет, куда они повернут. Идеальный пророк – это распятый пророк, от лица которого можно благовествовать всякую хренотень. И идеальный герой – это мертвый герой, когда его героизм отлит в бронзе и поставлен на постамент.

– Ну какой из меня пророк, – возражает Иван. Ему этот разговор искренне неприятен. – Пророк – пророчит, возвещает, что идет новый мир. Рай земной обещает, молочные реки, кисельные берега… А что у меня? Ничего! Плыву по жизни, как щепка – куда волны несут… Таких пророков – не счесть.

Инспектор приветливо улыбается.

И это так необычно, что кажется – проступает сквозь него другой человек.

– Я же говорю: в силу еще не вошел. Иисусу было за тридцать, когда он осознал свой Предначертанный путь. Будде – тридцать шесть лет, когда он достиг Пробуждения. Мухаммеду сороковник стукнул, когда он получил Откровение от Аллаха. А тебе сколько? Мальчик еще. Ничего, в нынешнюю эпоху время течет быстрее.

Он как-то странно поглядывает на Ивана. Будто ждет, что вот-вот с хрустальным звоном отверзнутся небеса, Дух Святой низойдет оттуда в телесном виде, как голубь, и просияет свет, и прозвучит глас, возвещающий: «Ты Сын Мой Возлюбленный, в котором Мое благоволение!»

Ничего, однако, не происходит.

Дух Святой с небес не слетает.

Не сияет ослепительный свет.

Громовой глас не звучит.

Инспектор кивает – словно бы самому себе:

– Не получается из меня Иоанн Креститель. Или, может быть, следует макнуть тебя в Иордан? Так до него, извини, не добраться. Сам знаешь, как у нас с авиацией. А пробираться пешком, через горы, через пустыни… – Он безнадежно машет рукой. – Ладно, я тебе кое-что покажу.

Щелкает пальцами по клавиатуре. Зажигается большой черный экран, и Иван вспоминает мельком, как был поражен, впервые увидев настоящий компьютер; думал, что они все уже уничтожены, и вот, оказывается, что нет. Возникает картинка, будто сшитая из разноцветных тряпочных лоскутков. Инспектор, осторожно, порхая мизинцем, стараясь не коснуться ее, объясняет, что зеленый – это области, которые мы пока контролируем, в основном региональные магистрали, крупные города, тоже – еще не факт, но все-таки государственная связность поддерживается. Желтый, понятно, тут ситуация неопределенная: формально подчиняются центру, но как там в реальности – это бог весть, наместники докладывают, что виляет местная власть, и нашим и вашим, это уже наполовину удельные княжества: Казань еще год назад объявила себя самоуправляющейся территорией, на очереди – Якутск, Элиста, Уфа… Серый цвет – зоны хаоса, вот, видишь, черные звездочки там мерцают – это места, где появляется всякая чертота. Горбатый Кныр, ты о таком слышал? Или Язвенная Баба, Мыртана, говорят, ростом с дом, стекает с нее ядовитая слизь. Или вот тут – настоящий дракон, да-да, крылатый, вот с такими когтями, дышит огнем, дракон-то, хрен ему в рот, кому понадобился?.. И наконец самое интересное – красный цвет, тут смерды наши, доморощенные, родные, решили, что никакая власть им не нужна: «народными республиками» себя объявили, сами пашут, сами пляшут, сами сеют, сами поют…

Он разгибается.

– Это картинка на сегодняшний день. А теперь давай отмотаем на месяц и посмотрим, как оно проявляет себя в динамике. – Инспектор вновь пробегает пальцами по клавиатуре. Изображение оживает: одни пятна становятся больше и ярче, другие, напротив, уменьшаются и бледнеют, третьи как бы сливаются между собой, образуя области непонятного бурого цвета. – Смотри, смотри! Видишь, звездочки монстров предшествуют образованию этих… «народных республик»? По-твоему, это о чем нам говорит? А вот о том, что республики возникают на базе магических первобытных культур. Или, если точнее определить, на базе язычества. Овеществляется народная мифология, черт бы ее побрал! Давай уж называть вещи их подлинными именами. А язычество – это принципиальная гетерархия: возникает из хаоса и само порождает хаос, ни в каком другом статусе оно не может существовать. Что-то вроде социальной чумы: вместо единой веры – множество враждующих вер, вместо народа, объединенного в нацию, – множество соперничающих между собой крестьянских общин. Легализовав магию, через духовников например, мы совершили стратегическую ошибку – узаконили хаос как основу социального бытия. Фотий, тот еще, конечно, козел, тем не менее, прав: нам необходима реинкарнация государственной иерархии. Только, разумеется, не такая, как он предлагает, не тотальная идеологическая диктатура, которая раздавит собой всех и вся, стопудовым каменным монолитом ляжет на жизнь, а такая, которая способна к динамике и развитию. Иначе – вот что нас ждет.

Пальцы Инспектора снова танцуют по клавишам. Картинка на экране, словно в мультипликации, оживает. Красные пятна начинают увеличиваться в размерах, превращаясь в озера, затем – в раскидистые моря. Страшноватыми кровавыми щупальцами стягиваются они к Москве, постепенно сливаясь, окружая ее сплошным кольцом. И одновременно с ними начинают, укрупняясь, сгущаться мерцающие звездочки демонов: здесь и там, будто сыпь, проступают они из-под движущейся красноты, тоже сливаясь в озера, потом – в осциллирующие моря, все чаще, чаще, все быстрее, быстрее, и вдруг, будто хлынули на экран чернила, – он весь становится плоским прямоугольником тьмы.

– Модельный прогноз. Экстраполяция имеющихся тенденций, – говорит Инспектор. – Приблизительная, к сожалению, не учитывающая, например, выпадения «диких карт», случайностей, переворачивающих мир. Необязательно все будет именно так. И тем не менее – прогноз есть прогноз.

Он поворачивается к Ивану:

– Ты меня понимаешь?

Иван потрясенно смотрит на погасший экран. Он о многом догадывался, не зря три года отбарабанил духовником в ДДБ, сперва курсантом, далее – рядовым, видел на дежурствах достаточно, особенно на ночных, когда из мрака начинает просачиваться всякая гниль, но тут, на карте Инспектора – гораздо нагляднее. Главное – понятен масштаб, а вместе с ним и неотвратимость угрозы.

Плоский мрак – вот во что постепенно превращается жизнь.

– Я делаю что могу, – отвечает он. И прокашливается, потому что голос его сух и слаб. – Делал бы больше, но я не знаю как.

Инспектор иронически улыбается:

– Зато наверняка знает Он. Попробуй спросить.

Это как раз тот момент, которого Иван очень ждет – еще с утра, с того мгновения, как по нему ударил портрет Джанеллы в газете.

Опасный момент, рискованный.

Однако другого не будет.

Он глубоко вздыхает: только спокойно.

Спросить у Него?

Ну что же.

Попробуем.

– Для этого мне кое-что нужно, – медленно говорит он.

Через пятнадцать минут, спустившись по лестнице на три этажа, Иван оказывается в Научном отделе Департамента безопасности. Охранник, уже не монах, а в сером мундире духовника, с двумя серебряными крестами, с нашивками участника боевых операций, внимательно изучает пропуск, выписанный Инспектором.

Кивает ему: все в порядке.

Стальная дверь открывается.

– Вам в четвертый кабинет, сударь. Правая сторона.

Стены коридора выкрашены серой краской. Такой же серый линолеум, толстый, скрадывающий шаги. И могильная тишина: над ним толща бетона и толща земли, наверное, метров в пятнадцать.

От этого как-то не по себе.

К счастью, у четвертого кабинета его уже ждут: профессор Робчик, на удивление молодой, лет тридцати, хотя по утомленным глазам чувствуется, что, вероятно, значительно старше, пребывает в явной растерянности.

– Не понимаю… Что происходит? – спрашивает он. – Была четкая договоренность об этой серии экспериментов. Архимандрит Авенир лично благословил. Ведь интереснейшая и перспективная в научном отношении серия. Может быть, даже настоящий прорыв. Мы только-только начали получать первые результаты.

Он неприязненно, чуть ли не по складам читает поданную ему Иваном бумагу. – «Передать… означенную Джанеллу Джафарову… в распоряжение… Канцелярии… Его Святейшества Патриарха»…

Неслабо выглядит эта бумага. С витиеватой подписью архимандрита, с начальственным золотистым гербом. Хорь, в приемной Инспектора, увидев ее, вздернул брови: «Ну-ну…» – правда, от дальнейших комментариев воздержался, скрепил текст печатью. А Инспектор еще раньше, протягивая принтерную распечатку Ивану, заметил: «Робчик может и не подчиниться. Сам знаешь, в Департаменте всем распоряжается Фотий. Будет непросто»…

Иван и сам это чувствует.

– Я подам официальный протест, – неприязненно говорит профессор. – Я обращусь и к Президенту, и к Патриарху, а может быть, и в Синод, тем более что намечается чрезвычайная сессия. Нельзя прерывать на середине такую важную цепь исследований. Впрочем… – Он пару секунд жует блеклые губы. – Я надеюсь переубедить лично вас. Вы же участник Прибалтийского инцидента? Пойдемте, я покажу, мы как раз подготовили… гм… нашу пациентку к работе…

Он проводит Ивана через большое лабораторное помещение, где десяток сотрудников в белых халатах, разделенные стеклянными перегородками, усиленно делают вид, что посетитель их нисколько не интересует: крутят верньеры каких-то приборов с экранчиками, что-то взвешивают, переливают мутные жидкости из одной пробирки в другую.

– Фармацевтический отдел, – небрежно бросает Робчик. – Все – классные специалисты. Нам сюда…

Открывается очередная стальная дверь с цифровым замком и автоматически захлопывается за ними, чмокая резиновыми прокладками. Второе помещение еще больше похоже на лабораторию: тянутся какие-то шланги, какие-то разноцветные переплетающиеся провода, бегут ровные колонки цифр на двух больших мониторах, чуть шелестит воздухопровод, горят приветливые зеленые огоньки индикаторов. А посередине лаборатории вмонтировано в бетонный пол кресло наподобие медицинского, и в нем, откинувшись, часто и неровно дыша, растянута обнаженная беспомощная Джанелла. Под грудью она перехвачена плоским ремнем, лодыжки и запястья заключены в металлические толстые скобы, на обритой наголо голове – резиновые присоски, от которых тоже отходят витые пружинистые провода.

Увидев их, Джанелла начинает биться, как бешеная, хрипит, напрягается, из-под прокладки, запечатывающей ей рот, вытекает красноватая пена.

Рельефно выделяются мышцы под кожей.

В глазах – светлое, чуть синеватое нечеловеческое безумие.

Иван вздрагивает.

Он такого не ожидал.

– Не беспокойтесь, – говорит Робчик. – Пациентка зафиксирована надежно. Ни акустическое проклятие невозможно, ни жестикуляционное. К тому же фиксаторы, скобы эти, видите, из серебра: оно, как заземление, обнуляет магический потенциал. Жаль, что феномен – не постоянный…

– Серебро действует лишь на вампиров, – механически замечает Иван.

Робчик всплескивает ладонями:

– Правильно! Вижу, что вы разбираетесь в теме!.. Но мы сейчас пробуем разные сплавы, электрум, например, тоже препятствует колдовству, об этом еще Геродот писал… И перекинуться, обратиться в зверя ей серебро не позволит. – Он как бы подсовывает к Ивану свое розовое, загоревшееся интересом лицо. – Скажите, вы сами, своими глазами видели, как она обратилась?

– Да, – хрипловато отвечает Иван.

Он думает: Хорь, подлец, все же донес. Вот когда выяснилось.

Но это мельком.

Горло его перехвачено судорогой.

Голос продавливается оттуда с трудом.

– В пантеру? Именно? Так указано в протоколах, я их просматривал.

– Да, – с тем же хрипом отвечает Иван.

– Здорово! – восклицает Робчик. И лицо его озаряется детской, какой-то счастливой улыбкой. – Быстрая биологическая трансформация. Изумительно! Случай необычайно редкий: разница масс, разница анатомий, разница человеческой и звериной физиологии. Нам этого пока добиться не удавалось… Знаете, я должен сказать, что очень вам благодарен. Собственно, это вы натолкнули меня на идею: трансцензус, «прикосновение к Богу», возникает в момент острого психологического переживания. Всяческие ритуалы, обряды, радения, молитвенные руминации, мистерии, элевсинские, например, – в них, правда, использовали лизергиновые соединения или псилобицин, – языческие инициации, женские или мужские, это лишь подготовка, разминка, необходимый, но не главный этап, а настоящим триггером является всплеск подсознания – страх, боль, ужас, непреодолимое отвращение, то, что расплавляет структуру личности, и все это на грани безумия. Неслучайно же по народным повериям, по коллективному опыту, копившемуся тысячи лет, безумные, в древнерусской транскрипции это юродивые, ближе к Богу и даже глаголят на божественном языке. Надо соприкоснуться с безумием – только тогда возникает подлинный коммуникационный пробой. Вот как у вас при столкновении с этим… Лаппеттууном. Скажите, что вы тогда испытывали?

– Трудно объяснить, – сквозь зубы отвечает Иван.

– Но на грани безумия, как будто прожигало насквозь?

– Да… что-то вроде… такое…

– Вот именно!.. – вновь восклицает Робчик. – Безумие – это то, что движет любыми выдающимися свершениями, любыми прозрениями, открытиями, историческими прорывами, переходами на новый уровень цивилизационного бытия. Они же все были безумными – и Моисей, и Будда, и Христос, и Мухаммед… И Эйнштейн был безумен со своей относительностью пространства-времени, и Маркс, и Фрейд, и прочие вдохновители человечества… Вот в чем тут дело. Чтобы стать гением, надо сойти с ума. Наш мир потому и пришел к упадку, что начал абсолютизировать норму. А это самоубийство. Норма душит, а безумие освобождает. Норма приводит к застою, а безумие предвещает развитие. Норма боится потерь и потому вечно проигрывает, безумие же отвергает все лишнее и потому побеждает. Оно, напротив, усиливается от каждой потери. Безумие – это кульминация чувств, это акме, расцвет личности, если в античной интерпретации: трансгрессия духовной энергии, преодоление непреодолимого рубежа, переход из возможного в невозможное. Сокрушить, уничтожить себя и тем самым над собою восторжествовать. При чем тут норма, неспособная ни на что, кроме унылого повторения? Вы гляньте на пациентку – в каком она состоянии. Могла бы нас обоих загрызть – тут же загрызла бы, могла бы разорвать – разорвала бы на куски… Я рад, что вы меня понимаете…

Иван мерно кивает. Он почти не слушает Робчика. В течение всего этого идиотического сумбурного монолога он осторожно оглядывает лабораторию: нельзя ли ухватить что-нибудь потяжелее и шарахнуть профессора по голове? Или, может быть, его задушить? Взять за мягкое, почти детское горло и железными пальцами раздавить хрящ гортани. Он тоже в состоянии близком к безумию. Тоже в состоянии мрака, когда тот выплескивается патологическими конвульсиями. Он боится еще раз взглянуть на Джанеллу: яростный свет ее глаз проникает в самые глубины сознания. Ему кажется, что и он больше не выдержит – зарычит. Что, как у Джанеллы, натянутся у него жгуты мышц на теле и потечет пена бешенства изо рта.

Он еле сдерживается.

– Я вам это продемонстрирую, – между тем радостно говорит Робчик. – Кое-чего мы все же добились. Вы поймете, вы обязательно все поймете! Прерывать такие эксперименты нельзя. Честно говоря, давно следовало вас пригласить.

Пританцовывая от нетерпения, он перемещается к металлическому столу, где включен серый экран в окружении разных кнопок и тумблеров, чем-то там щелкает, переводит какой-то движок на середину диапазона. На экране это отражается графикой полосы, которая слева направо начинает заполняться багровым цветом.

– Сегодня мы ее для другого готовили. Но ладно, изменим схему… выставим сперва средний уровень мощности… Так… замыкаем контур… подключаем к сети… Плавненько поворачиваем… поворачиваем… Готово!.. – Загораются в ряд четыре продолговатых выпуклых индикатора. – Вот, смотрите на них… Внимание… Старт!

Он нажимает оранжевый тумблер. Джанелла дико хрипит, крик страдания пробивается даже сквозь овальную резиновую заглушку, запрокидывает голову, пытается в судороге выгнуться всем телом, вздувают кожу каменные валики мышц, пальцы прижатых скобами рук быстро-быстро, как сумасшедшие, барабанят по подлокотникам. Телесный взрыв боли и ужаса. Вот-вот лопнут сдерживающие ее ремни. Или скобы, не выдержав, разлетятся металлическими осколками. Но, конечно, они не лопаются, не разлетаются, лишь подрагивают и глубоко врезаются в кожу.

– Хватит! – кричит Иван.

Он на грани.

Еще немного, и набросится на Робчика – воткнет его башкой прямо в экран.

– Хватит!.. Хватит!..

И вдруг все четыре индикатора гаснут. Тело Джанеллы безвольным студнем расплывается в кресле.

Робчик поворачивает к Ивану торжествующее лицо:

– Видите? Видите?.. Она вырубила локальную сеть!.. Вы свидетель: я ничего не трогал, пальцем не шевелил… И обнулила все выставленные настройки. Вы видели?.. Устойчивый надежный эффект… Видели?.. Видели?.. Ну скажите сами, ну разве можно, черт бы вас всех побрал, при таких результатах останавливаться на полпути?..

Он снова наклоняется к пульту:

– Сейчас повторим… Чтобы вы окончательно убедились… Иногда, правда, имейте это в виду, пациентка, прежде чем вырубить ток, теряет сознание. Однако – не часто… Надеюсь, нам повезет… Так… выводим опять на средний уровень мощности… Прибавляем на шаг, тогда эффект будет отчетливее… Опля!.. Готово!..

На экране вспыхивает острый зеленый пик.

Иван, будто зачарованный, смотрит в глаза Джанеллы. Светлое безумие соединяет их обоих, как электрическая дуга. Он явственно ощущает ее. Они с Джанеллой уже не люди, а нечто иное, нечто совместное: сгусток астральной энергии, расширяющийся взрывным огнем.

Сейчас!.. Сейчас!..

Острые локти Робчика, согнувшегося над пультом, подергиваются. Раздается низкое электрическое гудение. Сам собой отщелкивается тумблер. Индикаторы ярко вспыхивают и, лопнув, взметываются стеклянными фейерверками. Поверхность пульта с треском искрит, по ней, словно бешеная змея, проскальзывает фиолетовая крючковатая молния.

Свет в лаборатории гаснет.

– Черт!.. – кричит Робчик. Но не испуганно, а восторженно, как ребенок. – Она вырубила всю локальную сеть!.. Вот это эффект!.. Ничего, это у нас предусмотрено… Минуточку!.. Включаю аварийное освещение…

Опять резко щелкает. Медленно, через силу, загораются длинные люминесцентные лампы на потолке. Но еще внутри темноты, которая для Ивана почему-то прозрачная, он видит, как Джанелла вытягивает ладони, будто резиновые, из-под металлических скоб, чиркает ногтями по ремню на груди, тот распадается, далее точно так же вытягивает из запоров ступни, и вот она уже поднимается, как яростная богиня Кали – оскаленный рот с заточенными резцами, медные бляшки панциря, на синеватой коже, раскинутые в стороны руки с ногтями-кинжалами.

– Бдрб… бдрб… – пытается что-то выговорить изумленно обернувшийся Робчик. Отшатывается, спиной натыкается на дымящийся пульт, дальше – некуда. – Бдрб… бдрб…

А Джанелла небрежно, не повернув головы, выбрасывает в ту сторону неимоверно длинную руку – расставленные ногти-кинжалы входят ему в глаза.

Смотрит она на Ивана.

И под этим холодным и одновременно яростным взглядом он пятится, пятится, толкает тяжелую дверь, та отходит, он вываливается в соседнее помещение, где сотрудники, побросав все дела, переглядываются друг с другом.

Мигает красная лампочка на стене.

Квакает надсадный сигнал тревоги.

– Бегите!.. Бегите!.. – кричит им Иван.

Что они топчутся? Не знают, что делать при аварийной ситуации в лаборатории?

– Идиоты!.. Бегите!

Нет, по-прежнему нерешительно топчутся.

Сам Иван уже в коридоре. Здесь двери распахнуты. Из них высовываются испуганные физиономии:

– Что там случилось?

Перегораживает дорогу охранник с шокером наготове:

– Без паники!.. Всем стоять!.. Ждать указаний!..

– Беги, идиот!.. – Иван с силой, обеими руками отталкивает его.

Вот и входная дверь.

Брякает тяжелый засов.

Сзади – всполохи голосов, треск дерева, звон осыпающегося стекла.

Неумолимая мерная поступь богини.

Пронзает воздух вопль ужаса.

Иван, споткнувшись о ступени, хватается за перила идущей вверх лестницы.

В проходе к главному коридору его перехватывает Хорь. Едва Иван ступает на площадку первого этажа, тот возникает, словно призрак мщения, ниоткуда, цепляет Ивана за локоть и тормозит. Он почему-то в одежде странствующего монаха: грубая холщовая ряса, подпоясанная веревкой.

Капюшон, впрочем, откинут.

– Стой!.. Хорошо, что успел. Давай куда-нибудь отойдем!

Затаскивает Ивана в боковое административное ответвление, там пусто, поблескивает эмаль белых дверей, – встряхивает сверток, который держал под мышкой, разворачивается еще одна грубая ряса.

– Облачайся!

– В чем дело? – спрашивает Иван.

Он еще не отдышался от бега по лестнице вверх.

– Облачайся, тебе говорят!

И тон у Хоря такой, что Иван безропотно набрасывает на себя пахнущую затхлостью, ломкую, обтрепанную холстину. Затягивает веревку на поясе, завязывает сбоку узлом.

– Накинь капюшон. – Сам Хорь уже надвинул его на лоб. – Идем! Не останавливайся, не задерживайся, глаза в пол, ни на кого не смотри!

Они шагают по административному коридорчику. На повороте Иван все-таки чуть замедляет шаги:

– Так что случилось? Это из-за того, что внизу?

Хорь резко останавливается:

– А что там внизу?

– Ты разве не знаешь? Я думал… В общем… Джанелла вырвалась…

– Джанелла?

– Да… И включился сигнал тревоги. Я думал, что тебе уже доложили…

Хорь медленно, как черепаха, опускает, а потом поднимает веки:

– Значит, допрыгался Робчик. Все-таки… А ведь предупреждали его.

– Он настоящий маньяк.

– Знаю. Неважно. Сколько погибших?

– Сам Робчик – точно… Но там еще люди были… в лаборатории…

– И в кого она перекинулась?

Иван вздрагивает. По-настоящему до него доходит только в этот момент. И ему начинает казаться, что отвратительный запах крови доносится даже сюда – наверх, сквозь пятнадцать метров земли и бетона.

– Я спрашиваю: трансформировалась она в кого?

– В богиню Кали…

– Н-да… – Хорь снова медленно, будто пересохли глаза, моргает. – Этого следовало ожидать… Ч-черт!.. Хреново… Представляю, какой там будет кошмар. Один аналогичный инцидент уже был. Но знаешь… для нас это, пожалуй, неплохо. Закрутится кутерьма. Возникнут отвлекающие обстоятельства… – Он подхватывает Ивана под локоть. – Идем, идем!

Иван упирается. Он не знает откуда, но у него вдруг появляются силы:

– Ты что не понял? Богиня Кали!.. Надо срочно вызвать спецкоманду, духовников!..

– Зачем?

– Там люди!

– Нет там больше людей, – шипит сквозь сжатые зубы Хорь. – Они уже все мертвы. Это же Кали. Странно, что тебя она отпустила живым. Хотя понятно: у вас особые отношения… – Он жутковато подмигивает. – Да и заниматься этим никто не будет – не до того.

Запах крови становится все сильней.

Или это галлюцинации?

– Так что все-таки происходит?

– Патриарх умер, – после секундного колебания сообщает Хорь. – Официально еще не объявлено, но, сам понимаешь, уже все в курсе, шепчутся по углам. И заключение официальное будет такое: его отравили…

Иван чуть не подскакивает:

– Как отравили? Кто отравил? Зачем?

– А ты не догадываешься, скромник? Кто сегодня последний к нему заходил? Кто мог бросить стрихнин ему в чай? Кто у нас личный молитвенник Патриарха, близкий к нему, можно сказать, доверенный человек, герой, победивший Лаппеттууна? А может быть, вовсе не победивший? А может быть, он и есть, в натуре, Лаппеттуун, преобразившийся в одного из духовников? Лучшей кандидатуры на эту роль не найти.

– Ты бредишь…

– Если бы так.

– А сестра Феврония? – перед глазами Ивана всплывает чашка: коричневый травяной настой.

И запах такой – любую примесь перешибет.

Хорь иронически кривит губы:

– Сестра Феврония, узнав о смерти Святейшего Патриарха, скончалась от сердечного приступа – сей же секунд. – Он быстро крестится. – Прими, Господь, ее душу… – Подхватывает Ивана, тащит вперед. – Ну что ты уперся, как мальчик. Не беспокойся, я тебя выведу… Не дрожи…

Иван действительно успокаивается. Если тебя угрохали, то тревожиться уже ни к чему. Разве что тихо переживать: не спас мир, как хотел.

А он в самом деле хотел?

Сейчас он в этом далеко не уверен.

Неожиданно вспоминает о Лаечке.

– Слушай, такое дело… Надо бы оформить один документ… Разрешение на покупку…

Он спотыкается, сообразив, что не знает Лаечкиной фамилии. Для него она просто Лаечка.

Вот те раз!

Но Хорь покровительственно усмехается:

– Лавиния Околотцева, двадцать четыре года. Маникюрщица в прошлом, немного путана. Ну ты охренел.

– Откуда знаешь?

– Как бы я выжил в этом гадючнике, если б не знал все про всех? Плюнь и забудь.

– Я тебя прошу, Харитон…

Хорь слабо морщится, но кивает:

– Ладно… Пускай хлеб свой по водам и по прошествии дней опять обретешь его.

Иван невольно припоминает: Екклесиаст, глава одиннадцатая, стих первый. Он чувствует странное облегчение. Как бы там ни было, но теперь он уйдет из этого серпентария без долгов. Пусть хоть Лаечке повезет.

Они выходят в главный коридор резиденции. Против ожидания он черен от нахлынувшего народа. Сюда высыпали, кажется, из всех кабинетов: стоят кучками, тесно, склоняясь друг к другу, перешептываясь, озираясь, не подслушивает ли кто?

Царит ровный гул голосов.

Нет, не ровный: с левой стороны коридора он внезапно смолкает. Там – движение, все расступаются, поспешно освобождая проход.

Хорь прижимает Ивана к стене:

– Опусти голову. Не вздумай смотреть!.. Руки, руки сложи – будто молишься…

Иван все-таки не удерживается, поглядывает из-под капюшона. Неторопливо, будто выходя к аналою, посередине коридора шествует Фотий – в синей парадной мантии, в золотистой епитрахили, на клобуке, как полагается митрополиту, бриллиантовый крест, посох с камнями и инкрустациями равномерно постукивает по паркету. А за ним – двое рослых монахов конвоируют, придерживая за локти, так же мерно ступающего Инспектора. Тот идет, глядя прямо перед собой, с окаменелым лицом, словно уже ничего не видя вокруг.

– Глаза, глаза опусти, – яростно шипит Хорь.

Иван поспешно склоняет голову к сжатым ладоням. Может быть, конечно, и чушь, но ходят упорные слухи, что Фотий чувствует чужой взгляд.

Чуть ли не мысли читает.

Гул голосов постепенно возобновляется.

– Все, пошли, – командует Хорь.

Он аккуратно, подтягивая за собой Ивана, проталкивается сквозь толпу, взирающую вслед шествию. Опять поворачивает в какой-то узенький коридорчик, останавливается перед железной дверью со знаком молнии, с надписью «Осторожно! Высокое напряжение!» – оглянувшись, достает связку ключей, отпирает, проталкивает Ивана в тусклую щель:

– Не тормози, Тормоз! Шагай…

Открывается узкий проход, вдоль которого тянутся жилы кабелей и обызвесткованных труб. А метров через сто показывается еще одна дверь, выводящая в захламленное хозяйственное помещение: железные стеллажи с коробками, мятыми свертками, ящиками, стопками книг, все это явно заброшенное, в волосяных гроздьях пыли, и наконец – сумрачный тамбур и третья дверь с обозначением полустертыми буквами «Выход», очевидно, наружная.

Здесь Хорь останавливается.

– Дальше ты сам. В Москве не задерживайся, тут тебя рано или поздно найдут. Денег дать?

– У меня имеются.

– Ну тогда – удачи тебе…

– А как же ты?

– За меня можешь не беспокоиться.

Он смотрит Ивану прямо в глаза, и тот вдруг понимает то, чего в суматохе их бегства понять не успел: Хорь уже давно сдал Инспектора Фотию.

Сдал с потрохами.

Как только сообразил, кто победит.

Он пересиливает вспыхнувшую неприязнь:

– А со мной зачем возишься?

– Я же тебе сказал: пускай хлеб свой по водам… Мудрый совет. Вот ты и есть мой хлеб.

Ивана вдруг прошибает: ведь точно так же когда-то они с Марикой пытались бежать из Приюта. Он словно проваливается сквозь толщу изжитых лет – вот распахнется сейчас эта дверь, и за ней будет сад в яркой пене черемухи, и будет озеро, где Хорь крестил жабу, и будет залитый новорожденным утренним солнцем луг, и будет простор, и будет игрушечный паровозик на горизонте, и будет сама Марика, поднимающая ладонями смятые былинки травы.

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и ничего нового нет под солнцем.

Все возвращается на круги свои.

Тот же Екклесиаст.

Вот только круги эти с каждым оборотом все тяжелей.

Хорь торопит его:

– Ну не тяни, не тяни, времени нет.

Иван резко вздыхает.

Наваждение развеивается.

Он нажимает на дверь.

Та открывается.

Хроника Смуты

Подчеркнем еще раз. Главная трудность Хроники, пытающейся отобразить Смуту Земную, заключается в том, что изменения мира в этот короткий, но бурный период происходили не последовательно и постепенно, шаг за шагом встраиваясь в существующую реальность, а как бы все сразу, одномоментно, взламывая ее, как трава, пробиваясь сквозь трещинки, взламывает асфальт, превращая его в нагромождения хаоса. События непрерывно теснили друг друга, наслаивались, трансформировались, искажались, образуя в итоге динамичный и лихорадочный палимпсест, где невозможно было определить, что происходило раньше, что позже, что являлось следствием, а что – причиной.

Показательный пример этого – история Ледяного Зверя – «Ужаса Аляски», как окрестили его падкие на сенсацию журналисты. Первые сведения о нем принес школьник одного из прибрежных поселков, возвращавшийся, кстати, не слишком поздно, с вечерних занятий. В переулке, отходящем от главной улицы, он, по его словам, увидел дракона, «величиной с двух медведей, в серебряной чешуе, с шипами, а глаза дракона светились тусклым багровым светом». Школьник в беспамятстве прибежал домой, его рассказу не очень поверили, отец, тем не менее прихватив топор и самодельную пику (ружья к тому времени превратились в бессмысленный атрибут), осторожно заглянул в переулок и в самом деле обнаружил там следы громадных размеров, но не медвежьи, приплюснутые, а как бы птичьи, четырехпалые: один палец резко отогнут назад. А когда отец явился с этим известием в местный полицейский участок, то обнаружил там троих перепуганных эскимосов, которые твердили дежурному, что отсюда надо немедленно уходить: появился страшный Ледяной Зверь, Тыныг-Пылыг, всех сожрет.

– Откуда же он взялся? – осторожно спрашивал дежурный сержант.

Тоже, кстати, этнический эскимос.

– Шаман вызвал, однако…

В ту же ночь из поселка исчезли двое мужчин – вместе вышли из бара и больше никто их не видел. Зато на поверхности льда, неподалеку от бара, срочно собранная команда охотников – две группы по шесть человек – наткнулась на груду костей, снег был в замерзшей крови. Сам Ледяной Зверь был обнаружен примерно в двух километрах от берега: угрожающе зашевелился торос, внешне ничем вроде бы не отличающийся от остальных, и поднялось на дыбы что-то невообразимое – огромных размеров, когтистое, в серебряной ледяной чешуе, разинуло клыкастую пасть. В последующей схватке, длившейся всего пару минут, серьезно пострадали пять человек. Сохранилась часть видео, сделанного одним из охотников, кадры, отдающие доисторическими временами: люди с копьями и топорами мечутся вокруг свирепого хищника.

Казалось бы, подобное фантастическое происшествие, тем более задокументированное, имеющее два десятка свидетелей, должно было надолго поглотить внимание прессы, но, как и в случае с божественными исцелениями в Лурде, буквально уже через сутки аналогичные новости хлынули со всех концов света. Из Франции тут же пришли сведения о Жеводанском Звере с железной шерстью, которого все же удалось загнать и убить, из Англии – сведения о банши, пронзительно кричащих в лесах и предвещающих смерть, из Скандинавии – о троллях, громадных каменных мужиках, топорами разбивающих скалы, из Румынии – о вампирах, вполне реальных и чуть ли не во главе с самим Дракулой, из России – о многочисленных волках-оборотнях, леших, русалках и берегинях, из США – о гремлинах, громящих маленькие американские городки. Группа английских студентов, выложила ролик с феями, танцующими на ночной поляне, украинский блогер Таррасс умудрился запечатлеть шабаш ведьм, воющих и прыгающих через костры, правда, не слишком качественно. Отдельной строкой шли известия о драконах – Красный Дракон в Уэльсе, прекрасно получившийся на фотографиях, китайский Змей-Лун, порхающий в поднебесье, германский Фафнир, опутанный стальной сетью, которую набросил на него спецназ. Ну и в довершение ко всему – знаменитая Несси, вылезшая наконец из своего озера к восторгу и ужасу местных жителей.

Вновь оживилась группа эгрегорианцев. Языческие представления об устройстве мира никуда не исчезли, писал их бессменный лидер Карл Фохт, уже выпустивший на эту тему две иллюстрированные монографии. Христианство, несмотря на две тысячи лет тотального мировоззренческого господства, так и не сумело их подавить. Они просто мифологизировались, превратились в компактные мемы – вполне объективные информационные сущности, бытийствующие в медийной среде, – и теперь, в связи с образованием Большого эгрегора, началось их спонтанное овеществление.

Как ни странно, в этом вопросе с ними были согласны и «академики» из АКИЗА. Главный процесс, которым определяется современный мир, – это материализация веры, в унисон с эгрегорианцами утверждали они. Народной культуре, возникающей по большей части спонтанно, всегда были не слишком понятны абстрактные боги главенствующих мировых религий, будь то Христос, Будда, Аллах, ей требовалось что-то более приземленное, более конкретное, более впечатляющее, что-то такое, к чему можно было бы обращаться не за спасением неощутимой души, которую еще то ли спасешь, то ли нет, результат здесь во всяком случае не верифицируем, а с актуальными повседневными трудностями. Отсюда, например в христианстве, такое количество разнообразных святых, привязанных к компактным общинам, – это те же «гении места», божки, идолы, духи, покровители определенной микросоциальной среды, разница в том, что сейчас, в связи с трансцендентной активизацией, они предстают перед нами не опосредованные «сказаниями», а в первоначальных своих, естественных статусах. Можно даже сказать, что данные «пузыри земли», в отличие от мировых религиозных абстракций, обладают завершенной онтологической полнотой, объединяя в себе и надежду, и страх, и милость, и гнев, то есть одновременно – и «бога», и «дьявола». Главное, что для верующих в этом случае упрощается коммуникативный канал: мы тебе – ломоть хлеба и пару куриных яиц, ты нам – хорошую погоду и урожай.

Понятно, что при таком плотном «потоке данных» история о Ледяном Звере Аляски была быстро вытеснена на периферию. Кому интересны местные аномалии, всякие там чупакабры, гоблины, лепрехуны, если уже поднимается следующая волна: по всему миру начинают разгуливать зомби – ожившие мертвецы.

Странно, что этой жутковатой волны никто не предвидел. Хотя при ретроспективной оценке вполне очевидно, что ее следовало ожидать. Ведь ясно же было, что рано или поздно будут предприняты настойчивые попытки воскресить или безвременно почивших родителей, или горячо любимого мужа, или дорогую жену, или братьев, сестер, или трагически потерянных внуков, дочерей, сыновей…

Так или иначе, но и власти, и журналисты обратили на это внимание с большим опозданием, лишь тогда, когда в разных странах стали один за другим появляться знаменитые исторические персонажи.

И опять-таки трудно установить, с чего все началось. Возможно, с легенды, более похожей на анекдот, гласящей, что человек с внешностью Авраама Линкольна, между прочим, одетый по моде XIX столетия, пытался пройти в здание Капитолия, но был остановлен охраной. Никаких документов, удостоверяющих личность, он при себе не имел. Группа сопровождения в числе примерно двадцати человек особой активности не проявила. Куда этот «Линкольн» потом исчез, никому не известно. Возможно, развоплотился из-за недостаточной ментальной поддержки.

Такой же анекдотической выглядела и легенда о появлении Ленина: человек в «старорежимном» костюме, со странным галстуком, сжимая кепку в руке, жестикулируя и картавя, пытался произносить речи «о необходимости социалистической революции» с балкона Музея политической истории России (особняка Кшесинской в Санкт-Петербурге, где летом 1917 года располагалась штаб-квартира партии большевиков). По требованию сотрудников музея полиция вывела его из особняка. Собственно, тем дело и кончилось. Хотя был там и хвостик: на следующий день перед входом в музей образовался стихийный митинг, примерно пятьдесят человек, на котором собравшиеся потребовали «вернуть народу вождя мирового пролетариата». Однако начальник районного отделения полиции вежливо им объяснил, что гражданин, называвший себя Ульяновым (Лениным), кстати тоже не имевший при себе документов, был строго предупрежден об ответственности за нарушение общественного порядка, после чего отпущен и никакими сведениями о нем полиция не располагает.

Гораздо большие социальные и политические последствия имела история с «товарищем Сталиным» – причем не только в России, но и во многих странах Европы. «Товарищ Сталин (каким образом и где он материализовался – осталось невыясненным) громовых речей с балконов произносить не стал, вместо этого явился в городской комитет Российской коммунистической партии (РКП), после бурного заседания, продолжавшегося без перерыва почти двадцать часов, был кооптирован в Центральный комитет партии, затем сразу же – в Политбюро, еще через десять часов дебатов возглавил его, заняв пост генерального секретаря, и уже к вечеру следующего дня ЦК под его руководством принял решение о подготовке вооруженного восстания пролетариата. Завершился этот сюжет самым неожиданным образом. В четыре часа утра вахтер, обеспокоенный тишиной, внезапно наступившей в квартире, откуда трое суток подряд доносились крики и возбужденные голоса, осторожно приоткрыл дверь, боязливо, на цыпочках прокрался по коридору (грызла тревога какая-то, позже рассказывал он) и замер, узрев открывшуюся картину: в гостиной за продолговатым столом, уставленном бутылочками с водой, стаканами, пепельницами, заваленным скомканными бумагами, сидели двенадцать мумий, темная кожа которых, как бы выгоревшая, прилипла к костям, все двенадцать скалились, у всех двенадцати были морщинистые, в пленке, высохшие глаза, а во главе стола, едва помещаясь на стуле, громоздилась туша «товарища Сталина», раздутая, словно у объевшегося моржа, – «Иосиф Виссарионович» сыто и тяжело отдувался, рыгал, сардельки пальцев мелко-мелко подрагивали. Приехавшие наряды полиции с громадным трудом, волоча на ковре, вытащили его на улицу. Для транспортировки пришлось вызывать грузовик – в обычный полицейский автомобиль тело «товарища Сталина» не помещалось.

Впрочем, эта волна накрыла весь мир. Почти сразу же за историей с «товарищем Сталиным» появились сведения Agence France-Presse: некая девушка из Домреми (городок в Лотарингии), именующая себя Жанной д’Арк, собрала ополчение из крестьян, лавочников, ремесленников и ведет его на Париж. Причем по дороге стекаются к ней толпы людей и присоединились уже несколько воинских подразделений. Одновременно там же объявился и генерал де Голль, заявивший на громадном митинге своих сторонников в Лилле (родина генерала), что «готов принять на себя ответственность за судьбу страны». Теперь французам оставалось ждать лишь появления Наполеона. Правда, чуть забегая вперед, отметим, что Наполеон во Франции так почему-то и не появился. Зато в Германии возникли сразу три Гитлера, судя по роликам и фотографиям, действительно ни по внешности, ни по манере держаться неотличимые от оригинала. И повезло, что все трое просуществовали недолго: распались на части при проведении первых же митингов, антигитлеровские настроения большинства немцев были очень сильны. Странно, но в Англии почему-то не появился Черчилль, или, может быть, появился, но, не получив витальной поддержки, мгновенно исчез, а вместо этого возник легендарный король Артур, косноязычный красавец, тут же избранный в британский парламент от одного из уинчестерских округов. Не обошла эта волна и Америку, хотя центральное правительство здесь беспокоил не столько «президент Джефферсон Дэвис», провозгласивший в Атланте Конфедерацию южных штатов, сторонников у него было немного, сколько упорное продвижение к Вашингтону «армии Земного Христа», все того же неутомимого Иеремии Борга. Противоречивые слухи доходили из Южной Америки, где Симон Боливар, опираясь на Боливию, а также частично на Аргентину и Парагвай, начал «Освободительную войну» с целью создать на континенте единое «Справедливое государство». И еще более неопределенные слухи шли из Китая – об отрядах Мао Цзэдуна, укрепившихся в районе Яньани (так называемый Коммунистический регион), и императоре Цинь Шихуанди, объявившем о возрождении Великой династии Цинь.

Только тогда власти схватились за голову. Лихорадочно собранные сведения о зомби не радовали. Ожившие мертвецы, необязательно исторические персонажи, исчислялись уже не сотнями, а десятками тысяч. Конечно, большинство из них представляло собой просто карикатуру на человека: комковатые, будто сшитые на скорую руку из случайных кусков, неуклюжие, плохо передвигающиеся, спотыкающиеся, абсолютно ничего не помнящие о своем прошлом, даже не могущие говорить, издающие нечленораздельное, тупое мычание, – такие кадавры, как их еще называли, распадались, как правило, уже через несколько дней. Что неудивительно: мало у кого из молитвенных «доноров» было достаточно сил, или, иными словами, профессионального мастерства, чтобы создать настоящего полноценного человека, получалась обычно примитивная лепка, его подобие, и родственникам, уже пережившим одну сокрушительную трагедию, приходилось с ужасом наблюдать и вторую – неизбежное мучительное умирание тех, кого они вернули из темноты.

Однако хватало среди воскресших и других фигурантов – таких, что сумели все-таки пересечь роковую черту, отделяющую живое от мертвого. Эти кадавры, то есть уже собственно зомби, внешне, по крайней мере, ничем не отличались от обычных людей, разве что движения у них были слегка изломанные, угловатые, но заметить данную подозрительную локомоцию мог только натренированный глаз. Вместе с тем, чтобы оставаться по эту сторону бытия, им необходимо было подпитываться энергией существования, проще говоря – вытягивать жизнь из окружающих их людей.

Вот когда получили объяснения странные факты, уже несколько месяцев регистрируемые российской полицией: обнаружение в квартирах, реже на улицах, человеческих мумифицированных останков, не имеющих признаков насильственной смерти, умерших как бы без всяких причин. Иногда это были одиночки, муж или жена, найти второго супруга, числящегося покойным, при этом, как правило, не удавалось, иногда – целые семьи с родителями и детьми, иногда подъезды в домах с десятками подобных квартир, замерших в потустороннем молчании, а в нескольких случаях, в пригороде Москвы, – отдельно стоящие окраинные пятиэтажки, незаметно для окружающих погрузившиеся в Царство мертвых. Никакая это была не болезнь, как первоначально предполагалось, никакая не эпидемия вируса неизвестного происхождения, гораздо хуже: зомби, или кадавры, кому что нравится, потихоньку выедали человечество изнутри.

Меры были приняты незамедлительно. Государственная Дума России всего за час, сразу в трех чтениях проголосовала за Чрезвычайный закон, запрещающий всякое воскрешение мертвых, единственный закон в Уголовном кодексе, предусматривающий за нарушение его смертную казнь. Через полчаса этот закон подписал Президент. В течение трех недель аналогичные акты были утверждены парламентами и правительствами практически всех западных стран, а Совет Безопасности Организации Объединенных Наций на срочно собранном заседании настоятельно рекомендовал сделать это всем государствам мира. Была оглашена пугающая статистика: если распространение зомби (кадавров) будет продолжаться теми же темпами, то через тридцать лет живые люди останутся на земле в меньшинстве. Более того, практически во всех странах были сформированы специальные департаменты безопасности и специальные подразделения, в России они в просторечье получили название «духовников», нацеленные на борьбу с воскресшими мертвецами. Лучшим же средством против них, как быстро выяснилось, оказался остро заточенный осиновый колышек, им следовало пронзить грудь мертвеца, таковые колышки стали обязательным вооружением и полиции, и спецвойск.

И еще один важный момент.

У всех этих поспешных действий, всего этого лихорадочного сумбура была оборотная сторона – тень, которая сразу же начала проступать. Тот же Алон Бернгауз обозначил ее как Великую скорбь. «Мы имеем дело вовсе не с Богом, – писал он в своей статье “Сошествие в ад”, на которую, повторим, мало кто обратил внимание. – Мы имеем дело с его эсхатологической противоположностью. Свидетельствует об этом символика конца света: сначала Великий соблазн, безудержное исполнение всех наших желаний, а потом превращение этого соблазна в Абсолютное зло – разрушение мира, воцарение торжествующего бесовства. Таким образом Отец лжи прокладывает себе путь. Скоро, уже очень скоро он явится нам во плоти».

Впрочем, писал об этом не только профессор Бернгауз.

И вот тут мы подходим к завершающему этапу нашей Хроники.

Глава 5

Ночью он чуть было не попадает в ловушку. Трещит ветка под чьим-то осторожным, но все-таки хищным, тяжелым шагом, вскрикивает над головой какая-то истеричная птица. В общем, сигнал тревоги. Его подбрасывает, он садится, тут же едва не валясь обратно на землю. Во всем теле – нездоровая тряпичная слабость, клонит в сон, веки слипаются, хочется вновь лечь, погрузиться в успокаивающую дремоту. Тем не менее, судорожно оглядываясь, Иван замечает зеленоватые гнилостные огоньки, цепочкой окружающие его. По сантиметру неслышно подкрадывается ведьмин круг. Мерцают пластинчатые шляпки поганок, дремота и слабость – это наведенный ими гипнотический морок.

Кое-как он поднимается на ноги. Собравшись с силами, неуклюже перепрыгивает цепочку огней, делает два-три быстрых шага вперед. Хватается за колючую ветку. Только бы не упасть. За спиной его бесшумная вспышка: голубоватые тени омывают листья и реденькую траву, высвечивая их графические черты. Это поганки выбрасывают из себя снопики спор. Но он уже в безопасности – бредет, пока не натыкается на ручей, пьет темную холодную воду, окунает в нее лицо, перебирается на другую сторону и, найдя место посуше, приваливается к стволу ели в потеках засохшей смолы. Теперь можно и подремать: через ручей ведьмин круг не переберется. Впрочем, от ночи осталось всего ничего – четыре утра, уже проступают из мрака очертания леса, через поляну, видимую в просвете, тянется легонькая холстинка тумана.

По этому лесу он идет уже пятый день. И уже третий день, как не чувствует за собой погони. В Департаменте из-за прорыва Джанеллы паника, суматоха – перекрыть вокзалы, выставить оцепление не успевают. Все же в Москве он садится не на поезд дальнего следования, а в пригородную электричку, почти пустую, суетливо подрагивающую на стыках. Сходит с нее где-то на середине маршрута, в захолустном магазинчике, обросшем крапивой, покупает хлеб, чай, пару банок рыбных консервов, пачку овсянки, даже маленькую кастрюльку, пригодную для костра, складывает это все в сумку с длинными ручками, чтобы можно было нести на плече, рюкзаков в магазинчике, к сожалению, нет.

Вероятно, по данному следу его и вычислили. Через сутки, успев пересечь колоссальных размеров луг и уже шагнув в сыроватый осиново-еловый подлесок, он, как ударенный, оборачивается: на другой стороне солнечного травяного пространства еле видимые, но все-таки отчетливо различимые выступают из леса серые мундиры духовников. Оторваться от них удается, только углубившись в болото. По шатким кочкам, по хлюпающей грязью жиже он пробирается чудом, каждое мгновение ожидая, что сейчас провалится с головой. Справа и слева надуваются и лопаются вонючие пузыри, дрожит такой же вонючий туман, в котором проступают колеблющиеся уродливые фигуры, они то стонут, то вскрикивают в мольбе, с соседних кочек таращатся громадные жабы. И еще был момент: в бочаге с торфяной черной водой, жутковато-бездонном, шумно плеснулось, показалась гребенчатая спина, метра четыре, не меньше, кожистое упругое тело, и опять ушло в глубину – мягкая волна приподняла кочку, на которой Иван устроил себе небольшой передых.

Духовники в такую жуть сунуться, по-видимому, не рискуют. Выбравшись из болота, он пару часов лежит на пригорке, в березняке, хороший обзор: серых мундиров на той стороне не видно. Однако на всякий случай он обходит встречные селения стороной, заглядывает лишь в деревню, дочиста выеденную кадаврами: за два часа наблюдений не замечает в ней ни одного человека. Набирает в аналогичной стекляшке тех же продуктов – хлеб, как камень, на прилавке покоится толстый слой пыли. Внутри он проводит минуты две или три, чутко прислушиваясь и оглядываясь, все вроде спокойно, кадавры, тем не менее, живую плоть остро чувствуют, десятка полтора их подтягивается ко входу. Приходится выбираться через заднюю дверь. Там, правда, тоже топчутся двое – нескладные, будто шампуры с нанизанным на них жилистым мясом. Оба – вялые, выстарившиеся, давно не евшие, еле переставляют ноги, оторвался от них без проблем.

В лесу, кстати, тоже следует смотреть в оба. Лужайки-людоеды, о которых столько твердили курсантам на занятиях в ДДБ, очень опасные, ему, к счастью, не попадаются. Зато приходится огибать то заросли чертополоха, ядовитого, он это помнит еще с Приюта, то разрастания странных цветов, которые, если приблизишься к ним, как змеи, поворачивают черные головки соцветий – кажется, что выползает из них тоненькое шипение. А однажды в прозрачном сосновом бору, пронизанном солнцем, веселом, где по насту иголок идти было легко, он натыкается на обросшего шерстью лесовика. Если, конечно, это был лесовик, мог быть и оборотень-медведь, Сержант на занятиях говорил, что такие тоже встречаются. Иван замирает, сердце у него постукивает по ребрам, осторожно выдвигает перед собой острый сук, единственное его оружие. Глаза у лесовика густо-зеленые, без зрачков, вовсе и не глаза, а травяной остекленелый кисель. В молчании истекают пять или шесть секунд, не вздохнуть, единственное спасение от оборотня – стоять беззвучно и неподвижно. В коленях у Ивана образуется нехорошая слабость, дрожат жилочки, еще немного – и он всем ватным телом осядет на землю. И вдруг лесовик щерится, показывая чернозубый оскал, бесшумно пятится и словно бы растворяется в воздухе. Одно дыхание – и его уже нет: застойный жар, запах горячей смолы, перекликаются в кронах сосен беспечные птицы.

А потому, привалившись к стволу, Иван мельком думает в полудреме, что Бог или Нечто, хрен его знает, но с ним мир превратился во что-то нечеловеческое. Во что-то, не предназначенное не только для людей, но и для Бога.

Он сглатывает прелый воздух.

Нет, до Монастыря ему не дойти.

Выползает откуда-то длинная туча. Все темнеет, начинает накрапывать дождь. Лес наполняется вкрадчивым шорохом. С кончиков покатых еловых лап обрываются продолговатые тяжелые капли.

А к вечеру ему необыкновенно везет. Продравшись сквозь очередные паутинные заросли, в этой части леса их почему-то особенно много, он обнаруживает избушку, почти неприметную среди ельника. Избушка крохотная: одна комната, она же кухня, она же и спальня, она же прихожая, где стоят болотные, с отворотами, сапоги. Но все чистенько, аккуратно: висит полотенце сбоку от рукомойника, топчан вдоль стены прикрыт полиэтиленовой пленкой. Разве что, как и в стекляшке, на всем толстый слой пыли. Хозяин не появлялся тут минимум год, это успокаивает, проблем не будет, хотя судьба его вряд ли сложилась благополучно. Наверное, он из той деревни, где обосновались кадавры. Больше всего радуют припасы в кухонных шкафчиках: матерчатый мешок сухарей, пачки круп, три банки тушенки, сушеные ягоды, травы, соль, пачка сахара. Теперь Иван ест гречневую кашу с грибами, да еще присыпанную свеженькой черемшой, или перловку с черникой, которой вокруг полно, пьет, наслаждаясь, правильно заваренный чай с мятой или смородиновым листом – душистый запах распространяется на всю избушку. К тому же находится здесь и компактный приемник. Батарейка практически сдохла, но он обжимает ее найденными в одном из ящиков пассатижами, и на последних каплях она все-таки ловит правительственную радиостанцию. Главной новостью, обрастающей изо дня в день подробностями, является, разумеется, Большой московский процесс по обвинению ряда священнослужителей в заговоре против Государства и Веры. Бывший архимандрит Авенир, уже извергнутый решением Церковного суда из священного чина, а потому представший уже перед уголовным судом просто как гражданин Беленков, под давлением неопровержимых улик признался в ереси, в распространении вместе с сообщниками духовного терроризма, а также в отравлении Патриарха Московского и всея Руси, которое по его приказу совершил некий служка, разыскиваемый сейчас духовной и светской полицией.

Иван, морщась, кивает и, чтобы смыть горечь, жадно пьет чай, заваренный до черноты. Чего-то подобного он внутренне ожидал. Он думает, что зря рассчитывает найти убежище в Монастыре, который, по давней традиции, не выдает своих послушников светским властям. При таком обвинении Монастырь его не спасет. И что ему делать? Куда идти? Где спрятаться от грозной десницы Фотия? Страна наша «велика и обильна», а место, где можно было бы спокойно жить, фиг найдешь. Уже равнодушно он слушает, что по тому же делу обвиняется тантрическая жрица Джанелла, в миру – гражданка Джафарова, тридцати двух лет, в действительности – ведьма-оборотень, которую с целью посеять панику преступно освободил бывший архимандрит Авенир и которая зверски убила девятерых человек. Розыск гражданки Джафаровой ведут специальные группы полиции и ДДБ. Всем, кто имеет какие-либо сведения о ней, необходимо сообщить их властям.

Значит, Джанелла все-таки выбралась из подвалов.

Это удача.

Это и в самом деле, как вскользь буркнул Хорь, отвлечет на себя часть внимания.

Духовникам станет не до него.

В избушке он проводит почти неделю: ест, отсыпается, гуляет по окрестному лесу, попутно собирая ягоды и грибы, часами дремлет на солнце, слегка затененному узорчатым покрывалом листвы, вдыхает жар дерна, травы, медовый аромат каких-то желтых цветов, растущих охапками и более похожих на сорняки. Мир постепенно становится нереальным. Прошлое заволакивается той же медовой дымкой. Иногда всплывают в ней полузнакомые лица: Марика, крепко зажмурившая под дождем, прижавшаяся к нему так тесно, что нет между ними ни миллиметра пространства, та же Джанелла, прямая, с откинутой назад головой, мерно и сильно качающаяся у него на бедрах, Лаечка, надувающая обидой пухлые губки, далее – темный лик Патриарха, твердый, как сухофрукт, в неровных кожистых бороздах, а еще – внимательные зрачки Инспектора, слой за слоем сканирующие мысли в мозгу. И тут же, без перехода – Малька, которая пытается что-то ему сказать, что-то важное, необходимое, но не успевает…

Все это расплывается в солнечных бликах. Все это призраки, созданные прихотью воображения. Ничего такого с ним никогда не было. Он словно чистый девственный лист, на котором жизнь не начертала еще никаких иероглифов. Время от времени, спохватываясь, он пытается вознести к небу нечто вроде молитвы – слова рассыпаются в безжизненную труху, не имеющую ни формы, ни содержания. Внутри него – пустота. Но это не пустота кенозиса, ожидающая прикосновения Бога, и не пустота напряженной исихии, близящейся к откровению, а мутное, внебытийное, бесчувственное ничто, поглощающее собой любые движения жизни. И тем не менее иногда ему кажется, что в глубине этого всеобъемлющего ничто на самом дне теплится крохотный огонек, еле тлеет, трепещет, как свечечка, но все же окончательно не угасает, и потому, вероятно, не угасает и собственная его жизнь.

Вот только как сделать так, чтобы этот огонек разгорелся?

И чтобы жизнь стала подлинной жизнью?

Иван не знает.

В избушке он проводит шесть дней. И чтобы не сбиться со счета, словно узник, обреченный на одиночное заключение, отмечает их на стене карандашными метками.

А в ночь на седьмые сутки к нему является во сне старец Макарий.

Однако сначала он видит сам заброшенный Монастырь. Ворота, сорванные с петель, валяются на земле. Дощатые створки их изуродованы ударами. В главном корпусе – тишина, блеклый свет из окон покоится на каменных плитах. Нигде ни звука, ни шороха. Эхо его осторожных шагов беспрепятственно гуляет по коридорам. То же самое – в келье старца. Вид у нее такой, словно здесь никто никогда не жил. Иван опускается на грубо сколоченную табуретку, сидит, как бы оцепенев, пять или десять минут, или миг, или час, или, может быть, вечность: во сне времени не определить. В сознании – ни единой мысли. И потому он нисколько не удивляется, когда с лежанки, тщательно заправленной одеялом, совершенно плоской, пустой, как покойник из гроба, поднимается старец, и тоже садится напротив него – руки на коленях, твердый, прямой, будто выточенный из дерева.

Старец Макарий нисколько не изменился за прошедшие годы: тот же праведнический, пронзительный, на грани безумия взгляд, та же неспешность движений, отвыкших от суеты, то же чувство покоя, обретенного за десятилетия затворничества и размышлений.

Лицо, правда, чуть более темное, иконописное.

Он, как обычно, молчит – опять-таки пять минут или десять. Или мгновение, или сутки, или ту же целую вечность. Однако молчание это Ивана нисколько не тяготит. А когда оно, исчерпав себя, все же заканчивается, приходит ясное осознание: он что-то понял. Ему не выразить в словах то, что он понял, не объяснить никому, лучше и не пытаться, но этого, чувствует он, и не требуется, тут главное – само понимание, которое отныне будет с ним пребывать.

Иван моргает и тоже садится. Конечно, никакого старца Макария рядом с ним нет. И, конечно, нет никакого Монастыря: ясно, что Монастырь разрушен, нет смысла туда идти. В избушке темно. К окнам прильнула ночь. Он выбирается на крыльцо и вдыхает воздух, тот ободряет сейчас свежей прохладой. Почему-то, он даже не задумывается почему, ему вдруг вспоминаются слова Иринея Лионского, это в предисловии к пятой книге Adversus Haereses («Против ересей»): «Христос, который стал, как мы, может сделать нас такими же, как Он Сам». Интересно, что аналогичное утверждение присутствует и в проповедях мормонов: люди после смерти своей могут реально превратиться в богов. Тварный человек приобщается к нетварной божественности через воздействие благодати. А раньше о том же рек Афанасий Великий: «Бог вочеловечился, чтобы человек обожился».

Впрочем, ладно.

Ему не хочется думать об этом.

Ночь огромна, она исполнена торжеством бесконечности. И это неправда, что когда здесь царствует ночь, где-то на другой стороне земли может быть солнечный день. Ночь охватывает собой всю Вселенную. Все, что есть в этом мире, все, что живет и дышит, пребывает как еще не родившееся внутри нее.

Но ведь где-то должен быть свет.

Иван трет заплывающие дремой глаза. Он отчетливо чувствует, что ему надо идти.

Ему надо идти.

Шелестит ветер в деревьях. Листья, сморщенные жарой, расправляются, наконец ощущая прохладу. Воздух становится необычайно ясен, и над зубчатыми верхушками елей, низко-низко, как будто с трудом оторвавшись от горизонта, переливается, будто пульсируя, крупная сиреневая звезда.

К энерголинии он выходит с рассветом. Просека ориентирована на восход, лучи солнца пронизывают ее насквозь, подсвечивая голубоватую даль. Местность выглядит явно заброшенной, провода оборваны, концы их волочатся по земле, вокруг железобетонных опор нарос бодрый кустарник, а на самих опорах, привязанные к перекладинам, висят какие-то неряшливые вытянутые мешки. Они-то откуда здесь появились? И только подойдя ближе, Иван понимает, что это не мешки никакие, а люди, распятые невысоко над землей: руки, раскинутые, примотаны за запястья к поперечной доске, ноги, почти у земли, стянуты за лодыжки. На макушке у ближнего устроился крупный ворон и неторопливо выклевывает ему глаза, после каждого тюканья клюва встряхивая поднятой головой.

Иван дико кричит, машет руками. Вздымается с тела черное полотенце слепней. А ворон тяжеловато снимается и перелетает на соседнюю перекладину. Чувствуется, что от сытого обалдения ему трудно держаться в воздухе.

Самое жуткое, что человек этот еще жив. Он подрагивает, разлепляет коричневые спекшиеся губы и издает стон – не стон, хрип – не хрип, длинный звук, порождение долгого и немыслимого мучения. Боже мой! Иван ножом, прихваченным из избушки, перерезает веревки внизу, потом осторожно перепиливает их на запястьях. Грузное тело обрушивается на него, чуть не сшибая с ног, но он все же удерживается, мягко опускает его на траву. Лицо человека – будто из фильма ужасов: дыра левого глаза кровоточит розовой слизью, щека тоже проклевана, исполосована, из нее выдран толстый мясной лоскут, но правое веко неожиданно поднимается и под ним обнаруживается нетронутый слезный зрачок.

Живое смотрит из уродства безумия.

Это так страшно, что Иван отшатывается.

А человек шевелит губами, и это уже не стон, и не хрип, он пытается выдавить из себя какие-то негнущиеся слова.

– Что?

– Встретились… все-таки… – говорит человек.

На пределе слышимости, но разобрать можно.

– Не понимаю.

Человек напрягается – собирает все силы, вкладывая их в голос.

– Говорю… встретились… все-таки… Не узнаешь?

– Нет.

– Кусака… Неужели забыл?..

Иван застывает. Не может быть. Воспоминание, как высоковольтный разряд, продергивается сквозь грудь огненной ниткой. Неужели Кусака? Вот это окровавленное чудовище? Это исклеванное, изможденное тело, из которого с каждым дыханием испаряется жизнь?

– Ты подожди, – говорит он торопливо. – Подожди, подожди, я сейчас… Подожди… Тебя надо в больницу…

Лихорадочно оглядывается вокруг. Он понимает, что говорит жалкие глупости. Какая больница? Чего подожди? Тут до ближайшей деревни километров десять, не меньше.

Хорошо, что Кусака его не слышит.

Губы снова шевелятся:

– Дай попить… Внутри… все… горит…

Иван отстегивает плоскую фляжку, тоже прихваченную с собой, отвинчивает пробку, подносит ко рту. Но губы Кусаки уже неподвижны, вода льется на них и беспомощно стекает на землю.

Так это в самом деле Кусака?

В нос шибает медовый запах цветов. Желтые, мелкосборчатые их початки окутывают все вокруг приторной сладостью.

От нее кружится голова.

– А ну встал, – негромко приказывают у него за спиной. – Медленно встал, руки – чтоб я их видел.

Голос такой, что лучше ему подчиниться.

Иван поднимается, держа на весу ладони. Двое мужиков, неслышно подошедшие сзади, чуть ли не упираются в него заостренными пиками.

Сомнений нет – ткнут, если что.

– Приятеля, значит, нашел, – говорит тот, что справа. – Тоже, значит, из этих. Ну что, подвесим его? – Он хмыкает. – Как раз место освободилось.

– Сначала – к Сестре, – возражает тот, что слева. – Сестра приказала: пленных – сначала к ней.

– Вот еще морока, – бурчит правый.

Однако левый его не слушает, движет пикой, указывая направление:

– Пошел, пошел!..

Они идут вдоль просеки, по опушке леса. Опоры с распятыми на них человеческими телами движутся им навстречу одна за другой. Некоторые из подвешенных, наверное, еще живы. Иван старается на них не смотреть, спотыкается, спину ему тут же укалывает смертоносное острие.

– Не нравится, что ли, ядрена вошь! А ты смотри! Привыкай! Шевелись, кому говорят!..

Это опять тот, что был справа.

И опять тот, что слева:

– Отцепись от него, Козявый. Жить человеку осталось всего ничего. Пусть себе…

– Дык я…

– Козявый, заткнись!

Тот, что слева, по-видимому, старший. Иван вяло прикидывает: а если рвануть через лес, догонят его или нет? Но лес здесь редкий, сквозной, мужики отчаянные, здоровые, уже на первых шагах, не задумываясь, ткнут его пикой, и все.

К тому же сюда его привела сиреневая звезда.

Ведь не случайно?

Или это морок, иллюзия, он обманывает сам себя?

Кошмарная просека наконец заканчивается. Открывается поле, где, судя по всему, недавно кипело сражение: дерн перепахан гусеничными следами, разбросаны несколько бэтээров, вросших в землю до верха колес, будто они провалились в болото. А между ними – фигуры, странные, как бы раскрашенные манекены, – человек, по мундиру офицер-духовник, поднял руку в приказе, другой человек – полусогнутый, на пружинных ногах, похоже, спрыгнувший с транспортера, в руках у него обнаженный меч, третий и четвертый вообще лежат, не обмякшие, а именно твердые, словно отлитые из пластмассы.

Что это все значит?

– Смотри-смотри, – злорадно хрипит Козявый, – полюбуйся, как мы тут ваших чмориков расколошматили. На бэтээрах, видите ли, заявились, рас-фу-фы-рен-ные, нате вам, в мундирах, отглаженные, с шокерами своими. А Сестра Заветное Слово сказала – и кранты бэтээрам.

Он блеет, словно козел, и Иван не сразу догадывается, что это у него такой смех.

Ну точно – козявый.

Развороченное поле тоже заканчивается. Впереди – лагерь, несколько десятков расставленных в беспорядке армейских палаток. Причем многие неумело: перекошены, с провисами, в первый же дождь потекут. Поднимаются навстречу четверо мужиков с дубинками, утыканными гвоздями.

Морды – не дай бог увидеть такие во сне.

– Скажи пароль!

– Паро-о-оль… – насмешливо блеет Козявый.

– Не выеживайся, придурок!

– А ты что, первый раз меня видишь?

В проходах между палатками – жидковатая грязь, мусор, скрученные картофельные очистки, тряпки, бумага, раздавленные пласты картона и, разумеется, запах гниения и фекалий, неизбежный, когда скапливается такая масса людей.

Народа здесь, и верно, полно, многие в пятнистых военных комбинезонах, вероятно, разграбили где-то склад, другие хрен знает в чем, в трениках, в рваных футболках с надписью «адидас», в отороченных мехом куртках на голое тело, что-то перетаскивают, что-то волочат, пыхтя, или сидят у костров, прихлебывая из кружек, протягивая к огню прутья с нанизанными кусочками хлеба. На Ивана и конвоиров внимания не обращают – обернутся без интереса, проводят взглядом, презрительно буркнут сквозь зубы. Останавливаются они у большой шестиугольной палатки, явно командной, над которой лениво шевелится флаг: мультяшный розовый фон и на нем густым золотом – изображение распальцованной ветви.

Кажется, это ясень.

Вход в палатку сторожат еще двое: зверовидные горы мускулов с неосмысленными физиономиями. В руках у них не дубинки, а длинные электрошокеры.

– Сестру позови, – говорит старший из конвоиров.

Откидывается полог, появляется Марика. Она тоже в комбинезоне, но не мешком, а ладно подогнанном по фигуре, выглядит на ней, как летний костюм, волосы распущены, спадают на плечи, талию охватывает широкий ремень, к нему тоже пристегнут электрошокер. Иван почему-то нисколько не удивлен. Лишь тенью сознания отмечает, что не случайно, нет, не случайно горела над лесом звезда. И Марика, как он замечает, также нисколько не удивлена – кивает, будто расстались с ней только вчера:

– Я знала, что ты придешь…

– Откуда знала?

Марика пожимает плечами:

– Знала, и все… Свободны! – это уже конвоирам.

Старший нерешительно мямлит:

– Сестра, он из духовников…

– Я говорю: свободны!

Марика не повышает голоса, она и не смотрит на конвоиров, но те сразу же начинают пятиться, пятиться и шмыгают за ближайший угол.

«Ого!» – отмечает Иван про себя.

Марика раздвигает брезентовый полог. Внутри – командный пункт, штаб, это видно с первого взгляда. На большом круглом столе расстелена карта, но другом, сбоку, вытянутом, прямоугольном, две девушки в тренировочных черных костюмах режут бутерброды с сыром и колбасой. Марика им кивает: на выход, девушки кладут ножи и, склонив головы, потупя глаза, выскальзывают наружу.

Дисциплина, однако.

Марика поворачивается к нему:

– Через пятнадцать минут у меня совещание с командирами. Отложить не могу, извини, вообразят невесть что, но вечером я свободна. А вот пока – посмотри.

Она склоняется над столом. На карте красным карандашом прочерчен неровный овал. От него вверху отходят две изогнутые пунктирные стрелки, которые остриями упираются в синий кружок – видимо, населенный пункт.

– Все это уже наше, – говорит Марика, кладя ладонь на овал. – Ты откуда пришел, с юга? Видел, что осталось от того батальона, что сунулся к нам вчера? Между прочим, там было двадцать духовников. Перебросили спецподразделение аж из Москвы. И что? Через пару дней, бойцы отдохнут, возьмем Боротынск. Войск там нет, только полиция, она сражаться не будет. А оттуда уже и до Калуги недалеко. У меня сейчас тысяча человек, и каждый день подходят новые люди. Идут и идут. Они чуют, где правда.

Марика выпрямляется, и они неожиданно оказываются вплотную друг к другу. Стоят так близко, что невольно смотрят глаза в глаза. Иван ощущает ее порывистое дыхание, нет, не дыхание даже – внутренний жар, смешивающийся с его собственным внутренним жаром. Уже не девушка рядом с ним, трепещущая перед тайнами жизни – женщина, эти тайны знающая и более не опасающаяся их глубин. Какое-то притяжение телесных полей. Какое-то электрическое напряжение, готовое разрядиться ослепительной вспышкой. Иван чувствует: еще миг, и они столкнутся в объятиях. Произойдет короткое замыкание. Ничто их больше не разъединит. И Марика, нет сомнений, чувствует то же самое: непроизвольно кивает и вдруг распахивает глаза, ждущие и жаждущие его. Этому невозможно противиться, и все же каким-то чудом Иван делает шаг назад, и голосом, не своим, а будто натянутая струна, спрашивает:

– Ты это зачем?

Он ничего не добавляет к своим словам, просто склоняет голову куда-то назад и вбок, но Марика, тем не менее, его понимает – лицо у нее темнеет, будто сгущается кровь в артериях и капиллярах.

Она тоже отступает на шаг.

Теперь между ними – наполненное неприязнью пространство.

– А ты что хотел? Помнишь, как они сожгли Евфросинию? Дьявольское лицемерие – вот чем они живут. Они преклоняются перед мучениями Христа, но сами мучатся не хотят. Они превозносят бедность его, смирение и любовь, но сами стремятся жить во дворцах и ходить в пышных одеждах. Они утверждают, что Бог есть все, весь мир, вся Вселенная, и отказывают в этом природе – другим живым существам, сотворенным Его высшей волей. Только так и никак иначе. Христос дал им пример искупления, он умер за них, пусть и они искупят свою вину. Пусть тоже умрут за него… Брань наша не против плоти и крови, но против властвующих, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных.

Все это негромко, но беспощадно. И особенно когда она цитирует Послание апостола Павла. Это действительно уже не та Марика, которая поднимала к ливню счастливое зажмуренное лицо, и не та, что выпрямляла сломанные их шагами травяные былинки. Это воительница, богиня хаоса, непререкаемая, не знающая ни жалости, ни снисхождения.

Не повышая голоса, она произносит:

– Динара!

Из-за ковровой тяжелой шторы в углу палатки появляется девушка, невысокая, но какая-то гибкая, и неуловимым кошачьем движением оказывается рядом с ними. Черные, как маслины, глаза, черные гладкие волосы, будто шлем, плотно прилегающие к голове, черный спортивный костюм с вышитым на груди листом ясеня.

Вроде – миниатюрная, хрупкая, но исходит от нее ощущение смертельной опасности.

Как от ядовитой змеи.

– Проводи его. – Марика бросает быстрый взгляд на Ивана. – Покажи ему лагерь, пусть с людьми пообщается, поговорит. Все, что захочет. И присматривай… Не в том смысле, чтоб не сбежал, а чтобы не было… инцидентов.

Динара склоняет голову:

– Да, Сестра…

Еще один обжигающий взгляд на Ивана:

– Значит, до вечера. Увидишь истинное лицо Бога.

И Марика отворачивается.

До вечера времени еще много. А пока Иван бродит по лагерю, наблюдая без особого интереса за суматошной походной жизнью. Столпотворение здесь прямо-таки библейское – хуже, чем в центре Москвы во время уличных праздников. Всюду палатки, иногда лепящиеся друг к другу как соты, всюду шалаши, неказистые, прикрытые еловыми лапами, всюду хибары черт-те из чего, из мятой жести, из гофрированного картона, из кое-как скрепленных между собой листов пластика. В одном месте рьяно колотят в бубен, звенят колокольчики, пляшут три полуголые девки, дико при этом взвизгивая, – окружающие их плотным кольцом мужики яростно, в такт бьют в ладони. В другом, неподалеку, расположились игроки в кости, тоже окруженные тремя рядами болельщиков, – они взрыкиванием сопровождают каждый бросок. А чуть дальше – кулачный бой: двое парней, обнаженных по пояс, пританцовывая, сжав кулаки, примериваются друг к другу, вот один выбрасывает руку вперед – хруст челюсти, кровь из разбитой губы, толпа ревет. И тут же – компания молодняка: девушка, явно не девка, без макияжа, коротко стриженная, перебирает струны гитары. Всюду гам, человеческое кипение, роение мух, взрывающееся гнусным жужжанием, наглые вороны лезут прямо под ноги, что-то непрерывно выклевывают.

Так, наверное, выглядели орды средневековых кочевников, двигавшиеся из Великой Степи на русские и европейские города.

Динара не отстает от него ни на шаг – словно тень, беззвучная, неощутимая, неотвязная. Когда Иван спрашивает: «Ты наш разговор с Сестрой слышала?» – она молчит, будто глухая, кажется, что ни хрена не ответит, только через минуту удостаивает небрежным кивком: дескать, слышала.

И еще где-то через минуту:

– Я тебе не верю. Ты здесь чужой. И запомни: если ты причинишь Сестре какой-нибудь вред, то умрешь так быстро, что не успеешь понять, как это произошло.

Иван пожимает плечами:

– Ладно… А вообще-то я есть хочу.

Динара оглядывается и указывает на костер, возле которого стоит небольшой чугунок, а мужики, сидящие кру`гом, оживленно переговариваясь, жестикулируют мятыми жестяными кружками.

– Вон там…

Когда они подходят, все умолкают. Даже замирают, оцепенев, будто бы ожидая удара грома. Однако, когда Динара делает три-четыре шага назад и демонстративно усаживается на валун в стороне, двое мужиков чуть теснятся, освобождая место:

– Брат, садись…

Ему суют кружку, на треть заполненную чем-то бесцветным: шибает в нос резкий спиртовой запах.

– Не беспокойся, брат, у нас – как слеза.

Неразведенный спирт обжигает язык и горло. Иван коротко выдыхает, поспешно зажевывает его хлебной коркой, которую ему протягивают. В ту же кружку набухивают до краев густое теплое варево, чувствуется в нем и картошка, распаренная до пюре, и ниточки мяса, и оранжевые кусочки моркови видны, и разбухшие зерна перловки. Больше на него внимания не обращают. Мужик, несмотря на жару, в ушанке и ватнике, продолжает рассказ:

– Вот, то есть, прет он на меня как бульдозер. Ну, что такое бульдозер, вы, братья, знаете… Фырчит, рычит, аки зверь с преисподней. Духи, эти, на ем, как черти, облепили весь, с шокерами со своими, с мечами… Все, думаю, пипец тебе, Ермолай Пильник, добегался, отлетела твоя короткая жисть… И тут, братья, – внимайте, внимайте! – звучит ее Слово… И не поверите: тишина наступает такая, слышно, как трава из земли вылазит, стрекоза пролетела – з-з-зу-у-у… и воздух, братья, дрожит, дрожит, будто не воздух это, а как кисель, в пузырьках, когда закипает… И тут вижу я, братья, что дерн под ним, под бэтээром этим фурычащим, так – расползается, и он проваливается в яму, как в кашу, по это самое, по не могу, а духи, с него сыплются, как чурки ударенные… И тут – бух… бух… бух… земля тоже дрожит, и появляется откуда-то чудище-страхолюдище в два человеческих роста, все в шерсти, глаза горят, и, вы не поверите, братья, лицо у него – железное… Ох, чуть не окочурился я со страха…

– Но ведь не окочурился, – отвечают ему.

– Нет, не окочурился, слава тебе, Господи, Спаситель наш, Ясень Великий… Не окочурился… Напротив – возликовал душой…

– Вот Калугу возьмем – не так еще возликуешь…

– А там уже и до Москвы – всего ничего.

– Ох, хорошо бы, братцы, сжечь эту Москву, сколько крови она выпила у народа…

Речь, вероятно, идет о вчерашней битве. А что за чудище? Впрочем, если Марика ведьма, то могла вызвать оттуда что-нибудь этакое… хтоническое… А вот Москву им, конечно, не взять. Это с тысячей человек? Там одно Бутово выставит народа в двадцать раз больше. Нет, Марика, надеюсь, еще не настолько свихнулась. Тут никакие страхолюдища не помогут… Закончится, как всегда, как заканчиваются крестьянские бунты, – быстро и плохо…

Он погружается в сыто-полусонное обалдение. Выныривает из него, когда жесткие пальцы трясут его за плечо:

– Вставай!.. Вставай!.. – Это все та же Динара. – Просыпайся!.. Сестра хотела, чтобы ты это видел!..

Одновременно раздается громовой медный удар – плывет по воздуху, словно от огромного колокола. Иван, растирая бок, ноющий от твердой земли, оглядывается. Что такое? Все вокруг уже изменилось: костер потух, мужики разошлись, народа не видно. Сколько же он проспал? Четыре часа. Все равно – середина дня, почему так пасмурно?

А пасмурно потому, что небо сплошь затянуло грозовой пеленой. Нет, все же не грозовой – мутно-серой, клубящейся, рыхлой, однообразной, не предвещающей ни молний, ни ливня.

Марика, что ли, ее нагнала?

Динара его теребит:

– Пошли, пошли!.. Мы уже опаздываем… Подымайся!..

Иван спросонья не понимает:

– Куда опаздываем? Зачем?

– Пойдем!.. Сам все увидишь!..

Она тащит его через сутолоку палаток. Лагерь заканчивается, дальше – поле с травяным невысоким всхолмлением. Его окружает собой масса людей. Динара, расталкивая спины, протискивается в первый ряд. На нее огрызаются, но, обернувшись, узрев, поспешно освобождают дорогу. На вершине холма стоит Марика, но уже не в военном комбинезоне, а в белоснежной, полупрозрачной, будто из дыма, колышущейся кисее – поднимает ладони, спадают с запястий широкие рукава. Рядом с нею – Йернод, ощерил кошачью здоровенную морду, даже отсюда видно, как вздулись мускулы под пятнистой кожей, как посверкивают его фиолетовые, словно фасеточные, выпуклые глаза.

Опять плывет по воздуху медный удар.

Йернод вдруг разевает пасть, так что становится видно ребристое нёбо, и издает тонкий сверлящий визг, от которого мозг будто слегка вскипает. Марика кладет руку ему на голову, успокаивая.

В толпе рядом с Иваном шепчутся:

– Лесной бес… Голый дьявол… Оборотень… Духовников сколько в клочья порвал – не счесть…

Одновременно неподалеку, слева, начинается какая-то возня, толкотня, раздаются жалкие крики:

– Не надо!.. Не надо!..

Охранники, похоже, именно те, что прихватили Ивана на просеке, выталкивают вперед двух мужиков со связанными за спиной руками. Оба топчутся, мечутся, но щетина пик, выставленных в упор, не позволяет им вернуться в толпу.

– Дезертиры, – поясняет кто-то за спиной Ивана. – Трусы, пытались сдаться духовникам.

Земля тяжело вздрагивает.

Потом – еще раз.

И еще.

– Идет… Он идет… – всплескиваются возбужденные голоса.

В них одновременно и страх, и восторг.

Земля у подножия холма вспучивается. Показывается огромная, как котел, голова, облепленная чернотой, затем кряжистый торс, в нитях дерна, поперек себя шире, короткие толстые ноги в прожилках корней.

Существо, темное от нутряной влаги земли, останавливается.

Раздается скрипучий голос:

– Поднимите мне веки…

Веки у него двумя железными полосами свисают до подбородка. Охранники, стараясь держаться сбоку, сдвигают их вверх. Зеленовато-желтым сиянием, вспыхивают глубоко посаженные глаза.

– Не-е-ет!.. – кричит один из связанных мужиков.

Другой пытается отвернуться, но замирает на месте.

Секунда, и оба превращаются в неподвижные манекены – гладкие, немного поблескивающие, как будто из цельного пластика.

И в это мгновение Марика начинает петь.

Собственно, она не поет, а проговаривает фразы размеренным певучим речитативом, в котором звуки, гласные в особенности, растягиваются, как бы образуя музыкальные интервалы. И потому воспринимается это именно будто песня, где звучание создает смысл, превосходящий слова. Тем более что и слов временами не разобрать: это не выстроенный, осмысленный текст, где содержание развертывается последовательно и взаимосвязно. Скорее молитвенные глоссолалии, которые следует ощущать и сразу в целом, и каждое созвучие по отдельности.

Она говорит:

– Есть черная кровь земли – и это моя животворящая кровь, которая струится во мне, делая меня причастной ко всему сущему… Есть темно-зеленая кровь растений – и это тоже моя животворящая кровь, пребывающая во мне как знак единства со всеми пьющими солнце… Есть ядовитая тягучая кровь насекомых – и все равно это моя животворящая кровь, яд этот не умертвляет, но исцеляет… И есть красная вечноживущая кровь человека – она пылает во мне по изначальной природе своей… Нет никакой себялюбивой отдельности: всё есть всё, и всё незримо соединено со всем… Священное древо Иггдрасиль, Великий Ясень, объемлющий собою Вселенную, уходит одним корнем на небо, в Асгард, в обитель богов, другим – в Мировую Бездну, где расположен Источник мудрости, третьим – в Хельхейм, холодный и туманный мир, куда попадают умершие… Так же и благодать, рожденная им, тянется от сердца к сердцу… Нет ей преграды… И тот, кто по злобе поднимет руку на цветок или на человека, или на травы озерные, или на букашек, ползающих по ним, – поднимет руку свою на весь мир, и сожжен будет огнем, жизнь его испарится, прах будет развеян во мраке лет… Я же войду в огонь, и он меня вознесет…

Так Марика говорит. И присутствует в ее речи какая-то завораживающая мелодия. Она словно находит в душе каждого тайные струны и безошибочно их нащупывает, и трогает, оживляя, своими чуткими пальцами, и они понемногу начинают звучать – громче, все громче! – в унисон со множеством других, близких им струн, образуя все вместе хорал невиданной красоты, мерцающий каждым звуком, вздымающийся от земли до неба.

– Я не одна из вас, – выпевает Марика. – И я не отдельно от вас, слушающих меня… Я – это вы, я – это всё, чем вы были, и чем хотели бы быть, и всё, чем вы еще будете… И вы – это я, множество есть единство, а единство есть душа множества… Вы создали меня, как земля создает растения, как растения распускают цветы, источающие аромат, как деревья приносят плоды на ветвях своих, и каждый плод есть выражение их торжествующего естества… И не мне вы внемлете здесь, на холме, и не меня слышите, отрекаясь от себя прежних навек, но только Его, Кто говорит с вами гласом моим, – Его, всевечного, всеприсутствующего и всеобъемлющего… Он – ваша кровь, ваша душа, ваша жизнь, ваше счастье, ваше страдание… Уходят годы, распадаются времена, столетия тонут во тьме, образуемой ими самими, но истина, возвещенная Им, остается божественно неизменной… Я войду в огонь, а она будет сиять… Голос мой, будто ветер в поле, иссякнет, но вы будете слышать его… Род придет, и род уйдет, как сухие колосья… створожится молоко… истлеют кости… останутся от костров жизни черные головни… И падут великие города… и стенать будут те, кто пребывает сейчас во злате и ослеплении… и взойдут сорные травы… и побредут по дорогам молящие о прощении… И нетронутым будет лишь Белое Царство Его… непорочное… открытое для всех страждущих…

Она говорит вроде негромко, но голос ее разносится по всему полю. И слышен он, как Иван догадывается, не физическим слухом, не волнами теплого воздуха, а чем-то другим – может быть, сердцем, может быть, колебаниями души. Звучит не извне, а внутри, не как чужое, навязанное, а как родное, свое. Как то, во что верил всегда – всегда знал, чувствовал, к чему интуитивно стремился, но выраженное с невероятной искренностью и чистотой.

Он видит, как люди вокруг прикрывают глаза ладонями, для того чтобы ничто не мешало им слушать, как они раскачиваются взад и вперед, держась за руки, прижимаясь друг к другу, а некоторые, не стесняясь, плачут и порывисто обнимаются, видит, как Динара, склонив голову, крепко зажмурившись, шевелит губами… Сам он тоже подхвачен общим экстазом, голос Марики, каждое ее слово тут же впитываются в него и осветляют до звездного изумления, охватывающего сердце и мозг. Ни одной посторонней мысли у него нет. Ему хочется и плакать, и смеяться от радости, и вслушиваться, и петь вместе со всеми. Он странно не чувствует своего веса. Ему кажется, что он мог бы взлететь – воспарить над землей, стать воздухом, светом, дыханием, сладким и неощутимым одновременно. Так вот что значит соединение с Богом. Так вот как ощущается Его истинная благодать.

Он более уже не прежний Иван, он кто-то другой – выше, лучше себя, преображенный, исполненный высокого предназначения. Сейчас, сейчас он поймет наконец все то, ради чего стоит жить.

Марика между тем поднимает ладони к небу. Голос ее меняется: она уже не поет, а просит – и от себя, и от всех, с кем составляет единое целое.

И вероятно, просьба ее услышана.

Серая рыхлая муть, заполонившая небо, начинает быстро протаивать. Выглядывает из-под нее сказочная, как на детской картинке, голубизна – такая нежная, по-младенчески первозданная, словно только что появилась на свет.

Еще мгновение.

И падает оттуда ослепительный солнечный луч и одевает Марику неземным одухотворенным сиянием.

Он потрясен. Ему это все надо осмыслить. Он еще часа полтора бесцельно бродит по полю, откуда все схлынули так же дружно, как и явились сюда. Исчезает даже Динара, процедив напоследок сквозь зубы, что после молитвы Сестру нельзя оставлять одну.

– А что с ней? – осторожно спрашивает Иван.

– Тебя это не касается…

И Динара спешит в сторону лагеря.

Так, пожалуй, и лучше. Без надзора змеиных глаз Иван чувствует себя намного спокойнее. Уже вечереет, коричневый шар солнца склоняется к горизонту. Веет прохладой, синеватые тени волнами перебирают траву. Припахивает корнями, землей: куски дерна, вывороченные наизнанку, образуют собою путь, которым Вий ушел обратно, в Темное Царство. Значит, Хтонос для Марики ближе, чем Космос.

Или, может быть, для нее это одно и то же?

И действительно, есть ли разница между ними?

Иван в смятении, и его смятение еще больше усиливается, когда он заставляет себя подойти к замершим дезертирам. Тела их в самом деле будто из гладкой пластмассы. Однако вблизи он видит, что веки у обоих распахнуты, буквально вжаты в глазницы, а вот глаза – он с ужасом замечает это – слезные, подрагивающие, полные мольбы и отчаяния. Точно такие же, как у Кусаки, которого он утром снял с бетонной опоры.

Так что же, они там, внутри, оба живые?

Замурованы, ни шевельнуться, ни вздохнуть, ни моргнуть, муки ада на веки вечные?

Невозможно выносить эту мольбу. Он поворачивается и быстрым шагом, почти бегом тоже направляется в лагерь. Там стоит гул, как в улье, где пчелы опились забродившим нектаром. Все разговоры о том, что Ясень Великий, несомненно, через Сестру, осененную его благодатью, дал им знак, ясный и недвусмысленный, о своей высшей воле. Никак иначе его истолковать нельзя. Теперь, братья, надо идти брать Боротынск, далее – Калугу, мать ее за ногу, и затем двигаться прямиком на Москву. Начихать нам на духовников, на церковников, на их армейские части, это, братья, чушь поросячья: пред грозным ликом Ясеня все обратится в пыль.

Иван как неприкаянный шатается от костра к костру, кое-где присаживается, безвольно отхлебывает спиртовую бурду, которую ему щедро, по-дружески наливают: он уже не чужой, он свой, как бы приобщился к их общему делу. Голова у него, тем не менее, ясная. Сколько бы он ни влил в себя подкрашенного ягодами или корнями пойла, перед ним все равно всплывают распахнутые глаза, полные отчаяния и мольбы. Они слезятся. Они заслоняют собою все. И потому он даже не помнит, каким образом и с чьей помощью добирается до штабного шатра. Динара вроде бы его привела?

Понемногу соображать он начинает лишь в тот момент, когда перед ним возникает гневная Марика.

Она презрительно кривит угол рта:

– Хорош… Никогда бы не подумала, что ты можешь так назюзюкаться…

Иван смотрит на нее в упор, но видит только те же слезящиеся глаза.

– Они живые… – говорит он перегоревшим голосом. – Ты понимаешь? Они живые… Лучше бы ты их просто убила…

– Нет, – ледяным тоном произносит Марика. Она снова в образе воительницы, богини хаоса. – Божья кара должна быть жестокой. Не мгновенная, легкая и привычная казнь, о которой уже через день все забудут, а что-то нечеловеческое, потустороннее, наводящее холодный ужас; то, что останется в памяти навсегда. – Впрочем, она тут же сменяет гнев на милость и уже с заботливо-материнскими интонациями требует, чтобы он вымылся и сменил замызганную одежду. – От тебя разит лесом, землей. Фу-у-у… – Марика выразительно морщит нос.

За плотной шторой, отделяющей личный ее закуток от рабочего штабного пространства, уже приготовлен чан с горячей водой. На поверхности плавают какие-то остро пахнущие травинки. Наверное, для дезинфекции. Иван с наслаждением плещется в мыльной пене, соскабливая с себя грязь, пот, уныние, всю прошлую жизнь, яростно растирается полотенцем, облачается в приготовленный тут же новенький, не надеванный, еще в складках военный комбинезон. Выходит оттуда, приглаживая ладонями, за неимением расчески, влажные волосы на макушке.

Он явно трезвеет.

Марика смотрит на него с удовлетворением:

– Ну вот, на человека похож. Тебя бы еще подстричь. Ну это ладно. Сойдет…

Затем она кормит его чем-то загадочно-овощным, жиденьким, с мелко нарезанными кусочками мяса, то ли похлебка, то ли самодеятельное рагу, поит клюквенным киселем, придвигает тарелку с тонкими сухими галетами:

– Ничего, скоро возьмем Боротынск, там, говорят, большой продовольственный склад…

А пока Иван неторопливо пережевывает все это, рассказывает ему о своих планах. Она полна ликованием от недавней победы: видел, как мы их раздраконили? В пух и в прах! Целый батальон – с техникой, с этими духовниками. Треть солдат решила остаться у нас, остальных отпустили, вот увидишь, они тоже вернутся. (Иван думает: треть солдат отпустили, а духовников – на крест? Однако вслух этого не говорит, опускает глаза, крутит в руках стакан.) С Боротынском тоже проблем не будет, приходили оттуда люди: ждут нас не дождутся, готовятся к празднику. Это как пожар в сухостое, стоит чиркнуть спичкой и заполыхает – ничем не остановить. Помнишь, мы мечтали о Белом Царстве, так вот оно не вне, а внутри нас самих. И не силой оно будет возведено, а волей Божьей, волей Священного дерева Ясень. Потому что Бог – это не то, что для своей выгоды придумали власть и церковь: не лживый, самодовольный, позолоченный идол, который лишь внешне милостив и всеблаг, а на самом деле равнодушен к людским страданиям. Бог – это не копия человека, не кумир техники, уничтожающей его самого, не бессмысленная погоня за всем новым, будоражащим, необычным. Бог – это не то, что ты думаешь. Бог не на небе. Он – на земле. Природа – живое Его воплощение. У нее не разум, а мудрость. Не тщета богатств, славы и удовольствий, а торжество жизни – вечной и неодолимой…

Ну и еще что-то в таком же духе. Собственно, она в несколько ином варианте повторяет свое моление на холме, но уже без гипнотизирующих интонаций. Иван слушает ее, изображая внимание на лице, но думает про себя, что все это в истории уже было. Им ведь в ДДБ хоть и в урезанном виде, но преподавали и философию, и основы государственного развития, и о сельских коммунах отец Бенедикт, ведший спецкурс, рассказывал, и о попытках еще в Средних веках создать Царство Божье на земле. Отец Бенедикт называл это буколическими мечтаниями, пасторальным идиотизмом людей, понятия не имеющих об истинном устройстве природы. Цитировал чьи-то безумные строки… «Жук ел траву, жука клевала птица, хорек пил мозг из птичьей головы, и страхом перекошенные лица ночных существ смотрели из травы»… Природа – это вовсе не благость, говорил отец Бенедикт, природа – это боль, страх, непрерывное пожирание слабых сильными. В природе не существует ни зла, ни добра, там властвует один принцип: сыт или голоден. В социальной среде, подчеркивал он, то же самое. И вообще, уже проверено много раз: крестьянский рай, каким он предстает в народном воображении, – это вовсе не муторное сельское бытие, где жизнь ходит по кругу: вспахал, посеял, собрал урожай, рай для крестьянина – это немыслимые городские блага, крестьянин немедленно перебирается в город, если возникает такая возможность, крестьянин с удовольствием пересаживается с телеги на автомобиль, и если можно не пахать и не сеять, а просто купить, то он с удовольствием идет не на поле, а в магазин.

Ничего этого он Марике не говорит: бессмысленно, она одержима верой в сияющий новый мир, который вот-вот создаст. И тут впервые за весь сумбурный и долгий день до него внезапно доходит, что Марика вполне может одержать победу. Крестьянская вера, вырастающая из природы, проще, грубее, а потому и намного сильней, чем опосредованная каббалистическими изысками магия духовников. Не шпагой народ орудует, а дубиной, не чертит сложные заклинания, а бьет с размаху прямо по темечку. Он вспоминает модельный прогноз, который показывал ему архимандрит Авенир: черные звездочки демонов сливаются в осциллирующие озера, те соединяются между собой, и – тьма на экране. Так что же, Марика захватит Москву, убьет всех духовников, уничтожит, не разбирая конфессий, священников, наводнит мир хтоническими чудовищами. И главным чудовищем станет она сама. Если только уже не стала.

Об этом он тоже Марике не говорит. Ему сейчас не до социальных концептов. Руки их соприкасаются – сначала как бы случайно, потом все чаще, все плотнее, все нетерпеливее. Вот они уже стоят, обнявшись, прильнув друг к другу так тесно, что ближе уже быть не может. И все-таки, оказывается, может, потому что Марика торопливо расстегивает комбинезон, они вместе уже на полу, на ковре, куда с ее топчана, слишком узкого для двоих, сброшено покрывало, сплетаются руки, ноги, смешивается дыхание, течение жизней, сливающихся в поток. «И будут оба они единая плоть». Вот теперь действительно ближе уже и не может быть. Марика чуть слышно пристанывает. Веки ее опущены, она будто молится какому-то неведомому божеству. Возможно, своему Великому Ясеню. Вдруг – ударом – распахивает глаза, откидывается и вроде бы даже отталкивает его, упершись ладонями:

– Нет-нет-нет! Это не то!..

Иван и сам чувствует, что не то. Не то и не так, как это было когда-то во время ливня. Есть жажда, но нет ее утоления, есть плотский голод, но нет преобразующего его соединения душ, есть страсть, но она исчерпывает себя, оставаясь лишь страстью, не превращаясь в любовь. И он, кажется, знает, почему это так: из темной дали, из иномирья, почти из небытия все так же смотрят на него одетые пластиком, полные слез, мольбы и отчаяния человеческие глаза.

Он перекатывается на спину.

Марика тоже отодвигается:

– Из-за этих переживаешь?

Молчать рискованно.

Иван это чувствует.

Можно самому оказаться замурованным в пластик.

Или быть распятым на ближайшем столбе.

Он говорит примирительно:

– Мне надо привыкнуть.

Марика довольно долго молчит, в полумраке, подсвеченном коптилкой свечи, шелестит ее горячее прерывистое дыхание.

– Что ж… Привыкай… – в голосе не угроза, но предупреждение. – Однако имей в виду: это не моя воля, но Божья. Это Он, а не я сокрушает моих врагов. Это Он, а не я одерживает победы. Это Он направляет стези мои, и потому они есть правда и справедливость.

Она опять довольно долго молчит.

Потом добавляет:

– Все очень просто: это жертвы, которых от нас требует будущее. Мы сгораем, мы обращаемся в прах, но вместе с нами сгорают все наши грехи. Мы – носители того, чего быть не должно. И потому мир без нас, мир, что мы передадим нашим детям, будет чистым, прекрасным и освобожденным от бесконечности зла…

Это – негромко, но непререкаемым тоном.

– Какие дети? У тебя есть дети? – только и может сказать Иван.

Марика резко садится и задувает свечу. Снова ложится, подтягивает на себя покрывало:

– Тебя это не касается.

Иван вдруг все понимает.

Тоже резко садится:

– Где он?

– Почему именно «он», может быть, это «она».

– Где она?

– Я сказала: к тебе это отношения не имеет. Все, спи. Утром выступаем на Боротынск.

Иван лежит, как незрячий, пялясь в матерчатую душноватую темноту. Время стекает, бесчувственно отсчитывая часы, как минуты. Постепенно спадает пенный шум лагеря. Марика дышит размеренно и легко, видимо, исчерпав все силы в радении на холме. Не зря же Динара о ней так беспокоилась. Он знает, что ему надо выбираться отсюда. И он уверен, что выберется – воспрепятствовать ему не сможет никто. Непонятно, откуда взялась эта уверенность, он не молился, Бога ни о чем не просил. Разве что у него появилась цель. А потому, ощутив, что наступил тот самый момент, он подхватывает комбинезон, выскальзывает за штору и натягивает его в такой же сумрачной тихой штабной части шатра, где на карте, разложенной на столе, синие от безнадежности стрелки по-прежнему тянутся к иллюзорной победе.

Он ждет, что Марика, полная холодного гнева, выйдет сейчас вслед за ним.

Но Марика не выходит.

Ее, как лодочку, унесло течение сна.

И точно так же унесло сном Динару, которая клубочком свернулась в предбаннике. А двое охранников перед шатром даже не поворачивают голов в его сторону. Уже через пятнадцать минут, оставив позади дремотное копошение лагеря, выходит он на равнину, колышущуюся дыханием тьмы. Небо пасмурное, луна брезжит в нем еле заметным тусклым пятном. На холме, где вечером волхвовала Марика, светлеет песчаная плешь.

Не видно, горит ли, как раньше, указывая путь, сиреневая звезда.

Может быть, и горит.

Может быть, нет.

Неважно.

Теперь это не имеет значения.

Хроника Смуты

Странный пейзаж предстал бы перед взглядом того, кто попытался бы обозреть наш мир на исходе периода Смуты. Самолеты вроде летали, но лишь малого и среднего класса. О великолепных трансатлантических лайнерах, берущих по тысяче пассажиров на борт, пришлось позабыть. Бодро попыхивая дымками из труб, бежали паровозы по рельсам, но опять-таки со скоростью, которая лет десять-пятнадцать назад показалась бы смехотворной. Плавали суда, в том числе и по океанам, но громадные танкеры, балкеры, контейнеровозы либо потихоньку ржавели в отдаленных портах, либо разбирались на металлолом. То же самое происходило с гигантскими заводами и сборочными конвейерами, протянувшимися целыми городами на километры, – их заменяли малые и средние предприятия. Как только рухнула сложная электроника, основанная на компьютерах, монстры производства и коммуникаций умерли, как ящеры, у которых отказал мозжечок: многотонное тело еще подергивалось, но ни передвигаться, ни жить уже не могло. Сами компьютеры еще кое-где сохранились, поддерживаемые резервами запчастей, и сохранились небольшие локальные сети, в основном в государственных учреждениях, но о глобальных переплетениях интернета пришлось забыть так же, как о трансатлантических перелетах. Радио работало с большими помехами. Телевидение – не через спутники, а опираясь на примитивные ретрансляционные станции.

Технологически человечество провалилось в начало XX века, с небольшим вкраплениями инноваций следующего столетия. Нас как бы вернули назад. Словно после двух мировых войн, перепахавших цивилизацию, после множества локальных конфликтов, тоже унесших неисчислимое количество жизней, после очередного острого кризиса между Западом и «остальными», чуть было не ввергнувшего мир в ядерную катастрофу, кто-то, озабоченный нашей судьбой, решил дать нам передышку – возможность остановиться, опомниться, отдышаться, посмотреть на себя немного со стороны и далее, с низкой индустриальной базы, не угрожающей самоуничтожением, вновь двинуться в будущее, но уже по совершенно иному пути.

К сожалению, передышки не получилось. Мир клокотал, возможно, даже с большей яростью, чем до Смуты. Чего стоило, например, массовое бегство афроамериканцев, а также латиноамериканцев, вообще всех цветных из южных штатов Америки, из жутковатой «Библейской империи» Иеремии Борга в северо-восточные штаты, где сохранялась пока власть центрального правительства США. Или Великий исход теперь уже белых американцев из юго-западных, испаноязычных штатов, провозгласивших себя Мексамерикой и намеренных объединиться со своей исторической родиной. Или исход албанцев из Косова: все естественные источники пресной воды – реки, озера, колодцы, крошечные родники – вдруг стали там горькими, как полынь, непригодными для питья. Или образование в сельских землях Германии сразу двух «халифатов» – в Баден-Вюртемберге и Гессене – и, соответственно, миграция оттуда немецкого населения. И это не говоря уже о кошмарных монстрах в лесах, об ужасном Черном Томерле, справиться с которыми власти Германии оказались не в состоянии, о появляющихся то здесь, то там бездонных болотах, не говоря уже о кадаврах (они же – зомби), о трехметровом, покрытом шипами, ядовитом чертополохе, полосой шириною в пять километров выросшем на границе России и Украины. А уж социальный хаос в Средней Азии, движение хафизов («знающих») в арабских странах, африканские «революции колдунов» или нашествие морских змеев, гигантских спрутов и ракообразных на островные океанические государства требуют отдельного описания.

Понятно, почему статья на сайте The Washington Post, посвященная проекту «Логос» (о чем, напомним, умолчал генерал Янгер Хорст), не вызвала особого ажиотажа. Подумаешь, еще одна шизофреническая разработка спецслужб! И тут надо отдать должное упорству двух журналистов: после месяца энергичных раскопок они все же представили материал, пройти мимо которого было нельзя. Анонимный источник (личность его, несмотря на все усилия ФБР, установить так и не удалось, но, несомненно, активный участник проекта) поведал, что конечную форму «Логос» обрел далеко не сразу. Первоначально основное внимание было сосредоточено не на том: к проекту были привлечены несколько «чудотворцев», уже зарекомендовавших себя в эзотерических практиках, отдел лингвистики разработал для них набор специальных молитв, был даже определенный успех – одной из групп удалось на короткое время оживить AWACS (авиационный комплекс радиообнаружения и наведения), но тем дело и кончилось, через двенадцать секунд электроника опять умерла. Судя по всему, были правы эксперты АКИЗА, еще ранее и независимо от «Логоса» утверждавшие, что обращение к Богу должно быть конкретным, здесь не проходит обыденное «сделай мне хорошо», необходим четкий, фактурный, во всех подробностях визуал, а чтобы скомпоновать такой образ для сложной техники, у «чудотворцев» не хватало ни технического образования, ни воображения.

Так или иначе, но внимание было переключено на кадавров. Собственно, на этом с самого начала настаивали и военные. Кадаврам не требовались ни вода, ни материальная пища, ни отдых, их не останавливали сильно травмирующие ранения, смертельные для человека: с разрубленной грудью, без руки, даже без головы кадавр все равно тащился вперед, а если лишался ног, то полз к врагу, щелкая челюстями, – идея получить миллионы идеальных солдат выглядела очень заманчиво. К счастью, и тут последовал полный провал. Быстро выяснилось, что «тупые кадавры», то есть те, что не полностью сформированы, не понимают элементарных вещей, бестолково топчутся, не улавливают смысла приказов, делают не то, идут не туда, некоторые внезапно набрасываются на командиров, пытаясь их искусать, а зомби, то есть кадавры, практически неотличимые от людей, не исполняют приказов уже сознательно, подвержены вспышкам ярости, тоже набрасываются на командиров, и хоть материальная пища им не нужна, кормить зомби, вливая в них жизнь, все-таки необходимо, но где взять столько «человеческого материала»? Ролики же, вызвавшие ажиотаж в сетях, якобы подлинные репортажи из стран Тропической Африки, где зловещими колоннами маршировали сквозь джунгли армии мертвецов, на поверку оказались элементарными фейками.

И наконец неудачей завершились попытки использовать так называемый эффект остаточной магии. К этому времени, благодаря исследованиям все той же АКИЗА, выяснилось, что у некоторых людей, чьи молитвы достоверно осуществились, проявляются определенные сверхъестественные способности: чтение мыслей (точней – упреждающее угадывание намерений), бросание огненных шаров (файерболов), поджигание различных предметов на расстоянии, наведение «порчи», морока, изменение внешности. Главное – маги неплохо определяли, где живой человек, а где зомби, ощущали присутствие духов, оборотней, всяких «потусторонних существ», могли вполне успешно с ними бороться. Из них тут же начали формировать специальные подразделения. Считалось, что маги – это именно те, кто может остановить нарастающий хаос, вернуть мир к норме, обнулить спонтанные аномалии, захлестывающие реальность.

Однако выяснилось, что и тут есть свои сложности. Во-первых, магов было катастрофически мало, инициированными после «соприкосновения с Богом» оказывалось менее одного процента людей, причем у большинства из них магические способности проявлялись в очень ограниченном диапазоне: ну, свечку, положим, он взглядом зажжет, ну, карандаш на три секунды сумеет подвесить в воздухе, но более – ничего. А во-вторых, обнаружилось, что сама магия – оружие неэффективное. Конечно, против зомби, духов, оборотней и т. д. магия была незаменима, тут спорить не приходилось, но если говорить об обычных физических столкновениях (люди против людей), то какое преимущество мог дать медленно плывущий по воздуху файербол, пусть даже он, как и молитва, преодолевает запрет на дистантность? Да пока файербол куда-нибудь доплывет, мага, выпустившего его, успеют два-три раза отоварить по голове. То же самое: пока произнесешь заговор, повергающий противника в остолбенение, пока вычертишь пальцами требуемую заклинаниями фигуру, тебя уже изрубят в мелкую сечку. Нет, сделан был вывод, огорчивший вдохновленных перспективами генералов, магия – это не для военных действий.

К тому же – это было установлено также достаточно быстро – маги утрачивали способность к реальной молитве. Тут наличествовало какое-то бинарное распределение: либо маг, либо молитвенник – и то и другое оказывалось несовместимым. «Академики», со своей стороны занимавшиеся данной темой, полагали, что магия и молитва – это два принципиально разных феномена. Магия сугубо технологична: магическое действие может осуществить любой, кто обладает природным или приобретенным даром и произнесет соответствующее заклинание. То есть магия работает в рамках жестких и однозначных правил. А исполнение молитвы зависит еще и от Бога, поэтому результат молитвы непредсказуем: самый страстный призыв может быть оставлен Им без внимания. Почему? Это вопрос не к нам.

Увлечение магией тоже быстро прошло. И вот тут проект «Логос» натолкнулся наконец на нечто существенное. Уже невозможно установить, кому первому пришла в голову эта гениальная мысль: Бог сам вкладывает в наши руки оружие, которым мы можем сокрушить любого врага. Но для этого просить у Него надо не любви, а ненависти, не опережающих технологических инноваций, а бедствий, повергающих в прах геополитического конкурента. Тем более что никакого особого воображения тут не требуется: для моделирования можно использовать уже известные в мифах и природе феномены. Именно анонимный источник, найденный журналистами, прямо сказал, что «обезьянья чума», вспыхнувшая в Китае, была пробой пера, первым настоящим успехом проекта.

Иными словами, речь здесь шла о проклятии – о явлении, которое уже несколько месяцев фиксировалось социологами многих стран. По всему миру происходили не только чудесные исцеления (кстати, количество их начало уменьшаться, что объяснялось тем, что трафик попросту перегружен), но одновременно нарастала и волна странных болезней: человек вдруг ни с того ни с сего покрывался неизлечимыми язвами, или у него отсыхала рука, теперь, как на ниточках, болтавшаяся на сухожилиях, или он становился слепым, как крот, или поражала его полная немота, или он без видимой симптоматики умирал, причем никакие патологоанатомические исследования не могли установить причин смерти. Версия о проклятии была высказана сразу несколькими экспертами и мгновенно утвердилась в информационном пространстве как доминирующая гипотеза. Психологи обосновывали данный феномен тем, что ненависть как эмоциональное переживание сильнее любви: ненависть основана на инстинкте, а любовь – явление, опосредованное культурой, каковая наличествует не всегда и далеко не у всех. Социологи, дополняя их, подтверждали, что, согласно опросам последних лет, в мире достоверно растет неприязнь: люди, точно в древние времена, начинают бояться друг друга, характерно это для всех социальных групп. А культурологи высказывались в том духе, что именно ненависть является движущей силой истории: войны начинаются не из-за любви, в основе их всегда присутствует ненависть.

В общем, статья двух журналистов вызвала сильную политическую реакцию. Пекин немедленно направил протест в Совет Безопасности Организации Объединенных Наций, квалифицируя «обезьянью чуму» как неспровоцированную агрессию и требуя тщательного рассмотрения данного дела. Попытки западных стран утопить тему в дебатах, тем более что Пекин к моменту подачи протеста представлял собой лишь одно, и не самое сильное, из китайских «Сражающихся Царств», оказались безрезультатными. Ситуация усугубилась двумя материалами, которые представил Иран. В первом документе была подробно описана древняя церемония проклятия пульса де-нура, якобы состоявшаяся на еврейском кладбище Рош-Пина в Галилее: тринадцать крайне правых раввинов (их имена были перечислены в документе) – все каббалисты, все бородатые мужчины старше сорока лет, не разведенные и не вдовцы, молились о том, чтобы «ангелы разрушения уничтожили змеиное жало наших врагов». Причем, согласно каббале, проклятие должно было овеществиться как удар огненного копья, одетого кольцами пламени. А в приложенном ролике (это был второй документ) было видно, как над Центром военных исследований Ирана пляшет гигантская молния, по которой стекают на горящие здания кольца огня.

В течение последующих двух недель еще около шестидесяти государств – членов ООН направили в Совет Безопасности аналогичные заявления. Они обвиняли друг друга в засухах или, наоборот, в проливных дождях, в нашествии сельскохозяйственных вредителей на поля, что привело к тотальному голоду, во вспышках эпидемий или национальной розни, в землетрясениях, наводнениях, ураганах, в беспричинных авариях на заводах или на электростанциях, повлекших за собой колоссальный ущерб. «Преступления ненависти», термин, появившийся еще в конце XX века, вновь выдвинулся на передний план. Дискуссия выплеснулась на Генеральную Ассамблею ООН, которая единогласно осудила любые «молитвы ненависти» и призвала все государства мира не использовать их в своей практике. А председатель Международного суда в Гааге на специально собранной пресс-конференции объявил о возбуждении уголовных дел по имеющимся протестам.

Однако тут же возникла и принципиальная трудность. Как определить, является ли данная катастрофическая аномалия следствием конкретных действий со стороны одной из враждебных стран или она обусловлена чисто природными обстоятельствами? Действительно ли «обезьянья чума» – следствие «молитвенной атаки» со стороны США, как заявил об этом председатель Китайской Народной Республики и генеральный секретарь ЦК КПК? Действительно ли разрушение иранского Центра – агрессия израильских экстремистов? А землетрясение в кальдере Йеллоустона со множеством жертв – это и в самом деле вина России, как объявила группа сенаторов США? А нашествие саранчи на российские сельскохозяйственные регионы – это акция и вина Украины, что подчеркнул в своем выступлении президент РФ? А неслыханное обмеление Нила? А багровые ядовитые водоросли, заполонившие реки Франции? А гигантский оползень в Альпах, накрывший сразу несколько городов? А заболачивание Петербурга, где по всему центру города проступила из люков вода – оно действительно вызвано объединенным проклятием прибалтийских «молитвенников»?

Вот это и была оборотная сторона.

Неумолимая тень, крылом Люцифера накрывающая и правых, и виноватых.

Тень войны всех против всех, превращающая Милость Господню в Гнев Божий.

Что можно было этому противопоставить?

Папа Римский в ответ на обращение к нему Всемирного союза католиков заявил, что, являясь Пастырем Церкви и Наместником Иисуса Христа на земле, он, тем не менее, не может указывать Богу, что делать. Он вместе со всеми верующими может только молиться и надеяться, что Всевышним эта молитва будет услышана и учтена. Примерно в том же духе высказался Патриарх Московский и всея Руси: одной лишь святой верой спасемся, ибо ничего, помимо нее, нам не дано… А Главный раввин Израиля утешал свою паству тем, что Бог спасал еврейский народ во времена самых жестоких гонений, спасет и сейчас.

Впрочем, у князей церкви уже не было прежнего авторитета. В Европе ко времени «божьих войн» (этот термин вроде бы утвердился в литературе) действовали по крайней мере три Папы, претендующие на вселенскость: в Риме, в Мадриде и в Авиньоне, это не считая еще так называемого польского Папы, объявившего себя воплощением Иоанна Павла Второго, – причем все трое предавали друг друга взаимным проклятиям. А в России, в том числе и в Москве, возникали десятки и сотни религиозных общин, независимых от Московского Патриархата, провозглашающих себя носителями истинной веры и утверждающих, что Милость Божья дана им и более никому.

В политических и религиозных кругах царила растерянность. Проекты, аналогичные «Логосу», как тут же выяснилось, создавались не в одной только Америке, но – под завесой такой же секретности – и во множестве самых различных стран. Доминировало ощущение предопределенности: не успеешь нанести удар по предполагаемому противнику – он нанесет удар по тебе. Ситуация наполнялась безумием. Напряжение было готово взорваться невиданными разрядами электричества. Мир погружался в пучину, у которой, казалось, не было дна.

И потому, вероятно, все больше и больше людей соглашались с аббатом Милле, после долгого молчания высказавшимся в сетевом посте так:

«Мы тысячи лет взывали к Милости Божьей. Мы полагали, что ею, сошедшей с небес, человек будет спасен. И вот мы получили этот великий дар, но в суетности своей и ничтожестве не сумели его принять. Семена упали на ядовитую почву. Не злаки питающие из них взошли, но горькая трава полынь. Нам ниспослали лекарство, а мы сделали из него яд. Нам подарили огонь, а мы, вместо того чтобы готовить еду и греться возле него, разожгли гигантский пожар, который теперь не знаем, как погасить. Разве что вновь обратиться к Богу. Но о чем нам просить его в этот раз?»

Глава 6

Хорь вычисляет его примерно через неделю. Точнее, на восьмой день пребывания в городе, ровно в девять утра, когда Иван как раз собирается выйти позавтракать, в домике, где он снимает комнату, раздается аккуратный звонок, затем голоса в прихожей – встревоженный у хозяйки и успокаивающий его вежливый мужской баритон, а через пару секунд Дарья Ануфриевна, скрипя ступеньками, начинает подниматься по лестнице навстречу Ивану, который, напротив, уже торопливо спускается.

Глаза у нее – вот такие.

– Там за вами приехали… на машине…

Она загораживает ему дорогу, шевелит губами, поднимая смущенное и растерянное лицо. Иван не может понять, что она хочет сказать. Наконец выясняется: спрашивает, не должна ли она отдать ему деньги за неиспользованные для проживания дни, он ведь оплатил месяц вперед.

– А вдруг вы уже не вернетесь?

Иван отмахивается: ерунда!

В прихожей его ожидает приятный по внешности молодой человек в светлом летнем костюме, при галстуке, несмотря на жару, сразу чувствуется, что чиновник.

– Прошу прощения! Господин Наместник хотел бы вас видеть.

Он один, полицейских рядом с ним нет.

Значит, это еще не арест.

И у Ивана мелькает сумасшедшая мысль: оттолкнуть молодого человека от двери и бежать, бежать – через сад, по улице, бежать, пока ноги несут.

Бежать без памяти.

Но куда?

Вместо этого он хрипловато спрашивает:

– Прямо сейчас?

Молодой человек озаряется приятной улыбкой.

– Если вам это удобно…

За калиткой их ждет «форд» серебристого цвета. Молодой человек распахивает заднюю дверь.

Чувствуется, что готов услужить.

Нет, это еще не арест.

Хотя неизвестно.

Иван кивает Дарье Ануфриевне. Та в ответ слабо машет рукой.

Будто прощается навсегда.

Они проезжают улицу, стиснутую яблоневыми садами, и поворачивают на другую, асфальтовую, ведущую в центр города. Правда, асфальт здесь был уложен, наверное, лет сто назад: потрескался, покоробился, машину ощутимо потряхивает. Молодой человек улыбается, как бы извиняясь за это. Деревянные домишки заканчиваются, вырастают по обе стороны скучные типовые пятиэтажки – пояс, отделяющий даунтаун от пригородов. Иван смотрит на их окна, ослепленные солнцем, и думает, что вот и закончились его бессмысленные блуждания. Эти семь дней для него – период нарастающего отчаяния. Он бродит по улицам, всматриваясь в прохожих с детьми, заглядывает во дворы с облупленными грибками, песочницами, фанерными потрескавшимися звездолетами, сидит в сквериках, слушая детские крики, бесцельно таращится на отделы игрушек в универмагах. Подсказка, вспыхнувшая в сознании, когда он узрел у Марики на столе карту с синими стрелами, постепенно тускнеет. Собственно, на что он рассчитывал? На то, что сердце у него ворохнется, когда он натолкнется на пацана, лениво пинающего консервную банку? Или на девочку лет пяти, засунувшую в рот грязный палец? Ничего у него в сердце не ворошится. Единственное – увидел в местной газете портрет Хоря под заголовком «Наместник призывает к спокойствию. Непосредственной опасности нет». Вот тогда в груди торкнуло. Хорь – Наместник? Это что, повышение для него или опала? Мелькнула мысль, что надо немедленно уходить. Хорь его рано или поздно нащупает. С другой стороны – не все ли равно?

Вечером, обессиленный, мятый, как цитрус, из которого выжали сок, он возвращается к себе в комнату и так же бессмысленно, сидя на кровати, под скошенным к окну потолком смотрит в сад, где наливаются спелостью на ветвях краснобокие яблоки.

С комнатой ему, надо сказать, повезло, фактически – маленькая квартирка, обособленная от хозяйки, на втором этаже, с туалетом, с раковиной, и недорого, несмотря на то, что город захлебывается от беженцев: заняты все гостиницы, детские сады, школы, в парке стоят палатки, рядом с которыми, как в походном лагере, дымятся костры. Но беженцев Дарья Ануфриевна побаивается: господь с ними, еще зарежут!.. А он представился ей инженером, приехавшим из Москвы: есть планы восстановить шарикоподшипниковый завод, вот надо оценить его состояние, объем работ, первоначальные траты. Такой съемщик хозяйку вполне устраивает. Тем более что его целыми днями нет. Живет Дарья Ануфриевна одиноко: муж умер, два сына хрен знает где, один вроде в армии, другой уехал на Север. Разве что с соседями поговорить. Завернул однажды местный священник, дьякон, из церковки неподалеку, тоже облупившейся, денег на ремонт не дают, расспрашивал, как живут люди в столице, качал головой:

– Значит, кадавры одолевают? Мертвячки, тантристы дьявольские, ехидны, кикиморы?.. Ну у нас с этим пока спокойно. Зато, говорят, бродит вокруг города зверь Оглоед, зубы – во, враз схрумкает. Пропадают люди… – Перекрестился. – Ох, грехи наши тяжкие…

В конце концов машина останавливается, как он и ожидал, перед зданием муниципалитета. Хорь, естественно, занимает там кабинет мэра. Интересно, даже табличку не поменял. Да и в самом кабинете, вероятно, все оставил по-прежнему: огромный полированный стол, бархатные портьеры на окнах, как в театре, отороченные кистями, портрет Президента в золоченом багете, а вдоль стены – громадный аквариум, где в зеленоватой воде над пагодами и ажурными мостиками покачивают кисейными плавниками пучеглазые вуалехвосты.

Давящая на обывателя избыточная провинциальная роскошь.

Впрочем, Хорь, пусть он теперь и Наместник, – само радушие. Распахивает руки навстречу, чуть ли не обнимает.

– Не поверишь – так рад тебя видеть!

– Как ты меня нашел? – спрашивает Иван.

Хорь ухмыляется:

– А что ж ты думаешь? Я тоже кое-что… такое… умею. Не зря нас магии обучали.

И, уже посерьезнев, повторяет, что, честное слово, рад. Ситуация напряженная. Люди со способностями Ивана во как нужны. – Я назначу тебя советником… м-м-м… по особым вопросам. Не возражаешь?

– Я же в розыске, – напоминает Иван. – Государственный преступник. Отравил Патриарха.

– Начихать! Никого это больше не интересует. Процесс закончен, слышал? Авенира сослали простым послушником на Соловки. Ему оттуда не выкарабкаться. В Москве… в Москве, как обычно, хрен знает что, готовят Поместный Собор, не до тебя им сейчас. Соглашайся. Кстати – приличный оклад. Или ты за это время разбогател?

Аргумент довольно весомый. Те небольшие деньги, что Иван собрал, будучи личным молитвенником Патриарха (на всякий случай держал в нагрудном карманчике пару крупных купюр), уже подходят к концу. А ведь ему здесь еще жить. К тому же у советника наверняка будут кое-какие возможности.

И тем не менее он молчит.

Однако это молчание – тоже ответ.

– Ну вот, значит, договорились, – констатирует Хорь.

Совещание начинает уже через два часа. Первым слово предоставляется капитану, утром прибывшему из штаба округа, духовнику, в мундире с тремя серебряными крестами.

Иван слышит, как начальник полиции, Штырь, склонив бритую голову к мэру, шепчет: «Могли бы и майора прислать. Не уважают». Мэр дергает обвисшей щекой: «Отстань!» Капитан этот шепоток, видимо, тоже улавливает, но виду не подает – липкой лентой прикрепляет к стене карту, примерно такую же, какую Иван видел у Марики: синие стрелки направлены в сторону города.

– Итак, как вы знаете, вчера группа бунтовщиков, именующая себя «Дети Ясеня», вошла в Боротынск и уже сутки полностью его контролирует. Часть жителей Боротынска их приветствовала, полиция города никакого противодействия мятежникам не оказала.

Все взгляды обращаются на Штыря.

Тот пожимает плечами:

– Я за боротынскую полицию не отвечаю…

– Можно предполагать, что после двух дней отдыха – ведьме, чтобы восстановиться, необходимо время, – мятежники силами в полторы-две тысячи человек двинутся к нам. На организацию обороны у нас есть не более суток.

Капитан говорит и движется как-то безжизненно – механически, будто исполняет роль третьестепенного персонажа. Это понятно. Он здесь – единственный духовник. Генерал без армии. Представитель призрачной власти, до которой в настоящей момент – как до Луны.

Мэр тычет в его сторону мягким пальцем:

– А что это за пятна такие, – указывает на заштрихованные тоже синим овалы.

– Это аналогичные… очаги волнений. Отряд Ангела Елевферия, около восьмисот человек, и отряд отца Балабана примерно такой же численности. Обе группы пока активности не проявляют.

– Ого! – восклицает мэр. – Сколько же их вообще?

Вопрос задан в пространство, но капитан все-таки отвечает:

– Зарегистрировано около двух десятков таких… очагов. Но наступательную активность проявляет не более трети. Остальные пока топчутся на ограниченных территориях.

– Н-да… – Мэр надувает губы и откидывается на стуле.

Архиепископ Феогност, сидящий напротив него, мелко крестится:

– Спаси нас, Господи, и помилуй!

Начальник полиции грузно подается вперед:

– Скажите прямо: Москва нам поможет?

Капитан скользит по нему равнодушным взглядом:

– Москва внимательно следит за ситуацией в вашей области. Вместе с тем должен сказать, что обстановка в самой столице сложилась крайне тревожная. Никак не удается выявить тайные гнезда кадавров, нельзя сказать, что количество их растет, но и не уменьшается, это точно. К тому же в Твери появился некий Игрун, до сих пор не установлено – человек это, волхв или мифическое существо, во всяком случае железнодорожная связь с Петербургом опять прервана. А с юго-западного направления продвигаются польско-украинские ведьмаки, непонятно, как им удается просачиваться сквозь стену чертополоха. Основные подразделения Департамента сейчас там. Резервов практически не осталось. Возможно, к вам перебросят группу курсантов. Пока же придется рассчитывать лишь на свои силы. В связи с этим вопрос: какие настроения в городе?

Теперь откидывается на спинку стула начальник полиции:

– Какие у нас настроения… Нет у нас никаких настроений! Сажают вон ясени перед домами… это… мировое дерево… Игыдыр… расиль, – у него багровеют тугие щеки. – Тьфу! Русскому человеку не выговорить… Вчера на брандмауэре около Центрального универмага накалякали: «Мы – дети Ясеня!» И растопыренный лист – метр на метр.

– Ну вы его хоть закрасили? – интересуется капитан.

– Закрасили? – Штырь багровеет еще сильнее. – Полиция стены не красит. Это вон, – кивок в сторону мэра. – Обращайтесь в администрацию!..

Мэр аж подскакивает:

– А что сразу – администрация? Краски нет, разнорабочих нет… Мне бы продовольственный подвоз обеспечить. Не только у Петербурга с Москвой коммуникации рухнули. У нас тоже, сидим, как мыши в норе… Шарахаемся… Хоть священников мобилизуй!..

Он возмущенно пыхтит.

Архиепископ Феогност опять крестится:

– Спаси, Господи… Хорошо бы, конечно, опрыскать город святой водой. Но где ж ее взять? Из-под крана святую воду не набирают. Это же с реки надо возить. Я писал в мэрию, ответ: нет людей…

– Так их и нет! – фыркает мэр.

– А что слышно насчет Всероссийской молитвы? – неожиданно подает голос Хорь – он до сего момента молчал.

Все сразу стихает.

Глаза теперь обращены к капитану.

Тот говорит неохотно:

– Решение насчет Всероссийской молитвы утверждено. Патриарший местоблюститель, Его Высокопреосвященство митрополит Фотий благословение дал, Президент указ подписал. Текст молитвы в спешном порядке разрабатывает специальная группа, в состав которой входят лингвисты, психологи, религиоведы… Предполагается, что первый вариант ее будет готов к сентябрю. Затем – обсуждение в Думе…

Штырь, не глядя ни на кого, сообщает:

– Внесли в Думу законопроект «Не убий». И что? Дума работает над поправками…

Иван скромненько пристроился у стены. Про него быстро забыли, хотя поначалу встретили недоуменными лицами: что это еще за советник по особым вопросам? Какие-такие вопросы имеются у Наместника? Он украдкой разглядывает присутствующих, и чем дальше, тем больше сердце у него начинает неприятно постукивать. Люди, собравшиеся за столом, очень разные, но уравнивает их одно: они все боятся. И не просто боятся – они буквально затоплены страхом: он сгущается в комнате как инфекционная пелена. Потому и наливается малиновой кровью Штырь, потому и пыхтит приоткрытым ртом мэр, демонстрируя сердечную недостаточность, потому и дрожат руки при крестном знамении у отца Феогноста. И потому, вероятно, так механически говорит и движется капитан – он этот страх в себе задавил, но окончательно избавиться от него не может.

Страх – вот что объединяет их всех.

Страх и беспомощность перед тем, что приближается к городу.

Объединяет всех, но – замечает Иван – кроме Хоря. Тот не старается как начальник показаться спокойным, он и в самом деле спокоен – скука в глазах. Словно смертная тень, подползающая все ближе, его не касается.

Ни распятия он не боится, ни затвердеть в слое пластмассы.

Хорь уже по другую сторону бытия.

Вот он окидывает всех скучающим начальственным взором и спрашивает:

– Так какое у нас будет мнение? Мы сможем удержать город?

Взгляд у него отсутствующий.

И Ивану понятно, что ответ его нисколько не интересует.

Он чувствует: должно что-то произойти. Что именно – он не знает, но у него ощущение, что вот-вот, как крыша одряхлевшего дома, обрушатся небеса и погребут его под обломками. Не он один это чувствует. В городе невротической духотой нарастает паника. Многие уезжают – на машинах, на мотоциклах навьюченных, как животные, на телегах, на велосипедах. Но большинство все-таки остается: и ехать некуда, и видят, что в брошенные дома и квартиры вселяются беженцы. Никакими силами их оттуда не выкурить. Полиции не до того, в городе начинается бешеная торговля ветками ясеня, продают их буквально на каждом углу, цены безумные, но расхватывают за считанные минуты. Циркулируют упорные слухи, что если растет перед домом ясень, то это оберег, своего рода гарантия: повстанцы такие дома не трогают. Те же, кому веток не достается, рисуют, чем могут, лист ясеня на дверях, на стенах. Закрашивать их уже никто не пытается.

Выступает по местному радио Хорь и как Наместник с неограниченными полномочиями, назначенный Президентом, вновь призывает граждан сохранять спокойствие и порядок. Непосредственной угрозы для города нет, возвещает он, полицейских сил, имеющихся в нашем распоряжении, вполне достаточно, чтобы остановить редкие и разрозненные банды грабителей. Президент лично наблюдает за ситуацией. В случае осложнения обстановки нам будет немедленно оказана помощь.

Иван вместе со всеми слушает его речь и не понимает: какая помощь, откуда? Да Москве начихать на то, что у нас происходит, ей бы остановить прорыв колдунов и монстров на юго-западном направлении. Тем более что Хорь на его прямые вопросы не отвечает – смотрит пустыми глазами и ровным голосом повторяет, что все скоро наладится.

– Вопрос нескольких дней.

Он явно чего-то не договаривает.

Иван догадывается, что для Хоря нынешняя ситуация – единственный и последний шанс. Его ведь кинули, смахнули с доски как пешку, точней – задвинули на периферию. Рассчитывал, сковырнув Авенира, стать начальником Канцелярии Патриарха, а вместо этого поехал Наместником в глухую провинцию. Конечно, Наместник – тоже фигура не из последних: хозяин области, удельный князь, отчитывается непосредственно перед Президентом, а с другой стороны – вон из Кремля, вон из Москвы, с глаз подальше, выплывешь, тогда, быть может, посмотрим, утонешь – и хрен с тобой, кем заменить найдется. Фотий ему, видимо, не доверяет.

Озлоблен Харитон, обижен, таит планы мщения. Уже через день после назначения Ивана советником обмолвился в разговоре:

– Что бы они без меня делали? Да мне достаточно было пару слов архимандриту шепнуть, и Фотий поехал бы нести Слово Божье эвенкам и чукчам, – сжал авторучку так, что побелели кончики пальцев. – Я не жалуюсь, жив остался – и хорошо. Не жалуюсь, но помню об этом. И не только сам помню, но придет время – напомню и остальным…

И вот – смотрит пустыми глазами.

Нет, тут, как в истории с Лаппеттууном, явно что-то не то.

Мэр, впрочем, держится нисколько не лучше. Умудряется уже в своем собственном обращении брякнуть, что ни к чему делать запасы, город вполне обеспечен и продовольствием, и бытовыми товарами. А если дефицит кое-где возникает, то исключительно потому, что часть несознательных граждан бегает по магазинам, сеет панику, нужно – не нужно, метет все подряд… Ясно, что после такого ляпа сразу же возникают грандиозные очереди, и Штырь, матерясь, вынужден выделять для предотвращения инцидентов дополнительные наряды.

Все это действует слабо. Возвратясь из муниципалитета домой, Иван натыкается на свою хозяйку, которая, хватая ртом воздух, прислонилась к стене, и возле ног ее – две брезентовые сумки.

– Давайте я помогу…

Сумки тяжелые, каждая килограммов по пять. Дарья Ануфриевна семенит рядом, радостно щебеча:

– Сам Бог вас послал… – Сообщает, что за сегодня уже третий раз делает заход в магазин, купила вот – десять банок килек в томате, четыре пакета гречки, дважды очередь отстояла, дают-то они по две пачки в руки. – Думала, уже не дойду…

– Зачем вам столько?

Дарья Ануфриевна смотрит на него с высоты жизненного превосходства:

– Вы еще молодой человек, а у меня опыт: дают – бери, потом спохватишься – ан нет ничего…

Вечером она варит из килек суп – с картошкой, с петрушкой, с укропом, ничего, получается вкусно. Иван две тарелки сметает под неторопливые разговоры о жизни. Муж у Дарьи Ануфриевны, оказывается, умер, потому что на него Хохотун напал: засмеялся над чем-то, не может остановиться, задыхается, машет руками, посинел, упал на пол, и все. Вызвала отца Базилика, чтобы дом освятил, изгнали Хохотуна, да уж поздно… Эх, и когда нормальная жизнь вернется…

Иван сперва ждет, что вот-вот услышит какую-нибудь народную мудрость. Ведь не зря говорят, что народ своей неиспорченной природной душой прозревает больше, чем все философы и ученые. И уже в который раз убеждается, что ни хрена: никакой народной мудрости не существует. За тысячи лет накопили горстку пословиц, и весь базар. Прекрасный человек Дарья Ануфриевна, кормит вот, сочувствует, претензиями не донимает, но вся ее мудрость заключается в том, что не выпендриваться надо, а потихонечку жить. Жить как все, тогда будет тебе мир и покой.

Ну да, конечно.

А если кто-то не может как все?

Если есть в тебе нечто такое, тревожащее, что просто не дозволяет?

И с этим ничего не поделаешь.

Он чувствует себя как муха, тонущая в янтаре: еще живой, но уже подступает к глазам смоляная пахучая желтизна. Скоро она застынет, и сам он застынет в ней на сто миллионов лет, кто-нибудь потом небрежными пальцами расколупает, отшелушит слои – не поймет: грязь это, букашка какая-нибудь или что? Ну и тогда зачем это все было? Зачем они с Марикой бежали куда-то через солнечный луг? Зачем он в Монастыре изводил себя молитвами и аскезой? Зачем потом, будучи курсантом-духовником, зазубривал магические ритуалы? Зачем искал смысл в смутных изречениях старца? Зачем погибла Малька, напрасно, как ее жаль, в тенетах Лаппеттууна? Зачем Джанелла, не жаждавшая ничего, кроме любви, превратилась в кровожадную Кали?

Зачем все это было, зачем?

Ответов у него нет. Жизнь вообще не дает ответов ни на какие вопросы. Она лишь окутывает ими растерянного человека, постепенно погружая его в тягучее ожидание небытия.

Он существует словно в муторном сне. Бесцельно бродит по улицам, надеясь на случайную встречу. Встречи, разумеется, не происходит. Но даже если произойдет, дальше-то что?.. Сидит на утомительных совещаниях в мэрии, где раз за разом перемалываются в труху одни и те же слова. Обязанности его как советника не определены. Советник – он советник и есть: советует, когда его спрашивают. А кто его спрашивает и о чем?.. Два раза в день смотрит новости по правительственному каналу. В стране осуществляется программа Единой Истинной Веры: идет тотальная зачистка всех неправославных конфессий, всех иноверческих объединений, всех самодеятельных пророков, всех сект. Везде ищут ведьм, колдунов. Начат очередной громкий процесс, теперь – над приверженцами каббалы: якобы совершали обряды, вызывающие тряс, глад и мор. На многотысячных молебнах-митингах, на переполненных стадионах ораторы возвещают смерть проклятым еретикам, и толпа, точно взбудораженный зверь, откликается ревом, вздымающимся до небес: «Смерть!.. Смерть!.. Смерть!..» На конец сентября назначен Поместный Собор, и уже нет сомнений, кто станет новым Патриархом Московским и всея Руси…

Молиться Иван не пробует. Пустота, уже давно образовавшаяся в душе, не откликается ни на что. Бог молчит, и молчание Его страшней всех земных кар. Никакие кары его, впрочем, тоже не беспокоят, он бесплотен и легок, как шелуха, оставшаяся без зерна. Вот сейчас порыв ветра, прокатывающийся по улице, незаметно, точно во сне, подхватит его и, закрутив вместе с пылью и мусором, утащит неизвестно куда.

Грянула бы, что ли, гроза.

Прибила бы зной, омыла бы его самого.

Не зря же кругом такая нечеловеческая духота.

Не зря, не зря.

Он все-таки чувствует, что не зря.

Должно что-то произойти.

И ведь действительно происходит. Той же ночью на город обваливается гроза. Где-то около трех часов грохочет так, как будто разгружают металлические болванки. Иван аж подскакивает в постели. А через мгновение ослепительная белизна заливает все небо, превращая сад за окном в фотографический негатив: черные скелеты деревьев, черные листья, черная, словно кладбищенская, ограда из обугленных плашек. Впрочем, молния тут же гаснет, оставляя перед глазами расплывчатые очертания. Иван в беспамятстве трясет головой. Вспыхивает еще одна молния, потом – в ветвистом великолепии – сразу пять или шесть. Со второго этажа ясно видно, как они изломанным щепастым огнем врезаются в землю. Город сотрясается от ударов. Наверное, трескается асфальт. Причем ни капли дождя. Пылающая преисподняя. По идее, так должно выглядеть место, где решаются судьбы мира.

Хотя, может быть, здесь они и решаются. Наутро, когда он, не выспавшийся, смурной, протирая глаза, спускается кое-как на кухню, Дарья Ануфриевна, уже вернувшаяся из магазина, испуганным голосом сообщает, что ночью окна в мэрии, рассказывают, горели бледным огнем и доносились оттуда дикие взвизгивания. А сегодня город заполонен какими-то чертяками смуглыми, патрулируют, значит, по улицам, все они в черном, в черных очках, один очки снял, на меня зыркнул, я обмерла: в глазах – ночь, как в могилу заглядываешь.

С таким чертякой Иван сталкивается уже минут через пять. Вдруг со двора раздается крик той же Дарьи Ануфриевны:

– Ты что делаешь, антихрист безродный?!.

И в самом деле, стоит чертяка – в черном комбинезоне, в черных круглых очках, волосы коротко стриженные, держит в руке выдернутый из земли саженец ясеня – Дарья Ануфриевна его заботливо укоренила дня три назад.

– Чего своевольничаешь? Тебе кто разрешил?

Чертяка, не говоря ни слова, легко толкает ее, и Дарья Ануфриевна, споткнувшись, садится в клумбу.

Иван уже рядом, он в бешенстве.

Сказывается полубессонная ночь.

– Пошел прочь отсюда!.. Полицию вызову!..

Чертяка поворачивается к нему и одновременно двигает вперед правой рукой. То есть это уже потом Иван в памяти восстанавливает, что двигает, глаза это видят, но сознание за ними не успевает: каменный кулак прошибает его в под дых, он, екнув, пискнув, даже не вскрикнув, валится, скорчась на землю. Боль железными пальцами скручивает и рвет внутренности. Он даже ненадолго теряет сознание, поскольку, открывая глаза, видит склоненное к нему лицо Дарьи Ануфриевны:

– Ты что?.. Что?.. Ну очнись!.. Ты меня слышишь?..

Он кое-как поднимается, держась за живот, судорожно вздыхает, воздух просачивается в гортань целебной успокаивающей прохладой. Чувствует, что хозяйка поддерживает под локоть:

– Ну, слава богу, живой…

Боль стихает, но бешенство, напротив, усиливается. Как это кулаком в живот? Его, советника по особым вопросам при Президентском Наместнике?

Ивана захлестывают эмоции.

Сейчас разберемся.

Он лишь краешком уха, не сразу слышит вдогонку голос Дарьи Ануфриевны:

– Куда?.. Тебе надо бы полежать!..

И также не сразу, а прошагав уже две-три улицы, замечает, что воздух в городе сегодня какого-то желтоватого цвета, вроде утро, а как от натриевых фонарей: лучи солнца растворяются в нем, становясь невидимыми. Что за инверсия? Он вспоминает про муху, вляпавшуюся в смолу. Однако он ведь не муха, он еще движется, он живой. Да хрен с ней, с инверсией! Гораздо больше его настораживают чертяки, патрулирующие буквально каждую улицу. Чем ближе к центру, тем их становится больше, похожие друг на друга, как клоны, как генетические близнецы, этакие тонтон-макуты, вышагивают как в строю, вроде бы ни на что не обращая внимания. Хотя нет, вот явно вытащенный из постели взъерошенный хмырь, в мятой футболке, в семейных, до колена трусах, под наблюдением двух чертяк счищает скребком со стены рисунок ясеневого листа.

Вот, значит, как.

Да, значит, так.

Видимо, специальное подразделение, прибывшее ночным поездом из Москвы. То есть Хорь не обманывал, он точно знал, что помощь придет.

Ладно, пусть Хорь с ними и разбирается.

Перед входом в мэрию тоже двое чертяк – по стойке смирно, по обеим сторонам от дверей, левый, завидя Ивана, делает шаг вперед, преграждая дорогу:

– Пропуск!

Какой пропуск? Сроду тут никаких пропусков не спрашивали.

Иван опять закипает:

– Я – советник господина Наместника по особым вопросам…

Чертяке на это чихать:

– Предъявите ваш пропуск.

Голос каркающий, морда каменная. Иван чувствует, что получит сейчас еще один апперкот в солнечное сплетение. Поэтому, наверное, вспоминает, что пропуск-то у него имеется: еще когда его выписали, а он и забыл. Нащупывает в нагрудном карманчике удостоверение – малиновые корочки с тиснением: «Администрация города».

– Проходите!

К счастью, внутри самого здания чертяк нет. Зато в кабинете у Хоря, куда он без стука врывается, присутствует некто, вальяжно, как бы на равных с хозяином, раскинувшийся в гостевом мягком кресле. И тоже весь в черном: джинсы, бадлон, кожаный тонкий пиджак с замысловатым значком на лацкане – не обычный чертяка, но явно из того же набора. Странное треугольное, расширяющееся кверху лицо рассечено овалами глаз. Кудрявая жиденькая бородка.

Есть в его облике что-то козлиное.

Оборачивается к Ивану:

– А, господин советник… Приношу извинения за инцидент с одним из моих сотрудников. Знаю, знаю, вот только что доложили. Но согласитесь, в какой-то мере здесь есть и ваша вина: надо было представиться…

Он вроде бы собирается продолжать, растягивает толстые губы в улыбке, но тут раздается требовательный телефонный звонок, и Хорь, взяв трубку, послушав, прикрывает рукой микрофон:

– Архиепископ Феогност… Спрашивает, можно ли ему совершать в храме обычные богослужения?

Посетитель благосклонно кивает:

– Отчего же нельзя? Пусть совершает, мы и раньше с Церковью плодотворно сотрудничали. Тем более – в нынешней ситуации… – И, не дожидаясь, пока Хорь водрузит трубку на место: – Значит, договорились. Выступаем завтра, с утра. Запись добровольцев, надеюсь, таковые найдутся, здесь же, в вестибюле муниципалитета. И еще: мне понадобятся грузовики, лучше фургоны, в крайнем случае – микроавтобусы…

Хорь торопливо черкает листочек перекидного календаря:

– Все сделаем… Организуем… И добровольцы будут, не сомневайтесь…

И Иван, на полушаге замерший у дверей, вдруг понимает, что разговор между ними идет далеко не на равных.

Хозяин в этом кабинете вовсе не Хорь.

И он еще кое-что понимает.

Его точно прошибает беззвучной молнией.

Дождавшись, пока за посетителем закроется дверь, спрашивает, глотая ртом воздух:

– Это что – он?

Хорь со значением поднимает брови:

– Его зовут Бафомет. Одна из ипостасей… воплощений… персонификаций…

Он никак не может подобрать нужное слово.

Иван задыхается:

– Но почему? Почему?

– Да потому, что если придет эта наша доморощенная Жанна д’Арк, то всех распнет – на столбах, на стенах, гвоздями прибьет – слышал, как она расправляется с теми, кого считает врагами? – Хорь иронически кривит жесткий рот. – И вообще, что тебя тут шокирует? Боишься запаха серы? А ты принюхайся, чем пахнет наш нынешний мир, где воцарилась Милость Господня. Не чувствуешь? Так я тебе объясню: он пахнет смертью и тленом. Сам Бог – или то, что мы подразумеваем под ним – заканчивается, пребывает в агонии. Он может существовать, лишь пока питает его живая вера, а вера наша давно распалась на верования и суеверия. Она выдохлась, она превратилась в формализованный бездушный обряд. И возможно, то, что происходит сейчас, – это Его последняя отчаянная попытка договориться с людьми: осыпать их благами, чтобы возродить веру в себя – так цветы привлекают нектаром пчел, которые взамен переносят пыльцу. Он, по-видимому, полагал, что если наделить силой молитву, если у всех будет все, то сам собой прорастет Сад земных наслаждений, закончится эпоха распрей – не из-за чего будет конфликтовать. И разумеется, Он ошибся. Человеку не нужно все – ему нужно больше, чем у других. Он не хочет просто жить хорошо, он хочет жить лучше, чем все остальные. Он даже согласен, чтобы ему было плохо, но чтобы еще хуже было тем, кто его окружает. Молитва ненависти оказалась сильней молитвы любви. Таков человек и таким его создал Он сам.

Хорь поднимает ладонь, видя, что Иван собирается его перебить:

– Нет, подожди, помолчи, лучше подумай. Мы не теологи, не специалисты по трансцендентным инверсиям, но разве трудно сообразить: если Бог есть полное и предельное бытие, то как может существовать нечто, отдельное от него? То, что мы называем дьяволом, есть его вывернутая изнанка, темная его сторона. Бог и дьявол бытийствуют неразделимо. И потому в нашем мире добро неожиданно оборачивается злом, а внутри зла иногда можно разглядеть зерна добра. И если бессилен «бог», то пусть нам поможет «дьявол», тот же Бог, но уже с темным ликом, разницы между ними нет.

Он переводит дыхание и смотрит так, словно внезапно ослеп. Или словно узрел видение, недоступное взору обычных людей.

– Ну что ты молчишь?.. Эй!.. Ты меня слышишь?

Он ждет.

– Я думаю, – отвечает Иван.

Остаток дня утопает в янтарном свете, которого, как Иван понимает, не видит никто, кроме него. Он безвылазно сидит у себя в комнате, на втором этаже, листает номера древних журналов, хранимых Дарьей Ануфриевной для растопки, ничего из прочитанного не воспринимает, смотрит в окна на яблони – они будто из червонного золота, валяется на постели, руки под головой, взгляд в потолок: сон – не сон, дрема – не дрема, ни одной мысли, муха, увязающая в смоле, включает и выключает радио, где прокручивают один и тот же блок новостей.

Настоящие новости ему доставляет та же неутомимая Дарья Ануфриевна: город пуст, все попрятались по домам, на улицах только эти, чертяки, прогуливаются, как хозяева, зыркают по сторонам. Магазины закрыты, любые мероприятия запрещены. Немного народа скопилось лишь перед зданием мэрии: идет запись в территориальное ополчение, мэр обещал каждому добровольцу солидное денежное вознаграждение. Сам мэр, кстати, забился в свой особняк, возле которого непрерывно дежурит полиция.

Ночь приносит с собой кладбищенскую тишину, все вымирает, горят фонари, отбрасывая на пыль лохматые тени, нигде ни звука, ни шороха, редко-редко проползает полицейская машина с мигалкой. Однако наутро, уже к десяти часам, начинают циркулировать противоречивые слухи: якобы Дети Ясеня закрепились на другой стороне Малечи, ждут атаки чертяк, берега перекопаны… Нет, Дети уже переправились на эту сторону, чертяки в панике отступают, погиб капитан из штаба духовников, среди добровольцев множество жертв… Нет, чертяки держат крепкую оборону, все атаки отбиты, захвачен мост… Нет, с колокольни собора видно, что сражение пока идет вдоль реки… Нет, ни хрена оттуда не видно, весь обзор застилает фиолетовый дым…

К вечеру слухи все же обретают определенность. Никаких сомнений ни у кого больше нет: Дети Ясеня разгромлены, начисто, в беспорядке бегут, не помогли им ни колдовство, ни проклятия, ни зверь Йернод, ни железнолицый Вий, ни волки-оборотни, собранные в окрестных лесах. Бафомет развеял это все как мираж. Сама ведьма, которую называют Сестрой, захвачена в плен, ее везут в город, чтобы передать в руки властей. Неясно, что из этого правда, что домыслы. Отгородиться бы от всего: закрыть глаза, заткнуть уши, не видеть, не слышать, не знать – пусть мир провалится в тартарары… У Ивана голова – словно из ваты. Несколько раз через силу, взяв себя в руки, он пытается дозвониться до мэрии. Трубку в приемной у Хоря никто не берет, гудки равномерно проваливаются как в пропасть, которая не имеет дна. Можно было бы, конечно, дойти до муниципалитета, но он убежден, что даже если Хорь там, то все равно ничего не скажет… Наконец, уже поздно ночью, неутомимая Дарья Ануфриевна, вернувшаяся от соседей, шепотом сообщает ему, что пленную ведьму действительно привезли, в серебряных кандалах, ручных и ножных, поместили в тюрьму, отец Феогност лично опрыскал всю камеру святой водой. Охраняют ее сразу десять чертяк, не подступиться, говорят, что завтра сожгут на костре, пепел высыпят в реку, чтобы уже не могла возродиться.

– Как сожгут? – Ивана начинает бить дрожь.

– Ну… так говорят… – Дарья Ануфриевна сама в растерянности.

Ночью более ничего выяснить не удается, но утром, солнце еще только-только взошло, Иван, преодолевая оцепенение полусна, поднимается по ступенькам муниципалитета. Чертяки-охранники в этот раз пропуск не спрашивают, глядят сквозь него.

Запомнили, что ли?

Или Бафомет так распорядился насчет него?

Впрочем, неважно. Внутри муниципалитета сегодня необычная суета: двери всех кабинетов распахнуты, оттуда доносятся оклики, перебранка, треск механических клавиатур, по коридорам снуют озабоченные чиновники – каждый либо с папкой в руках, либо с какими-то на ходу читаемыми бумагами. Хорь тоже при деле, начальственным канцелярским голосом говорит в телефонную трубку:

– Все-таки не понимаю, Ваше Высокопреподобие, чего вы от меня хотите? – Интонация у него – скрипучий, как из пересохшего дерева, официоз. – Нет, я в это вмешиваться не буду. Решайте сами. Прошу прощения. Это вопросы Церкви, а не светских властей.

Трубка со звоном обрушивается на аппарат.

Хорь оборачивается к Ивану:

– Серьезная проблема у нашего архиепископа. Задумал он, видишь ли, торжественное богослужение провести. Так сказать, в честь нашей победы. Общегородской, так сказать, молебен. А то получается, что Церковь от всего этого в стороне. И вот ведь затык: а вдруг на молебен явится Бафомет. Представляешь? – Он хмыкает. – Верующие не поймут. – Театрально прижимает ладони к вискам. – Боже мой, еще этих всех заморочек мне не хватало… – И уже другим тоном, нетерпеливым: – Тебе чего? Тоже какие-нибудь проблемы? Сразу предупреждаю: свидание с ведьмой не разрешу. За мной сейчас и так смотрят со всех сторон.

– Что там за слухи насчет костра?

Иван бухает это без обиняков.

Хорь морщится:

– Уже потекла информация? Вот же сотруднички хреновы, языки без костей. Черт бы их всех побрал!.. Значит, так. Еще окончательно не решено. Это Фотий вчера на Синоде высказался: дескать, пора возрождать духовные традиции предков. Ведьму твою, скорее всего, заберут в Москву. Вероятно, будут готовить еще один громкий процесс. Перед Поместным Собором самое то. Ну а как это все провернуть – не спросят ни тебя, ни меня. У Фотия свои режиссеры и постановщики. – Он снова демонстративно прижимает ладони к вискам. – Фу-у-у… голова пухнет от дел. Слушай, давай выйдем, проветримся, на десять минут…

Через незаметную дверь в углу они попадают в туалетную комнату: сиреневый унитаз, шкафчик для одежды и обуви, стеклянный параллелепипед душа, вторая дверь – на пожарную лестницу, скудно освещенную, тревожно-глухую, и наконец, спустившись, оказываются на задниках муниципалитета. Это, судя по всему, хозяйственный двор, слегка захламленный, обнесенный стеной с железными сплошными воротами. Хорь поворачивает за кирпичный гараж, вытаскивает пачку сигарет, нервно ее распечатывает:

– Будешь?

– А ты разве куришь? – Иван удивлен.

– Тут с вами не только закуришь, но и запьешь. – Он щелкает зажигалкой, жадно затягивается. – А хорошо… когда вокруг никого…

– Ну не томи, не томи, – говорит Иван. – Я же вижу, ты не просто так меня сюда притащил.

Хорь выпускает вверх струю дыма.

– Конечно, не просто… Ты этот наш дикий провал в Прибалтике помнишь?

Еще бы не помнить!

Лицо Мальки, искаженное болью, сразу же всплывает перед глазами.

– Ну вот. Фотий тогда возглавлял Следственную комиссию. Он нас прикрыл, речь шла о расформировании всего Департамента. А меня, честно скажу, фактически спас. По официальной-то версии, я – тоже герой: принял командование на себя, сохранил людей, вывел из пораженной зоны… На самом деле все было не так, совсем не так, и Фотий эту историю аккуратно подшпаклевал. Ну и себя, разумеется, не забыл – стал в результате начальником Департамента.

– Тогда и подсадил тебя на крючок?

– Осуждать легко. Ты бы попробовал выкрутиться в той ситуации. – Хорь достает еще сигарету. Но не закуривает, а рассматривает ее, словно не понимает, для чего эта табачная палочка предназначена. – А сегодня… меня… м-м-м… известили… что Бафомет напрямую связался с ним… С Фотием то есть… о чем они разговаривали, не знаю, но сам факт – Фотий и Бафомет… Ты меня понимаешь?

– Что я должен понять? – спрашивает Иван.

Хорь крутит перед собой сигарету.

Лицо у него отсутствующее.

– Ты же сам его вызвал, – напоминает Иван.

Он догадывается, что Харитон готов высказаться откровенно, высветить, словно прожектором, скрытую и, скорее всего, отвратительную темную суть.

Все будет выглядеть совершенно иначе.

Но Хорь вместо ответа вздрагивает и прислушивается:

– Это еще что такое?

Из-за стены, окружающей двор, доносится деревянный протяжный треск, потом – стон, тоже мучительно-деревянный, словно раздирается вдоль щепастая балка. А завершается это шумом обвала – видно, как метрах в двухстах от них вздымается туча пыли.

Они переглядываются.

– Так… возвращаемся… Быстро!.. – командует Хорь.

Поначалу кажется, что ничего страшного не происходит. Разваливается бревенчатый двухэтажный дом, построенный еще в середине позапрошлого века. Обходится, слава богу, без жертв: второй этаж там является нежилым (дом уже десять лет как поставлен на расселение), а жильцы двух квартир первого этажа, услышав над головой страшный треск, успевают выскочить в чем были на улицу.

– Вам повезло, – строгим голосом выговаривает Хорь начальнику управления «Стройкапмонтаж». – Выговор все равно получите, но обойдется без уголовного дела.

Вроде бы обыденный инцидент.

Однако через час на главной улице города, по традиции называемой проспектом Ленина, проваливается асфальт и ухает в яму микролитражка с десятью пассажирами. Двоих из них увозят в больницу. И тут же, словно подтверждая «закон парных случаев», прорывает на соседнем проспекте трубу и взметывается вверх фонтан кипящей воды.

Теперь громы и молнии сыпятся уже на голову начальника «Дорстройтреста».

А еще через час, едва-едва успевают вытащить из ямы микролитражку, проседает там же, неподалеку от мэрии, пятиэтажный дом. Он не рушится полностью, но опасно кренится на бок и между центральными секциями его сквозит громадная щель. Затем разваливается еще один деревянный дом, уже на окраине, и еще пара каменных, крепких зданий в старом районе вдруг проседают в образовавшиеся под ними пустоты. Причем аварийщики, произведшие первичный осмотр, докладывают, что в пустотах под зданиями шебуршатся кроты, непрерывно, как заведенные, расширяющие земляные каверны, а балки деревянных строений изъедены древоточцами, жучки в них так и кишат. На это наслаиваются панические звонки из десятка микрорайонов: по дворам, словно безумные, носятся стаи крыс, пищат, дерутся из-за отбросов, ни дневного света не опасаются, ни людей, напротив, сами набрасываются, есть сильно покусанные. И в довершение – это уже во второй половине дня – над городом появляются стаи птиц, рассаживаются на крышах, на карнизах, на проводах, непрерывно гадят, галдят и, если верить сообщениям с мест, набрасываются на одиночных прохожих – клюют в голову, в шею…

– Прямо Хичкок какой-то, – говорит Штырь, багровея лицом. И добавляет: – Извините за выражение.

И еще: по всему городу начинают прорастать ясени. Как их ни выдирали чертяки, как ни пропалывали, ни старались, но, видимо, сохранились в земле крохотные корешки и из них, словно в мультфильме, чуть ли не на глазах вытягиваются побеги – раскидывают тонкие веточки, выпускают листья, некоторые деревца высотой уже около метра.

Становится понятным, с чем это связано.

Ближе к вечеру начальник тюрьмы, капитан полиции, низенький, похожий на колобка, вызванный на совещание, которое как началось после первого обрушения, так больше и не прерывается, докладывает, подрагивая будто резиновыми руками, что все возможные меры приняты: ладони заключенной стянуты, прижаты друг к другу, наручники серебряные, никакой магической жестикуляции она производить не может, рот заклеен пластырем, только мычит, ни единого слова, ни заклинания, что сделать еще, он не знает.

– В Москву, в Москву ее сплавить, – бормочет мэр, его все же выковыряли из особняка и под конвоем буквально доставили в здание муниципалитета. – В Москву, у них – войска, у них свои маги, у них – духовники…

Он весь трясется.

Хорь нейтральным голосом сообщает:

– Москва возлагает решение этого вопроса на нас. Я звонил в Канцелярию Патриарха, там считают, что мы обязаны справиться своими силами.

– Своими силами… Боже мой!.. – Мэр прижимает обе ладони к лицу. – Где у нас эти силы?..

Хорь тем же голосом поясняет:

– Я разговаривал с… известным вам… человеком. Господин Бафомет утверждает, что… его группа… поставленную задачу выполнила. Мятежники разгромлены, ведьма арестована, находится в заключении. Все остальное – вне его компетенций.

Наступает молчание.

– Боже мой!.. – опять выдыхает мэр.

Отодвигает от себя чашку с кофе, она опрокидывается, жижа выплескивается на стол.

– Перерыв, – объявляет Хорь.

И делает Ивану знак: идешь со мной.

Они вновь оказываются за гаражами. Хорь снова закуривает, выпускает дым вверх, потом говорит, глядя куда-то в пространство:

– Завтра будет костер.

Иван вздрагивает:

– С ума сошли!

– А ты что хочешь? Чтобы она раздербанила нам весь город? Мне вон только что сообщили: просели еще три здания в центре, хорошо, что не рухнули, и около десятка аварийщики считают под подозрением. – Он глубоко затягивается, пепел с сигареты отламывается и летит на землю. – Костер – это приказ Фотия. В Москву ведьму не повезут, Фотий опасается, что там она наворотит в десять раз больше. Представляешь, если развалит Кремль… Но тут дело в другом…

Хорь бросает сигарету и тут же закуривает следующую.

– А если глубже копнуть, Фотий не ведьмы боится. Он опасается, что власть в городе возьмет Бафомет. Возьмет власть в городе, потом – в области, затем во всем юго-западном регионе. Кто ему помешает? А далее, сам понимаешь, подомнет и Москву. Главное – народ это одобрит. За ним пойдут: ну что же, что ад, зато – порядок, дисциплина, стабильность. И разве сейчас мы не в аду живем?.. Короче… Ты мог бы решить этот вопрос?

– Что именно?

– Что-что?.. Не догадываешься? Бафомета уконтрапупить!.. Загнать его обратно, взад, в преисподнюю, закрыть туда дверь, запереть, заколотить крест-накрест осиновыми досками. – Он усмехается. – Это я – фигурально.

– Ты сам его вызвал, – повторяя недавнюю реплику, напоминает Иван.

Хорь морщится:

– Сам, говоришь? А что, если не сам?.. Ладно… Это тоже было распоряжение Фотия. Он же в курсе моей… специализации… У нас ведь как? Сварганят бомбу, атомную или водородную, а потом дрожат – как бы она того, не хлопнулась на них, на самих, выведут боевой вирус какой-нибудь, а потом прячутся от него в бункерах, попросят Бога о милости, а потом не знают, куда от нее бежать. Фотий ведь рассчитывал на сотрудничество, а теперь понял, кретин, что Бафомет его просто сожрет…

– С чего ты взял, что я это могу?

– Ну, с Лаппеттууном ты справился. И проклятие – помнишь? – у меня от него до сих пор шрамы по телу. И ливень во время засухи, и еще кое-что… Не зря я тебя спас… тогда. Чувствовал, что еще пригодишься. Не знаю, как там в Америке или Европе, но здесь ты – единственный, кто на это способен. Ну что?

Иван долго молчит.

Прокатывается отдаленный грохот.

Рассыпался еще один дом.

– Хорошо, я попробую. Но тогда не будет костра. Это ты можешь мне обещать?

Хорь тоже долго молчит.

Заглядывает в сигаретную пачку.

Она пуста.

Комкает ее и бросает.

– Нет, костер будет, – говорит он.

Ночью в город прокрадывается фантасмагорический зверь – размером с тигра или даже с медведя, однако без шерсти, с голой, словно у дьявола, гладкой кожей, покрытой подпалинами. По слухам, это Йернод, никому не дающий пощады. Бесшумным прыжком выныривает он из переулка на площадь и первым же ударом когтистой лапы, как кукол, отбрасывает двух чертяк, охраняющих полицейских участок. Правда, четверо оставшихся не теряются – успевают сомкнуться, выставив перед собой железные пики. Йернод дико рычит, совершает головокружительные пируэты, но заточенные острия раз за разом заставляют его отступить. Тем более что из участка выскакивает по тревоге еще с десяток чертяк, и один из них, несмотря на толкотню и сумятицу, ухитряется ткнуть пикой Йернода в ямку под горлом. Взлетает визг, высверливая небо пронзительной болью. Испуганно продирают глаза проснувшиеся горожане. Йернод пятится, щерясь, опустив морду к земле, и скрывается в том же неприветливом переулке. Преследовать его никто не решается.

Рассказывает об этом, разумеется, Дарья Ануфриевна: сведения к ней поступают по каким-то незримым каналам. И она же сообщает Ивану, что церемония, то есть казнь, начнется в девять утра.

– По радио передавали. Торопятся, боятся, что ведьму освободят.

На часах уже половина девятого.

Сам Иван ни визга, ни ночной суматохи не слышал. Эта ночь промелькнула в череде двух предшествующих полубессонных ночей. Он даже не может вспомнить, спал или нет. Как-то осознает себя лишь на улице, бредущим по направлению к центру. Утро сегодня ясное, невыносимо прозрачное, но прозрачность эта по-прежнему имеет янтарный оттенок, и по-прежнему, кроме Ивана, этого, вероятно, не замечает никто. Все охвачены другим настроением: уплотняясь и расширяясь, текут в ту же сторону потоки людей, их сначала десятки, потом сотни и тысячи, движутся они молча, однообразно, словно исполняя заученный, из века в век повторяющийся обряд, как сомнамбулы, равномерно шагая, влекомые тяготением предопределенности. На площади перед мэрией они сливаются в настоящее море. Иван в растерянности, он как бы растворяется в нем – кругом человеческая густая масса, его сдавливают с боков, напирают и вдруг каким-то удивительным образом проталкивают вперед.

Он – в первом ряду.

Он видит прямоугольное серо-бетонное здание администрации, верхние окна, будто за ними пожар, пылают янтарной зарей. Слева от парадного входа высится куб трибуны, и на ней расположились сейчас начальственные фигуры: Хорь в корректном костюме, при галстуке, ну как же, Президентский Наместник, рядом с ним – черный силуэт Бафомета, и немного отдельно – мэр, нахохлившийся больным голубем, как бы говорящий всем своим видом: я тут ни при чем, по обязанности стою.

Несладко мэру, ох как несладко.

А по другую сторону от дубовых дверей – чудовищная в своей нелепости кладка разнокалиберных дров – когда только успели их наколоть? – из нее торчит столб, судя по всему, телеграфный, и к нему привязана Марика, в том же военном комбинезоне, возвышающаяся и над толпой, и, надо же, слегка – над трибуной.

Главный персонаж нынешнего средневекового действа.

Значит, все это – взаправду?

Картинка перед глазами Ивана плывет. Она чуть сминается, словно бы из-под век сползают неожиданные едкие слезы. Только никаких слез у него нет. Глаза сухие, песочные, как при высокой температуре. У самых ног перед ним тянется белая, неровно намалеванная черта, переступать которую запрещено. И никто ее не переступает: метрах в десяти от черты замерла цепь чертяк, выставивших вперед железные пики. Представление уже началось. Чей-то голос, раскатистый, непонятно чей, гремит на всю площадь из ретрансляторов:

– Согласно Указу Президента «О национальном единстве»… С благословения Местоблюстителя Патриаршего престола митрополита Фотия… пресечение ересей, подрывающих духовную крепость страны… приговаривается… без пролития крови… огнем, который очищает нас от грехов… Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа… Аминь!..

Архиепископу, что ли, поручили озвучивать приговор?

Один из чертяк подходит сбоку к поленнице и бросает туда курящийся копотью факел: хлопок, вспышка, дрова, видимо, щедро политые бензином, распускаются яркими лепестками пламени. Тотчас из ретрансляторов, включенных на полную мощность, низвергается на площадь торжественная дробь барабанов. Вот, они даже это предусмотрели. Иван закрывает глаза. Он шепчет про себя, не давая голосу прорваться наружу: «Господи, если Ты есть, если Ты действительно существуешь, если Ты слышишь нас, если наблюдаешь за нами, если Ты, как мы верим, всемилостив и всеблаг, если Имя Твое в самом деле начертано внутри наших сердец, то я прошу Тебя, Господи: прими ее душу к себе, освободи ее, омой слезами прощения… Я знаю, что она совершила множество ужасных грехов… Что была жестока, была слепа, была просто безумна… Грехи ее – как жернова из черного камня… Они придавливают ее к земле, они душат ее, мучают своей немыслимой тяжестью… Но, Господи!.. Она ведь раскаивается… Господи, взгляни на нее – она отрекается от гнева и зла… И ныне, и присно, и вовеки веков… Никогда, более никогда они ею не овладеют…»

Господи!..

Слова у него путаются. Да они, рожденные эхом человеческого сознания, и не нужны. Бог без них знает все, что ты хочешь сказать.

Он открывает глаза. Ничего не изменилось на площади: дробят слух барабаны, дымится страшный цветок костра, одевая Марику огненными лепестками. Она бьется внутри них, словно танцуя. Молча взирает на это масса людей – вон кто-то с ребенком пришел, поднимает его, чтобы тот лучше видел. Картинка контрастная, будто прочерченная резцом. И кажется, что из ран, нанесенных им, начнут проступать капли крови.

Ну вот зачем все это, зачем?

Вопрос излишний, поскольку теперь Иван знает ответ на него. Он знает, что хотел сказать старец, хотя тот ни слова не произнес. Знает, зачем они с Марикой бежали через солнечный луг. Знает, что имел в виду Робчик, говоря о безумии. Знает, зачем Хорь все-таки устроил костер. Он знает ответ сразу на все вопросы. Трудность в том, что ответ этот еще надо произнести. Точнее – овеществить, чтобы он стал реальностью. Времени у него нет: все решается здесь, сейчас, в эту минуту, в это ослепительное мгновение. Оно единственное: никогда больше не повторится. Сейчас, сейчас! Он переступает белую черту запрета, отделяющую жизнь от смерти. Железные пики чертяк немедленно нацеливаются на него. Однако, даже не поворачивая головы, Иван видит, как Хорь шепчет что-то на ухо Бафомету. Тот согласно кивает, машет рукой, команда за барабанным грохотом не слышна, но цепь чертяк размыкается, пропуская Ивана. Дым щиплет глаза. В лицо бьет тугой жар костра. Сейчас, сейчас! Только не останавливаться, не сомневаться! Он ступает прямо в пылающую поленницу. Ноги по щиколотку проваливаются в желто-раскаленные головни. Удивительно, но огонь его нисколько не жжет – он не жжет, не испепеляет, превращая кожу в лохмотья; нет – теплое дуновение, обтекающее тело как бесплотная, но ощущаемая вода. Еще шаг, и он оказывает рядом с Марикой. Веревки на ней полностью прогорели. Серебряные наручники стекли, на оставив на запястье следов. Она свободна, она тоже подается к нему: «Вот и ты, я знала, что ты меня не оставишь»… Он видит, что огонь ее тоже не жжет: она растворяется в нем, чуть плавясь и становясь будто из дымчатого стекла – как ведьма, которую (он помнит) когда-то сожгли на языческом капище. Наверное, это и есть Милость Божья. И потому Иван говорит, без слов, ни Марике, ни Ему, ни Солнцу, ни бесконечной Вселенной, ни каким-либо слепым природным стихиям, вообще не подразумевая конкретного адресата, говорит потому лишь, что это надо сказать и не имея надежды, что кто-нибудь это услышит.

Он говорит:

– Мне все равно, кто Ты такой – Иегова, Христос, Аллах, Будда, Вишну, Перун, пусть даже Оперенный Змей Кетцалькоатль, воплощение земель, вод и ветров… Может быть, для каждого народа у Тебя – свой лик, и каждый видит в Тебе одну-единственную ипостась. И все-таки я скажу то, что есть: Ты больше не можешь быть для нас прежним Богом, всевидящим, всеприсутствующим, всемогущим, чья воля – непреложный закон и для природы, и для людей. Ты больше не можешь стоять над миром как единственный вседержитель, по воле своей наказующий или раздающий блага. Мы больше не твои послушные марионетки, мир стал другим, он обрел самостоятельное сознание и бытие. И либо объединись с этим миром, создав богомир или, может быть, миробога, так будет точнее, чтобы Ты стал нами, а мы бы стали Тобой, либо уйди в те дали, где Ты пребываешь и что лежат вне наших границ. Может быть, мы когда-нибудь еще Тебя позовем. Может быть, мы когда-нибудь еще обратимся к Тебе – когда время соединится с вечностью, когда и мы, и Ты будем готовы к этому. А пока нам не нужны ни Твой гнев, ни Твоя милость. Да, мы еще слабые, мы пока еще недобрые существа, мы еще творим зло, иногда сознательно, иногда неосознанно, разум наш пока еще не окреп, но это не значит, что мы должны быть безвольными куклами, которых Ты дергаешь за веревочки. Мы все-таки обрели собственную свободу, и мы не намерены отказываться от нее…

Ему хочется сказать что-то большее, что-то более значимое, чем содержат в себе эти приблизительные слова. Он чувствует, что не передал самого главного, именно того, ради чего и следовало бы говорить. Но ослепительное мгновение уже истекло, Марика обнимает его, он прижимает ее к себе, его руки тоже становятся как из дымчатого стекла, цветок пламени смыкается вокруг них, отъединяя от остального мира, они теперь только вдвоем: дух и плоть их едины, и он знает, что отныне так будет всегда – в той незримой обители, куда они взнесены, в том мире, коего еще нет, в том изумительном нечто, которое в этот миг необратимо превратилось в ничто…

Экспедиция

Младенческий период своей жизни я, конечно, почти не помню. Знаю лишь, что первые три или четыре года мы жили в провинциальном городе – его название Джанна (речь о ней пойдет дальше) от меня почему-то скрывала. Придет время – узнаешь, отвечала она на мои вопросы. Время давно пришло, но Джанны уже нет и узнавать не у кого.

Так это и осталось загадкой.

Из детства я помню только пыльную широкую улицу, уходящую вдаль, громадные, выше меня лопухи: под ними я прятался и играл, огромный дом (сегодня он, вероятно, показался бы мне скромным строением), сад в деревьях, в кустах, по которому я странствовал, как по джунглям, деревянный заборчик в дальнем его конце, а за ним – спуск к ручью, носившему странное имя Баганка. Летняя глушь, тишина, бродят куры, сонные, одуревшие от жары, вяло гогочут гуси – я их тогда страшно боялся, пересекает улицу серый в полосках кот и на мой грозный оклик: прст!.. прст!.. – оглядывается, внимательно изучает меня и, не найдя, видимо, ничего интересного, движется дальше.

И еще одно странное воспоминание. Раннее утро, Джанна держит меня на руках, кругом люди, много людей, стоят молча и напряженно, вплотную друг к другу, никогда раньше я стольких людей не видел, мне страшно, я пробую извернуться, чтобы спрятаться от них всех, но Джанна, обычно сговорчивая, этого не позволяет, поворачивает мне голову: нет, смотри!.. И я против воли вглядываюсь туда, где далеко, за целым морем голов, на фоне громадного серого здания с флагом бушует пожар – корчатся огненные лепестки, поток дыма, черный, кудрявый, поднимается в солнечное безмолвие.

Я еще больше пугаюсь, плачу.

Джанна успокаивает меня.

Что это было?

Опять-таки: время придет – узнаешь…

Более отчетливые воспоминания у меня о Москве. Поначалу мы жили там очень трудно: в подвальной комнате, темной, сырой, из единственного окна шириной в ладонь были видны ноги прохожих. Джанна запирала меня там на целый день, оставляла хлеб, намазанный маргарином, термос с чаем, иногда кастрюльку с перловой кашей, которую я сразу же после ее ухода съедал. Впрочем, трудно тогда жила вся страна: непрерывные мятежи, заговоры еретиков, язычников, атеистов. Я слушал радио (другого занятия не было) и страстно молился за Светлого Патриарха Фотия, коий богоданной праведностью своей спасает страну от дьявольского наваждения.

К счастью, уже через год положение наше улучшилось. Мы переехали в большую квартиру двумя этажами выше. Теперь у меня была отдельная комната, маленькая, но с настоящим окном, смотревшим на вымощенный булыжником переулок. Я даже посещал школу, сразу с третьего класса, где был самым маленьким, а потому и самым несчастным. Мне это жутко не нравилось, я капризничал: не пойду!.. Но Джанна настаивала: без образования останешься дурак дураком. У нее теперь тоже была своя комната, с тюлевыми занавесками, солнечная, просторная, правда окнами на шумный проспект, но все-таки лучше, чем мутная щель в подвале. А еще у нее был кабинет, вечно зашторенный, куда мне заходить категорически запрещалось. Там Джанна принимала клиентов.

Не подумайте, ничего такого. В этом кабинете своем с дверью, обитой кожей, чтобы ни одного звука не пропускать, Джанна гадала и ворожила. Она предсказывала клиентам судьбу – и по картам Таро, и глядя в Хрустальный шар, где вспыхивали разноцветные огоньки, также снимала порчу, защищала от сглаза, подсказывала правильные решения в бизнесе или в семейной жизни. Все это, конечно, было категорически запрещено, духовная полиция арестовывала ворожей по первому же подозрению, и Джанна намертво вдолбила мне в голову, чтобы я ни единым словом не обмолвился в школе о ее занятиях. Формально она числилась в какой-то мелкой конторе: закон об обязательной трудовой повинности нарушать было нельзя, но появлялась там раз в неделю, не чаще, а большую часть времени проводила именно в кабинете, откуда после сеансов тянуло экзотическими благовониями. Кстати, и клиенты к нам поднимались не через парадную дверь, а по черному ходу со стороны переулка, что тоже было одним из достоинств квартиры.

Продолжалось это довольно долго, Джанне, как я сейчас понимаю, в этом смысле необычайно везло. Клиентов она отбирала с большой осторожностью, только по рекомендациям, а некоторым сразу же наотрез отказывала. И все-таки однажды (я был уже в восьмом классе) меня после школы перехватила на улице хозяйка квартиры и, цепко взяв за руку, объяснила, что домой мне идти нельзя: там духовники, Джанну уже увезли, но осталась засада: ждут тех, кто придет. Хозяйка была очень обязана Джанне, та сняла порчу с ее взрослого сына, у которого отнялись ноги, не мог ходить. Она передала мне заклеенный толстый конверт и записку от Джанны, где та требовала, чтобы я немедленно уезжал. Впрочем, Джанна и раньше меня инструктировала: если с ней что-то случится, я не должен ни на секунду задерживаться в Москве, главное – не пытаться ее разыскивать, она потом, когда обойдется, разыщет меня сама.

Через три часа я уже сидел в поезде Москва – Петербург и смотрел, как тянутся за окном пустынные московские новостройки. В конверте были деньги и документы: свидетельство о рождении на мое новое имя, паспорт, справка об окончании школы, аттестат с умеренными, но, в общем, неплохими оценками, а также сертификат от приходского священника, удостоверяющего мое благонравие. Без такого сертификата не принимали ни на работу, ни в учебные заведения. Джанна продумала все заранее. У нее была очень разнообразная клиентура, чиновники в том числе, и она потихоньку использовала их бюрократические возможности.

Больше я Джанну никогда не видел.

Значительно позже, уже в либеральные времена, я рискнул послать запрос о ней в Департамент духовной безопасности, в нем тогда только-только начали приоткрываться архивы, и оттуда мне довольно быстро ответили, что, к сожалению, таковая гражданка ни в каких документах Департамента не значится.

Все, тьма сомкнулась над ней, как вода.

Добавлю, что Джанна не была моей матерью, даже не родственницей, объяснила мне это уже довольно давно, потому я и называл ее просто Джанна. А кто же мои родители? И где они? Все то же самое: придет время – узнаешь.

И еще: необычайной красоты была женщина. Тогда, в юные годы, я, разумеется, этого не понимал, но однажды, мне было уже сильно за двадцать, ни с того ни с сего всплыло во сне как бы немного мерцающее лицо, полупрозрачное, с громадными аквамариновыми глазами – я не сразу понял, что это Джанна, не догадался бы, вероятно, если бы не ее любимое цветастое платье, если бы не антураж кабинета, куда я, несмотря на запреты, все же заглядывал. Увидел во сне и ахнул, меня точно ударило: неземная, почти невероятная красота, такая бьет насмерть – сразу и навсегда.

А в Петербурге мне поначалу было невесело. Несмотря на имеющийся аттестат и на то, что Джанна прибавила в документах мне возраста, я чувствовал себя слишком юным для поступления. Год проработал в подсобках разных универмагов: разгружал машины, таскал ящики, расставлял на полках товары, снимал тесную комнатку черт-те где – берег деньги на время учебы в университете. Да и сам Петербург произвел на меня гнетущее впечатление: непрерывная хмурость, сырость, дожди, в скверах и парках – топкая грязь, по каналам плывут бесконечные баржи с дровами; солнце выглядывает едва ли на пару часов за лето, бледно-чахоточное, не успевает просушить потрескавшийся асфальт.

До сих пор для меня загадка, почему я подал документы именно на исторический факультет. Может быть, на меня так подействовала тайна собственного происхождения. Однако подал туда и не промахнулся: в студенты меня зачислили без экзаменов, по одному собеседованию. Никакого конкурса, повезло; как выяснилось чуть позже, я шел в потоке малочисленного поколения: двадцать лет назад, в первые годы Смуты, рождаемость в стране резко снизилась и как раз на гуманитарные факультеты был сейчас катастрофический недобор. А на третьем курсе, когда нужно было определяться со специализацией, мне опять повезло: я попал в учебную группу профессора Байноротова.

Это было время нарастающих изменений. Патриарх Фотий умер, церковная дисциплина, непреложная и неукоснительная, начала постепенно ослабевать: отменили обязательные причастия, как процедуру соединения человека с Богом, отменили обязательную молитву в школах и вузах перед началом занятий, перестали требовать справки об исповеди, можно было разок-другой пропустить воскресное богослужение – на это тоже стали смотреть сквозь пальцы. Более того, неожиданно начали поговаривать – и чем дальше, тем громче и откровеннее, – что отнюдь не Всероссийская молитва, текст которой каждый россиянин должен был знать наизусть, спасла нас от ужасов Смуты, и что Патриарх Фотий – к его имени вдруг перестали добавлять титул «Светлый» – вовсе не является воплощением Слова Божьего на земле, напротив, неумеренными строгостями своими он истощил страну, превратил ее в отсталое государство, а уж его костры для «еретиков» – вообще инквизиция, дикое средневековье.

В этом смысле Байноротов был на шаг впереди других. Одним из первых он стал утверждать, что даже наше представление о Божественном в корне неверно. Если Бог, коего мы рассматриваем как самоосознающую сущность, реагирует лишь на интенсивность молитвы, независимо от ее содержания, значит, это не Бог, а безличное и бездуховное Нечто, что-то вроде ружья, выстрелить из которого может кто угодно. Это не Бог, постукивая указательным пальцем по кафедре, говорил Байноротов на своих лекциях в переполненной до отказа аудитории, не Бог, а интерсубъектный феномен – та же религия, с той же обратной трансляцией, через сложные ритуалы гипнотизирующая своих адептов. Но благодаря современным коммуникациям, пусть просевшим и все равно гораздо более быстрым и интенсивным, чем в предыдущих эпохах, этот эгрегор обладает значительно бо´льшим индоктринирующим потенциалом, который и был реализован в том, что мы называем Смутой Земной. Фактически, утверждал Байноротов, в Боге мы воплотили самих себя – со всеми нашими акцентуациями и патологиями, только многократно усиленными.

Однако – в пределах университетского курса – это были чисто теоретические рассуждения. На практике же Байноротов считал, что мы как историки имеем на руках уникальную ситуацию: необходимо немедленно начинать тщательные «раскопки» Смуты, пока живы непосредственные свидетели этих событий, пока не пропали и – по известным причинам – не уничтожены ценнейшие государственные документы. Он называл это археологией современности и полагал, что, помимо теоретического, она имеет и громадное прикладное значение. Поскольку исчезновение «божественного вмешательства», то есть чудес, противоречащих законам природы, произошло практически одномоментно по всему миру, значит, существует и механизм, который может как бы включать и выключать данный эгрегор. Это открывает перед нами колоссальные перспективы, в том числе и для позитивного преобразования нынешней весьма нестабильной реальности.

Причем, если сделать элементарный хронометраж, подчеркивал Байноротов, сразу видно, что «выключение» не совпадает по времени ни с Всероссийской молитвой Патриарха Фотия, ни с Молитвой об успокоении, вознесенной Теннессийским пророком в окрестностях Вашингтона, ни с ночным стоянием миллионов мусульманских паломников на горе Арафат и ни с одним крупным действом, претендующим ныне на «точку отсчета». Разница достигает целых дней и недель. Нет, полагал Байноротов, здесь иная точка отсчета. Наиболее – это уже по его личной прикидке – совпадает с «моментом истины» сражение на реке Малече, но ему пока не уделялось достаточного внимания. Вот что следует изучать, вот что надо «раскапывать» в первую очередь.

Энергия у профессора была колоссальная. Несмотря на скудость университетских средств и на удручающую ресурсную скудость страны, были выделены деньги на экспедицию, и я, к моему великому изумлению, был включен в нее на должности техника-лаборанта.

Тут мне исключительно повезло.

Подробно излагать перипетии этой экспедиции я не буду, кому любопытно, может прочесть отчет, он был недавно опубликован в университетском «Вестнике». Скажу лишь о личных своих впечатлениях – они в официальные документы, естественно, не были включены.

В окрестностях Малечи мы провели более месяца. Жили и в гостиницах, и в сараях, и просто в палатках, благо с погодой нам исключительно повезло. По вечерам жгли костры, заваривали чаи на травах и разговаривали, разговаривали, разговаривали обо всем на свете: о Смуте, разумеется, в первую очередь, но также о Боге и человеке, об особенностях развития цивилизаций и государств, о смысле жизни, о критериях научного знания, словом, обо всех тех вопросах, которые раньше, при Фотии, обсуждению не подлежали… Мне лично эти беседы дали представлений о мире больше, чем три года обучения на факультете.

Но вот что касается результатов наших исследований, то они, к сожалению, были довольно скромными. Правда, мы обнаружили Аллею Скелетов, жутковатую просеку, рассекающую лес с запада на восток, где на опорах энерголинии, давно заброшенной и заросшей, с оборванными проводами, висели человеческие останки. Причем удивительно, что они не распались на части и не осыпались, скелеты выглядели нетронутыми, будто кости их были соединены между собой невидимыми шурупами. Значит, это все-таки были не слухи: Дети Ясеня, о которых мы тогда уже знали, именно так расправлялись со своими противниками. А пройдя по Аллее Скелетов, в молчании, нервно оглядываясь по сторонам, мы вышли и к месту предполагаемого сражения: вросшие в землю военные транспортеры, судя по крестам на бортах, принадлежавшие духовникам, ржавые пики, мечи, лохмотья комбинезонов, а также странные фрагменты людей – полые изнутри, твердые, словно хитин, сброшенный насекомыми.

Фактические мы получили первое подтверждение, что какая-то битва в этих местах все же была. Смущало одно: от Малечи она отстояла километров на тридцать, вряд ли два этих сражения можно было отождествить. И тем не менее рельеф прошлого, хоть смутно, но начинал проступать. До этого мы бродили словно в потемках. Жители Боротынска, куда ополчение Детей Ясеня, несомненно, входило, что доказывалось полустертыми изображениями листьев на многих домах, хором, что стар, что млад, разводили руками: да, вроде бы были какие-то части, вооруженные, стояли несколько дней, но чьи, ополченцев или духовников?.. Одна старуха, напрягшись, хриповатым голосом рассказала, что, кажется, «их вела девка с распущенными волосами, совсем дикая, ведьма, ее после, говорят, сожгли на костре»… Кто говорит? Где был костер?.. Трясла головой: не знаю… не знаю… Ни в трех областных центрах, которые мы посетили, ни в десятке прилегающих к ним полувымерших городков никто никакого костра не помнил. В лучшем случае: да, что-то такое было, но не здесь, не у нас…

Впрочем, аналогичная ситуация складывалась по всему миру. После «выключения» эгрегора или Бога, не рискну это терминологически определять, люди словно очнулись от муторного, дурного сна. И какое бы тягостное впечатление он ни производил, сколь бы разрушительные последствия ни оставил, но сейчас расплывался в смутных и бессвязных обрывках. Никто уже толком не помнил о сенсационных исцелениях в Лурде, никто даже из самых ярых приверженцев Теннессийского пророка не мог ни подробно его описать, ни объяснить, куда он пропал. И точно так же невозможно было установить, откуда взялся и почему потом бесследно исчез страшный Томерль, а Вавилонская Блудница, будоражившая своим разгулом весь Рим, в итоге найденная и арестованная полицией, билась в истерике и упорно твердила, что она путана, обычная уличная путана – никогда никем иным не была. Мир на удивление быстро возвращался к прежнему состоянию. Монстры в лесах, по слухам, еще попадаются, но их тоже становилось все меньше и меньше.

Сон развеивался, проступала сквозь морок богоявления обыденная привычная жизнь.

Последний вечер, который Байноротов объявил вечером отдыха, мы провели неподалеку от какого-то обветшалого дома – вроде бы здесь когда-то был детский приют. Поставили палатки, ночевать в душных каменных клетках никому не хотелось. Тем более что к дому вплотную подступали заросли чертополоха, высохшего, в скрученной ломкой листве, но, как мы знали, по-прежнему ядовитого. Настроение у всех было не слишком праздничное. Экспедиция, несмотря на весь наш энтузиазм, особых результатов не принесла. И хотя Байноротов вкрадчивым голосом повторял, что ничего, не надо переживать, это лишь самое начало исследований, кое-какой интересный материал нам все-таки удалось раскопать, однако было понятно, что следующая экспедиция откладывается теперь на неопределенный срок. Особого веселья не получалось. Даже Анечка, которая обычно молчала, внезапно в середине какого-то вялого разговора, где упомянули Аллею Скелетов, сказала, что Сестра, предводительница Детей Ясеня, действительно заслуживает костра.

– Если костер был, – сразу же поправил ее Байноротов. – Пока насчет этого у нас никаких данных нет. Разве что откроют со временем архивы духовников. Мы ведь и о Сестре Ясеня тоже почти ничего не знаем. Кто она такая? Откуда взялась? Существовала ли вообще или это чисто мифическая фигура?

– Я ее ненавижу, – сказала Анечка.

– Да, конечно, – Байноротов вздохнул. – И все же в работе историка следует соблюдать ценностную нейтральность. Эмоции не должны нас ослеплять, об этом еще Вебер писал.

Судя по интонациям, он уже подготавливал путь к отступлению.

Вот тут это и произошло.

Я, будучи сегодня дежурным, спустился к извилистому ручью за водой, а когда, наполнив котелок и ведро, выпрямился, обозревая окрестности, то так и замер в оцепенении. Напоминаю, это был уже вечер: солнце темно-вишневое, остывающее висело над кромкой леса. Чуть заслоняя его, тянулись вдоль горизонта наплывы фиолетовых туч. Звенела в воздухе надоедливая мошкара. И вдруг все вокруг просияло. Распахнулся громадный, залитый утренним светом весенний луг, посеребренный росой, с проталинами голубых васильков. Затрепетал пестрыми бликами лес, к которому он поднимался, и там, на опушке, выделенный особо яркой картинкой замер, словно готовясь к прыжку, некий фантастический зверь – вроде тигра, но значительно больших размеров: с голой кожей, в подпалинах, с кошачьим проблеском глаз, – я различал это до мельчайших подробностей, а рядом с ним, прямо напротив кошмарной морды, стояла девочка лет десяти в светлом, тоже как бы сияющем платье и безбоязненно гладила зверя меж поджатых ушей.

Что-то она ему, по-видимому, говорила.

И – счастье.

Я ощущал какое-то необыкновенное счастье. В жизни такого нет, но иногда сквозь пелену повседневности оно проступает.

Словно я попал сказочную страну.

И сейчас вместе с девочкой этой мы побредем, взявшись за руки, по шелковым травам.

И стрекозы будут вычерчивать вокруг нас затейливые круги. И будет шелестеть теплый ветер в листве. И солнце будет ласкать весь мир, радуясь вместе с нами.

И счастье никогда не закончится…

Продолжалось это не больше мгновения.

Я очнулся, когда котелок, выскользнувший из пальцев, ударил меня по ноге и вода полилась обратно в ручей. В лагере все уже расползлись по палаткам. Было тихо, меня дожидалась лишь Анечка, сидящая у костра.

– Как ты долго, я уже начала волноваться.

Мы с ней еще посидели немного. Подступала прохлада, Анечка прижалась ко мне.

Я поцеловал ее в теплый висок.

– Какие у тебя губы горячие, – сказала она. И вдруг вытянула руку. – Смотри, смотри!

Над зубчатой тенью леса переливалась странная сиреневая звезда. Она была ярче всех звезд и казалась небесной слезой, которая вот-вот капнет на землю.

– Как красиво, – сказала Анечка. – Что это?

– Я не знаю…

Шуршали травы. Потрескивали угли в костре. Прозрачные сумерки охватывали собой чуть ли не всю Вселенную.

Звезда мигнула еще раз и погасла.

Наверное, наползло на нее темное облако…

Content

Андрей Столяров
Милость Господня

Год Саранчи

Глава 1

Хроника Смуты

Глава 2

Хроника Смуты

Глава 3

Хроника Смуты

Глава 4

Хроника Смуты

Глава 5

Хроника Смуты

Глава 6

Экспедиция