Вячеслав Катамидзе

Хамсин

Хамсин на Ближнем Востоке и в Северной Африке — это изнуряющий жаркий и сухой ветер, несущий с собой из пустыни песок и пыль. В древности он дул и ногда целых пятьдесят дней («хамсин» по-арабски значит «пятьдесят»), но сейчас он чаще налетает как ураган, затягивающий небо пеленой и тучами пыли, а потом быстро уходит в пустыню, не оставляя следа…

Часть I. Реактивация

1

Его раздражали рубиновые огоньки идущего впереди легкового пикапа — слишком яркие для такого вечера. Но и обгонять машину не хотелось. Спешить было все равно некуда.

Он любил ранние сумерки, когда снег на мостовых, на крышах домов, на окрестных холмах как бы излучал голубой, синий или даже фиолетовый свет. В это время тени казались прозрачными и нежными, а редкие освещенные окна и пустынные улочки придавали городку таинственность и очарование.

Зимними вечерами городок Медора, штат Северная Дакота, превращался в затерянный в холмистых степях немного бутафорский голубой мирок. Всего сто тридцать шесть жителей — скотоводы, егеря из Национального парка Теодора Рузвельта да члены их семей.

Пикап маячил перед его глазами до самого «Лихого наездника» — деревянной двухэтажной гостиницы. Отсюда было рукой подать до тупика, где стоял сборный домик на колесах, служивший ему пристанищем почти два года.

Проехав гостиницу, все девять номеров которой зимой пустовали, он притормозил у пресвитерианской церкви. Его внимание привлекла полуоткрытая дверь, из нее лился на снег розоватый свет, теплый и притягательный. Странное дело, подумал он, ни разу не пришло в голову сюда заглянуть. Впрочем, что там могло быть интересного? Как и во всей Медоре, ничего. Абсолютно ничего.

Здесь у него пропал интерес ко всему. Когда это началось? Два месяца назад? Четыре? Полгода? Он уже не помнил. Сначала забросил книги, потом стал бриться раз в три, а то и в четыре дня. Перестал ходить в сауну, запихнул в угол массивный тренажер.

Видно, из-за этого стал грузнеть и, хотя ел мало, прибавил почти четыре фунта.

Он говорил себе, что это естественный процесс для человека, уже перешагнувшего рубеж сорокалетия. Истинная причина, однако, крылась в том, что он перестал заниматься делом. Собственно говоря, он сейчас вообще ничем не занимался. Не торопясь проживал деньги, полученные от Компании.

Тратил он мало — даже для такого городка, как Медора. Иногда заглядывал в бар, но заказывал не больше одного стаканчика виски. Раньше он совсем не брал в рот спиртного, когда был за рулем.

Поставив под навес свой «гремлин», он стряхнул с него щеткой снег. Машина — единственное, что всегда им содержалось в полном порядке. Эта выработанная годами привычка была сильнее всего. Даже сильнее лени.

Он отпер обитую пластиком дверь сборного домика и, сбросив за порогом ботинки, направился в столовую, которая одновременно служила еще кухонькой и баром. Зажег свет, и в глаза бросился длинный ряд немытых стаканов на буфетной стойке. Правда, стойка давно ему уже была не нужна — завтракал он у плиты.

Что это был за завтрак? Хрустящий хлебец с гороховой пастой, джем из тюбика, галета, чашка растворимого кофе. Провалявшись полдня со старыми журналами, он ехал в кафе обедать. Обед тоже не отличался особым разнообразием. Почти всегда одно и то же — бифштекс с луком и стакан апельсинового сока.

На ужин он покупал в баре печенье, иногда сыр или пакетик жареного картофеля. Сегодня он забыл это сделать.

Стянув куртку, он полез в холодильник, извлек оттуда банку с пивом, нажал клавишу телевизора и уселся на раскладной стул.

Одиночество не тяготило его — он к нему привык. Когда он приехал сюда, то не рассчитывал пробыть здесь долго и поэтому не торопился обзаводиться знакомыми. Порой подчеркнуто сторонился всех этих парней в широкополых «стетсонах» и сапогах на довольно высоких каблуках, которых про себя называл «опереточными ковбоями»: они давно пересели с лошадей на пикапы. А потом начали сторониться его.

Это произошло после случая в баре. К нему пристал и начал задираться подвыпивший скотовод из Дикинсона. Бедняга был совсем не готов к удару да вдобавок, неудачно приземлившись, вывихнул себе плечо.

С тех пор он везде чувствовал вокруг себя холодок отчуждения. Единственный мужчина в Медоре, который иногда обменивался с ним двумя-тремя словами, был бармен.

Женщины тоже избегали общения с ним. Лишь одна соломенная вдовушка отважилась стать его подругой. Энн Робертсон, официантка из кафе, раньше считалась женщиной строгих правил. Но с тех пор, как Энн стала бывать в его домике, на нее поглядывали неодобрительно.

Энн не обращала на это внимания. Она искренне привязалась к нему, даже строила планы на совместное будущее. Но лишь до того дня, когда впервые пригласила его к себе — на Рождество.

Он не понравился ее дочерям, и они ему не понравились. Длинные, худые, коротко стриженные девочки посматривали на него холодными серыми глазами, переглядывались и перешептывались, а за столом почти не прикасались к еде. И хотя сама Энн старалась угодить ему как могла, он все равно чувствовал себя среди них далеким и чужим.

Попытка соблазнить его теплом семейного очага провалилась. Уходя, он даже попытался сострить по этому поводу, но в глубине души был огорчен. Потому что сознавал — что-то неизбежно переменится в их отношениях. И не ошибся.

Энн приходила все реже. В последний раз две недели назад она постучала в окошко далеко за полночь. Он впустил ее, усталую, пропахшую табачным дымом, и снова улегся в мятую постель. Энн долго сидела в уголке, пригорюнившись, курила одну сигарету за другой, маленькими глотками тянула виски, роняя слезы в стакан. И он не дождался ее, уснул.

Утром Энн уже не было. Вытряхивая полную окурков пепельницу, он пришел к выводу, что больше она не придет.

Энн не приходила. А сегодня ему почему-то мучительно хотелось услышать привычный стук в окошко. Хотелось, открыв дверь, снова увидеть в сизом сумраке ее словно обведенные густой тенью глаза, тонкие, змеиные губы, спадающие на воротник дешевой шубки слегка подкрашенные басмой волосы.

Что-то трогательное было в широко раскрытых глазах этой женщины, в ее узких плечиках, в тонких пальцах, нервно теребящих сумку, когда он появлялся на пороге — большой и равнодушный. Может быть, в другие времена в каких-то закоулках его сердца и нашлось бы для нее место. И он бы даже пожалел, приблизил, пригрел ее. Но не сейчас. Потому что был слишком поглощен собой, слишком переживал свое безделье, свою никчемность. Он, человек действия, оказался за бортом той жизни, которая значила для него все.

И в этом виновата была Компания. Когда он был ей нужен, все было к его услугам — самолеты, корабли, отели, женщины. Теперь о нем забыли. Почему?

Может быть, остались недовольны работой, выполненной им в последний раз? Может быть, что-то было упущено или не соблюдено? Кто знает? Даже самые везучие, самые удачливые порой оступаются. Не исключено, где-то сделал промах и он. Как иначе объяснить, что за все это время Компании не потребовались его услуги. Что все это время единственной сохранившейся связью с ней были те жалкие пятьдесят долларов, которые каждую неделю приходили на его счет.

Слава богу, он не нуждался в деньгах. За последнюю деловую поездку ему перевели круглую сумму. Но Компания поставила жесткое условие: отправиться «на отдых» в глухую провинцию. Выбрана была Медора. Проклятье!

Допив пиво и швырнув пустую банку в коробку для мусора, он направился к двери, чтобы вытащить из почтового ящика очередную порцию рекламных брошюр и объявлений, накопившихся за неделю.

Он никогда не просматривал их. Поэтому сразу же кинул всю кипу в ту же коробку для мусора. Часть рекламок разлетелась веером. Чертыхаясь, он начал подбирать их и только тогда заметил на полу белый конверт.

Он не писал никому и не получал ни от кого писем. Поэтому сразу определил, откуда пришло письмо.

На конверте было напечатано: «Мистеру Деннису Ли Гибсону».

Он жил в Медоре под этим именем.

2

«Дорогой мистер Гибсон! Компания „Берилл энд Роуз“ доводит до Вашего сведения, что ее представитель желает встретиться с Вами для обсуждения ряда вопросов, представляющих взаимный интерес. Предлагаем обратиться к мистеру О’Коннору, консультанту компании, прибывшему на аукцион скота в Дикинсон, штат Северная Дакота. Телефон: 1114 52 543».

Да, ошибки не было. Компания снова нуждалась в нем. И, видимо, сильно нуждалась, иначе не стала бы посылать своего человека в Дикинсон. Наконец-то. Еще каких-нибудь полгода — и можно было бы совсем потерять форму.

В нем был заложен своего рода пружинный механизм — накопитель энергии. Два года эта энергия искала выход. И не находила. Может быть, там, наверху, решили, что он дозрел и теперь пора бросить его в дело?

Все может быть. Они знали его гораздо лучше, чем он знал себя. Они взяли его на заметку, когда он был еще совсем мальчишкой, рядовым первого класса во взводе оружия роты Б первого батальона танковой бригады, расквартированной в ФРГ.

В нем обнаружили талант: он стрелял поразительно метко и с невиданным хладнокровием. Уже через четыре месяца его назначили в роте вторым инструктором по оружию, потом и первым. Офицеры не могли нахвалиться таким солдатом.

После армии он не поехал домой, а осел в Нью-Йорке. Надежда получить рекомендацию в офицерское училище Уэст-Пойнт рухнула: ему перебежал дорогу сынок какого-то отставного генерала. Счастье, что хоть удалось поступить в колледж.

В колледже он избрал основной специальностью историю. Он увлекся Востоком и подумывал о карьере преподавателя. Неизвестно, как сложилась бы его жизнь, если бы не знакомство со старым профессором Хайденом. Старик стал убеждать его взяться за изучение арабского языка. «Вам просто на роду написано стать арабистом, — с улыбкой говорил Хайден. — Посмотрите на себя — ну вылитый араб! Выучите язык — цены вам не будет!»

Хайден как в воду смотрел: когда учеба в колледже подходила к концу, студента посетил представитель Компании, предложивший подписать выгодный и долгосрочный контракт. Контракт предусматривал профессиональную подготовку, возможность повидать мир, относительную самостоятельность в выборе решений и, наконец, щедрую плату за каждую хорошо выполненную работу. К этому моменту Деннис был уже по горло сыт своей жизнью в Нью-Йорке. Ему до смерти надоели обеды в дешевых кафе, очереди на массовых распродажах вышедших из моды вещей, мытье посуды в ночных барах и почасовая работа сиделкой — иначе неоткуда было достать денег ни на учебу, ни на редкие развлечения.

И он согласился на предложение Компании.

Правильно ли он поступил тогда? Сейчас это уже было неважно. Настало время работать, и пружина была взведена. Те, кто многолетними тренировками и психологической обработкой превратил в некий механизм человеческое существо, могли быть довольны. Они вновь получали в руки не раз испытанное оружие.

Он натянул куртку, сунул в карман бумажник, выпил залпом две чашки крепкого кофе и вышел к машине. До Дикинсона было всего тридцать миль; по заснеженной дороге — около часа езды.

Выезжая на улицу, он включил приемник и стал слушать новости — впервые за два с лишним года. Он был особенно внимателен, когда передавали сообщения с Ближнего Востока. Проехав миль двадцать, он свернул к бензоколонке. Здесь он прошел к телефону-автомату и позвонил. Номер 1114 52 543 ответил сразу.

— О’Коннор у телефона, — послышался в трубке бодрый голос.

— Это Гибсон.

— Господи, наконец-то! Сижу два дня как привязанный, даже в бар не спускаюсь. Куда это вы запропастились?

— Я думал, найдется другой способ известить меня.

В трубке раздался тяжелый вздох.

— Сейчас трудные времена, Гибсон. Проблемы, проблемы… Все усложняется, надеюсь, вы понимаете…

— Я понимаю.

— Гибсон, нам нужно немедленно встретиться и поболтать.

— Вы на машине?

— Взял ее напрокат в Дикинсоне.

— Хорошо. Выезжайте на дорогу к Медоре. Проедете ярдов триста. Увидите справа от дороги заброшенные амбары. Сверните к ним, а когда проедете их, сверните еще раз направо. Там все замело, будьте осторожны. Выключите свет и ждите, я подойду.

— О’кей, Гибсон. Я поехал.

В запасе было еще минут двадцать, но он решил, что в ближайшем кафе показываться не стоит. Поэтому он развернулся и медленно покатил в сторону Медоры, время от времени поглядывая в зеркало заднего вида.

Его вскоре обогнала машина. Но то был не О’Коннор — мимо проскочил грузовичок с эмблемой Йеллоустонского национального заповедника.

Затем позади появились слепящие огни. Они стремительно приближались. Засыпав стекла «гремлина» снежной пылью, со скоростью добрых семидесяти миль в час пронесся приземистый лимузин.

Идиот, подумал он, не хватает только, чтобы О’Коннора прихватил за превышение скорости дорожный патруль. Эта «молодая поросль» в Компании — источник всех ее бед. Мальчики никак не могут стать взрослыми, им подавай риск, азарт, сильные ощущения. А больше всего бесит самомнение этих парней, чувство превосходства над другими, даже над настоящими профессионалами, кому они обязаны своим благополучием. Ему, например.

Он подъехал к нужному месту через несколько минут. Завел машину за полуразвалившийся сарай у дороги, застегнул куртку и пошел, утопая в снегу, через заброшенную ферму. Шагах в ста за голыми кустами темнел автомобиль О’Коннора.

Подходя к машине, он с некоторым злорадством отметил, что О’Коннор умудрился загнать оба левых колеса в глубокий сугроб. Где их находят в наши дни, таких молодцов? Видно, дела у Компании идут не блестяще.

Когда он открыл дверцу, чтобы сесть рядом с О’Коннором, плафоны освещения салона не зажглись. Хорошо, что не поленился, отключил свет…

Некоторое время глаза его привыкали к темноте, пока наконец он не разглядел водителя. К его удивлению, им оказался человек далеко не молодой.

— Привет, Гибсон, — сказал тот, улыбаясь.

— Привет, Оба помолчали.

— Не сердитесь, Ден, — вкрадчиво заговорил О’Коннор. — Вы ведь знаете, что я ни при чем. Все реша ет один шеф. Его слово — закон для Компании.

Его собеседник отвернулся и стал смотреть в окно.

— Сейчас им снова нужны вы и никто другой, — снова заговорил О’Коннор. — Вас не забыли, Ден… У вас блестящая репутация.

Ответом снова было молчание.

— Только не думайте, что я говорю все это потому, что мне нужна ваша помощь — вытащить из сугроба машину, — захихикал О’Коннор. — Вы ведь поможете, Ден?

— Помогу, — буркнул тот. — Если только перестанете звать меня Деном.

— Как угодно, Гибсон, как угодно, — заерзал О’Коннор. — Виноват.

— Слушайте, — холодно сказал Гибсон, а вы не тот О’Коннор, которому я проиграл в карты уйму денег в Далласе?

Название этого города было его личным паролем.

О’Коннор хмыкнул.

— Никогда не играл в азартные игры. Но мы с вами действительно там встречались, Гибсон. Во время Пасхи. Вспомнили?

Упоминание о Пасхе служило отзывом. Все было правильно. Но Гибсону было почему-то неприятно, что Компания выбрала именно этого скользкого типа, чтобы сообщить ему важную весть.

— Мне кажется, вы что-то должны мне передать, О’Коннор.

— Значит, вы согласны вновь приступить к работе?

— Я не подавал в отставку, — хмуро отрезал Гибсон.

— Вот и прекрасно.

О’Коннор полез под сиденье, извлек металлический ящичек и долго над ним колдовал. Это всегда занимало какое-то время. Чтобы открыть такой миниатюрный сейф, нужно было не только набрать сложный цифровой код, но и сказать пару слов в микрофон встроенного в него прибора, который не позволял заглянуть в сейф никому, кроме хозяина.

Когда ящичек наконец открылся, О’Коннор вынул оттуда и протянул Деннису запечатанный конверт. Тот зажег фонарик-карандаш и вскрыл конверт. В нем он нашел то, что и ожидал увидеть, — печатный бланк, заполненный от руки красным фломастером.

«Отдел: экспорт, СМ-340.

Дата отправки документа для исполнения: 12 дек. 1983.

Категория: совершенно секретно, только для сектора «Альфа».

Информация: DVD 6667, 6668, 6669.

Инструкция: СМЗ4О-135.

Индекс: Е-2.

Срочность: к немедленному исполнению».

Бланк был обыч ным. Столь же обычными были и вписанные в него слова, в том числе индекс. Буква «Е» обозначала «уничтожение». Только вот цифра 2 указывала, что на этот раз ему приказывали убить не одного, а двух человек.

3

На следующее утро он тронулся в путь, когда Медора еще спала: предстояло проехать около двухсот сорока миль. Хотя он и отвык от дальних поездок, Гибсон знал, что справится легко. Ему приходилось проводить за рулем и целые сутки. На заднее сиденье Деннис уложил термос и дорожный холодильник с сэндвичами.

Все его личные вещи оставались в доме. Через месяц или около того в Медоре проездом будет человек из Компании. Он продаст сборный домик на колесах и выбросит барахло на помойку. Деньги, как обычно, переведут на его счет в банке Нэшвилла. А в городке все вскоре позабудут, что когда-то среди них жил человек средних лет, вечно небритый и угрюмый.

Деннис представил, как удивилась бы Энн, повстречай его на улице часов через семь. Он весь преобразится. Станет элегантным и подтянутым, походка будет легкой, пружинистой. А в кармане появится другой бумажник — из дорогой кожи, с пухлой пачкой долларов внутри. Виват Компания!

Едва отъехав от Медоры, Деннис начал говорить с собой по-арабски. Он переводил все встречающиеся объявления и надписи, вспоминал типично арабские жесты, характерные словечки, бытующие в диалектах. Он знал, что этот тренинг вскоре продолжат необычайно умные машины. Деннис улыбался.

Мимо проносились фермы и элеваторные башни, бензозаправочные станции и мотели. За все время он останавливался трижды и каждый раз на пять минут. Сэндвич, стакан кофе из термоса, пробежка вокруг машины — и снова за руль. Он должен был торопиться.

И не напрасно. Его ждали. Как только «гремлин» подъехал к воротам одиноко стоящего особняка, они распахнулись. Встречал Денниса во дворе не О’Коннор, а другой представитель Компании — рыжеватый молодой человек, назвавшийся Лестером. Проведя его в дом, Лестер показал, где душевая, гардеробная, где будет подан обед и куда затем следует прийти.

Деннис получил от него махровый халат, полотенце и коробку с парфюмерией и отправился приводить себя в порядок.

Минут через тридцать он уже был в гардеробной. Из дюжины костюмов он отобрал три и два из них уложил в чемодан. Затем рассовал по разноцветным целлофановым пакетам рубашки, галстуки, белье, носки и ботинки и все это также разложил в чемодане.

Роясь в одежде, он отметил, что вещи были канадского производства. На торговых марках — Торонто, Оттава, Монреаль. Только на одном галстуке — Лондон. Примерно треть вещей составляли шорты и тенниски. Значит, предполагалась поездка в жаркую страну.

Покончив с экипировкой, Деннис пошел обедать, после чего, как был — в халате и шлепанцах, — спустился в подвал. Там находилась «брифинг-рум» — комната для инструктажа.

Она оказалась довольно просторной. В центре стояло два мягких кресла. На столе перед ними — сифон с газированной водой, несколько бутылок кока-колы и пластмассовые стаканчики. У стены — солидных размеров компьютер. Перед ним лежало три диска в красных коробках.

Деннис проверил номера. Да, все верно: 6667, 6668, 6669. Первый диск содержит его задание, два других — вспомогательные материалы: маршруты, расчет времени, явки, данные о связных.

Просмотрев здесь первый, он должен взять оставшиеся диски и идти с ними в кабину ускоренного обучения. Там придется просидеть три, а то и четыре часа, пока все материалы не будут выучены назубок.

Но все же главное для него — в первой кассете. Сейчас он увидит свои мишени. И с этой минуты перестанет быть Деннисом Ли Гибсоном.

Он вновь станет Хамсином. Тот, кто придумал ему много лет назад такое романтическое кодовое имя, попал в точку. В самую точку. Потому что Хамсин — так арабы называют песчаный ураган — большую часть своей работы выполнял на Ближнем Востоке.

С первых же кадров Деннис узнал город, запечатленный на видеопленке. То был Каир. Ему показали центр города, потом Гелиополис, район, в котором вдоль бульвара тянулись виллы, утопающие в тропической зелени. И он услышал знакомый голос.

«Добро пожаловать, Хамсин!

Работа ждет вас в Египте. Вы попадете туда через Тель-Авив под видом коммерсанта из Канады. Билеты и необходимые документы получите у Лестера.

Вам окажет помощь группа „Каир-Альфа“. Цель операции — ликвидация.

Ликвидации подлежат двое — мужчина и женщина. Для сведения: первый объект — наш бывший агент, продавшийся врагу. Вот несколько его фотографий. Его зовут Халед Мурси, но он американец. Эта женщина — его доверенное лицо и сообщница. Она египтянка — Надия ас-Сафир. Они живут втроем: с дочерью Надии Фатмой, которой сейчас шесть лет. Это ее снимки годичной давности, на них полагаться не стоит. Точное местопребывание Халеда и Надии сообщит связной „Каир-Альфа“.

Особенности операции. Первое. Халед готов к любым неожиданностям. Второе. Ни в коем случае — повторяю, НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ подозрение не должно пасть на Компанию. Это, в свою очередь, определяет третью особенность — усложненность операции. Сейчас я изложу ее последовательность. Но прежде взгляните на этого человека…»

И тут Хамсин понял, почему он понадобился Компании.

На телевизионном экране он увидел собственное лицо.

4

Человека, имеющего такое большое сходство с Хамсином, звали Абдель Карим. И ему в запланированной драме отводилась роль статиста, до поры до времени — даже фигуры за кадром. Но потом он станет главным виновником сенсации. Так уж устроен мир, что Абдель Карим должен заплатить за чужие грехи дорогой ценой. Может быть, жизнью.

Беда его заключалась в том, что он не мог прожить и дня без гашиша, которым порой накуривался до одурения. А это автоматически делало его удобным объектом для любой интриги.

Но главное — Абдель Карим имел несчастье быть дружком той самой египтянки, которая связалась с Халедом — человеком, приговоренным Компанией к смерти.

А почему Хамсину выпало стать исполнителем приговора? Видно, фоторобот-компьютер высчитал, что самым похожим на Абдель Карима ликвидатором является он. Не будь этого, кто знает, сколько еще пришлось бы ожидать в захолустной Медоре возвращения из резерва. Судьба!

Уши начало закладывать: самолет шел на посадку. Хамсин взглянул в иллюминатор — снизу наплывали огни тель-авивского аэропорта Лод.

Ему понадобилось девятнадцать часов, чтобы пройти подготовку к операции и прибыть на Ближний Восток. Время, в общем-то, рекордное даже для Хамсина. Но спешка была более чем оправданной. Любой перебежчик для Компании — мина, которая вот-вот взорвется. Значит, дорога каждая минута. А до ликвидации еще далеко.

У выхода из терминала проверяли документы. Протягивая паспорт офицеру израильской службы безопасности, Хамсин краем глаза глянул на свое отражение в большом зеркале, висящем напротив. Что ж, внешность вполне соответствует документам. Канадец французского происхождения, европеец с налетом американизма. И тем не менее ему предстоит какое-то время — правда, всего несколько часов — пробыть египтянином. Точнее, Абдель Каримом.

— Цель вашего приезда в Израиль, мистер Одду? — спросил его по-английски офицер в голубой рубашке.

— Пытаюсь совместить туризм с коммерцией.

— Вы представляете какую-нибудь компанию?

— О, да! — Хамсин не сдержал улыбки. Любопытно, подумал он, как бы отреагировал этот парень, если бы я назвал ему фирму, которую в действительности представляю. Глупая мысль!

— В данный момент, — сказал он, — я здесь по делам компании «Берилл энд Роуз». Трубы и арматура для нефтегазовой промышленности. Но лично меня больше интересует в Израиле туризм.

Офицер пожал плечами.

— Нефти у нас нет, она у арабов — в Персидском заливе. Зато с туризмом, как видите, полный порядок.

— Он угрюмо кивнул в сторону двух пышных блондинок, которые, покачивая бедрами, прогуливались по вестибюлю.

— Моя интуиция меня не обманула, — ухмыльнулся Хамсин, сунул в карман паспорт и пошел к выходу.

— «Хилтон-отель», — бросил он водителю такси, располагаясь на заднем сиденье. Взглянул на часы и добавил на иврите: — Маер, маер! (Поживее!) В баре отеля его уже ждали. Он, правда, не знал кто.

Было далеко за полночь, но жизнь в баре не замирала. Мерцал экран телевизора, флорентийским золотом отсвечивала поверхность полукруглой стойки. Из скрытых решетчатыми панелями динамиков звучала танцевальная мелодия. Человек тридцать посетителей сидели за столиками, полулежали на низких диванчиках, стояли небольшими группками. В воздухе плавали клубы табачного дыма, хотя кондиционеры работали на полную мощность.

Хамсин заказал кружку пива и, отдав чемодан портье, остался за стойкой. Место рядом с ним пустовало. Для того, кто меня ждет, самое время подойти, подумал он.

— Простите, вы американец? — услышал он женский голос и обернулся. Рядом стояла маленькая изящная женщина в белом платье.

— Канадец, — ответил он. — Из Квебека.

— Вот как! А я думала, вы из Америки. Сегодня приехали две группы американских туристов… Кстати, мой брат работает в Хьюстоне. Вы там бывали?

— Приходилось.

— Брат пишет, что это большой и красивый город.

— Есть города и получше. Бостон. Даллас. Цинциннати.

— А я никогда не была в Америке. Но, наверное, скоро поеду. Брат зовет на еврейскую Пасху. Долго пробудете в Израиле?

— Денек, самое большее — два. Хочу взглянуть на Стену плача и Голгофу. А потом в Египет. По делам. Я бизнесмен.

— Если решите ехать на машине, чтобы увидеть Синай, попроситесь в попутчики вот к той паре. Это Ван Хеертумы, из Голландии. Путешествуют для своего удовольствия по всему Ближнему Востоку, причем на своей машине. А послезавтра, если не ошибаюсь, как раз выезжают в Каир.

— Спасибо. Это мысль.

— Не за что. Увидимся позже. Вы ведь еще побудете в баре?

Она встала. Хамсин проводил ее взглядом. Милая девочка. И работает профессионально. А получает наверняка раз в десять меньше этого ублюдка О’Коннора.

Он заказал виски и направился к столику, за которым о чем-то оживленно спорила голландская чета. Оба уже немолоды. Простые лица. Недорогая одежда. Скорее всего, у них совсем недавно появилась возможность путешествовать с комфортом. С такими легко найти общий язык.

— Господи, — пробормотал он, усаживаясь в свободное кресло напротив. — Я думал, что хоть на Святой земле виски дают по божеской цене…

Ван Хеертумы расхохотались.

— Знаете, — продолжал Хамсин, ободренный приемом, — в этом «Хилтоне» нужно повесить объявление «Добро пожаловать, мистер Рокфеллер». Скоро только мультимиллионер сможет провести здесь пару дней и уехать не банкротом!

Хамсин завладел вниманием голландцев. Ему повезло, они неплохо говорили по-английски и ценили хорошую шутку. А он знал, как много значит острое словцо или веселая история, когда нужно с кем-то сойтись. Не прошло и часа, как Ван Хеертумы были просто очарованы канадцем, которого, казалось, послала им сама судьба. Когда же выяснилось, что мистер Одду собирается в Каир, они наперебой начали уговаривать его ехать вместе с ними.

— Это будет прекрасная поездка, — восклицал Ван Хеертум. — Синайские перевалы! Древние кладбища! Путь, по которому бежало в Египет святое семейство! Суэцкий канал! Разве можно летать самолетом в этих местах!

— И у нас очень просторная машина. К тому же очень надежная, — убеждала в свою очередь госпожа Ван Хеертум. — Мы проехали на ней через всю Европу до Греции без единой поломки. Вы не пожалеете.

Хамсин дал себя уговорить. Решили отправиться послезавтра в семь утра. Выходя из бара, он встретился глазами со своей недавней знакомой — женщиной в белом платье — и поклонился ей. Она едва заметно улыбнулась в ответ.

Открыв номер и включив свет, он увидел, что кто-то подсунул под дверь расписание рейсов в аэропорту Лод. Он поднял его и внимательно просмотрел. Некоторые рейсы были помечены. Тогда он вырвал из записной книжки чистую страничку, выписал их в строчку, а снизу подставил цифры номерного знака своего «гремлина», оставленного в Штатах. Затем вычел из первой величины вторую. То, что получилось, было номером телефона, по которому в строго назначенные часы ждали в Каире его звонка.

5

Отправляясь на встречу с человеком из группы «Каир-Альфа», Хамсин не смог отказать себе в удовольствии прогуляться по тем каирским улицам, которые ему были хорошо знакомы. Он прошел по улице Сулейман-паши и свернул на улицу Фуад. Здесь, совсем рядом, в небольшой гостинице с претенциозным названием «Амбассадор», он жил, когда приехал в Каир в первый раз.

Ему было двадцать четыре года, и поездка считалась «ознакомительной». Хамсин прибыл в Египет как ливийский гражданин из Триполи, а туда, в свою очередь, как тунисец. Пока на ливийском троне сидел король Идрис, Компания располагала там немалыми возможностями.

Функции Хамсина заключались тогда в том, чтобы бродить по городу, просиживать вечера в кафе, толкаться на рынках и в магазинах и слушать. Слушать, что говорят египтяне о надвигающейся войне, о президенте Насере и его окружении, а также о русских. Главным образом о русских. Компанию это очень интересовало.

Хамсин сравнивал сегодняшний Каир с тем, каким видел его в декабре 1966 года. Тогда на месте, где сейчас переполненная автостоянка, еще возвышалось здание оперного театра, а на книжных развалах напротив до ночи торговали литературой на многих языках. Здесь он каждый вечер покупал пару приглянувшихся книжонок (иногда попадались редкие издания) и шел в кафе неподалеку. Читал, расположившись на засаленном диване и потягивая египетское вино «Стелла».

Вскоре он совсем втянулся в такую жизнь. Чувствовал себя свободно и уже ни с кем не боялся заговорить. Через два месяца он был почти египтянином, почти арабом. Ему начали нравиться запахи города — сладостей, бензина, крепкого кофе, соленой баранины. Он ел голубей в соусе «техина», смотрел сентиментальные египетские кинодрамы, бродил вокруг пирамид, с превосходством старожила поглядывал на «однодневок» — западных туристов, проводящих в Гизе считаные часы. Он привык к пронзительным голосам зазывал, приглашающих прохожих к жаровням: «Ашрап ахва зияда, ахва масбуд мин йемен!» («Пейте горячий кофе, хороший йеменский кофе!») Он с восторгом наблюдал за египтянками — худыми, черноокими, как ему думалось, неприступными. Хамсин по-своему даже полюбил Каир. И не уставал радоваться тому, что Компания столь щедро финансировала его пребывание здесь, которое про себя он называл каникулами.

Но как и всяким каникулам, им пришел конец. Ровно через три месяца он был отозван и получил от Компании первое серьезное задание. Кстати, на таком же бланке, как теперь. И тоже с индексом «Е».

Он был направлен в Аден: ликвидация проходила там, в доках. Хамсин так и не узнал, за что поплатился жизнью пожилой моряк с какого-то стоявшего в порту судна. Он запомнил свой первый выстрел в упор. Пуля ударила в то место на фуфайке моряка, которое обычно обозначалось красным кружком на тренировочных мишенях.

И все — в нем что-то умерло. С того дня долгие годы — полтора десятка лет — он занимался одним и тем же: спокойно и расчетливо убивал людей и получал за это деньги, Большие деньги, много тысяч долларов. С каждым годом, с каждым выстрелом все больше.

Тем не менее временами ему казалось, что его все равно обошли, обделили. Те, с кем Хамсин начинал свою карьеру в Компании, давно уже поднялись по служебной лестнице и вращались в таких сферах, куда его не допускали. Они захватили синекуры при американских посольствах, завтракали с конгрессменами, появлялись на светских раутах. А он оставался парией.

Почему? Этот вопрос он задавал себе не раз. Неужели из-за того дурацкого случая в Мюнстере? Окажись девчонка-итальянка совершеннолетней, дело не стоило бы выеденного яйца. А так начальству пришлось попотеть, чтобы замять скандал и избавить его и еще одного сержанта от трибунала. Правда, Хамсин считал, что дело давно похоронено. А если нет? Тогда этим можно объяснить, почему ему отвели роль «топорника».

Впрочем, Компании позарез нужны были люди, которые могли бы выполнять для нее грязную работу. В этих случаях она не скупилась. Хамсин знал — Компания погрязла в таких делах, что порой ей приходилось покупать и самые корыстные души по самой высокой цене.

Между прочим, человек, на встречу с которым шел Хамсин, принадлежал к числу высокооплачиваемых работников Компании: он входил в группу «Каир-Альфа», а зоной действия группы был весь Ближний Восток. Хамсин выполнил для «Каир-Альфа» несколько заданий, хотя до сих пор ни разу не видел в глаза ни одного из ее членов.

Он миновал лавку, торговавшую бронзовыми и медными изделиями, и свернул в узкую улочку. В проходе между домами стоял автомобиль — старенький «пежо» с мятыми крыльями и пожелтевшими стеклами. За рулем дремал араб. Хамсин огляделся — никого, открыл дверь рядом с водителем.

— С прибытием, Хамсин! — сказал тот и включил зажигание. По тому, как машина тронулась с места, Хамсин понял, что у нее новый и очень мощный мотор.

— У нас мало времени, — заметил водитель. — Из машины выходить не будем.

Хамсин снял галстук и расстегнул ворот рубашки.

— Я весь внимание.

— Они уехали из Каира, — начал водитель. — И теперь живут в аз-Загазике. По «сельскохозяйственной дороге», вдоль канала, туда больше часа езды.

— Я знаю.

— Вот адрес, — водитель протянул Хамсину клочок бумаги. — Не стесняйтесь спрашивать улицу и дом: вас в аз-Загазике должно видеть как можно больше людей. Вы остановились в «Хилтоне»?

— Нет, в «Средиземноморском клубе».

— Отсутствовать будете часа четыре. Вас не хватятся?

Хамсин пожал плечами:

— Не думаю. Мы с попутчиками живем в разных коттеджах.

— Я ни разу не бывал в «Средиземноморском клубе», — с завистью сказал водитель «пежо». — Говорят, это рай на земле. Везет вам, гастролерам. Работы на несколько часов, а остальное время — веселая жизнь.

Хамсин холодно взглянул на него, промолчал. Проехав с милю по бульварам Галиополиса, они свернули налево.

— Это первая точка, — водитель указал на здание с ажурными окнами. — Армянский клуб. Ярдах в ста от него будет стоять белый «пассат». Он не вызовет подозрений. В этом районе много таких машин — на них ездят офицеры ООН. «Пассат» понадобится вам только для того, чтобы доехать до дома Карима. Это в пяти минутах езды отсюда. Затем наш человек заберет машину. Все остальное по прежнему плану.

Он помолчал и добавил:

— На всякий случай мы прикроем вас в Загазике. Не волнуйтесь.

— А с чего вы взяли, что я волнуюсь?

— Ну, тем лучше. Между прочим, мы подъезжаем. Вы запомнили дорогу?

— Разумеется.

— Вилла Абдель Карима справа.

Они проехали мимо одноэтажного особняка с металлической оградой и остановились через два квартала на бульваре.

— Тут возьмете такси. — Водитель достал из кармана бумажник и протянул его Хамсину. — Здесь деньги, план виллы, ключи от нее и ключи от «пассата». Под передним сиденьем найдете сверток — там все, что вам потребуется. На вилле Абдель Карима вы должны быть уже в пять утра.

Хамсин спрятал бумажник и, не прощаясь, вышел из машины. Проводив глазами отъехавший автомобиль, он посмотрел на часы. Оставалось меньше шести часов. Ему надо было вернуться в «Средиземноморский клуб», найти Ван Хеертумов в баре и влить в них столько виски, сколько они в состоянии проглотить. Разыграть пьяного перед всей честной компанией. Под утро изучить план виллы и добраться до нее незамеченным. Дел было еще очень много.

А Абдель Карим уже спал…

6

Он захлопнул за собой дверцу «пассата», когда часы показывали без пяти минут пять. Подошел к воротам виллы. Постоял, не спеша осмотрелся. Отпирая калитку, Хамсин услышал позади урчание мотора — отъезжал «пассат». Неплохая работа, подумал он.

В дом он вошел через кухню, со стороны двора. Защелкнул замок и длинным коридором прошел в спальню. На широкой резной кровати, разметавшись, спал Абдель Карим. Дышал он тяжело и часто. Накануне человек из «Каир-Альфа», новый его знакомый, угостил Абдель Карима изрядной порцией гашиша. Причем такой, после которой Абдель Карим должен был сутки находиться в беспамятстве.

Зайдя в спальню, Хамсин положил на тумбочку сверток и разделся до белья. Сложил снятые вещи в большой пластиковый мешок. Потом не без брезгливости натянул на себя разбросанную по стульям одежду спящего.

Пиджак немного узковат. Ну, ничего, это не страшно. Через три часа он переоденется.

Хамсин развернул сверток. В нем находились грим, парик и два одинаковых пистолета марки «Харрингтон» 32-го калибра. К стволу одного из них был привинчен глушитель. Из этого пистолета предстояло стрелять. Другой же, со следами свежей копоти в стволе, нужно было бросить на месте преступления — как доказательство причастности к нему Абдель Карима. Оба пистолета были тщательно откалиброваны таким образом, чтобы баллистическая экспертиза без особых сомнений признала подброшенный «харрингтон» орудием убийства. Он надел перчатки и, взяв пистолет без глушителя за ствол, вложил его в руку спящего. Затем аккуратно завернул пистолет в целлофан и засунул обратно в сверток.

Теперь настала очередь грима. Хамсин уселся за туалетным столиком так, чтобы видеть в зеркале хозяина виллы. Когда он натянул черный с сединой парик, его сходство с Абдель Каримом стало еще явственней. Через считаные минуты с гримом было покончено: кожа на лице посмуглела, а под глазами появились тени. Можно было трогаться в путь.

Хамсин собрал грим, проверил, все ли документы в пиджаке, и, прихватив мешок с одеждой, пошел в гараж. К его удивлению, там стояла машина, которая была в 1970-е годы весьма модной в Европе: «Ситроен ДС-23». На ее обтекаемых крыльях было немало царапин и вмятин, но, судя по чистенькому интерьеру, машина была в хорошем состоянии. Она легко завелась, и Хамсин, заранее открывший ворота, быстро выехал на улицу и помчался в сторону бульвара.

Выруливая на бульвар, он взглянул на приборную панель. Пять часов семнадцать минут. Нет, он еще не потерял форму.

Выехав на «сельскохозяйственную дорогу», Хамсин услышал перебои в моторе. Это уже было ни к чему. Любая поломка в этой машине могла сорвать операцию.

Но удача сопутствовала ему. Подъезжая к аз-Загазику, он повеселел. В крайнем случае машину можно было бросить здесь и вернуться на виллу на такси.

Городок встретил его обычной утренней суетой. На площади толпа штурмом брала автобус, идущий в Каир. На «сельскохозяйственную дорогу» вытягивались вереницы повозок с овощами и зеленью — феллахи направлялись на базар. У открытых ворот автомастерской оживленно спорили с механиками ранние клиенты.

Хамсин остановил машину рядом с воротами и протянул одному из механиков через окно бумажку с адресом Надии:

— Где этот дом, уважаемый?

Механик, видимо, оказался неграмотным, потому что передал бумажку своему напарнику. Тот с трудом прочитал адрес вслух и, возвращая бумажку, сказал:

— Господину нужно ехать прямо и на втором перекрестке завернуть налево. Третий дом от угла — четырех этажный, крашенный салатовой краской — и есть тот, который вы ищете.

— Мерси, уважаемый! — Хамсин нажал на педаль газа.

— Но там квартиры не сдаются! — закричал вдогонку механик. Хамсин сделал вид, что не слышит.

Дом действительно оказался окрашенным в салатовый цвет или, по крайней мере, когда-то был таковым. Обычный доходный дом с облупившейся штукатуркой, со вспученной краской на жалюзи и оконных рамах.

Он проехал мимо и завел машину за кучу строительного мусора. Отсюда просматривалась вся улица. Он просидел в машине минут пять и уже собирался идти в дом, когда из-за угла выкатилась повозка — везли свежевыпеченные лепешки.

И тут Хамсин увидел, как в лоджии второго этажа появилась молодая женщина. Даже на таком расстоянии он узнал ее. То была Надия ас-Сафир.

Она окликнула возницу, и повозка остановилась. Надия исчезла, а спустя минуту из подъезда выпорхнула маленькая девочка. Планом это не предусматривалось, но Хамсин среагировал мгновенно.

Девочка с лепешками в руках еще не успела скрыться в подъезде, а он уже выскочил из машины и, вынимая на ходу из кармана коробочку с безыгольным инъектором, бросился за ней. Он нагнал ее почти у самых дверей квартиры. Услышав шаги, девочка обернулась. В глазах ее отразилось удивление:

— Папа?

Хамсин улыбнулся ей и быстро схватил на руки. Нада вил на спуск инъектора и почувствовал, как худенькое тело сразу обмякло. Лепешки упали к ногам.

Все так же прижимая к себе заснувшую девочку, Хамсин вытащил пистолет из чехла под мышкой и нажал рукояткой на кнопку звонка.

Часть II. Налет

7

— Кажется, угомонились, — сказал старик. — Хочешь сигарету?

Юноша не слышал. Он стоял на краю обрыва и смотрел на расстилавшийся вдали город, над которым медленно таяли клубы бурого, сизого и белого дыма.

— Хочешь сигарету? — повторил старик.

— Нет… Да. Хочу.

— Бери.

Старик заскорузлыми пальцами вытащил из мятой пачки сигарету и протянул ее юноше. Тот не обернулся. Он все стоял неподвижно и смотрел на город.

— Они угомонились. А может быть, просто кончились снаряды. — Старик горько усмехнулся, закурил.

— Послушай, Ахмар, — с неожиданной яростью спросил юноша. — Неужели они никогда не смогут договориться? Почему арабы убивают арабов? Почему мы поедаем друг друга, как скорпионы?

Старик присел на камень. Затянулся, сплюнул сквозь гнилые зубы.

— Никогда не видел, чтобы скорпионы ели друг друга. Так и люди — просто убивают себе подобных, от злобы и ненависти… Арабы могут договориться. Здесь не всегда была война. Но мир, мой мальчик, наверное, не для нас.

— Почему?

— Кто знает почему?.. Знаешь, я ожидал, что так случится. Сколько раз я не успевал собирать урожай… Были французы. Были американцы. Сейчас пришли израильтяне. За ними опять американцы. И еще другие — итальянцы, что ли? Все приходят, когда нам плохо. И делают все, чтобы стало еще хуже. Такова наша судьба.

— Это не судьба, Ахмар. Бандиты пытались сунуться в Руаду, и ты видел — их прогнали. Когда мы вместе, с нами не справиться. Но когда каждый за себя и все друг против друга, разве не легко прийти сюда кому угодно и сделать из нас навоз?

— Сколько лет на этой земле вражда! Ты думаешь, она рассеется, как этот дым? — Старик указал на город. Он глубоко вздохнул.

— Пусть Аллах поможет хотя бы защитить наши дома и семьи.

Юноша сжал кулаки.

— Если бы я мог, если бы у меня хватило смелости выйти без оружия и сказать тем, кто целится в нас: «Подумайте! Вы ведь арабы! Кому вы помогаете? Во что превращаете вашу страну?»

— Тебя бы убили. Сразу же убили. Они не хотят уходить.

— Чего же они хотят?

— Быть хозяевами.

— И ты им позволишь?

— Я хочу одного: чтобы они не пришли сюда, в мою деревню.

Юноша посмотрел на него с укоризной:

— Если мы все будем защищать только свой дом, они расправятся с нами поодиночке. И им помогут американцы.

Он помолчал.

— От моего брата Шафика уже месяц нет вестей. Набатия вся в огне.

— Смотри! — воскликнул старик, указывая на серпантин дороги, вьющейся по склону горы. Мелькая в просветах между островками садов, по ней мчался автомобиль. — Кто-то едет.

— Пойдем. — Юноша сдернул с плеча автомат и начал опускаться по обрыву.

Старик поправил ремень винтовки и, бормоча себе что-то под нос, двинулся следом. Он спускался осторожно, стараясь не поскользнуться на гладких камнях.

— Не торопись! Успеем! Они еще должны объехать завал внизу!

Юноша спрыгнул в окопчик, положил автомат на мешок с песком и вытащил запасные обоймы. Потом глянул вверх, на склон. Старик застыл на площадке скалы, приложив руку козырьком ко лбу.

— На что это ты засмотрелся, Ахмар? Ты весь как на ладони, — сердито закричал он. — Иди сюда!

— Летят! Самолеты летят! — крикнул тот в ответ, указывая в сторону побережья.

— Они все время летают, — проворчал юноша, взводя затвор автомата. — Спускайся! Машина сейчас подойдет, уже слышен шум мотора. Тебя из нее увидят.

Старик спустился в окопчик.

— Что из того? Ты ведь рано или поздно тоже обнаружишь себя.

— Лучше, чтобы тебя не видели. — Юноша не сводил глаз с поворота дороги. — Чтобы не знали, какие бравые бойцы сторожат Келибию.

Старик обиделся. Он присел на пустой ящик и отвернулся. Но вдруг вскочил и забарабанил кулаком по спине юноши:

— Я говорил! Я говорил! Они летят сюда!

Прямо на них с гулким рокотом неслись два вертолета. Солнце играло на стеклах кабин.

— Это израильтяне! — Старик потянул юношу за рукав на дно окопчика.

Тот вырвал руку.

— Уйди! — Он поднял автомат.

— Ты с ума сошел! Пусть летят! — Старик вцепился в ствол автомата. — Если выстрелишь хоть раз, они сотрут Келибию с лица земли!

— Трус! — Лицо юноши потемнело. — Иди прячься у себя в саду!

Он оттолкнул старика и снова начал целиться. Но выстрелить не успел. Вертолеты вдруг изменили курс и, накренившись, с мистической плавностью описали дугу и ушли к долине.

— Это не израильтяне, — прошептал юноша. — На вертолетах нет звезды Дауда.

— Они пошли на Руаду. — Старик сразу успокоился. — Руада прямо у дороги. Нам повезло, что Келибия в стороне…

— Вы все так любите быть в стороне. Но не получится. Ни у тебя, ни у других. Запомни мои слова.

— А! — Старик махнул рукой. — Будь что будет.

Он прислушался.

— Слышишь?

Из-за поворота показался автомобиль — большой белый джип-«вегонир», весь покрытый розовой кремнистой пылью. Даже отсюда было видно, что в машине только один человек.

— Кто бы это мог быть? — спросил сам себя юноша. — Сейчас узнаем.

Машина приблизилась к завалу из срубленных кедров и булыжников и остановилась.

— Сейчас я выстрелю — для предупреждения, — сказал юноша и прицелился в изрешеченный пулями указательный щит, стоящий у завала. — Пусть выйдет и скажет, кто такой!

— Только не попади… — начал старик.

И вдруг в «вегонир», в придорожные камни, в землю вокруг ударили тяжелые пули. Грохот разрывов и рев моторов над головой заставили их прижаться к мешкам с песком.

— Они прилетели опять! Они вернулись! — завопил старик.

Огненные полосы исчертили небо над деревьями. Первая ракета ударила в землю в шагах двадцати от машины. Другая смела щит. Больше ничего они не увидели, потому что едким дымом заволокло дорогу.

И сразу все стихло. Взрывы, цоканье пуль, свист винтов так же резко оборвались.

— Ну, что же ты не стрелял? — ехидно спросил старик, отряхивая от песка свалившуюся с головы куфью.

Юноша не ответил. Закинув автомат за плечо, он перемахнул через мешки и бросился к завалу. «Вегонир» лежал на боку. Из разорванного бака в днище лился бензин. Мотор дымился.

— Не подходи, взорвется! — закричал старик, высовываясь из окопчика. Юноша не обратил на него внимания. Через разбитое ветровое стекло он вытащил водителя и, оставив на капоте кровавые ручьи, потащил его на плечах от машины. Едва он свалился в окоп со своей ношей, как громыхнул взрыв и оранжевое пламя со всех сторон охватило машину.

— Помоги, Ахмар! — юноша достал бинт, разорвал набухшую от крови рубашку раненого. Старик тоже принялся бинтовать, покачивая головой и шевеля губами.

Бинта на три раны не хватило. Старик встал и зашептал молитву.

— Ахмар, он, наверное, умрет, — юноша тоже поднялся с колен. — Он истекает кровью.

Рядом скрипнули тормоза. Из выкрашенного в защитный цвет джипа выскочили несколько человек.

— Что случилось? — спросил высокий лысоватый мужчина, подбежав к окопчику. Он бросил взгляд на окровавленное тело. — Кто это?

— Не знаю. Его обстреляли с воздуха, с вертолетов, — ответил юноша.

— В вас тоже стреляли?

— Нет, только по машине.

Мужчина обернулся к молодой худощавой женщине:

— Взгляни, что с ним, Надия. Может быть, еще жив?

Он посмотрел на дымящийся остов машины. Губы его побелели от гнева.

— Кто это был, американцы? — спросил он. — Израильтяне?

— Не знаю.

— Ты что, не разглядел, какие на вертолетах были опознавательные знаки?

Юноша пожал плечами:

— В том-то и дело, на вертолетах не было знаков. Никаких.

8

Когда раненый открыл глаза, то увидел сидящую рядом на стуле худощавую смуглую женщину. Она обмакнула салфетку в миску с водой, вытерла ему лоб и щеки.

— Как вас зовут? — женщина наклонилась к самому его лицу.

— Халед, — ответил он и не услышал собственного голоса.

— Как?

Он отвернулся, глаза наполнились слезами.

— Не волнуйтесь, — сказала она. — Кризис позади. Вы потеряли много крови, но организм у вас железный, так говорит врач. Теперь все будет хорошо.

Халед попробовал пошевелиться и только тогда заметил, что к рукам тянутся трубки от капельниц.

— Можете говорить?

Он медленно произнес:

— Могу.

— Как вас зовут?

— Халед. Халед Мурси.

— Откуда вы?

— Из Бейрута. Это допрос?

Женщина улыбнулась:

— Допрос? Я просто хотела узнать, что привело вас в горы.

— Я ехал в Руаду.

— У вас там родственники?

— Нет. Друзья.

— Мы недалеко от Руады. За кем-нибудь послать?

— За Махмудом Салемом.

— Я попрошу, чтобы его нашли. Подождите минуту.

Женщина вышла.

Раненый закрыл глаза. Разговор утомил его. Лицо покрылось испариной. Он попытался согнуть ноги в коленях, но пронзительная боль едва не заставила его вновь потерять сознание.

Подонки, подумал он, чудовищные подонки. Штурмовали «вегонир», как танк противника — по всем правилам военной науки.

Но, собственно говоря, вертолетчики ни при чем. Им поставили задачу — уничтожить движущуюся цель. Указали эту цель и велели: «Работайте, ребята!» И они поработали — с первого захода прошили кабину и мотор.

Но ведь их кто-то наводил…

Значит, с того момента, как он выехал из Бейрута, за ним следили. И время от времени сообщали местонахождение машины. Отсюда вывод — последний разговор с шефом вызвал сомнения в его благонадежности. Когда же он отправился в горы, Компания решила не рисковать. И этим еще раз доказала, что верна себе.

Женщина вернулась в сопровождении человека высокого роста, молодого, но с изможденным, усталым лицом. Он присел на край кровати. Долго и пристально смотрел на Халеда.

— Вы сказали, что хотите видеть Махмуда Салема. Откуда вы его знаете?

Халед не ответил.

— Вам трудно говорить?

Халед молчал.

Видя, что раненый не отвечает, пришедший тоже замолчал и некоторое время рассматривал носки своих стоптанных башмаков.

— Дело ваше. Кроме Махмуда, вы ни с кем не хотите говорить?

— Нет.

— Тогда, боюсь, к вам никто не придет.

Халед закрыл глаза.

— Вы, наверное, меня не поняли, — вновь заговорил мужчина. — Махмуд обязательно пришел бы. Если бы не уехал. Думаю, он сюда не вернется. Махмуд теперь далеко.

Он встал и пошел к двери.

— Послушайте, — вдруг произнес Халед. Мужчина обернулся и взглянул на него выпуклыми печальными глазами. — Я только хотел спросить: Махмуд жив? С ним ничего не случилось?

— Он погиб. Во время взрыва.

Женщина с укором посмотрела на стоящего у двери человека.

Лицо Халеда исказила судорога.

— Какое сегодня число? — хрипло спросил он.

— Двадцать второе, — ответила женщина.

— Что? Какое? — с ужасом переспросил Халед.

— Двадцать второе. Вы были без сознания почти трое суток.

Халед застонал.

Женщина испугалась.

— Ему плохо, Валид! — вскрикнула она и бросилась к тумбочке, на которой лежали шприц и лекарства.

— Я позову врача. — Мужчина взялся за ручку двери.

Внезапно раздался грохот. Дом тряхнуло. Стулья и кровати подскочили на своих местах. Зазвенели стекла, закачались капельницы. И вслед за этим резкий порыв ветра через распахнувшиеся окна обрызгал всех песчаной пылью.

— Что это? Землетрясение? — спросил Халед. Он боялся поверить в свою догадку.

Мужчина покачал головой:

— Нет, это не землетрясение. Американцы второй день ведут огонь с кораблей по нашим деревням.

Восьмисоткилограммовый снаряд, выпущенный с линкора «Нью-Джерси», превратил в груды щебня несколько домов, стоящих в центре деревни. Находящееся поблизости ветхое здание школы рухнуло от взрывной волны, — к счастью, там в это время не было детей. Два других снаряда, разметав в радиусе двухсот метров куски асфальта и обломки фруктовых деревьев, образовали на месте подъездной дороги огромный овраг.

Опасаясь повторного обстрела, Валид распорядился перевести госпиталь в просторную пещеру, где хранилось оружие отряда самообороны.

Раненых несли туда на носилках. Когда дошла очередь до Халеда, его вдруг охватила паника. Он почему-то вообразил, что сейчас отсоединят пластиковые трубки капельниц и тогда он обязательно умрет. Взгляд Халеда был полон такой муки, что Надия с капельницами в руках всю дорогу шла около носилок, пытаясь отвлечь его от мрачных мыслей.

— Откуда ты родом? — спросила она.

— С севера. Из Тира.

— Значит, из Тира… Вот почему ты знал Махмуда Салема. У него, по-моему, в Тире родные?

— Да, верно. Мы там и познакомились.

Халеду было трудно говорить, но он поддерживал разговор, потому что почувствовал ее внимание к нему. Это было то, в чем он в настоящий момент нуждался более всего.

Халед поймал себя на мысли, что разрывающая тело боль как будто отступает, притупляется, когда рядом эта женщина, когда он видит тонкие черты ее лица, рассыпанные по плечам черные шелковистые волосы, тонкие смуглые руки.

У самого входа в пещеру носилки сильно тряхнуло: идущий впереди санитар едва не уронил их, споткнувшись о камень. От боли Халед потерял сознание, и потребовалось немало усилий, чтобы привести его в чувство.

Ему становилось все хуже. Две сквозные раны — одна в предплечье, другая в бедро — были неопасны. Врача — молодого палестинца, который оперировал Халеда, — беспокоила третья, в боку: пуля вырвала кусок ребра, оставив рваную рану величиной с ладонь. А в ливанском климате да еще при нехватке медикаментов и перевязочных материалов любая инфекция могла оказаться смертельной.

Действительно, рана быстро нагноилась, и Халеду были вынуждены дать дозу антибиотиков, близкую к токсичной. Временами он впадал в беспамятство, а когда сознание возвращалось, трясся от озноба, отвернувшись к стене и не произнося ни звука. Был момент, когда Халед решил прекратить борьбу, больше не цепляться за жизнь. Здоровой рукой он попытался сорвать с себя повязки, и, не окажись вблизи санитар, это могло кончиться плохо.

— Подобное случается, — объяснил Надии врач. — Устав от боли, раненый иногда приходит к мысли, что лучший способ избавиться от страданий — уйти в иной мир. Следите за ним.

С этой минуты Надия старалась не отходить от Халеда ни на шаг. Он настолько привык видеть ее подле себя, что, когда она отлучалась, впадал в какую-то мрачную задумчивость. И никто, кроме Надии, не мог вывести его из такого состояния.

Потом Надия заметила, что он стал прибегать к уловкам, чтобы подольше побыть с ней. Часто задавал вопросы, на которые приходилось отвечать долго и обстоятельно.

Однажды Халед попросил ее рассказать о себе.

— Нечего рассказывать, — сказала Надия. — Жизнь была малоинтересной. Разве что студенческие годы…

— А где ты училась?

— В Каирском университете. На факультете журналистики.

— Вот как! А мне казалось, что твое призвание — лечить людей. У тебя это получается.

— Я и сама не знаю, в чем мое призвание. Когда я только начинала учиться, думала, что рождена писать. Но после окончания университета несколько лет не брала в руки перо. Не до того было. А потом так сложилось, что я приехала корреспондентом сюда, в Ливан. Делала репортаж за репортажем. Много разъезжала и за полгода повидала такое, что даже расхотелось писать. Я подумала, что людям вокруг сейчас нужны не мои статьи, а простая человеческая помощь: сделать укол, сменить окровавленный бинт. Это важнее.

— Ты замужем? — неожиданно для себя спросил Халед.

— Была, — просто ответила она и добавила: — Меня в Каире ждет маленькая дочь. Фатма.

После этого разговора Надия начала нравиться Халеду еще больше. Он не понял ее до конца, но считал, что выбор ее достоин уважения. Шутка ли сказать, променять профессию репортера, да еще в таком горячем месте, на роль скромной сиделки в деревенском госпитале! На такой шаг способен не каждый.

Надия вообще поразительное существо — как с другой планеты, думал Халед. И хотя она тут, рядом, их словно разделяет огромная пропасть. Непреодолимая для него.

Когда Халед почувствовал себя лучше, Надия попробовала читать ему газету. Вначале он, казалось, слушал с интересом. Но вскоре она поняла, что слова до него не доходят: Халед просто рассматривал ее. И взгляд его, прежде выражавший только страдание и боязнь одиночества, был теперь иным — наполненным нежностью.

Надию охватило непонятное волнение. Так смотрят не на сиделку. Так смотрят на женщину — на близкого, дорогого человека.

Как отнестись к своему открытию, Надия сразу решить не смогла. Она долго размышляла об этой, внешне почти незаметной, перемене в их отношениях, и помимо воли все чаще и чаще мысли ее возвращались к Халеду. Постепенно к чувству жалости, которое Надия испытывала к раненому, начало примешиваться другое — настоятельная потребность видеть его, говорить с ним, улыбаться ему. Настал момент, когда, желая Халеду спокойной ночи, Надия внезапно наклонилась и коснулась губами его лба.

Это было началом их общих радостей и бед.

9

Когда обстрелы прекратились, Халеда поселили в уцелевшем домике на краю деревни. Отсюда открывался прекрасный вид на море. Крошечный садик перед домом весь зарос цветами. Надия надеялась, что в этом идиллическом уголке у Халеда быстрее проснется вкус к жизни. На это имелось достаточно причин: раны его заживали, и она проводила с Халедом каждую свободную минуту. Казалось, от его былой отрешенности вскоре не останется и следа.

А вышло все как раз наоборот, Халед часто мрачнел, замыкался в себе. Когда она его о чем-нибудь спрашивала, отвечал рассеянно и невпопад. И что самое обидное, Надия не могла найти этому объяснения.

Как-то он спросил ее:

— Когда ты собираешься уезжать домой?

Она не поверила своим ушам:

— Ты что, хочешь, чтобы я уехала?

— Я не хочу. Но если говорить откровенно, мне было бы спокойней знать, что ты далеко.

— Значит, тебе все равно, с тобой я или нет?

— Вовсе не все равно. Но у меня такое ощущение, что я могу накликать на тебя беду.

— Какую беду? Что со мной может случиться?

Он промолчал.

Надия долго терялась в догадках, что имел в виду Халед. Его странные слова не давали ей покоя. Наконец она решила объясниться с ним, поговорить начистоту.

— Ты уедешь со мной, Халед? — откровенно спросила она. — Я нужна тебе?

— Да. Я бы очень хотел уехать с тобой. Но думаю, что не имею права.

— Что значит «не имею права»? Тебя смущает, что я была замужем?

Халед от этого вопроса даже растерялся.

— Мне никогда не приходила в голову такая глупая мысль.

— Что же тогда?

— Дело как раз во мне. Я не могу быть с тобой. Это может для тебя плохо кончиться. Пойми, я как прокаженный: способен заразить любого, кто рядом.

— Какая-то мистика! — Надия была в отчаянии. — Халед, ты что-то скрываешь от меня!

— Скрывал, — горько сказал он. — Но больше скрывать не могу. Ты вынуждаешь меня сказать правду. Я уверен, узнав ее, ты отвернешься от меня. Все равно — слушай. Я совершил ужасные вещи…

Он замолчал, силясь собраться с мыслями.

— Но, Халед, если ты что-то совершил, нужно просить прощения у Бога и людей, а не зарываться в нору и не изводить себя угрызениями совести. Пусть ты понесешь наказание, но будешь прощен. Будешь жить как все нормальные люди — честно и спокойно. Нет такой вины, которую нельзя было бы искупить… И потом, мне кажется, что ты просто наговариваешь на себя.

Халед отрицательно покачал головой.

— Ты украл?

Он лишь улыбнулся. Она спросила чуть слышно:

— Ты убил человека?

— Многих…

Она опустилась на стул. Силы покидали ее.

— По моей вине погибло много людей. Ты говоришь — искупить вину… А у кого мне просить прощения, Надия? Ты и твои друзья и еще эти бедные люди, что вокруг нас, способны понять и, возможно, простить. Но другие не простят.

— Другие? Кто это другие?

— Слушай, неужели ты до сих пор не поняла, кто я? Как оказался здесь? Зачем понадобилось посылать вертолеты, чтобы разделаться со мной? Не догадываешься?

Лицо Надии было белым как мел.

— Кто же ты?

— Я — «тихий американец». Агент Центрального разведывательного управления США…

10

Он сидел на балконе и смотрел в бинокль. Море серебрилось в лучах утреннего солнца. Почти у самого горизонта темнели узкие полоски — там, вдали от берега, застыли корабли американской эскадры.

Надия подошла к нему, положила руку на плечо.

— Халед, мне нужно что-то сказать тебе.

Он отложил бинокль, повернулся в скрипучем кресле.

— Я знаю, Халед, ты рассердишься… Но поверь, дорогой, я не могла иначе… Так вот, пока ты спал, я записала твою исповедь. Вот она.

Надия протянула ему несколько отпечатанных на портативной машинке листков.

Халед взял их здоровой рукой, положил на колени и спросил:

— Ты записала все, о чем я рассказывал?

— Посмотри сам.

Он пожал плечами, начал читать первую страницу: «Я, Халед Мурси, пишу все это в здравом уме. Начинаю с этих слов, потому что был тяжело ранен, когда меня хотели уничтожить. Но я выжил. И теперь считаю, что имею право рассказать правду о себе и тех, кто хотел бы ее похоронить вместе со мной.

Я американец, хотя среди моих предков есть арабы — ливанцы, эмигрировавшие в свое время в США.

Я был агентом ЦРУ и сейчас горько в этом раскаиваюсь. Тот, кто раскаивается, часто говорит, что был обманут, введен в заблуждение. Не хочу никого винить — прежде всего виноват я сам. Я считал непогрешимой мою страну. Я искренне верил, что служу ее интересам. И во имя Америки я готов был на многое: плести интриги, причинять боль и страдания людям, натравливать их друг на друга.

Я был убежден, что нет людей благородней, чем те, кто руководит Америкой, и нет ценностей дороже американских.

Я ненавидел коммунистов, потому что, как меня учили, они против общественной системы, создавшей богатства моей страны. И поэтому вел борьбу с ними, да и со всеми, кто не был с нами „в одной лодке“.

И вдруг почва ушла у меня из-под ног. Я увидел: все, чем я занимался, нужно не американскому народу, а лишь горстке американцев. Тем, для кого политика — это путь к достижению личной выгоды, а пролитая кровь, даже кровь своих соотечественников, — тоже капитал.

Истина открылась мне, когда я распознал грязную игру. Ее затеяли за океаном, в Лэнгли, а исполнителем была группа „Каир-Альфа“.

Хочу объяснить, что это такое. „Каир-Альфа“ — особое подразделение ЦРУ, собирающее военно-политическую информацию в странах Ближнего Востока и уничтожающее всех тех, кто мешает Америке достичь ее целей. Свое название группа получила в семидесятые годы, когда президент Садат начал проводить свою политику „открытых дверей“. В Египет хлынули сотни иностранных фирм, и ЦРУ постаралось использовать благоприятные условия. Именно тогда группа „Каир-Альфа“ попыталась пустить глубокие корни во многих городах арабского мира.

Я занимал в „Каир-Альфа“ довольно ответственный пост — был работником ее резидентуры в Ливане. Меня направили туда во время междоусобиц — сочли, что это удобный для моего внедрения момент.

В мои функции входило знакомство с лидерами ливанских политических группировок, изучение их курса, программ, условий и методов работы. Особое внимание я должен был уделять радикалам.

За три года, которые я прожил в Бейруте под видом владельца дорогого обувного магазина, я свел обширные знакомства с нужными нам людьми. В подвале куп ленного мною дома была устроена типография. Там по заказам тех или иных политических групп я печатал их материалы. И благодаря этому был прекрасно осведомлен.

Особо сблизился я с руководителями молодежной организации „Аль-Фаджр“, объединявшей несколько небольших левацких групп. Я сразу понял, какую пользу они смогут мне принести, если удастся на них влиять. Но так, чтобы ни один из членов „Аль-Фаджр“ даже не подозревал, кому на самом деле должны послужить их глаза и руки.

Возможно, я шел бы этим путем до конца. Но случилось то, что заставило меня усомниться в правильности моего пути.

Однажды, уже после того, как израильтяне вошли в Бейрут, я отправился на встречу с человеком из израильской разведки „Моссад“, чтобы обменяться с ним кое-какими данными. Раньше на такие встречи ходил сам шеф, — говорю об этом потому, чтобы стало понятно, насколько мне доверяли. Неподалеку от лагерей палестинских беженцев Сабра и Шатила мою машину остановил израильский патруль. Я оставил машину и пошел окружным путем, удивляясь гнетущей атмосфере, царившей вокруг. Издалека слышался многоголосый женский плач, сновали машины ливанского Красного Полумесяца. Я повсюду натыкался на угрюмых израильских солдат, переговаривающихся со своими начальниками с помощью переносных раций.

Чем ближе к въезду в лагеря беженцев, которые мне нужно было миновать, тем сильнее чувствовался страшный запах смерти. За время обстрелов Бейрута израильтянами этот запах стал мне хорошо знаком. А наутро я узнал, что там произошло: отряды фанатиков-фалангистов, союзников израильтян, убили сотни палестинцев.

Я был потрясен, раздавлен всем этим. И не мог избавиться от мысли, что я, американец, пусть и косвенно, но тоже причастен к этой бессмысленной бойне. Ведь ее учинили те, кого мы всегда называли своими друзьями и союзниками, кого мы снабжали всем, чем могли: оружием, деньгами, информацией.

Многое с этого момента я стал воспринимать в ином свете. Но окончательно прозрел уже после того, как в Бейруте высадились американские морские пехотинцы из „миротворческого корпуса“.

Сначала ничто не предвещало грозы. Но затем Бейрут потрясли взрывы, приведшие к многочисленным жертвам в американских и французских частях, и стало ясно, что им вообще надо уносить ноги из Ливана. Тут меня посетил большой босс из Лэнгли. И он сказал мне:

— Халед, настало время. Если сейчас что-то срочно не предпринять, эти „голуби“ из Вашингтона заставят нас уйти отсюда, может быть навеки. Для Америки это нежелательно. Понятно?

— Как же быть? — спросил я. — Парни гибнут ни за грош. Лучше им действительно уйти.

— Глупости, Халед! Нормальные потери. Есть еще и другой путь.

— Какой же?

— Поймать этих „подрывников“ на месте преступления. Успокоить общественное мнение в США. Как? Очень просто. Организуйте парочку налетов и предупредите нас заранее. Мы докажем, что прежние потери были результатом излишней беспечности, а вообще мы способны справиться с любым сопротивлением.

Мне этот план пришелся не по душе, но делать было нечего, и я пустил в ход „Аль-Фаджр“. Мне удалось убедить руководство организации в необходимости совершить налеты на несколько военных постов. Еще три-четыре десятка убитых, говорил я, и чужеземцы уйдут с ливанской земли. Я указал, где и когда все должно свершиться, и заранее известил связника из „Каир-Альфа“. Удар можно было отвести без труда. В целом это была простая операция.

Но взрыв прогремел — погибло несколько солдат. Трудно себе представить, что я пережил в этот момент.

Когда я спросил своего шефа, что все это значит, он сокрушенно покачал головой:

— Связь, Халед, очень плохая связь. Компания работает в тяжелых условиях. Случаются накладки!

Прошел день, и прогремел новый взрыв. Новые жертвы. Я не находил себе места. А тучи сгущались. Военное командование пригрозило применить против партизан жестокие ответные меры.

На этот раз я не мог не задуматься, могла ли опять подвести связь. С трудом сдерживая себя, я потребовал объяснений от шефа. Но он только отмахнулся:

— Сейчас не до того, Халед. Нужно готовиться к другому. Определяйте местные объекты для поражения, районы, где больше всего левых.

И тут будто вспышка молнии высветила правду, и мне стал ясен весь дьявольский трюк.

Я понял, что люди Лэнгли хотят сделать из Ливана второй Вьетнам. Решив спасти тех, кто еще не успел погибнуть по моей вине, я помчался в Руаду — на встречу с боевиком из „Аль-Фаджр“, готовившим очередную акцию. Но мне не дали туда доехать. Мою машину обстреляли вертолеты.

Не знаю, удастся ли мне сохранить жизнь. Не это главное. Я хочу, чтобы люди задумались, прочтя мою исповедь. Пусть она послужит предупреждением против новых трагедий, больших и малых…»

Он бросил листки на стол, помолчал.

— Эта бумага — мой окончательный смертный приговор, Надия, — наконец вымолвил он. — Ты написала и удовлетворена, правда? Этого требовало твое журналистское «эго». Ты вспомнила, что рождена писать?

— Нет, — Надия подсела рядом. — Я вспомнила, что я арабка. Что мой долг сказать людям правду о великой подлости. Но не беспокойся, — продолжила она, слегка улыбнувшись. — Твоя исповедь не будет опубликована, пока мы с тобой не исчезнем из поля зрения Компании — навсегда. Я позабочусь об этом. И потом…

Халед не сводил с нее глаз.

— И потом, есть и другая причина, которая заставила меня взяться за перо. Ведь этот документ — вовсе не твой смертный приговор. Наоборот, это твой последний и, возможно, единственный шанс остаться в живых.

11

Надия была права. Если что-то и могло остановить сейчас Компанию, не дать ей немедленно расправиться с ним, так это угроза очередного скандала.

Честно говоря, Халеда вообще удивляло, что Компания до сих пор не добралась до него. Объяснить это можно было лишь одним: вертолетчики заверили командование, что машина полностью уничтожена. Но Халед не сомневался: рано или поздно Компания проверит, действительно ли он погиб. Может быть, такая проверка уже идет.

Конечно, если он пригрозит разоблачить акции Компании в Ливане, это вызовет тревогу, возможно, даже замешательство среди руководителей «Каир-Альфа». Что они предпримут в ответ? Догадаться было нетрудно.

— Я не очень верю, что такой план сработает, — после недолгих раздумий сказал Надии Халед, — но другого пути нет, я согласен.

— Мои друзья помогут нам уехать и не спросят ни о чем, — с уверенностью сказала Надия. — Главное — добраться до Каира. Я знаю там человека, которому можно довериться.

Он горько усмехнулся.

— Видишь ли, убрать меня для Компании — дело престижа. Ее люди будут искать нас, пока не найдут, даже если на это потребуются годы.

— Не обижайся, дорогой, но ты ведь сам был работником Компании, и к тому же не рядовым. Ты знаешь все ее методы и приемы. Так неужели тебе не удастся обвести ее людей вокруг пальца?

Халед рассмеялся:

— Учитывая мою любовь к тебе, твою поддержку, а также то, что у нас нет иного выхода, — надеюсь, удастся.

— Тогда скажи, что мне делать! — Надия была полна решимости действовать.

— Прежде всего, нужно послать верного человека в Бейрут. На углу улицы Дабус есть крошечное кафе. Пусть оставит конверт у официанта по имени Сулейман. Потом позвонит в американское посольство — номер я дам. Человек, который снимет трубку, назовется Никольсоном. Ему и надо сообщить, что для него есть письмо. Но запомни, как только твой приятель дозвонится до посольства, ему немедленно нужно уезжать из города. Слышишь? Немедленно! Кто знает, как повернется дело.

— Ты боишься, что его выследят и доберутся сюда?

— Не исключено. Но больше боюсь за твоего посыльного.

— Хорошо. А потом?

— Угроза опубликовать эту бумагу, а заодно раскрыть известные мне явки, имена, каналы связи должна парализовать «Каир-Альфа» на пару дней. Они, конечно, свяжутся с Лэнгли для принятия окончательного решения. За это время нам нужно исчезнуть. Постарайся сделать так, чтобы мы отплыли в Александрию послезавтра. Тогда они не успеют подготовиться как следует.

Халед вытянул ноги, поморщился. Раны заживали медленно, и каждое резкое движение еще причиняло боль.

— Теперь слушай. У тебя нет друзей в каком-нибудь городе между Каиром и Александрией? Например, в Танте.

— В Танте живет мой троюродный брат, Хасан.

— Прекрасно. Так вот, дай ему знать, чтобы ждал твоего прибытия в Танту и чтобы наготове была машина. Приезжать в Каир поездом не стоит. И заодно подумай, где мы смогли бы пожить какое-то время, пока я по-настоящему не встану на ноги.

— Мне кажется, лучше всего у моей родственницы, маминой тетушки. У нее своя квартира в аз-Загазике, а живет она у сына. Только…

Халед поднял на нее глаза:

— Да?

— Милый, я бы хотела забрать у мамы Фатму. — На ее глаза навернулись слезы. — Я так скучаю по ней. Мама пишет, что она каждый день начинает с вопроса, когда я приеду. Моя девочка… Она не видела меня почти полгода.

— Конечно, забери. Но не раньше, чем я смогу сам вести машину.

— Почему?

Мы поедем за ней вместе. Поверь, так будет безопаснее. Не стоит рисковать ее и нашими жизнями из-за месяца-другого.

Надия даже не пыталась скрыть огорчение. Встреча с дочерью откладывалась. Но самым обидным ей показалось, что Халед говорил обо всем этом абсолютно равнодушным тоном. Словно хотел дать ей понять, что судьба Фатмы его мало заботит.

Впрочем, начала утешать себя Надия, многое еще может измениться. Сейчас голова Халеда занята другим — как выйти победителем в неравной схватке с Компанией.

Он действительно был поглощен мыслями о предстоящей поездке. Больше всего его беспокоило то обстоятельство, что Надия твердо решила ехать вместе с ним, а не порознь, как он настаивал. Когда Компания получит предупреждение, «Каир-Альфа» начнет действовать. И ей, возможно, не составит труда выяснить, в каком госпитале лечился некий Халед Мурси и с кем он уехал. Тогда «Каир-Альфа» начнет охоту. За ними обоими.

Но вот вопрос: где и когда ее люди выйдут на перехват? Нет, не в пути. Они доведут их до конечного пункта. И будут быстро, но скрупулезно изучать их знакомых, родственников — всех, кому компрометирующие Компанию документы могут быть переданы на хранение. Он, разумеется, нужен им мертвый — это истина. Но еще им важно не допустить публикации этих документов. И они будут за ними охотиться.

Да, интересная начинается партия с Компанией. Каждая сторона будет бояться сделать первый ход. Если меня сейчас убьют, рассуждал он, разразится скандал. Если скандал разразится до того, как мы исчезнем, меня убьют сразу же. Ну не забавно ли? Халед даже улыбнулся про себя.

Нет. Есть еще один вариант — они попробуют одновременно убрать отступника и изъять документы. Или у него самого, или у Надии, или у ее друзей. Поэтому всем требуется соблюдать предельную осторожность. На каждом шагу. Каждую минуту.

А вообще, как странно устроена жизнь, Халед никогда не предполагал, что наступит день, когда он станет беглецом. Что будет прятаться от тех, на кого работал годы.

Если в итоге он перехитрит Компанию, это будет сверхудачей. Они с Надией уедут на край света — туда, где их никому не придет в голову искать. Тогда он, может быть, и уйдет от смерти. Толька вот убежит ли он от своего прошлого? От всего того, что стало частью его жизни? Вряд ли. Такое бегство еще не удавалось никому.

Но в конце концов, нельзя жить одним прошлым, говорил он себе. Надо заслужить право и на будущее — смыть всю грязь, накопившуюся на нем за время работы в Компании. И здесь Халед был согласен с Надией — это произойдет тогда, когда он окажет реальную помощь тем, кого Компания избрала своей мишенью. К тому же у него с Компанией есть еще и свои счеты.

Мысли эти не покидали Халеда ни на корабле, который доставил их в Александрию, ни в поезде, который вез их в Танту, ни в машине, на которой они добирались до Каира.

Путь занял на день больше, чем предполагалось. Насколько он мог судить, слежки за ними не было. Скорее всего, они опередили Компанию. Но тогда лишь на сутки, не больше.

В аз-Загазик Халед поехал один — на такси. Надия же задержалась в Каире: отправилась на встречу с друзьями, чтобы передать подготовленные Халедом документы. Он дал ей на это час. И хотя видел, что она валится с ног от усталости, потребовал, чтобы не расслаблялась и нигде не задерживалась.

Надия уложилась быстрее — в сорок минут. И тогда решила, что коль скоро она уже в Каире, то не уедет отсюда без Фатмы. Пусть я задержусь еще на какие-нибудь пятнадцать минут, подумала она. Зато не будет долгого, мучительного ожидания встречи с дочерью. Сама мысль об этом казалась ей сейчас невыносимой.

И Надия нарушила данное Халеду обещание — помчалась забирать у матери Фатму.

Она беспрестанно целовала девочку — в квартире, в подъезде, уже выйдя с ней на улицу. Надия была на верху блаженства. Она не сводила глаз с Фатмы — такой повзрослевшей, такой хорошенькой. И потому, конечно, не заметила, как в стоящем неподалеку автомобиле блеснула линза фотообъектива.

12

Аз-Загазик был небольшим, но шумным городком. Жизнь в нем начиналась рано — с первыми лучами солнца она врывалась в их окна разноголосым гомоном, автомобильными гудками, музыкой, звучащей из транзисторных радиоприемников.

Надия всегда просыпалась первой. Потянувшись плавно и грациозно, как пантера, вскакивала с постели и, запахивая на ходу халатик, бежала на кухню — готовить кофе по-турецки. Халед по утрам не мог обойтись без него.

После холодного душа — горячей воды в доме не было — Надия садилась за туалетный столик и не спеша расчесывала волосы. Халеду нравилось наблюдать за ней исподтишка, притворяясь спящим. Он любовался ею. Каждый день.

Вообще, в нем происходили странные перемены. Он всегда считал себя непоседой, «перекати-поле», для которого движение, действие — все. Рутина брачной жизни его пугала, а в семейное счастье как таковое он просто не верил. И на тебе! — получал сейчас истинное удовольствие от постоянного общения с «девочками» — так он называл Надию и ее дочь.

Он начал учить Фатму английскому языку и немало преуспел в этом. Та все схватывала на лету. Халед временами даже сожалел, что она не его дочь. Подумать только, говорил он себе, а ведь у меня вполне могла быть такая! Может, даже старше. Если бы я раньше понял, как все это важно. Как необходимо иметь свой дом — не салон для приемов, не «гнездышко» для мимолетной влюбленности, а настоящий дом. Очаг, если угодно.

Ему стал нравиться ритуал семейного обеда и особенно то, как церемонно вела себя Фатма, прося у него разрешения выйти из-за стола или взять кусочек хлеба. Если бы кто-нибудь сказал прежде, что ему придется по душе египетское воспитание, то он — продукт западной цивилизации, американец по духу, демократ по убеждениям — только рассмеялся бы в ответ.

Да, сейчас Халед воспринимал многое по-другому. Без Надии и маленькой Фатмы существование казалось ему теперь просто немыслимым. И чем сильнее он привязывался к «девочкам», тем больше за них беспокоился. Его вторжение в их жизнь могло обернуться и для Надии, и для Фатмы трагедией. Поэтому он решил форсировать подготовку к бегству.

Первоначальный план был подписать контракт с какой-нибудь фирмой и уехать в Саудовскую Аравию или Объединенные Арабские Эмираты, где довольно большая колония приехавших на заработки египтян. Но потом, по зрелом размышлении, Халед счел, что «КаирАльфа» в первую очередь будет искать его именно там. И, без всякого сомнения, найдет. Тогда он пришел к выводу, что лучше уехать гораздо дальше. В Соединенные Штаты Америки.

Принимая такое на первый взгляд парадоксальное решение, Халед исходил из двух соображений. Первое — в Америке он чувствовал себя как рыба в воде: он знал дюжину мест, где в многонациональном обществе, в гуще иммигрантов из Италии, Ирана, Японии и Бразилии, они действительно растворились бы без следа. Второе — там он мог достать через своих приятелей настоящие документы. Халед больше всего рассчитывал на помощь одного своего знакомого по имени О’Коннор, у которого были связи на Дальнем Западе. Тот не раз помогал опальным работникам Компании затеряться в какой-нибудь провинциальной дыре, причем за сравнительно небольшое вознаграждение.

Можно было обосноваться на маленьком ранчо, например, в Северной Дакоте, где он и «девочки» вели бы скромную, неприметную жизнь, наслаждались бы свежим воздухом, ароматами трав, лакомились бы парной телятиной. Пройдет время, и можно истребовать деньги из бельгийского банка по кодированному счету. Он не будет торопиться с этим, чтобы случайно не обратить на себя внимание и не поставить под угрозу намеченный им план борьбы с Компанией.

А пока Халед составил новое завещание. На всякий случай. И составил довольно хитро. Его последняя воля: половину из причитающихся ему ста сорока тысяч долларов получает Фатма. Остальное достанется банку, но при условии, что завещание будет оглашено журналистам. Вводной же частью завещания является его исповедь. Так что, если повезет, он убежит от Компании. А вот ей от него никак не уйти.

Эта мысль доставила Халеду удовольствие, и он, улыбаясь, растянулся на подушках. Запрокинул голову и встретился взглядом с Фатмой, стоявшей на коленках у изголовья.

— Фатма, — прошептал он, — ты самая красивая девочка на свете…

— Я тебе не верю, Халиди, — серьезно возразила она, ероша ему волосы. — Ты вчера говорил то же самое маме. Я слышала. Ты обманщик, Халиди.

Он рассмеялся:

— Это потому, что я еще сам не решил, кто из вас красивее…

— Фатма! — позвала из кухни мать. — Фатма, спустись вниз за лепешками!

Фатма состроила жалостное личико.

— Иди, малышка, — подтолкнул он ее. — Пора завтракать.

— А ты разве не пойдешь со мной, Халиди? — с грустью спросила девочка. — Я пока приготовлю тебе апельсиновый сок.

Фатма собрала с туалетного столика монетки и выбежала из спальни. Халед с улыбкой смотрел ей вслед…

«Халиди»! С самого первого дня своего пребывания в аз-Загазике она называла его Халиди — «волшебный». Он знал, что это самый нежный эпитет в египетском диалекте.

Громко хлопнула входная дверь.

— Надия! — крикнул Халед. — Надия!

— Что, дорогой? — Надия показалась на пороге.

— Подойди сюда побыстрее. Я хочу тебя поцеловать, пока Фатмы нет. Эта плутовка все время подглядывает за нами.

— Она влюблена в тебя, что ж поделать! Перед тобой не может устоять ни одна женщина, — кокетливо заметила Надия. — Слышал, как она захлопнула дверь? Злится!

Надия присела на край постели. Халед потянулся к ней, но она мягко отстранилась.

— Милый, меня давно мучает одна мысль…

— Не надо, прошу тебя. Давай сегодня не говорить о делах.

— Нет, не то, что ты думаешь. Совсем другое. Это, конечно, мой каприз… Но я хочу спросить, как тебя зовут. Какое твое настоящее имя? Не думай, звать я тебя буду по-прежнему… Ты скажешь, милый? Это ведь не очень большая проблема?

Халед обнял ее за плечи, привлек к себе.

— Это вовсе не проблема. Ты можешь знать обо мне все. Когда-то меня звали Томми Реда.

— Томми? Тебе не идет это имя.

— Может быть, поэтому я его и забыл…

Звонок в дверь заставил Надию вскочить.

— Пойду открою, а то Фатма поймет, что мы тут целуемся, и от ревности вываляет все лепешки.

Напевая вполголоса какую-то песенку, Надия вышла в коридор.

Она открыла дверь и застыла. Холод сковал губы.

Перед Надией стоял ее муж с Фатмой на руках. И в висок девочке был направлен длинный и толстый ствол пистолета.

Часть III. Расследование

13

Полицейский инспектор Салим ан-Нуман захлопнул папку и небрежно швырнул ее на стол. Гладкое дело, подумал он. В нем есть все. Убийца, орудие убийства, жертвы, мотивы, свидетельские показания, неопровержимые улики. Прямо-таки идеальное дело.

Розыски убийцы заняли всего несколько часов. В дактилоскопической картотеке полицейского управления имелись отпечатки пальцев, идентичные тем, что были обнаружены на пистолете, брошенном на месте преступления. Их оставил некий Абдель Карим, судимый в 1980 году и приговоренный к крупному денежному штрафу за махинации в строительной фирме.

Его нашли дома в состоянии наркотической прострации — как выяснилось, обычном для него в последнее время. На кухне рыдала девочка, дочь Абдель Карима, которую он, совершив в аз-Загазике двойное убийство, привез к себе на виллу в Каир. Ревность и ненависть к жене-беглянке, помноженные на затуманенный гашишем ум, — стоит ли удивляться тому, что натворил этот безумец?

Да, есть все основания подвести черту. Но, если вдуматься, несколько небольших загадок в этом деле, похоже, способны вырасти в трудноразрешимые проблемы.

Можно, конечно, плюнуть на них, расписаться на протоколе и ехать домой, в Замалек. Сесть на террасе, подставить лицо и плечи свежему ветерку с Нила и забыть хотя бы на вечер о делах. Но он, к сожалению, так не сумеет — он изведет и себя, и окружающих, пока не получит ответы на все интересующие его вопросы.

Салим ан-Нуман выпил стакан кипяченой воды, закурил сигарету «Бостон» и пошел в соседнюю комнату, где на коленях у убитой горем старушки сидела маленькая Фатма. Инспектор вытащил свежий платок, аккуратно стер слезы с осунувшегося лица девочки и сел рядом.

— Фатма, расскажи мне снова, пожалуйста, когда ты увидела сегодня отца в первый раз? — попросил он, расправляя смятый бантик на ее затылке.

Девочка подняла на него заплаканные глаза.

— Когда он бежал за мной по лестнице.

— Бежал? Догонял тебя?

— Да. А потом он ударил меня по голове.

— Тебе было больно?

— Очень.

— Больше ты ничего не помнишь?

— Нет.

— Фатма, врач осмотрел тебя и не нашел никаких следов удара. Может, все было немного иначе? Может быть, отец сунул к твоему носу какую-то мокрую тряпочку? Вспомни.

— Нет, он ударил меня по голове.

Инспектор встал.

— Хорошо. Вы можете идти. Кстати, Фатма, ты давно не видела отца?

— Больше полугода девочка жила у меня, — ответила за Фатму бабушка. — Мы не позволяли отцу навещать ее, да он и сам к ней особенно не рвался.

Инспектор кивнул, выпустил из ноздрей сигаретный дым:

— До свидания.

Он вернулся в отведенный ему кабинет и уселся на вертящийся стул. Включил лампу: за окном начинало темнеть.

Нет. Абдель Карим не ударил девочку по голове, это определенно. Если удар был настолько сильным, что она на какое-то время потеряла сознание, Фатма получила бы сотрясение мозга. А этого не произошло. И никаких ушибов.

Почему она больше ничего не помнит? Потому что Абдель Карим, скорее всего, прибег к наркотику. Интересно только, чем он воспользовался — шприцем, капсулой? Абдель Карим не скажет. Он вообще все отрицает.

Раз так, нужно докапываться до истины. И поэтому закрывать дело рано. Надо настаивать, чтобы следствие было продолжено.

Салим ан-Нуман еще раз просмотрел содержащиеся в папке бумаги и, прихрамывая (новые туфли ужасно жали), пошел к главному инспектору объясняться.

— Салим, ты сошел с ума! — начальник был и расстроен, и зол. — Вечно эти твои сомнения! Ну, что тебе еще надо? Отпечатки пальцев на пистолете есть? Да, есть. Убийцу видели? Видели несколько человек, и все опознали Абдель Карима. А девочка, его дочь? Разве она не лучший свидетель? Абдель Карим был в состоянии аффекта, сам не сознавал, что делает. Тут нечего больше думать. Успокойся, ради Аллаха! Рассуждай как все нормальные люди!

Салим ан-Нуман погасил окурок в огромной пепельнице и закурил новую сигарету.

— Я тебя выслушал, — сказал он, — и ты подтвердил мои самые худшие опасения.

— Что?! — главный инспектор буквально подпрыгнул в кресле.

— На первый взгляд все правильно, — продолжал Салим ан-Нуман. — Но ты с такой горячностью перечислил аргументы в пользу виновности Абдель Карима, что я еще больше засомневался. Ты выстроил факты в идеально законченную картину. А вот я вижу на ней белые пятна. Более того, некоторые детали представляются мне пока необъяснимыми.

— Ничего не понимаю! Ну и что ты собираешься предпринять?

— Прежде всего я хочу повидать или, по крайней мере, созвониться со всеми, кто знал убитых. Мне кажется, тут какая-то тайна и она может нам раскрыться — пусть и случайно.

— Ты все преувеличиваешь!

— Нет… Ведь не исключено, что у убитых были и другие враги — не только Абдель Карим!.. А если Абдель Карим и ездил в аз-Загазик, то это вовсе не означает, что убивал именно он.

— Что значит «ездил в аз-Загазик»? Его же там видели!

— Ты хочешь сказать, что Абдель Карима опознали как человека, который побывал в аз-Загазике. Но имей в виду: никто из свидетелей раньше не был с ним знаком. Да и видели его там мельком. Что же касается дочери, то она не встречалась с отцом больше полугода, а в ее возрасте дети легко отвыкают от родителей.

— А отпечатки пальцев?

— Разве они не могли оказаться на пистолете до или после убийства?

— Ну, знаешь, у тебя на все готов ответ. Значит, ты считаешь, что убийца вовсе не Абдель Карим?

— Я этого не утверждаю… Но в конце концов, он мог быть в аз-Загазике и не один.

— Выходит, ему кто-то помог убить женщину и ее любовника? — В голосе главного инспектора прозвучала ирония.

— Слушай. Я расследовал не одно убийство на почве ревности, но с таким сталкиваться не приходилось. Представь себе: Абдель Карим добирается на машине до аз-Загазика. Кстати, как он узнал, где они? Допустим, выследил. Ну, вот он на месте. Его охватывает бешенство. Он оглушает свою дочь. Зачем? Чтобы не убивать на ее глазах? Или чтобы не мешала? Звонит в дверь. Ему открывает жена — вспомни, она найдена у порога. Он стреляет в нее. А откуда пистолет? Предположим, купил. Затем убивает ее сожителя — без сопротивления, без борьбы. Согласись, это немного странно. Но допустим, бедняга был парализован страхом. После этого Абдель Карим садится в машину, укладывает в нее дочь и благополучно возвращается домой. Накуривается гашишем до одури и ложится спать. Так?

— Конечно, так! Здесь нет ничего немыслимого. Больной человек, распадшаяся личность, полупомешанный наркоман! Ты сам знаешь — такие непредсказуемы.

— Это правильно. Но видишь ли, в чем дело. В каждую из своих жертв убийца выпустил по две пули. И экспертиза показала, что этот, как ты выразился, больной человек, этот полупомешанный наркоман сделал четыре точных — феноменально точных! — выстрела, каждый из которых, как выяснилось, был смертельным!

14

Глоток «Кампари», чашка обжигающего кофе и горсть орешков — вот все, что заказал Хамсин в баре Каирского международного аэропорта. Он не стал там рассиживаться и, бросив на стойку смятую купюру, вышел на площадку перед терминалом.

Сухой ветер взъерошил ему волосы. На зубах заскрипел песок. Нет, это не просто ветер из пустыни, подумал он. Этот порыв, налетевший издалека, — знак, который подает ему хамсин — песчаный ураган. Сентиментальные проводы. Спасибо, тезка!

Хамсин улыбнулся своим мыслям. Мистер Одду покидает Каир, и путь его лежит в Рим. Там, в маленькой гостинице на улице Дориа, он исчезнет навсегда. И на свет появится Джордж Маккол из США. Житель Палм-Бич, штат Флорида. Его приезда уже ждут — номер заказан.

Начинаются «каникулы». Может быть, длительные. Но теперь Компания вряд ли будет мариновать его в провинции. Он так блестяще выполнил задание, что уж на этот раз она должна оценить его по достоинству. И его начальники будут круглыми дураками, если этого не случится.

Много ли у Компании исполнителей такого класса, с такими способностями к импровизации? Кто знает, как повернулось бы дело, если в аз-Загазике он бы не сделал правильный ход. Он удачно использовал девочку, чтобы попасть в квартиру, где находились беглец и его подруга. И застал их врасплох.

Интересно, поняла ли женщина, открывшая ему дверь, что перед ней не Абдель Карим, ее бывший муж, а кто-то другой. Если и поняла, то, наверное, еще больше испугалась.

Хамсин видел, что у Надии вот-вот вырвется крик. «Тсс, тсс, не надо шуметь, — сказал он ей. — Иначе девочка умрет». Он сделал шаг вперед. Женщина попятилась, прижалась к стене. И тогда этот перебежчик, этот жалкий идеалист, неудачник с перевязанной рукой сделал последнюю попытку спасти свою подружку. Он заковылял к ней со словами: «Возьми девочку, Надия, и ступай к себе». Он все еще надеялся, что Компании нужна одна только его жизнь. А она заплатила за две.

Хамсин сделал все как надо — быстро и тихо. Прекрасный глушитель: выстрел производит не больше шума, чем пробка от холодного шампанского. Операция, конечно, была неплохо подготовлена. Но и сам исполнитель — разве он не был великолепен?

Хамсин стоял и смотрел на взлетавшие и садившиеся лайнеры и улыбался. Забавные все-таки люди эти Ван Хеертумы. Расставание с ними было просто душераздирающим. Мадам повисла на нем, роняя слезы, а голландец долго тряс его руку и бормотал, что без мистера Одду поездка на Ближний Восток была бы скучной и не столь запоминающейся. Хамсин прекрасно сыграл последний акт: «Дела-фирмы-призывают-меня-в-Квебек-но-я-вечно-буду-помнить-о-вас-дорогие-мои-друзья!» И вот он в аэропорту. Все по плану.

Правда, на горизонте одно маленькое облачко: в местных газетах до сих пор не опубликована полицейская версия преступления в аз-Загазике. А пора бы — идет третий день. Конечно, было бы спокойней уезжать, зная, что никаких сомнений нет. Но Хамсин и так убежден, что ликвидация была «чистой» — как всегда.

Сколько он получит за такую работу? Видимо, больше, гораздо больше, чем обычно. И деньги в банке не оставит. Вложит в какое-нибудь предприятие. Скажем, внесет свой пай в дело, о котором О’Коннор упомянул перед самым отлетом Хамсина в Тель-Авив, — совместную покупку яхт-клуба. Мысль действительно удачная — в Америке немало скоробогачей, готовых выложить пару сотен, чтобы провести часок со своими девочками на красивой парусной яхте. Они полагают, что это придает им значительность в чужих глазах. Дурачье!

И, если дела в яхт-клубе пойдут на лад, он выйдет из игры. В конце концов, не будет же он Хамсином до глубокой старости. Он уедет в какое-нибудь хорошее местечко, например в Сеул. Если иметь деньги, там всегда можно прилично устроиться. И к тому же найти спокойное и доходное занятие. Он посоветуется с О’Коннором. Тот, разумеется, порядочное дерьмо, но пренебрегать им не следует. Тем более что Хамсин, похоже, ему понравился. О’Коннор даже пообещал сделать римским связным — на всякий случай — одного из лучших работников «Центр-Альфа». Но в глубине души Хамсин считал это перестраховкой. Что могло приключиться?

Он решил выпить на дорогу еще чашку кофе. Войдя в здание, он миновал группу арабов в куфьях, судя по всему саудовцев, с интересом смотрящих выпуск телевизионных новостей. Хамсин был уже у дверей бара, когда слово «аз-Загазик» заставило его обернуться и прислушаться.

Он не слышал начала сообщения. Но и последних фраз оказалось вполне достаточно.

По словам представителя полиции, четыре из семи следственных экспериментов показали: весьма сомнительно, почти невероятно, что виновником преступления в аз-Загазике является арестованный по подозрению в убийстве Абдель Карим. А ответы на запросы относительно погибших, направленные в Ливан, — как известно, они прибыли в Египет оттуда, — дают основание предполагать, что речь идет, возможно, о «политическом убийстве».

И перед следствием по-прежнему стоят два вопроса: кто мог убить Надию ас-Сафир и Халеда Мурси и зачем?

15

— Не мог отказать себе в удовольствии лишний разок побывать в Риме, — сказал О’Коннор и положил себе на тарелку еще салата. — Когда стало ясно, что нужно срочно выходить на связь с тобой, я буквально умолил шефа послать меня. «Римские каникулы»! Что может быть прекрасней!

Хамсин смотрел на него и молчал. Меньше всего он ожидал встретить в Риме О’Коннора. Но, может быть, это и к лучшему. С ним не так уж трудно найти общий язык.

— Конечно, хотелось бы дать тебе возможность отдохнуть и поразвлечься как следует, — продолжал О’Коннор, обводя взглядом почти пустое кафе, — но, судя по всему, не получится. Сам понимаешь, нельзя, раз дело приобрело не совсем приятный для нас оборот. Где-то был просчет — в основном психологического характера. Сколько раз я предупреждал этих яйцеголовых из группы планирования, чтобы они не рассчитывали на идиотов. Все без толку.

— Мне лучше сразу же уехать, — процедил сквозь зубы Хамсин.

— Разумеется, старина, разумеется. Улетишь завтра утром. Билет тебе заказан. В Лос-Анджелес.

— Почему утром? Почему не вечером?

— Видишь ли, египетская полиция, возможно, уже передала Интерполу фотографию Абдель Карима. Я получил сообщение от «Каир-Альфа», что в «Средиземноморском клубе» интересовались господином Одду. Видимо, кто-то очень ловко идет по следу. Счастье, что ты хоть успел долететь до Рима. Так что посиди лучше в гостинице, пока я все окончательно не выясню. И не волнуйся: ребята тебя прикрывают.

Он подлил Хамсину и себе вина, с удовольствием выпил. — Плюнь на все: ешь вкусную еду, пей вкусные вина. Расслабься!

— Достань мне машину. Я уеду в Неаполь или Геную, заберусь там на какую-нибудь посудину… Я легко сойду за алжирца или марокканца… Договорюсь с моряками — и был таков. Все дело в паспорте. Но для тебя это тоже сущий пустяк!

— Дело не в документах, старик. Любая переброска агента связана с известным риском, особенно если он уже засвечен. Поэтому без соответствующей подготовки нельзя делать ни одного шага. Сейчас важно внимательно следить за развитием событий, не пропустить ни одного важного сообщения — ни по радио, ни в прессе. Ясно, старичок?

Хамсин стукнул кулаком по столу:

— Перестань звать меня так, ты, кастрюля!

О’Коннор сощурил и без того узкие, злые глазки, сказал холодно:

— Не надо кипятиться, старикашка. А то и я рассержусь. Ты ведь не хочешь, чтобы я сейчас сердился, правда? А, старикашка?

Хамсин стиснул зубы, проглотил насмешку. Сочтемся, подумал он. Потом, когда все будет позади.

— Слушай меня. Прежде всего — успокойся, — примирительно сказал О’Коннор, делая жест официанту. — Предоставь думать мне. К утру у меня все будет готово, даже резервный вариант. Клянусь тебе!.. Кстати, как ты устроился?

— Нормально.

— Из номера не выходи. Если захочешь есть, попроси, чтобы еду принесли наверх. И будь готов к отъезду. Скажем, часов в семь утра.

Хамсин кивнул.

— Да, вот еще что: я привез тебе каталог яхт, предлагаемых фирмой «Альмейда». Посмотри на досуге. Скоро пригодится. Тебе и мне. Когда купим яхт-клуб, — О’Коннор вынул из кармана и бросил на стол толстую брошюру. — Чертовски интересная штука!

Хамсин взял брошюру и начал машинально ее пере листывать. О’Коннор расплатился с официантом и встал.

— Ты посиди еще несколько минут. Выпей на дорожку. И выбрось из головы ненужные мысли. Помни — я с тобой. Пока!

Хамсин проводил его глазами. Оказывается, О’Коннор далеко не размазня. Это просто маска, которую он надевает время от времени. Хитрый лис!

Хамсин вышел на улицу. Ему предстояло пройти до гостиницы три квартала. На углу он купил пачку сигарет и спички и закурил, прислонившись к афишной тумбе. Голова закружилась с непривычки. Он редко позволял себе выкурить сигарету.

Секундная остановка позволила ему быстро обвести взглядом улицу. Его учитель, бывший офицер германского абвера, всегда говорил своим подопечным: «Не пытайтесь отыскать в толпе врага или даже узнать его в приближающемся к вам человеке. Это почти всегда бесполезно. Старайтесь выделить на общем фоне улицы те элементы, которые сразу покажутся вам несуразными или необъяснимыми. И тогда все становится на свои места. Появляются слепец, обходящий стороной черную кошку, стыдливо прячущаяся от взора прохожих проститутка, пара влюбленных, прогуливающаяся под руку с такой холодностью друг к другу, будто они прожили вместе полстолетия. Вот тогда и надо решать, как поступать дальше…»

Хамсин никогда не забывал этот совет. И много раз убеждался, насколько верны были слова старого мэтра.

Так и сейчас — он сразу выделил в ряду стоящих вдоль тротуара машин одну, на вид самую неприметную. В ней единственной сидели двое мужчин, все остальные были пусты либо заняты целующимися парочками.

Он был уверен, что, стоит ему тронуться с места, как серенький «фиат» последует за ним. Хамсин взглянул мимоходом на отражение в витрине. Он не ошибся. Сзади, на почтительном расстоянии от него, медленно плыли огни.

Это не Интерпол, успокоил себя Хамсин. Его прикрывают ребята из «Центр-Альфа». О’Коннор держит свое слово.

Хамсин поднялся в номер. Скинул пиджак и, не зажигая света, улегся на диван. По потолку сновали блики — окна номера выходили на улицу. Хамсин лежал и курил, силясь подавить все нарастающее чувство тревоги.

Но не удавалось. И он решил прибегнуть к испытанному средству. Потянувшись к тумбочке, снял телефонную трубку и, услышав голос портье, сказал:

— Пришлите в тридцать пятый виски. Немного льда. И вечерние газеты. Прямо сейчас.

— Какие газеты, мистер Маккол?

— Любые, лишь бы на английском языке! — Он бросил трубку.

Почему так тревожно было на душе, Хамсин понять не мог. Вероятно, успокоительные речи О’Коннора мало подействовали. И он чуял опасность, как чует ее одинокий волк.

Выбора, впрочем, не было. Он сказал себе, что надо ждать утра.

Стук в дверь заставил его вздрогнуть.

Хамсин встал, зажег свет и повернул ручку замка. Он не впустил портье в номер — сам взял с подноса стеклянную фляжку с виски, ведерко со льдом и пухлую пачку газет.

Вернувшись на диван, он налил себе виски, бросил в стакан два кубика льда и вытащил наугад из пачки газету.

На первой полосе он увидел фотографию Абдель Керима.

16

«…Представьте себе полицейского чиновника в арабской стране, со всеми условностями и ограничениями, которые налагает на него окружение. И вам сразу станет понятно, почему мы так восхищаемся филигранной работой инспектора Салима ан-Нумана, раскрывшего на днях чрезвычайно запутанное дело.

Итак, инспектор берется за работу, когда обнаружены два трупа и уже арестован подозреваемый в убийстве. Все факты подтверждают вину арестованного. Но инспектор отказывается верить фактам, а верит лишь своей интуиции. Очень скоро все убеждаются в его правоте. Он доказывает наличие заговора, цель которого — послать на эшафот невиновного и тем самым скрыть подлинные мотивы преступления…»

Хамсин читал и думал: сенсация. Скандальное дело. Может дать сто очков форы любой выдуманной детективной истории. В другое время и при других обстоятельствах — если бы речь шла о событиях, не касающихся его самого, — Хамсин с удовольствием бы прочел эту занятную заметку от начала до конца. Сейчас же взгляд его прыгал через строчки, выискивая самое важное, самое существенное.

«…Обратил внимание на идентичность пулевых ранений — и у мужчины, и у женщины были поражены сердце и мозг. Инспектор убежден, что так мог стрелять только профессионал, и предложил проверить…»

К черту!

Хамсин отшвырнул газету, откинулся на спинку дивана. Значит, его подвел автоматизм, отработанная годами привычка стрелять только в цель и действовать только наверняка. Вот где психологический просчет, о котором говорил О’Коннор. Хамсин знал, что в подкинутом им пистолете обойма пуста и, следовательно, не важно, сколько он сделает выстрелов. В инструкции это не оговорили. А так как он всегда убивал двумя выстрелами, он сделал то же самое и на этот раз.

Будь он менее метким стрелком, пали беспорядочно и много, забрызгай кровью весь аз-Загазик, никому не пришло бы в голову, что убивал не Абдель Карим.

«…Египетский Пинкертон делает удачный ход: объезжает все большие каирские отели и всюду показывает фотографию подозреваемого в убийстве человека. И находит следы его двойника — настоящего преступника!

Полиция начинает охоту, но убийца уже успел покинуть Египет. Следы его теряются в Риме. К делу подключен Интерпол. Энергичные розыски…»

— Бумеранг, — вслух сказал Хамсин. Игра с двойником обернулась против Компании.

Он еще больше встревожился, когда вычитал в лондонской «Ивнинг ревью», что почти одновременно с преступлением в аз-Загазике произошли налеты на квартиры друзей Надии ас-Сафир в Касабланке и Женеве. Похищены документы, переданные Надией им на хранение и предназначенные для публикации в случае ее насильственной смерти.

Все говорило о том, что убийство было лишь частью операции довольно крупного масштаба. И, наверное, неудачной. Он сделал такой вывод, потому что в трех-четырех газетах была одна и та же лаконичная корреспонденция: «В Брюсселе состоялась пресс-конференция представителей банка „Комисьон Этранжер Бельжик“, в ходе которой журналистам огласили завещание убитого в аз-Загазике Халеда Мурси. Как следует из завещания, Халед Мурси был опальным агентом ЦРУ в Ливане, за которым, по его словам, шла настоящая охота. Таким образом, становится ясно, что убийство в аз-Загазике — дело рук американской разведки, а непосредственный исполнитель акции — загадочный мистер Одду, ныне скрывающийся в Риме».

Один из настырных газетчиков даже ухитрился проинтервьюировать Ван Хеертума. Хамсин не без любопытства прочел его мнение о себе.

«Я познакомился с Одду во время путешествия по Ближнему Востоку. Поистине незаурядная личность! Если он действительно шпион, то наверняка не разменивается на мелочи. Мне кажется, он вполне может быть убийцей».

Хамсин был взбешен. Нечего сказать, удружил! Подлил масла в огонь. Черт бы побрал этого голландца!

Особое внимание Хамсина привлекла статья в бульварном листке «Юропиен», подписанная несколько претенциозным псевдонимом: «М. Ольтобене». «Мольто бене» — «очень хорошо» по-итальянски.

Читая ее, Хамсин понял, что автор смотрит в самый корень.

«…Заметьте, что Одду прибыл в Каир из Тель-Авива. Значит, он с таким же успехом может оказаться агентом израильской разведки Моссад, как и сотрудником ЦРУ. Ведь убитый им Халед Мурси работал в Ливане, а Ливан давно стал центром приложения усилий Моссад. Да и вообще не исключено, что так называемое признание Халеда Мурси — фабрикация, призванная ввести в заблуждение общественное мнение и свалить ответственность за преступление на американскую разведку. Как бы то ни было, остается лишь верить в эффективность Интерпола и надеяться, что убийце не удастся так же легко покинуть Рим, как он покинул Каир. Ибо от его поимки зависит ответ на чрезвычайно важный вопрос: правда ли все то, о чем говорится в завещании Халеда Мурси?»

Хамсин скомкал газету и с яростью швырнул ее в угол номера. Трудно было точнее сформулировать ситуацию. Он понял — это конец. Его звезда закатилась.

И это не просто конец карьеры. Это катастрофа. Причем неминуемая. Потому что в нынешней ситуации он становится ненужным свидетелем, вдобавок свидетелем ключевым. В таких случаях — он это великолепно знал — Компания способна перейти любую черту. Компания не оставит его в живых.

И вполне возможно, что О’Коннор намеренно законопатил его в гостинице. Клятвы и советы этого типа, даже принесенный им каталог яхт — все должно было усыпить бдительность Хамсина.

Но то было лишь прелюдией к развязке. А теперь надо ждать визита кого-нибудь из парней О’Коннора. Хамсин безоружен, и О’Коннор об этом знает.

А почему его не убрали до сих пор? Почему он еще жив, если так опасен для Компании?

На этот вопрос ответа пока не найти. Может быть, он вообще никогда не узнает, почему Компания подарила ему несколько лишних часов жизни.

А ведь могло быть и по-другому. Если бы не Абдель Карим. Если бы не Халед Мурси. Если бы не Компания, что спасла его от прозябания, а теперь обрекла на смерть.

Сейчас ему казалась счастьем его прежняя жизнь в Медоре. Со всей ее неустроенностью, монотонностью, с постоянной тоской по делу. Жить там, не думать ни о чем, а главное, не бояться, что на тебя в любой момент опустится дамоклов меч, — об этом можно было только мечтать. Будь они трижды прокляты — этот О’Коннор, эта Компания, все эти дурацкие деньги, которые теперь никому не достанутся.

Хамсин испытывал чувство, прежде ему совсем не знакомое. Его никогда не интересовало, что ощущали люди, глядя в черный зрачок пистолета. Теперь он знал что. Страх! Панический страх! Впервые он сам оказался в положении тех, кого загоняют в угол, кто сознает неотвратимость гибели.

Хамсин закрыл глаза, силясь собраться с мыслями.

Для Компании он уже труп. Но он еще дышит, мыслит и способен действовать. Не все еще потеряно. Если есть желание, есть и путь. Он должен бежать. Во что бы то ни стало. Он уедет — на край света, туда, где его никому не придет в голову искать. Нет, не в Сеул — там Компания всесильна. Дальше, дальше — хоть на острова Туамоту! Лишь бы жить.

Он еще никогда так не хотел жить, как сейчас, когда смерть поджидала его у порога.

И он решил, что будет действовать. Искать путь к спасению.

17

В диспетчерском центре на вышке Каирского международного аэропорта в три часа утра появился посторонний человек. Им был Салим ан-Нуман. Директор центра представил его и уехал домой: его смена кончилась.

Прошло примерно двадцать минут, и в громкоговорителях центра послышалось:

— Вышка Каира! Доброе утро! Эта «Кило-Лима-Мэй»! Прошу разрешения на посадку.

В ответ прозвучало:

— «Кило-Лима-Мэй», доброе утро! Посадку разрешаю.

Диспетчер откинулся в кресле, искоса взглянул на Салима ан-Нумана, стоящего у окна и теребящего пустую сигаретную пачку. За стеклами вышки в чернильной тьме мигали красные и сиреневые огни выруливающих на взлет самолетов.

— Не беспокойтесь, господин инспектор, — сказал диспетчер, — никаких происшествий в небе не было. Я думаю, самолет просто запаздывает.

Салим ан-Нуман вздохнул и пошел к двери. Выйдя в коридор, он подозвал лифтера.

— Попросите принести мне пачку «Бостона» и чашку кофе. Покрепче, ладно?

— Хорошо, господин. В «стеклянную комнату»? — Так работники аэропорта называли диспетчерскую.

— Нет, в холл. Я посижу там.

Он прошел до конца коридора и уселся в холле на широкий кожаный диван. Посмотрел на часы: три часа двадцать пять минут. Еще одна бессонная ночь.

Глаза слипались. Инспектор помотал головой, с усилием потер виски и лоб. Всю прошлую ночь он не мог уснуть: так на него подействовал звонок из Никозии. Звонил человек, который назвал себя Валидом.

— Я завтра буду в Каире, — сказал он. — Глубокой ночью. Примерно в половине третьего утра. И хочу встретиться с вами, господин ан-Нуман. С некоторых пор мы интересуемся одними и теми же людьми. То, что я расскажу о них, по-моему, вам пригодится.

— Вы прибудете каким-то рейсом?

— Нет, это будет небольшой «командер-джет». Частный самолет.

— Я встречу вас на летном поле.

— Лучше, если вы будете один.

Разговор оказался коротким. Но вызвал у инспектора много вопросов. Как нашли его домашний телефон? Почему звонили из Никозии? Кто этот человек — Валид? И что вообще скрывается за его звонком?

«А может, меня просто хотят заманить в ловушку и убрать? — гадал инспектор. — Но зачем? Ничто уже не может остановить ход следствия. Поиски подлинного убийцы будут продолжаться. Что даст преступникам моя смерть?»

Нет, звонивший — человек из другого лагеря. Возможно, он знал Надию или Халеда. А может быть, Одду?..

В конце коридора показалась фигура в длинном полосатом хитоне: инспектору несли сигареты и кофе. Салим ан-Нуман встал, сдернул с себя пиджак и вытер платком шею под расстегнутой рубашкой. «Старею, — сказал он себе. — Раньше духота мне была нипочем».

Инспектор в два глотка выпил густой горький кофе, закурил.

— Господин! — раздался голос из коридора. — Ваш самолет только что сел. Выруливает на девятую стоянку.

Салим ан-Нуман перекинул пиджак через руку и, прихрамывая, направился к лифту.

Он подошел к самолету, когда моторы уже замолкли, а из открытой двери был спущен трап.

По трапу сбежали сначала два одетых в одинаковые светлые куртки парня, а вслед за ними спустился высокий сутуловатый человек с чемоданчиком в руке.

— Салим ан-Нуман? — спросил он, подойдя к инспектору.

— Да, это я. А кто вы?

— Я — Валид. Вы один?

— Я же обещал…

— Хорошо. Пойдемте.

— Куда?

— Туда, где можно спокойно поговорить.

— Тогда надо идти в пустыню, — пожал плечами ан-Нуман.

— Можно и в пустыню, — улыбнулся Валид. — С некоторых пор это самое подходящее место.

— Но если вы не против, — продолжал инспектор, — можно найти укромный уголок и здесь, в здании аэропорта. Вы не собираетесь задерживаться в Каире?

— Нет, мы улетим сразу же после нашей беседы.

— Тогда прошу за мной.

Валид жестом дал понять своим спутникам, чтобы они оставались у самолета, и двинулся за инспектором.

Салим ан-Нуман привел его к двери, на которой висела табличка: «Только для сотрудников охраны». Здесь он извлек из кармана ключ, отпер дверь и пропустил Валида вперед.

— Я вижу, вы подготовились к моему визиту, — сказал Валид, усаживаясь и кладя чемоданчик на стол перед собой.

— Признаться, я очень ждал вас.

Инспектор запер за собой дверь и сел напротив.

— Значит, вы знаете, о чем пойдет речь?

— Догадываюсь, — Ан-Нуман взглянул Валиду прямо в глаза. — В любом случае, о чем-то серьезном, раз для встречи со мной вы прилетели в Каир, да еще в разгар ночи.

— Вы правы, — согласился Валид.

Инспектор выжидающе смотрел на Валида, но тот не спешил начинать свой рассказ.

— Хорошо иметь личный самолет, — прервал затянувшуюся паузу ан-Нуман. — Можно быстро сделать массу дел. Например, прилететь в Каир для беседы. Вам стоит позавидовать.

— Это не мой самолет.

— Не ваш? А чей же?

— Слишком долго рассказывать. Скажем так, мне его одолжили.

— У вас друзья со средствами. Это тоже неплохо.

— Давайте перестанем играть в прятки. Если вы мне не доверяете, говорите прямо. Что касается меня, то будь я столь же недоверчив, никогда бы к вам не обратился.

— Вы же знаете, с чем мы имеем дело, Валид. Скажите, почему вы обратились именно ко мне?

— На то есть две причины, любезный инспектор. Первая: вы раскрыли убийство человека, которого я хорошо знал и любил. Это Надия ас-Сафир.

Инспектор удовлетворенно кивнул. Одно из его предположений оказалось верным.

— Вторая: вы проявили себя в расследовании как честный человек, не останавливающийся перед трудностями, чтобы добраться до истины. И вот мне показалось — из прочитанного о вас, — что Салим ан-Нуман принадлежит к той породе людей, которые, сказав «а», всегда говорят «б».

— Что вы имеете в виду?

— Сейчас поясню. Речь идет об убийстве в аз-Загазике, Вы, правда, не поймали убийцу, но вы определили его. Более того, поняли, что преступление не могло быть совершено в одиночку. Что убийце кто-то в Каире помогал, кто-то показал дом Надии в аз-Загазике. Мне кажется, эти люди тоже должны вас интересовать.

— То, что вы говорите, совершенно очевидно. Вместе с тем я не знаю, что еще, кроме поимки Одду, могло бы помочь найти его сообщников.

— То есть вы хотели бы, чтобы возмездие настигло убийц, но не знаете других путей к этому?

— Послушайте, Валид, кто из нас играет в прятки? Вы говорите, что знали Надию, а значит, и Халеда. Если у вас есть хоть какая-то информация, которая может помочь следствию, даю вам слово: она будет использована наилучшим образом.

— Рад слышать это, — сказал Валид. — Но успех следствия — еще не все. Есть и другая сторона вопроса. На мой взгляд, нужно, чтобы люди во всем мире узнали, что делали или готовятся сделать с нами наши враги.

— Не могу не согласиться с вашими словами. Когда я понял, что убийца не Абдель Карим, мне стало ясно: недостаточно снять обвинение с невиновного человека. Важно раскрыть шайку убийц. Тем более что эти негодяи убили молодую, красивую, умную женщину. Убили только за то, что она собиралась их разоблачить. Конечно, я постарался, чтобы расследование получило большой резонанс.

— А Халед?

— Что ж, он только получил свое.

— Халед мог искупить свою вину, — возразил Валид. — С ним хотели расправиться еще в Ливане — именно потому, что он восстал против Компании. Я это знаю. За несколько часов до отъезда Халеда и Надии в Египет я говорил с ней. Она рассказала мне все. Сначала я был в бешенстве: получалось, что мы три месяца укрывали преступника, иностранного шпиона, и не подозревали об этом. Но Надия убедила меня в том, что Халед не просто раскаялся — он решил объявить Компании войну. Только прежде хотел, чтобы Надия и девочка оказались в безопасности. Да и самому ему надо было уцелеть, чтобы бороться. Следующим шагом его должна была стать разоблачительная кампания в прессе. Он просил Надию свести его с людьми, которые могли бы в этом помочь.

— Слова — одно, дела — другое. Вряд ли у него хватило бы смелости воевать против собственных хозяев.

— У него хватило на это смелости.

Салим ан-Нуман вопросительно взглянул на Валида.

— Да, у него хватило смелости, — подтвердил тот. — Его исповедь явилась только началом. Но было и продолжение. Халед составил документ, в котором перечислил имена известных ему агентов, явки, пароли, фамилии американских дипломатов и журналистов, занимающихся шпионажем в странах арабского мира. Поверьте, он много знал. Поэтому и был для них так опасен.

— Вы, вероятно, имеете в виду тот самый документ, который был украден у друзей Надии?

— Да. Но все дело в том, что Надия передала им только копии.

Инспектор встрепенулся:

— А подлинник?

— Подлинник перед самым отъездом она вручила мне.

Салим ан-Нуман вскочил:

— Значит, этот документ…

— Он у меня, — Валид открыл чемоданчик и бросил на стол пачку бумаг. — Это, разумеется, ксерокопии.

Инспектор поднял со стола бумаги, торопливо пробежал их глазами. Потом сложил и сунул их в карман пиджака.

Оба направились к двери, когда внезапно раздался телефонный звонок.

Инспектор вернулся к столу, снял трубку и с минуту внимательно слушал. Затем бросил трубку на рычаг аппарата и обернулся к Валиду.

— Все, — сказал он. — Теперь ему не уйти.

— Кому? — не понял Валид.

— Мой помощник только что сообщил, что Интерпол блокировал гостиницу в Риме, где прячется Одду.

18

Миниатюрный будильник разбудил его в пять часов утра.

Хамсин вскочил, как солдат во время побудки. Настало время решать, с каким паспортом он покинет гос тиницу и сделает попытку к бегству. Он полез в карман пиджака, где держал три паспорта, которыми пользовался за все время операции. Там их не было. Он обшарил все карманы костюмов и перетряхнул чемодан. Он не нашел не только паспортов, но также использованных билетов, счетов и посадочных талонов. Он нигде не обнаружил ни единой бумажки. Кто-то позаботился о том, чтобы не оставалось никаких документальных свидетельств его пребывания в Израиле и Египте.

Хамсин тяжело опустился на кровать.

Кто это сделал? Работник гостиницы? Кто-нибудь еще?

Это было уже неважно. Важным было другое: его лишили документов, а значит, и легального пути к спасению.

Он встал, сделал себе чашку растворимого кофе без сахара. Залпом выпив кофе, он направился в ванну. Приняв легкий душ, он размялся, собрал все деньги, которые нашел в карманах, и принялся искать в номере все, что могло послужить оружием. Он улыбнулся, обнаружив, что из ящика стола исчезли столовые приборы и даже латунный нож для разрезания бумаги. К счастью, в боковом карманчике чемодана остался швейцарский армейский перочинный нож, в нем была отвертка.

Хамсин был профессионалом, он знал, что оружие можно сделать из чего угодно. Вытянув ящик стола, он вывинтил все шурупы из латунной полоски на левой стороне ящика и снял ее. Затем, уложив полоску на край стола, он с трудом разломал ее надвое так, чтобы более короткая часть заканчивалась острием. Теперь у него было то, что он, усмехнувшись, назвал про себя «оружием прорыва». Он владел холодным оружием не хуже, чем огнестрельным.

Надевая брюки, он увидел лежащую рядом с кроватью стеклянную фляжку с виски, которую ему принес портье. Она была полна почти наполовину. Он сунул фляжку в задний карман брюк. Потом натянул пуловер, надел легкую куртку, затянул на шее шарф и, придав лицу беззаботное выражение, спустился по лестнице в холл. Там было пусто, лишь портье дремал за своей конторкой, подперев щеку рукой.

Хамсин открыл массивную входную дверь и вышел на улицу. Накрапывал мелкий дождь. В лужах и на крышах стоящих вдоль тротуара машин отражались огни фонарей. Где-то над ним потрескивала неоновая вывеска.

Он закурил сигарету, потоптался у входа и вернулся в холл. Все, что он хотел увидеть, он увидел. Знакомого «фиата» не было. Но метрах в сорока от входа стояла спортивная «лянча» с работающими дворниками. А на противоположной стороне темнела будто прилипшая к стене дома фигура.

Они взяли под наблюдение всю улицу, подумал Хамсин, идя к лестнице. Может быть, все-таки это парни из Интерпола? Впрочем, ему от этого не легче. Наоборот, если О’Коннор уже обнаружил их, то наверняка предпримет все, чтобы Хамсин не попал им в руки живым.

Хамсин взглянул на часы: пять часов двадцать минут. Почти так, как в Гелиополисе, когда он переодевался в одежду Абдель Карима.

— Мистер Маккол?

Хамсин сделал уже несколько шагов по ступеням, когда наконец сообразил, что обращались к нему. Нехорошо, сказал он себе. Очень нехорошо. Я начинаю терять стабильность.

— Вам что-нибудь угодно, мистер Маккол? — с подчеркнутой предупредительностью спросил портье.

— Нет, благодарю… Что-то не спится.

Портье понимающе кивнул, улыбнулся.

Внимательность портье сказала Хамсину, что он — информатор группы «Центр-Альфа». Это логично. Не зря они поместили Хамсина именно в эту гостиницу.

В холле третьего этажа у окна, выходящего во внутренний двор, Хамсин задержался. С обеих сторон двор был стиснут боковыми крыльями здания гостиницы. Высокий глухой забор закрывал от него проезжую часть соседней улицы, и только через открытые ворота виднелся мокрый асфальт.

А что, если попробовать улизнуть через ворота, размышлял Хамсин. За забором, конечно, тоже могут оказаться ребята О’Коннора. Но вдруг повезет?

Хамсин обвел двор глазами. В тусклом свете прикрепленных к воротам лампочек серебрилась алюминиевая крыша грузовика-рефрижератора. Рядом на бетонных плитах громоздились коробки и небольшие металлические контейнеры.

Взгляд его продолжал скользить по двору, пока не остановился на узкой двери в самом конце левого крыла. Черный ход, догадался Хамсин. Там должна быть лестница.

Стараясь осторожно ступать, он прошел в торцевой коридор и отыскал нужную дверь. Дернул за ручку. Она не поддалась. На мгновение Хамсин пал духом. Но лишь на мгновение. Есть ведь еще второй этаж!

Там дверь оказалась незапертой. Зато внизу его ждало разочарование. Открыть дверь во двор голыми руками оказалось невозможно. Он был в мышеловке. В западне.

Хамсин посмотрел по сторонам в надежде, что ему попадется на глаза какой-нибудь предмет, с помощью которого он бы мог взломать дверь. И тут увидел, что под лестницей начинается низкий тоннель, ведущий куда-то в глубь здания.

Он не раздумывал. Пригнувшись, быстрыми шагами двинулся по тоннелю, стараясь не задеть головой мутные колбы ламп и не зацепиться за крепления бегущих вдоль стен пыльных труб.

Тоннель дважды менял направление. И каждый раз Хамсин останавливался, осторожно выглядывал из-за труб и шел дальше. Наконец он попал в тамбур с лебедкой подъемника в центре, а из тамбура — в просторное помещение, видимо склад, через распахнутые ворота которого был виден борт рефрижератора. Рядом, за дощатой перегородкой, слышались невнятные голоса.

Сердце Хамсина учащенно забилось. Затаив дыхание, он на цыпочках прошел вдоль перегородки и оказался во дворе, прямо у заднего борта машины.

Теперь предстояло решать: либо бежать через двор на улицу, что, по его мнению, было равнозначно верной гибели, либо попытаться угнать грузовик. Но и это опасно. Водитель поднимет тревогу, и далеко уехать Хамсину не дадут. Кроме того, в кабине может сидеть шофер-напарник.

Оставался еще один вариант. Забраться в камеру рефрижератора и таким образом покинуть территорию гостиницы. Конечно, риск, авантюра. Но этот путь все же давал шанс на спасение.

И когда из склада раздались торопливые шаги, Хамсин уже не колебался. Он сделал рывок, ухватился за скобу, подтянулся и, скользнув в щель, образованную неприкрытой дверцей камеры, оказался внутри, между коробок и ящиков. В темноте он больно ушиб колено. С трудом превозмогая боль, забился в дальний угол и замер.

Лязгнула дверца, щелкнул замок. Спустя минуту взревел мотор, и машина медленно покатилась.

Судя по тому, как Хамсина качнуло, грузовик выехал из ворот и завернул на улицу. Пусть теперь ждут, злорадно усмехнулся Хамсин. Пусть ждут хоть до утра.

Машина ехала все быстрей. Было сыро и холодно. Как долго можно здесь выдержать, спросил себя Хамсин. Час? Больше?

Он зажег спичку и огляделся. Изнутри камера была вся покрыта инеем. Найдя круглый циферблат термометра, Хамсин на ощупь пробрался к нему и зажег новую спичку. Когда он соскоблил ногтями изморозь, то увидел, что стрелка застыла на делении с цифрой восемь. Холоднее, чем в разгар зимы в Медоре, подумал Хамсин. А на нем всего лишь тонкий пуловер и легкая курточка.

Однако рефрижератор набит битком. Следующий пункт доставки должен быть рядом, черт возьми!

Но расслабляться нельзя. Надо двигаться. Все время двигаться. Иначе легко замерзнуть — схватить воспаление легких, отморозить ноги.

Внезапно он обратил внимание на какой-то новый шум, исходивший из угла камеры, — мерный и дробный. Этот болван включил компрессор, разозлился Хамсин. Пора дать знать о себе, иначе до следующей остановки не выдержать.

Карабкаясь по ящикам, он протиснулся к передней левой стенке камеры и ожесточенно забарабанил по ней кулаками. Сначала он сопровождал удары яростными криками, но быстро осип. И тогда начал бить в стенку ногой. Никакой реакции не последовало. Наоборот, ему показалось, что машина убыстрила ход.

Не слышит. Торопится добраться до места. Ну ничего, осталось, наверное, немного, подбадривал себя Хамсин. Негнущимися пальцами он вытащил еще одну спичку, зажег ее и взглянул на термометр — минус двенадцать. И становилось все холоднее.

Хамсин подполз к задней дверце и, с трудом поднявшись, несколько раз ударил по ней плечом. Он так закоченел, что почти не почувствовал боли, когда о защелку ссадил себе кожу. В изнеможении он опустился на коробки. Его трясло. Надо было собраться с силами и вновь стучать, стучать, стучать без передышки, пока его не услышат.

Он вытащил свое оружие и попытался согнуть скобу на двери. Но латунная полоска гнулась: скоба была стальной и массивной.

Под колесами заскрипел гравий, и рефрижератор запрыгал на ухабах. Хамсин поднял голову, прислушался. Это не город. Куда его завезли?

Зашипели воздушные тормоза. Машина остановилась. Хамсин закричал — хрипло и отчаянно, зашлепал заледеневшими ладонями по полу, по борту, по ящикам.

Урчание мотора прекратилось. Хлопнула дверь кабины. Только ровно и бесстрастно постукивал компрессор.

И Хамсин все понял. Выманить его из гостиницы и загнать в этот ледяной капкан — таким был изуверский план О’Коннора. Когда он бежал от Интерпола и людей из «Центр-Альфа», когда искал путь к спасению, ему этот путь подсказали. То был тонкий расчет, основанный на знании навыков и психологии его самого, Хамсина.

Он должен был не просто умереть, а исчезнуть с лица земли. Без следа, без возврата. Труп в рефрижераторе, где-то в предместье Рима. Без документов. Скорее всего, убит мафией — это один из ее приемов…

И тут он вспомнил про виски в заднем кармане брюк. Виски был теперь ледяным, но алкоголь должен ему помочь. Хоть немного.

Он выпил все, что оставалось во фляжке. Ему показалось, что все его внутренности запылали, потом желудок пронзила острая боль. Он повалился на коробки и стал растирать оледеневшими руками себе лицо, шею и уши. Но очень скоро устал. Понял, что толку от этого мало.

Хамсин лежал на коробках. Лежал долго. Ему казалось, что он медленно поднимается вверх, к облакам, которые постепенно закрывают от него и землю, и весь небесный свод…

Часть IV. Рождество в семье Бертини

19

В 1980-е годы Иль-Пино, северо-западное предместье Рима, стало одним из самых шикарных мест в округе. Довольно многие римляне, разбогатев на торговле или ресторанном бизнесе, покупали тут большие особняки или даже поместья у обедневших аристократов и создавали гостиницы, клубы или даже «курорты» — парковые зоны с цветниками, бассейнами, спортивными площадками, ресторанами и роскош ными коттеджами. На парковке одного из таких курортов под названием «Галилео» можно было в воскресный день увидеть два десятка автомобилей, каждый из которых стоил целое состояние, причем примерно на четверти этих автомобилей красовались дипломатические номера.

В Иль-Пино, что значит «сосна» по-итальянски, дома были большие и с солидными участками, перед ними росли пальмы, а бассейны окружали клумбы с экзотическими цветами. Только примерно в половине из этих домов владельцы жили круглый год; прочие приезжали сюда только в выходные — благо из центра Рима в Иль-Пино можно было в такие дни доехать за полчаса. Короче говоря, Иль-Пино был тогда островком благополучия в стране, где большинству населения жилось нелегко.

Исключение из правил в самой зажиточной части Иль-Пино составляли две совсем небогатые семьи, жившие на улице, кончавшейся просто на большой поляне. Два их дома стояли друг против друга, разделенные грунтовой дорогой. Трудно было бы найти во всем районе два дома, которые так отличались бы друг от друга, как эти. Один, трехэтажный, был сложен из камня и, вероятно, был построен в начале девятнадцатого века, если не раньше. Второй, двухэтажный, кирпичный, с высокой крышей, был не такой старый: считалось, что его строили в середине двадцатого века. К каждому дому примыкали огромный амбар и навес на несколько машин.

Разница между семьями была прежде всего количественная. В кирпичном доме жила маленькая пожилая семья: синьор Бастиано Альфани и его жена. А в старом доме жило одиннадцать человек: синьор и синьора Бертини, две их дочери с мужьями и детьми, их четырнадцатилетний сын Пьетро, племянница главы семьи и свекровь одного из его зятьев. Разница в возрасте между дочерьми была всего в два года, и обе вышли замуж почти одновременно: одна за водителя туристического автобуса, а вторая — за молодого капитана карабинеров. Обе молодые семьи жили сначала отдельно, занимая маленькие квартирки в центре Рима, а синьор Чезаре Бертини, его жена Карла, сын Пьетро и Роберта Бертини, племянница Чезаре, обитали в маленьком домике на краю Иль-Пино.

Собравшись как-то на день рождения главы семьи, все они единодушно признали, что жить каждому из них становится все труднее: уход за детьми, приготовление пищи, коммунальные и транспортные расходы буквально довели всех до отчаяния. Тогда было решено вспомнить о старых временах и съехаться, чтобы вести общее хозяйство и разделить заботы по дому и по уходу за детьми. Когда они подсчитали, какую сумму получат за домик на окраине Иль-Пино и за две квартирки в центре Рима, выяснилось, что они будут в состоянии купить большой дом в Иль-Пино, причем даже в престижной части района. Такая возможность вскоре представилась. Владелец большого старинного дома на улице Джулио Галли, став вдовцом, решил уехать к дочери в Америку и объявил, что продаст дом со скидкой, если его купят быстро.

Чета Бертини поехала смотреть дом. Оказалось, что в нем, если считать старый корпус, все пристройки и мансарду, в общей сложности десять комнат и большая кухня. Дом был старый, но совсем не ветхий; ремонт, конечно, в нем требовался, но Чезаре не сомневался, что с двумя зятьями и молодыми дочками он этот ремонт легко осилит. Купив дом, они общими усилиями, работая порой до часу ночи, провели ремонт всего дома за две недели.

Чезаре и его жена, которые очень скучали по внукам и которые совсем недавно стали пенсионерами, проработав почти три десятилетия на химическом заводе, пообещали, что возьмут внуков на себя. Правда, выполнили они свое обещание только частично. Дело в том, что в давние-предавние времена оба дома были частью большого фермерского хозяйства, и на участках близ обоих домов стояли два больших амбара. Крыша в них давно прохудилась, а дверей вообще не было, так что толку в амбарах было мало. Однако сосед, синьор Альфани, тоже пенсионер, был человеком предприимчивым. В прошлом поставщик деревенских продуктов для фабричных столовых, он как-то пришел к Чезаре Бертини с деловым предложением.

Вот в чем оно заключалось. Амбары ремонтируются, и в них размещается маленькая птицефабрика. Она занимается продажей яиц и цыплят в близлежащие рестораны и «курорты»; поскольку продукция свежая, ее будут покупать с удовольствием. Птицефабрикой будут заниматься сам Альфани, чета Бартини и племянница Чезаре — Роберта. Жена Альфани будет яйца и цыплят продавать. Доход, конечно, будет не такой уж солидный, но кормить две семьи этот проект будет в состоянии. К тому же Альфани брал на себя покупку всего необходимого оборудования и даже ремонт обоих амбаров.

Предприятие работало уже полгода и уже начало приносить скромный доход. Совместная работа сблизила две семьи, и утро начиналось на кухне Бертини с прихода синьора Альфани, который пил со всеми кофе с булочкой уже в семь часов утра и сообщал о финансовых успехах предыдущего дня. У него на кухне даже было свое место.

Было утро 24 декабря, часы показывали начало восьмого, и единственный человек, который собирался в этот день на службу, был Гвидо Марини, капитан карабинеров и муж старшей дочери Бертини — Сильвии. Сама она к раннему завтраку не вышла: решила в такой день поспать подольше. Маленькие дети тоже спали — у них была своя комната. Не встали еще Мария, младшая дочь Чезаре, и Лионелло, ее муж. Робер та попыталась их разбудить, но они не откликнулись.

Когда она сказала об этом собравшимся на кухне, синьор Альфани хохотнул и изрек:

— Я тоже, между прочим, был поклонником утреннего секса. Разве не прекрасно, когда день начинается с любви?

— Вы бесстыдник, синьор Альфани, — пожурила его Карла. — О таких вещах не говорят вслух.

— Но, Карла, красавица моя, — вступился за компаньона Чезаре. — Сейчас новые времена. Ты же смотришь телевизор. А там говорят такие вещи, за которые двадцать лет назад дали бы двадцать лет тюрьмы.

Карла вздохнула:

— Да, времена меняются.

Мать карабинера, Симона, перекрестилась.

Чезаре вытащил из шкафчика графин граппы.

— Как, синьор Альфани, вы смотрите на то, чтобы начать день перед Рождеством с рюмочки чего-нибудь крепкого?

— Какой пример ты показываешь молодежи, Чезаре? — уставилась на него Карла. — Ты в своем уме? Пить граппу в семь часов утра?

— Да, верно, — буркнул тот. — Эй, Пьетро!

Пьетро попытался спрятаться за шкафом, но капитан вытолкнул его оттуда.

— Пьетро, — сурово заговорил глава семьи, — ты забыл свои обязанности? Ты решил, что, раз все дома, тебе не нужно выгулять Адольфа?

Адольф, кудлатый пес на коротких лапках и с торчащими в разные стороны ушами, тут же выкатился на середину кухни, весело помахивая хвостом, похожим на видавший виды веер. Карла бросила ему кусочек мяса, и пес начал вертеться вокруг него, продлевая удовольствие.

— Ладно, папа. Адольф, пошли гулять, — обреченно выдавил из себя Пьетро и открыл дверь на веранду.

— Какой смысл в собаке, которая ничего не может и ничего не умеет? — скривился синьор Альфани, когда мальчик ушел.

— Смысл в самой собаке, — пожал плечами Чезаре.

— И в том, что мы все ее любим, — заключил капитан карабинеров, вставая и натягивая мундир.

— Ты уверен, что тебе надо ехать сегодня на службу? — спросил его глава семьи.

— Ненадолго, — ответил Гвидо Марини. — Часа на два. Проверить, все ли в роте в порядке… Знаешь, ходят слухи, что нас хотят сделать видом вооруженых сил, и тогда нас будут посылать во все горячие точки, куда посылают войска НАТО. Если это случится, я уйду в отставку.

— Будешь тогда с нами заниматься курами, — хихикнула Роберта. — В своих штанах с лампасами.

— И еще: нам присылают из Германии броневики и щиты — для разгона демонстраций, — сказал капитан, не обратив внимания на ее слова.

— Я так и думала, что этим кончится, — вздохнула Карла.

Роберта поставила на большой стол блюдо с пирожками и стала разливать по кружкам кофе с молоком.

— Синьор Альфани, — сказала она, — это пирожки по новому рецепту. По греческому. Попробуйте.

— Можете не сомневаться — попробую, — похлопал себя по животу сосед. — Вы, милочка, лучший кулинар в Риме и во всех его окрестностях.

В кухню вошла Сильвия, жена карабинера. Шумно зевнула, объявила:

— Скоро придет Тони. Берегитесь все.

Тони был трехлетним сыном семьи Марини. Он обладал редким даром выводить из себя даже самых спокойных и уравновешенных людей, приставая к ним по любому поводу и требуя играть с ним в солдатиков.

Синьор Альфани быстро доел пирожок и встал:

— У меня еще масса дел, и мне надо…

Договорить он не успел. В кухню ворвался Пьетро, а за ним с отчаянным лаем влетел Адольф.

— Папа! — закричал Пьетро. — Папа, там труп! Совсем замерзший!

— Где там? — вытаращил глаза Чезаре.

— Ну, там… Где лесопосадка. Он вывалился из грузовика!

20

Мужчинам с трудом удалось вытрясти из Пьетро все, что он увидел. Обычно Пьетро водил Адольфа гулять в неширокой полосе между двумя лесопосадками, то есть на ничейной земле. От лесопосадок было недалеко до шоссе, и сюда хозяева не приводили выгуливать породистых собак и не катались тут на лошадях. Обычно в этом уголке Иль-Пино было тихо и спокойно.

На этот раз, когда они миновали первую лесопосадку, Пьетро увидел белый грузовик. Он немало поразился этому, потому что единственный въезд в лесопосадку был с севера, со стороны шоссе, и о нем мало кто знал. Ни в кабине, ни вокруг не было ни души. Оглядев грузовик, мальчик обратил внимание на то, что на грузовике не было номеров.

Им овладело любопытство, и он, взобравшись сзади на подножку, дернул вниз хромированную ручку. Широкая дверь распахнулась, сбросив мальчика на землю, и сверху на него посыпались большие и тяжелые коробки. Потом на коробки тяжело грохнулся покрытый инеем труп. Пьетро бросился бежать, и вслед за ним припустился Адольф.

— Ты ничего себе не сломал? — озабоченно спросил отец.

— Вроде нет, — сказал, немного успокоившись, мальчик.

— Тогда пошли.

Он встал и пошел к двери, и все мужчины двинулись за ним. Пьетро возглавил шествие, и его сразу догнал капитан Марини, который успел пристегнуть к поясу кобуру с пистолетом.

Картина, которая предстала перед их глазами, была довольно удручающей. Перед раскрытой задней дверью рефрижератора валялось около дюжины больших картонных коробок. На них лежало человеческое тело; голова человека свисала с коробки лицом вниз, а руки были завернуты за спину. Марини подошел к нему первым. Он потрогал шею, горло и висок лежащего и буквально отпрыгнул в сторону.

— Он еще живой! — воскликнул он. — Живой, но, похоже, долго не протянет. Его заморозили. Решили так убить. Черт побери… Я слышал, что мафия так расправляется с информаторами полиции, но вижу такое в первый раз.

— И его нельзя спасти? — спросил Альфани.

— Думаю, нет, — пожал плечами капитан. — Но попробовать можно. Иногда таких спасают. Но я никогда не слышал, чтобы удалось спасти человека, который замерз настолько, что потерял сознание. Думаю, пытаться спасти его — дело безнадежное, но мы обязаны попытаться.

Альфани открыл одну коробку, вытащил из нее пакет.

— Знаете ли вы, что это, синьор Бертини?

— Что?

— Овсяная крупа. Нам будет чем кормить цыплят.

— Но ведь она не наша!

— На машине нет номеров. Коробки теперь наши. Непонятно только, зачем крупа в холодильнике.

— Если крупа наша, то тогда и машина наша! — вскричал Чезаре. — Холодильник! Мы теперь сможем летом развозить цыплят и яйца в холодильнике!

— Стоп, стоп! — запротестовал капитан. — Прежде всего — человеческая жизнь. Надо перетащить его в дом. Пьетро, на веранде стоит тачка, пригони ее сюда. И побыстрее.

К ним подошли Лионелло, муж младшей дочери синьора Бертини, и Сильвия. Капитан в нескольких предложениях изложил им все происшедшее.

— Значит, нам подарили рефрижератор, — сказал Лионелло. — Давайте я перегоню машину к дому. Это старый грузовик, «Фиат-НС» тысяча девятьсот семьдесят второго года, но еще побегает, ручаюсь.

— Действуй, — сказал Чезаре. — Выведи его на шоссе и езжай на запад, к церкви, а там свернешь влево, съедешь на грунтовую дорогу и попадешь на наше поле. Заведи машину в пустой загон на краю поляны.

— Не волнуйтесь, я разберусь, — буркнул Лионелло и сел за руль.

— Сильвия, что ты думаешь на этот счет? — спросил отец, указывая на неподвижное тело. Сильвия работала старшей медсестрой в Американском госпитале.

— Шансов мало, — сказала она. — Если он и придет в себя, он наверняка уже схватил безнадежное воспаление легких, отморозил пальцы и ноги, а также, думаю, и почки. Жалко — здоровый парень, и лет ему не больше сорока.

Тачку, которую приволок Пьетро, обложили пакетами с овсяной крупой. Замерзшего уложили на пакеты, и мужчины потащили тачку к дому. Человека внесли на кухню и уложили на циновки поближе к плите. Под голову подложили пакеты с крупой.

— Что теперь? — спросил Пьетро.

— Теперь я должна посмотреть, что делать, — пожала плечами Сильвия. — У меня есть книга «Помощь при чрезвычайных обстоятельствах», там наверняка что-то сказано про обморожения. Не уверена, что ее найду, но пойду искать.

— Может быть, положить его в горячую ванну? — неуверенно спросил синьор Альфани.

— Не делайте пока ничего, — сурово сказала Сильвия и пошла наверх.

— Я, между прочим, читал одну страшную книгу: «СС в действии», — начал капитан, когда Сильвия ушла. — Давно, еще в училище. И там была глава о том, как эсэсовцы проводили опыты на военнопленных. Немецкие летчики, когда их сбивали над Северным морем, выпрыгивали с парашютом и попадали в ледяную воду. Многие погибали от переохлаждения. И немцы хотели найти наилучший способ их спасти. Они сажали пленных в ванну, в которой в воде плавали куски льда, иногда на целый час или даже два, а потом пытались согреть. Разными способами. Но лучшим считался такой: этого несчастного раздевали и укладывали в постель с одной голой женщиной или даже с двумя. И это был самый хороший способ его отогреть, люди не умирали…

— Секс? — ухмыльнулся Альфани. — Я так и думал.

— Нет, он просто быстро отогревался. Но там было написано, что некоторые из размороженных, когда приходили в себя, действительно начинали заниматься любовью.

— Любовь побеждает все, — заключил Альфани.

— Смотрите, у него этот иней пропадает, и лицо становится из белого розовым, — сказал, склонившись над замороженным, Пьетро.

— Черт, надо что-то с ним делать, — пробормотал Чезаре.

Сильвия вернулась с толстой книгой в руках.

— Я нашла ее. Как вы думаете, где? Среди старых детских книг на чердаке!

— Тогда прочти нам, что с ним делать, — велел отец.

Сильвия быстро наша нужную страницу.

— Значит, так. В горячую ванну — ни в коем случае! И ни капли алкоголя. Надо привести его в чувство. Я сделаю укол глюкозы. Растирать не нужно. Надо его раздеть, перевязать ему руки, голову, ноги и… мужскую гордость. Уложить в постель, хорошо укрыть, дать пить что-то горячее и сладкое, и побольше. Если он от природы здоровый парень, может быть, и выживет. Тут написано, что, если температура его тела ниже тридцати градусов, шансов мало. Но как определить сейчас температуру тела? И потом: кого мы спасаем? Вдруг убийцу или насильника?

— Если его туда посадила мафия, вряд ли, — покачал головой Чезаре. — Нет, его так наказали за то, что он кого-то сдал полиции.

— Эй, он открыл глаза и снова закрыл, — сообщил Пьетро.

— Это хороший знак, Сильвия? — спросила Роберта.

— Если б я знала! Ты слыхал про обморожения в Риме?

— Вообще об одном я слышал, лет тридцать назад, — вставил Альфани. — В одной семье умерла старушка, и ее увезли в морг. Оказывается, у нее был глубокий обморок. Она в морге переохладилась, схватила воспаление легких и умерла. И что вы думаете? Ее снова привезли в тот же морг.

— Хороший анекдот, синьор Альфани! — фыркнула Сильвия.

— Ну что, займемся жертвой мафии! — призвал Чезаре. — Роберта, принеси старую простыню. Симона, приготовь постель в гостевой комнате, в мансарде. Сильвия, делай несчастному укол. Карла, приготовь кувшин горячего чая с молоком и сахаром. Синьор Альфани, вы пойдете впереди — будете координировать наше движение.

— Надо дождаться Лионелло, — сказал капитан. — Он здоровый парень. Не то что вы все.

— Главное — все правильно организовать. Это истина, — глубокомысленно изрек глава семьи.

— Чезаре, тебе на роду было написано стать генералом: ты великий организатор! — воскликнул Альфани.

— Я всегда это знал! — признался глава семьи. — А дослужился в армии только до сержанта. Как жизнь несправедлива!

Когда вернулся Лионелло, процессия двинулась в мансарду. Самое сложное было пронести «жертву мафии» по узкой лестнице, которая вела в мансарду со второго этажа. Они были на этой лестнице, когда Лионелло спросил:

— А кто будет его раздевать?

Чезаре чуть не выпустил из рук свой уголок простыни.

— Не волнуйся, я это сделаю, — буркнул капитан. — Меня уже ничем не смутишь.

Он действительно раздел мужчину, когда его уложили на кровать, и обмотал пляжным полотенцем бедра. Пока эта процедура продолжалась, мужчина несколько раз открывал и закрывал глаза, но взор у него был мутный. Затем настала очередь Сильвии: она сделала ему укол и забинтовала пальцы на ногах и руках, а также затылочную часть головы. Затем Симона приподняла мужчине голову и стала осторожно вливать ему в рот горячий чай с молоком.

— Он пьет, — сказала она. — Видите? Он пьет.

— Ему становится теплее от этого, — сказала Сильвия. — Это не что иное как рефлекс.

— Значит, рефлексы у него уже появились, — заявил Чезаре. — И кожа больше не белая, словно мел; он теперь стал розовенький, хоть и смуглый, как сицилиец.

— Симона, останься с ним, — сказала Сильвия свекрови. — Пока он не придет в себя. Мы с Марией займемся детьми. Его страшно оставлять одного.

— Так все же — сможем мы его выходить или нет? — спросила Карла.

— На теле у него нет волдырей, — задумчиво сказала Сильвия. — Это значит, что серьезного обморожения у него нет. Похоже, Пьетро его спас.

— Нет, его спас не Пьетро. А тот балбес, который толком не заправил машину, — заметил Лионеллло.

— Как это? — не удержался капитан.

— Вот какая штука, — стал объяснять водитель. — Его спасло то, что компрессор в рефрижераторе остановился.

— А почему?

— Эта модель грузовика «Фиат-НС» специально оборудована устройством, предназначенным для отключения рефрижератора. Когда в машине остается всего десять литров бензина, компрессор автоматически отключается, ведь иначе бензин быстро кончится и машина может застрять на дороге там, где это совсем не нужно.

— Понятно, — кивнул капитан.

— Получается, что компрессор работал, только когда они ехали сюда. Они оставили компрессор работающим, но он очень скоро отключился. Именно это и спасло парню жизнь.

21

Оставив Симону в мансарде, все семейство спустилось вниз и уселось за большим кухонным столом. Лионелло захватил с собой вещи мужчины.

— Теперь надо поговорить о самых важных вещах, но не для того, кто наверху, а для всех нас, — сказал Марини, снимая мундир.

— Это мудро, — согласился Чезаре.

— Но прежде я позвоню в казарму и скажу, что задерживаюсь. Синьор Чезаре, налейте нам всем по рюмке граппы: мы это заслужили.

Пока капитан звонил в свою часть, на столе появились подогретые пирожки и чашки для кофе, а глава семьи разлил граппу по рюмкам.

— Знаете, я считаю, что мы все — настоящие христиане, — заявил синьор Альфани, пригубив граппу. — Мы спасаем человека накануне Рождества. Собственно, кажется, уже спасли. Нам за это воздастся, я уверен.

— Хотелось бы знать от кого, — горько усмехнулся Лионелло. — Если это жертва мафии, за ее спасение она отплатит нам серьезными рождественскими подарками.

— Синьор Чезаре, — подключился к разговору капитан, — первое, что надо сделать, — поговорить с комиссаром полиции нашего округа. Если разрешите, я возьму это на себя.

— Но я его хорошо знаю! Он ведь дальний родственник Карлы — и мы с ним выпили не одну бочку доброго вина!

— Позвоните ему. Лучше домой. Скажите, что к нему придет ваш зять — капитан карабинеров.

— Окей. Я попробую.

— Следующее. Машину надо загнать в мастерскую, перекрасить, заменить кое-какие детали и зарегистрировать.

— Это я возьму на себя, — отозвался Лионелло. У меня приятель — владелец авторемонтной мастерской. Он большой мастер по части трансформации разных машин. Вопрос только — когда.

— Сейчас, — ответил капитан. — У тебя есть его домашний телефон?

— У меня есть! — сказала, входя в кухню, Мария, младшая дочь Чезаре. — Его жена — моя подружка.

— Вот что значит иметь большую семью! — воскликнул синьор Альфани. — Для большой семьи нет ничего невозможного.

— Смотрите, какая перед нами стоит задача, — заговорил капитан. — Не только спасти, если это удастся, этого несчастного, который попал в переплет, но и сделать так, чтобы о нашей помощи ему никто не узнал. Не только зарегистрировать машину на Лионелло, но и сделать так, чтобы ее никто не опознал. А все это непросто. Если мафия и простит нам то, что мы присвоили себе этот старый драндулет, она нисколько не обрадуется, если выяснит, что мы его выхаживали. И ссылки на то, что мы не знали, кто он и зачем он попал в рефрижератор, тут не помогут.

— Теперь вот еще что, — продолжал он. — Чтобы проверить, что мы знаем о его судьбе, они будут посылать сюда людей — под видом почтальонов, мелких торговцев, инспекторов электричества и санитарной службы. Запомните все: приезжала полиция, забрала мертвого, больше никто из вас ни о чем не знает. Остальное будем обсуждать, когда я вернусь.

Марини вышел во двор, вывел из-под навеса свой черный «фиат» и поехал в сторону центра Рима.

— Далеко ему ехать? — спросил Альфани.

— Не очень, — ответил Чезаре. — Штаб карабинеров находится рядом с рекой Тибр, в большом здании, которое занимает полквартала. Он командир роты быстрого реагирования.

— И часто им приходится реагировать? — поинтересовался Альфани.

— Мы с ним не беседуем на такие темы. Но знаю одно: в прошлом году он получил медаль. Не сказал за что.

— Интересно, где и как они поймали этого человека и сунули в холодильник, — заметила Сильвия. — Он большой, здоровый, крепкий мужчина, его легче убить, чем сунуть в кузов.

— Где они его схватили, я примерно сказать могу, — вставил Лионелло.

— Каким образом? — удивился Чезаре.

— Сейчас объясню. Смотрите, — сказал Лионелло, показывая всем куртку и брюки мужчины. — Этот тип одет в дорогие вещи, сделанные в Канаде и Англии. Это не служащий, который шел с работы с улицы Пенно. Он иностранец. И значит, его умыкнули из какой-то гостиницы в районе Ватикана, и к тому же недешевой.

— Интересно, — сказал Чезаре, — продолжай.

— Итак, его везли из центра Рима. А раз так, на дорогу ушло не меньше сорока минут, скорее всего час. В общей сложности он был в холодильнике часа полтора; если бы было больше, он бы точно замерз до смерти. Что получается? Что его везли действительно из центра Рима, правда?

— Да, пока все верно, — согласился синьор Альфани.

— Теперь посмотрите на карту, — сказал Лионелло, развертывая на столе карту Рима с пригородами. — Чтобы попасть в пространство между двумя лесопосадками, он должен был ехать по Виа делла Джустиниани, правда? Там, к северу от нашего дома, есть разрыв в лесопосадке. Из центра Рима в нашу сторону ведет Виа Трионфале. А теперь давайте посмотрим, откуда он мог выезжать на Виа Трионфале. На некоторые узкие улочки рефрижераторы и фургоны не пускают. Они все едут через улицу Андреа Дориа. А там, в этой части Рима, гостиниц много. Больше всего гостиниц вокруг Ватикана, не так ли…

— Насколько я знаю, да, — призналась Мария. — Все это замечательно. Но что нам это дает?

— Нам это дает то, что его, скорее всего, похитили из гостиницы в районе улицы Дориа и сунули в рефрижератор, чтоб он в нем и помер.

— Это и так ясно, — пожал плечами Чезаре.

— Это ясно, но тогда получается, что им занималась не мафия. Мафия не будет красть человека из дорогой гостиницы, увозить его в рефрижераторе в предместье и замораживать до смерти. Наоборот, мафия всегда хочет, чтобы убийство было своего рода уроком, чтоб о нем узнало как можно больше людей. Ведь это предупреждение другим информаторам! А тут все наоборот: некто хочет, чтобы убийство произошло шито-крыто и чтобы никто не узнал имя убитого!

— Ну, и какой вывод из всего этого следует? — тихо спросила Сильвия.

— Тот, который не в нашу пользу.

— То есть?

— Хотите верьте, хотите нет, но, по-моему, мы сделали страшную ошибку. Мы спасаем агента, за которым охотится чья-то разведка. А это опаснее. Мафия — штука страшная, спору нет. Но шпионы — страшнее.

22

Капитан Марини вернулся к пяти часам вечера. Закончив проверку готовности роты к быстрому реагированию, он на всякий случай заехал к своему приятелю, который был связным между штабом корпуса карабинеров и центральным комиссариатом полиции. Выпив с ним пару чашек чая, он попросил приятеля выяснить, не было ли какого-либо сообщения об исчезновении в Риме иностранца.

— Кто об этом думает в Рождество? — рассмеялся тот. — Половина иностранцев сейчас всерьез занята нашими девочками. Можно сказать, что всех этих иностранцев, которые, кстати, приезжают на Рождество не к папе в Ватикан, а развлечься с римскими шлюшками в праздники, можно считать временно пропавшими.

— Да, это верно, — согласился Марини. — Но если какая-то информация появится, позвони.

— А что тебя вдруг заинтересовали иностранцы?

— Одна из моих знакомых разыскивает парня, который должен был с ней встретиться на Рождество, а потом исчез.

— Понятно. Нашел что-нибудь получше! Нередкий случай.

Когда капитан сообщил домашним об этом разговоре, Чезаре заметил:

— Ну, рано или поздно исчезновение иностранца заметят… Кстати, Гвидо, полицейский комиссар ждет тебя завтра в час дня. У себя дома.

— Это далеко?

— Минут сорок езды от нашего дома. В Пишиарелли. Там у него большой дом с садом.

— Кто бы сомневался! — ухмыльнулся Альфани.

Чезаре посмотрел на него осуждающе.

— Комиссар Росполи — порядочный человек. Это все знают!

— Кто бы сомневался… — повторил Альфани.

Его опыт общения с полицейскими комиссарами в Венеции, где он родился и прожил чуть ли не половину своей жизни, был довольно мрачным: ему часто приходилось давать им взятки, чтобы они оставили его в покое и позволили спокойно заниматься бизнесом. В итоге он с трудом сводил концы с концами, особенно в первые послевоенные годы. Ему к тому же часто напоминали о том, что он был многие годы коммунистом, а это стало в Италии «не модно».

Карла только начала готовить поздний праздничный обед, как в кухню заглянула Роберта. Она позвала тетку, а потом сделала ей жест выйти в общую гостиную.

Карла пожала плечами, уменьшила огонь на плите и пошла за Робертой.

— Что-то случилось? — спросила она. Та усмехнулась:

— На мой взгляд, да.

— Что?

— Я поднялась в мансарду, чтобы узнать, как дела с этим мужчиной. Дверь была, как ни странно, заперта. Но у меня есть второй ключ. Я открываю дверь, и что я вижу? Симона лежит на постели голая, обнимая этого типа. Полотенца на бедрах у него нет… Оба спят, и оба похрапывают. На нее, видимо, так подействовал рассказ ее сына о том, как немцы разогревали обмороженных.

Карла прижала руки к вискам:

— Пресвятая Дева Мария! Господи, спаси и помилуй! Свекровь моей дочери! Боже, что делать?

— Я хотела тебя спросить об этом. Самое страшное — вдруг Гвидо захочет сейчас поцеловать свою маму? Ты ведь знаешь, как он нежен с ней! Я закрыла дверь мансарды на ключ, но там такая дверь, что она откроется от прикосновения.

— О, святые угодники! О, Боже…

— Так что делать?

— Беги наверх, разбуди ее, и пусть оденется и идет в свою комнату. И никуда из нее не выходит до позднего вечера. Сейчас я разговаривать с ней не хочу. А с этим… Прикрой его… достоинства… и снова закрой дверь на ключ. Господи, еще одна проблема! Зря мы его отогрели…

Пока Роберта будила Симону и спешно напяливала на нее одежду, Карла отправилась к капитану, чтобы чем-нибудь его занять. Он, к счастью, забавлялся с сыном, расставляя на большой доске, изображавшей поле боя, оловянных солдатиков с флагами и бронзовые пушечки. Карла на всякий случай попросила его, когда у него появится время, сходить в сарай и принести оттуда несколько бутылок сицилийского вина. В праздник она, сицилийка по рождению, лакомилась вином из своего родного городка на западе острова — Сан-Леонардо.

Между тем, отправив Симону к тете, Роберта занялась «ликвидацией последствий» аморального поведения пятидесятитрехлетней родственницы. Она убрала стаканчик с недопитой граппой, который Симона принесла с собой, видимо считая, что граппа придаст ей храбрости; поправила постель и укрыла спящего одеялом. Кроме ярко-розовых пятен на лбу и щеках, ничто не напоминало о том, что несколько часов назад этого безмятежно спящего человека не надеялись спасти.

Поправляя постель, Роберта стала рассматривать спящего. Он был неплохо сложен, хоть немножко грузноват. Ему было, вероятно, слегка за сорок. Волосы у него были совсем темные, слегка тронутые сединой на висках, кожа — смуглой, а нос — прямым и тонким. Роберта рассматривала его с чисто эстетической точки зрения, ибо была старой девой.

Прожив молодые годы с родителями и похоронив сначала отца, а потом мать, Роберта переехала к дяде Чезаре и жила в семье Бертини уже девятнадцать лет. Мужчины мало интересовали ее — потому что их никогда не интересовала она. Женщина с миловидным лицом и классической фигурой, Роберта была слишком высокого роста для женщины — 186 сантиметров. То был каприз природы: родители ее не выделялись высоким ростом среди жителей Рима. Мужчины, даже довольно высокие, чувствовали себя рядом с ней плюгавыми и ненавидели говорить с ней задрав голову.

Школу Роберта окончила с отличием, но учиться дальше не захотела. Ей хватило насмешек в школе, где ее прозвали «Пизанской башней». Она решила, что в колледже ей придется еще хуже. Сначала она работала в ресторане курорта «Галилео», но с того момента, как ее дядя и синьор Альфани создали птицеферму, полностью посвятила себя уходу за несушками. Мужчины были для нее существами с другой планеты.

Но то, что Симона отважилась заниматься любовью с посторонним, незнакомым ей человеком, было проявлением вполне реальной, земной страсти…

А ведь Симона старше нее на целых четырнадцать лет! Если Симона может испытывать такое жгучее желание насладиться плотской любовью, то почему то же самое не может испытывать и она?

И Роберта впервые в жизни вдруг почувствовала, что хочет разделить ложе с мужчиной. И даже — чем скорей, тем лучше…

23

Пока семейство Бертини готовилось к праздничному обеду, в городке Ангиллара-Сабация, находящемся на берегу озера Браччано, километрах в сорока от Рима, состоялся деловой обед, посвященный вовсе не рождественскому празднику, а тому самому человеку, который занимал сейчас мансарду в доме Бертини.

Около четырех часов дня к городку начали подъезжать довольно скромные на вид, но хорошо содержавшиеся автомобили. Всего их насчитывалось девять, и на трех из них были дипломатические номера. В городке практически нигде не было выделенных мест для парковки, поэтому владельцы автомобилей парковались в разных местах за пределами городка, но дальше их пеший путь лежал к самому берегу, в ресторанчик, который назывался «Заира».

Городок был одним из самых живописных мест на берегу озера. Он получил свое название Ангиллара, то есть «угловой», потому, что он находится в том месте, где линия берега озера меняется почти под прямым углом. Его старые дома уступами уходили вверх, а население в начале 1980-х годов едва насчитывало десять тысяч жителей.

Ресторанчик «Заира», расположенный всего в полусотне метров от берега, был в девятнадцатом веке большой рыбацкой таверной и назывался «Фермо», то есть «улов». Готовили тут хорошо, и даже аристократы, жившие в те времена в виллах вокруг озера, не брезговали ужином в таверне. С середины 1970-х место стало популярным у туристов, приезжающих в Рим.

Но мужчины, приехавшие сегодня из Рима, туристами не были. Они, как правило, собирались тут в выходные или праздничные дни для обсуждения насущных дел, связанных с их работой. Они занимали в ресторане угол, где стоял большой стол, заказывали рыбные блюда и оживленно беседовали. Говорили они по-английски, но истинный смысл слов, которые они произносили, не мог быть понятен никому. То был профессиональный жаргон, которому их обучили в специальной школе разведчиков-диверсантов в штате Мэн.

Было традицией для этой компании никогда не приезжать сюда в костюме и тем более никогда не повязывать на шею галстук. Зимой они приезжали в городок в простых темных куртках и неброских джемперах. Пили только сухое вино и в очень малых количествах. Расплачивался всегда один и тот же человек: пожилой джентльмен с длинными седыми волосами, похожий на свободного художника.

В четыре часа они все уже были за столом, и пожилой джентльмен заказал на всех еду и питье. С обедом покончили быстро, после чего был заказан кофе. Никто из собравшихся не курил, так что было решено сразу приступить к делу.

— Парни, — начал пожилой джентльмен, — похоже, мы явно не выполнили программу с последней отправкой товара. Задумано все нашими коллегами было прекрасно, даже артистично, но исполнение бизнес-плана носило хаотичный и, я бы сказал, нечеткий характер. Транспорт был подобран неплохо и обошелся компании дешево, но доставка груза, на мой взгляд, была из рук вон плохой. Машина сопровождения отстала; соответственно, когда груз был доставлен по назначению, сопровождающим ничего другого не оставалось, как забрать исполнителя и вернуться назад. Проверка точности доставки проведена не была. И поскольку сегодня Рождество, эта проверка усложняется. Как вы сами понимаете, официальный проверяющий появиться в районе доставки в Рождество не может: это не только неприлично, но и может бросить тень на Компанию. Наши смежники недовольны, под угрозу ставится их бизнес и их престиж.

— А сейчас, — закончил он, — я предоставлю слово нашему гостю из смежной компании: господину Брэндону.

По крайней мере двое из сидящих за столом этого Брэндона знали. Один, ветеран группы специальных операций, когда-то, давным-давно, был с ним на курсах воздушно-штурмовых подразделений. Другой же вообще проходил с ним вместе подготовку в штате Мэн лет двадцать назад. Имен на этих сверхсекретных курсах не было ни у кого; у этого Брэндона, который, несомненно, сильно изменился за минувшие годы, кличка была смешная — Луноход. Интересно, кто присвоил ему эту странную кличку и почему…

Тот, кто проходил подготовку на этих шестимесячных курсах, никогда не мог забыть своего там пребывания. Курсы создали в районе аэродрома Миллхилл, который перестали использовать вскоре после Второй мировой войны (там готовили летчиков для морской авиации). В этой части штата много лесов, больших и малых озер и невысоких холмов, а до ближайшего населенного пункта шестьдесят километров.

Подготовка была интенсивной: занятия продолжались на протяжении девяти часов в день. Курсанты учились здесь сажать на воду легкомоторные самолеты, прыгать в воду с парашютом, проплывать с аквалангом большие расстояния. На холмах шли занятия по снайперской стрельбе и вождению по пересеченной местности, а на двух взлетно-посадочных полосах курсантов учили мастерству вождения на сумасшедшей скорости. В семи коттеджах шли занятия по совершенствованию разных языков. Брэндон ходил в самый дальний: там занимались арабским и ивритом.

Собственно, нынешнее его имя тоже было наверняка «временным» — ему его присвоили только на время поездки в Рим…

Брэндон долго собирался с мыслями.

— Ребята, я собирался в этом году уйти в отставку, — наконец сказал он. — Но, судя по всему, не получится. Как бы мне не пришлось за кого-то отдуваться. Я говорю серьезно. Речь идет об отправке ценного груза для Компании. Нужно в течение двух-трех дней выяснить, отправился ли он по назначению, кто его получил, кто вообще этим занимался за пределами Компании и, наконец, насколько опасна для нашего бизнеса может быть отправка груза не по адресу.

Я прошу всех вас подключиться к этому делу, причем срочно, и внимательно изучить маршрут доставки, — продолжал он. — Не так давно один наш груз был отправлен не с теми накладными, и в результате был скандал. Более того, два этих груза — примерно одной высокой стоимости. Вице-президент дал указание разобраться с этой историей, в связи с чем два часа назад пообещал связаться с римским представительством Компании. Выпьем за Рождество и, сразу за получением инструкций от вице-президента, возьмемся за дело. Его скорейшее осуществление в наших общих интересах… Да, вот еще что. К этому грузу не было приложено никакой накладной, то есть груз был без документов.

Вывод, который был сделан каждым из сидящих за столом, был такой: у человека, которого собирались ликвидировать, предусмотрительно выкрали все документы.

— Можно вопрос, мистер Брэндон? — спросил молодой человек, внешность которого говорила о его скандинавском происхождении.

Тот кивнул.

— Если вы знаете, что за груз отправлялся, почему лично не проконтролировали весь процесс отправки?

Суть вопроса была ясна всем. Если этот Брэндон знал человека, которого планировалось ликвидировать, а важность этой ликвидации для Компании была столь велика, почему он не сделал этого сам? Почему переложил эту миссию на группу «Центр-Альфа», в задачи которой вовсе не входило заниматься делами, которые вели группы из других районов мира? Правда, он получил на это санкцию начальника оперативной службы Компании, но он, чтобы гарантировать стопроцентный успех операции, должен был принять в ней участие, а не полагаться полностью на исполнителей низшего звена.

Ответить на заданный вопрос можно было по-разному. Можно было сказать, что он, Брэндон, полностью полагался на знание местных условий и опыт, которым обладает «Центр-Альфа». Либо найти объективную причину, по которой он должен был в данный час отсутствовать. Но Брэндон выбрал иной ответ:

— Находясь в чужой стране, действуя в рамках оперативных разграничений и сознавая, что те или иные действия могут быть расценены как находящиеся вне моей компетенции, я считал, что организованная мной отправка груза уже не требует моего участия.

Сидящие за столом поняли, что в случае неудачи с ликвидацией важного объекта именно эта позиция Брэндона станет основой его защиты. Это делало каждого из них ответственным за провал.

Соответственно, вывод, который сделал про себя руководитель группы «Центр-Альфа», был такой: придется помочь этому субъекту поскорее удостовериться, что ликвидация осуществлена.

24

Когда, покончив с ужином, все члены семьи Бертини разошлись по своим комнатам, на кухне осталась одна Карла. Роберта убрала и вымыла посуду и тут же отправилась спать. Так что Карле осталось только закрыть двери и окна, погасить свет и покормить Адольфа, который уже полчаса не сводил с нее глаз: он ожидал свой ужин в виде объедков.

Клара решила напоследок выпить на веранде глоток «Сан-Леонардо» и выкурить сигарету: роскошь, которую при муже и детях она никогда себе не позволяла. Завернувшись в плед, она вышла на веранду со стаканом вина в руке и собиралась было устроиться на дальней скамейке, когда увидела сидящую на стуле темную фигуру. То была Симона.

Клара устроилась к ней поближе, закурила.

— Хочешь сигарету? — спросила она.

— Спасибо, нет. Я уже выкурила полпачки.

— Напрасно, курить так много в нашем возрасте очень вредно, — заметила Карла.

— А мне уже все равно, — сказала с горечью в голосе Симона.

— Почему это?

— Вы ведь теперь выгоните меня из дома, причем с позором.

— Не говори глупостей. О твоей выходке никто не узнает: мы, то есть я и Роберта, не скажем никому ни слова. А представляешь, что бы было, если бы в комнату вошел твой сын?

Симона разрыдалась.

— Успокойся, успокойся… Все ведь обошлось… Непонятно только, что это тебя так проняло.

— Я и сама не знаю, — пролепетала Симона сквозь слезы. — Мне почему-то показалось, что он так похож на моего Дино!..

— Что? — не выдержала Карла.

— Понимаешь, когда он погиб, мне было тридцать два года! Я была молодой женщиной. А все те годы, которые мы прожили с ним, у нас была одна комнатка в жилом корпусе военного госпиталя, где он служил. Маленький Гвидо спал плохо, все время просыпался, просился к нам в постель. У нас не было секса меся цами. А когда Дино погиб, Гвидо был уже подростком. И вся моя жизнь была посвящена ему. Вся! Без остатка! Я вдова уже больше двадцати лет, Карла, больше двадцати лет, слышишь? И что было в моей жизни? И какие радости были у меня в жизни?

Она помолчала, а потом заговорила снова:

— Думаю, в тот момент я была просто сумасшедшая, не представляла себе, что я делаю. Это от отчаяния, Карла, от безысходности, как мне кажется… Я и сама не понимаю, как я вдруг разделась и легла с этим парнем, и сама набросилась на него. Это стыдно, и это огромный грех, я понимаю. И что мне делать? Проситься в монастырь? Броситься под поезд? Скажи!

— Выпить бокал вина, который я тебе сейчас принесу, и заткнуться. А потом забыть обо всем этом и не изводить ни себя, ни меня.

— А что он подумает, этот размороженный? Что, если он начнет расспрашивать, кто его согревал?

— Милая, это ему все приснилось — что, мне кажется, иногда бывает после такого переохлаждения. Впрочем, он и сам, наверное, так думает.

Женщины закурили.

— Карла, — вдруг спросила ее собеседница, — скажи мне честно. Ты меня осуждаешь? Презираешь?

— Нет, дурочка, — ответил та. — Я тебе завидую. В моей жизни, я знаю, уже никогда не будет такого неожиданного приключения.

25

Возникновение проблемы вокруг ликвидации опального агента в Риме было, в общем, вполне закономерным явлением. Такими делами группа «Центр-Альфа» никогда не занималась. У нее были другие задачи.

Все группы секции «Альфа», хотя официально они числились в Центре специальных операций Армии США, а их сотрудники проходили первичную подготовку в армейских центрах, в оперативном плане подчинялись Управлению специальных зарубежных станций ЦРУ. А в каждом районе мира у этого управления были свои особые задачи.

Группа «Каир-Альфа» занималась в арабском мире политическими убийствами, покушениями на общественных деятелей, которые занимали антиамериканскую позицию, провокациями против левых лидеров и разного рода диверсиями. Соответственно, большую часть этой группы составляли профессиональные ликвидаторы, подобные Хамсину.

В Москве действовала группа «Интер-Альфа», которая обеспечивала безопасность завербованных ЦРУ советских граждан, в первую очередь тех изменников, которые были сотрудниками советских спецслужб или высокопоставленными государственными чиновниками. Время от времени, хотя и не часто, «Интер-Альфа» осуществляла в разных районах СССР диверсии, которые должны были казаться техногенными катастрофами: акции такого рода предназначались для того, чтобы показать народу, что как власти, так и руководители важных предприятий некомпетентны и неспособны обеспечить безопасность граждан страны.

А в Италии группа под названием «Центр-Альфа» занималась большей частью подкупом политических деятелей и чиновников иммиграционной и таможенной служб. Это давало возможность ввозить в страну подслушивающие устройства и аппаратуру визуального наблюдения для ведения разведки по всей стране и в соседних странах. Второй серьезной задачей группы было проникновение в центры военно-научных разработок и рекрутирование молодых ученых в молодежные общественные ассоциации науки, созданные ЦРУ. Конечно, в случае крайней необходимости группа могла осуществить и ликвидацию неугодной начальству личности, но ни опыта, ни достойных навыков для подобных акций у этой группы не было.

Кроме того, по мнению ее начальника, оперативный псевдоним которого был Лобо, группа и не должна ложиться костьми, чтобы ордена и премии получали другие группы. Достаточно было того, что его ребята вообще приняли участие в операции, которую проводила группа «Каир-Альфа». И все, что требовалось для операции, обеспечили парни Лобо.

Да, какие-то правила не были соблюдены. В смерти человека в рефрижераторе его люди не удостоверились, но, собственно говоря, никаких специальных рекомендаций на этот счет дано не было. И еще Лобо очень не понравилась декларация, которая прозвучала из уст Брэндона в ресторане «Заира». В ней сквозили не только некая снисходительность, но и угроза нажаловаться на его группу высшему начальству. В том числе на него самого, на Лобо, который отдал работе в Компании столько лет!

Поэтому, хотя он и обещал Брэндону всяческую помощь в том, чтобы удостовериться в смерти человека в рефрижераторе, гонять своих людей по окрестностям Рима не собирался. Он поручил своему помощнику по кличке Миланец осторожно провести расследование всех результатов операции. Выяснить, умер ли человек в рефрижераторе, куда девался рефрижератор, проводилось ли полицейское расследование, к какому выводу пришла полиция и ведется ли следствие по данному уголовному делу. По закону оно обязательно должно проводиться, но если полиция признает убийство, как и было задумано, казнью по законам мафии и не сможет идентифицировать останки, то следствие несомненно приобретет чисто формальный характер, а через полгода будет благополучно закрыто.

Распоряжение Миланцу начать расследование Лобо дал в парке Джардино: оба жили рядом с этим парком. Встретились они там перед самым закрытием, и, конечно, в спортивных костюмах. Лобо, несмотря на свои шестьдесят три года, почти каждый вечер делал пробежку.

Инструктаж был коротким и четким, но в очень спокойных тонах.

— Я могу начать послезавтра? — спросил Миланец. — Завтра у меня будет куча гостей.

— Не позже послезавтрашнего дня, — ответил Лобо.

— Да, сэр.

— А что ты сам думаешь обо всем этом?

— Я думаю, что все это пустые хлопоты, — пожал плечами Миланец.

— Как это?

— Судите сами. Если парень мертв, значит, все получилось как надо. Если он жив, то все понял и теперь будет прятаться так, что его никто никогда не найдет. В этом случае он уже смылся, и где его искать, не может предположить ни один медиум. Раз ему на хвост села группа «Каир-Альфа», он знает арабский или иврит, а то и оба языка. Я на его месте подался бы в Ливан или в Марокко, но у него могут быть и другие идеи. Может быть, он когда-нибудь всплывет — в прямом или переносном смысле, но, скорее всего, мы о нем уже никогда не услышим.

— Знаешь ли, я того же мнения. И будь осторожен, прошу тебя. В конце концов, это совсем не наше дело. Тут можно серьезно запачкаться, а нам проблемы с итальянской контрразведкой не нужны. Кстати, ты знаешь что-нибудь про этого парня, Брэндона?

— Когда он приехал, он представился как О’Коннор. Похоже, он чистильщик у тех ребят. Кое-кто из наших с ним когда-то сталкивался, но только давным-давно, на курсах. Мне кажется, он скользкий тип.

— Это факт. Тем более надо быть осторожным.

— Давайте представим наихудший вариант. Мы забрали Индуса из Иль-Пино слишком рано и тип в рефрижераторе остался жив, хотя это и маловероятно. А найти нам его не удастся. Что будем делать?

— Если не найдем, придется соврать этому Брэндону-О’Коннору, что фигурант мертв. А если, черт его побери, найдем, то ты и Индус, как ответственные за его ликвидацию, должны будете довести дело до конца.

Миланец поморщился.

— Я знаю, знаю, — сокрушенно промолвил Лобо. — Но обещаю тебе, что уж я-то не останусь в долгу. И потом, ты же был во Вьетнаме, правда? Как-нибудь сможешь справиться и на этот раз.

— Я был во Вьетнаме, верно. В технической службе вертолетного полка… Но, в конце концов, работа есть работа. Какая бы ни была.

— Молодец, мыслишь правильно… Последний вопрос: как ты собираешься, говоря в общих чертах, вести расследование?

— У меня есть хороший информатор, я буду действовать через него.

Он улыбнулся и добавил:

— Это необычный информатор. И очень надежный. Лейтенант в уголовной полиции.

26

Гвидо Марини, капитан карабинеров, въехал в деревню Пишиарелли ровно в десять часов утра. Не без труда найдя трехэтажный дом, спрятавшийся в тени кипарисов и фруктовых деревьев, он припарковал машину на обочине дороги и пошел к дому по узкой тропинке в саду. Дверь в дом была открыта: его уже ждали.

За десять лет службы Гвидо приходилось общаться со многими офицерами корпуса карабинеров, полиции и армии. Ему доводилось бывать в домах старших офицеров, комиссаров полиции и генералов, а иногда крупных бизнесменов и даже политиков. Но то, что он увидел в доме комиссара Эдуардо Росполи, вызвало у него настоящий шок.

Внешне трехэтажный дом был не особенно привлекательным: кое-где была видна осыпавшаяся штукатурка; сад был большим, но довольно запущенным. Но стоило войти в холл, и пришедшему открывалась совершенно другая картина. Сам холл был не меньше пятидесяти квадратных метров. Пол был устлан турецкими коврами, стены увешаны дорогими картинами, а посреди холла стоял круглый стол с мозаичной столешницей. Вдоль стен стояли старинные кресла с гобеленовой обивкой.

Пахло дорогим табаком, духами и арабским кофе.

Эдуардо Росполи, пятидесятишестилетний аристократ, вышел ему навстречу из своего кабинета. На нем был темно-зеленый домашний сюртук, на шее красовался коричневый шейный платок с гербами дома Росполи. В левой руке у него была курительная трубка с таким же гербом. По всему холлу распространился запах дорогого одеколона.

Он улыбнулся молодому офицеру и крепко пожал ему руку.

— Приятно видеть члена клана Бертини, — сказал он. — Вы муж Сильвии, так?

— Да, верно, синьор Росполи, — несколько смущенно произнес офицер.

— А я крестил Сильвию, вы знаете об этом?

— Нет, синьор. Простите, я этого не знал.

— Никогда не прощу этого Чезаре Бертини. Мало того что он уже два года ко мне не является, он еще ничего обо мне не говорит в своей семье. А ведь его жена Карла из рода Росполи, она моя троюродная сестра! Я арестую Чезаре и добьюсь, чтобы ему дали месяц тюрьмы в Сан-Карло.

— Это не будет страшным для него наказанием, синьор Росполи, — улыбнулся капитан. — В Сан-Карло-Кондофури размещен отряд карабинеров, которым командует мой близкий друг, а он большой любитель выпить с новыми знакомыми. Так что Чезаре даже будет благодарен вам за это.

Комиссар полиции расхохотался:

— Этих Бертини ничем не проймешь! Всегда выкрутятся!.. Ладно, пойдем ко мне в кабинет, расскажешь, что за проблема появилась в вашей семье.

Кабинет Эдуардо Росполи оказался еще шикарнее, чем холл. Две стены были полностью завешены картинами, от потолка до пола, а еще одна стена была занята шкафами с дорогими старинными изданиями. Письменный стол и рабочее кресло стояли почти в середине комнаты, и только у книжного шкафа была установлена банкетка, сесть на которую хозяин дома и предложил гостю.

Тот сначала вынул из кармана красную коробку и большой конверт с рождественскими поздравлениями и с поклоном положил их на стол комиссара. Тот сначала вынул из конверта и прочел открытку, рассмеялся и только потом с улыбкой открыл коробочку. В ней была золотая фигурка итальянского полицейского, каким он был в год создания римской полиции: в коротком мундире и треуголке с большим плюмажем.

— Спасибо, мой друг, — сказал комиссар. Он был тронут.

Усевшись поудобнее, Росполи закурил трубку и дал офицеру знак садиться и начинать.

Марини начал свой рассказ, не утаив ни одной подробности вчерашнего утра, а порой даже представляя в лицах те сцены, которые последовали за переносом неизвестного с поляны на кухню Бертини. Рассказал он и о выводах, которые сделал он сам, и о версии, выдвинутой Лионелло. Лицо комиссара, которое сначала выражало лишь любопытство, последовательно проходило разные стадии того, что называется «языком телодвижений». Он хмурился, улыбался, кривился, вскидывал брови, закусывал губу, а временами даже начинал барабанить пальцами по столу.

Когда Марини закончил, он некоторое время молча курил, поглядывая то на одну картину на стене, то на другую.

— Ваш Лионелло прав, — сказал он наконец. — Это не мафия. Это шпионские дела. Парня пыталась чисто убрать какая-то шпионская сеть. А это значит, мой друг, что ваше семейство влипло в кошмарную историю. Надо что-то решать срочно, не теряя ни одной минуты.

Он выпустил целое облако дыма и продолжал:

— Прежде всего, этот парень должен умереть… Нет, нет, не по-настоящему, — поспешно добавил он, поймав удивленный взгляд капитана. — Он должен умереть по документам. А это штука непростая. Я расскажу тебе, как это сделать, не волнуйся. Во-вторых, его нужно срочно куда-то перевезти. Это тоже нужно решить быстро, сейчас. В-третьих, ему лучше поскорее уехать. Ни вам, ни ему не нужны убийцы со снайперскими винтовками. Имей в виду: те, кто его посадил в рефрижератор, никогда не бывают разборчивы в средствах: они могут уничтожить и вас, и ваших соседей — всех, кто этого типа видел.

— Я тоже так думаю, — мрачно заметил капитан. — А что делать мне? Ведь я обязан сообщить обо всем этом своему начальству.

— Дружок, ты уже нарушил закон, причем дважды. А теперь его нарушаю и я. Поэтому нам всем нужно сработать быстро и четко и держать эту историю нужно в строжайшей тайне. Ни с кем не говорить о вашем госте по телефону. Объяснить ему все и дать ему понять, что чем скорее он уберется восвояси, тем в большей безопасности будет и он, и вся семья Бертини. Теперь слушай меня внимательно, — продолжал он. — Езжай побыстрей домой и проведи инструктаж по поводу секретности и всего остального. Поговори с этим парнем, если он уже пришел в себя. Объясни, что в его интересах улизнуть как можно скорее. Я уверен, что он поймет. Потом езжай в Аранову — знаешь это место?

Марини кивнул.

— Адрес я тебе сейчас напишу. Человек, который тебе нужен, живет там. Его зовут Микеле Сентамур. Скажи, что ты от меня. И что тебе нужно свидетельство о смерти неизвестного, обнаруженного полицией в лесопосадке в Иль-Пино. Приложишь план места. Затем он сделает тебе регистрационную справку о кремации и захоронении урны у стены кладбища двадцать семь на участке для неидентифицированных покойников. Последний документ, который он тебе изготовит, это справка о пропаже паспорта на имя, которое Сентамур тебе предложит сам. Без него твой пациент никуда уехать не сможет. Ты все понял?

— Да, синьор Росполи.

— Эти документы, за исключением справки о пропаже паспорта, отвези наутро сам в центральный офис регистрации смертей по результатам расследований полиции и корпуса карабинеров. Если ты будешь в форме, никто у тебя документов не спросит. Ты знаешь, где он?

— Да, синьор Росполи. В Департаменте территориальных и внутренних дел, Палаццо Виминале.

— Верно… Поскольку эта штука связана с криминальным расследованием — а оно, я думаю, никогда не начнется, потому что идентифицировать твоего замерзшего иностранца никто не будет, — эти документы уже на следующий день будут в центральной базе данных. Так что, если кто-то попытается узнать хоть что-то о судьбе вашего гостя, он обязательно получит информацию, что тот уже на том свете, труп его сожжен, а прах захоронен, так что дело нужно предать забвению.

— Да, синьор Росполи.

— Предупреди дома, что ты вернешься очень поздно: Сентамур работает медленно. Как ты понимаешь, это крайне важный контакт. Ему платить ничего не надо — пока, во всяком случае. Он мне должен столько, что никогда не расплатится. Дома о нем — ни слова! Никому, не исключая самого Бертини и твоей жены.

— Я понял, синьор Росполи.

Марини пожал протянутую ему руку и вышел.

Он действительно все понял.

И то, что ему предстоит сделать ради спасения близких. В нарушение всех мыслимых законов.

И еще, конечно, каким образом удалось комиссару Росполи собрать такую богатую коллекцию старинной живописи.

27

Когда капитан карабинеров вернулся домой, он, к своему удивлению, обнаружил, что человек из рефрижератора пришел в себя и что ему намного лучше. Когда ему это сказали, он тут же отправился в мансарду, где нашел свою жену, мило беседующую на английском языке с человеком в постели. Вид у него был очень забавный: на голове — шерстяная вязаная шапочка — как капитан понял, детская. Руки у него были в вязаных варежках, а ноги и туловище были накрыты несколькими тяжелыми пледами.

Гвидо очень не понравилось, что Сильвия, не дождавшись его, вступила в разговоры в незнакомцем, и он, попросив ее удалиться, сел на табурет у постели и сказал по-английски:

— Хэлло, меня зовут Гвидо. Сильвия, с которой вы сейчас говорили, моя жена. А как зовут вас?

— Называйте меня Деннис, — ответил тот. Говорил он медленно, но речь его была четкой.

Хамсин не любил это имя, под которым жил в Медоре. Скорее всего, потому, что провел там два скучнейших, тоскливейших года.

— Откуда вы? — спросил Марини.

— Я американец.

— Я это понял по вашему выговору.

— У вас речь тоже американская, — заметил Хамсин.

— Я учился на курсах в Америке и изучал английский в школе карабинеров.

— Вы полицейский? — вскинул брови его собе седник.

— Я — капитан карабинеров. Поэтому я надеюсь, что сейчас мы будем говорить друг другу правду.

— Я постараюсь.

— Мы… я имею в виду всех, кто вас старался привести в чувство… пришли к выводу, что вас пытались убить намеренно и что вы чудом остались живы. Более того, вы либо знаете, либо догадываетесь, кто те люди, которые хотели вас убить.

— Предположим.

Капитан улыбнулся.

— Хорошо, что вы хотя бы предполагаете… И вы также можете предположить, что эти люди захотят проверить, на этом ли вы свете или на том.

— Я могу предположить и это.

— А для того, чтобы узнать о вас побольше, они могут доставить нашей семье много всяких неприятностей.

— Но вы же капитан карабинеров! — усмехнулся Хамсин. — Вы, надеюсь, можете обеспечить вашей семье надежную защиту. Пригнать сюда половину корпуса карабинеров. Поставить вокруг броневики.

— Если это случится, — пожал плечами капитан, — то ваши враги точно узнают, что вы живы, и тогда придется нелегко и вам, и нам.

— Так вы не вызывали полицию? — наконец-то понял его собеседник.

— Нет, мы спасали вас и без полиции, и без службы Красного Креста.

Хамсин подумал.

— Да, тогда вы меж двух огней. Почему же вы не вызвали полицию? Ах, да: тогда всем стало бы все ясно…

— Деннис, я смогу позаботиться о своей семье. Они не будут меж двух огней. Но вам надо срочно уезжать. Отплатите нам добром за добро: исчезайте. Завтра рано утром, не позже шести утра, я отвезу вас туда, куда вы захотите. У вас есть паспорт, деньги, кредитные карточки?

— Вы даже не заглянули в мои карманы… Нет, они все украли перед тем, как загнать меня в морозильник.

— Вы можете пойти в посольство США и попросить у него помощи?

Вместо ответа Деннис горько улыбнулся.

Эта улыбка много сказала капитану. Если этот человек не может пойти в посольство, где ему могут помочь вернуться в свою страну, значит, он либо преступник, либо и вправду наступил на хвост шпионам.

Марини задумался. Ситуация усложнялась.

— Вам есть к кому обратиться за помощью? Позвоните в Америку. По моему телефону.

Теперь задумался Хамсин. Единственным существом в мире, который мог бы сейчас его выручить, была Энн Робертсон, официантка из кафе, которая была влюблена в него и даже подумывала о том, чтобы связать с ним свою жизнь. Но захочет ли она прийти ему на помощь — сейчас, после того, как они расстались?

— Ладно, дайте мне подумать, чем наша семья сможет вам помочь, — сказал капитан, вставая. — А пока отдыхайте. Ваше белье было выстирано и поглажено, куртка вычищена. Я дам вам на всякий случай пальто: у меня их два. Теперь вот что. Через час накиньте халат и спуститесь вниз: у нас будет поздний рождественский ужин; завтра, увы, рабочий день.

— Вы очень добры. Я имею в виду всю вашу семью. Сожалею, что не смогу вам в ближайшее время отплатить в полной мере.

— Вы это сделаете, если покинете нас завтра утром.

Марини встал и вышел из мансарды.

Хамсин откинулся на подушки и глубоко задумался.

Прятаться здесь бессмысленно и глупо. Если «Альфа» получила приказ на его ликвидацию и полагает, что она приказ выполнила, то обязательно постарается узнать, не остался ли он случайно жив и куда девался рефрижератор. Если они копнут поглубже, то непременно докопаются до истины. И тогда начнется настоящая охота на него, в которой будут принимать участие все американские и натовские спецслужбы, дипломаты, торговые представители и даже полиция всей Европы. Самое страшное — то, что пока у него нет ни плана действий, ни денег, с помощью которых он мог бы реализовать план, который решился бы осуществить.

Повалявшись еще около часа, он напялил женский халат, который ему выделили, и пошел вниз.

Вся семья была уже в сборе. На столе стояли большая кастрюля со спагетти, блюдо с жареными креветками, тарелка с копченой колбасой и миска с соусом из сливок и чеснока. Карла и Симона разливали суп; в обязанности Роберты входило нарезать хлеб, сыр и зелень. Мужчины налили себе коньяку, женщины — белое вино, а ему предложили большой бокал с подогретым красным вином.

Когда он уселся, перед ним поставили большую стеклянную тарелку, и Карла наполнила ее едой до краев. Хамсин стянул варежки и шапку и втянул в себя ароматы простой и острой еды. Пахло томатом, чесноком, луком и креветками, и все это вызвало у него такой аппетит, что он отхлебнул большой глоток вина и накинулся на еду. Видя это, все заулыбались.

— Теперь я вижу, что вы поправляетесь, — засмеялся Чезаре. — И скоро будете снова в отличной форме. Дальше задача будет в том, чтобы ее как следует сохранить.

Сильвия перевела его слова на английский язык.

Эта сентенция прозвучала большой двусмысленностью для Хамсина и Марини; прочие этого не почувствовали.

Было выпито несколько тостов за Рождество, за женщин и за детей, затем был съеден десерт — сладкие булочки и фрукты, и разговор зашел о том, что предстоит делать «Деннису».

— Я могу одолжить вам только три «караваджо», Деннис; отдадите, когда сможете — и если сможете, — сказал Марини.

— «Караваджо»? — вылупил глаза Хамсин.

— Это триста тысяч лир, — объяснила Сильвия. — На купюре стоимостью сто тысяч лир изображен художник Караваджо. Это не такие уж большие деньги: если перевести в доллары, получится чуть больше двухсот пятидесяти долларов. Но на автобусе вы сможете доехать до швейцарской границы, а дальше… дальше я не знаю.

— Я обязательно деньги верну. — Хамсин был тронут, что было для него совсем не характерно.

Он уже решил, что обратится за помощью к Энн Робертсон.

— Мне нужно провести несколько дней в Риме, чтобы дождаться денежного перевода, — добавил он. — Но у меня нет паспорта, чтобы получить перевод, и я не смогу снять номер в гостинице.

— У меня есть предложение, — вдруг, слегка порозовев, заговорила на приличном английском Роберта. — Слушайте. Моя подруга Джина укатила в Калабрию к своему дружку: он там выступает с неаполитанскими песнями. Она оставила мне ключи от своей квартиры. Это далеко — в Тридцатом квартале Сан-Базилио. Но квартирка совсем новая, и вернется Джина только второго января. Так что неделю мистер Деннис сможет прожить там.

— Вот и чудесно, — улыбнулся Марини. — Завтра ты его туда и отвезешь. Там есть телефон?

— Конечно.

— Будем считать, что неделю мы у судьбы уже отвоевали, — улыбнулся капитан.

Хамсин опустил голову.

Семья Бертини продолжала выполнять свою удивительную и неожиданную миссию. Она делала все возможное для его спасения.

28

Марини не пил за ужином. Ему предстояла встреча с Микеле Сентамуром. Перед выездом Бертини рассказал о нем все, что знал. Когда-то, сразу после войны, они были знакомы. Собственно, это Бертини познакомил его со своим родственником — комиссаром Росполи. И с тех пор Сентамур был одним из ближайших сподвижников комиссара. По мере того как продвигался по службе комиссар, улучшалось и благосостояние Микеле Сентамура.

Настоящее имя этого человека было известно теперь только Бертини и комиссару Росполи. Он не был ни испанцем, ни итальянцем. Он родился в Ростове-на-Дону в 1913 году, и в свидетельстве о его рождении значилось: Михаил Яковлевич Самодуров. Отцом его был известный фармазонщик, кличка которого говорила сама за себя: Казначей. Яков Борисович подделывал ценные бумаги, векселя и кредитные билеты. Работал он дома, в Ростове, а сбывать их ездил в Москву, Нижний Новгород и Баку.

Яков Самодуров был великий мастер подделок. Если бы он стал гравером, он бы прославился. Но его все время подгонял демон азарта: каждая его подделка приносила ему тысячи рублей. Его ловили до революции дважды, и он откупался от жандармов золотом, причем в таком количестве, что со временем жандармы даже стали уважать его — как человека редкой профессии и выдающегося таланта. Говорили, что в Ростове он был не менее уважаем, чем уроженец этого же города кавалерист Буденный. Самодуров был артистом своего дела…

Своего сына он стал привлекать к созданию подделок в четырнадцать лет. Миша был хорошим учеником. В шестнадцать лет он мог нарисовать тысячерублевую бумажку так, что ее были не в состоянии отличить от настоящей даже банковские работники. Отец приучил его к трудолюбию, тщательности в работе и к применению большого количества красок, лаков и туши, а также огромного набора перьев. Все для того, чтобы обеспечить высочайшее качество подделок.

В 1935 году Михаилу Самодурову, студенту сельскохозяйственного училища, исполнилось восемнадцать лет. И он решил отпраздновать совершеннолетие в ресторане. Пригласил друзей, подруг, даже своего преподавателя, а расплатился фальшивыми купюрами. Выйти из ресторана компания не успела: молодого фальшивомонетчика арестовали. Якову Борисовичу пришлось заплатить сотруднику НКВД, который вел дело Михаила, столько, что тот вскоре смог купить загородный дом. Мишу отец решил отправить подальше от Ростова.

Урок Мишей был усвоен. Он уехал в Москву, поселился у родственницы и начал ежедневно посещать библиотеки-читальни. Он брал книги по технике печати, использованию красок в работе над плакатами, истории деятельности монетных дворов. Переводной литературы по этим темам было даже больше, чем отечественной, и в некоторых книгах были подробные рассказы о том, как ловили фальшивомонетчиков во Франции, Германии и Польше. Он изучал устройство печатных машин, систему наведения водяных знаков на бумагу, подготовку бумаги к гербовой печати. По прошествии двух месяцев он уже мог бы и сам работать технологом на монетном дворе, но это никак его не привлекало. Единственное, что он понял из всего этого: фальшивые деньги надо печатать на качественном оборудовании.

Чтобы узнать побольше о типографской работе, Михаил устроился рабочим в типографию газеты «Правда». Его знания техники печати поражали видавших виды технологов, и его фотография висела на Доске почета. Ему платили приличные премии. Но все это время он готовился к серьезному делу: он купил германские рейхсмарки и хотел напечатать их столько, чтобы можно было уехать куда-нибудь в Европу.

Потом грянул 1936 год, за ним 1937-й. Тысячи людей были арестованы по подозрению в антисоветской деятельности, и среди них были те, у кого находились родственники в Западной Европе и США. Их семьи в своем большинстве решили покинуть СССР, а в то время главным комиссаром НКВД был Гершон Иегуда, который время от времени давал распоряжения выпустить некоторые семьи из СССР — как это понятно, за очень большие деньги. На черном рынке резко выросла потребность иностранной валюты, и Михаил решил эту потребность удовлетворять за счет печатания фальшивых рейхсмарок.

К этому времени он разобрал и перевез на дачу родственницы печатную машину, которую выбросили на помойку, так как она была давно неисправна, а отремонтировать ее было некому. Михаил машину починил, вынес из типографии краски и лаки и приступил к делу. Почти четыре месяца он продавал фальшивые германские марки и уже готовился вернуться в Ростов с чемоданом советских денег, как его арестовали. Кого-то из его клиентов обыскали при выезде в Швейцарию, нашли в полах пальто фальшивые марки и доставили его в НКВД. Арестованный, обливаясь слезами, рассказал о продавце валюты все, что знал, и этого оказалось достаточно, чтобы Михаила Самодурова нашли и судили.

Он получил двадцать лет лагерей. Прокурора особенно возмутило, что он печатал деньги фашистов…

Лагерь, в который его послали, был «шарашкой»: в типографии на территории лагеря печатали учебники по химии для старших классов. А находился лагерь в двадцати километрах от Одессы. В 1941 году деревню и лагерь захватили немцы; они перебили охрану, оставили здесь итальянскую роту и ушли на северо-восток. Заключенные разбежались.

А Миша сориентировался. Он нашел в казарме охраны брошенную лейтенантскую форму, а потом явился к итальянскому командиру и заявил, что он, русский офицер, добровольно переходит на сторону дуче. Его отправили в тыл, а потом вместе с ранеными посадили в Одессе на пароход. Так он попал на Сицилию.

На пароходе он предложил свои услуги санитарам; его взяли, стали учить итальянскому языку, накормили и одели в итальянскую форму. С парохода он сходил одним из тех, кого приветствовали как героев. Вдобавок он успел поживиться паспортами солдат, умерших во время плавания, их справками о ранениях и наградах и снял, когда переносил трупы в холодильник, часы и перстни с покойников. Забирал он также фотографии и открытки, которые солдаты получали из дома. Он уже представлял себе, как через годы приедет к родственникам погибших и как они будут готовы сделать для него все, что он попросит…

Он ожидал, что итальянские власти будут долго разбираться с ним, что он будет сидеть под замком месяцы, если не годы. Но уже через две недели его перевели в лагерь для военнопленных, где было два десятка англичан и шотландцев, и он стал там кашеваром. Теперь он начал учить еще и английский. Выяснилось, что у него серьезные способности к языкам. Еще через два месяца, когда в Сицилию стали один за другим приходить из Африки транспорты, битком набитые ранеными, его отправили в военный госпиталь в Кальтанисетте. Здесь он ухаживал за ранеными офицерами. Хотя эта работа была ему ненавистна, он старался быть с ранеными обходительным и внимательным. Жил он в комнатке под крышей рядом с собором Святого Себастиана, ел в кафе напротив и строил планы на будущее.

Судьба решила за него. Среди раненых офицеров был один со славянскими корнями: подполковник Берзини. Обе ноги его были изувечены крупными осколками; он мог ходить только на костылях. Жил он недалеко от Милана, в городке Монца, со старухой-матерью. Семья Берзини, в восемнадцатом веке Березиных, была весьма состоятельной. И за неделю до выписки из госпиталя подполковник предложил Самодурову ехать с ним. Он обещал уладить все дела Михаила, тем более что у того уже было несколько отличных рекомендаций от начальников госпиталей.

Берзини умер через год, а еще через полгода умерла его мать. Оба завещали все свое имущество Михаилу Самодурову. Чтобы не мозолить глаза, он продал дом Берзини и переехал в более скромную виллу в местечке Аранова. Теперь он уверовал, что родился под счастливой звездой. В двадцать семь лет он получил итальянское гражданство, более трехсот миллионов лир наследства — в общем, от посторонних людей — и дом в Аранове. Он не погиб и даже не был ранен во время войны, и к тому же все, что ему досталось, он получил без особого труда…

Спустя три года он добился через суд перемены фамилии и стал Микеле Сентамур. Фамилию он выбрал себе испанскую и всем говорил, что он потомок старинного испанского рода. Так как он воевал на Восточном фронте, убеждал он в суде, документы его пропали, и родных у него нет. Но слова эти он подкрепил документами времен войны: ведь изменить имя и фамилию в чужих документах ему ничего не стоило. Более того, он даже представил удостоверение о награждении медалью «За храбрость» и свидетельство о ранении. По документам, он был из того района на Сицилии, где американские танки полностью разрушили несколько деревень, и в его рассказе никто не сомневался. В то время таких, как он, были сотни.

Он занимался с преподавателями испанским и итальянским языками и прекрасно говорил на обоих. Жил он спокойно, временами ездил в Рим, где пользовался услугами дорогих проституток. Но тут его судьба сделала еще один поворот. Он встретил в Риме человека, за которым ухаживал на госпитальном судне: сержанта Бертини. Тот был счастлив его видеть; привез к себе, обласкал, познакомил с семьей и даже представил его своему родственнику — полицейскому комиссару Росполи. И вот вдвоем с этим полицейским они открыли совместный очень прибыльный бизнес: торговля документами, фальшивыми по существу, но, если говорить о бланках и формулярах, на вид самыми настоящими. Заказы делал комиссар, причем очень разные, а Сентамур был исполнителем. В его подвале стояли печатные машины, проекторы и микроскопы, хранились специальные растворители, краски и толстые пачки образцов и старых бланков, которые он покупал на блошиных рынках.

Второго мастера подделок такого класса, второго профессионала такого уровня в Италии тогда не было.

Вот к какому Микеле Сентамуру ехал в Аранову капитан карабинеров.

29

Говоря своему шефу, что у него есть очень надежный информатор, Миланец не врал. Лейтенант полиции, который был этим информатором, мог получить сведения о чем угодно быстро и легко. Он работал в отделе статистики министерства внутренних дел. А это значит, что он мог обращаться в любое управление, в любой отдел полиции и в любое подразделение корпуса карабинеров всей Италии и получать ответы на любые, даже самые идиотские вопросы.

Вдобавок он был одним из двух офицеров в этом отделе: вторым — или, вернее, первым — был его начальник, майор, который обычно обедал с друзьями с полудня до трех часов дня, а в остальное время читал эротические романы. Он мог себе это позволить — будучи племянником министра обороны. Получалось, что реальной статистикой в отделе занимались двадцать две женщины, майор развлекался, а лейтенант зарабатывал на комфортную жизнь, выполняя просьбы американцев. Справедливости ради надо признать, что он искренне верил, что оказывает услуги дипломатам из дружественного американского посольства.

Миланец встретился с ним в пустом баре на Восточной Окружной дороге — чтобы быть подальше от центра города. Лейтенант был в штатском, Миланец — в тренировочном костюме. Разговор был коротким. Обычно Миланец передавал ему блокнот, в обложке которого были деньги. На этот раз он сообщил полицейскому, что после того, как его просьба будет удовлетворена, он пригласит лейтенанта в дорогой ресторан за городом и привезет две тысячи долларов. Миланец никогда не был особенно щедр; лейтенант сделал из этого вывод, что на этот раз дело серьезное и, если он справится с новым поручением, с ним будут считаться и время от времени давать ему такие задания, которые сделают его жизнь намного комфортнее. Парень был из бедной семьи.

Миланец, разумеется, не собирался открывать итальянскому полицейскому все карты.

— Дружище, у нас пропал один сотрудник. В жизни, конечно, все бывает: человек может умереть от разрыва сердца, попасть в автомобильную катастрофу. Рано или поздно такой инцидент будет обнародован. Но нам бы хотелось узнать, что с парнем произошло, как можно скорее. Можешь ли ты выяснить, не зарегистрировано ли какой-то подозрительной смерти в Риме? Причем такой, чтобы полиции не удалось труп опознать. Ведь бывают ситуации, когда бандиты убивают человека и забирают не только деньги, но и все документы.

— Понимаю, — сказал лейтенант. — Как быстро вам нужно это узнать?

— Я уже сказал — чем быстрее, тем лучше.

— Мне потребуется два дня. Один — чтобы мой начальник подписал мою заявку в шести экземплярах — для всех имеющих к этому отношение служб. А для этого мне нужно найти какое-нибудь дело, следствие по которому не продвинулось ни на шаг. Короче, напустить туману, чтобы он, с одной стороны, проникся важностью дела, а с другой — ничего бы не понял. К концу первого дня я разошлю запросы, и, надеюсь, к концу второго дня у меня будет шесть ответов.

— Молодчина, — улыбнулся Миланец и похлопал собеседника по плечу. — Встретимся здесь же послезавтра вечером.

— Идет.

Покинув бар, Миланец вошел в будку телефона-автомата и позвонил Лобо.

— Это я, — сказал он, услышав голос начальника. — Банкет будет послезавтра вечером.

— Спасибо, дорогой, — услышал он ответ.

Лобо вызвал такси и поехал в гостиницу «Альберго дель Соле аль Пантеон», которая считалась тогда самой старой и самой дорогой в Риме. У человека, которого он знал как Брэндона, в этой гостинице был роскошный двухэтажный номер.

Лобо нашел его в ресторане. Тот обедал; перед ним было блюдо лангустинов, ваза с устрицами и венецианское вино. Лобо подсел к нему, не здороваясь, прошептал:

— Ответ послезавтра вечером.

«Брэндон» кивнул. Предлагать Лобо пообедать с ним он не собирался.

Выпив глоток вина, он спросил:

— Насколько надежна будет информация?

— На все сто процентов.

— Это прекрасно. Кстати, «лобо» по-испански — «волк», правда?

— Да.

— Что ж, будем ждать.

Он сказал этим, что разговор считает законченным.

Лобо встал и пошел к двери. Выйдя в холл, он свернул к бару.

— «Кампари» с содой, — буркнул он бармену.

Взяв напиток, он сел у большого хрустального окна, отделяющего бар от ресторана. Вынул из кармана миниатюрный фотоаппарат и сделал несколько снимков. Ему очень хотелось запечатлеть «Брэндона», вкушающего самые дорогие блюда в самом дорогом отеле.

С этого дня, решил Лобо, он соберет на этого «Брэндона» столько компрометирующих материалов, сколько будет в состоянии собрать.

Еще никогда никто не смел обходиться с ним так, как этот субъект. Уважение к нему было всеобщим. В ЦРУ знали, что он был когда-то агентом секретной службы и принимал участие в спасении сына одного из ведущих политиков в Республиканской партии США. Эту историю, по просьбе начальника секретной службы, так и не сделали достоянием гласности: слишком много в ней было крови.

Произошла она в 1973 году. После отставки вице-президента Спиро Агню, которого обвиняли в коррупции, тень пала также на одного из его помощников. В газете появилась статья о том, что этот соучастник коррупционной сделки стал обладателем многомиллионного состояния. Спустя три дня после публикации статьи пятнадцатилетний сын политика был похищен, и за него потребовали десять миллионов долларов выкупа.

Политик был в прошлом офицером полиции и знал поэтому, что, даже заплатив похитителям требуемую сумму, сына он не увидит. Спасение, если оно было возможно, требовало вмешательства высочайших профессионалов. Президент внял просьбам несчастного отца и дал секретной службе указание найти бандитов и освободить мальчика. Группу должен был возглавить Лобо.

Похитители потребовали, чтобы деньги привез отец, и это еще раз доказывало, что ни мальчика, ни его отца не пощадят. Обычная схема мерзавцев была такая: отец должен доехать до телефона-автомата, который похитители ему укажут; они позвонят в этот телефон-автомат и дадут адрес другого телефона-автомата, и так раз пять или шесть. Слежка в данном случае невозможна: уже от первого телефона-автомата за ним будут наблюдать сообщники похитителей: скорее всего, женщины или старики. Если они обнаружат слежку, мальчика убьют сразу.

Ситуация казалась безвыходной. Но у Лобо был радикальный способ ее разрешения. Он предложил, чтобы отец мальчика повез выкуп в двухместной спортивной машине. Перегородка между салоном и багажником была снята и заменена тонкой пленкой, прозрачной с одной стороны и непрозрачной с другой. Сам Лобо с миниатюрным приемопередатчиком устроился в багажнике. Там у него был целый арсенал: винчестер, заряженный картечью, пистолет-пулемет «инграм» и пистолет «браунинг». Кроме того, у него были еще две гранаты.

Около третьего телефона-автомата в машину сел один из бандитов. Видимо, убедившись, что слежки за машиной нет, он велел водителю ехать за город, в Личфилд. Выяснилось, что похитители находятся в доме довольно известного рок-певца. Когда машина подъехала к дому, из него вышли трое; все они были вооружены револьверами. Вместе с бандитом, сидевшим в машине, они двинулись к багажнику, чтобы забрать из него деньги. Лобо потребовалось не больше секунды, чтобы переместиться в кабину. Поднявшись, он открыл огонь из «инграма», уложив всех четырех. Затем, схватив винчестер, он бросился в дом. Там было еще трое: двое мужчин и женщина. Все они получили по заряду картечи.

Теперь к нему примкнул отец мальчика, подобравший револьвер одного из бандитов. Они обыскали весь дом. Мальчика нигде не было. Полицейские собаки нашли место его захоронения на территории участка только спустя два дня. Его убили, как только похитители узнали, что его отец везет выкуп.

История наделала немало шума: поскольку все четверо убитых и трое, получившие тяжелые ранения, включая рок-певца и его жену, были чернокожими, чуть ли не все цветное население Америки требовало расправы над Лобо. Адвокаты даже пытались убедить присяжных, что ни певец, ни его жена ничего не знали о похищении. Страсти разгорались.

И тут в тюрьму к Лобо приехали ребята из ЦРУ. Они решили, что такой парень, который довольно хладнокровно отправил на тот свет столько похитителей, им пригодится. Кроме того, в отделе специальных операций вообще любили нанимать таких, как он. Никуда теперь не денется…

Было объявлено, что Лобо покончил в тюрьме жизнь самоубийством. Потом ему сделали отличную косметическую операцию и послали работать в Италию — под прикрытием. Официально он уже много лет числился представителем Международного Красного Креста по вопросам, связанным с помощью неизлечимо больным детям.

Он действительно нередко встречался с родителями неизлечимо больных детей и даже передавал им какие-то суммы денег.

Ведь прикрытие надо было постоянно поддерживать…

30

Хотя Микеле Сентамур и комиссар Росполи часто общались и, вероятно, порой даже обсуждали очередное приобретение в виде картины или статуэтки, интерьеры их домов были весьма различны. У комиссара полиции в интерьере все было продумано, каждая вещь была на своем месте. В коттедже у Сентамура царил хаос: картины стояли вдоль стен, на диване валялось больше десятка подушек и столько же пледов, а на шкафах виднелась пыль. Но когда Сентамур привел капитана в подвал, тот поразился тому идеальному порядку, который тут царил: на книжных полках стояли подписанные и пронумерованные скоросшиватели, вдоль одной из стен на столах были размещены типографские машины, пишущие машинки разных лет, микроскопы и фотографическое оборудование, а в дальнем углу находилась довольно солидная химическая лаборатория.

Капитан изложил ему свою просьбу. Тот молча кивнул, подумал и наконец сказал:

— Все это не так сложно, у меня есть бланки, формуляры и образцы. Все для того, чтобы то, что я сделаю, не отличалось бы от того, что выдают сотрудники министерства внутренних дел. Но вот только непонятно, зачем вам нужна справка о потере паспорта. Представляете, с какой волокитой связано получение нового?

Марини согласился.

— Так вот, мой милый, — у меня есть один «лишний» паспорт, причем британский. Он принадлежал парню, который, слишком много выпив, упал за борт пять дней назад во время круиза по Средиземному морю — причем на рейде Неаполя — и пошел на дно. Паспорт, однако, остался в каюте, и стюард его продал одному букмекеру за десять фунтов. В итоге паспорт попал ко мне.

— Теперь самое важное, — продолжал Сентамур. — Паспорт был выдан в Гибралтаре, этот пьяница жил там. И срок годности паспорта истекает через три недели. Поэтому, когда итальянская полиция сообщит о происшествии в Лондон, там, конечно, известят Гибрал тар, но никто особенно вникать в этот аспект дела не будет, во всяком случае поспешно, потому что новый паспорт покойнику уже не нужен, нужна лишь справка о смерти. Это значит, что человек, которому, как вы говорите, нужна справка о потере паспорта, может вместо этого спокойно пользоваться этим паспортом по крайней мере две недели.

— Но такой паспорт стоит, наверное, очень дорого, — заметил капитан.

— Кому он нужен — британский паспорт, который истекает через три недели? Не беспокойтесь: у синьора Росполи в моей фирме довольно солидный кредит, мы с ним разберемся. А теперь ступайте наверх, в гостиную, и ждите. Часа два, не меньше. Сделайте себе чаю.

Марини ждал почти три часа. Сентамур вышел к нему заметно уставшим; видимо, работа потребовала известного напряжения. Он протянул капитану папку с документами и конверт с паспортом.

— Можете не проверять, — сказал Сентамур. — Все на настоящих бланках, печати от подлинных отличить не сможет даже многоуровневая экспертиза. Насколько я знаю, документы такого рода вносятся в центральный компьютер через два-три часа после получения секретным отделом министерства. И вашего парня больше на свете нет — во всяком случае, его нет, если верить этим документам. А как им можно не верить?

Он разразился сухим, сардоническим смешком.

Марини тоже рассмеялся — беззвучно. Ситуация совсем не казалась ему смешной.

— Кстати, — вдруг спросил Сентамур. — Как он собирается покинуть Италию?

— Мы думали, что лучший способ — это доехать до швейцарской границы автобусом. Ну, а дальше — как получится, самолетом или поездом, — ответил капитан.

— Идея неплоха, но его могут начать допрашивать итальянцы, а не швейцарцы. В какой гостинице он останавливался в Риме, кто ее заказывал, есть ли у него счет из гостиницы… Смотрите, чтобы он не попал в переплет. На мой взгляд, лучше арендовать моторную лодку. Высадиться в Гибралтаре и тут же вылететь в Лондон. Там есть где спрятаться: половина жителей лондонских предместий — иммигранты.

— Моторная лодка напрокат стоит очень дорого: до миллиона лир в день.

— Да, если брать ее в яхт-клубе… В Неаполе и Генуе тысячи владельцев больших катеров, которые сдают их внаем намного дешевле. Да, внутри они не очень красивы, диванчики несвежие, да и двигатели у них тарахтят как газонокосилки. Но до Гибралтара посудина как-нибудь дотянет. А дальше — он ее там бросит и улетит. По паспорту его не найдут: он этот паспорт в Лондоне выбросит. Владелец катера получит страховку: он даже будет рад, что некий англичанин его обманул и смылся, а страховая компания выставит счет иммиграционной службе и британцам.

— Ему понадобится разрешение на управление катером, — заметил Марини.

— Я могу его сделать за десять минут, если вы еще подождете, — усмехнулся Сентамур.

— Подожду, конечно.

— Чудесно. И подумайте на досуге, как мне вернуть мои водительские права: меня их лишили два месяца назад за превышение скорости на дороге, ведущей к Рапалло.

— Не вас одного: там ограничение скорости до двадцати километров. Рядом воинская часть, и на дорогу часто выезжают бронетранспортеры. Можно разбиться насмерть.

— Я пока не разбился. А права мне нужны.

— Права вам вернут, я об этом позабочусь, — усмехнулся капитан.

— Вы уверены?

— Да.

— Почему?

— Не буду вам объяснять, синьор Сентамур. Но права у вас будут — дайте мне на это недельку.

— А я всегда буду к вашим услугам, дорогой капитан.

Сентамур ушел делать разрешение на управление моторной лодкой, а Марини невольно задумался над его последними словами.

Он, капитан карабинеров Гвидо Марини, который всегда гордился тем, что никогда не вступал ни в какие контакты с нарушителями закона и был непримирим к любым проявлениям коррупции, оказался сейчас вовлечен в самые неблаговидные дела.

И все из-за человека, которого пожалела и пригрела его семья!

31

Капитан Марини довез Роберту и Денниса только до Колизея: ему нужно было успеть завезти в министерство документы, полученные у Сентамура, до начала его собственного служебного дня.

От Колизея до Тридцатого квартала Сан-Базилио было километров пятнадцать; Роберта объяснила Деннису: что ехать туда на такси в утренние часы, когда чуть ли не у каждого светофора выстраивается длинная вереница машин, придется не менее получаса. Она не выспалась, так как до двух часов ночи готовила новогодние блюда, и поэтому в машине задремала у него на плече. Ее густые длинные волосы пахли цитрусами, и ему было приятно вдыхать этот запах. Все женщины, с которыми его сводила судьба, обычно пахли табачным дымом…

Квартирка, в которую его привела Роберта, ему понравилась: она была чистой и светлой, а с балкона открывался вид на небольшой парк и пестрые киоски, выстроившиеся у входа на площадку аттракционов. Звучала веселая музыка, хотя в этот утренний час посетителей было не больше десятка.

— Хочешь кофе? — спросила Роберта.

— Мечтал о нем все утро, — отозвался он.

Она сварила кофе и принесла из кухоньки кофейник и печенье с орехами. Он впервые видел ее не в бесформенном домашнем платье и тапочках, а в красивом голубом костюме и в туфлях-лодочках. Он не мог не отметить, что женщина была складной и, несмотря на высокий рост, двигалась изящно и плавно. Впрочем, он и сам был высокого роста, так что Роберта была, наверное, только на два или три сантиметра выше него. Но главное, что особенно в ней привлекало, это ее роскошные волосы. Дома она носила пучок на голове; сейчас волосы спадали ей на плечи, оттеняя белизну лица, коралловый тон губ и длинную, точеную шею.

Она открыла шкафчик над небольшим письменным столом и вынула оттуда графин с янтарной жидкостью и два бокала.

— Это коньяк? — спросил Хамсин.

— Нет, — ответила она. — Это бенедиктин.

— Значит, ликер?

— Да, но только монастырский. Двоюродный брат Чезаре — монах, он живет в монастыре в Монте-Кассино. Они делают там бенедиктин для именитых гостей.

— Из чего он? — поинтересовался Хамсин.

— О, в него входит множество ингредиентов! — воскликнула Роберта. — Я знаю, что там есть шафран, можжевельник, чай, кориандр, гвоздика, лимон, цедра апельсина и еще десять или двенадцать других добавок… Дядя говорил, что подлинный, оригинальный рецепт бенедиктина — страшная тайна и ею владеют всего три человека в мире. Не знаю, правда это или нет, но эта традиция поддерживается лет пятьсот, если не больше… Будешь пробовать?

— Да, конечно, черт возьми! В жизни все надо испытать.

Роберта неожиданно засмущалась и покраснела.

— А как этот бенедиктин попал к твоей подруге? — вдруг спросил он.

— Я подарила ей бутылку. Монах привез ее мне перед Рождеством. Он знает, что я люблю выпить глоток или два. Когда совсем тоскливо.

— Тебе бывает тоскливо? Красивая, умная женщина, перед которой должны преклоняться все нормальные мужчины, говорит, что ей бывает тоскливо. Или тебе все в жизни уже надоело? Ты уже все видела и все знаешь? Так?

— Все наоборот. Ничего не видела, ничего не знаю. Никуда из Италии не выезжала. Сижу дома, в Иль-Пино, раз в месяц общаюсь с подругами. А вот ты скоро уедешь. Будешь разъезжать по всему миру, видеть города и страны. Как я тебе завидую!

— Нечего мне завидовать! Я даже не представляю, когда у меня появится возможность уехать. Пока у меня нет ни паспорта, ни денег, чтобы куда-то уехать — а сделать это, как ты понимаешь, надо, и к тому же очень быстро. Причем в первую очередь ради всех вас.

— Понимаю. И капитан об этом позаботился.

Она открыла сумочку и положила на столик толстый конверт. Он с некоторым недоверием открыл его. В конверте лежали британский паспорт и две тысячи долларов.

Хамсин поднял глаза.

— Капитан говорил, что может одолжить только двести пятьдесят долларов.

— Это не его деньги, — улыбнулась Роберта. — Это мои сбережения. Собственно, не мои, а моей покойной матери.

Хамсин опустил голову.

— Роберта, — начал он. — Я обязательно верну тебе долг. Можешь в этом не сомневаться. Ограблю банк, убью какого-нибудь гангстера, но верну. Клянусь тебе.

Она засмеялась.

— Любопытно, что ты поставил на одну доску банк и гангстера. Любопытно, но, наверное, правильно.

Он сидел, смотрел на паспорт и деньги и не мог поверить, что посторонние люди, обычная итальянская семья, простые рабочие люди приняли такое участие в его судьбе. Судьбе профессионального ликвидатора, который не заслуживает ни прощения Господа, ни прощения людей вокруг.

Вдруг ему стало не по себе, руки похолодели, в висках застучало. Впервые за двадцать с лишним лет он вспомнил о Господе, о том, что пути Господни неисповедимы. И он вдруг подумал, что ничем не заслужил столь доброе отношение к себе людей, не говоря уже о Господе…

Роберта встала.

— Надо подумать о том, как тебе выбираться из Италии. Марини считает, что лучший способ — это взять напрокат моторную лодку и добраться до Гибралтара, а оттуда улететь в Лондон. Ведь паспорт у тебя гибралтарский… Думай, а я пошла принимать душ. Тут замечательная ванна. И замечательный душ — в миллион раз лучше, чем у нас в Иль-Пино. Советую тебе сделать то же самое — особенно после того, что ты испытал в этом рефрижераторе и после…

Он молча кивнул.

Роберта вытащила из шкафа два полотенца и отправилась в ванную.

Дверь она не заперла. И Хамсин это понял. Он тихонько прошел на кухню, а потом, когда из ванны послышался шум льющейся воды, тихонько приоткрыл дверь ванной.

Только теперь он понял, как хороша эта женщина, какое красивое тело он видит. В Роберте не было ни одно изъяна: длинные ноги, упругая грудь, тонкая талия. Несмотря на свой высокий рост, она была очень пропорционально сложена. Она не была худа, как манекенщицы, нет; она словно была создана, чтобы мужчина и любовался ею, и желал ее. При этом она была зрелой женщиной, и это тоже нравилось ему в ней. Другими словами, в ней было все то, чего он никогда не находил ни в одной женщине…

И она была очень неопытна, но всячески старалась понравиться ему, когда они оказались в спальне.

— Теперь я знаю, почему я себя берегла, — сказала она, целуя его и ласкаясь к нему как умела. — Я просто ждала тебя. Мне нужен был только ты. Теперь ты можешь ехать куда угодно: я знаю, ты теперь останешься со мной, в моей душе.

— Не говори глупостей, — шепнул он ей в ушко. — Теперь ты от меня никуда не денешься. Мы уедем вместе. Я знаю, я тоже ждал тебя. Какое счастье, что меня хотели заморозить в этом холодильнике — и не смогли! Это Господь так решил.

Он сказал это и сам испугался своих слов. Убив стольких людей, совершив столько преступлений, как мог он поверить, что Господь вдруг даровал ему счастье с женщиной, которая казалась ему целым миром вокруг? Его грехи нельзя замолить, кровь на его руках нельзя смыть, и забыть все, что он натворил, он никогда не сможет.

Пусть небо меня накажет, сказал он себе, обнимая Роберту и прикасаясь губами к ее плечу. Пусть за эти минуты счастья я заплачу годами душевных и физических пыток. Но какое блаженство быть с ней сейчас, сознавать, что я нравлюсь ей и дарю ей наслаждение. А она, чистая и светлая душа, прекрасное тело с добрым сердцем и редким бескорыстием, заслуживает только доброты и любви.

Потому ли, что он, благодаря прихоти судьбы, не умер в ледяном капкане, или потому, что почувствовал то, чего раньше не чувствовал никогда, он неожиданно понял, что в нем произошла какая-то невероятная перемена. Если бы он мог, он построил бы стену отчуждения между прошлой жизнью и сегодняшним днем, но знал, что это невозможно.

— Роберта, — сказал он, целуя ее в лобик. — Я тебя нашел.

32

Лобо договорился о встрече с «Брэндоном» в ресторане «Буони Амичи» в девять часов вечера. Ресторан этот, находившийся на углу улиц Мерулана и Алеарди, был обычно полон: он считался в те годы одним из лучших гастрономических предприятий в Риме. В меню ресторана было по меньшей мере три десятка блюд из даров моря. Интерьер был, однако, довольно стандартным, если не сказать — заурядным.

Лобо бывал там довольно часто, так что мог заранее заказать несколько блюд, которые ему тут нравились, а также бутылку белого вина «Пекорино», которое, как ему казалось, более всего к заказанным блюдам подходит. Публика вечером тут была довольно шумной, и он заказал столик в самом маленьком зале.

К его удивлению, «Брэндон» не только опоздал на целых двадцать пять минут, но заявил, что удовольствуется овощным салатом. Лобо пожал плечами: он не собирался отказывать себе в удовольствии поужинать в любимом месте.

— Напрасно вы решили ограничиться салатом, — сказал Лобо, усмехнувшись. — Здесь не так шикарно, как в вашей гостинице, но зато точно вкуснее.

— Я уже ужинал, — ответил «Брэндон». — Я живу по точному графику, ем три раза в день в определенные часы. Это здесь, в Италии, люди проводят часы, поедая все, что есть в меню.

Лобо обиделся.

— Между прочим, — сказал он едко, — есть поговорка: если ты в Риме, поступай как римляне. Я пригласил вас сюда, чтобы вы отведали настоящую итальянскую еду. А не континентальные или американские блюда, которые все на один манер и даже пахнут одинаково. Иными словами, чтобы мы с вами совместили приятное с полезным.

— Для меня приятно то, что полезно, — хмыкнул «Брэндон». — Вы скажете мне, каков результат вашей работы, я доем свой салат и уйду. А вы наслаждайтесь всеми блюдами, какие сможете поглотить.

— Тогда вам придется посидеть и подождать, пока я не съем все то, что заказал, — в тон ему ответил Лобо. — Я, в отличие от вас, не ужинал, а провел на работе десять часов. Я назначил вам встречу на девять вечера, потому что наша контора невелика, а дел очень много, и приходится заканчивать не раньше восьми. В конце концов, вы можете пока прогуляться по Риму, а затем прийти обратно через часик или полтора — если вам захочется.

Его собеседник понял, что пикироваться с Лобо бесполезно.

Кроме того, по статусу Лобо — как глава отделения «Центр-Альфа» — был выше него, и изображать из себя фигуру большого масштаба не стоило. Он решил подчиниться необходимости.

— Ладно, я согласен, — сказал он. — Давайте пробовать то, что вы рекомендуете.

Через полчаса он пришел к выводу, что напрасно отказывался: ужин был великолепным и очень разнообразным. Вино ему тоже понравилось, и Лобо заказал еще бутылку.

Расчет Лобо сработал: как ни пыжился человек из отделения «Каир-Альфа», он под конец сдался. Когда им подали десерт и кофе, Лобо закурил и, выпустив кольцо дыма, сказал:

— Пациента спасти не удалось.

«Брэндон» посмотрел ему в глаза, спросил:

— Это факт?

— Да, это факт. Его доставили в морг, а затем кремировали. Прах захоронили. Кладбище номер двадцать семь. Есть соответствующие документы. По всем статьям.

— Вы сами видели эти документы?

— Да, мне их показали.

Лобо солгал: их видел не он, а Миланец. Но Миланцу он полностью доверял, так что говорил очень уверенно.

— А получить копии можно?

— Да, думаю, со временем это станет возможно. Как только все, что связано с этим делом, отправится в архив.

— Значит ли это, что у вас есть свой человек в полиции? — поинтересовался «Брэндон».

— На этот вопрос я вам ответить не могу. Вы можете сделать запрос по этому поводу в отдел специальных операций, и, если он будет удовлетворен, вы получите соответствующую информацию.

— Вы же знаете, что только на один из ста запросов такого рода ответ приходит положительный, — сказал с досадой «Брэндон».

— Увы, я не могу нарушать инструкции, — пожал плечами Лобо. И добавил с полуулыбкой: — Могу сказать только, что все документы, о которых я говорил, имели печати министерства.

— Значит, с этим бизнесом мы разобрались. Приятные новости, Лобо. Отличная работа, мой друг.

— Благодарю. Я попрошу официанта вызвать вам такси.

— Да, сделайте милость.

Водитель такси избрал путь, который лежал мимо Колизея. Несмотря на предновогодние холода, у стен Колизея, который был очень эффектно подсвечен, народу было много. В трех палатках продавали соленые орешки, жареные каштаны и горячий грог.

— Остановите здесь, — неожиданно сказал пассажир. Он протянул водителю десятидолларовую купюру и выскочил из машины.

Он купил орешки и большой стакан грога и медленно пошел вдоль стен Колизея. Вспомнил, что итальянцы называют его «Колоссео», и это точно определяет характер этого исполинского сооружения.

Римские каникулы для него заканчиваются. Через два дня он уже будет в Вашингтоне. Где он станет не Брэндоном и даже не О’Коннором, а Томасом Кортом. Оттуда его путь пойдет в Лэнгли, в штаб-квартиру, но это всего пятнадцать минут езды на машине. Там будет «дебрифинг» — его отчет о проведенной операции, которую он задумал и осуществил.

Ведь вся эта затея с двойниками — то была его идея. С самого начала он спланировал операцию так, чтобы Хамсин был после операции ликвидирован, и, следовательно, реальных доказательств существования двойника и виновности «Каир-Альфа» в убийстве двух человек в аз-Загазике следствие никогда не получит.

И со временем все забудут громкие слова телекомментаторов и броские заголовки газетных статей. Все откровения, которые были сделаны друзьями-приятелями покойных на основании неких признаний агента-перебежчика, будут дезавуированы официальными заявлениями высоких должностных лиц. Эти письменные откровения объявят происками коммунистов и агентов Кремля. Шум стихнет, общественное мнение переключится на что-нибудь новенькое, на что-нибудь повкуснее — например, на очередное замужество голливудской кинозвезды. А в Компании операция будет признана блестящей, может быть, даже хрестоматийной.

Он наконец получит давно обещанную ему должность в Лондоне. Он будет вращаться среди сильных мира сего: аристократов, послов, магнатов и политиков.

А потом он осуществит свою заветную мечту. Он создаст свой собственный яхт-клуб. Деньги для этого найдутся. Не только его собственные. Ведь сейчас в его сейфе лежат все паспорта Хамсина, его записная книжка с банковскими счетами и паролями, его дебитные и кредитные карточки.

Переехав в Лондон, он уж найдет способ перевести деньги усопшего Хамсина на свой текущий счет…

Часть V. Бегство

33

Роберту не пришлось уговаривать ехать с Деннисом в Лондон. В ее жизни теперь все было в первый раз: знакомство со шпионом, связанные с этим приключения, бурный роман и готовящаяся поездка за границу. Ей казалось, что она из реальной жизни переместилась в кинематографическую, где все происходит по сценарию, написанному автором детективных повестей среднего пошиба. А ей, обычной женщине из реального мира, теперь придется существовать в соответствии с этим явно нереальным сценарием.

Все семейство Бертини было категорически против ее поездки. За нее боялись даже не потому, что Деннис жил под дамокловым мечом и, значит, лезвие этого меча могло упасть на них обоих. А потому что любили ее, привыкли к ней, а Денниса боялись и, если положить руку на сердце, ему совсем не доверяли. Единственное, что немного успокаивало все семейство, — то, что Роберта была взрослой, разумной и практичной женщиной. О, если бы все они, включая капитана Марини, знали, что все эти качества Роберты на время перестали существовать! Роберта была влюблена и искренне верила, что ее мужчина отвечает ей тем же.

Хамсин же теперь должен был решать за них двоих. То, что к нему попал британский паспорт, он расценил как дар Божий. Он три раза бывал в Англии, причем не по своим прямым обязанностям, а оказывая помощь коллегам из Лэнгли. Он однажды на протяжении шести недель вел наблюдение за неким советским агентом, который готовился перебежать на Запад и которому там не очень доверяли, а потому окружили его целой толпой парней из разных ведомств, чтобы ни в коем случае не потерять из виду. То было прекрасное время: он жил в отеле «Дорчестер», обедал в дорогих ресторанах, носил костюмы из магазина «Остин-Рид».

Но воспоминания были отнюдь не главным фактором, который теперь имел для него значение. В Лондоне жил его родственник по имени Джонатан Гилберт, эксперт по старинной живописи, коллекционер и книгочей. Находясь в Лондоне, Хамсин провел с ним немало чудесных минут. Джонатан был ценителем доброго английского юмора и португальской кухни. Он возил Хамсина по загородным дворцам, выставкам и маленьким провинциальным городкам, каждый из которых был музеем под открытым небом. Он был великодушным и очень образованным человеком.

Родство с Джонатаном было, можно сказать, виртуальным. Его брат был когда-то женат на сводной сестре Хамсина — дочери его отца от первого брака. Трудно сказать, было ли это вообще родством. Но Джонатан действительно относился к нему как к родственнику; более того — как к хорошему другу.

Джонатан Гилберт к тому же был членом совета Лондонской ассоциации антикваров. Время от времени его даже приглашали провести аукционы картин — главным образом на юге Англии, в Кенте. Он, безусловно, был большим знатоком английской живописи восемнадцатого века и считался одним из ведущих экспертов по произведениям Уильяма Хогарта. Был ли он богат, сказать трудно; во всяком случае, он жил в огромной квартире в Кенсингтоне, которая стоила по крайней мере полтора миллиона фунтов; правда, он не приобрел ее, а унаследовал. Впрочем, он точно был человеком со средствами — и, конечно, со связями. Понятно, что Хамсин очень надеялся на его помощь и поддержку.

Но прежде надо было добраться до Лондона. А спланировать и осуществить эту поездку было нелегко. Прежде всю «черновую работу», включая покупку билетов, бронирование гостиниц и прочее обеспечение его действий, выполняли за него другие люди: так называемые «офицеры логистики». Теперь все это ложилось на него самого и на Роберту, которая, по ее собственному признанию, никогда из Италии никуда не выезжала. По совету капитана он пока никуда не звонил. Но рано или поздно надо было начинать действовать активно.

Тучи постепенно начали развеиваться. Он выяснил, что Роберте виза в Соединенное Королевство не нужна, но по постановлению британского правительства, опубликованному всего два месяца назад, в ноябре 1984 года, лица, прибывающие из стран Евросоюза по морю, но не на пароме, должны регистрироваться в порту прибытия. Это, с одной стороны, облегчало дело, но с другой — в регистрационных книгах оставалось ее имя, и, если они с Робертой не собирались моторную лодку возвращать владельцу, полиция начала бы поиски женщины. Это значило, что Роберте пришлось бы играть роль нелегальной эмигрантки без паспорта. Но в Лондоне столько нелегальных эмигрантов, что очередь до нее может дойти нескоро.

Потом позвонил Лионелло. Он сказал, что им надо срочно встретиться. Лионелло сам к ним приехал, привез бутылку вина, свежий хлеб и салями.

— Только что приехал из Неаполя, — объяснил он. — Там рынки в миллион раз лучше, чем в Риме.

Рассказывая о своей поездке, он внимательно рассматривал обоих. И Роберта, и Деннис казались счастливыми, довольными, даже веселыми.

Любовь, мио дио (Господи), сказал он себе. Что делает с людьми любовь…

— Кажется, я могу вам помочь, — заявил он, осушая стакан вина. — Слушайте. Послезавтра в восемь часов утра я выезжаю в Тоскану. Я везу туристов… не совсем туристов; это музыканты, которые едут на фестиваль в Пьомбино… Ехать туда не меньше трех с половиной часов, иногда больше. Обычно мы делаем остановку на полпути, но я могу сделать ее чуть позже, в районе Таламоне. А там, в двух километрах от шоссе, находится большая станция проката катеров и моторных лодок. Я возьму вас с собой. В моем автобусе едет двадцать девять человек, никто друг друга не знает. Так что вы доедете почти до причала, и вам это ничего не будет стоить.

— Замечательно, — сказал Хамсин, когда Роберта закончила переводить. — Но где гарантия, что там будет лодка и что мы сойдемся в цене?

— Если я предлагаю, — многозначительно изрек Лионелло, — то знаю, что говорю… Я уже позвонил туда. У них есть большая моторная лодка за двести тринадцать долларов в день. Судя по цене, это порядочно потрепанное корыто, но цена, на мой взгляд, весьма доступная… Кроме того, я вчера побеседовал с нашим менеджером, который, как говорится, убил дюжину китов, формируя группы в Лондон. Смотрите, какой тут расчет: вам нужно не больше десяти дней, чтобы дойти до Гибралтара: итого две тысячи сто тридцать долларов. На следующий день вы вылетите в Лондон; два билета будут стоить еще триста. От аэропорта Лондонского Сити до центра Лондона будете ехать на трех автобусах: еще тридцать или сорок. Так что вы уложитесь в ваш бюджет.

— Нам нужна еда на время плавания, а также топливо, — заметила Роберта.

— Да, — согласился Лионелло.

Он вынул из кармана куртки бумажник и положил на стол четыре бумажки достоинством в сто тысяч лир.

— Три «караваджо» от Марини и одна от меня, — сказал он. — Только доберитесь до Лондона, пожалуйста.

34

Капитан карабинеров тоже выполнил свое домашнее задание. Он попросил радистов роты быстрого реагирования, чтобы они выделили ему частоту для связи с моторной лодкой, которую возьмут «его родственница с мужем». Это было сделано за полчаса. Затем он составил маршрут движения моторной лодки с указаниями по стоянкам. Поскольку, как сообщил ему Лионелло, лодка была старенькая, он написал путешественникам инструкцию, в которой изложил три обязательных условия: им нужно держаться ближе к берегу и не выходить на маршруты движения больших кораблей, останавливаться на заправку и ночлег не более чем на шесть с половиной часов и твердо придерживаться скорости движения. Чтобы попасть в Гибралтар на десятый день, паре нужно было покрыть расстояние более 2250 километров, и, следовательно, надо было проходить в день примерно 230 километров, двигаясь со средней скоростью 15 км в час в светлое время суток. На станции проката лодок в Таламоне они должны были сказать, что направляются в Ниццу.

До Гибралтара они должны были посетить девять портов: Ливорно, Генуя, Вадо-Лигуре, Санта-Лючия, Сен-Луи-де-Рон, Барселона (Сантс-Монжуик), Валенсия, Картахена, и Малага. Когда Роберта увидела этот список, она пришла в такой восторг, что не могла успокоиться весь вечер. Хамсин объяснил ей, что если в каком-то порту у них будет целых три часа, то в других на стоянку будет выделено не больше получаса. Это ее ничуть не обескуражило. Она всю жизнь мечтала взглянуть на Барселону и Валенсию. Хамсин обещал ей, что очень постарается, чтобы она увидела как можно больше.

— Черт возьми, я и сам не видел ни одного из этих городов! — воскликнул он, прочтя список. — Что бы ни было потом, это путешествие будет замечательным. Давай считать его свадебным.

Роберта, услышав эти слова, опустилась на стул.

— Нет, — сказала она. — Все в свое время. Сначала Лондон, потом обручальное кольцо, ужин у моря… а потом я подумаю.

— Если ты будешь думать слишком долго, я найду себе англичанку-миллионершу, — заявил он.

— Это — пожалуйста, это — сколько угодно, — фыркнула она. — Ты только что обрек себя на сон в холостяцкой каюте.

— Хоть отдохну от твоей итальянской страсти, — рассмеялся он.

Увидев, что она нахмурилась, он опустился на колени и пополз к ней с повинной головой.

— Нет, — прошептал он, целуя ей колено. — Это путешествие должно сделать твою страсть еще более неистовой. А иначе, дорогая, какой смысл плыть вдвоем две тысячи километров?

Музыканты, направляющиеся в Пьомбино, собирались на автобусной стоянке напротив центрального вокзала. Чтобы быть там к восьми утра, Роберта и ее спутник вышли из дома около семи. Людей на автобусных остановках не было, но почти не было и автобусов. Они вышли из рейсового автобуса у вокзала без пяти восемь и наверняка бы опоздали, если бы Роберта не нашла автобус Лионелло, который видела раньше — ярко-синий с красной полосой на бортах. У них были с собой только небольшие сумки, так что до автобуса добежать за несколько минут они успели. Лионелло заметно нервничал и, увидев их в автобусе, даже тяжело вздохнул. В автобусе было всего четыре свободных места; они выбрали два места в хвостовой части, прижались друг к другу и почти сразу задремали. Минут через двадцать Лионелло включил музыкальную радиопрограмму, но его заставили ее отключить: большинство музыкантов большую часть ночи гуляли по Риму и тоже мечтали вздремнуть.

В район Таламоне они прибыли в одиннадцатом часу. Пожав руку Лионелло (выражать свои чувства слишком откровенно было нельзя), они выскочили из автобуса. Идти до станции проката надо было чуть больше километра, а она открывалась в одиннадцать. К счастью, в двух шагах от нее был тосканский ресторан, и они полакомились местными лепешками тиджелле с ветчиной, соленым сыром и зеленым луком. Стоило это совсем недорого.

Разговор с менеджером был очень коротким: они оба заполнили форму, заплатили за десять дней пользования моторной лодкой и подписали обязательство, что в случае, если возвращение лодки затянется, за каждый день просрочки они выплатят станции четыреста долларов. Видимо, тут считали, что все жители Гибралтара богачи и транжиры.

— А есть ли у вас лицензия на управление такой большой лодкой? — спросил технический директор станции.

Хамсин улыбнулся.

— В вашем рекламном проспекте говорится, что лицензия не требуется — во всяком случае, на эту лодку, — сказал он.

— Это так, но справитесь ли вы? Не врежетесь в причал?

— Вы можете убедиться, что я не новичок, — еще шире улыбнулся Хамсин. — Давайте я выведу лодку из причального ряда сам.

Он действительно умел управлять катером и яхтой. Этот навык входил в общую подготовку — точно так же, как умение пилотировать легкомоторный самолет и легкий вертолет. Кроме того, он любил водить катер, потому что вообще очень любил море.

— Лодки стоят в марине, на стоянке для яхт, — сказал технический директор. — Это метров семьсот отсюда. Я отвезу вас туда на своей машине: мне ведь нужно сделать последний технический осмотр.

Марина, акватория стоянки, была обширной: не менее квадратного километра. Яхты и моторные лодки, а также солидные катера стояли у восьми причалов. Технический директор подвез их к последнему причалу и указал на кораблик, выкрашенный в кремовый цвет.

В сущности, то была не обычная моторная лодка, а небольшая яхта метров двенадцати длиной, с двумя маленькими каютами и довольно просторным верхним салоном. Она была, конечно, довольно старомодной по форме и внутренней отделке, но дизельный двигатель работал исправно, мебель была чистой, а навигационное оборудование — совсем новым. А то, что яхта была старомодной, даже придавало их путешествию некий флер, который Роберта назвала «кинематографической ностальгией».

Когда все трое забрались на яхту, Хамсин взял ключ и сел на место рулевого. Чувствовал он себя отлично, и вдобавок присутствие Роберты придавало ему уверенности. Он подвел лодку к главному причалу мастерски. Его четкие и в то же время осторожные действия произвели впечатление на представителя службы проката.

Когда технический директор освидетельствовал лодку, он не выдержал и сказал Хамсину:

— В других портах у вас все же могут спросить лицензию. Наша станция имеет собственную школу по подготовке шкиперов и, соответственно, обладает правом выдавать лицензии. Если вы подождете пятнадцать минут, вы отправитесь в путь с нашей лицензией, что даст вам некоторые… гарантии. Наша лицензия стоит всего тридцать долларов. Хотите?

Хамсин молча отсчитал три десятидолларовые бумажки.

— Один вопрос, синьор, — вмешалась в разговор Роберта. — Пока вы будете выписывать лицензию, мы могли бы кое-что купить в дорогу. Вы посоветуете нам, где это сделать?

— Рядом с причалом есть две пиццерии: запаситесь пока едой до вечера. Когда вечером придете в Ливорно, вы найдете десятки магазинов и кафе рядом с причалом: они, кстати, работают круглосуточно. Там вы сможете запастись едой до самой Ниццы.

Технический директор уехал за лицензией, а Роберта начала разбирать сумки. На лодке было холодно, вдобавок начал накрапывать дождь.

— Только этого не хватало, — буркнул Хамсин.

Он развернул лоции и собрался изучить их внимательнейшим образом, как вдруг она спросила:

— Дорогой, а ты, кстати, обратил внимание, как называется лодка, на которой мы отправляемся в путешествие? На мой взгляд, название довольно символичное.

— Прости, дорогая, я слишком увлекся. Я очень-очень давно не сидел за штурвалом. Как же она называется?

Она наклонилась к нему, шепнула:

— Она называется «Роберта»…

35

Лобо не стал отвозить «Брэндона» в аэропорт: у него на это не было ни времени, ни желания. В Риме готовились к сессии Европейского общественного комитета по безопасности и обеспечению стабильности в экономике, и ему и его аппарату предстояло организовать не менее десятка публикаций в ведущих итальянских газетах и журналах, в которых красной нитью должна была проходить одна мысль: без Соединенных Штатов ни безопасности, ни экономической стабильности у Италии не будет. Причем авторами этих статей должны были стать известные в стране экономисты и политологи. Это не только дорого стоило; это еще требовало тесного знакомства с личной жизнью этих известных людей: когда у человека рыльце в пушку, он сразу становится более покладист…

К тому же самолет «Брэндона» вылетал в полночь. Лобо обошелся тем, что заказал ему большой «мерседес» и оплатил ужин и носильщика в дипломатическом салоне. Миланец должен был созвониться с представителем авиакомпании «Дельта» и убедиться, что гость благополучно отбыл в Вашингтон.

Казалось бы, все, абсолютно все было под контролем. Но у Лобо не зря была такая кличка — «волк» по-испански. Все, кто его знал, действительно считали его старым и опытным волком. Он обычно все проверял и перепроверял неоднократно. Теперь, когда «Брэндон» исчезал с горизонта, можно было спокойно и не торопясь еще раз вникнуть в дело с ликвидированным агентом, даже привести в действие рычаги, которыми он редко пользовался, чтобы не искушать судьбу.

Вообще-то, он за всю жизнь ошибся только один раз: когда вербовал в Риме дипломата из ГДР, который оказался сотрудником Штази, то есть восточногерманского министерства государственной безопасности. Тот был не только способным агентом, но пользовался еще абсолютным доверием своего начальства. Поэтому он, в свою очередь, предложил Лобо работать на Штази. Чтобы не было ни скандала, ни конфликта, Лобо попросил своего человека в итальянском министерстве иностранных дел, чтобы германца объявили персоной нон-грата и выслали из Италии. Он выиграл на этот раз, но не сомневался, что Штази ему это рано или поздно припомнит.

Припомнило, конечно. Два года назад, когда он зимой поехал на отдых в Швейцарию, его сшиб на склоне, когда он спускался на горных лыжах, атлетически сложенный молодой человек. Он унесся стремительно, оставив Лобо с сломанной лодыжкой и вывихнутым плечом. Санитаров пришлось ожидать почти два часа.

То было серьезное предупреждение: никогда не шутить со Штази. Но сейчас противник казался ему менее опасным. Если объект, которого надо было ликвидировать, все же остался жив, у него не было за спиной ни разведывательного аппарата, ни сети агентов; наоборот, он был одинок и гол, как человек на пляже, у которого украли сразу одежду, бумажник и паспорт. С таким игра казалась беспроигрышной. Во всяком случае, на данном этапе…

Он пригласил Миланца на загородную поездку: в клуб «Альбатрос» на озере Браччано, членом которого он являлся. Встретились они в самом клубе. Лобо попросил дирекцию, чтобы на воду спустили его катамаран «Белла», и они, взяв корзинку с провизией и молодым вином, отправились к самой середине озера.

— Что-нибудь серьезное, шеф? — не выдержал Миланец, когда они отдалились от берега.

— Меня грызет червь сомнения, дружок, — ответил Лобо, открывая корзинку и доставая оттуда бутылку белого вина. — Меня удивило только одно: то, что итальянская полиция так быстро закончила это дело и кремировала убитого. Поверь мне, я живу в этой стране почти двадцать лет, и это в первый раз, когда итальянцы проявляют такую прыть. Конечно, они стали работать лучше в последние годы, но уж не настолько лучше! Отсюда вывод: здесь может иметь место какая-то игра. Вряд ли мы когда-либо сможем выяснить, чья это игра, но надо хотя бы постараться узнать, игра ли это. Если нет, я стану уважать итальянскую полицию в семьдесят раз сильнее, чем в настоящий момент.

— Какой из всего этого вывод, Лобо? — задумчиво спросил Миланец.

— Вот какой. «Брэндон» ночью улетает в Америку. Это прекрасно, никто не будет вмешиваться в наши дела. Но я хочу поручить тебе проверку всего того, что мы знаем на настоящий момент.

— То есть?

— Начни с того, что еще раз поезжайте с Индусом в то место, где он бросил рефрижератор. Подумайте, как пообщаться с людьми, которые живут рядом с этим местом. Узнайте, куда девался сам рефрижератор. Словом, покопайте еще раз. Видишь ли, насколько я понял, человек, которого хотели убрать, был из Компании; следовательно, он не принадлежал к разведке противника. Так что выручать его было некому. Он мог уцелеть чисто случайно, а это — один шанс из тысячи. Но ведь этот шанс, как бы мал он ни был, все же существует.

— Я правильно понимаю, что он, если выжил, представляет немалую угрозу для Компании?

— Пока не знаю. Но сам этот факт представляет угрозу для нас с тобой.

36

Отплытие из Таламоне началось с неприятности. Покончив с устройством на лодке, они легли отдохнуть на полчаса, а проспали целых три. В результате они отплыли с большим опозданием и в Ливорно пришли только в три часа ночи. С трудом найдя дежурного по причалу, они поставили лодку на стоянку и отправились по магазинам. Глаза у обоих слипались, но они нашли неподалеку приличный магазин продуктов и вернулись на «Роберту» с целым ворохом сумок и пакетов. Роберта выяснила, что стоянка, которую им порекомендовали в Таламоне, находится довольно далеко от местных достопримечательностей. Идти в город не было смысла. Поэтому они поставили будильник на шесть утра и разошлись по разным каютам.

В Геную они пришли к пяти часам вечера. В «Римский яхт-клуб» их долго не пускали: там были места только для членов клуба. Двадцать долларов, однако, решили дело, и им даже выделили место рядом с набережной. Прибрежная часть города произвела на них хорошее впечатление: дома были не старыми, а скорее имитацией старинных домов, но все они были в идеальном состоянии. До конца рабочего дня оставалось не больше часа, и Роберта отправилась в местный штаб карабинеров, где командиром роты был давний товарищ Гвидо.

Капитан Кальяри был счастлив помочь родственнице его друга. Он отвел ее в свой кабинет, набрал по телефону внутренней связи номер капитана Марини и вышел, прикрыв дверь.

— Как идет ваше плавание? — спросил Марини.

— Оно пока довольно утомительное.

— Я так и думал. Слушай, я хочу полностью изменить ваш план.

— Почему? — взвилась она.

— На то есть по меньшей мере три причины. Первая: Пьетро сказал, что видел в лесопосадках две машины и троих людей. Они ходили вокруг довольно долго, а потом даже пошли в студенческий лагерь, который сразу за дорогой. Это не очень хорошо. Ты понимаешь?

— Да, понимаю, — скисла Роберта.

— Вторая причина: приятель сказал мне, что вопрос о твоем спутнике был поднят и в министерстве. Что еще хуже.

— Куда уж хуже, — прошептала она.

— Я ведь не все могу тебе сказать. Но полагаю, что станцию, где вы взяли лодку, тоже могут проверить. Вам нужно оставить лодку в Генуе и ехать автобусом в Ниццу. Это всего четыре часа. Из Ниццы летают самолеты «Бритиш Эруэйз».

— Но мы тогда ничего не увидим!

— Роберта, что важнее — туризм или жизнь?

Она не ответила. Все ее мечты, все романтические грезы в мгновение ока развеяла прозаическая реальность.

— Теперь самое главное, — продолжал Гвидо. — Через три часа вы подойдете к отелю «Бристоль Палас». К вам выйдет солидный человек с женой и охранником. Он отставной бригадир карабинеров, едет из Монте-Карло, и я случайно узнал, что он вдруг захотел в Генуе арендовать лодку, чтобы вернуться домой на ней. Покажете ему свою лодку и отдадите ключи. Он согласился привести лодку обратно на станцию в Таламоне. Ведь он живет в Чивитавеккия, совсем рядом с Таламоне. У него будет приятное путешествие, а вы избавитесь от лодки, что сейчас немаловажно. Он даст вам от меня тысячу долларов; не волнуйтесь — я получу обратно деньги от станции проката за неиспользованные дни. И не переживай, дорогая: обещаю, что мы устроим тебе путешествие по Испании. Может быть, и мы с Сильвией к вам примкнем — но ранней осенью. Идет?

— Идет, — ответила она сквозь слезы.

Еще никогда в жизни у нее не было такого огорчения. Она надеялась, что путешествие на лодке еще больше сблизит ее с Деннисом, что он увидит в ней не только любовницу, но и друга, помощника, свой надежный тыл. А сколько прекрасных мест они посетили бы вместе!

Когда, заливаясь слезами, она изложила Деннису свой разговор с Марини, он воспринял это очень серьезно, но крепко обнял ее и сказал:

— Ты знаешь, твой капитан — умница, и к тому же у него потрясающее чутье. Ему надо было как можно скорее отправить нас подальше от Рима. Теперь, когда ситуация там явно осложняется, он хочет, чтобы мы поскорее оказались в Лондоне и избавились от гибралтарского паспорта, который, как камень, может потянуть нас на дно… А теперь вытри слезки; ты ведь знаешь сама, что у судьбы бесконечные повороты, и даже самый коварный может принести не беду, а, наоборот, радость и удачу. Мы с тобой этому доказательство, правда? Успокойся и запомни: я добьюсь того, что смогу показать тебе самые прекрасные места на планете.

— Да, мой дорогой, — сказала она, слегка успокоившись. В конце концов, надо уметь принимать жизнь такой, какой она предстает в данный момент времени…

— Знаешь, я после этой истории с холодильником стал совсем другой. Я был колючий, жесткий, всегда как взведенный курок. Что-то во мне, по-моему, заморозилось. Какие-то ролики в мозгу или нервные окончания, которые мешали мне жить, наверное, отмерли. Не знаю, хорошо ли это…

— Нет, это другое, — вдруг сказала она. — Ты был закрытым сейфом, твои чувства были внутри. Я нашла ключ к этому сейфу и выпустила эти чувства наружу. Ведь ты был совсем неплохой, просто не знал об этом.

В животе у него вдруг появилась такая боль, что он даже присел на бетонный парапет набережной.

— Пусть будет так, — отозвался он, — пусть так.

Он прикрыл глаза на несколько секунд, и в мозгу его вдруг пронеслись с невероятной скоростью все живые мишени, в которые он стрелял, не задумываясь. Еще никогда его мозг не посещали все эти образы сразу.

— Я пойду искупаюсь, — сказал он угрюмо.

— Да, иди, — согласилась она. — А я приготовлю нам что-нибудь поесть.

Он очень долго плавал, и только когда почувствовал, что ему будет трудно доплыть до берега, вернулся на лодку.

Растираясь полотенцем, он внимательно посмотрел на себя в зеркало. За минувшие дни он оброс; вместо щетины на лице были усы и бородка, и явно не очень ухоженные. И в усах, и в бородке серебрилась седина, и это делало его старше. Но зато он стал выглядеть совсем итальянцем средних лет, смуглым жителем средиземноморского бассейна, даже без определенной принадлежности к району. Как такого могла полюбить взрослая женщина, умная и тонкая от природы…

Отель «Бристоль Палас» оказался в самом центре города, в нескольких минутах ходьбы от Академии изящ ных искусств. Три часа еще не прошло, и Роберта упросила своего спутника зайти в художественную галерею академии хотя бы на полчаса. Галерея оказалась небольшой, но оба сразу оценили уровень шедевров, которые их окружали. Роберта, хорошо знавшая библейские сюжеты, стала для Хамсина прекрасным гидом. Они, однако, смогли провести там только тридцать пять минут.

Бригадир и его жена ждали их у вертящихся дверей отеля. Здание было очень красивым, с изящной лепниной и ажурными балконами. На фасаде была видна цифра: 1905. То был, по всей видимости, один из самых старых и самых роскошных отелей Генуи.

Роберта поклонилась паре, и то же, следуя ей, сделал Хамсин. Дама была полной и очень ярко накрашенной, а бригадир выглядел скорее как бывший актер, чем как бывший командир карабинеров. Он был кругленьким, подвижным; говоря, он жестикулировал как все жители юга. Английского языка он не знал, так что Роберте в очередной раз пришлось переводить.

— Марини, как я понимаю, ваш кузен, синьора? — спросил он, поцеловав Роберту в щечку.

— Да, синьор, — сказала она, покраснев. — Муж моей кузины.

— Блестящий офицер. Мой ученик, — объявил бригадир. — Могу сказать с полной уверенностью — а я, между прочим, был начальником боевой подготовки корпуса карабинеров, — у нас не было второго такого парня, как Марини. Он стал капитаном в двадцать четыре года, а через год, я уверен, будет майором. Он во всем всех опережает. Я только заикнулся начальнику штаба о том, что хочу вернуться в Чивитавеккия морем, и вот вы уже здесь!

— Для нас большая радость услужить вам, — улыбнулась Роберта.

— У вас чудесная улыбка, моя милая. Ваш муж англичанин?

— Нет, он из Уэльса.

— Чудно! А я бывал в Кардиффе. Вы из Кардиффа? — обратился он к Хамсину.

Тот, как ни удивительно, его понял.

— Нет, из Ньюпорта.

— А… Ну, что? Пойдем посмотрим на ваше корыто?

Лодка бригадиру и его жене понравилась.

— Мы придем к вам завтра в восемь утра, ладно? — спросила жена бригадира, Паула.

— Отлично. Мы будем готовы покинуть лодку, — сказала Роберта.

— А пока давайте решим финансовые проблемы, чтобы не заниматься ими с утра после сытного завтрака! — хохотнул бригадир. Он протянул конверт Роберте, а потом достал из кармана брюк и протянул ей еще два «караваджо».

— Этого не нужно, синьор! — запротестовала Роберта.

— Нужно! — назидательно возразил бригадир. — Вы же поедете автобусом? А на автобусной станции может не быть обменного бюро. Так что берите; отдадите, когда я прилечу в Лондон. Правда, это случится, только если я заболею. Там, говорят, хорошие врачи.

Он снизил голос до шепота.

— Скажу вам то, что никому бы, кроме вас, не сказал. Я выиграл в Монте-Карло. Не так уж много, но выиграл!

— Это они дали тебе премию за все то, что проиграл там за сорок лет, — скривилась Паула.

Бригадир пожелал им спокойной ночи и довольно резво спрыгнул с лодки на берег.

Роберта проводила пару до конца причала и вернулась.

— Ты доволен? — спросила она, закрывая дверь на ключ.

— И да, и нет, — ответил Хамсин. — Завтрашний день покажет.

— И я еще хотела спросить, откуда ты знаешь, что в Уэльсе есть такой город — Ньюпорт? Ты там бывал?

— Нет. Но в каждой англосаксонской стране есть свой Ньюпорт.

37

Как ни волновалась Роберта, путешествие на автобусе из Генуи в Ниццу прошло без происшествий. Автобус был старомодный, как показалось Хамсину, конца 1950-х годов, и с заплатанными кожаными сиденьями, но зато сиденья эти были большими, а расстояние между рядами тоже было больше, чем в современных автобусах. Роберта большую часть времени спала на плече у Хамсина, а на пограничной станции им даже удалось перекусить в крошечном кафе.

Проверка на границе с Францией оказалась чисто формальной. Фотографию на паспорте британца из Гибралтара особенно не рассматривали. Французский жандарм в Ницце, правда, сделал попытку заговорить с ним по-английски, но, услышав ответ, удостоверился, что перед ним носитель языка, и отпустил его восвояси.

Самолет вылетал в Лондон только вечером, и поэтому они сдали вещи в камеру хранения на автобусной станции и отправились гулять по городу. В музеи решили не ходить: на них требовалось много времени. Англичанин, с которым Деннис перекинулся на набережной парой слов, посоветовал им зайти в гостиницу «Негреско» на Английской набережной; там, по его словам, жили писатель Эрнест Хемингуэй, художники Пикассо и Сальвадор Дали, а также киноактриса Марлен Дитрих.

Интерьеры отеля обоим очень понравились. Роскошный холл со стеклянным потолком, люстрой из французского хрусталя и старинными креслами, гигантский камин, вывезенный из какого-то старинного замка, и прекрасные картины на стенах — все это можно было считать свидетельством, что отель пользовался заслуженной славой и, естественно, привлекал знаменитостей. Роберта не удержалась и даже заказала в баре рюмочку дорогого ликера — чтобы лучше прочувствовать атмосферу претенциозного курортного шика…

В самолете было не больше семидесяти пассажиров, хотя «Локхид Тристар» брал на борт две с половиной сотни. Мало того что был не сезон; с курортов почти никто не возвращался вечерними рейсами. Самолет приземлился в аэропорту Хитроу около одиннадцати часов ночи, а в центр города они приехали к часу.

— Что делаем сейчас? — спросила Роберта.

— Идем в дешевый отель. Нам надо выспаться. Завтра будет долгий день, я знаю.

По иронии судьбы первый маленький отель, на который они наткнулись, выйдя из автобуса в районе Ноттинг-Хилл, назывался «Гибралтар». Им досталась маленькая комната под крышей и к тому же с миниатюрной душевой кабинкой. Но им было уже все равно.

Утром, позавтракав в гостинице без всякого аппетита, так как ни ему, ни ей не понравились жирные сосиски с подгоревшими сухариками и безвкусным кофе, они расплатились за номер и направились к станции метро. Народу на станции было очень много, и, как показалось Роберте, большинство женщин было одето довольно безвкусно, а ткани были, как правило, темными. Было холодно, моросил дождь, а поскольку станция была открытой, все стояли с зонтиками, из-за чего проходить по перрону было непросто. Хамсин вел ее за руку.

Подошедший поезд был набит битком. Когда они втиснулись в вагон, он сказал ей полушепотом:

— Это ненадолго. Мы выходим через одну остановку. Кстати, этой станции больше восьмидесяти лет.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Я бывал в Лондоне много раз.

Он сказал это и помрачнел. Ему не хотелось вспоминать, когда и для чего он сюда приезжал.

Выйдя на станции «Глостер-роуд», они направились к длинному ряду домов девятнадцатого века, выкрашенных в светло-кремовый цвет и огороженных ажурной решеткой.

— Тут красиво, — не удержалась Роберта. — Богатые дома?

— В этом районе других нет, — усмехнулся Хамсин. — Мой родственник — человек со средствами. Он заработал миллионы, хорошо относясь к своим дядям и тетям. Они все написали завещания на его имя.

Роберта засмеялась:

— Так ему нужно открыть курсы для племянников с обширным родством!

— Нет, он хочет сохранить свои секреты. Кстати, у него нет ни детей, ни племянников.

Джонатан Гилберт, эксперт по британской живописи, действительно был одиноким человеком. Время от времени в его жизни появлялась женщина, обычно с ребенком, и к тому же со взрослым. Этот роман затягивался порой надолго, на несколько лет. Но жениться Джонатан никогда не решался. Он дожил до пятидесяти шести лет, так и не связав свою судьбу ни с одной женщиной, хотя всем своим бывшим пассиям время от времени помогал: то давал деньги на подержанную машину, то покупал новый холодильник.

Джонатан был небольшого роста, худ и жилист. Стриг он себя сам, носил очки в золотой оправе, а волосы его были пепельными с сединой. Одевался он безвкусно, хотя покупал вещи в дорогих магазинах. Ездил на машине, ремонт которой подчас обходился в круглую сумму, хотя купить новую машину ему не составляло никакого труда. Помимо квартиры в Кенсингтоне, у него было два дома за городом, которые оставили ему в наследство его родственники. Он не ездил туда годами, и дома медленно разрушались. В один из них несколько раз вторгались сквоттеры, другой однажды заполонили цыгане, и ему стоило немалого труда изгнать их оттуда с помощью полиции и частных детективов. Но продавать их он даже не думал. Словом, он был человеком весьма оригинальным, чтобы не сказать — странным.

Спал Джонатан обычно до полудня, а то и до двух часов дня. Поэтому Хамсин не удивился, что на стук в дверь никто не ответил. Все же он подождал немного, а затем начал стучать с новой силой.

— Скорей всего, его нет дома, — пожала плечами Роберта. — Пойдем пить кофе, кафе за углом.

— Кого вы ищете? — услышали они. В нескольких шагах от них стоял человек в просторном светлом плаще и в черной шляпе.

— Джонатан! — обрадовался Хамсин.

— О! Старый приятель… — чуть улыбнулся тот. — Откуда ты, из Нью-Йорка?

— Нет, из Италии. Моя подруга — итальянка.

— Вот как!

Джонатан слегка поклонился Роберте и вытащил из кармана ключи.

— Заходите, — сказал он, распахивая входную дверь.

Он провел их в гостиную и указал на диван:

— Садитесь. Вы застали меня случайно. Я уезжаю на два дня в Кентербери. Мы едем на машине моей приятельницы, и я решил забежать домой и взять права — на всякий случай. Ехать далеко, и я подменю Терри на полпути… Вы остановились в гостинице?

— Пока нет, — поспешил ответить Хамсин. — Мы скоро уедем, Джонатан. В Пензанс. Или Брайтон. К морю.

— Мудрое решение… У меня на третьем этаже две пустые комнаты. Поживите у меня недельку, а потом решите, когда ехать в ваш Пензанс. Во всяком случае, вас никто не будет беспокоить как минимум два дня, может быть — три.

— Ты едешь в гости к вашему понтифику? — спросил с улыбкой Хамсин.

— Нет, я не очень религиозен… Терри — театральный режиссер. Ей предложили поставить «Фауста» Марло в старой церкви, в которой уже не идут службы. Шикарный проект! Она пригласила меня как консультанта. Я обожаю эту пьесу. Приедете из своего Пензанса на премьеру — месяцев через пять. Может быть, и раньше.

— Спасибо, Джонатан, — пробормотал Хамсин. — Очень мило с твоей стороны. Я не так уже много видел пьес в своей жизни.

— Я это знаю… Ладно. Ключи в коридоре, на столике, — сказал Джонатан, вставая. — Белье в шкафу, в ванной на третьем этаже. Вот еды в доме мало; ты знаешь, я очень редко ем дома… Кстати, я зайду сейчас к соседям и слева, и справа. Сообщу, что мои родственники поживут тут без меня. А то они очень подозрительны: один — бывший дипломат, а второй — отставной адмирал. А их жены — сущие ведьмы! Хотя, в общем, еще не старые, но очень уж злые. До встречи.

Хамсин и Роберта вышли за ним в переднюю.

— Да, кстати, — заметил он, открывая дверь. — В сотне ярдов справа — чудное кафе. Там делают хороший кофе и пекут французские булочки с изюмом и курагой. Мое утро обычно начинается в этом кафе. Ну, не утро, а начало моего дня.

Он улыбнулся и захлопнул дверь за собой.

— Славный человек, — сказала Роберта.

— Мне он совсем не понравился сегодня, — буркнул Хамсин.

— Что такое? — заволновалась она. — Тебе что-то не понравилось? Он что-то подозревает?

— Нет. Мне не понравилось, как он на тебя смотрел.

— Как?

— Как на женщину, которую хотел бы у меня отбить.

— Глупости, — засмеялась Роберта. — Он видел меня всего пять минут. И потом, он для меня староват.

— Знаешь, для таких, как Джонатан, пяти минут вполне достаточно, чтобы составить дерзкий план тебя увести.

— Нет, голубчик; тебе не удастся так легко от меня избавиться, — сказала Роберта, привлекая его к себе.

38

Для Лобо было правилом никогда не вести никаких деловых разговоров в своем офисе. Он встретил троих подчиненных на старом кладбище Верано, около входа в катакомбы, в которых располагается древнеримский некрополь Санта-Кириака. Все трое были одеты как туристы из Северной Европы; Верано — одно из самых посещаемых туристами мест в Риме. Разговаривали они, бродя между памятниками. Если оказывались вблизи людей, то начинали читать имена на памятниках и склепах.

— Рассказывайте, парни, — начал Лобо, когда троица оказалась достаточно далеко от туристских групп.

— Похоже, интуиция вас не обманула, шеф, — начал Миланец. — Все действительно так гладко, как на самом деле не бывает.

— Это и вправду подозрительно, — согласился Лобо. — Но давайте просканируем всю ситуацию с самого начала. В мельчайших деталях. А потом будем делать выводы относительно того, гладко ли все или нет. Кто начнет?

— Давайте я! — вызвался агент, которого коллеги называли Индусом. Эрик Марто был на самом деле уроженцем Порто-Рико, но действительно походил на азиата. Его официальный оперативный псевдоним не имел ничего общего с прозвищем: Докер.

Лобо кивнул.

— Шеф, вы вызвали меня и Миланца двадцать третьего декабря в семь вечера. Мы коротко обсудили задание, полученное из главной конторы, и Миланец уехал встречаться с этим типом, который сейчас приехал жаловаться. В девять часов я уже был в резервном гараже в Табакко, а спустя пятнадцать минут выехал на старом грузовике-рефрижераторе в гостиницу. Мы, шеф, за все восемь лет, что он был у нас в гараже, ни разу его не использовали как холодильник: мы на нем перевозили спецтехнику. Выяснилось, что машина не была полностью заправлена, как положено; тут административный персонал нас подвел. Но я, честно говоря, был уверен, что бензина хватит на все поездки.

— Дальше.

— В гостиницу я въехал около одиннадцати часов, ворота мне открыл наш агент. Я развернул холодильник дверцей к нижнему этажу, а сам лег на сиденье, чтобы меня не было видно. Миланец в это время находился на третьем этаже бокового корпуса, в мужском туалете. Он там выключил свет, чтобы его самого не было видно. Когда объект прыгнул в кузов, он дал мне сигнал фонариком. После этого Студент закрыл дверцу холодильника и ушел заводить свою машину, а я открыл ворота и уехал. Студент тут же их за мной закрыл, вышел на улицу и дал сигнал нашим парням, которые вели наблюдение на улице, чтобы они отправлялись восвояси. Ну, и…

— Подожди, — вставил Миланец. — Я кое-что добавлю.

— Давай, — согласился Индус.

— Дальше начинаются идиотские проблемы, — заговорил Миланец. — Я спускаюсь вниз, и тут выясняется, что, пока меня не было, кто-то закрыл дверь пожарного выхода. Мне пришлось идти через всю гостиницу в большой холл, выйти на улицу через главный подъезд, а потом еще обходить все здание, чтобы сесть в машину Студента. Я потерял минут пять, и за это время Индус уже довольно далеко уехал.

— Некоординированная работа, парни, — поморщился Лобо.

— Шеф, разве можно предвидеть, что сделают идиоты по собственной инициативе? — пожал плечами Миланец.

— Все, что можно предусмотреть, надо всегда предусматривать, — поморщился Лобо. — Окей, все это вы писали в рапорте. Дальше.

— Я и Студент поехали по той же дороге, что и Индус. Маршрут был проработан совместно. Чего мы не знали — что в лесопосадке есть просека и Индус въедет на поляну через нее.

— Я тоже о ней не знал, но когда забарахлил мотор, решил не рисковать. Ведь оставлять машину на дороге было опасно: вдруг карабинеры захотят заглянуть внутрь?

— Ну вот, а мы машину не нашли, — сокрушенно произнес Миланец.

— Значит, плохо искали, — сказал с досадой Лобо. — Огромный рефрижератор — неужели его так трудно найти?

— Шеф, мотор барахлил, но рефрижератор стучал нормально, — сказал Индус. — Я быстро снял с машины номера и пошел к дороге. Мне пришлось пройти по ней метров четыреста или даже пятьсот, пока не подъехала машина с Миланцем и Студентом. Студент быстро развернулся, и мы помчались обратно. Ведь инструкция требует покинуть объект немедленно.

— Все так. Но есть еще одна инструкция: в случае ликвидации необходимо твердо удостовериться, что задача выполнена, — пробурчал Лобо. — Так?

— Шеф, наша задача была такой: как только фигура окажется в рефрижераторе, включить холодильную установку, вывести машину в укромное место и удалиться. Что же мы сделали неправильно?

— Вы, черт возьми, может, и сделали все правильно, но гарантий, что этот тип действительно умер, нет. Рассказывайте дальше.

— Шеф, после нашего с вами последнего разговора, как вы знаете, я встретился с моим агентом и получил через него все бумаги, которые касаются объекта ликвидации. Из них следует, что труп кремировали, а урну захоронили на кладбище. Я съездил туда; указанное в бумагах место существует, на нем табличка с номером — и все. Я спросил смотрителя, знает ли он, кого и когда под этим номером захоронили. Он ответил, что этот номер стоит над камнем уже года три. Вот тогда-то я и подумал: дело нечисто.

Лобо рассмеялся.

— Большинство итальянцев не помнит даже, когда день рождения их жен. Этот смотритель вряд ли следит за всеми могилами. Он мог перепутать, ошибиться, изобразить из себя всезнайку. Это не факт, парень.

— Да, это верно. Но все же я, Миланец и Студент решили съездить на это место. Приехали, поставили машины за просекой, на поляне, все осмотрели. Мы нашли следы грузовика, ведущие обратно на дорогу. Значит, его куда-то увели.

— Естественно, увели, — усмехнулся Лобо. — Машина была без номеров; полицейские ее тут же забрали.

— Потом мы зашли в пару мест, которые выходят на поляну: в спортивный клуб и в частную зону отдыха, — продолжил Миланец. — И в том, и в другом месте нам сказали, что видели вокруг рефрижератора людей, и в том числе людей в форме карабинеров.

— Видели ли машину скорой помощи?

— Я спросил, — поспешил ответить Миланец. — Нет, машин скорой помощи не было.

— Все равно, это ни о чем не говорит, — покривился Лобо. — Машины скорой помощи увозят и больных, и трупы. Но труп могла увезти и полицейская машина.

— Я еще походил вокруг, понаблюдал за местными жителями, — вставил Индус. — Около поляны живут фермеры, у них маленькая птицефабрика. Вряд ли они будут интересоваться чем-либо, кроме своих цыплят. Тем более какими-то полицейскими делами.

— Да, возможно, ты прав, — согласился Лобо. — Во всяком случае, мы кое-что разузнали… Теперь вот что. Попробуйте дать на серьезную экспертизу документы, которые у нас есть. Если они подлинные, я дело закрою окончательно.

39

Хамсин и Роберта отсыпались два дня. Из дома не выходили, обошлись черствым хлебом, яичницей и овсяной кашей. На третий день Роберта отправилась в местный магазин и купила свежие овощи, мясо и рыбу. Потом заперлась на кухне и принялась готовить. К шести часам вечера на кухонном столе стояли в полной готовности к ужину три кастрюльки и две сковородки. В доме царил аромат острой и вызывающей аппетит итальянской еды, приготовленной со всеми специями, которые Роберта обнаружила в кухонном шкафу. Хамсину выпало сервировать стол, что он и сделал довольно неплохо. Он зажег свечи в двух канделябрах, но вскоре погасил их, чтобы они не превратились в огарки.

Последние приготовления были сделаны, когда Хамсин сходил в магазин и купил три бутылки итальянского вина и корзинку фруктов. Все закончив, оба уселись на диван перед телевизором и вскоре задремали. Роберта обратила внимание, что в Лондоне Хамсин стал рано засыпать.

Джонатан приехал в двенадцатом часу ночи. Он выглядел усталым, даже переутомленным. К этому времени еда остыла, и Роберте пришлось греть все снова.

— Роберта приготовила итальянский обед — вернее, ужин, — сказал Хамсин. — Ты готов садиться за стол?

— Да, я, признаться, очень голоден, — сказал Джонатан, закрываясь в ванной. — Дайте мне пять минут, чтобы я привел себя в порядок Он вышел к столу, однако, только через двадцать минут. На нем была свежая рубашка и домашние клетчатые брюки.

— Ну что, давайте, хвастайтесь своей стряпней, милая синьора! — сказал Джонатан, усаживаясь за стол. — Я редко хожу в итальянские рестораны; на мой взгляд, итальянцы едят слишком много мучного и жирного. Но вы, наверное, все готовите иначе — как настоящие итальянцы.

— Я готовлю так, как меня учила бабушка, — отозвалась Роберта. — Простите, как умею…

Джонатан ел обстоятельно, медленно. Судя по всему, еда ему понравилась, потому что он сам себе подкладывал все новые порции. Особенно ему понравился суп.

— Ваш суп меня прекрасно согрел, — сказал он, подливая себе из кастрюльки.

Роберта фыркнула. Меньше всего она ожидала такую оценку ее супа.

Джонатан это заметил.

— Извините меня, дорогая мисс, я, возможно, не так выразился. Знаете, мы, англичане, не умеем ни есть, ни готовить. В нашей островной традиции никогда не было изысканных блюд: еда была простой и, я бы сказал, элементарной. Сейчас появились роскошные рестораны, но мы в своем большинстве, как и прежде, едим сэндвичи.

— Можно я скажу за нас обоих, — вмешался Хамсин. — Нам было вкусно. Я давно не ел столько вкусных блюд в обед… за ужином. Ты доставила нам настоящее удовольствие. Спасибо.

Роберта зарделась.

— К вашим услугам, — сказала она и начала собирать посуду.

— Пойдем в кабинет, выпьем по стаканчику бренди, — сказал Джонатан, вставая.

Джонатан налил два бокала дорого бренди и вытащил из ящика стола сигары.

— Закуришь? — спросил он.

— Нет, благодарю.

— А я позволю себе эту роскошь… Слушай, так вы женаты ли притворяетесь женатыми?

— Пока нет, но мы поженимся — рано или поздно.

— Красивая женщина. Тебе повезло. Слушай, на ее лице нет никакого макияжа, а кажется, что он есть! Красивые глаза, чудные брови, алые губки… Естественная, настоящая красота. Завидую.

— Я знаю — мне повезло… К тому же она верный друг, выручает меня как и когда может.

— Тебя нужно выручать? Ты же, насколько я тебя знаю, был всегда в себе уверен.

— Не сейчас, братец. Другие времена.

— Значит ли это, что ей грозит какая-то опасность?

— Не буду врать. Она грозит нам обоим. Поэтому мы скоро уедем, чтобы она, не дай бог, не нависла и над тобой.

— Подожди, приятель. А не считаешь ли ты, что ты не имеешь права подвергать ее жизнь риску? Втягивать ее в нечто, что может привести к ее гибели? На мой взгляд, это нечестно с твоей стороны.

— Нам обоим выпала такая судьба, Джонатан.

— Это отговорка. Очень удобная позиция. Она случайно попала в мой силок, а теперь ей придется расхлебывать вместе со мной все то, что стало моей бедой!

— Мы уедем завтра, Джонатан.

— Да дело совсем не в этом! Ты взрослый, сильный, опытный боец, тебя жизнь уже многократно потрепала. Почему же в предстоящих испытаниях, которые, я уверен, у тебя еще будут, должна подвергаться риску она — хрупкая, нежная женщина?

— Я согласен, ей может грозить опасность. Но я не мог ее оставить там: она этого не захотела.

— Но она ведь не представляет себе, что может ей грозить!

— Уже представляет, — угрюмо заметил Хамсин.

— Тем более… Бедная девочка! То есть для тебя она — расходный материал; что ж, если погибнет, значит, такая у нее судьба!

— Но выхода-то ведь нет.

— Почему же нет? Оставь ее пока в Лондоне. Устройся там, куда ты направляешься. Обоснуйся там. Убедись, что тебе ничего не грозит. Абсолютно ничего, слышишь? Докажи себе, что ты ее любишь, что она тебе дорога. А потом приезжай за ней. Это будет по-мужски. Разве нет?

Хамсин задумался.

— Я хорошо взвешу все, что ты мне сказал. Поговорю с Робертой. Может быть, даже уговорю ее остаться тут на какое-то время.

— Да, это было бы и разумно, и благородно с твоей стороны, — подхватил Джонатан. — Может быть, этим ты спасешь ей жизнь.

Хамсин допил бренди и пошел в свою комнату. Поднимаясь по лестнице, он вспоминал каждое слово Джонатана. Антиквар влюбился в Роберту, это факт. Он пытается сделать так, чтобы Роберта пожила в его доме какое-то время, он надеется как-то ее охмурить, очаровать, заинтересовать своим кругом людей, своими знаниями, своими поездками.

Поразительно! Он видел женщину перед отъездом полчаса и полтора часа сегодня за ужином. Какую же страсть она способна внушить мужчинам…

Роберта задремала, лежа на покрывале и не раздеваясь.

— О чем вы там болтали? — спросила она, не открывая глаза.

— Джонатан рассказывал мне о всех своих женщинах, — пробормотал Хамсин.

— Настоящий мужской разговор, — улыбнулась она. — Тебя что-нибудь в этом рассказе по-настоящему заинтересовало?

Он решил ей признаться:

— Джонатан мечтает тебя оставить тут и сделать своей наложницей, — сказал Хамсин. — Он готов заплатить за тебя любые деньги.

— Скажи ему, что я уже отказала Рокфеллеру и Моргану: миллиарда мне мало.

— Неужели тебе нужен безработный и бездомный, которого к тому же ищут убийцы?

— Шведский король Карл говорил, что истинная любовь основана на жалости, — сказала она и поцеловала его в нос.

40

Джеймс Мэддисон, посол США в Италии, не был карьерным дипломатом. Он был назначен президентом в качестве посла в Египте по двум причинам: во-первых, он сыграл большую роль в формировании значительного избирательного фонда, а во-вторых, мобилизовал всех крупных предпринимателей в западноамериканском штате Вашингтон для того, чтобы они как можно чаще и как можно громче вели агитацию за кандидата республиканцев.

Но Египет не понравился Мэддисону. Там нужно было серьезно заниматься международной политикой, часто встречаться с египетскими дипломатами, вести довольно хитрую политическую игру. Мэддисон не был к этому готов. Он всегда считал, что работа посла — это роскошные приемы, изучение достопримечательностей страны и присутствие на трибуне для почетных гостей во время национальных праздников. Повседневная работа и бесконечные совещания по каждому событию в стране — а в Египте все время что-то происходило — были не по нему. Он пожаловался во время приема в Белом доме самому президенту. Тот распорядился найти для верного союзника достойное место под солнцем.

Италия оказалась именно той страной, где быть послом приятно и полезно. Приятно потому, что, пользуясь своими безграничными возможностями, Мэддисон объехал всю Италию, пил вино в лучших виноградниках и общался с киноактерами, а миссис Мэддисон подружилась со всеми дизайнерами страны и благополучно потратила около полумиллиона долларов на тряпки. Как результат, она стала намного благосклоннее и внимательнее к мужу — а женщиной она была красивой и совсем не старой.

Мэддисон переложил все свои обязанности на помощников и перестал даже напрашиваться на беседу с итальянскими политиками: теперь эту миссию исполняли его политический советник и специально назначенный им, с разрешения государственного секретаря, советник по вопросам международной политики. Словом, Мэддисон получил, с благословения президента, подлинную синекуру.

В период рождественских праздников он надеялся, как и в предыдущие годы, поездить по стране по меньшей мере неделю. Но на приеме в посольстве к нему подошел представитель ФБР и сказал, что послу, советнику по вопросам безопасности и представителям спецслужб в посольстве придется второго января встретиться с офицером из Интерпола.

— Какого черта это нужно делать в праздники? — поморщился посол. — Для этого есть весь проклятый год!

— Дело срочное, ваше превосходительство, — перешел на официальный тон представитель ФБР.

— Когда этот тип приезжает? — нахмурился Мэддисон.

— Он будет в посольстве завтра в одиннадцать часов утра.

— Черт бы побрал этих занудных европейцев, — пробормотал посол. — Что ему надо?

— Его послал заместитель начальника Интерпола — Симон Карлез. Крупная фигура, сэр. Был одно время послом Франции в США.

— Скажите ему, что у нас будет только час времени.

— Да, сэр. Будет сделано, сэр.

— Известно, о чем нас будут просить?

Офицер на мгновение задумался.

— Я думаю, разговор пойдет о взаимодействии наших спецслужб с отделом гражданской безопасности Интерпола, — сказал он. — Но это только предположение.

— Кого вы приглашаете на встречу?

— Моего заместителя, человека из СНБ, парня из конторы, двух наших людей, которые на связи с местной полицией и карабинерами, а также парня из швейцарской полиции, который занимается вопросами… ну, банками. И еще одного человека, который курирует вопросы Международного Красного Креста.

— А он тут какого черта?

— Сэр, он не просто так в этой организации.

Мэддисон разозлился:

— Сколько же развелось этих бездельников! Обязательно поговорю об этом с президентом. Надо наводить порядок.

— Да, ваше превосходительство.

Вернувшись в свой кабинет, он позвонил жене.

— Привет, дорогой, — услышал он в трубку.

— Лилиан, наша поездка задерживается, — сказал он мрачно. — У меня, к сожалению, будет второго января еще одно совещание. Но не волнуйся, это на час или около того.

— Ну и хорошо. Я еще не получила заказанные платья: они будут доставлены только к обеду второго января. Пообедаем и тронемся в путь.

— Значит, ты не сердишься?

— Разве я могу сердиться на тебя, дорогой? Делай свои государственные дела, я подожду.

Мэддисон повесил трубку. Его долгожданная поездка на Сицилию откладывалась.

Он вызвал секретаря.

— Позовите Уэлмота, — сказал он.

Секретарь бесшумно исчез за дверью.

Уэлмот был единственным человеком в посольстве, которого он искренне уважал. Бывший подполковник морской пехоты, а затем офицер Агентства национальной безопасности, Уэлмот был человеком, которому по рангу было положено знать все — или почти все, что происходило вокруг посольства. Он был «супремо» — то есть человеком, отвечавшим за все действия американских секретных служб, действовавших на территории Италии, и координировавшим эти действия, если такое было необходимо.

Уэлмот постучал в дверь кабинета через несколько минут. Услышав «Войдите!», он вошел, плотно закрыл за собой дверь и направился к письменному столу посла. Был он человеком невысокого роста, плотным, с редеющей седой шевелюрой и типичным лицом южанина; Мэддисон много встречал похожих на него в штате Джорджия. Ему было лет шестьдесят, но он выглядел старше.

— Что-нибудь случилось, Джим? — спросил он, садясь напротив посла.

— Я хочу понять, для чего созывается сегодняшнее совещание, — тихо сказал Мэддисон. — Ты что-нибудь знаешь об этом?

— Догадываюсь, — пожал плечами Уэлмот.

— Тогда введи меня в курс дела.

— Джим, на днях Интерпол проводил тут операцию по задержанию одного парня, который совершил двойное убийство. А парень был наш агент и выполнял особое задание. Чтобы не было какого-то нелепого расследования, нашим ребятам пришлось агента ликвидировать.

— Откуда ты все это знаешь? — растерянно спросил посол.

— Видишь ли, я получаю шифрованные доклады по всем вопросам, связанным с итальянскими разборками. Не хотел тебя загружать всякими внутренними проблемами. Насколько я понимаю, Интерпол собирается предъявить нам претензии, что мы украли рыбу из его сачка. Им ведь тоже надо оправдывать свое существование.

— И больше ничего?

— Ничего. Главное — соглашайся со мной, когда будет обсуждение. Мы закончим минут за сорок.

— Спасибо, брат.

— De nada.

Последние слова он сказал по-испански: de nada — пожалуйста.

Он знал, что Мэддисон разбогател на техасской нефти.

41

За завтраком Хамсин сказал Джонатану, что они решили вечером уехать.

Джонатан был явно раздосадован.

— Все же ты берешь Роберту с собой? — спросил он, невесело усмехнувшись.

— Да. Мы оба так решили.

— Что ж! Но если станет тяжело, пришли ее сюда. Я позабочусь о ней.

Когда Роберта занялась на кухне посудой, Хамсин не выдержал и сказал:

— Признайся, что Роберта тебе понравилась.

Джонатан пожал плечами.

— Мне всегда нравились крупные женщины. Не знаю почему. Но я вовсе не желаю стать на твоем пути. Это твой департамент. Я хотел только быть вам полезен.

— Ты был. Мы оба тебе очень благодарны и надеемся тоже оказаться тебе полезными.

— Da ut des, — сделал гримасу Джонатан. — Я ни разу в жизни не пользовался этой формулой… Впрочем, нет. Один раз такое было. Я спас утопающего на Кипре, а он оказался английским аукционером. Он помог мне продать этюд Карраччи, который никак не хотел со мной расставаться… Так куда же вы едете?

— В Брайтон. Там, мне кажется, можно устроиться работать: туристический город, он быстро растет. Значит, и появляется больше возможностей.

— Сомневаюсь. Но попробуй. Держи меня в курсе дела. Вдруг у меня появится какая-нибудь идея. Кстати, в Брайтоне живет мой родственник — Энтони. Он богат: получил огромное наследство, а теперь покупает недвижимость в Чичестере. Популярное, кстати, место! Там неплохой университет и очень старая гостиница, ей лет триста! В крайнем случае обратись к нему: он славный парень и придет на помощь. Как у тебя с деньгами?

— Кое-что пока есть.

— Послушай. Я дам тебе дебитную карточку банка «Эллайенс энд Лестер». На ней не больше пары сотен фунтов, но это — твой резервный фонд, нечто, что может выручить тебя тогда, когда тебе нужно купить кусок хлеба, а денег в кармане нет. Запомни: код — 3647.

— Спасибо. Ты — верный друг, мы оба тебе очень благодарны.

— Брось! Сочтемся когда-нибудь… Как вы поедете?

— Поездом в семь часов вечера.

— А куда денетесь потом?

— Около вокзала есть маленький отель — «Каппадокия». Совсем недорогой. Места там есть. Неделю там мы протянем, а дальше посмотрим.

— Я знаю его, там действительно неплохо. Чисто, уютно. И в центре города. Только, по-моему, довольно шумно. А где ты собираешься искать работу?

— Побегаю, посмотрю, почитаю объявления. Мне ведь нужна работа в том месте, где у меня не будут требовать паспорт.

— В таком месте ты будешь получать два фунта в день. Если ты вообще такое место найдешь. И смотри не попадись полиции.

— Я буду осторожен.

— Боюсь я за вас! Может быть, все же оставишь тут Роберту на время?

— Нет, она не останется… У нас есть несколько часов, я покажу Роберте центр Лондона, ладно?

Джонатан засмеялся:

— Нет уж, я покажу ей центр Лондона! А заодно и тебе. Я уверен, что ты, хоть и бродил по Лондону много раз, не имел понятия, на что смотришь. И потом, в каких районах ты бывал?

— В Найтсбридже, Актоне… И еще в районе Пэддингтона.

— Все понятно. А в Ламбете?

— Вот там — нет, не бывал. А почему ты спросил про Ламбет?

— Да ведь там до недавнего времени располагалась британская спецслужба, — хихикнул Джонатан. — А ты ведь был по этой части, верно?

— Был когда-то. Давным-давно.

— Врешь, конечно. Но, раз дела у тебя плохи, ты со своими парнями рассорился. И от них прячешься. Вот почему я и говорю, что ты можешь погубить Роберту.

— Я не дам ее в обиду.

— Все так говорят, — задумчиво произнес Джонатан.

42

Лобо приехал на улицу Принципе Амедео в 10.20. Американское посольство, огромное, помпезное здание в стиле итальянских палаццо XVIII века, было окружено высокой стальной оградой, но он повесил на нагрудный карман пиджака специальный пропуск, и морские пехотинцы, козырнув, впустили его машину на территорию. Совещание было назначено на одиннадцать часов, но Лобо был уверен, что все соберутся по крайней мере на двадцать минут раньше. Он не ошибся. Дежурный офицер провел его на второй этаж, где в так называемом Голубом салоне уже сидели восемь человек. Места посла и его гостя, заместителя директора Интерпола, пустовали: его угощали в кабинете Мэддисона.

Лобо раскланялся со всеми, пожал руку Уэлмоту и сел на указанное ему место, в самом конце стола. Две пожилые секретарши разнесли всем кофе и печенье. Лобо от кофе отказался, налил себе газированной воды и вытащил трубку. Курение в салоне в те годы не воспрещалось, и сам Мэддисон на каждом совещании нещадно дымил своей гаванской сигарой.

Закурив, он обменялся взглядами с парнем из ЦРУ. Сорокалетний Роджер Миллисенд был недавним приобретением посольства. Он лет десять изображал из себя суперагента, болтался по средиземноморским курортам, общаясь с советскими туристами и дипломатами, заработал в конторе дурную славу своей болтовней и полным отсутствием знаний о Кремле, но его всемогущий дядюшка, возглавлявший департамент аналитики в Лэнгли, умудрился устроить Роджера в посольство, которое досталось Мэддисону.

Лобо рассказывали, что Миллисенда пару раз видели въезжающим в «клуб натуристов» около Бриндизи; Лобо доклады об этом никому не отправлял, но хранил в своем личном сейфе. Роджеру он об этом все же намекнул, так как нисколько не верил ему и считал, что тот — «один из паразитов на здоровом теле Компании». Такого же мнения придерживались и другие ветераны его службы.

Первым взял слово Уэлмот.

— Джентльмены, — начал он, — мы представляем здесь разные службы и даже разные страны. Но на протяжении многих лет, чтобы не сказать — десятилетий, мы делаем общее дело, очищая наши страны и вообще весь мир от всего того, что мешает развиваться западным демократиям и свободным обществам. По мере того, как мы продвигаемся вперед по нашей непростой дороге, нам нередко приходится иметь дело с врагами прогресса и демократии, и мы, действуя совместно, неизменно справлялись с трудностями положения и врагами свободного мира. Сегодня мы собрались в Риме, чтобы решить немногие вопросы, которые еще остались нерешенными, и подтвердить нашу преданность общему делу. Я хочу предоставить слово нашему многоуважаемому мистеру Дермотту, заместителю директора Интерпола по связям с общественностью.

В понятие общественности входили, само собой разумеется, и разные спецслужбы.

Джарвис Дермотт совсем не походил на человека из верхушки Интерпола — а Лобо знал многих из них. Те ребята были что надо: профессиональные копы, пришедшие в Интерпол из специальных подразделений, — четкие, резкие, крепкие. Этот был другим: рыхлым, пухлым, лощеным. На нем был светло-голубой костюм с галстуком-бабочкой, нежно-голубая рубашка, темно-синие туфли. В руках франта была тонкая фиолетовая папка.

Дермотт не встал: он решил говорить сидя. Это не понравилось Мэддисону; он даже скривился. Хотя Дермотт являлся то ли вторым, то ли третьим заместителем директора Интерпола, в прошлом он был средней руки чиновником в правительстве британских консерваторов. Он четыре года руководил административным департаментом в Министерстве внутренних дел, и от него все эти годы мечтали избавиться. Когда в результате ротации освободилась должность в Интерполе, британцы с удовольствием его порекомендовали.

Но зато Дермотт умел излагать свои мысли так, что присутствующие долго размышляли, пытаясь понять, о чем он говорил. На девяносто процентов это была дымовая завеса; только в самом конце своей речи он вкратце излагал суть дела. Так и сегодня: он долго разглагольствовал о важности кооперации всех видов силовых структур, о взаимообогащении опытом, об особой ценности дружбы и сотрудничества спецслужб. Собравшиеся с трудом сдерживались, чтобы не зевнуть.

Наконец он подошел к основной теме.

— Я знаю, что здесь собрались только высокие профессионалы своего дела, и поэтому буду говорить так, чтобы меня понимали только вы, — заявил он. — Предположим, одна спецслужба нуждается в быстрейшем аресте преступника, но бюджет времени у нее очень мал, а дело — срочное. Она обращается к Интерполу с просьбой о помощи. Ни я, ни мой начальник никогда не смогут отказать коллегам. Сотрудники римского бюро и итальянского представительства немедленно включаются в работу. Мои люди организуют наружное наблюдение, берут преступника под колпак, готовят захват. Но почему-то спецслужба перехватывает его и куда-то вывозит, не поставив в известность нас.

— Я считаю, что профессиональная этика требовала наличия постоянной связи, — продолжал он, вперившись глазами в Уэлмота. — Но и это еще не все. Наш агент наблюдал, как преступник залез в холодильник, который, как мои люди выяснили, является транспортным средством, зарегистрированным на американское посольство, и машина куда-то уехала. Вчера мы получили официальное уведомление, что данный преступник, который жил в гостинице под именем, если не ошибаюсь, Жан-Пьера Одду, был обнаружен мертвым в районе Пино и захоронен местными властями. Согласитесь, джентльмены, что это из ряда вон выходящий случай. Интерполу нужно объяснение, как и когда, а также в результате чего лишился жизни Одду. В противном случае Интерпол, открывший временное дело по просьбе коллег, закрыть дело не может.

Он сел, и в салоне воцарилась тишина.

Всем собравшимся было ясно, что Дермотт специально создает ситуацию, в результате которой всем придется погрузиться в ворох бумаг, переписываться с коллегами, делать запросы и получать пространные ответы — и все это не стоит ломаного гроша! Если этот Одду погиб в результате ликвидации, которую проводило ЦРУ, правды все равно никто не узнает, а все, кто в операции участвовал и кто ее обеспечивал, должны напустить как можно больше туману. Кончится все тем же, с чего началось, а Дермотт выпендрится в очередной раз, чтобы показать, насколько он важная фигура.

Но Лобо, который всегда разыгрывал партию так, как не умел никто, задумался над тем, нет ли во всем этом представлении второго плана. Что это значит?

Вот что. Дермотт, возможно, агент ЦРУ. Он, O’Коннор и Миллисенд сговорились осуществить небольшой переворот в американском разведывательном сообществе в Риме. «Центр-Альфа» сделают козлом отпущения за мнимый провал, его самого отправят в отставку, Уэлмота переведут в Перу, а Миллисенд займет его место. Этого допустить нельзя.

Попросив слова, он встал, отложил трубку и начал:

— Джентльмены, то, что я услышал, вполне логично, правильно и закономерно. Мы не должны забывать о правилах отчетности и взаимодействия даже тогда, когда перегружены работой. Я считаю, что нам в ближайшие дни нужно провести встречу со всеми, кто был задействован в операции, о которой говорит мистер Дермотт, изучить все ее детали снова, проверить все факты, а затем послать специальный меморандум в Интерпол, что поможет мистеру Дермотту окончательно закрыть данное дело.

С этими словами все согласились, и Мэддисон повез человека из Интерпола обедать в «Сандалью» — лучший ресторан в Риме.

43

Лобо приехал в римский офис Международного Красного Креста через полчаса. Большую часть времени он проводил здесь, но всеми делами, связанными с его ролью в этой организации, занималась молодая женщина из Арканзаса; там она была директором местной больницы. Лобо выезжал на деловые встречи и встречался с больными детьми раз в неделю — по понедельникам. Все остальное время он занимался делами более сложного и деликатного характера.

Включив радиопередатчик особой сети, он послал по фиксированной частоте сигнал LCG. Он означал «Лобо вызывает группу». Сигнал принимался коммуникаторами каждого из членов группы. Коммуникаторы выглядели по-разному: у одних то был музыкальный портсигар, у других — карманные часы со звоном, у третьих — наручные часы с мигающей лампочкой. Получив сигнал, подчиненные Лобо, где бы они ни находились, должны были тут же выезжать к озеру Браччано, где группа собиралась в ресторане «Заира».

Когда Лобо вошел в ресторан, там за столом уже сидели Миланец, Индус, Финансист и Репортер. Последний был любимчиком Лобо. Он был журналистом и писал статейки об итальянских палаццо и соборах. Репортер дружил с кинозвездами и даже пользовался услугами некоторых из них, что никого не удивляло: ему было тридцать семь лет, он был высокого роста, красив и всегда подчеркнуто элегантен. Лобо знал, что мать Репортера была родом из Люксембурга; она работала секретаршей в американской комиссии по послевоенному восстановлению предприятий в Северной Франции. Она вышла замуж за американского военного корреспондента, случайно попавшего на прием, который комиссия давала для местных индустриалистов. Репортер и сам начинал как газетчик.

— Слушай, — сказал ему Лобо. — Пока соберутся все, расскажи, кто из кинозвезд стал в последнее время жертвой твоих чар.

— Джентльмен о таких вещах не говорит, — улыбнулся Репортер.

— Брось! Я обращаюсь к тебе как к сотруднику нашей группы: ведь, может статься, нам понадобится такой контакт для дела.

— Тогда, так и быть, скажу. Мы подружились с Анной Марини. Все во имя дела! Ее папаша — адмирал, заместитель начальника штаба морских операций. Анна меня уже с ним познакомила. Он предлагает нам с ней побывать на эсминце «Импетуозо»; им командует его старший сын.

— Это старая посудина, хотя и выглядит как новая, — вставил Финансист, лучший в группе знаток итальянского военного флота. — Его собираются продать ливийцам… Побывайте на нем, расскажешь, что это за парень, этот капитан корабля. Подружись с ним. Хороший контакт. Утрем нос военно-морскому атташе.

— Тогда на нас повесят еще и флот, — резонно заметил Лобо. — Лучше не высовываться.

— Лобо, ты прав, как всегда, — согласился Финансист. — Когда ведешь себя тихо, как мышь, кот забывает, что ты в норке сидишь.

— Великие слова! — вставил Миланец.

— Чем тише себя ведешь, тем здоровее живешь, — поддержал их Индус.

Лобо рассмеялся:

— Согласен.

— Но Анну Марини в свой гарем добавь, — назидательно заметил Финансист. — Она понадобится и для релаксации, и для дела. Кинозвезды полезны и для мужчины, и для успешного выполнения им любого задания.

— Откуда такая опытность? — удивился Лобо.

Финансист пожал плечами:

— Моей первой любовью была Ирен Моррис — помните сериал «Каждое воскресенье»? Правда, ей уже было слегка за пятьдесят, но какие ужины она мне готовила! А какой она была в постели! Я приходил на службу — а служил я тогда, между прочим, в спецотделе Скотленд-Ярда — веселый, довольный, готовый к выполнению любой, самой трудной задачи.

— Как я тебя понимаю! — расхохотался Репортер.

Веселый разговор был прерван появлением остальных членов группы; они приехали с интервалами в несколько минут. Лобо заказал обед на всех и, выпив чашку кофе, начал говорить:

— Нам, увы, придется вновь заниматься вопросом неудачной отправки рождественской посылки, — сказал он. — Интер требует, чтобы мы поставили все точки над «i». Чтобы все поняли: нас пытаются замазать грязью, обвинить в непрофессионализме, а потом подмять под себя. Главную роль в этом спектакле играет актер из компании. Это, я думаю, вполне естественно: наша группа всегда выделялась в лучшую сторону, и нам завидуют и хотят сделать нам гадость. Нам нужно решить, что нам делать. Выскажите свое мнение.

— Разрешите, я начну, — сказал Финансист. — Мое мнение такое. Если они решили нас съесть, то им совершенно не важно, поступали ли мы правильно или ошибались во всем. Это, на мой взгляд, заговор парней из Компании, и мы должны действовать соответственно. Первое: надо разрушить все, что они пытаются создать. Надо выделить все направления их атак и дать им отпор. Надо забыть о том, что мы коллеги, и исходить в данном случае только из своих интересов.

— Первое, что нужно сделать, — продолжал он, — это полностью повернуть стол в их сторону. Если нас обвиняют в том, что мы в чем-то ошиблись, надо поднять страшный шум, обвиняя их в том, что во всем с самого начала виноваты они. А затем бомбардировать начальство кляузами. Только так.

— Мне кажется, страшный шум поднимать не надо, — задумчиво произнес Репортер. — Наоборот, все должно происходить очень тихо, но факты — или, если угодно, те вещи, которые мы будем представлять как факты, — должны казаться серьезными и неопровержимыми.

— Я согласен с Репортером, — тихо сказал Лобо. — Шум не нужен.

— Я хочу напомнить, что говорил тот тип, который на нас давил, — заговорил Миланец. — Он сказал, что не принимал участия в отправке пакета, потому что не знал местных условий. Это важный момент. Если он готовил отправку и не позаботился об изучении работы местного почтамта, это его собственное серьезное упущение.

— Это хороший пункт защиты, — согласился высокий блондин, псевдоним которого был Швед. — Но защита нужна, когда есть какая-то вина. На мой взгляд, с самого начала нужно исключить возможность того, что работа не была выполнена. Это главное, без этого нам придется туго. Мне кажется, Лобо сам дал нашим конкурентам козырь, рассказав, как складывалась ситуация с посылкой.

— Я знаю, — сокрушенно признал Лобо. Но я думал, что мы имеем дело с партнерами, а выяснил, что они… соперники. Какой ищем выход?

Снова заговорил Финансист:

— Делаем так. Прежде всего, нам надо подготовить большой меморандум — на вид прямолинейный, но достаточно скользкий внутри. Этим займусь я, а поможет мне Швед: он же все-таки юрист по первому образованию. Редактором документа будет Репортер. Лобо, Миланец и Индус окончательно вычистят конюшни: уберут оставшиеся следы и добудут все мыслимые и немыслимые документы, подтверждающие, что посылка была благополучно отправлена по назначению. Все остальные будут помогать Лобо в выполнении задач, которые будут возникать по мере того, как мы будем вооружаться нужной документацией. Первая — еще раз изучить все, что было связано с отправкой посылки.

— План верный, — сказал Лобо. — Я подготовлю специальный фонд, который поможет нам в выполнении этого плана. Миланец, твой внештатный работник из охранников может сыграть тут важную роль.

— Думаю, да, — согласился тот. — Но его надо поощрить.

— Поощри. Постарайся выяснить, кто из почтальонов разносил коробки по домам в том месте, куда приехал грузовик с посылками. И кому.

— Да, я этим займусь еще раз, — кивнул Миланец.

Всем стало ясно: будет еще одна и очень серьезная проверка исчезновения тела и грузовика.

— Кажется, мы обо всем договорились, — сказал Лобо. — Давайте обедать.

44

Роберте удалось найти комнату в Восточном Брайтоне уже на третий день. Придя на рыночек рядом с районным госпиталем, она услышала итальянскую речь. Беседовали две пожилые итальянки — ухоженные, в красивых платьях, в дорогих куртках. Роберта без стеснения подошла к ним, поклонилась и попросила разрешения задать пару вопросов. Ее внешность и манеры не позволили отказать ей, и она спросила, не знают ли они кого-нибудь, кто сдает комнату.

Одна из них вопросительно взглянула на другую.

— Нет, — покачала головой та. Но, увидев расстроенное лицо Роберты, улыбнулась и сказала: — Но зато я знаю, кто сдает маленькую квартирку в мезонине. В Кемптауне, ближе к центру, живет мой сын с женой. У них большой дом, и они хотят сдать мезонин. У него больные почки, и он не может много работать. Они хотят за него двести фунтов в месяц. У вас английский паспорт?

— Нет, итальянский.

— Ну, это ничего, сойдет. Вы замужем?

— Да.

— Муж тоже итальянец?

— Нет, он родом из Гибралтара.

— Испанец?

— Наполовину. А наполовину англичанин.

— Обычная история! Вы симпатичная девушка. Как вас зовут?

— Роберта, синьора.

— Вы мне нравитесь, — заключила итальянка. — Давайте встретимся около пирса в шесть вечера. Приведите мужа, я на него посмотрю. Если он приличный парень…

— Он джентльмен, синьора.

— Судить буду я. Мой сын хочет, чтобы его квартиранты были спокойными, тихими людьми.

— Вам не придется раскаиваться, синьора, — сказала Роберта тихо. — Когда судьба бывает так благосклонна к человеку, он должен быть благодарен и Богу, и людям.

Обе итальянки заулыбались.

— Мадонна поможет, чтобы судьба была милостива ко всем, — сказала молчавшая до этого итальянка. — Я тоже буду у пирса к шести часам.

Когда Роберта поклонилась и ушла, она сказала:

— Какая чудная девушка! Я как будто окунулась в далекое прошлое. Давно не видела таких.

— Ты идеалистка, Катерина. Подожди — посмотрим на ее мужа.

Тем временем Роберта уже мчалась в гостиницу. Она была на седьмом небе: она сотворила настоящее чудо, найдя им жилье за какой-нибудь час! Да, то была случайность, неожиданная удача, но она ведь сыграла свою роль безукоризненно! Она понравилась итальянкам среднего возраста — а это, она знала, совсем непросто. Достигая определенного возраста, итальянки — и особенно итальянки, живущие за границей, — как правило, очень требовательны к окружающим.

Услышав то, что рассказала Роберта, Хамсин засуетился. Такой шанс, он понимал, выпадает очень редко. Он взял в гостинице утюг и отгладил брюки и куртку; она немного потеряла форму, но все еще смотрелась неплохо. Стараниями Карлы рубашка тоже была хорошо выстирана и выглажена. Галстук, правда, так и не удалось привести в надлежащий вид, и поэтому он сбегал в магазин, где продавались вещи, пожертвованные на благотворительность, и купил вполне приличный галстук; правда, не шелковый, а из синтетической ткани. Роберта надела свое лучшее платье: довольно простое, синее, с отложным воротничком, но на ней оно смотрелось прекрасно. Хамсину понравилось, что по цвету галстук подходил к ее платью.

На пирсе их ожидала целая делегация: обе уже знакомые Роберте итальянки, их мужья (оба пожилые англичане) и девочка лет пятнадцати — дочка хозяина дома, который сдавал квартирку в мезонине. Она была очень высокой для своего возраста — худая, длинноногая, с пышной копной светлых волос. Было заметно, что Роберта ей очень понравилась. Она даже взяла ее под руку и что-то зашептала. Хамсин решил, что это — хороший знак.

Дом оказался стоящим в переулке, причем совсем недалеко от пирса. То был большой дом начала девятнадцатого века, построенный, видимо, для одного из слуг Георга Четвертого, когда тот создавал здесь свой Королевский Павильон — дворец, в котором китайская роскошь соперничала с индийской. Гостей пригласили в гостиную, обставленную старой добротной мебелью.

Хозяйка, англичанка лет тридцати, рассадила всех по креслам и диванчикам и отправилась за мужем. Он, наверное, только встал с постели, потому вышел к ним с помятым лицом и взлохмаченный; лицо у него было бледное, с нездоровой желтизной, которая чаще всего бывает у людей с больными почками. Он расцеловался с родителями и сел на стул в углу комнаты.

— Мы привели к вам потенциальных квартирантов, — начал его отец. — Девушка — итальянка, муж ее — из Гибралтара. Поговори с ними, может, и придете к чему-нибудь.

— Меня зовут Тони, — начал тот. — Простите, я не в форме, что-то разболелся в последнее время.

— Деннис, — отозвался Хамсин. — А это Роберта.

— У меня всего два вопроса, которые для меня важны. Есть ли у вас работа и будете ли вы исправно платить?

— Мы приехали два дня назад, — ответила за мужчину Роберта. — Пока найти ничего не успели. Но мы можем дать вам депозит за два месяца, и если ничего не найдем, мы съедем. Вещей у нас очень мало, детей нет.

— Куда же вы денетесь? — усмехнулся Тони.

— Будем искать работу, пока не найдем, — пожал плечами Хамсин. — Где-то ведь она есть…

— А что вы умеете?

— Я смогу работать официанткой, — сказала Роберта.

— А я буду искать работу на причале, в порту или на обслуживании моторных лодок. Могу водить катера, служить охранником. Я неплохой шофер.

— А еще? — поинтересовался отец Тони.

— Знаете, очень много лет назад, когда умер отец, мать тяжело заболела. Мне было тогда пятнадцать лет. Как назло, у меня случился приступ аппендицита, мне его вырезали. Но дома не было никакой еды. Пришлось идти рабочим в москательную лавку. Я таскал ящики с гвоздями, и каждый вечер у меня из шва текла кровь. Но я получал зарплату каждый день, и маму удалось выходить… Я буду делать все, что придется, чтобы исправно платить за квартиру и обеспечивать Роберту всем необходимым. Вот и все.

Роберта посмотрела на него глазами, полными слез.

— Я тоже буду заботиться о тебе, дорогой, — прошептала она.

Собравшиеся были тронуты.

— Когда вы хотели бы въехать? — спросил Тони.

— Завтра в одиннадцать, — ответил Хамсин.

— Так и быть, въезжайте. Но приготовьте депозит.

Попрощавшись со всеми, Хамсин и Роберта вышли на улицу. Выйдя к морю, они спустились к самой воде и поцеловались.

— Представляешь? У нас начинается семейная жизнь, — сказал он.

— Готовь обручальное кольцо, — услышал он в ответ.

45

Через три дня Хамсин нашел работу.

В десяти минутах ходьбы от дома, где они поселились, располагалась обширная марина — причал для катеров, яхт и моторных лодок. Хамсин долго бродил по той ее части, в которую пускали всех, и в конце концов увидел офис, около которого покуривали двое пожилых англичан в теплых куртках и шортах. Один, на взгляд Хамсина, выглядел как администратор — солидный и полноватый, как все кабинетные работники. Хамсин аккуратно пролез под веревочным ограждением и подошел к ним.

— Могу ли я, джентльмены, обратиться к вам с вопросом? — спросил он.

— Только не с дурацким, — криво усмехнулся «администратор», оценивающе взглянув на Хамсина.

— Боюсь, что он как раз будет выглядеть таким, — пожал плечами Хамсин. — Нужен ли вашей конторе работник?

— Так я и думал, — осклабился тот. — Бухгалтер не нужен. Охранник тоже.

— Я не бухгалтер и не охранник, хотя глаз у меня острый, — сообщил Хамсин. — Но я умею водить яхту, катер и даже гидросамолет, да и согласен я на любую работу.

Его собеседник прищурился:

— Ты моряк?

— Я провел немало часов за штурвалом.

— Тогда ты попал куда надо, приятель. Нам нужен человек — управлять моторной лодкой. К нам стали приходить люди, которые хотят прогуляться по морю на моторной лодке. Но работа временная: недели на две. Сто семь фунтов в неделю. Устроит?

— Вряд ли, — почесал в затылке Хамсин. — Мы с женой снимаем квартирку и платим недешево.

— Она не работает? — спросил до этого молчавший человек.

— Нет. Мы только переехали в Брайтон.

— С севера?

— Нет, из Лондона.

— Слушай, я заинтересован в том, чтобы и муж, и жена работали у меня, — поднял брови «администратор». — Это всегда дисциплинирует обоих. И к тому же они все время друг у друга на виду. Мне нужна продавщица мороженого в киоске на причале. Семьдесят шесть фунтов в неделю.

— Тоже на две недели? — спросил Хамсин.

— Начните оба работать в понедельник. Там посмотрим.

Роберта восприняла новость с восторгом.

— Какой же ты молодец! — воскликнула она. — Теперь у нас обоих есть работа! Одним камнем сбил двух птиц! Когда мы начинаем?

— В понедельник. Но все еще в подвешенном состоянии. Я им еще не признался, что у меня гибралтарский паспорт, который истекает через несколько дней.

— Получи новый.

— Слушай, в Гибралтар уже пришло сообщение, что владелец паспорта умер.

— Как же выйти из положения?

— Один выход есть. Но непростой. В Лондоне на вокзале Паддингтон есть ячейка в камере хранения, где хранятся паспорта для людей, попавших в переплет.

— То есть, для провалившихся агентов?

— Фу, как грубо!.. Хотя ты, черт возьми, права… Ячейка обновляется каждый месяц, сумку с документами и деньгами переносят в другую ячейку, но код на замке всегда остается прежним.

— Но ты ведь не знаешь номера ячейки?

— Он всегда должен кончаться на 5, и желательно, чтобы первая цифра была либо 3, либо 7. Автоматическая камера хранения там огромная, такое сочетание можно найти всегда. В крайнем случае можно сказать служителю, что забыл номер ячейки, и при нем попытаться открыть две или три. Когда она откроется, в ней всегда лежит синяя сумка, а в ней деньги — ровно пять тысяч фунтов, три голубые рубашки, белые трусы и коричневые ботинки сорок четвертого размера. Это сочетание — тоже код своего рода.

— А паспорт?

— Паспорт зашит в дно сумки. Кроме него, там еще разобранная канцелярская печать и запечатанная коробочка с краской, какой пользуется британское министерство внутренних дел. Надо только вклеить фотографию и поставить печать.

— Господи, почему ты не вспомнил об этом, когда мы были в Лондоне?

— Да, это все выглядит очень глупо, если учесть, что мы жили в десяти минутах ходьбы от Паддингтона… Нет, я помнил об этом всегда. Но, честно говоря, я думал, что прежде всего нужно сбежать подальше.

— Ты струсил?

— Пусть так. Я просто боялся, что контора подстрахуется на тот случай, если я все же остался в живых, и возьмет камеру хранения под наблюдение. Сейчас я мыслю более трезво. Вряд ли там постоянно кто-то дежурит. Хотя черт его знает… Пока все идет как надо. Мы вместе, нам везет. Благодаря тебе, я думаю. Дай бог, чтобы повезло еще немного…

— Чтобы это случилось, в Лондон поеду я. На женщин меньше обращают внимание.

Он рассмеялся:

— Чтобы на тебя никто не обратил внимания? Глупости!

— Хорошо, что ты это понимаешь. Всегда думай об этом. И все же в Лондон поеду я. И сегодня же. Успею вернуться к ночи. Встретишь меня на вокзале.

Ему пришлось согласиться. Конечно, было бы безопаснее ехать Роберте: вдруг за камерой хранения кто-то все же следил, и причем кто-то, кто видел фотографию Хамсина.

— Но тебе это дорого обойдется, — добавила Роберта. — Завтра поведешь меня в лучший ресторан Брайтона, сделаешь мне предложение, а потом дашь целую тысячу фунтов, чтобы я купила себе два роскошных платья и сумочку.

— Роберта, я пойду по магазинам с тобой. Чтобы ты потратила не тысячу фунтов, а три тысячи. Я буду баловать тебя всегда. Клянусь!

— Обещания, клятвы… Мама всегда говорила, что верить мужчинам на слово нельзя никогда.

— Я — исключение, дорогая, — сказал он серьезно. — Ты и твоя семья спасли мне жизнь. Теперь она принадлежит тебе.

46

Три дня группа «Центр-Альфа» занималась расследованием «дела о посылке», оставив все прочие дела на потом. Индус еще раз обошел весь район, в котором был оставлен рефрижератор; поговорил со всеми жителями в округе. Побывал он и в доме Бертини. Хозяин дома и его партнер были в это время на кухне, где угощались свежими пирожками синьоры Бертини. Капитан карабинеров в этот день дежурил: оба старых человека были этому рады, так как не знали, как незнакомец воспринял бы факт присутствия офицера в доме. Водителя автобуса тоже не было: он был в дальней поездке. А Бертини и его партнер были старые, опытные волки. Уже первый же вопрос Индуса, который представился страховым агентом, выясняющим вопрос с исчезновением рефрижератора, сказал им, что нужно держать ухо востро. Машина была в ремонте, где ей сменили цвет, решетку радиатора, колеса и даже обивку сиденья; на бортах появился логотип компании по поставке продуктов и телефон, специально установленный для заказов в комнате старшей дочери. Внутри рефрижератор тоже перекрасили и установили большие полки. В этом виде машину никто бы все равно не узнал — и даже не опознал бы: номер двигателя и шасси тоже были теперь другие. Но само недавнее появление машины в семье могло показаться подозрительным.

Синьоры устроили Индусу настоящее представление. Они в ярких красках описывали, как следили за полицией в штатском и за карабинерами, которые вытащили из рефрижератора и увезли в фургоне чье-то тело, а потом угнали и саму машину. Бертини добавил, что потом к ним приходил пожилой следователь и попросил их написать, что видели его домочадцы, но, поскольку то было утро накануне рождественских праздников, почти вся семья еще спала, и только старики с раннего утра, пока никто не видит, баловались спиртным.

Индус посмеялся, пожаловался на судьбу — мол, не получит даже маленькой премии — и ушел. Сомневаться в словах синьоров, по его мнению, было глупо. Их эмоциональный рассказ подтверждал то, что видели еще пять человек, правда на большом расстоянии: труп был куда-то увезен, в числе людей, занимавшихся расследованием, были карабинеры, машину куда-то отогнали.

Лобо, выслушав рассказ Индуса, надолго задумался. Его несколько раз посещала мысль, что его группу дурачат, но он все время отгонял ее как абсурдную. Как все американцы, долго работающие в Италии, он считал, что итальянцы слишком эмоциональны и, как правило, не очень хорошо образованы, и, следовательно, его люди легко распознали бы нехитрую игру. К тому же зачем было старикам играть? Водитель снял с рефрижератора номера (они были установлены так, что снимались за несколько секунд), так что машина в любом случае была добычей местных жителей или, на худой конец, какого-нибудь карабинера. Кто и как попал в рефрижератор, для местных жителей значения не имело, так что врать им резона тоже не существовало.

Подумав, он решил, что должен сам встретиться с владельцами маленькой птицефабрики. Его, Лобо, еще никому провести не удалось. И только после этого разговора он сделает вывод: окончательно похоронить это дело или, наоборот, начать новый раунд расследования, чтобы ни в коем случае не попасть впросак.

Легенду ему разработали такую. Лобо — владелец автомеханической мастерской в городе Латина. Ему принадлежит также свалка автомобилей, на которой его люди разбирают старые машины на запчасти. Там было несколько старых рефрижераторов, до которых руки еще не дошли. Выяснилось, что одна из машин пропала, и местная полиция подозревала, что ее украли преступники, которые, возможно, были в сговоре с работниками мастерской. Поскольку запчасти старых машин иногда стоят недешево, Лобо (по его итальянским документам Макс де Сото) обратился в страховую компанию за скромной компенсацией. Ему ответили, что, даже если полиция зафиксирует факт кражи, в его случае важен другой факт: что машину видели где-то за пределами свалки. Поэтому, мол, он и приехал, чтобы найти свидетелей.

Все это было логично и соответствовало правилам большинства страховых компаний в Риме и в соседних городах. За украденный рефрижератор, если он был похищен злоумышленниками, страховая компания все равно должна была выплатить компенсацию, но только в том случае, если полицией был зафиксирован факт кражи. А для этого необходимо было иметь свидетельства, что ее где-то видели.

Лобо вытащил из чемодана на антресолях старый костюм, который не надевал уже лет пять, почистил и погладил его. В новом дорогом костюме к Бертини было идти нельзя: агенты страховых компаний не позволяют себе покупать костюмы за тысячу долларов. Ботинки тоже были не новые, галстук он повязал самый непретенциозный. К тому же он не брился два дня. Словом, он собирался сыграть свою роль с блеском.

Лобо был профессионалом высокого класса. Он не взял с собой никаких документов, кроме фальшивого удостоверения на имя Макса де Сото, старшего агента страховой компании «Ассикурационе сикура» (несуществующей, конечно). В кармане у него было полторы тысячи лир, а машину из гаража он взял самую потрепанную: «фиа-2000». На заднее сиденье он бросил толстую пачку брошюр разных страховых компаний и коробку с дешевыми бутербродами. Из нагрудного кармана пиджака торчали дешевые шариковые ручки, а седые волосы свои он слегка встрепал.

Спускаясь в лифте к машине, он еще раз себя оглядел. Еще немного смял воротник рубашки. Маскарад был удачным. Теперь он выглядел как настоящий страховой агент из провинциального города. Часы в лифте показывали 20 часов 17 минут. Лобо решил ехать в Иль-Пино вечером: чтобы застать всю семью в сборе. Кто-нибудь да проговорится…

День для поездок был неудачным: всюду были пробки. Но Лобо удалось добраться до Иль-Пино за час с небольшим. Индус в деталях поведал ему, как быстрее добраться до поляны и какой дом ему надо найти. Подходя к дому, он заглянул в окно.

Да, вся семья была в сборе.

Теперь Лобо должен был сыграть роль недалекого, обремененного большой семьей работника со скромной зарплатой.

Это его не пугало. Каких только ролей он не сыграл в своей жизни!

47

Роберта вернулась в Брайтон в десятом часу вечера. Хамсин встречал ее на вокзале — чисто выбритый, в костюме с пестрым жилетом, который он купил за фунт в магазине, в котором продавались вещи, пожертвованные на благотворительность. Там же он купил и галстук лимонного цвета. На брайтонском вокзале он выглядел инородным телом: вокруг него стояли люди в черном и сером.

Роберта вышла в зал ожидания, на ходу дожевывая круассан с ветчиной. Он вырвал еду у нее из рук и выбросил в урну.

— Ты забыла, что мы ужинаем в ресторане? — спросил он, беря у нее сумку. — Столик нам заказан.

— А у тебя есть деньги на ресторан?

— Ты ничего не привезла? — расстроился он.

— Не волнуйся, привезла. А если бы нет?

— Ну, отменил бы заказ, — пожал он плечами.

— А где мы ужинаем?

— В «Константинополе».

— Звучит громко.

— Тебе понравится. Маленький ресторанчик, но, говорят, все очень вкусно. Я заказал осьминогов, рыбу и многое другое.

— Далеко отсюда?

— На такси пять минут.

— Пойдем пешком! Я сидела сегодня в общей сложности пять или шесть часов.

— Холодно, Роберта! Я замерзну.

— У тебя же есть пальто, которое подарил тебе Гвидо.

— Оно мне мало.

— Завтра куплю тебе новое. Или, лучше, куртку.

Водитель такси, судя по всему, был опытным, потому что доставил их к ресторану всего за шесть минут.

Едва они вошли, владелец заведения усадил их за столик, на котором стояла ваза с цветами и бутылка шампанского.

— Добро пожаловать, садитесь, располагайтесь! — заговорил он, откупоривая шампанское. — Для вас все уже готово!

Роберта немного удивилась такому приему, но скоро все стало ясно. К столику подошла девочка лет десяти, в руке у нее было серебряное блюдо, на котором лежал веночек из роз, а в нем — хрустальная тарелочка; на ней, на розовом лепестке, сверкало обручальное кольцо. Все посетители ресторанчика — а их было человек двенадцать — подскочили к их столику с бокалами шампанского и начали их поздравлять на английском, французском, турецком и еще на каких-то других языках. Роберта была сконфужена, а Хамсин смеялся: то, что он организовал, показалось ему не только забавным, но и достойным того, чтобы эта сценка запомнилась на всю жизнь. Он поцеловал женщине руку и аккуратно надел кольцо на безымянный палец. Все похлопали, посмеялись, выпили за здоровье Роберты и разошлись к своим столикам.

— Откуда у тебя деньги на такое кольцо? — спросила Роберта, посмотрев на мужчину подозрительно.

— Я кое-что продал.

— Надеюсь, не свою мужскую страсть?

— Нет.

— Что же?

— Мои часы. Золотые, «Патек-Филипп». Муж твоей кузины осматривал машину перед тем, как отвести ее в мастерскую. Он нашел часы. Перед отъездом он отдал их мне. Благородный парень.

— Просто честный.

— Верно. Таких мало. Я вчера их продал по дороге домой. Они стоили, кстати, девять тысяч долларов, мне дали за них в часовом магазине меньше половины. Но я не жалею. С ними ушла моя прежняя жизнь…

Он залпом выпил глоток вина.

— Ну, а теперь рассказывай про свои приключения в столице.

Она улыбнулась.

— Все шло как по маслу. В камере хранения народу было мало. Большая часть ячеек была открыта; с нужными номерами была заперта только одна, так что сумка была у меня в руках уже через несколько минут. Я зашла в кафе, выпила чашку кофе, съела неприличного размера сэндвич и пошла на стоянку такси. Но передумала и решила поехать на Оксфорд-стрит и погулять по магазинам. Ведь времени до моего поезда было еще много. Купила себе новое белье. Хочу тебе нравиться в любое время суток.

— Похвально… К тебе никто не приставал вблизи камеры хранения?

— Увы, нет. А вот в магазине «Мерсери» один мужчина подошел. Спросил, нужна ли мне помощь; сказал, что когда-то был директором этого магазина и знает его как свои пять пальцев. Симпатичный, кстати, мужчина, лет сорока пяти или шести. Но я изобразила неприступную крепость, и он ретировался.

— Как он был одет?

— Обычно. Серый костюм, светлый плащ. Рубашка с пуговичками на воротнике, модная такая… Видишь, я еще котируюсь в среде джентльменов. Так что не спускай с меня глаз.

— Не буду. Скажи, а не было ли у него какого-нибудь значка на плаще?

— Значка?

— Обычно в значках и пуговицах вставлены микрокамеры.

— Нет, пуговицы на плаще были потайные. Я еще подумала, что хочу купить тебе такой же. Думаешь, за мной следили?

— Вряд ли. Но мы это быстро выясним. Дай сюда сумку.

Он внимательно изучил содержание сумки. Вскрыл днище, вытащил из нее английский паспорт, коробку с печатью и пачку денег и сунул их во внутренний карман пиджака. Извлек из всех карманов костюма пластиковые сумки для продуктов, переложил в них содержание сумки. Внимательно ее ощупал.

— Как будто все в порядке, — сказал он. — Похоже, нам повезло. Я не нашел излучателя.

— Излучателя? Это такая штука, по которой могут определить, где мы находимся?

— Да, именно так. Впрочем, эти излучатели работают на расстоянии максимум пятидесяти миль, а от Лондона до Брайтона больше. Но в любом случае у нас есть еще целый час.

— Я успею все доесть, — хмыкнула она.

— Я тоже.

— И выпьем — за твое новое имя. Какое имя ты себе возьмешь?

— Ричард Эшем. Так звали лучшего друга моего отца.

Они вышли из ресторана минут через сорок. Хамсин повел ее на пирс. Там он заказал им кофе, но вскоре удалился в самый конец пирса, захватив сумку. Убедившись, что рядом никого нет, он швырнул сумку вниз, где под столбами пирса хлюпала вода. Снова осмотрелся и вернулся к Роберте.

— Ты выбросил сумку? — спросила она тихо.

— Да. Когда сумка промокнет, излучатель работать перестанет.

— Но ведь его не было?

— Техника идет вперед. Они могли вмонтировать излучатель в окантовку сумки. Или даже в ручку.

— Значит, ты не веришь, что нам удалось обвести их вокруг пальца?

— Вот что будет происходить сейчас. Если за камерой хранения не следили, то это все равно ничего не значит. Местный оперативник обязан проверять ячейку раз в месяц. Когда он обнаружит, что сумки нет, он, естественно, оповестит об этом свое начальство и всю сеть. Методом исключения они выяснят, что сумку мог забрать только я. Вывод: я жив. Трудно даже представить, какой после этого начнется переполох.

— Значит, забрав сумку, мы себя раскрыли?

— Да. Но и это ничего не значит. Я мог попасть в лапы другой разведки, например болгарской или восточногерманской. И сумку могли взять их люди, если я раскрыл им секрет ячейки. В этом случае я точно жив, но уже недосягаем для тех, кто за мной охотится. Надо придумать еще что-нибудь, чтобы они в эту версию поверили.

— Теперь я все поняла, — вздохнула она. — Ты специально пошел на это, чтобы они раз и навсегда от тебя отстали. Ты, оказывается, хитрец!

Он улыбнулся.

— Нам ведь надо жить спокойно.

Он снова наполнил бокалы.

— Есть только одна проблема.

— Какая?

— Видишь ли, английский паспорт настоящий: он просто не заполнен. Значит, у него есть номер. Тот, кто хотел меня убить, может организовать во всей Европе поиск этого паспорта. Если он всплывет в любом месте — при пересечении границы, в каком-то инциденте, даже при регистрации брака, — за мной придет полиция.

— Как хорошо, что я еще не дала тебе согласия на брак, — сказала она.

48

Лобо возвращался домой в самом мрачном настроении.

Его наихудшие подозрения приобрели реалистичную окраску. Полчаса, проведенные на кухне Чезаре Бертини и его домочадцев, были полезны. Теперь он был уверен, что семья Бертини знает что-то, что скрывает. Многое говорило о том, что хозяин дома и другие члены семьи сговорились молчать, а это значит, что никто из них ничего ему не скажет. Недаром они сразу отправили мальчика наверх: боялись, что он проговорится. Разговаривая с Лобо, они переглядывались, отвечали, предварительно подумав.

Конечно, все это могло быть связано с рефрижератором, который, возможно, стал их трофеем. Большая семья, нелегкий труд, возможность больше заработать — все эти факторы надо было учитывать. Но может быть и другое: кто-то забрал человека из рефрижератора. Он жив, его вывезли в другую страну. Семье щедро заплатили за молчание. Это уже сговор. «Центр-Альфа» была обманута. И его парни оказались в дураках. Тогда ошибка его помощников становится должностным преступлением.

И все же мои предчувствия были правильными, сказал себе Лобо. Вот что значит чутье, опыт разведчика! Пусть я еще не на сто процентов уверен, что здесь дело нечисто, но я встал на путь разгадки очень серьезной тайны.

Он решил, что на этот раз все его сотрудники будут копать так глубоко и так серьезно, как они этого не делали никогда.

Но признаваться в сделанной ошибке нельзя ни в коем случае. «Центр-Альфа» перестанет существовать. Группу разгонят, его ребят уволят. Группу потом снова создадут — лет через десять. Тем временем их функции передадут резидентуре ЦРУ, и эти болваны, действуя как стадо слонов в посудной лавке, провалят всех ценных агентов, потеряют важные контакты. Работа, проведенная на протяжении двадцати лет, погибнет.

Подъехав к набережной Тибра, он поставил машину в переулке и пошел во французское кафе, где часто пил кофе в обеденный перерыв. На этот раз он заказал кофе, коньяк и мороженое, закурил сигару и стал думать, как выйти из положения, если «пакет так и не отбыл в нужном направлении».

Если признаваться нельзя, значит, нужно найти — не оправдание, нет! — исключительные обстоятельства. Но в разведке нет понятия «форс-мажор»: она действует в чрезвычайных обстоятельствах каждый чертов день. Извинения за провалы, ведущие к арестам и гибели агентов, а также за ошибочные суждения в ходе операции не принимаются. Какой же выход из положения?

Стоп, сказал он себе. Ни один агент никогда не был ликвидирован или изгнан из конторы, если его переиграл иностранный агент. Понижения в должности и переводы на Соломоновы острова бывали. Долгие отсидки в далекой провинции и жалкое содержание — это тоже бывало за ошибки в оперативной работе или за неверную оценку ситуации. Но ведь все операции проводились лишь после того, как их планы утверждало начальство, а наказывать «людей в бабочках», как именовали руководителей групп, считалось «неприличным». Что получается?

А вот что. Человек, которого пыталась ликвидировать «Каир-Альфа», был двойным агентом. Он работал еще на какую-то разведку (потом придумаем на какую). Он почувствовал, что его уберут, и обратился к своим настоящим хозяевам. Они вмешались (потом придумаем как) и вытащили его из рефрижератора. Более того, снабдили его миниатюрным нагревательным аппаратом и термобельем (это экзотические детали, но мы их подложим куда надо), чтобы он не замерз в ледяном капкане, куда мы его заманили.

Так что в провале операции виноваты те, кто этот провал сделал неизбежным: группа «Каир-Альфа» и ее кураторы. И еще контрразведка, которая не разоблачила двойного агента в собственных рядах. Мои ребята умнее и изобретательнее, чем эти носороги из отдела внутренних расследований. У нас будет такая оборона, такой железобетонный бастион, что они обломают об него все свои вставные зубы.

Он вышел из кафе, постоял у реки. Зимой Тибр почему-то обмелел; видно, дождей прошедшей осенью было немного, а после нее настала бесснежная зима.

Мимо проплыло несколько рекламок на французском и немецком языках. Одна из них привлекла его внимание. Это была рекламка западногерманской швейной фирмы «Дресслер»; фирму хвалили даже в Италии, где костюмы шили безукоризненно.

И тут Лобо сказал себе: «Ну конечно! Штази».

Обвинять русских в том, что это они завербовали беглого агента, банально и в данном случае неразумно: тут потребуется огромное количество доказательств, разбор дела докатится до руководства ЦРУ и АНБ. А вот восточногерманскую спецслужбу Штази к этому делу притянуть можно. Для этого есть по крайней мере три основания.

Штази успешно работает в Европе. Ее парни завербовали американского сержанта на военной базе в Западной Германии, начальника полиции в небольшом баварском городке, десяток инженеров в военно-промышленном комплексе, включая парня, который входил в группу разработчиков танка «Леопард».

Штази работает не только в Западной Германии, Италии и Греции, но также на Ближнем Востоке: в Египте, Сирии, Ливане и Турции, а человек, который подлежал ликвидации, прибыл в Италию из Египта. Его могли перевербовать там; более того, его там могли даже разыскивать агенты Штази, чтобы за что-нибудь расплатиться или чтобы шантажировать.

Наконец, в Риме действует группа Штази под управлением опытного агента по имени Вольфганг Дитц; он работает в посольстве ГДР заведующим архивом. Группа называется «Бибер» (бобр). Вообще-то группа сидит тихо как мышь: она скупает сотни журналов, главным образом военно-технических, потому что в Италии их можно купить в библиотеках. Они уходят дипломатической почтой в Магдебург, где референты-переводчики ГРУ тщательно их изучают, а наиболее интересные статьи пересылают в Москву.

Но ведь можно представить этого «бобра» мощным центром разведки и вербовки, имеющим ударную группу оперативников, которые на этот раз перебежали дорогу американцам в самый напряженный момент и выкрали своего агента. Такую живописную картинку нарисовать можно.

Заодно отплачу Герхарду Дамме, этому «атташе по культуре», которого я хотел завербовать и который сам предложил мне работать на Штази. Он грозил мне тем, что демаскирует меня, итал ьянская пресса опубликует скандальную статью про агента-неудачника, и меня с позором выгонят из моего центра. Тогда мне удалось устроить так, что его объявили персоной нон-грата и выслали, но позже его даже продвинули по службе. Обязательно свяжу его имя с похищением агента. Пусть будет в черном списке ЦРУ, подумал Лобо, мстительно улыбнувшись.

А этого Брэндона, или О’Коннора, или как его там еще, можно попутно облить такой грязью, что он не отмоется от нее уже никогда.

То, что нам предстоит осуществить, — серьезная контроперация, сказал он себе. Ее возглавит Финансист, его помощником будет Миланец. А разработаю ее я. В конце концов, двадцать два моих плана были осуществлены, и осуществлены блестяще.

Жертвы будут, конечно. И я, Лобо, докажу, что достоин моей клички.

Волк.

49

На девятый день работы в киоске Роберта проявила свой природный ум. После того, как они с Хамсином наспех пообедали в уличном кафе, она чмокнула его и побежала в свой киоск. Чтобы сократить дорогу, она решила идти через причал, что, вообще-то, не позволялось. На ходу она поглядывала на стоящие на приколе яхты, размышляя, которую бы она купила, если бы у нее были деньги. Некоторые были в чехлах, и Роберта обратила внимание на то, что на некоторых шикарных яхтах чехлы были порядком изношены, что не только придавало яхтам неряшливый вид, но, вероятно, в непогоду позволяло дождю заливать внутренние помещения.

Она заканчивала работу на час раньше Хамсина. Поэтому, сдав ключи от киоска, направилась в большой хозяйственный магазин для оборудования яхт — примерно в километре от их причала. Там она попросила каталог коммерческих тканей для яхт и моторных лодок. Ей такой принесли. Она быстро нашла то, что искала: влагонепроницаемые ткани фирмы «Яхтбрелла». Она выбрала ткань цвета морской волны. Метр этой ткани стоил двадцать фунтов. Потом она взяла каталог швейных машин: для изготовления чехлов ей нужна была машинка не дешевле тысячи фунтов. Наконец она попросила каталог готовых чехлов для дорогих яхт. Цены ее поразили: самый дешевый стоил без малого тысячу фунтов, самый дорогой — девять тысяч.

Когда Хамсин вернулся домой, она положила перед ним калькуляцию.

Он внимательно ее просмотрел.

— Ты считаешь, что сможешь изготовить четыре чехла в месяц? — поднял он на нее глаза.

— Если перестану продавать мороженое, то десять, — улыбнулась она. Но надо сначала попробовать, чтобы знать, как мои чехлы будут продаваться.

— Я не об этом. Ты шила когда-нибудь?

— Я шила себе сама с двенадцати лет, — ухмыльнулась она. — Я шила также пододеяльники, наволочки, ночные рубашки племянникам.

Он опустился на диван.

— Я нашел себе идеальную жену, — прохрипел он. — Ангелы меня любят.

— Главное — тебя люблю я, — сказала Роберта, садясь рядом. — Ступай в писчебумажный магазин, купи листы белого картона. Напиши крупными буквами: «Принимаем заказ на изготовление отличных чехлов из лучшей водоотталкивающей ткани». Не забудь договориться с начальством: оно будет получать десять процентов с заказа.

— Роберта! — воскликнул он. — Зачем я тебе? Ты можешь организовать свою жизнь и без меня.

— Не могу, — хихикнула она. — Ты разбудил во мне ненасытную нимфу.

— Я это уже почувствовал, — сказал он с деланой грустью. — Если дело пойдет так и дальше, ты через несколько месяцев меня похоронишь.

— Не говори глупостей, — возмутилась она. — Я еще не взялась за тебя как следует.

— Тогда мне лучше сразу повеситься, — вздохнул он. — Сбегу от тебя… в писчебумажный магазин.

— Дальше этого ты сбежать не сможешь! — сказала она с демонической улыбкой. — Помни всегда: у нас, итальянок, не только длинные ноги, но и длинные руки. Я найду тебя везде, и ты снова станешь жертвой моих необузданных желаний.

— Кончится тем, что ты посадишь меня в клетку и будешь выпускать только тогда, когда тебе этого захочется.

— Ну уж нет! Ты постоянно должен быть под рукой. Или, точнее, под ногой… Кстати, а плакат ты сделать сможешь?

— Конечно, ведь я всю жизнь только этим и занимался!

— Твоя ирония тут неуместна: мы должны обеспечить себе достойную жизнь… В писчебумажном магазине наверняка есть трафареты для больших букв. Купи их и поучись писать буквы по этим трафаретам.

— Откуда ты все это знаешь?

— У меня была только одна радость в жизни: книги. Я даже телепрограммы смотрела редко.

— А я не только не избавил тебя от житейских проблем, но прибавил к ним новые. Прости меня.

— Если ты будешь со мной всегда, мы решим все наши проблемы, — прошептала она. — Кроме одной.

— Какой же это? — заинтересовался он.

— Ты узнаешь довольно скоро. Обещаю.

50

25 января Уолт О’Коннор получил новое назначение: он стал главным советником посла США в Соединенном Королевстве по вопросам взаимодействия разведслужб. Этот пост был роскошной синекурой. Разведслужбы и так взаимодействовали, причем каждодневно; для этого их представители собирались каждый день на полчаса, обсуждая политические новости и крутые повороты на путях-дорогах шпионажа. Главный советник был выше этого: время от времени он получал шифрованные инструкции из штаб-квартир ЦРУ и АНБ, в которых, как правило, рекомендовалось кое-что сообщить послу лично: тогда главный советник, надев лучший костюм, являлся к послу и слово в слово передавал полученное им сообщение. Бывало такое раз-два в неделю. В его обязанности также входило время от времени встречаться с коллегами из спецотдела Скотленд-Ярда и английской контрразведки МИ-5. Но это бывало раз в месяц, а то и реже.

На то, чтобы войти в курс дела, ему дали пять рабочих дней после прибытия в страну. Он получил паспорт и удостоверение на новое имя: Бенджамен Фурман. Ему выплатили приличные подъемные и сообщили, что человек, прежде занимавший эту должность, снимал большую квартиру в районе Мейфэр, которая стоила казначейству пять тысяч долларов в неделю; теперь она переходила новоиспеченному мистеру Фурману по наследству. Его рабочий кабинет находился там же; для сотрудника его ранга в гигантском здании американского посольства места не было. Там и так размещались без малого тысяча сотрудников.

Мистер Фурман прилетел в Лондон в субботу 29 января. Летел он первым классом, пил дорогое шампанское, ел вкусную еду. Настроение у него было отличное. Встречал его элегантный молодой человек из посольского отдела ФБР. Он посадил Фурмана в сверкающий лаком «ягуар» и отвез в его новую квартиру. Они выпили по рюмочке дорогого коньяка, после чего Фурман остался один. Он закурил найденную в баре сигару и растянулся на диване. То, о чем он мечтал, наконец сбылось.

Секрет такого резкого продвижения по службе был, однако, довольно прост. Его кузен, одно время бывший личным охранником президента Картера, занял два года назад пост заместителя начальника управления кадров АНБ. Он сразу пообещал Уолту, что обеспечит ему безбедное существование. Уолт платил ему тем, что время от времени приобретал старинные китайские вазочки в антикварных магазинах по всему миру. Кузен владел китайским языком и интересовался историей Древнего Китая.

Фурман решил использовать подаренные ему пять рабочих дней для собственной пользы. Первые два дня он решил потратить на свои финансовые дела. Английские банки, как ему подсказали, весьма благожелательны к сотрудникам спецслужб и, учитывая наличие у них десятков имен, фамилий и паспортов разных стран, «консолидируют» их счета, то есть переводят деньги с разных счетов на тот, который сотрудник спецслужбы предпочитает в данный момент. Фурман решил, что этим банком будет «Меридиан». Его владельцем была семья Бекфордов; ее глава Джозеф Бекфорд был в прошлом резидентом МИ-6 в Вене. Остальные три дня он решил посвятить осуществлению своей мечты: выяснить, где и как можно купить марину, причал для яхт и моторных лодок. Он мечтал уйти на покой владельцем яхт-клуба для избранных.

Повалявшись на диване, он отправился в кабинет, находившийся на втором этаже, за бронированной дверью с цифровым набором. Тут стоял мощный приемопередатчик с аппаратом шифрования и дешифрования посланий. Позади него на подвесной лампе была маленькая красная кнопка. Уходя из дома, ее надо было нажать. Теперь любое включение привело бы к немедленному выводу всей аппаратуры из строя. То была страховка на случай, если в кабинет проникнет посторонний.

Особенность аппаратуры в кабинете заключалась в том, что на специальной бобине записывались все экстренные голосовые сообщения ведущих сотрудников всех подразделений спецслужб США в Лондоне. Главному советнику вменялось в обязанности каждый вечер их прослушивать и, если на то была необходимость, немедленно реагировать на сообщение, которое его заинтересовало. У Фурмана впереди была неделя, в течение которой он мог не включать записи последних дней. Но ему захотелось послушать, о чем же сообщают друг другу «шефы» подразделений. Он устроился в кресле поудобнее и нажал кнопку воспроизведения.

«СТ 25. Наш сотрудник попал в автомобильную катастрофу в районе аэропорта „Гэтвик“. Доставлен в тяжелом состоянии в больницу в Рейгейте. Туда отправлены два сотрудника и врач посольства. Обстоятельства выясняются».

«СТ 07. Наш сотрудник отозван в штаб-квартиру для объяснений по поводу контактов с сотрудницей румынского посольства».

«СТ 19. Наши сотрудники провели совместную операцию с британской полицией и французской „Аксьон Сервис“ по задержанию преступника по имени Ратус Арган. Детали во внутреннем меморандуме ИСЕ-224578».

«СТ 01. Вскрыта ячейка ОПС 99. Дана инструкция всем подразделениям проверить: кто, когда и с какой целью совершил вскрытие».

«СТ 11. Угнана машина от дома нашего сотрудника в районе Бермондси в 03.15. Полиция извещена. Машина найдена в районе Годалминг…»

Фурман остановил запись. СТ 01 — это контрразведка. Она проверяет ячейки, в которых в крайних случаях закладывается информация от агентов и информаторов. Но ячейки на вокзалах, обозначенные цифрами 97, 98 и 99, — это суперсекретные ячейки, в которых хранятся документы и деньги для агентов, находящихся в чрезвычайной ситуации. Такие вскрытия происходят раз в году, а то и реже. Здесь что-то не то.

И тут его мозг, словно тяжелой стрелой, пронзила страшная мысль. А вдруг это Хамсин, который все же остался жив? Или, что еще хуже, он был агентом-двойником и раскрыл секрет ячейки советской или польской разведке? Узнав, что он мертв, они тут же воспользовались возможностью получить «чистый» британский паспорт и деньги, а теперь потешаются над нами!

К тому же, поскольку я с ним работал в разработанной мною операции, тень падет и на меня, сказал он себе. В результате всего этого моя карьера, моя должность в Лондоне, мои деньги — все это будет под угрозой. Беда!

Он сел у стойки бара, налил себе полстакана виски и задумался.

Спустя десять минут решение созрело. Это было комплексное решение. Он решил привести в действие все доступные рычаги и пружины. Он достал из портфеля врученный ему еще в аэропорту телефонный справочник и набрал номер, помеченный в справочнике как СТ-04. Это был телефон представительства ЦРУ.

Несмотря на то, что была суббота, телефон ответил сразу.

— Это Фурман, — сказал он. — Мне срочно нужно пообщаться с дежурным. Я жду его у себя через полчаса.

51

Через полчаса прогудел домофон.

— Входите, — сказал Фурман в микрофон и нажал кнопку открывания двери в подъезде. Он распахнул дверь холла и прислонился к косяку двери. Через несколько минут в холл вошли двое: молодые люди с короткими стрижками и в темных костюмах одинакового покроя. Они остановились и вопросительно посмотрели на Фурмана.

— Проходите, джентльмены, — пригласил их в гостиную хозяин. Оба кивнули и, войдя в гостиную, уселись рядом на диван. Фурман сел в кресло, закинул ногу на ногу и хрустнул костяшками пальцев.

— Мне нужно представляться? — спросил он.

— Нет, сэр, — ответил один из пришедших. — Мы все получили циркуляр о вашем назначении, сэр.

— Вот и чудесно, — улыбнулся Фурман. — Курить не будем: вредно! Сразу поговорим о деле.

— Да, сэр.

— Возможно, вы обратили внимание на то, что дата начала моей работы — следующий понедельник.

— Да, сэр.

— Но в нашем деле события иногда случаются вне графиков и расписаний.

Пришедшие переглянулись.

— Это бывает, сэр, — сказал молчавший до этого молодой человек.

— Я не имею права начинать действовать до обозначенной даты, но вы имеете право, получив от меня информацию оперативного характера, начать работать с этой информацией, не так ли?

— Абсолютно верно, сэр, — согласились оба.

— Тогда приступим. У меня есть соображения по поводу голосового циркуляра СТ-01. Речь идет о вскрытии ячейки ОПС 99. Подозреваю, что наш агент из отдела экспорта СП-340 был двойником. Вы знаете, что такое отдел экспорта СП-340?

Оба кивнули. Этот отдел занимался ликвидацией опасных для Компании агентов — двойников и перебежчиков, а также тех, чей провал мог скандально скомпрометировать Компанию.

— Я бы хотел, чтобы к моменту моего выхода на работу вы смогли бы обеспечить меня всей мыслимой информацией о деятельности одного бывшего агента, сведениями касательно всех его контактов, причем в первую очередь — в Европе. Мы верим, что он уже в зоне крестов. Но это вовсе не значит, что он до этого не был двойным агентом. Компании нужно сохранить лицо, знать истину, выявить его контакты.

— Вы хотите, чтобы этим занялся отдел внутренних проверок?

— Тогда это затянется на годы. Я хотел бы получить копию его дела из архива, включая все его операции, перемещения, местонахождения и телефоны.

— Вряд ли детальная информация такого рода будет доступна, сэр, — поднял брови один из собеседников Фурмана. Я занимаюсь в нашем подразделении архивированием и шифрованием оперативной информации, и часть ее порой уходит в «глубокий архив», который нам не доступен.

— Всегда можно попробовать разыскать что-то важное. Насколько я знаю, действующая оперативная информация еще не закрыта: с момента смерти этого агента еще не прошло 60 дней. Запишите секретный код. Инструкция: СМЗ4О-135; Индекс: Е-2. Если вы введете этот код, откроется его последняя операция; с нее можно будет перейти на его личный файл, а дальше — дело техники. Собственно, эту инструкцию готовил я. Если же она у вас не откроется, я в следующий понедельник открою ее сам через мой пароль.

— Может быть, так будет лучше, сэр? — включился в разговор второй офицер. — Если это сделаем мы, сэр, вся эта информация будет также дублироваться в информационных папках нашего шефа.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Фурман. — Ему ведь тоже надо постоянно быть в курсе дела. И еще один важный пункт: операция проводилась через группу «Центр-Альфа». Поставьте их в известность, что мы вынуждены временно открыть дело по данной инструкции. Это сообщение можно будет переслать им через парней из АНБ, напрямую это вряд ли удастся.

— Да, сэр.

— У вас есть вопросы по данному делу? — осведомился Фурман.

— Нет, сэр, — сказали его собеседники хором.

— Тогда удачи вам, ребята.

Проводив гостей, он завалился спать.

Между тем они не вернулись в здание посольства, а направились прямиком к главному резиденту ЦРУ, генералу Стивену Маккормику. Тот жил в Челси, на набережной Темзы.

Генерал их уже ждал; перед выездом к Фурману они сообщили резиденту о странном вызове, который сделал главный советник посла. Маккормик, конечно, разозлился. На посту главного советника посла находились, как правило, бездарные и недалекие люди, получавшие эту должность благодаря связям в Конгрессе или в Госдепартаменте. Он пережил уже четверых, причем убирал одного за другим довольно простым путем: настраивал посла против его главного советника, внушая, что это — должность наушника, сплетника и личности, которая ни за что не несет никакой ответственности, и от такого надо избавляться при любой возможности. И, надо сказать, послы к Маккормику прислушивались.

Генерал встретил их в домашнем халате и в тапочках. Приемная генерала была на четвертом этаже: его дом был ненамного меньше, чем резиденция посла в Риджентс-парке. Сейчас во всем доме, кроме него, никого не было: жена и дочь улетели на целых два месяца в Канзас-сити, где жили его сын с женой и трое внуков.

Молодые офицеры здесь ни разу не бывали. Четвертый этаж оказался настоящим офисом, где в будние дни работало пять человек: две секретарши генерала, компьютерный специалист, администратор офиса, который также выполнял обязанности шофера-охранника, и радист-шифровальщик. Этот личный офис резидента обходился казне в 60 тысяч долларов ежемесячно — а в 1980-е годы то были большие деньги. Генерал провел их в угол, где стояли широкие диваны, сам приготовил им кофе, закурил трубку и приготовился слушать.

То, что ему рассказали, Маккормику совсем не понравилось. Офицер уровня его второго заместителя, не выше, начал заводить свои порядки: вызвал к себе дежурного офицера, дал ему и его напарнику серьезное задание и при этом не удосужился обратиться к нему — а ведь генерал был координатором всех операций, которые проводили в Лондоне спецслужбы и одним из самых высших чинов в ЦРУ! Надо было решительно осадить этого наглеца, причем так, чтобы он больше не высовывался до самого увольнения. Более того, надо было поближе познакомиться с его досье. Такие типы довольно часто оказываются не просто выскочками, а самыми настоящими вредителями…

— Кто занимается ячейками? — спросил он. — Контрразведка? Тогда пусть и дальше расследует это дело. Пусть эти ребята доложат мне, когда закончат расследование. Сдается мне, этот Фурман не так просто интересуется этой ячейкой. Вы в это дело не впутывайтесь никоим образом. И начальнику вашего отдела даже не докладывайте — я сам с ним поговорю.

Его собеседники промолчали.

— И вот еще что, — продолжал генерал. — Давайте сделаем так, парни. Делом этого таинственного агента из «экспорта» займитесь. Я поговорю с вашим шефом, чтобы он недельку вас не трогал. Но, прежде чем известить о результатах Фурмана, принесете результаты расследования мне.

Он помолчал.

— И последнее. Я попрошу ребят из отдела внутренних проверок, чтобы они взяли под контроль все счета этого Фурмана, его доходы и расходы. Хотя бы на время, месяцев на пять. И его расходы за последние три месяца… Откуда он взялся, кстати говоря?

— Из группы «Каир-Альфа».

— Люди из «Альфы» никогда не были главными советниками посла в Лондоне. Даю слово: тут имеет место непотизм чистой воды.

52

Шестое февраля всегда было святым днем для Лобо. Это был день рождения его жены Линдси, которую он любил и безмерно уважал. Она пережила с ним те сложные годы, когда он служил во Вьетнаме, когда, после перехода в «Альфу», ему сделали пластическую операцию, даже когда он, участник полностью провалившейся операции «Орлиный коготь» в Иране в 1980 году, не просто был уволен, но даже отдан под суд вместе с двумя офицерами группы «Дельта» — за то, что в ходе операции погибли двенадцать отличных парней. И это при том, что он сам был ранен осколком в ходе этой операции!

Судить же надо было не их, а «яйцеголовых» из группы аналитики и планирования. Развернуты были большие силы, задействованы десятки боевых и транспортных самолетов и вертолетов, в Персидском заливе развернуты мощные силы — большой вертолетоносец и многие другие корабли; начальство договорилось с правительствами Омана, Египта, Саудовской Аравии. Учли все — кроме одного. Что в этой части мира погода может измениться в считаные минуты и сорвать любую операцию. Что и случилось. На временную базу, созданную в пустыне, налетел хабуб — страшная, чудовищная песчаная и пыльная буря.

«Хабуб» в переводе с персидского — «неистовый ураган». В Иране он случается не так уж часто: в десятки раз реже, чем, скажем, в Египте, Судане и Саудовской Аравии. Но здесь он даже страшнее, чем в других районах Ближнего Востока. Когда хабуб несется по пустыне со скоростью 60 километров в час, перед ним движется плотный фронт пыли высотой больше километра и шириной в 25, а то и в 30 километров. Он редко может перевернуть самолеты, но пилоты слепы в таком урагане, а столкновения самолетов и вертолетов неизбежны.

Так оно и случилось на этот раз. Столкновения, пожары, взрывы — все это произошло еще до того, как началась операция, которая проводилась, чтобы освободить американских дипломатов: они были взяты заложниками в американском посольстве в Тегеране местными студентами-радикалами. Согласно официальной статистике, США потеряли восемь самолетов и вертолетов, но Лобо знал, что потери были вдвое больше. А в группе, которой он командовал, погибло 19 парней, из них семь в самом Тегеране, куда они проникли за ночь до операции.

Разбирательство и суд длились больше года. Перед тем как его вызвали, Лобо столкнулся в коридоре Федерального суда со своим старым приятелем: армейским подполковником Ричардом Беннетом. Тот принимал участие в разработке плана атаки на Министерство иностранных дел Ирана, в котором содержались американский посол и еще два сотрудника посольства. Беннет был расстроен: его уволили из армии.

— Какие для этого основания? — не удержался и спросил Лобо.

— Мне сказали, что операция была плохо продумана и еще хуже осуществлялась. Все, начиная с моего начальника и до генерала, который операцией командовал, уволены. Еще будет разбирательство в Конгрессе.

— Что же ты будешь делать?

— Уеду в Лос-Анджелес и женюсь на старлетке.

— Ты это серьезно? — удивился Лобо.

— Мне тридцать шесть лет. Что-нибудь придумаю…

Слова Беннета растроили Лобо. Он был ненамного старше, но будущее не казалось ему особо радужным. А Линдси, благодаря своему природному оптимизму и душевной простоте, постоянно внушала ему мысль, что все сложится для их семьи хорошо. Она была настоящим другом, верным спутником. Она никогда не давала ему усомниться в ее абсолютной поддержке, что бы и когда бы ни происходило.

Он приготовил ей красивый подарок: сумочку дизайнера Бертоне. Заказал столик в ресторане на берегу озера. Это было непросто, потому что 6 февраля пришлось на воскресенье. С утра съездил в цветочный магазин и купил ей букет желтых роз; желтый был ее любимым цветом. Затем заехал в офис, чтобы взять почту: в субботу он ее обычно не брал.

Открыв металлический ящик для текущей служебной почты, он с удивлением обнаружил там пакет, обернутый непрозрачной пленкой. К пакету был приклеен ярлык: «Доставлено 5 февраля в 13.00 службой 44». Это означало, что пакет был доставлен в его офис и вложен в его ящик секретной курьерской службой. Лобо чертыхнулся. Как будто нельзя было доставить в понедельник и вручить ему лично…

Внутри оказался меморандум на пяти страницах. В сущности, все, о чем говорилось в том многословном меморандуме, можно было уместить в десять строк. В Лондоне был вскрыта на вокзале секретная ячейка, в которой были документ и деньги для агента, который мог бы находиться в чрезвычайной ситуации. Все агенты и все группы были опрошены на предмет выяснения, кто и когда мог взять сумку из ячейки. Ни один из действующих в Лондоне агентов или руководителей групп этого не делал. Вывод: либо это было сделано до вылета на Кубу агентом АНБ, который вскоре после приземления в аэропорту Гаваны бесследно исчез, либо агентом группы СП-340, который подлежал ликвидации, но, возможно, уцелел и, добравшись до Лондона, вскрыл ячейку и завладел деньгами и английским паспортом.

ЦРУ приобрело видеопленки внутреннего контура слежения в камере хранения, из которых следует, что сумку из ячейки забрала высокая темноволосая женщина. Вполне возможно, говорилось далее, что это либо доверенное лицо агента, либо сотрудница спецслужбы одной из стран советского блока. Второе кажется менее вероятным, так как агент два последних года находился в резерве в штате Северная Дакота и не имел никаких контактов, которые могли бы обратить на себя внимание. В течение большей части этого времени он находился в поле зрения местного информатора, который не зарегистрировал ни одного контакта.

В конце меморандума говорилось, что все подразделения спецслужб, имеющих хотя бы некоторое или даже малоустановленное отношение к данному инциденту, обязаны немедленно провести углубленное расследование и в течение 52 часов доложить по команде о его результатах. В первую очередь это относилось, конечно, к нему, потому что операция по формату СП-340 проводилась в Риме его подразделением.

Действовать, конечно, надлежало немедленно. Но Лобо не собирался портить себе воскресенье — и тем более день рождения жены. Ему нужно было сделать всего один звонок. По телефону, который был ему дан еще двадцать семь месяцев назад человеком по имени Герхард Дамме, «атташе по культуре» посольства ГДР в Риме, которого Лобо хотел завербовать и который сам предложил ему работать на Штази. Он дал ему листочек с номером +37 8998899 — на тот случай, если Лобо все-таки надумает стать перебежчиком. Это означало, что Лобо был полностью демаскирован и даже находился под колпаком у восточногерманской и советской разведок. Тогда Лобо воспринял это как обидную пощечину, но сейчас был даже рад, что все сложилось таким образом.

Лобо ни на мгновение не сомневался, что его подставляет О’Коннор — возможно, с помощью Миллисенда. И, значит, он должен был нанести страшный ответный удар. В этом ему должен был помочь разведчик из Штази. Поразительно, как враги порой нужнее, чем друзья.

Что же касается номера телефона, то такие номера действуют много лет. Это номер оператора, который тут же соединит его с Дамме. Он сказал жене, что забыл купить себе греческий коньяк, и отправился на почту. Он заказал разговор с нужным номером и, когда в трубке послышался голос оператора, сказал:

— Милочка, это Клаус Тримм. Передайте Дамме, что я жду его завтра в десять вечера у фонтана на площади Витторио Венето в Триесте.

Дамме присвоил ему имя Клаус Тримм для экстренной связи.

Сказав это, он тут же повесил трубку. Лобо был уверен, что все разговоры на другом конце провода записываются. Что же касается итальянской контрразведки, то ей будет известно только то, что кто-то звонил из Рима в ГДР. В Риме туристы из ГДР бывают круглый год, так что на это вряд ли кто обратит внимание.

Триест был удобным городом для встречи. Он принадлежал тогда Югославии, и Дамме было легко и безопасно туда добраться. А для жителей Италии он был практически открыт, потому что большинство жителей в нем были итальянцы. У Лобо среди его паспортов был, конечно, и итальянский, а говорил он по-итальянски лучше, чем многие итальянцы. Правда, чтобы попасть в Триест, ему понадобилось целых девять часов: туда из Рима отправлялся лишь один поезд в сутки, который шел со многими остановками. Но поезд прибыл в Триест без десяти минут десять, а до площади Витторио Венето было минут семь ходьбы.

К фонтану он шел прижимаясь к стене: все бывает!

Но Герхард Дамме был там, у фонтана. Темноволосый, смуглый, похожий на человека из Средиземноморья и очень элегантный, он курил длинную сигарету и, улыбаясь, глядел на струи воды, сверкавшие бриллиантовыми цепочками в ярких электрических огнях.

Увидев Лобо, он бросил сигарету в урну и пошел ему навстречу.

— Что случилось, приятель? — спросил он по-английски, протягивая руку. — Тебе прищемили хвост?

— Считай, что так.

— Хочешь верь, хочешь нет, но я верил, что мы встретимся.

53

Среда была, как правило, тихим днем на причале. Начальство ушло домой после обеда, и Хамсин остался в офисе один. Съев принесенное Робертой мороженое, он решил позвонить Джонатану.

— Как ты там, любезный антиквар? — спросил он.

— А, это ты, Бенджамен, — услышал он. — Ты все еще в Годалминге?

— Все еще тут, — ответил Хамсин, поняв, что Джонатан не так просто назвал его Бенджаменом.

— Слушай, я еду двенадцатого на аукцион. Может, успею заехать к вам. Позвони мне на днях. Договоримся.

— Окей. Непременно.

Бенджамен… Тут что-то не то.

Поздно вечером Роберта позвонила Джонатану из телефона-автомата. Услышав его раскатистое «Хаэ-ло-уу!», она затараторила:

— Джонатан, это Хуанита Гомес! Я буду ждать тебя у Иосифа в десять тридцать. До встречи, мой дорогой.

И сразу повесила трубку.

Джонатан, положив трубку, уселся на диван и стал размышлять, что имела в виду позвонившая ему женщина. Поскольку ему днем звонил Хамсин, не было сомнений, что теперь ему позвонила Роберта. Он не сразу узнал ее голос, потому что в трубке он звучал несколько необычно, и говорила она очень быстро.

Почему быстро? Чтобы номер не смогли определить. На это уходит обычно минута, а то и две — притом что разговор не прерывается.

Она будет ждать в десять тридцать…

Когда?

Ну да, я сам сказал, что еду двенадцатого на аукцион. Значит, в десять тридцать двенадцатого февраля. укцион начинается в десять, но, в конце концов, черт с ним!

Так, а где?

— Я знаю где — в Брайтоне, ведь они поехали туда, — сказал он вслух. — Кажется, я на верном пути.

Итак, в Брайтоне у Иосифа. Никаких общих знакомых по имени Иосиф у них нет. Тогда что это — ресторан? Бар?

Нет, в десять тридцать утра в Брайтоне открыты только кофейни. И вряд ли у них может быть такое название — «Иосиф». Это что-то другое. Театр? Тоже вряд ли. Памятник? Она назвала бы фамилию.

Может быть, назвала только имя в целях конспирации?

Но Джонатан бывал в Брайтоне множество раз, организовывал там аукционы, встречался с десятками коллекционеров. Они возили его по городу, показывали городские достопримечательности. Он ни разу не видел там памятника человеку, которого звали бы Иосиф.

Он нашел в библиотеке старый путеводитель по Брайтону и просмотрел его, обращая внимание на иллюстрации. Он не нашел в нем ни памятника, ни гостиницы с таким именем.

Отшвырнув путеводитель, он налил себе бокал испанского шерри и уселся в глубокое кресло.

Как же разгадать этот ребус?

Хоть бы библейский Иосиф что-нибудь подсказал…

Может быть, это какое-то святое место рядом с Брайтоном или…

И тут он вскочил, пролив шерри на брюки, и стал хихикать, расхаживая по комнате и даже пританцовывая.

Библейский Иосиф подсказал. Умная Роберта сообщила ему, что ему нужно приехать к десяти тридцати в церковь Святого Иосифа.

Он снова открыл путеводитель и стал искать в нем список церквей. Да, церковь Святого Иосифа в Брайтоне есть, ей четыре года назад исполнилось сто лет. И церковь эта — католическая.

А Роберта — итальянка и, значит, католичка.

Почему же она назначила встречу в католической церкви Святого Иосифа?

Господи… Ну конечно. Она выходит замуж!

Все-таки он уговорил ее выйти за него замуж. А она уговорила его венчаться в католической церкви.

У них начинается супружеская жизнь. Прекрасная совместная жизнь.

И очень опасная совместная жизнь.

Потому что, если за ним по-прежнему охотятся, то теперь они оба попадут в прорезь прицела.

54

— Ты бывал тут раньше? — спросил Герхард, разливая белое вино по бокалам.

Лобо пожал плечами:

— В семидесятые Триест был «городом плаща и кинжала» — почти как Прага. Вернее, даже больше, чем Прага. И более опасным, чем Берлин.

— Я слышал. Но тогда я был далеко отсюда.

— А мне пришлось здесь бывать раз десять.

— Вот почему ты привез меня ужинать сюда; ты все в Триесте знаешь, — улыбнулся Герхард.

— А разве не вкусно?

— Божественно! Как говорил Боккаччо, La vita può presentare doni ogni giorno (Жизнь способна приносить свои дары каждый день).

— Откуда ты так хорошо знаешь итальянский?

— Учился в Институте международных отношений в Москве. И, кстати, хорошо учился.

— Не сомневаюсь, — засмеялся Лобо. — Ты знаешь еще какой-нибудь язык? Испанский, например?

— Не скажу. А то вы вычислите мое следующее назначение.

— Такого парня, как ты, наши пасут уже лет пять.

— Неудачный комплимент, — вздохнул Герхард. — Впрочем, моя карьера скоро закончится, буду с тобой откровенен.

— Огни рампы?

— В известном смысле. Видишь ли, я женился два года назад. На художнице по имени Фридерун.

— Хорошая художница?

— На мой взгляд, она в постели много лучше, чем у мольберта… Извини за пошлость, но я влюблен в нее и ценю каждую минуту, которую провожу с ней. За исключением тех минут, которые мне приходится проводить на ее выставках. Так вот, когда у нее была в прошлом году выставка, журналисты стали расспрашивать: кто у нее муж, художник ли он, творческая ли он личность, помогает ли ей в работе. На что она сказала: «Нет, увы, нет; и потом, он часто выезжает за границу по служебным делам». Говорит, у нее вырвалось…

— Вот это номер! Не повезло тебе с женой, парень.

— Наоборот, повезло. Мне все порядком надоело. Я в этом бизнесе четырнадцать лет. Пора менять. Уйду работать в турагентство. Или агентом по маркетингу к своей жене… Ну что — к делу?

— Подожди, закажу кофе.

— Побыстрее — ресторан закрывается.

Выпив кофе, они отправились к морю. Найдя скамейку на безлюдной набережной, они закурили: Герхард — свою длинную сигарету, а Лобо — сигару.

— Вообще я курю мало, — извиняющимся тоном сказал Лобо, — но сейчас самое время затянуться… Так вот, хочу предложить тебе сделку. Ты выручаешь меня из беды, я делаю для твоей конторы что-то полезное. Без обязательств, сделка носит единовременный характер.

— Звучит заманчиво. Не спрашиваю, что тебе надо; раз ты обратился ко мне, ты знаешь, что твою просьбу я выполнить смогу. А что ты можешь сделать для меня?

Лобо ненадолго задумался.

— Контакты и биографии всех членов «Три-Альфа». И пяток агентов, которые с ней сотрудничают.

Дамме даже откинулся назад в своем кресле. «Три-Альфа», объединенный центр координации американской, английской и французской разведок в Берлине, очень интересовал Штази, но телефоны и адреса его сотрудников были ей известны давно. Руководство Штази мечтало получить информацию о том, имелся ли внутри этой организации «крот» — предатель, который информировал западные разведки об операциях Штази. Подозрения, что такой «крот» имелся, зрели давно.

— Подари мне «крота» в нашей конторе, и я сделаю для тебя все, что попросишь, — сказал немец с довольно беззаботным видом.

— Право же, Герхард, ты заходишь слишком далеко, — сказал Лобо, покривившись.

— Почему же? Это не ваш парень, а наш; он предатель моего народа и моей службы, и к тому же наверняка продает нас за деньги. Скромная потеря для вас и немалая выгода для нас.

Лобо снова задумался. В голове у него стал зреть план многоходовой комбинации, которая была бы выгодна им обоим. Дамме оставил его наедине с его мыслями, пошел к балюстраде и, облокотившись на нее, стал смотреть на огоньки кораблей в заливе.

Лобо присоединился к нему через несколько минут.

— Кажется, я кое-что придумал, — сказал он. — Слушай. Моя проблема — один тип, в прошлом агент ЦРУ, куратор групп «Альфа» и «Бета», затем взлетел аж до уровня S-III, получил теплое местечко в Европе и теперь хочет моей крови. И вот из-за чего. Мои люди должны были ликвидировать одного стрелка, который провалил операцию, но он умудрился уцелеть и теперь разгуливает по Европе. И этот тип хочет на этом основании обвинить во всем меня и мою группу, чтобы, соответственно, всех нас разогнать. Человек гадкий и скользкий, и я желаю ему того же, что он желает мне.

Он помолчал немного и продолжил:

— Мы можем убить двух птиц одним камнем. Давай соорудим для него западню. Придумаем, как сделать так, чтобы показалось, что это он провалил нашего «крота» в Штази. Чтобы его обвинили в том, что он был уже много лет двойным агентом. Ты получишь «крота», а я избавлюсь от этого вируса. И мы будем после этого жить счастливо и долго.

— Неплохая идея, — улыбнулся Дамме. — Ты перед конторой чист, источник мы называем совсем другой. «Крот» раскрыт. Мы допускаем где-то просчет, случайно проваливая твоего врага как двойного агента, так?

— Так. Тебе не попадалась в сводках имя О’Коннор или Брэндон?

— Не помню. Но ты не волнуйся. Где он крутился?

— Знаю точно, что перед Новым годом он был в Риме. Он знает арабский.

— Мы его вычислим. Где он сейчас?

— Главный советник посла США в Лондоне по вопросам спецслужб.

— Господи, так это Фурман! — вскричал Дамме.

— Ты его знаешь? — удивился Лобо.

— Теперь, благодаря твоему красноречию, уже знаю. Мы узнали о его назначении неделю назад, но не нашли его имя в наших архивах. Он, значит, О’Коннор и… как ты его назвал, Бриттен?

— Брэндон.

— Ты знаешь его биографию?

— Кое-что знаю. От моих ребят. Где учился, где служил…

— Восхитительно! Нам все это понадобится для того, чтобы сделать нашу историю крайне правдоподобной. У меня есть прекрасные специалисты, напишут целый роман. Ни у одного человека не возникнут сомнения… Тут есть поблизости ночной бар, где мы выпьем за нашу сделку?

— Можешь не сомневаться.

— Но имей в виду, что я не сделаю ни одного шага, пока не получу имя «крота», понял?

— Ты мне не доверяешь?

— Доверяю — больше, чем жене. Но мой шеф не доверяет даже трудам Маркса; он всегда требует фактов. Недаром его зовут как тебя.

— Что, Лобо?

— Да. Только по-немецки. Вольф.

Часть VI. Буксир «Танжер»

55

В феврале погода резко изменилась. Вместо теплой, почти весенней погоды, которая, как ни удивительно, держалась весь январь, наступила типичная английская зима: задули сильные муссоны, начались дожди, а температура, которая начиная с Рождества была не ниже пятнадцати градусов, опустилась почти до нуля.

Причал опустел. Киоск Роберты закрыли, и ей, как и Хамсину, стали платить только половину обещанной зарплаты. Но зато все начальство, включая бухгалтера, теперь сидело дома, а Роберта и Хамсин скучали в пустом офисе. Они часами играли в карты, а домой уходили в два часа дня. После обеда оба расходились по магазинам: Роберта искала себе подвенечное платье, а Хамсин — приличный костюм.

Десятого февраля в Брайтоне после долгого перерыва открылся прокатный магазин праздничной одежды, и Хамсин побежал туда с утра. Несмотря на ранний час, магазин был полон: получалось, что не одни они готовились к венчанию. Владелец магазина с женой обслуживали клиентов сами. Когда очередь дошла до Хамсина, хозяин, взглянув на его солидную фигуру, спросил:

— Приятель, а вы не хотите купить черный смокинг?

Хамсин повел плечами:

— Это, наверное, будет дорого.

— Судите сами: прокат смокинга стоит восемь фунтов в сутки, да еще пять фунтов страховка. А я продам вам мой, который надевал три года назад на свадьбу, за двадцать пять. Фигуры у нас похожи.

Хамсин задумался.

— Слушайте, возьмите его за двадцать, — улыбнулся хозяин. — Идет? Ребята приходят молодые, худенькие; мой смокинг никому, кроме вас, не подойдет. И я бесплатно дам вам брюки к нему; я из них вырос за эти три года на домашних обедах. Ну что, согласны?

Хамсин кивнул.

Хозяин исчез и минут через десять вынес большой черный чехол. Смокинг, который он показал Хамсину, тому очень понравился. Лацканы были небольшие, только отороченные черным шелком, подкладка была черной в белый горошек, а в нагрудном карманчике торчал темно-фиолетовый платочек.

— Галстук-бабочка в кармане, — добавил хозяин. — Нравится?

— Очень, — признался Хамсин.

Мерить смокинг и брюки он не стал: свернул их, расплатился с хозяином и отправился домой.

Он застал Роберту перед зеркалом: она примеряла эффектное платье из кремового шелка, отороченное кружевами.

Услышав шаги, она обернулась и порозовела.

— Тебе годится такая невеста? — спросила она.

— Не могу представить себе другую, — широко улыбнулся он. — Ты выглядишь на сто миллионов долларов.

— Терпеть не могу пошлостей! — надула она губы. — Тем более что платье мне обошлось в тридцать фунтов. Я купила его у синьоры Колетти, которая нас сюда привела. Вообще-то не купила; я рассказала ей, что мы не венчались и хотим это сделать в церкви Святого Иосифа, и она предложила мне свое платье. Она выходила замуж тридцать пять лет назад, но хранила его все эти годы в специальном ящике. Я ей нравлюсь, и она сказала, что платье ждало меня все эти годы… Я купила две бутылки шампанского и цветы и принесла ей через двадцать минут. Она была тронута, знаешь! Даже расцеловала меня… А что ты добыл?

— Я позову тебя через пять минут, — ответил он, исчезая в ванной.

Вышел он оттуда, надев смокинг на голое тело. Брюки оказались ему малы и требовали переделки, так что с голыми ногами он выглядел довольно смешно. Но Роберта даже не улыбнулась.

— Ты создан для роскоши, — воскликнула она. — Для смокингов, раутов, банкетов и приемов! Теперь я знаю: ты таинственный принц, который должен был когда-то меня найти.

— Нет, дурочка, — пробормотал он, опускаясь на колени и прижимаясь к ее бедрам. — Это ты сотворила волшебство: превратила меня из жабы в своего принца. Никогда не прощу себе, что нашел тебя только сейчас.

— Никогда не поздно найти принца, — прошептала она. — Может быть, сегодня ты наконец скажешь мне, какое твое настоящее имя. Мне кажется, время для этого настало.

— Ты права, — усмехнулся он. — Только ты все равно не поверишь.

— Почему же? — вскинула брови женщина.

— Я не назвал тебе имя раньше, потому что в мире не бывает таких совпадений.

Она молчала, глядя на него испытующе.

Он поцеловал ее в щечку и прошептал:

— Меня зовут Роберт.

56

Джонатан приехал к церкви к десяти. С ним приехала чернокожая девушка лет восемнадцати, одетая в красное платье и с красным же тюрбаном на голове. Выйдя из машины, она закурила сигарету, и в утреннем воздухе почуялся резкий запах марихуаны.

Хамсин и Роберта в это время разговаривали с дьяконом, который должен был вести службу до прихода священника. Хамсин, извинившись, подошел к Джонатану, пожал ему руку.

— Спасибо, что приехал, дружище.

— К вашим услугам, мой милый. К вашим услугам.

Он подвел к Хамсину девушку.

— Ее зовут Унджо. Она из Замбии. Учится в художественной школе при Музее Виктории и Альберта. А где твоя невеста?

— Вон там, говорит с дьяконом. Сейчас подойдет.

— Это она? Роберта?

— Да, она. Я не успел найти себе новую невесту.

— Не верю своим глазам, — сказал Джонатан. — Она просто кинозвезда!

— Сам знаю! Она чудо.

— И ты тоже выглядишь замечательно. Образцовый жених! Мне нужно брать у тебя уроки элегантности.

— Издеваешься? — хмыкнул Хамсин.

— Вовсе нет. На лице загар, фигура стала стройнее, глаза горят! Метаморфоза…

К ним подошла Роберта. Чмокнула Джонатана в щеку.

— Рада видеть, милый Джонатан!

Пожала ручку чернокожей. Повисла на Хамсине.

— Видите, я его все-таки поймала в капкан!

— Кто кого, — хихикнул тот.

— У меня есть предложение, — сказал Джонатан. — Вы ведь не устраиваете никакого пиршества?

— Нет, — ответила за обоих Роберта. — Свадьбу сыграем весной: у нас будет маленький фестиваль на причале, вместе со всеми сотрудниками. Кстати, вы, конечно, будете официально приглашены.

— Рад это слышать, — рассмеялся Джонатан. — Но теперь выслушайте мое предложение. У меня тут живет родственник — Энтони, парень со средствами. У него сегодня будет нечто вроде светского раута, а устраивает он его в зале приемов гостиницы «Метрополь». Я сказал ему, что приду с друзьями, и он не возражал. Мы закончим тут к часу? Раут начинается в два часа.

Хамсин пожал плечами. Роберта уверила всех, что церемония закончится к двенадцати.

В «Метрополь» шли пешком; было ветрено, но дождя не было. Придя туда, Хамсин повел всех в бар и заказал шампанское.

— Странное ощущение, — сказал он Роберте. — Я — женатый человек. Вряд ли я засну сегодня: меня будут одолевать мысли разного рода.

— Боюсь, мыслей у тебя не будет.

— Почему? — удивился он.

— Я не дам тебе спать. Не сомкнешь глаз.

— Развратница, — буркнул он. — Ты хочешь моей смерти.

— Сегодня я официально имею право быть развратницей. Согласись!

Он молча кивнул. Джонатан ушел вместе со своей спутницей, но вернулся один.

— Унджо там нарасхват, — объяснил он. — Ей уже предлагают сниматься в рекламе батика.

— А что это? — не удержалась Роберта.

— Набивная ткань. Раньше ее производили только в Индонезии, но сейчас производят и в Малайзии, на Филиппинах, даже в Африке. Недавно начали производить ее и в Китае.

— Обещаю купить тебе халатик из батика, — шепнул Роберте Хамсин.

— Когда начнутся танцы, я познакомлю вас с Энтони и его женой, Мартой. Она немка. По-моему, он женился на ней только потому, что она все время молчит. Это ведь так важно в супружеской жизни…

Вскоре заиграла музыка, и Роберта потащила Хамсина танцевать. Выяснилось, что он неплохо танцует.

— Где тебя учили танцевать? — спросила она.

— В колледже. Там были уроки танцев. Я очень нравился учительнице танцев, она занималась со мной индивидуально.

— Все ясно. Она тебя и совратила.

— Кто кого! Но на самом деле никто никого не совращал. Я учился в католическом колледже Святой девы Марии в Индиане. У нас было три замечательных учителя: по географии, по рисованию и по танцам.

— В чем ты больше всего преуспел?

— В географии.

— Я так и думала. Пойдем пить шампанское.

Джонатан привел в бар Энтони и его супругу. Родственник Джонатана оказался высоким стройным человеком с синими глазами и яркими губами; Роберте даже показалось, что он подкрасил губы помадой. Жена его, наоборот, была невысокой пампушкой с незакрывающимся ртом и немного растерянными глазами. По опыту Роберты, именно такие женщины, которые кажутся мужчинам испуганными и незащищенными, выходят замуж без всяких проблем. Мужчины считают, что такие существа нуждаются в их защите и постоянной заботе, и, как правило, жестоко ошибаются…

— Как вам прием? — спросил Энтони, когда они представились друг другу.

Хамсин не успел открыть рот, как Роберта выпалила:

— Никогда не была на таком балу. Просто замечательно! Все такие элегантные…

Энтони ухмыльнулся:

— Приезжайте к нам на Рождество. Это будет феерический, потрясающий прием, я обещаю.

Хамсин не выдержал и улыбнулся.

— Ах да, черт побери, Рождество ведь только прошло! — воскликнул Энтони. — До него почти целый год! Нет, мы обязательно встретимся раньше!

Говоря это, он смотрел на Роберту. Господи, и этот не может отвести от нее глаз, подумал Хамсин. Кажется, все англичане готовы предложить ей руку и сердце.

— А чем вы зарабатываете на жизнь? — перевел взгляд на Хамсина Энтони.

— Я работаю шкипером в марине.

— Что? Правда?

— Чистая правда, — пожал плечами Хамсин.

— Вот вы мне и нужны! — вскричал Энтони.

Хамсин даже растерялся.

— Я? Зачем?

— Слушайте! Мой дядя оставил мне кораблик. Это старый буксир, но в хорошем состоянии. Он стоит у причала в Люисе. Мне он не нужен: использовать его как яхту немыслимо. Вы можете его забрать себе? Я плачу за стоянку, и немалые деньги, и никак не могу от него избавиться. Может быть, он для чего-либо в марине сгодится?

— Не знаю, Энтони. Мне нужно спросить у моего начальства.

— Да, спросите обязательно! Если получится, с меня ящик шампанского.

— Не отказывайся, братец, — посоветовал Джонатан.

Когда они вернулись в зал, Энтони, не обращая внимания на жену, пригласил Роберту на танец. Джонатан воспользовался моментом и отвел Хамсина в сторону.

— Наконец, у нас есть возможность перекинуться парой слов, — сказал он серьезно. — Слушай. Ко мне приходил молодой человек. Хорошо одетый, явно американец. Он спросил меня, хорошо ли я тебя знаю. Спрашивал, где ты сейчас. Как тебя найти. Явный шпиончик. Тебя выслеживают?

— Ищут.

— А откуда они узнали про меня?

— Трудно сказать. Скорее всего, у них где-то сохранился телефон, по которому я звонил, когда был в Лондоне пять или шесть лет назад.

— Если это так, то они серьезные ребята.

— Это уж точно. Что ты ему сказал?

— Что не видел тебя все эти годы. Что ты, я думаю, уже в Америке.

— Плохо дело. Если они серьезно начнут меня искать, то найдут неминуемо.

Джонатан задумался.

— Выход есть, дружище. Знаешь, что мне пришло на ум? Не взять ли тебе фамилию Роберты? Здесь это сделать довольно просто. Одно судебное заседание и не такие уж большие деньги. И у тебя будет новый паспорт с итальянской фамилией. Какая фамилия у Роберты?

— Росполи… Ты действительно думаешь, что это будет несложно?

— Легче не бывает. Я помогу тебе, обещаю. И потом, у тебя ведь будет не просто итальянская фамилия, а фамилия аристократическая. Росполи! Флорентийские князья то ли с девятого, то ли с десятого века! Жена, мой друг, принесла тебе герб…

57

Разговор с Джонатаном расстроил Хамсина. И даже не потому, что им кто-то интересовался и даже выискался номер Джонатана, по которому Хамсин когда-то, несколько лет назад, ему звонил. Он подозревал, что телефонный звонок Роберты Джонатану мог быть зарегистрирован, и когда он поехал в Брайтон со своей чернокожей подружкой, за ними кто-то следил. Не исключено, сказал он себе, что этот «кто-то» и сейчас находится совсем неподалеку и ждет, что Джонатан вый дет из «Метрополя» с компанией, в которой будет он, Хамсин. А у наружного наблюдения наверняка есть микрокамеры, которые зафиксируют его лицо, и сомнений больше не останется. Вот тогда-то и начнется настоящая охота, а дичью будут он и Роберта…

Проводив Джонатана и его спутницу к машине, Хамсин повел Роберту на набережную. Ветер, который дул с утра с океана, затих, и они решили постоять и поглядеть на невысокие пенистые волны, которые, однако, доходили до самой стены набережной. То были последние минуты прилива.

— Ты еще помнишь мое обещание не давать тебе спать до самого утра? — спросила Роберта.

— Разве такое забудешь? — усмехнулся он.

— Так вот, я передумала. Я займусь тобой завтра, в воскресенье.

— Правильное решение. Я сейчас не в настроении.

— Что такое? Тебе так понравилась девушка из Замбии?

— Нет. Я размышляю, раздумываю и прикидываю.

— Поделись со мной. Вдвоем мы придумаем что-нибудь быстрее.

— Я хочу взять твою фамилию. Ты не возражаешь?

— Наоборот! Не хочу быть женой американца. Лучше ты будешь мужем итальянки.

— Скажи, это правда, что Росполи — аристократическая фамилия?

— Еще какая! Только почти весь наш род обеднел в начале двадцатого века. Осталось два или три богача, но они все из боковой ветви. И это все, что тебя мучило?

Он вздохнул и рассказал ей про разговор с Джонатаном.

— Муженек, тогда смена фамилии становится неотложным делом.

— Согласен.

— Ну, пойдем домой. Холодно.

Они пошли домой быстрым шагом. Тучи над морем развеялись, и над ним повисла яркая луна.

— Как романтично! — сказала она. — Самое время для признаний.

— Ты хочешь в чем-то признаться? — вскинул брови Хамсин. Он даже остановился и повернул ее к себе. — Говори, в чем.

— Что это ты так заволновался? Я у тебя все время на глазах.

— Да, действительно, — согласился он. — Так в чем дело?

— Скажу дома, — улыбнулась она. — Лежа на кровати.

— Нет уж, дорогая. Раз зажгла фитиль, стреляй из пушки.

— Почему не дома?

— Ну, я очень прошу тебя. Я не хочу мучиться до самого дома.

— Ладно, — согласилась она. — Но ты прислонись к балюстраде.

Он покорно выполнил ее требование.

Она прижалась к нему и заговорила.

— Помнишь, я как-то сказала тебе, что мы сможем решить все наши проблемы, кроме одной.

— Что-то припоминаю… Честно говоря, я думал, ты имеешь в виду женитьбу. Нет?

— Нет, конечно. Мы об этом давно договорились.

— Что же тогда?

— Понимаешь, я теперь знаю… Я убедилась… В общем, у нас будет маленький Росполи.

58

Прошло восемь дней со дня встречи Лобо и Дамме, и в городке Эберсвальде был арестован подполковник Вольфганг Краузе, заместитель начальника отдела кадров управления разведки Штази.

Арест носил довольно драматичный характер. Краузе приехал с женой навестить мать, которая жила на окраине Эберсвальде. Дети — а их у четы было двое — остались дома; и юноша, и девушка были уже достаточно взрослыми, чтобы их можно было оставить дома без всяких опасений.

В контрразведке Штази решили, что арестовать «крота» лучше всего там, где этот арест будет малозаметен. Когда визит к матери был закончен и чета пустилась в обратный путь, их при выезде на шоссе, ведущего в Берлин, остановила дорожная полиция. Их обвинили в наезде на велосипедиста. Супруги начали громко протестовать, и им предложили поехать в местное отделение полиции, чтобы во всем разобраться. Там их уже ждали сотрудники контрразведки. Арестовали обоих: фрау Краузе также была сотрудником Штази, она работала на узле связи.

Лобо и Герхард хорошо подготовились к аресту. По легенде, бывший агент ЦРУ встретился в Лозанне с агентом Штази и предложил ему купить копию досье, в котором были секретные документы, якобы полученные благодаря утечке из Штази. Герхард подготовил пакет документов таким образом, что он никак не повлиял на оперативную работу, в то время как часть документов могла быть получена только из управления кадров. К примеру, там был список офицеров Штази, которые были незадолго до этого уволены в запас. Для самих офицеров это ничего не значило: покидая Штази, они получали новые имена и новые паспорта. Но достоверность копии документа подтверждалась тем, что на нем стояла подпись заместителя начальника управления кадров.

Чету Краузе перевезли в тюрьму для особо опасных преступников и посадили в специально оборудованные камеры. Одели их в одежду, на которой не было ничего, что могло бы быть использовано в целях самоубийства. Наблюдение за ними велось 24 часа в сутки с помощью крошечных видеокамер. Несмотря на все их требования немедленной встречи со следователем, их повели на первый допрос только на четвертый день пребывания в тюрьме.

Первой вызвали Марту Краузе. Женщина уже поняла, что ни о каком наезде на велосипедиста нет речи; их обвиняют в государственном преступлении. И виноват в нем ее муж.

В особой тюрьме, как правило, допрашивали через стекло, непрозрачное с одной стороны: допрашиваемый не видел следователя и не представлял себе, сколько человек за ним наблюдает. Но на этот раз было сделано исключение. Фрау привели в большую комнату и посадили в кресло, привинченное к полу. Большой стол имел форму буквы «П», так что за ней наблюдали с трех сторон. В середине, прямо перед ней, сидел грузный человек с густой седой шевелюрой и свинцовыми глазами. Она знала, кто это, видела его несколько раз. Это был всемогущий заместитель министра Штази и начальник внешней разведки Виктор Мессман.

Он минут пять просматривал какие-то документы, а потом поднял глаза и вперил буровящий взгляд в женщину.

— Фрау Краузе, прошу простить за причиненные неудобства, — начал он. — Но, когда дело идет об интересах государства, с неудобствами приходится смириться.

Марта Краузе смолчала.

— Знаете ли вы, фрау Краузе, что ваш муж — изменник родины, американский шпион?

Когда она услышала это, из глаз ее брызнули слезы.

Немного придя в себя, она сказала:

— Я полагаю, что это страшная ошибка. Этого не может быть!

— Увы, это так, уважаемая фрау. У меня есть все доказательства этого. Кстати говоря, пока вы находились у нас, в вашем доме был проведен серьезный обыск. Мы нашли шифры, суперскоростной передатчик, инструкции. Ваш муж был «кротом» шесть лет из одиннадцати, что служил у нас. Повторяю — вы знали об этом?

Теперь она зарыдала. Ей подали керамическую кружку с водой.

— Нет, — наконец сказала она. — Конечно, ничего не знала…

— Хорошо, если так, — криво улыбнулся Мессман. — В противном случае ваши дети попадут в специальный интернат.

Она снова зарыдала.

— Успокойтесь, — сказал Мессман приказным тоном. — Идите и подумайте, что вы будете говорить следователю. Вы должны помочь нам выяснить о вашем муже все. Мне что-то не верится, что за все эти годы вы ничего не заметили, ничего не подозревали.

Теперь она растерялась по-настоящему. Что ей говорить следователю? Облегчат ли ее слова участь мужа или, наоборот, усложнят его ситуацию? Ее свербила одна мысль: «В любом случае, я должна сделать то, что мне посоветуют, ради детей…»

С самим Краузе заместитель министра был более суров.

— Вы знаете, в чем вас обвиняют? — спросил он.

— Пока нет, — ответил тот.

Министр сделал знак помощнику, и тот убрал непроз рачную клеенку с предметов, лежащих на столе. Радиопередатчик, бланки шифровальной документации, схемы связи и частот. У Краузе закружилась голова. Он считал, что его звание и членство в социалистической партии давали ему иммунитет от любых подозрений. Его кто-то предал, это ясно.

Он не сразу взял себя в руки.

— Я буду сотрудничать со следствием, — наконец выдавил он. — Я искуплю вину. Любой ценой.

Эти слова были признанием.

За всю историю Штази было всего два случая предательства со стороны офицера такого высокого ранга, вхожего в кабинеты высших лиц государства. Мессман не сомневался, что предатель будет казнен и что этот факт будет доведен до всего аппарата Штази. Поэтому он был не намерен разговаривать с предателем: теперь им должны были заняться парни из контрразведки.

Но один вопрос он ему все же задал:

— Куда тебе, скотине, переводили деньги? И сколько перевели?

— Я верну все деньги! — оживился Краузе. — Там большая сумма. Больше двух миллионов долларов.

— Это уж точно! Все вернешь, все твои тридцать шекелей. И поскорее — искренне тебе советую.

Мессман сделал знак увести арестованного.

— Эти его миллионы переведите в фонд разведки, — сказал он помощнику. — Мы посмотрим, как их получше использовать.

59

Пока контрразведка Штази работала над изъятием денег, заработанных Краузе его предательством, контрразведка ЦРУ изучала счета О’Коннора. В придачу к его счетам, на которых было 720 тысяч долларов, на его счет в банке «Вестминстер» пришли из двух других английских банков еще 514 тысяч долларов. Инспекторы обратили внимание на то, что переводы были осуществлены на протяжении одной недели, то есть речь шла о консолидации счетов.

Если бы О’Коннор — или, точнее, новоиспеченный Фурман — знал, что затеял эту денежную аферу с переводом чужих денег на свой счет в самое неподходящее время, он бы подождал год, а то и два! Но ему казалось, что у него невероятная полоса удач и, что бы он ни затеял, все получится. Однако фортуна, эта легкомысленная красотка, приходит и исчезает тогда, когда ей вздумается…

И в этот самый момент пришло сообщение об аресте Краузе. Следом, через день, пришло сообщение, что «Три-Альфа» подслушала телефонный разговор двух высокопоставленных сотрудников Штази, в котором они упоминали, хотя и в общих чертах, об аресте Краузе и о человеке, который постоянно информировал Штази о важнейших операциях «Три-Альфа». Намек, что тот же человек теперь в Лондоне и обретается рядом с послом, дал контрразведке ЦРУ заподозрить «мистера Фурмана». Пятьсот четырнадцать тысяч фунтов сочли платой за провал «крота» в Берлине.

Надо ли говорить, что Герхард Дамме потратил немало времени и сил, чтобы «Три-Альфа» смогла «подслушать» разговор офицеров Штази по внутренней, «исключительно безопасной» линии связи. Британские специалисты по подслушиванию важнейших каналов связи в Лихтенберге, Восточный Берлин, где находилась штаб-квартира Штази, даже получили поощрения и денежные премии. Дамме не преминул сказать себе, что вообще-то денежную премию за все это должен был получить он, так как его операция удалась как нельзя лучше. Впрочем, за раскрытие «крота» ему дали орден «За заслуги перед Отечеством», а это существенно повысило его престиж в управлении разведки. Мессман сам вручил ему орден.

По иронии судьбы вручение ордена Герхарду Дамме проходило в тот день и час, когда генерал Стивен Маккормик принимал в своей резиденции господина Фурмана, которого пригласили на чай. Когда его проводили в гостиную, он нашел там, кроме генерала, еще четырех господ, с которыми его познакомили сразу после приезда в Лондон. То были начальник посольского отдела контрразведки ЦРУ, директор финансового управления посольства, советник-посланник, который заведовал вопросами внутренней службы посольства, и представитель посольского отдела ФБР. Его усадили, подали чай с яблочным пирогом, а затем предупредили, что все, о чем пойдет разговор, будет записываться.

Столь представительное сборище, как он считал, созвано не ради него, а ради того, чтобы вынести какое-то совместное решение, и поэтому не озаботился ни в коей мере. Естественно, что, когда директор финансового управления задал ему первый вопрос, он чуть не выронил недопитую чашку из рук.

— Мистер Фурман, скажите нам, откуда на вашем счету неожиданно появилось полмиллиона долларов?

Фурман знал, что на такие вопросы нужно отвечать сразу, пусть даже не очень умело.

— У меня, сэр, было несколько счетов в разных банках, что, согласитесь, естественно для работника в поле. В своей нынешней ситуации я решил консолидировать счета, соединив все мои капиталы.

— Мои сотрудники, мистер Фурман, изучили все ваши ресурсы, их источники, а также весь процесс консолидации, в результате которого в ваш счет влилось пятьсот четырнадцать тысяч фунтов — из счета, который раньше не был идентифицирован как ваш; он принадлежал мистеру Фрэнсису Огдену. Это один из ваших оперативных псевдонимов?

— Да, в самом начале службы у меня был такой псевдоним.

— Вы были на оперативной работе? — спросил представитель ФБР.

— Первые годы — нет.

— Если так, то этот счет должен был контролироваться финансовым директором вашей службы: ведь вы должны были платить налоги. В вашем деле на это нет никаких указаний.

Фурман похолодел. Надо было выкручиваться.

— Думаю, что это упущение финансовой службы, а не мое, — сказал он, пожав плечами. — В конце концов, это было двадцать четыре года назад, у меня нет ни малейших соображений, как это могло сложиться.

Теперь очередь дошла до контрразведчика.

— Мистер Фурман, вы работали в Германии?

— Да, три года.

— Вы были в группе «Три-Альфа»?

— Нет, в резидентуре ЦРУ в американском секторе.

— Вы выезжали в ГДР?

— Да.

— Часто?

— Раз двадцать. Но я писал отчеты по каждой поездке.

— Разумеется.

— Меня в чем-то подозревают? — с вызовом спросил Фурман.

— Я просто хочу выяснить некоторые обстоятельства. Среди имен, которые содержатся в ваших отчетах, нет имени Краузе. Вы знали такого?

— Я общался с сотней людей в разных районах ГДР.

— Почему Штази позволяло вам спокойно разгуливать там?

— Моя официальная должность была такая: офицер по связи с работниками СМИ. Когда заходил вопрос о какой-либо публикации, которая была бы для нас нежелательна, я ехал договариваться с источником или с главным редактором.

— За это, я полагаю, вы платили немалые деньги.

— Иногда.

— Поддерживали ли вы контакт с кем-либо в ГДР?

— Только с одной молодой особой. Мне было тогда двадцать семь лет.

Контрразведчик кивнул:

— Я знаю. Об этом контакте вы написали в одном из отчетов. Эльза Бреннер, верно?

— Да, точно.

— Знали ли вы тогда, что она — сотрудник Штази?

— По-моему, она работала в уголовной полиции.

— Она говорила вам, что работает в уголовной полиции. На самом деле она была из контрразведки. Вы встречались с ней спустя годы?

— Я случайно встретил ее в Египте, она сопровождала делегацию. Мы говорили минут пять, не больше.

— Но вы жили в одном отеле?

— То была случайность.

— Да, случайности бывают… Мистер Фурман, мы изучаем дело, которое вас напрямую не касается, но здесь каждая деталь важна. Спасибо.

Фурман понял, что в его обществе собравшиеся более не нуждаются, поклонился и вышел.

Маккормик залпом допил остывший чай.

— Я не верю ему, — сказал он. — По двум пунктам, я считаю, он соврал. Относительно полумиллиона долларов: он явно их как-то украл. Надо найти у кого.

Начальник финансового управления улыбнулся:

— На это уйдут долгие месяцы.

— Но если он вор, то как мы будет его держать на свободе, не говоря уже о должности? Послать этого воришку осушать луизианские болота!.. А во-вторых, мне не нравится история с Эльзой. Этот тип вдвоем с немецкой куклой вполне могли провалить нашего агента в Штази. А возможно, он всегда был двойным агентом.

— Вполне, — заметил советник-посланник. — Тогда история с покушением в Египте выглядит иначе. Он запрограммировал его провал, доверив осуществление операции не тому исполнителю. Словом, вопросов много.

— Откуда пришел первый сигнал касательно Фурмана? — спросил представитель ФБР.

— От руководителя группы «Центр-Альфа».

— Ну, так он его хорошо знает! — воскликнул генерал.

— Главное — не этот сигнал, — угрюмо произнес представитель ФБР. — А именно то, что провал нашего человека в ГДР, по нашим данным, организовал не кто иной, как Фурман.

Генерал встал.

— Я не знаю, господа, кто и что думает по данному вопросу, но я немедленно сообщу начальству о необходимости организовать команду, которая с завтрашнего дня возьмется за этого Фурмана. Пора наводить порядок в нашем зоопарке…

60

Штормы и проливные дожди, порой даже со снегом, обрушились на все южное побережье Англии неожиданно. Некоторые яхты пришлось найтовить к ограждениям дополнительными тросами. Марину закрыли полностью, доступ к яхтам запретили. Хамсину пришлось обходить всю акваторию раз десять в день; последний раз уже поздним вечером.

Ему дали первый выходной только тогда, когда погода немного улучшилась. Он воспользовался им, чтобы съездить в Люис и взглянуть на буксир «Танжер», который предложил ему забрать Энтони. Автобус подвез его почти к самому причалу. Буксир стоял рядом со старыми посудинами, давно некрашеными и ржавеющими; их единственная ценность была в их возрасте, и покупали их одни коллекционеры. Но коллекционеров было слишком мало, и чаще всего старые катера забирали на металлолом и разрезали на части.

«Танжер» отличался от них. Он был совсем не ржавым, и, видимо, его не так давно покрасили. До ватерлинии он был покрашен красной краской, выше — черной. Надстройка была белой, а труба — ярко-зеленой с красными и черными полосками. Он сообщил дежурному на причале, что приехал посмотреть буксир с разрешения Энтони, и ему вынесли ключ от рубки.

— Вы знаете, что его надо топить углем? — спросил дежурный.

— Подозревал, — усмехнулся Хамсин. — Но зато не надо заправлять дорогим дизельным топливом.

— Бункер для топлива у этого крейсера в задней части.

— Спасибо. Я посмотрю.

Бункер был полон угля. Паровая машина и кочегарка занимали весь трюм, так что в надстройке располагались только небольшая рубка с двумя креслами и кубрик с двумя двухъярусными кроватями. Кровати были с панцирными сетками, а на полках над ними были разложены полосатые подушки и десяток пледов. Внутри было чисто, а на столике в кубрике стоял деревянный ящик, в котором оказались чашки, банки с кофе и чаем, а также коробки с галетами и сахаром. Он предположил, что чайник где-то в кочегарке. Буксир был, конечно, архаичным суденышком, но это даже придавало ему какой-то флер. Странно, что Энтони решил от него избавиться: буксир вполне мог пригодиться для какого-нибудь путешествия — хотя бы на остров Уайт…

Мысль о том, что куда-то придется бежать на этом буксире, он отогнал.

— Не-е-е, — сказал он себе. — Все будет в порядке.

В это же время в 115 километрах от Люиса, в роскошном лондонском районе Мейфэр, мысль о бегстве пришла в голову его злейшему врагу, с некоторых пор именуемому Фурманом. Верно, он считал, что прибегнет к такому выходу, как бегство, в самом крайнем, катастрофическом случае. Но то, что такой случай возможен, он не исключал. За него, похоже, взялись весьма серьезно. Не надо было высовываться, лезть туда, где царит настоящий закон джунглей, — в «царство синекур».

Фурман искренне верил, что суета вокруг него — это происки завистников, спаянных корпоративными интересами и нежеланием иметь рядом человека, который способен нанести им при случае существенный ущерб. Он еще раз проанализировал все обвинения, которые ему могли предъявить. История с египетским покушением? Тут виноват в первую очередь агент, который толком не справился со своей задачей. История с переводом денег на его счет? Но они были переведены с кодированного счета, владельца которого никто узнать не сможет. Неуплата налогов? Но подобное часто случается в разведывательном сообществе: как правило, агенты и даже их начальники не в курсе дела относительно выплат, которые им делаются по тем или иным делам. По всем вопросам его поддержат Мэддисон и Миллисенд, которые заправляют в Италии, «Каир-Альфа», а также люди из «Центр-Бета», которые занимаются Германией и Швейцарией. Не говоря уже о родственнике в управлении кадров АНБ. Бояться, в общем, нечего.

Поэтому лучшее, что он пока может сделать, продолжить поиски яхт-клуба, который он купит. Пока ему предложили марину в Вестон-супер-Мэр в Сомерсете и яхт-клуб в Английской Ривьере. Но это далеко от Лондона. Надо поискать что-нибудь поближе. Например, в Брайтоне. Модное место. Много туристов. Несколько яхт-клубов.

И он решил обязательно съездить в субботу в Брайтон.

61

Герхард Дамме не удовольствовался тем, что уже было сделано, чтобы подозрение ни в коем случае не пало на Лобо. В отделе контрразведки разведуправления ему предложили идеальный вариант для этого. В Дрездене находился под постоянным наблюдением французский агент, не знавший, что работает под контролем Штази. Ему «помогал» офицер восточногерманской разведки, который представлялся фотографом-гомосексуалистом, любовник которого уже много лет работает в фотолаборатории Штази.

Суть операции была в следующем. В фотоархиве Штази нашли фотографию О’Коннора, сделанную в Берлине на большом расстоянии с помощью телеобъектива. Лицо, сильно увеличив, искусственно подстарили, фон, на котором были явно берлинские постройки, изменили. Теперь О’Коннор стоял на фоне собора в швейцарской Лозанне. Чуть ближе к камере виднелась фигура, стоящая спиной. После всего этого измененную фотографию подвергли долгой и сложной обработке, в результате которой определить, что это фотомонтаж, стало невозможно.

Согласно данным Штази, О’Коннор побывал в Лозанне в последние годы только один раз — в 1979 году, причем без партнера и без прикрытия. За ним в течение всего визита следили агенты Штази. Он ни с кем не встречался за пределами отеля: в Штази это знали, потому что сняли там целый фильм о нем. Получалось, что встреча произошла в самом отеле. Парни из Штази выяснили через своих людей, что в то время в гостинице останавливался египетский инженер немецкого происхождения, и пришли к выводу, что О’Коннор встречался именно с ним. Но изготовленный фотоснимок был неким свидетельством, что у О’Коннора была еще одна встреча, о которой он начальству не сообщил. А фотография якобы была украдена из лаборатории Штази и затем передана французу. К ней прилагалось сообщение, что О’Коннор подозревается в работе на Штази. Фотография и сообщение были переданы в центр «Три-Альфа» уже через два дня, а на третий день уже лежали на столе генерала Маккормика. Он тут же вызвал к себе на виллу представителя ФБР и показал ему полученный документ.

— Значит, ваши подозрения подтвердились, генерал? — сказал тот, покривившись.

— Как видите, — ответил генерал, наполняя два стакана дорогим шотландским виски. — Интуиция меня редко обманывает.

— Взять его сегодня?

— Нет, подождем пару недель. Посмотрим, как он будет себя вести. Если его оговорили, до него это так или иначе дойдет, хотя бы от его коллег и приятелей, и он начнет просить у нас помощи, чтобы мы его защитили. Но если он будет себя вести как ни в чем не бывало, тогда это, скорее всего, правда. Кроме того, не будем делать из этого шоу. Возьмем его тихо, у него дома. Придумаем как…

— Да, сэр. Вы правы, сэр. Шум нам не нужен.

Фурман, однако, не собирался вести себя как ни в чем не бывало. Лучшей обороной, как известно, является наступление. Первым делом он поехал на почтамт и позвонил родственнику в штаб-квартиру АНБ в Форт-Миде, штат Мериленд. Тот оказался на редкость неразговорчивым.

— Позвоню тебе в конце дня, — буркнул он. — Сейчас занят.

И повесил трубку.

Фурман понял.

В АНБ прослушиваются все телефоны, за исключением телефонов директора и его первого заместителя, а также сотрудников управления кадров. Но сейчас, вероятно, стали прослушивать и их телефоны. Но прослушивать секретные сообщения, которые передаются по оперативным каналам радио, не разрешается. Родственничек свяжется с ним по радио. Значит, все не так хорошо, как ему казалось.

Он просидел дома весь день. Радиоканал ожил только ночью, в половине двенадцатого. В Мериленде была половина седьмого. Родственник остался на работе, когда все разошлись. Разумно.

— Тебя серьезно проверяют, — услышал он.

— Я знаю, — отозвался Фурман.

— Не думаю. Такой серьезной проверки на моей памяти еще не было. Ты понял? Ни разу…

Разговор на этом закончился. Единственное, что понял из него Фурман, — его карьера в разведке закончилась. Его обвиняют либо в должностном преступлении, либо в преступной халатности. И, следовательно, эти ребята из «Центр-Альфа», на которых он надавил, решили состряпать на него донос в качестве превентивной меры, чтобы себя защитить. Так поступить они могли в одном-единственном случае: если Хамсин жив и работает на разведку противника. А это тот случай, когда надо принимать экстренные меры.

Он достал папку, в которой его временные помощники собрали все имеющиеся в архивах документы, касающиеся Хамсина, и начал просматривать их так тщательно, как это делает только человек, находящийся в смертельной опасности. С финансами можно разобраться позже; сейчас нужно выяснить, остался ли жив Хамсин. Это, на его взгляд, могло бы стать одним из основных пунктов обвинения. Если он жив, его надо найти и уничтожить: это было бы самым сильным аргументом в его пользу.

В документах было всего три маленькие зацепки. Первая: он звонил некоему Джонатану Гилберту и, возможно, посещал его. К нему ходил агент, но этот Джонатан сказал агенту, что вообще не знает человека, который ему звонил. Значит, что-то скрывает. Вторая: сумку из камеры хранения на вокзале, как показала запись камер внутреннего наблюдения, забирала женщина. Это, скорее всего, подружка Хамсина. Ее, наверное, можно найти. Третья: если Хамсин забрал британский паспорт, он живет в Соединенном Королевстве. Значит, он где-то неподалеку.

А эти три зацепки — это уже немало.

62

Спустя два дня Хамсин и Роберта оформили все документы на буксир «Танжер» и привели его в Брайтонскую марину. Владельцы причала были довольны: «Танжер» мог пригодиться для буксировки яхт и катеров, у которых вышел из строя двигатель, в порт или в ремонтный док. Наличие в марине буксира, кроме всего прочего, повышало его статус. Владельцы яхт и катеров чувствовали себя в большей безопасности, если у владельцев всегда было наготове спасательное судно. Хамсину повысили зарплату, а Роберте предложили работать в офисе регистратором выхода в море и возвращения яхт в марину.

Энтони был тоже доволен. У него был второй ключ от кабины, и он имел возможность время от времени сбегать от своей жены-немки и приводить на буксир знакомых женщин. Для них это была своего рода романтика; для Хамсина и Роберты это было удобно, потому что в кабине постоянно размещались несколько ящиков с вином. За пользование буксиром Энтони позволял им брать из ящиков столько вина, сколько они захотят. Справедливости ради надо сказать, что они не злоупотребляли его добротой и брали из ящиков только одну бутылку в неделю.

В конце дня их вызвали к менеджеру яхт-клуба, которым был один из его владельцев. В марине он появлялся крайне редко, особенно в последнее время, когда все яхты были на приколе. Чарльз Мендельсон — а менеджера звали так — был сорокатрехлетним лощеным гомосексуалистом, тщательно скрывавшим свои романтические преференции. Несмотря на холодную погоду, он и зимой носил светлые костюмы и кремовые туфли. Он заказал ранний обед на всех сотрудников и велел устроить его в большой комнате на втором этаже офиса, где обычно проходили учебные занятия для яхтсменов и инструктажи для персонала. За длинным столом расселись одиннадцать человек — все работники за исключением охранников.

Мендельсон пришел последним. От него пахло дорогим одеколоном и испанским шерри. Усевшись во главе стола, он пригласил всех сначала пообедать и выпить итальянского пива. Сам он пил только крепленые вина — дорогие портвейны и шерри. Когда с обедом было покончено, Мендельсон заговорил.

— Леди и джентльмены, я пригласил вас для того, чтобы сообщить, что у вас, возможно, будет новый хозя ин. Он американец и, как я понимаю, человек богатый. На днях он приедет знакомиться с нашим хозяйством. Если ему все понравится, мы, я думаю, согласимся на сделку. Сразу хочу сказать, что я и мои партнеры думаем о вас; мы неоднократно высказывали ему нашу просьбу не менять персонал, сохранить весь штат, и он согласился. Он, кажется, владелец крупной компании, и поэтому человек очень занятый, так что в его интересах, чтобы все катилось по тем рельсам, которые мы с вами проложили в будущее… Да, и, конечно, зарплаты будут сохранены. Именно так. Во всяком случае, на год. Мы не бросим вас на произвол судьбы, это я вам обещаю. Завтра я уезжаю во Францию, в гости к актеру Жерару Баррэ — знаете его? Он играл Д’Артаньяна в фильме «Три мушкетера». Очаровательный, талантливый, обаятельный! Он устраивает вечер для своих друзей и покажет нам последний фильм, в котором играл. Хотите верьте, хотите нет, но фильм называется «Отелло». Только в нем все происходит в наши дни!

Присутствующие выпучили глаза. Мендельсон рассмеялся.

— Да, все это происходит сегодня. Яго, между прочим, полковник. Отелло, наверное, генерал. Кстати, в Венецианской республике он и был генералом. Просто все перенесено в современный мир. Вот такое прочтение Шекспира. Гениально!

Работники молчали.

— Ладно, дамы и господа. Спасибо, что выслушали меня и поняли мою позицию. Я донесу вашу реакцию до моих партнеров. Будем ждать развития ситуации. Пейте пиво, беседуйте… Всего вам наилучшего!

Он сделал ручкой и вышел.

Роберта и Хамсин отправились на буксир, чтобы поговорить наедине.

— Сказка кончилась, — сказал с грустью Хамсин. — Жалко, что-то слишком быстро.

— Не волнуйся, дорогой. Через пару дней я закончу первый чехол для яхты. У меня уже есть еще два заказа. Мы выкрутимся в любом случае. Будет хуже — уедем. Джонатан обещал помочь, правда? Устроимся где-нибудь в Лондоне. Там всегда есть рабочие места. Ведь это такой огромный город! В Лондоне и вокруг него множество предприятий: заводы, фабрики, мастерские. Мы найдем себя и там. Ты скоро станешь Росполи, и уж тогда тебя никто не найдет.

Хамсин улыбнулся и поцеловал ее в лобик.

— Какое счастье, что я тебя нашел. Твой оптимизм и твоя внутренняя сила поразительны. Ты не только моя любимая, ты мой верный друг.

Она обняла его:

— Ничего удивительного. Меня такой сделал ты.

63

Телефонный звонок разбудил Джонатана в половине девятого утра. У него не было никакого настроения говорить ни с агентами по телефонной рекламе, ни с приятелями. Но звонки наконец надоели ему, и он снял трубку.

— Мистер Гилберт? — услышал он.

— Да. Кто это?

— Мистер Гилберт, я — полицейский инспектор Фурман. Мне нужно с вами поговорить.

— Говорите.

— Нет, к сожалению, вопрос у меня деликатный, нам надо встретиться.

— Позвоните мне завтра вечером.

— У меня срочное дело, мистер Гилберт. Я бы хотел встретиться с вами как можно скорее. Это по поводу последнего аукциона.

— Но я сегодня занят! — разозлился Джонатан.

— Послушайте, мистер Гилберт. Мне бы не хотелось, чтобы вас вызывали в Скотленд-Ярд. Это долгая процедура, ваш визит к нам займет много времени. Документы, свидетельские показания… Давайте я загляну к вам сейчас! Все это займет пятнадцать минут. Подумайте! Обещаю больше не отвлекать от ваших дел.

Джонатан подумал. Речь, видимо, идет о какой-то подделке. Но я не могу иметь к этому никакого отношения, это точно.

— Так и быть, — буркнул он. — Вы знаете адрес?

— Разумеется.

— Приходите не раньше чем через двадцать минут.

Фурман пришел через полчаса. В руке у него был кожаный портфель, на носу — очки. Он издали показал хозяину удостоверение.

Джонатан провел его в гостиную. Картины на стенах и китайский фарфор произвели на него впечатление.

— Какое роскошное собрание! — воскликнул он. — Известные мастера?

— Есть кое-что, — ухмыльнулся Джонатан. — Вот это, между прочим, рисунок Да Винчи. Я потратил семь лет, чтобы это доказать. В конце концов пять лучших экспертов мира это подтвердили.

— И сколько же он стоит?

— Его оценили в тридцать пять тысяч фунтов. Но я думаю, он стоит раз в десять дороже — если его предлагать не музею, а частному коллекционеру.

— Замечательно. Вы цените красивые вещи. Живете в свое удовольствие. Это значит, вы дорожите жизнью, вам будет жалко с ней расстаться.

— Что это значит? — озадаченно спросил Джонатан.

— Сейчас поясню.

Фурман снял очки, открыл портфель и вытащил из него пистолет с глушителем. Выглядел он допотопным — и действительно был произведен в Америке в 1923 году. То был «харрингтон» 32-го калибра, который славился абсолютной безотказностью. Он положил пистолет на стол, откинулся на стуле и сказал негромко:

— Мистер Гилберт, я буду задавать вопросы, и вы будете отвечать на них громко, отчетливо и, главное, честно. Если вы мне соврете или попытаетесь ввести меня в заблуждение, я вас убью. Если не сейчас, то потом. Я не шучу и не блефую.

Джонатан похолодел.

— Вы пришли меня грабить? Можете взять все, что хотите, только уходите.

— Нет. Я агент советской разведки. Мне нужно знать, где я могу найти вашего приятеля, бывшего американского шпиона.

— У меня нет таких приятелей, — пробормотал, задрожав, Джонатан. — Я не знаю, кого вы имеете в виду.

— Вы забыли, что, если вы будете мне врать, я вас застрелю. Повторяю еще раз: я должен узнать все про американского шпиона. Или вы мне все расскажете, или я начну стрелять.

Он прицелился в ногу Джонатана.

— Стойте, стойте! — вскинул руки Джонатан. — Когда-то ко мне приезжал мой дальний родственник, который, как мне показалось, работал в спецслужбе. Но я его давно не видел.

Фурман выстрелил.

Джонатан закричал от боли. Пуля попала ему в ногу чуть ниже колена.

— Что вы делаете? — попытался зажать рану рукой Джонатан. — Не надо! Подождите!

— Я жду, — холодно сказал Фурман. — Где он?

— В Брайтоне! Он живет в Брайтоне…

— Уже лучше, — процедил Фурман. — Где?

— Я у него не был, не знаю. Он работает на причале. В самом городе.

— А его подружка?

— Это его жена. Он на ней недавно женился.

Фурман еле заметно улыбнулся.

— Если вы все это знаете, вы с ним заодно, так?

— Нет, нет, я даже не знаю, где он раньше был и что делал… Пустите меня, я перевяжу рану!

— Не могу, приятель. Эта ваша рана — мой приговор.

— Но вы же узнали, что хотели? Что вам еще надо?

— Чтобы вы молчали.

Он выстрелил Джонатану в лоб. Тот упал на пол, вокруг него стала расползаться лужа крови.

Фурман встал, спрятал пистолет в портфель. Перерезал ножом телефонный провод, задвинул шторы в комнате. Достал из портфеля влажную тряпку и стер следы со всех предметов, которых касался. Еще раз взглянул на труп и пошел к двери. Уже в коридоре он остановился, минуту раздумывал, а потом вернулся в комнату, снял со стены рисунок Да Винчи и спрятал его в портфель.

64

Ранним утром в субботу их разбудил хозяин дома. Он постучал в дверь и, когда Хамсин открыл дверь, сказал:

— Вас там спрашивает человек с вашей работы. Спуститесь к нему.

— Черт всех возьми… У меня ведь сегодня выходной.

Он натянул халат и вышел в передний садик. Там стоял один из охранников причала.

— Роберт, простите, — начал он. — Вас ищет мистер Энтони. Он говорит, что это очень срочно.

— Что ему нужно?

— Он не сказал.

— Окей.

Хамсин вернулся в мезонин и начал одеваться.

— Что случилось, дорогой? — спросила заспанная Роберта.

— Пока не знаю. Кажется, Энтони срочно нужна моя помощь.

— Не задерживайся, ладно?

— Постараюсь.

Энтони ждал его в своем черном «мерседесе» у причала. Он был угрюм и взлохмачен.

— Что случилось, Энтони? — спросил Хамсин, садясь в машину.

— Плохие новости. Давай заедем в кафе на набережной.

Когда они расположились за столиком, Энтони заказал им кофе с ромом, отхлебнул глоток и сказал:

— Джонатана убили.

Хамсин чуть не уронил чашку, пролил кофе на брюки.

— Откуда ты это взял?

— Полчаса назад мне позвонила Унджо. Вчера она пришла к Джонатану, открыла дверь — а у нее есть свой ключ — и нашла его на полу в луже крови. Его застрелили. Телефонный провод был отрезан. Она постучала к соседям, рассказала им, что увидела, и попросила вызвать полицию. Когда приехали детективы, они выяснили, что его убили выстрелом в лоб, и еще у него была прострелена нога.

— Господи боже, — пробормотал Хамсин. — Его пытали…

— Возможно. Его убили из-за картины. Унджо сказала, что у Джонатана пропал рисунок Да Винчи.

Он залпом допил кофе.

— А теперь слушай. Унджо дала мне телефон детектива. Я ему позвонил. И сказал то, что никто не знал. У Джонатана в настенных часах была маленькая видеокамера и микрофон. Когда он открывал входную дверь, он всегда нажимал кнопку, и камера начинала работать. Видишь ли, к нему часто приходили люди, картины которых он устраивал на аукционы, и начинали высказывать ему претензии. Поэтому он подстраховывался, записывал все, что происходило в его гостиной.

— Значит, есть видео, которое запечатлело его убийцу?

— Да, они позвонили мне через час и сказали, что уже получили видео и просмотрели его. Так вот, этот убийца допрашивал его из-за тебя. Он требовал, чтобы Джонатан рассказал ему, где ты, как тебя найти. И Роберту, кстати, тоже. Убийца признался, что он советский агент, а ищет тебя, потому что ты — американский агент. Поэтому ребята из Скотленд-Ярда хотят с тобой встретиться. Они приедут в Брайтон через полтора или два часа. Встреча в час дня в местном отделении полиции. Это на Джон-стрит, недалеко отсюда. Совсем новое, современное здание, его видно издалека. Увидимся в час… А ты подозреваешь, кто этот убийца и зачем он тебя ищет?

— Боюсь, что да.

— Значит, ты и вправду работал в ЦРУ… Любопытно. Впрочем, я что-то такое и подозревал… До встречи.

Хамсин ни на минуту не сомневался, что Джонатан погиб из-за него. А человек, который его пытал и убил, — ликвидатор из группы «Альфа». Но как они вычислили, что он в Британии?

На этот вопрос Хамсин ответить не мог. Оставалось ждать.

Он пересказал Роберте весь разговор. Они пришли к выводу, что детективам надо рассказать, что советский агент пытался убить Хамсина и раньше, но это ему не удалось. Всю историю с его спасением они решили не рассказывать. А встретились в Лондоне, когда Роберта приехала туда как туристка. Они в деталях проговорили, как расскажут, где и как познакомились.

Приехавшие люди оказались не полицейскими детективами, а сотрудниками контрразведки МИ-5. Представившись, они развели Хамсина, Энтони и Роберту по разным комнатам. Хамсина решил допрашивать старший из них, который представился мистером Полфри.

Первым делом он вставил диск в видеопроигрыватель и показал его Хамсину.

— Вы знаете этого человека? — спросил он, садясь рядом с Хамсином.

— Да, к сожалению, знаю. Это О’Коннор, человек из группы «Каир-Альфа».

— Это подразделение ЦРУ?

— Смешанная группа. ЦРУ и АНБ.

— Откуда вы его знаете?

— Когда-то я сотрудничал с группой «Каир-Альфа».

— Почему он вас искал?

— Он агент-двойник. По заданию русских он должен был меня уничтожить. Но не получилось. От него, как я понимаю, все же потребовали выполнить задание. Они по-прежнему охотятся за мной.

— Он выпал из игры, — сказал Полфри. — Он убийца и получит пожизненное заключение. Но я хочу, чтобы вы меня поняли. Мы не будем копаться в этом деле. Меньше всего мы хотим, чтобы секреты ЦРУ и АНБ стали достоянием гласности в нашей стране. Это приведет к проблемам, даже к международному скандалу. Давайте договоримся.

О’Коннор убил мистера Гилберта, потому что хотел украсть картину Да Винчи. Видеопленка, которую вы видели, пойдет в наш секретный архив. Для полиции, таким образом, это будет чисто уголовное преступление. То, что вы идентифицировали О’Коннора, полиция узнает, но вы останетесь инкогнито. Годится?

Хамсин кивнул.

— А теперь подскажите, где его искать. Что вы думаете на этот счет?

— У меня одна мысль, — сказал, подумав, Хамсин.

— Говорите!

— Он знал с самого начала, что убьет Джонатана. Тот мог потребовать показать документы — ведь О’Коннор, несомненно, пришел к нему не как частное лицо. Так что имя, которое он назвал, может быть его настоящим новым именем. Если он в Лондоне, значит, у него какая-то официальная должность. Возможно, при посольстве. Или в каком-нибудь американском представительстве. Проверьте списки людей, которые получили недавно назначение в Лондон. Возможно, вам повезет.

— Хорошая мысль. Я не спрашиваю вас, являетесь ли вы, как и прежде, сотрудником спецслужбы; если да, то вы мне правду все равно не скажете. А что касается вашего старого знакомого, то ему не повезло. За ним будут охотиться и полиция, и контрразведка. Я сообщу вам итог большой охоты. Могу только посоветовать переехать на несколько дней в гостиницу — скажем, в Люис. Никто не знает, когда этот тип захочет нанести вам визит. На всякий случай вот мой телефон.

Он вручил Хамсину свою визитку. На ней было написано: Леонард Полфри, консультант по правовым вопросам. Хамсин улыбнулся и, поклонившись, вышел в коридор.

Роберта ждала его, сидя на пластиковой скамейке.

— Поедем пообедаем у итальянцев, — сказал он, обнимая ее за талию. — Я соскучился без карбонары.

— Ну да, — наморщила она нос. — У тебя ведь жена родом из Японии. Она готовит тебе каждый день суши. И ничего другого…

— Ладно, никуда не пойдем. Приготовь мне карбонару дома… А где мы будем ночевать? В гостинице? Детектив посоветовал нам не спать дома.

— У нас же есть буксир. Перетащим туда постель. Или две постели. Возьмем корзинку еды. Вино на буксире есть. Свечи тоже. Представь: буксир покачивается, плещется вода, в иллюминатор светит луна — какая романтика! Ни за что не поеду в гостиницу.

— Хорошо, дорогая. Готовь корзинку. Судя по тому, что ты мне описала, у нас будет еще одна брачная ночь…

65

Мистер Полфри решил закончить дело быстро. Он уже на следующий день отправил запрос в службу иммиграции относительно человека по имени Фурман. Ответ пришел всего через три часа. Фамилию было легко найти: она была в списке важных лиц; Фурман — высокопоставленный сотрудник американского посольства. Полфри тут же перезвонил человеку, с которым общался несколько раз, — генералу Маккормику. Он намеревался встретиться с ним уже на следующий день, но получилось иначе: когда он назвал фамилию Фурман, генерал явно заволновался и сказал, что приедет в штаб-квартиру МИ-5 через час.

Разговор затянулся. Генералу не хотелось говорить, что делом Фурмана занимаются и контрразведка ЦРУ, и служба внутренних расследований. Он сказал только, что в посольстве есть серьезные подозрения относительно нечистоплотности этого персонажа. Полфри, однако, заявил генералу прямо, что Фурман — убийца и вор. Остальное он оставил за скобками, предполагая, что информация о предательстве советника посла уже дошла до генерала. Он, однако, не преминул показать Маккормику снятое в доме Гилберта видео.

Генерал был шокирован увиденным.

— Это достаточное основание, чтобы отправить его на электрический стул! — воскликнул он. — Ах да, у вас нет смертной казни… Жаль, этого мерзавца надо было бы повесить. Предатель, убийца, вор!

Он закашлялся. Полфри подал ему стакан с водой.

— Он искал Хамсина. Вам известна эта личность? — спросил генерал.

— Я встречался в ним. Средних лет, крупный. Сотрудник городского причала в Брайтоне. Как мне известно, когда-то служил у вас. Заметьте, сэр, я не вдавался в детали, чтобы не компрометировать ни вас, ни нас. Для нас Фурман — уголовный преступник, и точка.

— Умница! А давайте все оставим именно в этой плоскости. Пока, во всяком случае. Когда со всем разберемся, договоримся, кто и как его будет судить. Честно скажу, предпочел бы, чтобы его судили в Олд-Бейли.

— Так оно, скорее всего, и будет, сэр.

Вернувшись к себе, Маккормик вызвал главу отдела ЦРУ.

— Берни, — начал генерал. — У нас есть проблема, которую решить надо как можно скорее. Один из наших сотрудников — вор и убийца и, похоже, работал на русских или, что более вероятно, на Штази. Англичане собираются судить его в Олд-Бейли, главном уголовном суде. В моей практике было несколько таких случаев, когда на суде обвиняемый пытался уменьшить себе срок, обвиняя ЦРУ во всех грехах, а то и представляя дело так, что делал все по нашему заданию, а теперь все хотят свалить на него одного. Это, как вы понимаете, не в интересах нашей страны и ее безопасности.

— Разумеется, сэр.

— Вдобавок мы выяснили, что он охотится на бывшего сотрудника спецслужбы. Причина пока не ясна, но дело не в ней. Если их дорожки разошлись, страна не должна страдать.

— Полностью согласен, сэр.

— Прежде всего узнайте, где он и что сейчас делает.

— Кто же это?

— Фурман.

Глава отдела ЦРУ вылупил глаза, но ничего не сказал.

— Вы знаете, наша внутренняя служба уже определила, что Фурман получает большие суммы неизвестно откуда; возможно, с Востока. Они приходят с кодированных счетов, а не из наших фондов. Саботировал ряд операций. Встречался с агентом Штази в Лозанне. Он явно замазан. И, ко всему прочему, он еще вор, уголовный преступник.

— Так вот, — продолжил генерал, — я подозреваю, что он собирается в Брайтон, где живет его мишень. Ни в коем случае не вступайте с ним в контакт и не обнаруживайте себя. Используйте снайпера на значительном удалении. Все это должно выглядеть как ликвидация Фурмана агентом Штази. Как превентивная мера — чтобы его не поймала наша контрразведка. У вас есть снайперская винтовка, которой пользуются снайперы Штази?

— Да, сэр. Конечно, сэр. «Шарфшутценгевер-82», калибр 5,45 миллиметра. Даже с родным цейсовским прицелом. В ГДР ее используют в основном спецподразделения в аэропортах. Мы ее испытывали: неплохая «флейта».

— Надо же, добыли. Молодцы… Насколько я понимаю, весь этот карнавал должен происходить в районе Брайтонского причала. Заранее наймите яхту, чтобы не оказаться на причале, когда мишень ваша вдруг уйдет в море. Соберите всех, кто будет участвовать в операции, тщательно изучите район действий… Ну, вы все знаете лучше меня — не буду вмешиваться. Действуйте.

Он сделал ручкой.

Гость пошел к двери.

— Да, вот что еще, — сказал генерал, остановив гостя у самой двери. — Проведите операцию только после того, как Фурман выяснит свои отношения с нашим бывшим сотрудником. Я предпочитаю не знать, кто этот парень.

— А если он его прихлопнет?

— Берни, а как мы иначе оправдаем проведение нашей операции?

— Да, сэр, это верно, — вздохнул Берни. — Вы всегда правы, сэр.

66

По дороге домой Роберта забежала в супермаркет и купила свой любимый фильм — «Укрощение строптивой» режиссера Дзефирелли. Она давно мечтала показать его Хамсину.

Он был в восторге от фильма, поставленного по комедии Шекспира. В нем играли всемирно известные актеры Ричард Бартон и Элизабет Тейлор. Но больше всего ему понравились в фильме шутки, забавные ситуации, игра ума создателей.

Он решил досмотреть фильм до конца, и на буксир они отправились уже в одиннадцатом часу. У Хамсина были свои ключи от ворот. Свет вокруг акватории они не включали. В это время двое охранников уже дремали в офисе, а собака, которую выпускали ровно в полночь, спала в комнате бухгалтера.

Дойдя до самого конца причала, где посреди старых яхт стоял «Танжер», они остановились: Хамсин стал доставать из кармана куртки ключ от рубки буксира, что было непросто, потому что на плечах были свернутые и связанные шнурками одеяла.

Вдруг из-за эллинга гоночных лодок вынеслась тень, и в спину Роберте уперся пистолет с глушителем.

— Не шевелись, Хамсин, или я отстрелю твоей подружке позвоночник, — услышал Хамсин и замер.

— Открой кабину своей посудины, старичок, а потом ступай на корму. Я позову тебя, и мы поговорим.

— О’Коннор? — догадался Хамсин.

— Он самый. Ну, двигайся!

Хамсин открыл дверь кабины и отошел к корме.

Он понимал, что началась смертельная игра и что в ней нельзя сделать ни одной ошибки. О’Коннор хочет его убить. Наверное, Роберта тоже обречена. Поэтому он должен нейтрализовать его любой ценой.

Роберта вскоре позвала его.

Когда он вошел, его враг сидел в кресле шкипера, а Роберта стояла на коленях к нему спиной. Ствол пистолета с глушителем был нацелен ей в затылок.

— Ну-ка, старичок, тоже встань на колени — и тоже спиной к своей девке, — приказал О’Коннор.

Когда это было выполнено, он бросил на пол моток толстой бельевой веревки.

— Хамсин, руки за спину! — приказал он. — А ты, — он ткнул пистолетом в затылок Роберте, — свяжи ему руки. Крепко! Я проверю, и, если ты свяжешь его слабо, я сразу его убью.

— Делай, что он велит, — сказал Хамсин как можно более безразличным тоном.

Роберта связала ему руки.

— Оставайся на коленях, — приказал О’Коннор Роберте. — А ты, старичок, поднимайся.

Когда Хамсин с трудом поднялся, он сильно толкнул его внутрь кубрика. Хамсин сполз по стене и, повернувшись, оказался полулежащим на полу. О’Коннор сел на койку напротив него так, чтобы видеть стоящую на коленях Роберту.

— Слушай, недоносок, — начал он. — Обычно я — как, кстати, и ты — стреляю сразу. Но так как у тебя есть вредная привычка оставаться живым даже когда тебя убивают, я, пожалуй, скажу тебе несколько слов прежде, чем убью вас обоих.

Роберта всхлипнула.

— Заткнись! — крикнул ей О’Коннор. — О чем это я… Да, как я буду вас убивать. Не так, как отправил на тот свет твоего дружка. Он умер легко. Когда рассветет, мы выйдем в море. Там я прострелю тебе руки и сброшу в море. Перед этим свяжу тебя как следует — и ее тоже! Потом я позабавлюсь с ней — и тоже отправлю ее к рыбам. Это за то, что ты доставил мне столько неудобств, потому что выжил. Но я компенсировал эти неудобства — я украл у тебя все твои деньги, больше полумиллиона долларов.

Хамсин посмотрел на него с интересом, но промолчал. Роберта, наоборот, зарыдала.

— Но пока вы мне нужны, — осклабился О’Коннор. — Чтобы избавиться от вас, мне нужно выйти в море. Я не оставляю следов.

— Как ты вернешься? Тебя спросят, где мы…

— На лодке с мотором. Брошу ее где-нибудь. А кораблик твой утоплю. Придумаю как. Концы в воду, ха-ха! А сейчас мне нужны ключи от кубрика, где я вас запру до утра. Где они?

— Во внутреннем кармане моей куртки. Слева.

— Если ты мне врешь, я пристрелю твою девку.

— Я не вру.

— Похоже, ты на что-то надеешься. Напрасно. Впрочем, надейся. Больше помучаешься.

Он переложил пистолет в левую руку и полез во внутренний карман куртки Хамсина. И тут произошло то, чего он не ожидал. Хамсин молниеносно нанес ему удар головой в переносицу. О’Коннор на мгновение потерял сознание, отпрянул, и тут Хамсин нанес ему страшный удар ногой в живот. О’Коннор отлетел назад, ударился головой о железный бортик верхней койки и обмяк, выронив пистолет. Роберта метнулась к нему, схватила пистолет и отскочила, направив ствол на лежащего ничком О’Коннора.

Держа его на мушке, она помогла Хамсину встать.

— Разрежь мне веревки, — попросил он.

Он прижал ногой локоть лежащего, чтобы не дать ему возможности подняться. Роберта принесла из шкафчика в кабине кухонный нож и не без труда разрезала ему путы. Первое, что сделал Хамсин, связал О’Коннору руки за спиной. Потом так же туго и надежно связал ему ноги. Тот уже начал приходить в себя, поэтому Хамсин уложил его лицом вниз, а потом засунул ему в рот тряпку. Они вернулись в кабину.

— Доставай вино, — сказал Хамсин. — Кстати, а где корзинка с едой?

— Она осталась на причале…

— Принеси ее, девочка! Жизнь продолжается.

После пережитых волнений они набросились на еду.

Распили бутылку мерло, посидели на палубе и вернулись в кабину только потому, что пошел мелкий колючий снег.

— Какой завтра день? — спросил он.

— Среда.

— Нет, я имею в виду погоду.

— Я знаю, что я — твоя метеослужба. Обещали хороший, солнечный день. Но на море шторм.

— Весь день?

— К вечеру.

— Надо вернуться до двух часов.

— Ты хочешь выйти завтра в море?

— Да.

— Зачем? — удивилась Роберта.

— Я хочу покатать этого типа. Он теперь больше всего боится, что я сделаю с ним то, что он обещал сделать с нами. То есть скормлю его рыбам. Надо попугать его как следует, пусть попереживает, да так, чтобы под ним появилась лужа. Потом высажу его где-нибудь и позову полицию. Он убийца, и полиция его ищет. По всему королевству.

— Почему не сделать это утром?

— Нет, после того, что он нам хотел устроить, не могу отказать себе в удовольствии его помучить. Пусть скажет спасибо, что я не пущу ему пулю в лоб: ведь он клялся убить меня, а потом изнасиловать и убить тебя. Ты считаешь, что все это надо ему простить?

— Кстати, я бы так и сделала — пустила бы ему пулю в лоб.

— И потом бы жалела об этом. Так бывает всегда.

Она посмотрела на него внимательно. Сказала:

— Делай, как считаешь нужным. Но до утра надо дожить.

— Верно. За ним надо присматривать. Я привяжу его к кровати. Дверь кубрика оставим открытой. Принеси сюда постели: мы ляжем в кабине на полу. Дежурить будем по очереди. Первым лягу я. Если он встанет, стреляй ему в ногу.

Он вынул кляп изо рта О’Коннора и сказал:

— Чтоб я не слышал ни звука. Ты ведь знаешь, как я умею обращаться с «харрингтоном».

67

Следующее утро действительно было странным для зимних месяцев. Дул редкий для этого времени года пассат, и он отогнал все тучи далеко в океан. Было холодно, но солнце светило ярко. Когда Роберта проснулась, солнце вставало над восточной частью английского юга в бесконечной голубизне неба. Хамсин уже отвязал буксир и разогрел паровую машину. Потом снова вставил кляп в рот О’Коннора и стал медленно выводить буксир в акваторию.

У самого шлюза его окрикнул охранник.

— Вывожу посудину на ходовые испытания! — крикнул ему Хамсин. — Через пару часов вернусь.

Тот начал открывать шлюз. Шел седьмой час утра, так что ничего удивительного для выхода буксира в море не было.

Отойдя от берега на десяток километров, он лег в дрейф. В это время в море было только два рыбацких суденышка, причем довольно далеко на востоке, да еще на рейде порта виднелась большая прогулочная яхта. Там, видимо, еще спали, потому что на палубе не было никакого движения.

Хамсин потащил О’Коннора из кабины волоком и уложил на носу буксира. Вынул изо рта кляп, сел напротив него.

— Ну что, бедняга, проиграл? — спросил Хамсин. — Учиться выигрывать тебе поздно, ты, наверное, это уже понял.

— Мне нужно было убить тебя сразу, — прохрипел О’Коннор. — И ее тоже.

— Что теперь горевать? Надо готовиться к худшему. Я собираюсь реализовать твой план: пришить тебя, а потом скормить рыбам.

— Ты не можешь меня убить! Я — советник американского посла! Тебя найдут и отправят в Америку — на электрический стул. Все секретные службы в Америке будут охотиться за тобой. И найдут, не сомневайся.

— Ой, сомневаюсь, и даже очень. Ты правильно сказал: концы в воду. Никто не знает, где ты был, что собирался делать. У меня есть в кочегарке старая заслонка: привяжу ее к тебе, и ты сразу окажешься на дне.

О’Коннор захлебнулся от ярости:

— Подлец, скотина! Я всегда знал, что тебе доверять нельзя!

— А тебе можно? — с улыбкой спросил Хамсин. — Смотри, ты собирался убить меня, ты лишил меня друга, ты украл мои деньги, ты намеревался украсть у меня любимую женщину. Взамен я собираюсь лишить тебя такого пустяка, как твоя никчемная жизнь… Но я буду играть с тобой на равных, — продолжал он. — Когда-то ты сыграл со мной в смертельную рулетку: не убил меня, а загнал в рефрижератор. Теперь моя очередь поиграть. Я посажу тебя в резиновую лодку, в ней есть весла. С моря идет шторм. Если тебе удастся догрести до берега или уцелеть в этом шторме, ты выиграл. Но ненадолго. Перед твоим приходом Джонатан включил видеокамеру и записал все, что там происходило. Если ты переживешь шторм, ты окажешься в корпусе строгого режима в Актонской тюрьме и вряд ли выйдешь оттуда живым. Согласись, ты теперь примерно в тех же условиях, в каких оказался я в Риме. Игра явно не в твою пользу.

— Если я выживу, Хамсин, то знай — ты труп!

— Я принимаю эти условия, — пожал плечами Хамсин.

Он вернулся в кабину.

— Я слушала прогноз, который передавала по радио береговая охрана, — сказала Роберта. — Километрах в тридцати от суши на море сильное волнение. С моря идет шторм, равного которому, говорят, здесь не было много лет. Они не знают, когда он достигнет берега и какой будет силы, но надо возвращаться сейчас.

— Ведь обещали после обеда, — буркнул Хамсин. — Не дай бог, если он настигнет нас, когда до берега будет километр или того меньше. Пойду растоплю огонь посильнее. Через минут пятнадцать будем трогаться.

Он спустился в кочегарку. Вскоре заработала паровая машина. Буксир начал набирать скорость.

Роберта зафиксировала штурвал и занялась приготовлением кофе.

В это время метрах в трехстах от буксира прошла на малой скорости большая яхта. Роберта заметила, что, отойдя от буксира на полкилометра, она набрала скорость и ушла в сторону берега.

Выйдя из кочегарки, Хамсин занял место шкипера и начал разворачивать буксир на север, в сторону Брайтона.

— Что за черт! — вскричал он вдруг, соскакивая с кресла и выбегая из рубки. Приблизившись к О’Коннору, он остановился. Плечи и грудь куртки того были в крови. Хамсин наклонился к нему и понял, что голова О’Коннора прострелена насквозь: пуля вошла в его голову у правого уха и вышла в левой стороне черепа.

Судя по пулевым отверстиям, Хамсин понял, что стреляли из винтовки малого калибра: 5,45 или 5,65 миллиметра. Профессиональное, снайперское оружие. Отличный выстрел: наверняка смертельный. Хамсин даже сел на ящик с инструментами. С его врагом кто-то расправился без него. И стреляли с яхты не случайно. Снайпер ждал своего часа. И на яхте, конечно, он был не один. Целая группа профессионалов, выполняющих специальную операцию.

Не исключено, что самого Хамсина спасло то, что он был в трюме. В женщину за штурвалом стрелять не стали. Профессиональная этика…

Он минуту раздумывал. Потом снял с трупа веревки и потащил его к корме. Труп он уложил в бункер с углем и прикрыл брезентом. Другим брезентом прикрыл кровь на корме.

Когда он вернулся в рубку, Роберта посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Он… умер? — спросила она.

— Его застрелил снайпер. С той яхты, что ушла на большой скорости.

— Почему?

— Если б я знал… Впрочем, думаю, застрелил потому, что кому-то не хотелось связываться с его уголовным делом.

— Но нас не могут обвинить в этом?

— Любая экспертиза покажет, что его убили выстрелом с большого расстояния.

— А кто стрелял?

— Хороший вопрос… Снайпер доложит о выполненном задании, и точка. Серьезная была операция, в ней принимало участие минимум десять человек.

— Так много?

— На яхте было человек пять: минимум два снайпера и их помощники. На берегу находилось человек пять или шесть, они следили за О’Коннором все время: и до того, как он на нас накинулся, и потом всю ночь и все утро. Когда он оказался на яхте… Черт возьми!

— Что такое?

— Подожди-ка!

Он схватил из ящика в рубке фонарик и стал тщательно обшаривать кубрик. Минут через пять он вышел оттуда, неся миниатюрный микрофон с оторванными проводами и батарейку.

— Вот, — сказал он. — Теперь все понятно.

— Что именно? — удивилась Роберта.

— Эта штука была в самом дальнем углу, пристроена к железной сетке клейкой лентой. Они слышали все, о чем мы тут говорили. Когда я сказал тебе, что высажу его на берег и сообщу полиции, команда, которую они прислали, чтобы его убрать, запаниковала. Яхта, которую они наняли, вышла в море, и они стали ждать своего часа. Когда стало ясно, что мы возвращаемся в Брайтон и он окажется в руках полиции, они его убрали. Отличный выстрел, скажу тебе! Когда труп будут осматривать, сразу определят, что стреляли на расстоянии из снайперской винтовки.

— А как они попали на буксир, чтобы установить микрофон?

— Наверное, пока мы дома смотрели фильм, — пожал плечами Хамсин.

— Но ведь это значит, что они могли убить и нас!

— Могли. Ума не приложу, почему они не сделали это. Скорее всего, потому, что им хотелось узнать побольше о том, что произошло между О’Коннором и мной.

— Узнали?

— Он же все сам рассказал: как хотел убить меня, как украл мои деньги… Не сомневаюсь, что его исповедь была записана.

— И что же нам теперь делать?

— Открыть бутылку вина и мчаться на всех парах к причалу.

— Мы возвращаемся к спокойной жизни? Как ты считаешь?

Он обнял ее и прошептал:

— Я надеюсь. Я не знаю, какая жизнь нам уготована. Что нам суждено… Но вот смотри. Через неделю я стану Роберто Росполи. Потом, может быть… Я в этом очень сомневаюсь, но может быть… мне вернут мои деньги. И, может быть, — а вот это вполне реально — за мной перестанут охотиться, потому что кража денег с моих счетов О’Коннором, вкупе с его личной ненавистью ко мне, станет моим оправдательным приговором.

— Оправдательным?

— С их точки зрения. Я себя ни в чем не оправдываю. Я виню себя во многом. Но они, мои бывшие боссы, не имеют права винить меня…

Он помолчал.

— Единственное, о чем я сейчас мечтаю: вырастить маленького Роберто. Думаю, я смогу вырастить его порядочным человеком.

— А если будет девочка?

— Это с твоей пылкостью? Не-ет, жди мальчика…

68

Мистер Полфри позвонил генералу Маккормику ровно в десять утра. Тот еще пил кофе, сидя в глубоком кресле. Он любил насладиться утренним кофе из Коста-Рики, сидя у окна в дорогом шелковом халате и с небрежно повязанным шейным платком. Поэтому трубку он снял не сразу.

— Маккормик, — недовольно бросил он в трубку.

— Доброе утро, сэр, — услышал он. — Это Полфри. События развиваются стремительно. Я отправил вам депешу; мой помощник доставит ее вам через полчаса.

— Это так срочно?

— На мой взгляд — да.

— Окей. Почитаю.

Он положил трубку и с удовольствием допил кофе.

Помощник Полфри действительно привез пакет через полчаса. Генерал не ожидал узнать из нее ничего, что его по-настоящему взволновало бы, но он ошибался. Вот что было в депеше.

«Известный вам работник Брайтонского причала по имени Эшем рано утром вывел в море свой буксир. На борту были его жена и Фурман. Неизвестно, что там происходило, но, когда буксир вернулся к причалу, #Фурман был мертв. Эшем тут же позвонил мне. Моя группа через три часа была в Брайтоне. Труп Фурмана был передан на судебно-медицинскую экспертизу, которая установила следующее: Фурман был убит снайперским выстрелом с расстояния примерно 250–270 метров. Пуля попала в правую височную часть головы и вышла в левой части черепа ближе к затылку. Смерть наступила мгновенно. Место, где он находился в момент выстрела, установлено: на носу буксира. Эшем также передал нам пистолет „харрингтон“ с глушителем, которым, по его словам, был вооружен Фурман. Он и его жена полагают, что Фурман хотел убить их и уйти на буксире на остров Уайт, а затем бежать за границу».

Маккормик позвонил руководителю подразделения ЦРУ в посольстве и попросил его немедленно приехать. Когда тот прибыл, генерал крепко пожал ему руку.

— Молодцы, ребята! Чистая работа, друг мой Берни! И быстро все сделали — в море, никаких свидетелей!

— Что вы имеете в виду, сэр? — удивился его собеседник.

— Я имею в виду Фурмана.

— Простите, сэр, я не совсем понимаю, — окончательно сконфузился Берни. — Мы готовим группу на выезд в Брайтон, планируем провести операцию через два дня. Так что мы еще не начали действовать. Извините, сэр, но в одночасье провести такую операцию мы не смогли. Но ребята готовятся, и очень серьезно.

Маккормик несколько минут переваривал сказанное.

— Операция отменяется, — сказал он наконец. — Подготовку прекратите. Фурман уже на том свете. Пошлите ребят из отдела внутренних расследований в МИ-5 к Полфри. Привезите мне копии всех документов, которые МИ-5 подготовит по делу Фурмана. Передайте копии этих документов ФБР. И сходите в юридический отдел посольства, пусть там сделают полное и окончательное правовое заключение по этому делу. Все, ступайте…

Он отправился к бару. Налил себе полстакана виски. Конечно, для виски время было слишком раннее, но для того ребуса, который ему предлагалось решить, он счел глоток виски целесообразным.

О’Коннор ликвидирован. И слава богу! Не придется заниматься делом об убийстве и похищении картины уголовником, да еще каким-то, скорее всего самозваным, вражеским агентом. Дело будет закрыто.

Это важно. Прежде всего для него самого: его репутация была абсолютно незапятнанной на протяжении всей его карьеры.

Но остается вопрос: если его физически не мог убить Эшем и не отправили к праотцам ребята Берни, то кто тогда, черт побери, застрелил Фурмана?

И главное — зачем?

Часть этого романа была написана при участии В. Толстова и была опубликована в 1989 году в виде повести «Бумеранг» в сборнике политических детективов «Столкновение».

Об авторе

Вячеслав Катамидзе — писатель, политолог и историк, лауреат Беляевской премии по литературе 2014 года. Выпускник Военного института иностранных языков, он был офицером, советским военным наблюдателем ООН, радиожурналистом, руководителем студии документальных фильмов, режиссером и продюсером. Его перу принадлежит 28 книг: романов, сатирических повестей, политологических исследований. Его книги на 9 языках приобрели более 320 библиотек мира.

Другие книги автора:

Таинственная Библия, 2019;

Иголка в стоге сена, 2019;

Кристофер Рен. Гений английского барокко (совместно с М. Николаевой), 2018;

Тайны Британского музея, 2016;

Тайна Ордена храма, 2013;

Тайна человека из Стратфорда, 2010;

Лондон вчера и сегодня (совместно с Н. Юдиным), 2008;

Прогулки по Лондону, 2006

и другие — всего 28.

Content

Вячеслав Катамидзе
Хамсин

Часть I. Реактивация

1

2

3

4

5

6

Часть II. Налет

7

8

9

10

11

12

Часть III. Расследование

13

14

15

16

17

18

Часть IV. Рождество в семье Бертини

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Часть V. Бегство

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

Часть VI. Буксир «Танжер»

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

Об авторе