Леонид Зорин

«Ничего они с нами не сделают». Драматургия. Проза. Воспоминания

УДК 821.161.131

ББК 84(2Рос=Рус)644Зорин Л.Г.

З-86

Редактор серии – Д. Ларионов

Составление и вступительная статья А. Зорина

Леонид Зорин

«Ничего они с нами не сделают» (Драматургия. Проза. Воспоминания) / Леонид Зорин. – М.: Новое литературное обозрение, 2024.

В сборник выдающегося драматурга и прозаика Леонида Генриховича Зорина (1924–2020), приуроченный к 100-летию со дня его рождения, вошли пьесы, повести, рассказы и воспоминания, посвященные одной из центральных тем его творчества – отношениям художника и власти или, шире, литературы и политики. В книге отразилась эволюция взглядов писателя на свободу творчества с середины ХХ столетия до последних лет его долгого творческого пути. Вошедшие в том пьесы «Медная бабушка», «Пропавший сюжет», «Развязка» и другие Леонид Зорин считал своими главными произведениями. О драматических взаимоотношениях художника и власти автор размышляет и во включенных в книгу фрагментах своего мемуарного романа «Авансцена», рассказывающих о сложной театральной судьбе многих его пьес, а также о замечательных режиссерских и актерских работах А. Лобанова, Г. Товстоногова, О. Ефремова, С. Юрского, Р. Быкова и др., которым не суждено было дойти до зрителей.

В оформлении обложки использована фотография Фёдора Савинцева.

ISBN 978-5-4448-2470-2

© Л. Зорин, наследники, 2024

© А. Зорин, составление, вступительная статья, 2024

© Ф. Савинцев, фото на обложке, 2016

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

От составителя

Идея этой книги принадлежит Ирине Прохоровой, много сделавшей для публикации творческого наследия Леонида Зорина. Я благодарен ей за замысел и поддержку, а также благодарен Татьяне Геннадьевне Поспеловой и Наталье Елкиной за помощь в работе с архивом Л. Зорина, Григорию Зорину и Ольге Розенблюм за присылку необходимых материалов, Ирине Зориной и Евгению Шкловскому за помощь в подготовке рукописи.

Бо́льшая часть произведений, вошедших в этот том, печатается по прижизненным изданиям, подготовленным автором. Однако печатные тексты «Римской комедии» и особенно «Медной бабушки» сохранили ряд искажений цензурного характера, исправленных по беловым рукописям.

Андрей Зорин

Поэты и деспоты

В предлагаемый читателю сборник, выходящий к столетию со дня рождения Леонида Зорина, вошли произведения, посвященные отношениям писателей и власти или, говоря шире, искусства и политики. Проблема эта была для него центральной, и он возвращался к ней много раз. Две пьесы, ей посвященные: «Медную бабушку» и «Пропавший сюжет», он неизменно называл своими главными произведениями.

Политика вторглась в жизнь и творчество моего отца с самого начала его литературной работы, а сочинять свои первые стихи он начал исключительно рано, уже в четыре года. В резко идеологизированной атмосфере СССР времен становящегося тоталитаризма повседневность была перенасыщена политическими клише, неудивительно, что первые стихотворные опыты одержимого сочинительством мальчика добросовестно воспроизводили штампы, доносившиеся до него из всех углов.

Советская пропаганда того времени видела в раннем развитии одаренных детей проявление преимуществ социалистического строя – вундеркиндов так же, как и ударников труда, отыскивали и пестовали по всей стране. Юный поэт быстро стал достопримечательностью в своем родном Баку. В 1934 году, когда ему было девять лет, республиканское издательство Азербайджана «Азернешр» выпустило маленькую книжку его стихов с портретом на обложке, и почти сразу же его отправили в Москву встречаться с Горьким, который написал о юном визитере очерк «Мальчик», открывающий напечатанный в том же году в газете «Правда» цикл с характерным названием «Советские дети».

Как вспоминал Горький, он спросил у гостя, пишет ли он лирические стихи, на что тот решительно ответил: «Нет, политические. Но писал и лирику. Кажется, у меня в архиве сохранилось стихотворения два-три». По просьбе Горького «мальчик» прочитал ему поэму о Гитлере и Геббельсе, исполненную «горящей и кипящей смолой той именно человеческой ненависти, которая может быть вызвана только глубочайшей любовью к людям труда, к людям, погибающим под властью мерзавцев и убийц».

Много десятилетий спустя Натан Яковлевич Эйдельман научил меня и отца игре в «рукопожатия». Играющий должен был вычислить, сколько рукопожатий отделяют его от той или иной исторической личности или от современников, отделенных от него географическими, политическими и социальными барьерами. Даже не зная правил этой игры, собеседник Горького не мог не осознавать, что находится в одном рукопожатии от Толстого и Чехова, с одной стороны, и от Ленина и Сталина, с другой.

О странной близости между большими писателями и носителями государственной власти Леонид Зорин в последние годы жизни написал в автобиографической повести «Тайны молчания», где детские впечатления сплетаются с размышлениями старого человека о судьбах людей, которых он увидел в тот удивительный день. По дороге к Горькому он познакомился с Бабелем, которого государство уничтожило, как, вполне возможно, уничтожило оно и самого Горького. Разговоры на эту тему мне доводилось слышать дома. Моя мама, писавшая оставшуюся незаконченной диссертацию на тему «Горький и МХАТ», не сомневалась, что писатель был убит НКВД в преддверии готовившихся московских процессов. Насколько я помню, отец сохранял по этому поводу известную долю агностицизма, но и ему эта версия далеко не казалась невероятной. В «Тайнах молчания» он осторожно высказывает это предположение.

В очерке «Мальчик» Горький предупреждал советских детей и окружающих их взрослых об опасностях вундеркиндизма и напоминал, что преждевременное признание нередко калечит души и судьбы. Юному Леониду Зорину удалось выдержать испытание медными трубами, ставшее, вопреки заданной в поговорке последовательности, для него первым. Огню и воде было суждено прийти немного погодя.

Резко обозначившееся с юных лет признание влекло отца в Москву. В то же время мысль об отъезде давалась ему тяжело. Он любил Баку, чувствовал родство с этим городом, да и вообще с югом и южным образом жизни. Однажды он поделился своими сомнениями с классиком азербайджанской литературы Самедом Вургуном, пьесы которого переводил на русский язык. «Послушай, Леня, – ответил Вургун. – Если бы я жил в Евлахе, как ты думаешь, хотел ли бы я переехать в Баку?» В 1948 году, на фоне уже начавшейся кампании против «безродных космополитов», безвестный двадцатичетырехлетний бакинский литератор отправился покорять столицу империи. Я не знаю, рассказывал ли Вургун своему переводчику о своей дружбе с первым секретарем ЦК компартии Азербайджана и бывшим чекистом Мир Джафаром Багировым. В любом случае смерть Вургуна в мае 1956 года, на следующий день после того, как был расстрелян Багиров, дала отцу еще один повод задуматься о природе связи между писателем и властителем. К тому времени ему самому уже довелось испытать ледяное дыхание государства.

История публикации, постановки и запрета пьесы «Гости» стала ключевым событием, определившим жизнь Зорина. В 1953 году, через несколько месяцев после смерти Сталина, он взялся за пьесу, где предвосхитил многие тенденции едва начавшейся оттепели. В духе декларированного позднее «возвращения к ленинским нормам» здесь лицом к лицу сведены старый большевик, бывший чекист Алексей Петрович Кирпичев и его сын Петр, крупный сановник, демагог и карьерист, приехавший с семьей навестить отца на даче. Судьями в этом конфликте отцов и детей призваны выступить внуки, но и среди них нет единства – старший, Сергей, живет с дедом и полностью разделяет его ценности, в то время как младший, Тёма, уже нравственно разложен материальными благами, достающимися ему в силу номенклатурного статуса Петра.

В финале пьесы внутрисемейный конфликт приобретает черты классической трагедии – обе стороны объявляют друг другу войну на уничтожение, исход которой поначалу вовсе не кажется предопределенным. На сцене «хозяева» преобладают над «гостями», которые вынуждены позорно ретироваться, но этот численный перевес оказывается во многом уравновешен внесценическими персонажами – сослуживцами и подчиненными Петра Кирпичева, высокопоставленными родителями приятелей Тёмы и т. п. Их незримое присутствие дает понять, что за спиной неудачливых визитеров стоят Москва и могучий государственный аппарат. Только в заключительной реплике, подобно королю в мольеровском «Тартюфе» или чиновнику по особым поручениям в «Ревизоре», появляется deus ex machina – большая статья в «Правде», расставляющая добро и зло по своим местам.

Тема «Гостей» – перерождение высшего слоя государственной бюрократии. Автор интерпретирует это перерождение как классовое – о «классовом» чувстве по отношению к зарвавшейся семье Петра Кирпичева говорит его сестра Варвара, и она же формулирует сущность этого чувства восклицанием: «Господи, до чего ненавижу буржуев!» Позднее, когда по Би-би-си читали книгу Милована Джиласа «Новый класс», основу которой составили статьи, написанные буквально в те же месяцы, что и «Гости», отец поражался, насколько джиласовский анализ эволюции партийно-бюрократической верхушки коммунистического общества отвечал его собственным ощущениям.

М. Джилас был крупным государственным деятелем социалистической Югославии. Его статьи о новом классе публиковались в газете «Борба» – югославском аналоге «Правды». Впоследствии, однако, он был изгнан со всех должностей и арестован – понятно, что эти зигзаги были вызваны колебаниями в политике руководства югославской компартии. Скорее всего, сходные процессы определили и судьбу «Гостей». Пьеса получила цензурное разрешение, в феврале 1954 года она была напечатана в журнале «Театр» и одобрена таким статусным писателем, как Константин Симонов. «Гостей» начали ставить театры, изголодавшиеся за «мрачное семилетие» конца сталинской эпохи по насыщенной конфликтами драматургии, на пьесу горячо реагировали первые зрители и читатели. Через несколько месяцев ситуация изменилась резко и катастрофически.

Лучшая постановка «Гостей», осуществленная в московском театре имени Ермоловой замечательным режиссером Андреем Михайловичем Лобановым, была снята со сцены сразу после премьеры, а против автора пьесы была поднята продолжавшаяся несколько лет кампания травли. По «Гостям» ударили в официальных изданиях, начиная с «Советской культуры», органа Министерства культуры СССР, ее осуждали на собраниях. «Об одной фальшивой пьесе», как называлась редакционная статья в «Литературной газете», читали лекции в трудовых коллективах и домах отдыха. Одна из таких лекций состоялась в больнице, где отец лежал после очередной операции на легких. Вскоре после начала кампании и запрета спектакля у него пошла горлом кровь, открылся туберкулез, и несколько лет он провел между жизнью и смертью. Ни сам он, ни его врачи, ни родные и друзья не поверили бы, если бы им сказали, что ему суждено прожить долгую жизнь и пережить подавляющее большинство ровесников.

Обличения зарвавшихся бюрократов не были в советской литературе чем-то из ряда вон выходящим. Положительный герой «Гостей» журналист Трубин объясняет перерождение Петра Кирпичева «пошлостью, жадностью, славолюбием», то есть, в конечном счете, его личными пороками. Однако Варвара Кирпичева идет дальше. «Есть одно короткое слово – власть», – говорит она, ясно связывая моральную деградацию брата с его служебным положением. «Власть портит не всех – взгляните на своего отца. Впрочем, примеров много…» – возражает Трубин. Несмотря на эту оговорку, официальные инстанции без труда сумели сделать из реплики Варвары напрашивающийся вывод: «Как будто руководители, облеченные в нашей, самой демократической в мире стране доверием трудящихся и являющиеся слугами народа, портятся именно потому, что они – руководители… Мысль политически вредная, глубоко порочная», – говорилось в передовице «Литературной газеты».

«Гости» еще были исполнены верой в социалистический строй и идеалы революции. Когда, уже в годы перестройки, Владимир Андреев, игравший в лобановском спектакле, решил вернуть пьесу на сцену, Зорин отредактировал ее, устранив то, что казалось ему слишком советским. Эта исправленная версия вошла в состав трехтомника оттепельной литературы, подготовленного С. И. Чуприниным. Цеховое чувство историка литературы побудило меня тогда посетовать, что в книгу, призванную отразить облик эпохи, попал текст, переделанный задним числом. «Когда меня не будет, печатай, как хочешь, – отозвался отец, – но я выпускать это под своим именем не могу». Сегодня мне кажется своевременным воспользоваться этим разрешением не только потому, что редакция 1954 года представляет интерес как исторический документ. При переделке вместе с простодушием и прямолинейностью из пьесы ушел запал, позволяющий вполне оценить остроту вызова системе, брошенного молодым автором.

Отцу потребовалось десять лет выздоровления от страшной болезни и мучительного возвращения в литературу, чтобы попытаться облечь опыт столкновения с державой в сценическую форму. Если «Гостей» он написал на заре оттепели, то «Римская комедия» была создана на ее закате в 1964 году, когда оттепельные иллюзии уже начали выветриваться. Действие здесь перенесено в квазиисторический Рим первого века не для того, чтобы завуалировать вполне очевидный актуальный подтекст, тем более что говорят герои пьесы вполне современным языком. Скорее, автор стремился «укрупнить» проблематику комедии, придав истории отношений поэта и императора универсальное звучание.

В «Римской комедии» ссыльный сатирик Дион, пострадавший за наивную попытку открыть Цезарю глаза на положение дел в стране, укрывает у себя прячущегося от мятежников императора Домициана, чьи приближенные, включая придворного одописца Сервилия, спешат присягнуть лидерам мятежа. Казалось бы, после этого Домициан должен понять, на кого из его подданных он мог бы опереться. Однако, вернувшись на престол, он вновь отправляет спасшего его поэта в изгнание и награждает льстеца и проходимца.

«Само собой, я его презираю и, наоборот, как это ни глупо, уважаю тебя. Но зато этот прохвост, в свою очередь, уважает начальство, чего о тебе уж никак не скажешь. В этом его преимущество перед тобой. <…> Если хочешь, его измена была доказательством его благонамеренности, его предательство – залог его верности мне. Разумеется, только покуда я император, но если я перестану им быть, то, сам посуди, на что мне Сервилий?» – объясняет Домициан свое решение Диону. И поэт, и тиран отчетливо осознают, что им не по пути. Логика власти заставляет Домициана изгнать Диона, которому остается уповать только на суд истории и вечность искусства. Эту надежду в ту пору разделял и автор «Римской комедии», что позволило ему завершить пьесу оптимистическим финалом. У гонимого поэта объявляется ученик и последователь, решающийся сопровождать его в изгнание. «В добрый путь, мальчик! Ничего они с нами не сделают», – говорит ему Дион, покидая дворец. Спутником изгнанника оказывается Децим Юний Ювенал, в будущем величайший римский сатирик, чего, конечно, в отличие от зрителей и читателей комедии, ни поэт, ни император, знать не могут.

Историческому прототипу героя комедии – философу Диону Хризостому, или Диону из Прусы, было суждено восторжествовать над гонителем еще при жизни. После того как Домициан был убит заговорщиками, Диона вернули из ссылки, и он дожил в Риме до глубокой старости, окруженный почетом. Впрочем, это не имеет особого значения – «Римская комедия» ни в коей мере не историческая пьеса. В первоначальной редакции автор предпослал ей краткое предуведомление, в котором заверял, что «стремился стоять на твердой почве истории», но потом вычеркнул его. Как некогда выразился Пушкин, «спрятать уши под колпак юродивого» было невозможно, аллюзионный фон комедии просвечивал сквозь римские одеяния персонажей.

Действительность к тому же подбрасывала дополнительные параллели. В конце 1965 года генеральным секретарем Коммунистической партии стал Леонид Брежнев, характерной деталью внешности которого были густые брови. В «Римской комедии» упоминались «брови» мятежника Луция Антония. Разумеется, отец не думал о будущем генсеке, когда писал пьесу, но тем не менее «брови» пришлось заменить на «губы» из цензурных соображений. В 1967‑м, после выигранной Израилем «шестидневной войны», в СССР началась очередная антисионистская, а точней говоря, антисемитская кампания, что вызвало особое внимание цензуры к репликам вольноотпущенника Бен Захарии. Наконец, в 1968‑м войска стран Варшавского договора во главе с Советским Союзом были введены в Чехословакию, чтобы сместить реформистское правительство страны. Официально было объявлено, что оккупационный контингент останется в Чехословакии «до стабилизации положения». Именно эту формулу использует в «Римской комедии» Сервилий, объясняя Диону, почему в Рим вместе с Луцием должны прийти варвары. Поэтика комедии словно притягивала аллюзии.

Через три месяца после вторжения в Чехословакию умер Рубен Симонов, добившийся разрешения играть пьесу на сцене театра Вахтангова, и очень скоро она была окончательно запрещена. На вахтанговской сцене спектакль шел под названием «Дион» – после скандала, последовавшего за премьерой в Большом драматическом театре в Ленинграде, «Римскую комедию» пришлось переименовать. Блистательная постановка Георгия Товстоногова, собравшая звездный актерский состав, имела феноменальный успех. Как мне рассказывал отец, на премьере была Ахматова, сразу после закрытия занавеса сказавшая сопровождавшему ее театроведу Борису Поюровскому: «Спектакль не выйдет». «Почему? – удивился Поюровский. – Вы же видите, как принимают». «А вот поэтому и не выйдет», – ответила Ахматова. Как и в случае с лобановскими «Гостями», дело ограничилось единственным исполнением. Лучшие постановки пьес Зорина фатально не доходили до зрителя.

Не менее глубокой раной стало для отца и последовавшее через несколько лет запрещение его следующей пьесы, посвященной отношениям поэта и государства, – «Медной бабушки», поставленной Олегом Ефремовым в Художественном театре с Роланом Быковым в роли Пушкина. На этот раз власти предусмотрительно не довели дело до премьеры, состоялся лишь прогон без зрителей. В отличие от спектаклей, отшлифованных Лобановым и Товстоноговым, эта работа была еще сырой, но тоже обещала стать крупным событием – особенно сильное впечатление производил сам Быков в главной роли.

О театральной истории и «Гостей», и «Римской комедии», и «Медной бабушки» подробно рассказано в «мемуарном романе» «Авансцена». Отец вспоминает там, что придавал своей пьесе о Пушкине такое значение, что берег специально для этой премьеры уникальный херес шестидесятилетней выдержки, подаренный ему крымскими виноделами. В конце концов бутыль распечатали – героическими усилиями Ефремов сумел пробить спектакль, в котором сыграл Пушкина сам. Увы, и новая постановка скорей не удалась, и вино оказалось безнадежно испорченным, выяснилось, что для длительного хранения ему требовались особые условия, которых в нашей квартире, конечно, не было. В «Авансцене» об этом ничего не говорится – то ли отец не хотел обижать много сделавшего для него Ефремова непредусмотренной, но неизбежной символикой запоздавшего праздника, то ли просто забыл.

Авторов, обращавшихся к биографии Пушкина, часто привлекала дуэльная история. В центре «Медной бабушки» – неудавшаяся попытка поэта выйти в отставку и переехать в деревню летом 1834 года – возможно, его последний шанс выбраться из все туже стягивавшегося вокруг него узла. Решение разрубить этот узел, предпринятое поэтом два с половиной года спустя, привело его к гибели. Если Дион был изгнан из Рима, то Пушкин сам рвался прочь из Петербурга. Он хотел оставить оскорбительную для него должность камер-юнкера, привести в порядок расстроенные денежные обстоятельства, а главное, вернуть себе способность писать – все лето он тяготился охватившим его творческим бесплодием. К тому же именно в эти месяцы поэт тщетно пытался продать доставшуюся ему в приданое за женой медную статую Екатерины II, которую был вынужден перевозить с квартиры на квартиру. Этот образ державной власти, неотступно преследующий Пушкина, и дал пьесе ее название.

Вскоре после казни декабристов друг Пушкина Петр Вяземский занес в свою записную книжку высказывание французского короля Генриха IV: «счастлив, кто имеет десять тысяч ливров годового дохода и никогда не видал короля». В «Медной бабушке» Вяземский повторяет эти слова со сцены. «Как раз про меня», – отзывается Пушкин, постоянно страдавший от безденежья и измученный двусмысленными отношениями с Николаем I, начавшимися со знаменитой аудиенции в Чудовом монастыре в 1826 году. Как известно, привезенный тогда с фельдъегерем из Михайловского поэт сказал самодержцу, что будь он 14 декабря в Петербурге, то находился бы среди своих друзей на Сенатской площади.

В «Медной бабушке» Пушкин и Николай не появляются вместе на сцене, но оба делятся воспоминаниями о давней встрече в разговорах с Жуковским. Императору более всего запомнилась даже не открытая фронда его собеседника, а нарушение субординации – в ходе разговора поэт присел на стол, стоявший в кабинете за его спиной. Для Пушкина же, наоборот, первая встреча с царем становится лучшим воспоминанием жизни – тогда он ощущал себя свободным человеком, а потом, после объявленной ему высочайшей милости, попал в удушающие объятия государства, высвободиться из которых ему так и не удалось. Особые отношения, обещанные Николаем, пожелавшим стать личным цензором Пушкина, обернулись для поэта унизительной зависимостью и в конечном счете гибелью.

И все же, как говорится в «Медной бабушке», Пушкин решил взять назад прошение об отставке не только потому, что опасался вызвать гнев двора. Более важным мотивом была для него возможность сохранить доступ в государственные архивы, необходимый ему для продолжения работы над историей царствования Петра I. Получив вслед за Карамзиным, во многом служившим для него образцом, должность придворного историографа, Пушкин чувствовал, что призван постигнуть и описать центральный эпизод русской истории, перед которым остановился его предшественник. Держава удерживала его при себе не только административным принуждением, но и историософской загадкой, манившей его не меньше, чем воспетые им «покой и воля».

В отличие от Пушкина, герой последней исторической пьесы Зорина «Граф Алексей Константинович» уже ничего не ждал от государства, несмотря на то что (или, возможно, потому что) вырос практически при дворе и был другом детства наследника престола, будущего императора Александра II. Отец был фанатом Алексея Толстого, причем особенно ценил у него не исторические романы и драмы и даже не лирику и баллады, а юмористическую поэзию и водевили. Эту страсть он с самого детства прививал мне: за столом мы перекидывались репликами из прутковских фарсов, прочитанная им мне «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева» была моим введением в русскую историю, а «Сон Попова» я уже без малого шестьдесят лет помню наизусть от начала до конца.

Только прочитав «Графа Алексея Константиновича», я вполне понял, чем характер Алексея Толстого так привлек отца. Аристократ, богач, красавец и богатырь, наделенный к тому же совершенно феерическим чувством юмора, Толстой оказывается в пьесе бесконечно ранимым, одиноким и неуверенным в себе человеком, болезненно нуждающимся в признании, понимании и сочувствии. Прожив всю жизнь с единственной женщиной, которую он любил, Толстой чувствовал себя несчастным в браке, а будучи автором множества произведений, пользовавшихся незаурядным успехом, всегда сомневался в своем литературном призвании.

Поначалу отец задумывал пьесу как диалог, в котором участвовали бы только сам Толстой и его возлюбленная, а потом жена – Софья Андреевна Миллер. После мирового успеха «Варшавской мелодии» он вполне оценил потенциал драматического дуэта. Тем не менее потом он отошел от этого замысла и написал своего рода историческую панораму с двумя десятками персонажей, большинство из которых появляются на сцене один-два раза, хотя и отдавал себе отчет, что делает шансы своего детища на сценическое воплощение вполне призрачными. Такого рода костюмная пьеса была практически неподъемной для театров, тем более что в начале 1990‑х годов, когда была написана пьеса, государственное финансирование культуры резко сократилось.

Как в пьесе о Пушкине, Зорину казалось важным выйти за пределы семейной трагедии, так в «Графе Алексее Константиновиче» он хотел показать своего героя в контексте конфликтов его эпохи, объяснить, почему, не веря в Крымскую войну, он собирался снарядить ополчение, почему, осуждая радикалов, пытался спасти Чернышевского от ареста и, будучи искренне преданным императору Александру, в 1861 году, в кульминационный момент реформ, когда царю были особенно нужны сподвижники, покинул службу и ушел в отставку с сулившей карьеру и влияние на государственные дела должности флигель-адъютанта. Личное одиночество Толстого усиливалось политическим – в обществе, резко разделенном на партии, он не мог примкнуть ни к одной из них. Из «серьезных» стихов Алексея Толстого отец чаще всего читал мне «Двух станов не боец, но только гость случайный».

Решение написать «Графа Алексея Константиновича» как пьесу для чтения – свидетельствовало также о падении интереса отца к театру. Для него всегда было не менее важно увидеть свои пьесы напечатанными, чем поставленными, но именно в это время он все больше переходит на прозу, решительно предпочитая уединенную работу над словом и уединенное восприятие литературного текста.

Несколькими годами раньше отец написал пьесу «Пропавший сюжет». Этой пьесой он особенно гордился и склонен был ставить ее выше даже особенно дорогой ему «Медной бабушки». Начата она была, как рассказано в «Авансцене», буквально в день прихода к власти Горбачева.

«Пропавший сюжет» – тоже историческая пьеса, ее действие происходит в Одессе в 1906 году во время первой русской революции, а ее герой Андрей Николаевич Дорогин – писатель, полностью вымышленный и не особо знаменитый, зарабатывающий на жизнь юмористическими рассказами в популярных изданиях. Именно ему, в большей степени, чем Диону, Пушкину или Алексею Толстому, доверено стать alter ego драматурга и высказать его заветные мысли.

По воле автора, Дорогин должен делиться этими мыслями с неожиданно появившейся в его доме юной террористкой, готовящейся к покушению на сановника средней руки, выносящего палаческие приговоры невинным людям. Сам Дорогин не только «двух станов не боец», но даже и не «гость случайный», ему одинакова чужды и власть, и одержимые борцы с нею, но удержать от безумного шага свою гостью, с которой у него вспыхивает обреченный, но бурный роман, он, несмотря на все свое красноречие, оказывается не в силах.

Скептическое отношение к революционизму было свойственно отцу и раньше. Если власть уничтожает в человеке человеческое, то тот же эффект имеет и борьба за власть, обнаруживающая внутреннее родство противостоящих друг другу «станов». Еще в середине 1960‑х годов Зорин написал пьесу «Декабристы», в которой он очень далек от распространенной в ту пору идеализации героев-мучеников 14 декабря. В «Графе Алексее Константиновиче» его эскапизм проявился еще отчетливей. В «Пропавшем сюжете» и ставшей его продолжением пьесе «Развязка», где герои встречаются еще раз в 1918 году, эти настроения достигают апофеоза.

И «Пропавший сюжет», и «Развязка», в отличие от «Графа Алексея Константиновича», написаны на двух актеров и насыщены драматическими поворотами. Тем не менее сценическая судьба дилогии сложилась не слишком успешно, хотя Владимир Андреев и поставил «Пропавший сюжет» на малой сцене театра имени Ермоловой. В годы перестройки и последовавших за нею реформ и политических боев взгляды и автора, и героя обеих пьес были не ко двору.

Я хорошо помню наши разговоры тех лет. В повседневной жизни отец сохранил свой давний интерес к политике, прочитывал ворох газет, смотрел популярные телепередачи, следил за ходом событий и сочувствовал сначала Горбачеву, а потом Гайдару. Главным в наступивших переменах для него была свобода печати, позволившая издать все, что десятилетиями лежало в столе, и свободно публиковать новые произведения. Он никогда не жаловался на резкое ухудшение своего материального статуса, пришедшее вместе с реформами, или падение общественного интереса к словесности, повторяя: единственное, что должно быть важно для писателя, – это отсутствие цензуры.

В то же время в творчестве он становился все непримиримее ко всему, что отдавало политикой: идеологической нетерпимости, публичным выступлениям и общественным акциям, набирающим силу партийным проектам и выборным кампаниям. Он желал успеха своей стране и тем, кто пытался ее улучшить, но, кажется, очень мало верил в этот успех и категорически отказывался принимать какое-либо участие в общественной деятельности, увлекавшей в ту пору многих его коллег.

В годы перестройки довольно широкое распространение получила сентенция: «Если ты не будешь заниматься политикой, она займется тобой». Исходно эта мысль принадлежит французскому мыслителю, журналисту и государственному деятелю XIX века Шарлю Монталамберу, который, однако, высказал ее в настоящем времени. В переводе печальная констатация факта превратилась в этическую максиму. Отец вряд ли знал источник цитаты, но в своей повести «Забвение» заставил своего героя-эскаписта отозваться на ее популярную русскую версию гневной тирадой:

«И дьявол с ней!.. – Пусть эта стерва мной занимается, если ей нечего больше делать и некем заняться, кроме меня. Значит, фатально не повезло. Быть посему. Не пофартило. Я заниматься ею не буду. Этого от меня не дождутся».

Тем не менее он продолжал размышлять о роковой природе связи, существующей между литературой и политикой. Разумеется, для человека, прожившего свою жизнь в СССР, тайна завороженности великих писателей государственной властью была, прежде всего, связана с личностью Сталина. Отец думал о Горьком и Бабеле, которых встретил в один из самых памятных дней своей жизни, о Булгакове и Пастернаке, которым Сталин звонил по телефону, о Мандельштаме, садистически растянутое убийство которого вождь курировал лично, доведя поэта, написавшего строку «власть отвратительна как руки брадобрея», до почти искренних славословий своему губителю. Не в меньшей степени он думал о самом вожде и его странном внимании к литературе, принесшем ей столько несчастий.

Отец часто повторял, что не смог бы сам написать Сталина, поскольку законы литературы предполагают, что автор обязан переселяться в своего персонажа и понимать его, между тем ненависть к тирану не дала бы ему достичь нужной меры художественной объективности. В «Юпитере» Зорин отыскал прием, позволивший ему разрешить эту коллизию.

Сегодня, на фоне развернувшихся на сто восемьдесят градусов идеологических трендов, трудно представить себе, что антисталинская риторика могла быть конъюнктурной, однако еще четверть века назад дело обстояло именно так. Поток литературных поделок, спекулировавших на темах, внезапно ставших модными, раздражал отца, и это раздражение он отдал своему герою, выдающемуся актеру Донату Ворохову, также ненавидевшему Сталина, погубившего его родителей, но вынужденному репетировать главную роль в бездарной политической агитке, посвященной отношениям властителя и писателей.

Пытаясь перевоплотиться в тирана и углубить его характер, Ворохов начинает вести от лица Сталина дневник, специально посвященный литературным темам. Чем глубже артист проникает в душу и мысли Юпитера, тем более безысходным становится его одиночество и тем более жестоким его отношение к людям, в особенности к близким: он оставляет жену, ссорится с лучшим другом, выгоняет юную возлюбленную, отказывается от сына, работы и профессии. Сошедший с ума от непосильной художественной задачи, актер достигает своей цели – сливается с героем, испытывая ни с чем не сравнимое упоение могуществом и властью над окружающими, в данном случае над душами зрителей. Именно в этой высшей точке и обнаруживается безмерная уязвимость самой власти. Только перед нелепой гибелью в день полувекового юбилея смерти отца народов, Ворохов вспоминает, что на самом деле он еще недавно был артистом, вообразившим себя Юпитером, и это помогает ему в последние мгновения жизни по-настоящему постичь суть характера Сталина. Всесильный диктатор оказывается таким же полоумным актером в кровавом балагане, обреченным на унизительную смерть.

Приближаясь к девяностолетию, отец написал рассказ «Бедиль», где вспомнил, как был на грани жизни и смерти после запрета «Гостей» и как щупальца державы протягивались к нему даже в палату для тяжелобольных, откуда редко кому удавалось выйти своими ногами. Один из его сопалатников, филолог-востоковед, обреченный на скорый уход, рассказал ему о Мирзе-Абдуле-Кадыре Бедиле, индийском поэте-суфии XVII–XVIII веков, писавшем на фарси. Бедиль отказался от роли придворного поэта, долго скитался по миру и, в отличие от многих своих собратьев по перу, никогда не славословил земных богов. Отцу, заинтересовавшемуся судьбой Бедиля, запомнилось одно его четверостишие:

Деспоты! Бренны ваши дела.

Вечность им прочности не дала.

Пламя взовьется, поднимется, вспыхнет.

Падает. И выгорает. Дотла.

Пьесы

Римская комедия (Дион)

Древняя история в двух частях

Действующие лица

Дион.

Мессалина – его жена.

Домициан – император.

Сервилий – поэт.

Фульвия – его жена.

Клодий.

Лоллия.

Афраний – прокуратор.

Бен-Захария – вольноотпущенник.

Бибул – пожилой корникуларий.

Полный римлянин.

Плешивый римлянин.

Глашатай.

Юноша.

Молодой корникуларий, римляне и римлянки.

Действие происходит в Риме в конце первого века.

Часть первая

1

Послеобеденное гуляние в районе Капитолия. Римляне неторопливо прохаживаются, наслаждаясь теплым вечером. Негромкий говор, взаимные приветствия. Выходит глашатай. Быстро поднимается на ступени, машет рукой, призывая к тишине. Все умолкают.

ГЛАШАТАЙ. В добрый час! Слушайте свежие римские новости. Никогда наш Рим не был так горд, могуч и прекрасен. Достойные римские граждане с удовлетворением следят за возвышением столицы Империи и радуются ее растущей красоте. Что же произошло за истекшие сутки? А вот послушайте внимательно и соблюдая порядок.

Аппий Максим Норбан, занимавший, как известно, пост претора, получил новое ответственное назначение. Император Домициан утвердил его в качестве наместника Ретии. Сопровождаемый пожеланиями плодотворной деятельности, Аппий Максим отбывает к месту новой работы.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Крупно шагает Максим Норбан – ох и крупно…

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Что вы хотите, Танузий, сейчас время молодых.

ГЛАШАТАЙ. Вчера, после ужина, от разлития желчи скончался рекуператор Эфиций. Каждый римлянин согласится с тем, что это поистине невозместимая потеря. Мудрость, справедливость и обаяние Эфиция неизменно ощущали и его сослуживцы, и те, кто прибегал к его авторитету, и те, кого он судил. Нет сомнения, что светлый образ покойного навсегда останется в сердцах всех, кто его знал.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Ах, бедняга Эфиций… Интересно, что он такого съел?

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Увидите, теперь назначат Сеяна. Сеян давно метит на это место.

ГЛАШАТАЙ. Вчера император Домициан увенчал лаврами поэта Публия Сервилия. Новый лауреат хорошо известен гражданам Империи. Истинный сын Рима, он по праву может считаться певцом его величия. Прекрасные сюжеты сочетаются в его стихах с нежной, изысканной мелодикой. Нет сомнения, что увенчание Сервилия будет с удовлетворением встречено населением.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Вот это здорово! Я и сам люблю его стихи.

ГЛАШАТАЙ. Продолжается странное заигрывание наместника Верхней Германии Луция Антония Сатурнина с хаттами. Император Домициан вчера за обедом выступил с речью, в которой подчеркнул, что подобные действия наместника вызывают самое пристальное внимание Рима.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Ох и штучка, доложу вам, этот Антоний Сатурнин! Никаких устоев.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Я его знал юношей. Постоянно грыз ногти.

ГЛАШАТАЙ. Городская хроника. Завтра в цирке состоятся большие квесторские игры. Будут проведены решающие гладиаторские бои. В боях примут участие женщины и карлики. Император Домициан почтит игры своим присутствием.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Пойдете? Я уже заказал места.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Какие теперь гладиаторы… Ни один не может нанести стоящего удара…

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Помните Спикула? Вот это был боец…

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. А Тибул-фракиец? Нынешние – подмастерья, а те были мастера…

ГЛАШАТАЙ. Завтра же, по окончании игр, во дворце императора Домициана состоится большой вечер по случаю очередной годовщины его правления. Всем достойнейшим гражданам разосланы соответствующие приглашения. На этом я заканчиваю. В добрый час!

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Вы получили приглашение?

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Я с утра не был дома. А вы?

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Вот и я – с самого утра…

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Смотрите, Танузий, – прокуратор Афраний…

Идет Афраний, высокий, дородный мужчина. Выражение величественной снисходительности не покидает его лица.

АФРАНИЙ (вглядываясь в проходящую толпу). Эй, вольноотпущенник!

Появляется маленький смуглый человек.

СМУГЛЫЙ. Слушаю вас, справедливейший.

АФРАНИЙ. Гуляешь?

СМУГЛЫЙ. Гуляю.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Вы его знаете? Бен-Захария. Ученый секретарь при прокураторе.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. С этим пройдохой не шутите. Прокуратор без него как без рук.

Они смешиваются с толпой.

АФРАНИЙ. Послушай, Бен-Захария, где ты был вчера вечером?

БЕН-ЗАХАРИЯ. Можете себе представить, ко мне приехал земляк.

АФРАНИЙ. Из Иудеи?

БЕН-ЗАХАРИЯ. Из нее.

АФРАНИЙ. И есть свежие анекдоты?

БЕН-ЗАХАРИЯ. Как не быть.

АФРАНИЙ. Тогда – другое дело. У меня было несколько мыслей по поводу последних законоположений, и я, по правде сказать, был сердит, что ты отсутствовал. Но если твой земляк привез новые анекдоты, то это другое дело. О чем же они?

БЕН-ЗАХАРИЯ. Разумеется, о Риме.

АФРАНИЙ. Обожаете вы сочинять о Риме анекдоты.

БЕН-ЗАХАРИЯ. Справедливейший, что нам еще остается? Победителям – пожинать лавры, побежденным – сочинять о победителях анекдоты.

АФРАНИЙ. Ну, рассказывай, не тяни…

БЕН-ЗАХАРИЯ. С удовольствием, справедливейший. Встречаются как-то два консула…

Они проходят. Появляются Лоллия и Клодий. Лоллия – энергичная красивая римлянка лет тридцати. Клодий – римлянин из знатного рода, прямая ей противоположность, его небольшие умные глаза устойчиво хранят сонное выражение.

ЛОЛЛИЯ. Мы опоздали, Клодий, – все люди, мало-мальски стоящие внимания, уже разошлись.

КЛОДИЙ. Лоллия, вы слишком скромны, – они здесь только что появились. (Целует ей руку.)

ЛОЛЛИЯ. Клодий, друг мой, вы льстите так, как льстили наши деды, – грубо и прямолинейно. Вы-то знаете, что я совсем не скромна.

КЛОДИЙ. Друг мой Лоллия, установлено, что лесть тем действенней, чем она грубей. В лести не должно быть недомолвок – все должно быть ясно, определенно и не допускать толкований. Когда Гораций льстил Цезарю, он отбрасывал всю свою тонкость.

ЛОЛЛИЯ. Но ведь то был простой солдатский век, не отягченный современными сложностями. И кто читает теперь Горация? Дети и ученые. И Гораций и Виргилий – это почтенное прошлое Рима. Его можно уважать, но оно никого не волнует.

КЛОДИЙ (вновь целует ей руку). Либо я опоздал родиться, либо крайне глупо устроен.

ЛОЛЛИЯ. Неужели вас трогает традиционный стих с его вялыми ритмами? Да, мой друг, вы становитесь старомодны.

КЛОДИЙ. Я старею.

ЛОЛЛИЯ. Хуже – устареваете.

КЛОДИЙ. Лоллия, мне сорок два года.

ЛОЛЛИЯ. Клодий, римлянке важен не возраст мужчины, а его время. Ей нужно знать, прошло оно или нет.

КЛОДИЙ. Мое время либо прошло, либо не настало.

ЛОЛЛИЯ. Это громадная разница, друг мой, ее необходимо установить. В сущности, она и определяет, чего вы стоите.

КЛОДИЙ. Что делать, вы женщина практического ума, и в этом ваше очарование. Сюда идет Публий Сервилий, человек, лишь вчера увенчанный лаврами. Уж с ним-то, по крайней мере, все ясно.

ЛОЛЛИЯ. Вы отрицаете его дарование?

КЛОДИЙ (пожав плечами). Дион с его эпиграммами занимает меня больше.

ЛОЛЛИЯ. Клодий, оригинальничанье так же старомодно, как любовь к Горацию. Чем вас может занимать Дион – побойтесь Бога… Неудачник, изливающий свою желчь, ничего больше. Завтра или послезавтра его вышлют из Рима, и этим все кончится.

Появляется Публий Сервилий, высокий круглолицый римлянин, веселый и обаятельный.

Вот и наш триумфатор, обожествленный настолько, что ему нет смысла замечать смертных.

СЕРВИЛИЙ. Лоллия, вы славитесь умом, как могли вы это подумать? Именно теперь я буду замечать всех и каждого. Недоступность нужна, пока ты не признан. После признания к ней прибегает только болван. Привет вам, Клодий.

КЛОДИЙ. Привет и поздравления, Сервилий. Вы рассуждаете очень здраво.

СЕРВИЛИЙ. Я нуждаюсь в людях и не намерен их отпугивать. С успехом их могут примирить только несчастье или демократизм. Обзавестись какой-нибудь большой бедой, сами понимаете, себе дороже, зато демократизма во мне хоть отбавляй.

ЛОЛЛИЯ. Вот, Клодий, что такое человек современный.

СЕРВИЛИЙ. Кроме того, я по натуре доброжелателен. Никакого насилия над характером.

ЛОЛЛИЯ (кивнув на Клодия). Мы только что спорили. Наш друг расхваливал Диона.

КЛОДИЙ. Скорее, вы его бранили.

СЕРВИЛИЙ. Бедняга, он никогда не нравился женщинам. В конце концов, у него есть свои достоинства.

ЛОЛЛИЯ. Неужели вам не надоели его обличения? Вы действительно добрая душа.

СЕРВИЛИЙ. Что ж, когда у человека дурное здоровье, слишком заботливая жена и хроническая неудовлетворенность, он становится либо пьяницей, либо сатириком. Я рад, что встретил вас, Лоллия, вы мне необходимы.

ЛОЛЛИЯ (прерывая его). Одно мгновение. Клодий, вы видите там Цезонию. Скажите ей, что я жду ее вечером.

КЛОДИЙ. Слушаюсь. (Отходит в глубину.)

СЕРВИЛИЙ. Вам нужна Цезония?

ЛОЛЛИЯ. Мне не нужен Клодий. Нет, не вообще, а сейчас.

СЕРВИЛИЙ. Я так и понял.

ЛОЛЛИЯ. Вы остановились на том, что я вам необходима. В его присутствии вам пришлось бы объяснять – почему. А ведь у поэтов такое слабое воображение, когда дело касается обыденной жизни.

СЕРВИЛИЙ. Боже, как вы умны.

ЛОЛЛИЯ. Вы, конечно, просили бы меня прочесть ваши новые стихи.

СЕРВИЛИЙ. Верно. Но мне и в самом деле нужно ваше одобрение.

ЛОЛЛИЯ. Одобрение женщины? Зачем оно вам? У вас есть одобрение императора.

СЕРВИЛИЙ. Вы больше чем женщина. Вы – общественное мнение. Я хочу вас видеть. Мне кажется, со вчерашнего дня я получил надежду…

ЛОЛЛИЯ. Я все-таки женщина, и у меня слабость к победителям. Когда и где?

СЕРВИЛИЙ (задумывается). Когда и где?

ЛОЛЛИЯ. Быстро, Клодий уже идет.

СЕРВИЛИЙ. Вот проклятье, не дадут подумать…

ЛОЛЛИЯ. Вот и ваша жена… Может быть, посоветуетесь с нею?

СЕРВИЛИЙ. Вы знаете дом моего друга Энния Цинны, вблизи театра Марцелла?

ЛОЛЛИЯ. Разумеется.

СЕРВИЛИЙ. Завтра в полдень я буду там один.

ЛОЛЛИЯ. Хорошо. Вы не будете там один.

Вместе с Клодием к ним подходит Фульвия, жена Сервилия, полная краснощекая женщина, богато одетая.

Мой привет, Фульвия, мы поздравляем здесь вашего знаменитого мужа. Расскажите, что чувствует жена лауреата?

ФУЛЬВИЯ. Могу вам сказать, что я удивлена. Пожалуй, это самое сильное чувство. Посудите сами, свет не видел такого лентяя, как мой муж Сервилий. Все, что им написано, друзья мои, это мой пот, мои слезы, мои усилия. Дай ему волю, он бы только и делал, что кутил с приятелями и плел всякую чушь доверчивым дамочкам.

ЛОЛЛИЯ. Подумайте! Как обманчива внешность!

СЕРВИЛИЙ. Ты преувеличиваешь, жена.

ФУЛЬВИЯ. Все что угодно, лишь бы не работать. А на мне дом, на мне – поместье, и все это, видите ли, должно быть достойно его имени. Сам-то он человек беспорядочный, но порядок и чистоту обожает.

ЛОЛЛИЯ. Ах, Фульвия, к поэтам надо быть снисходительной.

ФУЛЬВИЯ. Вот-вот, говорите это при нем, для него подобные речи – мед. А все дело в том, что он родился под счастливой звездой, нашел женщину, которая из него сделала человека. Его счастье, что кроме меня никто не читает его черновиков.

СЕРВИЛИЙ. В конце концов, ты знала, на что идешь.

ФУЛЬВИЯ. Так вот всегда: ему главное – отшутиться. И при всем том он неприлично ревнив. Иногда я жалею, что не родилась кривобокой. Лоллия, вы непременно должны нас навестить. И вы, Клодий, – ведь вы еще не видели нашего поместья.

КЛОДИЙ. Чрезвычайно польщен. Лоллия, пора. (Супругам) До завтра у императора.

ЛОЛЛИЯ. До завтра. Прощайте, Фульвия. Прощайте, Сервилий. Мой привет вашему другу Эннию Цинне, который живет близ театра Марцелла.

СЕРВИЛИЙ. Он будет счастлив.

Лоллия и Клодий уходят.

Охота тебе срамить меня и срамиться самой.

ФУЛЬВИЯ. Что нужно от тебя этой… кукле? Стоило Домициану нацепить на тебя венок, она уже тут как тут. Я знаю наперечет всех ее любовников. Можешь поверить, тебе нечем гордиться, ей важно одно: чтоб они были на виду.

СЕРВИЛИЙ. Видит небо, Фульвия, я покладистый человек, у меня легкий характер. Чего ради тебе нужно мне портить настроение и аппетит? Я-то ведь снисходителен и умею не замечать. Слава богу, терплю за столом твоего центуриона, хоть он болтлив, как старая баба, и твоего грамматика, хотя он не может связать двух слов. Живи, но дай жить другим.

ФУЛЬВИЯ. Негодяй, ты посмел сказать это честной римлянке? И лишь потому, что у нее есть бескорыстные друзья?

СЕРВИЛИЙ. «Честной римлянке»… При чем тут Рим, хотел бы я знать? Честной можно быть и в Афинах.

ФУЛЬВИЯ. Фарисей, лицемер, ты и в словах блудишь, как на ложе. Разве это не ты писал:

Нет таких дев на земле, чтоб могли они

с римлянкой спорить,

Римлянке только одной эта стыдливость дана…

СЕРВИЛИЙ. Ах, Фульвия, мало ли что я писал?..

ФУЛЬВИЯ (продолжает).

Нет, я ничто не сравню с римским носом

и с римской осанкой,

С римской глубокой душой, с римским

открытым лицом…

СЕРВИЛИЙ. Что ж ты думаешь, я и в самом деле так глуп, чтобы считать римские носы вершинами цивилизации?

ФУЛЬВИЯ. Ну, дождешься ты у меня! Когда-нибудь я встану у храма Юпитера и крикну: «Люди, не верьте ему! Он лжет!»

СЕРВИЛИЙ. Почему бы тебе не избрать для этого Большой Рынок?

ФУЛЬВИЯ. Со вчерашнего дня ты забыл, что обязан мне всем!

СЕРВИЛИЙ. Забудешь, как же. Ты твердишь это с утра до вечера. И довольно! Сюда идет Мессалина. Не хватает мне попасть на язычок ее мужу…

Входит Мессалина, жена Диона, полная женщина с постоянно озабоченным лицом.

ФУЛЬВИЯ. Мессалина, мой привет. Вы кого-то ищете?

МЕССАЛИНА. Привет и вам. Вы не видели моего Диона?

ФУЛЬВИЯ. Нет, к несчастью. Он, верно, бродит один и обдумывает свои эпиграммы.

СЕРВИЛИЙ. Уж будто он пишет одни эпиграммы. Он талантливый человек, и, бесспорно, его занимают значительные сюжеты.

МЕССАЛИНА. Не знаю, что его там занимает, только ночью он не давал мне спать, так он кряхтел. У него было колотье в левом боку, и я смазала его коринфской амброзией.

ФУЛЬВИЯ. Хиосская настойка верней, дорогая Мессалина. Ее и Филимон рекомендует.

МЕССАЛИНА. Не верю я врачам, и все тут. Напускают на себя умный вид, а знают столько же, сколько мы.

ФУЛЬВИЯ. И все-таки – обратитесь к Филимону.

МЕССАЛИНА. Ну его; говорят, он берет за визит не меньше тысячи сестерциев. Пусть уж лечит знатных господ, а нам он не по карману.

ФУЛЬВИЯ. Где вы проводите лето, дорогая?

МЕССАЛИНА. Где ж нам быть? Снимаем, как всегда, домишко на Аппиевой дороге.

ФУЛЬВИЯ. Милая, вы делаете большую ошибку. Отдыхать можно только на Альбанском озере. На Аппиевой дороге никакого купания и публика на редкость вульгарная. Всякие менялы, нажившиеся вольноотпущенники…

МЕССАЛИНА. А на озере цены втрое выше. Пусть уж туда едут знатные господа.

ФУЛЬВИЯ. Что поделаешь, мой Сервилий очень капризен. Он говорит, что может творить только под плеск волны. Вы обязательно должны побывать в нашем новом поместье, дорогая Мессалина. И вы, и Дион.

МЕССАЛИНА. Еще говорят, на этом озере ужасные нравы. Семейной женщине просто нельзя появиться одной. Эти господа считают, что им все позволено.

СЕРВИЛИЙ. Сильно, сильно преувеличено. Добродетель римлянок охраняет сон их мужей. Помнится, я об этом писал.

МЕССАЛИНА. Прекрасные, возвышенные стихи. Я постоянно ставлю вас в пример Диону. Вы счастливая женщина, Фульвия. Мой муж умеет только раздражать людей, а больше, кажется, он ничего не умеет.

ФУЛЬВИЯ. У каждой из нас свой груз, дорогая. Быть женой Публия Сервилия, может быть, и приятно, но совсем не просто. Прощайте и не забывайте нас. Вы будете завтра у императора?

МЕССАЛИНА. Ну что вы… Когда же мы у него бывали?

ФУЛЬВИЯ. Жаль, а то бы мы там поболтали. Всяческих благ, Мессалина.

СЕРВИЛИЙ. Передайте мой дружеский привет Диону. Я ведь поклонник его пера.

Фульвия и Сервилий уходят.

МЕССАЛИНА. Послушайте-ка вы ее – оказывается, быть женой Сервилия не просто. А что же тут трудного, хотела бы я знать? Уж верно, у нее не пухнет голова, где взять денег на обед?

Гуляющих становится все меньше.

Уславливайся с этим Дионом! Уже темнеет, а его все нет. Точно он не понимает, оболтус этакий, что порядочной женщине неприлично стоять одной.

Появляется Дион. Ему немногим больше сорока, лицо его изрезано морщинами и складками, он высок и очень худ.

Есть ли у тебя совесть, Дион?! Заставляешь торчать меня здесь на потеху прохожим. Долго ли так наскочить на обидчика?

ДИОН. Месса, никто тебя пальцем не тронет, не хнычь. Виноват я, что ли, что встретился мне этот баран-ритор?

МЕССАЛИНА. Новое дело, какой еще ритор?!

ДИОН. Юлий Тевкр, скучнейшее и глупейшее из всех животных нашего славного города. Честное слово, нет ничего несносней проповедника, когда он туп и напыщен. Люди, делающие красноречие своей профессией, должны хоть что-то иметь за душой. Красноречие хорошо лишь тогда, когда служит истине, когда его диктует страсть. Но самодовольное, надменное, уверенное в себе красноречие невыносимо! Оно отвратительно! Оно исполнено фальши! Женщина, торгующая телом, жалка, но мужчина, торгующий фразой, бесстыден.

МЕССАЛИНА. И ты выложил все это Юлию Тевкру?

ДИОН (пожимая плечами). Что я сказал такого, что надо скрывать?

МЕССАЛИНА. Несчастная я. Тевкр преподает красноречие императору, это знает весь Рим.

ДИОН. Ну и что?

МЕССАЛИНА. Недаром я жаловалась на тебя Сервилихе.

ДИОН. Нашла кому – стыд и срам! Только что я их встретил – надутую индюшку и ее лавроносного индюка.

МЕССАЛИНА. С ними хоть ты ничего не выкинул?

ДИОН. Ничего, ничего, успокойся. Я только сказал Сервилию, что если Юлий Цезарь носил венок, чтоб скрыть нехватку волос, то он будет его носить, чтоб припрятать нехватку мыслей.

МЕССАЛИНА. Несносный человек, зачем ты это сделал? Он попросту решит, что ты завидуешь ему.

ДИОН. Не решит, не так уж он глуп.

МЕССАЛИНА (тоскуя). Он тебя так хвалил!

ДИОН. Сатириков либо хвалят, либо убивают. Больше с ними нечего делать.

МЕССАЛИНА. Их еще морят голодом, дуралей. Мы всем задолжали.

ДИОН. По правде говоря, я хотел перехватить у Юлия Тевкра тысчонки три динариев, но, сказав ему все, что я о нем думаю, я посчитал это неудобным.

МЕССАЛИНА. А что мы будем завтра есть?

ДИОН. На твое усмотрение.

МЕССАЛИНА. Ну да, воевать с целым миром – его дело, а думать о нашем обеде – мое. Гораций Флакк тоже писал сатиры, но у него был друг Меценат.

ДИОН. Это пошло на пользу его желудку, но не таланту. Перестань точить меня, Месса. Ты же знаешь, что это бессмысленно.

МЕССАЛИНА. Посмотри на себя. Худее, чем Нинний. Ночью ты стонал во сне.

ДИОН. Я подыскивал слова – это адская работа.

МЕССАЛИНА. Возможно, но я не спала до утра.

ДИОН. Нечего меня оплакивать. Я здоров.

Появляется корникуларий Бибул. Это пожилой человек с неизменно недовольным лицом.

БИБУЛ. Если я не ошибся, вы – поэт Дион?

ДИОН. Нет, достойнейший, вы не ошиблись. Дион это я, а эта славная женщина – Мессалина, моя жена.

БИБУЛ. Рад за вас. Надеюсь, вы в добром здравии?

ДИОН. Слава богу! А вас, друг, мучают зубы?

БИБУЛ. Нет, зубы мои здоровы, но вы не смущайтесь, этот вопрос мне задают часто. Что поделаешь, такое уж у меня выражение лица. Согласитесь, однако, что трудно улыбаться человеку, который в моем возрасте все еще корникуларий.

МЕССАЛИНА. Сдается мне, что вы сделаны из того же теста, что мой муж.

ДИОН. В самом деле, застряли вы на служебной лестнице. Давно бы вам пора выйти в центурионы.

БИБУЛ. Интриги, почтеннейший, грязные интриги. По натуре я не карьерист и к тому же начисто лишен протекции. Приходят сынки центумвиров, иной раз и суффектов, им все дороги открыты. А ведь я подавлял восстание в Иудее…

ДИОН. И подобные заслуги не отмечены! Мир действительно несправедлив!

БИБУЛ. Однако у меня к вам дело. Может, слышали, завтра после квесторских игр у императора – большой прием. Мне велено передать приглашение вам и вашей жене.

ДИОН. Приглашение – от кого?

БИБУЛ. Странный вопрос. От Домициана.

ДИОН. Не шутите, воин.

БИБУЛ. Этим не шутят.

ДИОН. Но что у меня общего с императором?

МЕССАЛИНА. Ради всего святого, Дион, помолчи.

БИБУЛ. Ни у кого из нас нет чего-либо общего с божеством, но у него есть общее с каждым из нас. Приходит срок, и он обращает свое внимание на того или на другого. Признаться, только эта мысль и поддерживает меня. Вдруг я еще стану центурионом. Всего наилучшего. Желаю удачи. (Уходит.)

МЕССАЛИНА. Ах, Дион, а что, если настал твой час?! Ну подумай, почему бы великому императору в конце концов не оценить честного человека?

ДИОН (растроганно). Месса, бедная моя Месса, ты все еще надеешься? Всегда надежды, всю жизнь – надежды, вечные глупые надежды…

МЕССАЛИНА. Довольно, Дион, не так уж я глупа.

ДИОН. Что ты, что ты, я не думал тебя обидеть. Да и не мне над тобой смеяться! Милая женщина, я не умнее тебя. Стыдно сказать, я и сам еще до сих пор полон надежд. Самых вздорных, самых невероятных надежд!

Занавес.

2

Большой зал в знаменитом дворце Домициана. В глубине – терраса с видом на сад и озеро. Прохаживаются гости. На первом плане – прокуратор Афраний и Бен-Захария.

АФРАНИЙ. Прекрасный вечер, Бен-Захария, не правда ли?

БЕН-ЗАХАРИЯ. Истинная правда, справедливейший.

АФРАНИЙ. Только в Риме бывают такие праздники. Сознайся, ничего подобного ты в своей Иудее не видел.

БЕН-ЗАХАРИЯ. В этом нет ничего удивительного. Мы ведь бедная пастушеская страна.

АФРАНИЙ. Вечер на диво, что и говорить, а все-таки мне не по себе. И каждому в этом доме сегодня не по себе, хоть и не следовало бы мне говорить об этом вольноотпущеннику.

БЕН-ЗАХАРИЯ. В этом тоже нет ничего удивительного. Мерзавец Луций Антоний взбунтовался совсем уж открыто.

АФРАНИЙ. Чего доброго, через несколько дней он появится в Риме.

БЕН-ЗАХАРИЯ. Это будет крупная неприятность!

АФРАНИЙ. Скажу тебе по секрету, Бен-Захария, это способнейший человек.

БЕН-ЗАХАРИЯ. Если мне придется свидетельствовать перед ним, я присягну, что вы о нем хорошо отзывались.

АФРАНИЙ (смущенно). Бога ты не боишься, Бен-Захария!

БЕН-ЗАХАРИЯ. Не боюсь, справедливейший.

АФРАНИЙ. Значит, ты не веришь в него?

БЕН-ЗАХАРИЯ. Он мне просто не нравится. Что это за Бог, который не дает человеку покоя? То он требует око за око, то зуб за зуб. Не Бог, а какой-то подстрекатель.

АФРАНИЙ. Но, Бен-Захария, без Бога нет народа.

БЕН-ЗАХАРИЯ. Так ведь я сторонник ассимиляции.

АФРАНИЙ. Вон что… Ну, это другое дело. (Проходят.)

Появляются Лоллия и Сервилий.

СЕРВИЛИЙ. Все-таки танцы, заимствованные у галлов, заслуживают своей популярности.

ЛОЛЛИЯ. Дорогой друг, сейчас не до танцев. Я хочу вам дать несколько советов.

СЕРВИЛИЙ. Неповторимая, я весь – внимание.

ЛОЛЛИЯ (тихо). Не торопитесь обличать Луция Антония.

СЕРВИЛИЙ. Проклятье, но почему? Он изменник!

ЛОЛЛИЯ. Возможно, но это выяснится не раньше, чем через десять дней.

СЕРВИЛИЙ. Что еще должно выясниться, разрази меня гром?!

ЛОЛЛИЯ. Изменник Луций Антоний или…

СЕРВИЛИЙ. Или?

ЛОЛЛИЯ. Или император.

СЕРВИЛИЙ. Но ведь я поэт, у меня есть гражданские чувства.

ЛОЛЛИЯ. Ах да! Вы такой прелестный возлюбленный, что я иной раз забываю, что вы к тому же лауреат. Простите, это случается со мной редко.

СЕРВИЛИЙ. Кроме того, кем будет Антоний Сатурнин, еще неизвестно, а Домициан – император, это знает каждая курица.

ЛОЛЛИЯ (нетерпеливо). Сервилий, курица не в счет. Как вы думаете, почему здесь Дион?

СЕРВИЛИЙ (живо). Представьте, я сам хотел вас спросить!..

ЛОЛЛИЯ. Пишите стихи, а думать за вас буду я. Не делайте шагу без моего одобрения. Как вы провели ночь?

СЕРВИЛИЙ. Ругался с Фульвией.

ЛОЛЛИЯ. Я вижу, вы не теряли времени. (Не глядя на него.) Она идет сюда. Уходите.

Сервилий исчезает. Показываются Фульвия и нелепо одетая Мессалина.

МЕССАЛИНА. Почему вы разрешаете Сервилию беседовать с этой женщиной? О них уже шепчутся на каждом углу.

ФУЛЬВИЯ. По крайней мере, все поймут, что он – со щитом. Лоллию не занимают неудачники.

МЕССАЛИНА. Напрасно Диона сюда позвали. Семейному человеку нечего здесь делать.

Они останавливаются рядом с Лоллией.

ФУЛЬВИЯ. Дорогая, вы сегодня прекрасны.

ЛОЛЛИЯ. Напротив, я чувствую себя усталой. Вы смотрели новую пьесу у Бальбы?

ФУЛЬВИЯ. Ну разумеется. Там был весь Рим.

МЕССАЛИНА. Меня не было. Впрочем, я десять лет не ходила в театр.

ЛОЛЛИЯ. Милая, вы ничего не потеряли. Фаон в главной роли невыносим.

ФУЛЬВИЯ. Ни жеста, ни голоса, ни внешности.

ЛОЛЛИЯ. Как это ни грустно, театр вырождается. Он доживает последние дни.

ФУЛЬВИЯ. Я совершенно с вами согласна.

ЛОЛЛИЯ. Он мог процветать у наивных греков с их верой в мифы. Наше время все меньше допускает условности.

К ним подходит Клодий.

КЛОДИЙ. Условности утомительны, но без них немыслима общественная жизнь. Фульвия, дорогая, вас ищет ваш знаменитый супруг.

МЕССАЛИНА. А не попадался вам мой Дион?

КЛОДИЙ. Я и сам бы хотел его встретить.

МЕССАЛИНА. Странное это местечко, скажу я вам. Можно найти что угодно, кроме собственного мужа.

ФУЛЬВИЯ. Идемте, Мессалина.

Они уходят.

КЛОДИЙ. И вы ополчились против условностей! Но ведь чем мы сложнее, тем нам меньше доступно все естественное. Ваша мирная беседа с Фульвией только потому и возможна, что вы обе соблюдаете правила игры.

ЛОЛЛИЯ. Вы ревнуете меня к Сервилию, Клодий?

КЛОДИЙ. Ревновать вас? Это бессмысленно. Разве можно ревновать Капитолий, Базилику Юлия, храм Аполлона? Вы не можете принадлежать одному римлянину. Вы принадлежите Риму.

ЛОЛЛИЯ. Теперь я вижу, что дела Рима плохи. Государство, в котором мужчины разучились ревновать, обречено.

КЛОДИЙ. Мне и самому кажется, что на этих стенах появились Валтасаровы письмена. Все танцуют, шутят, слушают музыку, а в небе рождается гроза.

ЛОЛЛИЯ. Антоний Сатурнин собрал легионы.

КЛОДИЙ. Антония еще можно остановить, но как справиться с нашей усталостью? Боюсь, что вы правы, моя дорогая.

Подходит Дион. Мессалина заставила его принарядиться, и он чувствует себя стесненно. Вместе с тем внимательному наблюдателю нетрудно заметить, что он возбужден.

Друг мой, это такая приятная неожиданность – видеть тебя здесь.

ДИОН. Я всю ночь ломал голову, зачем это я мог понадобиться Домициану, и так ничего не смог придумать. Но даже если это пустая прихоть, я использую эту возможность.

ЛОЛЛИЯ (чуть высокомерно). Что же вы намерены совершить?

ДИОН. Я открою ему глаза, только и всего. В мире происходит беспрерывное надругательство над идеалом. Уж нет ни достоинства, ни стыда. Три четверти людей, гуляющих в этих залах, – клятвопреступники, мошенники, тайные убийцы, предатели, наконец, просто мелкие льстецы, ничтожества, не имеющие ни взглядов, ни убеждений. И что же? Если не принимать во внимание их забот о месте в прихожей цезаря, то жизнь их – вечный праздник. Может быть, вы находите это справедливым? А между тем человек, облеченный властью, мог бы сделать много добра.

КЛОДИЙ. Дион, что это вдруг на тебя напало? Когда же этот мир жил по другим законам?

ДИОН. Да, если б все это творилось до нашей эры, я бы молчал. Но ведь все это происходит уже в нашей эре! В нашей эре! Ты должен меня понять.

ЛОЛЛИЯ. В нашей эре смешно изображать пророка, Дион. Император может спросить вас, кто дал вам право выносить людям приговоры? Для начала вас должны признать хотя бы гением. Иначе ваш гнев объяснят дурным характером или скверным пищеварением.

ДИОН. При чем тут мой характер или мой желудок? Есть же интересы Рима…

КЛОДИЙ. Боже, Дион, как ты наивен. Ты сокрушитель основ или ты дитя? Неужели это ты пишешь сатиры? Тебе буколики надо писать, воспевать пастушек и пастушков. Интересы Рима… Рим сам не знает, в чем его интересы. Сегодня – они одни, завтра – другие. Сегодня – союз с дакийцами, завтра – война, послезавтра – снова союз. Вчера Луций Антоний был верным сыном, сегодня он враг, завтра он снова сын. Интересы Рима изменчивы, искусство вечно. Конечно, Лоллия права – великим тебя еще не объявили, но ты об этом не думай, пиши стихи.

ЛОЛЛИЯ. Прощайте, Дион, и не вздумайте просвещать императора. Мне кажется, он этого не любит.

Уходит с Клодием, дружески кивнувшим Диону.

ДИОН. Клодий – лучший из всех, и что же он мне советует: смириться! Ни больше ни меньше. (Задумчиво.) Но как красива эта женщина! Вся порядочность моей Мессалины не перевесит такой красоты. (После паузы.) И все-таки если случай представится, я буду откровенен, умно это или неумно.

Неслышно появляется большелобый человек, узкобровый, с крупными глазами навыкате, – это Домициан.

ДОМИЦИАН (живо). Дион? Это ведь ты, приятель мой. Я ведь тебя узнал. У меня отличная память на лица.

ДИОН. Это я, цезарь, и я приветствую вас.

ДОМИЦИАН. Говори мне «ты», Дион.

ДИОН. Но для этого мы еще недостаточно знакомы.

ДОМИЦИАН (весело). А ведь ты прост, приятель мой, хоть и печешь эпиграммы. Ничего, валяй, я не обижусь. Когда человека называют на вы, ему оказывают уважение, но когда Богу молятся, к нему обращаются на ты.

ДИОН. В таком случае, как тебе будет угодно.

ДОМИЦИАН. Нравится тебе мой дом?

ДИОН. Прекрасный дом, цезарь.

ДОМИЦИАН. А мой вечер? Мои гости? Много красивых женщин, не правда ли? Ты любишь женщин, Дион?

ДИОН. Я плохо их понимаю.

ДОМИЦИАН. Тем больше оснований любить их. Упаси тебя Небо их понять, ты тогда на них и не взглянешь. Моя жена – прекрасная женщина и, однако же, как бы это попристойней сказать… симпатизировала одному актеру. Как тебе это нравится? Смех да и только. Понятно, из этого вышли неприятности. Актера я казнил, ее прогнал. Правда, потом я снова ее приблизил, потому что получилось, что я наказываю самого себя, а это было вовсе уж глупо, и, кроме того, так хотел мой народ, а ведь мы, императоры, служим народу.

ДИОН. Что же, ты рассудил мудро.

ДОМИЦИАН. Тем более актера-то я казнил. Что делать – вы, люди искусства, часто преувеличиваете свою безнаказанность. Не правда ли, приятель ты мой?

ДИОН. Я не задумывался над этим.

ДОМИЦИАН. Ну и напрасно, клянусь Юпитером. Когда что-либо затеваешь, всегда надо думать о последствиях, это я тебе говорю как политик, а уж в политике я зубы съел. Ведь у тебя, по правде сказать, совсем неважная репутация.

ДИОН (гневно). А кто мне ее создал? Люди без совести?!

ДОМИЦИАН. Люди, которые мне служат. И подумай здраво, запальчивый ты мой, не могут же быть такими дурными люди, которые мне служат. Я того мнения, что при желании ты мог бы найти для них более правильные слова.

ДИОН. Домициан, слова не существуют сами по себе, слова рождаются из дел. Прикажешь мне выдумывать события?

ДОМИЦИАН. Вот и неправ ты, дружище, совсем неправ. Я ведь и сам в печальной своей юности писал стихи, и знающие люди говорили даже, что вкус у меня отличный. Выдумывать события глупо, но их можно по-своему увидеть, вот и все. Представь себе, например, что природа послала на нас ураган. Как напишет об этом истинный римлянин? «Свежий ветер, – скажет он, – радостно шумел над Римом». И, наоборот, от солнца, от дара небес, он отвернется, когда оно светит варварам. «Бессмысленное солнце, – скажет истинный римлянин, – глазело на их бесплодную почву». Глаза – зеркало души, братец ты мой.

ДИОН. Домициан, не время играть словами. От этой игры гибнет Рим. Где чувство, питающее слово? Где убеждение, дающее ему силу? Чего хотят мои сограждане? Наслаждений? Во что они верят? В случай? Этого слишком мало, чтоб быть великим обществом. Подумай об этом, Домициан.

ДОМИЦИАН. Дион, ты гнусавишь, как вероучитель. Вспомни, чем кончили христиане.

ДИОН. Как раз преследуемые учения выживают. Тем более что человек, покуда мир несовершенен, будет искать утешения. А ищут не всегда где следует.

ДОМИЦИАН. Не будем спорить, откровенный ты мой, по чести сказать, я от этого отвык. Как ты думаешь, почему я тебя позвал? Ведь не для того же, чтоб слушать твои советы.

ДИОН. Я не знаю, зачем я тебе понадобился.

ДОМИЦИАН. Ты, должно быть, слышал, как ведет себя дурачок этот, Луций Антоний? Полнейшее ничтожество, мешок дерьма, ведь я его, можно сказать, поднял из грязи, назначил ни много ни мало наместником, – и он, видишь ли, восстает против меня, возмущает моих солдатиков. Вот, друг мой, как я плачу́сь за свою доброту. Не приложу ума, что мне делать с моей мягкой натурой. Всеми уроками жизни она пренебрегает, больше того, даже горькая юность, которую я провел на Гранатовой улице, ничему не может меня научить. Однако же и кроткого человека можно ожесточить, клянусь Юпитером! Будь уверен, срублю я этому предателю голову, если он, понятно, не предпочтет быть моим другом.

ДИОН. И ты согласишься дружить с этим скопищем пороков?

ДОМИЦИАН. Только бы он уступил, я найду в нем достоинства. Я ведь обязан думать о моем народе, о моих детях – римлянах. Поэтому, если этот подлец придет в чувство, я готов с ним сотрудничать. А для этого нужно, чтобы он понял, что в Риме у него союзников нет, что мои сенаторы едины, как мои поэты, а поэты все равно что мои солдаты. И поэтому ты здесь, братец мой, и знаешь теперь, чего мне от тебя надо.

Он хлопает в ладоши, и зал наполняется всеми без исключения приглашенными. В дверях стоит пожилой корникуларий Бибул с обычным недовольным выражением лица.

Вот что я хотел вам сказать, дорогие гости. Жизнь наша полна обязанностей, а они отвлекают нас от возвышенных мыслей. Между тем не только для повседневных дел живет человек. В конце концов, он и для будущего живет. Вот об этом-то нам напоминают поэты. Уж так они устроены, счастливчики эти, что, пока мы копаемся в нашем… пыли, они заглядывают за горизонт. И там они видят величие Рима и оправдание наших усилий. Ясное дело, такие способности не должны оставаться без награды, и мы их награждаем по мере возможности. Да вот недалеко ходить, стоит среди нас Публий Сервилий рядом с привлекательной своею женой. Совсем недавно мы его увенчали лаврами. Надо думать, это поощрение вдохновило поэта, и сегодня порадует он нас новыми плодами. Ну-ка, Сервилий, выскажись, друг.

Все аплодируют.

СЕРВИЛИЙ (делая несколько шагов вперед). Сограждане, в моих стихах вы не найдете никаких славных качеств, кроме искренности. Впрочем, голос сердца всегда безыскусствен.

АФРАНИЙ. Отлично сказано, не правда ли, Бен-Захария?

БЕН-ЗАХАРИЯ. Истинная правда, справедливейший.

СЕРВИЛИЙ (откашлявшись).

Сладко смотреть на расцвет благородного

города Рима,

Всюду величье и мощь, всюду довольство и мир.

Дети и те говорят, что на долю их выпало счастье

Чистую римскую кровь чувствовать в венах своих.

Ходим, свой стан распрямив, не гнетут нас

тяжелые думы,

Знаем, что ночью и днем думает цезарь за нас.

АФРАНИЙ (аплодируя). Ах, негодник, он довел меня до слез.

БЕН-ЗАХАРИЯ. Вы правы, я и сам чувствую какое-то щекотание.

АФРАНИЙ. Ты не можешь этого понять, Бен-Захария, хоть и умен. Для этого надо родиться римлянином.

БЕН-ЗАХАРИЯ. И на этот раз вы правы.

ДОМИЦИАН. Вот так-то, уважаемые, придет поэт и откроет нам все то, что вроде мы и чувствуем, а выразить не в силах. А он в силах… Дар небес, что говорить. Впрочем, каждому свое. Спасибо тебе, Публий Сервилий.

Сервилий кланяется.

Здесь среди нас и другой поэт, о нем вы тоже слышали немало. Зовут его Дионом, и хотя нрав у него, говорят, колюч, да и родом он, как известно, из Пруса, духом своим он также – сын Рима. Что же, Дион, почитай и ты нам, и будем надеяться, что хоть ты здесь и в первый раз, да не в последний.

МЕССАЛИНА (негромко). Только читай отчетливо и не проглатывай окончаний.

ДИОН (так же). Месса, хоть тут меня не учи. (Выступает вперед.) Собрат мой Сервилий тронул ваши сердца, мне трудно с ним в этом тягаться. Но если искренность – главное свойство его стихов, то истинность – достоинство моих. (Читает.)

Боги, как расцвел наш город! Просто удивительно!

Просыпаясь, мы ликуем, спать ложась,

блаженствуем.

Полный римлянин (тихо). Начало многообещающее.

Плешивый римлянин (еще тише). Посмотрим, каков будет конец.

ДИОН.

И, от счастья задыхаясь, не умея выразить,

Дети в чреве материнском Риму удивляются.

АФРАНИЙ. Что-то не нравится мне это удивление.

БЕН-ЗАХАРИЯ. Еще отцы говорили: дивись молча!

ДИОН.

Через край от ликованья кровь переливается.

Оттого она струится, чистая, по улицам.

Если жизнь – вечный праздник, что же непонятного,

Что иные от восторга… потеряли голову?

АФРАНИЙ. Бен-Захария, поддержи меня, силы меня оставляют.

БЕН-ЗАХАРИЯ. Император улыбается, значит, он взбешен.

ДИОН.

Что за люди в нашем Риме? Что за превращения!

Стал законником грабитель, стал судья грабителем.

Или есть один сановник, не обучен грамоте,

Но зато меня, Диона, учит философии.

ДОМИЦИАН (подняв руку). Остановись, друг. Вижу я теперь – недаром боятся мои подданные твоего пера. Бойкое, бойкое перо, клянусь Юпитером. Но объясни мне чистосердечно, откуда такая ярость? Чем тебе не угодил Рим, скажи на милость? Быть может, тебе приглянулись свевы? Или у варваров-хаттов приятней жить образованному гражданину? Значит, ты полагаешь, что раскрыл уши и глаза? Мало же ты увидел, приятель, да и услышал не больше.

МЕССАЛИНА. Мы погибли! Я его предупреждала.

ДИОН. Домициан, и я считаю, что Рим – солнце вселенной. Да и будь Рим в сто раз хуже, он – моя родина, а родины не выбирают. Но тем больней видеть, как торжествуют лицемеры, как белые одежды прикрывают разврат.

ДОМИЦИАН. Постой, постой, это куда же тебя несет, ожесточенный ты мой? Какой еще разврат, когда нравственности я придаю особое значение, это знает весь мир. Скажи непредубежденно, в каком городе есть еще весталки? Девушки, отвергающие, как бы это поприличней сказать… услады плоти во имя вечной чистоты. Разве это не символ римской морали?

ДИОН. Домициан, нам ли кичиться весталками? Да ведь это самое уродливое порождение Рима! Взгляни на этих несчастных баб, сохнущих под грузом своей добродетели. Не глупо ли этим дурам носиться со своей невинностью вместо того, чтоб рожать славных маленьких пузанчиков? Небо милосердное, что за нелепость – поклоняться собственной недоразвитости, что за участь – стоять на страже у входа в свой дом! Это не только не гостеприимно, это постыдно! Ты говоришь, эти девушки – символ Рима? Ты прав, таков наш Рим – что бы ни было, он охраняет фасад.

ДОМИЦИАН (очень спокойно). Пошел вон!

ДИОН (с достоинством). Могу и пойти, но кто будет читать историю, увидит, что я был прав.

ДОМИЦИАН. Заткнись, говорят тебе, не выводи меня из себя.

ДИОН. Если б все это было до нашей эры, я бы слова не сказал. Но все это ведь происходит в нашей эре! Только вдумайся – в нашей эре!

ДОМИЦИАН. Вон отсюда, сказано тебе или нет? Ты замахнулся на мораль – это уж слишком! Таковы все моралисты, я это знал давно. Такие типы, как ты, приятель, вредны, и в особенности для римской нашей молодежи. Мы-то мужи зрелые, а у юных умы еще неокрепшие, хрупкие у них умы. Кто же о них позаботится, если не взрослые люди? Запрещаю тебе находиться ближе, чем в одном дне пути от столицы, и упаси тебя бог показаться на этих улицах. Скажи уж спасибо чувствительной моей натуре, проще было б срубить тебе голову. Все. Я сказал.

ДИОН. Спасибо, цезарь. Ты в самом деле добр. Идем, Месса.

КЛОДИЙ (еле слышно). Прощай, неразумный.

ЛОЛЛИЯ (тихо). Или этот человек сумасшедший, или у него есть хорошо осведомленный друг.

КЛОДИЙ. Он сумасшедший, Лоллия. Можете мне поверить.

МЕССАЛИНА. Горе мне, горе…

БИБУЛ (у входа). Н-да… Зря, выходит, принес я тебе приглашение.

ДИОН. Что делать, друг. По всему видно, нам с тобой не дождаться производства в чин. Будь здоров.

Уходит с Мессалиной.

АФРАНИЙ. Бен-Захария, этот человек глуп. Чего он хотел?

БЕН-ЗАХАРИЯ (со вздохом). Неважно, чего хотел, важно, что из этого вышло.

Вбегает молодой корникуларий.

Молодой корникуларий (задыхаясь). Цезарь, Луций Антоний перешел Рейн!

Общее смятение.

Занавес.

3

Скромный домишко примерно в дне пути от Рима. Примостившись у порога, Дион пишет. Мессалина стирает белье.

МЕССАЛИНА. Слушай, Дион, шел бы ты в дом. По-моему, у тебя нос заложен.

ДИОН (не отрываясь от работы, бормочет). Все она знает.

МЕССАЛИНА. Как же мне не знать, если ты сопел всю ночь.

ДИОН (не отрываясь от работы). Соглядатай ты, а не жена. Чем прислушиваться ко мне, спала бы.

МЕССАЛИНА. Заснешь тут… В этом доме каждая половица скрипит.

ДИОН. Скажи спасибо, что хоть его удалось найти.

МЕССАЛИНА. До ближнего поселения три часа ходьбы.

ДИОН. Ничего, прогулки полезны для тела.

МЕССАЛИНА. Вот и ходил бы. Ему б только согнуться крючком да выводить буквы.

ДИОН. Месса, можешь ты помолчать?

МЕССАЛИНА. В этакую дыру загнал нас со своим правдолюбием. Ну что, открыл ему глаза?

ДИОН. Пора бы тебе знать, ни одно слово не пропадает.

МЕССАЛИНА. А вот мы с тобой пропадем. Есть-то ты хочешь, несмотря на любовь к истине.

ДИОН. Что ты скажешь, опять она спугнула мысль!

МЕССАЛИНА. Ничего, у тебя их хватит – ровно столько, чтоб нас совсем погубить.

ДИОН. И когда издадут закон, запрещающий браки? Столько бессмысленных законов, а разумного – ни одного!

МЕССАЛИНА. Вот уж бы ты развратничал тогда, бесстыдник.

ДИОН. Месса!

МЕССАЛИНА. Думаешь, я не видела, как ты пялил глаза на всех женщин в тот вечер!

ДИОН. Месса, до того ли мне было?!

МЕССАЛИНА (всхлипывает). У тебя на все есть время, кроме жены. Верно сказал император, что на мораль ты плюешь.

ДИОН. Ну и ступай к своему императору, раз ты с ним заодно. Мир отравлен предательством.

МЕССАЛИНА (плача). Уж и весталки ему понадобились, распутнику. Хоть бы весталок оставил в покое.

ДИОН. Дай-ка мне валек, сейчас я тебя проучу.

МЕССАЛИНА. Спасибо цезарю, что послал тебя от греха подальше. Сразу видно, он думает о семье. А ну попробуй только подойди… (Поднимает валек.)

ДИОН (возвращаясь на место). Можешь беситься хоть до утра – слова от меня не дождешься.

Пауза.

МЕССАЛИНА. Похудел ты, Дион.

ДИОН. Ничего я не похудел.

МЕССАЛИНА. Щеки совсем ввалились.

ДИОН. Подумаешь, горе!

МЕССАЛИНА. Один нос на лице…

ДИОН. Хватит и одного.

МЕССАЛИНА. На ночь я натру тебя настоем из сухих трав. (Помолчав, не без кокетства.) Дион, а я очень изменилась?

ДИОН. Увы, ничуть.

МЕССАЛИНА. Грубиян ты, хоть и поэт.

Пауза.

Смотри-ка, кто-то идет.

ДИОН. Что тебе до того?

МЕССАЛИНА. Все-таки интересно.

Показывается человек в плаще, наполовину скрывающем его лицо. Он ступает осторожно, поминутно озираясь.

ПРОХОЖИЙ. Вот дом, в который, должно быть, редко заглядывают. Не можете ли вы приютить меня, добрые люди?

ДИОН (не оборачиваясь). А кто ты такой?

ПРОХОЖИЙ. Человек.

ДИОН. Ого, как ты занесся. Да знаешь ли ты, что человек – это больше, чем цезарь?

ПРОХОЖИЙ. Теперь знаю, Дион. (Отбрасывает плащ.)

МЕССАЛИНА. Силы небесные?!

ДОМИЦИАН (меланхолично). Да, это я.

ДИОН. Не объяснишь ли, что все это значит?

ДОМИЦИАН. Скрыться мне надо, дружок, вот какие дела. Исчезнуть, растаять, словно и не было меня вовсе. Луций Антоний Сатурнин, разрази его гром, может через два дня появиться в Риме. Сложная ситуация, братец ты мой, напряженная обстановка. Да и неблагодарных людей в наши дни развелось предостаточно – того гляди, получишь кинжал меж лопаток, а то и другую какую-нибудь неприятность. Мало ли охотников найдется отличиться перед Луцием за мой счет. Одним словом, приюти меня, друг, покамест гоняются за мной недоброжелатели. Людям известно, что был у нас спор, у тебя-то меня искать не станут.

МЕССАЛИНА. Вот как ты заговорил, чудеса да и только! Выгнал моего мужа взашей и называешь это спором.

ДОМИЦИАН. Женщина, каждый спорит как может.

МЕССАЛИНА. Будь я Дионом, приняла б я тебя, как ты его принял, невоспитанный человек!

ДОМИЦИАН (обидевшись). Дион, если ты хозяин в своем доме, прикажи ей не вопить так, точно ее плетьми стегают, – в Риме слышно!

МЕССАЛИНА. Дион, если ты мужчина, не разрешай каждому встречному оскорблять твою жену!

ДОМИЦИАН. Дион, сатирики лежачих не бьют. А в тебе, голубка моя, рассчитывал я найти больше участия. Что поделаешь, озверели люди, совсем в них теплоты не осталось.

МЕССАЛИНА. Какое участие хотел ты во мне найти? Я семейная женщина.

ДОМИЦИАН. Дион, заткни ей рот и объясни, что жена поэта должна что-то и днем соображать.

МЕССАЛИНА (всплеснув руками). Бессовестный, откуда тебе знать, какова я ночью?!

ДОМИЦИАН (с досадой). Прости меня, женщина, за то, что я тебя похвалил.

ДИОН. Ну, тихо. Не пристало вам ссориться, как менялам на Большом Рынке. Оставайся, никто тебя не тронет. Мессалина, дай нам вина.

МЕССАЛИНА (ворчит). Благодаря его милостям вина-то осталось на самом донышке. (Уходит.)

ДОМИЦИАН. Терпеливый ты человек, приятель, что и говорить.

ДИОН. Чтобы быть нетерпеливым, у меня мало возможностей. Ладно, Домициан, садись.

Входит Мессалина с вином, кружками и сыром.

МЕССАЛИНА. Лакайте его, не видеть бы мне вас обоих, беспутные. (Уходит.)

ДОМИЦИАН. Не устает же она!

ДИОН. Сыра все-таки она нам дала. Будь здоров.

ДОМИЦИАН. В добрый час. (Пьют и закусывают.) Хорошо у тебя, братец ты мой. Ты, видно, сердит на меня, а по чести сказать, должен мне быть благодарен. Прислушайся только, какая тишина, какая умиротворенность! Что наши жалкие заботы перед лицом природы? И зачем мне, скажи на милость, императорский венец, если есть на свете такой ветерок, такое солнышко, кружка вина и круг сыра? Эх, если бы Луций Антоний, дурачок этот властолюбивый, понял, что не нужно мне от него ничего, кроме неба да воли. Правь, идиот, коли тебе этого так хочется. Я уж своего хлебнул вдосталь. Но ведь ему голову мою подай, несмышленышу этому, вот что скверно.

ДИОН. Ах, Домициан, как мудр человек в несчастье!

ДОМИЦИАН. Не всегда, разумный ты мой, не всегда. Опыт необходим человеку, пожить ему надо среди людей. Я ли не был несчастлив в юности своей, на Гранатовой улице? Благодаря сквалыге-отцу моему, божественному Веспасиану, и ханже-братцу моему, божественному Титу, бывало, что и голодал я, приятель, вел нищенский образ жизни, можно сказать. И о чем же я тогда думал, спроси-ка меня? А все о том, как я порезвлюсь, когда стану цезарем. Ну вот, стал я цезарем, слава Юпитеру. Много же радостей я узнал.

ДИОН. Сам виноват. Ты мог сделать людей счастливыми, а значит – и самого себя.

ДОМИЦИАН. Каких людей, сатирик ты мой? Каких? Я сатир не пишу, а уж их знаю лучше твоего. Все они, как один, неверны, корыстны, суетны. По-твоему, мало я сделал добра? Кто, скажи мне, навел в суде порядок? Кто между тем укрепил нравы? Может быть, не я, не Домициан? А кто был первым врагом кровопролития, даже быков запрещал приносить в жертву? Наконец, ответь по совести, кто, как не я, отказался от наследств, если завещатель оставлял потомство? Все это факты, хозяин ты мой, одни только факты. И чего ж я достиг подобным великодушием? Завоевал уважение, приобрел друзей? Нет, приятель, люди не доросли до гуманности, и неизвестно, когда дорастут. Поэтому правителей, расточавших мало наказаний, следовало бы назвать не добрыми, а удачливыми. Вот папаша мой, божественный Веспасиан, строил из себя доброго дяденьку, а сам был скуп, как последний торгаш, даже нужники обложил налогом, уж не зря его звали селедочником. А ведь как его превозносят! Братец мой, божественный Тит, общий любимчик, красавчик этакий, не брезговал наемными убийцами. Простака Авла Цецину пригласил к обеду, угостил на славу, и только тот встал из‑за стола, как его и прирезали. Так за что ж брата славят, правдолюбец ты мой? Уж не за то ли, что он беднягу накормил напоследок? Нет, приятель, не твори добрых дел, а натворил – скрывай их.

ДИОН. Вижу, цезарь, что ты отменный софист. Только не думай, что ты убедил меня. Ты вот жалуешься мне на людей, но какие же люди те, кто тебя окружает?

ДОМИЦИАН. Новое дело, кто же они?

ДИОН. Отбросы общества, вот кто. Сам подумай, кого ты к себе приближаешь? Льстецов без совести, деревяшек без мысли. Что они могут? Кланяться, угодничать, дрожать? Зависеть от твоего настроения? Клеветать на друзей? И в этих куклах ты ищешь человеческое, а не найдя, торжествуешь?

ДОМИЦИАН. Но ведь мне же с ними жить, в конце-то концов! Где мне других-то взять?

ДИОН. Не изворачивайся, цезарь, как раз другие тебе не нужны. Другие возражают, а зачем тебе возражения? Другие говорят правду, а от правды уши болят. Другие думают, а ты не любишь, когда люди думают. Это ведь не их дело, не так ли?.. Другие… Зачем тебе другие, когда есть ты?

ДОМИЦИАН (упрямо). Все неблагодарны, все до одного. Ну объясни-ка, если ты такой умный, почему хатты кинулись помогать дурачку этому Антонию? Кто они были? Варвары, дикари… Может быть, не я приобщил их к культуре?

ДИОН. До чего простодушны завоеватели! Покоряют народы и уверены, что те их благословляют…

ДОМИЦИАН (махнув рукой). Кажется, и в самом деле правду говорят христиане. Все суета, все тлен. Из праха вышли мы и в прах обратимся, разложившись на элементы. И власть – прах, и слава – прах.

ДИОН. Подожди причитать, кто-то сюда скачет.

ДОМИЦИАН. За мной, за мной… Пронюхали, негодяи. Этакая неудача, приятель, пришел все-таки последний мой час.

ДИОН. Спрячься внутри, я попытаюсь сбить их со следа.

ДОМИЦИАН. Ну и ну – один нашелся человек, и тот сатирик! (Скрывается в доме.)

ДИОН (кричит). Месса, запомни, у нас никого не было и нет!

МЕССАЛИНА (выходит). Сначала убери эти кружки, а потом учи меня.

Уносит кружки в дом. Стук копыт совсем рядом. Слышно, как всадник спешивается, привязывает коня, наконец он показывается, это – Сервилий.

ДИОН. Вот уж кого не ждал, так не ждал!

СЕРВИЛИЙ. Здравствуй, друг. Очень у тебя мило. Так и должен жить поэт.

ДИОН. Ну и живи так, что тебе мешает?

СЕРВИЛИЙ. Во-первых, обязанности перед обществом. Во-вторых, я сказал – поэт, но не человек. Человек как раз так жить не должен.

ДИОН. Смотря какой человек.

СЕРВИЛИЙ. Умный человек, разумеется. Я ведь к тебе с поручением прибыл.

Входит Мессалина.

Здравствуйте, Мессалина. Горячий привет от Фульвии. Очень вы посвежели на воздухе, скажу вам по чести. Просто замечательный у вас цвет лица.

МЕССАЛИНА. Наконец-то я поняла, почему нас сюда загнали. О внешности моей заботились, вот что.

СЕРВИЛИЙ. Нет, нет, несправедливо, грубо с вами обошлись. Я уж Фульвии об этом говорил, и она мне тоже. «Ну, говорю, что это такое, услать человека в такую даль, на что это похоже?» А она говорит: «Публий, чудак, чего и ждать от этого Домициана?» Очень мы с ней возмущались, слово римлянина.

МЕССАЛИНА (холодно). Стоило вам портить себе настроение.

СЕРВИЛИЙ. Вообще в Риме все симпатии на вашей стороне. Клодий о вас тепло говорил, Лоллия тоже очень сочувствует. Да кого ни встретишь – все руками разводят: как это можно было, говорят, с поэтом так обойтись?

ДИОН. Ближе к делу, Сервилий. Ты сказал, у тебя ко мне поручение…

СЕРВИЛИЙ. Верно, Дион, дело – прежде всего. Есть такой человек – Руф Туберон.

ДИОН. Знаю прохвоста.

СЕРВИЛИЙ. Отнюдь он не прохвост, друг мой, а доверенное лицо Луция Антония, победоносного нашего вождя, которого в течение суток с нетерпением ожидаем мы в Риме.

ДИОН (с интересом). Ну-ка, продолжай, да говори внятно.

СЕРВИЛИЙ. Должен сказать тебе, что наш Луций отлично осведомлен о всех делах и о твоем споре с Домицианом уже наслышан. Вот Руф Туберон и делает тебе от его имени предложение помочь своим даром правому делу, а заодно и возвысить голос против общего нашего врага, который, как последний трус, скрывается неизвестно где… Что это там скрипит в твоем доме?

МЕССАЛИНА. Половицы скрипят, что ж еще? Гнилье это, а не дом.

СЕРВИЛИЙ. Ничего, ничего, вам недолго здесь жить. Справедливость, образно говоря, в пути уже. Но ты должен морально поддержать победителя.

ДИОН. Не рано ли ты празднуешь его победу?

СЕРВИЛИЙ. Что ты, Дион, я себе не враг. Посуди сам, Домициан бежал, город открыт, на помощь Антонию спешат полчища варваров. Нет, милый, дело сделано, тут уже – все… Спроси Мессалину, она умная женщина.

ДИОН. Значит, и варвары сюда идут?

СЕРВИЛИЙ. Временно, до стабилизации положения. Кстати, об их вожде тебе тоже следует написать несколько теплых слов.

ДИОН. Да ведь он их даже прочесть не сумеет, он неграмотен!

СЕРВИЛИЙ. Он?! Что за чушь?! Интеллигентнейший человек! Зачем ты слушаешь всякие сплетни? Он всего Горация наизусть знает. Особенно эту строчку: «Презираю невежественную чернь».

ДИОН. Ты-то уж наверно написал хвалебную песнь.

СЕРВИЛИЙ. Само собой, милый. Нельзя терять времени. Хочешь послушать?

ДИОН. Зачем? Я ее знаю заранее.

СЕРВИЛИЙ. Ты хочешь сказать, что я банален? Между прочим, банальность – отличное качество. Она приятна уж тем, что доступна. Ладно, не будем вести литературных споров. Я ограничусь только началом.

ДИОН (косясь на двери). Ну хорошо. Читай, только громче…

СЕРВИЛИЙ. Ты стал плохо слышать?

ДИОН (шутливо). Я хочу, чтоб твои стихи слышали все.

СЕРВИЛИЙ. Могу и погромче. Тем более они – не для нежного шепота. (Декламирует.)

Рад мой восторженный Рим торжество

триумфатора видеть,

Луций Антоний стремит в Рим белогривых коней…

Какова инструментовка стиха, ничего себе? Обыграл звук «эр» по всем правилам!

ДИОН. Дальше.

СЕРВИЛИЙ.

Рядом с Антонием – друг, властелин

проницательных хаттов,

В братском союзе они нас от тирана спасут.

Ну как? Все-таки нельзя отрицать, что как мастер я сделал большие успехи.

ДИОН. Еще бо́льшие – как человек.

СЕРВИЛИЙ (обидевшись). Странно, что ты еще не объелся иронией. Говоришь с ним по большому счету на профессиональном языке…

ДИОН. Не сердись, ты растешь, это ясно даже младенцу. Более того, я убежден, что ты откроешь в поэзии целое направление…

СЕРВИЛИЙ (радостно). Ты серьезно так думаешь?

ДИОН. …и по твоему имени его назовут сервилизмом, а твоих последователей – сервилистами. Тебя же будут изучать как основоположника.

СЕРВИЛИЙ (вздохнув). Не верю я тебе, все-то ты язвишь, все-то намекаешь, а зря, честное слово – зря. Слушай, я ведь, в сущности, простой парень, я хороший парень и знаю, что места хватит всем. И еще я знаю, что через несколько лет от нас останутся только прах и пыль, что милость цезарей непрочна, судьба бессмысленна, и говорю я про себя: да идите вы все в…

МЕССАЛИНА. Тихо, тихо – здесь женщина!..

СЕРВИЛИЙ. Прости, Мессалина. Идите вы подальше, говорю я про себя, желаете выглядеть красивыми – отлично, в моих стихах вы будете красивыми. Будете мудрыми, остроумными, смелыми, что угодно, только дайте и мне кусок пирога.

МЕССАЛИНА. Слышишь, Дион? Я всегда говорила, что он умный человек.

СЕРВИЛИЙ. Так что же мне передать Руфу Туберону?

ДИОН. Передай ему, что я обладаю прямолинейным мозгом и гибкости в нем ни на грош. Передай, что измена для меня всегда измена и никогда я не назову ее государственной мудростью. А властолюбие для меня всегда властолюбие, и никогда оно не станет в моих глазах заботой об отечестве. Еще передай, что нельзя освободить народ, приведя сюда новых завоевателей, которые окончательно его разорят. Словом, скажи, что я остаюсь.

МЕССАЛИНА (махнув рукой). Все пропало, так я и состарюсь в этой дыре! (Уходит в дом.)

ДИОН (вслед, со вздохом). Женщина остается женщиной. Прощай, Сервилий. Счастливого пути.

СЕРВИЛИЙ. Прощай, Дион. Странный это ум, от которого его хозяину одни неприятности. (Со смехом уходит.)

ДИОН (вспылив, кричит вслед).

Пролетел орел однажды над садами цезаря,

И червя он обнаружил на вершине дерева.

– Как попал сюда, бескрылый? Объясни

немедленно.

– Ползая, – червяк ответил, – путь известен:

ползая!

Но Сервилий уже ускакал. Дион обрывает стихи.

Странный, он говорит? А возможно, и странный… Возможно, и внуки посмеются надо мной, как сегодня смеются их деды… Ведь годы действительно идут… ведь я старею… и все меньше сил… и надежд все меньше… И ожиданий почти уже нет. В самом деле, что может ждать человека, которому скоро пятьдесят?

Выходит потрясенный Домициан.

ДОМИЦИАН. Ну люди! Ну и подонки же, братец ты мой. И это – Сервилий, которому я дал все, о чем может мечтать поэт: лавры, признание, положение. Богатство дал, разрази его гром! И уже он пишет песни в честь идиотика этого Луция Антония. И что за стихи, приятель?! Ни ладу, ни складу. Это я тебе точно говорю, вкус-то у меня отличный. В суровой юности моей, на Гранатовой улице, я сам едва не стал поэтом, от чего, правда, Бог меня уберег. (Разводя руками.) «Луций Антоний стремит в Рим белогривых коней…» Это как же один человек стремит… коней? Да еще Луций, который со старым мулом не справится, все это знают. (С еще большей иронией.) «Рядом с Антонием – друг, властелин проницательных хаттов…» Да уж, один стоит другого! Дурак и дикарь – теплая компания, нечего сказать. «Проницательные хатты»… Да ведь это ж только в насмешку так скажешь! Неужели он, Сервилий этот, считает, что на такую дешевую приманку можно клюнуть?

ДИОН (глядя на него, с еле заметной усмешкой). Кто его знает… бывает, что и клюют…

ДОМИЦИАН (в запале). «В братском союзе они нас от тирана спасут…» Это я-то тиран? Ах он бедняга замученный! Спасать его, видишь ты, от меня необходимо! Уже не знал, куда золото девать! За последнюю песнь я ему отвалил двести тысяч динариев! Гусыня его Фульвия натаскала в свое новое поместье вещи от всех ювелиров Рима! Спасти его просит, мошенник этакий! А стихи-то, стихи! «В братском союзе они нас…» «Они нас»… Никакого чувства слова, приятель! «Они нас…» Графоман, просто-напросто графоман!

ДИОН. Успокойся, цезарь, каждый пишет как может.

ДОМИЦИАН. Никакой морали у людей, любезный ты мой, мораль у них и не ночевала!

ДИОН. По этому поводу, помнится, мы с тобой и схлестнулись. И уж, ради небес, не строй из себя голубя. Дело прошлое, а если бы позвать сюда мужчин и женщин, которых ты обижал, выстроились бы они до самого Рима.

ДОМИЦИАН. Совсем это другое дело, приятель, и не о том мы поспорили. Ты моралист, отрицающий мораль, а я грешник, признающий ее необходимость. Моралисты опасны, но мораль нужна.

ДИОН. Домициан, ты уже не на троне, можно оставить игру в слова.

ДОМИЦИАН. Слава Юпитеру, что я не на троне. И готов дать любую присягу, суровый ты мой, с этим делом у меня покончено. Все, все! Приди за мной сам Марс, и тот не заставил бы меня вновь надеть венец. Сыт я этим императорством до конца дней.

ДИОН. Такие речи и слушать приятно. (Стук копыт.) Опять сюда скачут. Видно, снова Сервилий…

ДОМИЦИАН. Должно быть, забыл свои последние стишки, бездарность! (Прячется в доме.)

Выходит Мессалина.

МЕССАЛИНА. Кто еще к нам?

ДИОН. Беспокойный день!

Появляется запыхавшийся Бибул.

Ба, старый знакомый!

БИБУЛ. Здравствуй и до свидания! Тороплюсь, ни минуты свободной! Кружку воды по старой дружбе! В глотке – сухота!

Мессалина идет в дом.

Ищу Домициана, друг. Ничего о нем не слыхал?

ДИОН. Откуда мне слышать? А зачем он тебе?

БИБУЛ. Дивные вести, друг, поразительные новости.

Мессалина выносит ему кружку воды.

Спасибо, женщина! (Жадно пьет.)

ДИОН. Что там за новости? Расскажи…

БИБУЛ. На Рейне лед тронулся, представляешь? (Пьет.) Ну и вода… Словом, хатты не смогли прийти к Луцию на помощь… Никогда в Риме не пил такой воды… вода у нас вязкая, теплая, а уж проносит от нее, не приведи бог!..

МЕССАЛИНА. Да говори же ты наконец!

БИБУЛ. В общем, Максим Норбан расшиб Луция вдребезги! Говорят, в Рим уже доставили его череп.

ДИОН. Точно ли это, воин?

БИБУЛ. Своей головой отвечаю, а она у меня, сам видишь, – одна.

ДИОН. Как и у Луция Антония.

Из дому выбегает Домициан.

ДОМИЦИАН (Бибулу). Ты мне отдашь своего коня!

БИБУЛ. Гром и молния! Цезарь…

ДОМИЦИАН. Где он у тебя? Живо!

ДИОН. Слушай, неужели ты снова ввяжешься в эту гонку?

ДОМИЦИАН (весело). Непременно, Дион, непременно!

ДИОН. Вспомни, что только что ты говорил!..

ДОМИЦИАН. А что оставалось мне говорить в тех обстоятельствах? Нет, друг, не такая вещь мой венец, чтоб ею кидаться! Давай коня, корникуларий!

БИБУЛ. Он здесь, цезарь!

ДИОН. Боже, как мудр был ты минуту назад!

ДОМИЦИАН. Прощай, Дион! Встретимся в Риме! (Убегает.)

БИБУЛ (спешит за ним, поплевывая через левое плечо). Тьфу, тьфу, тьфу, теперь-то я, кажется, буду центурионом!..

Стук копыт.

Занавес.

Часть вторая

1

Вновь – место гулянья у Капитолия. Озираясь, прохаживаются горожане. Лица их опасливы и озабоченны. Среди гуляющих – полный и плешивый римляне.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Вы здесь, Вибий?

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Мой привет, Танузий. Вышли, значит, невзирая на приступ?

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Что поделаешь? Надо послушать глашатая. Чем-то порадует цезарь сегодня?

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН (оглядываясь, громче, чем требуется). А люблю я слушать его повеления. Ясный, отточенный стиль. Ничего лишнего.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Превосходный стиль, что говорить. А уж сколько государственной мудрости!..

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН (значительно). Знаете, что я скажу вам, Танузий. Повезло Риму, сильно повезло.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Мои слова, Вибий. Этот город родился под счастливой звездой.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН (понизив голос). Элий Стаций-то… загремел… (Жест.)

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН (хватаясь за сердце). Как, и Элий?

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН (кивая). И Матий Нобилиор – тоже…

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН (вскрикнув). Что? Матий? (Утирая пот.) Я всегда говорил, что плохо они кончат…

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН (со вздохом). Это всем было ясно с самого начала. Что с вами, Танузий?

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Лихорадит меня, Вибий. Годы, годы… То одно болит, то другое…

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. На ночь жена мажет мне чресла галльской лавандой…

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. А меня моя – мажет египетским варевом.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Помогает?

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Как вам сказать… (Вздыхает.) Годы…

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН (вздыхает). Годы… (Помолчав.) А поэт Дион – все еще в почете…

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Говорят, он оказал императору важные услуги.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Это не значит, что ему все позволено. (Оглянувшись.) Вы слышали его последнюю эпиграмму на Туллия?

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН (в ужасе). На консула-суффекта!

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН (негромко). Наклонитесь… (Шепчет ему на ухо.)

Оба долго хохочут. Потом, словно по команде, смолкают.

Не наглец ли?

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Разбойник! Разбойник с Соляной дороги… (Оглянувшись.) А про Афрания – не слыхали?

Наклонившись, что-то шепчет. Оба заливаются.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН (отхохотавшись). Ну, это уж, знаете… даже нет слов.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Для того чтобы так марать сановника, нужно быть по крайней мере ему равным.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Доиграется он!.. Глядите, Афраний со своим иудеем.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Легок на помине.

Оба смеются.

Сильно увял Бен-Захария. На приемы-то его больше не пускают.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Это как раз мудрая мера. Все римляне очень ею довольны.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. У этих людей наглость в крови. Теперь им указали их место.

Приближаются Афраний и Бен-Захария.

Мой привет, Афраний. (Внезапно что-то вспомнив, прыскает и, едва кивнув Бен-Захарии, проходит.)

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН (с трудом подавив смех). Дорогой Афраний, привет… (Уходит, «не замечая» Бен-Захарию.)

АФРАНИЙ (внимательно поглядев им вслед). Так насколько, говоришь, повысил Цезарь иудейский налог?

БЕН-ЗАХАРИЯ. На две драхмы с человека, справедливейший.

АФРАНИЙ. Да, Бен-Захария, крепко прижал цезарь вашего брата. Жаль мне тебя, а делать нечего.

БЕН-ЗАХАРИЯ. Истинная правда, справедливейший.

АФРАНИЙ. Ну ничего, не разоритесь. Почему-то ведь говорят, что люди вашего племени богаты.

БЕН-ЗАХАРИЯ (с непонятной усмешкой). Наверно потому, что они расплачиваются за все.

АФРАНИЙ. А что ты хочешь этим сказать? Впрочем, это неважно…

БЕН-ЗАХАРИЯ. Я тоже так думаю.

АФРАНИЙ. Слушай, некоторые завистники утверждают, будто Дион написал обо мне что-то непотребное.

БЕН-ЗАХАРИЯ. Враки, им просто этого хочется.

АФРАНИЙ. Вот мерзавцы! Впрочем, Дион способен…

БЕН-ЗАХАРИЯ. Не в этом случае. Уважение к вам…

АФРАНИЙ (махнув рукой). Э, никого он не уважает. И сколько еще цезарь будет его терпеть?

БЕН-ЗАХАРИЯ. Если цезарь лишь терпит его, это будет недолго.

АФРАНИЙ. Ты думаешь?

БЕН-ЗАХАРИЯ. Терпение – свойство подданных, а не правителей.

АФРАНИЙ (с интересом взглянув на собеседника). Слушай, Бен-Захария, а ведь общение со мной пошло тебе на пользу.

Бен-Захария кланяется.

Стой… не он ли это идет?

БЕН-ЗАХАРИЯ (обернувшись). Он, его жена и какие-то юноши.

АФРАНИЙ. Пойдем. Не здороваться с ним нельзя, а здороваться – нет никакого желания.

Оба уходят. Появляются Дион, Мессалина и несколько молодых людей, ее сопровождающих. Дион рассеян и мрачен, Мессалина, напротив, весьма нарядна, выглядит помолодевшей.

МЕССАЛИНА. Так мы встретимся здесь, Дион.

ДИОН (задумчиво). Хорошо.

МЕССАЛИНА. Я не буду брать тебя с собой в лавки, ты только путаешься под ногами.

ДИОН. Верно.

МЕССАЛИНА. Эти юноши помогут мне. Они из знатных семей, и у них отличный вкус.

ДИОН. Наверно.

МЕССАЛИНА. Ты, видно, думаешь, это так просто – обставить дом?

ДИОН. Я не думаю.

МЕССАЛИНА. Мне еще надо зайти к врачу за лекарством для тебя.

ДИОН. Ладно.

МЕССАЛИНА. Так жди меня здесь. Не ходи никуда, понял?

ДИОН. Понял.

МЕССАЛИНА. И не пяль глаза на девиц. Ты уже старый человек.

ДИОН. Слышал.

МЕССАЛИНА. Запахни шею. Идемте, молодые люди.

Мессалина и юноши уходят. Дион задумчиво прохаживается под внимательными взглядами прохожих. Появляется пожилой корникуларий Бибул. У него обычное выражение лица. Нерешительно приближается к Диону.

БИБУЛ. Прославленный, разреши мне прервать твои раздумья.

ДИОН. Прерывай, что с тобой делать… У тебя все еще не прошли зубы?

БИБУЛ. Худы мои дела.

ДИОН. Ты еще не центурион?

БИБУЛ. Я уже не корникуларий.

ДИОН. Как это понять?

БИБУЛ (вздохнув). Уволили меня.

ДИОН. За что?

БИБУЛ. Цезарь сказал, что своим видом я напоминаю ему дни, которые он хотел бы забыть. Он предложил мне перевестись в Мезию.

ДИОН. А ты отказался?

БИБУЛ. Дион, как мне уехать из Рима? У меня здесь жена, дети – попробуй заикнись им об этом. Младший учится у кифариста. Говорят, обнаруживает способности.

ДИОН. Словом, тебя выгнали.

БИБУЛ. Уже неделю живем в долг. А какие сбережения у солдата? Сам понимаешь.

ДИОН. Хорошо, я поговорю с Домицианом. Думаю, твое дело не составит труда.

БИБУЛ. Спасибо. Я бы не решился тебя тревожить, но супруга проела мне череп. Пойду обрадую ее. (Уходит.)

ДИОН. Он напоминает цезарю дни, которые тот предпочел бы забыть. Любопытно, какие дни напоминаю ему я?

Показывается женщина, закутанная в черный платок.

Это еще кто?

Женщина. Дион, я у ваших ног. (Она приподнимает платок – это Фульвия.)

ДИОН (подхватывая ее). Что с вами, Фульвия? Человек – и на коленях?..

ФУЛЬВИЯ. Мой дорогой, мне сейчас не до ваших принципов. Если вы не поможете мне, я стану на голову, поползу за вами на животе. Спасите Сервилия!

ДИОН. Но что же я могу? Ведь он действительно изменил…

ФУЛЬВИЯ. Велика важность. Кто он такой? Сенатор, легат, начальник стражи? Что за военные тайны он знал? Как строится александрийский стих, в чем различие между эпосом и лирикой? Да и в этом он толком не разбирался, мне еще приходилось ему объяснять, говорю вам как родному. Он поэт, поэт с головы до ног, импульсивный человек, широкая натура. Он просто увлекся Луцием. Как женщиной. Уж и не знаю, чем он там увлекся, – то ли тот бровями своими ему импонировал, то ли его имя укладывалось в размер…

ДИОН. Боюсь, в этом случае я бессилен.

ФУЛЬВИЯ. Вы призывали всех нас к человечности, докажите, что это не только слова. Мы-то с мужем всегда вас поддерживали. Даже когда от вас все отвернулись. Помню, Сервилий мне как-то сказал: «Жаль мне Диона». Сервилий ведь очень отзывчивый человек, решительно все видит в розовом свете. Я вам откровенно скажу, как родному (понижает голос): всему виной влияние этой страшной женщины, вы знаете, кого я имею в виду. Один-единственный раз он не посоветовался со мной, и вот вы видите – какие последствия. Ведь я же все ему объясняла – что писать, как писать, кому писать. У него есть врожденная музыкальность, а все мысли, чувство формы, вкус, наконец, темперамент, – все это мое. Один Бог знает, сколько я вложила в этого человека, говорю вам как своему. Когда мы сошлись, на него никто не возлагал надежд.

ДИОН. Тише, Фульвия, дайте передохнуть. Я попытаюсь, но ничего не обещаю.

ФУЛЬВИЯ. Ладно уж, все знают, что цезарь к вам неравнодушен. Уж и не пойму, чем вы там его купили, а только это так. Впрочем, не мое дело, я как раз рада, пользуйтесь, сколько можно. Передайте мой привет Мессалине, я очень счастлива за нее. И думайте о несчастном Сервилии, вы обязаны ему помочь. (Изменившись в лице.) Боже мой! Эта женщина сюда идет – я не хочу с ней встречаться. (Закутывается в платок и уходит.)

Появляется Лоллия, энергичная и сияющая, как обычно.

ЛОЛЛИЯ. Здравствуйте, мой друг. Я кого-то спугнула?

ДИОН. Может быть.

ЛОЛЛИЯ. Не огорчайтесь, она вернется. В этих делах женщины упрямы.

ДИОН. Относится это и к вам?

ЛОЛЛИЯ. В меньшей степени – я мужчина в душе. Не люблю баб, слишком хорошо их знаю. Знаменитый человек им важен не тем, что он человек, а тем, что знаменитый.

ДИОН. В самом деле, это, должно быть, так.

ЛОЛЛИЯ. Именно так, сколь ни грустно, мой милый. Хотела б я знать, где они были, эти коровы, когда Дион сражался, как лев, один против всего мира? Тогда они видели в нем лишь чудака, выброшенного из жизни.

ДИОН. Боюсь, что и вы, Лоллия, – тоже.

ЛОЛЛИЯ. Если б я могла стать вровень с вами, я была бы не Лоллией, а Дионом. По крайней мере, я не смеялась, мне только хотелось вас уберечь. Точно гения можно уберечь…

ДИОН. Вот и Месса этого хочет.

ЛОЛЛИЯ. Ваша Месса прекрасная женщина, но ей только кажется, что она вас оберегает. На самом деле она оберегает себя.

ДИОН. Во всяком случае, она об этом не думает.

ЛОЛЛИЯ (мягко коснувшись его руки). Очень возможно, но это так.

Короткая пауза.

ДИОН. Вы знаете, Лоллия, она добрая женщина, но почему-то вечно мной недовольна.

ЛОЛЛИЯ (не снимая ладони с его руки). Это естественно. Вы живете в разных мирах.

ДИОН. Наверно, я трудный человек для совместной жизни…

ЛОЛЛИЯ. С торговцем тканями жить, безусловно, легче…

ДИОН. Послушать ее, я разваливаюсь на части. Она лечит меня с утра до ночи.

ЛОЛЛИЯ (пожимая плечами). Что за мысль внушать сильному, здоровому мужчине, что он инвалид?

ДИОН. И всегда жалуется на мой характер. Хорошо, попробуем быть объективными…

ЛОЛЛИЯ (улыбаясь). Попробуем.

ДИОН. Допустим даже, я вспыльчив…

ЛОЛЛИЯ (гладит его руку). Допустим.

ДИОН. Угловат, неуживчив. Ну и что из этого?

ЛОЛЛИЯ (мягко). Ну и что?

ДИОН. Кажется, я не вор, не доносчик…

ЛОЛЛИЯ. Надо думать.

ДИОН. Могут же быть и у меня недостатки…

ЛОЛЛИЯ. Мой друг, без этих недостатков не было бы ваших достоинств. Вы такой, какой вы есть, другим вы быть не можете.

ДИОН. Клянусь небом, Лоллия, легко с вами беседовать!

ЛОЛЛИЯ. Просто-напросто я хороший товарищ.

ДИОН (ревниво). А Сервилий?.. Он тоже так полагает?

ЛОЛЛИЯ. Если б он слушал меня… Но ведь вы знаете его жену. Она постоянно боится упустить случай. Впрочем, его вы тоже знаете… в сущности, он маленький человек.

ДИОН. А вы – умница, Лоллия.

ЛОЛЛИЯ. Вы добры, как положено великану. (Понизив голос.) Вечером приходите ко мне.

ДИОН. Уж и не знаю, отпустит ли Месса…

ЛОЛЛИЯ. Не можете же вы сидеть у ее юбки, когда есть еще весь Рим. В конце концов, Рим стоит Мессы.

ДИОН. Рим – это вы. Обольстительный Рим.

ЛОЛЛИЯ. И между тем я совершенно естественна. (Со вздохом.) Ничего не поделаешь, женщину с мало-мальски терпимой внешностью всегда принято подозревать. Прощайте, Дион. (Идет.)

ДИОН. Лоллия, я провожу вас.

Они уходят. Появляется глашатай. Со всех сторон стекаются римляне. Воцаряется мгновенная тишина.

ГЛАШАТАЙ. В добрый час! Слушайте свежие римские новости. Никогда еще наш Рим не был так горд, могуч и прекрасен. Достойные римские граждане с удовлетворением следят за возвышением столицы. Что же произошло за истекшие сутки? Послушайте внимательно и соблюдая порядок.

С большим восторгом встретили архитекторы Рима повеление императора возвести в каждом квартале ворота и арки. Предусмотрено, что они должны быть украшены колесницами и триумфальными отличиями, с тем чтобы ежечасно напоминать гражданам, в особенности молодым и совсем юным, о славе и величии римских побед.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Доброе дело, ничего не скажешь!

ГЛАШАТАЙ. Вчера вечером цезарь подписал повеление о сооружении на Палатине золотых и серебряных статуй в его честь. Вес статуй должен составить не менее ста фунтов. Проекты будет рассматривать сам император совместно с советом из лучших художников Империи. Присланные проекты обратно не возвращаются.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН (вздохнув). Сколько золота уйдет, пошли Небо ему долгих лет жизни.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Для такого цезаря ничего не жаль!

В толпе показывается Клодий.

ГЛАШАТАЙ. Вчера вечером цезарь опубликовал новый список запрещенных книг. Список вывешивается во всех кварталах. Согласно повелению цезаря, книги подлежат сожжению, а авторы – изгнанию из пределов Империи.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Давно пора! Цезарь и так уж был слишком терпелив.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН (негромко). Только начать этот список следовало бы с Диона.

ГЛАШАТАЙ. И наконец – внимание, внимание! Сенат на своем заседании утвердил новое обращение к цезарю. Отныне императора Домициана надлежит именовать «Государь и бог». Цезарь сообщил, что он принимает решение сената. На этом я заканчиваю, сограждане. В добрый час!

Негромко обсуждая известия, римляне расходятся небольшими группами. Появляется возбужденный Дион.

КЛОДИЙ. Дион, ты опоздал услышать славные новости.

ДИОН (весело). Новости нужно не слушать, а переживать.

КЛОДИЙ. Я только что видел тебя рядом с Лоллией. Сдается мне, что ты потерял разум.

ДИОН. Что за женщина, Клодий! Чистейшая жемчужина, или я парфянский осел и ничего больше. Сколько в ней глубины, понимания, а какое сердце!

КЛОДИЙ. Дион, император вывесил новый список запрещенных книг.

ДИОН (не слушая). Друг мой, Месса – добрая женщина, но она умеет только ворчать на меня. Ты представляешь, каждое утро и каждую ночь – слышать одни жалобы, одни упреки! Можешь поверить, она была бы счастлива, если б я торговал тканями на Большом рынке. Мне кажется порой, что в жизни моей так и не было любви, той, от которой перехватывает дыхание.

КЛОДИЙ. Книги будут сожжены, а авторов отправят в изгнание. Завтра это может коснуться тебя.

ДИОН. «Завтра»! Что мне думать о «завтра»?!

КЛОДИЙ. Боже, как глупеют величайшие умы, когда рядом оказывается женщина.

ДИОН (смеясь). Как они расцветают, Клодий!

КЛОДИЙ. Ты слышал, что цезарь велел называть себя богом?!

ДИОН. Что мне бог, если я нашел человека!

КЛОДИЙ (озираясь). Тише ты… Парфянский осел!

ДИОН (обнимает его). Я нашел человека! Я нашел человека!

Занавес.

2

Торжественный вечер у Домициана. Небольшими группами стоят гости. Негромкий взволнованный разговор.

– Вы в этом уверены?

– Самые точные сведения.

– Откуда же?

Собеседник молча показывает пальцем на потолок.

– Тогда – другое дело.

– Источник надежный, не сомневайтесь.

– Молчу, молчу. Бедняга Дион…

– Император в ярости.

АФРАНИЙ. Я и сам в ярости.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Я это предвидел. Это не могло длиться до бесконечности.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Дион – неблагодарнейшая скотина, вот что я вам скажу. Будь я на его месте, цезарь не разочаровался бы в людях.

– Он здесь?

– И он, и Мессалина…

– Поделом ему! Не ценил такого отношения!

– Друзья мои, здесь Сервилий!

– Невероятно! Он осмелился?

– Значит, воля цезаря была такова.

– Разумеется, его позвал император.

– В конце концов, он прав, Сервилий – полезный человек.

– Однако он писал Луцию хвалебные песни.

АФРАНИЙ. Да, но ведь это его профессия…

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. В самом деле, каждый делает что может. – Тише… Вот он и сам…

Появляются Сервилий и Фульвия. Их радушно приветствуют.

АФРАНИЙ. Привет, Сервилий, привет, Фульвия. До чего нам всем приятно вас видеть.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Давненько вас не было. Как здоровье?

СЕРВИЛИЙ. Бедняжка Фульвия что-то хворала…

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Но ничего серьезного, надеюсь?

СЕРВИЛИЙ. Нет, чисто женское. Уже все в порядке.

АФРАНИЙ. Надо отпраздновать ее выздоровление. Завтра вы обедаете у нас.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. А послезавтра – у меня!

Входит Лоллия.

ЛОЛЛИЯ. Фульвия, радость моя, вы уже здоровы?

ФУЛЬВИЯ. Лоллия, я стосковалась по вас.

Они бурно целуются. Мужчины окружают Фульвию.

СЕРВИЛИЙ (улучив мгновенье, еле слышно обращается к Лоллии). Не знаю, как Фульвии, а мне вас действительно недоставало.

ЛОЛЛИЯ. Занятно – оказывается, я рада вас видеть.

СЕРВИЛИЙ. Это правда?

ЛОЛЛИЯ. У вас красивая голова – было б жаль, если б вы ее потеряли.

СЕРВИЛИЙ. Представьте, мне тоже. Красивая или нет, я к ней привык. (Еще более понизив голос.) Как поживает мой друг Дион?

ЛОЛЛИЯ. Это все, что вы хотели спросить?

СЕРВИЛИЙ. Есть еще вопрос – когда мы увидимся?

ЛОЛЛИЯ. Приходите позавтракать со мной, если вам удобно.

СЕРВИЛИЙ. Вы – великая женщина, я это знал.

Уходит вместе с Фульвией.

АФРАНИЙ. Что ни говорите, а без Публия Сервилия Рим не Рим.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Друг мой, вы даже не предполагаете, как вы правы.

АФРАНИЙ (самодовольно). Мой ученый секретарь – умнейший из вольноотпущенников, а послушали б вы, сколько раз на дню он говорит, что я прав.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН (прикладывая палец к губам). Мессалина!..

Входит Мессалина. У нее, по обыкновению, растерянный, озабоченный вид.

Привет, достойнейшая!

МЕССАЛИНА. Бога ради, вы не видели Диона? Я его потеряла.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Я всегда говорил, что Диона надо держать в руках.

МЕССАЛИНА. А я всегда говорила, что здесь семейному человеку не место. Слишком много тут потаскух. (Видит Лоллию.) Ах, Лоллия, и вы здесь? Не встречался ли вам мой муж?

ЛОЛЛИЯ. Может быть, и встречался, Мессалина, не помню. У меня уже в глазах рябит от чужих мужей.

Обе уходят в разные стороны.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Идет Дион, я исчезаю…

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Я с вами, Танузий.

Оба уходят.

АФРАНИЙ. Гуляй, паршивец, недолго тебе разгуливать. (Уходит.)

ГОЛОСА. А он изменился…

– Щек у него совсем не стало…

– Должно быть, он все-таки что-то чувствует…

– Ну вот еще… Он всегда был таким…

Зал заметно опустел. Появившийся Дион подходит к стоящему в дверях Бибулу.

ДИОН. А, приятель, ты здесь?

БИБУЛ. Я – на дежурстве. Меня сменит третья стража.

ДИОН. Ну как служится?

БИБУЛ. Что тебе сказать… Благодаря твоей защите цезарь простил меня за то, что я видел его в тот день. Но похоже, мне в самом деле стоило покинуть Рим.

ДИОН. Ты так думаешь?

БИБУЛ. Да и тебе со мной вместе.

ДИОН. Почему же?

БИБУЛ. Он так смотрит на меня, что я тревожусь о тебе.

ДИОН. Не волнуйся, ничто мне не угрожает. (Живо.) Прошу тебя, стань-ка за дверь, приятель.

Бибул выходит. Дион стремительно бросается к показавшейся Лоллии.

Я вас не вижу какой уж день…

ЛОЛЛИЯ. Это вы?! Вы меня испугали…

ДИОН. Простите… но стоит мне прийти к вам, и я узнаю, что вас нет дома.

ЛОЛЛИЯ. Мой дорогой, у меня много дел, вам-то это известно. Слава богу, мужа у меня нет, и я могу себе это позволить.

ДИОН. Лоллия, не пытайтесь казаться такой несокрушимой. Я знаю вас лучше, чем вы себя сами. Вы – беззащитное существо.

ЛОЛЛИЯ (ошеломлена). Мой друг, вы все-таки ненормальны.

ДИОН. Может быть, поэтому я вижу то, чего не видят другие. За вашей деловитостью кроется усталость, за общительностью – одиночество. Вас окружает мир, мечтающий вас проглотить, ведь красота не вызывает здесь иных желаний. Вы беззащитны, Лоллия, и я призван вас защитить.

ЛОЛЛИЯ (холодно). Подумайте, как защитить себя, смешной человек. Сдается мне, самое время об этом подумать. (Уходит.)

ДИОН. Я ее обидел… но чем? (Задумывается.)

Входит Клодий.

Похоже, она меня не любит.

КЛОДИЙ. Он тебя не любит, это важней.

ДИОН. Кто?

КЛОДИЙ. Домициан.

ДИОН. Неужели и ты считаешь, что любовь господина важнее любви подруги?

КЛОДИЙ. Чудак, твоя жизнь в опасности. Об этом шушукаются все гости.

ДИОН. Вот как?

КЛОДИЙ. Каждая сплетница в городе это знает. Только ты глух и слеп.

ДИОН. Так ты предупредил меня? Спасибо.

КЛОДИЙ. Я не понимаю твоей усмешки.

ДИОН. Ты очень достойный человек, Клодий, ведь у тебя нет желания творить зло. Ты очень честный человек, Клодий, когда тебе не хочется произнести правду – ты молчишь. Ты очень умный человек, Клодий, – ты не станешь биться за безнадежное дело. Ты очень счастливый человек, Клодий, – проживешь сто лет и умрешь с гордо поднятой головой. Спасибо тебе – и прощай.

КЛОДИЙ. Ты несправедлив, не я тебя предал, а Домициан.

ДИОН. Домициан не вечен.

КЛОДИЙ (махнув рукой). Ах, Дион, уходят тираны, а тирании остаются.

ДИОН. Рухнут и тирании.

КЛОДИЙ. Ты все еще веришь в это?

ДИОН. Иначе не стоило бы родиться на свет. А ведь все-таки это великая удача – родиться.

КЛОДИЙ. Дион, пока не поздно – уйди.

ДИОН (взорвавшись). Удивительный человек, ему лишь бы уйти! Не видишь ты, что ли, – Рим выжил из ума. Что ни день, все те же бодрящие новости: кого-то судили, кого-то казнили; что ни день – что-нибудь запрещается: сегодня говорить, завтра – думать, послезавтра – дышать. Мало того, к границам двинулись легионы, в любой миг мы можем оказаться «воюющей стороной». Об этом сумасшествии ты уже слышал? С песнями и плясками мы идем в бездну! Словом, отвали, мне нужен Домициан.

КЛОДИЙ. А ты ему – нет. Он беседует с мошенником Сервилием, за которого ты же хлопотал.

ДИОН. Гуманнейший, ты меня осуждаешь за это? Я не просил цезаря венчать его новыми лаврами, но у меня есть слабость – терпеть не могу, когда рубят головы.

КЛОДИЙ. Тогда позаботься о своей. Прощай.

Хочет идти, но в этот миг, сопровождаемый всеми присутствующими, в зал входит Домициан.

ДОМИЦИАН. Ну, милые мои подданные, недаром я вас сегодня собрал. День, безусловно, торжественный, исторический, можно сказать, день. Потому что сейчас, пока мы с вами тут веселимся, наслаждаясь избранным обществом, к легату Саллюстию скачет гонец с приказом обрушиться на сарматов, а заодно и на свевов, естественно, во имя достоинства и безопасности Рима. Что говорить, проявили мы немало терпения, однако и терпению приходит конец.

ГОСТИ. Слава цезарю!

– Слава воинам!

– Слава тебе, Государь и Бог!

ДОМИЦИАН. Чем вот прекрасны такие часы? А тем, что хоть и не очень как будто люди похожи друг на друга, а тут все различия исчезают, и остается только любовь к отечеству. Большое дело эта любовь, священное, можно сказать, чувство. Взгляните на какого-нибудь простодушного менялу – немало я их встречал в скромной своей юности, на Гранатовой улице, – что, казалось бы, может его волновать, кроме драхм и сестерциев? А услышит он, например, о победе бодрых наших солдат, и плясать готов добряк от радости, и вина выдувает неимоверное количество, и кричит во всю мочь патриотические речи – словом, становится другим человеком.

АФРАНИЙ. Истинно так, цезарь! Золотые слова!..

ДОМИЦИАН. Потому-то войны и необходимы, преданные вы мои… Они напоминают нации, что она – нация, а не сброд. Они молодят общественную кровь, не говоря уж о прямых выгодах, которые несут. Одним словом, с этого часа должны быть едины все мои римляне и мои поэты в том числе. Ведь поэзия – это как-никак голос народа. Так, друзья мои, или не так?

ГОСТИ. Все верно, цезарь!

– Лучше не скажешь!

ДОМИЦИАН. Вот среди нас – наш Публий Сервилий, можно сказать, испытанный мастер. Что говорить, люди здесь все свои, есть за ним один грешок, какой – мы знаем… Но ведь он поэт, в нем божественная искра, жалко гасить ее раньше срока. Я и сам в молодые, трудные свои годы писал, как говорят, недурные стихи, и, должен сказать, не такое уж это простое дело. Так вот, проступочек этот мы, конечно, запомним, но все же пусть уж наш Сервилий творит. Так говорю я, широкие вы мои, или не так?

ГОСТИ. Так, цезарь!

– Так, золотое сердце!

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Выше неба твоя доброта!

ДОМИЦИАН. Ну-ка, Сервилий, какие стихи посвятил ты нашим солдатикам?

СЕРВИЛИЙ. Государь и Бог! Я посвящу им еще много стихов, а покамест позволь прочесть несколько строк, сложенных тут же, в горячке, по следам событий. Искренность, единственное мое свойство, пусть оправдает несовершенство.

ДОМИЦИАН. Валяй.

СЕРВИЛИЙ (читает).

Снова готовится Рим торжество триумфатора видеть,

Снова наш цезарь стремит в бой белогривых коней.

Скоро узнают сарматы, а с ними надменные свевы:

Римлянин лучше умрет, чем посрамит свою честь,

Высшее счастье отдать свою жизнь за Домициана,

Домициан – это Рим, Рим – это Домициан.

ГОСТИ (единодушно). Слава лавроносному Сервилию!

– Слава цезарю!

ДОМИЦИАН (треплет Сервилия по голове). Сервилий, такую голову надо беречь.

СЕРВИЛИЙ. Понимаю, божественный…

ДИОН. Разреши и мне, цезарь.

ДОМИЦИАН. Вижу я, Дион, разогрел тебя наш Сервилий. Ну что же, порадуй нас и ты.

Гости перешептываются. Домициан поднимает руку.

Тишина.

ДИОН (читает).

Снова трубят трубачи, созывая в поход легионы,

Юность, рожденную жить, ждет уж довольная смерть.

Снова – печаль в городах, виноградники вновь

опустели,

По разоренной земле грустно бредет нищета…

…Друг мой, ответь, наконец, будет ли разум в почете,

Будет в соседе сосед видеть не только врага?

Будет ли слово «свобода» не только ругательным

словом?

Будут ли в мире царить честь, справедливость, закон?

Тяжелое молчание.

АФРАНИЙ. Неслыханно!

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. В час общей радости!

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Цезарь, он оскорбил всех!

Гости, угрожающе крича, подступают к Диону.

ДОМИЦИАН. Тихо!

Все смолкают.

Оставьте нас вдвоем.

Возбужденно переговариваясь, гости покидают зал. Последней выходит Мессалина. Домициан и Дион остаются одни.

Ну что нам с тобой делать?

ДИОН. К чему спрашивать, когда ты уже решил?

ДОМИЦИАН. Зачем тебе это понадобилось, можешь ты мне сказать? Ты что, серьезно думаешь, что меня остановит выкрик? Пора бы тебе понять, слово – это всего-навсего звук.

ДИОН. Да, пока его не подхватят.

ДОМИЦИАН. Перестань изображать из себя оракула, олух. И не смей путаться у меня под ногами.

ДИОН. Буду путаться. Я человек честный. Не хочу вводить тебя в заблуждение.

ДОМИЦИАН. Да на что мне твоя честность?! Весталка ты, что ли? По мне, бесчестье лучше твоей честности.

ДИОН. Потому ты и завел одних лизоблюдов?

ДОМИЦИАН. Помолчи, выскочка. Что ты в этом понимаешь? Пороки нужны не меньше добродетелей.

ДИОН. Подведет тебя эта мудрость под чей-нибудь кинжал!

ДОМИЦИАН. Не каркай, белая ты ворона, не твоя печаль. Чего ты добиваешься, в конце концов?!

ДИОН. Домициан, перестань убивать. Убивают в походах, убивают по подозрению, убивают книги, потом – их создателей. Рим стал какой-то огромной бойней. Не видишь ты, что каждый уже и тени своей боится?

ДОМИЦИАН. Боится – повинуется. Мне уговаривать некогда. Задачи мои велики, а жизнь коротка. (Кивая на Диона.) Чего ради я должен терпеть крикунов, которые мне мешают?

ДИОН. А поэты всегда кому-то мешают. Упраздни их – это единственный выход.

ДОМИЦИАН. Плевать я хотел на твоих поэтов. Накормлю их сытней, и они успокоятся. Тоже мне герои, пачкуны несчастные… А уж сатирики, те вовсе отпетая публика. (Многозначительно глядя на Диона.) Характеры мерзкие, сердца как ледышки. Их-то я хорошо изучил.

ДИОН. Плохо ты их изучил, император. Самые нежные люди – это сатирические поэты. Почему, по-твоему, негодовал Гораций? Слишком он был добр, чтоб прощать несправедливость!

ДОМИЦИАН. Все поэты – мерзавцы! До одного!

ДИОН. Но не тогда, когда они тебе кадят?

ДОМИЦИАН. Ну что же ты хочешь, я все-таки человек!

ДИОН. Наконец Бог вспомнил, что он человек!

ДОМИЦИАН. Богом я стал в силу государственной необходимости. Не можешь ты понять: людям льстит, что не смертный ими правит, а Бог.

ДИОН. Поймешь тебя! Это, знаешь, не так просто. Я и не надеялся спасти Сервилия, а это оказалось легче легкого. А из‑за честного Бибула я унижался перед тобою полдня.

ДОМИЦИАН. Так бы и сказал, что завидуешь Сервилию. Все вы на один лад!

ДИОН (укоризненно). Домициан!.. Надо все-таки совесть иметь.

ДОМИЦИАН. Ты что ж, так и не сварил, почему я его простил и возвысил? А еще обижаешься, что я скромного мнения о твоих мозгах.

ДИОН. Но не мог же ты не раскусить его после всего?!

ДОМИЦИАН. Давным-давно я его раскусил, успокойся. И само собой, я его презираю и, наоборот, как это ни глупо, уважаю тебя. Но зато этот прохвост, в свою очередь, уважает начальство, чего о тебе уж никак не скажешь. В этом его преимущество перед тобой.

ДИОН. О чем ты говоришь? Разбудите меня, люди! А кто прославлял Луция Антония?

ДОМИЦИАН. Он. Он. Потому что Луций показался ему начальством. Если хочешь, его измена была доказательством его благонамеренности, его предательство – залог его верности мне. Разумеется, только покуда я император, но если я перестану им быть, то, сам посуди, на что мне Сервилий? Ну что же, ясно тебе теперь?

ДИОН (рассеянно). Еще бы не ясно.

ДОМИЦИАН. Наконец ты задумался. Думать надо было раньше.

ДИОН. Думать, цезарь, всегда полезно. А сейчас я думаю, как правнуки будут смеяться. Просто покатываться со смеху они будут. «Ну и мир это был, – скажут они, – поразительный, непостижимый мир!»

ДОМИЦИАН. Больше всего они будут смеяться над тем, что говорил ты это – мне.

ДИОН. «И подумать! – скажут они еще. – Все это было на девяностом году нашей эры!»

ДОМИЦИАН. Заладил! Ну и унылый ты тип, прости тебя Боже. И надоел же ты всем с этой «нашей эрой»! Слишком много придаешь ты значения словам, вся беда твоя именно в этом. Чтобы быть великим, нужно больше рассудка.

ДИОН (качая головой). Как можно меньше, Домициан!

ДОМИЦИАН. Так или иначе, не состоялось наше содружество. Грустно мне, приятель, а не сошлись мы характерами. Надеюсь, ты сам это понял…

ДИОН. Вполне.

Домициан хлопает в ладоши. Зал наполняется людьми.

ДОМИЦИАН. Хочу объявить вам, лояльные вы мои, печальную новость. Друг наш Дион по собственной воле покидает Рим. Этакая нелепость – вреден наш климат для его здоровья. А здоровье, как говорится, прежде всего. Ни к чему тебе денежки, почет, ни даже, стыдно сказать, утехи любви, если нет у тебя здоровья.

ДИОН. Прощай, цезарь.

Домициан молча ему кивает.

МЕССАЛИНА. Ну и слава богу, цезарь прав, вдали от Рима ты всегда чувствуешь себя лучше.

Гости смеются.

И нечего гоготать, это сущая правда. Может, для вас он трибун, громовержец, бич пороков, а для меня – пожилой человек со многими хворями, за которыми нужно следить и следить, чтоб он, не дай боже, не занемог. И надо ему настоем из трав растирать на ночь ключицы, и пускать иной раз кровь, и выгонять желчь. А лучше меня с этим никто не справится. Идем, Дион.

ДИОН. Идем, Месса. (Глядя на Лоллию.) Рим не стоит тебя.

Лоллия отворачивается.

(Он тихо произносит.) Сколько глупцов она еще погубит, и – боже мой! – как я завидую им!

Гости стараются его не замечать. Только Сервилий с веселой улыбкой напутственно машет рукой.

КЛОДИЙ (тихо, так, чтобы слышал один Дион). Выздоравливай, друг.

ДИОН (усмехнувшись). Ты добр, Клодий, ты очень добр. (Смотрит на Бибула, замершего в дверях.) Прощай, Бибул. Сдается мне, не ходить тебе в центурионах.

БИБУЛ. Мне что? Я – солдат… Вот младшего жаль… Того, что учится у кифариста. Говорят, у мальчишки большие способности.

ДИОН. Тогда он не пропадет.

ДОМИЦИАН. Музыки!

Звучит музыка. Бледный юноша, неотступно следивший за Дионом, приближается к нему.

ЮНОША. Я с вами, учитель.

ДИОН. Фу, как ты ко мне обращаешься? Словно мы с тобой трагические герои. Мы персонажи римской комедии, сынок, только и всего.

ЮНОША. Я не шучу, учитель. Я с вами. Пусть трусы отворачиваются, я считаю за честь стоять рядом. Признаюсь, я тоже пишу сатиры, уж очень мне хочется улучшить мир.

ДИОН. Ты славный парнишка, как твое имя?

ЮНОША. Децим Юний Ювенал.

ДИОН (мягко треплет его волосы). В добрый путь, мальчик! Ничего они с нами не сделают.

Звучит музыка. Гости танцуют. Весело глядя вокруг, Дион, сопровождаемый женой и Ювеналом, идет к выходу.

Занавес.

1964

Медная бабушка

Диалоги

Действующие лица

Александр Сергеевич Пушкин.

Петр Андреевич Вяземский.

Василий Андреевич Жуковский.

Сергей Александрович Соболевский.

Дарья Федоровна Фикельмон.

Лев Сергеевич Пушкин.

Николай Павлович – император.

Александр Христофорович Бенкендорф.

Софья Николаевна Карамзина.

Абас-Кули-Ага.

Карл Петрович Рейхман.

Иван Филиппович.

Кавалергард.

Господин с удивленным лицом.

Жизнерадостный Господин.

Никита.

Время действия: май – август 1834 года.

Часть первая

1

10 мая 1834 года

Петербург. Кабинет в доме Оливье на Пантелеймоновской. Большое окно. Некоторое запустение, гардины сняты. В глубине комнаты в кресле дремлет Соболевский. На столе – забавная кукла, изображающая обезьяну. За столом – Пушкин. Перед ним сидит Рейхман. Опрятный полный господин.

РЕЙХМАН (откладывая бумаги). Я внимательно прочел эту подробную опись.

ПУШКИН. Как видите, здесь и счет денег, доставленных из именья, а также взятых взаймы, на уплату долга. В скором времени мне будет известно и то, сколько в остатке непроданного хлеба. (Чуть помедлив, с улыбкой.) Перед вами, любезный Карл Петрович, злосчастная жертва сыновьего долга. С той поры, как по желанию своего отца я вступил в управление имениями, я не знаю и минуты покоя. И Болдино, и Кистенево приняты в чрезвычайно расстроенном состоянии, между тем я должен дать приличествующее содержание родителям, должен обеспечить брата, сестру, мужа сестры, я вхожу в новые долги и, по совести сказать, не вижу, какой тут выход… Карл Петрович, вы человек умный, таких людей мало, вы человек честный, таких еще меньше, вы человек умный и честный вместе – таких нет вовсе. Вся надежда на вас.

РЕЙХМАН (помолчав). Александр Сергеевич, в настоящий момент я не могу дать вам положительного ответа. Как вы понимаете, мое доброе имя – главное мое достояние.

ПУШКИН. Увы, Карл Петрович, к моему несчастью, я почти то же самое могу сказать о себе.

РЕЙХМАН. Я готов отправиться в июне, приблизительно одиннадцатого числа, в ваше имение и обследовать все на месте. В том случае, если задача окажется мне по силам, я приму ваше предложение.

ПУШКИН. Что ж, не скрою, мне было бы покойней, если бы вы приняли его сейчас, но вы правы.

РЕЙХМАН. Я не боюсь работы, Александр Сергеевич. Немцы умеют и любят работать. Wir sind aber sehr fleissige Leute. Очень прилежные люди.

СОБОЛЕВСКИЙ (встает, потянувшись). Делает честь – и вам и вашей стране.

ПУШКИН. Доброе утро, дитя мое. Господин Рейхман, господин Соболевский.

РЕЙХМАН. Весьма рад.

ПУШКИН. Мы всю ночь напролет толковали, причем предмет беседы был так высок и разговор наш принял столь мудреное направление, что девственный мозг моего друга не вынес и потребовал отдыха.

РЕЙХМАН. О, так вы не спали всю ночь…

ПУШКИН. Дурно, дурно, согласен с вами. В деревне я вставал в пять утра, это было славное время.

РЕЙХМАН. У нас есть поговорка – Morgenstunde hat Gold im Munde.

СОБОЛЕВСКИЙ. Кто рано встает, тому Бог подает.

ПУШКИН. Да, здесь, к несчастью, не то… Кстати, вы завтракали, Карл Петрович?

РЕЙХМАН. О да. Прошу не беспокоиться.

ПУШКИН. Тогда не желаете ли вина? Погребов не держу, но херес найдется.

РЕЙХМАН. Ни в коем случае. Утром не пью. Итак, я должен все посмотреть своими глазами.

СОБОЛЕВСКИЙ. Правило отменное. И впредь поступайте так же.

РЕЙХМАН. Не смею задерживать. Ваше время слишком дорого…

ПУШКИН. В последние дни не могу этого сказать. Прошу простить, что принял вас в неподобающей обстановке. В доме – неряшество, запустение. Жена с детьми уехала в Заводы, что в Калужской губернии. Я хозяйничаю один и живу, как видите, на холостой манер…

РЕЙХМАН. Это не так плохо. Одиночество имеет свои добрые стороны. Так, например, вам ничто не мешает творить.

ПУШКИН. Увы, на сей раз мне одиночество не помощник. Пишу одни деловые бумаги. Нижайше вам кланяюсь. Впрочем, забыл – я хотел просить у вас совета о статуе. (Подводит его к окну.)

РЕЙХМАН. Да, но я агроном.

ПУШКИН. Вы прежде всего человек дела, и я преисполнился к вам безмерного доверия. Не удивляйтесь. Со мной это часто бывает.

РЕЙХМАН. Рад служить.

ПУШКИН. Ваша великая соплеменница – наша славная императрица.

РЕЙХМАН. Весьма значительный монумент.

ПУШКИН. Видите, история такова: при моем вступлении в брак дедушка жены моей – Афанасий Николаевич – думал дать ей в приданое деревню. Однако же на деревне лежал столь большой долг, что желание его, по счастью, осталось неисполненным. Тогда почел он за благо подарить ей эту отличную статую. При этом присоветовал нам ее расплавить, объяснив, что медь нынче дорога.

РЕЙХМАН. Ach, so…

ПУШКИН. Прекрасно. Однако вот беда. Покойная императрица была благодетельницей Гончаровых, через нее они получили дворянство, и потому дедушка полагал кощунственным расплавить статую без соизволения царствующей фамилии. Нечего делать – пришлось мне писать графу Бенкендорфу письмо, взывая к милости августейшего внука, и в конце концов согласие было дано.

РЕЙХМАН. Так. Это хорошо.

ПУШКИН. Чего лучше! Но тут как на грех оказалось, что медь сильно подешевела и расплавлять нет никакого резона. Махнул я рукой, уехал в Петербург, но глядь – вскоре прибывает сюда и статуя. Дедушка прислал.

РЕЙХМАН. И вы не пробовали продать?

ПУШКИН. Как не пробовать! Покупателя не нашлось. Я уж писал двору, уповая на родственные чувства. Тем более в Царском Селе доныне нет памятника императрице.

РЕЙХМАН. Такое ваше обращение не должно остаться без ответа.

ПУШКИН. Вот и я так полагал. И поначалу дело вроде бы шло не худо. По высочайшему повелению статую смотрел академик Мартос, от его заключения много зависело, и вот, извольте видеть, решил он, что, хотя статуя и изрядной работы, искусство ушло далеко вперед и она уже не отвечает новым его законам.

РЕЙХМАН. Это обидно.

ПУШКИН. Рад за искусство, но не пойму, чем она все же стала плоха? И просил я не бог весть сколько – двадцать пять тысяч. Едва ли четвертую часть, чего она стоит.

РЕЙХМАН. Этого я не могу сказать.

ПУШКИН. Карл Петрович, нынче появились люди богатые, иным может быть лестно обладать таким монументом. Как ваше мнение?

РЕЙХМАН. Очень возможно, но эти люди не слишком охотно расстаются с деньгами.

ПУШКИН. Не знаете ли вы кого? Не озарит ли вас какая светлая мысль?

РЕЙХМАН. Я подумаю, Александр Сергеевич, но обещать ничего не стану. Доброе имя мое…

ПУШКИН. Единственное наше достояние. Все так. Однако я оставляю за собой привилегию надеяться.

РЕЙХМАН (глядя на куклу). Nettes Püppchen.

ПУШКИН. Вам она нравится? Я держу эту обезьяну по причине большого сходства. Не правда ли, она напоминает хозяина?

РЕЙХМАН (смущен). Aber… Шутки поэтов требуют особого слуха.

СОБОЛЕВСКИЙ. О да!

ПУШКИН. Я люблю этого зверька. Он оберегает меня – сознаюсь, безуспешно – от гордыни.

РЕЙХМАН. Прощайте, Александр Сергеевич. В июне я напишу подробно обо всем, что увидел и решил. (Соболевскому.) Очень счастлив свести знакомство.

СОБОЛЕВСКИЙ. Ваш слуга.

ПУШКИН. Прощайте, любезнейший Карл Петрович!

РЕЙХМАН (в дверях). Aufwiedersehen.

ПУШКИН. Удивительный человек. И Шиллер – его брат по крови. И Занд с кинжалом. Fleissige Leute…

СОБОЛЕВСКИЙ. Ну, херес твой! Теперь хоть озолоти – капли более не выпью. Еще ты немцу его предлагал. Бог тебе судья, Александр.

ПУШКИН (задумчиво). А надежда на него махонькая… Впрочем, кто знает.

СОБОЛЕВСКИЙ. Откажется – нечего и гадать. В твоих делах, любезный друг, черт ногу сломит, не то что немец. Да и когда ж тебе было заниматься своими делами? Тебя всего служба потребовала.

ПУШКИН. Опять за свое! Можно подумать, я в службу пошел ради чинов.

СОБОЛЕВСКИЙ. Это хоть можно было б понять. Брал бы чины или уж взятки, в этом был бы какой-то смысл. Так нет же, понадобилось стать историографом. И добро бы хоть им. Ты ведь чрез историю вздумал образовать державный ум.

ПУШКИН. Помилуй, не так уж я прост.

СОБОЛЕВСКИЙ. Оставь. Это уж младенцу известно: великие умники – и есть первые простяки. А все Державин – подал вам злосчастную мысль – истину царям говорить. С улыбкой.

ПУШКИН (смеясь). Святые-то мощи не тронь.

СОБОЛЕВСКИЙ. Бог с тобой, Александр! Одряхлеешь – поймешь. Дар поэтический – выше истории, со всем ее непотребством вместе. Ты с нами обедаешь?

ПУШКИН. Должно быть.

СОБОЛЕВСКИЙ. По крайности, твой херес запью.

Появляется Никита с письмом в руках.

Эвон, Меркурий уж спешит. (Уходит.)

ПУШКИН. Вот ведь пакость, два раза голову вымыл, а все ноет.

НИКИТА. Хозяин приходил. Говорит – нельзя ворочаться так поздно.

ПУШКИН. Вот от хозяина, видно, и ноет.

НИКИТА. Так легли-то когда? Ни с чем не сообразно.

ПУШКИН. Помолчи, братец. Так лучше будет.

НИКИТА (передает конверт). От Жуковского Василия Андреевича.

ПУШКИН. Положи. К обеду меня не жди, я нынче дома не обедаю. (Подписывает конверт.)

НИКИТА. Уж будто бы у француза лучше, нелегкая его возьми.

ПУШКИН. Никита Тимофеевич, хоть ты-то мне голову не морочь.

Никита идет к двери.

Постой. (Передает ему конверт.) Это велишь отправить барыне, а это снести в дом австрийского посла. Знаешь куда?

НИКИТА. Известно куда. К Дарье Федоровне.

ПУШКИН. Гляди, не спутай.

Никита уходит.

(Разворачивает конверт, читает.) Непостижимо! (Хватает листок, пишет.) Непостижимо! Где ж ты?

Никита возвращается.

Как нужен, так тебя нет. (Дает ему записку.) Снеси немедля князю Петру Андреичу Вяземскому. Пусть сей же час едет к Жуковскому. Я буду там. Сей же час! Ты понял?

НИКИТА. Да уж понял. Вернетесь-то засветло?

ПУШКИН. Дьявол! Тебе-то не все равно?

НИКИТА. Мне-то что? Хозяин бранится. Двери велит запирать.

ПУШКИН. К черту, к черту, вместе с хозяином! Оставьте меня наконец в покое!

2

10 мая 1834 года

У Жуковского в Шепелевском дворце. Жуковский и Вяземский.

ВЯЗЕМСКИЙ. Я получил записку от Пушкина. Просит срочно пожаловать к тебе, божится, что дело чрезвычайное. Гадал я весь путь, вроде бы нынче не суббота и твой Олимп от нашей шатьи избавлен… Где ж он сам?

ЖУКОВСКИЙ. Не знаю, я писал ему, чтобы тотчас был у меня.

ВЯЗЕМСКИЙ. Это на него похоже, всех переполошил, а самого нет.

ЖУКОВСКИЙ. Ты не понял. Я ему писал. Дело и впрямь чрезвычайно серьезно. Пушкина письмо попало к царю.

ВЯЗЕМСКИЙ. На какой предмет он ему писал?

ЖУКОВСКИЙ. Экой ты непонятливый. Не писал он ему вовсе. Письмо-то жене.

ВЯЗЕМСКИЙ (с усмешкой). Как же письмо к Наталье Николаевне попало к Его Величеству?

ЖУКОВСКИЙ. Да уж попало. Не о том речь, как попало, а о том, чтоб Пушкину не попало. Государь прочел и в сильном расстройстве.

ВЯЗЕМСКИЙ. Ему бы не читать чужих писем – глядишь, и здоровье сберег.

ЖУКОВСКИЙ. Экой, братец, у тебя язык. Можешь ты взять в толк, что Пушкина прежде всего надобно успокоить. Бедный – он должен быть потрясен.

ВЯЗЕМСКИЙ. Да уж, могу себе представить. Хотя причин для потрясений не вижу. Друг наш при всем его уме иной раз истинный младенец. На двух свадьбах в один час не пляшут.

ЖУКОВСКИЙ. Матушка, ты к нему несправедлив. Что дурного, коли человек хочет жить с правительством в ладу?

ВЯЗЕМСКИЙ. Ну так и живи, да не дергайся, да в письмах не озоруй, да не страдай, что ходишь в камер-юнкерах, – здесь выбора нет. Коли ты ощущаешь себя первым поэтом, так уж попусту не тщеславься. Первому поэту любой чин не велик. Меж тем Александра камергерский ключ сильно бы успокоил, поверь мне. Тоже и власти наши умны. Зачем было колоть его самолюбие?

ЖУКОВСКИЙ. Да не может же титулярный быть камергером.

ВЯЗЕМСКИЙ. Так ускорьте его производство в чин. Казнить так казнить, а миловать так миловать…

ЖУКОВСКИЙ. Признаюсь, я твоей усмешки не понимаю. Ты и сам камергер.

ВЯЗЕМСКИЙ. Камергер, да не Пушкин.

ЖУКОВСКИЙ. Все суета, мой друг. И в конце концов, не все ли равно, что дает человеку покой и гармоническое состояние? Важно их обрести. Что теперь-то делать?

Быстро входит Пушкин.

ПУШКИН. Смилуйся, отче. Как на грех встретил кучу болванов. Одного за другим, и каждый лез с разговором. Знал, что их много, да чтобы столько и чтобы каждый на дороге попался – для этого нужно мое везенье. (Обнимает Вяземского.) Ты уж здесь? Спасибо. (Жуковскому.) Так это верно?

ЖУКОВСКИЙ. Сядь, обсудим спокойно.

ПУШКИН. Спокойно? Покорнейше благодарю. Я покуда еще не мертвец, спокойным быть не способен. Коли вокруг подлецы, которые не брезгают подсматривать за супружеским ложем, коли почты обеих столиц отданы на откуп двум братьям-разбойникам, пускающим слюни от семейных тайн, коли эти почтенные евнухи сотрудничают столь успешно с полицией, а первое лицо в стране, первый ее дворянин, унижается до того, чтобы рыться в моей постели, тут и на твоем олимпическом чердаке спокойствие невозможно.

ЖУКОВСКИЙ. Александр, потише, прошу тебя. У государства свои обычаи, не будем их сейчас обсуждать. Ты хоть помнишь, что писал Наталье Николаевне двадцать второго апреля?

ПУШКИН. Худо помню. Много всего.

ЖУКОВСКИЙ. Да мне всего и не нужно. Я ни петербургский Булгаков, ни, тем паче, московский. Что там было о царствующей фамилии?

ПУШКИН. Писал, что видал на своем веку трех царей. Первый велел снять с меня картуз, второй упек в опалу, третий – в камер-пажи. Писал, что четвертого меж тем не хочу, и этих за глаза довольно. Еще о Сашке своем повздыхал, не дай ему Бог подражать папеньке – писать стихи да вздорить с царями. Чувства истинно отцовские, как видишь.

ЖУКОВСКИЙ (прикрыв глаза, качает головой). Экое шальное перо…

ВЯЗЕМСКИЙ. Уж добро бы одного царя обделал, а то сразу трех.

ПУШКИН. Зачем мелочиться? (Ходит, заложив руки в карманы.) Фу, пропасть, так тошно, с души воротит.

ЖУКОВСКИЙ. Когда ты снимешь эту бекешь? Вот и пуговица висит.

ПУШКИН. Пусть висит, коли ей нравится. (Пауза.) Нет, не могу, не могу… невозможно.

ВЯЗЕМСКИЙ. Что невозможно? Что не-воз-мож-но? Что за чудо такое стряслось? Нет, все мы умные не умом, а шкурой. Пока не прижгут, и не шелохнемся. Может быть, в этом все наше счастье, согласен, но поражаться глупо. Скажу больше, ты должен был этого ждать. Да еще в двадцать первом годе мое письмо распечатали, а мне запретили вернуться на службу.

ПУШКИН. В двадцать первом… С тех пор много воды утекло. В стране тишь да гладь.

ВЯЗЕМСКИЙ. Ну и что из того? Просто жандармам меньше работы. Тогда в каждом поручике видели возмутителя, а теперь мы все – наперечет. Ты сам же сказал, волею бога писатели – единственная наша оппозиция. Чему ж ты дивишься? Впредь будь хитрей.

ПУШКИН. Нет, этак и помешаться недолго. Если уж друзья понять не могут, так лучше сразу в желтый дом, на цепь. Да об чем я толкую? О свободе политической или семейственной? Уж я весь извертелся, на все балы езжу, улыбаюсь на всякое головомытье, взамен прошу лишь об одном: не лезь ко мне в спальню. Так и этого много. Ведь каторга не в пример лучше.

ЖУКОВСКИЙ. Не о том, не о том ты сейчас говоришь…

ВЯЗЕМСКИЙ. Милый мой, семейственная неприкосновенность – это уже и есть свобода, если подумать. Нынче письма твои не читай, завтра печатай тебя без дозволенья.

ЖУКОВСКИЙ. Ах, да не тем вы заняты, говорю я вам. Вот уж нашли время для софистики. Умные люди, а не возьмете в толк, что не в ней дело. Необходимо понять, почему почта твоя привлекла внимание. Может статься, речь Лелевеля причиной?

ПУШКИН. Помилуй, да какая у меня связь с польской эмиграцией? Виноват я в том, что он приписывает мне чужие взгляды и чужие стихи? К тому же ему уж ответила «Франкфуртская газета».

ЖУКОВСКИЙ. Все так, но, возможно, стоило ответить тебе самому. Иногда молчание может быть дурно истолковано.

ПУШКИН. Да ведь не ко мне же он обращался. Ей-ей, на каждый чих не наздравствуешься. Как и на каждый непрошеный поцелуй. Я могу отвечать лишь за то, что говорю и пишу, но не за то, что про меня говорят и пишут.

ВЯЗЕМСКИЙ (с усмешкой). В самом деле, уж это ни на что не похоже: прославить взятие Варшавы, чтобы после страдать за Лелевеля.

ПУШКИН (не сразу). Ты прав. Довольно и того, что один мой друг ославил меня за то шинельным поэтом.

ВЯЗЕМСКИЙ (тихо). Речь шла не о тебе, ты знаешь.

ПУШКИН. Не обо мне, да про меня.

ЖУКОВСКИЙ. Опомнитесь. Этого еще не хватало – вдруг повздорить в такую минуту. Да и к чему тут старые споры. Время их давно разрешило. «Клеветникам России» – вещь высокая, прекрасная и делает честь имени твоему и твоей душе. Ах, Александр, если бы ты больше ей следовал. Публика, публика всему виной.

ПУШКИН (устало). При чем тут публика?

ЖУКОВСКИЙ. Она всегда при чем, всегда, постоянно. Она навязывает тебе свою досаду, корыстную озлобленность, мелочные обиды. Ты зависим от нее, а не стыдно ли быть тебе от нее зависимым – тебе, с твоим даром, с твоей душой?

ПУШКИН (кладет голову ему на грудь). Отче, как быть?

ЖУКОВСКИЙ. Да что же делать? Поеду к государю, постараюсь объяснить…

ПУШКИН. Скучно. Как скучно… Так, что и слов нет.

ЖУКОВСКИЙ (гладит его голову). Ну полно, полно… Сам ведь писал: служенье муз не терпит суеты. Меня не слушаешь – себя послушай.

ПУШКИН. Когда я писал… Я и забыл, когда… Стихи во мне точно умерли. Пуста душа, отче. Софи Карамзина за границу едет и все слезы льет. А по мне, хоть в Тмутаракань да подале от вашего чухонского болота. Бог ты мой бог, куда деваться?

ЖУКОВСКИЙ. Ребячество, Александр, ребячество. Стыдись. Ты уж отец семейства. Думай, как воспитать детей.

ВЯЗЕМСКИЙ. Уж в этом-то он не оплошает. Я забыл тебе рассказать, что не так давно было. Ворочаемся мы с женою домой. «А вас Пушкин дожидается». Прекрасно. Входим в комнаты. Теперь представь картину. Сидят они с Павлушей моим на полу и друг в друга плюются.

ПУШКИН. Прости, я точно виноват.

ВЯЗЕМСКИЙ. С тебя спрос невелик, но мальчику в тринадцать лет – это уж непростительно. В такие годы пора отвечать за поступки.

Пушкин хохочет.

ЖУКОВСКИЙ (разведя руками). Вот и повеселел. Дитя.

ПУШКИН. Не сердись, Петр. Человек так устроен. Сколько его ни учи, он все верит в то, что ему по душе. Разумеется, всякое свинство естественно, да ведь есть же край…

ВЯЗЕМСКИЙ. Ты десять лет назад мне писал: уж давно девиз всякого русского – чем хуже, тем лучше. Нет, что ни говори, ты смолоду был умнее.

ПУШКИН (смеясь). Что делать? От зрелости мы лишь робче, а робость уму не союзник – известно. Хоть уж ты меня не брани.

ВЯЗЕМСКИЙ (растроганно). Ах, Саша, живем-то в век мирмидонов. Кто сунется выше казенной мерки, тому укорот. Ну да не кисни – Жуковский выручит.

ЖУКОВСКИЙ. Только прошу тебя, о письме – ни слова.

ПУШКИН. Ни слова? (Оборачивается. От веселости – ни следа.) Нет, каждый будет знать. Каждый! (Убегает.)

3

26 мая 1834 года

Кронштадт. На причале Пушкин и Софья Карамзина. Пробегают матросы, проходят пассажиры.

ПУШКИН. Я уж простился с вашей сестрой и кротким Мещерским. Еще лишь несколько минут, и нам также предстоит этот грустный обряд. Будьте ж веселы эти несколько минут.

СОФЬЯ. Не требуйте от меня невозможного, Пушкин, или я опять разревусь.

ПУШКИН. Умоляю вас не делать этого, Софи, вы поставите меня в совершенно нелепое положение. Смотреть на слезы женщины и знать, что они назначены не тебе, – согласитесь, достаточно унизительно. Но добро бы они были о другом! Презрев оскорбленное самолюбие, я бы ринулся вас утешать! Так нет же! Вы слишком высоки, чтоб плакать о брошенном мужчине, вы можете рыдать лишь о покинутом отечестве. При виде столь возвышенных слез тянет не утирать их, но стать во фрунт.

СОФЬЯ. Будет вам болтать. Я реву об маменьке и братьях.

ПУШКИН. Пусть так. Карамзины и есть Россия. Ваш батюшка открыл ее, почти как мореплаватель. Довольно, Софи, извольте успокоиться. Взгляните хотя бы на вашу сестру – как она деятельна и весела.

СОФЬЯ. Еще бы. Она едет побеждать Европу, а мне доверено нести ее шлейф. Своим одиночеством я должна оттенять семейное счастье.

ПУШКИН. На что вам муж? Он тяготил бы вас своим несовершенством.

СОФЬЯ. Вы правы, все мужья на один лад. Взгляните хоть на себя, в каком вы виде. Где пуговка?

ПУШКИН. Кто ее знает. Должно быть, далеко. Если я обронил ее на пироскафе, то она уплывет с вами в Любек. Вместо меня.

СОФЬЯ. Могли хоть сегодня принарядиться. Чей день рождения? Мой или ваш?

ПУШКИН. Бога ради, не вспоминайте о нем. Насилу отвертелся от того, чтобы праздновать. От сестры из Варшавы прибыл некий сын Магомета в полковничьем чине – он служит у Паскевича, малый добрый и обходительный. Отец надумал устроить обед.

СОФЬЯ. Вот почему вы меня провожаете. Я было умилилась. Хитрец.

ПУШКИН. Что праздновать? Что тридцать пятый стукнул? Велика радость все видеть и понимать. Жизнь, кума, красна заблужденьями, а их-то почти не осталось.

СОФЬЯ. Да вы с тридцати в старики записались – стыд, Пушкин, стыд. Кого поэзия к небу возносит, а кого, видно, гнет к земле. Какой вы старик? Взгляните в зеркало.

ПУШКИН. Увольте. Пробовал, да перестал – не бог весть на сколько верст от орангутанга уехал.

СОФЬЯ. Молчите, слушать вас не хочу.

ПУШКИН. Молчу. Боле не произнесу ни слова. Я готов дать вам радость говорить о себе.

СОФЬЯ. Об вас толковать – одно расстройство. К тому же вам полезней молчать. Не должно смертному искушать долготерпение всемогущих. (Небрежно.) Когда он от них во всем зависим.

Пушкин закусывает губу.

Лучше посплетничаем на прощанье. Что слышно про красивых Безобразовых?

ПУШКИН. Все то же, кума. Он послан на Кавказ, а она выкинула, да и собирается к брату.

СОФЬЯ. Однако сколько уроков заключено в этой сказочке! Прежде всего, как я уж говорила, жениться глупо, муж теряет все. Вспомните Безобразова. Красив, весел, флигель-адъютант, любим обществом, дамами, все его ревнуют – к возлюбленным, к женам, – коли мне память не изменяет, и вы, мой друг, хмурились, когда он подходил к Натали. И вот он вступает в брак. Пышно, блестяще, государь – посаженый отец, государыня – посаженая мать, и что же?.. С первого ж дня нет Безобразова. Нет общего любимца, нет победителя. Есть жалкое существо, которое исступленно преследует бедную жену, есть предмет пересудов, есть герой вульгарной драмы.

ПУШКИН. Не мне бранить его, я сам ревнив. Кабы вы знали, что это за мука. Помнится, совсем еще юнцом на балу, влюбился в одну петую дуру, да еще с кривыми зубами, и тут же вызвал на дуэль собственного дядю за то, что он стал с ней танцевать.

СОФЬЯ (смеясь). Нет, вы Безобразову не судья.

ПУШКИН. Тем паче, мое положение было много легче. Дядю вызвать еще можно, а посаженого отца…

СОФЬЯ (оглянувшись). Прикусите язык. Вы невозможны.

ПУШКИН. Согласен. На этой фразе так же легко поскользнуться, как на паркете в Аничковом. Каков же второй урок, преподанный Безобразовым? Первый я, надеюсь, усвоил.

СОФЬЯ. Пошло быть влюбленным без взаимности в собственную жену.

ПУШКИН (помолчав). Согласен с вами. Это, в самом деле, – пошло. Впрочем, есть и третий урок. Жениться на дурнушках. Не льстит тщеславию, да спать спокойно.

СОФЬЯ. Вы нынче не в духе, Пушкин.

ПУШКИН. Прощайте, пора идти. Я б вам писал, да теперь боюсь. Все новости не вам первой достанутся. Этого требует государственная безопасность.

СОФЬЯ. Будет вам злобствовать. Хоть бы и так. Это значит, правительство любопытно. Ведь и оно состоит из людей.

ПУШКИН. Все так, я искал величия там, где его не было и в помине. Искренне рад за наших сплетников – вот у кого настоящий царь.

СОФЬЯ. Что за человек! Иногда мне кажется, вы нарочно стремитесь восстановить против себя всех.

ПУШКИН (неожиданно горячо). Да нет же! Это заблужденье, клянусь вам. Оно преследует каждый мой шаг. Поверьте, я не ищу ссоры ни с правительством, ни с людьми. Более того, я хотел бы жить с ними в дружбе. Если б вы знали, с каким волнением я думаю о восхитительной судьбе вашего отца. Я хотел бы постичь, как удалось ему сохранить любовь и уважение вместе и общества, и властей? В чем тут отгадка? В чем счастливая суть этого характера? В его доброте? В смирении перед Промыслом? В чем? Признаюсь, я часто ему завидовал. Я спрашивал себя: почему мне не дано быть таким же? И чего не дано? Мои ли черные предки сыграли со мной черную шутку? Или таков мой странный ум? Не знаю, но тут есть злая ошибка. Я рожден для мира – не для войны.

СОФЬЯ. Учитесь властвовать собой – кажется, так писал поэт.

ПУШКИН. Вот еще! Мало ль чего мы пишем! Нас послушать – мы все превзошли, а приглядишься, так сущие дети. Ну, с богом, кума. Чудо, как здесь хорошо. Простор, ветер морской, My native land, adieu!

СОФЬЯ. Как грустно, Пушкин.

ПУШКИН. Это пройдет. День, другой, вы ступите на землю Европы, Италия распахнется пред вами. Бог ты мой бог, какое счастье. Ехать далеко, куда хочется, в неведомые краи. Можно умереть от счастья. (Он склоняется к ее руке.)

СОФЬЯ. Помните ж то, что я вам сказала.

ПУШКИН. А вы не оборачивайтесь да не глядите вслед. Примета верная. Прощайте и простите. Пора. Хозяин моего дома повадился рано запирать двери. Верно, боится, что лестницу украдут. (Разведя руками.) Все хозяева на один манер. Чуть что – на запор ворота! (Крики матросов. Далекая музыка.)

4

22 июня 1834 года

Ресторация Дюмэ. За столом – Сергей Соболевский, полковник Абас-кули-ага и похожий на брата Лев Пушкин.

СОБОЛЕВСКИЙ. Пушкин Лев Сергеич, истый патриот, тянет ерофеич в африканский рот.

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Да, коли на Понсарденшу денег нет.

СОБОЛЕВСКИЙ. Молчу, ты меня обезоружил.

АБАС-АГА. Покуда человек безмолвствует, неведомы его дарованья, но скрыты и пороки.

СОБОЛЕВСКИЙ. Кто сказал?

АБАС-АГА. Саади.

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Уж не тебе чета, Абас-ага, à la votre.

АБАС-АГА. Merci, monsieur. Vous êtes très aimable.

Входит Пушкин.

СОБОЛЕВСКИЙ. Смирись, Кавказ! Идет Ермолов.

ПУШКИН. Эка незадача! Всегда нарочно загодя прихожу, чтоб не видеть ваших рож, а нынче, как на грех, дела задержали. Виноват, Абас-ага, к вам сие не относится.

АБАС-АГА. Ваше место во главе стола, никто не смел его занять.

ПУШКИН. Вот новости! За что такая честь?

АБАС-АГА. На Востоке нет человека более чтимого, чем поэт.

ПУШКИН. Ну что нам на вас оглядываться? Мы вперед далеко ушли.

СОБОЛЕВСКИЙ (зовет). Подать Александру Сергеевичу все, чего душа его просит. (Почти умиленно.) Боже, как идет человеку холостая жизнь. Он возрождается, у него иная осанка, его тусклые черты обретают осмысленность. Он делает разумные поступки. Давно пора, моя радость.

ПУШКИН. Полно врать, милорд. Я здесь всякий день. Только слежу себе, чтоб с вашей шайкой не съехаться. Людям семейным вы не с руки.

СОБОЛЕВСКИЙ. Пиши про то жене, а нас уволь. Ты порочен насквозь, милый, тебе без нас белый свет в копеечку.

Пушкину приносят обед.

Ешь и догоняй. Твое здоровье.

ПУШКИН. Оно бы не худо. (Медленно пьет.)

СОБОЛЕВСКИЙ. Что, легче стало? Послушай, из меня только что выпорхнула строка. Возьми ее и употреби во благо отечеству.

ПУШКИН. Что ж за строка?

СОБОЛЕВСКИЙ. Чудо как мила. Жаль отдавать. (Махнув рукой.) Ну так и быть. «В ресторации Дюмэ».

ПУШКИН. И все?

СОБОЛЕВСКИЙ. Решительно все.

ПУШКИН. Не много же отдал.

АБАС-АГА. В краткости поэта – щедрость его.

СОБОЛЕВСКИЙ. Браво, ваше высокоблагородие. (Нараспев.) «В ресторации Дюмэ». Перл! Перл со дна морского. Ты что – не ощущаешь ее дьявольской силы? Тут не просто строка, тут еще итог. Чувствую, что она должна венчать какую-то глубокую мысль. Вот только еще не понял – какую.

ПУШКИН (пожав плечами). Уж в своем ли ты уме в ресторации Дюмэ?

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Недурно.

СОБОЛЕВСКИЙ. Низко, мой ангел. Я бросил тебе жемчуг, а ты вернул мне отравленную стрелу. Филантропам всегда достается.

ПУШКИН. Не жалуйся, такова жизнь.

СОБОЛЕВСКИЙ. Да и рифма не бог весть что за сокровище.

ПУШКИН. Не взыщи, для тебя сойдет.

СОБОЛЕВСКИЙ. И это ты говоришь человеку, который на «камер-юнкер» нашел рифму «клюнкер»?

ПУШКИН (мрачнея). Ну, такие подвиги раз бывают.

СОБОЛЕВСКИЙ (следя за ним). Мне хмуриться – не тебе. Находочки жаль.

ПУШКИН. Не радуйся нашед, не плачь потеряв.

СОБОЛЕВСКИЙ. И то.

Чокнулись.

Ешь, пиитушко, ешь бойчей. Мне вчуже глядеть приятно. От Степановой ботвиньи можно и взвыть.

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Христом Богом прошу, при мне ее не поминай! До смерти того дня не забуду.

ПУШКИН. Да что ж тебе за печаль?

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Уж ты молчи. Я пришел обедать к тебе, доверчивый, как отрок. И чем ты встретил меня? Ты поил меня водой. Брат, знай: ночью я плакал. Я не плакал под дулами, под ядрами, я не плакал, проигравшись до нитки, не плакал, получая отказы единственных и неповторимых женщин, которых единственно и неповторимо любил, а тут, брат, я рыдал.

СОБОЛЕВСКИЙ. А ведь точно страдает.

ПУШКИН. Пожалуй. Только счета за его страданья мне шлют.

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Тягостен твой попрек, брат, тягостен. Ведь я должен поддерживать честь имени. Твоего имени, Саша. Я обрекал себя смерти, держал безумные пари, платил по двести за номера – но я не мог тебя уронить.

ПУШКИН. Ты предпочел разорить, я тронут.

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Это – совсем другое дело. На разорении есть печать благородства. Все наши лучшие фамилии разорены.

ПУШКИН (отечески). Все же он тоже очень умен.

СОБОЛЕВСКИЙ. И монолог его был прекрасен. Чувство, страсть.

ПУШКИН. Чувства у всех в избытке, а тут, право же, была какая-то мысль. Будь здоров, капитан.

АБАС-АГА. С чем сравнить старшего брата, если не с посохом, что тебя подпирает?

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Истинно так.

СОБОЛЕВСКИЙ (Абас-аге). Воображаю, как тают варшавские дамы от ваших сравнений.

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Как мороженое в кармане.

ПУШКИН. Каково настроение в Варшаве, Абас-ага?

АБАС-АГА. Настроение? Дорогой друг, я полагаю, что усмиренный народ не имеет на него права.

СОБОЛЕВСКИЙ. Этот мусульманин умен, как бес.

АБАС-АГА. Благодарю и надеюсь, что аллах пропустит такую похвалу мимо ушей.

ПУШКИН (негромко). Рана Польши – это и наша рана. Я бы дорого дал, чтобы она хоть несколько затянулась.

АБАС-АГА. Старые раны часто болят. Особенно при дурной погоде.

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Он прав. Не думаю, что сестре и ее Павлищеву там сладко.

ПУШКИН. Ну, зятя нашего ничем не проймешь, не та кожа.

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Однако же он играет на гитаре. Какого вы о нем мнения, Абас-ага?

АБАС-АГА. Он чрезвычайно усердный чиновник и пользуется доверием господина статс-секретаря. Мысль свою он умело держит в узде трудолюбия.

СОБОЛЕВСКИЙ. Абас-ага хочет сказать, что у него зад чугунный.

АБАС-АГА. Я уж говорил, что в краткости – сила поэта. Теперь я вижу, что господин Соболевский – поэт.

СОБОЛЕВСКИЙ. Право, мы с ним дополняем друг друга. Он столь же полирован, сколь я шершав.

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Недаром вас так полюбил отец. Клянусь, он полюбил вас, как сына. Станем же братьями. Саша, слышишь? Ты ведь хочешь второго брата?

АБАС-АГА. Я убежден, Александру Сергеевичу довольно и одного. (Кланяясь Льву.) Когда он полон таких достоинств.

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Нет, нет, он будет посохом и вам. Друзья мои, я должен показать ему все лучшее. Я свезу его к Софье Астафьевне.

АБАС-АГА. Кто эта дама?

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Почтенная дама. Содержит бордель.

ПУШКИН. Уймись, капитан. Хочешь его удивить Коломной. То ли он видел на своем веку?

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Что ж делать, шахский гарем далеко. Впрочем, вы меня устыдили. Соболевский, ты остаешься?

СОБОЛЕВСКИЙ. Да, мой беспутный друг.

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ. Прощайте. Встретимся завтра у стариков.

АБАС-АГА. Пусть будет вам лучше без нас, чем было с нами. До завтра.

ПУШКИН. До завтра, Абас-ага.

Лев Сергеевич и Абас-ага уходят.

ПУШКИН. Беда мне с родней. Старики беспокойны. Сестра мается со своим сухарем.

СОБОЛЕВСКИЙ. Да ведь он на гитаре играет.

ПУШКИН. Капитан – совершеннейшее дитя. Чую, под старость кормить придется.

СОБОЛЕВСКИЙ. Кормить – пустяки, поить – накладно.

ПУШКИН. Третий месяц служит, а вижу – не усидит. Мотает его по свету и везде ни при чем. Обещал много, а наделал одних долгов.

СОБОЛЕВСКИЙ. Надобно и его понять. Посуди сам, каково жить без фамилии. Ты Пушкин, а он Пушкина брат. Поневоле завьешься.

ПУШКИН. Да денег где взять? (Покачав головой.) Весело ж мне жить в Петербурге. Голова пухнет, сердце щемит, цензура щиплет, а пчелка жалит.

СОБОЛЕВСКИЙ (наливает ему). Что о Булгарине толковать? Эко диво, что господин, живущий в чьем-то заду, воняет…

ПУШКИН (грустно). В чьем? Здесь-то и закорючка. (Помолчав.) Хоть сегодня махнул бы к жене и детям – типография держит. Да всякая гиль. Да залог имения. А поди заложи.

СОБОЛЕВСКИЙ. Что ж медная баба? Не продается?

ПУШКИН. Не хочет, горда. Не везет мне с царями. Особенно с медными. Одного не издать, другой не продать.

СОБОЛЕВСКИЙ. И немец, стало быть, не помог?

ПУШКИН. Сулил, что придет один меценат, да что-то не видно. Всего хуже, что сам он отказался от управления Болдином. Не видит способов поднять из руин.

СОБОЛЕВСКИЙ (отхлебнув из бокала). Давно говорю тебе, один выход. Подай в отставку, скачи в деревню, займись делами. Иначе пустишь семейство по миру.

ПУШКИН. Рад бы в рай, да грехи велики.

СОБОЛЕВСКИЙ. Да что ж тебя держит? Рауты наши?

ПУШКИН. Они. Веселюсь до упаду и в стойку.

СОБОЛЕВСКИЙ. Я и то не нарадуюсь, что меня, кроме Ольги Одоевской да Софьи Всеволожской, ни одна хрычовка не принимает. Черт бы задрал всех наших дам. Коли не терпят, так со свету сживут, а коли полюбят, так сам удавишься. То сплин, то мигрень, то муж хворает, то регулы в самый неподходящий момент. Нет, обойдусь. Любовь не по мне. Да и не для меня, должно быть. Поди, повенчай слона с канарейкой. (Пьет.) Уезжай, я дело тебе говорю. Дидерот сказал: тот выиграл в жизни, кто спрятался. Француз неглуп. (Мягко.) Право. Детки твои херувимчики, жена хорошая…

ПУШКИН. Не дай-то Бог хорошей жены, хорошу жену часто в пир зовут…

СОБОЛЕВСКИЙ. Вот и подале – от сих пиров да супирантов. Дурен каламбур, а подумать стоит.

ПУШКИН. Да прав ты кругом, о чем тут думать? Провожал Наташу с детьми в Заводы и чуть слезу не пустил, ей-богу. Еще и плаксив стал, как старая девка. (Махнув рукой.) Сам опутал себя обязательствами, сам себя повязал по рукам. Не зря над листом сижу, как скопец. Рифма мельтешни не любит. Да, милордушка, слаб человек. За грош продаст свою независимость.

СОБОЛЕВСКИЙ. Полно, полно… беды еще нет. (Пьет.) Ох, независимость… Кто ее видел? Тоже, чай, одно только слово.

ПУШКИН (негромко). Слово-то, может быть, и неважно, да уж больно сама вещь хороша.

5

23 июня 1834 года

Летний сад. Гуляющие. На уединенной скамье Пушкин и Вяземский. Час заката.

ПУШКИН. Чем квартира моя мне мила – Летний сад под носом.

ВЯЗЕМСКИЙ. А чем дурна?

ПУШКИН. Хозяин глуп. Непроходимо.

ВЯЗЕМСКИЙ. Эка невидаль. Тебе что за горе?

ПУШКИН. И труслив, как мышь. Чуть стемнеет – дом на запор. Точно он в осаде. Воюю с дворником, да ведь скучно. Хоть победишь, а гордиться нечем. Надо съезжать.

ВЯЗЕМСКИЙ. Возьми мою, она удобна.

ПУШКИН. Стало быть – едешь?

ВЯЗЕМСКИЙ. Что поделать? Пашенька стала вовсе плоха. Одна надежда на Европу.

ПУШКИН. Надолго ли?

ВЯЗЕМСКИЙ. На год. (Помедлив.) С детьми я несчастлив. Одни не заживаются, другие хворают. (Пауза.) Так оставлять ее за тобой?

ПУШКИН. Сделай милость, оставь. Хозяин не плут?

ВЯЗЕМСКИЙ. Да не похож.

ПУШКИН. Я ведь кот ученый. Прежний-то мой, подлец Жадимировский, требует денег за то, что я съехал раньше срока. Стал я сутягой, строчу в Съезжий дом оправданья, а вижу – тяжбы не миновать.

ВЯЗЕМСКИЙ. Велики ли деньги?

ПУШКИН. Ему прибыток маленький, а мне убыток большой.

ВЯЗЕМСКИЙ. Что ж, «геральдического льва демократическим копытом лягает ныне и осел».

ПУШКИН. А славно писал покойник Пушкин! Что делать? В наше время на одного Щепкина приходится сорок семинаристов и тысяча торгашей.

ВЯЗЕМСКИЙ. За Щепкина можно платить и бо́льшую цену. Европа давно это поняла и уравняла все сословия.

ПУШКИН. Но вряд ли Бенжамен Констан, тобой столь чтимый, целуется с лавочником. Игра в равенство небезопасна, мой милый. Одно дело – равенство пред законом, и уж совсем другое – то равенство, что дает глупцу учить мудреца. Демократия хороша, когда она облегчает путь Ломоносову, но не тогда, когда возвышает невежду. Наши поповичи бранят меня за аристократизм, но почему ж я весь век причислен к оппозиции, а демократ Булгарин – под защитой властей?

ВЯЗЕМСКИЙ. Один Ломоносов на всю историю. Не мало ли, Александр?

ПУШКИН. Кто ж спорит? Я говорю только о том, что европейский образец отнюдь не кружит мне головы. Бог весть куда наш народ придет и что на своем пути родит.

ВЯЗЕМСКИЙ. Еще Пугача. Ничего другого.

ПУШКИН. На Пугача мне роптать грех. Многих он побил, а меня кормит. Худо лишь, что из‑за него торчу в городе. А коли не шутя, натура редкая, романтизма в нем бездна. Грамоте не знал, а понимал толк в притче. При звуке песни преображался. Прошлое его темно и загадочно. И что за тоска сделала из мужика бродягу? И чего искал он в своем скитальчестве? Неужто одного кровавого разгула?

ВЯЗЕМСКИЙ. Во всяком случае, он освятил его царским именем и следовал царскому примеру. Кто ж на Руси без крови правил? Ты постигал казака, который назвался императором. Теперь ты обратился к императору, который то и дело поступал как казак. Будь осмотрителен. Твои занятия могут тебя завести далеко. Недаром твой «Всадник» не вышел в свет.

ПУШКИН. Поэзия не диссертация, поэт может и забыться. Другое дело – историк. Он тот же судья, а потому обязан быть холоден. Государственная необходимость существует, стало быть, ребячество – ее отвергать. Она такая ж реальность, как власть государя. Хоть и жмет, а куда ж от нее. Ты ругал меня за дух моего «Кавказского пленника», но даже покойный Пестель сознавал неизбежность Кавказской войны. Точно так же мы не смели отдать Варшавы.

ВЯЗЕМСКИЙ. А в этом мы никогда не сойдемся. Лучше оставим бесплодный спор. Опять побранимся, а мне не хочется. Самые звучные твои стихи ни в чем не изменят мнения Европы.

ПУШКИН. Ну и бог с ней. Что они могут понять в стране, которую мы не постигнем сами? Что стоят их похвалы и хулы? Я знаю им настоящую цену. Подумай, не нынешний парижский крикун, нет, сам Вольтер, оракул, столп мысли, умилялся нашей Екатерине, которая сослала Радищева и запорола Княжнина. И мне по струнке стоять перед их журналами? Нет, нам господа европейцы не судьи. Они давно почтительны к силе, не меньше непросвещенных татар.

Пауза.

Вот только Мицкевич нейдет с ума.

ВЯЗЕМСКИЙ. Странно. Зачем он тебе?

ПУШКИН. Не знаю. Верно, люблю.

ВЯЗЕМСКИЙ. Либо Мицкевич, либо Паскевич. Того и другого любить нельзя.

ПУШКИН. Да нелегко. Но Паскевич для меня – стяг, а Мицкевич – друг. Один – страна, другой – человек. Что ж делать?

ВЯЗЕМСКИЙ. Не знаю. Спроси Бенкендорфа.

ПУШКИН (с усмешкой). Не взыщите, ваше превосходительство. Так чувствую и не могу иначе.

ВЯЗЕМСКИЙ. А не можешь, так не взыщи и сам. Напиши хоть том патриотических од, для наших богов своим не станешь. Им признания реальности мало. Им не лояльность нужна, а любовь.

ПУШКИН. Ты прав, Асмодей. А что б ты сказал, если бы я попросился в отставку?

ВЯЗЕМСКИЙ. Озлятся.

ПУШКИН. Бог с ним, покой дороже. Да надо и о семье позаботиться. Еще год в Петербурге и – хоть на паперть. Суп из незабудок – вот и все, что смогу предложить своей мадонне. И о душе подумать не грех. Сколько ж вертеться, сколько хитрить? Сам себе опротивел со своими играми. У Бенкендорфа ищу защиты от цензуры. Вишь, как хитер! Точно не знаю, что ворон ворону глаз не выклюет.

ВЯЗЕМСКИЙ. Если решишься, так прежде скажи. (С усмешкой.) Помнишь, что говорил Анри Катр: счастлив, кто имеет десять тысяч ливров годового дохода и никогда не видал короля.

ПУШКИН (со вздохом). Как раз про меня. (Помолчав.) Поеду в клуб. Должно, проиграюсь до последнего ливра, да куда ни шло. Так желчен нынче, что надо развлечься.

ВЯЗЕМСКИЙ (встает). Желаю удачи.

ПУШКИН. Она бы мне весьма пригодилась.

ВЯЗЕМСКИЙ. Прощай.

ПУШКИН. Прощай.

Вяземский уходит.

Пора, мой друг, пора.

6

1 июля 1834 года

Гулянье в Петергофе. Вечер. Шумно и людно. Звучит музыка. В аллее, в стороне от гуляющих, Пушкин и Дарья Федоровна Фикельмон. Пушкин в мундире, в треугольной шляпе, он стоит перед своей высокой темноволосой собеседницей с угрюмым и озабоченным выражением лица.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Ваше лицо пугает, Пушкин. Оно бледно и скорбно, как в судный день.

ПУШКИН. Наконец вы одни, быть не может. Я хотел говорить с вами и весь вечер ждал вас. Я издали следил за вашей беседой. Не в пример мне, вы были веселы и оживленны. Мне хотелось убить этого господина.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Невозможный характер, вынь да положь! Вы, как ребенок, нетерпеливы!

ПУШКИН. Годы не научили ждать, хотя и все для этого сделали. Покойная няня звала неуимчивым. Однако вы видите во мне одни пороки. Не зря моя мать убеждена, что вы меня не выносите.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Странно, моя мать убеждена в обратном. Не сердитесь, я здесь и с этой минуты принадлежу вам.

ПУШКИН. Что за несчастье обольщаться расположением самой блестящей из светских дам. Впрочем, и быть ею – также несчастье. Помнится, я писал вам об этом.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Ваши письма полны такой беззастенчивой лести, что женщину более легковерную и впрямь могли бы сделать несчастной. Но я допускаю, что вы были искренни. Во всяком случае, когда их писали. Перо властвует над вами более, чем вы над ним.

ПУШКИН. Не тревожьтесь, графиня, перо покамест мне послушно и не сделает того, чего я не хочу. Впрочем, в чем-то вы правы. Я привык жить чувством полнее, чем действием. Я испытывал больше счастья от предчувствия его, чем от него самого. Ожидания много ярче событий, и лишь воспоминания богаче ожиданий. Не так давно я получил письмо от женщины, которую любил в старину. Вы изумились бы, прочитав мой ответ. Это было письмо любовника, страстного и нетерпеливого. Меж тем сердце мое давно от нее свободно.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Вы видите, я хорошо вас знаю.

ПУШКИН. Кто ж усомнится в вашем уме, мадам посольша? Вы признанная глава петербургских пифий. В вашей красной гостиной, где цветут камелии и улыбки, мы узнаем все о себе, о своей судьбе и о том, чего стоим.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Недаром же меня зовут Сивиллой.

ПУШКИН. И вы заслужили свою славу. Взгляните ж, Сивилла, и на меня. Мне крепко нужно знать свое будущее. Мне это надобно как никогда. В завтрашний день все в моей жизни может вдруг повернуться. Скажите, возможно ли для меня счастье?

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Право, не знаю. С вашим нравом? С вашим даром плодить врагов? Вы не только нетерпеливы, вы нетерпимы – свойство опасное. В нем вы сходны, пожалуй, с царем, но он может это себе позволить, вы же – нет.

ПУШКИН (кусая губы). В самом деле, забавное сравненье. Кого угодно оно насмешит.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Что ж, вы поэт. Вы служите истине, а Священное Писание уверяет, что истина сильнее царя.

ПУШКИН. Полно, Сивилла. Никакое писание быть священным у нас не может. Благодарю, что так кстати напомнили мне о моем ничтожестве. Я постоянно о нем забываю, а это может дорого стоить.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Ах, Пушкин, завидую вашей дочери, ей досталось славное имя, но не завидую вашей жене, ей досталась трудная ноша.

ПУШКИН. Возможно, и все же я не люблю, когда мою жену жалеют.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Уймитесь, бешеный человек. Меньше всего я хочу вас обидеть, я мечтаю вас остеречь.

ПУШКИН. Простите, графиня, я безумец. Вы правы, сочувствуя Натали. К тому же она еще ребенок, хотя и мать двоих детей.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Я вас не пойму, вы должны быть счастливы. Быть женатым на мадонне – это не каждому удается.

ПУШКИН. Согласен, это льстит самолюбию, но и мадонна должна быть счастливой.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Нет, я решительно не узнаю вас. Вы больше не верите в себя?

ПУШКИН. Верю, графиня. Чтобы женщину победить, нужно быть красавцем либо уродом. Нельзя быть ни то ни се.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Что с вами? Вы точно в лихорадке. Вас страшно коснуться. Вы больны.

ПУШКИН. Не знаю. Старею и становлюсь несносен. (Проводит рукой по лицу.) Хорош никогда не был, а молод был. (Неожиданно берет ее руку в свою.) Любили те, кого не любил. А те, кого любил, не любили.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА (с улыбкой). Все та же власть воспоминаний. Вы давеча говорили о ней. Нам надо давно уж забыть, что было. Сон, да и был ли он?

ПУШКИН. Пусть даже так. Сон уже есть область поэзии, быть может, ее прямой предвестник. Разве это небо, темное и таинственное, этот мотив, веселый и грустный, эти тени на дорожках и близость женщины, прекрасной и неуловимой, разве это не сон? Но от него в душе рождается волненье, такое ж непостижимое, как он сам. Нельзя ни проникнуть его, ни понять. Но вдруг начинает светиться некая нить, столь тонкая, что за нее страшно схватиться. И с каждым мгновеньем она все крепче, и свет от нее все ярче, ярче, и что было сном – уж боле не сон.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА (высвобождая руку). Он становится достояньем толпы.

ПУШКИН. Что ж, в этом его вторая и более прочная жизнь.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Наверно. И я, разумеется, счастлива этой возможности причаститься. И все ж эта вечная нерасторжимость нашей жизни, самой тайной, с жизнью чужих и чуждых людей печальна. Есть чувство во мне сильней остальных – боязнь толпы, любой, без различия. Той, что во фраках, я стыжусь, той, что в армяках, я страшусь. Всякое человеческое стадо внушает мне ужас. И пусть поэзию нельзя от него утаить, но она не должна от него и зависеть. Мне всегда грустно, когда вы слишком прислушиваетесь к тому, чего от вас хотят и чего ждут.

ПУШКИН. Искательство мне не по душе, а либерализм – не по летам. Но имя мое известно России, и я не могу о том забывать.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. А что есть Россия и есть ли она? Мой логический ум не дает мне ответа. Быть может, Россия – большой свет? Но ведь он нетверд в родном языке, как и я, впрочем. Мой дед – Кутузов, русская слава. Мой отец – Фердинанд Тизенгаузен, его родина – Ревель. Мой муж – француз Шарль-Луи, он же Карл-Людвиг Фикельмон, австрийский посол. Я больше жила в чужих краях, чем в России, и не знаю ее, а она – меня. Но быть может, истинная Россия заседает в сенате и департаментах? Быть может, ее представляют чиновники, берущие взятки и мечтающие об орденах? Или Россия – в купечестве, оглушенном наживой? Иль она в мужике, как считают чувствительные умы? В том мужике, который нищ и пьян, которому прошлое этой земли неизвестно, будущее безразлично, а важно – накормить шесть голодных ртов. Где же Россия?

ПУШКИН. И все ж она есть. Я склоняюсь пред логикой, но и она бывает бессильной. Даже когда неотразима. Есть и Россия, и власть народного мнения. Можно презирать толпу, но этого мнения никто презирать не может. Наш свет худо знает русский язык? Вы правы. И чиновник вор, и купец плут, а мужик безграмотен – ваша правда. Среднее сословие отягчено заботами, ему не до словесности? Все так, все так. И все же есть то, что зовем мы народностью, есть Россия, и ей не безразлично, что я чувствую и пишу.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Что спорить, мой друг, я знаю одно: есть она или нет, она будет вами гордиться.

ПУШКИН (горячность его оставила, он грустно усмехается). Разве что – будет. Увы, Сивилла, для этого надобно умереть. Я жив, и в этом все неудобство. А что лицемерней загробной славы? Как легко мы находим добродетели в мертвых и как мало видим достоинств в живых! Жанну д’Арк сожгли, теперь она святая. Байрона преследовали клеветой – и вот он идол. Пройдет, быть может, менее полувека – и пятеро несчастных, которых повесили, как разбойников, вдруг обретут совсем иное отношение. Найдут доброе слово и для меня. Но почему же, пока мы живы, мы не внушаем не то что уваженья, но хоть сочувствия, хоть участия? Может быть, вы, богиня логики, объясните мне почему?

Издалека доносится музыка.

Занавес.

Часть вторая

7

2 июля 1834 года

В Царском Селе. Император Николай Павлович и Жуковский.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ. Ты и теперь станешь его защищать, ты и теперь не видишь, что это человек без чести, без правил…

ЖУКОВСКИЙ. Ваше величество, тяжкая минута, упадок духа, угнетенное состояние – все это может помрачить разум. Уповаю на ваше великодушие.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ. Послать эту грязную бумагу… это прошение об отставке… Да ведь это ж мне прямой вызов. Что он там пишет? Кому он пишет? Осталась ли в нем хоть капля рассудка? Он, что ж, совсем уж не понимает, что он мне обязан решительно всем? (С иронией.) Ему не нравится жить в Петербурге! Верю. Он должен был гнить в Сибири.

ЖУКОВСКИЙ. Ваше величество, я знаю Пушкина. Он фантазер, он сумасброд, но неблагодарность ему чужда!

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ (утомленно). Василий Андреич, об чем ты толкуешь. Неблагодарнее нет человека! Он, видно, забыл, как тогда, восемь лет назад, его доставили ко мне с фельдъегерем как государственного преступника. Я сразу увидел, что это наглец. Вообрази, стоило мне объявить ему мое прощенье, как он тотчас же сел на стол.

ЖУКОВСКИЙ (смущен). Как – на стол, ваше величество?

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ. На стол – самым натуральным образом. Стоял в комнате стол, он и присел на него. Говорю тебе, в этом вся его суть! Ведь я его попросту тогда спас. Именно спас. И его, и Грибоедова. Ну о втором речи нет, тот хоть мученически погиб, но этот ведь цел. По моей милости. Ведь все зависело, как взглянуть. Он сам объявил, что, будь он в столице, уж непременно пришел бы на площадь.

ЖУКОВСКИЙ. Ах, Ваше Величество, то был вздор, одна мальчишеская бравада. К ней нельзя отнестись серьезно.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ. Как же к ней отнестись, если он сказал сам? Нет уж, ты его не оправдывай. Он твоих волнений не стоит.

ЖУКОВСКИЙ. Ваше величество, он поэт. Его область – стихи, а не здравый смысл.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ. Ну и что ж, что он поэт? Разве он не член общества? И у поэта нет обязанностей? И ты поэт, да не писал таких гадостей. Бог свидетель, я ему много простил. Его эпиграммы на честных людей. Его стихи с их тайным смыслом. Его мерзкую кощунственную поэму, эту грязную… «Гавриилиаду». За нее одну его следовало отлучить от церкви и предать анафеме.

ЖУКОВСКИЙ. Грех юности, он о нем сожалеет. Ведь он тогда был почти дитя.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ. Значит, он был испорчен с детства! Заметь, я не сужу сгоряча. Я прочел ее несколько раз и каждый раз читал с отвращеньем. Порочный ум, нечистое воображенье… Он весь нечист! Поэт! Хорош поэт, который, женатый на первой красавице, всякий год брюхатит ее, как пьяный мужик. Где ж его трепет перед прекрасным? Иль он боится, что коли она год не будет тяжела, так быть беде?

ЖУКОВСКИЙ. Ваше величество, он отец нежный, дети, точно, и гордость его, и радость.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ. Этакий монстр… Не завидую ей. Вот уж подлинно – Вулкан и Венера. Да и жесток с ней, должно быть, адски. Сказывают, что на Масленице она и выкинула оттого, что он ее бил.

ЖУКОВСКИЙ. Ваше величество, это клевета. Он ее обожает.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ. Я не утверждаю, но похоже на правду.

ЖУКОВСКИЙ. Умоляю вас не лишать его вашей благосклонности. Я убежден, он раскаивается глубоко. Между тем талант его может быть одним из алмазов вашей короны.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ. Искренне этого желал. И со своей стороны сделал все, чтобы его талант мог окрепнуть. Ты знаешь, я не жалел усилий. Более того, я превозмог недоброе чувство, что во мне было. Я распахнул пред ним свою душу, я его звал, я хотел, чтобы он был полезен своей земле. Но видно, в таланте, Василий Андреич, мало смысла, да много претензий.

Жуковский смущен.

Мои слова до тебя не касаются. Твой талант добрый и благонамеренный. Но для таланта такое направление – редкость. Comme une regle, человек с талантом невыносим. Всем недоволен, самолюбив, не в меру горд, и всегда ищет несоответствие жизни с тем идеалом, который он самовольно, по своему же разумению, создал. Нет, бог с ними, с талантами, от них лишь соблазн и развал.

ЖУКОВСКИЙ (поражаясь собственной дерзости). Но Пушкин более чем талант.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ. Кто же он?

ЖУКОВСКИЙ (почти зажмурясь). Гений, ваше величество.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ (неожиданно спокойно). Ну что ж, тем хуже лишь для него. Пускай даже ты прав, и в нем гений. У гения может быть свое развитие, а у страны иное. Они ведь могут и не совпасть, и если это случилось, что ж делать? Прикажешь посторониться стране? Но этого еще не бывало. Страна идет своей дорогой, и плохо тому, кто встанет ей поперек. (Почти интимно.) Не думай, что мне искусство чуждо и я не ценю его красоты. Но я имею свое назначение, которое я обязан исполнить. Когда я принимал венец, не Пушкину я присягал, но России. За годы, отпущенные мне на правленье, она должна пройти еще часть пути, который указан ей Провиденьем! И она ее непременно пройдет, чтоб тому, кто примет у меня государство, осталось пройти хоть немного меньше и в свой черед сократить этот путь для того, кто будет его наследовать. Так я понимаю свой долг. И потому уважаю тех, кто помогает нести мне мой крест. Предпочитаю честных граждан, хотя бы природой не одаренных. Зато они труженики и христиане, зато исполнительны и верны.

ЖУКОВСКИЙ. Ваше величество, он мне не раз говорил о вас с истинным воодушевлением. Он в вас видит наследника славы Петра, залог величия России.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ. Извини, не верю.

Жест Жуковского.

Либо же ты услышал то, что хотел, но чего он отнюдь не думал. Но он заблуждается на мой счет. Я вовсе не только царский сын, волею Бога занявший трон. За мною опыт всех русских царей и не их одних: все цари – братья. За мною – двести лет династии, политический разум мудрейших мужей. Наконец, за мной не один славный опыт, за мной еще и опыт печальный. К чему привел Францию либерализм? Второразрядная страна, которую истинно великие державы теперь уже не берут в расчет. Когда я принимаю то или иное решение, перед глазами моими весь мир, соотношение военной мощи, положение финансов, экономическая выгода, умонастроение подданных и других народов. И мне лишь смешно, когда кто-то уверен, что он лучше меня знает, что нужно России.

Идет.

ЖУКОВСКИЙ (почти в отчаяньи). Ваше величество, неужто никак нельзя поправить?

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ (обернувшись). Можешь сказать ему – я у себя никого не держу, но тогда… между нами все кончено. (Уходит.)

8

4 июля 1834 года

В доме Оливье. Пушкин и Жуковский.

ПУШКИН. Скажешь ты мне, из чего ты бесишься? Что еще надобно от меня?

ЖУКОВСКИЙ (с укором смотрит на Пушкина). Видно, ты так ничего и не понял. Невозможный, немыслимый человек.

ПУШКИН. Так написал я Бенкендорфу, написал!

ЖУКОВСКИЙ. Да уж видел. Граф показал мне твой перл.

ПУШКИН. Я написал все, что ты требовал.

ЖУКОВСКИЙ. Не лги! Из письма твоего ничего не ясно! Ты даже не сказал, хочешь ли остаться в службе. Этакий свинтус! Гордец, эгоист!

ПУШКИН (устало). Не бранись, прошу тебя. Написал я что мог.

ЖУКОВСКИЙ. Буду браниться. Я тебе и сотой доли не выразил, что сейчас в душе моей. Воспитание держит. Ты глуп, глуп анафемски, непостижимо. Глуп как дерево.

ПУШКИН. Да уж слыхал.

ЖУКОВСКИЙ. А все эта чертова мысль об отставке! И ведь никому ни слова, все сам. Да как у тебя повернулась рука, как не дрогнуло сердце?

ПУШКИН. Да в чем же мой грех, хочу я понять! Дела того требуют, ты же знаешь. Имение отца расстроено до невозможности. Поправиться можно лишь строгой экономией. Я и писал графу, что обстоятельства вынуждают. Единственно об чем просил, чтоб мне и впредь было позволено посещать архивы.

ЖУКОВСКИЙ. Ну не глуп ты? Нашкодил, да еще ждешь, что тебе позволят прикоснуться к святыне государства! Поразительный человек!

ПУШКИН. Бенкендорф и ответил, что их посещать могут лишь лица, пользующиеся доверенностью. После чего я и просил не давать моему прошению хода. Отказаться от истории Петра не могу.

ЖУКОВСКИЙ (кланяясь ему в пояс). Ну спасибо тебе за твою доброту. Вот это великодушно, вот это щедро! Ты, что ж, думаешь, идолище, царь будет с тобой торговаться? «За архивы так уж и быть – останусь…» Неприличный, непристойный человек! Дикарь! Да и не человек ты, тебе желудями питаться! Веришь ли, Александр, ты меня потряс. Ты прямо заново мне открылся. Такой неблагодарности еще не бывало.

ПУШКИН (негромко). Да за что уж мне так и благодарить? Точно, давали денег взаймы. Я бы не брал, да если мне без них в петлю?

ЖУКОВСКИЙ. Не лги, Александр, нехорошо. Благодаря государю ты печатаешь все, ты почти не знаешь стесненья цензуры. Тебе лучше меня известно, на сколько выходок твоих он закрыл глаза.

ПУШКИН. Сколько ж можно меня корить тем, что я пощажен? Либо уж посылайте меня в рудники, либо не вспоминайте всякий раз свою милость. Я не знаю цензуры? Я б ее предпочел! Я шагу ступить не могу без царского дозволенья. Я не знаю цензуры, меж тем «Медный всадник» закрыт.

ЖУКОВСКИЙ. Ты сам виноват. И никто больше. Ты должен был только слегка почистить. Эко горе – всего девять мест.

ПУШКИН. Нет, Василий Андреич, здесь счет другой. Поправь своему дитяти одну лишь черту, и оно уже не твое, а чужое. Мне ж говорят: а ну-ка, братец, выпрями ему нос, удлини брови, да еще и укороти язык.

ЖУКОВСКИЙ. Но коли это необходимо? Нет, что ни говори, Вяземский прав – смолоду ты много умней был. Сам писал: «Что нужно Лондону, то рано для Москвы». Помилуй, ты назвал Петра истуканом и хочешь, чтоб правнук его тебе это пропустил.

ПУШКИН. Ах, отче, Петра хоть колодой назови, он все велик. Тот оберегает величие, кому оно не дано…

ЖУКОВСКИЙ. Замолчи, слушать не желаю. Не язык – жало.

ПУШКИН. Да ему вся погоня за Евгением не по душе. На что мне без нее моя повесть! (Негромко.) «И он по площади пустой бежит и слышит за собой – как будто грома грохотанье – тяжело-звонкое скаканье по потрясенной мостовой».

ЖУКОВСКИЙ (зажмурясь от удовольствия). Злодей!

ПУШКИН. «И, озарен луною бледной, простерши руку в вышине, за ним несется Всадник Медный на звонко-скачущем коне». (Оборвал себя.) Что ж, вычеркнуть?

ЖУКОВСКИЙ. Господи, ты несправедлив. Зачем вложил свой огонь в душу дьявола? Что за стих, сколько в нем крови! Ну скажи мне, разве государь не прав? Дай тебе волю, ты и Петра обесчестишь.

ПУШКИН. Да почему ж? Воздать должное не значит визжать от восторга. Чувство мое к Петру широко и никогда не было застывшим. Было юношеское обожанье, было трезвое уваженье, был и ужас пред этой деспотической волей. Лестно быть его летописцем, а подданным – страшновато.

ЖУКОВСКИЙ. Знаешь, ты кто? Республиканец. Я тебя хорошо постиг. Ты и покойного царя звал деспотом. Как те твои безумные друзья. А между тем Александр Павлович был человек духа, был чувствителен, следовал порывам души.

ПУШКИН. Вот и напрасно. Цари не должны быть чувствительны. Им надобно помнить, что они не смогут долго следовать одним порывам, и тогда недовольство будет тем сильней, чем безотчетней были восторги.

ЖУКОВСКИЙ. Так чего же ты все-таки хочешь?

ПУШКИН. Законов. А еще более – их исполнения.

ЖУКОВСКИЙ. Законы требуют повиновенья. А где оно у тебя, Александр? Знай, и таланту не все дозволено. Право же, я не возьму в толк, почему не любишь ты государя. Поверь мне, он был для тебя отцом.

ПУШКИН. Ах, отче, я сам ничего не знаю. Рад бы любить, хочу любить, да какая-то сила стоит меж нами. Знаю одно: дело мое все хуже.

ЖУКОВСКИЙ. Я десять лет тебе твержу: твоя судьба в твоих руках. Напиши высокое произведение. То, что послужит славе России и твоей. В жизни великого и прекрасного много. Нужно лишь захотеть увидеть. (Обнимает его.) А сейчас – садись да пиши, как умеешь, с сердцем. Полно ребячиться, Александр, пожалей хотя бы меня. (Уходит.)

ПУШКИН (сидит молча, потом – еле слышно). «И во всю ночь безумец бедный, куда стопы ни обращал, куда стопы ни обращал, куда стопы ни обращал…»

9

5 июля 1834 года

У Пушкина. Кроме хозяина, в кабинете Иван Филиппович, человек лет сорока пяти, округлый, с такими же округлыми движениями, и Соболевский с чубуком в зубах.

ПУШКИН (у окна). Я был очень рад узнать вас, любезный Иван Филиппович. И еще более рад тому, что люди дела и промышленности сохраняют в сердце тот идеальный уголок, который дает им любить искусство. Поверьте, что, если бы не обстоятельства, никогда бы не расстался с творением, столь замечательным.

ИВАН ФИЛИППОВИЧ. И я весьма рад, Александр Сергеич. Знал до сего дня одни ваши сочинения, а теперь привел Бог свести знакомство и с сочинителем. Чрезвычайно приятно. Сынок мой от пола вот досюда (жест), а уж знает иные ваши стишки.

ПУШКИН. Это делает мне особую честь. Так что ж вы решили, Иван Филиппович? Я готов отдать статую за двадцать тысяч, это едва ли пятая часть ее цены.

ИВАН ФИЛИППОВИЧ. Надо подумать, Александр Сергеич, дела мои меня приучили: семь раз отмерь, один отрежь.

СОБОЛЕВСКИЙ. Да что тут думать? Где вы еще найдете такой перл искусства? Да еще за такие деньги?

ИВАН ФИЛИППОВИЧ. Двадцать тысяч, господин Соболевский, деньги немалые.

СОБОЛЕВСКИЙ. Не все же о деньгах, надо и о душе. Вы еще раз взгляните, какие линии! Уж верно ваятель был в наитии, когда творил. Кроме того, приобретя статую великой императрицы, вы сделаете высокий поступок, который поднимет вас в глазах общества.

ИВАН ФИЛИППОВИЧ. Оно, конечно…

СОБОЛЕВСКИЙ. Я уж не говорю, что такой меди вы днем с огнем не сыщете.

ИВАН ФИЛИППОВИЧ. Медь-то нынче дешева.

СОБОЛЕВСКИЙ. Пустое. Что сегодня дешево, завтра дорого, я вам дело говорю, я в негоциях толк знаю. Кабы решился мой процесс, я бы сам купил. Почему за границей делают большие состояния? Там завтрашний день в расчет берут.

ИВАН ФИЛИППОВИЧ. Ваша правда, а подумать все-таки надо.

СОБОЛЕВСКИЙ. Ну думайте, да поскорей, а то ведь еще охотники набегут.

ИВАН ФИЛИППОВИЧ. Да уж от них куда спрячешься? Прощайте, Александр Сергеич, душевно рад, в святцы день запишу. «У лукоморья кот ученый…»

СОБОЛЕВСКИЙ. Дуб зеленый…

ИВАН ФИЛИППОВИЧ. Прощайте, господин Соболевский.

СОБОЛЕВСКИЙ. До скорого свиданья.

Пушкин уходит провожать гостя и почти сразу же возвращается.

Ну жох!

ПУШКИН. О великолепный! Уста твои млекоточивы, аки дамские холмы.

СОБОЛЕВСКИЙ. Бог с ними, с холмами. Деньги нужны. Уж эти мне отечественные любители искусства. За пятак удавятся.

ПУШКИН. Рейхман сказывал, он картины охотно покупает.

СОБОЛЕВСКИЙ. Покупает, да и продает втридорога. Лабазная душа!

ПУШКИН. По всему видать, сорвалось. Слишком стихи хвалил. (Смотрит в окно.) В будущем месяце переезжать, так при одной мысли, что эта медная дылда за мной потащится, на душе кошки скребут. Будто я к ней приговорен. (Ходит по кабинету.) И тружусь до низложения риз, а все без толку. Как быть, милорд? Хоть в ломбард заложи всю Наташину бижутерию.

СОБОЛЕВСКИЙ. Я б себя заложил, да за меня не дадут и медного гроша. (Разведя руками.) К тому ж и медь нынче дешева.

ПУШКИН. Все бы можно поправить, кабы бежать, и все рухнуло.

СОБОЛЕВСКИЙ. Где ж тебе взять свинцовый лоб? Тот бы все пробил. Полно казниться.

ПУШКИН. Да куда бежать? Кругом зависим. Попреки бы снес. Жена б простила. И в опале люди живут, да вот беда – не пустят в архивы, да и все тут. И прощай мой Петр.

СОБОЛЕВСКИЙ. А если б и так?

ПУШКИН. Нет, на это пойти не могу. Мне царь Петр всячески нужен. У нас с ним, Сергей, свои дела. Он мне должен растолковать, что смеет властитель, а чего не смеет. Где предел государственной необходимости. И какова же цена жизни, пусть заурядной и незаметной.

СОБОЛЕВСКИЙ (всплеснув руками). Прекрасен ты в окрестной мгле! Да что ж за тайна? Спроси меня. Я не Петр, а точно скажу: цена ей гривенник. Коли не меньше.

ПУШКИН. Тут-то мы не сойдемся.

СОБОЛЕВСКИЙ. Что ж делать? А вот что скажу я тебе, друг милый. Уеду-ка я от вас подале. Куда-нибудь этак за Пиренеи. Скука стала одолевать.

ПУШКИН (подходит к нему, обнимает, трется щекой о его плечо). Женись, животик, женись, пора.

СОБОЛЕВСКИЙ. Не проси, мне больно тебе отказывать. Да и что за обычай? Такой же глупый, как все другие. Сказано: не довлеет человеку единому быти, вот и женимся. Вздор, Александр. Первое – человек одинок и в браке, а второе – с тех пор, как мать померла, никто за меня, байстрюка, не пойдет. А мне того и надо. Я в любви партизан.

ПУШКИН. Вот и жена боится, что ты меня развратишь.

СОБОЛЕВСКИЙ. А ты успокой ее, напиши, что это ты меня развращаешь.

ПУШКИН. Куда там, прошли веселые дни. Иной раз подумаешь: я ли это? Сам любил, и меня любили. И бесчинствовал, и шалел, и, прости господи, врал без счета. Да ведь греха нет – все довольны остались. И они не в обиде, а я и подавно.

СОБОЛЕВСКИЙ. Мало, видно, тебя учили.

ПУШКИН. Нет, и я свое получил. Еще только почувствуешь измену, а уж кровь к голове и ум помрачен. Зато нынче каждой готов поклониться. Коли безумствовал – значит, жил.

СОБОЛЕВСКИЙ. Рано ты, брат, в мудрецы записался. Бог даст, еще начудишь.

ПУШКИН. Ох, не смеши, какой я мудрец? Опыт есть, да рассудка мало. Грустишь о несбыточном, как мальчишка. То о чувствах, которых нет на земле. То о дружбе, какая в одних легендах. (Смеясь.) Ты ему – жизнь, он взамен – свою. А то искал рыцаря в государе. Пробовал даже в него влюбиться. Век учись, дураком помрешь. (Кладет руку на плечо Соболевского.) Что-то холодно жить на свете. По всему видно, Бог невзлюбил.

СОБОЛЕВСКИЙ. Выслушай два серьезных слова. Мое дело известное – каламбур с эпиграммой. Второй раз такой стих на меня не найдет. (Медленно.) Кто придумал, что Бог любит тех, кому дарит свою частицу? Да он собственного сына отдал распять. А казнили люди того за то, что он от них несколько был отличен. Этого наше племя не терпит. И не прощает. Ни боже мой. Кем восхищается, тех забьет. Зачем греки убили Сократа? Да попросту не простили того, что он всякий день показывал им, как слабы их головы рядом с его. Полвека они им восторгались, а потом любезно угостили ядом. Есть равновесие в этом мире, и кто нарушил его, тот осужден. Ты писал о беззаконной комете в кругу расчисленном светил. Брате, не та бедная блудница, которая бог весть почему внушила тебе эти строки, ты сам беззаконная комета в нашем расчисленном кругу. Ты – вне закона, ты – осужден. За то, что видишь больше, чем надо. За смятенный свой дух, что, как Вечный жид, никогда не узнает покоя. Но зато за этот веселый жребий тебя несомненно же одарит признание будущих семинаристов, будущих чувствительных дев и чудаков, чуть схожих со мною. Впрочем, кто знает, что станет собой являть будущий российский читатель? Вполне может быть, он будет почище. Итак, прими же свою судьбу и – уповай. Adieu, mon petit. (Уходит.)

10

6 июля 1834 года

У Бенкендорфа. Бенкендорф и Жуковский.

БЕНКЕНДОРФ (пресное выражение лица, вялые движения, ленивая речь). Вот оба письма его, вы их прочли. Признаюсь, Василий Андреич, я и сам не решался показать их государю. Отсутствие раскаяния и душевная черствость слишком явны.

ЖУКОВСКИЙ. Граф, я покорнейше прошу вас оставить их у себя и не давать им ходу. Право, я его не пойму. Он уверил меня, что напишет как должно.

БЕНКЕНДОРФ. Вот и написал. Сказалась натура. Помилуйте, точно сквозь зубы цедит. Точно выдавливает из себя. Уверяю вас, здесь есть и второй смысл, вы, мол, требуете, что ж, извольте, но душа моя стоит на своем.

ЖУКОВСКИЙ. Александр Христофорович, это не так. Я говорил с ним, он сожалеет.

БЕНКЕНДОРФ. Именно этого и не вижу. Не понимаю этого человека. Ведь он же осыпан милостями, осыпан милостями. Ведь что ни день – от него ходатайства, просьбы, вечные денежные претензии. Не стану вам их перечислять, но хоть последнее – с Пугачевым. Просит права самому быть издателем. Разрешено. Просит ссуды в пятнадцать тысяч. Разрешено. Чрез несколько дней просит уж двадцать. Что же! Снова разрешено. И вот – пожалуйста: хочу в отставку, вы мне надоели. Впрочем, в архивы прошу пускать, как если бы ничего не случилось. Скажите по чести, Василий Андреич, ведут себя так благородные люди?

ЖУКОВСКИЙ. Граф, я ручаюсь вам головой, сумасбродство, глупость, но никак не черствость.

БЕНКЕНДОРФ. Ни в коем случае не ручайтесь. Голова ваша слишком всем дорога. К вам он разве не черств? К наставнику, к другу? В какое положение он вас ставит? Да я и сам был ему другом, не видеть этого он не мог. Можете поверить, Василий Андреевич, я существенно облегчал ему жизнь. И что же я получаю в ответ? Не жду ни чувства, ни теплоты, но, кажется, мог бы вполне рассчитывать на естественную благодарность порядочного человека. Но нет – одна злобность и недоброжелательство. Вспомните хоть историю с «Анчаром», где царь у него в роли убийцы…

ЖУКОВСКИЙ. Граф, то восточная легенда, восточный царь, там все невинно.

БЕНКЕНДОРФ. Полно, там было иносказание. А если и нет, зачем давать к нему повод? Я был обязан ему указать. И благонамеренный человек был бы только мне благодарен. А он по всем гостиным кричал, что после нашего разговора его вырвало желчью. Что? Каково?

ЖУКОВСКИЙ. Граф, у Пушкина много врагов.

БЕНКЕНДОРФ. Нашел чем хвастать – вырвало желчью. Коли печень плоха, не пиши намеков.

ЖУКОВСКИЙ. Прошу вас, не слушайте переносчиков. Они с три короба наговорят.

БЕНКЕНДОРФ. Пусть тут было преувеличенье. Такова натура, Василий Андреич. Гордыня, развязность, непонимание своего места. Вы знаете-ль, что он выкинул, когда после мятежа его с фельдъегерем привезли к государю? Во время беседы сел на стол.

ЖУКОВСКИЙ. Государь мне рассказывал. Он забылся.

БЕНКЕНДОРФ. Мы бы с вами так не забылись. Натура, Василий Андреич, натура. Одно слово – mauvais garnement.

ЖУКОВСКИЙ. Александр Христофорович, я с вами согласен, эти письма недопустимы. Он напишет снова, я беру это на себя.

БЕНКЕНДОРФ. Мой друг, боюсь, что вы в заблуждении.

ЖУКОВСКИЙ. Поверьте мне, Александр Христофорович, в этой глупейшей истории с отставкой второго смысла нет – одна житейская сторона. Расстроенные денежные обстоятельства и необходимость привести в порядок дела.

БЕНКЕНДОРФ. Полно, Василий Андреич, вы слишком добры. Все знают, вы святой человек, вы ангел. Привести в порядок дела вполне можно и в Петербурге. Пусть живет по средствам. Только и всего. Во всем – шум, фейерверк и нет основательности. А главное – сколько ж его опекать? Человек этот неуправляем.

ЖУКОВСКИЙ. Граф, вы были ему истинным другом. Прошу вас, останьтесь таким и впредь.

БЕНКЕНДОРФ. Устал, Василий Андреич, устал. Грустно, но мы пожилые люди. Но дело, в конце концов, не во мне. Подумайте, сколько забот у монарха. Состояние общества, укрепление армии, принятие срочных финансовых мер. Дела внешние – Лондон, турки. Польша, хоть усмиренная, но затаившаяся. На плечах у него лежит весь мир. И на что ж должен тратить он силы и время? На Пушкина? Воля ваша, Василий Андреевич, но согласитесь, есть нечто странное в том, что вот уж пятнадцать лет государство должно заниматься одним своим подданным.

ЖУКОВСКИЙ (живо). Граф, я слушал со всем вниманием. Я вполне понимаю вашу досаду и признаю ее справедливой. И все же: призовите свой опыт и знание людей, хоть на миг взгляните глазами Пушкина. Вы легко поймете поступки, которые кажутся необъяснимыми. Государь стал его цензором, это и благо, и великая честь, но нельзя же представлять на суд столь высокий всякую мелочь. Между тем, не представляя, он уже виноват.

БЕНКЕНДОРФ. Василий Андреевич, порядок есть порядок.

ЖУКОВСКИЙ. Далее, граф. Поэту трудно себе отказать в радости прочесть друзьям своим только что созданное, еще хранящее неостывший жар. Меж тем, читая, он вновь виноват.

БЕНКЕНДОРФ. Так, но иные мелочи, как вы изволили выразиться, гораздо разумнее держать при себе. Хороши мелочи, где он прямо глумится…

ЖУКОВСКИЙ (с неожиданной горячностью). Согласен, согласен – суетность, недостойная его дара. Но согласитесь и вы, граф, острота ума не есть государственное преступление, подчас эпиграмма – единственная защита поэта, в особенности если он преследуем клеветой…

БЕНКЕНДОРФ (встает, сухо). Василий Андреевич, мы с вами далеко заходим. Мы увлеклись и отвлеклись.

ЖУКОВСКИЙ. Граф, где сила, там и великодушие.

БЕНКЕНДОРФ. Буду ждать его нового письма. Пусть напишет, как русский дворянин, открыто, прямо. Пусть покажет, что в нем осталась хоть капля сердца. Это прежде всего в его интересах. (Уходит.)

11

6 июля 1834 года

Вновь Жуковский у Пушкина.

ЖУКОВСКИЙ. Слов нет, сил нет, отчаянье берет, да и злоба. Ты уморить меня решил. Я старый человек, а скачу к тебе, как рейтар.

ПУШКИН (сдержанно, почти бесстрастно). Зачем же было себя изнурять? Ведь я написал тебе, что согласен. И что сажусь за новое письмо.

ЖУКОВСКИЙ. Эту песню я уже слышал. Сесть – сядешь, а что сотворишь? Ты уж два раза писал графу и только совсем запутал дело. Довольно. Будешь писать при мне. Пока не прочту, с места не двинусь.

ПУШКИН. Пожалуй, сиди. Что ж я должен писать? Что, как католик, лежу в пыли и целую папскую туфлю?

ЖУКОВСКИЙ. У тебя есть что писать, есть! Ты огорчил царя, а он любил тебя и от всей души хотел добра. Ему больно тебя оттолкнуть, больно. Так что ж тут чиниться? Пиши ему, а не графу. Пиши, как сын отцу. Отец и поймет, и простит. Граф – добрый человек, да служака, и у него свои обязанности. Сейчас тебе посредника не надо. Пусть сердце обращается к сердцу.

ПУШКИН. Был недавно я на представлении. Некто господин Ваттемар говорил чревом. Бог ты мой бог! Какими способами не добывают хлеба насущного! Кто – животом, кто – носом, кто – спиной.

ЖУКОВСКИЙ. Все перемелется – будет мука. Помни о главном: твои стихи важней, чем всякая оппозиция. Даже мятежники это поняли. Бог им судья, но тебя они сберегли.

ПУШКИН. Кто знает? Никто ничего не знает.

ЖУКОВСКИЙ. О чем ты, право? Ну что тут знать?

ПУШКИН. Кто знает – сберегли или нет? Кто знает, кто для жизни важней: кто действует или кто созерцает?

ЖУКОВСКИЙ. По мне, слава первых всегда на крови, а слава вторых рождена их мыслью.

ПУШКИН. Нет, отче, ответ не так прост, не так прост. Скажи, когда нравственней человек: когда он возвыситься хочет над временем или когда ему принадлежит? Ежели весь он отдан веку, то он отдан и во власть его страстей, его торжищ. Но ежели он над ним воспарит, он не только олимпиец, он и беглец. Справедливо это? Ведь он не труслив, он мудр! В чем же мудрость? Верно, недаром люди втайне ее терпеть не могут.

ЖУКОВСКИЙ. Ах, Александр, мудрость и ты – две вещи несовместные. Но прояви ее хоть однажды. Тем более когда ее диктует благодарность.

ПУШКИН. Только и слышу со всех углов! Можешь ты объяснить мне толком? За что я должен благодарить?

ЖУКОВСКИЙ. Охотно. Часто тебе отказывали в деньгах? А ведь ты просил их не раз и не два.

ПУШКИН. Твоя правда.

ЖУКОВСКИЙ. Тебя допустили к историческим занятиям? Ты и сам об этом мечтал, а тебе еще положили жалованье. Этого места домогались многие.

ПУШКИН. Ты прав.

ЖУКОВСКИЙ. Тебе простили твои писанья? Ты знаешь, о чем я говорю.

ПУШКИН. Простили.

ЖУКОВСКИЙ. Простил тебе государь тот день, когда ты ему объявил в лицо, что, будь ты в столице, был бы врагом его?

ПУШКИН. Простил и тот день.

ЖУКОВСКИЙ. Что ж тебе не ясно?

ПУШКИН. Решительно все. Как я жил, как писал. Куда плыл все годы, куда пристал. Все смутно, все сейчас точно смешалось. Ясно же лишь одно, лишь одно. Тот день, который ты мне припомнил, тот день и был вершиною жизни. Я с царем говорил как равный. После того я стал холоп.

ЖУКОВСКИЙ. Бог с тобой, Александр.

ПУШКИН. Холоп, холоп.

ЖУКОВСКИЙ. Ты не в себе, вот еще беда!

ПУШКИН. Ничуть. Холопом быть – не беда. Не быть им – вот беда, вот несчастье!

ЖУКОВСКИЙ. Не смей унижать себя!

ПУШКИН. Разве ж не так? Разве по праздникам я не в ливрее? Не в шутовском колпаке? Кто ж я?

ЖУКОВСКИЙ. Ты – Пушкин. Пуш-кин. Гений России.

ПУШКИН. Гений? Нет. Гений горд. Независим. Гений не берет у правительства взяток. Он знает, даром не благодетельствуют. Тешишь тщеславье – плати покоем. Берешь покровительство – отдай достоинство. А вспомнил о чести – так мордой в грязь. Пиши письмо. Одно. Другое. А там и третье. Да что ж за пытка?! А хоть и так! Заслужил – терпи. (Хватает со стола куклу.) Что, проклятая обезьяна? На тебе, на! Знай свое место!

ЖУКОВСКИЙ. Господи, он сошел с ума! Где лед, где вода!

ПУШКИН (обессиленно). Не надо. (Садится.) Не надо. Прости. Я все сейчас напишу.

ЖУКОВСКИЙ (тихо). Государю?

ПУШКИН. Нет. Графу. Человек я служивый – значит, мне и писать по начальству. Да не гляди на меня с тоской. Не волнуйся. На этот раз – будешь доволен.

12

10 августа 1834 года

Ресторация Дюмэ. Пушкин, Вяземский и Соболевский обедают за общим столом. В конце стола – кавалергард и господин с удивленным лицом.

ПУШКИН. Однако ж как Соболевский прекрасен. Взгляните, какая томность в движеньях, какая нега в глазах.

СОБОЛЕВСКИЙ. Как у одалиски.

ПУШКИН. Как важен, как исполнен достоинства. Да что с тобой? Уж не кокю ли ты?

СОБОЛЕВСКИЙ. По-твоему, только одни рога придают человеку значительность? Я хорош собою – вот и весь сказ.

ВЯЗЕМСКИЙ. Мало что хорош, еще и респектабелен. Благонамеренный господин.

СОБОЛЕВСКИЙ. Намеренье всегда благое, да исполнение плохое. Что вы ликуете, черт вас возьми? Велика важность – новое платье.

ПУШКИН. Что платье, что под платьем, всем взял.

СОБОЛЕВСКИЙ. Вот в прошлом годе был я на славу – все старые девки пялили на меня лорнеты.

ВЯЗЕМСКИЙ. Истинно так, золотые усы, золотой подбородок.

СОБОЛЕВСКИЙ. И подбородок был хоть куда. Пушкин от зависти стал усы отращивать.

ПУШКИН. Милорд, усы – великое дело. Выйдешь на улицу – дядюшкой зовут. (Разливает вино.) Будь счастлив, и да будут боги благосклонны к чреслам твоим.

СОБОЛЕВСКИЙ (поднял бокал). Пусть встреча так же будет весела. Завтра, князь?

ВЯЗЕМСКИЙ. Неотвратимо.

СОБОЛЕВСКИЙ. В час добрый. Дочь вернется здоровой, сам будешь весь до костей продут европейскими сквозняками, станешь свеж, как морская волна. Вот и я копаюсь-копаюсь, а как в один день соберусь, только вы меня и видали.

ПУШКИН. Значит, и ты меня покинешь?

СОБОЛЕВСКИЙ. Что делать? Еще ненароком протухнешь. Ubi bene ibi patria.

ПУШКИН. Если бы так!

КАВАЛЕРГАРД (продолжает рассказ). Присутствие матери было некстати, и все-таки я решил рискнуть.

ГОСПОДИН С УДИВЛЕННЫМ ЛИЦОМ. Да как же – при матери? Не понимаю…

Кавалергард еще более понижает голос.

ПУШКИН. С богом, Сергей. Жизнь всех нас разбросит, смерть опять соберет.

ВЯЗЕМСКИЙ. Аминь.

СОБОЛЕВСКИЙ. Аминь.

Пьют.

ПУШКИН. Одно утешенье – не разгуляетесь. Слава господу, вышел апрельский указ. Домой, перелетные птички, домой. Летайте, но в пределах закона.

ВЯЗЕМСКИЙ. Ты прав. С каждым годом и с каждым указом мир отдаляется. Однако же милостив Бог. На Руси есть спасенье от дурных приказов.

СОБОЛЕВСКИЙ. Какое ж?

ВЯЗЕМСКИЙ. Дурное их исполнение. (Пьет.) Авось порядка у нас не будет.

ПУШКИН. Образцовая безнадежность.

ВЯЗЕМСКИЙ. Напротив, единственная надежда. Кланяйся от меня Сивилле.

ПУШКИН. Боюсь, что отъезд укрепит твои шансы. Давно известно, разлука сближает.

ВЯЗЕМСКИЙ. Не бойся, сближает один вальс. А тут моя хромота помехой. Скажи ей, что я уже тоскую. Впрочем, о ком же еще тосковать?

ПУШКИН. О Петербурге.

ВЯЗЕМСКИЙ. Увы, мой друг. Ум любит простор, а не ранжир.

ПУШКИН. Ты веришь, что там насладишься простором?

ВЯЗЕМСКИЙ. Не знаю. Да где же его искать? От финских хладных скал до пламенной Колхиды? Так это пространство, а не простор.

ПУШКИН. Я вижу, ты те стихи крепко запомнил.

ВЯЗЕМСКИЙ. Помилуй, не ты ли от этих скал чуть не к туркам хотел бежать?

ПУШКИН. Хотел. А я и в Китай хотел. Отец Акинф Бичурин ехал с миссией, звал с собой. Я написал Нессельроду прошенье, да он, разумеется, отказал.

СОБОЛЕВСКИЙ. И прав. Эва куды понесло!

ПУШКИН. Но ведь я не затем хотел бежать в Турцию, что мне полумесяц милей луны. Не оттого просился в Китай, чтоб поглазеть на богдыхана. Я думал лишь об одном покое. А счастье в чужой земле невозможно.

ВЯЗЕМСКИЙ. Ты убежден?

ПУШКИН. Я знаю.

ВЯЗЕМСКИЙ. Будь здрав. (Отпивает.) Ты, Моцарт, бог, хоть ничего не знаешь.

ПУШКИН (смеясь). Как всякий бог.

ВЯЗЕМСКИЙ. Но ты и человек. И, стало быть, рожден для человечества. Ты русский, но ты живешь в целом мире и, значит, миру принадлежишь. И пусть даже обе эти девицы, которых мы взяли с собой в лодочку, вдруг узнали тебя по портрету, это еще не означает, что слава – только русское слово.

СОБОЛЕВСКИЙ. Худо, что девушки узнают… Не разойдешься.

ПУШКИН (Вяземскому). Ты прав, разумеется. Девицы смешны, и эта встреча точно припахивает анекдотом. И слава наша печально бедна, совсем как земля наша. По ней – и слава. Но есть у каждого свое назначенье, есть оно, верно, и у меня. Ты прав, ты прав. Рядом с пестрым и шумным миром мы делаем странное впечатление. Шесть веков назад у нас не было Данта. Не было Монтеня, ни Шекспира. Позади у нас больше крови, чем творчества, и узы нам понятней, чем музы. А все же могу поклясться, что здесь родится истинно великая словесность. И пространства, в которых просто исчезнуть, однажды дадут ей свою безоглядность. И все пережитые страданья дадут ей неведомые миру глубины. Но мы с тобой этого не увидим, а значит, и спорить нечего. Жаль. (Наливает себе.)

СОБОЛЕВСКИЙ (чокаясь). Аминь, в наитии находящийся! Все так, мы этого не увидим. Вот кабы предки увидели нас, то-то б они повеселились. (Пьет.)

ПУШКИН. Аминь.

ВЯЗЕМСКИЙ. Аминь. (Пьет.)

КАВАЛЕРГАРД (продолжает). Надо сказать, эльзасские девушки воспитаны в очень строгих правилах. Но я заметил, куда ведет лестница…

ГОСПОДИН С УДИВЛЕННЫМ ЛИЦОМ. Ах, разбойник! Нет, каково!

Кавалергард понижает голос.

ПУШКИН. За Вяземского! И пусть всегда разум повелевает страстями, что в этом мире необходимо.

ВЯЗЕМСКИЙ. Прощай, ты мне истинно дорог. Прости, если я порою бывал причиною твоих огорчений. Люди несовершенны, мой друг, ах как они несовершенны.

СОБОЛЕВСКИЙ. О чем ты, князь?

ВЯЗЕМСКИЙ. Неважно. Он понял.

СОБОЛЕВСКИЙ. Очень возможно, понял и я.

ВЯЗЕМСКИЙ. Ты уж готов к переезду?

ПУШКИН. Готов.

СОБОЛЕВСКИЙ. И бабушка – также?

ПУШКИН. О, еще бы. Эта медная дура – моя судьба. Куда я, туда и она.

ВЯЗЕМСКИЙ. Вот и настала минута прощанья.

ПУШКИН. Бог с ней, не будем думать о мрачном. Ты едешь в мир, княжна окрепнет. Скоро настигнет тебя Соболевский. Станете вместе бродить по Риму. А я через несколько дней увижу Наташу. И рыжего Сашку. И Машку-капризницу. Чудеса! А там бог даст и осень, а с нею явятся, может быть, и стихи. Пока же они еще к нам приходят, стыдно жаловаться на судьбу. И посему, счастливые странники, не соболезнуйте остающимся. Тем боле от бремени я разродился. Типография боле за фалды не держит. Пугач мой осенью выйдет в свет. Нет, друзья, еще поживем. И мы не стары, и жизнь богата.

СОБОЛЕВСКИЙ. За делом не забудь о жене. В приличном семействе детей должно быть хотя бы пятеро.

ПУШКИН. Аминь.

СОБОЛЕВСКИЙ. А пуще всего будь себе на уме. Ты ведь норовист, что резвый конь. Как раз понесет, а меня и нет…

Пушкин внезапно обнимает его.

Ну полно, полно, авось и вывезет…

КАВАЛЕРГАРД (негромко). …но барыня была не строже служанки. Я это понял по первому ж взгляду. Тотчас же спрашиваю листок бумаги…

ГОСПОДИН С УДИВЛЕННЫМ ЛИЦОМ (в восторге). Как, и барыня? Нет, это слишком!

КАВАЛЕРГАРД. Я пишу ей: «Сударыня, нынче в ночь вы можете сделать страдальца счастливым».

СОБОЛЕВСКИЙ. Твое здоровье, любезный друг. И будь поласковей с бедной музой. Чтоб мы без твоих плодов не увяли.

ПУШКИН. В добрый путь. И примем за правило: нипочем не показывать вида. А то, что на сердце, дело наше – так покойный Дельвиг учил.

ГОСПОДИН С УДИВЛЕННЫМ ЛИЦОМ. Неужели ж вам так везет у женщин?

КАВАЛЕРГАРД. Женитесь, и я вам это докажу.

ПУШКИН (Соболевскому). Кто этот удалец?

СОБОЛЕВСКИЙ. Не знаю.

Входит жизнерадостный господин.

ЖИЗНЕРАДОСТНЫЙ ГОСПОДИН (говорит без пауз). Возможно ли? Пушкин! Какая радость! Здравствуйте, князь. Соболевский, и ты тут?

СОБОЛЕВСКИЙ. Помилуй, ты сейчас так удивлен, точно нашел меня у алтаря.

ЖИЗНЕРАДОСТНЫЙ ГОСПОДИН (без паузы – кавалергарду). Боже, барон! Я очень рад. (Господину с удивленным лицом.) Друг мой, какая приятная встреча. Барон, вы знакомы? Пушкин, это барон Дантес. А это Олсуфьев, мой старый приятель. Князь, прошу вас. Барон Дантес. Соболевский, это Олсуфьев.

КАВАЛЕРГАРД. Господин Пушкин, я счастлив увидеть первого поэта России. Мне этот день будет вечно памятен.

ПУШКИН. Благодарю вас. Надеюсь, и мне.

ЖИЗНЕРАДОСТНЫЙ ГОСПОДИН. Куда ж вы? Я должен о стольком узнать. Спросим шампанского. Князь… Соболевский…

СОБОЛЕВСКИЙ. Ради создателя, не шуми. Нам пора, мы засиделись.

ЖИЗНЕРАДОСТНЫЙ ГОСПОДИН. Это ужасно… Я так был рад… Мы только что встретились. Я безутешен…

ПУШКИН. Прими в утешенье совет, мой милый: не радуйся нашед, не плачь потеряв.

13

10 августа 1834 года

Близ дачи Фикельмон на Черной речке. Поздний вечер. Далекая музыка. Пушкин и Дарья Федоровна.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА (прислушивается к музыке). Это у Бобринских. Там нынче гости. Кажется, мы с ними здесь одни. Весь свет на Петергофской дороге. По счастью.

ПУШКИН. Как славно на Черной речке. Сколь благодатная тишина.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Я благодарна, что вы приехали. Мы, верно, долго теперь не увидимся.

ПУШКИН. Мог ли я не проститься, графиня? Раньше, чем к ноябрю, не вернусь.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Я рада, что вы едете, Пушкин. Там душа ваша отдохнет.

ПУШКИН. Зажмурим глаза – и беда исчезнет. Темна вода во облацех, ох темна. Я не обманываюсь, Сивилла. Минувший месяц мне даром не пройдет.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Уж тогда, в Петергофе, я поняла, что с вами неладно. Ах, Пушкин… Если бы вы меня посвятили…

ПУШКИН. То вы бы отговорили меня?

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Я бы сказала: взвесьте силы. Либо не приступайте, либо идите до конца. Вы сделали худшее. Вы показали, что вас нельзя приручить, но можно обуздать. Такое открытие для вас опасно.

ПУШКИН. Чего не добьешься от верноподданного, когда у него жена и дети?

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Я так давно уже поняла: обществу нечего нас опасаться. Оно над нами, оно и в нас и всегда придаст нам общую форму.

ПУШКИН. Благое и похвальное дело. Вы так мудры, госпожа посольша, что вам самой впору быть послом.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. В этом нет нужды. Граф Фикельмон отлично справляется с этим делом.

ПУШКИН. Да, он заслуживает восхищенья. Хотя бы за то, что вас бережет. И сделал для вас доступным весь мир. Боже мой, как прекрасна свобода.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Это еще одна выдумка, Пушкин.

ПУШКИН. Пусть, да эту стоило выдумать. Для нее и жить можно, и не грех помереть. Поверьте мне в этом, я уж не мальчик. Тогда я вольность ждал, как любовницу. Теперь знаю, она не только ласкает. Она и волнует кровь, да и льет ее. И все же, все же, все тлен, Сивилла, – журнальные распри, дружба сановников, напыщенный либерализм гостиных – все тлен, одна свобода важна. Не нужно богатства, не нужно здоровья, и, простите мне это кощунство, даже счастье взаимности можно отдать за счастье независимости.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Если бы женщины слышали вас. Поэты безмерно неблагодарны.

ПУШКИН. Вы правы, Сивилла, они несносны. В особенности когда они любят. Так надо ль жалеть об их любви? Любовь – это веселое чувство, поэты же любят трудно, печально. Их любовь утомительна, я это знаю. Потому они чаще всего несчастны. Несчастны тогда, когда любят женщину, несчастны, когда любят отечество, так же ревниво и безнадежно. Они ведь мечтают видеть их лучше, а те вполне довольны собой.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Уезжайте. Скорее. Хоть ненадолго. Дайте двору от вас отдохнуть. Хотя бы от внешности вашей, от вида, от звука голоса, от усмешки. Вы раздражаете каждым шагом, каждым словом, даже нечаянным. Вы враг себе, вы свой злейший враг.

ПУШКИН (неожиданно мягко). Куда же мне деться, я сам не рад. Судьба такова, я должен ей следовать. Делать все то, что ей угодно, и так поступать, как она велит. Небу видней, зачем, для чего оно наградило меня сердцем более чувствующим, душой менее сонной, мыслью не столь ленивой и этой странной жаждой гармонии. Стать иным я не в силах, покоримся жребию. Моя отставка не принята. Глупо было о ней и мечтать. Что предначертано, то и будет.

ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА. Я хочу одного: чтоб вы были покойны. Хоть нынче, хоть эту осень. Вы слышите? Чего хочет женщина, того хочет Бог.

ПУШКИН. А знает ли он, чего он хочет? Но все равно – и тут вы правы. Жизнь гнусна, да жить хорошо. Смешно, а так. И ни к чему киснуть. Прощайте, мой ангел. Будем веселы. Простим судьбе и дурное, и злое. Благословим за все добро.

КОНЕЦ

1970

Граф Алексей Константинович

Историческая драма в двух частях

Действующие лица

Алексей Константинович Толстой – писатель.

Анна Алексеевна Толстая – его мать.

Софья Андреевна Миллер, урожденная Бахметева – в дальнейшем его жена.

Алексей Жемчужников и Владимир Жемчужников – его двоюродные братья.

Александра Толстая – его кузина, друг императрицы.

Николай Павлович – император.

Александр Николаевич – цесаревич, в дальнейшем император.

Мария Александровна – императрица, жена Александра Николаевича.

Екатерина Долгорукая – фрейлина императрицы.

Николай Гаврилович Чернышевский.

Ольга Сократовна – его жена.

Анастасия Николаевна Мальцева – приятельница императрицы.

Барятинский.

Генерал Карташов.

Аристарх Платонович Возницын – учитель великого князя Павла.

Лилиенкренцляйн – архитектор.

Первый оратор.

Второй оратор.

Третий оратор.

Молчаливый студент.

Время действия: декабрь 1850 года – сентябрь 1875 года.

Место действия: Петербург, Одесса, Крым, Дрезден, Красное Село, Красный Рог, Сан-Ремо.

Часть первая

Ночной визит

Декабрь 1850 года. Петербург. Ночь. Грохот. Лилиенкренцляйн встает с ложа сна. Он в длинной, до пят, белой рубахе.

ЛИЛИЕНКРЕНЦЛЯЙН. Марихен, вас ист’с? Мариа Сергеевна… (В ответ – неразборчивое урчание.) Который час? О, майн готт! Драй унд драй фиртэль… Четыре без четверти… (Грохот усиливается.) Семен? Куда пропал этот лодырь? Разбойники ночью ломятся в дом… И всем безразлично… Как будто так надо… (Надевает шлафрок.) Мариа, во зинд майне пантоффлен? Их нет никогда… Эта женщина спит. А, вот они… хоть что-то нашлось.

ГОЛОС СЕМЕНА. Сейчас, сейчас… Не извольте гневаться…

ЛИЛИЕНКРЕНЦЛЯЙН. Семен, с кем ты там разговариваешь?

ГОЛОС СЕМЕНА. Вас требуют.

ЛИЛИЕНКРЕНЦЛЯЙН. Ах, гнэдигер готт, кто меня требует в глухую ночь?

ГОЛОС СЕМЕНА. Его благородие.

ЛИЛИЕНКРЕНЦЛЯЙН. Мариа, вы слышите? Этой женщине все равно… за мужем явились… Сейчас его увезут навеки… ей же снится какой-то цаубертраум… О, что за страна, что за люди… Вот я!.. Чего от меня вам нужно?

Обозначается в сумеречном свете некая грозная фигура – шинель, фуражка. Громкое бряцание шпор.

ОФИЦЕР (сурово). Вы – господин статский советник Лилиенкренцляйн?

ЛИЛИЕНКРЕНЦЛЯЙН. Да, да, это я. Чего вы хотите? Моя невинность известна.

ОФИЦЕР. Ваша невинность при вас останется. Извольте в девять часов утра незамедлительно прибыть в Исаакиевский собор.

ЛИЛИЕНКРЕНЦЛЯЙН. О, что ж это?.. О, зачем? Объясните. Я добрый примерный лютеранин.

ОФИЦЕР. За лютеранство не опасайтесь. Вас не молиться туда зовут. Исаакий проваливается, господин архитектор.

ЛИЛИЕНКРЕНЦЛЯЙН. Боже, в том нет моей вины.

ОФИЦЕР. Надеюсь. В девять часов утра! И – не опаздывать. Честь имею.

Бряцание. Грохот. Стук двери.

ЛИЛИЕНКРЕНЦЛЯЙН. Мариа, вы слышите? Мариа Сергеевна… Спит… бесполезно. О, где я живу? Средь ночи входят в семейный дом… Исаакиевский собор проваливается… Все идет кувырком, вверх дном… Вас нун цу тун? О, барбарлянд…

Отец и сын

Январь 1851 года. Зимний дворец. Кабинет Николая. Аскетическая обстановка. Император и цесаревич.

НИКОЛАЙ. Ну знаешь, подобной галиматьи еще я не видел. Бог уберег. Как пал Александрийский театр!

АЛЕКСАНДР. Бедняга Толстой, когда б он предвидел!

НИКОЛАЙ. Отменного я тебе выбрал товарища для детских игр. Но как угадаешь, в кого обратятся милые мальчики? И есть же и охота и время для этаких пакостей… Непостижимо. Что он, что кузены его Жемчужниковы… нечего сказать, хороши! Я постоянно говорил – люди, свободные от обязанностей, однажды нарушают приличия.

АЛЕКСАНДР. Отец, ну мне ли не знать Толстого. Нет человека добросердечней. Возможно, водевиль не удался, но это не столь уж великий грех.

НИКОЛАЙ. «Фантазия»! Не худо назвали. Спаси нас Господь от таких фантазий. Какая-то вздорная старуха, где-то потеряв собачонку, так безутешна, что посулила воспитанницу тому из влюбленных, кто ей отыщет эту болонку. И все эти остолопы носятся, как очумелые… ищут пропажу!

АЛЕКСАНДР (смеясь). Чего не сделаешь для любви!

НИКОЛАЙ. Ах, перестань. Всему есть предел. Даже бессмыслице.

АЛЕКСАНДР. Чем же окончилось? Нашелся ли песик? Была ли свадьба?

НИКОЛАЙ. Не знаю, да и знать не хочу. Я не дождался развязки. Как выпустили на сцену собак, я и понял, что мне там нечего делать.

АЛЕКСАНДР. И много их было?

НИКОЛАЙ. Целая свора. Рассказывают, что после Мартынов просил у публики извинения. Но это не просто вздор. Тут насмешка.

АЛЕКСАНДР. Помилуй…

НИКОЛАЙ. Уверяю тебя. Эта компания расшалилась. То созывают всех архитекторов чинить Исаакий, то беззастенчиво третируют министра финансов…

АЛЕКСАНДР. И бедный Вронченко претерпел?

НИКОЛАЙ. Он, знаешь, имеет обыкновение утром в определенный час прогуливаться по Дворцовой набережной. Chaque Baron a sa fantasie… И каждое утро ему встречается некий молодой человек, учтиво приподнимает шляпу и произносит одно и то же: министр финансов – пружина деятельности.

АЛЕКСАНДР. Но каждое утро?

НИКОЛАЙ. Вообрази. Вронченко даже был принужден жаловаться на то Галахову, полицмейстеру, чтобы тот принял меры. Что же выяснилось? Один из Жемчужниковых!

АЛЕКСАНДР. Ну слава Богу, что не Толстой.

НИКОЛАЙ. Галахов его пригласил к себе, сказал, что вышлет из Петербурга… Тоже и Вронченко хорош. Не представляю, чтоб с Канкриным возможны были такие забавы…

АЛЕКСАНДР. Но отчего ж бы не позабавиться? Молодость на то и дана. Что натурально, то не зазорно.

НИКОЛАЙ. Ну нет, натуру должно обуздывать. Шутят с приятелем за столом, с девкой в борделе, но не с министром. Министр – не прохожий на улице, ни даже знакомый вам господин. Он – столп державы. А с ней не шутят.

АЛЕКСАНДР. Однако же на одном лишь трепете нельзя основать прочного общества.

НИКОЛАЙ. Ты ошибаешься. Очень можно. Все дело – в незыблемости постройки. И если иной раз тебе почудится, что надо бы переставить камешек, то сразу же забудь эту мысль. Тут каждый камень – краеугольный. На что уж был невоздержан Пушкин, а дал я ему читать архивы, и он заметно переменился. Уразумел простейшую истину: где неповиновенье – там бунт. Впрочем, и то надо сказать – уж он бы не накропал «Фантазию», как твой добросердечный Толстой. Когда приходила охота насмешничать, писал про архангелов, а не про мосек. Господи, прости его душу. Считают, что я с ним был суров, но я признавал за ним талант.

АЛЕКСАНДР. Вы были суровы, но как отец.

НИКОЛАЙ. Уж будто я с тобою был строг. Когда ты избрал свою супругу, я был, как тебе известно, в смущеньи, а мать твоя была даже подавлена, но ты находился в такой горячке, что я сказал ей: быть по сему. Ты Господа призывал в свидетели, что больше ни на кого и не взглянешь. Что ж вышло? Какой вкруг тебя хоровод? Но тут уж в самом деле – природа. Все Романовы женолюбивы. «С любовью лечь к ее ногам». Видишь, как я Пушкина знаю.

АЛЕКСАНДР. Сказывают, Дантес во Франции сделал отличную карьеру.

НИКОЛАЙ. Там для таких прохвостов раздолье. Каналья. И этот старик Геккерн, его усыновивший, – каналья. Впрочем, на то он и педераст. Вот тебе маркиз де Кюстин. Такая ж порода. Улыбки, ужимки, только и кланялся всем и каждому. А после сочинил свой пасквиль. Ответил на русское гостеприимство. Нет уж, от этих… добра не жди. Вот Вигель – отменно знал свое дело, а не лежала к нему душа.

АЛЕКСАНДР. Бедный Пушкин. Ему досталось.

НИКОЛАЙ. Очень уж был дурной характер. Меж тем жена его – я убежден – была перед ним вполне невинна. Сразу же после его погребения скрылась на три года в деревню. И, право, город с ее отъездом что-то утратил, что-то ушло – нечто возвышенное, нездешнее… И вдруг представь – перед Новым годом – вхожу я в магазин, что на Невском, а там она выбирает игрушки – детям на елку, – глазам не поверил. Не только ничуть не изменилась, но стала даже еще прелестней. К этому мрамору и алебастру добавилось мягкости, грустной неги. Что и говорить, все ей выпало: печаль, затворничество, воспоминанья. Но после ее судьба устроилась. Ланской – человек достойный, порядочный. Я был за нее искренне рад.

АЛЕКСАНДР (лукаво). Но как преуспел этот счастливец. Не то что какой-нибудь полк в Саратове, нет, получил под свое начало всех кавалергардов столицы. Все разом – тут и жена – богиня, и чин, и богатство. Чудо какое-то. Ну прямо в поученье нам, грешным, – Бог награждает за добродетель.

НИКОЛАЙ. Ты подозрительно благонравен.

АЛЕКСАНДР. Нет, в самом деле есть чем утешиться.

НИКОЛАЙ. Ступай, ступай, непочтительный сын.

Маскарад

Январь 1851 года. Бал-маскарад. Музыка. Толстой стоит у колонны, скрестив на груди руки. Стройная женщина в маске близ него останавливается.

МАСКА. Поэт в задумчивости?

ТОЛСТОЙ. Однако ж! Кто вам сказал, что я поэт?

МАСКА. А кто ж вы тогда?

ТОЛСТОЙ. Я камер-юнкер.

МАСКА. Браво! Так мог ответить Пушкин.

ТОЛСТОЙ. Я только то хотел сказать, что для того, чтобы быть поэтом, я слишком громоздок и тяжеловесен. Поэты – нежные существа, а я, напротив, груб и безжалостен.

МАСКА. Женщины эти качества ценят. Подобная искренность вам лишь выгодна. Позвольте же несколько усомниться в безжалостности графа Толстого.

ТОЛСТОЙ. Вон что! Вы знаете мое имя?

МАСКА. Я знаю даже и то, кто укрылся под скромными буквами «игрек» и «зет» – автора водевиля «Фантазия».

ТОЛСТОЙ. О Господи! Так вы его видели? Вы много счастливее меня. Мне не выпала такая удача. Я был на бале в тот славный вечер.

МАСКА. Что хорошо о вас говорит.

ТОЛСТОЙ. И лучше еще – о моем вкусе.

МАСКА. Поехать на бал, а не в театр, когда там дают твое сочинение, – на это не всякий автор способен.

ТОЛСТОЙ. Возможно, но первое представление, к несчастью, оказалось последним. Пьеса пала. Она испустила дух под тяжестью своего позора и дружного негодования публики. Она погребена навсегда.

МАСКА. Боюсь, что вы правы, Игрек и Зет. Но дело не в публике. Она отходчива, да и к тому же престранный зверь – любит скандал не меньше триумфа. Гораздо хуже, что был разгневан верховный зритель.

ТОЛСТОЙ. Я это знаю. Сей зритель изволил уйти средь действия.

МАСКА. После того как собак спустили, он удалился незамедлительно. Когда ваш господин Милованов велел, чтоб все подобрали фалды, и крикнул: «Он зол до чрезвычайности!» – я этак скосила око на ложу и вижу – она уже пуста.

ТОЛСТОЙ. Очень обидно. Его Величество самого главного не дождался. Ни того, что Фантазию отыскали, ни свадьбы, ни монолога под занавес, где автор честит самого себя.

МАСКА. Публика монолог приписала возмущению господина Мартынова.

ТОЛСТОЙ. Делает честь ее уму. Нет уж, артист сказал лишь то, что полагалось ему по роли.

МАСКА. Мои слова вас не утешат после монаршего неодобрения, и все же не могу утаить – мне ваша пьеса весьма понравилась.

ТОЛСТОЙ. Пьеса моя не только моя, я писал ее купно с моим кузеном.

МАСКА. Что ж, разделите мои хвалы. Только дозвольте мне обращаться к вам одному. Здесь вся декорация – музыка, маски, игра в загадки – все превращает наш разговор, пусть он даже и об искусстве, почти в рандеву, в счастливую встречу, предназначенную судьбой. Если, конечно, вы в нее верите и склонны к изящному мистицизму. Но коли эта встреча меж нами, то третьему здесь не может быть места, будь он даже ваш двоюродный брат.

ТОЛСТОЙ. Согласен. Я очень верю в судьбу.

МАСКА. Вернемся ж к предмету нашей беседы – ваш водевиль не водевиль, даже не фарс. Что ж он такое? «Уж не пародия ли он?» Пушкин, как всегда, нам подсказчик. Но если это действительно так, то, стало быть, есть и мишень пародии. Кто же она? На всякий случай публика поспешила обидеться.

ТОЛСТОЙ. Снимите маску.

МАСКА. И не подумаю. Коли интрига, так уж интрига. Вы сами хотели сбить меня с толку. Вы отрицали, что вы поэт. И были неискренни, я уж сказала.

ТОЛСТОЙ. Я весь нараспашку. Не то, что вы.

МАСКА. Неправда. Вы узнаете ль эти стихи? (Чуть нараспев.)

«Дождя отшумевшего капли

Тихонько по листьям текли,

Тихонько шептались деревья,

Кукушка кричала вдали».

ТОЛСТОЙ. Чур меня чур. Это немыслимо. Я не печатал этих стихов.

МАСКА. И все-таки мне достался список.

«Не знаю, была ли в те годы

Душа непорочна моя?

Не многому б я не поверил,

Не сделал бы многого я».

Ах, кабы это было возможно – все наново, набело, все по-другому…

ТОЛСТОЙ. Снимите маску, ради Христа.

МАСКА. Нет, Игрек и Зет. Да и время вышло. Прощайте.

ТОЛСТОЙ. Вы не поступите так. Ведь это было бы бесчеловечно. Явиться, смутить мое спокойствие и вдруг исчезнуть вместе с мелодией.

МАСКА. Я оставляю вас.

ТОЛСТОЙ. С чем – скажите? С ошиканной пьесой? С моим смятением? Не уходите. Я умоляю.

МАСКА. Пора. Прощайте и не ропщите. Однажды мы увидимся вновь.

Братья

Январь 1851 года. У Алексея Жемчужникова. За столом – хозяин и его брат Владимир. В нем, если приглядеться, можно узнать того, кто, одевшись офицером, посетил архитектора Лилиенкренцляйна.

ВЛАДИМИР. Куда же запропал Алексей?

АЛЕКСЕЙ. Ты – о Толстом? Вопрос нескромный. К тому же – праздный.

ВЛАДИМИР. Прошу прощенья. Мне бы самому догадаться.

АЛЕКСЕЙ. Впрочем, коли ты обещаешь, что будешь вести себя благонамеренно, а также держать язык за зубами, изволь, доложу: у кузена – роман.

ВЛАДИМИР. С кем же?

АЛЕКСЕЙ. Пусть он сам повинится. Да что тебе в имени?

ВЛАДИМИР. Тут ты прав. Счастливых избранниц всех не упомнишь.

АЛЕКСЕЙ. Полно, Вово. Ты легкомыслен. Ни умиленья, ни просветленности. О трепете я уже не говорю.

Входит Толстой. Шуба на груди распахнута, шапка сдвинута.

ТОЛСТОЙ. Шампанское водится в этом доме?

АЛЕКСЕЙ. Да вот же оно – перед тобой.

ТОЛСТОЙ. Чудо, какая сегодня ночь. Небо черно, звезды редки, а снежок под полозьями похрустывает, точно корочка на зубах, когда ее хорошо поджаришь. Славно жить!

ВЛАДИМИР. Достойная речь для автора павшего водевиля.

ТОЛСТОЙ. Что ж, за помин бедной «Фантазии». (Пьет.) Все фантазии быстротечны.

АЛЕКСЕЙ. Наша и вовсе недолго тешила. После государева гнева, чуть только заря занялась, пишу послание Куликову с просьбой снять бедняжку с афиши и отсылаю его с Кузьмой. Кузьма же мне приносит ответ: ваш водевиль уже запрещен.

ВЛАДИМИР. Дескать, могли и не беспокоиться.

АЛЕКСЕЙ. Так и остался неоцененным достойный верноподданный жест.

ВЛАДИМИР. А все твоя лень, несчастный брат! Если бы ты в тот самый вечер послал Куликову свое отреченье, то мог из кропателя водевиля стать даже и героем трагедии – отец, чтоб унять монаршую боль, душит собственное дитя. Прямо сказать, сюжет древнегреческий. Но ты предпочел резвиться с блудницей и опоздал.

АЛЕКСЕЙ. Простишь ли, Алеша? Все так и было. Моя вина.

ТОЛСТОЙ. В тебе говорит твое благородство. Нет, ты не должен себя казнить. Всему виной господин Гедерштерн. Вот вам неукоснительный цензор! Что бы ему запретить нам пьесу? Не знали бы мы печальных дней. А он вдруг занялся мелкой штопкой. Стыдись, Гедерштерн. Ты разве портняжка? Ты призван хранить покой государства. А ты что делал на царской службе? Ставил заплатки и щелкал ножницами. Увидишь нечаянно слово «немец» и пишешь вместо него «человек». Заметишь вдруг слово «целомудренный» и важно меняешь его на «нравственный». Читаешь: «У моей старой тетки, девицы Непрочной», и тут же правишь: «У тетки моей, старой девицы». Будто бы старая девица никак уж не может быть непрочной!

АЛЕКСЕЙ. У нас старуха Чупурлина строго объявляет воспитаннице: «Взявши собаку, священный мой долг – отдать тебе», а он, богохульник, вычеркивает слово «священный».

ВЛАДИМИР. Прямое кощунство!

АЛЕКСЕЙ. И что обидно – всем этим ничего не достиг.

ТОЛСТОЙ. А нам – неприятности. Нет, каналья, тебе сказали: бди! Так уж бди!

АЛЕКСЕЙ. Досадно. За одного Гедерштерна должны претерпеть два Алексея.

ТОЛСТОЙ. И каково! Уже всякий знает, кто эти Игрек и Зет.

АЛЕКСЕЙ. Я был прав. Надо было нам позаимствовать фамилию моего Кузьмы. Кузьма Фролов – отменная вывеска.

ТОЛСТОЙ. Готов признать, что и впрямь тут было некое жемчужное зернышко. А впрочем, все к лучшему в этом мире – так некогда уверял Вольтер.

ВЛАДИМИР. С чего бы тебе, прославленный брат, вздумалось вольтерьянствовать на ночь?

ТОЛСТОЙ. А ты угадай, господин студиоз.

ВЛАДИМИР. Охотно. Вижу много примет вполне необычного состояния. Осталось заключить их в систему. Итак, ты весел в то самое время, когда монарх тобой раздражен. Шампанского тебе подавай, румян, подвижен, в очах сверканье. И звездам рад и черт те не брат. Гусарская прыть, охотничий жар. Мороз на дворе, а шуба настежь. Даже и снег обратился в хлеб, да и еще – с поджаристой корочкой. Ergo – тому должна быть причина. Скажи ее имя.

ТОЛСТОЙ. Причины?

ВЛАДИМИР. Женщины.

ТОЛСТОЙ. Братцы! Это не женщина. Ангел.

АЛЕКСЕЙ. Час от часу! Зачем тебе ангел?

ТОЛСТОЙ. Я отродясь такой не видал. Встретились с ней на маскараде. Было довольно нескольких слов. Кабы вы слышали этот голос. Точно какая-то баркарола. Будто несет тебя по волнам, будто вливает в тебя вино, терпкое, сладостное – все пил бы.

ВЛАДИМИР. Имя!

ТОЛСТОЙ. Просил я ее снять маску, просил назваться, но нет – ушла. Я думал, что навек потерял. И вдруг она подает мне весточку.

АЛЕКСЕЙ. Доброе сердце, сразу видно.

ВЛАДИМИР. Имя!

ТОЛСТОЙ. Вхожу к ней, вбегаю, влетаю, как камень, пущенный из пращи. «Теперь от меня вы не ускользнете!»

ВЛАДИМИР. Имя!

АЛЕКСЕЙ. Уймись. Любопытство – грех. Разве не видишь, что это тайна?

ВЛАДИМИР. Не вижу. Он мечтает открыться.

ТОЛСТОЙ. Ты прав, студиозус. Какая тайна? Нет тайны. Софья Андреевна Миллер.

АЛЕКСЕЙ. Вон что! Супруга конногвардейца.

ТОЛСТОЙ. То-то и горе.

АЛЕКСЕЙ. Я его видел. Мужчина усатый до невозможности.

ВЛАДИМИР. Ну что ж из того? Наш сам-с-усам.

ТОЛСТОЙ (охватив голову руками). Что за женщина. Наважденье какое-то…

АЛЕКСЕЙ. Боюсь, что он уж больше не наш.

ТОЛСТОЙ (как бы декламируя). Да, братцы, это так, я не под пару вам.

АЛЕКСЕЙ. Все кончено, стишки сочиняет.

ВЛАДИМИР. И сколь же надменная строка!

ТОЛСТОЙ. Как знать, возможно, что из нее однажды родится что-нибудь путное, и вы увидите, прохиндеи, – она не надменна, она горька.

АЛЕКСЕЙ (брату). Я говорю тебе: худо дело.

ВЛАДИМИР. Да что ж худого? Не в первый раз.

ТОЛСТОЙ. В последний.

ВЛАДИМИР. Полно тебе…

ТОЛСТОЙ. В последний.

Обретение

1851 год. Начало марта. Светает.

СОФЬЯ. Скоро и утро.

ТОЛСТОЙ. Софи, прислушайтесь. Кап-кап. Вот и весна стучится.

СОФЬЯ. И слезки роняет.

ТОЛСТОЙ. Да, но от счастья. Сызмальства для меня этот звук – как благовест. Нужды нет, что обманывал.

СОФЬЯ. Вы очень доверчивы?

ТОЛСТОЙ. Но потом, когда убегало красное лето, я чувствовал неподдельное горе. Подлая осень, а там и зима. И вновь я жил до первой капели.

СОФЬЯ. Вы счастливы наконец?

ТОЛСТОЙ. Я счастлив.

СОФЬЯ. От смены сезона?

ТОЛСТОЙ. Нет, дорогая. Теперь мне любая погода мила. И ветер и сырость – мне все едино. Теперь мы – одно.

СОФЬЯ. Так разве бывает?

ТОЛСТОЙ. А разве отныне вы не моя?

СОФЬЯ. Послушайте, я хочу быть понятой. Став вашею, я не стала иной. Я такова, какова я есть. Внезапно раствориться в другом возможно в очень бездумной юности. Сейчас я, к несчастью, взрослая женщина.

ТОЛСТОЙ. Я много вас старше, однако ж смогу – отныне быть не только собою.

СОФЬЯ. А это заблужденье, мой друг.

ТОЛСТОЙ. Нет, жизнь моя, ошибки нет. И это не значит – себя утратить.

СОФЬЯ. Но что вы знаете обо мне?

ТОЛСТОЙ. Все знаю, хоть ничего не знаю.

СОФЬЯ. Самонадеянный граф Толстой! Вот я бы хотела узнать вас больше.

ТОЛСТОЙ. Извольте, я расскажу вам все. Однажды я родился на свет. К несчастью – на исходе лета. И жил, ожидая вас.

СОФЬЯ. Натурально.

ТОЛСТОЙ. А вас между тем все нет как нет.

СОФЬЯ. И оттого, что вы заждались, вы бонвиванствуете усердно. И любите женщин, и вас они любят…

ТОЛСТОЙ. Где ж любят?! Любит одна лишь мать.

СОФЬЯ. О ваших подвигах много толков. К чему бы вам вздохи? А это правда, что с детства вы дружны с цесаревичем?

ТОЛСТОЙ. Кто может быть другом наследнику трона? Мы вместе играли…

СОФЬЯ. В какие же игры?

ТОЛСТОЙ. В жмурки да в прятки. В фанты, в шары. Однажды он хотел побороться, но я уклонился – я знал, что сильней, а поддаваться я не умею.

СОФЬЯ. И впрямь вы пресильный. Ходят легенды о вашем немыслимом богатырстве.

ТОЛСТОЙ. Все правда: разгибаю подковы и кочергу вяжу в узелок – мог бы народ потешать на ярмарках.

СОФЬЯ. Как звали первую вашу любовь?

ТОЛСТОЙ. Цецилия.

СОФЬЯ. Разве? А не Мария? «Ты помнишь ли, Мария, утраченные дни?»

ТОЛСТОЙ. Вам ведомы и эти стихи? Я написал их моей кузине. Ей было тогда уж шестнадцать лет. Цецилии не было и десяти.

СОФЬЯ. Вот и славно! А сколько же было вам?

ТОЛСТОЙ. Мы были с ней сверстники. Цецилия Герсдорф. Прекрасное лето в прекрасном Веймаре. Мой дядя тогда привел меня к Гёте. Тот был уже на пороге восьмидесяти, но что за юношеская осанка! Глаза несдающегося орла – казалось, что все у него впереди. Он посадил меня на колени, и в ту минуту я дал себе клятву, что непременно стану писателем.

СОФЬЯ. Так эта Мария – вам сестра? А что Полина Толстая, также с вами в родстве?

ТОЛСТОЙ. Графиня Полина? Она знакома вам? Все Толстые в каком-то меж собою родстве, но мы достаточно далеки. О ней мне нечего вам сказать. Отец ее был известен глупостью и детской склонностью к похвальбе.

СОФЬЯ. Но дочь – красотой.

ТОЛСТОЙ. Фарфоровый пупс. Идите сюда. Дайте ладошку.

СОФЬЯ. Вы ее сплющите.

ТОЛСТОЙ. Я буду бережен. (Привлекая ее.) О боги, я снова теряю голову.

СОФЬЯ. Это опасно.

ТОЛСТОЙ. Это божественно. И ты еще говоришь о Полине! Она не идет с тобою в сравненье.

СОФЬЯ. Когда вы посмотрите на меня трезвыми утренними очами, вы согласитесь: это не так. Ненадобно ничего чрезмерного.

ТОЛСТОЙ. Умеренность – добродетель скопцов.

СОФЬЯ. Алеша… Погодите, прошу вас… Ну погоди же. Ну дай сказать…

ТОЛСТОЙ. Ты, верно, о муже? Он даст развод. Надеюсь, он человек чести.

СОФЬЯ. Да… честь… но впереди – самолюбие. Он знает, что я не могу с ним жить, но он не хочет этого знать.

ТОЛСТОЙ. И все ж – ему придется смириться.

СОФЬЯ. Алеша, выслушай же меня. Уже нельзя, чтоб меж было что-либо темное и утаенное. Не все ты знаешь…

ТОЛСТОЙ. По мне – с избытком. Я знаю, что он – конногвардеец. Что, в сущности, вы живете розно. Что любишь ты не его, а меня.

СОФЬЯ. Я не любила его и прежде. Ты спросишь, зачем же пошла я замуж? А для того, чтобы скорей забыть… того, кто был для меня всем светом. Кому я принадлежала вся.

ТОЛСТОЙ (не сразу). И кто ж он?

СОФЬЯ. Он не стоил любви. Я знаю, о чем сейчас твоя мысль. О том, что мало я подхожу для роли обольщенной пастушки, но девушке в самом начале жизни он мог явиться в плаще героя. В нем были все свойства, чтоб ослепить и подчинить ее своей воле. Я делаю тебе больно, прости…

ТОЛСТОЙ. Больно – да только по той причине, что мне не досталось тебя увидеть, когда, полюбив, ты могла ослепнуть.

СОФЬЯ. Что делать? Страдания нас меняют. А я настрадалась на весь мой век. Бог даровал мне трех нежных братьев, способных вступиться за честь сестры. Юрий, который во всем был первый, призвал того человека к барьеру. Они стрелялись, и Юрий убит.

ТОЛСТОЙ. Бедная, бедная ты моя! Скажи… я хочу знать его имя.

СОФЬЯ. Спроси о нем у Полины Толстой. Он муж ее.

ТОЛСТОЙ. Вяземский? Невозможно.

СОФЬЯ. А я еще дышу. И живу. И только не в силах понять – зачем?

ТОЛСТОЙ. Затем, чтоб эта ночь была наша. Затем, что мы вместе. Я рядом с тобой. Сегодня, завтра, всегда, навек.

Мать

Июнь 1854 года. У Анны Алексеевны Толстой.

АННА АЛЕКСЕЕВНА. Дай посмотреть на тебя еще раз. Ты возмужал за эти дни. Лицо обветрено, как у матроса. Ты в самом деле стал моряком. Сядь ближе. Дай подержать твою руку. Ужасные и прекрасные дни.

ТОЛСТОЙ. Вы правы. Такие дни – как сгусток. Нежданно судьба твоя перекрещивается с судьбой отечества, вдруг понимаешь уже не разумом – всем существом, – что ты и оно есть нечто целое, что ты хоть и мал, а часть истории.

АННА АЛЕКСЕЕВНА. Все так и есть. Такие событья рождают им подобные чувства. Я слабая женщина, но и я испытываю их в полной мере. Я даже дивлюсь самой себе. Ты знаешь, что всякие искушения всегда надо мной имели власть. Покойный твой дядя меня звал мотовкой. Пусть это было преувеличенье, но я ему, смеясь, отвечала: «Зато, мой друг, я не стала ханжой». Скажи мне, однако, верно ли то, что англичане ушли из Кронштадта?

ТОЛСТОЙ. Их боле там нет. И мало того – в Грузии мы одержали победу. Захвачено тридцать турецких знамен.

АННА АЛЕКСЕЕВНА. Господи, сбереги Россию. Дай тебе Бог, чтоб твое предприятие тебе удалось, удалось совершенно, Алеша, но ведь оно незаконно.

ТОЛСТОЙ. О том не тревожься, я все обдумал. Мне нужно не более трех недель. За эти дни я сумею набрать и вооружить людей решительных. С ними я начну партизанство. Всё будет считаться прогулкой на яхте, плавать в шхерах можно без позволения. Теперь представьте – на нас напали. Неужто не вправе мы защищаться?

АННА АЛЕКСЕЕВНА. Не буду, не стану тебя отговаривать. Ты стал мужчиной, ты ищешь подвига. Храни тебя Бог. Так ты говоришь: Кронштадт свободен?

ТОЛСТОЙ. Тут нет сомнений. Я был как раз тогда у Тургенева – он, как вы знаете, обитает меж Петербургом и Ораниенбаумом…

АННА АЛЕКСЕЕВНА. Сказывают, он собрался жениться…

ТОЛСТОЙ. Все может быть под этой луной.

АННА АЛЕКСЕЕВНА. Когда уж и ты?.. Ах, Алексей, ужели не дано мне дожить?

ТОЛСТОЙ. Родная моя, не нужно об этом. И вам предмет разговора нелегок, а мне он тягостен…

АННА АЛЕКСЕЕВНА. Это жестоко. Ты вынуждаешь меня молчать. Закрыть глаза, заложить себе уши. Не видеть, не слышать, делать bonne mine. Три года ты связан этими путами, Алеша, дитя мое, я твоя мать…

ТОЛСТОЙ. Прошу вас, вы знаете, как вы мне дороги…

АННА АЛЕКСЕЕВНА. Теперь я уже ни в чем не уверена. Никто тебе не дорог, никто… Одна она… О, эти мужчины… вот кого постичь невозможно… Была бы уж так она хороша – хоть поняла бы, так нет же, нет! Все крупно, чрезмерно – и лоб и скулы. И я не пристрастна, я признаю, что она умна, она энергична… Но эта энергия и страшит. Тут чувствуешь тайную бессердечность.

ТОЛСТОЙ. Я вас умоляю не продолжать. Вам надо бы щадить нас обоих. В эту минуту страдаю я, но после вы сами станете мучиться.

АННА АЛЕКСЕЕВНА. После? Я терзаюсь три года, Алеша, я места не нахожу. Эта женщина приносит несчастье. Сперва – ее брат, потом – ее муж…

ТОЛСТОЙ. О, нет – вы пристрастны.

АННА АЛЕКСЕЕВНА. Что ж, пусть пристрастна. Я не могу не быть пристрастна. Ты – единственное, что есть в моей жизни. Мой свет, мое сердце, моя отрада. И молча отдать тебя в эти руки…

ТОЛСТОЙ. Она меня любит…

АННА АЛЕКСЕЕВНА. Какая жертвенность! Кого ж и любить, как не тебя? Красавец, божий дар, геркулес – и сердце при этом, как у ребенка. Тебя ничего не стоит увлечь – ты прямодушен и легковерен. Вспомни хоть ваши первые дни. Восторг, безумство, ты в упоенье. И вдруг она бросает тебя – едет к брату в Пензенскую губернию, благо, братьев у нее предовольно и все ей служат, как верноподданные. Скажи, почему она это сделала?

ТОЛСТОЙ. Единственно, чтоб не встречаться с мужем.

АННА АЛЕКСЕЕВНА. Дитя! Единственно для того, чтоб ты тосковал и сходил с ума. Чтоб понял, как нестерпима разлука. А первая встреча на маскараде? Ты веришь, что все это было вдруг?

ТОЛСТОЙ. Я вновь вас прошу во имя того, что значите вы для вашего сына – остановитесь. Вам нужно понять: все это слышать мне непосильно. Пусть вы не можете уважать Софью Андреевну, но вы могли бы, по крайности, уважать мое чувство. Поймите, я безумно люблю эту женщину – так вы ее назвали. Эта женщина – мне опора и друг. И лишь она помогла мне избыть мою одинокость на этом свете.

АННА АЛЕКСЕЕВНА. Ах, друг мой, как же ты беззащитен… Что будет с тобой, когда я уйду? А мне на земле гостить недолго.

Конец и начало

Февраль 1855 года. У Николая – цесаревич. Николай полулежит на узкой кровати, прикрытый шинелью.

НИКОЛАЙ. Я помираю. Не возражай. Всяк человек предел свой знает. На этот раз мне не подняться.

АЛЕКСАНДР. Нет, вы подниметесь, вы воспрянете. Тут говорит не ваш недуг. Это – усталость и удрученность, это несчастье в Евпатории, наши жертвы, вероломство Европы. Но все, однако же, преходяще.

НИКОЛАЙ. Не спорь, говорю я тебе. Не нужно. Мне должно сказать тебе нечто важное. Напутствовать тебя я не стану. Я – не Борис Годунов, ты – не Федор. Покойный Пушкин все написал. Есть там и вздор, но есть и дельное.

АЛЕКСАНДР. Папа́, я умоляю вас. У Пушкина есть и другие строки. Если уж вы о нем сейчас вспомнили.

НИКОЛАЙ. Пушкин… Поправь мне подушку. Спасибо. Я не сумел его полюбить. Судьбе угодно было поставить нас с ним… в особое положение… И тут навряд могло получиться что-либо искреннее и доброе… Я знаю, что меня осуждают, меня за многое осуждают, но тот, кто принял крест на себя, должен снести и суд людей. А суд их редко бывает верен…

АЛЕКСАНДР. Бог мой, откуда такая мысль. Люди пред вами благоговеют.

НИКОЛАЙ. Не надо. Я знаю цену. Всему. И всем хвалам, и всей хуле. Я говорил с тобой не однажды. Знаю, ты одержим желаньем явиться новым преобразователем. Ты веришь, что главное – быть в движении. Но главное – устоять на ногах! Незыблемость – опора державы!

АЛЕКСАНДР (осторожно). Папа, не в нашей ли неподвижности зрели несчастья этой войны?

НИКОЛАЙ (молчит, потом – с усилием). Бессмысленно. И бесполезно.

АЛЕКСАНДР. О чем вы, отец?

НИКОЛАЙ. О своем старанье тебя остеречь – пустое дело. Что ты задумал, то ты и сделаешь. Саша, я за тебя страшусь. Ты должен сначала понять народ, которым будешь повелевать. Сначала пойми, а уж там благодетельствуй. Все, что я делал на сей земле, я делал единственно для него, единственно для его величия, но я свободен от обольщений. Он с наслажденьем откусит руку, которую, кажется, рад лизать. Дай лишь почувствовать ему, что в этой руке дрожит хоть мизинец.

АЛЕКСАНДР. Господь нас спасет. Вы нужны России.

НИКОЛАЙ. Давно ли я принимал венец? Тридцать лет, как единый миг. Однажды – о Боже мой, – был я ребенком, учитель мне показал на бабочку, сказал, что она живет лишь день. Я – в слезы, он стал меня утешать, мол, для нее этот день, как век. Я изумился – не мог понять. Сейчас я вижу тот день, тот сад, ту бабочку и – все понимаю.

АЛЕКСАНДР. Вы будете жить. Вы обязаны жить.

НИКОЛАЙ. Кончено. Вот и настал твой час. Тебе сейчас горько… мне было горше… В первый же день своего царствования и – грянуть по площади… картечью. А после – повесить пять человек. Легко ль с этим жить? Но зато и ты, и дети твои, а после – и внуки избавлены от нужды сделать большее. Я взял – на себя. Саша – ни камешка! Сдвинешь – все рухнет. Ступай, я устал. Господь с тобой. Вспоминай отца.

Близ бездны

2 марта 1856 года. Одесса. Толстой в бреду. Рядом с ним – Софья Андреевна.

ТОЛСТОЙ. И ничего в природе нет… Вот привязалась старая строчка… Кажется, и впрямь умираю. Нет. Невозможно. Но отчего ж? Столько ушло на моих глазах – за эти дни… от той же напасти. Вот так же у них глаза и лоб были в огне и губы сухи. Их больше нет. Отчего же и я вот так же не могу прекратиться?.. Чем я их лучше? Я так же смертен. Но, Господи… Это несправедливо. Меня – и нет. Меня больше нет… И ничего в природе нет… А как там было дальше… Не вспомню. Больше не будет уже минут, когда слова кипят и клубятся… И не родится всего того, что я обязан сказать… что жило – во мне одном и ни в ком другом.

СОФЬЯ. Алеша, ты не слышишь меня?

ТОЛСТОЙ. А ты не узнаешь, как ты любима, что в этот час ты здесь, как в ту ночь… Что я угадываю черты, скрытые маской, а ты смеешься – миг – и ускользнешь… Навсегда. И ничего в природе нет…

СОФЬЯ. Алеша, это я, ты не бредишь… Мне дали знать, и я уже тут. Да где же и быть мне, как не с тобой? Скажи, что ты слышишь, что видишь меня…

ТОЛСТОЙ. Я вижу тебя, я слышу твой голос, второго такого нет на земле… Нет нужды, что ты мне сейчас приснилась… а вижу тебя, значит, ты здесь. И жизнь наша – сон и сон – вся жизнь… Но так жалко. Но обидно. Так глупо. Зачем нам разлучаться, зачем, уж если мы отыскали друг друга.

СОФЬЯ. Мы не расстанемся. Никогда. Мы будем вместе до самой смерти.

ТОЛСТОЙ. До смерти… Везде и всегда – лишь смерть. Так просто перешагнуть порог. Нет, жизнь мне все-таки удалась. Я встретил тебя, она оправдана. А смерть не удалась, вышла жалкая. Погибнуть на войне не от пули, от тифа – судьба надо мной посмеялась. Какая несчастная война… Порыв, отвага – и все напрасно.

СОФЬЯ. Алеша, нет! Это не так. Не может быть ничего напрасного.

ТОЛСТОЙ. Все напрасно. Я мог быть писателем. Клянусь тебе, я чувствовал силу.

СОФЬЯ. Я знаю, знаю. Зачем ты думаешь, что я усомнилась? Ты должен мне верить.

ТОЛСТОЙ. И ничего в природе нет, что бы любовью не дышало. Ну наконец-то вспомнил. Вот радость! «Что бы любовью не дышало». Знаешь, как я про себя решил? Ежели вспомню, тогда спасусь. «И ничего в природе нет…» Коли на этом остановиться, то значит – конец, значит – предел. Но дальше… дальше – совсем иное. «Что бы любовью не дышало». Ты понимаешь? Опять надежда. Одна строка без другой не живет. «И ничего в природе нет» – смерть, безнадежность, – но слушай дальше! – «Что бы любовью не дышало»… И все уж преобразилось – жизнь! Вот так и мы с тобой – две строки – одна без другой теряет смысл. Как хорошо, что ты мне снишься…

Шах королю

1858 год, весна. Крым. Толстой и Софья играют в шахматы.

СОФЬЯ. Твой ход, мой друг. Как ты рассеян.

ТОЛСТОЙ. А все же таврической весне недостает преображенья. Здесь в январе сияет солнце, а в феврале цветет миндаль. Вот наша, на севере – гром небесный! Вдруг да обрушится на тебя.

СОФЬЯ. А положение твое – дрянь. Пойдешь офицером или турою – разница будет невелика.

ТОЛСТОЙ. Стало быть, надо ходить конем.

СОФЬЯ. Так я его стреножу. Гардэ. Ты обнажил свою королеву.

ТОЛСТОЙ. О, если б!..

СОФЬЯ. Что за грешные мысли.

ТОЛСТОЙ. Прости их. Весна везде весна. И дышится легче и чувствуешь жарче. И только вдруг память морозом пахнет: скоро уж год, как я без матери. Я – сирота. Когда-то я думал, что сиротами бывают лишь дети.

СОФЬЯ. Так ты – дитя.

ТОЛСТОЙ. Сколько страстности было во всех ее словах и поступках. Неистовый, неукротимый характер. Но искренность, искренность во всем. Так больно, что вы не смогли сойтись.

СОФЬЯ. Мне также. Но вины моей нет. Она полагала, что видит особу, решившую завладеть ее сыном. Она ведь была убеждена, что даже и встреча на маскараде была моей искусной интригой.

ТОЛСТОЙ. Ах, милая, будь же великодушна. Она любила меня сверх мер и в этой любви теряла разум.

СОФЬЯ. Все так, но мера нужна в любви ничуть не менее, чем в словесности. Там, где избыток, там и бесформенность. Порой материнская любовь мешает даже мужчине стать взрослым.

ТОЛСТОЙ. Нет, Софа, в любви нужна чрезмерность. Она была на нее способна, а я ей тем же не смог ответить. Кто станет еще меня так любить?

СОФЬЯ. Зачем ты это сказал?

ТОЛСТОЙ. Прости. Теперь мы – одно. Ты это знаешь. Кроме тебя, я всем чужой. Уехать бы нам с тобой в Италию.

СОФЬЯ. Ты должен отправиться в Петербург.

ТОЛСТОЙ. Помнится, лет восемнадцать назад, мы были там вдвоем с государем, впрочем, тогда он был цесаревичем. И всякий день от виллы Д’Эсте ходили с ним на виллу Реймонди, стреляли в цель, упражняли руку. А там была дочь кустоде Пеппина. Сияние, живость, неутомимость, а взор переменчив – то пламя, то бархат. Чтобы остаться с ней с глазу на глаз, я будто забыл свою пороховницу в одной из гостиных, потом встречаюсь, прошу Пеппину помочь мне в розыске. Пороховница была в той комнате, в которой ставни были закрыты. И там-то я сделал ей объясненье в любви моей – и уж столь убедительное, что было смешно в ней усомниться.

СОФЬЯ. Ты и теперь, когда в деревне, рад прогуляться по бережку и поглядеть на купанье пейзанок.

ТОЛСТОЙ. Я не оправдываю сатиров, но извиняю.

СОФЬЯ. Ты сам – из них. Я еще не знала тебя, а уж слышала о твоем донжуанстве.

ТОЛСТОЙ. Оно тебя, верно, и привлекало.

СОФЬЯ. Быть может. Делай свой ход.

ТОЛСТОЙ. Изволь.

СОФЬЯ. Шах и мат.

ТОЛСТОЙ. Опрокидываю короля. Он просит королеву принять его безусловную капитуляцию.

СОФЬЯ. Какой же ты тогда Дон Жуан? Тот не сдается, ему сдаются.

ТОЛСТОЙ. Я бы хотел о нем написать и разрешить эту загадку. Я думаю, он мечтает о сдаче, но всякий раз не находит той, которой вручил бы шпагу и сердце.

СОФЬЯ. Само собой – женщины виноваты.

ТОЛСТОЙ. Известно ли тебе, дорогая, что род Жуанов имел две ветви? Был гордый Дон Жуан ди Тенорио и пылкий Дон Жуан ди Маранья.

СОФЬЯ. Который ближе тебе?

ТОЛСТОЙ. Второй. Мне в имени Тенорио слышатся коварство и холодный расчет, а в имени Маранья – лишь юность, беспечность и потребность в любви.

СОФЬЯ. Как раз твои свойства.

ТОЛСТОЙ. Добро бы так! Юность минула, беспечности нет. Осталось лишь желанье любить.

СОФЬЯ. Любить или быть любимым? Тут грань.

ТОЛСТОЙ. А вот напишу своего Маранью, а вот прочитаешь мое маранье, так убедишься, что грани – нет. Только когда же его писать? Ты все твердишь, что пора – в столицу.

СОФЬЯ. Где ж флигель-адъютанту и быть?

ТОЛСТОЙ. Софа, я наконец решился. Буду просить царя об отставке.

СОФЬЯ. Это бесчестно. В такие дни! Он ведь надеется на тебя.

ТОЛСТОЙ. Поверь мне, что я создан писать. Больше – ни для чего другого. Служба постыла и незначительна, не насыщает моей души. Он не спросил меня и назначил в Секретный комитет о раскольниках. Есть чем занять сердце и голову! Меня-то всегда бесили люди, которые рвут Бога на части.

СОФЬЯ. Вот тебе случай привесть в чувство.

ТОЛСТОЙ. Сказал ему, что я не чиновник, что я поэт, – и слушать не стал! Почти два года подло потеряны. Мне минуло сорок – очень возможно, уже позади две трети жизни. Я должен писать, я должен служить не государству, а призванию. Тогда и державе что-то прибудет.

СОФЬЯ. Милый мой, я все это слышала. «Не дай мне, Феб, быть генералом…»

ТОЛСТОЙ. «Не дай безвинно поглупеть».

СОФЬЯ. Да помню, помню я, не подсказывай. Все это – прутковские шалости, можешь послать на память братцам. Они оценят. Вполне в их духе.

ТОЛСТОЙ. Мне жаль, что ты их не полюбила. Хотя бы за их любовь ко мне.

СОФЬЯ. Алеша, родной, не обольщайся. Приятельство – еще не любовь. А вся ваша связь – лишь игры да шутки. Дай Бог им удачи, но все Жемчужниковы давно смешали досуг и труд. Всякому овощу свой черед. В свой срок пображничали, поерничали, а дальше пути-дорожки врозь. Довольно и того, что Владимир однажды наградил тебя тифом и чуть не отправил на небеса.

ТОЛСТОЙ. Итак, коли я тебя верно понял, их участь – шалить, а моя – служить.

СОФЬЯ. Нет, ты не понял, совсем не понял. Дело не в карьере твоей, я думаю о твоем покое. Литература пожрет твою душу. Ты по натуре честолюбив. Это бы не беда, да тебе собственного признания мало, мало даже признания близких. Тебе подай поклонение общества. Но ты еще горд и себе не позволишь ни искательства у журнальной критики, ни угожденья читающей публике. Стало быть, ты уже обречен.

ТОЛСТОЙ. Согласен. Мне нечем привлечь вниманья. Я не разжалован и не выслан и не таинственный незнакомец. Я – титулованный дилетант. Я не желаю и не могу принадлежать какой-нибудь партии. В поэзии общей правды нет. Мне гадко, когда почтенные люди собьются для круговой поруки, не важно, как ее назовут – пристрастием, вкусом или идеей. Судьба моя – попадать в раскол! Либо в Секретном моем комитете, либо на писательском торжище. Везде делят Бога. А хуже того – литературное генеральство. Кто жмется к Тургеневу, кто – к Некрасову.

СОФЬЯ. Чему тут дивиться? Словесность – война. Есть генералы, есть рядовые. Но если бы мне пришлось выбирать, я все-таки предпочла бы Некрасова. Он прямодушнее.

ТОЛСТОЙ. Может быть. Однако же престранное зрелище: печальник сирых – богач, игрок и щеголяет женой Панаева.

СОФЬЯ. Да отчего ж и не щегольнуть? Мужчина ведь на то и мужчина, чтобы гордиться своим успехом. Особо, когда отдаешь поденщине всю юность. Не то что твой томный Тургенев.

ТОЛСТОЙ. Мой томный Тургенев в ту пору томился. По некоей Софье Андреевне Миллер.

СОФЬЯ. Что толку! От вздохов стены не падают. Кто ищет взаимности, пусть спешит, покуда женщине что-то мерещится. Этот мираж недолго длится.

ТОЛСТОЙ. Правда твоя, совсем недолго.

СОФЬЯ. Ну вот! Набежала зимняя туча.

ТОЛСТОЙ. Мне грустно стало. Мне надо верить, что мы с тобою – теперь одно. А как увидишь, что нет мне места за той оградой, где ты живешь…

СОФЬЯ. Ведь вот какой ты… Да мне как быть-то? Ты слышишь лишь собственную боль. Как все поэты. А есть и моя. Скажи мне, кто я? Твоя любовница. Или такое еще словцо – в ходу у гостинодворской швали – сожительница. Фу, мерзость какая… Любая пустоголовая утка может лорнировать меня с видом участия и превосходства. Семь лет я невенчанная жена.

ТОЛСТОЙ. Софа, какая ж моя вина, что муж твой никак тебя не отпустит?

СОФЬЯ. Да ведь и он не примет вины. Он еще верит, что я вернусь. А значит, я одна виновата. Пусть будет так, но хоть не пеняй мне, что я пытаюсь сберечь частицу души своей – что мне еще осталось?

ТОЛСТОЙ. Я. И со всем, что во мне. Ну поверь – нет у меня от тебя заповедника. Разве лишь мысль – как вечная казнь, – что мы неравно друг друга любим.

СОФЬЯ. А это – фантазия твоя. Ты вечно ищешь себе терзанья. Алеша, все будет, как ты решил. Оставишь службу, уедем в глушь. Братья мои, Коляша с Петром, возьмут на себя управленье хозяйством, а ты отдашься своей волшбе. Пожалуй, даже пиши Дон Жуана, раз этот господин тебе близок.

ТОЛСТОЙ. Ах, жизнь моя, вот эти слова я и мечтал от тебя услышать. Господи, что за день, я счастлив. Верь мне, я знаю, что говорю, я буду не последний писатель.

Часть вторая

Шестидесятники

1862 год. Музыка. Хлопают пробки. Звучат спичи.

ПЕРВЫЙ ОРАТОР. Русь обновляется, господа! Верую, что наши потомки, скрытые ныне от наших взоров непостижимой далью веков, с волненьем, с трепетом, с благодарностью вспомнят шестидесятые годы девятнадцатого столетия! Для них, неведомых, наши усилия, честное служенье реформам, меняющим самый образ страны. Нам всем в нашем деятельном комитете выпало счастье внести свою лепту в это высокое преображенье. Поистине благословен наш жребий. Так, сохраняя благонамеренность, но и не ведая малодушия, мужественно исполним свой долг!

ВТОРОЙ ОРАТОР. Мы собрались сюда, господа, чтоб чествовать Акима Петровича. Он прожил средь нас половину века и каждый год он отдал отечеству. Неколебимо и неустанно служил он Истине и Добру! И вот, достигнув, по слову Данта, средины земного своего поприща, высокочтимый наш юбиляр не очутился в темном лесу, подобно великому итальянцу. Отнюдь! Он нынче на той вершине, с которой ему легко обозреть плоды его отличных трудов. Итак, как сказал другой поэт, «поднимем бокалы, содвинем их разом!». (Одобрительные возгласы.)

ТРЕТИЙ ОРАТОР. Я рад и душевно горд, господа, что нахожусь сегодня средь вас, моих сограждан – единодумцев! Долгие угрюмые годы мы рядом шагали сквозь ветр и мрак! На нашем пути встречались и волки, алчно лязгающие зубами, и злонамеренные гиены с притворной лаской и тайной враждой, и множество было трусливых зайцев. Но дерзко мы несли свой светильник и не дали ветру задуть огня. Однако же рано нам благодушествовать. Немало и тех, кто точит ножи на честных паладинов прогресса. Сомкнем же ряды, развернем знамена. Притом же не станем и забывать: и в наши дни осторожность разумна, не зря остерегает поэт: «Тише, тише, господа! Господин Искариотов, патриот из патриотов, приближается сюда». (Веселый смех.)

Обед на свежем воздухе

1862 год, начало июня. Летняя ресторация. За столиком – Толстой и Чернышевский.

ТОЛСТОЙ. Сильно забулькала наша общественность. Будет непросто ее унять.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Очень просто. Российский либерализм тем и силен, что дунь – и нет его. Стоит только собраться бровям над начальственной переносицей, и наши трибуны рядком-ладком сядут за ломберные столы. Сначала вист или банчок, затем – «прошу к столу, господа, побалуемся, чем Бог послал». Вот вам и вся петербургская фронда, да и московская не грозней. Жизнь океана не на поверхности, а на дне его.

ТОЛСТОЙ. Дна-то я и страшусь.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Что делать, граф. Срок настает, и вулканическая порода оживает сама по себе. Даже без высшего дозволенья. Я не хочу задеть ваших чувств, слышал, что вы близки с государем.

ТОЛСТОЙ. Это не роялистское чувство, а человеческая приязнь – покойный монарх ее не вызывал. Но царь Александр Николаевич – иная душа и ум иной. Однако пора перейти и к сути.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Ну наконец! А я все думаю, зачем это граф Алексей Константинович вдруг пригласил меня отобедать? Приносят нам первое, там и второе, а дело никак ясней не становится.

ТОЛСТОЙ. Обед, дорогой Николай Гаврилович, слишком серьезная вещь в нашей жизни, чтоб отвлекать от него наши мысли. Теперь же, когда принесли нам кофию, я попрошу вас меня послушать.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Весь – внимание.

ТОЛСТОЙ. Николай Гаврилович, мне ненароком стало известно – вас могут вскорости навестить.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ (поправляя очки). Вон что! Так будут разочарованы. Нет для незваных гостей сластей.

ТОЛСТОЙ. Что, если вам покинуть Россию, покуда интерес к вам уляжется?

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Видите ль, Алексей Константинович, в России у меня есть дела. Я не располагаю ни временем, ни средствами для подобных вояжей.

ТОЛСТОЙ. Времени может и здесь не хватить, что ж до денег, то коли вы согласитесь…

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Не соглашусь. Хотя и наслышан о благородстве вашей души. Благодарю вас, вы меня тронули.

ТОЛСТОЙ. Мы не об том сейчас толкуем.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Нет, отчего же… вы сами сказали, что человеческое чувство самодостаточно и самоценно. И все-таки… Сколько мне известно, вы нашей партии сторонились.

ТОЛСТОЙ. Так же как и всякой другой.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Полноте, человек вашей выделки должен иметь свои пристрастия.

ТОЛСТОЙ. Пристрастие у меня одно. Не угодить ни в одно сообщество. Всем вместе можно стать кем угодно. Солдата затем и водили сквозь строй, чтоб каждый ударил его шпицрутеном. И вот он мертвый – от чьей руки? Никто не убил, и все убили. Это и есть преступность множества.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Однако же мы делаем разницу меж коронованным изувером и темным муштрованным мужиком.

ТОЛСТОЙ. Нет спора, разница очевидна, но это та самая поверхность, о коей вы только что помянули. Иван Васильевич Грозный ужасен, но что вы скажете о народе, которому деспот внушил лишь ужас, к тому же скрывающий восхищенье?

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Не мне защищать наше рабское семя, но ваши слова меня удивили. Как вспомнишь про вашу страсть к старине, про дух народности в вашей поэзии… За что вас только любят Аксаковы?

ТОЛСТОЙ. Что странного? Я русский писатель. Единственно музыка этой речи рождает во мне ответный звук. Бог дал мне нежность к этой стране, но я жалею, что в ней родился. Меня гнетет в ней ее бессмысленность и бесит ее монгольская выучка – либо холуйство, либо разбой. Не взрослое общество – вечный ребенок! То в угол поставят, то посекут, а детка все моргалками хлопает, скребется в затылке да зло сопит.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Я вам не верю – пусть даже так, но чтобы страдания человечества вас не заставили содрогнуться? Вы не холоднее Радищева.

ТОЛСТОЙ. Милый мой Николай Гаврилович, разве страдания человечества могут быть больше тоски человека?

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Добрый мой Алексей Константинович! Что ж за тоска его одолела? Что это за напасть такая, которая застит ему глаза?

ТОЛСТОЙ. Об этом не скажешь. Своя у каждого. А общего в ней лишь то, что все мы осуждены расстаться с жизнью.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Подумаешь, право, какое горе! Да будто так она хороша…

ТОЛСТОЙ. Какая уж ни есть, а бесценна.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. По-вашему, нет ничего на свете, за что нам стоит ее отдать?

ТОЛСТОЙ. Есть. Женщина.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. И на том спасибо.

ТОЛСТОЙ. Голубчик, ради Христа – уезжайте! Будете далеко и тогда можете за мое легкомыслие метнуть в меня молнию. Вместе с громом.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Нашли громовержца! Что – вы, что – власти. (Поправляет очки.) Вот заслужил себе репутацию! В студенческую пору один завистник меня обозвал пономарем. И ложно! Мой голос для пономаря слишком высок и даже тонок. Можете мне в этом довериться, я ведь недаром поповский сын. А все же писателю стоит помнить, что политическая литература – наиглавнейшая литература. Высшая-с! Да еще на Руси. Тут без политики нет словесности.

ТОЛСТОЙ. Если вы правы, то признаюсь – мое положение безнадежно.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Не думаю. Я высоко ценю ваше участие в прутковщине. Шутка совсем не всегда безделица. Ваша ль судьба – обрывать лепестки и убиваться: любит – не любит? Есть еще другие вопросы.

ТОЛСТОЙ. Возможно. Пусть дверь остается открытой.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Ну что же… А все-таки стоит помнить: истина не угол, а круг. Кто ее хочет, предпочитает замкнуть ее звенья.

ТОЛСТОЙ. Круг – та же клетка. Но Бог с ней, с истиной. Я умоляю вас: будьте разумны. Вам надо укрыться. Воздух этого лета тревожен. В нем будто заключена угроза. В столице каждодневно пожары… Сами собой дома не горят.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Друг мой, я же вам объяснил – дело требует моего присутствия.

ТОЛСТОЙ. Слушайте, как играет музыка. Что за мелодия – волшебство! Можно ль лишиться подобной радости?

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Очень можно, Алексей Константинович. Люди без чего не обходятся! Видите ль, дорогой человек, в малоподвижном нашем отечестве вдруг народилась другая поросль, и средь нее – другой читатель. Этому новому читателю важно, что ваш покорный слуга – с ним рядом и трудится для него. (Помедлив.) А коли правительство не пугает и в самом деле имеет умысел, тогда… тем хуже для нас обоих. Мне – испытанье, ему – позор. (Поправляет очки.) Аминь. Поговорим и об вас. Вы сами надолго ли в Петербурге?

ТОЛСТОЙ. Сегодня ж еду в свою Пустыньку, дела хозяйские, черт бы их взял! Жена моя – нежная сестра, привыкла опекать своих братьев. А те опекают мое именье. К несчастью, без большого успеха.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Такие отношенья с родней имеют свою обратную сторону. Моя благоверная тоже до странности ладит со своею сестрицей. Я ей назначил здесь рандеву, бьюсь об заклад, что сестра задержала. Впрочем, я на нее грешу – вот и моя Ольга Сократовна.

Идет Ольга Сократовна, ее сопровождает молчаливый Студент.

ОЛЬГА. В какой вы укромности, и не найдешь. Если бы не Викентий Сергеич…

Студент кланяется.

Спасибо, мой рыцарь. Я вас отпускаю. На волю. Знайте мою доброту.

Студент кланяется.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Благодарю вас, Викентий Сергеевич. Очень вам обязан, голубчик.

Студент молча кланяется и уходит.

Славный малый. На глазах вырабатывается в высшей степени достойную личность. Душенька, вот Алексей Константинович, которого стихи ты так ценишь.

ОЛЬГА. Особенно вашего «Дон Жуана».

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Вот уж действительно – выбор женщины.

ТОЛСТОЙ. Что ж, этот выбор всего дороже. Чем угодил вам мой обольститель?

ОЛЬГА. А тем, что обольщается сам.

ТОЛСТОЙ. Браво! Вы лучше всякого критика.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ (разведя руками и кланяясь). Весьма благодарен.

ТОЛСТОЙ. Прошу прощения.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Так я и не спорю, я очень рад.

ОЛЬГА. И как хорошо он у вас говорит: коль нет любви, то нет и убеждений.

ТОЛСТОЙ. Да, таково мое убежденье.

ОЛЬГА. Недаром же рядом с вами, граф, как слышно, – женщина редких достоинств.

ТОЛСТОЙ. Все правда. Я ее не заслуживаю.

ОЛЬГА (глядя на него). Нет, отчего же… вы ей под стать.

ТОЛСТОЙ. Вы столько же добры, сколь умны.

ОЛЬГА. О вас говорят, что вы способны поднять одной рукой человека.

ТОЛСТОЙ. Что ж, коли человек того стоит… Жена моя знает санскритский язык, а я ношу ее на руке. У каждого есть свое занятие. Однако же я должен идти. Прощайте же, Николай Гаврилович. Прошу вас все-таки поразмыслить над тем, что сказал я… храни вас Бог. Прощайте, милая Ольга Сократовна. (Склоняется к ее кисти.)

ОЛЬГА. Господь с вами, автор «Дон Жуана».

ТОЛСТОЙ (усмехнувшись). «Когда б любовь оправдывалась в мире, отечеством была бы вся земля…» (Уходит.)

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ (поправляя очки). Вот уж порадовалась природа, когда его лепила. Всем взял!

ОЛЬГА. Что он тебе хотел сказать?

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Пустое, Олюшка, не тревожься. Все – литературные страсти. Но что за экземпляр – загляденье!

ОЛЬГА. Да полно тебе им восхищаться. Оставь восторги его возлюбленной.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Зачем же ты сердишься? Что я подумал: вот мы с ним час просидели рядом, руку протяни и коснешься, а жизни наши так далеки, точно меж нами Европа с Азией.

ОЛЬГА. Бедный ты мой… Ну что из того, что он силач и хорош собою? Что он сказал тебе?

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Ничего. Все ладно… Я… Мне б только хотелось…

ОЛЬГА. Чего тебе хочется?.. Говори.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Так. Чтобы ты мне вслед поглядела, как этому молодцу. Хоть разок.

Супруги

3 апреля 1863 года. Дрезден. Толстой и Софья Андреевна.

ТОЛСТОЙ. Алеша Бобринский был очень мил.

СОФЬЯ. Господи, до чего я устала.

ТОЛСТОЙ. Свершилось! Ты – графиня Толстая.

СОФЬЯ. Недолго ж я вновь побыла Бахметевой.

ТОЛСТОЙ. Хотелось сохранить это имя?

СОФЬЯ. Так трудно было его вернуть!

ТОЛСТОЙ. Сударыня, как я вам благодарен за то, что вы все-таки с ним расстались, за то, что стали графиней Толстой. Сударыня, я должен признаться, что я обожаю графиню Толстую, влюблен в нее, как прыщавый финик. Влюблен в ее ланиты и перси, выю и лядви, влюблен в ее талию, в ступни и в след ее ступней.

СОФЬЯ. Однако же и стиль у тебя…

ТОЛСТОЙ. Я бы сказал – смешение стилей. С одной стороны, военно-мужской, почтительно-грубоватый стиль, с другой стороны, стиль романтический с налетом юношеской экзальтации. Боги, пошлите мне сил и умения, чтобы достойно изобразить, как пленительна графиня Толстая. Голос ее исполнен тайны и завораживает мой слух. Взор ее проникает тайны и сокрушает мой слабый дух. Но сколь же я горд, что графиня Толстая хотя бы несколько мне близка.

СОФЬЯ. Уймитесь, граф Толстой.

ТОЛСТОЙ. Не могу. Вы, дамы – блюстительницы морали, вы, девственницы на закате надежд, а потому хранящие святость, увы, неведомой вам семьи, вы, старцы, забывшие жар ночей и пробуждение на рассвете в объятьях любимой, и вы, завистники, мечтавшие о Софье Бахметевой и Софье Миллер, – все на колени и кланяйтесь графине Толстой.

СОФЬЯ. Что бы сказала тебе твоя мать! Все же я стала твоей женою.

ТОЛСТОЙ. Она бы порадовалась за сына. Двенадцать лет – достаточный срок, чтобы постичь твое совершенство.

СОФЬЯ. На диво изысканная речь, но лик твой грустен, а голос скорбен.

ТОЛСТОЙ. Мне просто помстилось в твоих словах какое-то скрытое торжество.

СОФЬЯ. Алеша, ну что уж за торжество через двенадцать-то лет? Опомнись. А нрав ее ты испытал на себе. Еще тогда, когда ты хотел жениться на Елене Мещерской.

ТОЛСТОЙ. Она берегла меня для тебя.

СОФЬЯ. Да, в самом деле. Я ей благодарна.

ТОЛСТОЙ (после паузы). А мы неспроста обвенчались в Дрездене. В России так долго все было запретно.

СОФЬЯ. Тем более что германский пейзаж настраивает тебя на элегию. И Веймар от Дрездена недалек. А там, сколько помню я, обитает твоя Цецилия…

ТОЛСТОЙ. Моя Цецилия давным-давно чужая Цецилия. (Ходит по комнате.) Софа, ты в этот день не должна была… Ты знаешь, чем мать для меня была.

СОФЬЯ. Да что ж я сказала?

ТОЛСТОЙ. Шесть лет ее нет, а я все не пойму, как я выжил.

СОФЬЯ. Я соболезную всей душой, и все-таки нельзя в твоем возрасте вести себя, как крошка-сиротка. Беда твоя – детство в жизни твоей заняло громадное место.

ТОЛСТОЙ. Как у каждого.

СОФЬЯ. Нет, ты на особицу. Когда ты плакал в тринадцать лет без всяких на то причин, украдкой – это еще можно простить. Но ты и теперь от любой безделицы готов стенать – перечти свои письма! Глядел на зимний лес – прослезился, слушал Вагнера – полез за платком, увидел гипсовый торс – захныкал. То экзотические восторги, то поэтическое сердцебиенье – чуть что, и глаза на мокром месте!

ТОЛСТОЙ. Возможно, и глупо, я сознаю, мне хочется всем с тобой поделиться. Мы слишком часто живем в разлуке. Когда мы вместе, то тянет выговориться, а если врозь – сажусь за письмо. Но я пишу лишь малую долю того, что мечтаю тебе открыть.

СОФЬЯ. Ребячество, Алеша, ребячество. Я знаю, что ему есть причина. Легко понять состоянье мальчика, к тому же с живым воображеньем, который Пушкина видел и слышал, сиживал на коленях у Гёте, у цесаревича был в товарищах. Конечно, в таком начале жизни он чует некое предназначенье, некое причащение к титанам. Но ты уж не мальчик, ты зрелый муж.

ТОЛСТОЙ. Зрелой женщины.

СОФЬЯ. Справедливо замечено. Слишком мне много пришлось познать.

ТОЛСТОЙ (помолчав). Нет нужды вспоминать о титанах… А все же я смею назваться писателем. Пусть никому на свете не нужно то, что пишу я, но я – пишу. И не бесплодно. О прошлом годе и «Дон Жуан» и «Князь Серебряный» вышли к читателю. Что-то я сделал. Скажешь – бранят их. Да я уж привык…

СОФЬЯ. А закручинился. Ах ты, мой милый… Пусть их бранят… велика беда!

Несколько мгновений они стоят обнявшись, молча.

ТОЛСТОЙ. Так хочется, чтобы хоть в этот день ты чувствовала себя счастливой.

СОФЬЯ. Алешенька, мне тридцать шесть… Я уже стара для флер д’оранжа, для белого платья, обмена кольцами. Куда ни кинь, во всем этом есть что-то смешное и переспевшее.

ТОЛСТОЙ. Послушай, что я тебе скажу. Ты всех юнее и всех желанней. А эта немецкая весна мне драгоценней всех прошлых весен.

СОФЬЯ. Тебе так нужно?

ТОЛСТОЙ. Что значит – нужно?

СОФЬЯ. А то – что ты у меня такой… Для равновесия и гармонии тебе нужна чрезмерность. Ну что ж… Я вас поздравляю с законным браком. Желаю вам счастья, граф Толстой.

ТОЛСТОЙ. Благодарю вас. Все счастье мое, вся жизнь моя – графиня Толстая.

Павильон Бабигон

Лето 1866 года. Красное Село. Павильон Бабигон. Император Александр Николаевич и Толстой.

АЛЕКСАНДР. По-прежнему – удалец удальцом.

ТОЛСТОЙ. Нет, государь, я уж не тот – то голова моя тяжела, а то внезапно нога немеет.

АЛЕКСАНДР. Что ж, не без этого, годы катятся, мы не становимся свежей. Минуло время, когда мы с тобой были молоды, упивались Италией. И ты вздыхал по дочке кустоде…

ТОЛСТОЙ. Вы ее помните, государь?

АЛЕКСАНДР. Как же не помнить? Красивое помнится, а безобразное забывается. И все же нельзя жить только прошедшим. Так уж устроен человек: все ему мнится, что счастье возможно и что оно еще впереди…

ТОЛСТОЙ. Счастье вас никогда не оставит. После того апрельского дня я знаю, что Господь вас хранит.

АЛЕКСАНДР. Да, брат, премерзкое ощущение, когда в тебя палят с двух шагов. Тут уж не рыцарская дуэль. Вот ведь – три месяца с того дня, а так это живо, так это явственно, будто все было сегодня утром.

ТОЛСТОЙ. Как горько мне, что я не был с вами!

АЛЕКСАНДР. Да ведь ты сам от меня ушел. Мне отпустить тебя было трудно.

ТОЛСТОЙ. Я мучился, прося об отставке… Но право же, мне не было выхода. Плохой я военный, плохой чиновник.

АЛЕКСАНДР. Бог с ним, ты стал хороший писатель. Императрица всегда читает все, что ты пишешь, и не упустит, чтоб обратить мое внимание. Дала мне «Отечественные записки» с твоей трагедией. Очень кстати.

ТОЛСТОЙ. Ее Величество слишком добры. Так вы прочли «Смерть Иоанна»?

АЛЕКСАНДР. И знаешь ли, об чем я подумал? Как неуклонно влечет поэта изображенье монаршей смерти! Возьми Шекспира или хоть Пушкина. Теперь он и тебя вдохновил, последний час Ивана Васильевича. Наверно, чтобы напомнить людям, что и цари совсем не вечны.

ТОЛСТОЙ. По мне, так тут причина одна – предметом драмы достойна быть лишь необычная натура.

АЛЕКСАНДР. А в общем, так оно все и есть – смерть истинно никого не минет. Но рано она мне в лицо дохнула. Подумай, мне нет еще и пятидесяти! Ты б видел этого человека! Тощий юнец, глаза безумца! Вот тебе и ответ на реформу.

ТОЛСТОЙ. Однако ж человек из народа толкнул злодея, когда тот целил.

АЛЕКСАНДР. Да, это трогательно. И все же глупо было бы обольщаться. Люди – престранные существа. Чем больше от тебя получают, тем меньше они к тебе расположены. Тот, кто надеется на благодарность, взамен ее находит вражду. Много ль ты приобрел друзей? Мало ль ты был за них ходатаем? То за Тургенева, то за Шевченку, то за Аксакова и наконец – за Чернышевского. За Чер-ны-шев-ского! Вспомни, когда его осудили, ты мне сказал, что наша словесность траур надела. Нашла по ком!

ТОЛСТОЙ. Вы запретили мне произносить имя его – я повинуюсь. Но я просил лишь – о милосердии.

АЛЕКСАНДР. Тебе и теперь ничего не ясно? Этот стрелявший в меня Каракозов готовил с друзьями его побег. Он – их глава, его ждали в Женеве. Тут действовало тайное общество. Знаешь, с каким названием? «Ад»! Скажи мне, могут честные люди с честными целями взять это имя?

ТОЛСТОЙ. Нет, государь, тут дьявол в сердце. Тем и страшна потаенная жизнь.

АЛЕКСАНДР. Итак, ты просил меня быть милосердным… А я оказался глух и суров? Преступник государственный в крепости, а в это же время его роман, это препакостное «Что делать?», Некрасов печатает в «Современнике». Право же, хороша суровость, хорош, скажу я тебе, царь-деспот! Сейчас перечли эту пачкотню и что ж обнаружили? Он там предсказывает прямо чуть не час покушения! Что ты так смотришь? Возьми, убедись! Через три года ровно и в тот же день…

ТОЛСТОЙ. Такое провидчество? Тут совпаденье…

АЛЕКСАНДР. А как это все убого написано! Какой семинарский булыжный слог. Плебейский ум, плебейские чувства. И знаешь, что я еще запомнил: как раз в том самом журнальном нумере, где набран роман твоего протеже, – в том самом! – хулят твоего «Серебряного». С какою-то сладострастной злобой. Вот она, наша гласная пресса! Есть тебе над чем поразмыслить.

ТОЛСТОЙ. Должно быть, такова моя доля. Для наших демократов я – пугало, а для сановников – якобинец.

АЛЕКСАНДР. В последнем суждении есть резон – ты республикан по призванью.

ТОЛСТОЙ. Поверьте мне, я слишком художник, чтобы нападать на монархию.

АЛЕКСАНДР. Странный, однако же, роялист, влюбленный в новгородское вече.

ТОЛСТОЙ. Но это все та ж любовь к прекрасному. Как благородна наша история до этой унылой московской поры с ее татарщиной и холопством. Какой завидный чекан сердец! И даже страсти – в них нет ничего от этой дрянной византийской кухни. Конечно, вы правы, Ваше Величество, – я не угодил никому.

АЛЕКСАНДР. Тут наше положение сходно. Если б любезные россияне сумели бы однажды понять, что, раз вступивши на этот путь, я не могу с него сойти, даже когда бы и захотел. Что нечего меня торопить. Что поколение на перевале имеет в историю свою участь – ему не дано ни вернуться в былое, ни жить в будущем, это удел его внуков. Тут надобна способность к смиренью, но ею не обладает никто. Я в чувствах подданных не обманываюсь. Если б я мог, подобно тебе, жить частным лицом с любимой женщиной! Скажи, ты любишь жену как прежде?

ТОЛСТОЙ. Более прежнего.

АЛЕКСАНДР. Сколько ж вы вместе?

ТОЛСТОЙ. Пятнадцать лет. Три года, как венчаны.

АЛЕКСАНДР. Да ты счастливец!

ТОЛСТОЙ. Ах, государь! Что – счастье? Предчувствие, ожиданье. Стало быть, молодость и весна. Впрочем, грешно роптать – я счастлив.

АЛЕКСАНДР. Какая разница между вами?

ТОЛСТОЙ. Одиннадцать лет.

АЛЕКСАНДР. Ну, это пустое. Так думаешь – счастие в ожидании? Бог знает… в наши годы, Толстой, ждать поздно. Время уж сочтено. Жить надо настоящим. Прощай. Я, право же, рад был тебя увидеть.

ТОЛСТОЙ. Храни вас небо, Ваше Величество.

АЛЕКСАНДР. Все – в Божьей власти. Ее не перейдеши.

Толстой уходит. Александр подходит к внутренней двери, негромко стучит. Появляется Екатерина Долгорукая.

ЕКАТЕРИНА. О Боже! Наконец мы одни.

АЛЕКСАНДР. Отныне я один не бываю. Здесь ты иль нет тебя – ты со мной.

ЕКАТЕРИНА. Так вы не станете слишком грустить, если белльсёр меня похитит? И вдруг увезет меня в Италию?

АЛЕКСАНДР. Я прокляну эту страну.

ЕКАТЕРИНА. Всего на полгода.

АЛЕКСАНДР. Всего? Безделица! Полгода без тебя – это смерть. (Обнимает ее.)

ЕКАТЕРИНА. Я не прощу себе никогда, что столько времени вас терзала. Во всем этом было нечто никчемное. Благовоспитанная девица из благородного семейства. Когда я узнала про покушение, мне захотелось себя убить. Вас не было, вы меня не искали, и всякий день я молила Бога, чтоб либо он мне дал вас увидеть, либо забрал меня к себе.

АЛЕКСАНДР. А помнишь ли девочку в Тепловке, которая хотела взглянуть на императора?

ЕКАТЕРИНА. Нет, ни капельки. Я только императора помню.

АЛЕКСАНДР. А я не забыл и ждал десять лет. Бог наградил меня за терпенье.

ЕКАТЕРИНА. Быть может, вы питаете слабость к нашей фамилии? Я ведь наслышана, что вы любили Александрину. Впрочем, ничего удивительного. Она – красавица, да и умна, точно министр просвещенья.

АЛЕКСАНДР. Если ж вздумалось ревновать, ревнуй к той девочке из Тепловки.

ЕКАТЕРИНА. Той девочки больше нет. Я выросла. Я женщина, и я вас люблю.

АЛЕКСАНДР. Я старше тебя на тридцать лет.

ЕКАТЕРИНА. Всего-то? Безделица.

АЛЕКСАНДР. Ты просто чудо.

ЕКАТЕРИНА. Нет, я такая, какая есть. Но я люблю вас. И через это я лучше и больше, чем я была. Клянусь вас всем, что чисто и свято, я буду любить вас, пока дышу.

АЛЕКСАНДР. Клянусь тебе Богом: при первой возможности я назову тебя женой.

После праздника

1868 год. Конец февраля. Красный Рог. Толстой и Софья Андреевна. Он возбужденно ходит по комнате.

ТОЛСТОЙ. Обидно, что ты не была со мной там. Просто вся радость моя отравлена. Фурор, Софа, настоящий фурор.

СОФЬЯ. Ты бы присел. Мне самой досадно.

ТОЛСТОЙ. Я, признаюсь, несколько трусил. Пусть перевод Павловой – чудо, а все-таки немецкая публика. Мне в Петербурге было покойней. А Веймар – что ты ни говори, город Гёте, тут спрос особый. Я в ложе моей сидел один, и все на меня наводили бинокли. Но с первого слова все как-то заладилось. В антрактах отбоя нет от гостей, был даже и герцог, и все – с поздравленьями.

СОФЬЯ. Ты сел бы…

ТОЛСТОЙ. Лефельд был послабей, чем на последней репетиции, а все же – настоящий Иван! Если б еще он был поумнее. Но это уж – претензия автора, а в общем – триумф! Ах, кабы ты видела.

СОФЬЯ. Алеша, ну что ты все время ходишь? Коляше нужно с тобой перемолвиться.

ТОЛСТОЙ. Успеется. Мы еще вместе не были. И вот подходит ко мне одна дама – хочет возобновить знакомство. «Кто ж вы, сударыня?» – «Госпожа Бейст». – «Где было наше знакомство?» – «Тут, в Веймаре. Мы вместе с вами играли детьми. Тогда я была Цецилия Герсдорф». Ты можешь вообразить – та самая. А муж ее слушал «Смерть Иоанна», когда Павлова однажды читала свой перевод, и был восхищен.

СОФЬЯ. Алеша, ты не шутя расхвастался.

ТОЛСТОЙ. Кому же мне хвастать, как не тебе?

СОФЬЯ. Как раз и не нужно. Я не охотница до монологов такого свойства. Коляша хотел говорить о деле.

ТОЛСТОЙ. Какое уж дело – одни убытки!

СОФЬЯ. Но надо ж тебе узнать причины.

ТОЛСТОЙ. Зачем? От причин доход не растет. А братья твои – мастера хозяйствовать.

СОФЬЯ. Как ты бываешь несправедлив.

ТОЛСТОЙ. Петр – тот знает, что не силен, а Николая хоть делай канцлером. Все виноваты, он всюду прав.

СОФЬЯ. Несправедлив, неблагодарен. Они трудились все десять лет, чтоб эти годы ты жил той жизнью, к какой привычен.

ТОЛСТОЙ. Весьма обязан! В моих привычках нет сибаритства. Я сам работник и – не последний. Цена усилий в приумноженьи. Мы стали от этих забот бедней.

СОФЬЯ. Ты с первых же дней был к ним враждебен.

ТОЛСТОЙ. Неправда. Я распахнул им душу. Их дети точно мне стали близки. А уж Андрейка… что говорить. Я его полюбил как сына. Мне жаль, что он вырос, что он в училище. Весь дом опустел…

СОФЬЯ. Опять чрезмерность! Не нужно было его выделять, ему это не пошло на пользу. (Короткая пауза.) Странно, что ты сюда так стремился, ежели дом для тебя стал пуст.

ТОЛСТОЙ. Софа, зачем ты так говоришь? Ты знаешь, что тоска меня душит. Все врозь – ты совсем от меня отвыкла. Мне Павлова на прощанье сказала, что это время в Красном Рогу, которое мы пробудем вместе, станет для нас как пробный камень. «Дас ист айн гутэр пробирштайн…» Смешно это, да и грустно тоже…

СОФЬЯ. Ах, все это не о том, не про то. Ты вовсе не ко всякой работе чувствуешь должное уваженье. Литература – высокий труд, а все остальное, дела хозяйства – это поденщина, низкие хлопоты.

ТОЛСТОЙ. Прости, коли я тебя чем задел, я в толк не возьму, в чем провинился.

СОФЬЯ. Тебе и Некрасов остался чужой все оттого, что долгий срок он был журнальный чернорабочий.

ТОЛСТОЙ. Не он мне чужой, а его стихи.

СОФЬЯ. Алеша, в России пора Некрасова. И эта пора пришла надолго.

ТОЛСТОЙ. Россия – несчастная страна. В ней всякую мысль тащат в квартал, а скрученное дитя милее. От этого либеральной идее дают преимущество перед чувством. А все-таки однажды прояснится: тенденция – это пустая гильза.

СОФЬЯ. Когда? Нас с тобой на свете не будет. Меж тем тебе мало загробной славы. Уж если ты садишься писать – так «Дон Жуана», чтоб в ряд с Мольером. Или с Байроном. А там – «Иоанн». Теперь настал черед Годунова – нет нужды, что это уж сделал Пушкин.

ТОЛСТОЙ. «Коль грозить, так не на шутку. Коль рубнуть, так уж сплеча».

СОФЬЯ. О, как ты любишь свои стихи.

ТОЛСТОЙ. Разве ж я их не к месту вспомнил? Нынче вся жизнь моя – в «Борисе».

СОФЬЯ. Странно, ты мирный человек, но тут точно демон в тебя вселяется. Он словно пожирает тебя.

ТОЛСТОЙ. Бог не выдаст, так не сожрет. (Помолчав.) Вот ты никогда не веришь мне, а Гончаров между тем говорит, что я занимаю в русской словесности свое, вполне особое место.

СОФЬЯ. Бог ты мой – «Гончаров говорит»! Ты единственный человек на земле, к кому он имеет доброе чувство. Что ж не сказать тебе приятное? Куда исчез твой хваленый юмор?

ТОЛСТОЙ. Так вовсе не один Гончаров. Вот Лефельд, и Пахта, и Шело-Феротти… Ты б слышала только…

СОФЬЯ. Ну, немцы признали!

ТОЛСТОЙ. Так русские все на меня рычат. Не стать ли впрямь немецким поэтом? Я пробовал по-швабски писать, и Каролина меня одобрила.

СОФЬЯ. Вот только о ней мне не говори. Не выношу эту старую куклу.

ТОЛСТОЙ. Помилуй, за что же? Когда бы не Павлова, кто знал бы нынче меня в Германии? Вся слава от ее переводов. Она мне самый преданный друг.

СОФЬЯ. Да отчего ж ей не быть тебе преданной? Ты доставляешь ей верный доход, ввел ее в тамошний высший свет – можно представить, как это тешит тщеславие вечной провинциалки! Еще и у великой княжны хлопочешь об ее пенсионе – так отчего же ей не стелиться пред столь добросердечным мужчиной, к тому же благородной наружности.

ТОЛСТОЙ. Софа, ну будь же великодушна! Она отдает мне силы и время в ущерб своим собственным стихам. Ты не можешь отрицать ее дара.

СОФЬЯ. Боже милостивый, какая жертва! По мне, нет хуже женщин-писательниц. Этакая мадам Жанлис. Та, помнится, поначалу была наложницей Филиппа Бурбона и, заморочив несчастного герцога, заставила проповедовать равенство, чем довела его до гильотины. Зато сама осталась живехонька и потчевала потом до дряхлости нравоучительной микстурой. Вот так же и твоя обожательница – сперва терзала беднягу Павлова, жаловалась на него губернатору, а после, получивши развод, стала служительницею муз.

ТОЛСТОЙ. Право, не нам порицать разводы.

СОФЬЯ. Но я ведь не засадила все-таки Льва Федоровича в долговую яму.

ТОЛСТОЙ. Там постаралась ее родня. Зачем нам входить в дела супругов…

СОФЬЯ. Однако ж она себе позволяет вступить в запретный для каждого круг наших семейных отношений! Так наша жизнь в Красном Рогу, изволите видеть, нам – пробный камень! Пробирштайн! Но какая же наглость. Так, значит, после семнадцати лет нам нужно оказаться вдвоем, чтобы понять, нужны ль мы друг другу, понять, хорошо ли нам вместе быть?!

ТОЛСТОЙ. Послушай, ты все тут переиначила. Она всегда тобой восхищалась. Сказала, что женщина вроде тебя рождается в столетие раз.

СОФЬЯ. Еще одна глупость…

ТОЛСТОЙ. Нет, это правда. Я ехал к тебе и, едучи, думал: какое счастье быть снова рядом.

СОФЬЯ. Непостижимый ты человек, я худо вижу, читать мне трудно, спина моя ноет все нестерпимей, я разрушаюсь, я старею, а ты говоришь со мною так, будто я молода и прельстительна. Что я должна при этом чувствовать? Вспомнить, что ты склонен насмешничать?

ТОЛСТОЙ. Софа!..

СОФЬЯ. Не спеши возражать! Лучше уж шутки, чем экзальтация. Ты мне однажды писал про котенка, который попался тебе в Карлсбаде. Увидел его, а вспомнил меня. Какая тут связь? Я и котенок…

ТОЛСТОЙ. Он все не мог на ступеньку забраться, и я тогда помог ему влезть.

СОФЬЯ. Похоже, тебя занимают кошки. Ты пишешь о царственной семье и то же, что там коты в почете. И у великой княжны есть кот, и у Сергея, и даже у Павла – решительно у всех есть коты. Кошачья идиллия, очень трогательно.

ТОЛСТОЙ. Да я тебе все пишу – без изъятья.

СОФЬЯ. Вот и напрасно. Ты сам твердишь, что в драматическом искусстве первейшая заслуга художника – зачеркивать.

ТОЛСТОЙ. Это неоспоримо, но все-таки есть различье меж жизнью и драматическим искусством.

СОФЬЯ. Ты полагаешь? Из всех искусств жизнь – самое драматическое. Да и художник везде художник, даже в письме к своей жене. Со всех сторон только и слышно, как граф Толстой остер и блестящ, а мне остаются одни эклоги. Меж тем тебе совсем не пристали ни эта вельтшмерц, ни катценъяммер. Так много вокруг тебя старых дев – внемлют молитвенно, млеют, вздыхают. Это после на тебе отражается. Право, мужчине твоей комплекции как-то нейдет писать про котят…

ТОЛСТОЙ (подходит к ней, берет ее руку). Поедем в Рим… Нет города лучше. По Колизею гуляют козы. Рим полон коз. А как в нем пишется! Особенно в весеннюю пору. Я непременно кончу «Бориса».

СОФЬЯ. Ах, Господи, то кошки, то козы… Да и весна в придачу – все разом. Вот Пушкин любил не весну, а осень. Об чем ты задумался?

ТОЛСТОЙ. Сам не знаю. Ты вот – про Пушкина, я – про Тютчева. Помнишь ли, есть у него стихи… «И чем одно из них нежнее в борьбе неравной двух сердец…»

СОФЬЯ. Помню отлично и не люблю. Ни этих стихов, ни стихотворца. Всем от него одно лишь горе. Первую жену схоронил, вторую обидел немилосердно, а эту безумную Елену довел до смерти – куда как славно! Тоже и она хороша – предаться этому господину с его надменностью и напыщенностью. И он еще горд, что его сердце – в вечной кольчуге…

ТОЛСТОЙ. Ахти мне, графинюшка! Твое сердечко тоже в кольчужке.

СОФЬЯ. Нет, вовсе нет, я неласкова только. Правда твоя, это мой грех. Ты должен был выбрать себе другую.

ТОЛСТОЙ. О чем ты, Софа? Тут нету выбора. Я ведь тебе написал однажды: «Все, что не ты, так суетно и ложно, все, что не ты, – бесцветно и мертво». Прости, что вспомнил свои стихи.

СОФЬЯ. И ты готов это повторить?

ТОЛСТОЙ. Даже и в последний свой час.

Ночь в Дрездене

Июль 1870. Дрезден. Гостиница.

ТОЛСТОЙ (затворяя дверь). Данке шеен, аллес ин орднунг. Ну, снова раскрывай саквояж, да и раскладывай одежки. Ровно приехал к себе домой. Дрезден, впрочем, приятный город. Экая, Господи, пустота. Точно выжали из тебя весь твой воздух. Вот уж и впрямь: устать душой хуже, чем телом – двинуться трудно. Скучно в гостиницах засыпать… А просыпаться еще скучнее. Некто сказал, что скука – благо. Не горячись, мол, а прозябай. И не заметишь, как жизнь люта. А все же, сколько ни страшно жить, а доживать еще страшнее. Я бы хотел тебе написать, да ты мои письма бранишь – и за дело. Я уж старенький – в любви изъясняться. Но как мне быть – только в письмах и выговоришься… Странно! Бывало, едешь домой, думаешь – столько нужно сказать, только бы поскорее добраться, а свидимся и слова – к гортани… И что ни скажешь, все – невпопад. А все-таки не так уж я плох, все-таки трилогию кончил. «Федор» мой запрещен для театра, мне и «Бориса» не увидать – что ж, он хотя бы опубликован. Теперь тебе есть над чем позабавиться – вожу по всем городам журнал, не расстаюсь с ним четвертый месяц, все перечитываю тишком. Помнишь, ты мне сказала: «Ты – Федор, который завидует тайно Борису. Первого любишь, вторым любуешься, а скрытое восхищение силой есть явное проявление слабости». Больно уколола, что скажешь! Однако ж мне дорог и царь Иван. Все три царя – три моих сына. Вон как вознесся! Повеселись. Все же занятно, к чему приходишь. Сколько берег я свою свободу. Глупо. Свобода всегда одинока. Там, где любовь, – свободы нет. О Господи, три часа утра, а я не в силах лечь, не сказав то, что твержу все двадцать лет – что ты одна лишь мое сокровище, что плачу я над этим письмом, как плакал я двадцать лет назад. Как страшно мне при единой мысли, что я могу тебя потерять. Нет, нет, дай мне, Боже, исчезнуть первым, я без тебя не умею жить. Ну обещай же мне, обещай, что больше мы с тобой не расстанемся.

Сирокко

Сцена еще не освещена. В полумраке нам слышен голос Толстого.

ГОЛОС ТОЛСТОГО.

Приснился раз, Бог весть, с какой причины,

Советнику Попову странный сон:

Поздравить он министра в именины

В приемный зал вошел без панталон.

Громкий смех. Сцена освещается.

Январь 1875 года. Сан-Ремо. У императрицы Марии Александровны. В гостиной кроме нее – Толстой, Александра Толстая, Анастасия Мальцева, Барятинский, Генерал Карташов, Аристарх Платонович Возницын – учитель великого князя Павла.

ТОЛСТОЙ (заканчивает чтение).

И мог ли он так ехать? Мог ли в зал

Войти, одет, как древние герои?

Общий хохот.

И где резон, чтоб за экран он стал,

Никем не зрим? Возможно ли такое?

МАЛЬЦЕВА (стонет от смеха). Помилосердствуйте…

ТОЛСТОЙ. Ах, батюшка-читатель, что пристал?

Новый взрыв смеха.

Я не Попов! Оставь меня в покое!

Резон ли в этом или не резон —

Я за чужой не отвечаю сон!

Слушатели аплодируют.

МАЛЬЦЕВА (утирая слезы). Не знаю, как я жива осталась…

МАРИЯ. Примите мои восторги, граф. Поэма ваша, бесспорно, шедевр. Быть может, я не так непосредственна, как наша милая Анастасия, но я наслаждалась ничуть не меньше. Вы мне непременно оставьте список.

МАЛЬЦЕВА. Я также мечтаю его иметь!

МАРИЯ (Александре). Моя дорогая, вы в самом деле вправе гордиться вашим кузеном.

АЛЕКСАНДРА. Я это делаю много лет.

ТОЛСТОЙ. Прошу мне простить дурное чтение. Мне нынче голоса не хватало.

МАРИЯ. Мы с вами, граф, друзья по несчастью. Прокашляли весь ужин дуэтом.

ТОЛСТОЙ. Вы знаете ль, кто мне помог от удушья? Простой малоросский уездный врач. Он дал мне литиум – и я воскрес. Это металл новооткрытый.

МАРИЯ. Видно, я чем-то грешна перед Богом, что он наказывает меня.

ГЕНЕРАЛ. Да все – от итальянского ветра. Как он у них зовется?

ВОЗНИЦЫН. Сирокко.

ГЕНЕРАЛ. Да, верно. Чуть он только задует – прямо хоть святых выноси: крыши трещат, шляпки летят, барыни на ногах не держатся. Все говорят: Италия, солнце, благоухание, рай земной. Помилуйте – сплошное сирокко.

БАРЯТИНСКИЙ. Я совершенно с вами согласен. Эти восторги преувеличены.

ВОЗНИЦЫН. Все-таки к вечеру стало стихать. И снова на улице не холодно. Великий князь отказался надеть даже соломенную шляпу.

БАРЯТИНСКИЙ. Согласен, к вечеру потеплело. Просто не верилось, что январь.

ГЕНЕРАЛ. Вот и худо. Коли январь, так январь. В природе должен быть свой порядок. Ей-богу, русскому человеку такая зима – одно расстройство.

БАРЯТИНСКИЙ. Именно так, вы очень правы. Если уж зима, пусть – зима.

МАЛЬЦЕВА. Граф, вы непременно должны нам прочитать «Бунт в Ватикане».

ТОЛСТОЙ. Вот этого, мой ангел, не будет.

МАЛЬЦЕВА. Да отчего же?

ТОЛСТОЙ. А оттого, что этот бунт – не для дамских ушек.

МАЛЬЦЕВА. Вы – злой. Я мужу на вас пожалуюсь.

ТОЛСТОЙ. И этого не следует делать.

ВОЗНИЦЫН. Слышите, господа, поют!

Доносится далекое пение. Все внимательно слушают.

МАРИЯ (Александре, негромко). Все подтвердилось, Александрин. Полгода назад указ подписан. Оба ребенка возведены отныне в княжеское достоинство и с титулом светлейших…

АЛЕКСАНДРА. Как быть? Когда они появились на свет, стало понятно, что этим кончится.

МАРИЯ. Могу простить ему оскорбленье, нанесенное русской императрице, но горя, доставленного супруге, простить не могу. Он с нею все время. Она теперь тайно находится в Зимнем.

АЛЕКСАНДРА. Прошу вас, думайте о себе. Вам надобно поправить здоровье.

МАРИЯ. Зачем? Ему этого не нужно. Я знаю, что он ждет моей смерти.

АЛЕКСАНДРА. Вы не должны, это жестоко… Вы даже не смеете так подумать.

МАРИЯ. Во всяком случае, я уверена: кончина моя не будет ударом. Она развязывает узлы.

АЛЕКСАНДРА. Ужасные, безумные мысли. Недаром Боткин вам так пеняет. Они препятствуют излечению.

МАРИЯ. Бог видит, я отдала Александру все, что я только могла отдать. Я подарила ему наследника. Я родила ему восемь детей.

АЛЕКСАНДРА. Так как же вы можете их оставить? Вы – мать. Они вас боготворят.

МАРИЯ. Ах, вырастут, забудут, утешатся. Разве же он меня не любил? Его родители не желали нашего брака, но он настоял. Он сказал: лишь она и никто другая.

АЛЕКСАНДРА. Клянусь вам, он и сейчас вас любит.

МАРИЯ. Я для него не существую. Только она. Я ее не виню. Она была девочкой, как ей противиться? И тут не одно подчиненье монарху. Я знаю, как может он быть пленителен. Нет, не сужу ее, Бог ей судья. Но он… он виноват безмерно…

Пение смолкает.

ТОЛСТОЙ. Славно поют. И звучно, и нежно.

МАЛЬЦЕВА. И вы так пишете – грустно и весело.

ТОЛСТОЙ. Поэт не более чем человек. А в человека все вместится.

БАРЯТИНСКИЙ. Да, в самом деле!

ВОЗНИЦЫН. Для наших комиков эта черта – характеристическая. Намедни я говорил на уроке великому князю – возьмите хоть Гоголя…

ГЕНЕРАЛ (Толстому). Да вот ваш Попов. Чего забавней! К министру входит без панталон. Однако ж, отсмеявшись, вздохнешь…

МАЛЬЦЕВА. Вы знаете ль, граф, я ваши стихи читала знакомому мне маэстро. И он посулил положить их на музыку.

ТОЛСТОЙ. Какие же стихи?

МАЛЬЦЕВА. Мои любимые. (Читает нараспев.)

Минула страсть, и пыл ее тревожный

Уже не мучит сердца моего,

Но разлюбить тебя мне невозможно,

Все, что не ты, – так суетно и ложно,

Все, что не ты, – бесцветно и мертво.

МАРИЯ. Прошу вас всех меня извинить. Мне нынче не по себе. Прощайте. Анастаси, замените меня. Завтра я вас жду, господа. Посмотрим на фокусника все вместе. Сказывают, что он чародей. (Уходит.)

АЛЕКСАНДРА. Я скоро вернусь. Дождитесь меня. (Идет за императрицей.)

БАРЯТИНСКИЙ. С утра сама не своя. Вот горе-то…

ВОЗНИЦЫН. Сирокко.

ГЕНЕРАЛ. А может, и не сирокко. (Толстому.) Возможно, это ваша поэзия сделала сильное впечатление.

МАЛЬЦЕВА. Уж скажете, ваше превосходительство! Граф здесь решительно ни при чем.

ГЕНЕРАЛ. Да я не хотел его огорчить. Ведь это для автора только лестно… Исторгнешь из души своей образ, а он поселится в другой душе. Я даже хотел вас, граф, спросить: и как это в голову вам приходит?

ТОЛСТОЙ. Что именно, мон женераль?

ГЕНЕРАЛ. Да все. Ну вот ваш Попов… Ведь надо ж придумать: к министру явился без панталон!

ТОЛСТОЙ. Ну, в этом нет ничего необычного. Это уж просто у меня такая навязчивая тема.

БАРЯТИНСКИЙ. Вы шутите!

ТОЛСТОЙ. Я очень серьезен. Вот у меня, например, элегия: «Как-то Карп Семеныч / Сорвался с балкона. И на нем суконные / Были панталоны».

МАЛЬЦЕВА. Я помню. Вы мне их как-то читали.

ТОЛСТОЙ. Надеюсь, вы помните и мораль? «Ах, в остережение / Дан пример нам оный: / Братья, без медления / Снимем панталоны!»

БАРЯТИНСКИЙ. Да, удивительно. Как упорно вы возвращаетесь к этой мысли!

ТОЛСТОЙ. Суть в том, что она ведет нас к мудрости. Вот вам еще одно поученье: «Замарав штаны малиной, / Иль продрав их назади, / Их сымать не смей в гостиной, / Но в боскетную поди». Кабы Попов это раньше знал!

ВОЗНИЦЫН. И в самом деле, этот сюжет точно имеет для вас значение.

ТОЛСТОЙ. Именно так, Аристарх Платоныч. Этот сюжет меня влечет.

МАЛЬЦЕВА. Не слушайте его, господа. Вы видите, он смеется над нами.

ТОЛСТОЙ. Тут не до смеха, Анастаси. Всякому русскому человеку сопутствуют в его жизни страхи. И среди них есть два главнейших. Первый – это быть заподозренным в отсутствии преданности начальству, второй же страх – потерять штаны.

МАЛЬЦЕВА. Довольно, ужасный вы человек!

ТОЛСТОЙ. Нет уж, дозвольте мне объясниться. Не я вступил на эту тропу, вы сами в сообществе с генералом вытащили меня на свет. Итак, что до первого страха – с ним ясно. Второй же требует комментария. Страх оказаться без панталон связан с отечественной традицией доступности филейных частей…

МАЛЬЦЕВА. Он невозможен!

ТОЛСТОЙ. В их беззащитности есть высший государственный смысл. Держава наставляет детей своих через ничем не прикрытый их тыл то ласковым касанием розги, то мужественным пинком сапога. Но это не все. Тут не только деянье неумолимого воспитателя, тут есть пьянящая острая смесь стыда и желанья задрать подол…

МАЛЬЦЕВА. Пощады!

ТОЛСТОЙ. …или спустить штаны. Нечто запретное, но и желанное, в чем ни другим, ни себе не признаешься. Я умолкаю, Анастаси. Чтоб вы не сочли меня легкомысленным. Добавлю, что вижу тут смутный отсвет языческого нашего прошлого. Dixi.

ВОЗНИЦЫН. Весьма убедительно, граф. Жаль, что нельзя это напечатать.

ТОЛСТОЙ. А мне-то как жаль! Просто сердце щемит.

БАРЯТИНСКИЙ (потрясен). И вы бы это все обнародовали?

ТОЛСТОЙ. С радостью.

ГЕНЕРАЛ. Все так, да не так. Возьмите хоть полковника вашего, который Попова склоняет к доносу. Само собой, доносить грешно, но без полковника – не обойдемся. Сами, чай, знаете.

ТОЛСТОЙ. Как не знать. Нам и без розог не обойтись.

ГЕНЕРАЛ (кивая). Несть батогов аще не от Бога. (Барятинскому.) Друг мой, я не дождусь графини. Пусть извинит меня великодушно.

БАРЯТИНСКИЙ. Два словечка. Аристарх Платоныч, прошу вас…

Они втроем негромко беседуют.

МАЛЬЦЕВА. Теперь, когда нас никто не слышит, сделайте то, о чем я просила.

ТОЛСТОЙ. Чего ж вы хотите?

МАЛЬЦЕВА. «Бунт в Ватикане».

ТОЛСТОЙ. Сирена! Вы опять за свое.

МАЛЬЦЕВА. Естественно. И вы согласитесь.

ТОЛСТОЙ. Но эта история слишком грустная.

МАЛЬЦЕВА. Я выдержу.

ТОЛСТОЙ. И слишком подробная. Я отломлю вам кусочек – на пробу. Ну, слушайте.

МАЛЬЦЕВА. Я вся замерла.

ТОЛСТОЙ.

Взбунтовалися кастраты,

Входят в папины палаты.

Отчего мы не женаты?

Чем мы виноваты?

МАЛЬЦЕВА. Бедняжки! Что же он им ответил?

ТОЛСТОЙ.

Говорит им папа: «Дети!

Было б прежде вам глядети.

Потеряв же вещи эти,

Надобно терпети».

МАЛЬЦЕВА. Дальше!

ТОЛСТОЙ. Когда-нибудь вдругорядь.

МАЛЬЦЕВА. Это жестоко.

ТОЛСТОЙ. Да, я жесток. Что ж делать? Надобно вам терпети. Слышите? Там снова поют.

МАЛЬЦЕВА. Звучно и нежно.

ТОЛСТОЙ. Грустно и весело.

Молча слушают пение.

Яблочный спас

Август 1875 года, Красный Рог. Толстой и Алексей Жемчужников.

ТОЛСТОЙ. Так все-таки ты собрался ехать…

АЛЕКСЕЙ. Что делать, Алеша, долг призывает.

ТОЛСТОЙ. Решение твое безрассудно, оно порывисто и норовисто. Да и ветрено – в нем нет основательности, приличной зрелому человеку. И я стал плох – в былые-то годы я бы тебя отговорил. Право, останься. Здесь райский остров.

АЛЕКСЕЙ. Да мне самому ужасно жаль.

ТОЛСТОЙ. Ты действуешь в помраченье ума. Здесь все есть, что только нужно для счастья. Тут тебе и лесные бекасы, и соловьи – вот-вот охрипнут, – и комары есть, чего ж еще? Ночи теплые, а уж небо! Почти итальянское. Лунный свет – серебряной вышивкой по черному бархату. Коли не спится, сиди в саду, потей и блаженствуй.

АЛЕКСЕЙ. Ты искуситель. Я рад был видеть тебя, Алеша, столько всего поднялось и вспомнилось. Я об одном тебя прошу – не прибегай всякий час к морфину.

ТОЛСТОЙ. А как же мне быть? В нем все спасенье. Я ползаю без него, как улитка. Но у нее дыра на боку. А мне чем дышать? Тут призадумаешься, кто же из нас венец природы. Вчера всю ночь провел на коленях. Глупая поза, а легче стало. Сколько ни бейся, а не уйдешь, жизнь тебя на колени поставит.

АЛЕКСЕЙ. Не богатырская это речь. Эта хандра тебе в наказанье за то, что не кончаешь «Посадника». Там, где праздность, там и хандра.

ТОЛСТОЙ. Что-то охота к нему пропала. Не задался новгородский мэр. И Софья Андреевна им недовольна. Когда в журналах ворчат – так-сяк, к этому примениться можно, а если уж дома – тут дело худо. Видишь, куда ни кинь, все клин. Давеча вспомнился мне Козьма: «Вот час последних сил упадка от органических причин…»

АЛЕКСЕЙ. Славное время! Сила и свежесть. Все-то нам было трын-трава! И то, что император прогневался на водевиль наш, и то, что министр жаловался на нас в полицию и что мамаши спасали дщерей от нашего сглазу – мы только прыскали. Помню один январский вечер вскоре после того, как шлепнулась в Александрийском бедняжка «Фантазия». Вдруг ты врываешься к нам, влюбленный барс! Чудо, как был ты тогда хорош. Эдакий Аполлон Петербургский.

ТОЛСТОЙ. Повеселились, да и побуйствовали. Кто молод, тот всегда в оппозиции, но в нашей не было ни напыщенности, ни мрачности, ничего зловещего! Те, кто насуплен и угрюм, те – старики, будь им хоть двадцать! Знаешь, брат, что я понял однажды: истинный ум без смеха вянет. Ты вспомнил, как адски я был влюблен, я и теперь ее обожаю. Наверно, даже больше, чем раньше. На свете женщины выше нет. Мне только жаль, что она уверена, что всякая шутка ее роняет. А все-таки я «Посадника» кончу. Надо трудиться – деньги нужны. Два шурина здесь так нахозяйничали, что неизвестно, чем будем жить.

АЛЕКСЕЙ. Чай, много потребовалось таланта, чтоб разорить такое гнездо.

Входит Софья Андреевна.

СОФЬЯ. Вы все же покидаете нас. Чем-то мы, верно, не угодили.

АЛЕКСЕЙ. Шутить изволите, бесподобная. Кто ж вас покинет по собственной воле.

СОФЬЯ. Что ж – навздыхались?

АЛЕКСЕЙ. Все перетерли. А все ж таки что-то еще осталось.

ТОЛСТОЙ. Этак всегда – стоит расстаться и начинаешь себя казнить: самое важное и не сказано. Когда теперь свидимся?

АЛЕКСЕЙ. Что тут гадать? Все – от расположенья звезд. Прощай, да помни, что я сказал. Прощайте, милая Софья Андреевна. (Целует ей руку.)

ТОЛСТОЙ. Хоть до порога тебя провожу.

Они уходят. Софья Андреевна садится за фортепиано, напевает, аккомпанируя себе. Возвращается Толстой.

СОФЬЯ (вдруг останавливается). О чем же вы так сладко беседовали?

ТОЛСТОЙ. Пой, Софа, я люблю тебя слушать.

СОФЬЯ. Ты любишь слушать себя, мой друг. Особо, когда говоришь о себе.

ТОЛСТОЙ. Да с кем же, право, мне говорить о столь неинтересном предмете? Ты редко захаживаешь ко мне.

СОФЬЯ. Недаром же я твердила тебе, что зря так рвешься из Карлсбада. Вот там уж было тебе житье! Дамы с утра у тебя толкутся. Графиня Фюнфкирхен и фрау Хартман шлют всякий день свежие розы, а фрау Зеген целует руки, написавшие «Дон Жуана».

ТОЛСТОЙ. Полно смеяться над доброй женщиной.

СОФЬЯ. И все эти почтенные курицы ходят вокруг тебя и кудахчут, а ты блаженствуешь, как паша.

ТОЛСТОЙ. Софа, когда тебя рядом нет, я больше напоминаю евнуха.

СОФЬЯ. Впрочем, и здесь – то кузина Лиза, нашедшая в тебе гениальность, то братец Жемчужников – старый друг… Вот радость-то!

ТОЛСТОЙ. Еще бы не радость. Так грустно, что нас развела судьба.

СОФЬЯ. Скажи уж, что это я развела. Я ведь судьба твоя.

ТОЛСТОЙ. Ты – судьба моя.

СОФЬЯ. За что мне любить твою родню? За то, что они тебя убеждали, что братья мои пускают нас по миру?

ТОЛСТОЙ. Софа, зачем меня убеждать? И сам, слава Богу, не слеп, не глух.

СОФЬЯ. И потому ты решил отстранить их? И вверил нас всех мужику Лысакову?

ТОЛСТОЙ. Ну что ж из того, что он мужик? «Если он не пропьет урожаю, я того мужика уважаю».

СОФЬЯ. Тебе лишь бы вспомнить свои стихи!

ТОЛСТОЙ. Вот странно: ты из нас двух – демократка, меж тем не можешь простить Лысакову его плебейства.

СОФЬЯ. Он плут и жох. Он на руку нечист, это явно.

ТОЛСТОЙ. И Бог с ним. Пусть он обогатится. И нам с тобою перепадет.

СОФЬЯ. Обидеть благородных людей, а всяких прохиндеев приблизить! И так ведь – всегда, всю свою жизнь. Жемчужниковы тебя расхвалили за то, что ты добился отставки, а сами продолжали служить. Я знала, что они преуспеют и всех превзойдут, кого осмеивали. Уж их карьера пойдет подале директорства в Пробирной палатке! Ты все сокрушался о перевертках, а вот же они – перед тобой.

ТОЛСТОЙ. Вздор, Софа. Преуспел Александр. Владимир нигде не смог ужиться. И Алексей оставил службу. Будто не знаешь.

СОФЬЯ. Такой уж нрав. Да разве только один пример? Вон сколько ты носился с Маркевичем. И тоже – все попадал впросак. Ведь дело дошло до вероломства. Когда ты выразил убежденье: все нации для России – дети, и все ей равны, он стал доказывать, что ты разрушаешь государство. Но это же отдает доносом.

ТОЛСТОЙ. Да нет же! Он просто убежден, что там, где подданные, нет места нациям, не понял, что эсты останутся эстами, а латыши всегда латышами, да и армяне везде армяне. Он мил, добросердечен, остер, он предан мне, быть может, и любит, но вправе же иметь свои верованья.

СОФЬЯ. Верованья? Он сам из поляков. Уж эти мне русские патриоты!..

ТОЛСТОЙ. Так, милая, его польская кровь как раз и причина его усердия. Поляк в России почти обязан быть больше патриотом, чем русский. Тут наша вина, а его беда. Поэтому я и сержусь на него и тайно сочувствую. Зла наша жизнь – чего мы не стараемся скрыть, чего не стесняемся? Тот – ума, тот – нежности, тот – своего дарованья, а этот – происхождения предков.

СОФЬЯ. Как можно приятельствовать с человеком, который мыслит не так, как ты?

ТОЛСТОЙ. Но это еще не смертный грех. К тому же он служит, здесь тоже – ловушка. Я оттого и не стал служить, что тут невозможно не замараться. Родная моя, не сердись за братьев. Я, право, не о богатстве пекусь. Но деньги давали мне независимость. А без нее – для чего и жить?

СОФЬЯ. Ты еще веришь в свою независимость?

ТОЛСТОЙ. Хотя бы – в достоинство свое.

СОФЬЯ. А кто писал мне, как в Карлсбаде завязывал башмаки Гагарину?

ТОЛСТОЙ. Что ж делать, коли он не умеет?

СОФЬЯ (вдруг обнимает его). Вот чудище послал мне Господь! Павлин, фантазер…

ТОЛСТОЙ (смеясь). И Дон Жуан. Да сам же и автор «Дон Жуана».

СОФЬЯ. Об авторе говорить не стану, а вот герой его – не герой.

ТОЛСТОЙ. Ты так находишь?

СОФЬЯ. Он не опасен. Он сердцем слабее любой из жертв.

ТОЛСТОЙ (помедлив). Быть может. А все же и у него случались недурные догадки.

СОФЬЯ. Какие ж?

ТОЛСТОЙ. Хоть эта, коли ты помнишь: «Любовь ли здесь так к ненависти близко. Иль ненависть похожа на любовь?»

СОФЬЯ. Это его или твой вопрос?

ТОЛСТОЙ. Это и вопрос, и ответ.

СОФЬЯ (прижавшись к нему). Алеша, как ты мог, как ты мог? Что есть у меня, кроме тебя?

ТОЛСТОЙ. Да ты еще есть.

СОФЬЯ. Тебе всю меня нужно. Оставь ты мне хотя бы кусочек, который есть я. Ведь и ты охраняешь себя в себе, последний редут.

ТОЛСТОЙ. От всех остальных – не от тебя. Скажи мне, ты и впрямь меня любишь?

СОФЬЯ. Мы прожили вместе двадцать пять лет. Не поздно ль допытываться, Алеша?

ТОЛСТОЙ. Не поздно еще, но надо спешить.

СОФЬЯ. О Господи, как ты глуп, мое чудище.

ТОЛСТОЙ. Иной раз мне кажется, что всегда любила ты лишь одного человека.

СОФЬЯ. Кого же?

ТОЛСТОЙ. Вяземского.

СОФЬЯ. Любила когда-то.

ТОЛСТОЙ. А если и сейчас его любишь?

СОФЬЯ. Вздор, вздор, за что мне его любить? За горе мое? За его злодейство? Да выбрось его из головы. Он – негодяй.

ТОЛСТОЙ. Но что-то ж в нем было?

СОФЬЯ. Так вот что не дает тебе жить! Было. Он обесчестил девушку, бросил ее, убил ее брата, женился с выгодой на другой. Его поступки – это поступки вполне беззаконного человека, а все ж…

ТОЛСТОЙ. Продолжай.

СОФЬЯ. Они – поступки. В России столько слабых людей, готовых словом заполнить жизнь! Я все это теперь поняла, тогда же попросту ощущала, как всякое действие покоряет, пусть оно даже немилосердно.

ТОЛСТОЙ. Ты помнишь ли тот вечер в Смалькове? Ты говорила мне, что обманута, что исстрадалась, что ищешь нежности.

СОФЬЯ. Алеша, женщина ищет нежности, но хочет силы. Об чем ты задумался? Скажи, что тут новое для тебя? Вспомни, как разгибал подкову.

ТОЛСТОЙ. Так, да тебя рукой не выпрямишь. (Пауза.) «Ты прислонися ко мне, я стою надежно и прочно!» Вон как я об себе заблуждался.

СОФЬЯ. Ты мне писал, что любишь счастье, полное страданья и грусти. Твоей натуре мученье в радость. (Целует его.) Я мученье твое, но оно тебе нужно.

ТОЛСТОЙ. Яблочный спас, а лето уж кончилось.

СОФЬЯ. «Юнкер Шмидт, честное слово, лето возвратится».

ТОЛСТОЙ. Нет, милая, нет – не возвратится.

Осень

1875 год. Исход сентября. Красный Рог. Толстой сидит в кресле, ноги его прикрыты пледом. Софья Андреевна озабоченно смотрит на него.

СОФЬЯ. Легче стало тебе, Алеша?

ТОЛСТОЙ. Ночь перемог, и слава Богу.

СОФЬЯ. Тебя отравляет этот морфин.

ТОЛСТОЙ. Зато он прочищает мне голову. Иначе и строчки не написать.

СОФЬЯ. Очень разумно и великодушно. Мне ведь ходить за тобой.

ТОЛСТОЙ. Не сердись. Я знаю, я сильно тебя измучил. Когда ты летом из Карлсбада уехала в Красный Рог, я ворчал – так грустно было с тобой разлучаться, а после понял, что ты измаялась.

СОФЬЯ. Алеша, я отдыха не ищу.

ТОЛСТОЙ. Ну вот и осень в Красном Рогу. Пурпур и золото. Загляденье. Да вспомнишь, что впереди зима, и сразу тоска одолевает. Так хочется дожить до весны. Побыть между небом и землей. Ты усмехнулась, а в самом деле – нет ничего счастливей весны. Пусть это сказано-пересказано, что мне до всех, коли я так чувствую.

СОФЬЯ. Да кто ж тебя за это корит? Ты, право, стал мнителен.

ТОЛСТОЙ. Что ж тут странного? С годами мы не лучше, а хуже. Кряхтим да брюзжим. Если сознаться, теперь и весна не та, что прежде. Когда я был и силен, и молод, я жадно ловил ее первый звон. Сколько мне слышалось в нем надежд.

СОФЬЯ. Нет, ты и смолоду был невесел при всей твоей склонности к баловству.

ТОЛСТОЙ. Пожалуй. Когда-то давным-давно в груди моей поселилась мышка и стала ее потихоньку грызть. Я раньше не обращал вниманья, и даже была в ее укусах какая-то неясная сладость, а мышка все делала свое дело и выгрызла из моей души сначала веселость, а там и готовность любить этот мир и все, что в нем есть.

СОФЬЯ. Не худо, что стало ее поменьше. Этой готовностью слишком все пользовались, особенно господа литераторы. А много ль ты видел от них в ответ?

ТОЛСТОЙ. Что ж делать? Я был им неинтересен, за это невозможно винить. А все ж этим летом, когда в Карлсбаде было литературное чтение, Тургенев сам ко мне подошел и вдруг сказал: «Ваша вещь прекрасна». Стало быть, в нем не только враждебность…

СОФЬЯ. «Не только враждебность!» Ах, как он щедр! После всего, что ты ему сделал…

ТОЛСТОЙ. В сущности, все это вряд ли важно. Кабы мне легкий характер Дружинина, да и здоровье, хоть как у Полонского… Ну да тогда уж я был бы не я. А если не я, значит, никто. Были стихи у меня – Гончарову: «Думай собственную думу и иди себе вперед». Его ли подбадривал, себя ли… По правде, я должен был написать: «Иди назад». Тут смысла побольше – все лучшее уже позади.

СОФЬЯ. И я?

ТОЛСТОЙ. Когда привели меня к Гёте, а мне еще не было десяти, старец мне дал на память клык мамонта с изображением фрегата. Тут напутствие: плыви да будь прочен. Видишь, не оправдал подарка. Впрочем, этот грех невелик. Присядь ко мне, дай свою ручку. Теплая, мягкая, как сафьян. Софья, сафьян… Почти одно. Помнишь, в нашу первую ночь я взял ее, а ты испугалась: ох, не расплющите мне ладошку. Теперь уж можешь не опасаться. Вот как не стало у белки зубов, царь отпустил ей мешок орехов.

СОФЬЯ. Полно себя жалеть, Алеша.

ТОЛСТОЙ. Будет весна, поедем в Рим. И всюду будет музыка, музыка. Услышим, как жаворонки поют, ослы кричат, как люди смеются. Увидим мозаики в старой церкви, а в Колизее, через проломы, увидим кипарисы и пинии. И все вокруг будет дышать померанцем. Ты будешь радостна и довольна, и мне на сердце станет легко. Софа, скажи, что мы поедем…

СОФЬЯ. Быть может…

ТОЛСТОЙ. Не так давно был я в Комо. И вновь ночевал на вилле Реймонди. Там на лужайке все тот же ясень, я его мгновенно узнал. Только никто не мог хоть что-нибудь сказать про Пеппину…

СОФЬЯ. И радуйся. Это удача твоя. Остались в твоей поэтической памяти черные глазки да сладкие губки. А встретил бы толстую старуху – на юге женщины быстро старятся и пухнут быстро, – она бы смотрела, не узнавая, выцветшим оком, а после пошла бы прочь, переваливаясь, – вот уж заманчивое свиданье!

ТОЛСТОЙ. Возможно, ее давно уже нет. Этак четыре года назад был в Дрездене – стало страшно. Мадемуазель Констанс умерла, умер Карус. И Вальтер. И фрау Феллер. Даже швейцар в отеле помер. Вот почему нельзя расставаться, покуда мы еще живы и вместе. Пуще всего мне жаль Андрейку. Простил ли он нас?

СОФЬЯ. Да чем мы виновны? Когда он уехал, он был здоров.

ТОЛСТОЙ. Как он молил, как заклинал, чтоб мы забрали его из училища. А я писал ему строгие письма, мытарил его в гардемаринах. А взял на волю – уже было поздно.

СОФЬЯ. Бедняжка. Кто ж знал про его чахотку?

ТОЛСТОЙ. Когда он был совсем малышом, я брал его с собой на охоту. Однажды он достает из торбы первого своего глухаря. Так и вижу его довольную мордочку. Он все тогда придумывал сказки. Одна из них была препотешная – как апельсин подрался с пряником. О Господи… Софа, не уходи.

СОФЬЯ. Да что с тобой нынче? Не кликнуть ли Кривского?

ТОЛСТОЙ. Нет, обойдемся без докторов. (Пауза.) Давно уж отцвел алый шиповник. «Осень. Обсыпается весь наш бедный сад». Помнишь, сидим мы с тобой у озера, а мимо – незнакомый гребец, и вдруг он запел эти стихи.

СОФЬЯ. А ты на радостях прослезился.

ТОЛСТОЙ. Да, правда…

СОФЬЯ. Один себе голосит, другой утирает глаза платочком.

ТОЛСТОЙ. А третья смеется над тем и другим. Не смейся, я ведь не избалован.

СОФЬЯ. Когда человек сознает себя сам, на что ему одобрение общества? И есть ли оно?

ТОЛСТОЙ. Есть или нет, это ведь не последнее слово. Спиноза тебя обучил сомневаться, но сомнение не конец, а начало.

СОФЬЯ. Я так всегда подозревала, что ты есть тайный энтузиаст.

ТОЛСТОЙ. А без того и за стол не сядешь.

СОФЬЯ. Если бы ты мог быть независим, чего всегда так сильно желал, уж верно дописал бы «Посадника». Ты для того себе и придумал такого новгородского римлянина, чтоб укрепиться его свободой. Да то, что придумано, не живет.

ТОЛСТОЙ (помедлив). Мы летом говорили с тобой о пользе поступков.

СОФЬЯ (метнув на него быстрый взгляд). Все вспоминаешь?

ТОЛСТОЙ. Мне нужно было сделать поступок – докончить «Посадника».

СОФЬЯ. Не горюй. Все, что ни делается, – во благо. И что не делается – во благо.

ТОЛСТОЙ. Софа, сыграй мне.

СОФЬЯ. Я что-то устала.

ТОЛСТОЙ. Прошу тебя.

СОФЬЯ. Ну, если так загорелось… (Садится за фортепиано, играет шубертовскую баркаролу.)

ТОЛСТОЙ. Как славно. (Тихо, как бы самому себе.) Но я делал поступки. И был достоин твоей любви. Даром ли столько извел бумаги. Не попусту. Нет, Софа, не попусту. Литература – мужское дело.

СОФЬЯ (играет). Что ты там говоришь, Алеша?

ТОЛСТОЙ. Я говорю, что ты заблуждаешься. Я все-таки смог обойтись без признанья. Да будь его у меня сверх мер, да если бы на какой-нибудь площади мне даже вдруг поставили статую, это не стоило б четверти часа – быть рядом и держать твою руку, быть рядом и видеть твое лицо.

СОФЬЯ. Что ты там говоришь? Я не слышу…

ТОЛСТОЙ (не отвечает, слушает ее игру, потом – с усилием). А все ж я был хороший писатель. (Рука его повисает.)

СОФЬЯ (играет). Алеша… ты заснул? Это мило! Я для него стараюсь, а он… Ну, спи, дитя мое, коли спится. Баюшки. За окном стемнело. И оба мы с тобою устали.

Толстой безмолвен.

Софья Андреевна продолжает играть.

2002

Пропавший сюжет

Посвящается Михаилу Ульянову

Действующие лица

Дорогин Андрей Николаевич.

Вера.

Место действия: Одесса. Время: май 1906 года.

Вечер. Далекий паровозный гудок. Чуть слышен колесный стук. Откуда-то доносится музыка. Квартира Дорогина. Слева – та часть комнаты, где хозяин проводит большую часть времени. На подоконнике – граммофон. Тут же широкий диван, он же – ложе. Массивный стол. Справа – другая часть комнаты, отделенная от левой легкой раздвигающейся портьерой. Сейчас последняя как бы вдавлена в стену, и комната смотрится как одно целое. На левой стороне лишь софа и крохотный столик. В середине комнаты – чуть выдвинутое вперед трюмо. В глубине, посередке, – дверь, ведущая в прихожую и кухоньку. Комната пуста. Слышен поворот ключа. Потом доносится хрипловатый баритон: «О, не буди меня, дыхание весны…»

После короткой паузы: «Нет, ты буди меня, дыхание весны…» Вновь пауза: «А, впрочем, Бог с тобою – не буди».

Входит Дорогин. Ему безусловно больше сорока. Он слегка подшофе, одет неряшливо, но не без изящества. Подходит к граммофону и запускает его. Граммофон послушно, голосом, похожим на дорогинский, во всяком случае, так же хрипловато, поет: «Пусть сердце ваше – льдинка, взгляните на меня».

ДОРОГИН. Охотно.

Граммофон продолжает: «Я – кроткая блондинка, но полная огня».

Ах, так?

«Нам по пути: вы не пожалеете».

Дорогин согласно кивает головой.

Граммофон: «Вы не посмеете мимо пройти. Ха-ха-ха».

(Останавливает иглу.) Мерси. Последняя строка гениальна. «Ха-ха-ха». Быка за рога. (Напевает.) «Слышен стук топоров, рубят лес на дрова, а любовь, а любовь, а любовь все жива». (Задумывается. Потом с неопределенной интонацией, выражающей не то удовлетворенность, не то удивление.) Мелькнула мысль. Ей-богу, она. Полцарства за листок! (Находит на столе бумагу.) Ну, попалась, пташка, стой. (Пишет.) Гм-гм. Не худо. Теперь бы только не вымести его с прочим мусором. Намедни что-то я записал. Из ряда вон выходящее. Где оно? (Шарит по столу.) Нет, брат Дорогин, так не годится. Нужен порядок, побей тебя Бог.

Слышен звонок.

Однако ж. Кого это черт несет? (Идет в прихожую.)

Слышно, как открывается дверь. Негромкий, невнятный голос.

ГОЛОС ДОРОГИНА: «Прошу вас, входите».

Он возвращается вместе с очень худеньким и очень молоденьким существом. Шляпка, накидка, вуалетка, в руке – маленький саквояж.

ВОШЕДШАЯ. Я очень поздно, простите меня.

ДОРОГИН. Не страшно, ночь еще начинается.

ВОШЕДШАЯ. Я – Вера.

ДОРОГИН. Дорогин. Андрей Николаич.

Пауза.

ВЕРА. Вам говорил обо мне Марк.

ДОРОГИН. Марк? (Задумчиво.) Марк… (Вдруг хлопает себя по лбу.) Ах, Марк! Ну конечно же! Говорил. Непростительно стал забывчив. Приходится, верите, все записывать. Особливо ежели явится мысль. Счастье, что это не часто случается. Иначе было бы хлопотно жить. Впрочем, что ж я? Поставьте ваш саквояж.

ВЕРА. Благодарю вас. Марк вам сказал, что я всего на одну ночь? (Снимает накидку, вуаль, остается в черном платье с кармашком.)

ДОРОГИН. Да-да. Теперь я все уже вспомнил. Поди ж ты, прямо из головы вон… Был я, Верочка, в шумном месте. Одно легкомыслие и соблазн. Несколько, знаете, переусердствовал. Вы себе даже не представляете, как постыдно слаб человек.

ВЕРА. Нет, почему же. Я сожалею, что так обеспокоила вас. Но завтра утром я вас покину.

ДОРОГИН. Ради бога. То есть, ради Бога, живите. Хоть ночь, хоть две. Рад вам служить.

ВЕРА. Завтра утром.

ДОРОГИН. Как будет угодно-с. Будете обитать вот здесь. (Широким жестом показывает на правую часть комнаты.) Портьера ходит, как занавес в театре. Вот – поглядите. Таким манером вы от меня надежно укрыты… (Внимательно смотрит на нее и с видимым изумлением покачивает головой.) что, верно, кажется вам нелишним, когда вы встречаетесь с нашим братом. Нет смысла утаивать, что ваш облик делает сильное впечатление. Впрочем, отчетливо ощущение некой монастырской ограды.

ВЕРА (с усмешкой). Уверена, что я – в безопасности.

ДОРОГИН. Не сомневайтесь. Пристойный дом. Хотя, разумеется, есть издержки. Вверху упражняется пианист, а по соседству – первая скрипка. Из оркестра – в курзале. Но не всегда. Место хорошее: близко ряды, фруктовые, птичьи, мясные, рыбные – одним словом, известный Привоз. Отличный утренний моцион. А рядом – вокзал. Порой не спится, гудки поездов тревожат фантазию. Правда, неподалеку маячит архитектура бывшей тюрьмы. Все портит. Ничего не поделаешь.

ВЕРА. Куда ж без нее? Нет, в самом деле, все очень удобно. Благодарю вас.

ДОРОГИН. Теперь, как водится, выпьем чайку. Я сооружу самоварчик.

ВЕРА. Это лишнее, Андрей Николаич.

ДОРОГИН. Лишнего ничего не будет. Заверяю вас. Сейчас я вернусь. (Уходит.)

Вера подходит к софе. Достает из саквояжа халат, домашние туфельки, потом садится к столику, извлекает из кармана платья листок, кладет его перед собой, внимательно всматривается, словно изучает. Слышно, как в кухоньке напевает Дорогин: «Я – кроткая блондинка, но полная огня…» Вера подходит к окну.

ДОРОГИН (возвращается с самоваром в руках, ставит его на стол). О самовар, о бог уюта. В последнее время я стал домовит. Возьмешь этак со стола «Курьер» (Берет со стола газету, листает ее.), взглянешь – и глаза разбегаются. Сколь искусительные возможности! Куда только тебя не зовут! (Читает.) «Вы можете кончить ночь в „Аркадии“. Черт побери! Могу. Но – воздерживаюсь. Тянет к домашнему очагу. (Смотрит на Веру.) «И пальчиком она чертила на затуманенном стекле…» Вас не томит, что окно раскрыто? Ошеломительно теплый май. Весна, знаете, в этом году – манифик… Вы ведь приезжая?

ВЕРА. Да.

ДОРОГИН. Завидую. Все испытаете с остротой, которая уже недоступна нам, туземцам и аборигенам. Представьте, море совсем прогрелось. Прошу вас за стол. Вот калачи. А есть и бублики. Беру их у Друмова, что на Коблевской. На диво поджаристы – издают этакий упоительный хруст. Удостойте вниманием и ветчину. Здесь у нас на углу есть лавочка. Вроде бы неказиста на вид, а товар, знаете, первостатейный. За свежесть ручаюсь. Хотите сыру? От Чичкина. Отличного качества.

ВЕРА. Я сыта. Вот чаю я выпью.

ДОРОГИН. Бублички с маслицем – пища богов. «Я сыта»… Совершенно необязательно быть голодной, чтобы поужинать. Ужин прельстителен сам по себе. Это, радость моя, ритуал-с. А что наша жизнь без ритуалов? Во всякой обрядности есть свой смысл.

ВЕРА. Отнюдь не во всякой.

ДОРОГИН. Ах да, разумеется. Иначе – что же ниспровергать?

Звонок.

Вот это номер! Кто скачет? Кто мчится? Какой еще ездок запоздалый? Минуточку. Все будет улажено. (Идет в прихожую.)

Вера становится за трюмо, опустив руку в карман платья. Из прихожей доносится неясный разговор, потом отчетливый женский голос: «Можешь себя не утруждать!» Хлопает дверь. Возвращается Дорогин. Он смущенно покачивает головой. Вера выходит из‑за трюмо.

За стол. Возобновим нашу трапезу.

ВЕРА. Еще раз прошу меня извинить. Мое присутствие нарушает ваш распорядок.

ДОРОГИН. Ay? Беспорядок – это вы хотели сказать? Порядка нет, да и быть не может. От чего, собственно, все несуразности. Однако забудем этот визит.

ВЕРА. Марк говорил, что такое возможно.

ДОРОГИН. Вот как? Он вас предупреждал? Похвально. Рыцарь идеи, но сплетник.

ВЕРА. Бог с вами, он и не думал сплетничать. Речь шла о другом.

ДОРОГИН. Я понимаю. Насколько покоен сей приют. Ешьте, ангел мой. Эти бублики вознаградят вас за все волнения. Есть два благодетеля человечества. Один – Томас Альва Эдисон, знаменитый изобретатель, и тот безвестный, но быстрый разумом, однажды придумавший пить чай с бубликами. Отужинаем – и отдыхайте. И чувствуйте себя по-домашнему.

ВЕРА. Я постараюсь, благодарю.

ДОРОГИН. Квартирка, в сущности, недурна. Но требует хозяйского глаза. Присмотра, ухода и так далее. Сказывается отсутствие женщины.

ВЕРА (выразительно взглянув на прихожую). И впрямь.

ДОРОГИН. Ах, это? Это не то… Это, дитя мое, коловращение. Еще один источник разора.

ВЕРА. Вы были женаты?

ДОРОГИН. Неоднократно-с. Гражданским браком, само собою. На свободомыслящих дамах.

ВЕРА. Странно – при вашей любви к обрядам.

ДОРОГИН. Ничуть. Я слишком их уважаю, чтоб легкомысленно нарушать. А уж это было бы – неминуемо. Я-то знаю свой подлый нрав. Впрочем, женщины потеряли не много. Я далеко не всегда весел. Хотя и всегда навеселе.

ВЕРА. Сочувствую.

ДОРОГИН. Ничего печального. Тем более есть у меня граммофон. Живем с ним, можно сказать, душа в душу. Томас Альва – золотой человек. Голова совершенно непостижимая. Как я говорил вам, принцип фонографа. Но вместо цилиндра – всего-навсего диски из эбонита с выемками. Пластинка вибрирует, игла движется, перемещаясь по спирали. Крайне приятен как собеседник. Я ему – мысль, а он мне – шансон. Я спрашиваю, а он отвечает.

ВЕРА. Было б, наверное, поучительно – подслушать подобный диалог.

ДОРОГИН. Поверите, я обязан ему лучшими своими сюжетами. Я ведь, коли вам Марк говорил, литератор-с. Сотрудничаю не без успеха в юмористических изданиях, благо их развелось до черта. Почти как свободомыслящих дам. Есть «Пчелка», есть «Маяк», есть «Оса». Я среди них выделяю «Пчелку», охотней всего печатаюсь там. Как видите, у нас с граммофоном одно назначение – тешим людей.

ВЕРА. Каждый по-своему…

ДОРОГИН. Он мне сегодня исполнил одну славную песенку. Как это?.. «Я – кроткая блондинка, но полная огня. И жажду поединка в любое время дня». Не так… я несколько переиначил. Но это не важно. Смысл сохранен.

ВЕРА. О чем же вы пишете?

ДОРОГИН. Все – о нас. О том, как грешим из‑за хлеба насущного. Как любимся, женимся, терпим от тещ. Как мы зависимы от начальства и самых ничтожных обстоятельств. Получается довольно смешно. Да вот на днях был один сюжет. Некая девушка – синий чулок, крайне решительная, эмансипе – приехала на вакации к тетке. А к той захаживает сосед, этакий бильярдист по призванию. И вот наша юная суфражистка начинает бить кием по шарам, чтоб доказать свою равновеликость.

Звонок.

Будь ты неладно! Ну кто там еще?

ВЕРА. Откройте – увидите.

ДОРОГИН. И не подумаю. Немножко потренькают и уйдут.

Звонят долго, настойчиво, но в конце концов смиряются.

Думаю, одна певчая птичка, я ей иной раз пишу куплет. Имеет успех, полна благодарности. Здесь вообще-то достаточно тихо. В дни обретения места под солнцем я пошатался по номерам, по меблирашкам и прочей дряни. Жил, так сказать, во всех городах. В «Базеле» – на Большой Арнаутской, в «Марселе» на Нежинской, в «Венеции» – на Екатерининской, в «Константинополе» – на Греческой. На ней же – в «Лувре», в «Версале». Вот где был вечный круговорот! (Кивнув на дверь.) Простите. Не обращайте внимания. У этих созданий неважный вкус. Почему и читают мои рассказы.

ВЕРА. Не скромничайте. Такое кокетство не лучше женского.

ДОРОГИН. Справедливо. Поза-с. Влияние кулис. Я ведь еще театральная крыса. В свободное время кропаю пьески – всякие квипрокво в одном действии. Для дачных театров и летних гастролей. Приносит некоторый доход. Вы, разумеется, в театр не ходите?

ВЕРА. Нет, почему же, однажды в сезон к нам приезжает Московский художественный. Какое-то время внушал надежды Театр Веры Федоровны Комиссаржевской.

ДОРОГИН. A-а, это не по моей части. Вы – благородная северянка. Стало быть, высоки и строги. А я – легкомысленный южный фрукт. Петрополя вашего не перевариваю. Сырость и ранний полумрак. Нда-с. Полумрак и полусвет. Каламбур сомнительный, не для ваших ушек. Так или иначе, дорогая, но вреден север для меня. Южане на севере быстро старятся. Я, видите ли, человек сиесты. Вы знаете ль, что такое сиеста? Это такой блаженный час, когда светило стоит в зените и о работе не может быть речи. Задергиваются жалюзи, дабы спастись от полдневного жара, и вы возлежите, как Адам. Или Ева. Либо же отправляетесь к морю. Часок потолкуете с Понтом Эвксинским о вечности и земной тщете, и две стихии – вода и солнце – сделают вас неуязвимым. Впрочем, ежели вам потребны не столь высокие собеседники, то можно посидеть и с приятелями у Печесского в городском саду. А коли хотите – у Дуварджоглу. Здесь много таких уютных местечек, созданных для музыки жизни. Короче, это юг, дорогая. Мне уже сорок годочков с хвостиком, а я чувствую себя молодым.

ВЕРА. Я рада.

ДОРОГИН. Я тронут. Сколько вам лет? Гимназию кончили, но недавно?

ВЕРА. Кончила, но давно.

ДОРОГИН. Ну, не очень. Для вас молодость – это, можно сказать, естественное состояние. А я послеживаю за собой. Хожу в гимнастический институт Пытлясинского. А также в яхт-клуб, что на Садовой. Громаднейшее открытие сделал: плоть устойчивее, чем дух. Стал забывчив. Мелькнет мыслишка, надо немедленно записать. Всякие горестные заметы горестно-хрупкого ума. Ночные гостьи. Лежишь во мраке, а рядом – листочек и карандаш. Вот давеча явился сюжетец. Занятно, что скажет столичная штучка? (Озабоченно.) Но где ж бумажка? (Ищет.) Вот старый пес… Куда я ее подевал? Досадно.

ВЕРА. Присядьте. И постарайтесь не мучиться. Вспомнится само по себе.

ДОРОГИН. Легко сказать. Такие сюжеты – раз-два и обчелся – пришло озаренье! О чем-то задумались?

ВЕРА. Нет, ничего. Как, в сущности, все меж собой несхожи. Сколько людей – столько миров.

ДОРОГИН. Резонно. Хотя это и не значит, что сколько голов, столько умов. Много дурней, решающих, как нам жить. Куда ж я заткнул этот чертов листок?

ВЕРА. Я говорила о том, что в каждом заключены особые свойства. От них-то в конце концов и зависят и наше место, и наши действия.

ДОРОГИН. Возможно, дитя мое, вам видней. Но ведь частенько и место, и действия не слишком зависят от наших свойств и даже – от отсутствия оных. Вот красноречивый пример: председатель нашей Судебной палаты. Однажды он стал частью машины и с тех пор не имеет большого значения, каков он сам и все его качества. Действия предполагают характер, но ведь бесцветней нет существа! Личность его никак не окрашена – ничто, пустота, стертый медяк. Разве что чадолюбив, как баба, и нежно тетешкает своих птенчиков. У него их четверо, между прочим.

ВЕРА (резко). Довольно.

ДОРОГИН. Что именно?

ВЕРА. Мне безразличны и он, и детки, и все их нежности.

ДОРОГИН. Однако ж заметьте, что эта вялость, бесформенность, даже отцовские чувства ничуть не мешают ему в полдесятого с чисто кантовской пунктуальностью – хоть проверяй по нему часы – отправляться в присутственное место и выносить свои вердикты. Весьма свирепые и беспощадные. Вы следите за моим рассуждением? Как видите, не злодей по натуре, непримечательный бюрократ занимается ежедневным палачеством. Дело, как видите, не в личных свойствах.

ВЕРА. Стало быть, на нем нет вины?

ДОРОГИН. На нас нет вины, моя дорогая. На мне и на бедных моих согражданах. На тех, кто не вышел в иерархи, и тех, кто не ушел в нелегалы. Странное, знаете, положение у этих людишек на сей земле. Однажды, не спрашивая их согласия, выталкивают на белый свет – изволь отпущенный срок барахтаться. Причем без всякого к ним сочувствия. Точно они не божьи твари.

ВЕРА. А вы им сочувствуете? Вы их высмеиваете.

ДОРОГИН. Ошибаетесь. Смеюсь вместе с ними. Вместе. Я – из того же теста. Хочу облегчить им их удел. Нас посадили на карусель – ни слезть, ни остановить – катайтесь. И я им твержу: не падайте духом, лучше попытайтесь представить, что это не горькая круговерть, а развеселый аттракцион. Вы на празднике, играет оркестр, кружатся деревянные кони, и мы с ними кружимся, мы – на коне.

ВЕРА. Так вы занимаетесь магнетизмом?

ДОРОГИН. В каком-то смысле.

ВЕРА. И удается?

ДОРОГИН. В какой-то мере. Как все вокруг, посильно помогаю клиентам. Живал я в одном домовладении. И были у меня там соседи – преподаватель каллиграфии со звучной фамилией Коссодо и фотограф со звучной фамилией Сокол. Он все говорил: Коссодо подправляет руку, а я подправляю лицо.

ВЕРА. Что ж, тоже выход из положения. Для страусов.

ДОРОГИН. А чем мы не страусы? Барахтаемся, зарывшись в песок.

Пауза.

Дрянное время. Не повезло. Знаете, о ком я подумываю? О некоем неведомом англичанине. Родился он чрезвычайно давно. Где-то в году восемьсот пятнадцатом. Наполеона как раз отправили на остров Елены. Не Прекрасной – Святой, Прекрасной – это у Оффенбаха. (Напевает.) «Э-вое, дочери Зевса, так сказал богиням я…» Итак, Наполеона сослали. А этот господин – тут как тут. И все девятнадцатое столетие проводит в Лондоне у камина. И дальновидно умирает в первый же день нового века. Каков сюжет со счастливым концом? Выиграна целая жизнь. Летом – зеленые лужайки. Зимой, как говорят, цветут розы. Лечит подагру у доктора Ватсона, и охраняет его Шерлок Хольмс. Ни нагаек, ни околоточных. Ни черной сотни, ни красного петуха. Ни председателя судебной палаты с детками…

ВЕРА. Опять вы о нем! Оставьте вы этих деток в покое!

Дорогин заметно удивлен. Пауза.

Коли уж вы такой англоман, еще не поздно переселиться.

ДОРОГИН. К несчастью, мой друг, я умею жить лишь в этой несуразной стране. В этой стране и в этом городе. Больно затейливый городок. Кого здесь нет – армяне, греки, не говоря уже о евреях. Хохлы. Молдаванцы в большом количестве. И даже наш брат великоросс.

ВЕРА. Я не люблю слово «хохлы».

ДОРОГИН. В таком случае прошу извинить. Ей-ей, в нем нет ничего обидного. (Пауза.) Вы, я вижу, затосковали. Просто не знаю, как вас развлечь. Все-таки поищу листочек. Увидите, не сюжет – бриллиант. И прямо относится к нашей беседе. А вы пока послушайте музыку. Модная штучка по имени Ойра. (Ставит пластинку. Идет направо, останавливается у столика, у которого сидела Вера, перебирает бумаги.) Куда я дел его, остолоп… (Напевает.) «Нам по пути, вы не пожалеете…» Не он ли? (Берет листок.) Что это? Что значит сей сон? (Читает с озабоченным видом.) Девятьсот тридцать. Стрелки и улицы. Екатерининская. Пантелеймоновская. (Пожимает плечами.) Синий кружок. В нем таинственный знак – 5 г. Странно. Далее – Тюремная площадь. АУ? Что такое АУ? Отзовись! И черный кружок. Совсем непонятно. Все – в двух шагах от родных ворот. Можно сказать – моя округа. А я объясняю ей, что и где… Загадочно. Пещера Лейхтвейса. (Не заметил, что музыка давно смолкла, что за его спиной Вера, спрятавшая руку в кармашек.)

ВЕРА. Положите бумагу.

Дорогин кладет листок, медленно оборачивается.

Теперь – быстро. Что вы искали? Кто вы такой?

ДОРОГИН. Кто я такой? (Подчеркивает слово «я».)

ВЕРА. Ну! Говорите!

ДОРОГИН (ошеломленно смотрит на нее и вдруг – отчаянно). Стойте! Безумная! Не вынимайте руки из кармана. Говорят вам, я ищу свои записи. (Пытаясь улыбнуться, что плохо ему удается.) Однако, черт побери, как все просто… Всего лить «пиф-паф, ой-ей-ей – и умирает зайчик мой…» Так вы решили меня продырявить? Очень мило. Благодарю. И для этого вы явились в мой дом?

Вера молчит, тяжело дышит, рука – в кармане.

Между прочим, заметьте, я вас не просил оставлять на столе свои бумаги… (Вынимает платок, утирает пот.) Фу, пропасть… Авторское тщеславие никогда не доведет до добра. Сколько уроков, все не впрок. Хотел блеснуть. Распустить хвост. Ну, довольно. Идем отсюда. (Берет Веру за плечи, уводит к столу, за которым они чаевничали, усаживает ее.) Садитесь. Остыньте. Вы вся дрожите.

ВЕРА. Простите меня. Сдали нервы.

ДОРОГИН. Я понял.

ВЕРА. Какое-то наважденье… право… Марк мне сказал, что вы человек абсолютно порядочный.

ДОРОГИН (сердито). Очень польщен-с. Все мы – порядочные люди. И Марк, и я, и тем более вы. Но один порядочный человек от другого порядочного человека сейчас едва не отправил третьего туда, где нету ни слез, ни горестей, ни воздыханий, само собой. Порядочный, доложу вам, сюжет!

ВЕРА (взорвавшись). Да дайте ж вздохнуть от ваших сюжетов! Ну что мне до них и что мне в них? Что за шедевр вы там потеряли, без которого не могли обойтись? Зачем мне, по-вашему, нужно знать, как муж морочит свою жену, а та развлекается с кем попало? Зачем мне знать, объясните вы мне, как копошатся эти людишки, которые ради своей утробы способны ослепнуть и оглохнуть, не видеть, не слышать! Никого, ничего! Зачем мне их тупость? Вся эта пошлость!

Долгая пауза.

ДОРОГИН. Да. Основательная встряска. Успокойтесь. Вот что: хлебните водки. (Ставит на стол графин.) И я с вами. Обоим досталось. Не спорьте. Вы – чуть-чуть. Я – побольше. И нам полегчает. Вы не в себе. Пейте, вам сказали. Так нужно. До дна. Я знаю, что говорю. (Некоторое время ходит по комнате, искоса поглядывая на Веру. Затем останавливается перед ней, засунув руки в карманы.) Пошлость. Еще бы. Любимая брань. Всегда на устах у таких, как вы, благородных, самоотверженных барышень. Извольте-с, поговорим о пошлости. Несколько слов в ее защиту. И не вздумайте, что во мне возопил оскорбленный автор. Отнюдь, уверяю вас. Не подумайте также, что я опьянел. Если и так, то самую малость. Меня ни стопкой, ни двумя не возьмешь. Итак, затюканная всеми пошлость, я хочу сказать тебе похвальное слово. Пока на своих белоснежных вершинах сидят незапятнанные моралисты, не желающие ничего признавать, кроме своих студеных скрижалей, я вглядываюсь в твои черты и вижу в них столько ручного и теплого. Ты связываешь эту хрупкую жизнь с землей, с семьей, с потребностью в близости. Твердят, что ты можешь быть агрессивной. Но агрессивный высокий дух ничуть не лучше и не добрее. Где ты довольствуешься малой кровью, он требует ее океанов. Во имя своих высоких целей он не гнушается быть беспощадным. Ты хотя бы потолерантней, поближе к традиции, а это значит, что ты бываешь сентиментальной, слезливой, сопливой и слюнявой – отличные и редкие качества! От тебя струится сладчайший запах домашних пирогов и варенья, всяческих славных разносолов. Я вижу твой желтый абажур над вечерним столом с горячим чаем. Я слышу медлительные беседы твоих застолий, в них нет прозрений, но – слава Богу! – нет и претензий. Ты ценишь каждое мгновение, зная, что оно не вернется, и хочешь прожить его со вкусом. Твое время катится вдвое, втрое медленней, чем у твоих хулителей. И все равно его так немного, так быстро, так скоро оно кончается! Ты любишь счастливые концы, зная, что плохой неизбежен, ведь каждого поджидает смерть! Твои романы кончаются свадьбами, твои зрелища всегда живописны, твои сюжеты (шутовски кланяется) закруглены. Нет, я не стану бросать в тебя камень за то, что ты хочешь дать отдых и роздых, – так зябко за стенами твоих сказок! Такая стужа, такой мороз. У меня не найдется слов осуждения для твоих перин и твоих одеял, для твоих нетребовательных любовников. Я-то знаю, какое спасение укрыться под ласковой голой рукой, уткнуться в жаркую подмышку, прижаться к живой и теплой плоти. Даже за час, за минуту слитности, за миг один растворенья друг в друге, миг победы над одиночеством чего не простишь, чего не отдашь? Стократ заклейменная и осмеянная, немудрящая, пресная, узколобая, косноязычная, подслеповатая и такая понятная и всепонимающая, прими мое тихое «благодарю».

Некоторое время оба молчат.

(Медленно опускается на стул.) Прошу извинить. Я, видимо, пьян. И ко всему – дурной хозяин. Вам это слушать невыносимо.

ВЕРА. Вы не пьяны. Вы искренни. А слушать вас тяжко. И обидно.

ДОРОГИН. Простите.

ВЕРА. Обидно – за вас.

ДОРОГИН. Вон что… У вас золотое сердце. А стоит причитать над заблудшим? Который тем более вдвое старше. Впрочем, в вашем розовом возрасте всякий уверен в своей правоте.

ВЕРА. Будущее не родится в бездействии. Я действую и уж тем – права.

ДОРОГИН. Посылка отменная. Но позвольте-c, действовали и гунны, и варвары, и Аттила, и Тамерлан-с. И разные другие герои, столь презиравшие созерцателей. «Я действую, значит, я права». А я мыслю, значит, я существую. И не только мыслю. Еще и чувствую. За вами будущее? Какое ж? Будущее бывает всякое. И мы с вами тоже чье-то будущее. Тех, кого давно уже нет. Вот бы спросить их – они довольны? Являем мы собой их мечту? Будущее… С чего же вы взяли, что будущее нужней настоящего? Что истинно важно не то, что есть, а то, чего нет. Не явь, а призрак! Уж эти мне господа гуманисты, которым неведомый эмбрион дороже того, кто жив.

ВЕРА. Вы не смеете.

ДОРОГИН. Отчего ж? Объясните.

ВЕРА. За тех, кто жив, кто-то идет на смерть. Вы знаете.

ДОРОГИН. Знаю-с. Но о том не просил. Не жажду, чтоб за меня умирали. Тем более за мое грядущее, которого не знает никто. Ни-кто. Никто, моя дорогая. Где ваши пифии и Кассандры? Где ваши прорицатели? Миф-с! Не было их. А были, так врали. В состоянии инспирации. (Усмехнувшись.) Я тоже знаю эти минуты счастливого помраченья ума. Всего лишь год назад этот город смотрел на мятежников на броненосце как на апостолов, верьте слову! Один лишь звук у всех на устах: потемкинцы! И снова: потемкинцы! Я сам, снарядив какой-то челн, ездил взглянуть на них поближе. И долго всматривался в их лица. Где же они? Кого уже нет, кто мается в валашской глуши…

ВЕРА. Молчите. Я вас прошу – молчите.

ДОРОГИН. Кто идет на смерть, тот и сеет смерть. Уж так она подешевела, нет мочи. «Пускай ты умер…» Мерси за напутствие. Неоднократно слышал в концертах. Нет, милая, никаких «пиф-паф».

ВЕРА (усмехнувшись). Вы – из толстовцев?

ДОРОГИН. Отнюдь, душа моя. Ни вольтерьянец, ни вегетарьянец. Лев Николаевич непогрешим, я же грешник, причем убежденный. Кроме того, от младых ногтей не выношу, чтоб меня учили. К чему великий старец так склонен. Но он-то «Войну и мир» написал, а те, другие, те только учат. И кабы не ваш девичий стыд, сказал бы я вам, милая барышня, чего они стоят, ваши всезнайки.

ВЕРА. По-вашему, истины не существует?

ДОРОГИН. Истины? Самое лживое слово-с. «Горе вам, книжники и фарисеи!» В детстве жуешь кусочек лакрицы, и вот уж он давно превратился в липкий комок – ни цвета, ни вкуса, пора бы выплюнуть, а все жуешь. Чем был приятен покойный Чехов – сам не терпел подобной жвачки, да и не пичкал ею других. Все-таки свой брат – юморист.

ВЕРА. Заметьте, когда он был юмористом, ему еще не было тридцати.

ДОРОГИН. Что делать? Он – Чехов, а я – Дорогин. Наш брат рядовой долго раскачивается, вся юность уходит черт знает на что. Глядишь – и оскудели, и выцвели, только и остается шутить. Но это хоть не кровавые шутки, когда в тебя всаживают свинец.

ВЕРА. Я все поняла, и я уйду.

ДОРОГИН. Куда уйдете? Кто вас отпустит? Поймите, я не держу на вас зла. Но коли уж мы пустились в теорию, то растолкуйте мне, в чем вина моя, из‑за которой я мог исчезнуть? В том, что я встретился вам на пути? И коснулся краешка некой тайны? В том, что, в отличие от вас, не питаю презренья ни к смерти, ни к жизни, напротив – испытываю слабость к нашему грешному бытию и ко всем его четырем стихиям? (С поклоном.) Ежели под стихией огня, само собой, разуметь женщину. В том, что не слушаю новых оракулов, предпочитая им граммофон? Но он не глупей, зато мелодичней. И родственнее моей натуре. Он – граммофон, а я – графоман. Да! Представьте! Люблю сюжетцы, которые вы так презираете. Люблю, и все тут – такой сюжет! Готов просидеть за этим столом, пока наконец не хватит кондратий. Ну так как же – кругом виноват? Или заслуживаю снисхождения?

ВЕРА. Вы – мой хозяин, я вам не судья.

ДОРОГИН. А вы – моя гостья, и я говорю вам: не надо меня ни судить, ни жалеть. Лучше уж о себе подумайте. О том, что еще предстоит. Неизбежно. Вы ведь вчерашняя гимназистка. Для вас это все – продолженье игры. Но эта игра, мой ангел, жестокая. Можно и самой стать игрушкой. Что вы знаете о тюремной бурде, о ночных перестуках, о небе в клеточку?

ВЕРА (негромко). Предостаточно, Андрей Николаевич. Я – беглая. До сих пор не смекнули? (Помедлив.) Меня должны были переправить. За границу. Все было уже готово. Но обстоятельства так сложились… Впрочем, это не важно. Должна заменить. Ничего другого не остается.

ДОРОГИН. Кого… заменить?

ВЕРА. Моего товарища. Он взят. И – довольно. Я много сказала. Слишком много. Я нынче сама не своя.

ДОРОГИН (с усилием). Ничего другого не остается?

ВЕРА. Вы не верите в будущее, но оно у вас есть. У меня его нет, но я в него верю. Однажды вы вспомните этот вечер. Не надо ничего говорить. Пустите уж лучше эту шарманку.

ДОРОГИН (после паузы). Ничего другого не остается. (Заводит граммофон.)

Звучит низкое контральто:

«Нам по пути,

Вы не пожалеете.

Вы не посмеете

Мимо пройти».

(Вместе с граммофоном.) Ха-ха-ха.

2

Ночь. Паровозные гудки. Неподалеку звучит музыка.

ДОРОГИН. Не спите?

ВЕРА. Не спится.

ДОРОГИН. Вот это зря.

ВЕРА. Конечно. Так ведь и вы не спите.

ДОРОГИН. Ну, город… Никак не угомонится. Из каждого окна – до-ре-ми… (После паузы.) Все думаю, как это – вы и Марк? Какая связь?

ВЕРА. Почему бы нет?

ДОРОГИН. Он ведь другого вероисповедания.

ВЕРА. А что это значит?

ДОРОГИН. Что он – эсдек. Как говорится в крыловской басне: ты се-р, а я, приятель, се-д. Ты – эсер, а я – эсдек. Социал-демократ. Муж солидный, к авантюрам не склонный. Он однажды сказал о ваших друзьях, что они – истерики, неспособные к повседневной работе в массах.

ВЕРА. Почему вы решили, что я – эсер?

ДОРОГИН. Ну а кто же?

ВЕРА. Я выгляжу истеричкой? (Вынимает револьвер.) Из-за этой машинки? Не судите по мне. (Кладет оружие в свой кармашек.)

ДОРОГИН. Что вы, ангел мой, с кем не бывает?

ВЕРА. Кстати сказать, у меня и Марка могут быть разные убеждения, но в одном мы сходимся: мир этот болен. Что ж до лечения – каждый волен иметь свои средства.

ДОРОГИН. Вы – за хирургию. Я не скажу, что Марк со товарищи ее отрицают. Совсем напротив. Тем более, насколько мне ведомо, он не из робких эволюционистов. После «великого размежевания» принадлежит к весьма решительному и бескомпромиссному большинству. Но одинокий «пиф-паф» им смешон. Им подавай землетрясение. (Пауза.) Все же простите мою бестактность, давно вы знакомы?

ВЕРА. Только три дня. Нас свела одна дама. Нет, она – не в движении. Но – сочувствует. Видимо, добрая баба.

ДОРОГИН. Тэк-с. Сдается, я эту даму знаю. Особнячок на Елизаветинской. Говоря поэтическим языком, «негоциантка молодая». Очень, очень светский салон. Профессура. Адвокаты. Певцы. А также мистики и теософы. В высшей степени либеральный насест. Такое у нас начало столетия. Прежде были одни гонители, теперь появились и меценаты. Миллионеры и те дают денежки. Все сочувствуют радикальным идеям. Актриса императорской сцены читает с вызовом вирши «К морю». Зал в восторге. Помилуйте – скрытый смысл! Волны, прилив, наконец, буря – это уж даже младенцу ясно. Плескание рук и крики «Браво!».

ВЕРА (помолчав). Из этого следует лишь одно: деспотия стала невыносима.

ДОРОГИН. Не спорю-с. Но деспотия моды невыносима ничуть не меньше. Впрочем, это не вчера началось. Когда вашу тезку Веру Засулич, которая произвела «пиф-паф», господа присяжные оправдали, больше всех аплодировали сановники и их жены, сидевшие в первых рядах.

ВЕРА. А откуда знаете Марка вы? Что вас связывает?

ДОРОГИН. Мы были соседи. Старый дом с галереей, глядящей во двор.

ВЕРА. Галерея – еще не основание помогать ему в подобных делах.

ДОРОГИН. Да? А цепи общественного мнения? А все тот же хороший тон? Наш отечественный интеллигент обязан споспешествовать подвижникам. Это традиция, черт возьми.

ВЕРА. Вам непременно надо казаться хуже, чем вы есть?

ДОРОГИН. Ну зачем же? Мы с Марком симпатичны друг другу. Славный малый, хотя и весьма простодушен. Пылок, однако ж недальновиден. Как большинство его соплеменников. Впрочем, вы уже сдвинули бровки. Вам этот разговор неприятен.

ВЕРА. Как всякому русскому человеку, который блюдет свое достоинство.

ДОРОГИН. Сейчас вы вспомните про Левитана. Не хмурьтесь, милая. Я ведь не спорю. Я лишь вздохнул: кто сеет ветер… Оставим. История нас рассудит. Вы устали. Вам надо спать.

ВЕРА. Слишком обильное чаепитие. На ночь – рискованно. Гонит сон.

ДОРОГИН. Пожалуй. Тем более чай отменный. От Тертуса. Репутация фирмы-с! Честность выгодней во всех отношениях.

ВЕРА. Возможно. В выгоде я – профан.

ДОРОГИН. Уж понял. Вы из тех, кому честность всегда в ущерб. Лягте удобнее. Представьте, что за окошком – дождь. Кап-кап. Тут же закроете глазки. Попробуйте также мечтать о несбыточном. Удивительно убаюкивает.

ВЕРА. Тоже опасно. Все проспишь.

ДОРОГИН. Тем лучше. Нет ничего такого, что было бы опасно проспать. «Счастлив, кто спит, кому в зиму холодную грезятся ласки весны». Помнится, в детстве я засыпал в мечтах об острове Мадагаскаре. Очень хотелось туда попасть. Есть у вас свой Мадагаскар?

ВЕРА. Не помню. Мне все легко доставалось.

ДОРОГИН. Богатое семейство?

ВЕРА. И очень. И я – единственное дитя.

ДОРОГИН. Вообразите, я был уверен.

ВЕРА. Жаль, если так.

ДОРОГИН. Есть много легенд. И та, например, что безбедное детство учит любить покой и негу. Полная ерундистика. Вздор-с. Все обстоит как раз напротив. Такое начало опасно тем, что после не различают опасности. Девочкам, не хлебнувшим лиха, море – по щиколотку. А зря.

ВЕРА (чуть помедлив). Да, детство было и впрямь золотым. Даже и юность. Помню, как летом, после выпуска, приехала к дяде. И был там один памятный вечер. Нет, ничего не произошло. Но ведь ощущение острей события. Сильней ударяет и дольше живет. Так вот – мы шли бесконечной аллеей, над нами раскачивались фонари. Китайские, разноцветные, знаете? Такой от них лился праздничный свет, что вдруг показалось – вот моя жизнь. И сразу же появилось странное колючее чувство, совсем не радостное, наоборот – больное, тревожное, одновременно испуг и стыд.

ДОРОГИН. А шагал ли рядом студент?

ВЕРА. Что за студент?

ДОРОГИН. А непременный-с. Бедный родственник. Или репетитор кузенов. Должен же кто-то быть просветителем.

ВЕРА (смеясь). Нет, просветитель был много раньше. Мне не было и пятнадцати лет. Жили у нас тогда англичанка и учитель музыки – в бурной юности он слыл надеждой консерватории. Он оказался тайным пьяницей, но я поклялась сохранить секрет: он очень дорожил своим местом. Мы подружились, и после уроков он забавлял меня – знаете чем? У него был приятный тенорок, и он исполнял всякого рода державные марши и песнопения на крайне фривольные мотивчики. Однажды даже он спел «Коль славен», взяв мелодию препикантной штучки. Я хохотала до неприличия.

ДОРОГИН. А не помните, как это звучало?

ВЕРА. Боюсь, забыла… (Пытаясь вспомнить.) Та-ра-ра… ри-ра-ра… Та-ра-ра…

ДОРОГИН (подпевая). Ра-ра-ра… Та-ра-ра…

ВЕРА. Нет-нет… та-ра-ра… возьмите выше…

ДОРОГИН. Та-ра-ра…

Напевают, помогая друг другу.

Похоже, мы с вами спелись. Стройный дуэт.

ВЕРА. А это вам как? (Поет на бойкий, галопирующий мотив.) «Царствуй на славу нам, царствуй на страх врагам…»

ДОРОГИН. Батюшки! А ну – научите! Просто отличная шансонетка. И я с вами… (Поет.) «Царствуй на славу нам…»

ВЕРА. Вот так он кощунствовал потихоньку, а мне это нравилось, страшно нравилось!

ДОРОГИН. У каждого свой путь в инсургенты. У вас – достаточно музыкальный.

ВЕРА. Я никогда так не веселилась. Это была первая тайна. Ну а вторая – и вовсе восторг! Моя англичанка в него влюбилась и призналась в безумной страсти. Это – при всей-то врожденной сдержанности! Он спьяну уверил ее во взаимности, а протрезвев, задумал бежать. Я еле его отговорила.

ДОРОГИН. Отличный сюжет.

ВЕРА. Дарю его вам. Хоть грех смеяться над сильным чувством. Бедняжка была в таком состоянии, что толком не могла объяснить ученице неправильные глаголы в прошедшем времени. Для нее существовало лишь настоящее.

ДОРОГИН. Что же, она была права. Будущее – это придуманный миф, а прошедшее время – миф пережитый.

ВЕРА. Про будущее я уже слышала. А почему же прошлое – миф?

ДОРОГИН. В конечном счете мы создаем и то и другое, чтоб нас это грело. (Напевает.) «Вспоминаешь ли ты тот лесок, ту сосну?..»

ВЕРА (после паузы). Скажите мне, почему вы решили, что я из такой семьи?

ДОРОГИН. А прикидывал, что вас вывело на вашу стезю. (Напевает.) «Ту любовь, те цветы, ту хмельную весну?»

ВЕРА (усмехнувшись). Счастливое детство?

ДОРОГИН. Чувство вины-с. Меньшой брат не давал покоя. Неизлечимый русский недуг.

ВЕРА. Не дай нам Бог от него исцелиться. Осталось бы только сытое свинство и убежденность, что нам с рождения дается своя отдельная Русь.

ДОРОГИН. Все ясно. Липовые аллеи и разноцветные фонарики, а рядом изба с паутиной в углах. Стыд и испуг. Хорошо-с, допустим. Боль за человечество. Понял. Но объясните мне одну странность. Не знаю, зачем вы здесь, и не допытываюсь, просто скажите: так, значит, совесть заставила вас пойти в террор?

ВЕРА. Андрей Николаич, вы зашли далеко.

ДОРОГИН. Не дальше, чем вы могли бы зайти. Причем – недавно. Под этой крышей.

Вера хочет прервать его.

Да не винитесь. Я вас не корю. Я спрашиваю с открытым сердцем. Хочу постичь. Как можно казнить? Вон тот же Марк, так сказать, – агитатор. Растит посильно сознание масс. Само собою, и эта деятельность может дорого обойтись, но все же он обращается к разуму. А вы – к инстинктам. И самым темным…

ВЕРА. Кто – ратоборец, кто – крот истории. Пока премудрые ортодоксы разбудят сознание, утечет океан. Сознание меняется медленно, тем более от ученых статей и от кустарной пропаганды. Им надо прожить несколько жизней – дождаться плодов от своих семян. Страна будет гнить и разлагаться, деревня – нищать, интеллигент – оскотиниваться, мерзавцы – жить в свое удовольствие. А Марк будет обращаться к разуму и собирать фабричных в кружки для всяческих задушевных чтений.

ДОРОГИН. Каждый хочет собрать свою компанию, Марк – фабричных, а вы – пейзан.

ВЕРА. Пейзан как раз собирать не надо. Поскольку они изначально вместе. Мужик миром живет.

ДОРОГИН. Ну да, разумеется. Вы поставили на мужика.

ВЕРА. Не на студентов и не на люмпенов. Россия – крестьянская земля.

ДОРОГИН. Боже неублажимый, вот горе-то… Вы, натурально, дворянских кровей?

ВЕРА. Это не важно.

ДОРОГИН. Так я и думал. Мое геральдическое дерево – скромное. Ежели вы – генеральская дочь, то я даже не титулярный советник. Плебей-с. Но… бездна здравого смысла.

ВЕРА. Какие уж бездны у здравого смысла? Здравый смысл бездны обходит. По краешку норовит проскользнуть.

ДОРОГИН. О да, куда достойнее рухнуть и не собрать своих костей. Вновь повторю: горе вам, книжники. Вы говорите о мужике. А если он без вас обойдется? Ведь он вас на дух не принимает! Это дом запретный, закрытый, вам в него дверцы не отворить – ни страданием, ни опрощением, ни готовностью положить свою голову. В лучшем случае посмеются, в худшем случае ушибут. Вы губок не надувайте, вы слушайте. Я сам – мужик, я – черная кость. Я знаю деревню и сколько в ней лютого. Знаю Русь. Не зря дороги месил. Был грузчиком, плотогоном, хористом, кондуктором, посыльным в редакции. Чтоб юмор писать, надо крепко помыкаться. Меж нами есть разница.

ВЕРА. Знаете в чем? Я, дворянская дочь, мужика не боюсь.

ДОРОГИН. От неведенья-с.

ВЕРА. Нет, я вполне представляю, что возмездие может быть и жестоким. Но оно неизбежно, значит – оправданно. Само слово уж говорит о том, что оно заслуженно. Воз-мез-дие. Отмщение.

ДОРОГИН (с хмурой усмешкой). И аз воздам.

ВЕРА. Вы что-то бросили о терроре. Стало быть, о насилии. Так? Но насилие взрывает застой. И поэтому помогает движению. А движение – высший закон этой жизни.

ДОРОГИН. Жизни? Как сказать! Не всегда. У движения, знаете, свое движение. Нынче – походя смахнет человека, завтра – походя пожрет человечество. И останется только высший закон. Завершивший движение.

ВЕРА. Ох, не пророчьте. Вы ведь, кажется, пророков не жалуете. Мир умнеет.

ДОРОГИН. В самом деле? Давно-с? Что же вас навело на эту мысль? Общее смягчение нравов? Маньчжурский разгром? Кишиневский погром? Расстрел безоружных в Санкт-Петербурге? Экспроприации? Покушения? Царь Николай, по прозвищу Палкин, повесил пятерых декабристов, за что уже восемьдесят лет его клянут на всех перекрестках. Нынче о подобной безделице никто бы даже не заикнулся. «Мир умнеет». Вот горе-то от ума…

ВЕРА. Бедный вы мой Мефистофель из «Пчелки»! Ну до чего ж вам не повезло! Не смогли по собственной мягкотелости отказать соседу по галерее. Навязал он вам гостью – теперь терпи! А уж вы ль не старались? И чаем поили, и кормили калачом с ветчиной, и прогнали ни в чем не повинных пташек, да еще заводили ей граммофон. И за малым не угодили под пулю. Да выслушиваете какую-то чушь.

ДОРОГИН. Не оплакивайте меня, Маргарита. Мои делишки не так дурны. Сыт, пьян и нос в табаке. А вам бы понять простейшую штучку: вот этот симпатичный предмет, который вы назвали машинкой, творит совершенно особый климат-с. Ежели можно пульнуть в одного, то почему ж не в двух или в трех? Ежели можно убить в острастку, то можно и предупреждения ради. И даже – для возбуждения ужаса.

ВЕРА. Простите, но это абсурд.

ДОРОГИН. Простите, мы называем абсурдом все то, что кажется сегодня немыслимым. Вчера же это могло быть нормальным. Тем более завтра.

ВЕРА. А завтра будет прекрасное и светлое утро.

ДОРОГИН. Еще бы. Утро после победы. Только на него и расчет. Но как поведут себя победители? Борьба – понятие романтическое, она с трудом переносит будни. К ней приобретаешь привычку.

ВЕРА. То будет прекрасное, светлое утро. Жаль, что я его не увижу.

ДОРОГИН (не сразу). Не увидите?

ВЕРА. Нет, Андрей Николаич.

ДОРОГИН. Вы это осознаете?

ВЕРА. Конечно.

ДОРОГИН. О, будь они прокляты, хотел бы я знать, кто, не дрогнув, вас послал на заклание?

ВЕРА. Вот этого вам знать и не нужно.

ДОРОГИН. Тогда скажите: как вы решились?

ВЕРА. Вы не поймете.

ДОРОГИН. Ну хорошо. Так, может быть, вы поймете меня? Послушайте, спастись от неволи – еще не все. Больше чести и мужества – спастись от догматов. Причем кровавых.

ВЕРА. Кровавых… Что делать, Андрей Николаич? Вы говорили о лживых истинах. Те лживы, что родились в кабинетах, но уж не те, что с кровью дались.

ДОРОГИН. Полноте, там, где кровь, – нет правды. Лишь злоба и зло.

ВЕРА. Ну как вы можете? Вы близко не видели этих людей.

ДОРОГИН. Бог миловал.

ВЕРА. Вы ведь совсем не знаете их самоотреченья, их святости. И сколько в них неподкупной любви.

ДОРОГИН. Осмелюсь не согласиться. Знаю-с. Всех неподкупней был Робеспьер. Так и звался – Максимилиан Неподкупный. И впрямь – любвеобильный был малый. Неутолимо любил гильотину. Спал и видел, как накормить ее досыта! Истинно святой человек! Вы правы – так я любить не умею. Прошу простить, если я ненароком задел ваше религиозное чувство.

ВЕРА. Теперь его немного осталось. Мама была неистова в вере и следила за моим воспитанием. Женщина со строгой душой. Поверите, я знала все службы и сильно чувствовала их поэзию. Но это, Андрей Николаич, ушло.

ДОРОГИН. Давно-с?

ВЕРА. С тех пор, как я поняла, что смиренье – признание в поражении.

ДОРОГИН. Не заблуждайтесь, моя дорогая. Вы просто заменили богов. Даром вы говорили о святости? Вы и творите – на свой манер – новые жития святых. Понадобились новые мученики.

ВЕРА. Что ж тут поделать? Так было, так будет. Кто хочет спастись, а кто спасти.

ДОРОГИН. Ну как же! Этакий Спас на крови! Нет, это тот героический театр, где не выживут ни актер, ни зритель. Хотел бы я вбить в вашу головку, что мученичество само по себе ненатурально, а значит – бесплодно. И пуще всего – заключенный в нем вызов. Храни нас, Господи, от человека, который видит в себе укор человечеству. Нет уж, увольте, черт бы вас взял! Предпочитаю вас видеть живой. Слышите – живой, а не мертвой!

ВЕРА. Без жертвы – нельзя.

ДОРОГИН. Почему, сумасшедшая?

ВЕРА. А потому что она – искупление. Ты отнял жизнь – отдай свою.

ДОРОГИН (после паузы). Уедем.

ВЕРА (с улыбкой). Куда же?

ДОРОГИН. Найдем местечко. Не может быть, чтоб оно не сыскалось. Есть море, и есть попутный ветер. Есть небо – голубое, без облачка. Уедем. Я вам не обещаю вечной любви, но в вашей жизни будет радость. Это немало.

ВЕРА. Нельзя.

ДОРОГИН. Отчего же?

ВЕРА. Я не одна.

ДОРОГИН. Где ж он? Почему он не с вами?

ВЕРА. Вы не поняли. Не он, а они.

ДОРОГИН. «Они», «они»… А что мне до них? Они плодов от семян не дождутся. Погубят себя, погубят вас.

ВЕРА. Есть стихи – я их узнала девчонкой. Представьте деревню в сентябрьский сумрак. Помните эту горькую грусть, которая скрыта в осеннем поле? Его беззащитность перед судьбой? Вы давеча говорили о том, как читала актриса в блестящем зале, какую устроили ей овацию. Тогда все было не то и не так – две свечки и четверо за столом. В тот раз я эти стихи и услышала. И голос того, кто читал, был слаб, и глаз его я почти не видела, а куда до него вашей артистке! Давно его нет, а я их помню. Так разом во мне отозвалось… все вместе – и восторг, и тоска, и тайная присяга, и выбор. Хотите послушать? Название «Реквием».

Дорогин молча кивает.

(Читает.) «Не плачьте над трупами павших борцов, Погибших с оружьем в руках, Не пойте над ними надгробных стихов, Слезой не скверните их прах. Не нужно ни гимнов, ни слез мертвецам, Отдайте им лучший почет: Шагайте без страха по мертвым телам. Несите их знамя вперед!»

ДОРОГИН (с неопределенной усмешкой). Могу представить, что с вами было. Слова, своевременно произнесенные, действуют с магической силой. Особенно слова зарифмованные. Я, между прочим, знал автора.

ВЕРА (живо). Правда?

ДОРОГИН. Незаурядный был выпивоха. С ним рядом и я, и ваш музыкант вполне могли бы сойти и за трезвенников.

ВЕРА. Это все, что вы можете рассказать?

ДОРОГИН. А вы чего бы желали? Вздохов? Так он ведь это нам запретил. «Не плачьте над трупами павших борцов». Как дальше? «Шагайте по мертвым телам». Пленительные призывы. Браво. И в самом деле – что плакать над трупами? Трупы, они ведь трупы и есть. Стоит ли на них тратить слезы? Но, видно, я никуда не гожусь – я буду плакать над тем, кто дорог. Я не хочу шагать по телам. Не хо-чу. Ни по живым, ни по мертвым. Так уж я дурацки устроен. Я не хочу наряжать в слова любой понадобившийся мне смысл. Я этой азбуке учен: делай обратное тому, что скажешь. Отец меня сек и приговаривал, что высшее благо есть милосердие. Держава секла и твердила то же. Ах, моя милая, ах, моя бедная, зачем меня не было рядом с тобой? (Гладит ее волосы.)

ВЕРА. Не нужно…

ДОРОГИН. Ты не бойся меня. Слышишь, пигалица, не бойся. Слышишь, глупый ребенок? Я свой. Сам не знаю, как вышло. Ты слышишь?

ВЕРА. Слышу, нелепый вы человек. Господи, вот беда так беда. Зачем еще я вошла в вашу жизнь?

ДОРОГИН. Какие беды мои? Мираж. Что я один? Да с кем же мне быть-то? Литераторская амбиция? Пшик. Я не сегодня с ней распростился. Злорадство друзей, когда нет фортуны? Можно и его пережить. Все – вздор. А важно сейчас одно: уйти, пока за нами не гонятся.

ВЕРА. Невозможно.

ДОРОГИН. Мне это лучше знать. Если беглых двое – вполне возможно. И хватит играть в казаки-разбойники. Доверься взрослому человеку.

ВЕРА. Невозможно.

ДОРОГИН (лихорадочно). Вдвоем – спасемся. Двое беглых не пропадут. Поодиночке нас быстро выловят. На это они мастера.

ВЕРА. Кто – они?

ДОРОГИН. И те и те. Казаки и разбойники. Но мы ведь тоже не простаки. Подальше от этого заповедника с болваном на троне, со всей его сволочью и ненавистью из всех щелей. Умчимся, дружок, под покровом ночи. Хоть на остров Мадагаскар.

ВЕРА. Нельзя.

ДОРОГИН. Это, знаешь, такое чудо – можно увидеть разве во сне. При самом знойном воображении. Целый Индийский океан омывает знаменитые бухты, изрезанные, словно фиорды: Марамбитра, Бомбетоке, Майямбо. Музыка! На горах Анкаратра дымятся тлеющие вулканы и плещут горячие источники. А что за живность! В воде – крокодилы, в чащах – лемуры. И носятся бабочки. Всех расцветок, какие есть на земле! Люди тоже – один к одному – малагассы! Лица оливкового цвета, волосы курчавы и вьются. Но мы углубимся, пройдем к нагорью – там, у озера Алаогра, живет роскошное племя гова. Лучшего места, смею уверить, не сыщешь на всем Мадагаскаре.

ВЕРА (смеясь). Как это вы тогда сказали: Боже неублажимый?

ДОРОГИН. Вот именно. Ублажить его нечего и надеяться. Всякий день уж что-нибудь да испечет. Единственное средство – дать дёру.

ВЕРА. Озеро Алаотра? Красиво.

ДОРОГИН. Немыслимо, невероятно красиво.

ВЕРА. Но этого ж никогда не будет!

ДОРОГИН. Не будет? И я навсегда останусь один на этой клятой земле? Один, как забытый крест в степи над чьим-то таким же забытым прахом? Что? Не похож? Такой развеселый и независимый господин? Майский жук на цветочной клумбе? Этакий папильон в чесуче? Не верь ни глазам своим, ни словам моим. Послушай, я тебе расскажу, что такое – человек без нее. Он притвора. Он делает вид. Делает вид, что все в порядке. Подмигивает себе самому. И называет себя свободным. А что ему еще остается? Надо, китайский фонарик, жить. Вот он и ерничает понемножку. И пыжится, как индейский петух. На самом же деле – всего боится. Боится осточертевших стен. Осеннего дождика. Зимней вьюги. Боится ранних весенних сумерек, когда вдруг вспыхивает душа. А пуще всего на свете боится – остаться наедине с собой. Вот почему при первой возможности оказывается среди каких-нибудь олухов, тянет горькую, слушает всякий вздор или распахивает свои двери перед любой залетной пташкой. У него отменные органы чувства. Он в темноте кромешной, египетской, различает решительно все предметы и слышит при этом все близкие шорохи и все далекие голоса. А как умеет он вспоминать! Он воскрешает все, что с ним было в детстве, в отрочестве и в юности, когда все еще ему пред-сто-яло. И супостату не пожелаешь этих роскошных воспоминаний! Ты давеча говорила о Чехове. Думаешь, он погас от чахотки? Черта с два! От своего одиночества. Впрочем, и от чужого – также. Люди этакой конституции кожей чуют, как холодно человеку. Не возражай. Я знаю: «борьба»… Делает честь твоей отваге. Но ты же призналась – сама, невзначай, – что будущего у тебя нет. А что ж такое эта вселенная без будущего – твоего, моего, – как не великое одиночество? И все-таки, все-таки есть спасение: ты – у меня, и я – у тебя. Там, где двое, там и надежда.

ВЕРА (с живостью). Надежда?

ДОРОГИН. Да, родная моя. Что наша жизнь? Одна надежда. Нет надежды – и жизни нет. Уедем. Я обещаю тебе вечную любовь – ты довольна? Вечную. До гробовой доски. Как в старых, чувствительных романах. «Они преданно любили друг друга, и оба умерли в один день». Заманчиво? Что может быть лучше! Но до этого печального часа – головы на одной подушке. Твои волосы – на моей щеке. Весь наш срок. Я состарюсь, а ты не заметишь. Не увидишь никаких перемен. Ни морщин, ни складок, ни первой плеши, ни единого признака увядания. И станет попросту неразличимо, где ты, где я, мы будем – одно.

ВЕРА. Боже мой, какое несчастье…

ДОРОГИН. Черт бы нас взял! И поделом! Как туп, бессмыслен, бездарен мир, ежели час своей гениальности мы сами называем несчастьем! Ведь мы родились для этой минуты. И жили лишь для нее одной. Хочешь переменить все на свете и даже этого не поняла.

ВЕРА. Андрей Николаич, простите меня.

ДОРОГИН. О чем ты, маленькая дуреха? Я полюбил. Это раз бывает. Может быть, у одного из тысячи. Или даже – из миллиона. Должно случиться невероятное, должны совпасть какие-то атомы, особое расположение звезд, чтоб человек очнулся богом. И только подумай, сколько ближних женятся, любятся, размножаются, и все это – ничего не значит. Кислые, смешные союзы с унылой возней на простынях. Всему этому цена – двугривенный. А мне сейчас воздуха не хватает – от нежности, жалости, от тоски. Смотрю на тебя – ревел бы в голос. Как баба. Если бы только мог.

ВЕРА. Я – тоже. И страшно, и стыдно. Но – правда. И бесконечно хочется жить.

ДОРОГИН. Мы не расстанемся. Ни на миг.

ВЕРА. Дайте мне ваши руки. Вот так. (Касается их губами.)

ДОРОГИН. Дурашка моя… Сошла с ума… Пальцы у тебя – ледяные.

Совсем темно. Они приникли друг к другу и стали неразличимы. Далекий гудок и стук колес.

ВЕРА. Попробуйте хотя б задремать. Слишком много для первой встречи. Любит потешаться судьба. Вчера еще я моталась по улицам, не знала, где мне найти прибежище, не знала, что вы есть на земле. А вы в это время изобретали какой-нибудь развеселый сюжет и морщили лоб, как Эдисон. Обедали в городском саду, пили вино и размышляли, как лучше провести вечерок. Господи, куда мне деваться, у тебя в самом деле родное лицо. Слышишь, я говорю тебе «ты». Невероятно, как я осмелилась. Большая дерзость с моей стороны. А ведь слыла воспитанной девочкой. И обратиться подобным образом к человеку, который годится в отцы! Подумать, я еще не жила, а ты уже был отпетым бродягой. Где только не носило тебя, пока я росла, ходила в гимназию! А дальше и вовсе – где юг, где север? Две жизни – и ни единого звенышка, которое смогло б их сплести. Твою – открытую, мою – погребенную. Все разно, все розно, от дела до мысли. Все розно, и – никого родней. Так странно, ты рядом, и, чтоб коснуться, не нужно даже рукой шевельнуть, а наши жизни плывут над нами, не смешиваясь, как две реки. Так страшно – наши дыханья слиты, а нас относит все дальше, дальше. Тебя от меня, меня от тебя. Вот я тебя и заговорила. Вот и убаюкала. Спи.

Долгая пауза. Робкая светлая полоска проникает в комнату. И вслед за ней такой же робкий шумок пробуждающегося города.

Светает. Право слово, светает… (С неопределенной усмешкой.) «На святой Руси петухи поют. Скоро будет день на святой Руси». (Торопливо собирается, вновь внимательно разглядывает вчерашний листок, потом рвет его на мелкие кусочки. Подходит к Дорогину, долго смотрит на него.) Боже неублажимый… Сверх мер… (Прижавшись к нему, чуть слышно, но внятно.) Слушай. Запомни, что я скажу. Ты слышишь меня?

Не открывая глаз, Дорогин не то наклонил голову, не то кивнул.

Только запомни: меня зовут Надежда. На-деж-да. (Едва коснувшись губами его лба.) Так не забудешь? Прости меня. (Уходит в прихожую.)

Доносится легкий стук затворившейся двери. Голоса становятся все отчетливей. Кричат разносчики, продавцы, старьевщики, мальчишки-газетчики. Приветствуют друг друга соседи. Стало людно и шумно.

ДОРОГИН (открывает глаза). Вот это мило. Можешь представить, совершенно уверен, что мы беседуем. Явственно слышу твое сопрано, на самом деле – сковал Морфей. Скан-дал-с. Ты где, китайский фонарик? (Проходит по комнате, заглядывает в прихожую.) Не видно. Куда ж это она выскочила… дурашка? Не пойму. Будем ждать. (Старается держаться спокойно, но это ему дается с трудом.) Ого! Вот-вот, половина десятого. Господин председатель Судебной палаты меня бы решительно осудил. Он уж идет вершить правосудие, а я до сих пор глаз не продрал. (Внезапно останавливает себя.) Постой, какое там было число? В ее листке?.. Девятьсот тридцать. (Медленно.) Олух. Не девятьсот, а девять. Девять тридцать. Половина десятого. И улицы… Екатерининская. Пантелеймоновская, синий кружок – 5 г. Господи! Как все просто! Пятая гимназия. Только-то. А в самом конце – Тюремная площадь. Это ж его каждодневный путь! АУ – Александровский участок. Черный кружок. Ну разумеется!.. Судебная палата. Фу, дьявол!.. (Бьет себя по лбу.) Она запрещала мне поминать его детей! Помешаться можно… Что она мне сказала? Ночью? Она мне что-то сказала… (Твердо.) Надежда. (Ошеломленно.) Какая надежда? На что? На кого?

И вдруг, точно очнувшись, торопливо приводит себя в порядок и, опрокидывая по пути стулья, устремляется к двери. И уже на пороге его останавливает странный звук – грозный, гулкий, похожий не то на хлопок, не то на сильный короткий стук. И сразу – беспорядочные тревожные возгласы, сливающиеся в яростный, безжалостный рев. А сквозь него – звенящий, едва узнаваемый голос, то ли крик, то ли зов. На какой-то миг Дорогин застывает, схватив голову руками, вслушивается, глядя перед собой точно остекленевшими глазами. Потом стремительно выбегает. Мало-помалу рев все глуше, все дальше свистки, цокот копыт, их поглощает все более крепнущий голос утреннего города, и слышно, как с хрипотцой напевает уже знакомый мотив граммофон: «Нам по пути, вы не пожалеете.

Ха-ха-ха».

Занавес.

1985

Развязка

1

25 февраля 1918 года. По календарю – зима, но одесский воздух веет весной. В доме Андрея Николаевича Дорогина после событий, отраженных в «Пропавшем сюжете», не произошло каких-то существенных перемен. Тот же аскетический стиль, что и двенадцать лет назад. Сейчас хозяин намерен поужинать. Вроде бы все уже на столе, но нет… отсутствует наиважнейшее. Дорогин вынимает из шкафчика недавно початую бутылку, располагает ее в самом центре, заправляет за воротник салфетку. В этот миг и раздается звонок. Лицо Дорогина выражает и удивление, и недовольство. Идет в прихожую. Оттуда доносятся невнятные голоса. Возвращается с худой пожилой женщиной в черном.

ДОРОГИН. Прошу вас, сударыня, в апартаменты. Вам нужен я, вы в этом уверены?

ГОСТЬЯ. Если вы Андрей Николаич Дорогин, то – безусловно.

ДОРОГИН. Присядьте, сударыня. Надеюсь, я вас не слишком смутил таким старомодным обращением? Нынче в ходу слово «гражданка». Совсем как в Париже в веселые дни Великой французской революции, когда монарха гильотинировали. Есть, впрочем, и обращенье «товарищ», но мы для него недостаточно коротки.

ГОСТЬЯ. Как вам привычней. Сойдет и «сударыня». Меня зовут Ангелина Петровна.

ДОРОГИН. Отменное благородное имя. Чему обязан и чем могу вам служить?

ГОСТЬЯ. Ваш адрес я получила из рук некой Надежды Григорьевны Глебовой. Лет этак двенадцать назад ваш давний приятель по имени Марк направил к вам девушку, даже девочку – при встрече она назвала себя Верой. (Он молча смотрит на нее, не прерывает.) Надежда Григорьевна понимала – не ей одной вы давали пристанище, за столько лет могли и забыть. Она сказала, что если я дам вам эту газету, вы ее вспомните. Но осторожней – с течением времени бумага превратилась в лохмотья, может рассыпаться на клочки. Здесь обнародован приговор, вынесенный Надежде Глебовой за совершенное злодеяние – за покушение на сановника…

ДОРОГИН (наклоняя голову). Председателя Судебной палаты. Спрячьте газету. Точно такая же есть у меня, и я сохранил ее. Не знаю, что сказала вам Вера, но вряд ли то, что я мог забыть ее.

ГОСТЬЯ. На всякий случай. Чего не случается? Впрочем, она была убеждена, что вы помните.

ДОРОГИН. Что значит «была»?

ГОСТЬЯ. Вера, как вы ее называете, верней – как она тогда назвалась, – переселилась в мир теней.

ДОРОГИН. Верочка?..

ГОСТЬЯ. Ее больше нет.

ДОРОГИН. Я пробовал ее отыскать. Куда-то писал, просил отозваться, в ответ не получил и строки.

ГОСТЬЯ. Надеюсь, простите мне эту весть. В каждом из нас хватает твердости перенести чужую смерть. (Пауза.) Я вам испортила настроение. Вы только что присели поужинать.

ДОРОГИН (выдергивает салфетку из‑за ворота). Вы правы, Ангелина Петровна. Мы замечательно устроены. Хороним родителей, братьев, сестер, хороним друзей, хороним подруг и, как выясняется, выживаем. Твердости в нас, действительно, больше, чем у египетских пирамид.

ГОСТЬЯ. Да, жаль ее. Правда, за эти годы жизнь подешевела в цене. Война, мятежи, династия пала. Только и делаем, что теряем. Теперь, говорят, потеряли Россию. (Пауза.)

ДОРОГИН. Где вы с ней виделись?

ГОСТЬЯ. На колесухе. На каторге, попросту говоря. Где же еще, Андрей Николаевич?

ДОРОГИН. Так вы – оттуда?

ГОСТЬЯ (усмехнувшись). По мне – незаметно?

ДОРОГИН. Простите, Ангелина Петровна. Чем я могу вам быть полезен?

ГОСТЬЯ. Завтра вечером я покину ваш город. А также – страну. И – навсегда. Просьба моя совсем такая ж, как у нашей общей знакомой, – позволить остаться у вас до утра. Кроме вас, мне не к кому обратиться, появляться же в номерах мне не надо. На то у меня свои причины. Надежда Григорьевна, или Верочка, как вы привыкли ее называть, сказала мне, что вы не из тех, кто отказывает в ночлеге, к тому ж на такой недолгий срок.

ДОРОГИН. Разумеется, Ангелина Петровна. Можете смело располагать – и мною, и этим скромным жилищем.

ГОСТЬЯ. Благодарю вас. Я понимаю, что приютить юную лань много приятней, чем старую женщину. Считайте, что вы приносите жертву в память о той, что здесь побывала.

ДОРОГИН (скрывая раздражение). Сударыня, никаких жертв. Жертвы – не по моей части. И той, которая здесь побывала, я это пытался растолковать. К несчастью, я не был ею понят. (Короткая пауза.) Вы изучаете мой чертог. Прошу прощения за беспорядок.

ГОСТЬЯ. Я просто смотрю, как живут юмористы. Слыхала от Надежды Григорьевны: вы мастер по части веселых сюжетов.

ДОРОГИН. Юмора с тех пор поубавилось. Во мне и в России – в нас обоих. Правда, остается привычка. Не столько замена, сколько инерция. Наматывает время на палец. Вот ваша постель, а вот и ширма, которою можете заслониться. Сейчас же прошу разделить мой ужин.

ГОСТЬЯ. Благодарю вас, вы очень добры. Она не однажды вспоминала, как вкусно вы ее накормили.

ДОРОГИН. Увы, Ангелина Петровна, в те дни стихия народная лишь накапливала свою историческую мощь. Теперь же, когда она в полном цвете, снабжение заметно ухудшилось. Впрочем, что Бог послал, чем богаты и прочее, что говорят в этих случаях.

ГОСТЬЯ. Поверьте мне, я неприхотлива. Что-нибудь влажное найдется?

ДОРОГИН. Что вы имеете в виду?

ГОСТЬЯ. Водку я имею в виду.

ДОРОГИН. Ах, вот что. Этот продукт – в наличии.

ГОСТЬЯ. Налейте. Заодно и помянем. Вашу Верочку и мою Наденьку.

ДОРОГИН (поднял стакан, но не выпил). Немыслимо.

ГОСТЬЯ. Что, Андрей Николаевич?

ДОРОГИН. То, что ее больше нет. Немыслимо.

ГОСТЬЯ. Но отчего же? Вы только вспомните, какою была эта пичужка. Нечего сказать – каторжанка. По-вашему, она могла это выдержать?

ДОРОГИН. По-моему? Да. Она – могла. Больше того, я был уверен.

ГОСТЬЯ. Напрасно, напрасно, вам так казалось. Там выжить могут такие, как я. Мрачные жилистые старухи. Которые ничего не ждут. Не видят снов. Не насилуют памяти. И не бормочут стихов наизусть.

ДОРОГИН. Не спорю, Ангелина Петровна. Достаточно на вас поглядеть, чтобы представить ваши возможности.

ГОСТЬЯ. Что вы знаете о моих возможностях?

ДОРОГИН. Догадываюсь, что они велики. Пожалуй, даже – неограничены. Ох, не смотрите так на меня. Делается не по себе. Вашим взглядом можно открыть бутылку.

ГОСТЬЯ. Зачем же, если она открыта? Вот кабы мы ее с вами достали со дна морского – другое дело. Нашли бы в ней привет обреченных.

ДОРОГИН. Мороз по коже… Ваше здоровье. У вас поэтический угол зрения. Не зря оно проникает вглубь. Вы, верно, любительница стихов. Не меньше Верочки.

ГОСТЬЯ. Наблюдательны. Но все это было в другой моей жизни.

ДОРОГИН. Божусь, что и теперь вы их помните.

ГОСТЬЯ. «Вот – мои воспоминанья: прядь волос, письмо, платок. Два обрывка вышиванья. Два кольца и образок».

ДОРОГИН. Багаж не больно обременительный.

ГОСТЬЯ. Он тяжелей, чем вам представляется.

ДОРОГИН. Прошу прошения. Мне бы понять, что с этим куплетцем нечто связано.

ГОСТЬЯ. Юность моя, Андрей Николаич. Вполне довольно, чтоб повторять этот куплетец с особым чувством.

ДОРОГИН. Еще раз прошу меня извинить. Я поздно прочел господина Случевского, которого вы мне продекламировали. Моя юность была не схожа с вашей. Поэзии в ней не было вовсе.

ГОСТЬЯ. Она мне рассказывала.

ДОРОГИН. В самом деле?

ГОСТЬЯ. Она любила о вас говорить.

ДОРОГИН. А не рассказывала о том, как стал я искать пропавший листок, чтобы прочесть ей один сюжет, и вдруг наткнулся на бумажонку со странными цифрами и кружками, как вскинул свои изумленные очи и увидел в ее розовых пальчиках некий предмет. И черное дуло, глядящее на меня в упор.

ГОСТЬЯ. Я пользовалась ее доверием и слышала об этой истории. Нельзя отрицать, что ваше знакомство было из ряда вон…

ДОРОГИН. Тем более что тут же оно могло оборваться.

ГОСТЬЯ. Бедняжка. Но все же вы уцелели. О вашей гостье не скажешь и этого. Нашли вы потом тот пропавший листок?

ДОРОГИН. Еще бы. Лежал перед самым носом.

ГОСТЬЯ. Пропавший и найденный вновь сюжет. «Потерянный и обретенный рай».

ДОРОГИН. Мильтона вспомнили? Слишком звонко для завалящего юмориста. (После паузы.) Что она вам еще говорила?

ГОСТЬЯ. Еще она говорила о том, как ранним утром, перед уходом, смотрела долго на ваше лицо, пока вы спали, и понимала, что это лицо ей стало родным. (Усмехнувшись.) О страшном, о черном не говорят. В особенности, на колесухе. Похоже, что вы были ей дороги.

ДОРОГИН. Ах, Боже правый!.. Неудивительно, что она помнила обо мне. Я был последним человеком ее свободы. Так оно вышло. После меня началась Голгофа. Но – дорог… Вы говорите – дорог? Я должен был встать на ее пути, не дать ей ступить за порог, не пустить. Должен был не спускать с нее глаз. Пусть я не знал, но что-то же чувствовал. Но оказалось, не чувствовал, нет! Заснул. Как бессмысленное бревно. И не проснулся даже тогда, когда она прощально смотрела. Я дал ей уйти – на смерть и муку. Подобный фрукт не может быть дорог.

ГОСТЬЯ. Женщины – страшные существа. Выпьем-ка, Андрей Николаич, за то, чтобы вы обрели равновесие. Она мне сказала, что именно так вам удалось ее отрезвить, когда она чуть вас не пристрелила.

ДОРОГИН. Сочный глагол.

ГОСТЬЯ. Точный глагол. Им-то и жгут сердца людей. (Осушила стаканчик.) Что вы так смотрите на меня?

ДОРОГИН. Похоже, Ангелина Петровна, вы человек очень серьезный.

ГОСТЬЯ. Не поясните ли, что вы вкладываете в эту столь лестную аттестацию?

ДОРОГИН. Лишь то, что окажись вы тогда на месте той девочки, вряд ли я смог бы нынче вас принимать у себя. Не стоит пить за мое равновесие. Выпьем за русскую революцию.

ГОСТЬЯ. Я думаю, юмористу уместней найти для тоста иной предмет.

ДОРОГИН. Но отчего же? Ведь цель революции, как ведомо, – идеальное общество. А кто его лучше изобразил, чем мой собрат Джером Ка Джером? Члены его идеального общества гения распознавали в младенчестве и, распознав, швыряли с обрыва, не дав ему прожить и двух дней. И были, разумеется, правы – там, где гений, там не может быть равенства. А без равенства – нет идеального общества. И вообще – обнаружить гения в высшей степени вредно для самочувствия, не говоря уж о самосознании. Крайне обидно, черт побери. А посему – долой вундеркиндов! С обрыва! Скатертью им дорога.

ГОСТЬЯ. Ваш остроумный британский коллега вряд ли достаточно авторитетен. Англичанам не удалась революция.

ДОРОГИН. Не удалась. И в том их удача. Революция – слово амбициозное и прельстительное, но символическое. Проще сказать, его репутация не соответствует его сути. Однажды зависть, нужда и злоба смешиваются в этакий ерш – и вот оно: мечты воплощенье! Прежняя жизнь была неразумна, вдоволь и скуки, и рутины, но были свои ручейки и пригорки. Всякие масленицы и святки. Где они? Не видать, не слыхать. Это простак Некрасов так думал, что вынес достаточно русский народ. Ошибочка-с. Отнюдь недостаточно.

ГОСТЬЯ. Не доблесть – поерничать над тем, что людям хочется справедливости.

ДОРОГИН. Опять символическое словцо. Друг мой, одна справедливость у жертвы, совсем другая – у палача. Одна – у Творца – y того, что на небе, и у того, что на земле, и совершенно иная – у цензоров. Не смейтесь, и Бог подлежит цензуре.

ГОСТЬЯ. Чьей же?

ДОРОГИН. А хоть бы – и нашей с вами. Мы ведь все время хотим исправить его раздражающие просчеты этаким красным карандашом. Не зря же у карандаша цвет крови.

ГОСТЬЯ. Все-то мы задним умом крепки. Что до меня и моих товарищей, мы были глупой рыцарской кучкой. Мы не хотели взойти на вершину по спинам несчастной толпы как по лестнице, вроде вашего давнего приятеля по имени Марк и всей его шайки с этим непогрешимым Буддой.

ДОРОГИН. Непогрешим только римский папа. Будда – это Ульянов-Ленин? Вот уж на Будду он не похож. На мой взгляд, переполнен страстями.

ГОСТЬЯ. Нет спора. Однако ж его приверженцы именно так на него взирают.

ДОРОГИН. Все идолопоклонники сходны. Благоговейны и нелепы.

ГОСТЬЯ. Еще нелепей мои друзья, которые искренне полагали, что Учредительное собрание хоть что-то для него означает. Будто для этого господина что-нибудь священно и важно. Мы тут вели себя, как Гавроши – «ты отнял жизнь – отдай свою» – голову в петлю, грудь под пулю, – а он сидел под швейцарским солнышком и ожидал, выжидал, поджидал. Я-то в нем никогда не обманывалась. Ни в нем, ни в его оруженосцах. Кстати, как поживает ваш Марк?

ДОРОГИН. Он, знаете, чрезвычайно вознесся. Являет собой нашу новую власть. И даже носит титул диктатора.

ГОСТЬЯ. О, это ругательное слово теперь у них высший знак отличия.

ДОРОГИН. «У них…» А у вас, Ангелина Петровна? Нет, Бога ради. Не возмущайтесь. Вы еще не были в победителях. Все революционные люди не могут не любить диктатуры. Еще они непомерно охочи уподоблять свое время Античности, себя же каким-нибудь римским героям и древнегреческим полубогам. Ваши предшественники – декабристы – тоже назначили Трубецкого диктатором – надеюсь, вы помните? Очень прилипчивая бацилла.

ГОСТЬЯ. Как же не помнить? Но Трубецкой, став диктатором, не явился на площадь.

ДОРОГИН. А был ведь доблестный офицер. Что доказал Наполеону. Просто он раньше других очнулся и понял, что эта игра бесплодна. А кроме того, любил жену. Она была француженка, прелесть, стоила любой диктатуры. Но Марку этого не понять. Тем более он-то возрос на площади. И, словно памятник на колесах, переезжает с одной на другую. В нем, знаете, открылся трибун. Так это, верно, происходило в Париже, в восемнадцатом веке. А чем Одесса хуже Парижа? Здесь тоже в крови шипит шампанское. И тоже нужен свой Мирабо. Благо у нас, что ни день, то митинг.

ГОСТЬЯ. Да, вот и завтра. Во дворце Нарышкиной.

ДОРОГИН. В самом деле? А вам и это известно?

ГОСТЬЯ. Афишки висят. Газеты пишут. Завтра в полдень. И диктатор ваш выступит. (Усмехнувшись.) Диктаторы, вроде, не жалуют сборищ – не зря Учредительное собрание они немедленно разогнали, – но к митингам весьма благосклонны.

ДОРОГИН. Еще бы! Парламент – не наше блюдо, а митинг у нас – почти обряд. Возьмите новгородское вече или хотя бы сельский сход. Митинг, Ангелина Петровна, есть дар России всему человечеству. Ее историческая отдушина. В митинге Русь себя осознала, прочувствовала и обрела. Подумайте сами, высокочтимая. Прежде властители были в тумане. Не то они люди, не то миражи. Властители судеб – во дворцах. Властители жизней тоже не близко – где-то там, в Третьем отделении. Властители дум – у себя в поместьях либо, напротив, в иных местах. Как говорится, не столь отдаленных. Ни взглядом, ни рукой не достать. Теперь же, вот они – перед нами. В столь упоительной осязаемости. Да ты и сам, взиравший на них из праха, можешь взлететь над ближними, подобно орлу или другой, столь же высокомерной птице. Хватило бы глотки и самозабвения. Что ж удивляться тому, что диктатор больше не прячется от толпы? Чтоб повести ее за собой, с нею надо предварительно слиться.

ГОСТЬЯ. Жаль, что ваш город не уберегся от этого русского поноса. Тут все же была своя особость.

ДОРОГИН. Да, город был со своей начиночкой. С этаким вызовом обиходу. Был в нем и свой бандитский шик, свой запах, степной бессарабский воздух. И люди были с перцем и солью. Женщины здесь были бедовые, готовые по первому зову на эскападу и авантюру. Идешь, а навстречу – нечто загадочное, смуглое, со звенящей стрункой, этакий палестинский вальс, жизнеопасная Агарь, спустившаяся с библейской пальмы. Теперь это все куда-то делось. Революция, как обнаружилось вскоре, предпочитает единый цвет. Единый же цвет неизменно сер, даже когда по виду – красен. Все иное, Ангелина Петровна. Где все, кто здесь жил безрассудно и молодо? Грустно. Но ничего не поделаешь. Сберечь легкомыслие в нашем отечестве, да и вообще в этом мире – замысел славный, но безнадежный. (Помедлив.) Так, значит, вы бывали в Одессе?

ГОСТЬЯ. Надя рассказывала о ней. Она ощутила в первый же час несхожесть с нашей уездной Русью. Все это так не совпадало с жизнью, которой она жила. Даже поймала себя на том, что ей хотелось бы здесь остаться.

ДОРОГИН (почти с яростью). О, «ей хотелось»! Разве же можно делать то, что нам хочется?.. «Ей хотелось»… А надо было – встать на заре, тихонько уйти из этого дома, оставить меня одного на свете – и все для того, чтобы пристрелить, как вы недавно изволили выразиться, председателя Судебной палаты. Функцию, бирку, отца семейства! И им обоим еще повезло. Он выжил, хоть остался калекой, она же избежала удавки. Отсрочка на несколько каторжных лет. Особенно ей повезло с наставниками. Они научили ее бескорыстию избранных душ, черт бы их взял: «Пусть в этом времени меня нет, это значения не имеет. Да будет радостен мир без нас, с нами он – свалка, без нас – Аркадия-с! Слава почве, в которой гниет наш прах».

ГОСТЬЯ. Похоже, вам нравится этот мир?

ДОРОГИН. А у него есть свои достоинства.

ГОСТЬЯ. Не назовете?

ДОРОГИН. Я в нем живу. И он меня и таких, как я, кормит, поит, дает нам приют. А кроме того – солнце и тень. Любовь женщины. Страсть мужчины. Немного. Но и не так уж мало. Бескорыстие – отменная вещь, самоотреченье – похвально, однако ж почтенна и благодарность.

ГОСТЬЯ. Мне остается лишь позавидовать. Вам, оказывается, достался на диво удобный и добрый дом.

ДОРОГИН. Нет, милая Ангелина Петровна, я вижу его несовершенства, хоть зрак мой не так остр, как ваш. Любое множество жизнеопасно, что наше, что завтрашнее – каждое-с! Я пытался ей втолковать в ту ночь, что множество мгновенно утрачивает свою принадлежность к роду людскому и обнаруживает свое скотство. Но ночь оказалась коротка, и мы с нею потеряли головы и всякую способность понять, что надо делать, чтобы спастись. Я нес какую-то околесицу: надо сбежать куда подальше, укрыться на каком-нибудь острове, ну, например, на Мадагаскаре. Слышали б вы, какими словами я расписывал этот Мадагаскар, как разукрашивал его прелести. Бухты, горы, тлеющие вулканы… Искушал крокодилами и лемурами. Что толку? Мы с нею оба знали, что нам не сбежать и нигде не скрыться. И я заснул, а она ушла. Само собой, чтоб переделать отечество и осчастливить своих сограждан. Наставники были серьезные люди.

ГОСТЬЯ. Очень я вам не нравлюсь, Андрей Николаевич?

ДОРОГИН. Вы вовсе не обязаны нравиться. Ни мне, ни кому-либо еще. Нисколько не сомневаюсь в том, что вами следует восхищаться. Равно как нисколько не сомневаюсь: такие, как вы, ее погубили. Простите, коли я вас обидел.

ГОСТЬЯ. Такие, как я, не обижаются. Не проще ли показать мне на дверь?

ДОРОГИН. Увольте. Столь театральный жест, к тому же взятый из мелодрамы, не для автора забавных сюжетцев. Уж лучше выпьем еще немного, чтобы вернуть равновесие духа.

ГОСТЬЯ. Навряд ли оно вернется. (Подняв стаканчик.) За что?

ДОРОГИН. Во всяком случае, не за то, что мы с вами сделали в этой жизни.

ГОСТЬЯ. Тогда за то, о чем мы мечтали. Каждый по-своему.

ДОРОГИН. Тоже не тянет. Бесспорно, мечтатели оживляют наш заболоченный ландшафт. Такие голубые цветки. Однако ж, когда они распускаются, запах становится угрожающим. Выпьем за наш недолгий срок. (Молча пьют.)

ГОСТЬЯ. Я вас не слишком обеспокою, если позволю себе закурить?

ДОРОГИН. Отнюдь нет. Пристрастие благородное. Располагающее к раздумью.

ГОСТЬЯ. Я напрочь прокурила свой голос, но без курева обойтись было трудно. Ну да шут с ним, с моим сопрано. Старой кляче ни к чему колокольчик.

ДОРОГИН. Сурово изволите изъясняться.

ГОСТЬЯ. «Такие, как я», Андрей Николаич, изъясняются без околичностей. Таких, как я, переехал поезд. И то, что мы живы, – все это видимость. Поэт Случевский, знакомый вам, похоже, угадал наше будущее. (С усмешкой.) «То будет ломаный народ борцов-полукалек. Тех, кто собой завалит вход в двадцатый, в лучший век». (После паузы.) А жив ли еще ваш граммофон?

ДОРОГИН. Вы знаете о моем граммофоне?

ГОСТЬЯ. Я знаю все и не только о нем. Пропавший сюжет вспоминается чаще, чем уцелевшие сюжеты. Чаще, резче, во всех подробностях.

ДОРОГИН. Вы правы. Мне это очень известно. Да, сударыня, граммофон мой жив. И все еще хрипит помаленьку.

ГОСТЬЯ. Я бы не прочь его послушать.

ДОРОГИН. Извольте-с. Вот недурная мелодия. Рожденная, кстати, на этих улицах. (Заводит граммофон.)

ГОСТЬЯ. Да, в самом деле, славная песенка. Такой незатейливый голосок из вовсе неизвестной мне жизни. (Пауза.) Вы одиноки?

ДОРОГИН. Как каждый из нас.

ГОСТЬЯ. Я имела в виду другое.

ДОРОГИН. Ах, «два кольца и образок»? Нет-с, ни в законном не состою, ни в морганатическом, ни в гражданском. Являлся соблазн согреть эти стены – таким самодельным камином в халатике. Но мысль о том, что в этот камин придется подбрасывать дровишки, чтоб он не чадил, меня укрощала. Слишком я бит, чтоб хранить очаг. И впереди – помойка старости в запущенном облысевшем доме. Кроме нее мне нечего ждать. Как видите, Ангелина Петровна, не только вас – и таких, как я, иной раз переезжает поезд.

ГОСТЬЯ. Не верится. Вы еще хоть куда. «Готовы к поединку в любое время дня». Помните песенку о блондинке?

ДОРОГИН. Какой еще, осмелюсь спросить?

ГОСТЬЯ. Уже забыли? О кроткой блондинке, но тем не менее полной огня?

ДОРОГИН. О, Господи! И о ней рассказала? Представьте себе, блондинка цела.

ГОСТЬЯ. Так познакомьте с ней и меня.

Дорогин внимательно смотрит на нее, находит пластинку, нерешительно ставит ее на диск. Оба слушают.

ГОСТЬЯ. «Я кроткая блондинка, но полная огня. Душа моя – не льдинка. Взгляните на меня». Именно так. Именно так. Явилась к вам кроткая блондинка. Наутро ей предстояла акция. И вы радушно ее угощали и ужином, и граммофоном. «Нам по пути, вы не пожалеете… Вы не посмеете мимо пройти». Вы мимо и не прошли. Так и было.

ДОРОГИН (чуть слышно). Достаточно.

ГОСТЬЯ. Как ее к вам потянуло… И в эту же ночь она стала вашей. Вот уж поистине ночь рубежа. После нее – тьма-тьмущая, каторга. А до нее – детство, воля, девичество. Вы сделали из девочки женщину. Нелегкий подвиг. Что удивительного, что после него вас сон сморил?

ДОРОГИН. Верочка…

ГОСТЬЯ. Я, уходя, сказала: «Запомни, меня зовут Надежда».

2

ГОСТЬЯ. Пришли в себя, Андрей Николаич?

ДОРОГИН. Ослепший, оглохший скоморох.

ГОСТЬЯ. Не надо так себя бичевать. За несколько коротких часов, которые были нам отпущены, вы не могли, вы не успели привыкнуть к моему голоску. И голосок изменился с той ночи – от стужи, махорки и пития. Низкий и хриплый – как у боцмана. Глаза ваши тоже в полном порядке. Сбежала от вас юная Верочка, явилась старуха Надежда Григорьевна. Под именем Ангелины Петровны.

ДОРОГИН. Оставьте! Какая же вы старуха…

ГОСТЬЯ. Великодушно. Но я – не слепа. Отлично вижу, как вы меня сравниваете с той и отводите глаза. Я и сама себя видела в зеркале – смотрю в него только по необходимости.

ДОРОГИН. Послушайте, все это не про то, все это не имеет значения. Вы словно хотите мне объяснить…

ГОСТЬЯ. После той ночи, нашей с вами, была другая, совсем другая – первая тюремная ночь. А до нее – тюремная площадь, остервеневшая толпа.

ДОРОГИН. А еще прежде был чиновник, которого вы почти пристрелили. Какого черта вам это понадобилось? Двенадцать лет, один, в этой комнате, я все вас спрашиваю об этом.

ГОСТЬЯ. Благо, никто не мог ответить. (Затягиваясь папиросой.) Мои двенадцать лет не вместятся, поверьте, ни в один ваш сюжет. И слава Богу. За вас я рада. Вы незапятнаны и чисты. В кровопролитии неповинны. Кровь девственницы, понятно, не в счет. (С усмешкой.) Мне даже трудно вообразить, как вам сейчас и тошно, и стыдно.

ДОРОГИН. Чего мне стыдиться?

ГОСТЬЯ. Хотя бы того, что вы однажды меня пожелали.

ДОРОГИН. Я вам сказал, отчего мне тошно.

ГОСТЬЯ. Я помню. Оттого, что заснули, устав от ваших мужских трудов. Я отпустила вам этот грех. Равно, как себе свое падение. Дело житейское, разве ж нет? Столь обожаемый вами быт. Я была вырвана из него, я его ценить не умела. Вот постарела и стала умней. Теперь мне только приятно вспомнить, что вы не остались ко мне безразличны.

ДОРОГИН. Дивное слово – «небезразличен».

ГОСТЬЯ. Ну как же, слово «любовь» – возвышенней. И одухотворенней. Лямур. На первое – суп, на второе – мясо, на третье – лямур, два раза лямур. «Передо мной явилась ты». Когда-то были в ходу котурны, нынче – высокий вокабуляр. Все то же – хоть несколько приподняться. Все до седых волос лицедействуем. Как в скверном провинциальном театрике, где комик всегда желает быть трагиком, в крайнем случае – благородным отцом. Есть еще амплуа резонера. Стоит ли так потеть и тужиться? Боишься оказаться невзрачным, а оказываешься смешным.

ДОРОГИН. Возможно, лямур – смешное слово. Но Верочку оно не смешило.

ГОСТЬЯ. Забудьте вы Верочку. Верочки нет. А я недостаточно юна, чтобы его переоценивать.

ДОРОГИН. Пусть так. Зато я достаточно стар, чтоб знать его истинную цену.

ГОСТЬЯ. Вздор. Самое лукавое слово. К тому же с запахом вероломства. Вся эта музыка, лепет и трепет, сводятся, сударь мой, как известно, к определенным телодвижениям.

ДОРОГИН. Мне это отнюдь неизвестно.

ГОСТЬЯ. Может быть, стоит вас просветить и рассказать, как меня насиловал пьяный конвой? «Все равно не жить, сделай кому-то удовольствие». Хотите узнать, что ощущаешь, когда рвут ноги в разные стороны, передают как по цепочке, и кажется, нет уже ничего, кроме взопревшего табуна и вони из чьей-то щербатой пасти?

ДОРОГИН. Довольно.

ГОСТЬЯ. Простите, что оскорбила ваш чуткий эстетический слух. Вам полагается быть пожестче. Кому-кому, но не литератору бояться слов. Они – ваша глина. И что уж такого я рассказала? Еще один пропавший сюжет. Пусть даже не столь эффектный, как тот, который куда-то запропастился.

ДОРОГИН. Желаете меня укусить?

ГОСТЬЯ. Нечем уже. Зубы повыпали. (Пауза.) Впрочем, их столько, этих сюжетов! Какое все-таки несоответствие. Отечественная жизнь бедна, а на сюжеты меж тем богата. Один к одному, как на подбор. (Со смешком.) Так смотрите, точно я вас истязаю. И в мыслях нет, Андрей Николаич. Наоборот, я вам благодарна.

ДОРОГИН. За что же?

ГОСТЬЯ. За то, что не этой сволочи, а вам досталась девичья честь. Не Бог весть что, а все же единственное, что принадлежало лишь мне. Всем остальным – судьбой и жизнью – распоряжались иные силы. Долг. Дело. Центральный комитет. Боевая организация. Идея. И, понятно, народ. Лишь я одна ничего не значила. Бесправный безымянный патрон, которым зарядили машинку. В борьбе обретешь ты право свое. Еще одна бесстыжая ложь. «Сделай кому‑то удовольствие» – вот это и верней, и честнее. Давайте спать, Андрей Николаич.

ДОРОГИН. Сна ни в одном глазу.

ГОСТЬЯ. А как сладко вы спали однажды, уткнувшись мне в грудь. Авось сегодня и мне повезет. Завтра у меня трудный день.

Она раздвигает ширму, ложится. Доносится музыка. Долгая пауза. Она, приподнявшись на постели, негромко смеется.

ДОРОГИН. Не спится?

ГОСТЬЯ. Я вам мешаю?

ДОРОГИН. Нисколько. Мне показалось, что вы рассмеялись.

ГОСТЬЯ. Знаете, о чем я подумала? Что это играет ваш музыкант.

ДОРОГИН. Который из двух?

ГОСТЬЯ. Да, в самом деле. Над вами, как помнится, жил пианист, а по соседству – первая скрипка.

ДОРОГИН. В курзале. Все верно.

ГОСТЬЯ. Они еще тут?

ДОРОГИН. Представьте себе. Облезли, подсохли. Один из них утратил способность к необходимой инспирации, другой растерял свое проворство, но так или иначе – барахтаются. Музыка и ее служители – живучи. Иной раз и позавидуешь. Не то, что изящная словесность! Куда-то уходят и стиль, и вкус, а также присущий им язык, который так почитал Тургенев. Здесь проживает один академик – едва этот несчастный услышит очередное сокращение, новорожденное словечко, тут же вздевает длани к небу: «Боже, зачем ты оставил Россию?!» (Пауза.) Словесность никому не нужна. А музыка играет по-прежнему.

Оба молча слушают негромкую мелодию.

ГОСТЬЯ. Вам следовало жениться, Дорогин.

ДОРОГИН. Зачем?

ГОСТЬЯ. Хоть затем, чтоб не быть одному.

ДОРОГИН. А это возможно – не быть одному?

ГОСТЬЯ. Я не была одна на свете. Когда уже напрочь кончался воздух, вот-вот задохнешься, тут и увидишь ваш город, ваш дом на Екатерининской и вас в нем… Однако все эти речи уместны совсем в других устах, а не в моих – беззубых, прокуренных… (Усмехнувшись.) Смирись, Надежда, дворянская дочь.

ДОРОГИН. «Смирись»… Это вы сказали «смирись»?

ГОСТЬЯ. Жизнь еще не тому научит.

ДОРОГИН. Позволите сказать то, что думаю? Завет христианский, но вам – ни к чему.

ГОСТЬЯ. И отчего же?

ДОРОГИН. Не тот ваш норов. Игра природы-с! На русской почве взросло за последние полстолетия немало дворянских дочерей с безукоризненным воспитанием и беспощадными сердечками. Прошло всего лишь несколько лет после того проклятого дня, возникла другая хрупкая барышня, прямо из Смольного института, звали ее Танюшей Леонтьевой. Стреляла в министра Дурново и оказалась метче, чем вы. Пристрелила. Но отнюдь не министра, а скромного негоцианта Мюллера, который на Дурново был похож.

ГОСТЬЯ. Прервитесь. Я знаю об этой беде.

ДОРОГИН. И полагаете, что беда в случайном сходстве купца с министром? Отнюдь. Она – в неслучайном сходстве двух нежных благородных девиц, одна из которых мне знакома. (Короткая пауза.) Две феи, два взведенных курка и «глупая рыцарская кучка», решившая осчастливить мир. А в глупой кучке всем заправлял совсем неглупый агент охранки.

ГОСТЬЯ. Я все ждала, когда, наконец, вы вспомните господина Азефа. Никто на свете, Андрей Николаич, не застрахован от негодяев. Даже и господа юмористы.

ДОРОГИН. Согласен. Но господа террористы, можно сказать, обречены производить на свет негодяев. Где конспирация, там двойничество, а где двойничество – там обман. Где духота и смрад подполья, там провокация неизбежна.

ГОСТЬЯ. И это мне говорите вы? Кому Россия обязана всем, что получила, если не вам, светильники разума, совесть нации! Вы и оставили ее без сердца, без совести и без разума. Кто рядом с вами Азеф? Щенок.

ДОРОГИН. Бедная русская интеллигенция! Опять она кругом виновата. И все оттого, что столько лет мучается своей инородностью. Но я объяснил вам при первом знакомстве: я – черная кость и всюду гость. И там, где рожден, и здесь, где живу. Зато не злобен и не завистлив. Не требую равенства и справедливости. Столь милых революционной душе. Эгалите, эгалите! А это эгалите чревато. Поэтому я на него и не клюнул. Я знал свою цену, скромную цену. А также знал своих земляков. И не вбивал в их слабые головы мысль, что равенство выше жизни. Я не учитель, я автор сюжетов.

ГОСТЬЯ. Я помню, помню – про тещ и мужей.

ДОРОГИН. А также про жен и их любовников. Отличная память, милая Верочка. Ангелина Петровна. Надежда Григорьевна. Запутался в этой смене имен. Вот я не меняю своих персонажей. У каждого, друг мой, своя компания. Моя – все та же, я тверд в привязанностях. Сограждане проклинали Витте, стреляли в Столыпина, шли в Галицию и пели: «Веселись, храбрый росс», а я все писал свои анекдотцы и знал, что только мы, юмористы, покажем нашим внукам и правнукам: планета была населена не сплошь напыщенными болванами – героями, воинами, политиками, – но и нормальными людьми. Пока психопаты творили историю, они, наоборот, улыбались, любились и рожали детей. Надеясь, что детям их будет лучше.

ГОСТЬЯ. Все выдумки, Андрей Николаич. Случевский мой оказался прав: мы – ломаный народ, мы – калеки. Для вас террористы – нелюди. Так ли? А может быть – они слишком люди?

ДОРОГИН. Типун вам на язык, дорогая.

ГОСТЬЯ. Разве террор у нас не в крови? Нету их, ваших мирных грешников. Здесь не грешат – идут вразнос. Ни перед чем не остановятся – в морали, в вере, даже в любви. Надо им будет – навяжут силой. Боятся только в этом сознаться. И фарисействуют, как умеют. (Пауза.) Но вас я благодарю за науку.

ДОРОГИН. Какую-с?

ГОСТЬЯ. Вы тогда объяснили одной народолюбивой девице за два или три часа до акции во имя столь милого ей народа: «Народ вас на дух не принимает». Теперь я хорошо его знаю и отвечаю ему взаимностью.

ДОРОГИН. Вы были в заблуждении прежде, вы в заблуждении и теперь. Народу клялись, народу молились и присягали ему на верность. Но и молились и присягали лишь слову, не более того. Прелюбопытнейшее открытие – не Бог дал нам Слово, а Слово – наш Бог. Нам главное – не понять, а назвать. Что это такое – народ? Можете вы, наконец, ответить? Нечто пашущее и сеющее? Вечно пьющее и матерящееся? Легко отдающее свою жизнь, легко отнимающее чужую? И тем не менее излучающее апостольскую мудрость и святость. Такое светоносное чудище, к которому следует причащаться. Все это чушь, белиберда-с. Все множества на одно лицо, и это лицо неразличимо. Не мир и человек, а напротив – есть человек, и в нем весь мир.

ГОСТЬЯ. Поэтому в человека палишь. А как же иначе достать этот мир? (Долгая пауза.)

ДОРОГИН. Вы в самом деле преобразились.

ГОСТЬЯ. Вы это заметили? Глаз – алмаз.

ДОРОГИН. Была сумасшедшая девчонка, стрелявшая из любви к человечеству. Из странной любви, но никак не из ненависти.

ГОСТЬЯ. Что делать? И вас я не узнаю. Вы были тогда и злей, и суше. И снисходя, не умилялись. «Есть человек, и в нем весь мир». Были и порох, и соль, и яд. И все это куда-то пропало. Но успокойтесь. Нет во мне ненависти ни к этому миру, ни к его семени. Они не стоят такого огня – ни Творение, ни его Венец. Но стоят друг друга. Ибо беспамятны. В этом и вся их безысходность. Оправдывают своих палачей и прославляют своих тиранов. Всяких – хоть Первого Петра, хоть Первого Павла. Дайте им срок – простят и обоих Николаев. Их ненавидеть? Нет, много чести. Тут чувство иное – не то презрение, не то брезгливость. Не больше того. А ненавижу я лишь Ульянова.

ДОРОГИН. Чем же он так вышел из ряда?

ГОСТЬЯ. Я уж сказала: тем, что украл то, что принадлежит другим. Тем, что он понял: играют без правил. Господи, как он мне ненавистен. И больше ни слова, Андрей Николаич, я не хочу о нем говорить. Так же как о его победе, смердящей свинским самодовольством. (Пауза.) Жирный мне кол за мое поведение. Сама не сплю и вам не даю. А между тем не мешает выспаться. Есть одно дельце перед отъездом. (Пауза.) Ваш пианист не унимается. (Пауза.) О чем вы думаете?

ДОРОГИН. Вы, верно, знаете, вдруг заколотит странная дрожь: было, все это уже было.

ГОСТЬЯ. Да. Все это было. И повторилось. Пропавший и вновь обретенный сюжет. Вновь обретенный, вновь обреченный.

ДОРОГИН. И точно так же вы мне сказали, что завтра покинете страну и точно так же вам не спалось.

ГОСТЬЯ. Была причина.

ДОРОГИН. Да, разумеется. Председатель Судебной палаты.

ГОСТЬЯ. Не только. Был еще и один юморист. Была и музыка за стеной. И незнакомое мне волненье. Прекрасное сладкое чувство опасности. Вы и лишь в двух шагах – от меня, полуголой, под легким одеяльцем. (Пауза.) Как вас тогда ко мне тянуло… Впрочем, ничего удивительного. Кого не тянет на свежее мясо? Почему вы одиноки, Дорогин?

ДОРОГИН. Вы уже спрашивали об этом.

ГОСТЬЯ. Я не услышала ответа, который мне хотелось услышать.

ДОРОГИН. Какого?

ГОСТЬЯ. Что после меня никого вы не могли представить рядом. Фразочка из забытых книг. И все-таки я ее ждала. Вы были единственным светом в окне, в моем зарешеченном окошке. Из всех промелькнувших передо мною рож, морд, физиономий и лиц я разрешила себе запомнить только одно – ваше лицо. Из всех имен – только ваше имя. Уж это была не лямур, а любовь. Неподдельная – на краешке бездны. Спать надо. И заспать эту явь. Спокойной ночи, Андрей Николаич. Благодарю вас за приют. Я чувствую себя в безопасности. О, Господи, Господи… в безопасности. Для женщины нет ничего оскорбительней, чем чувствовать себя в безопасности. (Пауза.) Смешно вам, что я назвала себя женщиной? Но я женщина, мне всего тридцать три. Христовы лета, хороший возраст.

ДОРОГИН. Я старше вас едва ли не вдвое. Каких-то два качания маятника, два вздоха времени и – шестьдесят.

ГОСТЬЯ. Не так уж и много для мужчины.

ДОРОГИН. Я слишком долго был молодым – к старости не успел подготовиться. Теперь за это придется расплачиваться.

ГОСТЬЯ. Ну что же. Это было умнее, чем вечно прислушиваться к себе и слышать, ежеминутно слышать, как юность твоя в тебе истаивает. Вот так и обращаешься в пепел. Жизнь, Дорогин, не получилась. Я выбрала пропавший сюжет. Смирись, Надежда, дворянская дочь. (Короткая пауза.) Засни же ты… баюшки-баю. Придет серенький волчок, возьмет Надю за бочок. Мне нужно заснуть, завтра надо быть свежей. Придет волчок, возьмет за бочок. Вот так всегда – под мечом занесенным, под вечной угрозой… Придет волчок.

Утро. Она стоит у окна, торопливо, короткими глотками пьет чай. Входит Дорогин. Ставит на стол две тарелки.

ДОРОГИН. Уже за чайком?

ГОСТЬЯ. Прошу извинить. Не в претензии, что я расхозяйничалась?

ДОРОГИН. Помилуйте, сделайте одолжение. Однако ж нарушена очередность. Я тут соорудил яишенку.

ГОСТЬЯ. Благодарю. Нет аппетита.

ДОРОГИН. И я вас благодарю.

ГОСТЬЯ. За что же?

ДОРОГИН. Не убежали не попрощавшись.

ГОСТЬЯ. Я еще располагаю временем. Кстати, не подскажете мне, как лучше и быстрее пройти на Николаевский бульвар?

ДОРОГИН. Очень просто. От угла Полицейской, а мы – почти на этом углу, вы направляетесь к Дерибасовской. Справа, близ Греческой, – иллюзион, на углу ее – дом Маврокардато с самым длинным в Одессе балконом. На противоположном углу – дом Прокопеуса, в коем – подвал греческих и итальянских вин.

ГОСТЬЯ (записывая за ним). Дальше.

ДОРОГИН. Так. Вы обошлись без привала. На перекрестке Екатерининской и Дерибасовской кафе «Фанкони». С верандой-с. Не слышали о нем?

ГОСТЬЯ (чертя маршрут на листке). Помедленней. Я не успеваю.

ДОРОГИН. На углу Ланжероновской – Пале-Рояль. А уж затем, за Пале-Роялем – Екатерининская площадь. Там уже будет виден Дюк и ваш Николаевский бульвар. Еще один опознавательный знак – занятный полуциркульный дом и в нем гостиница «Санкт-Петербургская».

ГОСТЬЯ. Достаточно. Дальше я разберусь.

ДОРОГИН. «Санкт-Петербургская». Это название, напоминающее о родине, должно быть мило вашему слуху. (Смотрит через ее плечо на листок.) Забавно.

ГОСТЬЯ (дописывая). Что там вас позабавило?

ДОРОГИН. Вспомнился похожий листок. Другой маршрут, но такой же почерк. Стремительный и вместе с тем бисерный. И сходные стрелки и кружки. Только я от него оторвался и вижу в девичьей ручке предмет с дулом, глядящим прямо мне в лоб.

ГОСТЬЯ. Вы находите, что это забавно? (Пауза.) Бывалые люди так говорят: чем меньше помнишь, тем дольше живешь.

ДОРОГИН (кивая). Чем меньше помнишь, чем меньше знаешь… Все это верно, и тем не менее простите мне мое любопытство – чем вы намерены заняться на Николаевском бульваре?

ГОСТЬЯ. А воздухом подышать.

ДОРОГИН. Не верится.

ГОСТЬЯ. И почему же?

ДОРОГИН. Как вам сказать… Вы слишком целеустремленное ядрышко. Да и прогулки – не в вашем духе.

ГОСТЬЯ. Смотря какие, смотря какие… Как вам известно, я собралась покинуть любезное отечество. Хотите меня сопровождать?

ДОРОГИН (помедлив). Такая прогулка уже не по мне. Я стал тяжел на подъем, дорогая.

ГОСТЬЯ. Вот как? Мой черед усомниться. Не верю я, что от вас осталась одна головешка.

ДОРОГИН. Похоже, что так. Я сделал открытие: жизнь конечна. И каждый сюжет имеет точку.

ГОСТЬЯ. Неправда. Наша жизнь не кончена. Есть роковые обстоятельства. Они-то продолжают сюжет. Послушайте… вы до сих пор мне дороги. Да ведь и я для вас что-то значу. Что у вас впереди без меня?

ДОРОГИН. Честно говоря, ничего, кроме охрипшего граммофона. И водки. Но я быстро трезвею.

ГОСТЬЯ. А коли так, объясните мне: что же вас держит в этой стране? И в этом городе? Он уж не тот. Как вся Россия. Как русский мир. Как русский язык. Что вам здесь делать? У нас с вами ничего не осталось. Ежели что и было – та ночь. Двенадцать лет назад, в этом доме. Кроме нее, ничего и не было. Но нас она связала узлом. Тогда вы искушали меня бежать вместе с вами на Мадагаскар. Хотели спасти меня. Вот теперь я вам хочу ответить тем же. Я вас не искушаю, нет. Я нынче и черта не соблазню. Но страстно хочется вас спасти. Вам здесь не выжить. И вы это знаете. Эта страна приговоренная.

ДОРОГИН. Как знать. Россия непредсказуема.

ГОСТЬЯ. И вас это радует?

ДОРОГИН. Интригует. Всегда удивляла – не тем, так этим.

ГОСТЬЯ. О, Господи…

ДОРОГИН. Должно же когда-нибудь, раз в тысячу лет, у нас получиться?

ГОСТЬЯ. Будьте вы прокляты.

ДОРОГИН. Ну зачем же? Кто это написал однажды: на Святой Руси петухи поют…

ГОСТЬЯ. Будьте прокляты. И ныне и присно. (Ходит по комнате.) И он объяснял мне, что народ всех нас «на дух не принимает». Что надо раз навсегда забыть про сказки, про святочные рассказики. «Я – мужик, я – черная кость». Вы-то? Когда это было? И было ли? Кишка тонка, господин юморист! Все тот же слюнявый, старческий бред. «Может быть, что-нибудь и получится». «Нигде мне не жить, кроме как здесь». Будьте вы прокляты с вашей зависимостью от разбуженного вами урода. Скоро он добьет вас прикладами и вспорет ножами вам животы. А вы, захлебываясь своей кровью, будете искать оправдания вашим убийцам и палачам. Подыхайте. Туда вам и дорога.

ДОРОГИН. Послушайте… вы сошли с ума.

ГОСТЬЯ. Ну да – «сумасшедшая девчонка». Я уже давно не девчонка. Я старше вас и умнее вас. Кто из нас Верочка? Кто безумен? Я или вы? Колесо повернулось.

ДОРОГИН. Очень возможно. Я же сказал вам: каждый сюжет имеет точку.

ГОСТЬЯ. А я говорю вам: не торопитесь. Есть роковые обстоятельства. Они меняют любой сюжет. (Закуривает.) Вы не поедете со мной?

ДОРОГИН. Куда же?

ГОСТЬЯ. Хотя бы на Мадагаскар.

ДОРОГИН. Боже, спаси Мадагаскар.

ГОСТЬЯ. Молитесь за ближних, а не за дальних. (Пауза.)

ДОРОГИН. Постойте. Вам давно бы понять: Мадагаскара не существует.

ГОСТЬЯ. Но вы же звали меня туда.

ДОРОГИН. Нет никакого Мадагаскара. Это пароль, миф, псевдоним.

ГОСТЬЯ. Ну что же, это не худший миф и у него красивое имя. Вы укрепили мою решимость. Прощайте. Спасибо вам за ночлег. Времени у меня не осталось.

ДОРОГИН. Когда вам нужно на Николаевский?

ГОСТЬЯ. Ближе к полудню. Пора идти.

ДОРОГИН. Минутку. Вы давеча обронили, что есть у вас дельце.

ГОСТЬЯ. Да, есть одно. (С неопределенным смешком.) Дельцу – время, потехе – час.

ДОРОГИН. Надеюсь, на сей раз оно не то, что нас развело на двенадцать лет?

ГОСТЬЯ. Не то. Мне больше не интересны такие ничтожные мишени. Есть дичь крупнее и зверь опасней.

ДОРОГИН. Постойте. Вы только что мне сказали: молитесь за ближних, а не за дальних. Как вас прикажете понимать?

ГОСТЬЯ. Для вас покойней – не понимать.

ДОРОГИН. И все же?..

ГОСТЬЯ. Вы попросили Бога сберечь от меня Мадагаскар. Стоило ли о нем тревожиться? Он – далеко. Прощайте. Мне некогда.

ДОРОГИН. Нет, погодите. Вам нужно быть на Николаевском бульваре в полдень. Но там ведь – дворец Нарышкиной. И в полдень в нем – митинг.

ГОСТЬЯ. А это уж лишнее. Лучше радуйтесь, Андрей Николаич.

ДОРОГИН. Чему мне радоваться?

ГОСТЬЯ. Хоть бы тому, что я, наконец, вас оставляю. Я небезглаза – отлично вижу, как вас тяготит мое присутствие. Больше того, я внушаю вам ужас.

ДОРОГИН. Черт знает что за вздор вы несете…

ГОСТЬЯ. Не возмущайтесь. Мне только лестно, что я вызываю такое чувство. Даже у юмориста с броней.

ДОРОГИН. Где вы увидели эту броню?

ГОСТЬЯ. Чего я не видела в вас, Дорогин? Мы с вами оба преобразились. А чье преображенье печальней – нам ли судить? Да и зачем? Нет в этом смысла. Бессмысленно все. Стало быть, оборвем разговор. Двенадцать лет я с вами беседую, хоть вы об этом и не догадывались. Устала я от этих бесед.

ДОРОГИН. И все же двенадцать лет спустя вы снова собрались на охоту. Только опаснее стала дичь.

ГОСТЬЯ. Она – опасней, а я – искусней. (Короткая пауза.) Вы слишком понятливый господин.

ДОРОГИН. И понял, что вы спешите на митинг, на коем должен выступить Марк.

ГОСТЬЯ. Диктатор Марк.

ДОРОГИН. Но вы говорили, что нынче намерены уехать.

ГОСТЬЯ. А вот пристрелю его и уеду.

ДОРОГИН. Так это не шутки?

ГОСТЬЯ. Нет. Шутят в Питере. Сперва – шутя посулили свободу. Потом – шутя объявили выборы. Засим – объяснили, что выборы – шутка, что право – шутка, свобода – шутка, и вообще – караул устал. Первостепенные шутники! Но что до меня, то я уж забыла, когда шутила в последний раз.

ДОРОГИН. Постойте. Не знаю, верить ли вам, но замысел ваш еще безумней, чем тот, который нас разлучил. Зачем вам отправлять на тот свет вашего старого знакомого?

ГОСТЬЯ. Если кого и отправлять, то тех, кого знаешь не понаслышке.

ДОРОГИН. Но этого калифа на час? Этого Дантона для нищих? Добро бы вы все еще собирались их осчастливить и он вам мешал. Но вы отказались от этой затеи, вы уже знаете: счастья нет, да и страна вам осточертела, вы отрясаете прах с ваших ног… Зачем же идти вам на это сборище, слушать какую-то галиматью и убивать, к тому же оратора? Что тут – террор из любви к террору? Чего вы добьетесь? Вас снова схватят. Опомнитесь. Идете на смерть. Что может быть бессмысленней?

ГОСТЬЯ. Жизнь. А смерть – последняя мысль судьбы. Но я совсем не иду умирать. Все эти детские заклинания: «Ты отнял жизнь – отдай свою» – нынче смешны. Господин Ленин еще отнимет тысячи жизней, но уж своей не отдаст нипочем. Мне стыдно вспомнить, как шла я тогда сделать свой выстрел – ничуть не таясь. Нет. С ленинцами – только по-ленински. А их наука – игра без правил. Акция – не театр. Работа. Сделай ее и удались, не ожидая аплодисментов. Прощайте.

ДОРОГИН. Вы никуда не пойдете. Я помню Марка еще мальчишкой.

ГОСТЬЯ. Андрей Николаевич, я спешу.

ДОРОГИН. Куда это? На отстрел человечины? Тогда я заснул, но на сей раз – я бодрствую. И не пущу вас. Да-с. Не пущу. Смирись, Надежда, дворянская дочь. Вот я стою у вас на дороге. «Вы не посмеете мимо пройти». Вещая шансонетка, не так ли?

ГОСТЬЯ. Нет. Потому что я – посмею. И больше – никакого смиренья. Смиряться – не дворянское дело. (Достает револьвер.)

ДОРОГИН. Вот оно что. Сюжет повторяется.

ГОСТЬЯ. Так бывает. При роковых обстоятельствах. Но кончиться он может иначе. Сказала я вам: колесо повернулось. И вывернуло нас наизнанку. Ведь мы сейчас ненавидим друг друга.

ДОРОГИН. Черт побери! Похоже на то.

ГОСТЬЯ. Глупее всего, что я понимала: не нужно мне сюда приходить. Осталось бы у меня хоть что-то. Теперь – пропустите меня.

ДОРОГИН. Ни за что.

ГОСТЬЯ (стреляет). Я говорила вам: шутки кончились.

ДОРОГИН (опускаясь на пол). Все-таки вы меня пристрелили. Тогда – пронесло, сегодня – нет.

Она быстро проходит мимо и скрывается. Он приподнимается на локте. И видно в гаснущем его сознании издевательски хрипит граммофон: «Нам по пути. Вы не пожалеете. Вы не посмеете мимо пройти. Ха-ха-ха».

Занавес.

2001

Проза

Юпитер

Роман

1

5 сентября

Сентябрь в этом году безупречен – солнечно даже по вечерам. Воздух прозрачен, и пахнет яблоками. Но я не люблю его с детства за то, что он означает конец каникул. Детство ушло, нелюбовь осталась.

Самый несносный день после отпуска – тот, на который назначен сбор труппы, его называют Иудиным днем. И, безусловно, – по заслугам. Все неестественно возбуждены, все неестественно дружелюбны, фальшь в каждом слове, в любой интонации. Черт знает что, нельзя так наигрывать – думаю я про себя и злюсь. Это печально. Как видно, старею, я становлюсь все раздражительней.

Но что за теплынь! Почти примиряет с этим болезненным состоянием. Как бы то ни было, мир дышит летом. Оно не ушло, оно еще с нами и обволакивает улицы неведомо как до них долетевшей дачной подмосковной истомой. Город охотно ей поддается – мирная сельская ленца, в окно я вижу листву на деревьях, она обманчиво зелена. Белые лодочки облаков купаются в золотистом небе, сегодня оно по-южному молодо.

Все это позволяет дамам продемонстрировать свой загар. Он прибавляет им уверенности. Все они кажутся себе юнее, загадочнее, прельстительней. Сиротский будничный тон отступил – руки, плечи, голые ноги окрашены египетским цветом. Дочери Солнца, одна к одной!

Похоже, мое лицо выдает меня. Вокруг возникает желанный вакуум. Он подчеркивает и мое положение, и отношение братьев по жречеству – смесь уважения и отчужденности. Театр исходно иерархичен, табель о рангах здесь соблюдается. Мне можно иметь скверный характер – место в труппе у меня генеральское.

Но вот и припоздавший Матвей. Усаживается рядом со мной. Мы приятельствуем, можно сказать, что дружим, если это обязывающее слово уместно. Матвей из числа «полезных актеров» – очень размытое понятие. Обозначает оно страстотерпцев, не слишком обремененных даром, однако ж не портящих обедни, всегда готовых прийти на выручку при форс-мажорной ситуации. Незаменимые исполнители незабываемых ролей второго бойца или третьего гостя.

Ольга однажды меня спросила: зачем ему ваш чертов театр? Вопрос неизбежный: трудно понять, что побуждает отдать свои дни этой безжалостной мясорубке, которая требует от тебя быть постоянно в отличной форме, что называется – в струне, уметь отказаться от стольких радостей, лишиться права на одиночество, на сплин, даже права на нездоровье, при этом не получая в ответ ни благодарности, ни признания. Но это вопрос человека из публики. Есть в нашем деле своя волшба, она заставляет терпеть и маяться.

Все-таки дивны дела твои, Господи! В отличие от многих коллег, вполне безразличных к печатному слову, Матвей – читатель весьма усердный, неутомимый глотатель прессы, всасывающий в себя информацию с энергией мощного пылесоса. Он исступленный книгоман – эта горячка нас и сблизила. Во всем остальном он сохраняет достаточно трезвый взгляд на вещи, не обманывается и в своих возможностях. И вот подите ж – не устоял!

Наши умники никак не смекнут, что нас связывает, что я такого нашел в несостоявшемся человеке, к тому же не без перца с горчинкой. Одни объясняют моим чудачеством, другие – потребностью в оруженосце. Бог с ними! Их это не касается, люди нам по милу хороши.

Я однажды сказал ему, что ценю его симпатию. Он поморщился:

– В маленьком городке на Кавказе, в котором я имел честь родиться, была такая баня «Симпатия». Это название дал ей хозяин задолго до славной революции, оно к ней приклеилось, прилипло, даже выдержало смену формаций. И с детства для меня это слово какое-то влажное и текучее – в общем, нельзя ему доверять.

Тут был свой подтекст – он, верно, хотел, чтоб я понял, что он ко мне испытывает нечто большее, – в дальнейшем Матвей старательно избегал этой темы. А я, в свою очередь, убедился, что он не ищет во мне щита и не тешит своего самолюбия близостью к известной персоне. Даже для Ольги, моей жены, его бескорыстие несомненно – Матвей Михалыч допущен в дом, больше того, они сдружились. Но это счастливое исключение. Всех остальных моих коллег супруга держит на расстоянии.

– Психов мне достаточно в клинике, – так говорит она обычно.

– И в семье, – добавляю я в этих случаях.

В самом деле, наша первая встреча произошла в ее кабинете. Однажды я пришел на прием – мог ли я думать, чем это кончится?

Матвей оглядывает меня и возвращает в сегодняшний день.

– Приятно видеть свежего Ворохова в состоянии боеготовности.

– И мне – тебя, в таком же настрое.

– Неизвестные солдаты не в счет. Нет особого резона ждать озона от сезона. Тебе же, должно быть, легко дышать в лоне родимого коллектива.

– Особенно в противогазе.

Тон мой брюзглив до неприличия. Матвей укоризненно произносит:

– Неблагодарность есть тяжкий грех. Ты погляди, как тебя любят. Кстати, и Ниночка тут как тут.

Да, она машет мне ладошкой. Вот уж кто свеж и готов на подвиги. Когда же, если не в эти годы? Чуть помедлив, она срывается с места.

– Донат Павлович, я скучала по вам.

Пушистые брови, нос с крупными крыльями, ноздри приподняты и раздвинуты рукой сваявшего ее мастера. Пахнет водорослями, прибрежным песком, пляжным грешным запахом августа.

– Мур-мур-мур, – воркует она со значением и, одарив меня взмахом ресниц, возвращается на свое местечко.

Матвей покачивает головой.

– Старый сюжет. Связистка и маршал. Что ж, на войне как на войне. У барышни – зубастые глазки.

Нейтрально пожимаю плечами. Зубастые глазки? Да, пожалуй. Дело не в банальном расчете, дело в престиже, столь же банальном. Для меня он в том, чтоб держать дистанцию, для Ниночки – в том, чтоб ее сократить. Станет ли наша игра связью, зависит, естественно, от меня. Хотелось бы поступить разумно.

Думаю, мне это будет по силам, я стал ленив и нелюбопытен и говорю то себе, то Матвею, что этот гарем я разлюбил. Фразочка отдает кокетством и все же в ней больше самовнушения – не очень-то я себе доверяю.

От этих расшалившихся мыслей отвлекает Главный. Глеб Глебович Пермский. Продолговатое лицо, кажется, еще больше вытянулось за это лето. Кому – вакации, кому – утомительные раздумья. Он неулыбчив, смотрит сурово. Лидер, взваливший на плечи бремя. Оно уже почти не в подъем, кого другого может расплющить. Но не его. Пермский выдюжит. Вот что нам следует прочитать в этом неуступчивом взоре.

Помедлив, он начинает речь. Он рад приветствовать в этом зале, который скоро заполнят зрители, своих соратников и однодумцев. Сезон этот будет особенно трудным, в высокой степени напряженным. Театр должен определиться в принципиальном поединке между коммерцией и искусством. И тот театр, которому служим, и тот театр, в котором служим. Судьба первого сильно его тревожит, судьба второго – его судьба. Личная судьба Глеба Пермского. Люди, идущие вместе с ним, должны наконец занять позицию в этом жизнеопасном споре стационара и антрепризы. Он не ханжа и все понимает, живет на земле, а не в облаках и, кстати, не только глава коллектива, он еще и глава семейства. Но ведь и мы – его семья, за которую он несет ответственность.

Выясняется, что он хочет участвовать в создании гражданского общества. Наше сознание консервативно, оно привыкло к советской модели, и больше всего его пугает необходимость личного выбора. К нему мы внутренне не готовы.

И плавно переходит к тому, что нас касается непосредственно. Нам предлагается репертуар, способный увлечь и нас и публику. Особое место отведено неведомой нам драме «Юпитер». Он долго искал ее и нашел. Она ему даст возможность высказаться. Он приглашает нас всех к захватывающей всепоглощающей работе.

Все остальное не столь уж важно – пьеса Островского «Гроза», пьеса американского автора, которая тридцать лет назад произвела на Бродвее сенсацию и наконец добралась до нас. Кроме того, какой-то мюзикл (уступка вкусам администрации в ее безыдейной борьбе за сборы). Далее он представляет нам новых артистов – ладного юношу с этаким плоским боксерским носом и волоокую девицу – еще одну долгоногую Ниночку. Она произносит несколько слов о том, как счастлива – лепет и трепет.

Теперь все свободны. Все, но не я. Главный с улыбкой, таящей загадку, просит меня заглянуть к нему. В своем кабинете он мне представляет плотного, средних лет брюнета. Его яйцевидная голова, как пробка в склянку, впаяна в тулово. Практически у него нет шеи. Не знаю, как он без нее обходится, впрочем, это его проблемы. Зато его выбритые щечки могли бы и не так выделяться. Похожи на два резиновых мячика. Брюнет напряжен, следит за собою, ревниво оберегает достоинство, но в мутных глазах его – непокой.

Это и есть автор пьесы «Юпитер» Клавдий Борисович Полторак. Обмениваемся рукопожатием. Его гуттаперчевая ладонь выскальзывает из моей, как рыбка.

Глеб Пермский знает меня избыточно, не первый день и не понаслышке. Он видит, что драматург произвел не самое выгодное впечатление, и перехватывает инициативу.

– Клавдий Борисович нам принес весьма интересное произведение. В центре его стоит проблема отношений между искусством и властью.

– Свежая тема, – говорю я.

Тугие резиновые мячики словно подпрыгивают от удара.

– Смею думать, тут непривычный ракурс. Именно это и отметил Глеб Глебович, когда прочел мою пьесу.

– В том-то и суть, – кивает Пермский. – Тема, возможно, не так уж нова. На протяжении многих лет, может быть даже и столетий, она притягивает к себе. Но тема – широкая категория. Клавдий Борисович сказал о ракурсе, об акценте. Стоит нам вспомнить все, что написано об этих достаточно сложных связях, и мы увидим, что в центре исследования всегда оказывается художник. Не так поступил Клавдий Борисович. Наш брат творец на сей раз рычаг, ежели автор не возражает против этого бытового слова.

– Нисколько, – говорит драматург.

– С помощью этого рычага он поворачивает проблему и раскрывает природу власти. Художники, пусть простит меня автор, занимают подчиненное место.

– Именно так. Именно так.

Весь светится. Понят и оценен.

– Не случайно, – улыбается Пермский, – жрецов прекрасного в пьесе много, носитель же власти в ней один.

Далее следует монолог о том, как он безумно захвачен таким неожиданным поворотом. В сущности, Шекспир был последним, кто с трезвым бесстрашием поднял занавес и мужественно сорвал покровы. Наши отечественные гении – и Пушкин, и граф Алексей Константинович – были par excellence поэтами. Их волновала в первую очередь моральная сторона коллизии. Совесть, богобоязнь, мистика. В двадцатом столетии власть и художник предстали в трагической конфронтации. И пусть для человеческих масс власть – вечный атрибут нашей жизни, на деле она собою являет еще непознанный нами феномен. Он приглашает меня с ним вместе дать свою версию разгадки.

Я уж привык, что голос Пермского на людях становится матовым, подчеркивающим его погруженность в свой, недоступный всем прочим мир. Глаза его смотрят поверх собеседников, он будто общается сам с собой, с нездешней силой, в нем заключенной. Со мной он воздерживается от парада, но присутствие Клавдия Полторака, похоже, подхлестывает его.

Не меньше старается и драматург. Меня угощают представлением под пышным названием «Встреча Творцов». Вполне дилетантское лицедейство. Мое раздражение усиливается.

Полторак протягивает мне папку и произносит весьма торжественно:

– Отдаю в ваши руки пять лет моей жизни.

После чего торопливо сует и торопливо убирает свою гуттаперчевую десницу.

Когда мы остаемся вдвоем, Пермский покидает манеж и, слава богу, преображается. Глаза его постепенно утрачивают свой провиденциальный свет, а голос – отрешенность от прозы, подстерегающей горний дух. Передо мною – другой человек. И взгляд веселее, и тенор звонче, и сам – умнее и обаятельнее, чем был еще пять минут назад. Кладет на плечо мне свою ладонь и дружески просит моей поддержки.

Попросту говоря, я должен исполнить роль Отца и Учителя. Для этого необходим артист неочевидного темперамента и ясно ощущаемой мощи. Ему известен мой интерес к этой фигуре и этой эпохе. Я сам рассказывал, что собрал едва ли не целую библиотеку. Словом, никто, кроме меня.

– Да, но при чем тут Полторак? Достаточно на него взглянуть, чтобы увидеть полый сосуд.

– Возможно. Но ведь это неважно. Мы с вами знаем, что пьеса – повод.

Этого я как раз не знаю. Но спорить никакого желания. Дело не в личности Полторака.

– Я не сумею его сыграть. В сущности, он меня осиротил. Во мне нет и не может быть объективности.

Он укрощает меня улыбкой неуязвимого мудреца.

– Возьмите пьесу и почитайте. Поживите с ней вместе день-другой.

И доверительно произносит:

– Скажу вам на ухо: объективность – это придуманное достоинство. Она невозможна по определению. Недостижима при всех усилиях. Попробуйте представить себе объективного родственника. Любовника. Объективного недруга. Или друга. А объективного ксенофоба? Его выдает не слово, а тон. Слово может быть даже холодно, но интонация клокочет. Милый мой, все это от лукавого. Предпочитаю открытые страсти.

Уже прощаясь, он говорит:

– Во мне ведь тоже нет объективности. Он истребил мою семью.

2

14 сентября

Дни неизбежных переживаний, к которым я так и не смог привыкнуть. Со всякой ролью обычно вступаешь в непредсказуемые отношения. Бывает, завязывается роман, при этом сразу же, с первой реплики. Случается, приходишь в растерянность – не понимаешь, как подступиться. На сей раз градус моих волнений выше критической отметки.

Когда я впервые прочел диалоги этого человека без шеи, я сразу ощутил раздражение. Сдается, Глеб Пермский сделал ошибку, представив мне этого господина. Его прическа, его голова с розовыми надутыми щечками, словно пришитая к плотному туловищу, его безуспешные попытки продемонстрировать значительность – все вызвало стойкую антипатию. Мало мне моих чувств к герою, которого надлежит воплотить!

Ольга сама читает пьесу, потом призывает на помощь Матвея, – оба стараются мне вернуть хотя бы видимость равновесия.

– Драматизируешь ситуацию, – мягко внушает мой конфидент. – Пьеса как пьеса. Не хуже прочих. Что же до главного персонажа, то покопаться в нем – чем не манок?

Я завожусь с полуоборота.

– Какая пьеса? О чем тут речь? Даже не понять, что за жанр.

– Автор назвал ее трагедией.

– Ну еще бы! Амбиций – сверх головы! Ты бы на него посмотрел. Напыщен, мобилен, претенциозен. Жанр этого действа – ублюдочный, не поддающийся определению, не то коллаж, не то композиция. Обрывки всяческих документов, мне они хорошо известны – об этом монстре прочел я все. Ты говоришь, что любопытно в нем покопаться. Но как играть?! Я в этом вурдалаке не вижу ни единой человеческой черточки. Стало быть, это невозможно. «Ищи в злом доброе». Благодарю вас. Кто ищет, тот найдет, разумеется, но только не я и только не в нем. Автор обязан любить героя. Всякого. Но актер – тоже автор.

– Вряд ли Шекспир жаловал Ричарда, – с улыбкой замечает Матвей.

Эта улыбка меня приводит чуть ли не в бешенство. Я кричу:

– Он обожал его, обожал!

– За что? – недоумевает Матвей. – За кровь? За вероломство? За горб?

Я точно зачерпываю ртом воздух.

– Да, и за кровь. Да, и за горб. За то, что он может им восхититься! За то, что он пишет его с на-слаж-деньем! Поэтому его озорство, когда он несется пером по бумаге, не знает ни удержу, ни узды. Вдову-красавицу на могиле убитого мужа, тоже красавца, швыряет в объятья урода, убийцы! Могу представить, как он ликовал, когда записывал эту сцену, как радостно потирал ладони. И он был прав правотой гиганта. Перечитай монологи Ричарда. Познай, как укрощают строптивых, бросают женщину на колени. Какое пламя, какая мощь! Какое богатое, непобедимое и сокрушительное слово! Это тебе не волапюк канцеляриста-аппаратчика. Не малограмотная казенщина, в которой выцвел и задохнулся свободный многоцветный язык. Лексика такая же куцая, такая же нищенская, как мысль, с одним-единственным назначением вытравить даже подобие жизни и закамуфлировать ложь. Ты этого в самом деле не видишь?

– Я вижу, что он в тебе рождает такой неподдельный темперамент, что просто грешно не дать ему выхода.

– Это не темперамент, а ярость. Нет, даже не ярость, а ненависть. Ярость вспыхивает и гаснет, а ненависть – протяженная страсть, можно сказать, избранница сердца. Я ненавижу это лицо, эти рябины, эту походку. Эти непременные паузы между копеечными фразочками, чтобы придать им особую вескость. И больше всего я ненавижу эту нахальную манеру говорить о себе в третьем лице.

Ольга кладет мне руки на плечи и строго произносит:

– Спокойствие.

Всегда, когда слышу я этот голос с его густыми низкими нотами, я мысленно себя укоряю за то, что опять не сумел сдержаться. Опять как будто чиркнула спичка, вспыхнул, задергался, зачастил. А между тем эти «вздрюки и взбрыки» – так их определяет Ольга – противоречат мужской природе, такой, как я ее представляю. Видели б меня мои зрители. И зрительницы прежде всего! Их фанатизм дал бы трещину.

– Ты говорил об этом с Пермским? – осведомляется Матвей.

– Уже не раз. Вчера полночи беседовали по телефону.

– И что же он?

– Говорит, что знает, как это ставить. Имеет замысел. Что мы беспамятны. Надо напомнить. В чем-то соглашается с Гоголем, в чем-то он даже идет дальше классика.

– То есть?

– Театр не только кафедра. Театр – это еще и арена. Арена не терпит полутонов. Оттеночки, штрихи и нюансики – все это акварельная кисть, а он здесь хочет орудовать молотом. Для этого он и взял Полторака. Как видите, нехилый тандем – манипулятор и молотобоец.

Ольга смеется, Матвей ей вторит, но я по инерции все еще злюсь.

– И где это он наберет столько личностей, которым под силу сыграть Мандельштама, Булгакова и Пастернака? Стоит вообразить наших дам, выпотрошенных своей мельтешней, истериками, абортами, завистью, в ролях Ахматовой и Цветаевой, – это уж даже не анекдот.

Они заливаются еще пуще. Теперь и я тоже – вместе с ними.

Отсмеявшись, Ольга нам сообщает:

– Я кое-что могу предложить.

Не устаю ей удивляться. Всегда, когда меня пришибает это поганое состояние барана, попавшего в лабиринт, когда упрешься рогами в стену и свет не мил и люди постылы, у Ольги неизменно находится какой-то спасительный вариант, некая запасная дверца.

Бывало, что на заре знакомства меня даже несколько настораживала Ольгина докторская уверенность, граничащая с авторитарностью. Но быть ведомым весьма удобно, и я давно уже не ропщу. В своих дневничках, в случайных заметках и просто в привычном круговороте в самый неожиданный миг я умиленно и благодарно переношусь в тот далекий день, когда увидел ее впервые. Пошел уж двенадцатый год, как мы вместе, а женщина эта мила, желанна и до сих пор, коли это требуется, умеет привести меня в чувство. Вот уж действительно, кабы не худо, то не случилось бы и добра.

Все дело в тонкой организации некоего Доната Ворохова. Некогда, чуть ли не век назад, чуткая к времени Мельпомена живо откликнулась на декаданс – выткалось амплуа неврастеника. По прихоти моей странной судьбы я возродил его, но не в театре, где мне всегда поручают роли богатырей духа и плоти, а вне его, прежде всего в своем доме. Эта высокая болезнь однажды и свела меня с Олей.

Один доброхот меня убедил, и вот, посмеиваясь над собой, вхожу я в узенький кабинет, вызвавший в памяти каюту. Передо мною стройная дама ладного спортивного облика. Мне нравится эта стройная дама. Мне нравится ее белый халат. Нравится ее низкий голос. И обволакивающее меня ощущение чистоты и опрятности. Но вместе с тем от нее исходит этот необъяснимый манок, гибельный для нашего брата. Каюту начинает покачивать опасная морская волна. Я забываю о цели визита.

Она сдержанно возвращает меня на твердую почву. Но эта сдержанность не отпугивает – захотелось довериться. И я ей покаялся, как исповеднику. Не думая о том, что мужчина, которого одолевает уныние, смахивает на старую бабу. В серых глазах не увидел и тени пренебрежения. Только участие.

Доктор, со мной нелады, нелады. С самого золотого детства, почти перечеркнутого безотцовщиной. Сумерки неизменно чреваты неотпускающей печалью. Не пушкинской, прозрачной и светлой, а темной, ядовитой, тревожной. Не знаешь, куда от нее податься. Профессия у меня публичная, а между тем любую толпу, любое скопление людей воспринимаешь как нечто враждебное, они тебе и в тягость, и в муку. Мысли о неизбежном уходе и даже о суициде давно уже не вызывают во мне отвращения.

Серые глаза моей лекарши утратили первоначальную строгость. Она смотрит на своего пациента не столько сочувственно, сколько весело. Спрашивает о том о сем. Почему избегаю водить машину? Насколько связные вижу сны? Что ем? Что остается от книги – сюжет? Характер? Внешность героя? Может быть, общее настроение? Легко или трудно мне сконцентрироваться?

В конце беседы она заверяет: мое состояние подконтрольно. Мой темперамент – мой дар и мой крест. Ему я обязан способностью к взлету, равно как сумеречными часами. Что же до мысли о самоубийстве, которая порой возникает, то мысль эта по наблюдению весьма проницательного философа известна своей утешительной силой, нам легче с ней скоротать бессонницу. Люди талантливые, к которым относится и Донат Павлович Ворохов, подвержены приступам меланхолии с ее беспричинными тупиками и столь же беспричинным весельем. Эти изматывающие переходы из света в тень и из тени в свет – плата за вороховскую недюжинность. Помочь мне можно, но, разумеется, я должен быть и сам молодцом – помнить, что мне лучше, чем многим. Все дело в верной оценке реальности. Когда накатит недобрый час, извольте себе шепнуть: спокойствие, звезды стоят над твоей макушкой, это их свет на тебе и в тебе, не прозябаешь и не барахтаешься, тысячи людей тебя любят.

– Так значит, шепнуть себе: спокойствие?

Она не то чтобы не заметила – просто не захотела заметить моей легкомысленной интонации.

– Вот именно – чуть слышно шепнуть. С собою надо беседовать шепотом. Размеренно, никуда не спеша. От этого очень много зависит. Спокойствие. Все не так уж тревожно. Не так плохо. Скорее – наоборот.

Естественно, кроме этих напутствий я получил еще лист с указаниями о том, как выстроить свой режим, и несколько рецептов в аптеку.

Занятно, что мне и впрямь полегчало в тот самый день. Но мог ли я думать, что он переменит всю мою жизнь?

– Так что ж ты предложишь? – заинтригованно спрашивает Ольгу Матвей.

– Послушай, – произносит она, медленно гася сигарету в пепельнице из малахита, – сколько я знаю тебя, ты исправно ведешь дневники…

– Ну вот – дневники! Даже не дневнички. Блокнотики. Привычка записывать всякую всячину.

– Неважно. Аккуратные книжечки, которые можно сунуть в карман. Всегда под рукой, всегда наготове. Во всяком случае, ты к ним привык.

– Мне это помогает в работе. Что-то заметишь, что-то припомнишь. Прослеживаешь движение роли.

– Естественно. Почему бы Юпитеру тоже не завести нечто сходное?

– Зачем? Да это ему и не свойственно. Он, знаешь, не любил откровенничать. В особенности с писчей бумагой.

– Какое это имеет значение? Зато ты получаешь возможность взглянуть на поступок, на человека, на то или иное решение его глазами, а это значит – понять изнутри его мотивацию.

– Для этого нужно быть им, а не мной.

– Ну что же? Быть кем-то, а не собой, это и есть твоя работа. Ну, не называй это записями, если тебя это останавливает. Считай, что сумел подслушать мысли.

– Проще сказать, чем это сделать.

– Разве я спорю? Совсем не просто. Шажок за шажком и шаг за шагом. В такой же уютной укромной книжечке будешь записывать, как он сам, по-своему, освещает сюжеты, которые подобрал Полторак.

Ольга однажды мне объяснила, что я нахожу комфорт в дискомфорте. Сейчас мне достаточно было услышать фамилию человека без шеи.

– Будь он неладен, прохвост, недомерок! Недоброкачественный полип! Залапал своими руками историю и панибратствует с ней, как равный. Ни в чем не хочу от него зависеть. Ни в тексте, ни в отборе событий.

– Не хочешь – не надо. Пиши о чем вздумается. Чем будешь свободнее, тем скорее и органичней войдешь в эту кожу.

Я поворачиваюсь к Матвею.

– Что скажешь?

– Слушай свою жену. Слушай и слушайся, неврастеник. Сам же ты всегда говоришь, что внутренний монолог – ключ к роли. Попробуй на сей раз его зафиксировать.

3

16 сентября

Когда завоевываешь женщину – только вперед и напролом. Любая возможность поражения должна быть исключена исходно. Сомнения, тень сомнения гибельны. Наглость, упрямство, несокрушимость – она должна понимать и чувствовать всю обреченность сопротивления.

Я сразу понял, что существо, с которым меня столкнула судьба, изваяно в патриархальной традиции. Добропорядочность, строгие правила – есть слух, что нынче таких не делают. Счастливая семейная жизнь, вернее, бесконфликтная жизнь, которую и называют счастливой. Возможно, что вполне справедливо. Преданный супруг-геофизик, впрочем, решительно изменивший характер своей привычной деятельности. Почти закодированная временем смена вех в научной среде. Только ли в ней? В моменте истины истине предпочитают момент.

Мое увлечение было сумбурным – в нем прихотливо переплелись рациональная убежденность в целебной силе ее присутствия и юношеская лихорадка. Ее неизменная строгость подхлестывала и горячила воображение. Я не вчера родился на свет, знал, с чем встречусь при близком знакомстве, и все же на сей раз я был уверен, что белый халат скрывает тайны.

Как изъясняются юристы, я стал домогаться Ольги Владимировны. Само собой, сначала она в сопровождении геофизика пересмотрела мои спектакли, потом наши встречи участились. Я настигал ее то звонками, то неожиданными появлениями, когда она возвращалась с дежурства. Делился сомнениями и заботами, обрушивал на нее свои тяготы. Я рисковал – мои монологи могли утомить, и все же я знал – они не оставят ее равнодушной. Что ни скажи, известный художник не может без нее обойтись. Она еще долго держала дистанцию, но было ясно, что бедный муж довел свою роль до последней реплики и может идти разгримировываться.

Первое наше уединение, естественно, произошло у Матвея, в его однокомнатной квартирке.

– Кто здесь живет? – спросила Ольга.

– Мой добрый приятель и сослуживец.

– Странно. Не скажешь, что он актер.

– Почему же?

– Ни фотографий спектаклей. Ни афишек. Одни только книги.

– Да, книги вскорости его выселят.

Словечко «странно» меня задело. Хорошего же ты мнения, милая, о нашем цехе, о нашем брате. Впрочем, мы дали тебе основание. Наше приятельство с Матвеем, начавшееся с библиофильской страсти, недаром непонятно всем прочим. Два белых ворона потянулись один к другому. Она права.

Однако в тот вечер это была последняя посторонняя мысль. Меня колотило от нетерпения. Все ближе был срок Постижения Тайны.

Хотя в этих странствиях всякий раз приходится заново убеждаться, что нагота скорее уравнивает, нежели отличает пейзажи, путешественник не был разочарован. От женщины, несколько лет прожившей в спокойном супружестве, вдруг дохнуло девичьей первородной свежестью. Я был и тронут, и покорен.

Но все оказалось гораздо опасней, чем мы поначалу предполагали. Что до меня, то рядом с Ольгой я ощутил блаженное чувство еще не испытанной защищенности, что до нее, то она поняла, что ей надлежит спасти художника, очутившегося в шаге от бездны. Я сделал все, чтоб она уверилась в необходимости этой миссии. Стало ясно, что встречи на ложе Матвея, то между дежурством и домом, то между дневной репетицией и вечерним спектаклем, либо меж съемками, делают наше счастье ущербным. Оазисов и островков в океане нам мало – подайте всю твердь земную.

Все это кончилось землетрясением. От тектонического разлома рухнули два дома – две крепости. И я ушел от Тамары с Витенькой, она – от бедного геофизика, и вот, растерянные, испуганные, не верящие, что уцелели, стыдящиеся того, что счастливы, мы начали обживать клочок доставшейся нам с ней территории.

С тех пор пронеслась не одна весна. Тайна, укрытая белым халатом, мною разгадана, соль греха почти не различима на вкус в часы, отведенные для объятий, но чувство тыла не только осталось, оно окрепло – различные ниночки, время от времени улучающие удобный момент, ничем не грозят нашему стойкому союзу.

Нам, разумеется, далеко до этой мучительно нежной дрожи старых супругов, болезненно чувствующих неотвратимость скорой разлуки, но ведь и до старости нам не близко. Дайте лишь срок, и очень возможно, мы будем так же беречь друг друга. Впрочем, она уже это делает – спасает меня от всяких напастей. Прежде всего – от меня самого. По-прежнему никто, кроме Ольги, не может гасить мои вздрюки и взбрыки.

Ее предложение и на сей раз хотя озадачило, но увлекло. Парадоксальная мысль – использовать необъяснимую страсть к моим книжечкам и графоманскую тягу к записям. Сам не пойму, чем меня привлекают эти карманные исповедаленки. Должно быть, потребностью как-то собрать себя, как-то упорядочить хаос.

Забавно! Наконец обнаружил что-то общее у себя с Юпитером. Тягу к замкнутому пространству. Где-то прочел я, как он нашел затерявшуюся в Кремле каморку, захламленную, всеми забытую. Он попросил своего помощника прибрать ее, привести в порядок, поставить в ней кресло, кушетку, стол – все, что она могла вместить, – и оставить ее за ним. Никаких телефонов! Почти каждодневно он запирался в этом укрывище и что-то всесторонне обдумывал. Обмозговывал. Прежде чем взять да отрезать, примеривался. Неспешно взвешивал.

Давал ли знать о себе сохранившийся с давних времен семинарский заквас? Неутоленная тяга к келье? Если не к келье, то к келейности? Во всяком случае, свои мысли ему сподручней всего заносить в такой же неприметный ларец.

Надо попробовать. Пусть персонажи, населяющие коллаж-монтаж этого Клавдия Полторака, возникнут вновь под пером Юпитера. Занятно понять, что же он думал об этих самонадеянных людях, решивших, что их призвал и потребовал к священной жертве Аполлон. И каково же оно, расстояние от жертвы священной до рядовой? Уже без избранности и святости.

Только придется освобождаться от этой набившей оскомину сдержанности, переходившей из пьесы в пьесу, из фильма в фильм, пусть даже маска и прижилась, и стала душою. С самим собою наедине может он быть и посвободней. Должен же когда-нибудь выговориться.

4

Юпитер. Внутренний монолог (Дневник роли)

Было смешно за ним наблюдать. Руки ходили, пальцы дрожали. Словно держал не бумажку, а гирю.

Я сказал:

– Успокойтесь. Это ваша работа. Спасибо. Можете быть свободны.

Потом я прочел эти стихи внимательно – три раза подряд.

Первая строчка – самая важная. Запев. В старину говорили – зачин. Все от него. Как начнешь, так и кончишь. Здесь эта первая строчка нелепа, хотя поначалу и привлекает. Но вдумаешься и видишь изъян, который сразу ее обесценивает. «Мы живем, под собою не чуя страны». Если б он написал: «не чуя земли», это бы можно было понять. Живет, под собою не чуя земли. Не чувствуя под собою почвы. Она у него под ногами расходится. Это в какой-то мере верно передавало бы состояние его самого и тех людей, что чуют и чувствуют так же, как он. Однако между страной и землей мало общего, это понятия разные. Земля – это то, на чем стоишь. Страна – это то, что тебя вбирает. Земля еще может быть под тобой, страна – никогда, она – над тобою. Она – категория историческая и политическая одновременно. Возможно, лишь несколько человек могут чувствовать страну «под собой». Что касается нашего государства, то, скорее всего, один человек. И это – не поэт Мандельштам. Сам же пишет в следующей строке: «наши речи за десять шагов не слышны». А между тем каждое слово, не говоря уже о речи, человека, под которым страна, слышно не то что за десять шагов, слышно и на краю света.

Я писал стихи, и очень неплохо. Смею сказать, понимаю в них толк. Главное в стихах – это точность. Уже приблизительность их калечит. Тем более ложная посылка. Конечно, в том, что он оказался над всей страной – ни больше ни меньше, – проявилось его самосознание, гипертрофированная самооценка.

Мне приносили два года назад его стихи – весьма недурные, в сто раз лучше этих, – так он там пишет: «И меня только равный убьет». Каково? Интересно, кого он имел в виду? Если меня, то он, очевидно, считает, что оказал мне честь – поднял до своего подбородка. Отвесил мне комплимент от души – я равен самому Мандельштаму. Теперь он уже попирает страну. Страна под ним, и ее он не чует. Дело доходит до анекдота.

Да, с первой же строчки – фальшивый тон. Но первая фальшь влечет за собою вторую и третью. И что в итоге? Одна неудержимая злость. Злость, которая его распирает. Естественно, тут уж не до поэзии. Только и остается, что фыркать. «Его толстые пальцы, как черви, жирны». Вранье, но его это не смущает. И все дальнейшее – в том же духе.

Сколько помню себя, всегда поражали и приводили в тупик злые люди. Мне нелегко было их понять. Злость до того им туманит головы, уже неизвестно, что они сделают. Говорят, что Мандельштам обладает сильным умом, – не могу поверить. Умный знает: при такой дисгармонии лучше за стихи и не браться. Кроме того, умный бы понял: эти стихи через два-три дня будут у меня на столе. Но там, где злоба сильней рассудка, главное – облегчить себе душу. Не принимая во внимание, что слово определяет судьбу.

Я не случайно оставил поэзию, в которой не последние люди мне предрекали завидное будущее. Борьба не способствует вдохновению. Однако была и другая причина. Отталкивала и раздражала литературная среда. Эта навязчивая готовность всех нагружать своими проблемами. Их истерическая потребность в демонстрации собственных потрохов.

Сам я и по своей натуре, и по семинарскому воспитанию, бесспорно, подпольщик и конспиратор. Что сослужило мне добрую службу. Должно быть, поэтому я предпочел строгий аскетический стиль и в образе жизни и в изложении. Не принимающий ни излишеств, ни околичностей, ни тумана.

«Что ни казнь у него, то – малина. И широкая грудь осетина». Тоже не бог весть какие строки. А он ведь ими кончает стихи. Не зря я сказал: как начнешь, так и кончишь. Казнь – малина? Не слышит себя. Хочет сказать, что казнить так сладко? Но дело даже не в этой пошлости. При чем тут последняя строка? «И широкая грудь осетина». Нелепость. Рифмы не мог найти? Сначала заводит речь о казни – берет, так сказать, высокую ноту. И вдруг – как портняжка снимает мерку – пишет про широкую грудь. Казнь – и малина и грудь. К тому же еще – осетинская грудь. Какая-то каша. Белиберда.

Об осетинском происхождении слышу не в первый раз. Легенда. Были любители намекнуть, что я байстрюк. В юные годы это меня приводило в бешенство, мог натворить черт знает что. Со временем кожа моя задубела. Все эти сплетни уже не действуют. Вот только повторять их в стихах, зарифмовывать – недостойно поэта.

Хотя я не могу отрицать, что человек он нерядовой. Даже и в этих неважных стихах нет-нет и наткнешься на крепкую строчку. «А вокруг него сброд тонкошеих вождей». Глаз у него не то что ухо. «Сброд тонкошеих». Совсем неплохо.

Но он называет их «полулюдьми». Отбеливает род человеческий. В том-то вся суть, что это – люди. Может быть, потому и – сброд. Либо не понял, либо поэту попросту не хватило отваги. Нужно иметь немалое мужество, чтоб видеть вещи в их истинном свете.

Реакция не должна быть судорожной. Плод падает в положенный срок. Пауза возвышает действие. Оно обретает поступь судьбы.

5

24 сентября

Мой ритуальный обед с сыном. Раз в месяц мы встречаемся с ним, и как всегда на нейтральной почве. Нейтральная почва – кабак с претензией, каких в Москве теперь пруд пруди.

Он был подростком, когда это грянуло. Скверное время. Возраст страданий. Я посмотрел в его глаза и понял, что он меня проклял. Навеки. С Тамарой наладится, с ним – никогда. Ошибся. Он до меня снизошел. То ли я вымолил прощение своей безответностью, то ли время стесало углы, призвало к миру. Может быть, – самая лестная версия – сыграла роль моя популярность. В наш прагматический сезон быть сыном Ворохова удобно. Сам Виктор от театра далек, он деловой молодой человек, не признающий сантиментов, к тому же добившийся своего. Но даже в его суровом мире имя отца имеет вес. Подпитывает его репутацию. Естественно, я благодарен Тамаре – она проявила великодушие.

Годы пошли ему впрок – он окреп, хорош собою, завидный мужчина. Почти ничего не осталось от мальчика, которого я наградил своей склонностью к спринтерской смене состояний. Я узнавал себя самого, глядя, как он легко переходит от сдерживаемых с усилием слез к необъяснимому веселью. Теперь он смеется редко и скупо, хотя охотно иронизирует. Что означает его улыбка, что она прячет, не догадаешься. Блеснет невзначай колючий ледок и, хрустнув на зубах, исчезает.

В его отсутствие я его вижу не нынешним, а позавчерашним, насупленным, отвернувшимся к стенке, и ощущаю старую дрожь. Зато, встречаясь, я обнаруживаю – с неуходящим недоумением – неспешного взрослого человека, возможно, даже взрослей меня. Я делаю попытку обнять его, она мне не всегда удается, – еле заметно он уклоняется.

Обычно обедаем мы в заведении, стилизованном под русский трактир. По мысли хозяев, именно так он должен был выглядеть век назад. Можно себя вообразить премьером Малого Императорского, одним из Садовских, или, напротив, актером Художественного Общедоступного, которого с удовольствием потчует богатый московский либерал. В меню у них – гурьевская каша, белужий бок, конституция с хреном. Графинчик с водкой, приправленной перчиком. Под стать их свободным разговорам.

Но все другое, совсем другое. Нет ни «беспочвенных ожиданий», которые высмеял самодержец, ни оппозиционного жара. В трактире достаточно малолюдно, только в углу небольшая компания. Когда я сажусь, меня оглядывают – еще бы, знакомое лицо. Будем надеяться, не узнали.

Мы медленно начинаем общение. Первые осторожные фразы, как первые робкие шаги купальщика, входящего в воду, – пробует ногой ее холод. Как он живет? В своем режиме. Как обстоят его дела? Могли бы складываться бойчей, но бога гневить нет оснований. Что мама? Недавно отдыхала. В Объединенных Эмиратах.

Он щедрый и заботливый сын. Я уж давно им не помогаю – теперь это выглядело бы нелепо, настолько он богаче меня. Думаю, жажда независимости и привела его к успеху. Входя с ежемесячным конвертом, я ощущал, как он топорщится. Достаточно равнодушный к стихам, в десятом классе он неожиданно зарифмовал свое раздражение: «Порядочные элементы исправно платят алименты». Слава богу, то был единственный опыт в жанре подобных ювенилий.

Я ограничиваюсь предположением, что наша Тамара осталась довольна. Южно-ориентальные прелести и североамериканский комфорт – такое сочетание радует. Он лениво кивает:

– Кому оно бледно?

Притронувшись своей рюмкой к моей, он сообщает, что пьет за пращура.

Это достойное проявление сыновнего чувства весьма утешительно. Я предлагаю ответный тост. Нечто в стиле почтенного Жуковского, обращающегося к юному Пушкину: от побежденного учителя победителю-ученику.

Сын принимает это как должное. Мы выпиваем раз и другой. Люди за угловым столом снова присматриваются ко мне.

– Что за народ? – бурчу я негромко.

Виктор бросает взгляд на соседей, короткий, но цепкий, и говорит:

– Народ грузовой, не сомневайся.

– Откуда ты знаешь? Пересекался?

– Нет, не случалось. Не мой формат. Просто продвинутых сразу видно. Да что тебе в них?

– Не люблю, когда пялятся.

– Пора и привыкнуть. Ладно, не парься.

Он спрашивает меня, чем я занят, чем озабочен. И я рассказываю. Про Пермского и Полторака. Про новую роль и дневник роли. Идею Ольги, на всякий случай, я приписываю Матвею. Прошло столько лет, а я начеку, чтоб лишний раз не назвать ее имени.

Виктор пожимает плечами.

– Могу понять, отчего ты нервничаешь. Идея достаточно фиговая. Зачем тебе это нужно?

– Не мне. Театру. И моему Главному.

– Послал бы своего Главнюка. Ты-то имеешь на это право. «Юпитер»… Что это за Юпитер, которого уже мало кто помнит.

Его слова меня задевают, хотя, кажется, должны бы порадовать. Чтобы свести концы с концами, я обвиняю его в нечуткости, – сомнения мешают в работе, не надо бы ему укреплять их. Но вслух я этого не говорю, лишь неуверенно замечаю:

– Ты ошибаешься. Помнят, и очень.

– Да. Выжившие из ума старики. Что у них есть еще в загашнике? Любовь Орлова, война, Юпитер. Два раза в год выходят с портретами. Но ведь они в театр не ходят.

– Ты тоже не ходишь.

– Если сыграешь его – приду. Но я ведь родственник как-никак. Мне интересен ты, а не он. Я сказал тебе, что его не помню. Можно точней: не хочу его помнить.

Я раздосадован и смущен. То же самое я говорил Пермскому, Ольге, Матвею. Не хо-чу. Нельзя играть, задыхаясь от ненависти. Есть прокламация, есть художество. Разные вещи. Но я ворчу:

– Память не может быть избирательной.

– Может. Это вопрос гигиены.

На сей раз предпочитаю смолчать. Этого еще не хватало – сцепиться с моим единственным сыном. Из-за кого?! И все же испытываю некое темное раздражение. Его природа мне непонятна. И это больше всего меня злит.

Чтоб снять напряженность, меняю тему. Виной всему постыдная слабость. Какое-то фирменное клеймо! Могу говорить лишь о себе. Донат Ворохов и его удачи. Донат Ворохов и его заботы. Черт знает что! Больше ни слова о драгоценном Донате Ворохове. Многозначительно улыбаюсь.

– Не грядут ли значительные события?

Моя игривая интонация не срабатывает.

– Какие именно? События у меня каждый день.

– Я о другом, не о делах. Ты, часом, не думаешь ли о свадебке? Уж не забудь меня пригласить.

– Не только думаю. Я их играю. Но без свидетелей и гостей.

Где мальчик, пытавшийся не зареветь? Все защищаются в этом мире. Кто с большим, а кто с меньшим успехом. Виктору удалось возвести Великую Китайскую Стену. Во всяком случае, между нами.

Ну что ж, ты поставил меня на место. Произношу с подчеркнутой кротостью:

– Прости неуместное любопытство.

Смеется, но вполне благодушно:

– Да ладно – не бери себе в голову. Мажорики так быстро не женятся.

И озабоченно вздыхает:

– Кажется, тебя все же узнали.

Черт знает что. Я злюсь все больше.

– Сейчас нам пришлют бутылку вина, потом пригласят к себе за столик.

– Легко, – соглашается мой сын. – Придется нам завершать симпозиум.

Мы налегаем на белугу и разливаем остатки водки.

– Ну, будь здоров.

– И ты, отец.

На прощание я его обнимаю:

– Береги себя.

– И ты не грузись. Даже во имя искусства. Будь. Тебя подвезти?

– Нет, я пройдусь.

Он машет рукой, садится в машину. Я вспоминаю, что симпозиум по-нашему – разговор за едой. Закончен очередной симпозиум, и как всегда после встречи с сыном в душе моей – знакомая смута, всегдашний осадок и растерянность. Торопишься на свидание с отроком, находишь уверенного удальца с твердыми выпуклыми глазами. Пора бы смириться, ему я не нужен. Что у нас общего, кроме фамилии? Богатый мажорик и бедный Йорик. Противоестественный дуэт.

Но резче и острее всего испытываешь в эти минуты привычную неподконтрольную боль и разрушительную нежность. Стоило только нам проститься, и сразу же этот завоеватель вновь превращается в мальчишку, которого ты когда-то кинул. Ольга права: воображение – мое проклятье, вечная дыба.

Скорей бы зарыться в ее подмышку. Спаси меня. Как ты это делаешь, как ты это неизменно делаешь. Маешься, клянешь свою участь и все-таки всякий раз спасаешь и собираешь по частям. Два якоря только и есть в моей жизни. Ты и работа. Работа и ты.

6

Юпитер. Внутренний монолог (Дневник роли)

Странное дело, с юных лет мне были тягостны иудеи, а Ветхий Завет был ближе Евангелия. В нем, видимо, больше человеческого. Он – для людей, для тех людей, какие они на самом деле, а не какими должны бы стать.

Поэтому он был мне понятней. Наверное, южному человеку доступней ветхозаветная мудрость. Южанин искренней северянина.

Всегда мне было не по себе, когда я думал, что всю мою жизнь мне предстоит внушать прихожанам смирение, всепрощение, мир. Щека, оскверненная обидчиком, заклеймена, и только возмездие может стереть с нее шрам позора, но нет! Призывай того, кто унижен, отдать и другую на поругание.

Всегда ты обязан напоминать: кто меньше всех, тот будет велик. Кому по душе такое величие? Стань меньше всех, незаметней всех! Прочти у Луки, что сказал Иисус, когда ученикам захотелось однажды понять: кто был из них больше? Это естественное желание вызвало у него возмущение.

Однако со временем я подумал, что Ветхий Завет потому и подвергся такой сокрушительной ревизии, что потому он и был оттеснен – слишком естествен и непосредствен. В сущности, он создан для избранных, даже народ, его исповедующий, считал себя избранным народом. Новый Завет не признает за множеством такой исключительности. Вот почему на его языке легче разговаривать с массой. То, что неразумно для пастыря, может быть полезно для паствы.

Был Иисус честолюбив? А мог человек без честолюбия однажды сказать, что знает истину, идите за мной, и вы узнаете? Мог человек без честолюбия сказать про себя: я есмь хлеб жизни? А он сказал. И ему поверили. Все потому, что верят люди лишь тем, кто много берет на себя. С такими можно и потерпеть. «В мире будете иметь скорбь. Но мужайтесь: я победил мир». А? Каково? «Я – путь и истина, и жизнь».

Знал, что сказать и как внушать. Суть в том, что тот, кто с ним, – в авангарде. Люди боятся отстать от жизни, слыть ретроградами, быть в хвосте. Избавь же их от этого страха. «Итак, кто во Христе, тот новая тварь. Древнее прошло, теперь все новое». Теперь все новое – кружится голова. Даже если ты «тварь», то «новая тварь». Какое-то время можно побыть и тварью. Важно, что есть перспектива.

Смирению он меня не выучил и всепрощению не научил. Но он объяснил мне, что значит верить и знать, что тебе под силу все, а слово должно быть одновременно и твердым: «я – путь», и полным ласки: «любите друг друга, как я возлюбил вас». Но кроме того, выучись ждать – чтоб люди успели к тебе привыкнуть. Когда ты выйдешь из неприметности на свет, тебя встретят без лишней опаски. И нет на свете важней науки, но и трудней, чем наука ждать.

7

4 октября

Я лежал на продавленной тахте, перелистывая том Мандельштама, когда мою грудь пропорола тревога. Как хорошо, что Ольга дома.

– Оля, – зову я, – иди ко мне.

Она ничего не отвечает, не отрывается от писанины, которую принесла из клиники. Такой трудовой энтузиазм.

– Оля, прервись, – говорю я громче. Кивает, не поднимая глаз.

Мое тревожное чувство сменяется отлично знакомым мне раздражением. Похоже, сейчас я привычно взорвусь, но неожиданно для себя произношу подчеркнуто тихо:

– О-ля.

Голос мой еле слышен, но тверд. Ольга встает из‑за стола. Лебедушкой проплывает по комнате, присаживается на тахту, на которой я возлежу, опершись на локоть.

Вздыхает:

– Ну что? Снова комарики?

Словцо это родилось не случайно. Наше первое совместное лето мы провели в лирической местности, мирной, заброшенной деревеньке, где нам никто не докучал. Нас навещали лишь комары, мешавшие нам любить друг друга. Ольга посмеивалась: завидуют. Но я относился к этим визитам без всякого юмора. С той поры она окрестила словом «комарики» мои беспокойные нервишки.

Возможно, воздействует кислая осень. За что только Пушкин ее любил? Больше всего я не выношу зыбкий и мутный срок перехода, неопределенность безвременья, к чему бы оно ни относилось – к истории, к чувству или к погоде. Москва потеряла всю притягательность – серая слюдяная громада, безжизненный, бескрасочный мир, нахохлившийся за влажными стеклами.

– Сколько же можно к тебе взывать?

Она укоризненно произносит:

– Какой ты все же нетерпеливый.

Упрек справедлив, но меня он злит:

– Во имя чего мне быть терпеливым? Зову тебя, значит, ты мне нужна.

– И зачем я понадобилась?

– Скажи мне, ты в самом деле считаешь, что мысль может материализоваться?

Она сдвигает пушистые брови.

– Совершенно убеждена.

– Стало быть, думая о беде, я ее тем самым притягиваю?

Она снисходительно улыбается и говорит мне «докторским голосом» – так я обычно называю ее назидательную интонацию:

– Если зациклишься на этом – без перерыва на обед, – сдвинешься. Вот тебе и беда. Не вызывай огонь на себя.

Логично. Но это совсем не то, что я хотел от нее услышать. Она замечает мою реакцию.

– Я что-нибудь сказала не так?

– Так, да не так. Слишком рассудочно.

– Уж извини. Моя работа и есть апелляция к рассудку.

Как опытный лекарь, меняет тему. Взглядывает на раскрытую книгу.

– Все Мандельштам, Мандельштам, Мандельштам…

– Все васильки, васильки, васильки…

– Почему – васильки?

– Есть такие стихи.

– Мандельштама?

– Апухтина. «Сумасшедший».

– В самом деле? Я их не знаю.

– Зря. Они – по твоей части. Человек ощущает себя королем, царем, императором и вместе с тем песчинкой, раздавленной колесом. Знакомо?

– Вариантов здесь много, а в общем-то картина рутинная. Все те же поиски компенсации. Но это ведь уже было у Гоголя.

– Все мы вышли из гоголевского безумия.

Она смотрит на портрет Мандельштама.

– Гидроцефал.

– Черт побери. От вашей классификации мира впору завыть. Моя дорогая, он не гидроцефал, а талант.

– Все гидроцефалы талантливы. Ты ведь тоже гидроцефал. А погляди на его лицо. Оно заносчивое и несчастное. Как у апухтинского героя.

Знакомая острая тревога, заставившая ее позвать, входит во все мое существо. Мне снова нужна твоя защита. Оля, спаси меня, бога ради. «Петербург, я еще не хочу умирать».

Но на этот раз мне что-то мешает просить о помощи. Я не должен, не смею показать свою слабость. Вместо того чтоб прижаться к Ольге, уткнуться лицом в ее подмышку, кладу ладонь на ее круп. И с удовольствием отмечаю – она по-прежнему густо краснеет. Должно быть, это неистребимо.

– Перестань, – говорит она недовольно.

И не подумаю. Нет, дорогая. Чувствуй мою хозяйскую руку.

– Подчиняйся, – говорю я негромко. Негромко, но, однако же, – веско.

8

Юпитер. Внутренний монолог (Дневник роли)

В начале мая в Ленинграде в издательстве произошла безобразная сцена. Безобразной ее называют свидетели, так они хотят подчеркнуть свое сочувствие потерпевшему. На мой взгляд – сцена анекдотическая.

Мандельштам дал пощечину Алексею Толстому. Пощечина, правда, своеобразная. Двумя пальцами едва прикоснулся к графской благородной скуле и попросил это прикосновение считать пощечиной – смех, да и только! Случилась у них какая-то свара, чуть ли не два года назад. Писатель Саргиджан, прохиндей, неуважительно обошелся с его женой, и вот Мандельштам потребовал, чтоб созвали суд чести, где председательствует Толстой. Ясно, что там дело замяли.

Нет ничего более жалкого, чем наша сегодняшняя интеллигенция. Твою жену какой-то прохвост посмел оскорбить, разберись с ним сам. При чем тут суд чести? В нашей стране это искусственная инстанция, ее не существует в природе, просто девятнадцатый век. Я уж не говорю, что Толстой сам по себе человек без чести. Каков председатель, таков и суд.

Могу представить, как граф ошалел. Сначала не мог связать двух слов, потом грозил уничтожить обидчика. Об этом, кстати, орать не следует. Глупо предупреждать противника о том, что собираешься сделать.

Однако Мандельштам не забывчив. С одной стороны, конечно, смешон – два года собирается с духом. С другой стороны, два года помнит. А это значит – не только смешон.

Я-то могу его понять. И у меня хорошая память. И ждать умею. Не то что два года, потребуется – и десять лет. И даже больше. Но в нашем случае такие сроки необязательны. Когда я прочел его стихи, несправедливые стихи, злые, обидные стихи, стоял ноябрь, поздняя осень. Подумал – пусть до весны погуляет, полгода поживет в напряжении. Одно дело – ждать, когда ты ударишь, хотя бы еле коснувшись пальцами, другое – когда ударят тебя. Возможно, он оттого и сорвался, что помутился от ожидания. Забавно, что все это произошло в Ленинграде, именно в Ленинграде. Однажды мне довелось прочесть другое его стихотворение – «Петербург! Я еще не хочу умирать». Ужас. Предчувствие неизбежного. Ленинград плохо действует на его нервы. Не с этими нервами дразнить медведя – надо бы видеть, на что ты годен, соразмерять свои возможности.

Взяли его через неделю. В Москве. При аресте была Ахматова. Примчалась к нему из Ленинграда. Из Петербурга, из Петербурга. Вот уж кто в Ленинграде не прожил ни дня, до сих пор живет в Петербурге. При обыске Мандельштам безмолвствовал. Либо сумел взять себя в руки, либо попросту потерял дар речи.

Поразмыслив, я все-таки нахожу, что время выбрано неудачно. С одной стороны, эта глупость с пощечиной – хороший фон для его изоляции. Поддерживается другой писатель. Тем более Алексей Толстой – персона не частная, а общественная, и у него особая роль. Стало быть, хулиганская выходка имеет значение политическое. Осип Мандельштам посягнул не на писательскую физиономию – на государственное лицо.

С другой стороны, как раз теперь готовится первый съезд писателей и надо, чтобы они уяснили, что наступает новый этап. Литература объединяется, их уважают, им доверяют, и все они не просто писатели, а государственные мужи. Такие же, как Алексей Толстой. Внушить им это – дело нелегкое. Каждый орудующий пером, если хоть что-то собой представляет, уже по сути своей анархичен. Собрать эти норовы и амбиции в единый кулак – работа, требующая краснодеревца, а не лесоруба. Его взяли тринадцатого мая, а двадцать второго мая собрали всесоюзное совещание поэтов. О чем все думали, совещаясь, не так уж трудно вообразить. Взяли тринадцатого мая – Горький еще не отошел от похорон своего Максима, находится в растрепанных чувствах. Самое подходящее время, чтобы узнать об аресте поэта. А в августе – писательский съезд, Горький – центральная фигура. В который раз пришлось убедиться, что пауза всегда предпочтительней несвоевременного поступка. Полгода туда, полгода сюда – большого значения не имело.

В общем, это была ошибка. Нужно ослабить ее воздействие. Сидеть Мандельштаму не обязательно. Вполне достаточно его выслать. Но перед этим будет разумно сделать один телефонный звонок.

9

10 октября

Сидим с Глебом Пермским в его кабинете. Он покашливает, сдвигает брови, потом вытягивает губы сердечком, будто хочет меня поцеловать. Комплекс этих физических действий мне уже хорошо знаком. Он означает, что Глеб озабочен.

Вот наконец он произносит:

– Странно вы нынче репетировали.

Я лояльно осведомляюсь:

– Вы полагаете?

В моей учтивости он чувствует скрытую усмешку. Мрачнеет:

– И не только сегодня. Все наши последние репетиции…

Я выжидательно помалкиваю. Он неуверенно продолжает:

– Донат Павлович, бога ради, не злитесь. Я понимаю, как трудно вы ищете… Ваш персонаж, словно пиявками, облеплен разными плоскими штампами, высасывающими живую кровь. Они вас сердят и раздражают. Но эта ваша многозначительность – разве она не дань традиции? Впрочем, простите, я тут неточен. Не многозначительность, нет… Вы грузите образ… как вам сказать… какой-то почти неподъемной кладью…

В памяти моей оживает отеческое напутствие сына: «ты не грузись». И этот – туда же. Все оберегают меня.

– Я думаю, это вполне понятно, – слежу, чтоб мой голос звучал доверительно. – Недавно я беседовал с сыном, он говорит, что его ровесники не помнят моего персонажа, во всяком случае, не вспоминают. Я должен хоть как-то им прояснить, чем он так пронял их дедов и прадедов. Хотите вы или нет, он был идолом.

Глеб снисходительно улыбается. В последнее время мои собеседники – и сын, и жена, и даже Матвей – все снисходительно улыбаются. Похоже, что скорбным своим умом я вызываю у них сочувствие. Мне все труднее это терпеть.

– Дело не в идоле, дело в том, что люди по сути – идолопоклонники, – назидательно произносит шеф. – Они сочиняют своих героев, они наделяют их высшей силой, они и платят за эти мифы.

Нежданно ощущаю обиду.

– Вам кажется, он был сочинен?

Пермский снова улыбается. Чувствую, что сейчас взорвусь. Но он уже стер свою улыбку, снова вытягивает губы, хочет, чтобы я его понял.

– Неподъемная кладь… неподъемная кладь… – эти слова к нему точно приклеились. – Какая-то вселенская боль, какая-то неотвязная дума… Как будто вы что-то пытаетесь вспомнить. Вот именно… пытаетесь вспомнить…

Он неожиданно светлеет, словно его осенило прозрение. Похоже, что это он, а не я, взвалил на себя неподъемную кладь. И вот наконец он ее сбросил. Загадка разгадана, слово найдено, неуловимая мысль поймана.

Теперь моя очередь улыбнуться:

– По-вашему, ему нечего вспомнить?

10

Юпитер. Внутренний монолог (Дневник роли)

Что они знают обо мне? Что они могут знать? Откуда? Для этого надо быть мной, лишь мной. Для этого надо, чтоб все твое детство и вся твоя юность, вся твоя молодость были порой сплошных мучений. Для этого надо было родиться маленьким, невзрачным и хилым, для этого надо было почувствовать убожество всего, что ты видишь. Убожество твоего жилья, твоей семьи и ее забот. Для этого надо было понять, что все, что ждет тебя, – то же самое. Темные комнаты, старые стены, нищенство, вечная опаска лишний разок пройти мимо зеркала – увидеть в нем рябое лицо, тощую смешную фигурку, этакий листок на ветру.

Хуже всего жить в ожидании почти неминуемой обиды. Чем незаметней хочется быть, тем больше вселяешь в других уверенность, что ты беззащитен, что ты – никто. Любой безбоязненно может унизить, может доставить себе удовольствие, зная, что ничем не рискует. Но ты-то знаешь, что жить униженным не сможешь – попросту задохнешься.

А значит – нужно себя ломать. Не прятаться в тень и не скрывать свою неказистость – наоборот. Нужно нести ее как достоинство. Нужно найти ее притягательность.

Легче это сказать, чем сделать. Но я это сделал. Я это – смог. Встречные поняли: облик обманчив. Под слабостью – сила. Лучше не трогать. И не испытывать судьбу.

Все, что во мне, с чем жил и живу, что меня жгло, что меня жжет, что навсегда ушло, что осталось – это известно мне одному. Судят-рядят, не понимая. Что может понять рядовой человек? А все, кого я встречал, в большинстве, и – в подавляющем большинстве, были рядовыми людьми. У рядовых людей очень часто была нерядовая судьба, но это ничего не меняло. Они оставались рядовыми. Я уж не говорю о тех, кому хватало привычных дел. Чья цель – относительное благополучие и относительная безопасность. Эти хотят одного на свете: чтоб время шло мимо, прошло, не задев. Их надо втягивать в ход истории, и зачастую против их воли. Дело тяжелое, но неизбежное.

Подумать, я мог быть одним из них. В лучшем случае стал бы пастырем и наставлял своих прихожан. Жевал бы одни и те же заповеди, которых никто не исполняет, увещевал нехороших людей: сребролюбивые, станьте щедрыми, распутные, встаньте на путь воздержания. Славная участь, как раз для меня.

Что вы знаете о том, как я жил? Об этом безденежье, о бездомности, о переездах с места на место? Под стук колес хорошо дремать, но даже этого удовольствия я был не вправе себе позволить – заснешь в поезде, проснешься в тюрьме.

Что вы знаете об этой работе? Можно отчаяться раз навсегда. Кавказские люди быстро вспыхивают, но пламя нестойкое – юг расслабляет. Зато амбиций невпроворот – всем ведомо, как оседлать медведя.

Входишь – в чужой незнакомый дом. Что-то они о тебе слыхали, но многие видят тебя впервые. Смотришь на себя их глазами – маленький, пыльный, в дрянной одежке, щетина, бороденка, рябины. Кто это? Откуда он взялся?

Странное, непонятное дело. Видно, такая твоя судьба: считается, что пришел к друзьям, а чувствуешь между тем враждебность. Всегда и всюду одно и то же – с первого взгляда, с первого слова должен переломить обстановку. Принудить их понять, кто ты есть. Прогнуться. Признать твое превосходство.

Она была ясная, нежная, добрая. Она была кроткая, безответная. Сносила молча мои перепады – от взрывов до беззвучных часов, когда я просто не в силах был выдавить, вытолкнуть из себя хоть слово.

Тихая девочка моя… Я обнимал ее и получал ни с чем не сравнимое наслаждение. Казалось, что каждую нашу ночь я делаю из девочки женщину. И все же она оставалась девочкой. Даже тогда, когда стала матерью. Девочке тяжело рожать, и я не сумел полюбить первенца, который заставил ее так мучиться.

Она была первой и последней, единственной, кто согрел любовью. Мать хоть любила, а не жалела. Жалела меня одна Като. Я знал: опасно, когда жалеют. Теряешь лицо, теряешь себя. Хотелось отпустить повода, ослабить невидимый узелок. Нельзя было это себе позволить. Нельзя было выть одиноким волком, когда ее опускали в яму. Надо было терпеть и молчать.

Природа чутьем меня не обидела, я ощущал нутром и кожей, что этой смертью мне люто мстила неведомая зловещая сила, которую называют Богом. Я отступился от него, я отказался ему служить. Покинул семинарские стены – он мне ответил, достал ударом. Отныне – я один против всех. И пусть будет так – я всем знал цену. И тем, что я выстоял, я обязан прекрасному светлому чувству презрения. Оно мне было щитом, опорой, оно меня подняло так высоко.

Когда через много лет, в России, я вновь женился, мне вдруг почудилось: время мое пошло назад. Опять женой моей стала девочка. Опять она ждет, волнуется, терпит, с восторгом заглядывает в глаза. Но это длилось не так уж долго. Два раза в одну воду не входят. Девочка оказалась с норовом, хотя и девочка, да не та.

Она родила мне сына и дочь, но стать моей кровью, стать моей частью она не смогла, не захотела. И это – в самые трудные дни, когда борьба от меня потребовала нечеловеческого напряжения. Сначала Старик, уже превращавшийся в призрак, в пародию, в полутруп, возненавидевший меня от собственной немощи, от бессилия. Потом его высокомерные прихвостни решили, что настало их время. Все они рвали друг друга в клочья, не выносили один другого. Меня упорно не замечали, то снисходили и покровительствовали, то пробовали поставить на место, держали меня на вторых ролях. Никто из них не решился понять, в какой стране ему выпало жить, с каким народом имеет дело. Я – понял, отважился, не убоялся. И тут уже было не до слюней. Вопрос стоял: они или я, страна или я, весь мир или я.

Рискните-ка воевать без тыла. А мне пришлось – никуда не деться. Ибо семья еще не тыл. Если не видишь в глазах жены вечной нерассуждающей преданности, если она не понимает: такому мужу не грех отдать себя, отдать без остатка и без оглядки, не донимать его ежедневно своею таблицей умножения, принять его правила, жить по ним – если всего этого нет, то нет и тыла, спина открыта, можно ударить из‑за угла.

Когда она выстрелила в себя, она в этот миг стреляла в меня. Но это ее не остановило. Поэтому, расставаясь с нею, я не испытывал безысходности, которая чуть меня не задушила, когда я прощался с бедной Като. В той смерти была беззащитность ребенка, доверившего мне свою жизнь, а в этой – вероломство и вызов.

Однажды в сладкий час, на рассвете, Надя сказала мне неожиданно, что чувство любви мне не присуще. Ее слова меня поразили. Им предшествовала жаркая ночь, и я знал, – а тут я не ошибаюсь, – что она была довольна и счастлива, как только может быть счастлива женщина, которая получила с избытком. И вот – вместо женской благодарности – услышать такое несправедливое и незаслуженное обвинение. Как прикажете его понимать? Сразу же вспомнилась моя девочка, та знала, как я могу любить. А Надя умела мне отравить самую радостную минуту.

И все же она была не права. Начало наше было красивым. Мне часто приходилось отсутствовать, разлука подогревала страсть. Жизнь моя была военной, я должен был следить за собой, чтобы не дрогнуть перед опасностью. Она еще с детских лет привыкла видеть меня человеком тайны, героем ее любимых книг. Во всем этом было немало девичьего, больше восторга, чем понимания, что-то наивное, сочиненное, но это меня не огорчало. Когда разукрашиваешь любимого, потом его любишь гораздо крепче, как любит художник свое создание. Подобная авторская любовь весьма характерна – не только для женщины. В известном смысле – и для страны. Впрочем, страна – это та же женщина. Она отдается еще полней.

Нет, я любил ее. Разумеется, когда она стала моей женой, я уже прожил две ее жизни, и обе жизни были жестокие, бесследно пройти они не могли. Иной в моем возрасте оставался сравнительно молодым человеком, а я недолго был молодым. В последний раз по-молодому страдал я, когда хоронил Като, потом уже молодым я не был. Но Надя мне была дорога, ее восхищение меня трогало, сердце на него откликалось. Само собой, в последние годы многое сильно переменилось – и в нас, и с нами, – да, это так. А все потому, что я перестал чувствовать тыл, терял доверие. К несчастью, она не смогла понять, что муж ее не тот человек, которому можно читать нотации.

Однако, когда ее не стало, я снова ощутил пустоту. И знал, что теперь она – навсегда. Семьи уже никогда не будет. Один – и до последнего дня. В газетах печатали соболезнования – без тошноты я не мог их читать. Каждая строчка – ложь и лесть. Особенно отличались писатели. Ни одного настоящего слова.

Я не скажу, что лесть вызывает чувство брезгливости и раздражение. Так полагается ощущать, так полагается говорить. Я никогда чистоплюем не был, трезво оценивал людей, а ведь писатели – те же люди. С теми же качествами и свойствами.

Лесть входит в правила поведения. Отсутствие лести еще подозрительней, нежели ее неумеренность. Все эти наглые шуты, которых жаловали цари, не вызывали моей симпатии. Истину говорили с улыбкой! Рождаются два законных вопроса. Первый – откуда их убежденность, что это они владеют истиной? Второй – что означает улыбка? Уверенность в своем превосходстве? Люди подобной самооценки в тысячу раз опасней льстецов.

Но в дни, когда я опять овдовел, было не до таких рассуждений. Хотелось услышать какой-то звук, который бы отозвался в душе, хотя бы один взволнованный голос. И коллективное письмо властителей дум меня покоробило. Сочувствия не выражают хором. Сочувствие – это не мероприятие.

Пастернак не подписал их послания. Он написал самостоятельно. Несколько строк. Но они меня тронули. Если верить, он обо мне накануне думал глубоко и упорно. При этом «как художник – впервые». А наутро прочел в газете известие. И так потрясен, точно был рядом.

В тот день мне нужны были эти слова. Минуло какое-то время, и я отнесся к ним настороженней. Возникла двойственность в ощущении. С одной стороны, как будто и впрямь он взволновался – похоже на то. С другой стороны – витиеватость, которая всегда раздражает. И, как обычно, много тумана. Это продуманный туман. Такая необходимая мистика, без этой мистики ни на шаг. Помню, Булгаков в своем письме тоже называл себя мистиком. Это у них – хороший тон.

Да, мне понравилось, что Пастернак решил отозваться индивидуально, но есть в этом и неприятный оттенок – «я – не как все и с другими не смешиваюсь». Тут ведь не только самовыпячивание, тут позиция: я сам по себе. И наконец, эта фраза про то, что он обо мне подумал впервые как художник, что потрясен. Но хоть потрясен, подает мне сигнал, что хочет обо мне написать, есть у него такое намерение. Если действительно так – бог в помощь.

Как бы то ни было, но звонок литературному функционеру бессмыслен, не вызовет резонанса. Он ничего не означает. Звонок Пастернаку – другое дело. Когда Маяковский всадил в себя пулю, я дня через три позвонил Булгакову. И, можно сказать, разрядил обстановку.

Ну что же, прошло четыре года. Срок основательный. Паузу выдержал. В июне я позвонил Пастернаку.

Нет спора, разговор получился. Ничуть не хуже, чем тот, с Булгаковым. Что характерно, и тот и другой старались произвести впечатление, только и думали, чтобы, не дай бог, не показаться мельче и будничней. Боялись конкретности, предпочитали, как говорится, высокий уровень. Выглядели они бестолково. Что и требовалось доказать.

Булгаков, «мистический писатель», пошел на службу, не бог весть что. А вышло, что я протянул ему руку. Пастернак не защитил Мандельштама. Скорее уж, я его защищал.

Все получилось, как я предвидел. Поэты не слишком друг друга любят. Он мямлил, подыскивал слова. Я сказал ему, что я бы сумел защитить товарища. Он дал мне понять, что Мандельштам ему не близок. Я спросил его: но ведь он же мастер? И что ж я услышал? – Не в этом дело. После чего сказал, что хотел бы поговорить со мной и серьезно. – О чем же это? – О жизни и смерти.

Я помолчал и повесил трубку.

Конечно, я так поступил не случайно. Искусство прекратить диалог особое – кто ставит в нем точку, тот получает преимущество. Сейчас это от меня зависит. Но в детстве, но в юности было иначе. И надо было учиться тому, чтоб самому завершить беседу, даже когда она интересна и ты бы ее охотно продолжил. Я научился. Никто ни разу не успевал прежде меня подвести черту – последнее слово было моим. Нынче это нехитрое дело. И все же прервать разговор, не прощаясь, – это не каждому дано. Даже и в моем положении.

А кроме того, я был раздражен. Что знает он о жизни и смерти, чтобы судить о них? Ничего. Ни жизни своей на кон не ставил, ни смерти он не смотрел в глаза. О жизни и смерти знает тот, кто решает, кому умереть, кому нет. Если он полагает, что это Бог, то это серьезное заблуждение. Есть кому это решать, кроме Бога.

11

19 октября

Новое столкновение с Пермским. Опять он просит меня задержаться для разговора с глазу на глаз. Не хочет делать мне замечаний в присутствии остальных актеров – не то демонстрирует свой такт, не то опасается возражений. Знает, что если я вспылю, то этикета не соблюдаю.

Он нервничает, матовый голос, свидетельствующий его надбытность, пропал бесследно. Лирический тенор почти срывается на фальцет. Ему не сидится, уже не ходит, попросту бегает по кабинету.

Сорвался он к концу репетиции, как раз когда дело дошло до сцены телефонного разговора Юпитера с Пастернаком – объявил перерыв.

Как обычно, начинает с похвал моей богатой индивидуальности.

– Донат Павлович, дорогой человек, Бог наградил вас редкой значительностью. Слово в ваших устах становится особенно весомым и емким. Но этим даром следует пользоваться, не упуская той высшей цели, ради которой мы с вами трудимся. Не в том же она, чтоб убедить, насколько вы больше и выше поэта.

Выясняется, что я разрушаю гениально задуманную мизансцену. Характер этого диалога определяется местом действия. Работает тонкая параллель. А именно – Кремль и коммуналка. Поэт в коридоре, шныряют соседи, мешают сосредоточиться, вникнуть, он неустроен, неблагополучен, а Юпитер не может понять, почему это поэт так растерян?..

Я говорю, гася улыбку:

– А если он все хорошо понимает?

– Ну, разумеется, разумеется, он же всеведущ и всевидящ…

Я продолжаю:

– …И смог показать, что он не только хитрей, но надежней: «я б защитил своего товарища».

Тут наконец следует взрыв. Он кричит:

– Я не могу вас понять! Я вас отказываюсь понять. Я уговаривал, я упрашивал, чтоб вы согласились на эту роль. Вы не желали: вас душит ненависть. Я ответил: «меня она не тревожит. Меня сегодня тревожит одно: упрямое воскрешение деспота и реанимация трупа. Мы с вами знаем, что нам сулит эта опасная некрофилия. И мы не можем быть безучастны. Я призываю вас ей воспрепятствовать». Ну вот. Вы откликнулись, отозвались, пожали протянутую руку, и что ж выясняется? Ваша цель – понять и простить.

– Понять. Вы отказываетесь понять, но я не имею на это права. Играть его – мне.

– Ну, как же, как же! После полувека страданий, после проклятого столетия, когда свихнувшаяся история едва не отправила всех в крематорий, мы все еще силимся – понять, все ищем в сумасшествии логику. Все препарируем, все исследуем, уже не хватает ни духу, ни силы крикнуть, что мы не пыль на ветру.

Ловлю себя на том, что привычно послеживаю за оппонентом. Он, безусловно, разозлен, но вместе с тем весьма патетичен. Он гневен, но это ему импонирует. Художническая воодушевленность и благородная гражданственность – не правда ли, яркое сочетание? И заразительно, и эффектно.

На улице меня ловит Ниночка. Она успевает пожать мне пальцы и с придыханием прошелестеть:

– Я нынче приткнулась в уголочке. Вы замечательно репетировали.

Дома рассказываю Ольге о терниях творческого процесса. Как это не однажды случалось, она не спешит принять мою сторону. Естественно, для моей же пользы.

– В конце концов, это его спектакль. Ты же обязан с этим считаться.

– «Его спектакль»! Я в нем участвую не в качестве марионетки, милая. Я этот спектакль тащу на себе. Кому из нас выходить на сцену?

Зашедший на огонек Матвей покорно поддакивает Ольге. Он это делает всегда – с готовностью, даже с энтузиазмом.

– Но Глеб же не требует от тебя, чтоб ты играл отношение к образу. Он человек профессиональный, не из урюпинской самодеятельности. Приспособления и находки – дело твое, но ему, естественно, важно, с чем зритель уйдет из зала. Не зря же он взялся за это действо. Почуял в атмосфере азот.

– Вот-вот. Всю жизнь трудится носом!

Слова мои грубы, несправедливы, все, что Матвей говорит, разумно, но точно какой-то бес мной владеет. Бедный наперсник только вздыхает:

– Убей меня бог, я в толк не возьму. Ты не хотел эту роль работать. Даже боялся, что давняя злость может в тебе подавить артиста. Странный конфликт! Вы сходно чувствуете, а думаете при этом врозь.

Если б я мог на это ответить! Все ясно только моей жене – в ее глазах я легко читаю почти героическую решимость терпеть эти выходки психопата.

Не надо было мне соглашаться на роль Юпитера – слишком болезненным было мое к нему отношение. Я появился в год его смерти. В крохотной стайке первых ласточек – задолго до вала реабилитаций – в Москву возвратился мой отец, и поздней осенью моя мать вытолкнула на белый свет недоношенного звереныша.

Отец с нами прожил лет пять или шесть, и все эти годы не жил, а маялся. Неволя его иссушила и высушила. За целые сутки мог не сказать и нескольких слов. И это молчание меня и томило, и завораживало.

Я ощутил себя сиротой сразу же, когда он нас оставил, уехал в провинциальный город. Смерть его, наступившая вскоре, лишь узаконила безотцовщину. Неистовая властная мать меньше всего винила его – и постаралась мне втолковать, что не отец изувечил ей жизнь. Сделала все, чтобы я узнал, кому мы с нею были обязаны. Она – одиночеством, я – сиротством.

Я вдосталь наслушался и ее, и тех, кто любил моего отца, – его друзей и его подельников. Я прочитал едва ли не все, что было написано о Юпитере и странной среде его обитания. Очень возможно, что горькое знание определило мою судьбу. С одной стороны, истончило кожу, почти лишило ее защиты, с другой – будило воображение и заодно все дальше отталкивало от всех нелицеприятных подлинностей. Чем злее, опаснее и преступней выглядел повседневный мир, тем восхитительнее казался мир сочиненный и условный (в ту пору он еще, слава богу, не назывался виртуальным).

Однажды я прочел о Вахтангове, о том, как в стране, разоренной войной и сокрушенной переворотом, он строил студию-монастырь, о том, как надеялся в ней укрыться, спастись и спасти – себя и других. Я понял, что это и есть мой выход. В придуманной жизни возможен смысл, в реальной – он давно упразднен.

Актерская клятая тяга к соблазну! Глеб Пермский разбередил, растревожил, сыграл на дудочке, поманил. Вот наконец возможность разгадки. Слиться с Юпитером и постичь магический секрет Сатаны. Я знал расхожие определения, наслышался про мастера власти, про академию аппарата. Но никогда я не мог поверить, что эта наука мышей и кротов, шныряющих по коврам кабинетов, дает абсолютное всемогущество. Пусть старой объевшейся Европе почудилась миссионерская жертвенность, а Новому Свету – новая сила, но мы-то, прожившие с ним свой век?! Готовые к каждодневной молитве? Кто мы в этом мире на этой земле? Добро бы одни рабы и трусы… Но нет – это было бы слишком просто.

Нельзя, нельзя было соглашаться! Опасно заглядывать за полог и преступать запретную грань, опасно стоять близ края бездны.

Но Пермскому всего не скажешь. Бедняга Матвей! «Вы сходно чувствуете, а думаете врозь…» Кабы так! Бывает, что люди думают сходно, а чувствуют разно – вот это беда!

12

7 ноября

Бедняга Матвей! Он исстрадался, вручая мне ключ от своей квартиры.

– Мне будет трудно смотреть на Олю, – бормочет он жалобно и вздыхает.

– Легче, чем мне, – бурчу я в ответ.

Когда-то меж нами не возникало таких неудобств, но то было прежде. За эти годы он стал в нашем доме своим человеком, частью пейзажа или семейного интерьера. В какой-то мере он больше друг Ольги, нежели мой, я по сей день невольно сохраняю дистанцию. Статус премьера, главной звезды, видно, застрял в моей подкорке.

Мне в самом деле не по себе. Не ощущаю гусарской лихости, необходимого куража. Да и откуда им нынче взяться? В следующем году – пятьдесят. Я чувствую себя осажденным – то мрачными мыслями, то заботами – заветное равновесие духа потеряно мною бесповоротно. И Ольге я не только обязан, я в самом деле к ней привязался. Она не только стоически терпит такого супруга и держит его в форме и норме, она к тому же весьма привлекательная дама, отнюдь не утратившая манка.

Зачем мне понадобилась настойчивая честолюбивая девчонка? Блюдо, которым меня угостят, вряд ли имеет особенно терпкий, неведомый экзотический вкус. Радость греха ушла навеки вместе с понятием греха. Встретимся с нею ровно в двенадцать, в час дня я уже буду маяться и думать, как оказаться где-нибудь вдали от Матвеева кургана.

Хуже всего, что мне понятна причина моей капитуляции. Все дело в том, что я зол на Ольгу. Согласен, она вправе сказать, что нету искуса тяжелее, нежели быть женой человека, который себя называет творческим, с его оглушенностью собственной личностью, с его поглощенностью работой и, наконец, с его неприятием всех неизбежностей, из которых складывается бытовая жизнь – все это по плечу не каждой. Но ведь ты знала, на что ты шла! Знала – чтоб выдать нечто стоящее, мне просто жизненно необходимо чувство защищенного тыла. Я должен верить: мой дом – моя крепость. И с чем же я сталкиваюсь в убежище, куда ускользаю зализывать раны? Моя жена меня предает! Вместо того чтобы встать со мной рядом в изматывающем меня споре с Пермским, она старается обнаружить мои уязвимые места, она донимает меня нотациями, как будто я все еще пациент, пришедший на прием в ее клинику.

Но если уж ты целитель душ, могла бы просечь, что от тебя я жду не возражений, а ласки. Если я чем-либо уязвлен, ты просто должна закричать от боли. Когда ты видишь, что я не понят, твоя естественная потребность – немедля заклеймить дикаря.

А кроме того, невредно помнить, что я ведь не только муж. Я – Ворохов. Я выстрадал свою правоту.

Полмесяца я жил в тихом бешенстве, и градус его уже зашкаливал. Жена моя, опора моя, ты заслужила наказание. Хотя и не узнаешь о нем.

Седьмого ноября, ближе к полдню, жду девушку в Матвеевом логове. Смотрю в невымытое стекло – за ним осенняя склизкая улица. Блеклое тоскливое небо цвета прокисшего молока. Пешеходы опасливо передвигаются, точно фигурки на тусклой доске. Они уворачиваются от ветра, надо думать – не от ветра истории, отметившей некогда эту дату.

Странное дело! Планета воюет, однако война скомпрометирована. Она уж давно не арена доблести. Глобус вращается и живет по им же отвергнутому закону, а то, что это противоестественно, вряд ли кому-то приходит в голову. Должно быть, сцена – последнее место, где трагедия еще уважаема.

Подумать, что этот день был праздником! Сегодня его сочтут удавшимся, если пройдет он без мордобоя. Не сомневаюсь, что так и будет. Общество заметно стагнирует – несколько ветхих стариков с портретами моего Юпитера не выведут его из апатии. День Революции поименован Днем Примирения и Согласия.

Примириться – смириться. Хотя бы с действительностью. Гегель вроде бы предлагал Примирение. Вроде бы Белинский отверг его. Вроде бы каудильо Франко его воплотил – в Долине Павших. Установил громадный крест – в память поверженных республиканцев и победителей-фалангистов. За это диктатор-генерал и заслужил посмертный почет у нашей вольнолюбивой элиты.

О чем я думаю перед свиданием, перед божественным актом любви?! Вот она, осень – что за окном, на улице, что в моей бедной душе. Франко, Гегель, Белинский – компания пестрая! Пермский не преминул бы заметить: актер, обожравшийся литературой, теряет в своей квалификации. Обилие сведений отражается на подсознании и непосредственности.

Меж тем по щербатым ступеням лестницы стучат каблучки, гремит звонок, Ниночка влетает в прихожую и прячет лицо на моей груди. Смущение, любовь, безоглядность. Хрестоматийная мизансцена, рисующая смятение девушки пред тем, как отдать себя всю любимому.

Впрочем, она не теряет времени. Глотнув принесенного мною вина, она с удовольствием разоблачается. Чем меньше одежек, тем больше уверенности. Срабатывает инстинкт, он подсказывает: все, что на ней – от тряпок до фраз, – стоит немного и лишь нагота – истинное ее богатство.

Наверное, так оно и есть. Меня и самого потешает мое изумление первопроходца, увидевшего представший мир. Казалось бы, знаю, что меня ждет, но каждый раз – азарт аргонавта, обретшего золотое руно.

Барышня валится срубленной яблонькой, разбросив белые руки, как ветви, передо мной ее ладные стати, но этот чертов гнилой сезон все-таки делает свое дело – в голову лезет всякая муть. Сколько было у Ниночки таких лежбищ, привалов на чужих простынях?! И сколько их еще предстоит – жизнь в искусстве лишь начинается.

Не успеваю себе ответить. Быстро становится не до того. Прошлое не имеет значения, будущее не интригует, четверть часа косноязычия – клекота, вздохов и междометий.

Я спрашиваю ее:

– Каково?

Она смеется:

– Цветет и пахнет.

Вздернутые ноздри трепещут. Крылья носа еле заметно подрагивают. Кажется – миг, и она возьмет след.

В самом деле, цветет и пахнет. Мне чудится стойкий запах грима. При этом отчетливо сознаю: мое брюзгливое обоняние несправедливо. Так же как мысли. Юная фруктовая плоть пахнет смородиновым кустом, зачем-то опрысканным духами.

Она шелестит:

– Было оранжево.

– Мой сын в этих случаях говорит: кому оно бледно? – я киваю. – Стоило бы вас познакомить.

Она поворачивает ко мне очи лирической героини:

– Не нужен мне сын, мне нужен отец.

Я заглядываю в зубастые глазки. Ей нужен отец. Ворохов-старший. Спросить ее, зачем он ей нужен? Нет смысла, она найдет что сказать.

Кажется, Ниночка что-то почуяла. Она прижимается своей щечкой к моей груди, на которой топорщится несколько седых волосков. Касается их спелыми губками и заверяет:

– Я вся – в шоколаде.

Так это или нет, кто знает? Но слушать – и приятно, и лестно. Мужчины, когда им под пятьдесят, самолюбивы до кретинизма. Прощаешь Ниночке ноздри гончей, нетерпеливый охотничий взгляд, ее добровольное погружение в пучину ходового жаргона. Хотя и знаешь, ничто не свидетельствует о человеческой несостоятельности больше, чем он – срок этой речи, что день мотылька: от зари до заката. Как и сопутствующая ей страсть – еще успеваю я подумать.

Пред тем как проститься, она еще раз повышает мое самосознание:

– Какой во мне сейчас драйв… Спасибо.

Яблонька вновь шелестит листвой и тянется ввысь – вот кого Пермский совсем не упрекнул бы в погоне за необязательной информацией. Дверь захлопнулась – ее каблучки снова колотят по ступенькам, теперь вниз, вниз, на промозглую улицу, где Ниночку уже поджидает День Примирения и Согласия.

А я остаюсь в Матвеевой келье. Прости меня, я виноват, я оскорбил ее непорочность. «Есть блуд труда» – писал Мандельштам. И есть труд блуда – добавлю я. Забавней всего, что они соседствуют.

На миг задерживаюсь у зеркала. Вот он, Донат Павлович Ворохов. Русский артист на рандеву. Всматриваюсь в знакомый лик. Что-то в нем появилось новое. Этакий непривычный драйв.

13

Юпитер. Внутренний монолог (Дневник роли)

Какая чепуха нам не снится! Сегодня я видел нелепый сон: поэт Мандельштам мне сообщает, что даст пощечину Алексею Толстому. Я говорю: поживем – увидим. И тут он подходит к этому графу и касается его пухлой щеки двумя пальцами. Я обратил внимание на эти пальцы – худые, длинные, под ногтями двухнедельная грязь. И вообще от него исходило ощущение неопрятности.

Толстой едва не сошел с ума, просил меня его защитить, кричал, что не вынесет унижения. Евреев, по слухам, терпеть не может. Как говорится, можно понять. Ему это лыко ставили в строку некоторые интеллигентики. Еще бы, дурной тон, непотребство. Но если идешь против течения, что же ты разрешаешь еврею бить свою графскую физиономию?

Грустно, но лояльный писатель редко внушает к себе уважение. Даже обладая талантом и будучи мастером. Взять Толстого. Надежно сделанная и отлаженная, добротная пишущая машина. Работник. Не может жить без работы. Она доставляет ему удовольствие. Да он и вообще убежден: все для того лишь и существует, чтоб доставлять ему удовольствие. Хорошая бумага, жилье, водка, жратва. И конечно – бабы. Но денежки – важнее всего. Недаром он так любит писать про всяких удачливых авантюристов. Он сам из них – обожает успех. И чувствует его за версту. Особенно когда речь о театре – всегда сумеет найти сюжет, который притягивает публику и набивает ему карманы. Распутин, Азеф. Безошибочный нюх.

«Азеф» довольно слабая пьеска. Где ему разобраться в Азефе? Как говорится, кишка тонка. То был недюжинный человек. Когда эсеры впали в истерику по поводу его связей с охранкой, я понял, что они люди без будущего. Только на нем они и держались. В сущности, он заставил полицию служить Боевой Организации. Савинков – сплошные провалы. Пустой человек. Любил эффекты. Плохо он жил и плохо кончил.

Конечно, и мы не без греха. Азеф хоть умер в своей постели, а мы Малиновского расстреляли. По-моему, он до самой смерти не мог понять, почему все так вышло. Старик говорил впоследствии Горькому, что он-де с Малиновским дал маху. Не раскусил его. Пусть будет так.

Впрочем, такая была атмосфера. Горячка, лихорадка, пожар. Какое-то общее помешательство. Любое общественное мнение уже по природе своей истерично. Как будто нельзя было разобраться с тем же Малиновским позднее. Способный малый с пятном бесценен. Вот уж кто стал бы незаменимым в любых затруднительных обстоятельствах.

В писательском мире хороший тон – такое брезгливое отношение к агентам и секретным сотрудникам. Оставим сейчас в стороне тот факт, что в этой художественной среде осведомителей – в преизбытке. Отбросим и то, что так относиться к людям, необходимым стране, по меньшей мере неблагородно. Но если немного пофилософствовать и заглянуть в природу вещей, то, в сущности, что такое писатель, если не тот же соглядатай? Отличие в том, что сотрудник следит за определенным лицом, а литератор – за каждым встречным. Оба подглядывают и подслушивают. Один делится тем, что узнал, с немногими, другой – оповещает весь свет.

Само собой, я поддержал Толстого. Не только в истории с Мандельштамом. Я вообще его поддержал. Он заслужил эту поддержку, поскольку сумел вписаться в наш мир. Конечно, это не означает, что всякий, кто смог, ее заслуживает. Поддержку заслужил Станиславский, поддержку заслужил Немирович. Преданность чужеродных людей, не прячущих своей чужеродности, свидетельствует, что новое время незыблемо и несокрушимо.

Вот Мейерхольд – другое дело. Тут уж не преданность, а игра. Поза, к тому же довольно безвкусная. Страсть быть на поверхности, тяга к первенству – сразу же нацепил кожанку. «Вождь Театрального Октября». Но театрален не октябрь, а вождь, с позволения сказать. Даже не сообразил, что вождь может быть лишь один. Пиротехник.

Историю нельзя оседлать выпавшему из нее человеку. Нужно принадлежать истории, чтобы она тебе служила. И быть в ней не причиной, а следствием, быть в ней потоком, а не истоком, процессом, а не главой из учебника.

То же самое, сколь ни парадоксально, относится к будущему, ибо оно более многовариантно, чем прошлое. Всякое Завтра и Послезавтра тогда лишь приобретают смысл, если они не уступят места другому Завтра и Послезавтра и смогут превратиться в Сегодня. Что же до Вчерашнего Дня, то только на поверхностный взгляд он определяет историю. Вес имеет лишь Сегодняшний День. Вчерашний День подлежит коррекции. Если не хочет быть забытым.

Граф занимается Петром Первым, займется и Иваном Четвертым. История служит Современности – в этом и есть ее назначение. И если хотите – ее оправдание. Именно это дает ей жизнь. Иначе История мертва, только и годится на то, чтоб истлевать в архивных склепах.

Я уж не говорю о том, что глупо и смешно полагаться на беспристрастие летописцев. И летописцы сводят счеты. Пимен – это выдумка Пушкина. Красивая выдумка, спору нет. И эти ключевые слова, они из тех, что запоминаются. О том, что он равнодушно внимает добру и злу. Но кто же поверит в возможность подобного равнодушия?

Истинную цену имеет другое соображение Пушкина. Что Годунов внушает сыну? А то, что не должен царский голос теряться на воздухе по-пустому. Все наши хваленые златоусты вот этого не сумели понять. Не было для них большей радости, чем взгромоздиться на трибуну. И с каждым новым визгом их вес катастрофически уменьшался.

В этом не было ничего удивительного. Витиеваты слабые люди. И, чувствуя собственную слабость, хотят утаить ее в пошлом ораторстве и щегольстве своей эрудицией. Слушатели сначала млеют, потом, не поняв половины услышанного, внезапно испытывают раздражение. И ощущают в них чужаков. А чужака душа отторгает.

Театральные вожди Октября… Такой же сброд тонкошеих вождей, вроде моих дорогих соратников. Все они одним миром мазаны. Различие между теми и этими – внешнее, суть одна и та же. С тонкими шеями глупо рассчитывать на долгий успех – они быстро ломаются.

Это не означает, что образ вовсе не имеет значения. Но образ нельзя себе взять напрокат. Он должен прийтись тебе по мерке. Тогда ты сумеешь в нем раствориться. Принято повторять афоризм, что стиль – это человек. Не спешите. Сперва человек становится стилем.

Иной раз мы устаем друг от друга. Уже не разберешь, что первично – я или он. Стиль меня выразил или я дал ему воплощенье, проще сказать, очеловечил. Я в нем пророс или он во мне. Уже не верится, что когда-то писал я стихи, декламировал их и даже завидовал актерам, тайком учил монолог Карла Моора из «Разбойников». «Интиранос» – так назывался грузинский спектакль.

Но лучше не очень-то ворошить лирические воспоминания. Ибо они тебя расслабляют. Предпочтительнее помнить обиды, это всегда закаляет дух. Держит в струне. Не дает расслабиться. Помнить надо те обстоятельства или людей, в которых таится потенциальная опасность. Бывает, что призраки возвращаются.

Старик показал, что с аудиторией нужно говорить и общаться только на ее языке. И эту незамысловатость речи компенсировал невероятной агрессией, самоуверенностью, напором. «Все дураки, один я умный». Действовало. Все соглашались. Но я выношу оценку сдержанно. И люди как бы приходят к ней сами. Не вижу смысла менять свой тон.

Однажды я его чуть повысил. И тут же один остряк напомнил: «Юпитер, ты сердишься, значит – не прав». Я, разумеется, тут же заметил, что Юпитеру и это позволено – в отличие от быка – и Юпитер во всех случаях остается прав. Если б этот знаток античной мудрости был жив, то имел бы все основания отдать должное этому наблюдению. Заодно бы понял – Юпитер не сердится, Юпитер гневается – серьезная разница.

Тем не менее я принял сигнал. Не надо отказываться от сдержанности, которая нелегко далась. Теперь это твоя территория – разумней ее не покидать.

И есть еще несколько важных запретов, называйте их, как больше вам нравится, – либо правилами поведения, либо условиями игры:

Не говорить определенно. Чем неопределеннее выразишься, тем верней, что тебя истолкуют по-своему самые полярные силы. Определенность сужает маневр.

Не писать длинных писем. Предельная краткость. Адресату следует убедиться, что ты не располагаешь временем и тратить его ты не намерен.

Не надо втягиваться в дискуссию. В жизни возможны и отступления, в споре уступка недопустима. Не забывать, что последнее слово важней, чем последний аргумент. Лучше уйти, но не дать оппоненту времени тебе возразить.

Не угрожать. Вообще угроза ни в коем случае не должна быть озвучена, она должна от тебя исходить. Сильней воздействует та угроза, которую читают в улыбке, а не в нахмуренном лице.

И главный запрет. Не благодушествовать. В мире есть множество пороков – злобность, подлость, неблагодарность – можно перечислять бесконечно, однако для человека власти есть лишь один порок: доверчивость.

Выбор стиля – выбор судьбы. Основа всякого стиля – ритм. Но, разумеется, это слово по своему содержанию шире и объемнее, чем принято думать.

14

24 ноября

Попытка завоевания публики при помощи лобовой атаки. Вдруг назначается встреча со зрителями. Время от времени Глеба Пермского посещают идеи – за ним не угнаться. Он переменчив, как Протей. Вчера еще мы были твердыней, почти недоступной для непосвященных, сегодня мы распахнули двери в наше священное закулисье. Мы ищем близости с аудиторией, не воспаряя, но приземляясь. В демократическом восторге отказываемся от всяких барьеров. Примите нас не героями драм, не персонажами комедий – мы перед вами «в естественном виде», хотим познакомиться покороче.

В течение двух с половиной часов, которые я провел на сцене, участвуя в трогательном действе на тему «Братство Сцены и Зала», я испытывал адское раздражение, прежде всего по адресу Глеба, который устроил этот спектакль, в сущности, собственный бенефис. Вновь матовый голос, своим регистром призванный напомнить собравшимся о назначении трибуна.

Как я и предвидел, он сообщил, что «мы, художники, те же радиоволны, резонирующие от звуков жизни и транслирующие ее мелодии» – эту фразу я слышал неоднократно.

Вообще-то это слово, «художник», обращенное к себе самому, всегда у меня вызывает приступ жизнеопасной духоты – физически недостает кислорода, однако и посланцы столицы не принесли с собой свежего воздуха. Во всяком случае те, кто откликнулся на предложение нашего лидера и вылез ораторствовать на сцену.

Я чувствовал, больше всего их радует, что нынче вечером перед ними на этом ристалище не артисты, не странные действующие лица, переходящие ежевечерне из века в век, из страны в страну – такие же члены профсоюза. Незримые перегородки пали, и всякая тайна словно истаяла. Я вспоминал антрепренеров из девятнадцатого столетия – они обуславливали в контракте: актер не смеет знакомиться с публикой, не должен являться ей в частной жизни. Не так уж смешно, как вам это кажется. «Деды не глупее нас были». Слабо сказано – гораздо мудрей.

К тому моменту, когда меня подали в качестве главного блюда пира, я уже плохо себя контролировал. И с неестественной улыбкой сказал, что я не силен в речах, предпочитаю повеселить их. Хочу прочесть знаменитую басенку, с которой розовым сосунком я поступал в театральную студию. Читал я тогда не слишком удачно (скромность великого человека!), но что-то арбитры во мне разглядели и вот я сегодня стою перед ними.

Преамбулу эту зал принял сочувственно, после чего я исполнил притчу о художнике (в полном несоответствии со своей же реакцией на это слово) и сапожнике, поучавшем избранника. «Тут Апеллес прервал нетерпеливо, – закончил я с усталой ухмылкой, – суди, дружок, не свыше сапога».

Похоже, что подтекст был воспринят – похлопали вежливо, но растерянно. Пермский все, разумеется, понял и, как я отметил, был вне себя. Это доставило мне удовольствие.

Дома, понятно, меня осудили. Ольга бурлила, Матвей ей поддакивал. Спелись. День ото дня их дуэт приобретает все большую слаженность. Я поделился своим наблюдением. Я еще зряч и отлично вижу, что самоотверженная жена, а с некоторых пор и друг дома не упускают любой возможности дать мне понять, сколь я несносен.

– А ты готов по любому поводу впиться в ляжку своему режиссеру, – парирует Ольга. – Стало синдромом.

– Спасибо. Ты очень профессиональна. Я-то думал, что и для нормальных людей, таких как вы, мои дорогие, сегодняшнее действо есть пошлость.

– Уж больно ты все драматизируешь, – примирительно вздыхает Матвей. – Глеб поступает в духе времени. Возьми, например, футбольный клуб. Он носится со своими болельщиками. Лелеет и холит. И регулярно устраивает им встречи с кумирами. Теперь без фанатов не проживешь. Фанаты покупают билеты. И заполняют стадионы.

– Так будь последователен и честен. Скажи наконец, что мы игроки. И не тверди, что мы – художники.

– Глеба здесь нет, он тебе не ответит, – смеется Матвей. – Донат, примирись: все – художники. И на сцене, и в зале. Всем нравится себя уважать. А ты им предлагаешь беседовать на уровне сапога. Им обидно. Берешь и опускаешь людей, которые тебе аплодируют.

– Знаю я цену аплодисментам. Да и людям. Любуюсь не первый день. Опостылели до потери пульса. Все эти сборища, все толковища. Особенно на этом стекле, – со злостью стучу по телевизору. – Свет мой, зеркальце, скажи, я ль на свете всех откровенней? На все готов, на все пойду, весь заголюсь, чтоб в тебе отразиться. Страстно, мазохически, пламенно рассказывают громадной стране все то, что не расскажешь ни матери, ни другу, ни собственной подушке. А приглашенные духовники с восторгом устраивают им порку. Однако ж после любой экзекуции следуют те же аплодисменты. Причем аплодируют и поровшие, и выпоротые – парад идиотов!

– Ты не в себе, – произносит Ольга.

– Ну еще бы…

– И кто это говорит? – Матвей покачивает головой. – Герой популярного романа «Человек, которому аплодируют».

– Благодарю вас, – я низко им кланяюсь. – Жена и друг не находят различия между шутом Донатом Вороховым и шутами гороховыми. Благодарю вас.

– Характер твой угрожающе портится, – холодно замечает Ольга.

Матвей продолжает изящно помахивать своей оливковой ветвью разрядки.

– Донатик, мы знаем, чего ты стоишь. И все-таки человек театра просто не должен быть столь серьезен. Тем более что давно известно: театр – повсюду. Он бесконечен.

Эта попытка детанта бесплодна. Я обрываю миротворца:

– О, да, театр никогда не кончается. Театр может лишь начинаться. То с вешалки, то с кулис, то с кассы. С буфета. С дирекции. С Полторака. Количество вариантов бессчетно.

Ольга и Матвей переглядываются. Ах, как они понимают друг друга. Нет, нелегко им нести свой крест. Угрюмая судьба их свела с невыносимым экземпляром. И вновь густое душное бешенство перехватывает мое дыхание. Чтоб окончательно не сорваться, я выхожу в другую комнату.

15

Юпитер. Внутренний монолог (Дневник роли)

Если подумать, есть много дней, заслуживающих того, чтоб их помнить, а в памяти их застревает мало. Один профессор мне говорил: ее избирательные свойства практически остаются загадкой.

В конце тридцать четвертого года двадцать восьмого ноября решили поехать на «Турбиных» – я и Киров. Сразу же после театра он должен был возвратиться в Питер.

Я ездил на этот спектакль нередко. Многие с трудом понимали, с чего это я на него зачастил. Булгаков с его склонностью к мистике в этом усматривал некую связь, которая между нами возникла. Это его любимая тема. Мне рассказывали, что для вечерних застолий он придумывал всякие диалоги, происходящие между нами. Меня в них изображал с симпатией – я ему жалуюсь на жизнь, он мне по-дружески сострадает. Этакий хлестаковский стиль: «Ну что, брат Пушкин?» На равной ноге. Форма комическая, а по сути он выражал свою надежду на то, что я захочу с ним встретиться. Все набивался на разговор. Был уверен, что разговор все изменит.

В то лето он, надо признать, намаялся. Наши службы ему дали гарантии, что он с женой поедет в Париж вместе со мхатовскими артистами. Понятно, что это не состоялось, и он попал под холодный душ. С французских небес на отчую землю.

Они полагали, что я нахожу подобную игру в кошки-мышки полезной воспитательной мерой. Даже если это и было так, действовали они топорно, вышло тут больше вреда, чем пользы. Он впал в депрессию, и надолго. В этом коварном состоянии вовсе утратил чувство реальности – можно сказать, с особым жаром стал уповать на нашу встречу.

Писатели – забавные люди. Придумывать жизнь – их профессия. Казалось бы, следует отделять профессию от повседневности – нет же! Они и отойдя от стола по-прежнему продолжают жить в этом своем сочиненном мире. Вот и Булгаков не случайно рассказывал всяческие истории о том, как морально меня поддерживает. Суть этих шуток была понятна: сегодня я жалуюсь ему, завтра он жалуется мне. Такие особые отношения.

Мечтать никому не возбраняется, особенно в юношеские годы. А взрослому человеку положено все-таки не утрачивать трезвости, несколько себя укорачивать. Не заноситься, не зажигаться. Тем более мы с ним уже говорили. По телефону. Чего он добился? В сущности, ничего не добился. Службы в театре. О том ли мечтал?

Тем не менее я действительно часто ездил во МХАТ на этот спектакль. Наши театры всегда тебя потчуют либо матросами, либо колхозниками, либо еще какой голытьбой. Со сцены словно несет махоркой.

Разумеется, это их обязанность – показывать победивший народ, но зрелище это, в общем, унылое, как говорится, глаз не ласкает. Тем более после тяжелого дня. Когда приезжаешь на «Турбиных», есть на кого и на что посмотреть. Поистине: самый опасный противник – тот, в котором есть обаяние.

Кроме того, мне очень нравилась эта актриса Соколова, которая играла Елену. Даже возникала охота увидеть ее не на подмостках. Но сразу раздумал. Есть уже опыт. Актриса на сцене – это одно, в жизни она – совсем другое. Стоит узнать ее поближе – не захочешь ни на какой спектакль. Как-то мне даже показали ее муженька – режиссера Баратова. Такой аккуратный румяный купчик. Кругленький, небольшого роста, ничем собою не примечательный.

В тот вечер мы простились с Сергеем, и он уехал в свой Ленинград. Всегда мне не нравился этот город, пусть он и колыбель революции. Все в нем мне было не по душе. И климат его, и его название, и эти его спесивые люди, считавшие себя выше других. Весь воздух его мне был чужим. Сергея я больше живым не видел. Спустя два дня его застрелили. И этот конец не мог не стать началом иного – нового – времени.

Я никогда не давал расслабляться – ни самому себе, ни другим. Держал свою руку на пульсе событий и научился на них реагировать. Можно сказать, достаточно жестко. Годы, когда многоликое общество меняет состав, при этом весь – от состава пластов до состава крови – это не бархатный сезон. И все же целое десятилетие после победы в гражданской войне я склонен считать относительно мирным. Эта война возобновилась с начала тридцатых – сперва в деревне, а позже настала очередь Города. Сразу после убийства Сергея.

Не спорю, его охрана работала с какой-то откровенной небрежностью. Именно это и провоцировало всякие толки и подозрения. Могу допустить, что мои соратнички, которые всегда ненавидели и ревновали его ко мне, задурили Медведю и Запорожцу их немудрящие набалдашники. Они и дали свободу рук осатаневшему шизофренику. Сергей, разумеется, жил с его Милдой, с этой латышской кобылицей, похоже, что голову потерял.

В конце концов, можно его понять. Живой человек, жена – старуха, мало того – больная старуха, рыхлая, сырая еврейка. Еврейки с возрастом, я заметил, становятся на редкость уродливы, смотреть невозможно, тянет зажмуриться. Такая же эта Полина Молотова. Зато псевдоним у нее – Жемчужина. Подходит ей как корове седло. Молотов краснел, объяснял. Что Жемчужина – точный перевод еврейской фамилии Перельштейн. Возможно. Неприятная баба. Надя была под ее влиянием.

Я даже сочувствовал Сергею, что у него такая Яга. И находил вполне естественным, что он потянулся к этой Драуле. Кто же мог знать, что ее импотент, свихнувшийся от своего унижения, от всех своих крахов и неудач, осмелится на такое дело?

Однако если у партии отняли эту нужную ей, полезную жизнь, то пусть и смерть принесет ей пользу. Сослужит ей последнюю службу. Я убежден, что и сам Сергей был бы мне только благодарен. Совсем недостойно революционера и старого большевика пасть от руки засранца-мужа. Это ничтожный калибр гибели, какая-то жалкая уголовщина. Быть жертвой какого-то червяка совсем не то, что быть жертвой заговора, при этом – антипартийного заговора.

Тем более что и сама наша партия нуждалась в существенном обновлении. Только подумать, семнадцать лет таких социальных потрясений все-таки не смогли изменить ее интеллигентской основы. Мне было ясно, что в этом качестве ее созидательная миссия не может быть полностью реализована.

Сама по себе идея партии была гениальна, тут спору нет. И все же это изобретение нуждалось в шлифовке, в свежем взгляде. Когда-то, в мою молодую пору, вся эта новая общность людей настолько всего меня покорила, что я к ней отнесся религиозно – святыня не должна быть доступной. Подсознательно я хотел ее видеть орденом избранных, чуть ли не сектой. Я тогда искренне полагал, что меньшинство всегда эффективней. Нет, не всегда. На ранних стадиях. Это была моя ошибка. В этаком элитарном составе преимущество могли получить вовсе не самые достойные, напротив – люди внешнего блеска. Элита рассчитана на премьеров, как императорский театр. Я осознал свою ошибку, я осознал, что в партии-касте я обречен остаться в тени. В ней я себе не видел будущего. А видел, что она задохнется в интеллигентских испарениях. Моя опора – другие люди. Люди с иным составом крови. Их много, но все-таки недостаточно. Поэтому от них мало зависит.

Две смерти, хотя и отделенные одна от другой десятью годами, стали для меня рычагами.

Прежде всего кончина Ленина. Я сразу же понял необходимость «ленинского призыва» в партию. Я растворил интеллигенцию в громадной полуграмотной массе, гвардию – в армии, кучку – в куче. Осуществляя призыв, я знал: важно иметь не «мало избранных», а «много званых». В этом все дело. Верхний слой тонок, а нижний – груб, и, поднимаясь, он своей толщей выдавит верхушку с поверхности. Он обладает потребной плотностью, не говоря уже о весе.

Но это был лишь первый помол. Понадобился еще второй (им тоже не удалось ограничиться). Если жизни преображенной партии поспособствовала «Ильичева смерть» – по выражению Маяковского, – то, чтоб утвердить эту новую жизнь, нужна была новая утрата.

Я не хотел ее, не хотел, и все-таки у любой трагедии есть позитивная сторона – я был обязан ее обнаружить. Семья имеет законное право рыдать, рвать волосы на голове, а политический деятель – нет. Он должен в интересах страны использовать даже потерю друга.

Не знаю, как бы сложилось дальше у нас с Сергеем – судьба лукава и преподносит неожиданности, – в те дни мне было не по себе. Не так уж много тех, кому веришь, а я ему все же скорее верил, хотя и до известных границ.

И внешность его мне тоже нравилась. Простое славянское лицо, не из тех, что называют породистыми, такое располагает к себе. И – не коломенская верста, не нависает, как монумент, короче – мал золотник, да дорог. Когда я смотрел на него, присмиревшего, почти невидимого под цветами, я думал о том, как сурова жизнь.

Однако она не останавливается. Вбирает в себя еще одну смерть и ставит ее себе на службу.

16

10 декабря

В сущности, формула счастья проста: днем – творчество, а ночью – любовь. Больше ничего и не нужно. Но мне не удается ей следовать. Днем репетиции не приносят ни радости, ни удовлетворения. Отношения с Главным все напряженней: то он меня в упор не видит – все внимание только моим партнерам, то показывает, каких усилий ему стоит его железная выдержка. Показывает вполне школярски, что называется, наигрывает. Но дело не в этом – ни он, ни я уже не скрываем, не можем скрыть нашей взаимной антипатии.

Что до ночей, то они пусты – Ольга меня отлучила от тела. Либо воспитывает, либо наказывает. То и дело выпускает колючки, борется за права человека – едва ли не по каждому поводу заявляет свое особое мнение.

Ночь, предназначенная любви, переносится на дневные часы и воплощается в образе Ниночки. Любовь эта длится около часа, проводим мы его у Матвея. Раз или два раза в неделю, как правило – после репетиции. Темнеет рано, за толстыми шторами можно принять и день за ночь.

Было бы сущей неблагодарностью сказать, что эти встречи лишь в тягость. Когда на улице ветер и сумерки, за шарф набивается снежный горох, а ты затаился в надежном убежище и рядом с тобой молодая плоть, натянутая, точно струна, кольцо вокруг тебя разжимается. Если бы Нина еще помалкивала! К несчастью, она многоречива. То заверяет меня в своей преданности, то рассуждает о бренности славы, то вдруг расспрашивает об Ольге. Чего уж ей вовсе не нужно делать.

Боюсь, что она ко мне привязывается. Это грозит немалыми сложностями. Сегодня она ни с чем не спорит, не возражает, на слово «нет» наложено прочное табу. Она ощущает: сдаваясь – выигрывает. Нюх и чутье заменяют ей опыт. Иной раз мне чудится – эти ноздри, раздвинутые так широко и словно вздернутые над ротиком, просто вытягивают из ауры подсказку, как следует поступать.

Но дело не в одной интуиции. Она побаивается меня. Возможно, поэтому так охотно и торопливо мне подчиняется. Зубастые глазки словно размыты теплой водицей щенячьей покорности. Поистине, страх неразрывен с любовью. Они удивительно уживаются и будто подпитывают друг друга.

Однако я должен быть начеку. Я знаю, как все это происходит. Сначала все пряники без обязательств, потом появляется маленький принц из сказочки французского летчика и произносит свое заклятие о нашей трагической ответственности за всех прирученных и покоренных. Необходимо держать дистанцию.

Обычно я ей напоминаю, что скоро появится Матвей. Она торопливо исчезает, а я в тепле дожидаюсь хозяина, он угощает чашечкой кофе, а также рюмочкой коньяка. Для восстановления баланса.

Сегодня для этого не было времени. В театре нынче «Кориолан». Матвея встречаю уже на спектакле. И после него мой Лепорелло наносит мне ответный визит.

Традиция! Я еще не остыл, не отошел от сцены и зала. Мне нужен свидетель этого вечера. Когда артист хорошо поработал, ему не спится, хочется выплеска.

Ольга готовит на кухне ужин, а мы обсуждаем мои дела.

– Глеб, сын Глеба, весьма раздосадован, – задумчиво говорит Матвей.

– Я – тоже.

– Надо мириться с шефом. В конце концов, что вы не поделили?

– Художества. Все досталось мне. Ему – ни фига. Вот он и бесится.

– Донатик, войди в его положение.

– Не буду входить в его положение. Только войди – уже не выйдешь.

– Ты стал нетерпим.

– Так мне же играть.

Я хмурюсь, и Матвей это видит. Вздыхает:

– Просто обидно, что Пермского не было сегодня в театре. Один из лучших твоих спектаклей. Публика, можно сказать, зашлась.

– Кориолан сказал бы на это: восторги толпы недорого стоят. И был бы прав.

Он разводит руками:

– Все больше убеждаюсь – ты создан, чтобы играть Кориолана.

– А ты, чтоб говорить обо мне: «Он любит свой народ, но спать в одной постели с ним не станет».

Матвей принужденно улыбается:

– Да, эту реплику я произнес нынче вечером с особым значением.

«Еще бы, – хочется мне сказать, – она ведь и есть вся твоя роль».

Но я глотаю эти слова и говорю совсем другое:

– Странно, что Пермский не настаивает, чтоб я заклеймил Кориолана. При этой ненависти к натурам столь деспотического склада мог бы и улучшить Шекспира.

– Теперь он исправляет ошибку. Не то ты улучшишь Полторака, – меланхолически шутит мой друг.

И осторожно добавляет:

– Ты стал специалистом по деспотам. Что нового у господина Юпитера?

Периодически он это спрашивает, имея в виду мои заметки. Я избегаю ими делиться, но вдруг ощущаю в себе потребность хотя бы немного раздвинуть занавес:

– Он размышляет о тайной полиции и об оценке ее деятельности. О разного рода странных связях.

– «Опасных связях», – смеется Матвей.

Типичная реакция книжника. Но выглядит она неуместной. Я недовольно его обрываю:

– Имею в виду совсем другое.

– Что именно?

– То, что эти связи бывают, с одной стороны, неожиданны, с другой стороны – неоднозначны.

– Резонно, – кивает Матвей, – резонно. Подумать только, что дочка Пушкина стала женою сына Дубельта. Мог ли наш бедный поэт предвидеть, что после смерти он породнится – о, Господи! – с Третьим отделением.

Выразительно пожимаю плечами:

– Такое случалось и при жизни иных писателей. И – не последних. При этом не по воле Господней, а по их собственной.

– Кто же это?

– Возьми хоть Даниэля Дефо. Милого спутника нашего детства. Не просто вступил в тайную связь с тайной полицией – много больше! Он ее реорганизовал.

– Вот тебе и Робинзон Крузо!

– Вот тебе. Такой Робинзон.

Матвей задумчиво говорит:

– Занятно. И ты полагаешь, Юпитер мог знать эту часть его биографии?

– Конечно. Он очень многое знал.

После паузы Матвей произносит:

– Знаешь, сейчас я подумал о том, что эта его темная жизнь, возможно, и поселила в Дефо мечту о необитаемом острове.

Это достойное прекраснодушие невольно вызывает досаду:

– Вот как? Почему ж она темная? Бурная, неординарная жизнь неординарного человека. Даже смешно ее судить по правилам хорошего тона.

Зол на себя. Мои догадки, вызванные игрою теней – и Малиновского, и Азефа, – имеют касательство только к нам – ко мне и к Юпитеру. Всем остальным нет доступа в запретную зону. Сколько уж раз пришлось убеждаться: надо оберегать свой секрет и никого не пускать в заповедник. Отколупни лишь кусочек тайны – тут же она становится плоской, втрое дешевле своей цены.

Зол я, естественно, и на Матвея. За то, что он вытащил из меня то, что до времени нужно прятать, и, прежде всего, за его сомнение в том, что Юпитер знал про Дефо. Какое снобистское высокомерие! Меня так и тянет его спросить: да кто ты, что есть у тебя за душой, кроме твоей библиомании, названий непереваренных книг? Творцу сверхдержавы недоступны такие предметы, скажите на милость! Зато уж тебе понятно все – и то, что Дефо терзала совесть, и то, что ему хотелось на остров – укрыться от себя самого. Должно быть, Дефо тебе исповедался. Ты прав, я чувствую Кориолана. Могу понять, как его тошнило от этих плебейских представлений о зле и добре и уж тем более от этой плебейской самонадеянности.

Матвей между тем размышляет вслух:

– А в общем, это даже традиция английских писателей – время от времени немного побаловаться с разведкой – Сомерсет Моэм, Грэм Грин, Ле Карре…

– При чем тут традиция?! – чуть не кричу я.

Но входит Ольга, зовет нас ужинать, Матвей оживляется, целует ей ручку. Доволен, что можно сменить регистр.

Иду к столу, мрачновато думая: Кориолану было полегче. В его эпоху интеллигенты не осознали себя таковыми. И потому – не так суетились.

17

Юпитер. Внутренний монолог (Дневник роли)

Как свидетельствует история, главный жанр в искусстве – ода. Ода, выраженная в музыке, – взять, например, «Жизнь за царя». Ода в камне – все эти памятники. Что говорить об оде в слове и – в особенности – в поэзии. Можно составлять антологии.

Если угодно, ода – итог. Прежде всего итог развития. Духовного, да и человеческого. Поэты – люди от мира сего. Хотят обратить на себя внимание. (Могу их понять – затеряться просто.) Сперва независимы и горды и – наподобие Мандельштама – все задирают свои подбородки. Они начинают не то с протестов, не то с манифестов, пусть зарифмованных. Но все кончают одним и тем же – «большевеют» и пишут оды. (Словцо, сочиненное Мандельштамом. Вполне в его духе. «Большевеют»…)

Можно сказать, что почтенные классики создали модель поведения. Славлю, но не теряю достоинства. Гораций воспевал Мецената. Державин – Екатерину, а Пушкин – императора Николая Павловича. Свободно, по велению сердца, готов послужить, Ваше Величество. «Нет, я не льстец, когда царю…» Главное – сохранить лицо.

Вот и нынешние инженеры душ… Даже и те, кто озабочен, чтоб выглядеть благородным образом, мечтают о своих Меценатах. Кто подсознательно, кто осознанно – все они ищут покровительства.

Чаще всего бегали к Горькому. Горький обожал опекать. Одновременно изображал и праведника, и генерала. Считаться всесоюзным ходатаем – входило в репутацию праведника и тешило генеральское сердце. При этом он сам был тоже зависим. Когда его стали меньше печатать, а слава его начала закатываться, он быстро оставил свой райский остров, вернулся туда, где его ждали и чин, и почет, и тиражи.

Авель Енукидзе, он тоже любил поиграть в доброго барина. Любил протянуть по-дружески руку. Особенно – красивым актрисам. Сослали любовника Степановой. Авель помог этой декабристке съездить к нему, потом помог перевести его поближе. Не меньше был популярен Бухарин. После того как прочел доклад на съезде писателей, тоже ходил в таких заступниках и ходатаях.

Все эти игры плохо кончаются. Прежде всего для самих покровителей. К тому, кому ты сделал добро, всегда испытываешь симпатию. А это значит, что он тебя использует в своих интересах. Где теперь Авель, где Бухарин?

Бухарин мне по-своему нравился. И оттого я его опасался. У нас с ним история отношений была и долгая, и непростая. Было в нем, было свое обаяние. Но он все испортил. По собственной глупости.

Надо сказать, он просто по-детски хвастал своей мускулатурой. Однажды, при Томском и при поэте Демьяне Бедном, я пошутил – мол, Николай, не надо хвастать. А он мне предложил побороться. Стыдно признаться, но и я – совсем по-мальчишески – согласился. И он положил меня на лопатки. Не стоило ему это делать. Кажется, он сам это понял, почти сразу же сильно заволновался, пытался перевести все в шутку, даже кричал, что я поддался. Я тоже не показывал виду, что уязвлен, но с этого дня решительно все переменилось. Не мог простить своего унижения. Не мог относиться к нему, как прежде. Даже и к тем, кто при этом присутствовал, стал испытывать недоброе чувство. Не виноваты? Нет, виноваты. Человека, который возглавит страну, никто не должен, никто не смеет увидеть лежащим на лопатках.

Все мы в тот день сделали вид, что ничего не произошло. Он сделал вид, я сделал вид. Так, пустяки, ничего особенного. Просто побаловались друзья. Я после неоднократно подчеркивал, что больше всех я люблю его, что он мне ближе всех остальных. Его называли «любимцем партии», я кивал: разумеется, ты любимец. Он верил, его тянуло ко мне. Помню, когда он влюбился в девчонку, когда ошалел, решил жениться – любовь, любовь, высокое чувство, – пришел советоваться: что делать? Я ему тогда же сказал: ты спрашиваешь меня как друг, и я как друг говорю: женись. Подумаешь, горе – тридцать лет разницы. Мы с тобой всех молодых унавозим.

Действительно, говорил как друг. А все-таки не питал доверия. Хотя, безусловно, в нем что-то было. Не было только самого главного – позвоночника. Станового хребта. Хвастал своей мускулатурой, а между тем был слезлив, как баба. Все его хваленые мышцы не сделали из него мужчины. Геракл, который пускает сопли. Защитник обиженных и оскорбленных. Такая отзывчивая душа. Каждому в ней найдется место. И академику, и мужику.

Что и говорить – гуманист. Уж он бы нипочем не решился взять хлеб и загнать деревню в угол. Пугать нас голодомором он мог. А выдержать лихолетье не мог. Но тот, кто учился в семинарии, тот знает Библию назубок. Поэтому я не терял головы. Помнил, что семи тощим коровам на смену придут семь тучных коров. Надо найти в себе силу и выдержку и пережить тяжелые годы.

Когда Мандельштам меня обозвал «кремлевским горцем», он долго возился с вариантами подходящей рифмы. В одном из них был я «мужикоборцем». Злой человек, но тут он был прав. Он только был не прав, полагая, что это слово – бранное слово.

Тот, кто намерен сдвинуть Россию, не обойдется без мужикоборства. Бухарин этого не понимал, хотя и мнил себя теоретиком. Какой он, к дьяволу, теоретик? Теоретик не поддается эмоциям, его не захлестывают настроения. Для теоретика существует единственно результат анализа.

Я знал: наряду с интеллигентом мужик – это враждебная сила. Кстати сказать, враждебная сила для самого интеллигента, который либо ему молился, либо ронял о нем слезу. Хотел бы взглянуть я на Мандельштама, оставленного наедине с мужиком. Вот Горький, он-то знал ему цену. Недаром же он его не выносил. Все песни о мужицкой артельности, все сказки о том, что мужик – «мирянин», что он с малолетства «миром живет», не стоят и ломаного гроша. Он может думать лишь о себе. И соблюдать лишь свой интерес.

Надо понять, крепостное право было не прихотью царей, а государственной необходимостью. Оно и согнало крестьян в общину, в совместную жизнь, оно и привило понятия долга и обязанности. А как еще было собрать Россию в один кулак, уплотнить пространство? Не пристегни мужика к его месту, не отними у него Юрьев день, он будет, как рыба, искать, где глубже, чтоб ты не поймал его на крючок. Куда он подался после того, как дали волю? Естественно, в город. Кто побойчее – в купцы, в приказчики, кто плоше – в фабричные, в босячье. Вопили, что я разрушу деревню. Но кто отобрал у крестьянина паспорт? Я отобрал. И ее сохранил.

Невесело вспоминать о Бухарине. Всегда ненадежный был человек. Я это знал и все-таки дрогнул: дал ему шанс, отправил в Париж. Он там свободно мог остаться, и я бы не стал его преследовать. Живи, любись со своей евреечкой. Потом я узнал, он там встретился с Даном (заметьте, это уже измена – встретиться с убежденным врагом!). И Дан говорил ему: «не возвращайтесь. Спасете себя, спасете жену». Старый подлец. Был неглуп, это правда. Впрочем, советовать все мастера. И сам Бухарин когда-то советовал этому Мандельштаму уехать. Тот не послушался Бухарина. Бухарин не послушался Дана. Вернулся из Парижа. Зачем?

Либо железно был убежден, что я от него не отступлюсь (тогда он и впрямь чувствительный олух), либо верил вопреки очевидности, что не сказал последнего слова. Вот и сказал. Уже на суде. Да, ни характера, ни ума. Остался бы и снял с меня тяжесть. Вернулся, так пеняй на себя.

К большому несчастью, на этом свете всегда не хватает смелых людей, не отворачивающих лица от жизни и от вызова времени. Зато в избытке хватает тех, кто твердость называет жестокостью. Я бы сказал им: хотя бы день, хотя бы ночь, хлебните с мое. Может быть, тогда вы поймете, что я за вас делаю вашу работу.

18

28 декабря

После очередной поножовщины, очередного припадка Пермского, иду к выходу и тут получаю отличный предновогодний подарок – навстречу мне семенит Полторак. Стало быть, автор смотрел репетицию. Он сухо здоровается, затем, как обычно, жалует фирменным аттракционом – еще глубже вгоняет голову в плечи (и как это ему удается?). После чего, по-гренадерски печатая шаг, продолжает путь. Движется на свидание с Глебом.

Он словно чует спиной мой взгляд, делает судорожное усилие держать ее возможно прямей.

Вот Полторак. По всем приметам

Непроходимый идиот.

Но – проходимец. И при этом

Свое достоинство блюдет.

По-моему, это четверостишие – явная творческая удача. Жалко, что нельзя обнародовать.

19

Юпитер. Внутренний монолог (Дневник роли)

Булгаков тоже хотел покровительства. Но человек был амбициозный, Авеля в этой роли не видел. Да и Бухарин его не устраивал – действительно, зачем мелочиться? Его покровителем мог быть лишь я. Не зря же он уверил себя, что у нас с ним – особые отношения. Еще раз скажу: его юмористика, все эти застольные шалости – только прозрачная кисея, накинутая на затаенные мысли. Забавно, он, кроме шуток, думал, что, выдайся случай, и я бы ему посетовал на свою судьбу и поискал бы его сочувствия.

Вот так он перестал различать разницу между воображаемым и сущим – сочинил себе сказочку. Поэтому он считал себя вправе ходатайствовать передо мной за Эрдмана, баснописца и автора «Самоубийцы», к которому ездила эта Степанова. Друг, видите ли, обращается к другу, просит о дружеской услуге. У Эрдмана кончился срок наказания, и Эрдману захотелось в Москву.

Все-таки непостижимые люди. Отделался за свою басню ссылкой, остался жив, тебе повезло. Не привлекай же к себе внимания. Но вот неймется, пустите в столицу. Не понимал, что столица – то место, где можно обжечься, и сильно обжечься. На самом деле самоубийца. Впрочем, таков не он один.

То же самое произошло с Мандельштамом. Отбыл три года. В Москву, в Москву! В Воронеже ему стало тесно. Он даже не просил разрешения. Просто поставил всех перед фактом. Приехал в самое сложное время и сразу же стал поглощать пространство, с первого дня его было много. Люди из Союза писателей спрашивали меня: что с ним делать? Я сказал им: дайте ему путевку. В санаторий. Пусть наберется сил. Они ему очень скоро понадобятся.

Булгаков, надо сказать, и пьесы писал с прицелом – все те же ходатайства. Мольер – это, понятно, он сам, а я – король Людовик Четырнадцатый, тот самый, кто однажды напомнил, что государство – это он. Король разрешил Мольеру «Тартюфа» и поставил преследователей на место. То же самое должен сделать и я – разрешить его пьесы, одернуть «гонителей».

Иной раз срывался даже на крик. «Что я должен сделать еще, чтобы доказать, что я червь?!» Это уж совсем не Мольер, это Булгаков бился в истерике. «Я – червь…» Лицемерное уничижение. Смирения мало, но много фальши. Не думал он о себе, что он – червь. Он был о себе высокого мнения. Мольер наших дней. Непонятый гений. Вот кем он был в своих глазах. Поэтому и топал ногами. Кричал же, конечно, не на Людовика. Это он кричал на меня.

Но пьеса «Мольер» – вопи, не вопи – была, безусловно, нежизнеспособна. Было бы странно поддерживать пьесу, в которой и честь, и совесть, и ум, все существующие добродетели, олицетворяет писатель. Высокий дух в кабале святош. Святоши, естественно, псевдоним. Святоши – это фанатики веры, в этом случае – коммунистической веры. Те, кто во власти или близ власти. У которой он отнял все достоинства, отдав их Мольеру, то есть себе. Не пощадил он и короля, который должен ему помочь, умерить слишком усердных ревнителей. Король – игрушка в руках Мольера.

Нельзя отрицать, человек был упорный. Попробовал взять быка за рога. И появилась пьеса «Батум». Пьеса, посвященная мне. Возможно, что бык был бы доволен. И поощрил бы – кормом за корм. Но то, что позволено быку, то не позволено Юпитеру.

Пьеса заурядная, вымученная. Я не сказал об этом вслух, чтоб не пугать всех прочих авторов, которые пожелали бы взяться за эту тему, – пускай работают. Наоборот, Немировичу-Данченко даже сказал, что «Батум» неплох. И в самом деле, разве он хуже, чем та же пьеса Нахуцришвили о моей юности? Даже лучше.

Но ты ведь не тифлисский ремесленник. Если ты так оберегаешь свою бесценную репутацию, изволь соответствовать ее уровню. Не смог. Безжизненные слова. Не то что нет крови – ни цвета, ни запаха. «Я послан тифлисским комитетом, чтобы поднять батумских рабочих на борьбу…» «В этот центр должны войти надежные товарищи…» Скука. У Шиллера бунтари и мятежники разговаривали совсем иначе. Кого бы поднял Карл Моор, скажи он подобное своим швабам? Такими медяшками не поднимают ни на борьбу, ни на разбой.

Губернатор, этакий шут гороховый, осведомился о моей наружности. Спросил: «Какое она производит впечатление?» Такой вот вопросец. Ответ: «Никакого впечатления его наружность не производит». Но это зависит от точки зрения. На меня не произвела впечатления эта унылая писанина.

Одна женская роль, и та – никакая. Поддакивает либо хлюпает носом. Рабочие – безликие тени. Естественно. Он их всегда избегал.

Впрочем, даже в пустынной местности попадаются иногда колючки. Он называет самодержавие – и даже с гневом! – гнусным явлением, которое давит бесправием, гнетом многомиллионную страну. Вернее, это я называю. Мне он доверил эти слова и о бесправии и о гнете. А между тем царь в этой пьесе меня отправляет в Сибирь на три года и замечает при этом со вздохом: «Мягкие законы на святой Руси». Трудно с ним было не согласиться.

И тем не менее я подумывал, не разрешить ли Немировичу поставить «Батум» к моему юбилею? Я понимал, что, если в первом, лидирующем театре страны двадцать первого декабря сыграют булгаковскую пьесу, автор становится в тот же вечер главным драматургом державы. Вроде бы это совсем не плохо. Официальное положение автоматически приручает. Но все во мне сильно протестовало. Выходит, он выиграл войну, которую вел пятнадцать лет. Пятнадцать лет он бросал мне вызов и вот невнятной пьеской-отпиской заставил принять его условия. Но, значит, – ты этого и хотел. Хотел оказаться на вершине. Хотел, чтобы я тебя вознес. В чем же тогда твое отличие? Ведь все мечтают, чтоб я их поднял.

Твое отличие от других, что ты не хочешь в этом признаться. Мечтаешь о ласке, храня на лице высокомерное выражение.

Я колебался. Последней гирькой стала его поездка в Батум. Он вместе с работниками театра и со своей третьей женой отправился «собирать фактуру». Воображаю, с каким ощущением завоевателя и победителя садился он в поезд. Но важно не это. А то, что я сразу же стал раздумывать, зачем ему надо ездить в Батум? Зачем ему эта возня в архивах? Что хочет искать? Что хочет найти? С кем будет встречаться? О чем расспрашивать?

Он многократно бывал в этом городе. Любитель эвкалиптовых рощ. Но дело, возможно, не только в субтропиках и в этой привязанности к Колхиде.

Меня вообще не умиляет грузиномания русских писателей. Какое-то странное помешательство. Вот и Мандельштам завывал: ему де «Тифлис горбатый снится». Чему там сниться? Фальшивый город.

Понятно, что их там пышно встречают, возят по разным красивым местам, поят взахлеб, до отвала кормят, возвеличивают безумными тостами, но вряд ли весь смысл в одних пирах. Можно представить, о чем эти гости беседовали на трезвую голову хотя бы с тем же Паоло Яшвили или с Галактионом Табидзе. Оба Табидзе у москвичей были особенно популярны. Не зря Пастернак дружил с Тицианом.

Я убежден: когда он перевел всего Николоза Бараташвили, то был его венок на могилы наказанных грузинских поэтов. Конечно, этого не докажешь, но чутье меня еще не обманывало.

Нет спора, переводы неплохи, но это, скорее, его стихи, стихи на тему Бараташвили. Кстати, «Мерани» он перевел не слишком удачно. Мне не понравилось. В стихах Тато было больше энергии.

Энергию нельзя имитировать. Так же как настоящее чувство. Та самая ода Мандельштама лучше всего это доказывала. Перо уставшего человека. Опустошенного человека. Стихом он владел, собой – уже нет. Вот и вымучивал каждое слово. «Он свесился с трибуны, как с горы». «Свесился»… Сочный глагол он выбрал. Можно подумать, что речь идет о каком-нибудь носовом платке, который сушится после стирки. А дальше – сплошной барабанный бой. «Правдивей правды нет, чем искренность бойца: для чести и любви, для доблести и стали есть имя славное…» Ему ли было оценивать искренность? Ему ли было судить о стали? Не выдержал и нескольких месяцев, не дотянул до Нового года. «Петербург, я еще не хочу умирать». Никто не хочет. Но час приходит.

И Мейерхольда, когда его взяли, тоже ненадолго хватило. Не смог с достоинством встретить смерть. Жалкие письма, мольбы о пощаде. Вождь театрального Октября… В кожаном черном картузе. В черной кожанке и сапогах. Все это был маскарад, не больше. Ряженые жидкие люди…

Он был ликвидирован в феврале. А уже в марте не стало Булгакова. Оба друг друга не выносили, а кончили жизнь – один за другим. Что ж, есть тут своя закономерность. Хотя и враги и ни в чем не схожи, но были людьми одного времени. Перед войной оно истекло.

Когда я узнал, что Булгаков умер, я снова подумал: в последний день развязываются все узелки. Возможно, он был не так уж не прав – и впрямь тянулась какая-то ниточка. Я это понял, когда через год, в самые первые дни войны, все декорации «Турбиных» погибли в Минске, куда театр привез их на летние гастроли. Еще через год, в эвакуации, скончалась артистка Соколова, не выстояло больное сердце. Так и закончились «Дни Турбиных». Еще через год МХАТ вознамерился поставить его пьесу о Пушкине. Назвали ее «Последние дни». Прощальный поклон – я не стал возражать. Еще один узелок на память.

20

30 декабря

Бог знает когда, давным-давно, больше сорока лет назад, отец украшал новогоднюю елку. Чего я ни забыл с той поры, но помню отчетливо этот день и помню еще, с каким обожанием смотрел на его узловатые пальцы, на крепкие кисти, большие ладони, как силился обратить на себя его внимание, прыгал вокруг, дергал, болтал, отвлекал от дела.

– Не мельтешись, – сказал он, поморщившись, – что ты стрекочешь без перерыва?

Я чувствовал, что не нравлюсь ему. Чем больше стараюсь, тем больше не нравлюсь. Должно быть, его это удручало, он постоянно следил за собой, наверно, не хотел обнаружить того, что копилось в его душе. И все же своей беззащитной кожицей я все ощущал, обо всем догадывался. И вспыхивал по любому поводу. Но позволял себе это лишь с матерью. Мы яростно изводили друг друга. Она растворила себя без остатка в неистовом служении сыну, от этой изнурительной страсти я рад был бежать незнамо куда.

– Сделаешь из него истерика, – сказал ей однажды отец. – Весь в тебя.

Не нравились мы ему, не нравились, и вскоре он уехал от нас. Не в чей-то дом, на другую улицу – уехал в чужой незнакомый город. Он никогда нам не писал, скорее всего, хотел нас забыть. Но я по-прежнему обожал его, не позволял о нем произнести ни одного дурного слова. Необъяснимое кожное чувство, его нельзя было отменить.

Он прожил недолго. В семнадцать лет я побывал в той точке на карте, где ему выпало кончить дни, и с превеликим трудом разыскал его заброшенную могилу.

Был вешний день, кричали грачи, неподалеку, усердно крестясь, всхлипывала старуха-нищенка. И, глядя на уже оседавшую, пыльную, в выбоинах плиту, я попрощался с ним навсегда, зная, что больше сюда не приеду. И втайне просил, чтобы он простил меня за то, что я не стал ему мил, не дал полюбить себя и познать самозабвение отцовства. За то, что я сам его не познал. За то, что не любил своей матери и ей, оставшейся без него, было со мной одиноко и холодно. За то, что не успел рассказать ему, что жизнь без отца невыносима.

21

31 декабря

Пермский уважает традицию и насаждает ее в театре. Не только на сцене. Все мы обязаны изображать одну семью и, стало быть, в столь семейный праздник, как встреча года, должны быть вместе.

Я загодя знал, что меня там не будет. Родной коллектив опостылел порядком, а лидер тем более, – буду дома, благо у меня есть очаг. Ниночка будет уязвлена. Претензий она еще не высказывает, но в том, что они есть, я уверен.

Странный праздник! Однажды мы все порешили любить солидарно этот день. Испытывать хмельное волнение, спешить по морозцу, под пляс огней, в тепло, к застолью, в домашний рай. Верить, что завтра все начинается с белого листа, с перемены. Это нелепое ожидание, сопровождающее нас с детства, должно быть, укоренилось в душе, которая никогда не взрослеет. Но я урод, и лукавый вечер, одетый в серебряную фольгу, в колючую елочную кольчужку, во мне вызывает смутное чувство. Он означает переход, а я не хочу и боюсь перехода. Даже в условное измерение.

Нас трое. К хозяину и хозяюшке присоединился Матвей. Греется у чужого костра. Я рад ему – на Ольгу он действует, как аспирин, понижает градус, настраивает на элегический лад. Конечно, при всяком удобном поводе она принимается оппонировать, но все же без чрезмерного жара.

Торжественно грозный бой часов и звуки возрожденного гимна. Она поднимается, мы – вслед за ней. Есть в этом нечто смешное и детское. Ольга сжимает длинными пальцами узкогорлый продолговатый фужер, в котором шипят, клокочут и лопаются безвкусные льдистые пузырьки.

– За то, чтобы этот год был к нам добр.

Матвей с умиленным лицом произносит:

– За вас, дорогие. За светлую Ольгу, за милую сероглазую Олю. За то, чтоб Донат сыграл свою роль и приумножил тем свою славу, ежели это еще возможно.

Сей тост естественно определяет предмет новогоднего разговора. Иной раз мы от него уходим, нас отвлекает обильный стол, однако в конце концов главная тема себе подчиняет все остальные.

Итак, я получаю возможность сказать все, что думаю, и о Пермском, и о его даровитом авторе.

– Будь справедлив хоть в Новый год, – с усталой улыбкой вздыхает Ольга. – Нельзя же их вовсе сбросить со счета.

– И значит, я должен играть недоноска.

Теперь вздыхает Матвей. Бедняжки! Непросто иметь дело с безумцем.

– Помилуй, Донат, никто и не требует.

– Пусть так. Поднимем планку. Посредственность. «Величайшая посредственность в партии» – так говорили эти придурки. Самоубийственная выдумка, которая их же и погубила.

– Не только их. Еще миллионы, – сдержанно замечает Матвей.

– Миллионы хотели абсолютизма. При этом – только непросвещенного. Его теперь переименовали, называют тоталитарным строем, но суть не в этом. Его хо-те-ли. Он-то и был выбор народа. Пусть неосознанный, но безусловный. Проголосовали всем сердцем. Проголосуют еще не раз.

– Не думаю, – говорит Матвей.

– Можете себя убаюкивать. Вспомнил бы лучше любимого Розанова. Как это у него? «В два дня слиняла старая Россия». Вот так же в два дня слиняет и новая.

– Ты словно грозишь.

– Поживи – увидишь.

Матвей пытается усмехнуться, но это ему не удается. Какая-то странная гримаска. Ольга разглядывает тарелки, старается на меня не смотреть.

– Ты что же, действительно убежден, что у миллионов – потребность в страхе?

– Именно так. Ибо страх есть религия. В страхе строятся не тюрьмы, а церкви. Не высоколобые выскочки – невежественная темная масса выстрадала идею Бога, который вправе казнить и миловать и воплощает высшее знание. Где страх, там Бог, и где Бог, там страх. Не зря же в отечестве богобоязненность была любимая добродетель.

– Зато и любимый грех – богоборчество.

– Все та же, все та же высоколобая, интеллигентская неполноценность. Недаром у всех наших прометейчиков болезненно детская тяга к огню. «Раз уж мы сами слабы, чтоб жить, спалим все дотла к гребаной матери». На самом же деле они-то как раз больше всех мечтали о боге-диктаторе. Выяснилось достаточно быстро.

Похоже, что он сильно задет. Достал я его «высоколобыми». Я вижу, ему все трудней улыбаться, и это маленькое открытие дает дополнительный кураж.

Как видно, решившись, Матвей говорит:

– Я понимаю панику Пермского.

Кланяюсь с ледяной учтивостью:

– Приятно слышать. Его полку прибыло.

Взяв себя в руки, он произносит – с усилием, чуть слышно, но твердо:

– Ты очень своеобразно толкуешь отношение своего Юпитера к художникам и уж совсем свежо – их отношение к нему. Не знаю, зачем тебе это понадобилось, но ты сумел себя убедить, что наше сознание столь блудливо, что оправдает любое свинство. Прошу прощения – любую систему. Но в этой пьесе…

– В монтаже, а не в пьесе. Пьесой его называет автор.

– Тем более. Монтаж достоверней. Представлены в нем не искатели благ, а Пастернак и Мандельштам. Да и прочие – того же калибра.

Ольга умоляюще взглядывает. Вижу, что следует остановиться, но не могу. Сателлит взбунтовался, и бунт должен быть подавлен в зародыше.

– Стал бы я говорить о жуликах… Ты вспомнил Пастернака – изволь: «За древней каменной стеной живет не человек – деянье: поступок ростом с шар земной».

– «Живет не человек» … Это точно.

– Что ж, договаривай. Сверхчеловек. Я ведь с тобой не стану спорить. Впрочем, вернемся к Пастернаку. Его определение лучше: «Он – то, что снилось самым смелым, но до конца никто не смел». Хочешь услышать и Мандельштама? «Для чести и любви, для доблести и стали есть имя славное для сжатых губ чтеца».

Матвей встает:

– Именно так. Для сжатых губ. Когда он писал это, он уже знал, что будет взят.

– Возможно, догадывался. Но вдохновение – последнее, что покидает поэта: «Вот „Правды“ первая страница, вот с приговором – полоса».

Какое-то время мы трое молчим. Потом он выталкивает из себя:

– Когда его в мае арестовали, жена сказала, что успокоится, только узнав, что его уже нет.

С усмешкой пожимаю плечами.

– Величественно. По счастью, жена способна совершить этот подвиг – перенести потерю мужа.

Ольга остается бесстрастной. Но на Матвея больно смотреть. Он точно стареет у нас на глазах. На миг мне даже становится жаль его. Но я не поддаюсь этой слабости.

– Она пожелала ему умереть. Все верно. Можно ее понять. Знала предел его возможностей. Знала: экзамен – не для него. О чем же он думал, когда он лез? Тряс своим задранным подбородком и лез, очертя голову лез. Думал, что он не такой, как все, что автору стихотворений все можно. И то, что запретно для всех других. Однако же, пришлось убедиться: то, что позволено Юпитеру, то не позволено никому.

Матвей беспомощно озирается:

– Оля, скажи ему ты… хоть что-нибудь…

Она лишь вздыхает:

– Я виновата. Уговорила взять эту роль. Вести дневник…

– Ну разумеется! – я взрываюсь. – Всем, что со мной происходит, всем, что я делаю, что нахожу, решительно всем я обязан ей. Подумать только: «я виновата». Моя Хакамада самокритична.

Ольга встает:

– Замолчи немедленно. Ты нынче достаточно наговорил.

– Возможно. Я с тобой намолчался.

Она готова выйти из комнаты. Однако Матвей ее останавливает.

– Донат, в самом деле, уже достаточно. С женой так не говорят.

Я лютею:

– Ну поучи меня, поучи. Меня все учат. Без перерыва. Откуда ты знаешь, скажи на милость, как разговаривают с женой? По-моему, ты жены не имел…

Теперь встает и Матвей.

– Не имел. Отец, к сожалению, имел. Вот я и маюсь.

Душещипательно. Ольга берет его руку в свою. Я смотрю на них. Трогательная пара. Чеканю, словно гвозди вколачиваю:

– «Так с женою не говорят». С женою… Хотел бы я знать, есть ли женщина, которая может быть женой… Однажды я посещаю доктора. Узнаю от него, что я нахожусь на краю пропасти. Я пребываю на этом краю двенадцать лет, а доктор спасает меня от падения. Он вправе вести себя по-трибунальски, судить обо всем, выносить вердикты, не подлежащие кассации. А мне положено благодарить. И, соответственно, помалкивать. Спасаемый человек безгласен. К несчастью, произошла ошибка. Я не из тех, кого зомбируют. Все обстоит наоборот. Иной раз приходится выйти на сцену и повести за собою зал. И чувствовать, что повел бы и площадь.

Ольга кивает. Но это согласие заряжено термоядерной молнией.

– Я уж сказала: я виновата. Действительно – произошла ошибка.

Матвей верещит:

– Не сходите с ума! Не знаете, что ли, – стоит начать… Довольно вам распалять друг друга. Оленька, будь великодушна…

Оля по-прежнему непроницаема:

– Матюша, меньше переживаний. Донат Павлович предъявляет счет. Он долго страдал и терпел, молчал. В конце концов терпение кончилось. Успокойся. Побереги свои нервы.

Он с нежностью целует ей руку, она его треплет по волосам.

– Идиллия, – говорю я с участием. – Приятно смотреть со стороны. Приди он в клинику вместо меня, и ты сегодня была бы счастлива. Тебе надо было выбрать Матвея.

– Такого выбора у меня не было, – холодно произносит Ольга.

– Не было. Но теперь-то он есть. Матвей – человек, каких немного. Разумен, чуток, любим коллективом, в театре – этакий домовой. Полезен, а часто – незаменим. В критической ситуации выручит. Когда основной исполнитель запьет или, не дай бог, заболеет. Что ж до его работоспособности…

– Свинья, – говорит моя жена.

– Мне лучше уйти, – бормочет Матвей.

– Зачем? – моя жена улыбается. – Не вижу в этом необходимости. Да и Донату не обязательно напоминать о твоих достоинствах. Я знаю о них побольше, чем он. Если б ты сделал мне предложение, я бы охотно его приняла.

Было занятно наблюдать, как он меняется в лице.

– Оля, не надо… Ну что за шутки…

Моя жена, покачав головой, негромко роняет:

– Этим не шутят.

Весело встретили Новый год. По-прежнему разночинцы с амбициями органически не склонны к веселью. Не знают даже, что это значит. Недаром же Чехов у них юморист.

22

Юпитер. Внутренний монолог (Дневник роли)

Последний свой безоблачный день провел я в сороковом году на берегу Черного моря в начале третьей декады августа.

Подобный подъем и свежесть духа испытываешь раз или два за целую жизнь, зато и помнишь.

Кто нес на себе пудовую кладь, тот знает, как сладко расправить плечи, когда избавишься от нее. Но много слаще расправить душу, освободив ее от заботы, с которой прожил так много лет. И вот ее нет, и ты как птица.

Я долго смотрел на морскую гладь, на то, как солнце купало лучи, и цвет волны был не только зеленым, он еще отливал и золотом. Со всех сторон на меня струился ясный незамутненный свет. Мир и покой. Ты и природа – единое целое. Время гармонии.

В юности в такие часы я брал карандаш, листок бумаги и сочинял стихотворение – слова находились легко и естественно. Мне жаль, что я забросил поэзию, но так уж сложилась моя судьба – от многого пришлось отказаться.

Да, накануне стало известно, что Троцкий приказал долго жить. Спесивый интриган, ненавистник, так долго отравлявший мне жизнь, больше по этой земле не ходит. Надеялся, что укроется в Мексике. Не вышло. Ответил за все грехи.

Очень любил поиграть в солдатики. Расцвел с началом гражданской войны. Сразу же облачился в кожу. Как Мейерхольд. В них много общего. Носился по фронтам в бронепоезде и всюду устраивал театр. Больше всего обожал выступать. Придумывал эффектные фразы. Вдруг сделал ставку на кавалерию, кричал: «Пролетарий, на коня!»

Вздыхал, что так и не стал писателем, а это его прямое дело. Нет времени. Что ж, я дал ему время. Выслал его из страны. Пиши. Если уж ты такой графоман. Но он мог писать про одно на свете. Про то, что лишь он достоин власти. Что он борец за правду и счастье, друг человечества, я же – деспот, лишенный сердца и сострадания.

Нет ничего дальше от истины, чем это злобное утверждение. Самые жесткие решения, которые пришлось мне принять, явились следствием необходимости. И мне они дались тяжело. Однако, в отличие от него, я обошелся без трескотни, без всех этих публичных спектаклей.

Было легко меня укорять под аплодисменты Европы, что я благословляю террор. И это говорил человек, видевший ад гражданской войны! Мог бы смекнуть, что в нашей стране стихия должна быть и подконтрольна, и целенаправленна – в первую очередь, стихия великого кровопускания, а в нашей стране оно стало бытом – преступники здесь искони в почете, они – герои былин и песен.

Такой образованный господин – мог бы и полистать историю, вспомнить, как царь швырял боярина на растерзание толпе, мог бы понять – в двадцатом веке не обойдешься одним боярином, даже и тысячи будет мало. Тут уж ничего не поделаешь – по воле истории нам досталось время астрономических цифр.

Поэтому и пришлось объяснить, что «друг человечества» – враг народа. Народ это встретил с энтузиазмом. И человечество – не замедлит. Коль борешься за его расцвет, знай, что оно собой являет. А для того, чтоб понять человечество, нужно сперва понять человека. Для этого требуется отвага. Мне такой отваги хватило. Можно сказать, что дано Юпитеру, для добровольных слепцов непосильно.

Эти придурки так и не поняли, что основная часть населения решает всего одну проблему – проблему своего выживания. И больше всего на белом свете не переносит своих заступников. Дай только знак – порвет их в клочья. К кому они побегут за защитой?

Сказать это вслух – самоубийственно. Бывает обретенное знание, которое нужно держать при себе. Не всем сообщают, что о них думают.

Дело тут вовсе не в фарисействе, а в исторической ситуации. Мог я вопить на целый свет о том, что Старик задолго до смерти был настоящей бедой и обузой, что мы ненавидели друг друга? Да это было бы сумасшествием, сопоставимым с его безумием. Мы с Горьким были чужие люди, единственное, что нас сближало, – наша неприязнь к крестьянству, но все же я назвал его именем – театры, проспекты и города. Скажут, что я его прославил даже щедрее, чем он меня. Это не так. Ибо славят по-разному. Те, что стоят на нижней ступеньке, – иной раз даже и от души, срабатывает инстинкт холопства. А те, что над ними, те поощряют. При этом чаще всего презирая тех, кого они поощряют. Презрение – высокое чувство. Оно примиряет и с этой пустыней, в которой приходится жить день за днем.

Чем выше, тем шире точка обзора, а взгляд неожиданно обретает зоркость рентгеновского луча. Тайная жизнь и тех, кого знаешь, и тех, с кем сталкиваешься на миг, тебе предстает в обнаженном виде. Видишь усилия, дрожь и лживость. И все эти судорожные попытки хоть как-нибудь сохранить достоинство. Тут, разумеется, вне сравнения государственные сатирики. В нашем искусстве есть такой жанр. И все-то верят в удачу, в фортуну, хотя они созданы для счастья, как птица для помета, не больше.

Незабываемый светлый день. Достойный венец этого лета. Я, помнится, пошутил за столом – за несколько дней я взял Бессарабию, взял Буковину, взял Прибалтику, правда, и лишился Льва Троцкого. Все хохотали, до слез смеялись.

Однако пока они веселились, я вдруг подумал: да, что-то кончилось. И вдруг испытал нечто похожее на настоящую утрату. Когда весь свой век живешь без друга, невольно привыкаешь к врагу. Если бы я грешил писательством, сказал бы, что этот одержимый участвовал в создании книги, которая была нашей жизнью. В какой-то степени – мой соавтор. Он, кстати, успел написать биографию, назвал ее «Моя жизнь» – и зря! Не было у него своей жизни. Своей, не зависящей от моей. В чем ему и пришлось убедиться. Тем более он умер не сразу.

А в общем, то был день торжества! Я мысленно спрашивал его: так кто же из нас достоин власти? Он был убежден: на его плечах – самая сильная голова. Ну вот, эта сильная голова треснула, как стекло, как орех. И на плечах не усидела. Значит, не так уж была сильна.

Власть – это не словесная вязь, не игра ума, это жизнь в засаде – умение ждать и себя не выдать. Что-то дает и все отнимает. Она – не ритуал, не привычка. А если привычка, то не рутина. Не приедается никогда.

Подумать только, что этот день, которого я ждал столько лет, едва не испортила моя память. Вкрадчиво, по-воровски, подсунула одну мандельштамовскую строку. Когда-то в давние времена ее сообщил один доброволец.

«Власть отвратительна, как руки брадобрея». Вот что всплыло в моем сознании. Нельзя отрицать, запоминается. Ему удавались такие уколы, я в этом много раз убеждался.

Удивительно, что подобная мелочь, в общем-то сущая безделица, могла повлиять на мое настроение. Особенно в столь чудесный день. Что такое – стихотворная строчка? Два звука, три звука, четыре звука. Однако гармония вдруг нарушилась. Я злился на себя самого. Потом еще раз подумал про автора, который окликнул меня из ямы.

Кто он такой, чтоб судить о власти? Он, для кого любой постовой был властью. Всесильной и непререкаемой. Не говоря о любом конвоире. Но эта строка как будто прилипла. Недаром я с юности не выносил, когда мои щеки хозяйски намыливали, хозяйски хватали чужие ладони. И каждый, кому они принадлежали, считал, что он получает право на панибратство, что между нами возникли близкие отношения. Особенно ужасен тот миг, когда его бритва скользит по горлу. Кажется, что играешь в рулетку, ставишь на кон свою судьбу. Захочет и перережет кадык. В эту минуту власть переходит к нему и это ты в его власти. Отсюда и его фамильярность и эта хозяйская манера. В какой-то книжонке я прочитал, что у французского короля был главный советчик – его цирюльник. Прохвост по имени Оливье. Смешно, у меня был свой Оливье. Начальник кремлевской охраны Паукер. Он был из мадьяр. Любил похвастать, что в молодости, в своем Будапеште, служил парикмахером в оперетте. И сам был не без актерских способностей. Однажды смешно показал Зиновьева, которого ведут на расстрел. Лез в любимчики. Был игрок. Заигрался.

Нет, никакие зигзаги памяти, ни строчки, приклеившиеся к сознанию, не отравили мне этого дня, вознаградившего за терпение и за мое умение ждать. В этом и состоит тайна власти. В терпении и умении ждать.

Глядел на сияние теплой волны и все вспоминал китайскую мудрость – ей уже скоро тысяча лет, но год от года она молодеет: на свете нет большего наслаждения, чем, сидя на берегу реки, посматривать на трупы врагов, которые проплывают мимо.

23

20 января

Когда они «соединили жизни» – так говорит о подобных событиях наша изящная словесность, – я был, полагаю, на высоте. В этакой дворянской манере сказал, что перееду к Матвею, он же переберется сюда. Теперь я один, а их теперь двое – мне не нужны апартаменты.

Мое предложение было отвергнуто. Нет, Ольга переедет к Матвею. На том он стоит и не может иначе. Как Лютер. Ничего не изменится в моем налаженном обиходе.

Так оно все и произошло. Я остаюсь при своем интересе, при этом – в блестящей изоляции, как изъясняются англосаксы.

Все это я излагаю сыну. Обед наш несколько раз откладывался, мой деловой человек слишком занят, но вот мы сидим все в том же трактире, друг против друга, и он выслушивает несколько сбивчивый рассказ о новогодней революции.

Оба стараемся соблюдать принятый нами стиль общения. Честно сказать, это я его принял. Приспособился к этой невозмутимости, странной в молодом человеке, к упорядоченному теченью беседы, даже к постоянной усмешке, однако сегодня мне все трудней соответствовать правилам поведения.

– Оставь тебя одного на месяц… – покачивает он головой.

– На четыре.

– Разница невелика. Странно. Ходоки твоих лет, казалось бы, как раз обнаруживают, что холостячество утомительно и что они созрели для брака.

– Да, у меня – наоборот, – бросаю я холодно.

– Вы, художники, особая нация, что тут скажешь. Как все-таки устроен твой быт?

– Свет не без добрых людей, – говорю я.

В трактире в этот час малолюдно. Правда, за соседним столом пируют какие-то гурманы.

Выдержав паузу, Виктор спрашивает:

– Как же сложатся твои отношения с Матвеем Михалычем?

– Не задумываюсь.

– Однако же он, насколько я знаю, – единственный близкий тебе человек…

– Если и возникнут проблемы, то лишь у него, – говорю я жестко. – Как свидетельствует исторический опыт, для немолодого еврея лучшее место – на подхвате. Он это место имел, но утратил.

Сын снова покачивает головой:

– Суровы мы с теми, кого разлюбили. Матери еще повезло. Проделал бы ты с ней это нынче, можно было б и распаяться.

– Не думаю, – пробую улыбнуться. – Это еще Бунин заметил, что «для женщины прошлого нет».

– Писателю, конечно, виднее. Но наша Тамара Петровна в ту пору была не из бунинских героинь.

Сочувственный тон уступает место знакомой металлической ноте. Подчеркнутая категоричность. Должно быть, до сих пор защищается. Все-таки нет ничего уязвимей, чем отроческое самолюбие. Те раны никогда не рубцуются.

Странно, но эта шальная мысль о том, что Китайская стена дала трещину, меня успокаивает. Даже псевдорусский кабак, обычно действовавший на нервы, как все топорные стилизации, сейчас не выводит из равновесия. И ты, дружок, не в броне из стали.

– Ну, будь здоров, – говорит мой сын, приподнимая холодную рюмку. – Выпьем, пока не пришли папарацци узнать о причинах такого события.

Ничто уже больше не выдает той трещинки, проступившей в металле, когда Виктор заговорил о матери. Выпуклые глаза полусонны, в голосе тот же смешок победителя. Мне вновь предлагается обмен репликами в установленном навсегда регистре. Но это как раз меня не устраивает. Я не намерен вести диалог, изображая хор при солисте.

Мне кажется, он что-то почувствовал и даже испытывает дискомфорт.

– Разглядываешь, как незнакомого.

Я киваю:

– Профессиональный рефлекс. Думаю, кого ты играешь?

– Я-то?

– Безусловно, сынок. Отцовский ген. Но по неопытности – слишком стараешься. Вот и видно.

– Кого ж это я изображаю?

– Я и пытаюсь определить. Немногословие, неспешность, скупость жеста, мужественность интонации. Вообще-то по первости напоминает хемингуэевский персонаж, но автор со своими героями вышел из моды лет тридцать назад. Вряд ли ты читал его книги.

– Что делать? Со временем – катастрофа. Нет, не читал, но кое-что слышал. Даже смотрел про него кино. По ящику. Книги, возможно, пожухли, но сам писатель гляделся неплохо. Независимо от его сочинений. Четыре войны, четыре жены. Судя по биографии – мачо.

– Вот в этом я как раз не уверен. Актер он, возможно, был недурной, но тоже наигрывал. Вроде тебя. Слишком доказывал свой мачизм. Поэтому внушал подозрения. Как все прелюбодеи пера.

Какая муха меня укусила? Зачем я напал на бородача, который когда-то так меня радовал? Нечего сказать, благодарность. Сын прав – мы и впрямь всего суровей именно к тем, от кого отреклись.

Мне кажется, что Виктор задет. Вторично за этот короткий срок я ощущаю приятное чувство.

– Мы отвлеклись, – говорит мой сын. – Ты можешь сказать, что у вас случилось? Дело ведь не в третьем лице.

Помедлив, мрачновато бурчу:

– Жены должны сохранять дистанцию и не подходить слишком близко. Не выношу ненужных дискуссий.

Он выразительно усмехается.

– Совсем как милейший господин из пьесы твоего Полторака.

Я сдержанно пожимаю плечами.

– Ему дискутировать было некогда.

– И незачем. При его аргументах.

– Да, возражений он не любил.

– А что он любил? Хванчкару? Свою трубку? Папиросы «Герцеговина Флор»?

Хотя это я его просвещал, чувствую все же, как разгорается тлеющее во мне раздражение.

– В его отсутствие все – смельчаки.

Виктор с готовностью соглашается.

– При нем бы я точно поостерегся. Но больше он ничего не любил. И никого. Ни жены. Ни сына. Когда этого несчастного Якова, попавшего в плен, предложили выменять на Паулюса, он отказался. Нежный папа. Еще заявил торжественно: «Фельдмаршалов на солдат не меняю».

Я улыбаюсь:

– Отличная реплика. Такой ни один Полторак не придумает. Но я убежден, что его решение далось ему нелегко.

– Легче прочих, – негромко произносит мой сын. – Тебе-то это должно быть понятно.

Разумней всего не реагировать, но, помолчав, решаю осведомиться:

– Что это ты имеешь в виду?

– Что и ты не выменял бы меня на фельдмаршала. И даже – на хорошую роль. И тоже родил бы по этому поводу какой-нибудь исторический текст: «Сначала – зрители, сын – потом!»

Я выпиваю подряд две рюмки.

– Чушь не пори. При чем тут зрители? У него на плечах была страна, а не театр.

– То – у него… А у меня на плечах – голова. Она и смекнула: у нас со страной сложились странные отношения. Страна от меня может потребовать, чтоб я за нее положил мою голову, но я на подобный ответный жест не смею рассчитывать. Будь здоров.

Он тоже выпивает две рюмки. Хочет вернуть себе хладнокровие. И он, бывает, его утрачивает. Однажды даже чуть не пожаловался: «Ты должен сочувствовать нашему брату. Нам то и дело надо доказывать». Всем надо доказывать, сынок. Мне еще больше и еще чаще. При этом – до последнего дня. Каторжная актерская доля.

Мы прощаемся. Он выражает надежду, посмеиваясь одними глазами, что в новой роли – премьера не за горами! – я буду особенно убедителен.

Иду по Москве, уже подожженной вечерним пламенем, и понимаю, что встретимся мы снова нескоро. Обоих тяготят эти встречи. Мой сын устал от моей приглядки, от перепадов и от подтекстов. А я устал перед ним заискивать, зависеть от отцовского чувства. В основе его не радость, не свет, а тяжесть вины и несвобода. Всего изнурительнее – обида. Ни разу я ему не напомнил, что он – сын Ворохова, а между тем ему стоило бы об этом помнить. Да, я устал. Хочу на волю.

Ярмарочное свечение неба. Ярмарочная пляска улиц. Ярмарочный, чужой мне город.

24

Юпитер. Внутренний монолог (Дневник роли)

В сорок шестом году, весной, в Москве состоялся вечер поэтов. Участвовала в нем и Ахматова. Прервала свою монастырскую жизнь, приехала к нам из Ленинграда и появилась на народе.

Само собою, назвать народом публику, сидевшую в зале, можно с превеликой натяжкой. По большей части высоколобые. Зал, как сказали мне, был переполнен.

Нельзя не признать, живучее племя, способное к самовоспроизводству. После подобного кровопролития, почти четырехлетней войны, кажется, снова оно готово к исполнению излюбленной роли. Роли бродильного элемента.

Интеллигентская среда для государства необходима. Она выражает его победу еще наглядней, чем урожай. Я убеждался не раз и не два: Слово воздействует больше, чем Дело. Иной раз, может быть, и эффективней, сколь это ни странно звучит. Во всяком случае, очень часто оно может оказаться востребованней. Но слово – своеобразный продукт. Как правило, он и скоропортящийся и срок годности у него ограниченный. Производитель такого продукта вправе рассчитывать на щедрость, однако не должен гипертрофировать свое значение во вселенной. Хороший писатель или философ – это всегда лицо историческое, ушедшее из этого мира хотя бы сто лет тому назад.

Все беды этой среды (а с ней вместе несет ущерб остальное общество) связаны с разными проявлениями ее завышенной самооценки. С тем, что она сама поверила в свое особое предназначение. С тем, что сама себя окрестила солью земли и цветом нации. Ни больше ни меньше. Достойная скромность. Но это – усыпительный вздор.

Суперидею всевластного Бога, который вправе казнить и миловать и воплощает высшее знание, дала нам отнюдь не «соль земли», а темная непросвещенная масса. Но эту идею «цвет нации» принял и пропустил через себя. Сделал своей. Причем – с восторгом. Ибо природа у «цвета нации» – женская, безусловно женская. Поэтому сила его завораживает. Кто осознанно, а кто подсознательно (в обоих случаях четко срабатывает некий спасительный инстинкт) воспринимает и кодекс чиновничества, и обаяние иерархии.

Но упрощать никогда не следует. Всегда уцелеет какой-нибудь круг, способный к пассивному сопротивлению (кстати, пассивное – самое действенное). Он продолжает противостоять даже тогда, когда из-под ног ушла его привычная почва, сменились не только институты, не только система отношений, сменился воздух, которым дышат. Все пало, исчезло, капитулировало, а он отторгает с ослиным упрямством решительно все, что его окружает, – от языка до образа жизни – манерой общения, замкнутой сферой, породистостью и даже безденежьем.

Круг этот не так уж велик, однако не видеть его возможностей и определенной влиятельности было бы откровенной глупостью. И непростительным легкомыслием.

Беру все это не с потолка. Поэтов выступило немало, но никому из них и не снилось быть встреченным, как Анна Ахматова. Сущий триумф. Очень возможно, организованный триумф.

Она возвышалась над всеми на сцене с платком на плечах, с отрешенным видом. Изредка царственно улыбалась. Будто Екатерина Вторая.

Очевидцы солидарно отметили, что почести она принимала как нечто должное и естественное, нечто само собой разумеющееся. Возможно, что это ее ощущение правомерности такого приема передавалось в зрительный зал, и он уже попросту обезумел.

Как объяснить подобные страсти? Ее совершенством? Ее «классичностью», как говорят иные ценители? Тем, что она приняла эстафету из рук девятнадцатого столетия? Если все это не преувеличено, то дело не только в самом искусстве.

Ее приветствовали за стойкость. Все изменились, она – все та же. Все дрогнули, она устояла. Все подняли руки, она не склонилась, она осталась самой собой. Пьет из чаши, наполненной еще Пушкиным.

Я не такой уж любитель новаторов, когда заходит речь о поэтах. Я – немолодой человек. Сам начинал писать стихи в прошлом веке и не мог не испытывать влияния мастеров того времени. Но в нашу пору в подобной верности святым мощам читается вызов. Здесь верность не пушкинской поэзии, тут горечь о пушкинской России. Анна Андреевна Ахматова принадлежит ее культуре и несомненно это подчеркивает.

Я не случайно канонизировал истерика и крикуна Маяковского. Хотя и решился на это пойти после немалых колебаний. Он сильно отталкивал от себя своими выходками, претензиями, неразборчивостью в людях и связях. Что он собою представлял, свидетельствовала достаточно ясно неряшливая, непотребная жизнь. И, может быть, в еще большей мере – двусмысленная темная смерть.

Тем не менее я воздал ему должное. Именно потому, что в нем был олицетворен разрыв с той самой высоколобой культурой, которая осталась чужой, нерастворимой в новой истории. Он разгромил ее словарь, ее звучание, весь ее ритм. Да он ли один? Было еще великое множество добровольцев. И все же она ухитрилась выжить.

Конечно же, этому поспособствовало благоприятное для нее стечение всяческих обстоятельств. Но прежде всего вероломство Гитлера. История любит такие шутки. Буря, которая уничтожила столько твердынь, укрепила позиции этой поверженной России, сметенной четверть века назад.

Суть в том, что есть издержки победы. Они не так безобидны, как кажется на первый – и поверхностный – взгляд. Ибо они размывают границы. И те, что возникают во времени, и те, что существуют в пространстве.

Первые связаны с неизбежным в годы Отечественной войны обращением к российской истории. Стоит поклониться Суворову, и – по закону цепной реакции – легализуется целый пласт. Вторые связаны с нашим союзничеством. Я называю их про себя «иллюзиями второго фронта». Для наших доморощенных западников, как для затаившихся недругов, так и для восторженных дурней, рухнули все перегородки и наступило время братания.

Это особенно убедительно нам показала Анна Ахматова, за что ее можно поблагодарить. Сразу вокруг нее завертелись ловцы с иностранными паспортами. Не то дипломаты, не то агенты. Даже сын Черчилля там оказался. И, надо сказать, она была счастлива нарушить свой монастырский уклад ради таких любезных гостей и новоявленных почитателей.

Это не было для меня открытием. Она никогда во мне не вызывала даже подобия доверия. В любом ее слове, в любом ее жесте, особенно в ее образе жизни, я видел неискренность и театральность, рассчитанную игру на публику. Все было игрой – аскетический стиль, повадки королевы в изгнании и эта ее нужда напоказ. Решительно все, что я о ней знал, а знал я, естественно, предостаточно, не исключая занятных подробностей, все заставляло меня удивляться – как люди не видят этой игры? Но поклонники на то и поклонники, на дурачков все это действует.

Игра. Работа над автопортретом. И все-таки было бы легкомыслием назвать такую игру невинной. Обольщение псевдоинтеллигентов и уж тем более простолюдинов Санкт-Петербургом, Царским Селом, этим подчеркнутым отторжением от нашего быта, от нашей лексики, от повседневного обихода – это опасная игра. Вызов, упорство, непримиримость.

Про Зощенку такого не скажешь. Происхождение хоть и дворянское, однако дворянством тут и не пахнет. Этот не сидит на горе, а копошится в муравейнике.

Многие не могли понять, зачем понадобилось обрушить артиллерийский залп такой мощи на жалкий рассказик про обезьянку размером в пуговку. Дело не в нем. На эту пуговку он застегнул свою привычную одежку, скрывавшую до поры его суть. Иные прекраснодушные олухи нас уверяли, что он сочувствует изображенным маленьким людям. Начать с того, что живет он в обществе, в котором исходно не поощряются ни маленький человек, ни культ этого маленького человека. Героем становится любой. Только глупцы не понимают, что управлять героями легче, нежели маленькими людьми. Герои послушно идут на жертвы, маленькие – сопротивляются, отстаивая свое местечко. Герой всегда остается в системе, даже тогда, когда с нею спорит. Он утверждает систему и тем, что выражает с ней несогласие. Маленький гораздо опасней. Он отторгает любую систему, она для него не имеет смысла. Он – вне ее, он ее обесценивает.

Скажут, что я восславил «винтиков». Это совсем другое дело. На винтике – большая ответственность. Выйдет из строя, и – катастрофа. Маленький человек безответствен. И чем ему больше сострадают, тем он становится безответственней.

Но – далее! Никаким сочувствием тут и не пахнет. Наоборот. Тут не сочувствие, а презрение. Я чувствую его за версту. Знаю его во всех оттенках. Знаю мучения презираемого и наслаждение презирающего. Однако же право на презрение – удел немногих, и это право следует еще заслужить.

Конечно же, Зощенко выдает себя за одного из тех муравьев, которых с таким упоением топчет. Писатель – это тот же актер, он, как актер, «вживается в образ» и даже хочет иной раз внушить, что он действительно муравей и в этом качестве ищет участия.

Казалось бы, кто может поверить, что он так мыслит, так ощущает, что он такое же насекомое? Но муравьи ему поверили. Они его приняли за своего.

Его откровенное измывательство ему принесло успех и славу. Он издевался, а эти умники думали, что он их смешит. Не понимали, что дружно гогочут над своим собственным народом, который он называл населением.

Цену людям я знаю не хуже, чем Зощенко. Надеюсь, даже лучше, чем Зощенко. Мог бы сказать о них не такое. Стало бы не смешно, а страшно. Но ведь не всяким знанием делятся. Главный вопрос в этой стране не «что делать?», а «ты меня уважаешь?». Те, кто уважать не способен, любят, чтобы их уважали. Хочешь, чтоб люди шли за тобой, чтобы терпели, чтобы вы-дер-жи-вали, не забывай время от времени заверить их в своем уважении. Тебя не убудет. Язык не отсохнет.

Я понял суть его смеха быстро. И даже догадывался, что автор – не слишком нормальное существо. Скоро он сам в этом признался. Мягко говоря – неврастеник, строго говоря – сумасшедший. Известно, подобные психопаты очень часто считают себя юмористами. Но это своеобразный юмор. Не пересмешника, а богохульника.

Характерно, что Зощенку и Ахматову носили на руках в Ленинграде. Выбор таких вот достопримечательностей в духе этого растленного города и его тухлого спертого воздуха, поднявшегося из воды и болота.

Я никогда не любил Ленинграда. Колыбель революции. Ну, разумеется. Город, в котором оппозиционность всегда считалась хорошим тоном. Я – карбонарий с немалым стажем, однако же в этой колыбели чувствовал себя препаршиво. И все, кто связал с ним свою судьбу, не раз и не два теряли головы. Прежде всего любимцы муз. Не раз и не два он приводил их к самому краю последней пропасти, и все эти избранные натуры трезвели перед своим концом. Только и оставалось расплакаться: «Петербург, я еще не хочу умирать».

25

14 февраля

Еще одна буря в стакане воды произошла на ровном месте. Само собой, это только видимость. Всякому следствию есть причина. Но выглядело именно так.

Ниночка появилась чуть раньше, чем мы условились. Я решил, что ей не терпится пробежаться по комнатам и вновь обозреть их. Два или три предыдущих визита начинались с аналогичной экскурсии.

Вообще говоря, понять ее можно. Пять лет она жила в общежитии, теперь томится в запроходной, которую за скромную плату сдает ей какая-то хабалка где-то у черта на рогах.

Зря я сказал о «скромной плате» – для Ниночки и она велика, в нашем театре ей платят копейки. Но девушка однажды призналась, что по натуре честолюбива, смело идет на любые тяготы, лишь бы удержаться в столице. Сегодня Москва слезам не верит, но завтра она ей улыбнется – Ниночка в этом убеждена.

Надежды начинают сбываться. Ворохов расстался с женой. Какой-то принципиальный конфликт. Но у такой натуры, как Ворохов, – взбалмошной, взрывчатой, возбудимой – конфликты случаются что ни день. И прежде они кончались миром. Можете говорить что угодно, но без нее тут не обошлось. К тому же в театре еще неизвестно, что Ольга живет у Матвея, на людях – мы все те же приятели. Зато о Ниночке поговаривают. Что тешит ее самосознание.

Не стал ли я увлекаться выстраиванием подобных внутренних монологов? Я искоса за ней наблюдаю. Как нравится ей в этой квартире! Понятное дело – это не то что прятаться в Матвеевом лежбище. Ее зубастые глазки посверкивают.

Она раздевалась уже на лестнице. Влетает с шубкою на руках, срывая пуховый платок с головки. В прихожей, быстро стащив сапожки, находит старые Олины тапочки и сообщает, что стало тепло. По случаю Валентинова дня в Москве настоящая весна. Климат меняется вместе с жизнью.

Лохматый свитер летит на стул. Бегает в легкомысленном топике летнего лимонного цвета, не доходящем до пупка. Рискованно и не по сезону, но приоткрыть краешек тайны нелишне, когда герою-любовнику уже как-никак под пятьдесят.

Я начинаю ощущать знакомую темную опаску, однако охотничье чутье подсказывает моей обольстительнице верную дорожку к успеху – она прижимается ко мне плотно, не оставляя меж нами зазора, рваные ноздри ее раздуваются. Недобрый огонек неприязни не успевает во мне разгореться, его словно гасит иное пламя. Так тушат лесной пожар – встречным палом.

Спустя полчаса она, очевидно, вспоминает, что на дворе февраль и никакой Валентинов день этого отменить не может. Лохматый свитер напялен вновь, скрывая летнего недомерка лимонного цвета – что ж, он на совесть сделал свое знойное дело.

Трапезничаем на скорую руку, потом она снова ходит по комнатам. Ее внимание привлекают полки, заставленные томами. Они возвышаются до потолка, они повсюду, и я догадываюсь, что Ниночке просто досадно видеть, как нерасчетливо я использую такую щедрую кубатуру.

Она вздыхает:

– Пылищи, должно быть…

И тут же спрашивает с сомнением:

– Неужели вы это все прочтете?

– Больше того, уже прочел.

– Не может быть. Когда вы успели?

– Пока ты учила наизусть один поэтический шедевр.

Зубастые глазки округляются:

– Какой шедевр?

– А ты припомни. Ты постоянно его мурлычешь.

– А я забыла.

– Ну, полно, полно. «Нежный запах тубероз навевает сладость грез». Такие стихи не забывают.

Ниночка сразу не может решить – обидеться или расхохотаться. Решает, что мелодичный горошек, которым она потчует зрителей, будет наилучшей реакцией. Этот серебряный хохоток входит в ее арсенал по праву – публика на него отзывается. Потом она надувает губки. Вздыхает:

– Всегда надо мной смеетесь.

– Мне не до смеха, моя дорогая. Узнал твою тайну. Ты – каторжанка.

На всякий случай она пугается:

– Почему так считаете?

– Вырваны ноздри. Уверен, что, ежели приглядеться, на плече твоем обнаружится лилия. Или еще какое клеймо.

Она с облегчением рассыпает новую пригоршню горошка.

– Я ничего от вас не прячу. Я вся открыта.

– Открыт лишь пупок. Кстати, не только для меня. Послание городу и миру. Так говорили в Древнем Риме. Пупок, адресованный человечеству.

Она прижимается ко мне и шепчет:

– Тайна совсем другая.

– Еще одна?

– Вообще одна. Хочу после спектакля вернуться. Вместе поужинать и позавтракать.

Дева форсирует события. Так я и думал – она уверена, что потерявший голову Ворохов, прощаясь с надоевшей женой, готовил посадочную площадку для трогательной лебединой песни. С лебяжьей шейкой, лебяжьей грудкой. Самое время ей объяснить: теряют голову в ранней юности или, наоборот, в поздней старости. Я еще недостаточно дряхл для гётевской мариенбадской элегии, она же – в свой черед – и постарше, да и поопытнее Ульрики.

– Ты думаешь не о том, – говорю я. – Зритель уже застыл в ожидании. Беги. Поработай. Во славу искусства.

Она задета. Негромко спрашивает:

– Вы думаете, я не смогу?

– Навряд ли. Вы клиповое племя. Младое, но такое знакомое. Неразвиты, необразованны, плоски. Черт знает из какой вы пробирки.

Она растерялась. Мне даже жаль ее. Но я не имею права на жалость. Ольге я указал ее место. Тебе я его укажу тем более. У каждой Ниночки на уме одно: приручить крупного зверя. Тогда она будет вся в шоколаде. Но что противней ручного тигра? Просто разросшийся рыжий кот.

И я говорю:

– А чем ты лучше?

Она пытается не зареветь. Чуть слышно бормочет:

– Тем, что люблю вас.

Я усмехаюсь:

– Свежая реплика. Произносится в каждой грошовой пьеске независимо от ее жанра. Милая, мы с тобой каскадеры. Ежевечерне сигаем в костер. Такая опасная работенка. Требующая огнеупорности.

Не может понять, как ей быть, что сказать. Спрашивает:

– И я не нужна вам?

– Зачем ты мне? Да и я – тебе? Сама подумай: ну что у нас общего?

Я слышу, как гулко хлопает дверь и как стучат каблучки по лестнице. В час добрый. Утешится. С кем-то другим ей будет оранжево и лилово. Не раз испытает желанный драйв. С другим. С меня этой пьесы довольно. Она и так оказалась затянутой. Будто ее накропал Полторак, изменивший своей генеральной теме. Бездарно оттягивал кульминацию. Но всякий спектакль тем и хорош, что все-таки однажды кончается.

Тошнит. И хочется убежать. Куда-нибудь в далекое прошлое. В какую-нибудь другую страну. Хотя бы в девятнадцатый век, в австро-венгерскую монархию с еще молодым Францем Иосифом. Дайте же мне полночный бой святого Стефана на майском Пратере, марш Радецкого и катитесь подальше. Простите эту минуту слабости.

Ну вот и один. Как крест в степи. Один. Без жены, без подружки, без сына. Без друга. Наконец-то свободен. Свободен, как Мартин Лютер Кинг. Естественное пребывание в мире такого господина, как я. Свободен. Сам по себе. Один. Совсем один в Валентинов день.

26

Юпитер. Внутренний монолог (Дневник роли)

Самая пошлая из легенд – это, безусловно, легенда о просвещенном абсолютизме. Абсолютизм не просит эпитетов, он абсолютней определений. Если в Европе такой маскарад был необходим населению, чтобы оно сохраняло лицо, то в России он бы вызвал вначале недоумение, дальше – смех, а в заключение – катастрофу. Тоска по воле, которая будто бы веками тлеет в народной душе, – это тоска по кровавой гульбе, по оглушенности, по поджогу, который бы спалил белый свет, не исключая и поджигателя.

Гении революционного дела это хорошо понимали. Я долго хранил архивы Нечаева – он отличался отвагой ума, смелостью все до конца додумать, готовностью принимать решение и, осуществляя его, не замирать на полдороге. Он знал, что для человека действия морализирование преступней, чем отказ от всяких ограничителей. Он сделал только одну ошибку: родился на четверть века раньше, чем следовало ему родиться.

Бегство от жизни не бегство к свободе, скорей – от нее, в этом все дело. Однажды приходит час отрезвленья – инстинкт подсказывает толпе: в своем мятежном самосожжении она оказывается у пропасти. И в этот час тоска по разгулу перерастает в тоску по спасителю, способному на абсолютную власть. Поэтому сознание множества значительно легче дисциплинировать, чем персональное сознание. Ибо у одного человека сто тысяч голов. У стотысячной массы – одна голова. В этом все дело. Она воспринимает реальность проще и легче, гибель ста тысяч вызывает не столь драматический отклик, как гибель одного человека – ведь на миру и смерть красна.

Смерти вообще придается самодовлеющее значение. Гораздо весомей угроза смерти. Даже и слабое воображение не в силах выдержать ожидания. Мысленно вынося приговор, не нужно спешить его исполнить. Отсрочка почти всегда полезна. Она увеличивает его тяжесть и расширяет поле маневра.

Случается: время физической смерти и смерти гражданской не совпадают. Когда пришел срок расстаться с Михоэлсом, его погребли с превеликим почетом. Только четыре года спустя была обнародована оценка его личности и его деятельности.

Однако еще задолго до этого, к исходу сорок девятого года, самые глупые оптимисты, которым даже история Зощенки и Ахматовой виделась эпизодом, поняли, что они ошиблись. Их ожидали студеные годы.

Беда этих скорбных умом людей, претендовавших на роль творцов, учителей, выразителей чувств, была очевидна – так и не поняли, почему завоеванная победа не означает общего праздника. Они не могли уразуметь, зачем нам так жизненно необходимо, чтобы сдались Будапешт и Прага, зачем державу нужно наращивать и отчего нам мало пространств, занимающих половину всей карты? И так неуступчивы – всюду, во всем, не можем поступиться хоть малостью. Зачем нам отказываться от помощи, которую предлагает Америка нищей, разоренной стране? Зачем нам нужна пальба в Корее? Зачем мы так явно, так вызывающе готовимся к третьей мировой? И почему непригодна формула, что политика – искусство возможного?

Люди, помешанные на вопросах, бесплодны, исходно обречены и враждебны человеку ответа. Эти карлики не могли понять, что система, задуманная как вызов и созданная таким напряжением воли, бесстрашия, беспощадности, не может работать и развиваться в стабилизированном состоянии. Она рассчитана изначально на бытие в особом режиме. Она должна быть в атаке, в осаде, нести угрозу, быть под угрозой, она должна штурмовать вершины, ставить невероятные цели. У этой системы один только жанр – трагедия. Никакой другой. Она может выжить и удержаться единственно на краю обрыва, только тогда она обнаруживает свои возможности и потенции, свои ресурсы жизненной силы. Ее надежность определяет теория минусовых факторов – в этой стране должен быть выращен морозостойкий сорт населения.

Я осмыслил исторический выбор, сделанный народным сознанием и, что важнее, народной душой. Народ предпочел иллюзию равенства иллюзии свободы, а стало быть, его объединяет нужда, но не богатство и достаток. Что помогло устоять Ленинграду? Блокада. И, разумеется, голод.

Поэтому нечего удивляться тому, что я отказался от помощи доброго дядюшки. И от союза, возникшего во время войны. Тем более от опасной дружбы. Наши естественные союзники на протяжении всей истории, в особенности нашей, советской, – блокада и бедность. Они нас спасли.

Еще раз повторю и напомню: наш жанр – трагедия. А в трагедии враг предпочтительнее друга. Что западный мир смертельно опасен одним уж своим существованием, было легко определить. Однако сложнее было найти врага в своей собственной стране, уже очищенной от оппозиции. При этом – способного вызвать ярость нашего общества сверху донизу, сплотить его на прочной основе. Опыт немцев оказался полезен. Да и отечественный опыт тоже оказался не лишним.

Какой-то риск несомненно был. Я понимал, что в мире найдутся продажные перья и демагоги, которые объяснят мои действия присущим мне издавна юдофобством. Это расчет на простаков.

Бесспорно, что я не люблю евреев. Больше того – не выношу. И у меня есть на то основания. Они причинили мне много зла. Но ясно, что в моем положении я бы не мог себе разрешить шагов, исходящих из личных пристрастий. Тем более от многих евреев зависела обороноспособность. Нет, дело не в моей антипатии.

Я думал о единстве страны, необходимом для новых свершений, для нашей новой встречи с историей. Когда национальная ненависть становится национальной идеей, она цементирует народ.

Россия не приняла еврейства не потому, что ее пронзила легенда о распятии Бога. Что было две тысячи лет назад неразличимо, и в наше время навряд ли так уж ее волнует. Евреи были ей чужеродны, ибо ничего в ней не поняли. У них была лишь одна забота – чтоб их наконец признали своими. Некоторые даже спивались в поисках такого родства. Но это не смогло им помочь. Ибо они во всех обстоятельствах всегда оставались упрямыми выскочками, требовали к себе внимания и продирались на авансцену. Меж тем Россия не любит выскочек. Мой собственный стиль, лишенный броскости, и мой язык, в котором непросто услышать поэта с немалым даром, учитывают ее неприятие претензии, чрезмерных амбиций и демонстрации превосходства.

Недаром Старик с особым старанием скрывал свои семитские корни. Он сильно переживал, что картавит. Я не подчеркивал, но не стеснялся грузинского происхождения. Меня мой акцент ничуть не расстраивал, возможно, в нем есть и своя изюминка. Вообще же, свои слабые стороны умнее не смазывать, а выделять, тогда они становятся сильными.

Я знал, что народ меня поддержит, и я раскрыл во всей полноте эту еврейскую чужеродность, ее космополитический дух. После чего я начал действовать. Я дал добро на ликвидацию еврейских писателей и артистов, дал ход письму Тимашук о врачах. Я знал, что придется пойти до конца, депортировать евреев на север, где будущее их было понятно, но я никогда не уклонялся от принятых на себя обязательств. Международная изоляция, которая была неминуема, меня не пугала, она входила в концепцию осажденного города, которому вскорости предстоит выйти за крепостные стены, вступить в свою последнюю битву и либо победить, либо пасть. Но я не сомневался в победе.

27

24 февраля

Сон этот был настолько отчетлив, настолько реален в каждой подробности, что он едва меня не убил.

Сижу перед ванной на табурете, а в ней человек, бесконечно знакомый, но кто он, я не могу понять. Кончает жизнь самоубийством, вскрыв вены, кровь его розовой струйкой неторопливо вытекает из бледнеющей с каждым мигом руки. Я смотрю на него во все глаза и спрашиваю: «Умирать очень страшно?» Он кивает: «Невыразимо страшно». Комарики. И поплакаться некому.

С тоскою в душе встречаю утро, с усилием перебираюсь в день. Погода темна и непонятна не то как история мидян, не то как сегодняшняя жизнь – та же расплывчатая невнятность.

Стараюсь избавиться от наваждения. Скорей позабыть эту чертову ночь, заставившую меня следить в собственной ванной за смертью Сенеки. Как тронувшийся умом живописец, бессмысленно смешивающий краски, так и она меня угостила каким-то древнеримским кошмаром, перемещенным в мою квартиру. Если б я только сумел понять, чьим было лицо самоубийцы и почему оно так знакомо?! Впрочем, я совсем не уверен, что, кабы понял, мне стало легче.

Однако ближайшие часы щедро меня вознаграждают. Наконец репетиция мне приносит чувство свободного полета. Перестаю ощущать под ногами привычную твердь и дивным образом сбрасываю с себя оболочку. Уже не Янус с разными лицами, измученный своим двоедушием, своей верблюжьей двугорбой ношей – сегодня в двух обликах я один, я больше, чем клон, и больше, чем он. Два мира слились, как два потока, и создали третий – еще неизвестный, вчера еще не существовавший, а нынче уже живой и зримый.

В зале сегодня много актеров, а в глубине его мерцает Клавдий Борисович Полторак. Стоит необычная тишина – настолько плотная и густая, что, кажется, при большом желании можно погрузить в нее руку. Неведомо где во мне гнездящемся контрольным зраком я отмечаю тревогу, растерянность, настороженность, и терпкая жгучая гордыня пронизывает мое существо.

– Спасибо всем, – произносит Пермский. – Доната Павловича прошу задержаться.

Собираемся в его кабинете. Нас трое – я, он и драматург. Пермский хмур и сосредоточен. Автор соблюдает достоинство, молчит, скрестив на груди ручонки, но ртутные глазки так и шныряют.

Счастливый чудесной опустошенностью, еще не остывший от пьяной радости, я с нарастающим раздражением слежу за неясным мне состоянием хозяина кабинета и гостя. Видно, что оба они готовятся к беседе, и – нелегкой беседе.

Пермский нарушает паузу, которая затянулась настолько, что стала откровенно искусственной. Она понадобилась ему, чтобы вознестись на вершину. Оттуда, из заоблачной выси, доносится его блоковский голос.

– Итак, – начинает он, – выясняется, что я ставлю сенсационный спектакль. Я собираю зрителей в зале, чтоб показать им, какого титана мы потеряли полвека назад. Я их зову на открытие памятника. Сейчас прозвучит третий звонок, с памятника сорвут покрывало и людям предстанет мудрец и герой.

– Зато, – добавляет Полторак, – титана окружают пигмеи. Пусть они даже вошли в хрестоматии.

Я усмехаюсь:

– Вот как – пигмеи? Вы сказали об этом моим коллегам?

– Я их ни в чем не обвиняю, – резко говорит Полторак. – Дело не в том, что они не стоят вровень с гениями, которых играют. Это, должно быть, и невозможно – я уважаю их работу. Но вы сделали все, чтобы их унизить. Больше того, не спросив меня, вставляете в роль Юпитера тексты, компрометирующие художников.

– Заметьте, их собственные тексты.

Эти мои слова окончательно выводят его из равновесия. Реакция мне уже известна. В минуту душевного волнения создатель действа обычно проделывает свой неизменный аттракцион – голова еще глубже врастает в плечи.

– Не ждал подобного бессердечия. Мало ли что писали люди, вынужденные к тому обстоятельствами.

– Дело даже не в их стихах, вызванных либо угрозой смерти, либо временным помраченьем ума, – Пермский теряет спокойствие и голос его, возвратясь из надбытности, снова становится его собственным. – Дело значительно серьезней. Тут смещены уже не акценты, тут смещена стержневая ось. Произведение поставлено на голову. Наш автор мне не брат и не сват, но я разделяю его подавленность.

Тянет сказать: «Он вам больше чем брат, поскольку облизал вас до гланд», но с неимоверным усилием проглатываю эту догадку. Разумней всего сидеть и молчать, но я еще ощущаю кожей недавний восторг, он еще свеж, и тем острее моя обида. Я останавливаю шефа.

Стараюсь говорить хладнокровно, но от старания мой голос становится не моим – чужим. «Как у Пермского» – неслышно подсказывает недремлющий во мне контролер. Однако в отличие от него в моем баритональном басе решительно никакой отрешенности – скорее, предгрозовой раскат.

– Должен ли я понять вас обоих, что мне надлежит выйти на сцену, чтобы распять и заклеймить? Должен ли я ежесекундно заговорщицки подмигивать зрителю: мы с вами знаем, что это вещает кровавый упырь и пустой орех? Должен ли я уверить зал, что некто убогий вел за собою сверхдержаву и околдовал ее граждан? Особенно тех, кто стал ее славой? Чтоб зал, не дай бог, не заподозрил, что он столкнулся с судьбой и тайной?

Не только мне, но и Глебу Пермскому становится все труднее сдерживаться. Зажатый меж пальцами карандаш вот-вот сломается. Глеб встает:

– Да, да, вы адвокат своей роли! Напомните и о перевоплощении! Прошу вас. Буду безмерно обязан. Но только в кого перевоплощаетесь? В ко-го? В Калигулу или в Траяна? Сто лет под гипнозом Станиславского! «Система»! Каждый чих по «системе»! Вот уж подлинно – можно ужиться с Богом, но со святыми не уживешься. Спаси и помилуй нас, бедных смертных, от последователей! Как Чехов их отучил от страсти, так тупо зазубренный патриарх оставил театр на талмудистов. «У всех своя правда… мы – не прокуроры…» Все это понято плоско, школярски, драма утратила мощь и жар. «У всех своя правда…» Все это мило, когда мы имеем дело с буднями, а не библейским вселенским потопом. С теми, кто завтракает и ужинает, влюбляется, изменяет жене… Но не тогда, когда речь идет о нелюде, о враге человечества. Это не быт, не семейная драмочка. Сыграйте Эсхила по «системе»! Попробуйте. Славная выйдет пародия.

Мне есть что ответить на эту речь, но я только вежливо улыбаюсь:

– Эсхил – это господин Полторак?

Теперь подскакивает и драматург. Как мячик от удара ракетки. Мы изменили мизансцену – мы больше не покоимся в креслах, находимся в броуновом движении. Но как мне весело и легко! Кто выдумал, что в презрении – горечь? Какой это вздор! Презрение сладко.

– Послушайте, – говорит Полторак, – я уважаю ваш талант, но дорожу своей репутацией и не желаю ее терять. Даже в угоду вашему дару. Позвольте спросить вас, что бы вы сделали на моем месте?

– Я? Пересел бы.

Он молча обшаривает меня своими ужаленными гляделками. И выбегает из кабинета.

Пермский разводит руками. Дает понять, что мое поведение не укладывается ни в какие рамки.

– Отказываюсь вас понимать. Как вы себя ведете с автором?

– Человек, который вытеснил Чехова, может позволить мне эту вольность.

– Донат Павлович, вы настроены ерничать?

– Впрочем, до Чехова пал Станиславский. Лихо вы с ними разобрались.

Он останавливается у окна. Смотрит на унылую улицу. Видимо, он так концентрируется. Потом решительно оборачивается и показывает рукой на кресло. Такой широкий хозяйский жест старомосковского хлебосола.

– Донат Павлович, – произносит Пермский. – Вы репетируете убедительно. Я вовсе не золочу пилюли. Именно это меня тревожит. Ибо ваш замысел – уже явный – решительно не совпадает с моим. Больше того, он его разрушает. Не призываю вас перейти, так сказать, на шершавый язык плаката, но я хочу, чтобы мы придерживались единой позиции и эстетики.

– Нам будет трудно договориться, – я словно отстраняю протянутую оливковую ветвь примирения. – Поймите и вы. Выходя на сцену, я не могу ее превращать ни в трибунал, ни в эшафот, ни даже в дискуссионный клуб. Возможно, эти места общения необходимы, но мне не удастся соотнести их с моей профессией.

– Был человек по фамилии Герцен, – веско напоминает Пермский, – и не последний человек. Так вот, он однажды сказал, что театр есть поэтический парламент.

Я выразительно усмехаюсь:

– Театру, в котором мы с вами трудимся, эти слова не вполне соответствуют. В нем от родимого парламента немало, но ничего от поэзии.

Он изменяется в лице. Но все же держит себя в руках.

– Смею думать, я себе представляю, зачем ходят в театр, чего в нем ищут.

– О, разумеется. Глеба и зрелищ.

В сущности, невинная шутка. Но после нее повисает молчание, начиненное жизнеопасным тротилом. Часы тикают, остановись мгновение! Стрелка все ближе к минуте взрыва. И вот он разжимает уста:

– Донат Павлович, за мой театр, есть в нем поэзия или нет, сегодня несу ответственность я. Поверьте, мне очень неприятно, однако я вынужден снять вас с роли.

Я кланяюсь чрезвычайно учтиво:

– Снимите заодно мой портрет, который висит рядом с вашим в фойе. Я оставляю в а ш театр.

Похоже, этого он не ждал.

– Не нужно поддаваться досаде. В искусстве и жизни случается все. С каждым из нас. Не торопитесь. Вы столько вложили в наш общий дом.

– Дом этот – ваш. Мир вашему дому.

Он мысленно ставит сцену прощания. Лицо его торжественно-скорбно.

– Вы приняли твердое решение?

– Тверже некуда, раз уж я его принял.

– Итак?

– Не подлежит пересмотру.

Иду по знобкой прокисшей улице, снежная пыль летит за во́рот. Смотрю на встречных, но лиц не вижу. Хотелось бы однажды спросить их: кто вы, господа современники?

Как только не называли нас, грешных! Чаще всего нам тонко льстили. Возьмите хоть «мыслящий тростник». Лучшие умы популяции умели сказать ей доброе слово. «Мыслящий тростник». Впечатляет. Трогательный и светлый образ – достоинство превозмогает хрупкость.

Но после тысячелетней селекции этот же мыслящий тростник готов на все и на все способен.

28

5 марта

Взглянув на календарь и увидев, что нынче у нас пятое марта, я сразу же подумал о том, что ровно пятого сентября мне поручили роль Юпитера. С этого судьбоносного дня (любимый эпитет журналистов!) прошло, пробежало ровно полгода. По-своему юбилейная дата.

Смешно признаваться, но эти шесть месяцев напористо вторглись в мою судьбу. Определяли ее повороты и умножавшийся список утрат. Терял я людей, потерял свой театр, которому отдал четверть столетия.

Но все на свете переплелось. Потери связаны с обретениями.

Плата моя была высока. Стоит ли знание этой цены? Вечный вопрос. Он переходит от поколения к поколению. Все задавали его себе в час подведения итогов. Наверное, один лишь Юпитер не колебался – ни в своем выборе, ни в утвердительном ответе.

И тут я опомнился. Ибо сегодня – не просто полукруглая дата, закольцевавшая некий срок от сентября до мартовских ид в путаной жизни актера Ворохова. Сегодня и впрямь на дворе юбилей – пусть не рождения, а кончины. Ровно полвека с рубежного дня, в который мы простились с Юпитером.

Самым разумным было б присесть и тихо, несуетно выпить водочки. Подумать о нем, о том, кем он был – для мира и для моих родителей. Кем стал для меня. Но мне не сидится в этих пустых опостылевших стенах. Встаю, пакуюсь и выхожу.

Не знаю, что ожидал я увидеть. Все было буднично и бескрасочно. «Марток – надевай двое порток». Приевшийся ветер, грязный снежок, грязная слюдяная наледь. Навстречу и рядом, то обгоняя, то вдруг меняя свое направление, текут человеческие ручейки. Должно быть, никто, кроме меня, не помнит, тем более не поразмыслит о том, что случилось пятого марта, по сути дела не так уж давно.

Но нет, это было не просто давно, не только в ином, унявшемся, веке, все это было в ином бытии, едва ли не на другой планете. Это на ней пятьдесят лет назад рыдала толпа о своем сиротстве, и на пути к Колонному залу топтала тела себе подобных. На той, на покинутой нами планете, затерянной в позабытом космосе, прощались с величием, уравнявшим орденоносную славу героев с могилами неизвестных солдат. На ней была эта жизнь над бездной, которой ее соседство со смертью дарило непонятную магию. И где ж она? Изошла, истаяла, зарылась навек в песок и глину.

Однако когда, пройдя Тверскую, я дохожу до Охотного Ряда, неподалеку от бюста Маркса я вижу скопление людей, двигающихся к Лубянской площади. Невольно я ускоряю шаг и сразу же догоняю шествие.

Это несложно. Все эти люди идут не спеша – с одной стороны, хотят быть замеченными, с другой – многим уже нелегко одолеть даже и скромное расстояние.

Колонна не слишком велика, но все-таки она заполняет не меньше половины квартала. Я всматриваюсь в лица идущих с неясным для себя интересом, пожалуй, с непонятным волнением. Обнаруживаю, что иду с ними рядом.

Больше всего среди них стариков сурового ветеранского вида. Медные стесанные скулы, выдубленные впалые щеки в колючей темно-сизой щетинке. Но есть и люди среднего возраста, есть даже несколько молодых.

Меня особенно занимает бредущий с краю высокий старец с черной повязкой на левом глазу. Зато сохраненное правое око горит под кустистой белесой бровью сухим неуступчивым огнем. Пальтишко расстегнуто на груди, я вижу четыре ряда медалей, время от времени до меня доносится глухое позвякивание.

Должно быть, его донимает одышка, я слышу, как гудят его бронхи, как с хрипом и свистом из них вырывается слежавшийся загустевший воздух. Идти ему трудно, в одной руке палка, в другой – прикрепленный к древку портрет. Юпитер в белом парадном кителе – Звезда Героя, орден Победы.

– Отец, дай портрет, передохни, – почти неожиданно для себя я обращаюсь к старику.

– Ты кто? – он впивается в меня грозным изучающим глазом. – Я всех тут знаю. Кто ты такой?

– Помочь хочу.

– Сам донесу.

Они продолжают шагать в молчании, в котором я слышу сдавленный крик. Это молчание заряжено тоской и враждой – верно, поэтому смотрят либо один на другого, либо прямо перед собою, лишь бы не видеть вокруг себя преобразившегося города.

Лубянка. У Соловецкого камня сразу же вижу другую кучку, странно похожую на ту, с которой я добрался до площади. Наверное, ветхостью и сиростью, этим задавленным напряжением. Но здесь оно будто хочет исторгнуться, ударить тараном в каменный форт, нависший над уставшими спинами, над свечками в костяных перстах. Они поворачиваются к нам, и сходство, почудившееся мне, мгновенно пропадает, стирается. Понять невозможно, как старость и бедность могут настолько не совпадать с такою же старостью и бедностью, так различаться между собой.

В больном разнобое голосов я слышу отрывистые слова, они падают тяжело – как булыжники.

– Сидяги топчутся… Не озябли?

– А это вы – головой озябшие. Топчутся топтуны. Забыли?

– Я тебе не топтун, а солдат.

– Где службу нес? В конвойных частях?

– Разговорился… ноги-то держат? – роняет одноглазый старик.

Спрошенный еще старше, чем он. В руке его тоже зажата палка. Он смотрит на поднятый портрет и медленно бешено выговаривает:

– Меня мои – держат. Они привычные. А под твоими – земля не ходит?

– С чего ей ходить?

– Вертухаи знают. Под ней еще кости шевелятся.

– Вражина ты… А я – солдат партии.

– Так я и говорю – вертухай.

Стоят, задыхаясь, друг против друга, уже не опираясь на палки, воинственно вздев их над головами. Две безысходности, две ярости, две изувеченные судьбы. Измученные старые лица, словно иссеченные жизнью, три глаза, которым одна лишь ненависть не позволяет навек потухнуть. Мерзлый воздух становится все раскаленней, две палицы, точно две клюки, а попросту – точно две дубинки, готовы стремительно опуститься, расколотить, раскроить черепа.

Пытаюсь втиснуться между ними – остановить, остановить!

Поздно…

29

5 марта. Юпитер

Я лежал на полу моей Ближней дачи. Лежать было жестко и неудобно. Пудовый металлический обруч с выпиравшими из него шипами все туже сжимал мой лоб и затылок.

Недавно разъехались по домам мои соратники. Я вспоминаю, как, сидя за накрытым столом, произносили они свои тосты, смотрели преданными глазами и каждый из них показывал мне – улыбкой, спиной, ушами, ноздрями, – что он за меня готов умереть.

Я знал, что это холодная ложь, что все они нетерпеливо ждут конца моего и даже гибели, что никогда не придут на помощь, сколько бы я их ни призывал.

Звать некого. Будь рядом Като, она бы взяла эту боль на себя. Лишь она, и никто, кроме нее. Но где моя бездомная молодость, мое скитальчество, где Като? Ее уже нет, давным-давно, и глупо на что-то еще надеяться. И все-таки я ждал к себе гостя.

Я не был уверен, что он придет, тем более при таких обстоятельствах. Но дверь распахнулась, и он вошел.

Он основательно постарел. Полуседой, с худыми щеками. Однако сохранил свою статность и изумлявшее меня мальчишеское выражение глаз.

Его хваленая деликатность не изменила ему и ныне. Он даже бровью не шевельнул, увидев меня в таком положении, разлегшимся перед ним на полу. Только почтительно поклонился.

– Вы пожелали меня увидеть.

Я поправил его:

– Это ваше желание. Вы хотели поговорить о жизни и смерти.

Он удивился:

– Это было почти двадцать лет назад.

– У вас исчезла эта потребность?

Он покраснел.

– Нет, разумеется.

Помедлив, я произнес:

– Не спорю. Я долго откладывал наш разговор. Дел было много, как вы догадываетесь, свободного времени не оставалось. Мало его у меня и сейчас, меньше, чем когда бы то ни было, наверное, вы уже это заметили. И дальше откладывать неразумно.

Он вновь поклонился:

– Благодарю вас.

И, будто прочитав мои мысли, добавил:

– Вы совершенно правы. И неразумно, и рискованно. Меня восхищало, но поражало, что человек, опасаясь пространства, время воспринимает спокойно. В первом страшится затеряться, но во втором располагается так основательно и плотно, словно надеется жить в нем вечно. Но все обстоит наоборот – пространство стало почти домашним, а время остается враждебным. Задумывались ли вы о том, что эпоха фараонидов в Египте едва ли не вдвое дольше эпохи от фараонидов до нас?

– Что вы хотите этим сказать? – проговорил я недовольно.

– Лишь то, что в отличие от пространства наша история конечна, так же как конечна эпоха, какой бы безмерной она ни чудилась…

– Договаривайте, – сказал я хмуро. – Вы решили мне изящно напомнить, что жизнь конечна?

Он улыбнулся:

– Да, хоть в отличие от эпохи она-то нам и кажется вечной.

Я сказал:

– Надеюсь, вас не обидит, если я честно вам признаюсь: я не стал читать вашей «Охранной грамоты». Перелистал, но читать не стал. Не было никакой возможности вникать в это нагромождение слов, причем – намеренное нагромождение. Вы им хотели отгородиться. Характерно уже это название. Охранная грамота. От чего? От неизвестного тысячелетия, которое за окном на дворе? Но ваши слова о фараонах перекликаются с хитрой фразочкой из вашей повести. Странным образом она у меня застряла в памяти. Вы пишете там, что монархами кажутся только последние монархи. Однако последний Николай только назывался монархом. Скажите мне, это наблюдение имеет касательство ко мне?

Он задумался и сказал:

– Не знаю.

Я поморщился:

– Вы человек щепетильный. Но в этой связи вы утверждаете, что ограничения природы в отличие от ограничений парламента абсолютны.

– Да, я это писал. Но это относится ко всем.

– Не согласен. Не могу согласиться, – сказал я и даже сам удивился вспыхнувшей злости. – При чем тут все? Вы видите мое состояние. По-вашему, это закономерно, что человек, о котором вы сами сказали, что «ростом он с шар земной», осиливший такую судьбу, должен уйти, как все остальные? Возможна ли бо́льшая несправедливость, чем этот удар из‑за угла, жалкая, шкодливая месть?

– Чья же? Природы? Или Бога?

– При чем тут природа? Она равнодушна. Ей не до ваших ограничений, хоть вы и считаете их абсолютными. А Бог не оставил бы того, кто замещал его на земле. Нет, это мертвые сводят счеты. Они отравляют трупным ядом воздух, которым я дышу. Чтоб я задохнулся в их отходах. Напрасно. Не разделю их участи. Пусть даже меня не сгноят в земле, а забальзамируют, как фараона.

Моя горячность его озадачила.

– Вы хотите физического бессмертия?

Если он думал меня смутить этим вопросом, то он ошибся. Я спросил его:

– А разве за то, что мне даже дня не удалось прожить естественным человеком, за то, что я не смел обнаружить ни слабости, запрятанной с детства, ни собственной сути, и, наконец, за это великое одиночество не полагается мне награды?

На миг он меня обезоружил младенчески-простодушной реакцией:

– А ваши соратники?

Он забавляется? Он что же, не видит моей пустыни? Но лицо его оставалось серьезным.

Я усмехнулся:

– Где вы нашли их? Мои соратники… Где – соратники? Мандельштам был не так инфантилен, как вы. Сказал прямо: «Сброд тонкошеих вождей». Как видно, хотел меня пристыдить за то, что я окружил себя слугами. Но пусть бы он сперва поразмыслил, большая ли радость была иметь их? Вы спро́сите: почему я не взял тех, кто почище и одаренней? А что ж вы не взяли в друзья Мандельштама? Вы предпочли держаться подальше. Люди Великого Одиночества не могут рассчитывать на дружбу. А я отвечал не только за рифмы, а за страну, за белый свет и за всемирную историю. Уж если вы серьезно задумывались о подлинных, о настоящих монархах, могли бы понять: абсолютной власти нужны исполнители, а не спорщики. Поэтому берешь тонкошеих.

Он покачал головой и сказал:

– Люди становятся такими, какими вы хотите их видеть. Вспомните, кем стал сборщик податей, когда очутился рядом с Христом. Из презираемого лица стал почитаемым апостолом. Конечно, у абсолютной власти свои законы, но власть над телами всегда оказывается относительной. О власти над душами так не скажешь.

– Вы придумали своего Иисуса, – остановил я его с раздражением. – Все это далеко от истины и потому теряет смысл. В семинарии нас учили неплохо. Не мир он принес, а разделение. Он и сказал: кто приходит ко мне, и не возненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, братьев, сестер, самой жизни своей, моим учеником быть не может. Это не ваш слюнявый Христос. Вы знаете, что покойный Булгаков писал о нем толстенный роман? Мне рассказывали. Могу лишь представить, какую он манную кашу состряпал. Что мог он понять в этой легенде? Люди себя испугались сами, и им понадобился заступник. Так обнаружилась их природа – своекорыстная, эгоистичная. Потребовался один-единственный, который ответит за все их грехи, все возьмет на себя, за всех расплатится. Но чтоб сказка была похожей на правду, должен был явиться Иуда. Иуда он и есть ось истории. Поцелуй – предисловие измены. Ласка прикрывает предательство. Зло принимает лицо Добра.

Конечно, тут полная неразбериха с тем, что есть Зло, а что – Добро. Не слишком ли часто одно и другое меняются своими местами? Толковый английский писатель заметил: мы поразительно умеем во славу Господню ненавидеть. Правда, я вкладывал в это свойство и недюжинную способность к действию. Да, Иуда придал легенде подлинность. Только при чем тут тридцать сребреников? Этой незначительной суммой как будто хотели отвлечь внимание от истинных причин его выбора. Суть в том, что Иуда пожелал стать из апостола Мессией, а место Мессии было занято. Все Иуды надеются стать Иисусами, но их много, а Иисус – один. Иисус – это, прежде всего, одиночество. Он и есть Великое Одиночество, а вокруг него – сброд тонкошеих Иуд. Еще больше это относится к пастве. Она может быть весьма многочисленной, может быть даже и бессчетной, но чем неисчислимее паства, тем более одинок ее пастырь. Кстати, Булгаков в конце своей жизни о чем-то все-таки догадался. Не то что догадался – догадывался. Пьесе «Батум» он поначалу дал другое название – «Пастырь». Он был человек амбициозный, однако, безусловно, способный.

Я видел, что я его не убедил. Что все мною сказанное ему враждебно. Врожденная нелюбовь к возражению его останавливала, он лишь заметил:

– Вы сказали: у каждого – свой Иисус. Нет смысла его воспринимать как оружие в споре. Вы семинарист и знаете: «не прибавляй к словам Его».

Итак, он осмелился поучать меня. Это привело меня в бешенство:

– Нет христиан более истовых, чем выкресты. Мандельштам был таков же. Перешедшие на другую сторону служат особенно усердно. То ли замаливают вину, то ли доказывают себе, что не могли поступить иначе. Вы, перешедшие к Новому Богу, словно упиваетесь службами, знанием Нового Завета. Вам чудится, что между Богом и вами существуют особые отношения, что он поставит новообращенных выше, чем старых преданных слуг. Их верность досталась им по рождению, а вы явились по зову сердца – можно ли это не оценить? Но вы, очевидно, не понимаете, что ваше решение в вашей судьбе решительно ничего не изменит. Власть семени – Каинова печать. И ахиллесова слабость Христа была в проклятии его рода. Этот обрезанный пророк и на кресте оставался евреем. Готовы ли вы разделить участь вашего собственного народа?

Он спросил:

– Вы имеете в виду депортацию?

– Для начала, – сказал я. – А дальше… кто знает?

Он сказал:

– Разумеется, я готов.

5 марта. Ворохов

И тут я подумал с тоской и ужасом о Матвее. И не только о нем. Если Матвея депортируют, что будет с Олей? Скорее всего, она разделит его судьбу. Разделит. Я хорошо ее знаю. Она отправится с ним в теплушке, в вагоне для скота – на убой. Эта мысль почти меня доконала.

5 марта. Юпитер

Вести разговор было все тяжелее. Обруч с шипами сжимал мою голову подобно терновому венцу. Еще чуть-чуть, и она расколется.

Я спросил:

– Когда Мандельштам писал те стихи…

Он прервал меня:

– «Мы живем, под собою…»

Я нетерпеливо кивнул:

– «Мы живем, под собою не чуя страны». Мандельштам понимал, что прощается с жизнью?

Он не колеблясь подтвердил:

– Да, безусловно, понимал.

– Я тоже так полагаю, – сказал я. – Но из этого следует, что поэзия соприкасается со смертью больше, чем с жизнью?

Он согласился:

– Видимо, на предельном уровне так и есть.

Я спросил его:

– А бессмертие? И оно достигается предельным усилием. Вы не считаете, что для него только оно означало жизнь?

Он покачал головой:

– Не думаю. Он был вполне земной человек. И ясно сознавал, что бессмертие гораздо ближе к смерти, чем к жизни.

Шипы все сильней впивались мне в голову. И все сильней донимало меня раздражение. Я сказал:

– Да, это он написал: «Петербург, я еще не хочу умирать». Между тем получается, что на деле он своей жизнью не дорожил.

Мой собеседник развел руками.

– Ну, как же ею не дорожить! Но знаете, еще никому не удалось обуздать призвание.

Я сказал ему:

– Какая в нем радость, если вы сами себе не хозяин?

Он произнес с виноватой улыбкой:

– Следовать призванию – радость.

– В чем же тут смысл?

Он вновь улыбнулся:

– Все же оно дает свободу.

Я жестко сказал:

– Нет вашей свободы, его свободы. Ничьей свободы. Свобода может быть лишь у державы. Свобода подданных – это абсурд. Два несопрягаемых слова. Да и держава несвободна. Ибо она подчинена движению, заключенному в ней.

– Тогда она обречена, – возразил он. – Несвободная сила не может быть творческой.

Я ощутил на губах усмешку.

– Могу вас заверить, когда страна оказывается перед выбором – власть свободы или свобода власти, страна его делает в пользу второй.

Он помрачнел и проговорил:

– Если хотя бы один человек сделает его в пользу первой, выбор нельзя считать окончательным.

Я сказал:

– Человек ничего не может, когда на него прет история.

Он отозвался:

– Не имеет значения. Может, не может – должен стоять. У него своя собственная история.

Мне было все трудней себя сдерживать.

– Что она весит?

– Она и весит. Ее давление на меня значительно больше, чем давление всей истории фараонов и тех, кто им когда-то служил.

Наша беседа зашла в тупик. Но надо было ее закончить.

– Я слышал, вы пишете роман?

Он подтвердил:

– Уже много лет.

Я сказал:

– Мандельштама погубило маленькое стихотворение. Большой роман это может сделать с не меньшим успехом. Согласитесь.

– Возможно, – кивнул он. – Если, конечно, его не поленятся прочесть. Но я уж сказал вам: тут я не властен. Рождаешься сделать что должен сделать.

– И это, по-вашему, и есть – независимость от истории?

– В первую очередь – от злободневности, – сказал он с кольнувшей меня интонацией. Не то беспечность, не то легкомыслие, какое-то скрытое превосходство.

Я спросил:

– Вы задумывались, как выглядит смерть?

Он сказал:

– Я бы хотел увидеть, как выглядит эта грань перехода. Надеюсь, что это – не темнота.

– Понять не могу, – сказал я с досадой. – Чем так притягивает писателей эта мистическая игра?

– Что же тут странного? – он удивился. – Это и есть ваша связь с судьбой. Нужно уметь принимать сигналы. Они вам подсказывают место в жизни, как подсказывают место слова в строке. До этого слово живет отдельно, как лебедь, отбившийся от стаи.

И добавил все с той же интонацией:

– Без этой дрожи жизнь беднеет.

Да, превосходство, превосходство! Не знаю, намеренное или нет, но я его отчетливо слышал. Собрав уходящую волю в кулак, я сказал ему:

– Вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что я исчезну. Я останусь. И не только в учебниках. Меня не стереть из памяти улицы ни по прихоти моих ненавистников, ни из инстинкта самосохранения. Люди не могут жить без отца. Они богомольны. В России – особенно.

Он только покачал головой. И спросил:

– Вы были хорошим отцом вашим детям?

Я знал, что не могу уступить. Я никогда не уступал.

– Плохо ваше дело, – сказал я. – Вы беззащитны.

Он возразил:

– Я не могу с вами согласиться. Безоружность – это не беззащитность.

Сил больше не было. Я сказал:

– Закончим наш разговор. Прощайте. Мы никогда не поймем друг друга.

Он неожиданно изумился:

– Почему же? Разве вы не артист?

– Нет, – закричал я. – С чего вы взяли? Забудьте об этом. Я – Юпитер.

Он повернулся и двинулся к выходу. Я глядел ему вслед, еще не веря, что все уже кончено, и повторял:

– Нет. Я – Юпитер. Я – Юпитер…

5 марта

– Да, – закричал я. – Да, я артист. Человек, поступивший в эту больницу с черепно-мозговой травмой, – народный артист Донат Павлович Ворохов. Черт бы вас взял! Всех до единого. Вас и все ваши игры с дьяволом. Они надоели мне до́ смерти, до́ смерти. Я только артист. Меня зовут Ворохов. Оставьте меня наконец в покое. Мое имя Во-ро-хов. Оля, скажи им…

И полетел, полетел, полетел по бесконечному тоннелю, в который меня со свистом и ветром словно всосал воздушный поток, весь в хлопьях света, как в хлопьях снега. Я полетел, полетел, полетел за грань перехода, за грань перехода, куда-то обратно, обратно, обратно, куда-то на полвека назад, в белую тьму моего зачатия.

2001–2002

Тайны молчания

Повесть

1

Всего оказалось с избытком, слишком.

Слишком много событий толпится в памяти.

Слишком много людей и лиц в ней роятся.

И непомерно перенасыщенной, переполненной, оказалась жизнь.

Тут все сошлось, срослось, завязалось. Этот полуденный щедрый юг, и порт, и плеск маслянистой волны, пахнущей мазутом и солью.

И долгое неуходящее лето, прихватывающее еще сентябрь и нехотя сдающее вахту неторопливому октябрю.

Бакинский неостывающий жар с первых же дней дурманит голову, лишает трезвости и рассудительности. Смуглые люди со звонкой кровью, которым выпало здесь родиться, страстны, мечтательны, горячи.

Не было ничего удивительного, что четырехлетний малыш, только что обученный грамоте, вдруг ощутил потребность выплеснуть свое удивление тем, что увидел. Благо и карандаш под рукой, и ярко-белый бумажный лист.

Все дивно устроено в этом мире. Есть восхитительная возможность умерить, усмирить разнобой избыточных звуков, сложить слова – кубик за кубиком, укротить их, строчка за строчкой выстроить в ряд.

Это и есть их размер, их ритм, который не дает им рассыпаться.

Потом обнаруживается их близость, то, что и связывает, и спаривает, что отличает от всех иных. Они потому и льнут друг к дружке, согласно звучат и запросто ладят. Их звучный союз называют рифмой.

Испытываешь острую радость, когда открываешь в себе способность найти созвучья и породнить слова, которые жили врозь, помочь их встрече, соединить их.

2

А дальше события набегали одно на другое, совсем как волны. Мой пылкий и простодушный город вдруг пожелал обзавестись своим виршеплетом в коротких штанишках. Я и опомниться не успел – и вот в типографии уже набрана, издана книжка моих стишков. С этого дня я был обозначен как городская достопримечательность.

В этом качестве в сопровождении матери очутился я однажды в доме на Малой Никитской улице. В нем была городская квартира Горького, к которому и был я отправлен честолюбивыми земляками.

Сам Горький в ту пору по большей части жил в Горках, в загородной резиденции. В ней он работал в той мере, в которой ему позволяло его здоровье, книги коллег, ожидавших отзыва, и неустанная переписка с бесчисленными корреспондентами.

На Малой Никитской я и увидел Петра Петровича Крючкова, его всемогущего секретаря.

То был человек среднего роста, корректный, сдержанный, немногословный, выработавший, как я это понял гораздо позже, свой стиль общения. И то сказать, его положение было почетным, но изнурительным. Тех, кто мечтал достучаться к Горькому, тем более увидеть его, было несметное количество, неиссякавший людской поток.

Выяснилось, что я появился в самый неподходящий момент. Впрочем, и сам я об этом догадывался при всей ребяческой оглушенности. Что же касается взрослых дядей, пославших меня в Москву, к патриарху, они по сей день для меня остаются честолюбивыми простаками.

Всего только три недели назад случилось несчастье – скончался Максим. Нежно любимый, преданный сын. Как можно было даже подумать, что у Алексея Максимовича найдутся охота, желание, время встретиться с мальчиком из Баку, который балуется стишками.

Однако, сколь это ни удивительно, бывают в жизни и чудеса – нам было сказано: встреча возможна, о дне и часе нас известят.

Там, у Крючкова, я увидел известных ленинградских писателей, оставивших Горькому свои книги. Один запомнился мне своей статью, мягким голосом, спокойной учтивостью. Другой, чернявый, пониже ростом, наоборот, удивил своей живостью. Оба они, каждый по-своему, сказали мне несколько ласковых слов. Тот, что повыше, назвал «коллегой». Тот, что пониже, мне подмигнул и весело бросил:

– Все впереди.

Высокого, Константина Федина, впоследствии выпало мне увидеть еще не раз. Спустя много лет верховная власть, которой, должно быть, он импонировал своей патрицианской изысканностью и вместе с тем безупречной лояльностью, призвала его номинально возглавить столь разнородный Союз писателей.

Это карьерное возвышение совпало с беспросветной исчерпанностью его несомненного дарования.

Однажды он пришел посмотреть мою комедию «Энциклопедисты». По окончании спектакля пожелал поздравить автора. Он огорчительно постарел, ссутулился, печально усох. И, естественно, не узнал черноволосого мальчугана, и я не напомнил о нашем знакомстве.

А Михаила Козакова увидеть еще раз не привелось, но судьбы наши пересеклись, тоже спустя десятилетия, хотя на этот раз опосредованно – сын его играл в моих пьесах, а после стал моим режиссером и, больше того, моим близким другом.

Мы уже прощались с Крючковым, когда неожиданно дверь распахнулась и комната наполнилась светом – легкой стремительной походкой вошла молодая прекрасная женщина.

– Пе Пе Крю, – проговорила она негромко, нараспев, чуть капризно, – народы ропщут, мы убываем.

– С Богом, – отозвался Крючков.

Сколь ни был я поглощен той встречей, которая мне тогда предстояла, должен сознаться, что испытал какое-то странное волнение – таким ошеломительным было сияние этих солнечных глаз.

Женщина эта никак не вписывалась в реальную жизнь, в будничный мир.

Она одарила меня улыбкой, произнесла несколько слов, я не запомнил их – лишь смотрел…

Так я впервые в жизни увидел Надежду Алексеевну Пешкову, которую близкие и друзья обычно называли Тимошей, женщину столь же обворожительную, сколь роковую и неразгаданную.

Но вместе с этим ожогом, восторгом, вместе с пленительной очарованностью, была и какая-то темная тучка, нежданно налетевшее облачко. И я не сразу смог разобраться, что это значит, чем я смущен. Лишь ближе к ночи, уже перед сном, я понял, ошарашенно вспомнил – всего только три недели назад она хоронила любимого мужа.

3

Дни, предшествовавшие визиту, были не только весьма увлекательны.

Сверх меры обрушилось впечатлений на детскую голову, и непросто было их вместить и осмыслить.

Прежде всего, в своем кабинете принял нас нарком просвещения, чье звучное имя было известно и мне, и стольким моим ровесникам. Мы это имя произносили едва ли не с молитвенным трепетом – Андрей Сергеевич Бубнов, герой Великой Октябрьской революции, один из шести-семи человек, входивших в ее генеральный штаб.

Прошло почти восемьдесят пять лет, и сам я дивлюсь тому, как отчетливо вижу бесщекое лицо, фигурку в сером солдатском френче и отчего-то тревожный взгляд.

О чем он спрашивал, я не помню, но никуда не ушло, осталось то ощущение неподдельного, все еще острого интереса, с которым он всматривался в привычное, давно изученное пространство и в новые, незнакомые лица.

Что означала эта блеснувшая, так поразившая меня искра, не понял я ни тогда, ни поздней, не понимаю сегодня тоже, но помню с ошеломительной ясностью и кабинет, и стол, человека в солдатском френче, и ту Москву девятьсот тридцать четвертого года.

По распоряжению Бубнова обедать ходили мы в Дом ученых на Пречистенке. И там состоялась еще одна памятная встреча.

Однажды к нашему столику медленно (напрашивается слово «медлительно») приблизилась невысокая дама, словно увенчанная торжественной, истинно царственной сединой.

Она с благосклонной улыбкой взъерошила мои волосы, ласково произнесла несколько ободряющих слов. Это была директор Дома Мария Федоровна Андреева.

Я кое-что знал о ней, знал, что она была одной из первых актрис Художественного театра и, безусловно, самой красивой, знал, что была она долгое время спутницей Алексея Максимовича. Знал даже то, что отношения между расставшимися супругами все еще не улеглись, не застыли, при всей их сдержанности сохранили не слишком добрую настороженность.

Хватило и взгляда, чтоб убедиться: женщина эта привыкла властвовать, распоряжаться, повелевать. Что и сегодня она все так же чувствует за собой это право, непоколебленную уверенность, что ей послушны мужские сердца. Годы нисколько не изменили ее осанки, свою седину несла, как корону.

4

Бубнов озаботился тем, чтоб мы посетили и знаменитые, гремевшие в ту пору спектакли. Десятилетнему человеку выпало несколько ослепительных незабываемых вечеров.

И все, что до этого мне случилось видеть на сцене, сразу поблекло, куда-то ушло, показалось игрушкой.

Сначала Большой с его державным, с его многоярусным великолепием, выглядевший приснившимся чудом в бедном и пуританском мире, в котором я жил до этого дня.

Затем «Булычов» с Борисом Щукиным в той довоенной, еще не разбомбленной, первой вахтанговской цитадели.

А в Малом театре – «Стакан воды» со звездноглазой красавицей Гоголевой, с блистательным Николаем Радиным.

И наконец – апофеоз! В Художественном – «Воскресение» с Качаловым, с Еланской – звучит толстовское слово.

Должно быть, в то лето, в те вечера что-то и щелкнуло, задрожало, что-то зазвенело в душе, чтоб через несколько лет вернуться такой оглушительной, все затопившей, неистовой страстью к драматургии.

И удивительнее всего, что через многие годы они по-своему повторились, ожили, вновь осветили мою судьбу.

Спустя полтора десятка лет в Малом театре состоится московский мой дебют, а впоследствии в Художественном театре сыграют «Медную бабушку», и, наконец, счастливая дружба, долго казавшаяся нерасторжимой, однажды свяжет меня с вахтанговцами – они дадут жизнь пяти моим пьесам.

Подобные зигзаги судьбы и своеобразные возвращения не раз случались в моей истории, даже в ту пору, когда всецело меня подчинила ревнивая проза.

Но самое невероятное чудо, определившее, как это выяснилось, всю жизнь, случилось, когда вопреки препятствиям и обстоятельствам все состоялось, нас известили: седьмого июня надо нам быть на Малой Никитской, оттуда отправимся в Горки к Горькому.

В назначенный день, в назначенный час, мы были в кабинете Крючкова. Он сообщил, что вместе с нами едет еще один человек.

Спутник явился почти мгновенно.

Среднего роста, плотный, улыбчивый.

И сразу же представился:

– Бабель.

5

В ту пору машины перемещались не с нынешней резвостью, путь до Горок длился без малого три часа. И Бабель постарался занять их с пользой для мальчика-собеседника. А мне хватило все же ума не прерывать его – слушал внимательно, подал всего несколько реплик.

Сегодня, естественно, вряд ли вспомнишь все то, чего он в пути коснулся. Прежде всего он стал рассказывать о флоре и фауне Подмосковья. Он поразил и обилием сведений, и той увлеченностью, с которой делился со мною тем, что он знал.

– Все это важно, очень важно, – несколько раз он повторил, словно оправдываясь за то, что предметом его монолога стали не судьбы известных авторов, не важные секреты словесности, а тихая жизнь цветов и трав, – мы с вами городские растения, и города наши тоже схожи, портовые, южные, живописные. Это, конечно, наша удача. Люди в таких городах получаются, чаще всего, неравнодушные и наделенные воображением. Но есть и опасность. Асфальт зачастую их разлучает с плотью земли, с полем и лесом – это печально. Для капитана на корабле эта оторванность не смертельна, для нашего брата, для литератора – небезопасна. Нам важно знать и понимать, как дышит природа.

Он обращался ко мне на «вы», был первым, кто так говорил со мною, это доставило мне удовольствие.

Возможно, он об этом догадывался, но вида не подал, тон его был не поучающим, не назидательным, скорее искренне восхищенным бесчисленными дарами мира.

В те годы я еще не дозрел до осознания необходимости сразу же закрепить на бумаге все примечательное и важное, то, что я вижу, то, что услышал, и все же кое-что я запомнил.

– Нет ничего в нашем деле ошибочней, чем проходить мимо тех вещей, которые «сами собой разумеются». Такая небрежность обходится дорого. Слабеют причинность и достоверность.

Это напутствие вспомнилось сразу, когда я набрел на его слова о том, как действенна и пронзительна точка, поставленная вовремя, что следует повернуть рычаг не дважды, а один только раз.

Тогда в литературной среде сетовали на долгие паузы, предшествовавшие его публикациям. И сам он тоже включался в хор, посмеиваясь над самим собою. Однажды он даже назвал себя «великим мастером молчания».

Я был продвинутый мальчуган, читал об этом неоднократно и, не удержавшись, спросил, чем вызваны такие периоды.

Он усмехнулся, потом сказал:

– Этому немало причин. Но нет. Ничего неординарного.

И, помолчав, проговорил:

– Истинная страсть молчалива.

Сколь ни был я юн и толстокож, а все же понял: не надо задерживаться на этой больной и колючей теме.

6

С тех пор его имя и все, что с ним связано, во мне вызывало неутихающий, неутоляемый интерес. Тем более что жизнь его совсем не исследована и не описана. Хотя давно уже минуло время, когда его имя было запретным.

Ссылаются на то, что он сам способствовал этой глухой немоте – старательно окружал себя тайной. Любил исчезнуть, нырнуть на дно.

Возможно, что так. Он быстро сходился, охотно приятельствовал с чекистами. Не для того, чтоб себя почувствовать увереннее и защищенней. Его всегда занимали люди, работавшие в этой системе, их приобщенность к секретной жизни, к некоему ордену посвященных. Сами секреты не занимали, влекла окружавшая их атмосфера.

Все мы из детства, это бесспорно, и все же немногие из писателей так страстно от него избавлялись, так откровенно сводили с ним счеты, так рвали связи с домом, средой, так торопились сменить свою кожу, расстаться со своею отдельностью и непохожестью на соплеменников.

Он остро чувствовал, как далек от всех ровесников, изначально не испытавших его неуверенности, его сомнений и стойкой боли, свободных от власти воображения, которое заменяло все, в чем отказала ему судьба.

И надо было прожить свою грозную, тревожную конармейскую молодость, чтобы пришла, наконец, независимость и стало ясно, что боль и страсть, честолюбивая бессонница – это не Каиново проклятье, это и есть его богатство.

Возможно, он наконец убедился, что может все-таки обойтись и без «простейшего из умений – умения убить человека».

7

И столь же загадочной, непонятной была страна и ее словесность, ее литературная жизнь.

Еще не застыла в своей ступенчатости иерархическая архитектура. И триумфаторы продолжали выстраивать, шлифовать, обтесывать воссозданную табель о рангах. Каждый спешил занять свое место на узкой пирамидальной лестнице. Но мест на всех уже не хватало. И кто-то должен был потесниться, а кто-то выпасть – стало понятно, что новой гражданской не миновать.

В смутное время, когда догорало иссякшее якобинское племя, в словесности все еще шевелились, одни надеялись на лотерею, на чудо, на счастливый билет, другие, сжав зубы, спешили выговориться, вытолкнуть, чем бы это ни кончилось, слово, закупоренное в горле.

8

С первого шага в литературе он вызывал не вполне безопасный и далеко не всегда благосклонный, доброжелательный интерес. И у коллег, и у тех внимательных зорких людей, которым была доверена почетная миссия присматриваться к своим согражданам. В особенности к тем, кто не встраивался и выделялся из общего ряда.

А он – выделялся. Он был не в масть. Он был отличен по всем статьям.

По непокою. По южной страсти. По звону крови. По месту рождения.

9

Должно быть, и впрямь, в этом рыжем городе что-то действительно существовало, что-то в нем пенилось, колотилось, что-то в нем было свое, незаемное, необщее, скрытая чертовщинка. Особая горючая смесь.

Должно быть, жила в нем дурманная музыка, своя сокровенная мелодия, своя озорная, веселая тайна.

Недаром же в таком изобилии рождались в нем жаркие, звонкие люди. Неугомонные непоседы. Неукротимые фантазеры.

Они вырастали на этих улицах, в лепившихся друг к другу домах, с их тесными, узкими галереями, с настежь распахнутыми окнами. Из них словно свешивались смуглые женщины, перекликавшиеся меж собою, переполнявшие птичьим гомоном колодезные щели дворов, до сумерек, до смутного часа, когда зажигаются фонари, черное бархатистое небо сигналит звездными светлячками, а близкое море призывно дышит соленым простором и южным ветром, колдует, тревожит, дурманит кровь.

Нет. Неслучайно. Нет. Неспроста.

10

Он не прижился в северном мире.

Северный мир был ясен, прост и в то же время жизнеопасен.

Северный мир не стелился лугом, где ходят рядом кони и женщины.

Мир этот был индустриален, колхозен, однопартиен, суров.

Он был непонятен этому миру.

Не то москвич, не то одессит.

Не то очкарь, щелкопер, придумщик.

Не то буденновец, конармеец.

Однако Буденный его не терпит, имени его не выносит.

Но любит Горький, наш буревестник, великий пролетарский писатель.

Кто же он? Свой или чужой?

Мир был широк и необъятен, но место найти в нем было трудно.

11

И все-таки кони колотят копытами росные травы и женщины мнут босыми ногами зеленый шелк.

Он скоро понял, что нет ничего пленительней и желаннее женщины.

Понял и то, что его ждут обиды, горькие дни и ночная тоска.

То ли ветхозаветный бог, то ли неласковая фортуна ему отказали в счастливых свойствах, которые издавна привораживают норовистые женские души.

Он был вызывающе некрасив, но недостаточно уродлив, чтобы необъяснимым образом тревожить женское воображение. Был близорук, невысок, неказист. Эти сомнительные дары достались ему в наследство от предков, мечтавших укрыться в надежных норах от вечной погони, от вечной вражды. Противоречащие начала надо было уравновесить, затушевать, преодолеть.

Помочь могли лишь сильная воля и власть над словом. – И ту и другую он вырастил, выпестовал и выковал.

Он знал и помнил: одни они позволят выстоять в битвах жизни и превратят его изъяны в неоспоримые достоинства.

Наверно, за эту мужскую стойкость ветхозаветный бог наградил его недюжинным талантом любви. И этот талант послужил ему щедро – женщины его оценили.

12

Они появлялись, одна за другой, и так же, одна за другой, исчезали, но каждая одарила его и новой печалью и новым знанием.

Каждая что-то ему шептала, каждая что-то ему сулила, а три – каждая на свой срок – стали избранницами, женами.

Первая осталась в Париже, вторая, подарившая сына, стала женой другого писателя, давшего мальчику свое имя, третья родила ему дочь. Третья осталась с ним после ареста, третья отдала ему жизнь, длившуюся больше столетия.

13

Как это вышло, как случилось, что этот усмешливый, крепко застегнутый и многоопытный человек рухнул в тот день, когда увидел юную строгую сибирячку, недавно вызванную в столицу?

И как разгорелось в суровой девушке ответное чувство к немолодому и некрасивому человеку?

Ему, ни на кого не похожему, достаточно было раскрыть уста. А ей – прислушаться и вглядеться.

То, что последовало за этим – и ослепившим и все осветившим ударом молнии, – это их счастье, это их тайна, их судьба.

Нам бы осталось лишь позавидовать, если б не горькая закономерность, которая сразу же метит крестом незаурядного человека, – несовпадение с эпохой. Всюду, всегда, под любыми звездами, этот столь резкий вывих природы оказывается не ко двору. Несвоевремен и неуместен.

В России особенно несговорчиво, безжалостно это несоответствие. Если вернуться к исходной точке русского крестного пути, легко убедиться, как прочно сбит, как тверд национальный характер. Проходит столетие за столетием, а соотечественники остались верны своим исконным пристрастиям и дорожат несовершенствами.

Они привычны к артельной жизни, пусть в тесноте, да не в обиде, а тот кулик, что на свой салтык, внушает опаску и недоверие.

В рубежный час неизбежно срабатывает врожденный инстинкт, на крутом повороте они неизменно предпочитают знакомую персональную власть.

И тут драматически определяется судьба отдельного человека – уйти на дно, в несознанку, в бест, жить на родной земле апатридом или послушно слиться с потоком и стать в нем неразличимой каплей. Доверься волне – авось пронесет.

14

Лето тысяча девятьсот тридцать четвертого было жарким, безоблачным, голубым, ясноглазым.

Выстуженный северный мир, уставший от зимы, от мороза, за несколько дней стал ярким, оранжевым, открытым для радости и надежд.

И столько людей, распахнувших двери красному лету, были уверены: все у них сложится, все у них сладится.

Были ли в эти умиротворенные, теплые, каникулярные дни в непредсказуемом государстве хоть несколько прозорливых людей, способных представить завтрашний день? Или хоть ощутить холодок, присутствие некоего кануна?

Если нашлись такие провидцы, то только не Леонид Николаев, уговоривший, в конце концов, свою прибалтийскую мадонну, влюбленный, осчастливленный муж, который и подумать не мог, что в этом году ему предназначено стать русским Маринусом Ван дер Люббе. Что точно так же, как этот несчастный голландский юродивый, он окажется запалом и спусковым крючком уже задуманного террора, что жить осталось несколько месяцев, что вместе с собою он унесет многие тысячи обреченных.

Какой целебной, умиротворенной была та июньская тишина!

15

Неуправляемая память одним лишь взмахом вдруг извлекает из пестрого вороха встреч и прощаний малозначительный эпизод.

В то лето я побывал впервые в городе, где родился Бабель, в котором прошло отцово детство.

В Одессе тогда еще были живы его родители – несколько дней провел я у них, на Херсонской улице, позже ее переименовали, теперь это улица Пастера.

Поблизости, через два лишь дома, стоял еще один – в нем, по преданию, Куприн за несколько дней написал повесть «Гранатовый браслет», чтоб расплатиться с домовладельцем.

А больше ничего и не помню – лишь сказочную прогулку в Люстдорф, праздничный гул вечерней толпы, иллюминированную Дерибасовскую. Все прочие дни провел в постели, мучительно переболел крапивницей, Бог знает, как я ее подхватил.

Вознаградило меня возвращение – рейс из Одессы на лайнере «Грузия» в Батум, из которого мы уже поездом вернулись в Баку, в родное гнездо на пыльной и шумной Бондарной улице.

Тот черноморский рейс мне запомнился праздничным хороводом красок – оранжевые яркие полдни, лиловые сумерки, чуть позолоченные гаснущим апельсиновым солнцем.

Солнечными казались и люди, путешествовавшие в то лето на «Грузии», и прежде всего небольшая стайка, державшаяся особняком и чем-то неуловимо отличная от пассажиров, заполнивших палубы, – несколько загорелых мужчин в белой одежде и их подруги.

Все они были празднично веселы, радушно приветливы, и, однако ж, некая неразличимая взглядом и все же решительно проведенная разделительная черта их разграничила со всеми, кто плыл на сахарно-белой «Грузии».

В лирический предвечерний час, когда и цвет, и звук обретают пряную вкрадчивую нежность, эта компания собиралась почти ритуально на верхней палубе и развлекалась – крутила пластинки, слушала модные мелодии, кружилась в танце, охотней всего пели – и женщины и мужчины.

Я был допущен в их тесный круг – хоть мал, но боек, зажатым не был, охотно читал стихи наизусть, свои и чужие, запоминал их сразу же, с ходу, память в ту пору была недюжинной, прочитанное в нее входило раз навсегда, надежно и прочно.

Мужчины щедро меня нахваливали – птенчик, хотя и резов, но мил. Женщины дружно умилялись.

И снова пели и танцевали.

Все с удовольствием отрешались от повседневных забот и радовались свиданию с летом, все было в радость – солнце, море, взаимная расположенность. Было понятно, что все они накрепко спаяны проверенной дружбой, в сущности, это одна семья.

Эти сроднившиеся люди с первых же минут перестали быть незнакомыми, безымянными. Первыми обозначились женщины. Звали их Любой, Тамарой, Розой. Узнал я и имена мужчин. Один был Сергеем, другой – Борисом, третьего звали Виталием Санычем. Он выглядел старше своих друзей и, как мне казалось, на них посматривал словно бы снисходя, отечески. Иной раз покачивал головой: каникулы. Расшалились детки.

Самым веселым из них был Борис. Всегда фонтанировавший историями, шутками, свежими анекдотами. Он был загорелый, черноволосый, носатый, мгновенно внушавший симпатию, праздничный южный человек. Дамы его называли Бобом.

Были они под стать мужчинам. Роза неутомима в танцах, Тамара неизменно солировала, когда приходила охота попеть, Люба негромко, густым контральто обычно подхватывала мелодию, при этом загадочно улыбалась, будто намекая, что ей ведома главная женская тайна, скрытая от всех остальных.

Потом меня просили прочесть «самые новые, последние», и я охотно их угощал непритязательными рифмами, благо их было всегда в избытке.

Все доброжелательно слушали, Борис напутственно говорил:

– Парень, желаю тебе вдохновения. И не тушуйся, поменьше скромничай. И никогда не унывай. Поэты унывать не должны. А самое главное: не женись. Помни, что Пушкин был веселый, пока не женился. Тут – как отрезало.

Женщины дружно протестовали. Роза учительски напоминала:

– Боб, перестань портить ребенка. Ему еще рано об этом думать.

Борис возражал:

– Чем раньше задумается, тем лучше усвоит. Чтоб знал, как таблицу умножения. Важно для общего развития.

Потом внушительно добавлял:

– И для здорового долголетия.

Тамара вздыхала и говорила:

– Люба, и как ты ему разрешаешь? Разбаловала своего мужика.

Люба загадочно улыбалась:

– Будет наказан. Не сомневайся. Останется сегодня без сладкого.

Сергей хохотал:

– О себе подумай. Обоюдоострая вещь.

Виталий Саныч качал головой:

– Стоп, шалунишки. Всему свое время.

И мягко басил:

– Тома, соловушка. Утешь ветерана. Сердце просит.

Роза подхватывала:

– Спой, подруга. А я им сбацаю, так и быть. Устроим концерт самонадеянности.

Носатый Борис поднимал ладонь:

– Зрители! Ваши аплодисменты.

Все дружно хлопали. И Тамара, чуть дернув плечиком, начинала:

– Одесситка, вот она какая, одесситка, пылкая, живая…

Роза – и Люба за нею – подхватывали, лихо колотя каблучками:

– Одесситка взглядом обожжет,

Сердце ваше в плен возьмет,

Бросит, удерет.

Белая «Грузия» плавно несла свое большое умное тело по отливавшей лаковым блеском, бронзовой черноморской волне.

Сергей возвестил:

– А вот и «Крым»!

Навстречу нам, из Батума в Одессу, двигался корабль-близнец. Такой же ослепительно-белый, столь же парадный и карнавальный.

Сгрудившиеся у борта люди приветственно махали руками, платками, сорванными косынками. Что-то кричали, должно быть, желали счастливого плаванья и, разумеется, положенных семь футов под килем.

– Счастливые, – думал я и завидовал, – едут в Одессу. Скоро там будут.

За несколько дней я успел влюбиться в этот обольстительный город. Тут все сошлось, и прежде всего он не обманул ожиданий. Что было важно для фантазера и неустанного книгочея.

Есть несколько избранных городов, отмеченных особой судьбой. Кроме их властной и терпкой манкости, кроме дарованной им загадки, им выпала редкая удача быть ярко описанными и воспетыми. И встречи с ними ждут с тем же трепетом, предчувствием счастья, с какими ждут первого выпрошенного свидания под фонарем в вечерний час.

Но та одесская сказка кончилась. Спустя еще день наша белая «Грузия» пришвартовалась в батумском порту и мы простились с веселой стайкой новых знакомых. Тамара пропела:

– Я одесситка и тем горжусь, что Томочкой Муляровой зовусь. Не забывай нас, юный поэт!

Веселый Борис потрепал мои волосы и назидательно произнес:

– Еще раз говорю: не ту-шуй-ся. И не грусти. Опасное дело.

Я – малый да ранний – дерзко спросил:

– А вам никогда не приходилось?

Борис усмехнулся и заверил:

– Нам не положено. Мы – чекисты.

16

Машина одну за другой отбрасывала преодоленные ею версты, колеса старательно приминали вздыхавшую под ними дорогу. Бабель спросил, кого из писателей читаю я чаще и охотней. Узнав, что Гоголя, оживился:

– Выбор, делающий вам честь.

И очень серьезно проговорил:

– Это замечательный спутник. И восхитительный собеседник.

Слова его были приятны и лестны. Не только потому, что мой выбор был им одобрен. Почивший классик словно сошел на миг с пьедестала, сел рядом, признал во мне своего. Не то чтобы я так сформулировал, но ощутил свою сопричастность с профессией, о которой мечтал. В четыре года я заявил, что буду писателем. Только писателем.

Потом он долго меня расспрашивал, что больше всего я люблю у Гоголя. Услышав, что это «Ревизор», а сцену письма в шестилетнем возрасте представил в лицах, он рассмеялся:

– Театр – сильный манок, нет спора. Славно, что память у вас такая. Важное качество. Пригодится.

И – точно гвоздь вколотил – добавил:

– Литература – это память.

Впоследствии я неоднократно имел основания убедиться в спасительной правоте этих слов. Мои способности оказались невелики, но, сплошь и рядом, память приходила на выручку. Каким-то непонятным манером в ней оживали в нужное время, казалось бы, давно позабытые образы встреченных мною людей, сказанные мимоходом слова, даже однажды блеснувшие мысли, по глупой небрежности, в тот же миг не пригвожденные мной к бумаге.

Но Бабель, не задержавшись на этой кратчайшей формуле, стал развивать, похоже, свою главную мысль.

– Когда вы вновь раскроете Гоголя, а это случится еще не раз, вы непременно перечитайте все его петербургские повести. Они в нем многое объясняют, хотя разгадать его невозможно.

И повторил:

– Да. Петербург. Ибо свидание с этим городом его потрясло до основания. То было встречей Юга и Севера. Надо представить, каким он явился – такой малоросс-завоеватель – Нежин и Миргород за спиной – и вдруг эта каменная громада, возникшая из воли и страсти. И Гоголь, великий честолюбец, сразу почувствовал: прежде всего он должен приручить свою кровь. Свое малороссийское солнце. Всегда возвращайтесь снова и снова к этому невероятному «Носу». Когда он его написал, осмелился, он сразу же опередил словесность и всех современников на два века. По меньшей мере. А то и больше.

Бабель покачал головой и усмехнулся:

– Эту загадку нам еще очень долго разгадывать. И неизвестно, кому повезет. Похоже, что ему самому это не очень-то удалось. Хотел охладить себя. Был убежден, что это ему необходимо, чтоб стать апостолом в литературе. То было роковое решение. В споре писателя и человека писатель взял верх, человек изнемог.

И неожиданно заключил:

– А вообще-то он был счастливчиком. Встретить Пушкина – сказочная удача. Учитель, да еще бескорыстный. Он сразу же понял, кого потерял. Да ведь и все мы поныне не можем прийти в себя. Николаю Васильевичу не было и двадцати восьми. Русскую литературу сделали, в сущности, молодые люди. Пушкин и сам, как себя ни старил, был в эти годы еще хоть куда. Тридцать семь лет – жизнь в зените. Лермонтов – тот вообще дитя! Только подумать, как мы ограблены! Отняты целые библиотеки неизданных, ненаписанных книг. Столь щедрый девятнадцатый век мог оказаться втрое щедрей.

Я счел необходимым вступиться за честь двадцатого столетия. Всего лишь треть его позади, а были уже и Блок, и Есенин, и Маяковский.

Он согласился:

– Были. Вы правы. И всех уже нет, видно, писатели не долгожители.

И, словно спохватившись, сказал:

– Но нет. Есть счастливые исключения. В том-то и золотое правило, что золотого правила нет.

В двадцатом было на что посмотреть. Две революции, три войны. Японская, мировая, гражданская. Густо живем, ничего не скажешь. Но нет. Подводить итоги рано. Вы еще много чего увидите. Хватит на ваш писательский век.

17

«Но нет». Спустя уже много лет, когда я вспоминал и обдумывал каждое сказанное им слово, и в каждом смысл, не сразу постигнутый или угаданный, мне то и дело вспоминалось его неуступчивое «но нет». Однажды даже мелькнула мысль: не отзвук ли это тех давних штудий, которые выпали ему в юности – лукавое галльское «mais non».

«Но нет». В самом деле… И это – важнейшее – «истинная страсть молчалива». Поныне я вижу его улыбку, сопроводившую эти слова.

Когда он сделал это открытие? Как часто она его посещала, истинная негромкая страсть?

18

Он обнаружил, как жарко, властно, как люто она овладевает душою и мыслями человека, в далекую отроческую пору, когда он молча, в тайне от всех вступил в жестокое, в беспощадное единоборство с самим собой. С этой унылой своей очкастостью. С презрительностью мальчишеской стаи. С изгойством. С племенной обособленностью.

Он оборвал свои связи с родом, бросился, голову очертя, в неведомый ощеренный мир.

Мир был широк, разнообразен и восхитительно жизнеопасен. Он был, как распахнутая бездна, а бездна таких, как он, влечет.

И он оставил свой рыжий город и Черное море. Он вознамерился встретиться с жизнью лицом к лицу и с незажмуренными глазами пройти по самому краю пропасти. Рванулся в омут сорванной с мест, разбуженной избяной стихии, не верящей ни в Бога, ни в черта, прошедшей сквозь ад военного лиха, не снявшей шинелей, приросшей к ружьям, не расседлавшей своих коней, чтобы расплющить под их копытами каменный лед чужих городов.

Он оказался крепким орешком. Ему удалось почти невозможное. Он переделал, переиначил, перепахал себя самого и приучил, примирил с собой буйную конармейскую вольницу с ее неуправляемой яростью, с ее стремлением распрямиться, вырваться из комиссарской узды.

Он знал, что рожден, чтобы стать писателем, но понял, что родиться им – мало, его еще надо извлечь и вылепить из этой своей все вбирающей глины, отсечь от нее кривые углы, все хаотичное, все избыточное, необязательное, чужое. Это жестокая работа, требующая самоотречения.

Но он и эту работу сделал.

Пусть медленно, шажок за шажком, менял себя, не изменяя себе.

Он отказался от покровительства сурового иудейского бога, но этот ветхозаветный деспот долго ему благоволил и терпеливо берег отступника.

Он сознавал, что ходит по краю, по лезвию бритвы, но уж таков был его собственный главный выбор.

19

Сколь ни был грозен и яростен мир, но кони по-прежнему колотили копытами землю, по-прежнему женщины мяли своими босыми ногами зеленые травы и влажный песок.

Он рано понял, что нет ничего пленительней и желанней, чем женщина.

Знал он и то, что собой нехорош, неладно сшит, бестолково скроен. Ветхозаветный бог отказал ему в простых и очевидных дарах, способных привлечь и приворожить загадочную женскую душу.

Он был огорчительно некрасив, но недостаточно уродлив, чтоб странным образом разогреть, встревожить грешное воображение. Он был домашним и мешковатым, мечтательным, сердобольным увальнем.

Но он приказал себе затвердеть. Он это сделал, хватило воли. При этом сохранил свою страсть, готовность зажечься, воспламениться и подчинить своему огню и своему неистовству женщину.

Последняя из трех его жен стала главной женщиной его жизни.

20

Все было в них разно, несочетаемо, все, кажется, невпопадно, полярно.

Ее сибирский, немногословный, северный, огнеупорный нрав. Его черноморский горластый юг.

Ее основательность, сдержанность, ясность.

Его одержимость и тяга к тайне.

Ее независимая строгая молодость. Его тревожная, страстная зрелость.

Он обнаружил свою Антонину по воле случая, ненароком, так просто было им разминуться.

Но это и был тот перекресток, когда мгновенно и беззаветно сращиваются две биографии, когда их стремительно перекрещивает грозная шаровая молния, не оставляющая места и времени ни выбору, ни рассудку, ни страху.

Им выпали по прихоти звезд, по недосмотру советского века, несколько подарочных лет. Власти замешкались, задержались, как-то не доходили руки, занятые другими делами. Все же дошел черед и до них.

Тогда они жили в Подмосковье. За ним приехали ранним утром. Их усадили вдвоем в машину. Он усмехнулся, пробормотал:

– Все-таки не дали закончить.

В пути молчали. Ее довезли до самого дома. Он ей сказал:

– Надеюсь, вы поднимете дочку. И девочка не вырастет жалкой.

Машина тронулась. На Лубянку.

Его изъяли из обращения. Ее оставили на свободе.

21

Есть в социуме неясные люди монашеской складки, вполне добровольно избравшие келейную жизнь. Их не пугает, не останавливает арктический мороз одиночества. Люди, готовые к этому постригу, всегда вызывали и настороженность, и беспокойную неприязнь у главного человека страны.

Люди, надменно и самонадеянно себя уподобившие Творцу, а собственную профессию – творчеству, не были расположены к скромности и много о себе понимали. Главный был в юности семинаристом, знал о Творце не понаслышке, понятно, что эта амбициозность в нем возбуждала лишь раздражение. Как государственный человек он понимал необходимость такого цеха, и он терпел. Терпеть он умел, терпеть привык, своей терпеливости сам дивился, однако же всему есть предел, писателям надо бы это помнить.

Известна и такая сентенция: живая собака все-таки лучше мертвого льва. Как знать, как знать… Живая собака может лишь лаять. А мертвый лев подает пример и часто становится образцом.

Главный человек был далек от слишком прямых сопоставлений. Они попахивали схоластикой, меж тем его сила всегда основывалась на сокрушительной диалектике. Ей были присущи одновременно и фундаментальность, и гибкость. Именно синтез полярных качеств делал его непобедимым.

Порассуждаем. Не опускаясь до полемических излишеств. Без догматической прямолинейности, но все же сохраняя последовательность.

Что характерно, но прежде всего все эти творческие люди предпочитают укрыться в тени, забиться в норку, не любят света.

Странная тяга для горожан. Откуда в них эта чисто крестьянская и даже хуторская потребность отгородиться в своем гнезде?

Но если отбросить все их шаманство, всю их мистическую шелуху, взглянуть на эту публику трезво, то видишь: перед тобой не юродивые и не сомнамбулы, не загадочные пришельцы не от мира сего.

На самом деле вполне земные, способные, но вздорные люди, с гипертрофированным самолюбием, решившие, что закон им не писан. Подчеркивающие свою сепаратность и, хуже того, свою независимость.

Стало быть, и на сей раз уместна, больше того, необходима, все та же проверенная коллективизация. Собрать этих свободных художников в артель, в управляемое хозяйство.

И объяснить им предельно четко, какие у них права и обязанности. Для их же собственного благополучия.

Естественно, самые благодарные получат за свою честную службу положенные бляхи и цацки.

А те, для кого не существует ни социального контракта, ни установленных правил игры, будут платить за норов и гонор. Но это был их собственный выбор.

22

История – лукавая дама. Иной раз она не прочь позабавиться кровавой шуткой, дурным анекдотом, а то – унизительной аналогией.

Для этого в ее табакерке всегда припасен какой-нибудь чертик.

В античной Элладе – неистовый юноша, боявшийся исчезнуть бесследно.

В тридцатых годах двадцатого века в Германии на эту же роль нашелся помешанный голландец, в России – свихнувшийся ревнивец.

Была и еще одна мрачная схожесть меж этими странами – в той и другой в двадцатом столетии окончательно утратила цену жизнь человека.

23

Впоследствии я не раз и не два, сопоставляя те дни и даты, спрашивал себя самого: могли ли встреченные мной люди – нарком Андрей Сергеевич Бубнов, Петр Крючков, связавший с Горьким свою судьбу, роковая женщина Тимоша Пешкова – демоническая Аврора Шернваль двадцатого века, – все те, кому выпало быть осчастливленными ее благосклонностью и близостью, все, как один, обреченные сгинуть, – могли ли они не ощущать, как эта близость жизнеопасна, что это счастье – игра с огнем?

Неужто не чувствовали они, как зыбка почва под их ногами, как вероломно их пребывание на ледяном советском Олимпе?

Летом тридцать четвертого года главный человек был готов принять окончательное решение – не дрогнув, перейти Рубикон.

И вновь воссозданная империя была готова послушно следовать – по немощеной калужской дороге, потом по владимирскому тракту – своим предназначенным крестным путем.

24

Странное дело. С его непокоем, страстностью, порохом, вкусом к жизни, к этому разноголосому миру, в котором есть и Москва и Париж, его Одесса и Черное море, больше всего он мечтал об убежище, где будут лишь он и письменный стол.

С давней поры, с его малолетства, в нем совмещались и уживались, казалось, несопоставимые свойства. Его мешковатость, его сердобольность, его иудейская ущемленность и та несокрушимая воля, которая ему помогла перепахать себя, переиначить в железном соответствии с замыслом, по собственным лекалам и меркам. Он сделал себя поначалу странником и пешеходом, а после – всадником, кавалеристом и конармейцем. Он погрузился, ушел с головой в остервеневшую от войны, от каждодневной кровавой жатвы скифскую гущу, он приручил ее, заставил отгородить ему место.

И разноликая, разношерстная, оглохшая, ослепшая Русь, забывшая, как сеют и пашут, признавшая разве шашку да штык, живущая от пули до пули, не оттолкнула и потеснилась, впустила странного чужака.

25

Этот знакомый, недобрый прищур и неприветливая приглядка сопровождали его с малых лет. В детстве присматривались ровесники, вырос – коллеги, братья-писатели, с трудом скрывая свою досаду.

Его ослепительно-яркий дебют вызвал неутихавшие толки, а с ними – разнородные чувства. И восхищение, и обиду на человеческое неравенство. Одним выпадают дары и щедроты, другим – безвестность и мельтешня.

А между тем этот шумный взлет заставил его искать тишины, бежать от сборищ, от многолюдья, все строже оценивать каждую строчку, все дольше взвешивать каждое слово, прежде чем предпочесть остальным. Чем ярче, громче и выше было его триумфальное восхождение, тем дольше и продолжительней длилось его затянувшееся молчание, тем большей загадкой оно казалось.

Было понятно, что дело не в лени и не в бесплодии, не в исчерпанности, мелькало смутное подозрение, что в этом безмолвии то ли вызов, то ли какая-то тонко продуманная литературная стратегия.

И эта добровольная схима, и стойкое покровительство Горького, и этот неглохнущий интерес читательской аудитории – все умножало недобрые толки о беспредельном его честолюбии и непомерной самооценке.

Был ли этот мудрец и поэт, который после себя не оставил хоть нескольких зарифмованных строк, и впрямь так скрытен и славолюбив?

Каждый литератор мечтает, чтобы его прочли и запомнили. Но он к тому же взвалил на себя еще одну нелегкую кладь – хотел угодить себе самому. Это и стало непреходящей и беспощадной его заботой.

Он знал, что это и есть единственный, надежный, нелицеприятный суд. И не жалел ни своих усилий, ни ясных дней, ни долгих ночей, украденных у любви и у сна.

Он знал, что синонимов не существует. Что есть лишь одно то самое слово. И он, чего бы это ни стоило, обязан его отыскать, извлечь из груды услужливых побрякушек, которые всегда под рукой, всегда себя предлагают сами.

Этих захватанных прелюбодеек он сразу отбрасывал за ненадобностью, как несъедобную шелуху. Отыскивал то, что лежит в сторонке. Долго присматривался, принюхивался, соскребывал прилипший сорняк. Это была жестокая, каторжная, неиссякающая работа. Но он нипочем бы не променял ее на праздничный кавалерийский галоп.

Он не желал бы прослыть ни фокусником, ни колдуном, ни чревовещателем. Его не влекли ни бубны, ни люстры, ни карнавальная карусель. Хотелось стать придирчивым мастером, неукоснительным краснодеревцем.

Мастер обтесывает брусок, снимает стружку, ценит отделку. Он знает, как щедро и весело утро, как плодовит рабочий день. Он вглядывается в первое слово и помнит про финальную точку.

Ему известно несколько тайн. Можно сказать «несколько истин», но слово «тайны» глубже и слаще. В нем больше простора и бесконечности. И, разумеется, больше игры.

А это важное преимущество. Чтоб труд стал творчеством, необходимо и видеть и чувствовать зрелищность жизни. Чтобы ожить и воскреснуть в слове, будни обязаны стать приключением.

Он это знал, и он умел. Мог свое знание сделать книгой. Преобразить мужскую страсть и женскую боль, печаль и ярость, отчаяние и матерщину в зеленый, приснившийся в детстве луг, который топчут кони и женщины.

И никогда не забывал: на свете нет ничего вместительней кончика писчего пера. На нем – все краски и все оттенки, все грани, подробности, все цвета, все обретенные нами щедроты и все полученные дары.

Даны они нам за доверие к жизни, за детскую веру в завтрашний день. Люди, пришедшие в этот мир, чтоб отрывать от календаря листок за листком, заранее зная, что новый день ничем не новей, чем тот, что прожит, обречены на трезвость и скуку, на прозябание.

Но сам он не был готов ни к неведенью, которое спасительней знания, ни к равнодушию, ни к смирению.

26

Он быстро понял, что жизнь писателя – это жестокое испытание. Что ждут его не розы и лавры, что впереди – бурлацкая лямка, а смерть не позволит собраться загодя – либо пожалует раньше срока, либо, замешкавшись, припозднится.

Но у писателя по призванию всегда нет времени на оглядку, чтоб подготовить себя к развязке, его оглушенность своей работой часть его странного ремесла, профессиональная болезнь.

Когда изнуренное сознание расплачивалось ночной бессонницей за колесо рабочего дня, он лишь вздыхал: сильны были бесы, отняли все, а что взамен? Ни дома, ни прочного достатка, ни равновесия души. Пора бы и повзрослеть, и уняться, вернуться на родину, в рыжий город, там южное море, там помнят и ждут. Пора постареть, погреться на солнышке, подумать о женах, о сыне – он вырос, давно уже носит чужую фамилию – о дочери, которой достался такой непутевый, грешный отец.

Пора. Он не первый охотник за словом, который понял, как ядовита, как вероломна земная слава, тот, кто рожден с умом и душой, пусть позаботится об укрывище, но кто же из этих смешных мудрецов прислушался к советам рассудка?

Пусть утешал себя римский изгнанник: в этой глуши я в безопасности. Пусть повторял себе галльский мыслитель: тот справится с жизнью, кто лучше спрячется. И бедный наш Пушкин себя уговаривал: пора, мой друг, пора поберечься. И Лермонтов, загнанный тигренок, надеялся, что уйдет от погони, спасется за отрогами гор. Все медлили проститься с надеждой. И всех она в свой срок обманула.

Он все это знал, помнил и понял. Что из того? Есть ловчие птицы. Они в почете, их берегут. Есть певчие птицы. Их век недолог.

27

Писательство – одинокое дело.

И заниматься им может тот, кто не озябнет в этом безлюдье, кому найдется о чем поспорить, чем поделиться с самим собой.

Он скоро понял, что мир его зрелости вовсе не луг, где дышат травы, пасутся кони, колдуют женщины.

Мир был индустриален, артелен, не понимал одиноких людей.

Был миром диктаторов, а не поэтов.

И человек, который умел заметить то, чего не видят другие, умел беседовать с первым встречным и замолкал над белым листом пред тем, как вывести первое слово, вдруг обнаружил, что он чужой. Что он тревожит и раздражает.

Прежде всего секретных людей.

Секретные люди не любят тайны.

А он давно уже знал: без тайны нет настоящей литературы, воздуха, музыки, волшебства.

Он выпадал из глухого мира.

Он не был в этом мире своим.

28

Все чаще его посещала недобрая запретная мысль: меж смертью Алексея Максимовича и первым из знаменитых процессов над ветеранами революции минуло даже меньше двух месяцев. Была ли меж этими событиями некая зловещая связь?

Как мог, он гнал от себя все упорней растущую день ото дня тревогу, позволить ей точить свою душу было опасно – можно свихнуться, но чем настойчивей он гасил ее, тем злей, по-кротовьи неутомимо, она пожирала его уверенность. Все чаще его пронзало сознание, что он без Горького беззащитен.

Больше всего угнетала мысль, что юная сдержанная подруга заметит, почувствует, как он мечется, в каком неотступном аду пребывает. И жить, каждый день ожидая развязки, невыносимо, и верить в чудо, в спасение он и хотел, да не мог. Его беспощадная голова не оставляла места надежде.

Чем тоньше и призрачней становилась протянутая меж ними нить, тем жарче, печальней и благодарней была эта обреченная страсть.

Порой ему все-таки удавалось встряхнуться, избавиться от предчувствий. Тогда возвращались его веселость, его распахнутость, звон в душе.

Разве же не было оснований вновь положиться на лотерею, всегда благосклонную к одесситам?

Ведь жизнь могла оборваться не раз, и в то окаянное лихолетье, когда его рыжий душевный город вдруг обернулся погромным оскалом, и после, в его конармейской молодости, могла, и все чаще ему казалось, что даже должна она изойти в грохочущем макабрическом мороке. Вокруг, едва ли не каждодневно, редеет многократно процеженный, немногочисленный круг собеседников.

29

Есть два отличных одно от другого разительно несхожих молчания.

Молчание – золото, аккуратное, разумное, никому не обидное, молчание трезвенников и мудрецов. Оно даровано опытом предков и собственной прожитой биографией.

И есть другое, пришедшее с возрастом, проросшее из законов искусства, потребности в истине и, наконец, из неспособности к лжесвидетельству. Нелегкая ноша, опасный дар.

Таким и было его молчание. Оно настораживало хозяев и задевало его коллег.

Хотел он того или не хотел, он был нежелательным, неуместным, несвоевременным. Был чужим.

30

Горький нацедил в мою рюмку несколько капель белого зелья, напутственно произнес, вкусно окая, как и положено волгарю:

– Пей, Леня, водку, коли писатель. Все писатели водку пьют. Я выпью, и Бабель выпьет тоже. Выпей уж с нами, от всей души. Не подводи-ко нам коммерцию.

Так вновь я был посвящен в этот орден, в тот же ошеломительный день.

Потом наклонился ко мне, показал глазами на Бабеля и доверительно, с отеческой гордостью проговорил:

– Это человек гениальный.

И посмотрел на меня внимательно, будто хотел понять, разделяет ли маленький гость его оценку.

31

После того как я прочел хозяину и гостям поэму со странным названием «Человеки», я был отпущен «передохнуть и поразмяться» на природе. Впрочем, догадывался, что дальше мое присутствие неуместно. Внучки хозяина Дарья и Марфа охотно составили мне компанию.

Да я и сам был не прочь отойти, вернуть равновесие после этих перенасыщенных часов.

Настало время проститься с Горьким, с Бабелем – он остался на ночь, – нашей попутчицей в Москву стала Екатерина Павловна, первая жена, мать Максима.

Горький вышел нас проводить, довел до машины. Сказал на прощанье:

– Пожалуй, все-таки не мешало бы вам перебраться сюда, в Москву. Что ни говори, а полезно пожить теперь поближе к писателям.

И вдруг ухмыльнулся, махнул рукой:

– Хотя среди них бывают и сволочи.

Машина медленно, словно нехотя, тронулась – кончился невероятный и самый переполненный день.

32

Прошло с того дня ни много ни мало восемьдесят четыре года.

Мне трудно понять, сумел ли я верно распорядиться отпущенным сроком. Так ли работал и так ли жил.

Должно быть, все делал не лучшим образом. То ли не хватило возможностей, то ли недостало ума. Теперь уже ничего не поправить.

Горький, благословивший меня одной из прощальных своих статей, прожил на свете еще два года.

Вскоре после того, как он закончил свои земные странствия, в ошеломленной стране состоялся первый из трех московских процессов.

Спустя три года секретные люди все же явились, пришли за Бабелем. Бездна придвинулась. Вплотную. И с хрустом всосала его в свое ненасытное черное чрево.

Прощаясь с любимой, он усмехнулся:

– Все-таки не дали закончить.

Когда уходил навсегда, сказал:

– Очень прошу, поднимите Лиду. И пусть моя дочь не будет жалкой.

33

Тимошу я увидел еще раз. На первом или втором спектакле моей «Римской комедии», в театре Вахтангова.

Она пришла посмотреть на дочь – Даше досталась какая-то ролька, одна-две реплики, не припомню.

Той же неспешной, уверенной поступью Прекрасной Дамы и Королевы, явившейся в мир повелевать и царственно дарить своей милостью, вошла она в овальный предбанничек близ кабинета Рубена Симонова, где шумно толпились важные гости.

Она поздравила, обласкала, вальяжно проговорила, пропела:

– А ведь Дарун-то у нас неплох – так она оценила дочь.

Была Тимоша совсем не той, какой я увидел ее впервые, когда внезапный солнечный свет преобразил кабинет Крючкова, но ведь и то сказать: сколько минуло немыслимых, безжалостных оргий – тридцать три года, Христова жизнь! Впору дивиться, как сохранилась и уцелела сама страна – да и стране еще предстояло из разноплеменной семьи народов снова вернуться в Московию, в Русь.

Я вспомнил о знаменитой вдове семь или восемь лет спустя в том же любимом мною доме на Старом Арбате. На этот раз на премьере «Конармии» – книга Бабеля была инсценирована – увидел на том же самом месте другую женщину, скромно одетую, не проронившую ни слова. Невозмутимо, чуть отрешенно смотрела она, как смущенный Симонов пытается утихомирить геронтов с багровыми лицами и затылками. Они доказывали ему, как оскорбительно возрождение давно и справедливо забытой, фальшивой книги на славной сцене доверенного ему театра.

Симонов был многоопытен, мудр, долгие годы у руля академической цитадели, давно огражденной и верностью публики и покровительством начальства, его научили похвальной выдержке и безошибочной реакции, а я, по-прежнему не умевший обуздывать свой бакинский порох, сорвался и выкрикнул:

– Не надоело?! Живого не оставляли в покое, можно хоть мертвого не терзать?

Суровые старцы были шокированы. Они развернулись и гордо ушли. Симонов пробормотал:

– Охладитесь.

Однако я видел, что он доволен.

Потом он подвел меня к тихой женщине, представил, назвал ее имя-отчество.

Я дважды поцеловал ее руку.

Вдова Бабеля сдержанно улыбнулась, но ничего не произнесла.

34

Недавно меня навестил его внук, хотел услышать хоть несколько слов от человека, который когда-то видел его живого деда.

Сам он живет теперь в Филадельфии, но часто бывает в Москве, надеется однажды найти изъятые рукописи.

Я вглядывался в него, не скрывая острого, жгучего интереса, – искал черты неизвестно где убитого и зарытого деда. И находил, или мне казалось, что я нахожу несомненную общность меж ним и когда-то встреченным мною в другой Москве, в другой стране, так и оставшимся непостигнутым и неразгаданным человеком.

То было одно из тех мгновений, когда ощутимы родство и связь с ушедшей чередой поколений, с почившим миром, с утром истории, со всем, что жило и унялось.

Андрею Бабелю было на вид лет пятьдесят, возможно, чуть больше. Ростом он был пониже деда, не так коренаст и менее плотен, вся пластика была мягче и сдержанней, но облик его и некая магия, которая от него исходила, мне показалась той самой, бабелевской.

Он рассказал мне, что все попытки найти оставшиеся бумаги по сей день не приносят успеха. Вроде бы все хотят помочь, вроде бы ищут, но – не находят. Смириться с этим ему не под силу, он знает, что где-то они его ждут.

Естественно, речь зашла о бабушке, об Антонине Пирожковой.

Она трудилась три четверти века, проектировала множество станций московского метрополитена. В новом столетии перебралась в Штаты, совсем извелась без внука, ушла всего несколько лет назад, прожив на свете больше ста лет.

Я вспомнил ее на премьере «Конармии», ее улыбку, ее молчание.

Каким бездонным оно оказалось – вместило в себе и две их жизни, и эту любовь, и эту верность.

И вновь благодарно думал о Бабеле.

Он столько всего – позднее я понял – открыл мне за несколько часов.

И то, что рычаг надлежит повернуть не дважды, не трижды – один только раз.

И то, что синонимов не существует. Ибо в литературе, как в жизни, возможен лишь один вариант.

И то, что терпение вознаграждается, – дождись, колодец снова наполнится.

И то, как богато и трудолюбиво молчание истинного писателя.

Так же как звук громче, чем крик, так и молчание больше звука.

35

Впервые, вопреки своим правилам, друг мой, жена моя, обращаюсь на «ты», без этой, пусть уважительной, но церемонной и неуместной сейчас отстраненности.

Смерть сокращает все расстояния и отменяет все ритуалы.

Из беспросветной могильной ямы, с дырой в голове, с безмолвным ртом, забитым землей, закрытый, зарытый, заплеванный ложью и клеветой, я знаю, что смогу докричаться и достучаться к тебе, любимая, моя надежда, моя судьба.

Пусть не дано нам понять, для чего земному племени необходимы Варфоломеевские ночи, однажды, пройдя сквозь пыточный ад, сквозь лед этих лет, мы встретим друг друга.

Я знаю. Я верю. Верь же и ты.

Март, 2018

Бедиль

Грешное имя мое полоскали на протяжении полугода. Хоть и старательно я бодрился, но потрясение было суровым – оно нашло уязвимое место. Забытый плеврит о себе напомнил – однажды из горла хлынула кровь.

Кончилось тем, что я угодил в туберкулезную больницу под именем «Высокие горы». Однако двухмесячное лечение не помогло. И врачи решили: без хирургии не обойтись.

В ту пору господствовала теория, что общая анестезия вредна, и двухчасовую операцию мне делали под местным наркозом. Но оперировал меня Богуш – «первая перчатка» страны, как называли его коллеги. Напутствие было кратким:

– Терпите.

Я и терпел. Выбора не было. Все эти месяцы я храбрился, боялся обнаружить подавленность – вот и втянулся в эту игру. Стал неуверенно оживать, мало-помалу сумел включиться в неторопливую жизнь палаты.

Больничный корпус был расположен в громадном и запущенном парке. Но мне оставалось только завидовать тем, кто гулял по его аллейкам. Я прочно был прикован к кровати.

Дни проходили уныло и скучно – в положенное время вставали, в положенное время обедали, в положенный час отходили ко сну. Я засыпал не сразу, ворочался и вслушивался в стук поездов – Курский вокзал был в трех кварталах. И все вспоминал, как в раннем детстве так же тревожно и беспокойно ловил по ночам гудки паровозов. Они волновали, внушали надежду: придет мое время, уеду в Москву.

Вот и сбылась мечта фантазера. Теперь я в Москве, в «Высоких горах», доехал до станции назначения.

В палате нас было шесть человек – все они были старше меня, потрепаны жизнью ничуть не меньше, чем нашей хворью – впрочем, о ней почти никогда не говорили.

Один из них в прошлом был моряком, другой – финансистом, как видно, серьезным, автором вузовского учебника. Третьим был пожилой брюнет, с редкой профессией востоковеда. Другие запомнились мне похуже – оба заядлые шахматисты. Один по фамилии Кузовков, другой – Караваев. И тот и другой играли азартно, но неумело – зевали фигуры, делали ляпы. Сетовали то на рассеянность, то на неласковую судьбу.

Я не следил за их поединками, хотя всегда увлекался шахматами. Так же как избегал смотреть футбольные матчи, когда больные толпились в холле у телевизора.

Я подсознательно обрывал все связи с моей недавней жизнью, я избегал всего, что могло хоть отдаленно о ней напомнить. Все это было и все это кончилось.

В беседах, возникавших в палате, старался не принимать участия, изредка короткими фразами обменивался с востоковедом. Он был удивительно деликатен и никогда ни о чем не расспрашивал. Звали его Сергей Александрович. Когда мне разрешили прогулки, он стал моим спутником, – чаще молчал; однако, случалось, весьма увлеченно рассказывал о древних поэтах. Сегодняшних тем никогда не касался. Поэтому было мне с ним легко. Газеты по-прежнему, то и дело, с автоматической регулярностью трепали мое грешное имя и обличали порочную пьесу. Впрочем, похоже, никто из соседей не заподозрил во мне ее автора.

Тем более в нашей размеренной жизни случилась беда – неожиданно умер Федор Васильевич Кузовков. Смерть его наступила внезапно. Задумавшись над ходом, он вскрикнул, и изо рта его полилась обильная темно-алая пена. Быстро забегали санитарки, потом примчался дежурный врач. Больного увезли на каталке, а вечером сестра проболталась, что он уже отдал Богу душу.

Люди здесь умирали часто, но этот почти мгновенный конец нас оглушил – партнер Кузовкова все вспоминал, как тот убивался из‑за неудачного хода. Надо же было – одним движением пустить под откос такую позицию!

Кто-то сказал: давно его следовало перевести в седьмую палату. В седьмой лежали, вернее, долеживали приговоренные доходяги.

Однако неписаный закон не позволял нам долго задерживаться на скорбных событиях – было положено по мере возможности их обходить. Здесь люди уходили нередко, и тема эта была табуирована.

А вскоре опустевшую койку занял пожилой новичок – хмурый насупленный человек с почти квадратною головой. Он сообщил, что его зовут Аркадием Петровичем Ивлевым, потом спросил своих новых знакомых не только об именах и отчествах, но и о том, чем они занимаются.

Когда дошел черед до меня, и он мне задал вопрос о профессии, я коротко сказал:

– Литератор.

Он недоверчиво протянул:

– Это широкое понятие. Какой предпочитаете жанр?

– Всяко бывает. Это зависит от разных причин и обстоятельств.

Он хмыкнул:

– Стало быть – дилетант?

Я согласился.

– В какой-то мере.

Он покачал большой головой, пожал плечами, потом объявил, что он по профессии, как говорится, – международник, преподает и читает лекции о наиболее громких событиях, влияющих на расстановку сил на политической арене.

Востоковед Сергей Александрович пригласил меня пройтись перед ужином. Центральный корпус был расположен в огромном и запущенном парке, аллейки были весьма извилисты – впрочем, во всей этой неухоженности была своеобразная прелесть. Здесь можно было уединиться и побеседовать по душам, хотя неподалеку, в беседках, толпились любители домино, оттуда всегда доносились возгласы, игра происходила азартно и страсти там кипели нешуточные.

Сергей Александрович озабоченно спросил меня:

– Каковы впечатления?

– О ком?

– О нашем новом соседе.

Я неуверенно отозвался:

– Они не слишком определенные. Похоже, этакий аккуратист.

Востоковед печально вздохнул:

– Неоднозначный господин.

Я рассмеялся:

– А где, соседушка, вы видели однозначных людей?

Сергей Александрович произнес:

– Советую к нему присмотреться.

Должен сознаться, что я пропустил эти слова мимо ушей. Хотя профессия приучила приглядываться к новым знакомым. Однако в ту пору я был ушиблен свалившейся на меня напастью. Я все еще не привык, не смирился с моим переходом в иное качество, в другое измерение жизни.

Мое ошарашенное состояние было понятно и объяснимо. Вчера еще я себя ощущал хозяином собственной судьбы, пожалуй, даже ее любимчиком, и вдруг в течение двух-трех месяцев был выдернут из привычного круга, почти насильственно заточен в противоестественный мир с жестоким и угрюмым уставом. Мир этот был населен обреченными, меченными проклятьем людьми. Все подсознательно были готовы к неотвратимому исчезновению. Так они чувствовали, так жили, буднично, сухо, без стонов и жалоб. И я теперь был одним из них.

Пора уже было войти в их круг и запретить себе воспоминания. Поэтому я не слишком охотно встречал в отведенные часы людей, пришедших оттуда, с воли. Стараясь не выглядеть неучтивым, я уклонялся от их визитов, каждая встреча напоминала о прошлом, которое я потерял. Гости, должно быть, это почувствовали, их появления стали редки.

Люди, лежавшие рядом со мной, естественно, знали, чем я занимаюсь, но разговоров о литературе никто со мною не заводил. Склонности к беседам и спорам не проявляли – почти подсознательно они экономили и берегли необходимую им энергию. К моей отрешенности быстро привыкли и сопалатники, и врачи. Я был им искренне благодарен.

Однажды, правда, профессор Рябухин, считавшийся крупным специалистом и посещавший «Высокие горы» сравнительно редко, раз в три недели, а то и в месяц, вдруг неожиданно, в присущей ему грубоватой манере сказал мне:

– Хочу вас предупредить. Болезнь, которую вы подцепили, весьма коварна. Имеет свойство, которое вам следует знать: с ней меланхолики не выживают.

Я хмуро спросил:

– А она продолжительна?

Он усмехнулся и обронил:

– Когда продолжительна – это удача.

Эта короткая беседа была, пожалуй, самым заметным событием в моей скучной жизни. Пока однажды в ней не случилось другое, значительно более шумное.

Вечерние шахматные поединки в нашей палате возобновились. Место почившего Кузовкова занял Аркадий Петрович Ивлев. Он был гораздо искусней покойника. С азартным бесхитростным Караваевым он расправлялся умело и быстро. При этом в нем не было добродушия – ходы противника он высмеивал, победы праздновал шумно и звонко.

Несчастный Караваев страдал, садясь за доску, всегда надеялся хотя бы однажды добиться успеха, но разница в классе была очевидной – он неизменно терпел поражения, а унизительные оценки, которыми сопровождал победитель его постоянные неудачи, были все злее и изощренней. Чем больше Караваев пыхтел, чем осторожней старался действовать, тем он стремительнее проигрывал. Во всякой игре необходимы кураж и напор – чрезмерная робость плохой и ненадежный союзник. Зрители поначалу сочувствовали, но постепенно и сами стали подшучивать над всегдашней жертвой.

Зато авторитет победителя рос не по дням, а по часам. Любители из соседних палат являлись взглянуть на чемпиона. Ивлев степенно и снисходительно, как нечто само собой разумеющееся, воспринимал похвалы и восторги. Но тон его становился все круче, звучал все более непререкаемо.

– В шахматах побеждает тот, – сказал он поверженному Караваеву, – кто может стратегически мыслить. И вообще. Не только в шахматах. В каждой профессии, в каждом деле. Стратегия помогает увидеть, как будут развиваться события. А уж в политике без стратегии и шагу не ступишь – это мы видели. Неоднократно. На многих примерах.

И в подтверждение своей мысли заговорил о тех, кто достиг поставленной цели, и тех, кто безжалостно был выброшен на свалку истории. О победителях и побежденных. Последних он не только судил, он рассуждал об их политической и человеческой несостоятельности. Характеристики были безжалостными и издевательски ядовитыми. Окрашенными какой-то личной неутоленной непримиримостью.

Мое безучастное молчание он принял сперва как знак признания, потом каким-то звериным нюхом почувствовал в нем неодобрение, некий невысказанный протест. Несколько раз он пытался вызвать меня на дискуссию, но безуспешно – я продолжал играть в молчанку. Эту игру он понял быстро, помог его хваткий житейский опыт, и он не скрывал своего раздражения. Как-то с кривой недоброй усмешкой бросил загадочную фразу о том, что встречались ему хитрецы, которые думали о т м о л ч а т ь с я – из этого ничего не вышло. Он их разгадывал молниеносно. Намек был достаточно откровенным. Однако моей ответной реакции он и на этот раз не дождался.

Однажды в коридоре повесили листок с объявлением – в пять часов, вскоре после «тихого часа» – в холле будет прочитана лекция на жгучую тему – о состоянии нашей современной словесности. Прочтет ее кандидат наук – его фамилия мне не запомнилась – нас приглашают принять участие в этом полезном мероприятии. Желающие могут задать вопросы.

Режимная жизнь не часто баловала неординарными событиями. Раз в две недели, случалось, показывали какую-нибудь старую ленту. От скуки смотрели мы и ее, особого выбора у нас не было. Поэтому лекция, безусловно, была относительным развлечением. И, кроме лежачих, все дружно отправились на встречу с кандидатом наук. Я уклонился, невнятно пожаловался на сильную головную боль.

Вернулись они перед самым ужином. Первым пришел Сергей Александрович. Он подошел к моей кровати и, оглянувшись, пробормотал:

– Знаете, хорошо, что вас не было. Лектор вам уделил много времени.

Я сумрачно произнес:

– Предвидел.

Вскоре явились и остальные. Надо сказать, что все проявили подчеркнуто деликатную сдержанность. Никто обо мне не упомянул. Один только Ивлев насмешливо пялился своими прищуренными гляделками, и было видно, как ему трудно давить распиравшие его страсти.

Терпение ему изменило гораздо быстрее, чем я ожидал, хватило едва ли на полчаса.

Он неожиданно усмехнулся, потом осведомился:

– Ну как? Прошла голова? Уже не болит?

Я сухо ответил:

– Спасибо. Полегче.

Он торжествующе заметил:

– Ну, слава богу. Приятно слышать. Она у вас вовремя заболела.

Я ощутил, как во мне закипает неуправляемая злость. И резко бросил:

– Да, она знает, что и когда ей надо делать.

Ивлев вздохнул:

– Ничего не скажешь – самоуверенный вы человек. Но жаль, что не послушали лекцию. Вам было бы полезно послушать. Больше, чем кому бы то ни было.

Я посмотрел на всех остальных, с которыми провел в этой комнате четыре изнурительных месяца. Все они в рот воды набрали. Все прятали от меня глаза. После затянувшейся паузы моряк примирительно пробурчал:

– Все люди совершают ошибки. Главное: сделать верные выводы.

– Да, – неуверенно подтвердил финансовый авторитет, – вы правы. Партия неоднократно подчеркивала, что критика – движущая сила.

Ивлев покачал головой. Потом назидательно произнес:

– Все это так. Но есть различие между ошибкой и откровенной идеологической диверсией.

И, посмотрев на меня в упор, веско добавил:

– А вам советую: не отмалчивайтесь. Позиция ложная. Она до добра не доведет.

В эту минуту меня переклинило. И вся моя хваленая выдержка, которую я старательно пестовал все эти невыносимые месяцы, помня, что в ней мой единственный шанс выжить, подняться и уцелеть, вырваться из опостылевших стен, вернуть себе отнятый у меня когда-то принадлежавший мне мир, – вся она рухнула за мгновение. Словно ее никогда и не было. И ничего во мне не осталось, кроме одной этой черной ярости. Свистящим шепотом я спросил:

– И кто ж тебе поручил, сучонок, давать мне советы? А ну колись.

Он так опешил, что не нашелся, что мне ответить. Как будто забыл родной свой язык. До единого слова. Стремительно выбежал из палаты.

Никто из оставшихся не проронил ни звука. Но повисшая пауза вдруг обрела какую-то тяжесть, какой-то астрономический вес. Казалось, он вытесняет воздух, в палате стало тесно и душно.

Кто-то уставился в потолок, кто-то усердно листал газету, каждый искал себе занятие, которое могло облегчить эту пудовую тишину. Я медленно вышел в коридор, прошел к гардеробной, спустился в парк. И долго блуждал по пустым аллейкам, пытаясь восстановить равновесие.

В парке я никого не встретил. Только в одной из его беседок слышались голоса доминошников. Вскоре стемнело, они разошлись. Мне повезло, никого не увидел.

Спустя полчаса я пришел в себя, мало-помалу обрел равновесие. И почти сразу меня окликнули. Я поднял голову, оглянулся – меня догонял Сергей Александрович.

Он осторожно меня спросил:

– Не помешаю?

– Нет. Нисколько.

Сергей Александрович молча шагал, стараясь не отстать. Под ногами шуршали листья. Кончался август. Вечером стало уже прохладно.

Он глубоко вздохнул и сказал:

– Адски надоело здесь жить.

Я согласился:

– Грустное место. Дай бог нам отсюда когда-нибудь выйти своими ногами.

– О, да. Хорошо бы.

Мы молча делали круг за кругом. Из ближних беседок не доносилось ни стука костяшек, ни громких возгласов. Мой спутник осторожно спросил:

– Ну? Успокоились?

Я усмехнулся:

– Все в норме. Не знаю, как это вышло. Сорвался. И самым глупейшим образом. Этот стратегический дурень вовсе не стоит таких басов. Болен, озлоблен, всех ненавидит.

Сергей Александрович сухо сказал:

– Не сокрушайтесь. Я убежден: он переживет еще многих. А впрочем, злоба и держит, и точит. Одновременно. Все полагали, что Коба бессмертен и жить будет вечно. Наши поэты так и писали.

Я согласился:

– Старались на совесть. В духе старинных восточных традиций. Ваши испытанные шаиры умели себя вести, как должно. Ладили с ханами и султанами. Славили своих падишахов. Писали, как они лучезарны. За это их кормили, поили, а гурии дарили любовью. Ушлые они были ребята.

Сергей Александрович сказал:

– Не все. Слышали что-нибудь о Бедиле?

Я грустно сознался:

– Краешком уха. Если не лень, то просветите.

Сергей Александрович вздохнул:

– Уже поздно. Пора на бочок. Я лучше прочту вам четыре строчки. Всего четыре. Их хватит, чтобы его понять.

Остановился и чуть нараспев, почти торжественно продекламировал:

Деспоты! Бренны ваши дела.

Вечность им прочности не дала.

Пламя взовьется, поднимется, вспыхнет.

Падает. И выгорает. Дотла.

Потом негромко спросил:

– Что скажете?

Я благодарно кивнул:

– Впечатляет. Жаль, что никто ему не поверил.

Сергей Александрович развел руками:

– Это уже не его вина.

Мы помолчали. Я спросил:

– Сколько он прожил?

– Не так уж мало. Трех лет не дотянул до семидесяти.

– Долгая жизнь, – сказал я со вздохом. – Мне бы хоть ее половину.

Сергей Александрович сказал:

– Не завидуйте. Вы проживете гораздо больше.

Я изумился:

– С чего вы взяли?

Он засмеялся.

– Знаю и все тут. Так же как знаю, что жить мне – три месяца.

Мы не спеша зашагали обратно. От грузного центрального корпуса в разные стороны разбегались белые маленькие коттеджи. В тесных палатах на узких кроватях кряхтели и ворочались люди, уставшие маяться и надеяться. Сквозь занавешенные окна струился бледный сиротский свет.

Поздней я узнал о Бедиле больше. Родился в Бенгалии, в семье воина. Но не пошел по отцовской стезе, а стал поэтом. Писал на фарси. После него остались не только десятки тысяч рифмованных строк, но и философская проза. Книге своих воспоминаний дал имя «Четыре элемента». Но главную из них он назвал почти аскетически просто – «Познание». Суфийской мистике не был чужд, но поклонялся правде и разуму, людей никогда не делил на касты. Странствовал. Исходил всю Индию. Прах его покоится в Дели.

А мой Сергей Александрович ошибся. Прожил на свете он меньше месяца. Ошибся и профессор Рябухин. Я все еще перемещаюсь в пространстве. И меланхолики могут жить долго. Дольше иных великих людей. Дольше всеведущего Бедиля. Не зря же Богуш велел: терпите.

Должно быть, выучился терпеть.

2016

Воспоминания

Авансцена

Мемуарный роман. Фрагменты

Из главы III. Смутное время

С надеждой на то, что увижу премьеру в Москве, вступал я в новый, пятьдесят третий. Но – кончились школьные каникулы! Настало тринадцатое января.

Я помню этот студеный день, нахлобученные на уши шапки и поднятые воротники, помню нахохлившихся людей, угрюмые суровые лица, закаменевшие глаза, сторожкие короткие фразы, мрачные стайки у стендов с газетами – столица узнала о деле врачей.

Нечеловеческое злодейство! Эти вампиры в белых халатах морили своими тайными ядами вождей, доверивших им свои жизни, да и не только одних вождей! Во всех поликлиниках и больницах, в собственных коммунальных жилищах советских людей поджидала беда. Вот прозвенел звонок за дверью, это пришел по вызову доктор, о, не пускайте его за порог! Этот носатый картавый ублюдок не знает ни жалости, ни участия – спокойно, недрогнувшей рукой пропишет отраву вашему мужу, вашей жене, вашему сыну. И люди в который раз – поверили. Надо ли их за это винить? Их долго школили, и их вышколили, сделали все, что было нужно, чтобы тринадцатого января они все приняли и содрогнулись. Спустя неделю во всех углах благословляли святое имя бесстрашной Лидии Тимашук, разоблачившей негодяев. (Сразу же вспомнилась – очень возможно, по некоей фонетической близости – преследовательница несчастного Бейлиса, та была Верой Чибиряк.) Публицистка Елена Кононенко в статье «Почта Лидии Тимашук», напечатанной в честной «Правде», рассказала трогательный эпизод – в квартире спасительницы народа раздался телефонный звонок. Голос, захлебывающийся от волнения, прочувствованно проговорил: «Спасибо за то, что спасли вы честь нашему белому халату». После чего благодарный врач, не назвав себя, скромно повесил трубку.

Конечно, не стоит преувеличивать роли этой жалкой наемницы, но чтоб с готовностью дать свое имя такой чудовищной провокации, нужно иметь особые свойства. И я не испытываю сочувствия к этому «маленькому человеку». Да и нуждалась ли в нем эта дама? Несколько десятилетий спустя я видел занятную фотографию, опубликованную в газете. Тимашук была запечатлена на даче, на заслуженном отдыхе. Рыхлая коренастая женщина с довольной, безмятежной улыбкой вольготно возлежит в гамаке.

По странной прихоти обстоятельств я мог догадаться о том, что нас ждет, еще в декабре, за месяц до бури. Я приятельствовал с ныне покойным шахматным мастером Загорянским. То был блистательный дилетант, способный решительно ко всему, однако – ко всему понемногу. Какое-то время он был инженером, но быстро понял, что эта деятельность с ее обязательствами, жестким графиком, с авралами и штурмовщиной бесповоротно не для него. В юности он занимался боксом, достиг в нем некоторых успехов, но очень быстро оставил бокс, который мог повредить его внешности – он был, бесспорно, хорош собою. Неплохо переводил с французского, знал его, как родной язык, писал, разумеется, и пьесы – одна из них даже шла на сцене. Нишу свою обрел он в шахматах, мастером стал сравнительно быстро, на большее и не посягал, очень ценил свое сибаритство. Поигрывал в различных турнирах, корреспондировал, а однажды взял да и выдал повесть о Морфи – американском шахматном гении. Тут ему, надо сказать, пофартило – повесть он успел напечатать за месяц или два до начала священной войны с низкопоклонством перед Западом и его кумирами. Он был человеком графских кровей, чего не подчеркивал, но не скрывал – да как и скрыть, когда так безупречно воспитан.

Он был женат на прекрасной женщине, очень известном враче-ларингологе Валентине Александровне Фельдман – ее искусству были доверены все голоса Большого театра. Еще более знаменит в этой сфере был отец Валентины Александровны, старый профессор Александр Исидорович. Когда в декабре он был арестован, я узнал об этом от Загорянского. Обвинения были самые страшные и совершенно непостижимые. Я задал достаточно глупый вопрос: «Что же это все обозначает?» Загорянский ответил мне в лучшем стиле: «Сегодня арестовали его, а завтра арестуют всех тех, кто выдумал это темное дело».

Какое дело? Что тут таится? Все стало ясно в январский день, когда я прочел о врачах-убийцах. Профессор Фельдман был среди них.

Душная пыточная зима! Трудно было ходить по улицам, ходить в театр на репетиции, встречаться с людьми глаза в глаза. Однажды я столкнулся с Охлопковым. Он сразу же, с ходу заговорил:

– Да-а, удивительные дела! Я отдыхал недавно в Барвихе, вернулся оттуда, все время дергаюсь. Что ж это, думаю, за напасть? Почти без паузы – дерг-дерг, дерг-дерг! Теперь все ясно – профессор Коган! Я ведь лечился там у него.

Его громадные очи навыкате смотрели приветливо и открыто. Я всматривался в них, точно надеясь нечто прочесть в их глубине. Смеется он, шутит, мистифицирует? Нисколько. Абсолютно серьезен.

Могу засвидетельствовать, что сограждане – их безусловное большинство – приняли версию властей. Август Бабель, умный, опытный немец, сказал когда-то, что «антисемитизм – социализм дураков». Нет спора. Но тут еще надо заметить, что глупость отвечала потребности. Хотелось иметь мишень для стрельбы.

Кто только не задавал вопроса, как эта духовная Германия могла поверить Адольфу Гитлеру! Поверила, ибо хотела поверить. Это отлично поняли те, кто дураками манипулировал. Можно сказать, что ксенофобия – песнь песней массового сознания.

Чем ближе клонилось время к премьере, тем небо становилось чернее от все крепчавшей этнической ненависти. В моей пьесе один молодой человек заявлял – поистине с удивительной дерзостью, – что «Интернационал» его любимая песня. Деятель культурного ведомства, наделенный цензорскими правами (кто ими, впрочем, не обладал?), призвал меня перед белые очи, свистящим голосом вопросил, что я имею этим в виду. Но я был готов к такому вопросу, в этой обстановке безумия он не казался уже невозможным. Я сказал: «Ведь это же партийный гимн». Мы молча смотрели один на другого, он – исходя неизбывной злобой, я – чтобы запомнить его навек. Соломенного цвета волосенки, ровно зачесанные назад, крохотный лобик, кроличьи глазки, невыразительные черты, пустое портяночное лицо под стать его портяночной речи – достойный плод советской селекции, куда ни глянь – его близнецы. Впоследствии я прочел у Репина восхитительную по точности фразу: «Эти отродья татарского холопства воображают, что они призваны хранить исконные русские идеи…»

<…>

Второго марта было объявлено о том, что Сталин серьезно болен. Два дня прошли в непонятном затишье, никто не знал, какою должна быть реакция на это событие. Понятно, что советским людям надо бы выглядеть озабоченными, однако не надо и горевать – вождь, несомненно, скоро поправится. Во всяком случае, никто не решился закрыть назначенный на четвертое общественный просмотр комедии. В зале осторожно смеялись.

А утром следующего дня держава узнала, что Сталина нет. Ее расставание с мертвецом длилось четыре ужасных дня, отмеченных новой волной арестов и страшной бойней на Трубной площади, когда обезумевшие толпы, хлынувшие к Колонному залу, давили людей и шли по телам. (Никто и не вспомнил, что в этот день свалилось на нас настоящее горе – умер композитор Прокофьев.)

Это надгробное радение с его истерической демонстративностью было расплющено и растоптано и точно унялось, изошло в этом прощальном заклании жертв.

Короткое дыхание горя в общем-то легко объяснялось: не было настоящей любви. Не сочиненной и не раздутой песнями, одами и речами, громогласно заверяющей в преданности, а той, что целомудренно прячется в твоей заповеданной тишине. Было тотальное помешательство, было тупое идолопоклонство, унизительное для нормальных людей, было ритуальное действо громадной религиозной секты, раскинувшейся на необъятных пространствах. Если в горячке самовнушения и пролилось на мерзлую почву несколько искренних слезинок, то были это слезы о молодости, о жизни, прошедшей под этой рукой, которая нынче уходит навеки. Страна устала от каждодневной молитвы.

О, как я отчетливо его помню! Этот неопределимый голос, даже и не поймешь какой – не то что высокий, но и не низкий, эту им найденную манеру вещать банальности как откровения. С какой беспредельной многозначительностью ронял он свои плоские фразочки – хотя бы подобие мысли, мыслишки! Но все работало на него – его интервальчики между словами для придания им пущего веса, его акцент, небольшая ладонь, поглаживающая подбородок, и эти узкие злые глазенки, изображающие добродушие. Его неизменное «товарищ Сталин» – так он о себе говорил, «можете не сомневаться, товарищ Сталин оправдает доверие партии, доверие народа» – кто ж усомнится?

В какую бездонную пропасть безвкусицы надо было упасть его подданным, чтобы вознести эту темную душу, это самодовольное чудище!

Что это – завороженность силой? Об этой силе столько написано, и все же с годами во мне все больше крепла и прояснялась уверенность, что в этой выдуманной фигуре и сила была неподлинной, сыгранной, что сплошь и рядом так называли его угрюмую паранойю. Не зря нелюбимый, несчастный Яков уже в двенадцать лет заявил, к ужасу семейства и челяди: «А знаете, папа – сумасшедший».

Конечно, он мог подчинять людей, конечно, он мог приводить толпу в состояние невменяемости, но эта сила успешно складывалась из двух равновеликих частей, которые питали друг друга, – его жестокости, его страха. Страшился мести, страшился охраны, страшился дорог и мест ночлега, а больше всего – своих рабов, столь презираемого им народа. В сильном человеке жил слабый.

Скорее всего, и в революцию он кинулся от своей неуверенности. Что это не был порыв гуманиста, взглянувшего вдруг окрест себя и уязвившего свою душу тоской и страданием человечества, это теперь понятно любому. Спертым воздухом подполья и заговора ему дышалось легче, естественней, свободней, но тайная суть – одна: в мире устроенном и прочном он не видел ни будущего, ни места.

Сильный человек убивал, экспроприировал и злодействовал, слабый боялся и предавал, отрекался от семьи, от любви, от дружбы, терзался своею посредственностью (он понял ее еще в дни рифмоплетства) и тем, что сам ее ощущает, слабый человек опасался: однажды этот секрет откроется, в любой усмешке он чуял угрозу – слабость разгадана, обнаружена, враги нашли уязвимое место!

Чем неотступней был этот страх, тем большей была и его беспощадность. Чем был он свирепей, тем больше дрожал, тем напряженнее ждал удара, ведь недруги еще на свободе, еще далеко не всех распознали – «идиотская болезнь – беспечность!».

Не знаю, была ли ему известна блестящая формула Шарля де Голля: «Не нужно вечно решать проблемы, нужно уметь с проблемами жить». Нет, он бы до этого не додумался и никогда не смог бы так чувствовать. Жить с проблемами – по плечу и по росту истинно сильному человеку. Для слабого такое немыслимо.

В счастливейшие дни его жизни, когда наконец испустил дух возненавидевший его Ленин, он стремительно осуществил идею «ленинского призыва» и широко распахнул врата в святилище «ордена меченосцев» (так сам он определял свою партию). Он, как никто, разгадал возможности, заключенные в гениальном лозунге «Кто был ничем, тот станет всем». Он знал, на кого надо сделать ставку, чтобы рухнуть однажды в бездну. Меченосцев следовало утопить в толпе недоумков, середняков, безликих, готовых на все карьеристов. Иные из меченосцев были, бесспорно, отмечены дарованием, и в этом одном уж был их вызов, угроза, скрытая до поры. Он знал, что они над ним посмеиваются, и знал, что от них надо избавиться. Для этого он изобрел свою формулу, более емкую, чем деголлевская: «Нет человека – нет проблемы».

Он вытоптал неоглядное поле, он скашивал любую траву, даже и ту, без которой ему нельзя было обойтись самому, уже не мог остановиться. Он знал, что войны не избежать, что грянет она, неминуемо грянет, и все равно истребил лучших маршалов, затем – генералов, потом полковников, он даже майоров пускал в распыл. В июньское утро он встретил врага с обезглавленной, обесчещенной армией. «Нет человека – нет проблемы».

До сей поры невозможно понять исступления Большого террора. Тут все смешалось и все сплелось. С одной стороны, убежденный расчет на то, что насилие может все – дать хлеб, дать металл, дать покоренную, нерассуждающую страну, не только покончить с любой полемикой, но и самую мысль о ней сделать крамольной. С другой стороны, желание славы, жажда первенствовать и ненависть, неутолимая, неуправляемая, ко всем, кто дышит, думает, чувствует, не испросив его дозволения.

Конечно же, на его стороне были решительно все козыри – люди и со своими пороками все-таки остаются людьми, им не под силу сражаться с монстром, не ведающим никаких тормозов, не признающим обязательств – ни перед ними, ни перед небом, ни даже перед самим собой.

Зато и звезды ему улыбались и карта шла ему в цвет и в масть. И даже смертельная война, которой он так безгранично страшился, что мог самых верных своих шпионов проклясть за недоброе донесение, даже кровавое это торжище, перемоловшее полстраны, ему послужило, его прославило и, больше того, дало палачу почти фантастическую возможность навеки обелить свое имя.

Победа не может быть безымянной, а для народа, прошедшего школу обожествления вождей, образ Сталина обозначал победу. Благодарность не хочет быть растворенной в подвиге недрогнувших армий – она вся досталась этому имени. Эта усатая богиня Нике, умостившая путь к своему триумфу по меньшей мере тридцатью миллионами жертв, в ослепленном восприятии массы и впрямь стала богочеловеком.

Ему бы сделать естественный шаг – хотя бы чуть отпустить узду. Хоть вздох сострадания, тень покоя, горсть воздуха после тридцатилетнего яда! – и как бы благодарно взметнулись неприхотливые сердца, все позабыв и все отпустив – и смерть, истребившую полгосударства, и эту распятую, нищую жизнь.

Но этого было ему не дано, в этом было бы что-то от человека, а он уж давно перестал им быть. Да и устоять его крепость могла лишь в осаде, бессоннице, в сече, иначе, по его убеждению, она бы зашаталась и пала. Он сознавал, что необходимо дать обескровленному народу хотя бы какую-нибудь компенсацию за все, что он отнял, за все, что обрушил. Но и мысли в нем не было укрепить в огромной разноязыкой стране возникшее чувство единой семьи, спасавшее ее в дни лихолетья.

Он ничего не сумел предложить, кроме давно известного средства, вполне отвечавшего тайным пропастям его непознаваемой сути. Все та же подачка Больному Этносу – пусть он почувствует себя первым среди второсортных национальностей. А кстати и вечный громоотвод, вечную палочку-выручалочку тиранов, запутавшихся игроков и всяческой разномастной сволочи – разнузданное антисемитство. Так же поступят однажды и Готвальд, и обанкротившийся Гомулка, а в наш демократический век – все новоявленные нацисты.

Однако и этот обман всех надежд не стал последним его преступлением. Когда я думаю, чем увенчал он ужасный свиток своих злодейств, то все отчетливей понимаю – созданием нового человека. Новый советский человек – это не вымысел, не фантом, не выдумка пропагандистов. Новый советский человек способен, зная уже про все, про все океаны пролитой крови, все так же носить портреты Отца и так же благословлять его имя.

За что же он отдал Сталину сердце? Он навсегда ему благодарен за то, что Сталин освободил его от самой мучительной из обязанностей – обязанности совершить свой выбор. Не выбирать, что думать, как чувствовать, не выбирать, как поступать. О, это благословенное право отныне не ощущать ответственности ни перед миром, ни перед собою даже за собственный век на земле! И с этим сталинским человеком нам предстоит еще долго жить.

Сбылось предсказание Загорянского. Через месяц после кончины вождя Александр Исидорович снова был дома, а его тюремщики – за решеткой. «Поздней весною грачи прилетели» – то была тогда ходовая шутка. В электричках веселые пьяницы пели: «Зря тебе трепали нервы, Кандидат наук, Из-за этой жуткой стервы Лидки Тимашук». Пять или шесть газетных строчек прозвучали праздничным благовестом – люди моего поколения, даже и те, кто был постарше, не раз и не два потом признавались, что не было в жизни весны прекраснее.

<…>

Приступая к новой работе, я жадно искал себе опоры, мне нужен был некий путеводитель, который бы не дал мне заблудиться. Я ощущал свои изъяны – я недостаточно чувствую быт, естественная ходовая речь хотя и задерживается на слуху, но я ею не дорожу, как следовало бы, милее мне словесная вязь, детали не застревают в памяти, бог подробностей меня обделил. Но я был уверен, что все возместит мой южный запал, моя тяга к дискуссии. Я видел себя в ближайшем будущем политическим драматургом. Бернард Шоу, идол бакинской юности, был решительно оттеснен. Горький заступил его место. Это можно было понять: не он ли сделал позвоночником драмы социальное противостояние? И социальность ему не мешает изображать полнокровных людей, а уж его речевой отбор так точен, что сам творит характер. В таком восприятии, безусловно, было извечное преувеличение, но афористичность языка казалась мне тогда панацеей. (Впоследствии я себя часто ловил на том, что персонажи мои общаются между собою формулами.)

Понятно, что личная встреча с Горьким сыграла громадную роль в моей жизни. Статья «Мальчик», первых два абзаца второй статьи «Мальчики и девочки» (в них Горький высказывал надежду, что этак годам к двадцати девяти я напишу нечто недюжинное) накладывали на меня обязательства.

Я никогда не мог относиться к Алексею Максимовичу как памятнику, хрестоматийному герою. Все видел голубые глаза, старческие нежнокожие щеки с легким болезненным румянцем, все слышал окающий басок и помнил вдруг хлынувшие слезы.

Парадокс его многослойной личности таился в том, что этот исследователь людей со «всячинкой», да и сам – вместилище стольких противоречий, не жаловал противоречивых людей, не прощал им никаких поворотов, требовал монолитной цельности! Не мог заставить себя полюбить Владимира Ивановича Немировича-Данченко. Взволнованно надписал ему книгу. «Половиною успеха я обязан вашему уму и сердцу, товарищ». Но лишь через год, после конфликта с «Дачниками», он готов уже «поставить на место» этого чопорного конформиста. Этого тайного буржуа.

Такие мгновенные – большей частью несправедливые – переоценки, такие резкие перепады – почти непременная часть его жизни. Столько разрывов и столько разлук! Наверное, для политических авторов все человеческие связи имеют ценность весьма относительную. Вспомните переписку с Пятницким. Какой стремительный переход от восхищения и благодарности до «милостивого государя»! Куда подевалась вся любовь? Вообще, распространенные толки о чувствительности этого сердца кажутся мне гиперболизированными. Он обладал завидной способностью и к умилению, и к сочувствию, но душа его оставалась твердой, спокойно, например, воспринявшей смерть даже собственной маленькой дочери.

В своем праве выносить приговоры он никогда не сомневался. Недаром повторял то и дело, что чувство жалости унижает, что «страдание – это позор мира».

Больше всего не терпел он зависимости – ни душевной, ни тем более творческой. Его обращение к театру было сразу окрашено полемикой – равно идейной и эстетической – с предшественниками и даже наставниками. В своей первой пьесе он разрушал атмосферу чеховской драмы, во второй – бросил вызов Льву Толстому.

Непостижимая гордыня! Как примечательно его письмо, написанное Екатерине Пешковой, после премьеры «Дачников» в Петербурге»: «Никогда я не испытывал… с такой глубиной свою силу, свое значение в жизни, как в тот момент, когда после третьего акта стоял у самой рампы, весь охваченный буйной радостью, не наклоняя головы перед „публикой“… было что-то дьявольски хорошее во мне… я смотрел на них, искал врагов, а видел только рабов и несколько друзей».

Слава его быстро стала всесветной, и это мировое признание делало его ненавистным власти больше, чем все его произведения, выкрики, лозунги и призывы. Недаром Николай Энгельгардт в своей вышедшей в самом начале столетия «Истории русской литературы» упрекал его за успех на Западе и внушал, что это «успех очень позорный». Было от чего приходить в ярость!

В лето пятьдесят третьего года я бредил Горьким, я был уверен, что, следуя этому образцу, я напишу социальную пьесу, отвечающую законам искусства. Пора было приступать к работе. В июне мы с женой отправились в скромный дом отдыха под Москвой – он назывался «Зеленый курган».

В запасниках жизни немало даров. Всех слаще – творческая горячка! С рассвета я сидел за столом, и – верный признак хорошей формы! – все, что окружало меня, шло в дело – прямым или косвенным образом отражалось в рождающейся пьесе. Все воздействовало и находило отзвук – и эта проселочная дорога, и беззащитность вечернего поля, кусты боярышника и запах чобора с мятой.

И в восприятии персонажей я ощутил уже нечто чувственное. Особенно мне был близок Покровский, попавший под пресс властей адвокат, обескураженный и растерянный, мучающийся своей беспомощностью и пытающийся сохранить достоинство – трудней этого ничего не бывает!

Однажды меня подозвали к радио – Лаврентий Берия арестован. До нашего тихого уголка докатывались невероятные слухи – о танках на улицах Москвы, о драматическом противоборстве армии и госбезопасности, об обстоятельствах ареста. Берия был объявлен шпионом – это сразу же породило сомнения. Было понятно, что на вершинах разворачивается борьба за власть. Мне вспомнился юбилейный вечер в Малом театре, красавица Марфа, ее худощавый грузинский муж – где он сейчас? – но все эти мысли недолго кружились в моей голове, образы новорожденных героев вновь потеснили реальных людей.

Что будет с этой взрывчатой пьесой? Не думалось и не хотелось думать. И стоит ли портить себе настроение? В конце концов, «Молодость» вышла в свет в разгар гонений на «космополитов», а «Откровенный разговор» репетировался в дни «дела врачей» и выпущен был в день смерти Сталина. Разве судьба мне не ворожит?

Не слишком оправданная беспечность (впрочем, еще полтора года меня отделяли от тридцатилетия), но очень уж был я захвачен работой. Все исторические потрясения были бессильны меня отвлечь, нарушить установившийся ритм. В начале августа я финишировал. Как раз в Ильин день мы собрали вещи, поехали в электричке в Москву. За окнами неслась еще летняя, мирная августовская земля, но по желтеющему листу, все чаще мелькающему жнивью, по сумеречной томительной дымке угадывалось приближение осени – и яблочный Спас и второй покос.

Нет, нет, все будет отныне светлее. Недаром же и последние вести дышат долгожданным покоем. В Корее только что завершилось трехлетнее кровопускание. Под умелым командованием Рудакова, капитана первого ранга, на коронацию королевы прибыл в Лондон советский крейсер «Свердлов». Пятеро наших виртуозов – Ойстрах, Соболевский, Оборин, Малинин и Станислав Нейгауз – отменно выступили в Париже. Мир за окном, на планете, в стране…

Надежды, надежды, опять надежды. Пьеса, так страстно бурлившая ими, лежала в портфельчике, всю дорогу не выпускал я его из рук – вдруг ненароком забуду в поезде, этой потери не пережить. И стоило только мне задремать, как я увидел недобрый сон. Пьеса пропала, куда-то исчезла, я не могу ее найти. Отчаянье мое так велико, что кажется, я совсем задыхаюсь. Внезапно – словно из небытия – явился тот киевский монтер, нелепо наскочивший на мину. Я вновь услышал плачущий голос – тоскует, молит, зовет на помощь, я вновь увидел перед собою его обезумевшие глаза. В эту минуту я проснулся. Портфель был со мною, пьеса со мною, я шумно выдохнул воздух из легких. Не знал еще, даже и не догадывался, что сам я везу в портфельчике мину, готовую разнести меня в клочья.

Из главы IV. Эпитафия

И все же над всей чередой событий всего отчетливее одно, пусть растянувшееся на годы – пересечение моей жизни с жизнью этого человека.

После той встречи на семинаре – когда сразу же при его появлении все чудодейственно изменилось в конференц-зале Союза писателей, сразу же стало совсем иным, чем было всего минуту назад, – я видел его еще несколько раз.

Всегда на одном и том же отрезке – из проезда Художественного театра (так назывался тогда Камергерский) он заворачивал на улицу Горького (так называлась тогда Тверская). В этом не было ничего удивительного – он шел из дома в Театр Ермоловой, то был его постоянный маршрут. Удивительно, что всякий раз я испытывал то же странное чувство, что и тогда, в сорок восьмом, в конференц-зале.

Каким образом оно возникает? Если бы знать… Стендаль вспоминал, как в ложе оперного театра появился молодой человек и все (даже те, кто его не знал) почувствовали присутствие гения. Кто-то негромко шепнул: лорд Байрон…

Тайна воздействия тут не в славе (вошедший многим был незнаком) и не в самих стихах и поэмах (Стендаль был и сам не последний писатель) – она заключалась в магической ауре, которая исходила от личности. Определить ее невозможно, тем более – нельзя передать.

Вовсе не думая о приличиях, я с жадностью вглядывался в него. В массивную, грузную фигуру, в большое лицо, высокий лоб, в его внимательные глаза, мерцавшие из-под припухших век. Ходил он медленно, заложив руки за спину – казалось, ничто на земле не может поколебать его равновесия.

Многие годы с майского дня, когда я впервые его увидел, одолевала меня мечта, скрытая, жаркая, неисполнимая – быть поставленным однажды Лобановым.

И вот я отнес в театр, ермоловцам, своих новорожденных «Гостей» и сразу, всего через день, узнал: Лобанову пьеса пришлась по душе. И сам, не веря своей удаче, вошел я в арку на улице Горького и был проведен к нему в кабинет. За окнами знойный оранжевый август, а здесь тенисто и чуть прохладно. Он поднялся, большой, основательный, неспешно протянул мне ладонь – она была неожиданно мягкой.

Вместо приветствия он спросил:

– Это ведь драма, я не ошибся? Вы прежде комедии писали.

И «Откровенный разговор», и в еще большей степени «Молодость» к этому времени мне не нравились, и я испытал чувство неловкости.

– Да, это драма, – сказал я коротко.

Его озабоченное лицо просветлело.

– Это важно, – сказал он, – веселиться нам рано. Безобразное, конечно, смешно, если довериться Аристотелю, но правильно это скорей для историков. Чем мы серьезнее, тем правдивее. Комедия иной раз допускает, а иногда, бывает, и требует односторонности в характере. Драма к такому не расположена. Я мог бы через месяц начать. Вас это устраивает?

Меня устраивало.

– Ну вот, значит, мы вступаем в брак. Это накладывает на нас обязательства. Будем порядочны и верны. Не будем искать недостатков друг в друге. Хотя бы в тот срок, что пробудем вместе.

Пьесу артистам прочел он сам. Актеры охотно и много смеялись. Его ощущение жизни как драмы лишь обостряло его юмор. В нем есть известная закономерность. Где смех сомнителен, там не в почете слезы.

Помню, на первой репетиции он выглядел еще озабоченней, еще насупленней, чем обычно. Казалось, все время его гнетет какая-то неотвязная дума. Помню его глуховатый голос:

«Я старею. Хочется сделать спектакль, который дышит, а не задыхается. Поэтому я начну с азов. Простите, иногда это нужно. Попросту – даже необходимо. Мы плохо общаемся на сцене. Значит, пока идет спектакль, мы не столько приобретаем, сколько теряем непозволительно. Моя задача и состоит в том, чтобы наконец обнаружить усушку, утруску, бой посуды. Признайтесь в элементарных грехах, не испытывая чувства стыда. Сила штампов в том, что они естественны, как естественно чувство голода. Они становятся нашей природой. Возьмите ремарки во многих пьесах. У положительного героя ремарка „гневно“, у его антипода, как вы догадываетесь, „злобно“. Очень прилипчивая болезнь. Чтобы избавиться от нее, надобно точно определить, о чем думает каждое лицо. То, что оно произносит, вторично. Ведь мы молчим три четверти дня, если не больше, и в это время идет наша истинная жизнь. На сцене же мы все говорим, а думаем мало и о постороннем. Бойтесь потерять хоть мгновение, цена его слишком высока. Ежели только вы верно думаете, то я могу быть спокоен за слово. Мне нужно обилие ваших мыслей, пропущенных вами через себя, мыслей о предстоящих мыслях. Они есть в каждом физическом действии. Вот я верчу почти механически этот спичечный коробок. Бессмысленно? Ничего подобного. Я просто хочу себя успокоить.

В этом и состоит процесс: от мысли к действию, от действия к чувству… Помните, что и у молчаливого может быть активная роль. И может быть – самая активная. Вы говорите, а я молчу, но у меня созревают решения.

Секрет актерского мастерства – мыслить во время речи партнера. О чем вы думаете обычно? О том, чтобы не пропустить своей реплики. Нужно уметь подчинить контролера, сидящего в вас, себе – собеседнику. И слушать на каждом спектакле премьерно, а не как слышанное сто раз. Тогда вы будете не бедны, а богаты – в красках, в реакциях, в интонациях – все рождается от верного слушания. Секрет актерского мастерства – это богатство состояний.

Прошу вас помнить, что мы играем гуманистическую пьесу. Цель героев – стереть то, что их разделяет. Вернуть их семейственные узы. Для этого Петр сюда и приехал. Оттого его так тепло встречают. Но люди полярны, и взрыв неизбежен. Но он – итог стремления к миру, а не стремления к войне…»

Тема готовящегося взрыва, тема взрывчатых отношений была для Лобанова определяющей. В течение полугодовых репетиций он то и дело к ней возвращался.

«Никакой расплывчатости, никакой приблизительности. Если можно и так и этак – уж лучше никак. (Последнюю фразу, адресованную актерам, я часто впоследствии вспоминал, сидя за письменным столом.) Нет разминки и нет разгона. Тут с первой реплики в воздухе – пироксилин. Мы все научились „недоиграть“, а вы умеете „переиграть“? Забудьте милую вам „простотцу“. Ах, как мы все ее полюбили, „Визитная карточка мастеровитости“! Вздор. Разучились играть отношения, складывающиеся между людьми, отношение к бытию, к его тайнам. Отношение к труду дежурно-почтительное. Кто-то помер? Досадно. Ну, пошли вкалывать. Коль человек равнодушен к смерти, то к машине он вдвойне равнодушен. Мне нужно, чтобы диалоги при встрече были отмечены содержанием особой значимости и наполнения. Тогда есть с чего сверзиться в конце. Мне нужны подобающие векселя на старте для расплаты на финише гонки страстей.

Простотца, окаянная простотца… Забудьте, что вы советская женщина. Оскорбитесь, как аристократка. Вы сейчас герцогиня де Ланже, и перед вами юный Жюссак. Говорят, в современности все проще. Не проще. Только форма иная. Вы стерва? Что же из этого следует? Что вы теряете право на горе? Скажите, чем не финал романа: „А за фанерной перегородкой тихо и горько плакала стерва“. Впрочем, это скорее начало романа».

Закон энергии был для него, по-видимому, определяющим. Но я об этом задумался позже, а потому и скажу о том дальше. В дни первого постиженья Лобанова мне было еще не до рассуждений. Хотелось все разом впечатать в себя, не потерять ни единого слова, хотелось запомнить неизгладимо каждое скупое движение, каждый звук его глуховатого голоса и этот взгляд с его вечной заботой, с мерцанием неотвязной думы, устремленной поверх наших голов – куда? Если б я знал – куда…

Но между тем закончился год, и все мы встречали пятьдесят четвертый. В конце декабря в каком-то подвале расстреливали Лаврентия Берию, и всем нам казалось, что эти пути летят в кровавый кошмар былого, которое уже не вернется, – в змеиное шуршанье доносов, в такие же темные подземелья, в зарешеченные вагоны этапов, в лесоповалы, в снега Колымы. Пусть первая – летняя – амнистия и принесла разочарованье – выпустили воров и убийц, снова наполнивших улицы ужасом, а не тех, кто годами томился в зонах с «политическими» статьями, – верилось, что час уже близок, они окажутся среди нас. Впервые в новогоднюю ночь вдруг распахнулись кремлевские залы, впервые открылся свободный доступ в сакральную цитадель высшей власти, нет, что ни говорите, лед тронулся… И наш молодой новогодний праздник – в том голосистом кружке друзей – Люды Касаткиной, Инны Вишневской, Сережи Колосова, Юры Трифонова, Володи Саппака, Веры Шитовой, Инны Соловьевой и всех, кто собрался в ту светлую ночь в тесной квартирке нашей подруги, – был ясен, безоблачен, полон надежд. И я все рассказывал о Лобанове – он был тогда нашим общим светильником – взахлеб, не стесняясь своих восторгов. Все были так простодушно счастливы, что мне прощали мою патетичность.

То и дело ко мне слетались вести о премьерах «Гостей» – впервые на сцене я увидел их неподалеку, в Рязани, на первом спектакле был Ларионов – всевластный наместник, входивший в силу. Трепещущий директор театра подвел меня к плотному, крутолобому, немногословному человеку. (Через несколько лет он был уличен в приписках и покончил с собой.) В конце февраля я был уже в Питере – Меркурьев с Ириною Мейерхольд поставили пьесу в Большом драматическом. Этот спектакль вызвал у зала необычную по остроте реакцию. Да и артисты были отменные – прежде всего Полицеймако, похожий на страстного бегемота, могучий Лариков, трогательный Сафронов, молодая прелестная Ольхина. Выходя на вызовы, все они выглядели взбудораженными и немного растерянными – прием ошарашивал своей нервностью, почти истерической многозначительностью. Казалось, что в этот вечер зритель отвел свою коллективную душу после тридцати лет молчания. А дальше – банкетная ночь в «Астории», не расходились до самой зари, все были переполнены радостью.

Лобанов меж тем не торопился. Когда, вернувшись из Ленинграда, я гордо вошел в Театр Ермоловой, он репетировал с Якутом, Фивейским, совсем еще юным Андреевым. Он кратко осведомился о делах, показал мне на место рядом с собой и сразу же погрузился в работу. Лишь прощаясь, как будто невзначай, обронил: «Спектакль нужно ставить долго, иначе и не может быть – через два месяца я уж не тот, что его начинал. И чем я зрелее, тем это лучше для спектакля».

Но вот и середина апреля. Солнце высушило столичные улицы. Вечера становились все загадочнее, сулили счастливые перемены, прогоны в театре шли полным ходом. Как и первое представление «Молодости», московская премьера «Гостей» была назначена на второе мая.

Она состоялась в мое отсутствие. О том, как прошла она, я узнал со слов друзей и из телеграммы, присланной мне в больницу Лобановым, как было в ней сказано, «с согласия зрителей».

Я поправился ко второму спектаклю. Никогда не забуду, как собирался, как мысленно торопил минуты, как все поглядывал на часы. Я уж совсем было вышел из дома, когда прогремел телефонный звонок. Звонил артист Юрий Тихонович Черноволенко, исполнявший роль Кирпичева – деда. Сообщил, что спектакль отменен. Сначала я этому не поверил. Несколько дней еще жил надеждой, что все-таки я его увижу. Потом надеяться перестал.

Настала черная полоса. Я вновь заболел, заболел надолго. Вскоре свалился и Лобанов. Жена его рассказала мне, что спит он скверно, длинные ночи лежит с открытыми глазами. Мне просил передать: «Это прежде всего моя драма. Ему понять это трудно. Но время пройдет, и он поймет».

Я понял это сравнительно скоро.

В апреле следующего года врачи отпустили меня на волю. В дальнейшем выяснилось, что мне дали всего только краткую передышку, тогда же я думал, что наконец вырвался из палатной тюрьмы. После премьеры моих «Гостей», которой так я и не увидел, прошел почти год, вновь сияла весна, и на Девичке шумели дети. В Театре сатиры играли «Клопа», наши отечественные кинематографисты уехали в Канны, на фестиваль. Жизнь, из которой я выпал, словно из воздушного лайнера, летела куда-то в своем направлении, мне было трудно определить его. Должно быть, больничное существование сменяет угол нашего зрения, оно становится мозаичным – в поле его остаются картинки, не слишком связанные одна с другой. И чувствуешь себя не участником и уж тем более не делателем, а зрителем – уныло досматриваешь причудливый закордонный фильм. Он не имеет к тебе отношения. Еще чуть-чуть – и сеанс закончится.

Сейчас же я, на правах исцеленного, собрался сам навестить захворавшего – отправился в Боткинскую больницу, там проходил свой курс Лобанов. Давно уже я так не волновался – будто иду сейчас на свидание с любимой женщиной после разлуки. Разлука затянулась надолго, мы с ним не виделись больше года, каким он стал, что он испытывает, хочет ли он меня увидеть? Я много горя ему принес.

За этот драматический год я проводил в последний путь столько своих однопалатников! Из таинства смерть превратилась в быт. Но неожиданное известие, которое меня поджидало, когда я покинул больничные стены, взорвало мое оцепенение – в далеком Баку скончался отец.

Мое сиротство еще сильнее влекло меня к Андрею Михайловичу. И, поминая его лицо, я подсознательно в нем искал отцовы черты и находил их.

Я поднялся на второй этаж. В палатах почти никого не было – больные прогуливались с посетителями, радуясь первому теплому дню. Был пуст и длинный сквозной коридор, только какой-то человек сидел у щербатого подоконника, порою поглядывая в окно. В растерянности я стал прохаживаться по коридору – туда и обратно. Человек, сидевший у подоконника, сочувственно на меня посмотрел, потом не без интереса осведомился:

– И долго вы будете так курсировать?

Не было ничего удивительного, что я не узнал его с первого взгляда. Он так изменился за этот срок – сжался, осунулся, исхудал. Большое лицо как будто уменьшилось, и только в глазах я снова увидел знакомую неотвязную думу. Мы обнялись, и сразу же исчезли мои сомнения в необходимости и оправданности моего появления. Он уже знал о моей беде и коротко выразил мне сочувствие. Но, как всегда, ни единое слово не было у него неисполненным. Привыкший за этот год к пустыне, я ощутил, что не один.

Я спросил его, стало ли ему лучше. Немного помедлив, он произнес:

– Сплю скверно, а если уж повезет, то сны серые, скучные, как заседания. Ничего возвышенного не показывают. Алексей Толстой любил рассказывать, что ему периодически снится, как он встречается с Николаем Вторым на улице Горького. У телеграфа. Любопытно. Нет, ничего похожего. Выйду отсюда, надо работать. Что ставить? Классику не очень-то хочется. Говорить надо о том, что болит.

Он сказал, что будущее театра, очень может быть, в аскетизме формы, обнажающем глубинную мысль.

– Аскетизма формы обычно боятся. Это понятно – он обнажает скудость и пустоту нашей сути. Но какая скрыта в нем выразительность! Мы о ней даже не подозреваем. А кроме этого в нем заложен почти инстинктивный протест против пошлости.

Почти без связи с предыдущим добавил:

– Я все думаю, может быть, мы, старики, не даем сказать свое молодежи? Говорят, что это праздный вопрос. Как же – единое мировоззрение… Мировоззрение – почтенная вещь, но дело-то в мироощущении.

И вдруг усмехнулся:

– Вот написал бы такую пьесочку о молодом патетическом режиссере. Строил театр, опрокидывал авторитеты, бурлил, как чайник, иной раз добивался чего-то. Теперь он в Боткинской больнице.

Его выписали, потом вновь уложили. В сущности, он пролежал всю зиму, и только к следующему лету ему относительно полегчало. Его жена и преданный друг Мария Сергеевна сняла дачу в Болшеве, там он и прожил подряд два сезона.

Несколько раз я к нему приезжал. Вылезал из полупустой электрички, садился в автобус и ехал на нем до самой последней остановки. Потом шагал по дремотным улочкам, мимо сплошных дощатых заборов – за ними мелькали летние платья, цветные пижамы и сарафаны, звучали негромкие голоса и патефонная дачная музыка. И снова, вместе с умиротворением от этой загородной тишины, от влажной листвы и вечного неба, во мне зарождалась невольная дрожь: сейчас, сейчас я его увижу.

Я думал о том, что эта радость – последняя из оставшихся мне. Мое здоровье не улучшалось, я редко выходил из больниц, а выйдя, вскорости возвращался. Моя работа меня не радовала, я чувствовал, что пишу не то, жилось нелегко, заботы множились, сердце давила привычная тяжесть.

Но когда я нетерпеливо шагал по улицам, сомлевшим от зноя, переполненный ожиданием встречи, легче дышалось, и я распрямлялся, мне даже казалось, что я осязаю забытое прикосновение счастья. Мир, окруживший меня кольцом, уже не казался жизнеопасным. Но, в сущности, что же такое любовь, если не преображение мира, а стало быть, и примирение с ним?

Лобанова я находил в лесочке, сидящим на низкорослом пеньке. Книга валялась поодаль на травке, он смотрел на свой зеленый приют сосредоточенно и печально – все та же неотвязная дума.

Я глядел на него, почти боясь вдруг обнаружить свое присутствие. Не только оттого, что боялся нарушить течение его мыслей, но главным образом потому, что наблюдать, как молчит Лобанов, было захватывающе увлекательно. Спустя много лет я прочел у Бунина о том, что Чехов сидел на скамье, почти неподвижно, о чем-то думая – «сидит он так, час-полтора…». Сначала я испытал недоверие – неужто же нервный и гордый Бунин все ждал, пока Чехов его заметит, так долго, так терпеливо ждал? Но стоило вспомнить болшевский день, и недоумение сразу исчезло. Можно следить почти бесконечно за тем, как молчит такой человек.

Мы проводили в лесу полдня, он охотно рассказывал о своей юности, о людях, с которыми начинал, ему, как всегда, хватало штриха, чтобы портрет неожиданно ожил. Так, говоря об одном артисте, очень талантливом человеке, к несчастью все последние годы появлявшемся на трибунах чаще, нежели на родных подмостках, он словно невзначай усмехнулся:

– Да, стал таким общественным деятелем, что просто некогда роли учить. А был мистическим экспрессионистом. Такой, весь в себе, непознаваемый. На прическу его обратили внимание? Это ж главный элемент декорации. Наиболее прочная опора. Но все однажды его остригли. Не то в больнице, не то в кутузке. И почва ушла из-под его ног. Вся сила, оказывается, была в локонах. Такой Самсон с персональным окладом. В локонах и была вся сила. Они, разумеется, потом отросли, но он уже растерялся навеки. И испугался. Стал суетиться. Должно быть, достаточно ясно представил, как снова стригут, но уже не в больнице. Снаружи, естественно, все как прежде – и представительный, и нездешний. Правители смотрят и уважительно переговариваются между собою: «Да, это артист. Ничего не скажешь».

Почти без всякого перехода Лобанов заговорил о пошлости.

– Свойство, насыщенное агрессией. Добродушная пошлость скорее – глупость. А настоящая пошлость зла и наступательна в каждой мелочи.

Только сферы приложения разные. Вельможа себя утверждает в президиуме, жена вельможи – в своей квартире, но суть одна, я слушал однажды, как хорошенькая супруга начальника разговаривала со своей портнихой. Захотелось взять эту красотку и бить ее головой по мужу.

Прервав себя, покачал головой:

– Непривычен изъясняться, как Шиллер, но если рядом стрекочет пошляк, чувствую яростную потребность из протеста заговорить по-шиллеровски – возвышенно, даже несколько пафосно.

Он с жадностью мечтал о работе, сменяя друг друга, толпились образы, столько замыслов – и все пропадают! Однажды, уже зимой, в Москве, заговорил с лукавой улыбкой о пьесе «Обыкновенное чудо». Шварц ее только что выпустил в свет. Тогда она называлась «Медведь».

– Очень, очень изящная пьеса. Шварц вообще изящный автор. Видно, что знает больше, чем пишет. Мудрец, но мудрость его не давит. Такая веселая, легкая мудрость, оставляет пространство для вашей мысли. Отсюда и ощущенье изящества. Оно связано с воздухом и простором. Мне кажется, я себе представляю, как надо бы эту вещь решить.

Особенно ясно вижу охотника, ученика и палача. Охотник – желчный такой господин, мнительный, все глотает пилюли, очень завистлив и подозрителен. Как пожилая примадонна. Носит награды и чистит их замшей. Его ученик одет, как грум в фешенебельной альпийской гостинице. Брючки гольф, сюртучок ливрейнообразный, стар, лыс, в глазах у него тоска, и все еще ходит в учениках. Палач выглядит, как парикмахер-красавчик. Галстук-бабочка, лаковые туфли. Черноволос, блестящий пробор. Учтивый щеголь. «Чего изволите? Голову отрубить? Момент!» Вы смеетесь? А знаете отчего? Совпадает с интимными представлениями. Смеются ведь не из‑за того, что смешно, – от внезапной радости узнаваемости.

То и дело возвращался к Островскому. Один из великих его спектаклей, волшебные «Бешеные деньги», шел у ермоловцев много сезонов. Вот уж где был предел изящества! Все крупно, все так зрительно ярко, но ничего от тяжеловесности. Узорчато-кружевная пена, легкое пряное вино, веселая кавалерийская рысь, и все это летящее зрелище одето в воздушный розовый цвет, трогательный в своей беззащитности. Теперь он задумался над «Банкротом».

Он фантазировал, как Большов придет к дочери из долговой ямы под руку со своим конвойным. Последнего будут кормить и поить, заискивать перед его мундиром. Выйдут из оркестровой ямы и в ней же будут они исчезать. При последних словах Большова «Не забудьте бедных заключенных» со стуком закроется решетка. С аппетитом описывал танец Липочки, пышной, дебелой, высокогрудой. Раз-два-три, раз-два-три… И всякий раз при счете «три» она делает этакий пируэт. В ответ в шкафах дребезжит посуда и жалобно трясутся полы. Рисположенского будут валить на софу и вливать ему в рот водку, насильно, со сладострастным восторгом, с громкими криками торжества. В этот момент за окном зазвучит ликующий колокольный звон.

У Шекспира он больше всего выделял «Антония и Клеопатру».

– Вот над чем бы работал я с наслаждением. Показать, как бездарный Октавиан изуродовал, изувечил жизнь талантливому мужчине, талантливой женщине. Как государственная машина уничтожила беспримерное чувство.

Тут, усмехнувшись, он замолчал, сопровождая свои слова коротким красноречивым жестом – мягкой ладонью сдавливал горло. Потом негромко произносил свое любимое четверостишие – он вообще почитал Державина:

– «Поймали птичку голосисту И ну сжимать ее рукой. Пищит бедняжка – не до свисту, А ей твердят: пой, птичка, пой!» Счастливые люди вы, литераторы. Взял лист бумаги, взял карандаши – кум королю. Поди достань.

Стало ясно, что он потеряет театр. Дело было не просто в слабеющих силах – то был не более чем предлог, впереди у Лобанова еще был один из лучших его спектаклей – «На всякого мудреца…» в Театре сатиры. (Это «обыкновенное чудо» стало достойным венцом его творчества.) Дело было в том, что Лобанов не вписывался в ту художественную среду, в которой ему выпало жить.

Все человеческие характеры были исходно поделены на положительных и отрицательных. И те и другие приобрели едва ли не родовые признаки, которым должны были соответствовать. С ними они начинали пьесу, с ними из нее уходили. Лобанову часто вменяли в вину, что его негодяи ярче, острее и безусловно притягательней своих положительных противовесов.

– Как быть, – устало кивал Лобанов, – положительный Федор всегда натужен, точно сохою по камню пашет, зато отрицательный Ромуальд и движется, и говорит, как танцует, легко и ловко, зрителю в радость. А уж втолковывать идеологам, что отрицательный герой должен ощущать себя мучеником, это совсем пустое занятие.

Театр у Лобанова отняли, и он остался «свободным художником». «В плену болезни и обстоятельств», – усмешливо добавлял Лобанов к этому гордому определению.

Эта расплата была неизбежна. Прежде всего, не простили «Гостей» – чуть ли не год во всех документах, в «программных выступлениях» прессы писалось о «клеветнической пьесе». Но кроме этого прегрешения власти безошибочным нюхом чуяли в нем инородное тело, не говоря уже о душе. Он уклонялся от представительства, он избегал больших кабинетов и не искал симпатий министров. Терял он и поддержку актеров, они полагали – не без оснований, – что эта лобановская суверенность вредит положению театра. Круг верных сердец во главе с Андреевым сжимался с пугающей быстротой.

Но он ничего не мог поделать. Можно унять идейный конфликт, но эстетическое неприятие – увы! – невозможно преодолеть. Он был не властен простить эпохе ее историческую бездарность, ее беспросветно болотный цвет, ее язык и аббревиатуры. Он органически был неспособен употреблять такие слова, как «партучеба» или «райком», его откровенно от них тошнило – не столько даже от содержания, сколько от этого тусклого звука. Он был человеком ушедшей России, он прожил в ней только семнадцать лет, однако навеки впитал в себя ее историю и культуру, музыку речи и музыку жизни.

Он тосковал без своих ермоловцев, без этого здания на Тверской, в стенах которого он оставил столько своей души и ума, столько неукрощенной страсти. Но не хотел, чтобы это видели. Однажды, в ответ на слово сочувствия, сказал мне:

– Нет, все не так уж плохо. Только безмерно тщеславным людям жизнь кажется хуже, чем она есть.

Во фразе этой не было фальши. Как не стремился он к прожекторам в счастливые дни своего цветения, так не страдал и от их отсутствия теперь, когда был, казалось, забыт. Люди подобного масштаба остро чувствуют прелесть безвестности и находят в ней странное удовлетворение.

Из главы V. После беды

«Еще земля снежком дрожит, А март дрожит на балконе. Трамвай дребезжит. Сержант ворожит. В стеклянном своем флаконе. Март, март. Мне тридцать лет с небольшим. Еще мне вполне доступно Взбираться на кручи, лететь с вершин И время тратить преступно».

Все обстояло не так идиллично. Верным было лишь то, что тридцатилетие я отметил и впрямь недавно – несколько месяцев назад. Почти перед самым днем рождения меня выписали из «Высоких гор», широко известной в Москве фтизиатрической больницы, занявшей княжеский особняк в громадном парке – зеленом острове среди асфальта и камня столицы.

Меня привезли туда прошлым летом из маленькой деревеньки Репихово, куда мы уехали – я и жена – сразу после разгрома «Гостей». Там мы жили тесным кружком – Юрий Трифонов с Ниной Нелиной, певицей, служившей в Большом театре, Лев Гинзбург, германист-переводчик, тоже с женой, и театроведы Константин Рудницкий с Татьяной Бачелис.

Дни были долгими, точно заснувшими под неподвижным дремотным небом, я убеждал себя: все образуется, я спокоен, и меня не волнуют ни вести из города, ни газеты, которые все клянут мое имя.

Начавшись с грозного – на всю полосу – постановления в «Советской культуре», озаглавленного «О пьесе Л. Зорина „Гости“», внимание прессы ко мне не скудело. Печатались статьи и обзоры, отчеты с писательских собраний, благонамеренные обличения «очернителя и клеветника» – я стал пристрелянной, легкодоступной мишенью.

В разгаре этой лихой кампании я был в больнице – одна за другой последовали две операции, и реальная хирургия в какой-то мере заслонила собой литературно-политическую. А вырвавшись из больничных стен, я жадно впитывал воздух воли, светла и прозрачна была тишина, утренняя земля сладко пахла, совсем уже близок был первый покос.

Люди, которых свело то лето, были молоды и жизнелюбивы, все пережили безумие сталинщины, но не утратили оптимизма. Я тоже, вопреки обстоятельствам, биологически сохранял неприкосновенный запас надежды. Однако ничто не проходит бесследно – ни операционные травмы, ни испытания души. Сравнивая те и другие, я чувствовал, что ночи в палате были легче дня премьеры «Гостей», отмененной за час до ее начала. Господи, так я и не увидел того единственного спектакля – когда он шел, сидел в коридоре, смотрел на Москву в первомайских огнях и слушал сбивчивый говорок бедного старика ампутанта. Его, как меня, готовили к выписке, он все еще ощущал свою ногу, с которой несколько дней как расстался. Намучился с ней он сверх всяких мер, но как теперь жить? Он строил планы: поедет в деревню, там оклемается, будет посиживать на пенечке под солнышком, надо отогреваться…

Каюсь, меня помутило, как хмель, грешное запретное чувство – вот мы с ним рядышком, у окошка, два собеседника-сопалатника, и до чего же несходны судьбы! Жизнь его, в сущности, прожита, а у меня еще все впереди. Он не чувствует ни запахов мая, ни вешней радости, а между тем за несколько кварталов отсюда, на улице Горького, в Театре Ермоловой Лобанов показывает «Гостей». Еще пять деньков, и я их увижу. Все-таки добра ко мне жизнь!

И в самом деле, уже наутро мне принесли телеграмму Лобанова, посланную «по просьбе зрителей», а вслед за ней – телеграмму друзей.

Все это грянуло и пронеслось – внезапный обвал с вершины в пропасть, недолгое пребывание дома, снова больница, палата, каталка, снова операционный стол. И вот наконец я в беззвучной деревне, ловлю себя то и дело на мысли, что я и сам теперь ампутант, как тот старик, – сижу на пенечке, стараясь обогреть свой обрубок, невидимый стороннему взгляду. Отрезали часть моего существа, и эта отсеченная часть болит, ноет и стонет, стонет, совсем как отнятая нога. Как скоро сомкнулись наши дорожки, не так уж, выходит, они несходны. То был для меня хороший урок.

Пришла пора научиться бесстрастию и укротить свой бакинский огонь – это было нелегким делом! Проще всего мне было с Трифоновым, в его молчаливости и основательности поистине было что-то целебное. Думаю, не одни только гены слепили его характер и облик. Светлое детство в «Доме на набережной», взорванное казнью отца, разлукой с матерью, одиночеством, полуголодной сиротской юностью, все побуждало к душевной аскезе, накрепко сомкнутым устам, брезгливой боязни лишнего слова и всяческой суетливой возни. Бесспорно, он был человеком страстей, но он их загнал в глухие укрытия – туда невозможно было добраться, и оставалось только догадываться о честолюбии и готовности к штурму. Была в нем неброская прочная мужественность, не та, что стремится себя обнародовать, чем небрежно приоткрывает тайную в себе неуверенность, – нет, неподдельная и надежная. Кроме того, он был спортивен. За день до случившегося со мной несчастья мы упоенно играли в футбол с мальчишками, жившими по соседству.

Игра проходила под жарким солнцем, что также имело свое воздействие. Помню, что сон был тяжел и тревожен, а утром, едва я раскрыл глаза, с изумлением почувствовал в горле какое-то грозное клокотанье. Я не успел позвать жену – потоком хлынула алая влага. Это нельзя было даже назвать кровотечением – слишком скупо, настоящее извержение крови. В несколько коротких минут ею залиты были и пол, и стены, не хватало платков и полотенец.

Беда моя стряслась в воскресенье, само собою – не в будний день! Нельзя было найти никого, кто имел отношение к медицине. Только на следующее утро жена наконец привезла из Абрамцева старую женщину, фельдшерицу. Громадной узловатой рукой, привычной к любой мужицкой работе, она умело вкатила мне в вену хлористый кальций, и час спустя кровь стала сворачиваться в черные сгустки.

Ненадолго. Сразу после полудня красный ручей заструился вновь. Градусник стал зловеще накаляться, температура ползла к сорока.

Стало ясно, что надо возможно скорее эвакуироваться из Репихова. Трифонов выбежал на дорогу, пытаясь остановить машину. Пять или шесть пронеслись, как ливень, одна «Победа» затормозила – хозяин был добрым человеком. Меня осторожно погрузили, жена села рядом, Юрий насупился. Можно было легко понять – он не уверен, что я доеду. Да я и сам в это мало верил. Все эти дни смерть была так близко, что уже не казалась невероятной, предназначенной для кого угодно, только не для тебя самого.

Я уже понял – она возможна. И по дрянной литераторской сути даже посматривал со стороны – и на нее, и на себя. Страха не было, это я твердо помню, еще я был молод для страха смерти, было безмерное удивление: вот оно, значит, как это просто! Было досадно и обидно: я уже этого не опишу. Впрочем, как и всего остального.

– Прощай, – сказал я, не забывая, что должен держать себя по-мужски.

– Прощай, – сказал Трифонов, – жаль, что так вышло.

Я очень любил его в эту минуту.

Машина тронулась. В то же мгновение я сразу залил кровью салон, бедный водитель не шелохнулся, а я не находил себе места – вот ведь награда за доброту!

Беды, однако, на том не кончились. При переезде через речушку неожиданно затрещали мостки. Мы поползли назад колесами. Водитель молча жал на педаль, терпение этого человека, должно быть, ковалось всей его жизнью. Жена невольно сжала мне руку. Вода подступала, еще чуть-чуть, и она уже будет вровень со стеклами. Но я лишь смотрел, вполне отрешенно, голова моя гудела от жара, и пламя заливало глаза.

Вот тут наконец нам повезло. На дороге появился бульдозер. Кинули трос, нас подцепили, несколько могучих усилий, и мы выбрались на дорогу, в густую благословенную пыль.

В тот же вечер я был доставлен в Первую градскую больницу, а еще через два-три дня переведен в «Высокие горы».

Здесь я провел четыре месяца. Начались эти черные дни со знаменитой третьей палаты – мало кто покидал ее сам. Мои сопалатники умирали чаще всего в предрассветное время. Я научился узнавать первые признаки агонии – бледность вперемежку с румянцем, зарождение хрипящего клекота, весь его путь от легких к горлу и судорожные поиски воздуха. Я вскакивал со своей кровати, быстро накладывал умирающему жгут немного выше колена и бросался за дремавшей сестрой. Но редко когда удавалось отбиться – на краткий срок, до другого рассвета.

Мое положение было не лучше. Вердикт профессора был суров. Впоследствии удалось узнать – все были непреложно уверены, что мне из третьей палаты не выйти. Каверны не оставляли мне шансов. Великий Лев Константинович Богуш, сделавший три года спустя спасшую меня операцию, так объяснил мою беду:

– Поймите, нервное потрясение сразу находит слабое место в человеческом организме. Если хрупки сосуды мозга, тогда оно вызывает инсульт. Сердце сдает – грозит инфаркт. Но вы еще молодой человек и ваше мозговое хозяйство на нынешний день не прохудилось. Сердце у вас тоже изрядно – недаром же играли в футбол. А вот был у вас в отрочестве плеврит, он-то и оказался миной. Потрясение нашло слабину.

– Да я не ощущал потрясения! Спросите жену, я был спокоен.

Богуш усмехнулся:

– Тем хуже. Лучше бы выпустили пары.

Но эти разумные разговоры мы вели уже в пятьдесят седьмом. А сейчас, в пятьдесят четвертом, было не до академических диспутов. Я лежал, отвернувшись к стене, прикрыв глаза, подыскивал рифмы. Стихи складывались – строфа за строфой, их и не думал записывать, в памяти уцелели обрывки. «И я испытал отлученье от жизни И знаю, как эти минуты свирепы, Но пальцами хрустни, но зубы стисни, Бессмысленны крики, и слезы нелепы…»

– Нелепо, – повторял я, – нелепо. Мне еще нет тридцати лет, жизнь уже подошла к концу.

Я и подозревать не мог в это немилосердное лето, что до конца еще далеко, что я переживу почти всех, кто вслух или молча прощался со мною в тот солнечный репиховский денек. Первой из нас ушла жена Трифонова, потом жена Гинзбурга, за нею сам Гинзбург, настал черед и моей жены, умер Трифонов, умер Рудницкий. А я, кто был обречен стать первым, сегодня пишу этот мартиролог.

Но жизнь, от которой я был отлучен, продолжалась и в той юдоли, названной «Высокими горами». По вечерам для ходячих больных крутили кино, приезжали лекторы – люди, выпавшие из колеи, не должны были забывать о том, что происходит в их государстве и что заботит всех их сограждан.

Лекции о состоянии дел в идеологии и искусстве были в своей значительной части посвящены, хоть звучит и нескромно, бедному автору этих строк. На обитателей больницы обрушилась нелицеприятная правда о злонамеренном драматурге. Слова – одно грознее другого – наполняли слушателей мистическим ужасом. Вскоре распространилась весть, что обличаемый супостат укрылся рядом – в третьей палате! То и дело близ нее возникали любители острых ощущений, то и дело до меня доносился их опасливый шепот: «Вот он…»

Нельзя отрицать, что пьеса вела крутую игру со своим временем. В пору, когда я писал «Гостей», Берия был еще в полной силе. До двадцатого съезда с хрущевским докладом еще оставалось три долгих года. Такое опасное опережение вряд ли могло сойти мне с рук. Наивно было не взять в расчет и потребности массового сознания жить клишированными представлениями, его способности окаменеть в формах, предписанных ему свыше. Добавьте к этому тридцатипятилетнюю обкатку, утюжку, ежедневное вдалбливание одних и тех же привычных слов. Помножьте действие этой машины на стойкий, въевшийся в гены страх, парализующий волю к мысли. Надо ли было мне удивляться, что «Гости» были встречены ненавистью?

Но – не общей. Не знаю, сумел бы я выплыть, если бы не оказалось и тех, в ком мое сочинение вызвало отзвук. Сразу после его обнародования я стал получать множество писем, немало их шло из лагерей. Февральский номер журнала «Театр» передавался из рук в руки. Когда над бедной моей головой грянула державная буря, незнакомые корреспонденты стали писать о своей солидарности. О многих из них я узнал не сразу. Так, уже лет тридцать спустя Даниил Гранин с истинной щедростью вручил мне несколько ветхих страничек – герой его книги «Эта странная жизнь», теперь знаменитый профессор Любищев, рассказывает о переписке с инстанциями. Хочу привести несколько выдержек, они и сами по себе любопытны, да и все, что так или иначе связано с выдающимся человеком, интересно не для меня одного.

«2. Разговор с Василием Ивановичем Ивановым (отдел пропаганды и агитации)… Иванов, довольно пожилой солидный мужчина, сначала заявил о своем уважении к представителю старой интеллигенции, а потом стал разъяснять разницу между „Крыльями“ Корнейчука и „Гостями“ Зорина. Он заявил, что истинная сущность обвинений Зорина в клевете сформулирована нечетко и что дело в том, что Зорин указал, что власть развращает и что у нас складывается новая буржуазия и высший свет. Что объективным законом советского строя является то, что такие разложившиеся люди выявляются и подвергаются наказанию, между тем как по Зорину выходит, что советская власть закономерно такие явления, как Кирпичев, порождает. Поэтому за „Гостей“ чрезвычайно ухватились наши враги в Би-би-си, „Голосе Америки“ и даже английском журнале „Экономист“, обычно совершенно не касающемся вопросов литературы.

…Я ответил, что появление новой буржуазии, высшего света – несомненный факт. Он не является закономерным порождением советской власти, но вполне закономерным порождением того культа личности, который у нас господствовал последние годы до пятьдесят третьего, когда без личного участия Сталина и солнце не всходило, и земля не родила, и что такое нарождение нового высшего класса представляет собой огромную опасность для всего дела социализма.

…Поэтому я и сказал, что в обвинении Зорина в клевете смешиваются две вещи: 1) возможность закономерного порождения разложившихся бюрократов советской властью и 2) такая же возможность как следствие культа личности… Он ответил, что „мы не настолько наивны, чтобы не заметить того политического вреда, который имела эта пьеса“.

…В конце я заявил, что удовлетворен беседой, так как для меня сейчас вполне ясны психологические основания кампании, поднятой против Зорина, но я все-таки сохраняю свое старое мнение, что эта кампания была не нужна».

Могу теперь только вообразить, как тронули бы меня строки ученого с его стойкой приверженностью системному мышлению, если бы я их прочел в ту пору. Но и нашедшие меня письма творили свое благое дело. То повседневное одиночество, к которому присужден литератор, часто с ним шутит дурные шутки. То и дело его охватывает мучительное ощущение ненужности своего труда. Оно поселяется рядом с ним, как домовой, как нечистая сила, анчутка, злыдень, вот-вот увидишь его омерзительные черты, его издевательскую ухмылку. Кажется, что тебя спасает одно только твое графоманство, неутолимая страсть к бумаге, к чертову письменному столу. Внушаешь себе: будет ответ – отлично, не будет – быть по сему, ты должен излиться, исторгнуть плод. И все-таки есть тайная связь меж тем, кто пишет, и тем, кто читает, даже если не знаешь о нем, даже если он не прочтет. Не только ты зовешь его к чтению, но и он толкает тебя к перу. Тут есть биополе, словно бы сотканное из этих двух взаимозависимых и взаимодействующих сил. Но все ж, когда однажды услышишь неведомый отклик издалека, он прозвучит как благовест. А если к тому же он донесется в твой горький час, то дорог вдвойне – он искупает любое лихо.

Но и друзьями я не был забыт. Те, кто остался, меня навещали, об одном из них расскажу подробней – личность этого старика весьма характерна для целой ветви его генерации интеллигентов.

Звали его Леонидом Исаковичем. Его фамилия была Рузер, фамилия широко известная среди ветеранов-большевиков. Он вступил в партию в девятнадцатом веке, в самом последнем его году, был участником, похоже, всех съездов, начиная с памятного второго. В дни Гражданской войны был в Одессе «диктатором» (сколь ни странно, был такой титул). В этом качестве он описан Катаевым в известной повести «Зимний ветер».

В конце двадцатых он удалился на периферию общественной жизни, и это спасло его в тридцать седьмом. Казалось, что худшее позади, в сорок девятом он отпраздновал полвека пребыванья в рядах. Через месяц после дня юбилея ударил его двенадцатый час.

Даже изобретательный следователь не смог ничего для него придумать, и он был отправлен не в лагерь, а в ссылку, куда-то за тысячу верст от Норильска, в забытый Богом зверосовхоз. Там он работал плановиком и присылал бодрые письма, сообщал, что старается обеспечить выполнение планового задания, надеется на небо в алмазах. И впрямь, минуло пятилетие, он вернулся, но с гаснущими глазами – от ослепляюще белого снега старик заработал глаукому.

Мы были с ним шахматными фанатиками, и он принес мне в больницу подарок – фигурки из слоновой кости в дырчатой черно-белой коробке, служившей одновременно доской. Подарок поистине символический – эти шахматы с ним прошли все этапы, были с ним и в тайге, и в тундре – до семнадцатого и после семнадцатого. И был с ними связан один сюжет – уже в период зверосовхоза.

Для Рузера в эти стылые годы самым тягостным было отсутствие общества, в отличие от прежних отсидок не с кем было слова сказать. И тут появился один томич, который мог бы ему сгодиться. Тоже партиец с могучим стажем, почти таким же, как у него, тоже преподаватель марксизма и тоже отчаянный шахматист. Увы, они меж собой не поладили.

Мне это было трудно понять. Можно быть близким друг другу по возрасту, по биографии, по среде и все же не ощутить симпатии. Согласен. Но все это не резон, чтоб отказаться от партнера. И где? В этой вечной мерзлоте, в неволе, в покрытой снегом пустыне? Пожертвовать, вопреки рассудку, единственной эскапистской возможностью? В самом деле, для тех, кто предан Каиссе, мир шахмат вполне способен стать еще одним – параллельным – миром, не менее подлинным, чем реальный.

Старик усмехнулся – со стороны действительно это необъяснимо. Но он ничего не мог поделать, ни общение, ни даже партнерство с томским марксистом были немыслимы – закоренелый меньшевик!

Я не знал, каков был мой Рузер в юности, не думаю, что благостным малым, но в пору, когда мы свели знакомство, он был добросердечен и нежен. После пятилетней разлуки я вновь оценил и его надежность, и преданность тем, кого он любил. Его нелепая ортодоксальность выглядела скорее трогательной, я, еще молодой человек, смотрел на старца как на ребенка, с теплым снисходительным чувством. Прошли годы, и прошла умиленность, явилось жестокое раздражение. Вот кто решал нашу судьбу! Не в тундре, еще на заре столетия все эти страстотерпцы ослепли! Дорого обошлась их незрячесть. Помилуй Бог, да чем они думали?

Но в августе пятьдесят четвертого я только бормотал про себя: Господи, на краю земли два полоненных старика, раздавленные катком режима, лишенные собственной судьбы, всех прав на свете, даже прав старости, все еще сводят давние счеты, все еще не могут закончить ульяновско-аксельродовский спор!

О Ленине он говорил с придыханием. То, что в собрании сочинений вождя и стратега он упомянут несколько раз, его полнило гордостью. Он признался мне, что, когда при аресте был у него изъят документ с ленинской подписью, он смерти возжаждал – этой утраты снести нельзя. Он объяснил мне: вы понимаете, он забирался рукой вам в голову и все расставлял по своим местам. Было смешно ему возражать.

Впрочем, однажды они, делегаты, взбунтовались – проклятые меньшевики возобладали, и вот Ульянов в тактических целях пошел на уступки. Непримиримые были шокированы подобной гибкостью и роптали. Ульянов крикнул: вы рассуждаете, точно вы победили! Очнитесь! Ну, посмотрите-ка на меня. Разве похож я на победителя?

– Да, – с нежностью улыбнулся Рузер, – вид у него был неказист, мятый пиджак, шарфик на шее, кто-то даже расхохотался. Разумеется, он всех убедил. Все-таки всегда и везде, даже в час поражения, он был победитель.

Слушая старика, я думал, что Ленин, бесспорно, был наделен мощной гипнотической силой, как принято теперь говорить, то был харизматический лидер. Что было в основе такого воздействия? Тут не хватило бы никакого интеллектуального превосходства, тут требовалась прежде всего его патетическая самоуверенность.

Он был органически убежден, что все, кто его окружает, – дети, все – нерадивые ученики, их нужно бить по пальцам линейкой, ставить в угол, сечь и пороть. Как и полагается детям, они возбудимы, эмоциональны и могут иной раз послушаться чувства, а не закона целесообразности. Лишь предоставь их самим себе на день, на час, на одну минуту – тут же они наломают дров, наделают глупостей, нашкодят. А главное – никогда не будут ни счастливы, ни благополучны. Меж тем быть счастливыми им несложно, нужно лишь делать то, что он требует, втолковывает, внушает, велит. Все, что им кажется нестерпимым, необходимо перетерпеть. Не для него – для собственной пользы. Только не рассуждать и не спорить. Довериться тому, кто умней и лучше знает то, что им надо.

Учить и опекать несмышленышей, всякий раз всей пятерней лезть в их головы и все расставлять по своим местам – тяжкий крест, но таков его долг. Архитрудно и архисложно, но ведь другого не остается, когда имеешь дело с детьми, не понимающими ни жизни, ни уроков истории, ни диалектики. Никому не передашь этой ноши – все глупее его. Будь то Плеханов или Лев Николаевич Толстой. Что поделать? У всех в голове каша.

Когда живешь на такой высоте год за годом, отчетливо сознавая, что любая полемика – трата времени и что, в сущности, всякое несогласие жалко, плоско, либо младенческий лепет, либо старческий вздор, не стоят внимания, лишь презрения и издевки, когда постоянно и неуклонно ты должен идти другим путем, не тем, которым шли до тебя, не тем, которым идут оппоненты, нельзя не понять своего значения и – тем более – своего назначения. И стоило это понять ему, как это поняли остальные, все заразились его уверенностью, все – кто растерянно, кто восторженно – но покорились его мессианству.

Бедный Рузер, бедный одесский диктатор! Жить ему оставалось четыре года. Он успел получить реабилитацию, восстановить свой партийный стаж. Вот и все, что успел. Два последних года он провел в надвигающейся тьме, зрение таяло все нещадней, пока окончательно не сдалось. Сдался и он. Его ровесники добились, чтоб «Правда» дала некролог, пришли проститься, потом разошлись, чтоб очень скоро за ним последовать. Осталась дырчатая коробочка с черно-белыми квадратными клетками, с фигурками из слоновой кости. И каждый раз, собираясь в дорогу, я достаю ее из стола.

<…>

А что же «Гости»? Тридцать пять лет я запрещал себе о них думать. И мне в конце концов удалось отгородить запретную зону. Все что угодно, но не ступить на заминированное поле! Слишком много родных теней, всем я принес одно лишь горе. Где мой отец? Наш бакинский дом? Где неповторимый Лобанов? Где Меркурьев с Ириной Мейерхольд? Все они, и только ль они, кто больше, кто меньше, так или иначе подорвались на этой взрывчатке, все они, кто раньше, кто позже, до срока оставили этот мир. Забыть эту пьесу, скорее забыть!

То было взвешенное решение. Слишком много я навидался разных перемолотых судеб и оборванных биографий. Все, кто лелеял заветный рубец, мысленно воскрешая дебют, ставший для них западней и драмой, все они так и не состоялись. Им можно было только сочувствовать, а я не хотел, чтоб мне сострадали. Участие – непрочное чувство. Стало быть, надо начать сначала.

Мое бедное действо вернулось ко мне не скоро, через тридцать пять лет. Владимир Андреев, когда-то сыгравший с истинно юношеской безоглядностью в том единственном спектакле Лобанова роль старшего сына Петра Кирпичева, поставил «Гостей» в Малом театре. В ошеломительные дни юной лихорадочной гласности, когда жизнь переместилась в чтение и все, что было недосягаемым, стало доступным, наивная пьеса, написанная неловкой рукой, предстала во всей своей безыскусности. И все-таки вновь обрела успех. Может быть, оттого что тема переродившейся иерархии вовсе не оказалась исчерпанной. Может быть, оттого что подспудно в ней все еще слышался первый вскрик после молчания десятилетий, на миг нарушивший тишину.

А потом, уже в девяносто первом, читая воспоминания Сахарова, вдруг прочел я такие строки: «…было еще несколько начинаний, в которые меня тогда вовлек Зельдович… Одно из этих выступлений было связано с кампанией в прессе против незадолго перед этим опубликованной пьесы Зорина „Гости“. Я не помню, в чем там было дело, но пьеса, написанная на гребне „оттепели“, задевала новую советскую партийную бюрократию, ее высокомерие, жадность и тупой эгоизм и противопоставляла ей „народ“ и „истинных“ ленинцев, в том числе реабилитированных „старичков“. Зельдович подбил меня написать письмо Хрущеву (а сам оставался в тени!). Конечно, мне не следовало так начинать свою эпистолярную деятельность, это было „не постановочно“… Но с другой стороны, как-то надо было начинать. А принципиально – выступить против „нового класса“, по терминологии Джиласа, было не так уж и плохо. Это было мое первое письмо Хрущеву и вообще первое выступление вне специальности».

В пересказе пьесы не все так уж точно – «реабилитированных» в ней не было (до начала реабилитации надо было еще прожить три года), не было, видимо, в ней и «народа», если не посчитать народом преследуемого старика адвоката и заезжего журналиста. В пьесе этой, сугубо семейной, конфликт происходит между «своими», если взять аристотелевскую дефиницию. Но какое это имеет значение?! Андрей Дмитриевич и сам ведь пишет, что «не помнит, в чем там было дело». Пафос драмы, направленной против «нового класса», что и вызвало должную реакцию рассвирепевшей номенклатуры, он почувствовал и на него отозвался. А главное, что меня потрясло: «Это было мое первое письмо Хрущеву и вообще первое выступление вне специальности».

Его «первое выступление»! Эти волнующие слова будто дали всему пережитому новый объем и новый смысл. Подумать, что я ничего не знал! И не успел ему написать хотя бы словечка благодарности. И чем я больше об этом думал, тем все неутешнее, все горше становилось у меня на душе.

Из главы VIII. Римская комедия

В каждой жизни есть особые вехи, свои острова, над которыми в памяти будто горят зажженные свечи. Иной раз огонь их светел и весел, думается о славных часах, выпавших на твою долю. Иной раз пламя темно и мрачно, в нем чудится погребальный дым.

Недавно мой друг, режиссер Павел Хомский, сказал мне, что намерен взяться за постановку «Римской комедии». С Богом и – попутного ветра! Держава делает все что может, чтобы «Комедия» не постарела. Минуло больше чем тридцать лет с тех дней, как я написал эту пьесу и испытал с ней решительно все, что может театр дать драматургу, – и счастье и горе сверх мер и без края.

Первые заметки о ней я нахожу в своих старых записях за девятьсот пятьдесят восьмой. А целиком она вдруг сложилась в течение одного только дня – шестнадцатого января, однако уже в шестьдесят втором, без малого через четыре года. Так часто бывает – вначале тебя касается предчувствие мысли, потом она словно тебя покидает, но это лишь кажется: срок настает, и тень ее обретает плоть.

Но почему я так долго медлил? Ведь этот сюжет обжег меня сразу, в герое я чувствовал много родственного, его неуемность, ершистость, страсть, барахтанье на обочине жизни и эти участливые улыбки, которыми его награждают обласканные фавориты власти, гордо несущие свою избранность, – все это так знакомо, так близко! Перо пульсировало в руке – жарко хотелось писать эту исповедь, одеть ее в античное платье, приправив современным жаргоном и спрятав свою тоску за иронией. Но не решался. Я понимал – мечта увидеть ее несбыточна. Мое положение к этому времени определилось достаточно ясно. Неразоружившийся автор «Гостей», который написал «Добряков» и «Палубу», спектакли идут, но оба раздражают инстанции. Направленность их вполне очевидна, недаром они привлекают к себе московскую интеллигентскую фронду. Лежат готовые «Энциклопедисты», два года их рвется поставить Львов, в этой комедии все мишени названы громко, без недомолвок. Теперь появиться мне с «Римской комедией» – безумие чистейшей воды. А если я ее напишу, то в ящике удержать не смогу – я уже хорошо себя знаю.

Но шел июль шестьдесят четвертого, и я приехал с женой и сыном в Дом творчества в Дубултах на Рижское взморье. Я оказался здесь впервые, и точно так же, как пять лет назад открыл для себя зимнюю Ялту, открыл я теперь летнюю Юрмалу.

Вдруг все сошлось – балтийское лето, стальная северная вода – она одаривала того, кто рисковал в нее войти, не только бодростью, но и чувством мальчишеского самоуваженья, да и знакомство с латышской провинцией, с неспешным, основательным бытом, то скрытно, а то и без камуфляжа отторгающим новый рисунок жизни. Меня чаровали и околдовывали опрятные улочки и дома, выпрыгнувшие из андерсеновских книг, а сосны, берег и тишина уверенно выпрямляли душу – нет смысла думать о чепухе, пора, пора приняться за дело.

Грех было упустить даже час. И, разместившись в маленькой комнате одного из писательских коттеджей, я немедленно разложил бумаги. Стол упирался в подоконник, окно выходило на косогор, за которым были дюны и море, слышался мирный ленивый рокот, это накатывала волна.

И я понял, что писать буду то, к чему меня больше всего влечет и что я до сей поры откладывал. Не стану скрывать – это решение меня озаботило и встревожило. К пьесе, вернее, к ее сюжету, я уже привык относиться как к шутке для собственного развлеченья, я и жене о ней не намекнул. Трудно было предположить, что кто-то воспримет ее серьезно, найдутся театр и режиссер, которые ринутся в авантюру. А можно ли по-другому назвать такое странное предприятие? Вдруг написать о Дионе Хрисостоме, язвительном мудреце из Прусы, нашедшем вторую родину в Риме, о чужаке, который решил учить морали столицу империи и был изгнан из великого города императором Домицианом! И добро бы на этой зыбкой основе сотворить нечто торжественно-трубное, нечто высокое и патетическое – так нет же, на этом материале, по сути своей весьма кровавом, совсем не располагавшем к веселью, вознамериться написать комедию! Да еще на сегодняшнем арго! Оно само по себе свидетельствует, что эти горестные события имеют прямое отношение не только к несовершенной Античности. Нечего об этом и думать.

Однако в дело вмешалась сила, с которою нельзя совладать, не нанеся себе самому непоправимого ущерба. Сила эта неопределима. Не выразишь никакой дефиницией. Речь идет даже не о любимой идее, которая управляет пером, а о стихии биологической. Можно и ее укротить, такие примеры у всех на памяти, но жить после этого нечем и незачем. Во всяком случае, я сознавал, что не способен на эту жертву во имя трезвого благоразумия. Нечто сходное я испытал с «Гостями». Недешево мне они обошлись, и все же сожаления не было.

Назвать исторической мою притчу, само собой, можно было только условно. Ибо история в «Римской комедии» была лишь живописным плащом, прикрывшим наготу современности. Однако при этом я соблюдал верность событиям и характерам (имею в виду прежде всего такие невымышленные фигуры, как Домициан и Дион).

Писал я, будто тешил себя. Но вряд ли об этом хоть кто-то догадывался. Вид у меня был отрешенный, а жил я уединенно и строго. Боялся расплескать свою чашу и потому сторонился людей. В жизни духа есть монашеский искус. Пожалуй, тогда-то я ощутил (именно ощутил, а не понял) смысл неясного слова «духовность», ныне захватанного и затертого до невозможности к употреблению. Похоже, что оно означает наполненность твоего одиночества. (Еще раз познал я в июльской Юрмале такую же странную эйфорию лет двадцать спустя – за тот же срок я записал пьесу в стихах, названную мною «Цитатой». Но, впрочем, то было другое время, все было другим – и вокруг и во мне.)

И в самом деле, когда однажды Сергей Михалков попросил у меня прочесть моих «Энциклопедистов», то воспоследовавшая беседа могла хоть кого лишить равновесия. Как человек по натуре добрый, испытывавший ко мне симпатию, он озабоченно спросил: «Скажите, зачем вам все это нужно? Вам уже не пятнадцать лет». Все верно. Мне уже не пятнадцать. В этом году мне будет сорок. И если я дам еще одну течь, запросто можно пойти ко дну. На сей раз я не поправлю здоровья. Но я заставил себя забыть остерегающий совет, продолжил свои древнеримские игрища, хотя понимал, что сравнительно с ними «Энциклопедисты» – лишь легкая шалость, а я не гожусь на роль гладиатора.

Однажды – лето клонилось к августу – я встретил на берегу вахтанговцев. Навстречу мне шла курортная группа – директор-распорядитель театра Исай Спектор, жена его Юлия Борисова и знаменитый Сергей Лукьянов, чью славу умножил киноэкран.

После первых приветствий Спектор спросил, пишу ли я здесь и если пишу, то не отдам ли пьесу вахтанговцам.

Этот союз уже два раза мог состояться, но не возник. В первый раз – по моей вине, а во второй – по вине театра. Роль в «Палубе» предназначалась Ульянову, который был в ней заинтересован, но для пьесы не нашлось режиссера. Теперь, когда после долгих тягот «Палуба» появилась на сцене театра имени Станиславского и судьба ее, даже после успеха (а может быть – вследствие успеха), все еще оставалась качательной, мне казалось (возможно, несправедливо), что вахтанговцы в этой сложной истории проявили завидную осмотрительность.

– Зачем я вам нужен? – спросил я Спектора. – Живете вы хорошо и мирно. Дай Господи, и дальше не хуже.

– Это наша забота, – ответил Спектор. А Лукьянов добавил:

– Мы не отстанем.

Незадолго до истечения срока я завершил свою работу – ушло на нее семнадцать дней. Собрал на открытой веранде коттеджа несколько самых разных писателей – в Москве бы их нипочем не свести, но чего не делают солнце и море! – и прочитал им свои диалоги. Коллеги были единодушны, всех горячее и экзальтированней был Арбузов, обычно не склонный к восторгам. Сергей Михалков, поразмыслив, сказал:

– Ассоциации есть, но нет аналогий.

Он дал формулу, под сенью которой пьесе было б сподручней продраться сквозь рифы. Но я понял, что хватит и ассоциаций, чтоб сделать комедии укорот. (Эти предчувствия оправдались – я не однажды тревожил историю, и всякий раз чертовы ассоциации вставали на пути моих пьес.)

Но пока что я возвращался в Москву в достаточно радужном настроении. Радостно переписывать пьесу, радостно увидеть машинопись, когда сочиненные тобой реплики, наконец, отчуждаются, обретая тревожащую самостоятельность. Вдруг понимаешь, что отныне им предстоит отдельная жизнь, такая же, как твоим героям. Я перелистывал страницы – вот они, мой честный Дион, Домициан и поэт Сервилий, каждого из них я любил. Странного в этом не так уж много, хотя любить Диона легко, а деспота Домициана трудно, что касается Сервилия, годного для любого режима, то какая тут может быть любовь? И тем не менее все были до́роги. Домициану я был обязан уже за то, что его писать было сущей радостью – так легко я ухватил его интонацию, а «найти звук», возможно, важнее всего. И так же сразу, без всякой натуги, без разгона, мне дался Сервилий – секрет заключался в его простодушии, окрашивавшем остальные свойства. Простодушная наглость, простодушная трусость, наконец, простодушная уверенность, что мир создан для его удовольствия.

Сложнее было дело с Дионом – мой вольнолюбивый сатирик в два счета мог стать весьма ходульным и надоедливым обличителем. Но у меня хватило смекалки отнестись к нему с некоторой иронией, увидеть в насмешнике наивность, весьма комичную склонность к патетике и полную неприспособленность к быту.

Главное же, что я в нем обнаружил, – состояние вечного изумления. Я без больших усилий представил вполне нормального человека, живущего среди сумасшедших. Но их легион, а он – один, и в мире, где безумие – норма («поразительный, непостижимый мир»), он сам обречен ходить в помешанных и удивляться несообразности. Ведь так все просто, так все понятно, достаточно, кажется, лишь назвать черное черным, а белое белым, и это расставит все по местам. Однако обществу, как известно, трудней всего жить по законам разума, и более терпеливый сатирик не стал бы каждый раз изумляться и столь непосредственно негодовать.

Впрочем, последний глагол неточен. Это, скорей, о другом сатирике. «Негодованье уже не терзает его сердце» – так начертано на могиле Свифта. А мой Дион… Ему не подходит ни Лукианова усмешка, ни Ювеналова суровость, даром что я счел себя вправе направить юного Ювенала в ученики к моему правдолюбцу – хронология мне это разрешала. Но ученик возьмет у учителя не беззащитность, а непреклонность.

Очень скоро я оказался в Болшеве, где вместе с Аловым и Наумовым заканчивал толстый кинороман – жаден я был всегда до работы! Сценарий мы назвали «Законом», он был посвящен реабилитации безвинно потерпевших людей, и мы с ним связывали большие надежды.

Само собой, свежую пьесу прочел я друзьям-кинематографистам. Чтение продолжалось долго, мы часто делали перерывы, отвлекаясь по самым неожиданным поводам. Смеялись не столько от самого текста, сколько от доброго настроения. Помню, Наумову невероятно понравилось слово «корникуларий», после этого все его веселило.

Вдруг в Болшеве появился Лукьянов. Большой, красивый, неутомимый, он быстро заполнил собой пространство. Азартен он был невероятно – в единоборствах по бильярду доигрывался до сердечных приступов.

Пьесу прочел он в первый же вечер, объявил, что будет играть Диона и примет участие в режиссуре. Когда я сказал, что сперва не мешало бы выслушать и его сослуживцев, прежде всего Рубена Симонова, он только озорно усмехнулся:

– Я же сказал, что мы не отстанем.

Спустя пять дней я вернулся в Москву и обнаружил письмо от Завадского. Выяснилось, что режиссеры наслышаны о «Римской комедии». В квартире стало людно и шумно – либо я сам читал гостям, либо вручал на денек машинопись. Я познакомил с пьесой Любимова, Плучека и Львова-Анохина. Все они оказались добры и к автору, и к его героям. Вскоре прорезались ленинградцы – сначала Акимов, за ним Вивьен. И сразу, почти без интервала, по поручению Товстоногова мне позвонила Дина Шварц.

В последний августовский вечер в доме у нас собрались вахтанговцы. Читать им было одно наслаждение, так непосредственно и увлеченно воспринимали они сюжет. Кто б мог подумать, что здесь сидят многоопытные профессионалы, которых, казалось бы, всякая пьеса должна загодя приводить в уныние. Живее всех реагировал Симонов.

Не скрою, мне был приятен их отклик, и дело тут было, должен сказать, не только в авторском самолюбии. Я изначально хотел увидеть пьесу в театре на Арбате, я полагал, что «Римской комедии» нужна вахтанговская эстетика. И все же сам попросил гостей не принимать решений мгновенно, в горячке первого впечатления. Пробить это действо на сцену не просто, скорее всего – вообще невозможно. Пусть же театр в отсутствие автора точнее поймет, что его ожидает, и трезво оценит свои резервы. Коль он сочтет, что ему по силам все неминуемые испытания, то я готов отдать ему пьесу.

Я приготовился к долгой паузе, но Симонов позвонил назавтра и сообщил, что театр Вахтангова берет на себя все обязательства, что ни случится, он не отступит, в радости и в горе мы вместе.

Грустно признаться, но в эти дни не ощущал я ни ликования, ни даже попросту удовольствия. Напротив, чем больше я слышал похвал, тем больше точила меня досада. Я знал, на что обрек и себя, и соблазненных мною артистов. Всегда, неизменно – одно и то же! Испытываешь чувство вины перед актерами, перед семьей, перед рукописью – отлично знаешь, что ей предстоит кремнистый путь. Невольно я вызывал в своей памяти хрестоматийные биографии, мысленно оживлял драматургов, не ведавших цензурной узды. Вот передо мною Ростан – сегодня он дописал «Сирано». Что чувствует он в свой звездный час? А вот и Луиджи Пиранделло в апрельское тосканское утро, когда закончен «Генрих Четвертый». Ничем не омраченное счастье! И нет у них даже тени опаски, что кто-то может распорядиться судьбой родившегося ребенка. А торжествующая душа взмывает над покоренной вершиной.

Однако помимо неясного будущего только что завершенной пьесы, хватало мне и других забот. Тучи над «Палубой» все чернее, спектакль висит на волоске. И мало надежд, что Львову-Анохину позволят начать «Энциклопедистов». А он к тому же увлекся «Дионом», при встречах все время к нему возвращается, его сужденья о «Римской комедии» все глубже, все тоньше, все темпераментней. Я понимал, что мне не найти более преданного сердца, но знал, что он не осилит ноши. Ее даже Симонову не поднять, со Львовым не станут и разговаривать. Не радовали меня и друзья – все предрекали большие беды.

В самом начале сентября читал я пьесу вахтанговской труппе (тогда я впервые увидел Плотникова не на сцене – в непосредственной близости). Приняли мое детище пылко, а вскорости распределили роли. Лукьянов, как он и предполагал, должен был играть Диона и помогать в постановке Симонову. Сам Рубен Николаевич поначалу, кроме обязанностей режиссера, думал о роли Домициана – то было сильное искушение. Но это было чрезмерным бременем, и роль цезаря осталась за Плотниковым.

Семнадцатого сентября Москва хоронила Василия Гроссмана. Я написал эту громкую фразу и задумался – все обстояло скромнее. Гроб стоял в конференц-зале Союза писателей, на Поварской, народу было не так уж много, больше всего было старых военных, офицеров-отставников. Столица не очень-то понимала, с кем расстается она сегодня.

И можно ли ее в этом винить? Сам Гроссман не раз говорил о себе: «Меня задушили в подворотне». Жизнь задушенного писателя носит весьма условный характер. По внешним признакам – вроде жив, в действительности – не существует. Никто не читал его Главной Книги, кроме испытанных друзей и членов редакционных коллегий двух журналов – «Нового мира» и «Знамени». Из «Знамени» и был послан донос на высочайшие имена. Ползли слухи о встрече Гроссмана с Сусловым, о том, что «Жизнь и судьба» арестована, машинописные экземпляры изъяты и надежно упрятаны. Мне не случилось свести с ним знакомства, я только наблюдал его издали – высокий, плечистый человек, белый лоб, характерный семитский профиль, за толстыми стеклами очков блестят неприступные глаза.

Осенний полдень был весел и солнечен. Выступил Александр Бек, он говорил о заслугах Гроссмана, о его повести «Народ бессмертен», в сущности, он приводил аргументы, из коих следовало, что Гроссман был настоящий советский писатель. После его адвокатской речи слово дали Георгию Березко, за ним – Евгению Воробьеву. И тот и другой произнесли нечто задумчиво-либеральное, сразу выветрившееся из памяти. Вышел вперед Илья Эренбург. Он выглядел бесконечно уставшим, измученным, одряхлевшим старцем. Казалось, что он не принадлежит ни этому теплому дню за окнами, ни этой жизни, что он явился из дальнего потустороннего мира, чтоб увести с собою Гроссмана. Он глухо, чуть слышно заговорил:

«Я не стану перечислять его книги – книгам этим возраст история. Я не стану и устанавливать, какая лучше, какая хуже – это тоже рассудит время. Я не буду все время упоминать и его повесть „Народ бессмертен“. Да, народ бессмертен, но писатели смертны. Гроссман умер. Он умирал трудно. И он не менее трудно жил. Трудный был у него характер, и трудной была его судьба. Трудной была его эпоха. Он был человек с обостренной совестью. Талантов много, людей с совестью мало. Он вырос из минувшего века, он вырос из русской литературы девятнадцатого столетия, из ее традиций, ее назначения. Я хочу сказать молодым писателям: учитесь, как писать, у кого хотите, учитесь у Гроссмана, о чем писать, как жить, если это вам по плечу. Не будем оценивать его творчества. Смешно хвалить его и убеждать в том, каково его место в словесности тех, кто пишет у нас некрологи. Болезнь его была жестокой, и он не смог ее победить. Но если нынче у гроба его нам так горько, то ведь не только оттого, что умирал он так страшно и трудно, в первую очередь оттого, что он так трудно и горько жил».

Я возвращался с тяжелым сердцем. С давней поры я твердил стихи: «Легкой жизни я просил у Бога, Легкой смерти надо бы просить». Не правда ли, мудрейший завет? И все же не только в легкой смерти благоволенье холодных небес. Есть бесконечная несправедливость в трудной, неублажимой жизни.

Пора было между тем подумать о судьбе «Комедии» в Ленинграде – ситуация складывалась деликатная. В Александринке шли две мои пьесы. Правда, ни «Энциклопедисты», ни «Палуба» так и не были там поставлены – даже Вивьену не удалось преодолеть несогласия ведомств, и я считал, что в обоих случаях театр не был достаточно стойким. Но тем не менее наша связь была к тому времени очень прочной. И все-таки мне страстно хотелось, чтобы пьесу воплотил Товстоногов. Это желание было понятным – в ту пору любая его работа становилась художественным событием. Но было еще у меня и предчувствие – от встречи нашей родится спектакль, который надолго запомнится зрителю. А я уж привык суеверно прислушиваться к подобным нашептываниям судьбы.

Вот и вышло – в один и тот же день читал я «Римскую комедию» дважды – в гостиничном номере «Астории» Вивьену, Борисову, Чеснокову, режиссеру Рафаилу Сусловичу, а часом позже – уже на Фонтанке – Товстоногову, Дине Шварц и директору театра Норицыну.

Обе читки прошли успешно. Борисов сразу же стал примериваться к Домициану – надменно взглядывал и тут же испуганно озирался, обычно сдержанный Чесноков признался, что хочет играть Диона. Проблема выбора, всегда непосильная (недаром же так удобно жить, когда его нет), меня измучила. В конце концов я доверился сердцу, которым завладел Товстоногов. К тому же отчетливо сознавал: уж если Вивьен не сумел отстоять ни «Энциклопедистов», ни «Палубы», то вряд ли он выдюжит все, что нас ждет.

На прощание Товстоногов сказал:

– Скоро я буду в Москве – помечтаем…

Он появился спустя две недели – возвращался в Ленинград из Варшавы – и провел у нас долгий веселый день. Мы всласть наговорились о пьесе, не только о том, кому в ней играть – это-то было как раз очевидно, не только о ее содержании – здесь тоже не было разночтений, больше всего его занимал образ будущего спектакля. Он мне сказал, что моя ремарка «Римляне неторопливо прогуливаются» сразу ему подсказала и пластику, и ироническую интонацию. Надо заметить, что все его мысли были нацеленными и четкими и так же четко он их выражал – не было ни отвлеченных размытостей, ни «художнического недосказа», все было точно, зримо, конкретно. Он сказал (и так я был рад это слышать!), что всем лучшим он обязан Лобанову. «Сейчас мы доходим до того, что было ему давно известно». Потом он снова вернулся к началу – «неторопливо гуляющим римлянам»: «Начало определяет все!» В Варшаве он только что договорился о постановке «Мудреца» – он уже видит начало спектакля. Глумов сжигает старые письма, сжигает нервно и лихорадочно, в невероятном возбуждении. Тут Товстоногов заговорил о фантасмагории нашей жизни. «Необходимо, чтоб и на сцене жила эта вечная гофманиана». Когда мы ехали с ним на вокзал, я спросил, трезво ли он оценивает все, что нам предстоит пережить, мне не хотелось бы стать человеком, который ему нанесет ущерб, – тень Лобанова мне не давала покоя. Он ответил не сразу, молча смотрел на темные московские улицы, мелькавшие за окном машины, потом сказал: «Что делать? Путь выбран».

Как мне запомнился этот вечер! Первый, еще несмелый морозец, подсвеченный электрическим золотом перрон Ленинградского вокзала, шумный человеческий рой, и столько лиц, хорошо знакомых, – Борис Смирнов, Николай Черкасов… Был и актер Григорий Гай, славный взволнованный человек, он неожиданно подошел, сказал: «Как радостно видеть вас вместе. Уж очень вы хорошо монтируетесь». Состав напрягся, еще немного, и, оторвавшись от тетивы, «Красная стрела» понесется, заряженная этим скопищем судеб, пока не пожрет семьсот с лишним верст и не смирит свой ночной полет в царственном городе на Неве.

Я был давно знаком с Товстоноговым и все же как бы издалека. Я чувствовал, что за этот день мы сблизились – это было естественно, ведь раньше я его наблюдал то на трибуне, то в толпе, то среди премьерного гама. У него было безусловно сильное, своеобразное обаяние. Оно, как это порой бывает, исходило из сочетания, казалось бы, полярных начал. С одной стороны, в нем ощущалась несокрушимая уверенность в ощущении своей значительности, с другой – живой интерес к собеседнику. Очень была хороша улыбка – дружественная и доверительная. Вначале почувствовав недоступность, вы тем больше ценили возникшую связь. При этом он и не думал скрывать своей жесткости и своей способности к бесповоротному разрыву. Помню, как на одной репетиции он случайно заметил актера К., недавно ушедшего из театра. Репетиция была остановлена, Товстоногов потребовал, чтоб «посторонние» немедленно покинули зал. Но и в жесткости была своя грация, неотделимая от него. Она избавляла от статуарности и в то же время от суетливости. Столько движений, сколько требуется. Свойственный ему артистизм никогда не переходил в актерство – помогал безукоризненный вкус… Чувствовалось, что стиль свой он выработал не сразу, не пожалел усилий, но выработал его отменно.

<…>

«Римской комедией» занималось республиканское Министерство культуры, в ведении коего находились Вахтанговский и ленинградский театры. До нас долетали тревожные слухи.

И тут нам опять улыбнулись звезды. Служил в этом ведомстве в ту пору Федор Васильевич Евсеев – человек недюжинный и самобытный, резко выламывающийся из ряда. Был он и ерник, и грешник, и бражник, непредсказуемый в поступках, способный на всякие безрассудства.

Возможно, ему понравилась пьеса, а может быть – это скорее всего – он понял, что двум таким силачам, как Симонов и Товстоногов, разумней помочь, а не препятствовать. Как бы то ни было, он дерзнул, сумел убедить своего министра. В последний день января нас троих пригласили прийти в Китайский проезд – я должен был там прочесть «Комедию». Симонов надел свою бабочку, Товстоногов приехал из Ленинграда, и мы отправились на экзамен.

Впрочем, все было уже решено и обсуждение после чтения носило чисто формальный характер. Мы получили благословение.

В шестом часу вечера – уже темнело – мы вышли на морозную улицу. Симонов сказал Товстоногову:

– Не знаю, что бы со мной было, если бы получилось иначе.

На радостях пошли отобедать в Дом актера. Те, кто сидел поблизости, поглядывали не без любопытства на наши сиявшие физиономии.

Мне, видно, везло на смелых людей. Журнал «Театр» возглавлял в эту пору Юрий Сергеевич Рыбаков. Он решился опубликовать мою пьесу. «Римскую комедию» сдали в набор – в майской книжке должна была она появиться.

Вспоминая это далекое время, думаю, что никогда уже после не пребывал я в таком парении. Суть в том, что в те дни способность радоваться, которая с годами уходит, жила во мне достаточно бурно. Печальная закономерность жизни в том, что победы даются позднее, даются слишком большой кровью. Старая общеизвестная мудрость, что только тогда они и в цене, не кажется мне вполне справедливой. Может быть, это взгляд южанина (южные люди нетерпеливы), но мне хорошо, когда своевременно, когда запасы еще не истрачены, стремления еще обжигают, и времени вдосталь, и сил еще вдоволь, и мир этот принадлежит тебе. Сколько великолепных замыслов так и остались нереализованными из‑за того, что слишком долго доказывалось право на них.

То было время брожений и всплесков. Казалось, что и слепцы уже поняли, что решающая ставка Системы в ее борьбе с ненавистной словесностью – это троянский конь бездарности. (Так было, конечно, в любом искусстве.) Казалось, кончился кислород, уже невозможно было терпеть засилье лабазников и доносчиков. Встречаясь в Театре Станиславского с артистами, занятыми в «Энциклопедистах», я выступил с небольшой диссертацией о роли ничтожества в истории, благо в ней был широкий выбор завистников и неудачных художников от Герострата до Шикльгрубера. На собрании московских писателей Степан Злобин в патетической речи бросил в лицо Грибачеву, Софронову, Кочетову и всем фаворитам, так называемым «помощникам партии» (Хрущев их называл «автоматчиками»): «Вы, жадною толпой стоящие у трона…» Секретарь Московского комитета, присутствовавший при этой речи, в ярости крикнул: «Война так война!» В этой скакнувшей температуре прошел в Театре Советской армии двухсотый спектакль «Добряков».

Над Кабачковым смеялись лишь в зале. В реальной жизни его позиции становились все прочней и незыблемей. В те дни по рукам ходила машинопись известной книги Жореса Медведева о культе Сталина в биологии. Один из ее героев, Власюк, неутомимый соратник Лысенко, имевший на совести множество жертв, именно в этом марте отпраздновал свои шестьдесят насыщенных лет. Само собой, благодарная Родина его увенчала высшей наградой. Воистину – «война так война!».

Уже месяц в Москве и Ленинграде шли репетиции «Римской комедии». Тут-то и случилась беда. Первого марта умер Лукьянов. За день до смерти он репетировал, пробовал, искал, находил, был полон надежд, полон азарта, и вдруг, как всегда нелепо, дико, это бурно клокотавшее сердце остановилось на всем ходу.

За несколько месяцев знакомства я искренне к нему привязался. Столько в нем было таежной мощи, подлинной мужской красоты, талантливости в любом проявлении! И вот это могучее тело, привыкшее тратить себя безоглядно – в работе, в преодоленьях, в любви, стало холодным и неподвижным. Все это было противоестественным, бессмысленным, несправедливым. И пусть смерть – высокое таинство, с ней невозможно было смириться.

Зато жизнь всегда сохраняет свою мерную деловую поступь – никакие трагедии не заставят ее хотя бы на миг замедлить шаг. На роль Диона спустя два дня назначен был Михаил Ульянов, и наша встреча наконец состоялась.

Поначалу Дион ему был неясен – Ульянов ощущал безошибочно его стоическую отвагу, но это-то ему и мешало. Нелегко было заключить эту суть в смешную, нелепую оболочку. Очень возможно, что его сдерживало укоренившееся уважение к положительному герою, носителю авторских идей. Ульянов мучился и томился, обвинял себя, как всегда, в неспособности, его тяготы можно было понять: при редкостном своем даровании играл он и острые характеры, и, надо сказать, играл успешно, но мир, присущий ему изначально, – мир мощных и открытых страстей. Его истинные герои – гиганты, добру или злу отдают они силы. Пусть Прометей, пусть Люцифер, пусть Дмитрий Карамазов, пусть Ричард – но прежде всего масштаб, безмерность, существование на пределе.

Неудивительно, что так долго ему не давался герой-простак, герой, вызывающий общий смех. Можно было закрыться эксцентрикой, но, думаю, он, тонкий художник, к ней относился к подозрением. Эксцентрика действенна только в том случае, если глубоко органична. Как прием она быстро себя исчерпывает. Мы беседовали почасту, помногу, но больше всех этих разговоров помог Ульянову первый зритель, поддержавший все верное и точно найденное. Сигнальная система Ульянова сработала сразу и безошибочно. Освободившись от чрезмерной почтительности к величию своего персонажа, он уже к десятому спектаклю блистательно играл эту роль.

Зато Юрский, можно сказать, попал в кровнородственную стихию. Весь состоявший из резких линий, из острых углов, ни на кого не похожий, когда-то игравший в моем сценарии пришельца, снежного человека, попавшего в рациональный мир, Юрский без всякого напряжения протянул свою незримую нить к странному римскому протестанту, почувствовав в этом нескладном малом нечто знакомое и родное.

Дело у ленинградцев спорилось. И вся команда была на диво – Лебедев, Стржельчик, Доронина, и художник, многоопытный Мандель, создал великолепный макет («Когда мое настроение портится, – сказал мне однажды Товстоногов, – я поднимаюсь на третий этаж, сажусь перед ним и успокаиваюсь»), и композитор Розенцвейг принес удивительно точную музыку, главное же – в ошеломительной форме был постановщик «Римской комедии».

Так и стоит он перед глазами – среднего роста, легкий, подвижный, с закинутой назад головой, с редкими черными волосами, с мощным и гордым кавказским носом, доминировавшим на его восточном лице и даже определявшим голос с вибрирующим носовым тембром.

Вечная сигарета во рту, очки на горбатой переносице – два окна, сквозь которые смотрят на мир темные влажные глаза, вдруг вспыхивающие неотразимой улыбкой. Движения быстры и энергичны, так же как властный, крутой характер, склонный к бесповоротным решениям, к скорым реакциям, к резким действиям. Сплав этой твердости и нетерпимости со всепокоряющим обаянием – почти неправдоподобный сплав – пожалуй, и был его главным свойством.

Уже на второй своей репетиции он поднял артистов из‑за стола. Я удивился – уже привык к длинным симпозиумам в первые месяцы («Друзья и годы» в Художественном театре работались больше полутора лет). Товстоногов хитро усмехнулся:

– Терпеть не могу, когда рассиживаются. Актеры заболевают насморком, актрисы все как одна вяжут кофточки.

Вскоре я понял всю относительность благосклонности Министерства культуры. Нам было позволено репетировать, но это вовсе не означало, что пьеса разрешена цензурой. Была лишь некая договоренность – ее сотрудники придут на спектакль и там уж решат его судьбу. В дальнейшем выяснилось – им тоже не был доверен последний вердикт.

Товстоногов обогнал москвичей. Он попросил меня быть в Ленинграде не позже двадцать второго мая.

<…>

Прогон был сыгран, все стало ясно – работу надо сдавать на зрителе. Сначала двадцать четвертого вечером, потом и двадцать пятого утром Товстоногов показал свой спектакль – сперва немногочисленной группе, потом уже более основательной, много было гостей из Москвы и среди них редактор «Театра» Юрий Сергеевич Рыбаков – он привез мне сверку майского номера, в котором печаталась моя пьеса.

Воскрешая в памяти все увиденное, лишний раз думаю: нет тяжелее, нет мучительнее профессии, чем профессия театроведа! Даже если сам Бог или черт будут водить твоими перстами, можно ли описать спектакль? Слово, литое всесильное слово, вдруг обнаруживает свою хилость, свои ограниченные возможности. Изреченное или начертанное, пусть оно даже не ложь, а не правда. Разумеется, я могу рассказать об этих торжественных монументах, символизировавших величие власти и так беспомощно накренившихся, когда эту власть поколебали, могу рассказать о квадриге коней, точно воспаривших над сценой и вдруг устремлявшихся в полет – в этот миг они чудодейственно вспыхивали, окрашенные пунцовым цветом, будто выступила наружу кровь. Но в этих красках не было страшного, не было ничего гнетущего, только веселое вдохновение, только неукротимый порыв! И эта музыка, сатанински хохочущая над пышным императорским Римом, над жалкою и непрочной славой, над всей суетою, над всей тщетой. Сколько прошло – скоро тридцать лет? – а я все слышу этот безудержный, грозный и озорной галоп!

Да и все действие при всей его точности, при всей его выверенности и выделке было какой-то волшебной пляской, странным колдовским хороводом, втягивающим в себя весь зал. Как воссоздать мне этот ритм, который удивительным образом держал нас всех на одном дыхании, держал, ни разу не отпустив? И можно ль нарисовать пером беспокойного босоногого Юрского? Непредсказуемого, многоликого Лебедева? Стржельчика с его довольной улыбкой вечного баловня судьбы, процветающего при всех режимах? Надменную молодую Доронину? И Макарову – Мессалину, излучавшую очарование, верность, надежность и чистоту?

Как видите, я себя не сдерживаю, что, казалось бы, положено автору, но я ведь не о пьесе пишу. Да и по совести говоря, я на какое-то время забыл, что имею отношение к зрелищу, которое развернул режиссер. Все было тем же, и все было новым.

Все было новым, но все было тем же. Та самая пьеса, тот же текст, та же последовательность действия, те же характеры, те же мысли. В этом товстоноговском чуде не было ничего от унылого претенциозного авангарда, заботящегося о чем угодно, только не о самом предмете. Ни «новаций», ни состязаний с коллегой, ни тем более «своего прочтения». Прочтение было единственно верным, значит, и полным и всесторонним – и оттого оно было своим. Он ничего не навязывал пьесе, он вскрывал ее, он в ней обнаруживал то, что увидел лишь он один. В этом подчеркнутом аскетизме оказывалось столько богатства! То, что форма – часть содержания, мне когда-то открыл Лобанов. Товстоногов в этом меня утвердил.

Когда-то при мне его спросили, что он думает о современном в искусстве? Он помедлил и спросил в свою очередь: можно говорить откровенно? Его заверили, что того лишь и ждут. Товстоногов сказал:

– Тогда я признаюсь, что этого слова не выношу. Возможно, оно и не виновато, но вкладывают в него все то, что мне издавна глубоко враждебно, – претензию и необязательность. Можно этак, а можно так.

В постановке «Римской комедии» властвовала незаменяемость решительно всех частей, такая слиянность элементов, что их нельзя было расчленить. Выше я говорил о музыке, но весь этот спектакль был музыкой – и ни одной не только фальшивой, ни одной невыразительной ноты! Самое же непостижимое явилось в том, что на сей раз ирония, в которой всегда таится опасность поверхностного подхода к реальности, вдруг обнаружила драматизм и необъятную глубину.

Все, кто был в зале, не скрывали, что пережили потрясение. И Товстоногову дали «добро» сдать работу при полном зале, что, как правило, исключалось.

– Ну, Дина, – сказал он своему завлиту, – теперь садитесь за телефон.

И Дина Шварц, его верный сподвижник, маленький неизвестный солдат, стала скликать аудиторию.

День двадцать седьмого мая, бесспорно, останется моим лучшим днем. С утра у здания на Фонтанке толпились жаждущие проникнуть. Мне едва удалось провести в театр приехавших Алова и Наумова. В особом ряду перед проходом разместились вершители наших судеб, среди них – второе лицо в Ленинграде, секретарь обкома Богданов. Несколько поодаль от него сидел прибывший накануне Евсеев. Свет в зале погас, озарилась сцена, и в уплотнившейся тишине торжественно заговорил глашатай:

– Послушайте свежие римские новости, не спеша и соблюдая порядок.

И поныне ленинградские театралы делятся на тех, кто в тот день сумел побывать в Большом драматическом, и тех, кому это не удалось. Слитность зала и сцены была сверхъестественной – то был единый организм с общим сердцем, с общими легкими, существовавший по закону взаимодействия и взаимопитания. Сообщающиеся сосуды, перегонявшие друг в друга свежую кровь и кислород. Видимо, в этом почти мистическом, необъяснимом соединении двух неравновеликих частей, изначально чуждых, а порой и враждебных, назначение и оправдание театра.

Успех спектакля был громовым, но чем более ликовали зрители, тем мрачнее были важные гости. Евсеев, тот был темнее темного, – явно предчувствовал грозу.

И гроза эта не замедлила грянуть.

Мы с Товстоноговым замешкались – так не хотелось идти на Голгофу. Потом он махнул рукой и сказал:

– Не будем прятаться. Выпьем чашу.

Мы отправились в директорский кабинет. К тому времени он был переполнен людьми, и второе лицо излагало гневно свои прискорбные впечатления. Товстоногов достаточно резко ответил, я взорвался, в комнате стало шумно и душно, физически не хватало воздуха, было такое ощущение, будто пахнет палеными проводами. Спектакль, естественно, не был принят.

Мы вышли из театра усталые, выпотрошенные, но в приподнятом настроении. Разойтись по домам было сверх сил, зашли в заведение на Невском, Товстоногов наполнил фужер и шутливо кивнул в мою сторону:

– За Диона.

Мы нервно расхохотались.

Разговор за столом был беспорядочный и при этом – оптимистический. Никто не мог до конца поверить, что подобный спектакль можно угробить. Алов внимательно наблюдал за Георгием Александровичем. Потом, наклонясь ко мне, проговорил:

– Мне нравится этот человек.

Спустя два часа мы разошлись.

Вечером в мой гостиничный номер пришел Юрский. Он тоже был бодр и весел.

– Разрешат, помучают и разрешат, не закрывать же такой спектакль…

Однако на следующий же день эйфория начала проходить. Юрий Сергеевич Рыбаков уехал в Москву. Он был озабочен – со дня на день должен был выйти журнал с напечатанной в нем «Римской комедией».

На прощание он мне сказал:

– Поборемся.

Но голос звучал без воодушевления – он лучше понимал обстановку.

На следующий вечер уехал Евсеев. Как я впоследствии от него узнал, его фактически попросили покинуть город, где в результате его непродуманного поведения была сыграна подобная пьеса. Мы с женой пришли его проводить.

Стоя у подножки вагона, он с усмешкой помахал на прощанье:

– Наладится. Думаю, что наладится.

Помолчав, вздохнул:

– Но праздник испорчен.

Поезд тронулся, он поднялся в тамбур.

Евсеев умер примерно год спустя. Выступал на каком-то совещании, пытался как-то свести два полюса – административный экстаз и разумность, разволновался, не смог продолжать… Смерть его носила печать какой-то проклятой предопределенности – яркому, умному человеку оказалась не под силу раздвоенность, которой, к несчастью, слишком много было в нелегкой его повседневности, то была подлинно жизнь на разрыв.

Кто помнит теперь, на каком форуме подстерегла его катастрофа, чему был посвящен этот форум, из‑за чего сдали нервы и сердце? Самое глупое и обидное в том, что из‑за какой-нибудь чуши, которая мгновенно забылась…

Иной раз, когда томит бессонница, прокручиваешь длинную жизнь, и вот они снова перед тобой, твои курганы, твои жаровни. В буквальном смысле этого слова кровавая драма моих «Гостей», изнурительные бои за «Алпатова», оставленные работы Эфроса в Малом театре и «Современнике», не разрешенные Александринке «Палуба» и «Серафим Крамольников», не разрешенный Плучеку «Стресс», так и не увидевший сцены.

Незабываемый спектакль Львова-Анохина «Транзит» в Театре Леси Украинки, который самовольно закрыл один невежественный сановник. (Где он? Кто помнит, как его звали?) Пять лет стоической битвы Ефремова за «Медную бабушку». Три долгих года мучительных усилий Завадского выпустить «Царскую охоту», перед тем не дозволенную Ульянову. (Завадский не дождался премьеры, не дожил до нее двух недель.) И даже «Варшавская мелодия» с ее особой, завидной судьбой не сразу добилась встречи со зрителем.

Недаром вздыхал мой римский сатирик: «Поразительный, непостижимый мир!» Нет-нет да и скажешь себе удивленно: из крепких волокон сделано сердце.

Однако и в этом печальном перечне тот товстоноговский спектакль, конечно, стоит особняком. Ибо ни дотоле, ни после не видел я ничего подобного. Могу сказать, что и мне однажды выпал неповторимый час. И до сих пор сжимается сердце, когда оживает тот давний май.

Второе лицо доложило первому. Толстиков[1] ознакомился с пьесой (читал он ее, говорят, в самолете, летевшем в Москву, и громко ругался). Он подтвердил всю мудрость действий старательного своего соратника. Оставалось уповать на Москву. Товстоногов вскоре приехал в столицу, и девятого июня мы вместе смотрели вахтанговский спектакль. Не только мы. Смотрели его представители различных инстанций.

Возникло сложное положение. Хотелось и выпустить комедию, разрубить этот намертво стянутый узел, но тем самым можно было обидеть бдительных ленинградских коллег. Вопрос, так сказать, остался открытым. Вечером позвонил Рыбаков, уже по первому звуку голоса я ощутил, как он подавлен.

– Мне очень жаль, – сказал он устало. – «Римская комедия» не пойдет в журнал.

Это был последний удар. Мысль, что мою снятую пьесу все-таки можно будет прочесть, была для меня большим утешением. Теперь было не на что опереться.

<…>

Быть может, и гоголевская уверенность, что сцена – это та самая кафедра, «с которой можно сказать много добра», явилась следствием увлеченности путь гениального, но еще сравнительно юного человека? Что говорит моему Диону лукавый кесарь Домициан? «Слово – это всего-навсего звук». Верно, на это Дион возражает: «Да, пока его не подхватят». Но сколько слов растворилось, растаяло в молчании театральных залов! Время размывает слова, как волны размывают песок.

Несколько дней назад в Москве умерла Фрида Вигдорова, хрупкая женщина. Она не писала пылких сатир, но, сидя среди отобранной публики в здании питерского суда, под грозные выкрики и улюлюканье записала и обнародовала преступный процесс над Иосифом Бродским. Мир ее праху! Чего они стоят, мои пьесы, рядом с подобным подвигом? Впрочем, с другой стороны, этот суд сам по себе готовая пьеса, незабываемый трагифарс, созданный нашей фантасмагорией. Может быть, все-таки преждевременно отказываться от своих диалогов?

<…>

В конце месяца Рубен Николаевич вернулся к работе над «Римской комедией» и в первой декаде октября показал спектакль «всему театру». Он подчеркивал – «всему театру». Хотел выслушать не одних актеров – пусть выскажутся рабочие сцены, бутафоры, гримеры и музыканты.

Они выступали, один за другим, с поразившей меня воодушевленностью. Каждый вставал и говорил, как ему важен этот спектакль с его непонятной горькой судьбой. Выпустить его – дело чести. Встал Симонов. Голос его срывался.

– Как герой хорошо вам известной книги, я хочу сказать: пепел Клааса стучит в мое сердце – я не отступлю.

Если признаться, я плохо понял, что он имеет в виду под «пеплом Клааса», но вникать не хотелось – я был очень взволнован. Все были взволнованы в этот день.

Следующие две недели были заполнены хождениями по самым разнообразным инстанциям. (Были у Фурцевой. Создалось впечатление, что она нам сочувствует, но не знает, что делать с ленинградским запретом. Были нервные длинные показы спектакля в пустом зале, на которых присутствовал то один, то другой ответственный зритель. И каждый из них выдирал из пьесы по нескольку злонамеренных реплик – усталый, еле державшийся Симонов тихо просил меня не упрямиться и проявить благоразумие, пожертвовать малым для спасения целого. Но «малого» набиралось столько, что я уж не знал, что осталось спасать.)

Тут же театру дали понять, что надо сменить название пьесы – сами эти два слова «Римская комедия» вызывают отрицательную реакцию. Я махнул рукой и назвал пьесу «Дионом». (То же самое произошло лет двенадцать спустя – три года мытарств, и на самом последнем этапе «Самозванка» стала «Царской охотой» – «поразительный, непостижимый мир!») Больше всего было жаль артистов, то и дело гримировавшихся, облачавшихся в белые туники и покорно выходивших на сцену в робкой попытке вызвать улыбку у двух или трех насупленных зрителей.

Наконец нам было сообщено, что двадцать пятого октября все решится – наш спектакль будет смотреть представитель Центрального комитета, придет и министр культуры республики.

Снова в темном сиротском зале начался спектакль, заговорил глашатай. Кто знает – не в последний ли раз?

И вновь повезло – пришел Куницын. Решительно взяв первое слово, он сразу же задал тон обсуждению:

– О том, разрешать или не разрешать, даже и не стоит вопроса. Это талантливая работа. Стало быть, ее надо показывать.

Рядом молча стоял министр – невысокий худенький человек с озабоченным печальным лицом. Было видно, что «Римская комедия», именуемая отныне «Дион», донельзя его измотала и надоела ему смертельно.

Итак, мы, кажется, легализованы? Однако на следующий день в кабинете директора театра нас снова попросили собраться. Два посланца вновь принесли поправки. На сей раз, по их словам, последние.

Однако тут уже сорвался я. Необходимость благоразумия сейчас, в двух шагах от заветной цели, была забыта. Я заявил, что больше не дам зачеркнуть ни буквы. Что далее – пусть решают гости. Гости задумались и отступили.

Было десять часов вечера. Мы вышли из пустого театра, зашагали по Арбату к Смоленской. И, не сговариваясь, зашли в маленькое угловое кафе, спросили по рюмке коньяку. Надо было вздохнуть, расслабиться, понять, что длинный путь позади. Но радости и облегчения не было, была лишь безмерная усталость. Я смотрел на Симонова и думал, что этот увенчанный всеми лаврами и всеми регалиями человек, баловень и фаворит фортуны, не знавший, по счастью, ударов жизни, своею верностью, своей твердостью спас мне мою злосчастную пьесу.

– До послезавтра, – сказал Симонов. – Будьте в форме.

Совет не случайный. Всю эту неделю я был болен, ходил с высокой температурой.

Почти день в день через пять месяцев, двадцать восьмого октября, вновь состоялся (но уже в Москве) еще один публичный просмотр «Диона». Естественно, долгий извилистый путь не мог пройти для него бесследно, но это был настоящий спектакль. Об Ульянове я уже говорил – с этой роли, столь дорогой нам обоим, начался творческий наш союз. Украшением спектакля был Плотников, фантастически (с полным чувством реальности употребляю я это слово) исполнивший роль Домициана. Это был непознаваемый цезарь – страстный, всеведущий, вероломный, неотразимо обаятельный и неожиданный в каждом жесте, хитрец с задатками мудреца, знающий цену богам и людям, власти и лести, любви и предательству, зато не знающий сантиментов, ненасытный в своей деспотической жажде распоряжаться себе подобными. Я перечитываю эти строки и вижу, как бледно мое перо.

Самое точное описание не воспроизведет его голоса, его немыслимых интонаций – то дробный цокающий говорок ожившего деревянного клоуна, то неподдельную патетичность, то нагловатое шутовство ярмарочного зазывалы, то ошарашивающую своей внезапностью горькую, усталую трезвость. Не передать этой странной пластики, исполненной нервного величия. Нервного – ибо так ощущалось не отпускаемое ни на миг ожидание подвоха, измены, удара в спину ножом под лопатку. Величия – ибо, черт возьми, это был, что ни говори, император, цезарь, привыкший повелевать. Входил он крадучись, озираясь, но вот он уселся на возвышении, оглядел зал своими буравчиками, и вы испытывали невольный трепет – то был властитель, и кто его знает, что взбредет ему в плешивую голову? Хороши были все женщины – и Борисова – Лоллия, и Фульвия – Парфаньяк, и Мессалина, ее играла Алла Казанская.

Роль Сервилия исполнял Гриценко. То был актер сверхъестественной заразительности, обладавший каким-то врожденным комизмом. Мешало то, что он это знал. Смыслом его пребывания на сцене было явить нам сей дар богов во всем его громадном объеме. Реплика, не возбуждавшая смеха, казалась ему потерянным временем. Тщетно пытался я объяснить Николаю Олимпиевичу, что Сервилий прежде всего малый не промах, обладающий ясным циничным умом. Гриценко играл счастливого дурня. Он в самом деле был очень смешон, но – и только. Трудно представить, что это он, по словам Диона, «открывает в поэзии новое направление», что «его последователей будут звать сервилистами».

<…>

По вечерам я ездил в столицу на первые представления пьесы. Ее драматическая история увеличивала ее притягательность. Не скрою, мне было приятно видеть, как от обеих станций метро – и от «Арбатской» и от «Смоленской» – тянулись жаждавшие билетика. Уже на второе представление в театр приехала «девятка» – так называлось подразделение государственной безопасности – готовить ложу Политбюро. Приехали Косыгин и Демичев, кто-то еще, кажется, Воронов. Поаплодировав артистам и ничего не сказав, удалились.

Ноябрь был уже на исходе, когда, вернувшись из‑за границы, Товстоногов провел два дня в столице. Мы встретились. Он был настроен жестко. Он сказал мне, что, чего бы ни стоило, он добьется возрожденья «Диона». Теперь, когда пьеса идет в Москве и даже лояльно встречена в прессе, ее умерщвление в Ленинграде не поддается объяснению. И в самом деле, довольно скоро он сообщил, что был принят Толстиковым, настроенным на сей раз спокойно. Тот сам посмотрит и примет спектакль – в конце января все состоится.

Новый год я встречал полный надежд. В студеную рубежную ночь мне вдруг померещилось, что наконец-то все испытания позади. Если из такой передряги я вышел живой, то теперь начнется поистине «голубой период». Вахтанговский спектакль идет, уверенно набирает силу, вернется и ленинградский спектакль. Есть тайное равновесие сил, управляющих движением судеб. Пора им повернуться ко мне. Все это было весьма наивно – казалось, одна эпопея «Гостей», растянувшаяся на долгих три года, должна была научить меня трезвости, но точно так же, как мой Дион, я все еще продолжал надеяться.

Выпущенный спектакль вахтанговцев был странным, загадочным кульбитом не то необъяснимой фортуны, не то стечения обстоятельств и вовсе не отражал обстановки. Она становилась отчетливо грозной. Прошедшее в конце ноября идеологическое совещание вновь начало ворошить проблему «реабилитации Сталина». На нем же прозвучали слова и о «здоровом зерне» в маоизме. Ползли непонятные темные слухи о двух литераторах, книги которых, отправленные тайком за кордон, вышли под вымышленными именами. Но оба автора обнаружены, они арестованы, ждут суда.

Я часто мысленно возвращался к драме Синявского и Даниэля, сыгравшей серьезную роль в становлении общественного самосознания. Можно с уверенностью сказать, что с этого акта сопротивления фактически началось диссидентство. То был порыв плененного слова, решившего вырваться из темницы. Вновь подтвердилась старая истина, на сей раз в предельном своем выражении, – написанное нельзя удержать. В тот час, когда Мандельштам записал свои стихи о кремлевском горце, участь его была решена. Писатель может дать себе клятву, что рукопись будет надежно спрятана и что никто ее не прочтет, пока он живет на белом свете, – из этого ничего не выйдет. Стоит одеть свою мысль в слово, оно отрывается от тебя и начинает отдельную жизнь. Мысль свободнее человека, тот может существовать в подполье, она же не признает тайников. Впрочем, писатель – плохой нелегал, не та природа, не тот темперамент. Да в общем и не его это дело – у тайного мира свои законы, не с литераторским простодушием постичь их, да еще соблюсти. Спустя десятилетия выяснилось, что анонимных авторов сдали американские спецслужбы – какая убийственная развязка!

Судьбе угодно было скрестить историю моей «Римской комедии» с процессом Синявского и Даниэля. Судилище началось как раз в тот день, десятого февраля, когда в Вахтанговском театре шел утренний спектакль «Диона», закупленный Союзом писателей. От первого до последнего ряда театр заполнили литераторы. И неотступная память о том, что в нескольких кварталах отсюда разыгрывается другой спектакль, била своим раскаленным током по каждому сидящему в зале.

Чем ближе к финалу, тем сильнее, все жарче овладевало зрителями почти истерическое состояние. Когда Ульянов, с тоской и болью глядя на Плотникова, воскликнул: «Домициан, перестань убивать… Убивают книги, потом – их создателей», зрительный зал забушевал.

И вот уже вышел насупленный юноша, вот он уже обратился к Диону: «Признаюсь, я тоже пишу сатиры, уж очень мне хочется улучшить мир. – Ты славный парнишка, как твое имя? – Децим Юний Ювенал», – раздался ответ.

С какой отеческой грустью и гордостью оглядел его Ульянов-Дион:

«В добрый путь, мальчик! Ничего они с нами не сделают».

Что было в тот миг в Театре Вахтангова – этого мне не дано передать. Нужно было ежеминутно, ежесекундно ощущать незримое присутствие в зале тех двух, представших перед судом, нужно было в течение многих лет, каждое утро садясь за стол, проклиная собственное призвание и тайно стыдясь своей профессии, душить обескровленное чувство и обеззвученную мысль, нужно было прожить эту жизнь, быть писателем в советской стране, чтоб так отозваться, так взмыть душою! За многое был я вознагражден в тот день, десятого февраля.

Но я на месяц опережаю время. В средине января Товстоногов сообщил мне, что уже ведет репетиции. Двадцать пятого ленинградский хозяин в сопровождении сподвижников будет смотреть злосчастный спектакль, затем состоятся просмотр и премьера, афиши ушли уже в типографию, а в кассы поступают билеты. Было условлено, что после показа мне позвонят и в тот же вечер я выеду «Стрелой» в Ленинград.

Двадцать пятого около пяти часов дня я сидел за столом у телефона и беседовал с режиссером Островским, возглавлявшим в Софии театр «Смех и слезы». Островский хотел ставить «Диона», и я отвечал на его вопросы. В это время и прозвенел тревожный иногородний звонок.

Я снял трубку – донесся негромкий голос Дины Шварц, она еле внятно сказала, что ехать мне в Ленинград не надо. Я все понял и не пытался расспрашивать. Разговор наш длился четверть минуты. Все понял, видимо, и Островский. Впрочем, я тут же все объяснил. Он встал и начал поспешно прощаться.

«Ну вот и все», – произнес я тихо. Давно уже на меня не наваливалась такая чугунная тоска. Только сейчас мне стало ясно, что все восемь месяцев я держался, в сущности, только одной надеждой – увидеть ленинградский спектакль.

Впоследствии я узнал подробности. Как часто случается, в самой горькой и драматической ситуации жизнь с тайной улыбкой подбрасывает нечто смешное и заземляющее. Вот почему трагикомедия – самый реалистический жанр.

Просмотрев спектакль, высокий гость выразил резкое неодобрение. Театральное радио не было выключено, и в гримуборных актеры слышали разгневанный начальственный голос – конфиденциальное собеседование стало достоянием гласности. Но в заключение было сказано, что запрещать спектакля не станут. Театру и руководителю театра теперь известно то впечатление, которое произвел «Дион», их дело – сделать окончательный вывод. Пусть решают – играть или не играть.

Товстоногов сразу же сделал выбор. Никто не вправе его судить, понятно, что он в тот час испытывал. Никто не должен считать его шаг проявлением неожиданной слабости. Слабым человеком он не был. Железа в нем было вполне достаточно. Помню, однажды он мне рассказал, как он принимал Большой драматический. Он считал, что для успешной работы нужно пойти на крутые меры – уволить до сорока актеров. Не каждый сумел бы в себе найти достаточно душевных ресурсов, но Товстоногов их нашел. Да и во многих других ситуациях он проявил себя человеком, умеющим добиваться цели. Стало быть, когда он решил отдать свое любимое детище, была иная, важнейшая цель. Нет смысла сегодня гадать – какая, нет смысла и говорить о том, что надо было пройти сквозь все, но сохранить спектаклю жизнь.

В те дни, да и в позднейшие годы, досталось мне выслушать много стонов и много недоуменных вопросов. Я избегал на них отвечать, избрав манерою поведения не слишком естественное молчание. Пришлось бы благодарить за участие, а ситуация была деликатной.

Нашлись, однако, борзые перья, которые через тридцать лет (уже после смерти режиссера) решили представить его трагедию как подвиг требовательного художника. В книжке «Премьеры Товстоногова» высказано такое суждение: Товстоногова, видимо, насторожило, что этот спектакль… был запрещен. Ведь то, что художественно, не запрещают! Стало быть, это его вина.

В каком кривом, перевернутом зеркале оказывается порой былое! Этот садомазохистский абсурд приписывается задним числом уже безответному режиссеру, знавшему цену своей работе, – недаром писал он мне о спектакле как о «редком слиянии элементов». Именно таким он и был. И усомниться в совершенстве того товстоноговского произведения может лишь тот, кто его не видел.

Замечателен и второй аргумент – Товстоногов был вынужден уступить, ибо театру пообещали гастрольную поездку в Париж, можно ли было ее лишиться?

У адвокатов ума палата. И откровенности не занимать. Они полагают, что можно отречься от самого любимого детища ради прельстительного вояжа. Однако это еще не все. В конце комментария напоминается, что режиссер за свою сговорчивость был произведен в депутаты. Можно лишь с ужасом вообразить, что испытал бы сам Товстоногов, узнай об этой блестящей защите.

Зачем я рассказываю об этом анекдотическом эпизоде? Само собой, не полемики ради – полемизировать не с кем и не о чем. И не затем, чтобы исправить нравы. Я привожу его как свидетельство устойчивости советского мышления – тридцатилетия было мало, чтобы привести себя в чувство. Для этого, как видно, потребуется работа не одного поколения.

Конец «Диона» в значительной мере ослабил мою с Товстоноговым близость, хотя, безусловно, какая-то связь, связь нервная и в чем-то болезненная, продолжала существовать. Если с Лобановым общее горе после запрета наших «Гостей» нас сплотило и, могу сказать, породнило, то с Товстоноговым оно развело. В чем было тут дело? Трудно ответить. Я долго этого не понимал.

Не встретились мы с ним и в работе, хотя он весьма одобрил «Стресс», серьезно увлекся «Медной бабушкой» и – в особенности – «Пропавшим сюжетом». Я получил его письмо – он сообщал, как «взволнован пьесой».

Самое же необычное в том, что никогда, ни при каких обстоятельствах он ни разу не помянул лучшего своего творения. Никогда не обмолвился даже словом, что была у него такая работа. В восемьдесят третьем году он, правда, написал мне в письме в постскриптуме: «Прошло восемнадцать лет, а рана все не зарастает». (У меня она не заросла и поныне.) Но это было единственным его признанием. Столько людей на протяжении более двух десятилетий возвращались к «Римской комедии», к тому золотому майскому дню, кто угодно, только не он.

Очень возможно, разгадка в том, что мы с Лобановым были родственны по нашему душевному складу. Андрей Михайлович склонен был к меланхолии, так же как пишущий эти строки. В отличие от него, Товстоногов всегда был человеком успеха, и даже сама память о драме (а если сказать точней – о трагедии) была для него невыносима. Когда в семьдесят девятом году «Римская комедия» была обнародована, я сразу послал ее Товстоногову, когда весною восемьдесят четвертого ее поставили руставелевцы, повинуясь смутной, ностальгической силе, я дал ему знать о том из Тбилиси. Кажется, он не отреагировал.

Однако же время взяло свое. Воспоминания мало-помалу обретали лишь светлые тона и элегическую окраску. Да и жизнь моя изменилась круто. Прозаик потеснил драматурга, и стала она еще келейней, еще уединенней, чем прежде. Случалось, что целые сезоны не приходилось бывать в театре.

У Товстоногова, наоборот, день ото дня росли заботы. Необходимо было поддерживать марку Большого драматического, а сохранить здоровье театра еще трудней, чем его создать.

Чем больше я думал о Товстоногове, тем больше в себе обнаруживал нежности, все более крепнущей благодарности. Потом же и вовсе утратили смысл мои печали, моя досада – настало последнее расставание, ушел человек, которому я обязан своим вершинным днем.

А «Дион» продолжал четыре года свою бурную жизнь в театре Вахтангова. Но после того как он обрел – вслед за танковым вторжением в Прагу – новый смысл и новую взрывчатость, – зрительский отклик достиг тогда пика, – стало ясно, что дни его сочтены. И, пережив Рубена Симонова, он уже не смог себя отстоять. Сотый спектакль стал последним.

…Лампы – одна за другой – угасают. Старый Арбат теряет во мгле свои привычные очертания. Я все не решаюсь идти домой. Не раз и не два я прощался с Дионом, теперь он бросает меня навсегда. От горького сиротского холода сжимается, леденеет душа.

Шепни же мне что-нибудь напоследок, нелепый мой, упрямый чудак. Или ни словом не отзовешься? Да и зачем, если трезво подумать? Видно, и ты наконец убедился: «Слово – всего-навсего звук».

И будто – поверх двадцати столетий:

– Да. Пока его не подхватят.

Из главы XII. Переполненные годы

В моей комнате на почетном месте висит застекленная фотография. Гость, который приходит впервые, редко не обратит внимания. Я уже знаю, что он скажет:

– Откуда вы его пересняли? Не помню я этого портрета. Просто замечательный Пушкин.

– Да, – соглашаюсь я, – замечательный.

Это портрет Ролана Быкова в его лучшей, так и не сыгранной роли.

***

Смутными были первые месяцы воцарившегося десятилетия. Если в ушедшие шестидесятые жизнь все-таки текла на поверхности, все, что в ней хорошо и дурно, было доступно и очевидно (исключая мастерски устроенную трагедию в городе Новочеркасске), то ныне она нырнула вглубь, в некие темные подземелья, ходы ее стали неясны, незримы, и можно было только догадываться, с какой стороны она ударит. Воздух сгустился, стал плотен, душен, и каждый вдох давался с усилием.

В последние дни ушедшего года исполнилось девяносто лет со дня рождения Иосифа Сталина. Эта мрачная юбилейная дата как бы положила начало все более настойчивым акциям по воскрешению страшной тени. Все чаще предпринимались попытки – сначала робкие, еле заметные, затем все более определенные – реанимировать труп. Упрямо проталкивалось в театры творение некоего Соколова. Центральной сценой этого действа был не то сон, не то галлюцинация курсанта военного училища. Ему являлся товарищ Сталин, неторопливый отеческий голос звал юношу к подвигам во славу родины. Даже бывалое министерство засомневалось, но в дело вступили высшие силы и авторитеты – пьеса была разрешена, внесена в рекомендательный список. (Ей это, правда, не помогло.)

Новости были одна к одной – закрыли картину о Чернышевском, на треть отснятую Верой Строевой, милой благонамеренной дамой, – суд над писателем мог породить нежелательные ассоциации, напомнить о недавних процессах. Обращение к классикам почти неизбежно обрекало на такие аллюзии – выдержанной «Литературной газете», отнюдь не отличавшейся дерзостью, запретили печатать этюд Эйдельмана «Счастье Герцена», а «Неделе» – обнародовать статью Горенштейна о реформаторской миссии Чехова. В редакциях ощущалось уныние и ожидание землетрясений.

Они не замедлили последовать. В самом начале февраля закончилась драма «Нового мира» – и не столько из‑за своей позиции и не вследствие оппозиции – например, в появлении Солженицына нельзя умалить и роли Хрущева, – сколько из‑за эстетической планки. Уровень, заданный этим изданием, оказался своеобразным вызовом серой холуйской макулатуре, больше того, он подрывал благополучное существование литературных генералов, он обессмысливал их творчество.

Можно с уверенностью сказать, что неприятелей у журнала среди писателей было не меньше, нежели в коридорах власти. Сановные барды с надрывом взывали к враждебным журналу функционерам, а те опирались на литераторов, при этом отчетливо сознавая, что их добровольные помощники легко поступились бы всеми принципами за публикацию в «Новом мире».

Само собой, в этом никто не признался. Твардовского и его журнал винили в отсутствии патриотизма, в ориентации на зарубежье.

С одной стороны, попытка представить народнейшего поэта страны чуть ли не иноземным агентом была и нелепа и уморительна (пристрастие Александра Трифоновича к крестьянской теме было известно, его увлечение Солженицыным и началось-то с Ивана Денисовича – не репрессированного интеллигента, а заточенного земледельца, оторванного от мужицкой работы), с другой же – Твардовский бесспорно стремился вписать отечественную литературу в единый международный процесс, его, настоящего сына отечества, и унижала, и угнетала навязанная ей жалкая роль.

Это стремление быстро вошло в конфронтацию со все более крепнувшей темной стихией национализма. Коммунистические одежды день ото дня становились прозрачней, все неохотнее прикрывая фашистское естество режима с его органическим неприятием таланта, масштаба, всечеловечности.

Конец журнала был как трагедия воспринят всеми его читателями. Разумеется, мгновенно возникла столь очевидная аналогия между ним и «Отечественными записками», между Твардовским и Некрасовым – аналогия ничуть не притянутая. И журналы имели сходные судьбы, и поэты окликали друг друга – Твардовский любил своего предтечу и ощущал свое родство с некрасовской музой, с некрасовской жизнью.

<…>

Зима становилась все морозней. В ГУМе милиция задержала юных бельгийцев и итальянцев – они разбрасывали листовки в защиту Габая и Григоренко. Суд был скорым – их отправили в лагерь. Воздух стремительно убывал, вязкая духота этой стужи становилась жизнеопасной. Чтоб устоять и уцелеть, надо было садиться за пьесу. Все чаще снимал я с полки книгу, которую раздобыл в Ленинграде в минувшем июле, искал за строчками тайную незримую жизнь. Со стороны могло показаться, что я решил заучить наизусть письма Пушкина в лето тридцать четвертого.

Именно этот дремотный сезон я выбрал для своей пушкинской драмы. Не кишиневский расцвет, не Одессу – с Элизой и ее талисманом, и не Михайловское, словно сплетенное с Сенатской площадью <…> не тот проклятый последний год с его каждодневной душевной пыткой из‑за жены, из‑за своячениц, трагический год длиною в месяц, к несчастью, слишком манкий для сцены. Нет, моя повесть пройдет в покойном, медлительном течении дней. Солнце взошло над державным городом и греет северную столицу, оно словно нежится, опустев под усыпительными лучами, все кинулись из нее на волю, на травку, на пейзажный простор. Наталья Николаевна с детьми тоже уехала в Заводы, Пушкин остался один в квартире, благо поблизости Летний сад, ходит туда в домашних туфлях. Но эта идиллия вероломна – трудно расслышать шаги судьбы. В эти часы была утрачена последняя возможность спастись, и жизнь понеслась к Черной речке.

Прошлой осенью я рассказал Эйдельману об этом замысле, он согласился, что я разглядел роковой перекресток. В конце ноября благая весть: Татьяне Григорьевне Зенгер-Цявловской также пришлась по душе эта версия. Пора было приниматься за дело, но что-то смущало, мешало начать.

Вся пьеса мыслилась как диалоги, скрепленные печальной историей прошения Пушкина об отставке. Под общим давлением и под угрозой лишиться права читать архивы Пушкин его забрал назад – в сущности, эта его уступка определила исход.

Достаточно горько и драматично. И все же я ощущал опасность. Можно было и вдосталь умствовать, и упиваться словесной вязью, можно было дать волю чувству, и все это – само по себе. Нужна была плоть, реальная почва, включенность в повседневную жизнь. Меньше всего привлекала пьеса о вольнодумце из хрестоматии.

Однако я хорошо понимал, что дело тут не в крупицах быта и даже не в том, чтоб создать среду. Зритель и читатель отметят и жаркое лето в пустом Петербурге, и отдых на садовой скамье, и холостяцкий обиход. Отметят, но мгновенно забудут, чтобы войти в привычный круг с привычной расстановкой фигур и устоявшихся представлений.

В таких сомнениях я пребывал. Меж тем приближалась пора отъезда в мою благословенную Ялту, где надо было сесть за работу. Я ободрял себя: стоит начать, и пальцы подскажут, что надо делать. Но на душе было все-таки смутно.

Однажды вечером мы собрались у доброго моего товарища Владимира Порудоминского, историка, автора многих книг о выдающихся соотечественниках. Среди гостей был Эйдельман. Вечер был грустный и тревожный, как все вечера в ту мрачную зиму. Жена хозяина рассказала, что незадолго до Нового года, двадцать третьего декабря, она ходила в Консерваторию слушать Четырнадцатую симфонию. По приглашению Шостаковича присутствовал в зале и Солженицын. Когда автор симфонии был вызван на сцену, он низко кланялся своему гостю. По словам Надежды Васильевны, появление Солженицына сильно разволновало зрителей – многие кинулись за автографами. Программки Солженицын подписывал, но был насторожен и напряжен. У Надежды Васильевны, заговорившей с ним, допытывался, кто она.

Надежду Васильевну удивили изменения в его облике – как оказалось, он завел голландскую шкиперскую бороду. Мне вспомнились слова Маршака о делении русской литературы на усатых и бородатых. Усатые – Лермонтов, Денис Давыдов – заботятся прежде всего о чести, а бородатые – Толстой или Чехов – о совести. Порудоминский сказал: «В наши дни такая классификация стала носить условный характер». Эти слова, само собой, не относились к Александру Исаевичу, но имели под собой основание – бороды стали входить в моду. Причем не только у правдолюбцев.

Эйдельман спросил меня, как движется пьеса. Я буркнул, что ни шатко ни валко. Он усмехнулся – это понятно, слишком много сказано и написано, тем не менее он верит в удачу, чем больше он вдумывается, тем все более точным представляется избранный мною период. В самом деле, в эти теплые дни стянулся наглухо смертный узел. Я заметил: недаром не шли стихи, один только раз – за все это лето. И какая в них мольба о спасении. «Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит…» Вечная мечта о покое, которой не суждено было сбыться. «Давно, усталый раб, замыслил я побег…» Ничего у него не вышло, попытка к бегству не удалась, был схвачен, повязан, приговорен.

Натан лишь вздохнул: не шли стихи, не налаживались дела, решительно все не удавалось. Вот и продажа «медной бабушки» – так назвал он статую Екатерины, полученную им вместо приданого от деда Наталии Николаевны, – не состоялась, а как он надеялся, как рассчитывал на успех предприятия. Найдись покупатель – и хоть на время разжало бы клещи его безденежье…

Натан рассказал историю «бабушки» вплоть до того, как в двадцатом веке, в черном сорок первом году, соплеменники славной императрицы, в юности Ангальт-Цербстской принцессы, отправили монумент на родину как один из своих трофеев – там он был переплавлен на военные нужды. А я испытывал тихую радость – все наконец мне стало ясно, я ощутил под ногами твердь.

Я осознавал, на что посягаю. У каждого с Пушкиным свой роман. Можно сказать, что на все времена Пушкин вступил со своей страной в особые, в личные, отношения. Недаром же никого не смущает вмешательство в его брачную жизнь, чего поэт не прощал никому, не исключая и императора. Но поколение за поколением, от гимназистов до пушкинистов, судило Наталию Николаевну, что дало Пастернаку основание для колкой шутки: «Они предпочли бы, чтобы Пушкин женился на Щеголеве».

Бесспорно, смешно решать за Пушкина, кого он должен был выбрать в жены, верно и то, что к его избраннице мы не очень-то справедливы. Было невеселое детство с безумным отцом и беспутной матерью, старшие сестры вянут в девицах, все опостылело, тягостно, томно, бежать, бежать из этого дома, покинуть его любой ценой. Восемнадцатилетняя девочка становится женою поэта, он беден и нехорош собой, она рожает ему детей, семейство ее не оставляет, сестры переселяются к ней, вся жизнь ее – одни заботы, ее тревожит и слава мужа, и собственная, как ливень обрушившаяся слава красавицы, первой в России. Но праздничные триумфы в Аничковом недолги и походят на сны, а будни неизменны и тяжки. Меж тем день за днем убывает юность.

Но – удивительная судьба! – суд поколений неумолим. И сам я, пишущий эти строки, ловлю себя на том, что меня преследует недоброе чувство. Всей моей трезвости и непредвзятости мало, чтоб справиться с этой обидой. Не сохранила, не сберегла, не увезла от двора в деревню, больше того, заставила мучиться. Я признавался себе, что радуюсь тому, что не должен ее писать.

Булгаков все сделал наоборот. Он написал Наталию Николаевну, оставив Пушкина за пределами сцены. Я уважал его решение, полное высшего целомудрия, я даже мысленно восхищался аскезой, предписанной перу, но сам я стремился, я рвался к встрече. Без Пушкина драма теряла смысл, она была для меня пуста. Возможно, мне в эту смутную пору свидание с Пушкиным было важнее даже самой будущей пьесы.

Я понимал, что заставить Пушкина произносить зоринский текст – в сущности, немалая дерзость. Тем более что дал зарок не подпирать себя цитатами, не обращаться к его стихам. Они превратили бы драму в игру, все это было б уловкой, попыткой укрыться за могучей спиной. Я вспоминал остроумную фразу: «Цитировать – все равно что в драке позвать на помощь старшего брата». И – по естественной ассоциации – еще и свой первый в жизни стишок. Мне было всего четыре года, когда я, гордый собой, сочинил: «Сто тридцать лет тому назад родился Саша, старший брат». Не стану я звать «старшего брата». Надо понять, чего я стою.

Пора было отправиться в Ялту, жизнь в Москве становилась опустошающей. Я медлил, когда звонил телефон, – снимешь трубку, с того конца провода запустят ежа и в уши, и в душу. То жалуется Эсадзе из Питера – ему мешают снимать мой сценарий, то возмущенная Целиковская – из вечера Плотникова по телевидению вырезали кусок с «Коронацией». Вдруг позвонили из «Литгазеты» – желательно, чтобы я откликнулся на агрессивность израильтян. «Вас эта тема не увлекает? Странно, в высшей степени странно». Приблизительно в эти же дни обнародовали выступление Насера. Египетский лидер сообщил: «Национализм стал главной чертой нашего характера», – этот тезис не раз приводился советской прессой, при этом – в самых лояльных тонах. В то же время стало модным писать о «прогрессивном национализме». Бессмысленность этого сочетания слов, как видно, никого не смущала. Система, основанная на эгалитарности, почти фатально обречена шизофренически опираться на мнимую общность единого этноса. Поистине, если идеология – это навязчивая идея, то национальная – из самых навязчивых.

Подальше от деятельной столицы! Март я встретил уже в Крыму. Всего только день на передышку, третьего марта я начал пьесу, и жизнь вновь наполнилась смыслом.

Настала пора маеты и счастья. Я с сожалением отрывался от вкривь и вкось исчерканных строчек. И торопил ночные часы – скорей бы пришло рабочее утро! Я уж не мог полновесно жить без диалогов с моим героем. Я вновь им увлекся, совсем как тогда – на самой заре своего детства, в прозрачные дошкольные годы, когда мои отношения с автором были семейственны и жарки.

Самое первое открытие – эта неистовая натура, этот неутомимый боец меньше всего стремился к борьбе. Гений, темперамент, достоинство навязывали тот образ жизни, к которому он был вовсе не склонен. Радуясь тому, что я понял, вложил я в его уста признание: «Я рожден для мира – не для войны». Это как раз из диалога с умной Софьей Карамзиной, где он допытывается упрямо, будто надеется на ответ: «Если б вы знали, с каким волненьем я думаю о восхитительной судьбе вашего отца. Я хотел бы постичь, как удалось ему сохранить любовь и уважение вместе и общества и властей? В чем тут отгадка? В чем счастливая суть этого характера? В его доброте? В смирении перед Промыслом? В чем? Признаюсь, я часто ему завидовал. Я спрашивал себя: почему мне не дано быть таким же? И чего не дано?»

Ответа не было. Есть ли ответ? Гений беречь себя не умеет, всегда, или почти всегда, лишен инстинкта самосохранения.

Я вспоминаю часы работы. Главным неутихающим чувством было мучительное сострадание – жаль мне его, безгранично жаль. Я видел, как он устал от забот, как держится из последних сил, как борется со своим одиночеством, как ищет дружбы – всего себя готов отдать за сердечный взгляд. Его отношения с поэтами, со всеми людьми литературы исполнены редкостной чистоты. Не то что зависти, ни грана соперничества, ни тени задетого самолюбия. «Но, друг, обнять милее мне в тебе Овидия живого…» – так обращается он к Баратынскому. «Издревле сладостный союз Поэтов меж собой связует», – пишет он Николаю Языкову. И уговаривает, убеждает: «Языков, близок я тебе». «Ты, коему судьба дала и смелый ум и дух высокий… Избранник Феба!» – возносит он Гнедича. «Тебе, певцу, тебе, герою» – с этими лестными словами вручает свой труд Денису Давыдову, внушает ему, что и на Парнасе «Ты мой отец и командир».

Какой он славный был человек! Всегда распахнутость, доброжелательство, всегда высочайшая порядочность. Какая естественность в каждом движении! Вот он идет по аллее сада, видит сидящего Муханова, бросается к нему на грудь: «Что не глядишь на меня? Жить без тебя не могу!» Муханов растерян, не всякий день встречаешься с такой непосредственностью.

Ах, как он щедр и как с ним скупы. Чуть ли не каждый прячет за пазухой нечто несказанное, утаенное, скрываемое от себя самого. Языков – вечный незримый барьер – неукоснительно держит дистанцию, Вяземский – многолетний друг – с какой необъяснимой готовностью ищет он в нем слабое место, как отмечает любую промашку.

Я спрашивал себя, в чем тут дело? Писателям рядом с таким исполином, возможно, свойствен сальеризм. Но как разгадать Карамзиных? Ближайший дом, родное семейство – а как ему холодно и неуютно. Откуда этот колючий душок? Вот Вульф – приятель и собутыльник – так много улыбок, так мало искренности. Чем все-таки он так им не мил? Чем все же он их так раздражает? В чем этот проклятый секрет?

Однако эти горькие мысли были не в силах разрушить мир, в котором я пребывал весь месяц. А в мире этом мне было радостно. Я ощущал себя лучше и больше, чем был на деле, я меньше зависел от мира, от повседневной реальности. Какие-то странные ожидания однажды мне нашептали стихи: «Март над Ялтой, и как издревле – Все в цвету. Пахнут сливовые деревья За версту. Где смирительная одежда, Мудрый дед? Оживает в душе надежда И – в полет. Мне и жаль ее, и обидно, Где тут прок? Неумно и недальновидно. Вышел срок. Или вновь меня ждут кочевья? Чад? Азарт? Пахнут сливовые деревья. Дышит март».

Я жил в таком напряжении духа, что мне казалось – в моей судьбе что-то должно перемениться, в нее должно войти нечто сильное, равное этой вешней горячке. Занятно, что многое я угадал.

Я сознаю, что мое признание в новом увлечении Пушкиным выглядит странно и даже комично. Но ведь в любви есть свои сезоны. Всякий угар уступает место стойкому и зрелому чувству. Иной раз даже проходит вовсе. В молодости я бредил Шоу. Блеск интеллектуального пира таил в себе мощное очарование. Позже я понял, что только сплав мысли и чувства имеет силу. Идол освободил пьедестал. Однако спустя десятилетия, перечитав «Людей и оружие», я понял, что дело не так-то просто. Я обнаружил, что оба романтика, жених и невеста, чувствуют вяло, ибо думают стандартно и плоско. А романтическим персонажем оказывается рационалист, свободный от жалких стереотипов. Для Шоу все качества – и в том числе богатство эмоциональной жизни – начинаются со способности мыслить и мыслить отважно, не зная страха перед последствиями мысли. Я увидел, что, пожалуй, поспешно отрекся от своей старой привязанности.

Но что до Александра Пушкина, все обстояло совсем иначе – тут уж не оставалось места для трезвых, взвешенных рассуждений. Было отчетливое ощущение, что я проживаю день за днем это петербургское лето, мучаюсь от долгов, от обид, от невозможности отказаться от царских подачек и главной милости – разрешения посещать архивы. Я начал утрачивать зыбкую грань между реальностью и историей, я был не понят и был унижен, я исстрадался за эти дни, писал, повинуясь больше перу, нежели собственному замыслу.

Не забуду вечер двадцатого марта, когда я писал последние строки. Дарья Федоровна Фикельмон просит его, почти заклинает: «Уезжайте. Скорее. Хоть ненадолго. Дайте двору от вас отдохнуть. Хотя бы от внешности вашей, от вида, от звука голоса, от усмешки. Вы раздражаете каждым словом, даже нечаянным. Вы враг себе, вы свой злейший враг».

Ответная реплика явилась, вырвалась словно сама собой. «Куда же мне деться? Я сам не рад». И стоило мне ее записать, из глаз моих вдруг хлынули слезы. Оставшиеся несколько слов я выводил во влажном тумане, не видя, не различая букв.

Куда ему деться? Куда ему деться? Господи милостивый, куда? Моя голова была стиснута обручем. Закончив, я бросился вон из дома, сбежал с горы на пустую набережную. Каменный мол уходил в море, я прошагал до его конца, вглядываясь в ночной горизонт. Под темным небом мерцали волны, подсвеченные одинокой звездой, чуть слышно стучась в прибрежную гальку, они окликали одна другую. Стало и ясно и осязаемо, что ныне и прежде – единое целое, сегодняшний день и вчерашний век нерасторжимы, как небо и море. Жаркое лето в Санкт-Петербурге и эта таврическая ночь – мгновение в сто тридцать шесть лет, оно все длится и не угасает, дышит во мне и вокруг меня. Вселенная сохраняет время, память – это язык природы, история не наука, а воздух. В кромешной тьме я вернулся в дом.

<…>

Первые читки «Медной бабушки» в Москве наиболее близким людям позволили мне вздохнуть спокойно. Догадка соседки по Дому творчества, по счастью, была справедливой: я смог.

С заветной папкой я сел в «Стрелу» – в питерскую программу входило увидеть «Варшавскую мелодию» в ее мадьярском варианте и показать мой крымский трофей Раисе Беньяш и Сергею Юрскому. Мне предстояли два плотных дня.

Спектакль, поставленный Имре Иглоди, и ныне, почти четверть века спустя, я вижу со всеми его оттенками. Больше того, я его слышу. Он был разительно не похож на наши версии этой пьесы, не лучше и не хуже – другой. Все замечательные дуэты, которые мне привелось увидеть, играли историю первой любви, ее лирическое волнение, ее неумелость, ее стыдливость и, прежде всего, ее беззащитность. В этой отечественной традиции отображения юного чувства преобладают нежные краски, а ностальгическая печаль исполнена пушкинской примиренности.

Венгерский спектакль был горше, мрачнее и одновременно более чувственным. Мари Теречик и Иштван Станкаи играли не столько любовь, сколько страсть, и не счастливо самозабвенную, а грозную, роковую, цыганскую. Было ясно, что эти два человека поистине две половины целого, искавшие в мире одна другую, нашедшие, сросшиеся и слившиеся. Было ясно, что разрубить их надвое и оторвать одну от другой есть преступление против природы и некоей высшей справедливости. В их обреченной борьбе с государством сквозила античная трагедийность – так Прометей боролся с богами. Но были и современные корни у этого яростного искусства – корни поверженного Будапешта осенью пятьдесят шестого. Поражение мужчины и женщины, рожденных, чтобы любить друг друга, в их битве за счастье со сверхдержавой было не гибелью двух песчинок, но героической смертью титанов. Когда в финале первого акта империя праздновала победу, безжалостно разлучив любовников, и вдруг зазвучал, загремел Бетховен, зал словно физически ощутил железную поступь Третьего Рима. Воздействие было настолько сильным, что люди в антракте не расходились. Трудно забыть и конец спектакля – почти четыре десятка раз артисты выходили на сцену.

Чтение пьесы Беньяш и Юрскому также прошло вполне успешно. Беньяш заметила: «Эта пьеса совершенно не стремится быть пьесой. Именно это выводит ее в какое-то новое измерение». Еще восторженнее был Юрский, сказавший: «Сыграть, а там – все едино». Мы засиделись допоздна, в итоге я опоздал на поезд, уехал спустя четыре часа, вернулся разбитым, но ублаженным.

В тот же вечер у нас собрались вахтанговцы, возглавляемые Евгением Симоновым. Я мало верил, что дело сладится, – пьеса была совсем не вахтанговской, ее подчеркнутый аскетизм, ее отказ от любой театральности (пусть и в высоком смысле слова) должны были расхолодить моих слушателей. Нет, вопреки моим ожиданиям, прием оказался повышенно жарким. Все гости были щедры в оценках, отдав услышанным диалогам безоговорочное предпочтение перед прошлыми работами автора.

Но вскоре я узнал стороной, что радоваться мне было рано. Признание пьесы не помешало считать ее вполне «нереальной». Вахтанговское руководство сочло даже, что она не дойдет до цензуры. Бесспорно, что для подобных суждений было достаточно оснований, но мне ничего так и не было сказано.

Меньше чем через две недели я вновь оказался в Ленинграде. Нужно было побывать на «Ленфильме», где Эсадзе уже заканчивал съемки моей баллады о стареющем форварде, но главная цель была иная – я должен был прочесть Товстоногову и его близким «Медную бабушку».

Сколько раз я давал себе обещание не пытаться переспорить судьбу, которая после «Римской комедии» развела нас, как видно, бесповоротно. Но все-таки сильна была магия, исходившая от этого имени и от этого человека. Еще сильнее томила память о главном, лучшем дне моей жизни – в мае как раз исполнялось пять лет тому единственному спектаклю. Фортуна нередко была благосклонной – мои несовершенные пьесы не раз и не два послужили основой незаурядных интерпретаций, их ставили славные режиссеры, играли блистательные артисты, но я понимал – ничто не сравнится с тем товстоноговским творением. В нем все слилось, все сошлось, все вышло. Все звенья были нерасторжимы, и каждое звенышко было на месте. Поистине то был свободный полет. Нужно было прожить полвека в системе партийной идеологии, стать подлинно советскими бонзами, то есть убить в себе все человеческое, чтоб задушить такое чудо.

И вновь я сам себя уговорил – в апрельский полдень был на Петровской, в залитой солнцем громадной кухне, скорее напоминавшей зал, читал товстоноговскому семейству – ему, Нателле – его сестре и мужу Нателлы Евгению Лебедеву, незабываемому Домициану в «Римской комедии», мой новый опус. Отлично помню, во время чтения я ощущал нездешнюю радость – она относилась не столько к пьесе, сколько к тому, что вновь мы рядом, что за окном ворожит весна, по-молодому верится в счастье и свел нас не вымышленный персонаж, а Александр Сергеевич Пушкин, как некогда соединил и напутствовал римский сатирик Дион Хрисостом.

День, полный воздуха и света! Пьеса была оценена. Скупой на похвалу Товстоногов на сей раз был по-княжески щедр. «Ничем не принижу „Римской комедии“, да и душа бы того не позволила, если скажу: вы поднялись. Эту пьесу несомненно поставлю». Тут же он, правда, меня огорчил, сказал, что не видит в Пушкине Юрского, но я утешал себя тем, что со временем он все же воспримет мои аргументы. А эти часы я хотел оградить даже от призрака заботы – только не думать о том, что ждет, что неизбежно и непреложно.

В Москве мои чтения продолжались – желавших послушать было в избытке. Пьесу одному за другим читал я Рассадину, Львову, Эфросу. Чем жарче был прием, тем печальней уходили от меня мои гости. Помню, как мы сидели со Львовым до полночи, он сознавал, что ему вряд ли по силам пробить эту пьесу, и эти мысли его угнетали. Но если Борис сообразно натуре был углубленно меланхоличен, то Эфрос бурно негодовал: «Почему из‑за каких-то тупиц, из‑за этой малограмотной бездари мы все не имеем возможности встретиться?» В самом деле, какой-то рок. Две мои пьесы он довел до генеральной репетиции – в Малом театре и в «Современнике», – ту и другую остановили. Пройдет шесть лет, он будет готов поставить моего «Незнакомца», и вновь ничего у нас не получится, опять же – не по нашей вине.

Но это было шесть лет спустя, осенью семьдесят шестого, когда мы с ним сняли дачу в две комнаты и вместе с женами, тесным квартетом, прожили рядом счастливую зиму. Часто наведывались сыновья – Дима Крымов, даровитый художник, он отбывал свою срочную службу в команде Театра Советской армии, пользовался известной свободой, и Андрей, оседлавший четвертый курс филологического факультета, – любой их приезд превращался в праздник. Вшестером мы и встретили Новый год, и было нам так хорошо на сердце, что впору было даже встревожиться. (Счастье и горе всегда соседствуют – вскоре здоровье моей жены ухудшилось, и с этого времени жизнь наша пошла под откос.)

Я вспоминаю о той идиллии, ибо доводилось мне слышать про то, что с Эфросом трудно общаться, слишком он замкнут и неконтактен. Должно быть, и впрямь с ним было не просто. Его погруженность в собственный мир прочитывалась его окружением как безусловный эгоцентризм. Чем ближе, тем, пожалуй, рискованней оказывались вдруг отношения. Близость требует ответного взноса, ответ же давался ему с усилием – не от холода и не от безразличия, просто ресурсы не беспредельны, все они уходили в дело. Из всех известных мне трудоголиков он был наиболее одержимым. Поистине у него вся неделя состояла из семи дней творения, но эту оглушенность работой принимали за оглушенность собой.

А между тем она и понятна, и даже естественна для людей, приговоренных к галерам творчества, к этой желанной, но вечной каторге. Невесело, но большие люди способны обнять душой человечество и часто не видят тех, кто рядом, – на эти будни их не хватает.

Думаю, что, в конечном счете, он был одинок и не слишком понят. Он чувствовал это, не мог не чувствовать, и скрытое раздражение ближних ранило его тем больнее, чем незаслуженнее казалось. Все отдал, все, чем богат и полон, и что же взамен? Он следил за собой, смолоду был достаточно сдержан, он был естественным человеком, таить огорчений совсем не умел. Господь не дал ему крепкой кожи, панцирь его был ненадежен – услышит чье-то небрежное слово, заметит пустой, рассеянный взгляд, и вот уже темнее лицом.

Мне приходилось его наблюдать в минуты подавленной обиды, а этих минут, часов и дней выпало его сердцу в избытке. Спасение было только в работе – когда завершались репетиции, он брался за перо и писал. Он был талантливым литератором – образная мускулистая проза, честное незаемное слово, пишет, как чувствует и как думает, живет в согласии с тем, что пишет.

Теперь он становится легендой, так же как и его создания. Выходят статьи и диссертации, стараются постичь его тайну. Но тайна эта не будет разгадана, ее нельзя ни понять, ни разъять. В его одиночестве возникла музыка будущего спектакля, сразу все голоса партитуры. Все они были несхожими, разными, у каждого был свой тон, свой ритм, но – удивительное дело! – будто сливались в единый звук, звук-ключ, которым он открывал душу и суть произведения.

Потом уже театроведы придумывали, а после приписывали ему глубокомысленные концепции, которыми будто бы он руководствовался. Но главные мысли рождаются в сердце, в самый неожиданный миг, как, отчего – никто не знает. Вдруг постучатся, вдруг толкнутся – их надо услышать, затем разглядеть в смутной игре света и тени, прежде чем закрепить в словах. Надо идти путем поэта – пишешь ли ты стихи и песни, ставишь ли драмы и комедии. Это не каждому дано.

Нынче, когда в кладбищенских ямах и усыпальницах крематориев гораздо больше знакомых людей, чем в домах и на улицах, должен я полагаться на вероломное зеркало памяти, а между тем день за днем, час за часом оно покрывается патиной. И все же я вижу его так ясно! Черные волосы с сединой падают набок подбитым крылом, глаза мерцают чуть отчужденно, но крупный нос, отдаленно похожий на хобот слоненка, внушает доверие. Походка осторожно медлительная, будто слоненок ступает по жердочке. И говорил он так же неспешно, словно подбирая слова. Юмор его был грациозен, несколько точно пущенных стрел и столь же точная интонация – экономно и потому эффективно. Однако же шутил он не часто, улыбка его была невеселой, глаза, усмехаясь, не загорались. При всем при этом, когда выступал, мог и увлечься, воодушевиться, иной раз бурно вознегодовать – тогда в его глуховатом голосе с отчетливым носовым звучанием вдруг появлялось нечто мальчишеское, так возмущаются только дети, еще не привыкшие к несправедливости.

И сам не пойму, почему то и дело вижу его большое лицо чуть темнеющим от обиды. В этой насыщенной, сильной жизни было не так уж мало хорошего. Семья, любовь, азарт репетиций, премьеры с их праздниками, признание. Но все эти разумные доводы не производят должного действия, твое подсознание избирательно – в него впечатался этот взгляд с его неизбывным недоумением: «Чего хотят от меня эти люди?»

Чтения между тем продолжались. И вновь был вечер у Порудоминских, и вновь за столом сидел Эйдельман, крестный отец моей «Медной бабушки», которую я наконец им прочел и получил благословение. Никто из друзей не строил иллюзий, скорее всего, моя драма останется «с широкой известностью в узком кругу». Что делать, если пишешь о Пушкине? Будь выше злободневных забот. Умом я все это понимал, но было еще отцовское чувство – гноить свое детище в столе почти непосильное испытание.

Как-то под вечер зашел ко мне Галич, только что прочитавший «Бабушку». Было заметно, что он взволнован. Я догадывался – и с основанием – одиночество моего героя вызвало в нем ответный отклик. При всем величии имени Пушкина вряд ли он мог не прочертить горьких и лестных параллелей – хоть для минутного ободрения – с собственной тягостной повседневностью. Листая пьесу, все повторял, что есть загадка, «как из мозаики выросло этакое обобщение».

Галича я знал много лет, застал его веселую пору – красивый, яркий, любящий жизнь во всех ее бытовых проявлениях (чисто булгаковская черта!), душа компаний, приманка гостей, едва ли не лучшее блюдо застолий, он неожиданно соскочил с нарядной ярмарочной карусели, решительно переломил судьбу. Возможно, это не слишком точно – судьба переломила его. Дар оказался сильней наклонностей, сильней столичного гедонизма, дар подчинил своего хозяина (я снова вспоминаю Булгакова). Сначала гитарный перебор, вечерний кайф, смешные куплеты в пределах общепринятой фронды, и голос лишь подпевает струне, но с каждой песней, с каждой строфой замах все круче, а голос крепче, мелодия лишь оттеняет слово, поэт ведет за собой певца. И тут уж обратного хода не было.

Вахтанговцы назначили встречу. Симонов, Иванов и Спектор – все они выглядели растерянными. Горком лютует, там просто не могут слышать мое имя спокойно. Как быть с «Дионом»? Как быть с «Коронацией»? Как заикнуться о «Медной бабушке»? Конечно, им было со мной не сладко, но, видимо, мой характер стал портиться – вместо того чтобы их пожалеть, я буркнул, что все это их проблемы, мне же теперь меняться поздно.

<…>

Бесспорно, душевная перегрузка от моих «пушкинских переживаний» грозила стать затяжной болезнью, разрядка была необходима. И вместе с тем во мне еще жил мартовский юношеский задор, когда мне почудилось, что я смог. Этому странному сочетанию подавленности и тайной гордыни и сам не мог найти объяснения.

В Москве меня ожидали две новости, столь же по сути противоположные. Вновь была сыграна «Коронация», и зрители, видимо ощутившие повышенную температуру спектакля, снова вернувшегося на сцену, наполнили зал ответным жаром. С этого дня опальная пьеса шла еще долгих десять сезонов.

Хороший день, но именно он был омрачен печальным событием – вахтанговцы объявили мне, что, взвесив все свои обстоятельства, вынуждены отказаться от «Бабушки» – я должен понять, им тоже невесело.

Я понял. Я был им многим обязан, а возрождение «Коронации» казалось мне едва ли не подвигом. Однако спустя короткое время мое восприятие происшедшего решительным образом изменилось. Дело было не так-то просто. Мои испытанные друзья начали репетировать пьесу, также посвященную Пушкину. Думаю, что по всем статьям она была вахтанговцам ближе, – в ней была преддуэльная ситуация и отношения с Натали, роль эта улыбалась Борисовой. Мои статичные диалоги с обилием всяческих рассуждений, в сущности, не вполне отвечали законам вахтанговской эстетики. Как заметила Раиса Беньяш, моя пьеса «не притворялась пьесой». Стоило отнестись терпимей к этой измене, такая неверность в духе театральных традиций. Но очень уж я прикипел душой к этому дому на Арбате. За эти годы он стал и моим. Кроме того, я все вспоминал вечер, когда я читал вахтанговцам «Медную бабушку», ими преданную, их речи, восторги, воодушевление. Трудно мне было и опереться на утешительную мысль об эстетическом несоответствии. Прежде всего, я был убежден, что статика полноценней динамики. Я даже придумал такую формулу: «Динамика – это сила слабых, статика – это сила сильных». Я верил, что нет ничего интересней самовыражения мысли. И нужно только – особенно в пьесе, – чтоб это была нервная мысль. Да и мог ли я оправдать театр чисто теоретической схемой о несовместимости двух поэтик после таких совместных работ? И мы расстались почти на год. Лишь «Театральная фантазия» свела нас снова и примирила.

«Медную бабушку» прочел Завадский. Этот прелестный человек переживал состояние взлета – случай нечастый в семьдесят шесть! Тем не менее было именно так. О «Петербургских сновидениях» в ту пору немало шумели в Москве. Это была весьма впечатляющая и одновременно изящная, как все, к чему прикасался Завадский, театральная версия Достоевского. В особенности хорош был Марков: обаятельный, жесткий и мудрый – все разом! – новый Порфирий Петрович. Еще один состоявшийся праздник. Партнерство с гением редко проходит без осязаемого итога – либо обнажит окончательно, либо расшевелит, растолкает, вытащит на поверхность такое, чего ты и сам за собою не знал.

Вскоре, в горячий июльский день, я прочитал моссоветовцам пьесу – ровно через четырнадцать лет после «Алпатова» и «Чужого паспорта», после мучений и неудач, казалось, нам вновь предстояло встретиться. Завадский был по-детски доволен тем, как артисты приняли «Бабушку». Он гордился передо мной своим войском и ощущал себя полководцем, стратегом, готовящимся к кампании. «Мы будем наступать с Товстоноговым с двух флангов, соединим усилия и нанесем фронтальный удар». Спустя два дня он отправил послание, в котором предлагал Товстоногову согласовать совместные действия, как он выразился – «военный союз». Однако ответа не получил.

И я не имел вестей из Питера. Минутами мне даже казалось, что чтение пьесы на Петровской привиделось в лазоревом сне. По-видимому, пережив эйфорию, после апрельского свидания Георгий Александрович взвесил все ожидающие его тяготы. И верно – пришло письмо от Беньяш, полное горестных восклицаний. В эти же дни редактор «Театра» (им стал переехавший из Сибири драматург Лаврентьев) вернул мне пьесу.

Мне оставалось утешаться телеграммой от Ростислава Плятта, позже других прочитавшего «Бабушку»: «Отлично восклицательный знак личной корысти не имею зпт просто счастлив зпт что пьеса в театре». Но я безошибочно ощущал, что и в Театре Моссовета бедный мой Александр Сергеевич вряд ли найдет для себя убежище. Завадский, не получивший поддержки своего ленинградского собрата, не мог не задуматься о последствиях. Бесспорно, он сильно увлекся пьесой, однако ему ли было не знать, что увлечения обходятся дорого. Вскоре он слег с сердечным приступом.

Всем еще надо было понять: открылось новое десятилетие, иной исторический сезон. Воздух стал вязок и неподатлив, теряли смысл сила, поиск и всякое подобие сложности – мир становился и площе и проще. Лишь изредка в эту дремотную ауру врывались, словно тревожные сполохи, то темные, невнятные слухи, то удивительные известия. Ошеломила нежданная новость о том, что в «Соединенных Штатах демонстрируют телефильм, тайно снятый и тайно вывезенный, с участием Амальрика, Буковского, Петра Якира – к визуальному ряду была добавлена магнитофонная запись голоса Александра Гинзбурга. Как были засняты люди в лагере, как были переправлены кадры сначала на волю, а там за кордон? О том осталось только догадываться. И в это же время на той же планете шла непонятная пестрая жизнь, эфир клокотал ее отголосками: известный хирург Кристиан Бернард, впервые пересадивший сердце, покинут своей молодой женой; зато режиссер Роже Вадим намерен вернуться к Брижит Бардо; Жаклин Кеннеди чуть не рассталась с Онасисом; секс-революция входит в силу; партия свободной любви выставляет своих кандидатов на выборы в западногерманский парламент. Одновременное существование этого шумного хоровода, его зазывал, его этикеток, его фейерверочного сияния, и рядом – жизни, ничем не похожей, с железным, неизменным регламентом, с бессмысленным волапюком режима, с болотной ряской на зыбкой поверхности и с тайной тюремной глубиной, неслышной уху, невидимой оку. Немыслимый, фантасмагорический сплав.

«Медную бабушку» прочитал Самуил Миронович Алянский, известный тем, что в давние годы создал издательство «Алконост», а также своей верностью Блоку. То был ушедший в себя старик, его молчание было столь глубоким, что могло вместить целую жизнь. Он, не скупясь, уделил мне время, которого оставалось немного. Пушкин, вступивший в последние годы, верно, оживил в его памяти горький закат другого поэта – он вспомнил о его увядании, одиночестве и в семье, и в мире, о Любови Дмитриевне, столь же несчастной в неуемном самоутверждении (крест честолюбивой жены), – жизнь, в которой ни лада ни склада.

Блок не был рожден ни для «угрюмства», ни чтобы стать «трагическим тенором». Подобно тому как он содержал в идеально педантичном порядке свой кабинет, свой письменный стол, так он хотел устроить и жизнь – свою, своей семьи, своей родины. Написанную для Пушкина реплику «Я рожден для мира – не для войны» я мог бы вложить в уста и Блоку. Надо же было ему родиться в годы возмездия и катастроф! Вот и осталось себя уговаривать: «Узнаю тебя, жизнь! Принимаю…» Вот и осталось благословлять двенадцать апостолов-разбойников и их «винтовочки стальные на незримого врага»… Кто же этот незримый враг? Совесть? Человечность? История? Каждый выберет то, что ближе. О, как он хотел опереться на Пушкина и как его это с нами роднит. В самые грозные, черные дни сказать: «Веселое имя – Пушкин». Все так и есть – веселое имя, да невеселая судьба.

Мое общение с Самуилом Мироновичем и – приблизительно в то же время – с Татьяной Григорьевной Цявловской, пожелавшей прочесть «Медную бабушку», заставило меня вновь задуматься о многотрудной науке старости. Я видел, пожалуй, два ее лика: зависимый от новейшей поросли (не слишком и важно, в какой уж форме эта зависимость проявляется – в злобствовании или в заискивании) и строгий, сдержанный, недоступный ни возмущению, ни суете. И Цявловская и Алянский умели благородно безмолвствовать, но отвечали, когда их спрашивали, точно, объемно, немногословно. Оба были свободные люди, им было не скучно с собственной жизнью, они сохранили ее достоинство и неиссякшую полноту. Я прочитал у Вересаева, что Татьяна Григорьевна была красавица, что можно было понять Цявловского, который, увидев ее однажды, разрушил свой выстроенный мир. Бесспорно, Вересаев был прав, и красота этой дивной женщины не только угадывалась, но была очевидна даже и в преклонные годы (мне сразу же вспомнилась Лилиан Хеллман). Но еще более покоряла гипнотическая сила покоя.

Пушкинисты исправно читали пьесу и монолитно ее одобряли – Эйдельман, Цявловская, Фейнберг, потом к ним присоединился Непомнящий, но дело от этого не продвигалось и будущее было туманным. Начался театральный сезон – главные режиссеры давали традиционные интервью о действах, готовящихся на их сценах, но ни Товстоногов, ни Завадский не заикнулись о «Медной бабушке».

Я старательно запрещал себе думать о пьесе, которую смог написать, – когда мне вдруг подвернулся шанс на две недели уехать в Венгрию, не преминул за него ухватиться. Тем более что в эту страну меня неодолимо тянуло после спектакля Имре Иглоди, который видел я в Ленинграде. Хотелось его показать жене, тем более на будапештской сцене.

Почти перед самым нашим отъездом к нам заглянула Ольга Ежова – она жила по соседству с нами. Ольга Никитична работала в литчасти Художественного театра, она попросила «Медную бабушку», наслышана и хочет прочесть. Я дал ей машинопись и – как на духу – тут же забыл, сумел забыть. Мне стало окончательно ясно – надежда увидеть пьесу на сцене беспочвенна, власть перестала стесняться. Теперь она методично громила не только диссидентские стайки, не только распространителей книг, вышедших за рубежами державы, она решительно подавляла любые всплески инакомыслия. История о любви и ревности, о добродетельной Натали, кроткой жертве придворной интриги, могла бы еще получить дозволение, но уж никак не опыт исследования биологической несовместимости поэта с полицейским режимом при попытке сотрудничества.

Дни в Венгрии, неукрощенной стране, стремившейся с таборным непокорством любыми средствами отстоять свою непохожесть, свою особость в условиях советского лагеря, в который ее удостоили чести не то включить, не то заключить, согретые радостью новой встречи с Мари Теречик и Иштваном Станкаи, дни эти пронеслись стремительно. Вечером накануне отъезда позвонил я из Будапешта в Москву узнать, как живет наш покинутый сын. Андрей отвечал, что живет достойно, свобода имеет свои преимущества и тем не менее будет рад скорее увидеть в Москве родителей, тем более что его отца разыскивает Олег Ефремов. Было не трудно сообразить, что тот прочитал «Медную бабушку».

В вагоне – на обратном пути – я прислушивался к разговорам соседей. Их занимали два события – смерть Насера, серьезно меняющая расстановку сил на Ближнем Востоке, и присуждение Нобелевской премии Александру Исаевичу Солженицыну.

Последняя новость меня восхитила, я испытал мгновение счастья. Его, разумеется, умножала реакция партии и правительства, объявивших этот акт провокацией.

Однако я бы не стал утверждать, что все коллеги возликовали. Я не говорю о завистниках, о тех, кто «болен чужим здоровьем», – это достаточно элементарно. Но даже серьезные литераторы винили порой Александра Исаевича в «религиозном» к себе отношении.

Бесспорно, сознание собственной миссии определило всю его жизнь, да он и сам о ней написал в своем послании съезду писателей. Многих томило «желание крика», но крикнул именно Солженицын. И крик его был не воплем в пустыне, не вспышкой отчаянья, тут же погасшей, он стал повседневной тяжелой работой, постригом, ежечасным подвигом. Он прогремел тем трубным голосом, от коего рухнул Иерихон. Здесь мало было только таланта, талантливые люди нередки, нужна была вера в свое назначение.

Действительно ли он видел себя неким избранником Провидения и исполнителем высшей воли? Немецкий мыслитель сказал однажды: «Истинный лидер всегда ведом».

Иначе не сдюжишь в борьбе одиночки с объединенной мощью империи. А сколько в ее полках добровольцев! Я перелистывал «Медную бабушку» и вновь читал монолог Соболевского, обращенный к его великому другу: «Кто придумал, что Бог любит тех, кому дарит свою частицу? Да он собственного сына отдал распять. А казнили люди того за то, что он от них несколько был отличен. Этого наше племя не терпит. И не прощает. Ни Боже мой. Кем восхищается, тех забьет… Есть равновесие в этом мире, и кто нарушил его, тот осужден… Ты сам беззаконная комета в нашем расчисленном кругу. Ты – вне закона, ты – осужден. За то, что видишь больше, чем надо, за смятенный свой дух, что, как Вечный жид, никогда не узнает покоя…»

Но в отличие от Александра Сергеевича, Александр Исаевич мог считать, что Бог его и хранит, и любит. Победа в войне одного против всех! Поэтому не трудно понять, что только мистическое мирочувствие, ощущение неслучайности, предопределенности своего появления и каждого своего шага могло объяснить (и внушить) Солженицыну его ахиллову неуязвимость (на сей раз – от головы до пят) и сделать его дух непреклонным.

Вечером мы вернулись в Москву, а утром я созвонился с Ефремовым. Мы встретились в кафе «Артистическое» напротив Художественного театра, который он в сентябре возглавил. Почти канонический сюжет – бунтарь завоевал академию. Но если парижская твердыня насчитывала сорок «Бессмертных», то здесь их было впятеро больше.

Олег пребывал в отменной форме, выглядел бодро и боевито. Худое мальчишеское лицо стало еще худее и резче, словно со скул стесали стружку, в глазах задорные светлячки – сочетание озорства и энергии. Его решение расстаться с созданным им «Современником» потребовало душевных затрат, и думаю, что далось нелегко. Но оно было принято и пережито, начиналась другая глава его жизни.

Я поднял рюмку с коньяком за «Станиславского-1970». Он озабоченно усмехнулся. Вернуть ореол угасшему МХАТу он, по его словам, не надеялся, но сдвинуть его с болотной почвы – это оправдало бы все усилия. Слово «сдвинуть» он несколько раз повторил. «Главное – всех занять работой. Готовить сразу десять спектаклей».

Он перешел к нашим делам. Пока я знакомился с бытом мадьяр, в театре прочли «Медную бабушку». Артисты ею весьма довольны, и он готов приступить к работе. Она уже, собственно, началась. В помощь себе он привлек Козакова, оставившего вместе с ним «Современник», и тот уже занимается пьесой.

Однако с тех пор, как я ее кончил, во мне поубавилось энтузиазма, и я не таясь сказал Ефремову, что гладкого асфальта не будет. «Бабушка» вызывает опаску, он должен понять, что его ждет.

Ефремов озлился:

– Какого черта! Я руководитель Художественного театра. Мне и решать, что в нем играть.

Я от души им любовался – столько нерастраченной силы, столько огня и веры в себя!

В отличие от остальных театров Московский художественный академический, который занимал в иерархии место флагмана, пребывал в подчинении союзного Министерства культуры. Тут было все соответственно жестче. Свет, впрочем, не без добрых сердец. Валентина Адриановна Цирнюк, курировавшая «Медную бабушку», хотела облегчить ее участь – к несчастью, не все от нее зависело, судьба моей пьесы решалась выше.

Помню одно из совещаний у заместителя министра. Меня – в который раз! – поразила спокойная откровенность претензий. «Пушкину у вас очень плохо. Он несчастен. Трагическая судьба. Нет выхода». Я оторопел. «Естественно. Лучше было Булгарину. И почему он должен быть счастлив? Чехов однажды писал Баранцевичу: „С какой стати должно нам быть хорошо? Разве мы кавалергарды или актрисы французского театра? Нам должно быть плохо“. Вот и в „Медной бабушке“ хорошо не поэту, а кавалергарду».

Должно быть, последние слова прозвучали слишком эмоционально – в глазах Валентины Адриановны неожиданно заблестели слезы. Хозяин кабинета их тоже увидел и, обратившись к дрогнувшей женщине, выразительно отчеканил: «Прошу вас держать себя в руках».

Тайную суть этой позиции я понял после беседы с Ефремовым. Когда наконец он был принят Фурцевой и рассказал ей о моей пьесе, она с присущей ей непосредственностью воскликнула: «Что? Пьеса о Пушкине? Его сопоставят с Солженицыным».

Все мои цитаты из Чехова, все мои разумные доводы и обращения к здравому смыслу не могли иметь никакого успеха. Дело было даже не в Солженицыне и не в других оппозиционерах, избравших перо своим оружием. История завершила круг, персонажи поменялись местами. Равно как симпатии и антипатии. Новая грозная империя уже ощутила родство со старой, она уже больше не ощущала в Пушкине своего союзника. Он был вознесен и канонизирован, но безошибочным тайным инстинктом она в нем чувствовала врага. Чем больше я старался понять самодержца и его присных, тем убедительней они выглядели для этих читателей «Медной бабушки». Естественная солидарность властей, если не классовая, то «новоклассовая», во всяком случае физиологическая, встала на пути моей пьесы.

<…>

Последний месяц семидесятого выдался до омерзения темным. Длительная битва Ефремова за выбранный им репертуар заканчивалась почти успешно, но в этом «почти» было все дело. В общем, ему утвердили все пьесы, все, кроме одной – «Медной бабушки». Олег старался меня утешить, сказал, что пойдет в Политбюро, Демичев, ведавший идеологией, дал ему слово его принять. Но в доброго барина плохо верилось. <…>

В шкафу моем стояла бутылка с хересом почтенного возраста, ему минуло шестьдесят два года. Мне подарили его виноделы, растроганные моим обращением к их романтической профессии. Виктор из моего дуэта способствовал ее популярности. Почать ее в рубежную ночь? Я уже потянулся рукой, но передумал – открою ее, когда сыграют «Медную бабушку». Только в тот день. И не раньше того.

Минуло первые десять дней нового, семьдесят первого года. На творческом вечере Козакова мы встретились с Олегом Ефремовым. Он рассказал мне, что был у Демичева. «Я там сорвался, устроил истерику. Политбюро было шокировано», – так, в среднем роде, назвал он хозяина. Я был растроган его упорством – борьба за пьесу все еще длилась.

Это известие дало мне возможность сравнительно легко воспринять закрытие моего сценария, написанного по «Варшавской мелодии». Один из вождей кинематографа, сообщая мне об этом решении, был благодушен, вальяжен, весел. «Упоминание о законе, который запрещал нашим гражданам браки с иностранными подданными, сейчас совершенно исключено. Вы скажете – закон отменен. Формально все так, но ведь и теперь такие союзы приветствовать трудно. Усилились – вы должны это знать – эмиграционные настроения. Что касается социалистических стран, то здесь особенно недопустимо ослабление визового режима. Другой экономический уровень. Пусти туда нашу молодежь, охотников окажется много. Да эти страны просто взбунтуются».

Сей доверительный монолог был удивительно характерен для нового стиля, распространявшегося с высот государственной пирамиды до уровня бытовых отношений. Стиль обаятельного цинизма, самоуверенной откровенности уже становился приметой, паролем, свидетельствовал о чувстве времени, свободного от аскетических догм. Фразеология сохранялась, но… «мы же с вами все понимаем» – слова эти произносились редко, однако читались без всяких усилий в улыбке, выразительном взоре, красноречивом пожатии плеч. Эпоха посмеивалась и подмигивала, она избавилась от террора (во всяком случае, повсеместного) и ежечасного страха смерти, она, наконец, рассталась с трагизмом и криминальным величием сталинщины и обрела почти пародийный, фарсовый, даже гротескный облик. Вся политическая деятельность, в первую очередь идеология, стала походить на игру, условия этой странной игры словно вошли органической частью в новый общественный договор. Пляска временщиков не стихала, пока не щелкнул афганский капкан, тогда ее начали сопровождать первые тревожные ноты.

Как видно, ефремовский монолог сдвинул застрявший кораблик с мели. Сначала мне шепнул Козаков, что появились «большие надежды», спустя неделю звонил Олег: «Движение! Явственное движение!» Еще три дня, и во МХАТе прошла выездная коллегия министерства – вечером я принимал поздравления. День спустя на общем собрании труппы Олег сообщил о начале работы над «Медной бабушкой» – это известие было, по словам Козакова, «встречено ликованием масс».

Новость распространилась быстро, мой телефон не затихал. Из Ленинграда прорвался Юрский, из Киева – Юрий Сергеевич Лавров. Особую радость я испытал, когда услышал неспешный голос Татьяны Григорьевны Цявловской: «Сегодня и мой счастливый день».

Ефремов вывесил распределение. На роль Пушкина он объявил конкурс. «Кончится тем, – сказал Козаков, – что Пушкина сыграет он сам». Это шутливое предсказание впоследствии целиком оправдалось.

Вскоре художник Куперман показал нам свои эскизы – они привели меня в восторг. Столько изящества, столько воздуха! Словно повисло над грешной землей легкое серебристое кружево. Особым чутьем Куперман угадал: чем искусительней будет мистика санкт-петербургского великолепия, тем горестней окажется драма.

Поистине счастливые дни! Даже в газеты я не заглядывал. Впрочем, их заменил телевизор – была показана пресс-конференция нескольких значительных лиц, достигших заметного положения в промышленности, науке, искусстве, несмотря на семитское происхождение. Теперь предстояло им доказать, что родина недаром закрыла виевы очи на этот грех. Все они – кто уныло, кто с пафосом – клеймили Израиль и сионизм. Зрелище не из самых приятных. Было стыдно за тех, кто его устроил, еще больше – за тех, кто в нем участвовал. Ефремов с невеселой усмешкой открыл государственный секрет – Фурцева ему сообщила, что всюду кучкуются сионисты и главная угроза от них. Она матерински его просветила: оказывается, Жан-Луи Барро сионист, не говоря уж о Питере Бруке. «Известия» к этому черному списку добавили и Артура Миллера.

Разгул идиотов и негодяев изрядно омрачал настроение, но все-таки оставалась возможность отчасти заслониться насмешкой. Труднее переносились прощания. Умер Владимир Захарович Швейцер. Он был уже стариком, нельзя сказать, что его кончина была ударом из‑за угла. Но боль, испытанная от этой смерти, оказалась неожиданно острой. Когда-то, четверть века назад, он возглавлял бакинский театр, и именно он был тем человеком, который ввел меня в закулисье и вытащил на подмостки мой опус, вряд ли заслуживавший поддержки. Я расставался не только со Швейцером, я расставался с далеким Югом, с городом, где все начиналось.

На миг я его увидел снова, каким он был четверть века назад. Дородный, редковолосый, медлительный, с лицом утомленного сатира, с усмешкой, скрывающейся в глазах, полуприкрытых тяжелыми веками. Вот он идет по бакинским улицам, умело храня осанку хозяина. Мне трудно было его узнать в иссохшем, сморщенном старичке, и оставалось лишь утешаться, что жил он со вкусом и аппетитом.

Он прожил почти девяносто лет, но мир, в котором он был не зрителем, а подлинно действующим лицом, остался в первой четверти века. В том мире он был любимцем редакций, подписывавшим свои фельетоны псевдонимом Владимир Пессимист – опровергал он его каждодневно. В том мире его учителем был король газетчиков Дорошевич, в том мире он создавал театры, писал сценарии, любил застолья, вечерний город, любил любовь.

Потом его мир увял, пожух, осталось только найти себе нишу и между делом учить своей мудрости норовистых птенчиков вроде меня. Он знал, что ничему не научит, мягко подшучивал, но внушал: «Нужно быть человеком третьего ряда». Это была конечная истина, к которой однажды пришел его мир, все те, кто был ему дорог и близок, веселые молодые люди, каламбуристы и остроумцы, смирившие свои дарования, унявшие свои темпераменты и посчитавшие за благо сойти со сцены, укрыться в тени. То был их единственный шанс спастись, и кое-кому удалось увернуться. Был среди них и Владимир Швейцер, человек из третьего ряда, который не сделал того, что мог. Кто знал его мысли в бессонные ночи? Возможно, псевдоним был оправдан.

Его хоронили в первый день марта. Еще было холодно и промозгло, но шел уже изо всех щелей, из мерзлой почвы, из льдистого крошева неодолимый весенний дух. И, как всегда в такие минуты, хотелось жить и верилось в жизнь.

Дней через пять в Московском художественном состоялась первая репетиция. Имя Пушкина делало свое дело – все собравшиеся были торжественны. Олег попросил меня рассказать о том, что я чувствовал и передумал, когда трудился над «Медной бабушкой». Мое слово было потом напечатано, я ограничусь его квинтэссенцией.

Что будет наиболее сложным для исполнителя роли Пушкина? Суть в том, что духовная работа, рождение мысли, накал страстей, этот непосильный для смертного градус существования в мире был для него привычными буднями, его нормальной температурой.

Отдача гения не может сравниться с тем, что он получает в ответ. Поэтому вечный осадок горечи болезненно тлеет в его душе. Женщины не могут любить так безоглядно, как любит он, друзьям не дано раствориться в дружбе. Все подсознательно жаждут меры, а гений меж тем ее отвергает. Поэтому гений и обречен.

Пушкина погубила не фронда – Вяземский заходил в ней дальше, а стал в результате большим сановником. Не оппозиционность художника – были оппозиционеры похлестче, они и выжили и прижились. Его обрекала его натура, не признававшая иерархии, сознававшая свое равенство с царем земным и с царем небесным. Он вырос из своего круга, из эпохи, как из тесной одежды, но очень сомнительно, что когда-либо нашел бы он круг и эпоху по росту.

«Мы не умеем с ними жить. Мы можем памятники ставить, Обожествлять, молиться, славить, Но не умеем с ними жить».

Нужно сказать, я не ошибся. Трудней всего дается артисту естественное состояние в неестественном положении. Тут надобен высший пилотаж. Особенно если герой не вымышлен. Тем более если это Пушкин, с которым решительно каждый зритель имеет личные отношения. И наконец, когда необычное воплощено не в экстреме трагедии, не в парадоксе анекдота, не в фантасмагории сюжета, а, как уже было сказано, в буднях, в особой повседневности личности, живущей не по нашим законам.

Конкурс, объявленный Ефремовым, долго не давал результатов – пробовались Пеньков, Кайдановский, Даль – все даровитые люди, – Пушкин, однако, не снизошел, и Козаков продолжал свои поиски. То и дело он приносил самые дерзкие предложения.

<…>

Весна пронеслась на колеснице под звуки тимпанов и пение труб. Однажды мне позвонил Козаков – на вечере в Музее Пушкина он прочитал две картины из пьесы, собрав весьма обильные лавры. Попутно он рассказал мне, что «Бабушка» – от автора в тайне – была на рецензии у академика Благого. Отзыв – весьма благоприятный – несколько разрядил атмосферу.

<…>

Моя счастливая полоса иссякла уже к середине мая – Художественный театр стал нервничать. Вот уже целых полгода «Бабушка» лежит в цензуре – ни слуху ни духу.

<…>

Были свои немалые трудности и у Ефремова с Козаковым – перед закрытием сезона им захотелось подвести предварительные итоги. Комнатный прогон обнадежил, но чем довольней были артисты – об этом мне рассказал Козаков, – тем озабоченней был Ефремов. Пеньков не казался ему убедительным. «Проблема Пушкина» оставалась, ее еще предстояло решить.

Цензура не то не пожелала, не то затруднилась сформулировать свои замечания по «Медной бабушке», и было достигнуто соглашение: Олегу дают показать спектакль – тогда и решится его судьба. Дамоклов меч слегка приподнялся. Ефремов не был удовлетворен, и все же наш опыт давал надежду – убить готовый спектакль труднее, нежели тихо прикончить пьесу. Впервые пресса и телевидение проанонсировали «Медную бабушку».

<…>

Октябрь начался обнадеживающе, вести о репетициях с Далем были, пожалуй, оптимистичны. К несчастью, все это длилось недолго. Даль очень скоро «вышел из формы». В мире искусства такая формула зеркально соответствует формуле о «нарушении режима», принятой среди футболистов. Затем показывался Кайдановский, смотрели и Всеволода Абдулова. Кайдановский произвел впечатление незаурядной индивидуальности – нервный, остроугольный, мечущийся, бесспорно прячущий свой секрет. Он мог бы быть вполне убедителен, если б столкнулся с другой судьбой – Гаршина, Николая Успенского. Мне вспоминаются писатели, томившиеся через полстолетия после Александра Сергеевича, сами оборвавшие жизнь, – не было пушкинского солнца, не гаснущего и в черные дни. В мыслящем, интеллигентном Абдулове было немало очарования, мешали сдержанность и умеренность. Забавно, но мне иной раз казалось, что безупречная воспитанность ограничивает его возможности.

<…>

В эти дни позвонил Козаков – еще один шанс для «Медной бабушки»! Он обратился к Ролану Быкову, и тот, прочитав мои диалоги, готов поменять все свои планы, все отложить и все отставить, только б сыграть Александра Сергеевича. Он сразу приступает к работе.

Был и еще один знак судьбы, вдруг повернувшейся лицом. Ангел-хранитель и добрый гений, редактор издательства «Искусство», бестрепетный Валентин Маликов, столько намаявшийся с «Римской комедией», с «Энциклопедистами», с «Варшавской мелодией» (пытался пробить ее в антологию), сказал мне, что можно собрать однотомник. Его геркулесовы усилия в конце концов принесли успех. Издание предполагалось солидное: одиннадцать пьес, большая статья (напишет ее Станислав Рассадин), иконография и комментарии. Это была настоящая радость, хотя и отравленная сознанием, что мне не удастся включить в эту книгу ни «Коронацию», ни «Гостей», ни, разумеется, «Медной бабушки». И все же не ропщи, человече, нежданный подарок ко дню рождения.

В третий день ноября за нашим столом было людно и шумно – собрались друзья. Приехали Алов и Наумов, за ними – Ульянов и Парфаньяк вместе с болгарским артистом Гецовым, потом – Козаков с молодой женой. Евгений Симонов привез мне папку с распределением ролей в отвоеванной «Театральной фантазии». Поздно ночью явился Олег Ефремов вместе с Ириной Мирошниченко. Кипели споры, кипели страсти, слова сшибались, точно клинки, внезапно комически обнажалась вся история отношений. Козаков возжелал от Ефремова цельности. Ефремов высказал жесткий счет Художественному академическому и представлявшей его – «органически» – с трудом себя сдерживавшей Мирошниченко (в эту минуту он снова был не руководителем МХАТа, а лидером юного «Современника»). Парфаньяк объясняла Евгению Симонову, что Театр Вахтангова может увянуть, если опустится до конформизма. Ульянов загадочно улыбался. Козаков потребовал от Стефана Гецова, чтобы болгарское искусство, в конце концов, обрело достоинство и отказалось повиноваться идеологии старшего брата. Гецов тревожно озирался и горестно разводил руками. Эта суматошная ночь не потеряла своей энергии и пламени даже с приходом поздней зари. В шестом часу началось прощание, но разошлись в половине восьмого.

Мне часто доводилось раздумывать о специфической генерации, названной нынче шестидесятничеством. Классификация эта условна, я уже здесь упоминал – последняя вспышка моих ожиданий пришлась на пятидесятые годы. Но дело, естественно, не во мне. Принято думать, что эти люди мало что значили, мало что стоили, их вес определялся их фрондой. Все больше утверждается мнение, что их отношения с властями весьма напоминали супружеские – муж и жена не выносят друг друга и все-таки жить друг без друга не могут. Бесспорно, что всякое противоборство вносит определенный смысл в существование, если, конечно, забыть, что в перспективе истории борьба обыкновенно бессмысленна. Но пусть даже пафос оппозиции никто не подвергает сомнению, нормальные люди никак не могут радоваться состоянию боя. В особенности если способны к творчеству. Поистине надо было гореть свирепой Марксовой одержимостью, чтобы увидеть «счастье в борьбе». Так называемые шестидесятники в своем большинстве не рвались в узилища.

Но должен признаться, не слишком ясно, что побуждает воспринимать эти шестидесятые годы как благоуханную весну общественного либерализма, смягчение кремлевской удавки. Десятилетие было смутным, мягко сказать – противоречивым. Оно началось с разгрома Манежа, с многочисленных верховных разборок, с новочеркасского расстрела. Оно помечено пришествием Брежнева, гулянкой всесильного аппарата, который в итоге партийной селекции стал, наконец, настоящим паноптикумом. Оно завершилось захватом Праги и фактической реанимацией Сталина.

Был, разумеется, и Солженицын, была новомирская эпопея, однако журнал был осужден, Солженицын стал нелегальным автором, возобновились и репрессалии. Определяющим состоянием любого нормального человека было страдание от духоты и яростный поиск «второго воздуха». Ложь, проникшая в состав атмосферы, стала физически жизнеопасной. Тот, кого Господь наградил тонкой кожей и совестливостью, должен был как-то сопротивляться. Это и был нравственный выбор «благословенных шестидесятых».

Возможности были весьма ограниченны – уйти, что называется, в бест – слушать музыку и играть в шахматы (попутно неудержимо спиваясь) или – в диссидентство, в конце которого была зона либо чужбина. В особых случаях было и то и другое вместе. И наконец, был третий путь – длительный открытый конфликт, в котором на фоне стойкого прессинга и постоянного подавления случались и выигранные сражения.

Этот конфликт протекал гласно, шумно, на глазах населения, а потому на него и воздействовал, упрямо подтачивая твердыню. Можно, пожалуй, и согласиться с сегодняшним Александром Зиновьевым, который уверен, что чудо-систему разрушили либералы-подонки. Оставив эти забранки на совести растерявшего себя человека, готового нынче понять и принять даже и сталинский Холокост, отдав часть лавров самой Системе, успешно загнавшей себя в тупик, не станем и отрицать безусловного – скромная кучка интеллигентов сделала серьезное дело.

Вхождение Быкова в «Медную бабушку» было нелегким, почти драматическим. Мхатовские старики по традиции потребовали от него показаться в нескольких сценах, лишь после этого должно было состояться решение. Быков зашелся от возмущения. Когда он звонил мне, он был вне себя: «Я все готов отдать этой пьесе, я ради нее от всего отказался, зачем мне устраивают экзамен? Мне сорок два года, я что-то умею». С великим трудом я его успокоил – для Пушкина стоит и потерпеть.

Я собирался на две недели в Репино, в Дом кинематографистов, – мне предстояли последние встречи с режиссером Сергеем Микаэляном перед началом съемок «Гроссмейстера». Он просил написать два эпизода. Перед отъездом я побывал у вахтанговцев на их юбилее – театру исполнилось полстолетия. Под турандотовскую мелодию один за другим появлялись артисты, каждый в своей любимой роли. Ульянов вышел на сцену Дионом, а Плотников – Домицианом. Вспомнились славные вечера, когда спектакль был еще жив и этот зал пребывал во власти их сокрушительного дуэта.

На следующий день Козаков попросил меня приехать во МХАТ – взглянуть, как репетирует Быков. Две сцены посмотрели в театре и отправились к Борису Смирнову, который в тот день был нездоров. Три диалога Жуковского с Пушкиным были сыграны у него на квартире. Я захмелел от приступа счастья. Почти чудодейственное слияние артиста и образа – передо мной мыслил, страдал и метался Пушкин.

В Репине проходил семинар режиссеров-кинематографистов, и мне с трудом отыскали комнату. Мы сразу же встретились с Микаэляном. Он навещал меня через день. Я начал набрасывать эпизоды. В свободное время я размышлял о своей будущей работе – конечно же, я начну с «Транзита».

Неожиданно появился Быков. Он должен был встретиться с семинаристами, а кроме того, он хотел собраться, «наладить себя» перед показом. Это не слишком ему удавалось: то его требовали к застолью, то возникало невесть откуда некое юное существо, движимое любовью к искусству и поклонением перед талантом.

При этом Ролан не расставался с потрепанным экземпляром «Бабушки» и часто читал ее всем желающим. Последнее чтение состоялось в относительно широком кругу – собрались почти все режиссеры. Оно прошло с особым успехом, хотя довести его до конца Быков не смог – вдруг обнаружилось, что последние страницы утеряны.

Вижу его с удивительной ясностью – маленький, с большой головой, нависшей над легким стремительным телом, редкие непослушные волосы весело разлетаются в стороны и обнажают внушительный череп несомненного гидроцефала (породу эту знакомый лекарь определил как весьма талантливую, нервную, редкостно восприимчивую). Глаза изменчивы и выразительны, хмурятся, вспыхивают, светлеют – вечное пламя и непокой.

И пластика вполне соответствует этому взрывчатому состоянию – в движении даже когда статичен, урчащий, разогретый мотор, готовый сорвать машину с места, птица на взлете, стрела в тетиве.

Его реактивность порою казалась какой-то языческой, первобытной, а жажда деятельности неутомимой. И впрямь – ее не сумели умерить ни новые роли, ни режиссура. Я не был особенно удивлен, когда на исходе восьмидесятых он страстно устремился в политику, – слава Господу, депутатство закончилось – честолюбие Быкова хоть и яростно, но по природе своей созидательно. Сначала возникла детская студия, за нею едва ли не целый концерн – Быков успешно выходит в магнаты.

Но весь этот мир, обступивший его, мир делового человека с почти непременными атрибутами – документацией, заседаниями, офисами, кабинетным величием, строгим расписанием дня, вся эта жизнь – только игра, ибо лишь игра – его жизнь. Смысл ее всегда составляло неукротимое лицедейство. Всего одного ястребиного взгляда хватало ему, чтоб постигнуть секрет – ребенка, молодящейся дамы, тайного пьяницы, функционера, поэта, генерала, студента, вора, провизора, пролетария, профессора, мужика, старой бабы, ремесленника, флейтиста, лимитчика, властолюбца, мечтателя, меланхолика, – таящуюся за важностью глупость и беспомощность, прячущуюся за говорливостью. Хватало лишь взгляда – увидеть суть и мига, чтобы воспроизвести. Не возникало каких-либо сложностей, барьеров, естественных преград или искусственных перегородок – ни профессиональных, ни классовых, ни, разумеется, национальных. И эта столикая карусель, кружившаяся в одном человеке, жила органично и непринужденно, не оставляя ни грана сомнения в своей оглушительной узнаваемости.

Подобный уровень достоверности не достигается рационально при всем уважении к искусству анализа. В ее основе – почти младенческая, счастливая открытость натуры. Любое соприкосновение с миром не вызывает в ней отторжения, даже когда это объяснимо. Поэтому и «логист» Козаков, и интуитивнейший Быков, долго и бурно пожив на свете, остались до странности простодушны. Без простодушия нет гистриона.

Это никак не означает, что сам Ролан был не склонен к исследованию, не думал о тайнах своей профессии. Просто сначала падало яблоко. Уже потом доходил черед вывести закон тяготения. Быков сказал мне, что пишет книгу, он даже приготовил название – «Человек, похожий на человека». Он ставил вопрос: «Что делать актеру – играть или жить?» И он отвечал, как лицедей: «Сначала – играть. Лишь так ты приходишь к жизни на сцене. Когда я играю, когда представляю, тогда я похож на человека. Что он такое – живой человек? Три четверти своего времени – функция. Функция едока, ездока, прохожего, семьянина, работника». К своей профессии относился не богомольно, а беспощадно: «Актер – живая пошлость искусства. Он ведь обязан приспособиться, примениться к любой режиссерской школе – пластической, бытовой, символической». Такое жестокое определение было, конечно, яркой гиперболой, протестом против актерской зависимости – проглядывала бунтарская сущность. Но также не оставалось сомнений: творчество для него самого – способ и форма существования. Не цель, а возможность реализации всего, что в нем дышит, кипит, безумствует. Поэтому, когда он играет, ставит на сцене и в кинематографе, пишет, руководит, депутатствует, он пребывает в одном и том же яростном творческом процессе – творит же он собственную жизнь.

Двадцать третьего ноября Быков отправился в Москву, а двадцать пятого мне доставили телеграмму от Козакова: «Ролан утвержден единогласно просмотр прошел с большим успехом». Во время ужина я огласил ее – ликующий вопль всего семинара был ответом на эту весть.

Вскоре и я уехал в Москву. В столице ждали приятные новости вперемешку с неутешительными.

<…>

Оформлявший «Бабушку» Юрий Леонидович Куперман остался в Лондоне вместе с женой, рослой красавицей манекенщицей, которая на всех демонстрациях являла Западу русскую стать, русскую красу и одежду. Новость поставила Ефремова в весьма щекотливое положение – макет уже находился в работе. Да и художник-невозвращенец, скорее всего, непременно станет лишним негативным штрихом в сановном восприятии пьесы.

Зато Козаков доволен был первым прогоном в комнате, который прошел с общим подъемом. Он рассказал, что успешно прочел «Медную бабушку» в Доме ученых, а вслед за тем – и в Музее Пушкина.

У дней в декабре короток срок, семьдесят первый год иссякал, истаивал, растворялся во времени, будто пришпорившем бег часов. И пусть он по своей плодовитости не шел в сравнение с предыдущим, я провожал его с добрым чувством – он возродил мои ожидания и поселил во мне надежды. «Медная бабушка» на подмостках обретала реальные очертания. Глядишь, и достану бутылку с хересом, которому минуло шестьдесят.

<…>

Я дал Ефремову слово вернуться по первому вызову. Он согласился. Прощальный вечер провел я с вахтанговцами – было уютно и семейно, на час поверилось: все образуется. Февраль застал меня уже в Ялте.

На сей раз в ней было зябко и снежно, а море было серо и мрачно. Но все это не так уж важно, я сразу закрылся в своей каютке и разложил на столе бумаги. Стало устойчиво и надежно.

Не все, однако, было так благостно. Меня навестил мой добрый приятель, живущий в Ялте писатель Славич. Он сказал мне, что в Киеве обнародовано официальное сообщение об аресте «украинских националистов». Во главе этой группы стоял Светличный – о нем я слышал много хорошего. В самой же Ялте пришлось увидеть перевернувшую душу сцену. На набережной молодой паренек с криком «Я ушел!» бросился в воду. Спасти несчастного не удалось. Ушел. От кого? От чего? Ушел.

Дни мои проходили в работе и нервных телефонных звонках. Чаще других звонил Ефремов. Сперва он просил, чтобы я приехал девятнадцатого, потом двадцать третьего, я покупал и сдавал билеты. В конце концов он железно назначил показ министерству на первое марта, я с грустью уложил свои вещи и спрятал на дно чемодана рукопись – в Крыму уже бушевала весна, а пьеса захватывала все больше.

В эти же дни пришли известия о двух вечерах – в Доме кино и через день – в Музее Пушкина. Быков и Козаков сыграли три сцены. По словам очевидцев, впечатление было незаурядным. Сначала об этом мне рассказала актриса Раиса Недашковская, пленительная партнерша Быкова в закрытом аскольдовском «Комиссаре». Затем из Москвы посыпались письма с примечательными подробностями. Вечер в Доме кино предварял Непомнящий, сравнительно молодой человек, бесспорно самое яркое имя в новом призыве пушкиноведов. Мне привели его слова: «После пошлых и мелкотравчатых пьес об Александре Сергеевиче Пушкине наконец появилась „Медная бабушка“. День ее премьеры на сцене будет счастливым днем моей жизни». Другой корреспондент написал подробно о реакции зала: «Это была манифестация. Быкова только что не унесли на руках».

Иною была моя реакция на эти блестящие коммюнике. Естественный человеческий отзвук был мне уже давно недоступен. Вместо радости я испытал тревогу, ругал Козакова за легкомыслие, а Быкова за его неуемность. Я понимал, что эти овации уже обсуждаются в кабинетах. Они окончательно определят жесткое отношение к пьесе.

Дата просмотра «Медной бабушки» переносилась еще два раза, и дважды я сдавал свой билет, по крохам продлевая отсрочку. С тяжелым сердцем я ехал в Москву.

<…>

В день семнадцатой годовщины кончины отца – седьмого марта – я был приглашен на последний прогон, впервые увидел Быкова в гриме.

Еще он не произнес ни звука, а я уже похолодел от предчувствия, от радостной благодарной дрожи. В каком-то чаду я смотрел на сцену, испытывая предсмертный восторг.

Девятого состоялся просмотр. В сопровождении двух сотрудников приехал заместитель министра. После завершения действия все проследовали в кабинет. С одной стороны за столом сидели высокие гости и «старики» – члены художественного совета – Тарасова, Степанова, Грибов, Станицын, а также Массальский и Петкер. С другой близ Ефремова и Козакова расположились пушкинисты – Цявловская, Фейнберг, Эйдельман и Непомнящий. Им первым и предоставили слово. Все четверо выступили солидарно – их отношение к пьесе известно, спектакль удался, что же до Быкова, он вызывает восхищение. Эти слова возмутили старейшин. Тарасова обратилась к Цявловской:

– Татьяна… Татьяна… как дальше?

– Григорьевна.

– Татьяна…

– Григорьевна.

– Да, Татьяна Григорьевна. Никак не могу с вами согласиться, особенно в том, что касается Быкова. Так низкоросл, так неказист…

Эйдельман меланхолично шепнул:

– Уверен, что она бы хотела в роли Пушкина увидеть Дантеса.

В самом деле. Я тут же вспомнил, что в спектакле вахтанговцев эту роль поручили красавцу Лановому, первому любовнику труппы. Непомнящий угрюмо сказал:

– А я нахожу исполнение Быкова абсолютно конгениальным пьесе.

Похоже, что слово «конгениально» сильно задело народных артистов. Во всяком случае, оно вызвало болезненно острую реакцию. Если до сей поры старейшины старались не слишком касаться пьесы, то тут они явно вознегодовали. Тарасова несколько раз повторила: «Конгениально, конгениально…» Грибов выразительно крякнул, Петкер воздел к потолку свои длани, Степанова холодно усмехнулась, Станицын шумно потребовал слова.

Он сказал, что сегодняшнее поражение не случайно, ибо стремление автора было практически невыполнимо. Пушкина нельзя воссоздать, нельзя написать, на то он и Пушкин. Незабвенный Михаил Афанасьевич это понимал превосходно. Казалось бы, несравненный талант давал ему право на эту попытку, но он целомудренно воздержался – в пьесе его «Последние дни» Пушкин так и не появился. Оратор еще долго и страстно, старательно возбуждая себя, разрабатывал благодарную тему. Петкер благоговейно кивал. Да уж, Михаил Афанасьевич не заставил бы Александра Сергеевича произносить написанный текст, тем более он не пустил бы Быкова на сцену Художественного театра.

Илья Львович Фейнберг очень учтиво, в соответственной ему мягкой манере, заметил, что ему кажется сталкивание двух этих пьес не слишком оправданным. Непомнящий, который однажды уже растревожил ареопаг, негромко, но очень внятно добавил:

– Вот и Булгаков стал дубинкой.

Слова эти произвели впечатление ничуть не меньшее, чем слова о конгениальности Быкова пьесе. Тарасова медленно повернулась. Она устремила на нечестивца взгляд Анны Карениной – обида, страдание и гордость женщины, которую любят. Станицын выдохнул воздух из легких – с шумом и свистом – и двинулся к двери. Его дородное мощное тело колыхалось с королевским достоинством. За Станицыным – петушком, петушком – преданно семенил Петкер.

Я встал, ощущая во всем существе своем самую неприличную злость. Следя, чтоб слова звучали отчетливо, сказал, что сидящие здесь ученые – люди самой высокой пробы, гордость и украшение общества, цвет отечественной интеллигенции. Своим приходом на этот просмотр, своим присутствием на обсуждении они делают честь всему собранию. Хозяевам не мешало бы знать получше их имена и отчества и слушать суждения знатоков с должным почтением и вниманием. Те, кто не склонен уважать такой высокий профессионализм, в значительной мере теряют и собственный. Сцену ухода Станицын и Петкер исполнили не по системе Учителя, топорно, неубедительно – наигрыш. Что же касается «Медной бабушки», то я говорить о ней не намерен, оставляю разбирать свои пьесы тем мытарям, кто за этот труд получает свои искомые степени. Скажу лишь, что бесконечно рад, что Булгакову воздается должное. Немало крови, сил и здоровья оставил он в этих священных стенах и вот дождался доброго слова. Это дает благую надежду еще живущему драматургу.

Конечно, в этой задиристой речи было чрезмерно много пороха, необязательного жара и некоторый налет фанфаронства. И все же всегда, когда я вспоминаю об этом пламенном монологе, я ощущаю двоякое чувство – с одной стороны, укоряю себя за то, что не был достаточно холоден, с другой – испытываю удовлетворение. Как видно, бывают в жизни минуты, требующие забыть политес.

Заместитель министра сидел насупясь, темный, точно зимняя ночь. Он сказал, что сегодняшнее обсуждение зашло в тупик, в сущности, сорвано и будет продолжено завтра утром. Я вышел с Непомнящим и Козаковым. Внизу нас ждал подавленный Быков.

Позднее мне рассказала жена, бывшая в тот день на просмотре, – когда она шла к служебному выходу, мимо нее пронесся Ролан, запутавшийся в коридорах МХАТа. Он тщетно искал свою гримуборную. То было мистическое видение – мечущаяся фигурка Пушкина, не находящего пути.

Вчетвером мы отправились в Дом актера. Однако было не до обеда. Мы сдвинули рюмки в честь Ролана. Была жестокая несправедливость в том, что его вершинный день вдруг обернулся днем его драмы – каждый из нас это остро чувствовал.

Утром следующего дня мы снова собрались у Ефремова. Как выяснилось, заместитель министра вчера после конца обсуждения сразу же отправился к Фурцевой. Он сказал, что в театре случилось чепе – чрезвычайное происшествие. В сущности, произошло надругательство над национальной святыней. Министру надо принять решение.

Ждали долго. К одиннадцати часам дверь распахнулась – явилась Фурцева. Увидев меня, с напряженной гримаской выразила недоумение: «Сегодня здесь будет разговор не о пьесе и не о спектакле, а о внутритеатральных проблемах». Итак, присутствие мое нежелательно. Все стало окончательно ясно. Я повернулся и ушел.

Около часа блуждал я по улицам. Господи, только пошли мне силы. Кажется, все испытал в этот час – горечь, тоску, унижение, ненависть. Потом наступило оцепенение. И вдруг я ощутил злобный холод: довольно рвать сердце! Много чести – и этой шайке, и этому времени. Медленно я побрел домой.

Ближе к вечеру позвонил Ефремов. Погром продолжался пять часов. Быков снят с роли директивно. К пьесе обещано вернуться, автор должен ее пересмотреть. Я понимал, что дело не в Быкове. И не в пьесе. Скорее всего, в ее герое. Он вновь оказался не ко двору. Как Муравьев. Как Дион Хрисостом. Как всякий пришелец с иных планет. Как эти страдальческие тени нашего передового столетия – Цветаева, Мандельштам, Пастернак. Я снова увидел перед собой измученные глаза Лобанова. Вновь вспомнились мои старые строчки: «Мы не умеем с ними жить».

Из главы XIV. Конец эпохи

[1983]

Я не мог себе отказать в удовольствии посетить Одессу, что было моей многолетней мечтой. Журнал «Театр» составил группу – в ней были Валерий Семеновский, новый художественный руководитель Театра армии Юрий Еремин и я со своим старинным другом режиссером Николаем Шейко. Помимо свидания с Черным морем, одесситы должны были угостить исполнением «Театральной фантазии», поставленной Олегом Сташкевичем.

Странный город, ни на что не похожий! Начать с того, что здесь обострялись все органы чувств – и слух, и зрение, и, может быть резче всего, обоняние. Он навсегда прогрет и омыт рыжим солнцем и смуглой волной, этот запах тепла и соли впитался в камни и стены, в воздух, независимо от смены сезонов. Город, который только и делает, что примиряет противоречия. Жизнь, которая здесь течет, сплоченная семейная жизнь, уютно пахнет домашним обедом, и вместе с тем это жизнь открытая, картинно выставленная на обозрение, от театра галерей и дворов до породнения на Привозе.

Город как будто космополитичен, да и каким же еще мог он быть, если его отцы-основатели звенели французскими именами, если им отданы лучшие улицы, если на любимом бульваре горбится старый любимый дюк (в самой середке – меж бюстом Пушкина и бюстом конструктора Глушко; эту занятную мизансцену здесь называют «Теперь сходитесь»). Но город не только благодарен, он еще щедр, и ближние улицы дарит он не одним именам, он посвящает их племенам – вот они вьются одна за другой – Арнаутская, Греческая, Еврейская (нужды нет, что их столько раз перекрещивали). Все так же, как в пушкинскую молодость, – француз, испанец, армянин, и грек, и молдаван тяжелый, и тот же гордый славянин. В каком еще городе в шумном дворе есть бюст создателя эсперанто варшавского доктора Заменгофа? Какой неукротимый характер должен был появиться на свет в этом прибрежном Вавилоне!

Но, оказывается, этот пестрый гибрид, взошедший на перемешанной крови вечных странников и мореходов, славен ни с чем не сравнимой верностью своей земле и ее укладу. Этот космополитический сад взращивает за годом год, за поколением поколение самых отчаянных патриотов, знающих непреложную истину – все мы, рожденные здесь, помечены особой метой, особым знаком, все мы избранники, люди фортуны!

Не совмещается? Что поделать? И вновь нестыковка, несочетаемость! Ни грана досады на блудного сына – пусть, ощутив преизбыток сил, он кинул однажды родные стены. Вослед не укор, а завет и совет – как победить, приручить удачу, не обида, гордость за тех детей, что отправились в путь и не пропали, прославили город. И вот уже на табличках улиц восходят новые имена, и милая барышня Верочка Шанцер, в замужестве ставшая Верой Инбер, мечтавшая о своем переулке, получит его в конце концов. Веселый город ценил усердие.

Не зря поэты его любили. Он также отвечал им любовью. Знал, что не каждому суждено однажды услышать музыку в гуле. Быть может, только в Иване Бунине не вызвал он лирической дрожи. Но Бунин был слишком аристократичен для этого горластого хвата, не обученного хорошим манерам. Быть может, причиной было и то, что здесь ему выпало горе прощания, в юности – с первой женой, в зрелости, в окаянные дни, – с Россией, представшей последнему взгляду не тихим и грустным орловским полем, не заповедным елецким бором, а шумным, несдающимся югом. Бывают часы, когда сила жизни кажется пошлой и неуместной. Впрочем, в молодости живал он здесь часто и охотно. И был здесь счастлив.

Так что же за дух поселился в городе, рожденном от встречи двух вольных стихий – степи и моря, так одержимо стерегший его неистребимость? Неизгоняемый дух суверенности.

Одесса всегда мечтала стать свободным и независимым краем не только затем, чтоб свободно трудиться и столь же свободно богатеть. Возможно даже и не затем, чтобы свободно и вольно мыслить. Одесса хотела свободно чувствовать. Эта непокоримая страсть определила ее устойчивость и тайное противостояние.

Можно сказать, что советская власть и коммунистическая партия – осознанно или подсознательно – не выносили этого города. Его повадки, его походки, его непослушной, неправильной речи. Все вместе было каким-то вызовом ранжиру, регламенту, иерархии, клишированной официозной лексике. В этом непонятном сообществе, где самую дорогую цену всегда имела индивидуальность, в людях, схожих лишь непохожестью, спаянных своею особостью, режим ощущал сопротивление и идеологии массовости, и философии заурядности. Город, который берег легенду тем, что умел ее одомашнить, органически не терпел пьедесталов, запретных слов и надутых лиц. И огрызался усмешкой, ухмылкой, своей разрушительной интонацией. «Вы слышали, на артиллерийском училище сегодня вывесили плакат? – Какой плакат? – Наша цель – коммунизм».

Я был здесь ровно полвека назад, меня привезли на неделю к деду. Разлука с городом затянулась, и вот я пришел однажды в полдень на бывшую Херсонскую улицу, давно уж принявшую имя Пастера, вошел в полутемный прохладный двор и сразу же вспомнил и дом, и деда, и музыку из распахнутых окон.

[1985]

В конце февраля я собрал чемоданы. В Ялте мне предстояло приняться за третий роман – по общему замыслу «Злоба дня» заключала собою трилогию. Однако передо мной неожиданно возникла пленительная помеха.

Не так уже, впрочем и неожиданно. Еще лет восемь назад я однажды записал в своей «Зеленой тетради»: какая радость сплести диалог меж девушкою Верой Засулич и ее защитником Александровым. Представим, что встреча их происходит сразу же после ее процесса, где несравненный Петр Акимович исполнил свою бессмертную речь. Представим, что некто ему устраивает свидание с его подзащитной за час или два до ее побега. И он, сумевший ее отстоять, сумевший придать ее пуле в Трепова отсвет божественного возмездия, добившийся ее оправдания, вдруг говорит ей все, что он думает об этой пуле, об этом выстреле, об этом геройском суде без суда.

Я ограничился робким намеком – в «Алексее» является тень Александрова. Она сопутствует мыслям героев, она поселилась в его душе. От пьесы я с горечью отказался – недопустимо так фантазировать, имея дело с реальными личностями. Скорее всего, после процесса они не виделись, к тому же сомнительно: впрямь ли думал так Александров, как нынче думает драматург. Все либеральные златоусты конца девятнадцатого века склонялись перед борцами подполья. Тургенев назвал террористку «святой». Над проповедью Толстого посмеивались, автор «Бесов» испортил свою репутацию, что уж говорить о Лескове. А хуже всего попасть в немилость к отважной передовой молодежи. Возможно, и сам Петр Акимович, воспламеняющийся артист, смотрел тургеневскими очами на юное существо с пистолетом.

Но кто мне мешает придумать героев? Вымысел может быть много правдивей, чем даже исторический факт. Я вспомнил о беспримерной истории красотки из Смольного института, милой барышни Татьяны Леонтьевой. Она мечтала убить Николая за кровь Девятого января. Поняв, что это ей не по силам, девушка решила покончить с министром внутренних дел Дурново. Ей стало известно, что он отдыхает под именем негоцианта Мюллера. И хрупкая Татьяна Леонтьева стреляет в Мюллера и его убивает. Однако и здесь ей не повезло, хотя бесспорно, в первую очередь – Мюллеру, который и в самом деле был Мюллером, к тому же еще негоциантом. Кроме того, несчастный купец имел отдаленное сходство с министром.

Почти фантастический сюжет! Но слишком эффектен и живописен. Нет, пьеса должна выглядеть будничней. Не будет блестящего адвоката и героической подзащитной. Не будет министра Дурново и похожего на него коммерсанта. Не нужно и роковой ошибки. Все будет естественнее и проще, а потому – куда драматичней. Разумней свести эту юную фурию с этаким немолодым юмористом, еще не утратившим вкуса к жизни, невзирая на свое одиночество. И пусть их встреча произойдет в самом обаятельном городе, звенящем музыкой вечной молодости, – в майской Одессе начала века.

<…>

О, наконец-то я воплощу свою сквозную, заветную тему – только любовь мужчины и женщины оправдывает приход в этот мир. И я столкну эту высшую правду со лживым пафосом тех, кто замыслил насильственно осчастливить людей.

То будет еще один дуэт, но не сведенный и разлученный лирической драмой «Варшавской мелодии», а взорванный экстремой и кровью. Не ностальгическая поволока, а мрачный багровый отблеск трагедии будет лежать на этой встрече у самой бездны на краю. То будет любовь единственной ночи под топором, над ней занесенным, мгновенная зарница во тьме.

<…>

Теперь, все больше и все неистовей, думая о «встрече в Одессе», я ощущал, что я на пути к самому важному решению. Боги, пошлите мне только силы, и я не нарушу своих обязательств. Я напишу свою Главную Пьесу – в ней будут и вопрос, и ответ.

<…>

Май девятьсот шестого года. Рыжий город Одесса. Вечер. Андрей Николаевич Дорогин, пошатываясь, приходит домой.

Утром следующего дня эфир наполнился скорбной музыкой. Черненко умер. Мне сразу вспомнилось, как он томился, как задыхался, как жадно ловил губами воздух. Какая символика в этой смерти Первого Человека Страны, где все отдашь за глоток озона. Все зарубежные радиостанции не унимались, судили-рядили. Что ожидает теперь планету? Чем кончится незримая схватка в таинственных коридорах власти? Кто станет лидером сверхдержавы? В газете я прочел сообщение: председателем похоронной комиссии назначен Михаил Горбачев. Все ясно. Значит, ареопаг уже решился и сделал свой выбор. Ну что же, хоть не бездарный Гришин, не самодур-коротышка Романов, раздувшийся от собственной спеси.

Страна сидела у телевизоров. Трибуна ленинского мавзолея была заполнена до отказа. Близко друг к другу теснились вожди. В центре этой траурной стайки стоял человек в черном пальто, в серой каракулевой шапке.

К столу, к столу, пора за работу. Я «обязательств не нарушу» и Главную Пьесу свою – напишу. Пора уже учинить расчет с останками стародавних иллюзий, с политизированным сознанием, с обожествлением плебейства, с зависимостью от массовой жизни. Я чувствовал каждой своею клеткой: в этом судьбой подаренном марте, ровно через пятнадцать лет после рождения «Медной бабушки», я снова поймаю свою жар-птицу, сделаю то, что я должен сделать, вновь изольюсь и вновь смогу.

Мажорно запели военные трубы. Торжественный ритуал прощания заканчивал традиционный марш. Печатая шаг, прошли солдаты. И снова – крупным планом – трибуна, и вот наконец лицо Горбачева. Уверенный, победительный взгляд. Он видит не только Красную площадь. Он видит, как замерла вся страна, он знает – сейчас в его черты пытливо всматривается весь мир. Нет, не улыбка, лишь тень улыбки чуть вздергивает уголки его губ.

Из главы XV. Занавес

«Пропавший сюжет» был моей решающей ставкой. Я чувствовал, что наконец я сказал то, что давно меня обжигало.

Кроме того, давно я мечтал, что Дорогина, когда он будет написан, сыграет мой Михаил Ульянов. В «Варшавской мелодии» он оттенял великолепную полячку, в пьесе «Транзит» я внес равновесие в значение обеих ролей, теперь он исполнит главную партию. Это заветное произведение, которое я ему посвятил, и увенчает наш верный союз. Когда я прочел Ульянову пьесу, он сразу же взялся над ней работать – будущее казалось нам звездным.

Знать бы тогда мне, чем это кончится! От скольких печальных переживаний избавил бы я самого себя и старого своего товарища. Пьеса разительно не отвечала ни упоительной эйфории, ни настроениям и надеждам, вдруг обуявшим всех прогрессистов. Даже при ярком воображении было бы трудно себе представить большее несовпадение текста с душевным состоянием общества.

Несколько месяцев бился Ульянов, пытаясь понять моего Дорогина – кто ж этот дьявол, в конце-то концов? Циник? Дезертир? Обыватель? Как объяснить его отрицание святого порыва отважной девушки, задумавшей изменить сей мир, пусть даже слишком сильными средствами?

Он мучился, он хотел разгадать, хотел оправдать своего героя – и не находил оправданий. Потом он замыслил его развенчать, развеять, победить его мудрость, представить ее и пошлой, и плоской – из этого ничего не вышло. Дорогин оказывался сильнее.

Мы спорили, мы честно старались хоть как-то достучаться друг к другу – бесплодные усилия дружбы! Бедный Ульянов исстрадался, и в самом деле – не позавидуешь! Взял пьесу, написанную для него, ему посвященную, им вдохновленную, и вдруг ощутил абсолютный тупик. Куда ни кинешься, всюду стенка! «Пойми, – говорил он, – я всеми силами хочу способствовать перестройке, хочу участвовать в обновлении, а что же предлагает Дорогин? Бежать куда-то на Мадагаскар?»

Загвоздка была не в Мадагаскаре. Дорогин и сам признавался Вере, что жить он может лишь в этой стране. Мадагаскар был не больше чем образ тайной свободы и независимости от политической шелухи. Бороться с Дорогиным было бессмысленно. Он был вторым воплощением автора.

Дорогу к Дорогину я нащупывал долго – не так-то просто смирить свой норов. Все, что я делал многие годы, все перекрестки моей биографии мало способствовали осознанию высшей самоценности жизни. Однако нет-нет и зарницы вспыхивали. Еще в шестьдесят девятом году писал я стихи о беглеце. Были там и такие строки: «Ведь дерзости не надо, чтобы шагать в строю, Трудней оставить стадо, найти тропу свою. Трудней бежать из плена, чем биться на кресте. Трудней моя измена, чем верность слепоте». Стихи заканчивались на высокой ноте: «Я дезертир? Возможно. Я бросил меч и щит. Что истинно, что ложно – история решит».

Все это до поры до времени было, если так можно выразиться, лишь декларацией о намерениях. На деле я вел себя петушком, и даже лирические истории таили в моей интерпретации некий оппозиционный подтекст. Тавро политического драматурга пристало ко мне достаточно прочно.

Да что говорить! С каким наслаждением, с каким куражом я записывал летом свою зарифмованную сатиру. Если сам автор страдал раздвоенностью, то стоило ли укорять артиста?

Но я его вовсе не укорял. Я понимал, что Ульянов мечется, и бесконечно ему сочувствовал. Понятно, что мне и себя было жаль, и пьесы, в которую я вложил всю свою запоздавшую зрелость, но, окончательно уяснив, что он «запутался в противоречиях», я отпустил его на свободу. Простились мы дружески и тепло, однако душа моя жалобно ныла.

Я очень гордился «Пропавшим сюжетом». Я сознавал, что он обозначил этап не только профессионального, но и человеческого развития. Недаром я написал «Алексея». Он послужил мне опорой, трамплином. От апологии созерцательства, от протестующего абсентеизма – в его подчеркнутости был некий вызов – я наконец-то пришел к естественности, к спокойному утверждению жизни как высшей самодостаточной цели, осмысленной тем, что творит любовь. Я видел, что пьеса не ко двору, уже потому, что она не ко времени, на этот раз внутренний мой сейсмограф, казалось, по всем статьям оплошал, но страшное дело – я был доволен. Я чувствовал свою правоту и знал, что минет какой-то срок – ее почувствуют и признают. Если тут есть опережение, то неприятие неизбежно – нужно его перетерпеть.

Приложение

Гости

Драма в 3‑х действиях

(Редакция 1954 года)

Действующие лица

Алексей Петрович Кирпичев – под 70 лет.

Вера Николаевна – его жена, лет 65.

Петр Алексеевич Кирпичев – их сын, лет 45.

Варвара Алексеевна – их дочь, 32‑х лет.

Нина Константиновна – жена Петра, лет 39.

Сергей, 25 лет }

Тема, 19 лет дети Петра от первого брака.

Павел Павлович Трубин – 40 лет.

Михаил Александрович Покровский – лет 58.

Ника —19 лет.

Действие происходит в маленьком городке в начале пятидесятых годов.

Действие первое

Трудолюбивые руки хозяев превратили двор за домом в небольшой сад. В глубине – терраса, на ней – стол, несколько плетеных кресел, у барьера – столик с отводным телефонным аппаратом. Двери в комнату распахнуты, в ней у выхода на террасу мы видим рояль. Небольшой стол стоит в саду. Над ним – тенистая липа. Вокруг стола – те же плетеные кресла. Под самой террасой, за кустами бузины, – скамейка. Слева – калитка, еле видная за частым кустарником. В саду в кресле – Варвара. Из комнаты доносятся голоса.

ГОЛОС АЛЕКСЕЯ ПЕТРОВИЧА. Дала ты мне эту рубашку – теперь ищи запонки.

ГОЛОС ВЕРЫ НИКОЛАЕВНЫ. В шкатулке запонки.

Входит Вера Николаевна.

Нашел?

ГОЛОС АЛЕКСЕЯ ПЕТРОВИЧА (он раздражен). Тут их до черта, шкатулок.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. В красной длинненькой. (Слушает, не спросит ли муж еще чего-нибудь, но нет, тихо.) Нашлись… Успокоился. Варвара, ты что бездельничаешь?

ВАРВАРА. Наслаждаюсь отдыхом, каковым вы завлекали меня в каждом письме.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Нашла время…

ВАРВАРА. Спокойствие, мать моя. Все вымыто, вычищено, как говорят матросы – надраено.

ГОЛОС АЛЕКСЕЯ ПЕТРОВИЧА. Мать!

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Ну что тебе?

ГОЛОС АЛЕКСЕЯ ПЕТРОВИЧА (с некоторым вызовом). Может, мне и галстук надеть?

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Я бы надела.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (в окне). Дипломатический прием, честное слово… (Исчез.)

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (проводила его внимательным взглядом). Не мешай ты мне… (Берется пальцами за голову.) Вот все что-то не соображу.

ВАРВАРА. Волненье в доме Кирпичевых.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Варвара, не серди меня. Позиция наблюдателя – самая недостойная.

ВАРВАРА. Я наблюдатель? Что ты? Я только присела. Я активный участник происходящих событий.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Голова у меня идет кругом. Все так неожиданно. Сколько лет не было Петра – и вдруг, пожалуйста: «Приедем вчетвером». Он с женой, Тема. Кто четвертый? Все загадки. Совсем разучился письма писать. Теперь вот думай, как вас расположить.

ВАРВАРА. Думай, мамочка, думай. К тебе едет высокоответственный сын. Это налагает на тебя также высокую ответственность.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Каждый волнуется по-своему. Один злится, другой посмеивается.

ВАРВАРА. Беда иметь мать, которая учительница. Сердцевед по профессии.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (улыбаясь). Тяжкая профессия.

ВАРВАРА. Ты же сердцевед вдвойне. Педагоги постигают детей, а ты – педагогов. Куда нам деться?

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (кивнув на окно). Вот кто взволнован.

ВАРВАРА. Отец? О да. И пытается скрыть это еще более неумело, чем я.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Он встал среди ночи. Ему не лежится, я понимаю. Просто не знаешь, о чем думать. И потом… Сережа… Прочел телеграмму, и словно его подменили. (Короткая пауза.) Как-то все они встретятся?

ВАРВАРА. Спокойствие и спокойствие. Все образуется.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Нет, это из рук вон… Ни номера поезда, ни вагона… Надо же подумать и о нас.

ГОЛОС АЛЕКСЕЯ ПЕТРОВИЧА. Мать, а мать…

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Иду, иду. (Ушла в дом.)

ВАРВАРА (одна, декламирует). Волненье в доме Кирпичевых. Тревога в доме Кирпичевых. (Как бы заинтересованно.) А что стряслось у Кирпичевых? (Отвечая.) А Кирпичевы ждут гостей.

На последних словах входит Трубин.

ТРУБИН. Отличные стихи, точные, ясные. Реалистические. «Кирпичевы ждут гостей…» (Удовлетворенно.) Хорошо встретили.

ВАРВАРА. А вы разве гость?

ТРУБИН. Гость. А что, непохож?

ВАРВАРА. Не знаю. Не присмотрелась. Кто же вас пригласил?

ТРУБИН. Меня пригласил чудесный молодой человек, Сереженька Кирпичев. Я приехал вчера, звонил ему из гостиницы, и он пригласил меня с ходу. К сожалению, я оказался занят и должен был отложить визит.

ВАРВАРА. Вот теперь ясно.

ТРУБИН. А вы тоже гостья или… хозяйка?

ВАРВАРА. Хозяйка – это не точно.

ТРУБИН. А, молодая хозяйка?

ВАРВАРА. Это точней.

ТРУБИН (с улыбкой). Иначе говоря, Сереже Кирпичеву вы доводитесь…

ВАРВАРА. Теткой.

ТРУБИН. Простите. Кем?

ВАРВАРА. Теткой. Причем строгой. Вы чем-то удивлены?

ТРУБИН. Нет, ничего. Однако…

Входит Сергей.

СЕРГЕЙ. Паша!

ТРУБИН. Какой я тебе Паша? Щенок…

СЕРГЕЙ. Пал Палыч.

ТРУБИН. Пал Палыч.

СЕРГЕЙ. Трубин.

ТРУБИН. Трубин.

СЕРГЕЙ. Черт меня возьми…

ТРУБИН (договаривает). …со всеми качествами. Все про Трубина помнит. Иди сюда, Сереженька.

Обнимаются.

Ну что?

СЕРГЕЙ. Все образцово. Ждал вчера вечером.

ТРУБИН. Занят был.

СЕРГЕЙ. И сегодня утром разыскивал.

ТРУБИН. Утром отсутствовал.

СЕРГЕЙ. К нам надолго?

ТРУБИН. Не очень.

СЕРГЕЙ (посматривая на Варвару). Вы познакомились?

ТРУБИН. С тетей? Почти.

СЕРГЕЙ. Варя, это Пал Палыч Трубин.

ВАРВАРА. Слышала.

ТРУБИН. Это еще не все.

СЕРГЕЙ. Да, это еще не все. Это тот самый военный корреспондент, который написал про меня в газете.

ТРУБИН. Вот теперь мне дана полная характеристика.

ВАРВАРА. Вон вы какой. Слушайте, вам не будет пощады, пока вы устно и без газетных прикрас не расскажете, как выглядел Сережа.

ТРУБИН. Меня лично он заинтересовал своим возрастом. Моложе его в отряде не было. Тебе ведь тогда и семнадцати не было?

СЕРГЕЙ. Пустяки оставалось.

ТРУБИН. Вот это он и тогда говорил.

ВАРВАРА. Он ведь беглец. Из дому сбежал. Как первоклассник. Об этом вы знали?

ТРУБИН. Позже узнал.

Пауза.

ВАРВАРА. Молчание. Тот психологический момент, когда третий мешает. Грубым фронтовикам хочется по-мужски вспомнить былые дни и прочее.

ТРУБИН. Вы это откуда знаете?

ВАРВАРА. Из беллетристики. Не прощаюсь. (Уходит.)

ТРУБИН. Тетя хороша…

СЕРГЕЙ. Мы – друзья. Ну, Пашенька, присядь.

ТРУБИН. Присяду. Очень ты изменился, Сергей. Очень. В тебе, знаешь, появилась эта нагловатая независимость человека с дипломом.

СЕРГЕЙ. Диплом есть.

ТРУБИН. Кто же ты такой?

СЕРГЕЙ (назидательно). Надо следить за судьбой своих героев.

ТРУБИН. Ну, верно, верно… Столько я пишу, на письма сил не хватает. Отвечай, Сергей. Мне еще тебя спрашивать и спрашивать.

СЕРГЕЙ. Стал я, Пашенька, учителем литературы.

ТРУБИН. Значит, будешь литературу преподавать? Помнится, ты хотел ее делать.

СЕРГЕЙ. Хотел, но пока не нашел в себе для этого достаточных оснований.

ТРУБИН. Ого! Оказался способен на жестокие решения?

СЕРГЕЙ. Как видишь.

ТРУБИН. Черт меня возьми со всеми качествами. (Удивленно.) Сережка, Сережка Кирпичик, розовый птенчик, где ты, ау? Сидит против меня рослый дядя, рассуждает как большой. Слушай, объясни-ка мне, почему ты оказался здесь? В том письме, которое я получил в сорок шестом, ты об этом глухо написал: живу у деда. Неясно. Ты ж москвич.

СЕРГЕЙ. Был. Это длинная история, Паша.

ТРУБИН (пожал плечами). Я не тороплюсь.

СЕРГЕЙ. В другой раз. А коротко это звучит так: мать моя умерла незадолго до конца войны. Отец вскоре женился… на одной… Он, впрочем, на ней давно уже был женат. Так сказать, неофициально. А уж в сорок пятом оформил законным порядком. Словом, я вернуться не захотел. Он тоже не очень настаивал. Живу у деда.

ТРУБИН. А брат? У тебя ведь был брат?

СЕРГЕЙ. Брат живет с отцом.

ТРУБИН. Переписываетесь?

СЕРГЕЙ. По праздникам. Вернее, нет.

ТРУБИН. Понятно.

Пауза.

СЕРГЕЙ. Такие-то дела, мой старый друг, выражаясь «высоким штилем». (Принужденно смеется.)

ТРУБИН. Слушай, ну а что твой дед? Жив-здоров?

СЕРГЕЙ. Болен он сильно. Хоть и не хочет в этом сознаться. В пять утра – уже на ногах. Он ведь депутат. Пишут ему бесконечно… и избиратели и воспитанники его.

ТРУБИН. Воспитанники? Какие?

СЕРГЕЙ. По партии. Он их «крестниками» зовет…

ТРУБИН (задумчиво). Тот самый Кирпичев?

СЕРГЕЙ. Тот самый, Пашенька, тот самый.

ТРУБИН. С ума сойти. Давно он тут живет?

СЕРГЕЙ. Еще до войны поселился. Когда занедужил. Он у нас столько раз на волоске висел. Этот дом правительство ему подарило.

ТРУБИН. Тот самый Кирпичев. Сережка, для тебя это привычно – раз, а потом, несмотря на свой диплом, ты нахально молод – это два. А вот мы, пожилые люди, мы такие имена, как имя твоего деда, спокойно слушать не можем. Это ж Кирпичев! Рыцарь революции. Сподвижник Дзержинского. Гроза врагов. Герой первых пятилеток. Сережка, ты молодой дурак.

СЕРГЕЙ. Да что ты ругаешься?

ТРУБИН. Буду. Ты внук такого деда. Видишь его изо дня в день. Пиши. Записывай. Наблюдай.

СЕРГЕЙ. Почем ты знаешь? Может быть, я и пишу.

ТРУБИН. Врешь. Стыдно стало, вот и соврал. Дай огня. (Закуривает.)

СЕРГЕЙ. Расскажи про себя. Как семья?

ТРУБИН. Нет семьи, Сереженька. Я одинок.

СЕРГЕЙ. А где твоя жена?

ТРУБИН. Моя жена… Моя жена – теперь жена чужая… Ушла от меня жена. Увели.

СЕРГЕЙ. Прости. Не знал.

ТРУБИН. Тебя прощу, ее – нет. Впрочем, бог с ней. Я ведь тоже не такое уж сокровище. Разъездной муж.

СЕРГЕЙ. У нас-то – каким образом?

ТРУБИН. Задание. Наслышан ты, что у вас открывают школу – не школу, а дворец?

СЕРГЕЙ. Настолько наслышан, что буду в ней работать.

ТРУБИН. Вот мой тонкий журнал и решил отметить это событие.

Долгий гудок.

СЕРГЕЙ. Двенадцать.

ТРУБИН. Ты торопишься куда-нибудь?

СЕРГЕЙ. Нет. К нам торопятся.

ТРУБИН. Если не секрет – кто?

СЕРГЕЙ (усмехнувшись). Решил нас осчастливить батюшка мой. И, кажется, не один.

ТРУБИН. Ах ты… Вот оно про что стихи.

СЕРГЕЙ. Какие стихи?

ТРУБИН. «А что стряслось у Кирпичевых? А Кирпичевы ждут гостей». Тетя твоя сама себе читала.

СЕРГЕЙ. Да. Ждут Кирпичевы Кирпичевых. Провинциальные – столичных. Стоит перед нами трудная, но почетная задача – тягаться с Крымом и Подмосковьем.

ТРУБИН (наблюдая его). Однако сложное у тебя настроение.

СЕРГЕЙ. Положение сложное – вот что.

ТРУБИН. Ты хладнокровней. Отец есть отец. Он хочет повидать тебя, родителей, сестру. Это естественно. И… не нужно торопиться. (Пауза.) Не знал я, что у вас такой съезд. Ах ты… назначил я свидание одному человеку.

СЕРГЕЙ. Где свидание?

ТРУБИН. Да здесь, у вас. Поскольку ты звал меня на весь день. Понимаешь, разыскал меня вчера вечером один гражданин. Хотел посоветоваться со мной, как с представителем столичной прессы. Договорить мы с ним не успели: мне нужно было сходить в ваш горком, вот я и назначил ему прийти сюда.

СЕРГЕЙ. Ну, это беда невелика. Назначил, так назначил.

ТРУБИН. Кстати, Сережа, не найдешь ли ты мне рублей триста? В понедельник мне переведут.

СЕРГЕЙ. Найду. Есть у меня такой капитал.

ТРУБИН. Отдает не моргнув. Сразу видно – состоятельный внук.

СЕРГЕЙ. Дед ни при чем. Я – на собственном иждивении. Просто собирался совершить покупку.

ТРУБИН. Ну потерпи три дня. Очень нужно.

СЕРГЕЙ. Ясно.

Входит Вера Николаевна.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Сережа, ты не уходи далеко. Мне нужно поговорить с тобой.

СЕРГЕЙ. Слушаюсь. Пашенька, знакомься. Это Вера Николаевна Кирпичева, бабушка и начальство.

ТРУБИН. Еще и начальство?

СЕРГЕЙ. С недавних пор. Она заведует районным отделом Наробраза, и я один из тех, кто ей подчинен. Кроме того, она мой наставник и гид в таинственных лабиринтах педагогики.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Друг мой, Аркадий, не говори так красиво.

СЕРГЕЙ. Бабушка, это же факт, и Тургенев тут ни при чем… (Торжественно.) Так вот, это Пал Палыч Трубин.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Варя мне уже говорила.

СЕРГЕЙ. Но она тебе не сказала главного – Трубин будет писать о новой школе.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Вот как? Тогда не миновать вам беседовать со мной… (Озабоченно.) Вот что я думаю, Сережа: может быть, все же сходить на вокзал?

СЕРГЕЙ. Я туда не ходок.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (укоризненно). Сергей!

СЕРГЕЙ. Я – из лучших побуждений. По всему видно – нам хотят устроить сюрприз. Прибытие с эффектом. В конце концов невежливо срывать такой замысел.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (озабоченно покачав головой). Да. Ты действительно из лучших побуждений.

СЕРГЕЙ. Бабушка, не сердись. (Целует ее.) Паша, идем. Напоминаю, за мной – долг.

ТРУБИН (негромко). Какой еще долг?

СЕРГЕЙ (шипит). Денег просил ты или нет?

ТРУБИН (соображая). Денег… А-а… Вот это деликатная форма. (Обнимает его за плечи.) Ну что ж, показывай дорогу.

Сергей и Трубин уходят в дом.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (задумчиво смотрит вслед внуку, потом, подойдя к окну, негромко). Алеша!

ГОЛОС АЛЕКСЕЯ ПЕТРОВИЧА. Иду-у!

Входит Алексей Петрович, высокий, очень худой, белоголовый; седина к лицу ему. Лоб, щеки в прямых, резких складках. Опирается на палку. В черном костюме, в галстуке.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. При галстуке все же…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (ворчливо). Надо бы еще регалии нацепить. Коли парад, так уж парад.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Брюзжать стал, Алексей Петрович. Стареешь, что ли?

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (помолчал, усмехнулся). Куда еще стареть? (Сел рядом с женой, она положила руку ему на плечо.) Отвечал я нынче на письма.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Тебе по твоей переписке два секретаря надобны.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Погоди, я не к тому… Пишут мне крестники… докладывают… советов просят… Я вот в эти дни сам бы совета послушал.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Ты это о чем? (Принужденно засмеялась.) Новое что-то…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Это я так… суесловие… (Негромко.) Просто неспокойно с утра на душе…

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. А ты спокойней… Гостей весело надо встречать…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Хлебом-солью, с песнями? (Ударяет в ладони.) «Ходи, изба, ходи, печь, хозяину негде лечь…» (Чуть раздраженно.) Спокойней… Не очень-то успокаивал меня первенец.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (берет его руку в свою). Подожди. Мы не виделись много лет. Петр уже в дороге. Скоро он будет здесь.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (вдруг улыбается). А увидеть-то хочется? Сердце-то прыгает? А, мать?

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (нарочито спокойно). Все как у тебя, Алеша.

Алексей Петрович смеется.

А что «хозяину негде лечь» – ты прав. (Оживленно.) Все слетелись. Сначала Варвара, теперь Петр. Да еще вчетвером.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Это ничего. Разместимся.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (помолчав). Вот Сережа… волнует меня. Нервничает он…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Все-таки встречаются отец и сын.

Жена внимательно смотрит на него. Он заметил.

Можешь не волноваться. Сергей – взрослый человек. Не петушок. Голова у него ясная. Где он?

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. У него гость из Москвы. Журналист, который был с ним в отряде.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Тоже молодой человек?

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Лет под сорок ему.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Совсем молодой.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. По-моему, Сережа немного в него влюблен. Смотрит на него такими глазами…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Вот и отлично. Пригласим журналиста обедать. Пусть Сергей помнит, что на него смотрят со стороны.

Входят Сергей и Трубин.

СЕРГЕЙ. Дед, знакомься. Это Трубин. Перед тем, как идти к тебе, он застегнул пиджак на все пуговицы, откашлялся, в зеркало посмотрел.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Болтаешь, Сергей. Не люблю. (Протягивает руку Трубину.) Рад вас видеть. Как чувствуете себя у нас?

ТРУБИН. В настоящую минуту – очень неловко. Сережа рассказал мне, что вы ждете…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Ну и что же…

ТРУБИН. Вот я и думаю, что следовало бы мне зайти в другой раз, а сейчас…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. А сейчас, ежели срочных дел у вас нет, отпущены вы не будете. Верно, приедет сын с семьей. Вы москвич. Должно быть, знаете его.

ТРУБИН. Лично – не доводилось. Один мой друг, газетчик, сталкивался с ним не так давно. Рассказывал. Вообще наслышан.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Да, он человек стал известный.

Слышны гудки. Входит Варвара.

ВАРВАРА. Наблюдательный пункт докладывает: остановилась машина.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Это уж не за тобой ли, мать?

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (недовольно). Ну вот еще. Сегодня я отсутствую.

ВАРВАРА (прерывает). Нет, простодушные мои родители, нет. Это не за вами. Это к вам. Петр Алексеевич Кирпичев с семейством.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Приехали!

Слышны оживленные голоса. Входит Петр Алексеевич Кирпичев. Высокий, полный, круглолицый, пышущий здоровьем мужчина.

ПЕТР. Здравствуйте, дорогие! Кто-нибудь, покажите Николаю, куда машину поставить.

Варвара уходит.

Ну, как живете-можете? (Оживленно.) Отец, ты молодцом, просто молодцом. И мама хоть куда. (Целуется с матерью и отцом.) Варя-то куда ушла? (Крепко прижимает обоих.) Ах вы, милые мои…

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (радостно смеясь). Петя… тихо… задавишь.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (взволнованно, негромко). Ну вот… вот и приехал… сын.

ПЕТР (весело). Приехал. (Подходит к сыну.) Сережа… Ну-у, какой ты стал… Здравствуй.

СЕРГЕЙ. Здравствуй, отец.

Рукопожатие.

ПЕТР (не выпуская его руки). Уж и поцелуемся по такому случаю. (Целует его.) Вымахал. Да-а… Кирпичев. Ничего не скажешь – Кирпичев.

ВАРВАРА (вернулась). Здравствуй, братец. (Целует его.)

ПЕТР. Варвара! Здорово. И ты здесь гостишь? (Обнял, потряс, пошлепал по бокам.) В соку. Ты куда делась?

ВАРВАРА (весело). Поручение твое выполняла.

ПЕТР. Какое поручение?

ВАРВАРА. Показала, куда машину ставить. Вещи разгружала.

ПЕТР. Вон что… Кланяюсь низко. (Прижал ее к груди.)

Входят Нина Константиновна, Тема и Ника. Обе женщины в темных очках от солнца. У Темы на лбу козырек.

Ну, вот и мои чада и домочадцы. Знакомьтесь, с кем незнакомы.

Женщины снимают очки. Тема отстегивает козырек.

ВАРВАРА. Я вроде знакомилась. Ориентировочно.

ПЕТР. Давайте уточнять. Вот это моя Нина Константиновна. Верный спутник. Прошу любить и жаловать. Это Тема. Сергей его узнает, а дед да бабка – нипочем. Знали младенцем, а привез эвон какого дядю. Это Ника. Мы к ней все привязаны, а Тема – особенно. Решили, коли они такие друзья, на лето не разлучать. Тем более что это в нашей власти.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. А вам позвольте представить товарища Трубина. Сережин друг.

ПЕТР (протянул руку). Кирпичев.

На время взаимных приветствий образуется небольшая группа. Нина Константиновна подходит к Сергею.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Итак, добрый день и в добрый час. Я не знала, как вы воспримете мой приезд, и колебалась, ехать ли, но потом подумала, что рано или поздно наше знакомство должно состояться.

СЕРГЕЙ. Наверно, так.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Вы не похожи на Петра. Нет… не похожи.

СЕРГЕЙ. Да. Родные и знакомые говорят, что я – в мать.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА (поглядела на него, помолчала). Ну вот вы и увидели женщину, из‑за которой не вернулись в родной дом…

СЕРГЕЙ. Это не совсем точно.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Все равно. Я надеюсь дать вам возможность убедиться, что я не такая уж кобра. (Отходит к Вере Николаевне.)

ТРУБИН (Сергею). Ох, до чего я лишний на этом пиру. Слушай, Сережа, я пойду. Встречу своего человечка у ваших ворот.

СЕРГЕЙ (негромко). Паша… Мне хочется, чтоб ты остался.

ТРУБИН. Ну смотри. Мой глупый вид – на твоей совести.

ТЕМА (подошел к ним). Ну, брат, здравствуй еще раз.

СЕРГЕЙ. Здравствуй. Большой ты стал, Темка.

ТЕМА. Я тоже так думаю. (Подошедшей Нике.) Все внушаю ей, что детство Темы кончилось.

ТРУБИН. Не верит?

ТЕМА. Не очень.

СЕРГЕЙ. Не очень не верит или верит не очень?

НИКА. Меня устраивают оба варианта. Вы всегда здесь живете?

СЕРГЕЙ. Всегда.

НИКА. Тут приятно. (Внимательно на него посмотрев.) Никак не думала, что у Темы такой брат…

СЕРГЕЙ. Ну что ж. Теперь подумайте на досуге.

НИКА (чуть помедлив). С вашего разрешения.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Задали мы вам задачу, Вера Николаевна. И как это вы разместите нас всех?

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Ничего, милая, устроимся.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Все очень просто. Мы – у себя, вы с Петром – в комнате рядом. Нику мы отправим к Варе, Тему – к Сергею. Вот вам и вся дислокация.

ПЕТР (обнял отца). Стратег. (Осматриваясь.) Устал я после дороги. Хорошо у вас: палисадник, цветы, вот только на террасе (кивнул на телефон) цивилизация.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Ты что ж, устал от нее?

ПЕТР (со вздохом). Каюсь.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (улыбаясь). Это отводной аппарат. Летом мы все время здесь – так чтоб не бегать в комнаты на всякий звонок.

ПЕТР. Кстати, заранее прошу простить. Мне из Москвы будут позванивать. (Развел руками.) От цивилизации не убежишь.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Все дела?

ПЕТР. Они, беспощадные. Тело здесь, а душа там. Раздвоение личности. (Взял мать за плечи.) Может, прогоните, пока не поздно, беспокойного гостя?

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Ничего, выдюжим.

ПЕТР. Тогда хорошо бы транспортировать наши пожитки. (Лукаво.) Там для вас кое-что есть…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Что ж, поглядим. Сережа, Тема, за мной – на разгрузку.

ПЕТР. Там с улицы, кажется, прямой ход в дом?

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Да, и мы его используем. (Идет, напевая.) Что нам, малярам, день работам, два гулям…

Все, кроме Петра и Нины Константиновны, уходят.

ПЕТР. Надо бы сказать Николаю, чтобы посмотрел машину. Профилактика в этом деле – все.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. После скажешь.

ПЕТР. Он ведь халтурщик, да и лентяй порядочный. Ему не скажи – сам ни за что не сделает.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ну это ты напрасно…

ПЕТР. Не спорь, я лучше знаю. (Зевнул, потянулся.) Вот мы и приехали. Я рад. Очень соскучился по старикам.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА (недовольно). Лучше поздно, чем… За шесть лет можно было познакомить родителей с женой.

ПЕТР. Говорила уж. Возраст у меня, Нинок, не тот – ездить за благословением. Да и предки мои, как ты видишь, другой закалки. Обрядная сторона занимает их меньше всего. Отец познакомился с матерью в пересыльной тюрьме. А поженились они в Сибири. Как тебе известно – согласия не спрашивали. Правда, мамашины родители взбунтовались по всем правилам. Дочь бедных, но благородных родителей, молодая учительница – и вдруг за наборщика!.. Скандал. (Смеется.)

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Это, конечно, романтическая история, и все-таки я не понимаю, почему ты, старший сын, гордость семьи, так долго откладывал свой приезд.

ПЕТР. Это ты – из другой оперы… Я тебе – о нашей семье, о ее традициях, а ты – совершенно о другом… (Задумчиво.) Москва. Москва, черт возьми. Засасывает. Не вырвешься. Вот сейчас стою – даже не верится… Тишина… Голубое небо. Ни звонков, ни заседаний. Даже неприятности точно растворились в этом воздухе.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ну вот… А ты все думал, ехать или нет…

ПЕТР. Не зря думал. Какая она ни хлопотная, Москва, а там мне спокойней. Не такой у нас в министерстве милый народ и не такой, как говорится, исторический момент, чтоб вдыхать запахи на природе. Словом, склонила ты меня на легкомыслие.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Это ведь мое главное назначение в твоей жизни. С этим я и вошла в нее. (Обняла его.) И все-таки преувеличиваешь ты…

ПЕТР. Вряд ли. Ты нашей публики не знаешь. Никита будет мне звонить время от времени – ну, это не то. Вот когда сам…

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Не будоражь себя. Не надо. Скажи мне, как ты нашел сына?

ПЕТР. Что же… взрослый человек. Война, самостоятельность – это, знаешь, формирует характер. Я тоже из семьи рано ушел.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Не рад он нашему приезду, нет, не рад…

ПЕТР. Преувеличиваешь… Как он может быть не рад? Я его отец, он мой сын. Давно не виделись. Конечно, смущен, растерян, хоть и вырос, а молод… Надо дать ему время… Пусть попривыкнет, оттает, тогда поговорим по душам.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА (усмехнувшись). Хорошо ты это все… продумал.

ПЕТР. Должность такая, Нинок. Много приходится… думать. (Смеется.)

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ты мудрец, знаю…

ПЕТР (чуть назидательно). Хочешь, чтоб тебе поверили, – дай привыкнуть к себе. Закон.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Все-таки нас очень много. Мне как-то неловко – мы очень их стесним.

ПЕТР. Стесним? Ерунда. Если отвлечься от моих дел – это очень мудро, что мы здесь. Давно бы мне собраться. (Раздумчиво.) Все врозь да врозь. А тут мать, отец, сын… Хочется, знаешь, мира и дружбы. Что надо – простить, что надо – забыть. Словом, скрепить узы…

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Согласись, однако, что Ники здесь могло и не быть.

ПЕТР. Могло. Но, скажи, почему не сделать Темке приятное? Ты же видишь, парень влюблен до помрачения мозгов. Такое лето, может, будет для него самым светлым воспоминанием.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ты очень любишь своего младшего сына.

ПЕТР. Еще бы.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ты приглашал Нику в эту поездку гораздо активнее, чем он сам.

ПЕТР (бросил на нее быстрый взгляд). Он и не вправе еще приглашать. Это мое дело.

Входит Вера Николаевна.

Вот и мамаша. Все хлопочешь? Только мы приехали, а ты уж оставила нас.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Не волнуйся, Петр, я тебя не оставлю. Следуйте за мной, гости дорогие, я вам покажу ваши палаты.

Входят Тема и Ника.

ПЕТР. Покажи, покажи, давно я мечтаю в палатах пожить. (Теме и Нике.) Эй, молодежь, не преследуйте нас. Погуляйте одни, никто вас тут не обидит.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Вы, Ника, устали, должно быть? Сейчас придет Варвара Алексеевна.

НИКА. Не беспокойтесь, Вера Николаевна. Мне хорошо.

ПЕТР. Им хорошо. Ну веди, мама. И рассказывай. Как оно, твое РОНО? (Засмеялся неожиданной рифме. Вместе с женой уходит за Верой Николаевной.)

ТЕМА. Тебе действительно хорошо?

НИКА. Да. Я немного устала от машины.

ТЕМА. У твоего хорошего настроения всегда удивительно скучные причины.

НИКА. Возможно. Мне часто бывает скучно.

ТЕМА. Это – со мной?

НИКА. Ты повторяешься.

ТЕМА. Ты жалеешь, что поехала?

НИКА. Нет, почему. Я очень благодарна… Петру Алексеевичу и тебе…

ТЕМА (достал коробку папирос). Кури.

НИКА. Спасибо.

Закуривают.

ТЕМА. Надоели папиросы. Нужно будет завести трубку.

НИКА. Не стоит. Для трубки ты молод.

ТЕМА. Ты всегда старательно подчеркиваешь мой возраст.

НИКА (лениво смеется). Реакция мальчишки.

ТЕМА. Я второкурсник.

НИКА. Ты перешел на второй курс. Говори точно.

ТЕМА. Долго мы будем цапаться?

НИКА. Всегда.

ТЕМА (страдальчески). Веселая жизнь меня ожидает.

НИКА. Ты уверен, что она ожидает?

ТЕМА. А ты разве не уверена в этом?

НИКА (медленно). Знаешь, ты совсем непохож на брата.

ТЕМА. Это не вредит мне, надеюсь?

НИКА (не сразу). Дай мне огня, глупыш. У меня не горит.

ТЕМА. Слушай, это не доведет до добра твое золотое горлышко…

НИКА. Раз в год – не возбраняется… (Закурив.) Скажи… Петр Алексеевич очень любит твою мачеху?

ТЕМА. Любит, раз живет. Для чего тебе это?

НИКА (пожав плечами). Ни для чего… (Усмехнувшись.) Между прочим, Нина Константиновна настаивает, чтоб я звала ее по имени. Никак не могу себя заставить.

ТЕМА. Почему? Я же зову ее так.

НИКА. Ты – другое дело.

Входит Варвара.

ВАРВАРА. Итак, Ника, мы будем жить с вами вместе. Комната у нас не слишком громадная, но мы с вами это переживем. Главное – это хорошее общество.

НИКА. Вы правы.

ВАРВАРА. Москвичи взыскательны, но, думаю, уживемся. Характер у меня сносный, особенно притеснять вас не буду. Надеюсь, и вы – терпимое создание?

ТЕМА (улыбка). Как тебе сказать…

НИКА. Тебе ничего не нужно говорить – спрашивают меня.

ВАРВАРА. На такой вопрос и вам отвечать не обязательно. (Взглянув на сигарету в ее руке.) Дымите часто?

НИКА. Не очень.

ВАРВАРА. Если от сильных переживаний – промолчу, но если для пикантности – запротестую. Люблю чистый воздух. Полагаю, впрочем, сильных переживаний быть еще не может. (Деловито.) Ну что ж, идемте. Сначала я поведу вас чиститься, а потом отдыхать.

НИКА. Спасибо. Я – в норме. Время, знаете, чудесное. Лучше всего отдыхать в июле.

Идут.

ВАРВАРА (на ходу). В августе – хуже?

НИКА (с еле заметной улыбкой). Август – это уже не то.

ВАРВАРА (пожала плечами). Не знаю… Впрочем, вам видней. (Обернувшись.) Племянник, сейчас придет другой племянник и возьмет тебя на свое попечение.

ТЕМА. Благодарю. Я человек самостоятельный.

Ника и Варвара скрываются в доме. Тема сел в плетеное кресло, закурил, потом негромко насвистывает какой-то неопределенный мотив. Вошли Сергей и Трубин.

Ты за мной, бледнолицый брат мой?

СЕРГЕЙ. Бледнолицый – это уж скорее ты. Мы тебя здесь возьмем в оборот.

ТЕМА. Учить меня хочешь, молодой педагог?

СЕРГЕЙ. Возражаешь?

ТЕМА. Нет, отчего же. В нашей деревеньке народ тихий.

СЕРГЕЙ. Вот он, московский шик. Чувствуешь, Павел?

ТРУБИН (невозмутимо). Уж такие мы, москвичи.

ТЕМА. Приехал к брату, а он учитель. Тяжелый случай. Но ничего. Примем удар стойко. Сей, Сергей, разумное, доброе, вечное.

ТРУБИН. А вы не собираетесь сеять?

ТЕМА (ирония). Где мне? Я нищий студент. Скромный питомец Института международных отношений.

СЕРГЕЙ. Так как же, дипломат, мыться пойдешь?

ТЕМА. Погоди, докурю.

Трубин взглянул на часы, подошел к калитке, открыл ее, смотрит.

СЕРГЕЙ (ворчливо). Пуговица у тебя на честном слове. (Негромко.) Плохо за тобой мачеха смотрит.

ТЕМА. Нина? Ничего, она хорошая баба. (Потрогал пуговицы.) Скажу Нике – пришьет.

Трубин вернулся.

(Трубину.) Значит, вы москвич?

ТРУБИН. Последние сорок лет.

ТЕМА. Где обитаете?

ТРУБИН. На Молчановке.

ТЕМА (подумав). Подходяще. Мы – на Можайском. Знаете – новые дома?

ТРУБИН. Видел.

ТЕМА. Там потише, спокойней. Конечно, не то что за городом, но все-таки…

ТРУБИН. За городом – благодать.

ТЕМА. Мы Новый год встречали у нас на даче. На Николиной горе. Ну, грандиозно… Вокруг тишина, белоснежность – нечто! (Жест.) Зимой там хорошо – в городе утомительно все же…

СЕРГЕЙ. Вот я и вижу – утомился ты…

ТЕМА (не слушая). Летом скучнее. Летом надо ездить. Как говорится, менять жизненное пространство. Ну вот я и докурил. Идем, учитель. Честно говоря, устал я. Наши сегодня на привале легли отдыхать, а мы с Николаем, говоря между нами, грандиозно надрались. Как он потом машину вел, не представляю.

СЕРГЕЙ. Ты, брат, демократ. С шофером пьянствуешь.

ТЕМА. С Колей? Он мужик неплохой. Лентяй только. (Зевнув.) Шут с ним. Я, знаешь, сам прилично вожу, только прав не имею.

СЕРГЕЙ. Имеешь. Имеешь все права на свете. Идем. Мойся и отдыхай.

Тема идет.

Павел, я сейчас…

ТРУБИН. Добро.

Сергей и Тема уходят.

(Вынул из кармана мундштук, напевает.)

Сельдерей – прекрасный овощ,

Но полезней морковь…

Мундштук упал на землю.

Черт меня побери со всеми качествами! (Нагнулся, ищет мундштук.)

Калитка отворилась, вошел Покровский, седоватый, сутулящийся человек. Он в сильно поношенном костюме, в руках светлая грязноватая шляпа.

ПОКРОВСКИЙ. Простите, пожалуйста, за беспокойство. Это Лермонтовская улица, дом тридцать два?

ТРУБИН (поднимается с земли с мундштуком в руках). Именно, именно. Лермонтовская, дом тридцать два. Входите, товарищ Покровский.

ПОКРОВСКИЙ. Товарищ Трубин… Простите, я вас сразу не узнал…

ТРУБИН. Мудрено было узнать. Садитесь.

ПОКРОВСКИЙ. Большое спасибо. Не беспокойтесь.

ТРУБИН. Никакого беспокойства. Садитесь. Прошу извинить, что вчера так быстро прервал нашу беседу. Секретарь горкома внезапно надумал меня принять, и тут уж… впрочем, это было на ваших глазах.

ПОКРОВСКИЙ. Да, конечно. Это уж мне надо просить прощения: все время отрываю вас от дела.

ТРУБИН. Ну, хорошо. Перестанем извиняться и начнем разговаривать. И давайте сначала. Для полноты картины.

В окне появляется Варвара. Они ее не видят, она сидит и слушает беседу. Из дома выходит Сергей.

Сережа, познакомься, это Покровский… Михаил Александрович, так, кажется?

ПОКРОВСКИЙ. Да-да. Совершенно верно.

СЕРГЕЙ. Очень приятно.

ТРУБИН. Можете рассказывать все при Сергее Петровиче. Это мой близкий товарищ.

ПОКРОВСКИЙ. Ради бога. Это ведь не секрет.

ТРУБИН. Кстати, Михаил Александрович, вы спрашивали, когда вошли, та ли это улица. Вы, стало быть, не местный?

ПОКРОВСКИЙ. Нет, совсем не местный. Я живу в Воронеже. Здесь живет двоюродная сестра жены с мужем. Жена отправилась к ним месяц назад погостить. Несколько дней назад заболела, и вот… меня вызвали. Думаю ее забрать отсюда… когда войдет в норму.

ТРУБИН. Понятно.

ПОКРОВСКИЙ. О вас я случайно узнал от родственников. Один из их знакомых работает в местной редакции. Жена убедила обратиться.

ТРУБИН. Так рассказывайте.

ПОКРОВСКИЙ. Как я вам уже говорил, я адвокат. Так сказать, глаголом жгу сердца людей. Живу в Воронеже тридцать лет и все тридцать состою в тамошней коллегии защитников. Там меня, в общем, все знают. (С улыбкой.) Даже пользовался некоторой популярностью… если так можно выразиться.

ТРУБИН. Разумеется, можно. Говорите все как есть.

ПОКРОВСКИЙ. В начале января я был приглашен участвовать в одном процессе – большом процессе, – так как один из адвокатов внезапно заболел и вынужден был отказаться от этого дела. Я приступил к своим обязанностям и только-только начал разбираться в существе вопроса, кстати сказать, вызвавшем у меня много серьезнейших недоумений, как был отстранен от защиты вместе с другими двумя адвокатами.

ТРУБИН. На каком основании?

ПОКРОВСКИЙ. В поисках оных оснований пребываю сам, а инкриминировали мне и моим коллегам то, что мы советовали нашим подзащитным избрать на процессе линию поведения, которая должна была ввести в заблуждение суд, поставить под сомнение следствие и тому подобное. Утверждали, что была обнаружена какая-то записка соответствующего содержания.

ТРУБИН. Записка подзащитным?

ПОКРОВСКИЙ. Вот именно. Я пытался доказать, что по отношению ко мне вообще не может быть предъявлено такое обвинение. За тридцать лет ко мне не пристало ни единое пятно – это вам могут подтвердить все. И вообще… у меня была… вполне определенная репутация. Потом, когда я увидел, что моим обвинителям склонны верить больше, чем мне, я попытался доказать – это было унизительно, но выбора у меня не было, – что я просто физически не мог участвовать во всей этой истории, ибо в дело Шевцовой я включился только в январе.

ТРУБИН. Простите, вы сказали – в дело Шевцовой?

ПОКРОВСКИЙ. Совершенно верно – в дело Шевцовой. Екатерины Шевцовой. Вы хотели мне что-то сказать?

ТРУБИН. Нет-нет, ничего. Продолжайте.

ПОКРОВСКИЙ. Словом, защищать себя оказалось много трудней, чем других. Куда делись моя логика и убедительность?! Аргументация моя не подействовала, и я был исключен из коллегии защитников.

ТРУБИН. Что же вы предприняли дальше?

ПОКРОВСКИЙ. Я решил отстаивать свои права. Мне повезло. В скором времени Воронеж посетил товарищ Краснощеков – из нашего республиканского министерства, и я добился приема. Однако товарищ Краснощеков сказал мне, что не видит оснований отменять решение местных инстанций.

ТРУБИН. Не видит?

ПОКРОВСКИЙ. Совершенно верно, он сказал, что не видит. Я не вложил оружия в ножны, нет. Я отправился в Москву, в союзное министерство, к товарищу Кирпичеву. Уехал я только тогда, когда убедился, что письмо мое попало в его собственные руки. Ждать решения на месте я просто-напросто не мог… (с улыбкой) по сложным финансовым обстоятельствам.

Сергей при имени Кирпичева подался было вперед; незаметно для Покровского жестом Трубин велит ему соблюдать молчание.

ТРУБИН. И каков же был ответ?

ПОКРОВСКИЙ. Ответ пришел после нескольких повторных запросов. Мне сообщили, что товарищ Кирпичев рекомендует мне обратиться… к товарищу Краснощекову.

Все некоторое время молчат.

ТРУБИН. Значит, вы по сей день…

ПОКРОВСКИЙ. Совершенно верно. По сей день – статус-кво, в том же положении. Впервые за много лет бездельничаю. Так сказать, не жизнь, а сплошной праздник. Непривычно, знаете ли, и вообще… неприятное ощущение. Делать я больше ничего не умею, говоря по совести. (Чуть помедлив.) И, кроме всего, – простите, что отвлекаюсь, – чрезвычайно неспокойно на душе. Хотя я и не успел войти глубоко в это столь роковое для меня дело Шевцовой, мне все же представляется, что велось оно далеко не так, как положено. Впечатление таково, что много было напутано с самого начала… Я, впрочем, говорил об этом не раз. (Развел руками.) Разговор не ко времени, конечно, но не думать об этом трудно…

Пауза.

ТРУБИН. Сережа, я там забыл мундштук. Не в службу, а в дружбу – принеси, пожалуйста.

СЕРГЕЙ. В большой комнате?

ТРУБИН. В ней.

Сергей уходит.

Слушайте, Михаил Александрович, пока мы одни… Вы только не обижайтесь: дипломат я никудышный, – вам, наверно, нужны деньги?

Покровский смущен, не знает, что ответить.

Разрешите мне дать вам взаймы эту небольшую сумму – к сожалению, большей не обладаю. Когда сумеете – отдадите.

ПОКРОВСКИЙ. Что вы, что вы, это невозможно, уверяю вас.

ТРУБИН. Чепуха. Почему «невозможно»? Что значит «невозможно»? Все возможно на этой планете.

ПОКРОВСКИЙ (решительно). Нет. Благодарю вас за участие, но нет… Не будем больше об этом говорить. (Пожал ему руку.)

ТРУБИН. Ну что ж, не будем. (Ворчливо.) Все-таки зря.

Входит Сергей.

СЕРГЕЙ. Никакого мундштука не обнаружил.

ТРУБИН. Я обнаружил. Вот он. Прости, зря тебя гонял. (Покровскому.) Вот что, Михаил Александрович, долго вы здесь пробудете?

ПОКРОВСКИЙ. Нет, видимо, не очень долго. Жена чувствует себя неважно… кузина – тоже… хворает… (С виноватой улыбкой.) У всех, знаете, нервы… Думаем, в конце недели…

ТРУБИН. Оставьте мне ваш телефон. Я вам позвоню. Может быть, и удастся чем-нибудь вам помочь.

ПОКРОВСКИЙ (пишет на листке блокнота). Вот… пожалуйста. Надо попросить Веру Семеновну или Евгения Аркадьевича, а они уже позовут меня. Если полюбопытствуете взглянуть на все бумаги, они при мне, разумеется.

ТРУБИН. Хорошо. Это нелишне.

ПОКРОВСКИЙ. Большое вам спасибо и простите, что занял столько времени…

ТРУБИН. Не в этом суть… будем надеяться, все уладится.

ПОКРОВСКИЙ. Да, без надежд трудно жить. Всего хорошего.

СЕРГЕЙ. Будьте здоровы.

ПОКРОВСКИЙ. Еще раз прошу извинить. (Уходит.)

Пауза.

ТРУБИН. Как он тебе?

СЕРГЕЙ. По-моему, человек порядочный. Только часто просит прощения… и вообще… очень уж смирный.

ТРУБИН. Смирный… ну да… смирный… (Сердито.) Денег у него нет – вот и смирный. Когда грошей мало да еще что-то надо доказывать, кого-то убеждать, тут и походка другая делается. Установлено. (Помолчав.) Прислал он жену к ее сестре – видимо, невмоготу стало. А здесь встретили без энтузиазма – это ясно. Нахлебники… нда-а. Скверное положение.

СЕРГЕЙ. И все-таки он как-то смирился… руки опустил… я же вижу.

ТРУБИН. Пожалуй. Не без этого. Так сказать, интеллигент старой школы. Но ведь из этого не следует, что с ним можно делать все, что хочет чья-то левая нога… (Пауза.) Самое интересное, что я уже слышал об этом деле Шевцовой. Причем в крайне невыгодном для авторов этого дела освещении…

СЕРГЕЙ (не сразу). Павел… Ты потому говоришь обо всем этом, что не хочешь говорить о моем отце?

ТРУБИН. Нет, я не настолько тонок. Поговорим и об отце. Воспитывать его я не собираюсь, но, во всяком случае, надо, чтоб он, черт побери, кончил это дело. (Улыбнувшись.) Честно говоря, я пригласил Покровского сюда, чтоб привлечь к его делу Алексея Петровича. Но раз уж здесь Кирпичев второй… (Внезапно, с раздражением.) Ведь вот всегда мне так везет… Обязательно влипну в какую-нибудь историю.

СЕРГЕЙ. Паша… Ох, не по себе мне сейчас… И не хочется идти в дом.

ТРУБИН. А ты возьми себя в руки. Мужчина ты или нет? Действовать будем спокойно, трезво и, главное, с достоинством.

ГОЛОС ВЕРЫ НИКОЛАЕВНЫ. Сережа! Павел Павлович! Обедать!..

ТРУБИН. Иде-е-ем! (Негромко.) Ты ступай, Сергей. Я докурю и тоже приду.

Сергей хочет что-то сказать, передумал, уходит. Трубин сидит, курит, изредка мурлычет себе под нос: «Черт меня возьми, черт меня возьми…» Спускается Варвара. Садится в кресло рядом.

ВАРВАРА. Почему не за столом?

ТРУБИН. Еще минута…

Пауза.

ВАРВАРА (внимательно смотрит на него). Сорок вам уже исполнилось?

ТРУБИН. Увы.

ВАРВАРА (взглянув на его голову). Успели посеребриться… Пришлось кое-что пережить, да?

ТРУБИН (окинул ее взглядом, не сразу). Не более, чем другим. Вы это к чему?

ВАРВАРА. К тому, что нравитесь мне.

Короткая пауза.

(Встает.) Слышала я вашу беседу.

Трубин пристально посмотрел на нее, промолчал. Из комнаты доносятся веселый шум, смех. Оживленные, перебивающие друг друга голоса.

Пойду взглянуть, что там стряслось. (Уходит.)

ТРУБИН (один, медленно). «А что стряслось у Кирпичевых? А Кирпичевы ждут гостей…»

Занавес.

Действие второе

Сумерки. В доме недавно пили чай. Слышно, как в комнатах убирают посуду. В саду и на террасе расположились Тема, Сергей, Алексей Петрович, Вера Николаевна, Петр Кирпичев, Нина Константиновна, Трубин, Варвара и Ника.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Вчера было немного душно, а сегодня – отличная погода. Тепло и прохладно. Тема, иди к нам.

ТЕМА (на террасе, около приемника). Матч кончился. Результат закономерный. Ноль-ноль. Никто не умеет бить по воротам.

ТРУБИН. Кто-нибудь да умеет, должно быть.

ТЕМА. Тренеры перевелись. Тактический рисунок игры всегда в общем-то примитивен.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Я уж лет двадцать не был на футболе.

ПЕТР. Нет, мы с Ниной бываем, часто бываем. Там, впрочем, все бывают. В гости не надо ходить – встречаешься на стадионе. У нас, как большой футбол, – сразу пусто в кабинетах. Все на «Динамо».

ТЕМА. Все-таки скучаю по Москве. Сейчас пустеет северная трибуна. Все расходятся. Кого только не увидишь? Весь цвет столицы. Огни уже зажглись – улица Горького шумит. Мы с Никой в этот час обычно идем на «Крышу» в рассуждении пломбира и всего прочего.

ВАРВАРА (бормочет). Мы с тобою в этот час, в этот час…

ТЕМА. Розовый мускат очень хорош к пломбиру.

ПЕТР (с иронией). Он у нас ресторанный завсегдатай. Если случается ужинать вместе, он заказывает. Мастер. Его, по-моему, все метрдотели знают.

ВАРВАРА (встала). Мы, кажется, Нику хотели послушать.

ПЕТР. Хотели и послушаем. Все в нашей власти. Спой, звезда консерватории.

ТЕМА. Блесни, блесни.

НИКА. Предупреждаю, большого удовольствия вы не получите.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. А уж об этом нам судить. Спойте, милая.

НИКА. Пеняйте на себя. Тема, подыграй.

Тема взял с террасы стул, передвинул его к стоящему в комнате роялю, аккомпанирует Нике, поющей серенаду Дриго.

ПЕТР (он слушал с упоением). Браво, браво. Первый сорт.

ТЕМА. Это мы можем.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Мило, очень мило.

ВАРВАРА. Просто хорошо.

СЕРГЕЙ. И мне понравилось.

НИКА (взглянула на него, негромко). Вам? Это неожиданно.

Сергей пожал плечами, Варвара, следившая за этой сценой, улыбнулась.

ТЕМА. Ох, Ник, зазнаешься. Уж и периферия тебя приняла.

НИКА. Чем болтать, поставь стул на место.

ТЕМА. Павел Павлович, коль скоро вы о Сереже писали, вы и о Нике должны написать. Если не сейчас, то в будущем.

ТРУБИН. Как знать, может, и придется писать.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА (смеясь). Вот и прессу вам сосватали.

ПЕТР (назидательно). Пресса – большая сила. Шестая держава. Может возвеличить, может втоптать в грязь. Тот, кто в ней работает, должен государственно мыслить.

ТРУБИН. Да. Против этого возражать не приходится.

ПЕТР. Крепкие кадры в нашей печати, бесспорно, есть. Много товарищей, достойных всяческого уважения. Но бывают и безответственные люди. Я бы даже сказал – охотники за сенсацией.

ТРУБИН. И вы таких встречали?

ПЕТР. Приходилось. Не могу сказать, что часто общаюсь с пишущей братией, но приходилось. Совсем недавно свела меня судьба с неким товарищем Птицыным.

ТРУБИН. Знаю такого.

ПЕТР. Соболезную. Столкнулись мы на одном деле, вокруг коего усилиями подобных деятелей был поднят этакий нездоровый шум.

ТРУБИН. Не дело ли Шевцовой имеете в виду?

ПЕТР (с интересом взглянул на него). А вы знаете? Ежели не секрет – откуда?

ТРУБИН. Володя Птицын, он же охотник за сенсацией, – мой близкий друг.

ПЕТР. Вот оно что…

ТРУБИН. Птицына я знаю много лет. Из людей мне известных – один из самых чистых.

ПЕТР. Да уж понимаю, коли друг…

ТРУБИН. А дело Шевцовой – как будто из самых грязных.

ПЕТР. Ого! Вижу, любите сильные выражения.

ТРУБИН. Предпочитаю точные.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. А в чем, собственно, суть вопроса?

ТРУБИН. Суть? Как бы вам… покороче? Разумеется, я не специалист, но из того, что я знаю, мне ясно, что перед нами – откровенное самоуправство. Сначала в районном масштабе, а потом и выше.

ПЕТР. Если у вас все выражения такие же точные, не завидую вашим читателям.

ТРУБИН. Вместо того чтобы наказать местных пришибеевых, некоторые товарищи из республиканского министерства, заручившись благословением некоторых товарищей из союзного, пытаются воздействовать на Верховный суд.

ПЕТР. Позвольте, позвольте, вы же сами говорите, что вы не специалист. Как же вы решаетесь на подобные заключения?

ТРУБИН. А у меня есть небольшой жизненный опыт – только и всего. Вот мне и думается, что иные ваши собратья больше волнуются за честь своего юридического мундира, нежели за судьбу человека.

ПЕТР. Воздух сотрясаете. (С ироническим пафосом.) «Судьба человека»… (Усмешка.) Разные, знаете, бывают человеки. А что до чести мундира, то ирония здесь ни к чему. Честь мундира надо беречь.

ТРУБИН. Согласен. Как беречь – вот в чем вопрос.

ПЕТР. Ну, это нам известно, как…

Пауза. Алексей Петрович прохаживается, Варвара наблюдает за Трубиным.

ВАРВАРА. Трудно вам дается спокойствие.

ТРУБИН (с хрустом разнимая пальцы, чуть раздраженно). Я плохой кролик для наблюдений.

ВАРВАРА. Об этом мне судить.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (остановился). Ты, Петр, говоришь, тебе известно, как надо беречь честь своего мундира. Не всем известно.

ПЕТР. А ты это к чему?

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. К тому, что на сей предмет бывают разные взгляды. Дела этого, о котором рассказывал Павел Павлович, я не знаю. Судить мне трудно, хоть и встревожили меня его слова. А вспомнилась мне другая история…

ПЕТР (шутливо). Это было давно-о…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. В первые годы революции, ты прав. Но послушать ее все-таки небесполезно.

ПЕТР (поспешно). Говори, говори…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Вот… В некое прекрасное утро я установил, что один из подследственных, изобретатель, бывший генерал, – человек абсолютно порядочный и честный. Дело его вел некто Гринин, из левых эсеров, долго и бездарно вел. Словом, я приказал ему освободить этого генерала, принеся все извинения.

ПЕТР. Так.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Проходит какое-то время, и я узнаю, что этот человек пребывает все в том же положении. Помню, был чудесный весенний день, а в газетах какие-то мрачные новости. Вызываю Гринина. В кабинете у меня было много народу по разным делам. Входит Гринин, подтянутый, щеголеватый, с небрежной улыбкой. Люди поднялись – оставить нас вдвоем. Но я их не отпустил. Спрашиваю: «Почему не выполнили мой приказ?» Он все с той же улыбкой: «Да вот находим нецелесообразным. Объявить этого лампасника невинным – значит подорвать наш престиж». (Помолчав.) Дальше все точно во сне было. Кажется, крикнул: «Да, престиж чекистов мы подрывать не позволим…» Рванул браунинг из кобуры…

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ай!

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. В последний миг руку отвели.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Что с вами, милая?

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Даже страшно стало.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Господи, нам-то чего бояться?

ПЕТР. Ну, отец, этот твой рассказ не к месту. Во-первых, нынче не восемнадцатый год, а во-вторых, ежели мы будем действовать таким манером…

СЕРГЕЙ. А мне рассказ понравился…

ПЕТР (сердито). У тебя вообще – не прими за обиду – мозги навыворот…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (встал). Я, мать, пойду. Устал. (Идет. Вдруг, остановившись.) Я до сих пор жалею, что его не застрелил. (Уходит.)

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (после паузы). Разволновался отче наш… (Идет за мужем.)

ТЕМА. Ник…

НИКА. Подожди.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Товарищи! Граждане! Все вы слишком серьезны. Вы не умеете отдыхать. Вы все в делах, в нервных зимних делах. Нужно выключиться. В этом – все. Кто со мной – в волейбол?

ТЕМА. Я!.. Покажу вам последние достижения.

ВАРВАРА. Поглядим, племянничек. Ника, вы с нами?

НИКА. Разумеется.

СЕРГЕЙ. Ого! Я думал, вы только петь можете.

НИКА (взглянула на него и снова уселась). Так оно и есть. Я пошутила. (Глядя в сторону.) Остаюсь здесь.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА (бросила на нее быстрый взгляд). А ты, Петр?

ПЕТР (не сразу). Я, пожалуй, посижу.

Нина Константиновна и Тема уходят.

ВАРВАРА (Нике). Жаль, что передумали.

ТРУБИН (Варваре). Возьмите меня с Сережей.

ВАРВАРА. Идемте. Но если будете мазать – выгоню.

ТРУБИН. Заметано. Двинулись, Сергей.

СЕРГЕЙ. Пошли. (Отцу.) Ты только не уходи. Ты мне нужен.

Сергей, Трубин, Варвара уходят.

ПЕТР. Очень рад. Наконец дождался. Как вам этот Художественный театр?

НИКА. Не очень.

ПЕТР. Вот именно. Журналист этот, видимо, жох… А старик чудит. (Снисходительно.) Впрочем, годы… Какими-то мы будем в его лета?

НИКА (подошла). Вы мне хотите сказать что-нибудь особо секретное?

ПЕТР (смеется). Вроде того… Эх, Ника, жаворонок, скучно мне. Вот и весь секрет.

НИКА. Это уж вы говорили.

ПЕТР. Еще тысячу раз скажу. Вот сорок пять отмахал. Двух сыновей родил. А что толку? Один – волчонок, другой – еще теленок. (Смеется.) Что, не нравится? (Обнял ее.) Ну, ты все-таки замуж за него иди.

НИКА (освободилась из его рук). Думаете это мне доставит такое удовольствие?

ПЕТР. Ну вот… не все же одни удовольствия в жизни. А потом он не глуп, нет, острый… и развитой… Да-а… Только вот, все что-то мимо пока… Ты, небось, сама углядела… (Смеется.) На ты с тобой перешел – ну да это ничего: я ведь постарше… (Озабоченно.) Хребта у него еще нет, понимаешь, хребта…

НИКА. Подряжаете меня идти к вашему сыну в позвоночные столбы?

ПЕТР. Как? (Смеется.) Вот это – в яблочко! Ну а что ж? Глядишь – и выпрямится. Главное, чтоб был рядом… умный человек… Это, брат, много значит. Вот его мать… Она такой была… Поначалу хорошо с ней жилось…

НИКА. Поначалу? А после…

ПЕТР. А после – это история длинная и сложная. Не поймешь. Умна, а не поймешь. Возраст не позволит… понять. Ум твой больше пока в язычке помещается… А надо, чтоб вот здесь… (Гладит ее по голове.) Это с годами приходит.

НИКА. Мне и в моих годах хорошо…

ПЕТР. Годы подходящие. Надеешься… Тянешься вся. (Гладит ее.) Что это ты смотришь так на меня?

НИКА. Ничего… У вас после обеда всегда… такие глаза… (Прервала себя.)

ПЕТР. Глаза?.. Для тебя у меня глаза ласковые. Доброжелательные, как говорится… Вот на работе, там они меняют выражение. Это да.

НИКА. Боятся вас, Петр Алексеевич?

ПЕТР. Есть немножко. Это делу не помеха. Наоборот.

Входит Нина Константиновна.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА (не сразу). Я за помощью – проигрываем мы… Ты бы, Петр, поиграл, побегал – тебе это не помешало б.

ПЕТР. От меня вашей команде пользы никакой.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА (значительно). Ничего. Главное, что тебе быть там полезней, чем здесь.

ПЕТР (помолчал, потом принужденно улыбнулся, встал). Ну коли так – пойду срамиться. (Уходит, напевая последние строчки из серенады, которую пела Ника.)

НИНА КОНСТАНТИНОВНА (как бы озабоченно). Петр Алексеевич стал неуклюж, заметила я.

НИКА (отвернулась). Что вы заметили?

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Больше я ничего не заметила. Тема, он мог бы еще что-нибудь заметить. У него молодые глаза и молодая голова. А женщине моих лет иногда важней не заметить. Если бы я все замечала, вряд ли бы и стала женой Петра Алексеевича. А в свое время мне этого очень хотелось. Вам девятнадцать, Ника?

НИКА (настороженно, холодно). Да, Нина Константиновна.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Зовите меня просто Ниной, я же вам разрешила. Девятнадцать… хороший возраст. И хорошо быть такой красивой… И хорошо, когда столько надежд… и столько честолюбия… Лишь бы оно вас не погубило. А вот спасать остатки былого – это плохо. Не поможет ни загар, ни зарядка по утрам, ни дружба с молодежью. Вообще ничего не поможет.

Пауза.

НИКА. Мне уйти?

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Это на ваше усмотрение. Кстати, пришлите мне Петра Алексеевича.

Ника ушла. Нина Константиновна сидит, курит. Входит Петр.

ПЕТР. Что это ты вздумала девочку смущать?

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. В мыслях не имела. Ты, я вижу, ищешь развлечений? Не думай, что я буду тебе мешать.

ПЕТР. Бабская болтовня.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ничуть. Просто твое внимание не так уж важно мне.

ПЕТР. А-а, злишься все-таки…

НИНА КОНСТАНТИНОВНА (пожав плечами). Злюсь? Как говорится, что было, то сплыло.

ПЕТР (шлепает ее по бокам). Что было, то заплыло. Точнее будет.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ты хам все же…

ПЕТР (смеется, доволен). Ничего не поделаешь – рабочее происхождение.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ох, Петр, со мной-то уж не играй в мужичка. Побереги для службы. Я-то тебя всяким видала.

ПЕТР. Ну, ладно, ладно…

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. О чем ты говорил с Сергеем?

ПЕТР. Толком не успели. Кто-то пришел, помешал. В общем, он тут решил благотворительностью заняться. Настаивает, чтобы я принял какого-то адвоката.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Из обиженных?

ПЕТР (ирония). Нет, из поощренных. Я, кстати, припоминаю этот случай. Требуется, чтоб я поправил Краснощекова. А тут уж если поправлять, то с песочком.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Краснощекова? Это – из республиканского министерства?

ПЕТР. Вот именно. Помнишь, у Черняевых на даче Никита Васильевич рассказывал о нем.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Да-да, он говорил, что это человек с будущим.

ПЕТР. Я с ним встречался несколько раз. Ехидный, черт. Этому пальца в рот не клади… (Задумался.)

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. А вместе с тем мне хочется, чтоб у тебя наладились отношения с сыном…

ПЕТР. Хочется… мне, может, тоже хочется. Он уж вырос, нашел свое место, парень, по-моему, хваткий, – все могло бы войти в норму. (Ворчит.) Ссоры… раздоры… терпеть не могу. Сын же он мне, пойми… Родной сын…

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ты прав, прав. Сказать тебе откровенно, вся эта история изрядно отравляет мне жизнь.

ПЕТР. Еще бы… Мы с тобой, слава богу, люди неплохие. (Обнимает ее.) Все близко к сердцу принимаем. (Умиленно.) Вот оно как: и заквас, кажется, подходящий, и работа тоже не очень к нежностям располагает, а душа душой остается.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА (положив ему голову на грудь). Вот за душу-то и полюбила я тебя… Для всех ты, Петр Кирпичев, сильный, суровый, властный, а для меня ты…

ПЕТР (прижимает ее крепче). Знаю, Нинок, знаю… Отдушина ты моя… Все заботы, все заботы кругом… Слышала, что этот фрукт, Сережкин приятель, говорил про дело Шевцовой… Ох, не вовремя уехал!.. (Некоторое время взволнованно молчит.) Думаешь, это так, со стороны началось? Рядом… в министерстве… твои же сослуживцы… заваривают. (Горестно.) Кому отпуск – отдых, а кому – бессонница. До сей поры тушил пожары, а как оно дальше будет – кто скажет? Вот звонил Никите – не застал… (Задумчиво.) А ведь с этого же Краснощекова пошло. Сам же нам осветил картину, сам обратился за поддержкой, а теперь поди, тронь его, живо все припомнит: «Это, мол, вы Шевцовой занимались, а моя хата с краю». Поди, ссорься с ним сейчас… из‑за Сергея…

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Вот ты и подумай… Хорошо подумай… Ты умный, ты знаешь жизнь, людей, глупости не сделаешь.

ПЕТР. Это суровая жизнь – ответственный пост. У него своя мораль, свой кодекс. Пожелаешь быть добреньким, мягким – он не позволит, нет. Государственный механизм – это, знаешь, оркестр: хочешь в нем играть – следи за палочкой. Попадай в ритм.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Это очень глубоко. Очень. Вот Сергей идет. Я исчезну, да?

ПЕТР. Иди. Стой… ручку-то дай. Поцелую. (Целует ей руку.)

Нина Константиновна уходит. Входит Сергей.

СЕРГЕЙ. Сидишь?

ПЕТР (в том же состоянии размягченности). Тебя дожидаюсь, сынок. Все мешают нам. (Обнял, прижал к груди.) Эх, старший ты мой… Печаль моя… Садись.

СЕРГЕЙ. Сел. Ну, что скажешь, отец?

ПЕТР. Годы идут. Беспощадно идут. Эвон ты какой орел. Кто в гору, а кто под гору… Нда-а…

СЕРГЕЙ. Ты что-то элегически настроен.

ПЕТР. Меланхолически скорей…

СЕРГЕЙ. Не прибедняйся… В гору – это ты идешь.

ПЕТР. Ну, не сглазь. Все под богом ходим.

СЕРГЕЙ. На бога ты надеешься, а сам не плошаешь.

ПЕТР. Плошать никому не позволено. За это брат, взыскивают. (Пауза.) Много мы с тобой не виделись. Ты в этом виноват.

СЕРГЕЙ. Может, и я.

ПЕТР. Все у тебя не как у людей. Семнадцати не было – убежал на фронт. (Назидательно.) На фронт идут, а не бегут. Я твой порыв уважаю, сам погоны носил, но все-таки… Ты теперь взрослый. Сам понимаешь.

СЕРГЕЙ. Это дело прошлое. И разбираться нам поздно – кто воевал, а кто погоны носил…

ПЕТР. Сережа! И тебе не все разрешается.

СЕРГЕЙ (продолжает). Носил погоны, а предпочитал кобеляж.

ПЕТР. Сережка! Ты с отцом говоришь!..

СЕРГЕЙ. Сам же сказал – я теперь взрослый. Не всегда все обходить.

ПЕТР. Ну да, ну правда: я перед матерью твоей виноват. Виноват… только не думай, что все это так просто было. Может быть, она и сама меня толкнула на решительный шаг… Характер ее… В общем, что вспоминать, что судить… жизнь… не только мы ею, и она нами ворочает… Нина Константиновна тоже… переживала все это… она человек хороший, достойный… да-а…

СЕРГЕЙ. Тебе виднее.

ПЕТР. Виднее. Вот именно. Ты все с дедом живешь. Что говорить, он – Кирпичев. Высокое имя. Ну, только жить с ним рядом – почерстветь можно. Весь в углах, в странностях. Слышал сегодня? К чему он все рассказывал про этого… эсера? Эсер и есть эсер. Все ясно.

СЕРГЕЙ. Я уже говорил, мне рассказ понравился.

ПЕТР. От настоящих больших дел он отошел, дед. Ну да, фамилия его весит, крупно весит, уважают на всех ступеньках. Но… как бы тебе сказать… (Ищет слова, наконец, доверительно.) Городок у вас тихий, сады, зелень… Улицы не все мощеные. Он, понимаешь, дед твой, другого времени человек. Жизнь идет – новое содержание, новые формы, новые отношения.

СЕРГЕЙ. Цели у нас те же, что в семнадцатом, я полагаю?

ПЕТР. Цели… Кто ж говорит про цели… Только страна уж не та… Мы сами другие…

СЕРГЕЙ (медленно, раздумчиво). Не только ж другие, в чем-то и те…

ПЕТР. В чем-то!.. Вот именно… в чем-то! Я тебе, сын, скажу…

СЕРГЕЙ. Ты мне вот что скажи: Покровского примешь?

ПЕТР. Дался тебе этот Покровский! Носишься с ним, а стоит ли? Знаю я это дело – похоже, жулик.

СЕРГЕЙ (подумав, решительно). Нет.

ПЕТР (веско). Жулик. Все они, адвокаты, – жулики. Я их получше тебя знаю. Безыдейный народ.

СЕРГЕЙ. Ну что ты говоришь, подумай…

ПЕТР. Это у них, брат, профессиональное. Будешь двадцать лет защищать всякий сброд…

СЕРГЕЙ (прервал). Здорово это ты – огулом…

ПЕТР. Ну, если еще молодежь… нашего закваса… другое дело. Но эти вот – орлы старой школы…

СЕРГЕЙ. Примешь ты Покровского?

ПЕТР. Однако… жмешь.

СЕРГЕЙ. Я хочу, чтобы ты покончил с этим безобразным делом, вот и все. Прими его, выслушай, убедись. Ты ждешь звонка из Москвы, значит, сможешь дать нужные распоряжения по телефону.

ПЕТР. Продумано до деталей. Это, брат, знаешь, как называется? Протекционизм.

СЕРГЕЙ. Не пугай меня словами. Мне они тоже известны. Ты мне отвечай…

ПЕТР. Ну, ну, не ершись. (Обнял, прижал к груди.) Эх ты… сынок мой грозный… Ладно. Поговорю с этим твоим… деятелем. Посмотрю на него… Но обязательств… никаких. Понимаешь?

СЕРГЕЙ. Он здесь, Покровский.

ПЕТР. Ах, здесь? И давно?..

СЕРГЕЙ. Нет. Только-только пришел… Я его позову. (Идет.)

ПЕТР. Зови. (Усмехнулся, медленно.) Ловко это у вас все подстроено… (Закурил.)

Сергей возвращается с Покровским.

СЕРГЕЙ. Вот это Михаил Александрович Покровский. Разрешите оставить вас вдвоем.

Петр пожал Покровскому руку, уселся удобнее, кивнул. Сергей ушел.

ПЕТР. Значит, это вы Покровский?

ПОКРОВСКИЙ. Совершенно верно. Простите, пожалуйста, товарищ Кирпичев, что я вас на отдыхе побеспокоил… Не предполагал вас здесь застать. Все так неожиданно вышло.

ПЕТР. Вышло… Гм… да-а… Дела своего можете не рассказывать, мне тут напомнили… И в общих чертах я его себе представляю… Вы у кого были-то?

ПОКРОВСКИЙ. Я был у товарища Краснощекова.

ПЕТР. Вы… того… сядьте. В ногах правды нет. Ну и что же вам сказал Федор Иванович?

ПОКРОВСКИЙ. Он сказал, что не видит оснований отменить решение местных инстанций.

ПЕТР. Та-ак… Вы, стало быть, такие основания усматриваете?

ПОКРОВСКИЙ. Я… мне решение кажется… несправедливым.

ПЕТР. Вы не волнуйтесь. Говорите спокойно, внятно.

ПОКРОВСКИЙ. Постараюсь. Должно быть, вам известно дело Екатерины Шевцовой…

ПЕТР. Шевцовой? Известно. Вы – о себе. По существу.

ПОКРОВСКИЙ. Хорошо. Так вот… как я уже писал вам, я заступил место заболевшего коллеги. Я не мог общаться в то время с моим подзащитным. В министерстве есть вся документация – могу представить ее вам. И, кроме того, мои принципы… мне бы никогда не позволили… (Протягивает Петру папку.)

ПЕТР (не берет папки, изысканно). Да успокойтесь. Все в порядке. Когда человек имеет принципы, это просто замечательно. (Помедлив.) Положение, разумеется, сложное. Видите ли, мы-то вообще не первый день знаем Федора Ивановича и склонны ему доверять.

ПОКРОВСКИЙ. Что вы… У меня и в мыслях нет порочить товарища Краснощекова. Я полагаю… он введет в заблуждение…

ПЕТР (в том же элегантном стиле). Может быть. Но во всем этом нужно разобраться. С толком, с расстановкой. Придется вам еще некоторое время понервничать, потерпеть – ничего не поделаешь. А решим дело по справедливости. Были ошибки с нашей стороны – исправим. Железным образом.

ПОКРОВСКИЙ (заговорил беспорядочно). Петр Алексеевич, вы поверьте, здесь все так сошлось… Я и сам ничего не понимаю… Я вам буду безмерно благодарен…

ПЕТР. Понятно, понятно. Буду говорить с Москвой – скажу, чтоб мне подготовили материалы… Разумеется, напишем. Оставьте адрес свой Сергею Петровичу. Вы ведь знаете его?..

ПОКРОВСКИЙ. Да, нас познакомил товарищ Трубин.

ПЕТР. Трубин? Журналист?

ПОКРОВСКИЙ. Совершенно верно.

ПЕТР. Понятно. (Пауза.) Ну что ж… значит, договорились. (Встал.)

ПОКРОВСКИЙ. Значит, мне можно надеяться…

ПЕТР. Можно, можно. Разберемся.

ПОКРОВСКИЙ. Не буду больше задерживать. Всего лучшего.

ПЕТР. Благодарю вас. До свидания.

Покровский уходит.

И Трубин здесь. Целая организация… (Вытер лоб платком, медленно уходит.)

Входит Сергей, осмотрелся, махнул кому-то рукой. Вошли Варвара, Трубин с ними Покровский.

ПОКРОВСКИЙ. Я страшно, страшно вам благодарен…

ТРУБИН (нетерпеливо). Это все после… Что ж он все-таки вам сказал?

ПОКРОВСКИЙ. Он говорил со мной очень любезно.

ВАРВАРА. Отказал он вам или нет?

ПОКРОВСКИЙ. Что вы? Он велел мне оставить свой адрес Сергею Петровичу, сказал, что мне напишут…

ТРУБИН (ворчит). Напишут… велел… (Разозлился.) Велел… Больше он ничего не велел?

СЕРГЕЙ. Паша, подожди. О Краснощекове вы говорили?

ПОКРОВСКИЙ. Говорил… разумеется.

СЕРГЕЙ. И что же он?

ПОКРОВСКИЙ. Ну-у… Петр Алексеич сказал, что знает товарища Краснощекова не первый день и склонен ему доверять.

ВАРВАРА. Склонен… И, голову легко склонив, дал знать ему, что он свободен.

ТРУБИН. Вы это о ком?..

ВАРВАРА. Слагаю вирши. Из жизни королей.

ПОКРОВСКИЙ. Но, как я понял, Петр Алексеич допускает, что Краснощеков введен в заблуждение. (Машет рукой.) Говорил я ужасно бестолково, все не как нужно… Если б я так же выступал на процессах, меня действительно следовало бы гнать из коллегии в шею. Но, в общем, он мне сказал, что я безусловно могу надеяться. (Радостно смеется.) С вашего разрешения, я пойду. Обрадую жену… Она, должно быть, волнуется. С утра, знаете, в бегах… И потом там рано ложатся. Не хочется беспокоить людей. (Идет, потом возвращается, жмет всем руки.) Спасибо. (Быстро уходит.)

ТРУБИН (после паузы). А оснований для радости, по-моему, нет.

СЕРГЕЙ. Почему?! Он же обещал.

ТРУБИН. Ни черта он не обещал. Все липа. Жест. «Разберемся, напишем…» В чем разберемся? Все дело на ладошке.

СЕРГЕЙ. Он – должностное лицо. Ответить иначе он не мог.

ТРУБИН. Дело не в форме…

СЕРГЕЙ. Да, не в ней. Дело в твоей предвзятости. Я ведь не слеп – заметил.

ВАРВАРА. Сережа! Ты несешь чушь!

ТРУБИН. Нет. Он прав. Я предубежден. Имею на то причины.

СЕРГЕЙ. А я их еще не имею. И не понимаю, почему должен жить твоим умом?

ВАРВАРА. Сережка, замолчи!

СЕРГЕЙ. Слышишь, не по-ни-ма-ю!

ТРУБИН. Не ори. Ты многого не понимаешь.

СЕРГЕЙ. Возможно. Но и ты не оракул, а, насколько мне известно, рядовой член профсоюза. (В сердцах.) Ох, есть у вас эта манера – судить обо всем с налета.

ТРУБИН. У кого – «у вас»?

СЕРГЕЙ. У вас, у газетчиков. Я знаю, где-то в душе вы все немного циники. Вот и ты… я вижу… да-да!

ТРУБИН. Что я циник, надо доказать. Что ты дурак, это бесспорно. Иди и прими душ.

СЕРГЕЙ. Ты окатываешь меня душем каждые пять минут. Надоело. (Убегает.)

ТРУБИН. Чудачок! Злится, что я не могу сказать ему ничего хорошего об отце.

СЕРГЕЙ (вернулся). Слушай. Я приведу сюда отца, и мы устроим очную ставку. Пусть все станет ясным.

ТРУБИН (берет его за плечи). Сейчас – никуда. Сядь. Педагог… Выдержки ни на грош. Ну о чем ты можешь сейчас говорить? Будешь выкрикивать разные лозунги – только и всего. Сядь, я тебе говорю. Подумаем.

СЕРГЕЙ. О чем?

ТРУБИН. Есть о чем. О том, что батюшка твой не хочет ссориться с Краснощековым. О том, почему так «непреоборим» этот товарищ Краснощеков. Что это за осторожный адвокат, который так не вовремя или вовремя заболел, почему так энергично рассчитались с опытным защитником, видимо, ухватившим ниточку. Как видишь, для твоего анализа широкое поле.

СЕРГЕЙ. Целая программа.

ТРУБИН (задумчиво). Должно быть, сидя здесь, и не ответишь на все эти вопросы…

СЕРГЕЙ (медленно). Может, ты прав. А может, и нет. Мне не хочется с тобой соглашаться. (Помедлив.) Все-таки я пойду. Не к отцу, не бойся. Просто хочется побыть одному.

ТРУБИН. Это пожалуйста. Я ведь тоже собираюсь. Гляди, как стемнело. Еще полчасика – дороги назад не найду.

СЕРГЕЙ. Найдешь. Как-нибудь. (Идет.)

ВАРВАРА (помолчав). А правы все-таки вы…

ТРУБИН. Увы…

ВАРВАРА. А Покровский весь светится… понесся к жене… обрадовать.

ТРУБИН. Он очень устал. И больше всего от мрачных новостей. Трудно их принимать в лошадиных дозах.

ВАРВАРА. Да-а… Завтра он оценит свою беседу гораздо трезвее… (Задумчиво.) Вот и Сережа… В иллюзиях.

Слышно, как в доме кто-то стучит по клавишам.

Тема наяривает… (Помолчав.) Вы еще долго пробудете в этих местах?

ТРУБИН. Нет. Школа готова к открытию. С архитектором я говорил. Остается перерезать ленточку – и все. Педагоги останутся ждать сентября, а я поеду сдавать материал.

ВАРВАРА (вдруг). Я тоже уезжаю. В ближайшем будущем.

ТРУБИН (удивленно). Насколько я знаю, ваш отпуск только начинается.

ВАРВАРА. Справедливо.

ТРУБИН. И вы приехали несколько дней назад…

ВАРВАРА. И это правда.

ТРУБИН. В чем же дело?

ВАРВАРА. Дело в том, что в этом доме, который я люблю больше всего на свете, в котором живет мой отец – его я тоже люблю больше всего на свете, – в этом доме мне стало трудно дышать. Вот в чем дело. (Пауза.) Вы слышите меня, Трубин?

ТРУБИН. Слышу.

ВАРВАРА (ворчит). Уселся там в тени… И самого не видно и голоса не подает. Если слышите, то почему молчите?

ТРУБИН. Думаю.

ВАРВАРА. Думаете? Какой государственный муж… О чем же это вы думаете?

ТРУБИН. О том, как непривычно вас, веселую, видеть такой злющей.

ВАРВАРА. Непривычно… Когда это вы привыкнуть ко мне успели? За два дня? Не такой уж я весельчак… (Пауза.) А почему я злая, вы, что же, не понимаете?

ТРУБИН. Это – понимаю.

ВАРВАРА. Слава богу. Расспрашивать не будете.

Пауза.

ТРУБИН. Расспрашивать не буду, а спросить позвольте.

ВАРВАРА. Ну, что еще?

ТРУБИН. Хотел об этом – Сергея, а сейчас раздумал. Лучше к первоисточнику… Вы… замужем?

ВАРВАРА. Я вдова. Все?

ТРУБИН. Все.

ВАРВАРА. Ну вот, коротко и ясно.

ТРУБИН. Коротко, да неясно.

ВАРВАРА (ворчливо). Что неясно?

ТРУБИН. Неясно, как это вас вдоветь оставили?

ВАРВАРА. Вы, я вижу, тоже считаете, что выбирают только мужчины. Устойчивое заблуждение.

ТРУБИН. Просто непонятно мне, куда же они смотрят?

ВАРВАРА. Смотрят… не страдайте за них. Там, в моем областном центре, двое вокруг меня ходят, поскуливают. Ждут, пока выгоню.

ТРУБИН. Скучная перспектива.

ВАРВАРА. У меня был муж, замечательный муж. Мы поженились на втором курсе, хотя нам все советовали подождать. Он был лучший парень, лучший спортсмен, лучший человек. Его убили девятого мая, в последний день войны. И вот прошло больше пяти лет, прошла боль, и если я живу одна, то именно потому, что знаю, как хорошо бывает вдвоем.

ТРУБИН. Должно быть, вы и впрямь не такой весельчак…

ВАРВАРА (усмехаясь). Нет, милейший Пал Палыч, я люблю человечество, люблю свое дело, но жизнь моя, как у большинства людей, не шоссе, не бал и не курорт. (Помолчав.) Я работаю на большом, хотя и не знаменитом заводе. Директор у нас авральщик, из‑за чего, кстати, мы ругаемся на всех бюро. В конце каждого месяца начинаются пожар, гром, молния и прочие стихии. Все кричат друг на друга, а директор на всех. Причем, так как он иногда забывает, что по селектору его слышит не только собеседник, он обычно, ко всеобщему удовольствию, посылает его в гроб, в крест, в три винта…

ТРУБИН (как бы взвесив, удовлетворенно). Ничего.

ВАРВАРА. И когда я, вдосталь измотавшись, прихожу домой, сама привожу комнату в порядок, сама бегаю в магазины, сама готовлю обед и на сладкое ко мне является унылый гражданин и жалуется на одиночество – ух, как мне хочется послать его в эти самые… в гроб, в крест и прочие места.

ТРУБИН. Ах, черт меня возьми, законное желание.

ВАРВАРА (больше себе, чем собеседнику). Есть у меня подружка. Она инструктор райкома, маленькая, боевая женщина с удивительно нежной душой. У нее трое ребят, муж ее тоже погиб. Мы встречаемся редко: она всегда занята. Особенно трудно ей приходится в дни перевыборных собраний. Иной раз в месяц их бывает двадцать пять – двадцать семь. И ведь все они проходят страстно, в накаленной атмосфере. Как она устает! И никогда не хнычет. Знаете, дорогой Пал Палыч, я никогда не слышала от моих друзей – а у меня их много – жалоб на то, что приходится много работать.

ТРУБИН (думая о своем). Никогда.

ВАРВАРА. И поэтому мне всегда казалось, что в жизни, где главное не труд, а пост, не завоевания, а приобретательство, в жизни бескрылой, тупой, самодовольной, резко отличной от той, которой живу я и миллионы мне подобных, есть что-то чужое и оскорбительное. (Пауза.) Вот почему мне хочется бежать из родного дома.

ТРУБИН. Но как истолкуют ваш побег?

ВАРВАРА. Отец поймет… Это не зависть, о нет. Пусть звучит смешно, но если хотите, это нечто похожее на классовое чувство. Ну вот, вы смеетесь! (Резко.) И откуда завелся этот высший свет в нашей стране?

Из дома доносится снова веселая мелодия.

ТРУБИН. Откуда? (Пожав плечами.) От пошлости, жадности, славолюбия. От своей же несостоятельности и от нашей терпимости. Когда много дается тому, с кого нельзя много требовать, хорошего не жди.

ВАРВАРА (задумчиво). Есть одно короткое слово – власть…

ТРУБИН. Власть портит не всех – взгляните на своего отца. Впрочем, примеров много…

Пауза.

ВАРВАРА (негромко). Павел Павлович, когда вы вступили в партию?

ТРУБИН. В тридцать восьмом, на озере Хасан.

ВАРВАРА (медленно). Тридцать восьмой… Мы были молоды тогда…

ТРУБИН (с улыбкой). Вы в особенности… (Встает.) До свидания.

ВАРВАРА. Вы идете? Уже?

ТРУБИН. Пора.

ВАРВАРА. Ну что ж…

Мгновенье они стоят друг против друга молча. Трубин внимательно посмотрел на нее, потом решительно взял ее голову в руки, поцеловал. Пауза. Он хотел что-то сказать, но она приложила палец к губам.

Идите…

Трубин поцеловал ее руку, пошел. Входит Петр, напевая мелодию, которую только что слышал.

ПЕТР. Кто тут? Ты, сестра? (Глядя вслед Трубину.) А, ушел журналист? Беседовали, да?

ВАРВАРА. Беседовали.

ПЕТР. А я его спугнул… (Смеется.) Ничего не поделаешь – старший брат. Блюду.

ВАРВАРА. Ты у нас блюститель… порядка и справедливости.

ПЕТР. Это верно. Верно со всех точек. (Лениво.) Ты с этим газетчиком осторожнее. Не нравится он мне.

ВАРВАРА. Почему такая немилость?

ПЕТР. Фокусник, по-моему. За ширмой спрячется, за веревочку дернет, а куклы прыгают. (Хмуро.) Вот Сережка… Пляшет у него. (Короткая пауза.) Слушай, Варя…

ВАРВАРА. Что?

ПЕТР (озабоченно). Я вот о чем… Он, Трубин этот, подсылает ко мне… просителей всяких. Ну, мне никогда отдыхать не дают – я к этому привычен, – но я боюсь, не стал бы он их к отцу посылать. Ты проследи. (Ловит ее настороженный взгляд.) Старик болен. Нам его беречь надо. И от журналиста, и от людишек этих.

ВАРВАРА. Может, людей?

ПЕТР (недовольно). Черт эту мелюзгу разберет. Сам-то он прохвост – это ясно. (Хочет закурить.)

ВАРВАРА (медленно). Иди прочь!

ПЕТР (выронил спичку). Ты что – с ума сошла?

ВАРВАРА. Не хочешь? Тогда я уйду. Уеду. Лишь бы не видеть тебя.

ПЕТР (ошеломлен, не находит слов). Ну-у… Ну‑у… Это – ты… Это – тебе… (Повышает голос.) Ты это с кем же так, а?.. (Идет на террасу, останавливается, кричит.) Не смей показываться мне на глаза! (Ушел.)

ВАРВАРА (пытаясь улыбнуться). Брат мой, брат мой… Ох… если б что-нибудь тяжелое в руки…

Быстро входит Алексей Петрович.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Варя, что здесь произошло?

ВАРВАРА. Семейная беседа у очага.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (строго). Варя!..

ВАРВАРА. Знаешь, как у Диккенса: «Брат и сестра нежно любили друг друга».

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Варвара, что здесь было?

ВАРВАРА. Было и есть одно. У тебя дрянной сын, а у меня точно такой же брат. Он так же похож на тебя и на всех, кого ты любишь, как обезьяна на человека. Сегодня к нему приходил несправедливо обиженный за защитой и правдой, и он, если говорить просто, выгнал его ни с чем.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Подожди… не все сразу…

ВАРВАРА (помолчав). Я вижу, тебе это больно слышать. Я молчу.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Молчишь? А ты уже сказала. Да и зачем молчать? Я ведь и прежде слышал… Много чего слышал… (Негромко.) Верить тяжко. (Пауза. Задумчиво.) Август на носу. Мой месяц. Еще на год взрослее стал… (Хочет идти.)

ВАРВАРА (порывисто). Постой… Я сказала ему, что уеду отсюда. Уеду, чтоб не видеть его. Я этого не сделаю. Я останусь, чтоб быть с тобой… Слышишь?

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. А ты думаешь, я бы тебя отпустил? И если бы нужно было выбрать, не смог бы выбрать? Глупая… глупая ты… (Повернулся, ушел.)

ВАРВАРА. Папа, я все знаю. (Тихо.) Все знаю, удивительный мой отец.

Появилась Вера Николаевна.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Что-то неладное с отцом. Прошел мрачнее тучи.

Снова вошел Алексей Петрович.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Варя, я хочу видеть этого человека, который приходил к Петру.

ВАРВАРА. Ты успокойся. Все будет как надо.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (твердо). Варя, ты его ко мне приведешь. (Уходит.)

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Волнует он меня. Спит плохо, ест плохо. Нынче приступ был. Неладно у нас в доме.

ВАРВАРА. Неладно… Это правда. Но так недолго будет – это я беру на себя.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Боялась я за Сережу, а, выходит, бояться надо было за тебя.

ВАРВАРА. Мамочка, ты, главное, мне верь. Верь всегда и во всем.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (обняла ее, прижалась). Ах, Варя, Варя.

ВАРВАРА. Ты такая мудрая у меня… Такая все понимающая.

Долгая пауза.

ГОЛОС ПЕТРА. Мамаша!

ВАРВАРА. Зовут тебя… гости…

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Надо идти.

ГОЛОС ПЕТРА. Мамаша!

ВАРВАРА. Иди. Там ждать не привыкли.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (остановилась, строго). Варвара, ты обещаешь мне взять себя в руки. (Ушла.)

ВАРВАРА. В руки… (Ворчит.) Возьми себя в руки, возьмем на поруки… (Задумчиво.) Ах, черт меня возьми со всеми качествами, как говорит один журналист…

Вошла Ника, за ней – Тема. Варвара отворила калитку, вышла на улицу.

ТЕМА. Ник, постой… Куда ты?

НИКА. У меня заболела голова.

ТЕМА. Подожди… Это черт знает что. Здесь я бываю с тобой наедине реже, чем в Москве. И так скучно, как в музее. Что с тобой происходит?

НИКА. Просто дурацкое настроение.

ТЕМА. Просто дурной характер.

НИКА. Может быть.

ТЕМА. Мой старик не без чудачеств. Вдруг стукнуло ему в голову: поедем к деду! Лучший маршрут на свете. Ну что веселого? Про эпоху военного коммунизма я еще в школе учил.

НИКА. Молчи. Это совсем не смешно, то, что ты говоришь.

ТЕМА (разозлился). А в серых брюках рядом с тобой стоять можно? А дышать можно? Или это слишком грубо для музыкальных ушек?

НИКА. А сейчас ты паясничаешь. И тоже не смешно.

ТЕМА. Нет, ты становишься невозможной. Конечно, здесь ты расцвела, но у тебя и прежде были задатки. Накануне отъезда наша компания собралась в коктейль-холле, мы устроили там мальчишник, и Женя Мясников, знаешь, сын этого…

НИКА. Знаю.

ТЕМА. Когда он узнал, что мы едем вместе, он поднял рюмку с тараном – отличная жидкость, между прочим, – и сказал: «Милорды, выпьем за бедного Артемия, который бросается в пасть к тигрице». И все выпили со слезами на глазах. Как видишь, в тебе никто не обманывается.

НИКА. Так ты торжественно объявил, что я еду с тобой?

ТЕМА. Господи Иисусе, там были все свои. Кстати, – улыбнитесь, мадонна, – Валя Куроедов безумно мне завидовал. Бедняга также собирался удариться в автопробег, а отец взял да и откупил ему местечко на озере Рица. Семья считает, что крошке надо поправиться.

НИКА. Почему ты поспешил разболтать всем, что я еду с тобой? Отвечай!

ТЕМА. Слушай, это глупо. (Усмехнувшись.) Бедная девушка была горда…

НИКА (ошеломленно). Что?

ТЕМА. В конце концов, в чем дело? Разве это секрет? А венчаться мы тоже будем тайно? Как в романах?

НИКА. Ни тайно, ни явно. Никогда… (Быстро уходит в глубину сада.)

ТЕМА (растерян). Ника… Сумасшедшая!.. Чего ради? (Пожал плечами, махнул рукой.) Весь день не в себе.

Входят Петр и Нина Константиновна.

ПЕТР. О чем задумался, молодой человек? (Хлопает его по плечу.) А ведь он за эти дни посвежел, Нинок, а?

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Очень хорошенький из себя. Не зря его девушки любят.

ТЕМА. Любят… до бесчувствия… Что здесь с Никой творится – не уразумею.

ПЕТР. А ты проявляй выдержку. Мужчина должен иметь самообладание. Это их бабье дело – сердиться. (Смеется, шлепает жену.)

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ну вот, пошел просвещать…

ПЕТР. Его просветишь! Учи ученого. (Обнял одной рукой сына, другой – жену.) Хорошо в своей семье. Милые мои, родные лица. (Медленно.) А пожалуй, не будем особенно задерживаться здесь, братцы, а? Погостим еще немного – и по коням!

ТЕМА. Вот это мудро, старик! Здесь даже Ника начинает беситься. Нет, это правильная идея.

ПЕТР. Ну спасибо, признал. Эх ты… Кирпичев-младший… Правду сказать, не Кирпичев ты еще, а Кирпичик.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Песенка была когда-то – «Кирпичики».

ПЕТР. Песенок много на свете. Всех не споешь, а хочется. Большой голос для этого нужен. Копи голос, сынок.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ну, это туманное что-то…

ПЕТР. Ничего, он поймет. Он – кирпичик…

Калитка неслышно отворилась, вошла Варвара, ее не заметили.

ТЕМА (смеется). Не улещивай. Машина-то будет у меня?

ПЕТР. Эх, ты… (Тоже смеется.) Жениться хочет, а игрушки выпрашивает.

ТЕМА. А что ж, мне всю жизнь смотреть Николаю в рот? Настроений его дожидаться?

ПЕТР. Хватит, не хнычь. Будет те машина, будет и гудок. (Хохочет, потом строго.) Приструнить тебя надо, Темка. Слишком легко тебе все достается.

ТЕМА (нетерпеливо). Ну ладно…

ПЕТР (чуть сердито). Ты слушай, когда тебе говорят. Тратить ты умеешь.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Сколько у нас вылетает, с ума сойти… Эта поездка уже обошлась…

Петр, соглашаясь, задумчиво кивает головой.

И, как говорится, все еще впереди…

ПЕТР (разводя руками). Что поделаешь? К родителям ехали. С пустыми руками неудобно…

НИНА КОНСТАНТИНОВНА (раздраженно). Ты вообще по природе своей расточитель… А нам еще такие предстоят расходы…

ПЕТР. Поругай, это на пользу. (Положил руку ей на плечо, решительно.) Сократимся, сократимся – расписку дам. (Обнял жену и сына.) Идемте в дом, милые.

Все трое уходят.

ВАРВАРА (глядя им вслед). Господи, до чего ненавижу буржуев…

Занавес.

Действие третье

Ночь. Только в одном из окон свет. Откуда-то издалека доносится едва слышная музыка. Нина Константиновна в ночном халате стоит, прислонясь к барьеру, закинув руки за голову. В пижаме, в мягких туфлях на босу ногу входит Петр.

ПЕТР. Что это ты встала? Открыл я глаза, а место пусто.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Не спится почему-то… А почему – не знаю.

ПЕТР. Ты прямо как девушка заговорила…

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Оставь… Снова ты в этом стиле… И зачем он тебе… со мной? (Прижалась к нему.) Тишина… Мне отчего-то не по себе… Что у тебя было с сестрой?

ПЕТР. Ерунда. Надерзила, нагрубила. Вот и взрослая стала, а такая же… малохольная. Я, впрочем, поставил ее на место.

Пауза.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Петя, давай уедем.

ПЕТР. Обидятся.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Вот еще один день прошел, а нам все так же неуютно, неловко. Люди здесь неласковые. Ты знаешь, я сама хотела этой встречи, но к чему обманывать себя – она не удалась…

ПЕТР (хмуро). У отца в окне свет.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ника… странная какая-то… чем-то возбуждена… Тема нервничает…

ПЕТР. Подожди. Я жду звонка из Москвы. Должен звонить Черняев. Потом я скажу, что меня затребовали назад.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Вот и отлично, милый.

ПЕТР. Это предоставь улаживать мне. Главное – расстаться надо тепло. (Задумчиво.) Мало в этом хорошего – испортить отношения с моим отцом.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Да-да, я понимаю…

ПЕТР. Не поддакивай. Этого понимать ты не можешь. Моего родителя надо знать. Ты думаешь, это тихий старичок век доживает? Диоклетиан за капустой? Я с ним три дня побыл и уже вижу – все тот же.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ну да… Ты напрасно оборвал меня. Я поняла… И очень уважаю Алексея Петровича…

ПЕТР (нетерпеливо). Э-э… я не о том.

Пауза.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА (осторожно). Черняев должен рассказать тебе о делах? Это в связи с этим… Птицыным… да?

ПЕТР. Ну да… (С иронией.) Трубинский дружок… (Насупившись.) Тут, знаешь, всяко может обернуться…

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Послушай, Петя, но ведь в истории с этой… Шевцовой ты действовал справедливо, разумно…

ПЕТР (прерывая ее). Действовал… (Разозлился.) Дуреха… Местные действовали… А я мнение высказал… (Чуть помедлив.) Черт его знает, может, и были там… нарушения… было бы к чему прицепиться, раздуть все можно. На этом птицыны и существуют. Вкупе с дорогими сослуживцами. (С грустью.) Но, в общем, что говорить… кажется, испытанным людям доверяешься, думаешь, можно положиться, а они… Тот же Краснощеков… Э-э… (Махнул рукой.)

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Да, милый, да… Ты всегда так… сквозь розовые очки…

Петр утвердительно кивает.

А это нельзя.

ПЕТР. Век живи – век учись.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Как все-таки мы напряженно живем. (Прижимается к нему крепче.) Но все будет хорошо, да, Петя?

ПЕТР. Обойдется. Мы народ закаленный. Во всех щелоках купаны.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Только будь умницей, милый. Помнишь, ты мне сам прочел: умный не тот, кто не делает ошибок, а тот, кто их признает.

ПЕТР. Исправляет…

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ну да… Признает – исправляет. Разве это не все равно?

ПЕТР (улыбается). Как тебе сказать…

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Как могла бы все же быть прекрасна жизнь, если б ее не усложняли.

ПЕТР. Это ты упрощаешь…

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Да-да! Я и говорю: проще, проще, товарищи! Мы, женщины, тоже кое-что понимаем…

ПЕТР. С этим не спорят…

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Не шути. Вот я и поняла, почему у меня на душе так тревожно… (Устало.) В конце концов, кто у меня есть, кроме тебя…

ПЕТР. Идем спать, милая. Идем. Все будет в порядке. (Задумчиво.) Хотел бы я знать, почему не ложится старик? (Нерешительно.) Зайти к нему, а? Впрочем, утро вечера мудренее.

Петр и Нина Константиновна уходят в комнаты. Скрипнула калитка. Появились Варвара и Трубин.

ВАРВАРА (некоторое время прислушивается к снова долетевшей мелодии). Тихо. Все спят.

ТРУБИН. Не все.

ВАРВАРА. Не спит блудная дочь. Впрочем, не одна она. Светло у отца.

ТРУБИН. Так что же, время прощаться?

ВАРВАРА. Время, время. Мы оба устали за этот день.

ТРУБИН. И не думал уставать.

ВАРВАРА. После открытия школы мы с вами обошли весь город. Все переулки и закоулки. В довершение всего ночью вы потащили меня на телефонный узел. Ни одна Джульетта не сопровождала Ромео на междугородние переговоры…

ТРУБИН. Ромео получил от своей редакции разрешение выехать в Воронеж.

ВАРВАРА. Это я слышала. А зачем вам так срочно понадобился Птицын? Что изменилось бы, если б вы не звонили ему сегодня?

ТРУБИН. Кое-чего не знал бы я, кое-чего не знал бы он. Вот и все.

ВАРВАРА. В шестнадцать лет я очень любила таинственных мужчин. Как жаль, что мне не шестнадцать.

ТРУБИН. Ничуть не жаль. Будь вам шестнадцать, я бы решительно не знал, что с вами делать.

ВАРВАРА. Почтеннейший, вы начинаете заговариваться. Идите спать.

ТРУБИН. Не хочу я спать.

ВАРВАРА. А я хочу. Сегодня я недоспала положенного времени. Рано утром в мое окно влетел букет цветов, опрокинул графин с водой и смахнул зеркало со стола. Хотелось бы мне знать, чья искусная рука его метала?

ТРУБИН (с готовностью, поддерживая ее иронический тон). В самом деле интересно, что это за ловкач. Бывают же мастера. Ха-ха!

ВАРВАРА. Бывают. И, по-моему, этот дискобол мне известен. Да и вам тоже. Ха-ха.

ТРУБИН (грустно). Как это хорошо описано в книжках: «Он приветствовал ее пробуждение охапкой душистых свежих цветов. Она с наслаждением спрятала свое лицо во влажных лепестках…»

ВАРВАРА. Влаги было в избытке. Особенно когда вода из графина потекла за одеяло.

ТРУБИН. Теперь все погибло. Собственными руками я разбил…

ВАРВАРА. Мое зеркало. Ничего больше. (Гладит рукой его голову.) Не огорчайтесь. В идее это было замечательно.

ТРУБИН (сопровождая каждый эпитет поцелуем). Моя милая, добрая, умная…

ВАРВАРА. Слишком много достоинств для одного инженера. Поговорим лучше о ваших качествах.

ТРУБИН. Черт меня возьми со всеми качествами. (Обнимает ее.)

ВАРВАРА (не отнимая его рук). На всякий случай предупреждаю – сюда идут.

ТРУБИН. Почему в этом доме никому не сидится на месте?

ВАРВАРА. Шагайте отсюда. Живо. Спокойной ночи.

ТРУБИН. Нет, не может эта ночь быть спокойной. Не может. (Исчезает.)

Со ступенек спускается Ника.

НИКА. Варвара Алексеевна…

ВАРВАРА. Ника? Вы не спите еще?

НИКА. Нет. Я вас ждала…

ВАРВАРА. Что случилось?

НИКА. Ничего… Мне не с кем поговорить… Наверно, вам не до меня…

ВАРВАРА (встряхнув ее за плечи). Успокойтесь и говорите.

НИКА. Я слышала… наши собираются уезжать…

ВАРВАРА. Да? (Чуть помедлив.) И что же?

НИКА. Мне… не хочется… ехать с ними…

ВАРВАРА. Не хо-чет-ся?.. Зачем же вы поехали, если так?

НИКА (резко). Я дура. Такое объяснение подходит?

ВАРВАРА (пожала плечами, суховато). От глупости трудно вылечить… Во всяком случае, идите на вокзал, возьмите билет и садитесь в поезд. Это не так эффектно, как автомобиль, но зато избавит вас от нынешних попутчиков.

НИКА (заливаясь краской). Но у меня… не хватит денег… на билет… Я не знала, что так получится, и…

ВАРВАРА. Подождите… Я понимаю. Если б вы предвидели, вы бы обратились к своему текущему счету. Хотела б я знать, что думают обо всем этом ваши родители.

НИКА. У меня – одна мать.

ВАРВАРА (ее глаза теплеют). Ах, так… Кто же она?

НИКА. Она служит… в учреждении…

ВАРВАРА (кладет руку ей на плечо). Отец убит?

НИКА. Да. В сорок первом.

Пауза.

ВАРВАРА. Можно говорить тебе «ты»?

НИКА. Конечно.

ВАРВАРА. Ты одна у матери?

НИКА. Нет. У меня две сестры. Они еще школьницы. (С невеселой улыбкой.) Вы думали, я единственная дочка? Да?

ВАРВАРА. Да. Думала.

Пауза.

НИКА. Я страшно обрадовалась, когда Петр Алексеич и Тема меня пригласили. Я думала, это будет весело и красиво. Сшила себе платье. (Решительно.) Нет. Я не поеду с ними. Пойду пешком.

ВАРВАРА. Чепуха. Денег на билет мы тебе достанем. Уезжай тихо, без объяснений. Оставь коротенькую записку – и все. Ты учишься в консерватории?

НИКА. Да. Вы думаете, напрасно?

ВАРВАРА. Нет. Напротив. (Взяла ее голову в свои руки.) У тебя отличный голос. Он принесет много радости людям, и за эту радость они тебя щедро отблагодарят. Но и тогда, когда ты будешь богатой и знаменитой, почаще вспоминай это лето… Баста. Иди спать.

НИКА. Я не усну. (Уходит.)

ВАРВАРА (задумчиво). Весело и красиво… весело и красиво… (Оглянулась – сзади стоит Трубин.) Вы не ушли?

ТРУБИН. Не смог.

ВАРВАРА. Должно быть, уже около двух.

ТРУБИН. Почти. Два тридцать.

ВАРВАРА. Вы сошли с ума!

ТРУБИН. Сошел.

ВАРВАРА. Я ошиблась. Я думала, на вас можно положиться. Уходите. Вы скрытый мальчишка.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (появляясь на террасе). Здесь кто-нибудь есть?

Трубин сел на скамейку. Сверху его не видно.

ВАРВАРА. Это я, мамочка.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Как долго тебя не было.

ВАРВАРА (обняла ее). Главное, я все-таки пришла. Ты не спишь из‑за меня? Прости…

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Постой… ты видишь? (Указав на свет в окне.) Он все еще у него.

ВАРВАРА. Как? До сих пор?

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Они сидят пятый час. Отец просил, чтоб им никто не мешал.

ВАРВАРА. Петр знает?

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Нет. Они уже легли.

ВАРВАРА. Идем ко мне, мамочка. Ты, верно, едва стоишь на ногах. Не клеится твой отдых в этом году. Я тоже этому виной.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Не болтай. Иди ложись. У меня еще много дел. (Идет.)

ВАРВАРА. Дела? В половине третьего ночи? Просто места ты себе не находишь.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (остановилась). Вот для таких разговоров я чувствую себя утомленной.

ВАРВАРА. Молчу.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (не сразу). После ужина Петр хотел побеседовать с отцом. А тот сказал, что нездоров.

ВАРВАРА (мягко). В последнее время отец действительно чувствует себя худо.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Да. Но когда проживешь с человеком длинную жизнь, понимаешь его не только с полуслова, но и с полувзгляда. Не кончится все это миром. (Уходит.)

ТРУБИН (подошел к Варваре). Вы смотрите прямо перед собой и не видите ничего. О чем вы думаете?

ВАРВАРА (не сразу). Так… Мне тоже кажется, что эта ночь не будет спокойной.

На террасе появляется Сергей. Ходит, насвистывает.

Смотрите… Сережа… (Удивленно.) Никто не спит.

ТРУБИН. Сядьте вот сюда. (Усадив Варвару на скамейку за кустом, подходит к террасе.) Ау!

СЕРГЕЙ. Кто здесь?

ТРУБИН. Ночной сторож.

СЕРГЕЙ. Паша?.. Откуда?..

ТРУБИН. С телефонного узла. Откликнулся на твой свист. Почему на ногах?

СЕРГЕЙ. Не спится. Ты говорил с Москвой?

ТРУБИН. Да. Завтра я еду в Воронеж. Редакция благословляет.

СЕРГЕЙ. Правда? Был бы я побогаче, поехали б вместе…

ТРУБИН. С Птицыным я говорил тоже…

СЕРГЕЙ. Ну? Какие новости?

ТРУБИН. Новости, видимо, будут. Какие – доложу позже.

СЕРГЕЙ. Про наши-то дела ты ему рассказал?

ТРУБИН. Как ты думаешь? (С улыбкой.) Звонок был на редкость уместный и своевременный. То, что я рассказал, было ему необыкновенно интересно.

СЕРГЕЙ. Ну (жмет ему руку), спасибо, что зашел.

ТРУБИН (оглянувшись). Не за что. У вас все спокойно?

СЕРГЕЙ. Тема вот в полном расстройстве. Не нашел партнеров для преферанса и опечален.

ТРУБИН. Врет. Молодые люди его типа играют в преферанс единственно для самоутверждения. Это подымает их в собственных глазах. (Прислушивается.) Кто-то ходит…

СЕРГЕЙ. Бабушка не спит. (Тихо.) И дед – тоже. Видишь – свет?

ТРУБИН. Да.

Пауза.

СЕРГЕЙ. Я привел к нему Покровского. Он все еще там. (Помолчав.) Как ты думаешь, о чем он с ним говорит так долго?

ТРУБИН. Люди его возраста умеют не только говорить, но и слушать.

Резкий, порывистый телефонный звонок. На террасе показалась Вера Николаевна. Трубин отошел на старое место.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (сорвав трубку, говорит негромко, боясь разбудить спящих). Да… Так… Да, Кирпичевых… Вызывает Москва? (После недолгого молчания.) Слушаю… Ничего, пожалуйста… Петра Алексеевича? Сейчас.

Сергей отошел в сторону.

Сережа…

Он не отвечает.

Куда это он?.. Хотя лучше я сама… (Уходит в комнаты.)

СЕРГЕЙ. Павел… Ты здесь? Москва вызывает отца… Паша…

Трубин хочет ответить, но в комнате уже слышится кашель Петра Кирпичева, и Варвара останавливает Павла Павловича.

ВАРВАРА (тихо). Ни звука.

Входит сонный, всклокоченный Петр. Он в той же пижаме и туфлях. Сергей отходит в угол, где его не видно.

ПЕТР (берет трубку, говорит чуть резко, отрывисто). Да!.. Никита Васильевич? Привет… Спасибо… Да, наслаждаюсь отдыхом… Родные? Благодарствую, живы-здоровы. Ну, докладывай сводку с поля боя. (Слушает.) Погоди. Это потом… Ты вот о чем. Что там слыхать об… известном деле? (Слушает.) Птицын и иже с ним не появлялись?.. Испарились? А в Верховном?.. Та-ак… говоришь, пока спокойно? Слово-то противное – «пока»… Ну-у, поглядывай… Так чем порадуешь?.. Что Краснощеков?.. Погоди, погоди, помедленней… (Привстал.) Краснощекова? Переводят? Из республиканского к нам? Кем?.. Да брось ты… Это что ж, точно? Понимаю, что слухи, но ведь слух слуху – рознь… То-то. Проверь получше… Ай да Федор Иванович!.. Помню, помню, ты говорил, что он человек с будущим. Если правда это, то делает честь твоему нюху… Как? Делает, говорю, честь нюху твоему. Ню-ху. Вот, вот… унюхал наконец… (Смеется.) Что? Распоряжения обычные – бди! Вот так. (Вспомнил, поспешно.) Да, Никита Васильевич… вот какое дело… Там у нас жалоба этих воронежских адвокатов на республиканское министерство. Вот, вот… Покровский и сыновья… (Смеется.) Ты кончай это дело железным образом. Пора, знаешь, положить конец наскокам всяких субъектов на государственный аппарат. Пресечь раз и навсегда. (Слушает собеседника.) Рассусоливать – только себе вредить, совершенно с тобой согласен.

ВАРВАРА (встает, негромко). Павел Павлович, вам пора идти.

ТРУБИН. И вам также. Вместе со мной.

ВАРВАРА. Мне надо остаться.

ТРУБИН. Мы вернемся позже. Послушайтесь меня. (Негромко.) Здесь – Сергей. Разговор с отцом – это его право. Идем.

ВАРВАРА (помедлив). Далеко я не уйду.

Калитка отворилась. Варвара и Трубин вышли.

ПЕТР (выслушав собеседника). Правильно. Все твои действия я одобряю. Ну, добре, Никита Васильич. Скоро увидимся. Анне Кондратьевне привет. От меня и Нины Константиновны… Спасибо, передам. Да, вот что… Краснощекова увидишь – кланяйся от меня… Поздравь и все такое… Ну, будь здрав. Всего. (Опустив трубку, нахмурившись.) Краснощекова… к нам… Ловок. Нда… (Кладет трубку.)

Навстречу – Сергей.

Сережа, ты? Вот какие дела – в Москву батьку твоего требуют… Не разгуляешься в нашем положении. А ты чего не спишь по ночам? Спи, дурень, пока «ответственным» не стал… (Смеется.)

Сергей молчит.

Что это ты такой серьезный? Уж не влюблен ли, а? Влюбленные, они тоже… бодрствуют. Ну признавайся… Отцу все надо знать… (Подошел к нему, хочет взять его голову в руки.)

СЕРГЕЙ. Не подходи. Ударю.

ПЕТР. Что-о? Ты с кем говоришь? С кем говоришь, щенок?!

СЕРГЕЙ (оттолкнув его). Я здесь с начала твоего… разговора.

Короткая пауза.

ПЕТР. Подслушивал? Так. За отцом шпионишь? Это кто же тебе велел, а? Отвечай!

СЕРГЕЙ. Велел? Я этого звонка ждал. Я боялся его пропустить. У меня все еще надежда была.

ПЕТР. Надежда? На меня? Что похлопочу?

СЕРГЕЙ. Не на тебя, а о тебе… надежда. Вдруг все же ты человек…

ПЕТР. Остановись!

СЕРГЕЙ. Сам себя обманывал. Не верил тебе и не верю. Ни единому слову твоему не верю.

ПЕТР. Остановись, говорят тебе. Я в твоих психологиях копаться не намерен. Я с тебя за слова спрошу.

СЕРГЕЙ. Не верю ни в твой гнев, ни в твое возмущение, ни в твой рабоче-крестьянский говорок. Игра! В одну твою злобу верю.

ПЕТР (ошеломленно). Негодяй…

СЕРГЕЙ. Если бы только дед слышал твой разговор! Если б он слышал!..

Появляется Алексей Петрович.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Я слышал.

ПЕТР. Отец?.. Ты здесь… Вот, полюбуйся на него…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Нет уж, я на тебя посмотрю. Вот ты какой… сын. Мой сын…

ПЕТР. Ты что, тоже… драматически настроен?

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Сядь.

ПЕТР. Брось, отец. Поздний час спектакль устраивать. Завтра поговорим.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Завтра тебя в этом доме не будет. Говорить будем сейчас.

ПЕТР. Меня вызывают в Москву, верно. Но завтра я, может, и не поеду – подождут.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Они подождут – я ждать не стану. Завтра ты уедешь, Петр.

ПЕТР. Это что же… (Усмешка.) Изгнание?

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Громкое слово. Найди попроще.

ПЕТР. Та-ак. Весело.

Пауза. На пороге – Вера Николаевна.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Походя, не задумываясь даже на миг, посмеиваясь спокойно, ты минуту назад предал человека. Предал! Прошагал по его судьбе, раздавил и не поморщился. Мало того, назвал еще и прохвостом. (С гневной иронией.) Он – прохвост, а ты – порядочный человек!

ПЕТР (мягко, примирительно). Оставим этот разговор… Извини, но просто-напросто ты многого не знаешь. Если я делаю что-либо, значит на то есть свои причины.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Врешь! Не может быть причин в нашей стране, чтоб так вот расправиться с человеком, если он честен.

ПЕТР (усмешка). Если…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. А то, что он честен, – это я знаю. И дело это беру в свои руки, я его ос-но-ва-тельно изучил. Хотя, говоря между нами, долго разбираться в этом не надо. Тот случай, когда все на лице написано. Я с ним нынче много часов провел. Всю свою жизнь он мне рассказал. (Приближаясь к нему.) А твоего Краснощекова не видел я никогда, слышал только, что в чинах больших, а увидел бы, тоже… скоро бы понял, что за упырь передо мной.

ПЕТР (помолчав). Ежели б это не ты сказал…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Что тогда?

ПЕТР (негромко). Всякое мог бы я подумать…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Верю. Мысли у тебя достаточно подлые.

ПЕТР (стукнул по столу). Отец!

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (негромко, но властно). Молчать.

Петр замолчал.

Молчать, когда я с тобой говорю.

Вера Николаевна выходит вперед.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Алеша, пожалей себя.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Поздно себя жалеть. Не поможет. Вот он, Петр Кирпичев. (Горестно.) Нам отвечать.

ПЕТР. Отец, мы с тобой не одни. Здесь мой сын!..

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Вот и хорошо, что здесь. Он молодой – пусть слышит. Нам отвечать.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (глухо). Успокойся, Алеша. Уж говорили об этом с тобой.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Погоди. Не все же вполголоса. Надо и вслух. Мы с тобой трудно жили. В тюрьмах сидели, на фронтах воевали, сначала делали революцию, потом укрепляли ее. Мы дома редкие были гости – вот и не заметили, как он из сына Кирпичева стал кирпичевским сынком.

ПЕТР (нервно). Мама, хоть ты пойми…

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Молчи.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Я стал, как говорится, большим человеком; что в жизни – в ее, в моей – изменилось? Ничего. Работать стали больше. Блага – они все на тебя пришлись. Я думал, это хорошо – нам были бури да грозы, ему зато – солнце да розы. Почести мне разные оказывали. Я их за работой принимать не успевал – они на твою долю доставались. Мелкие людишки из‑за отца перед тобой заискивали, а тебе нравилось это…

ПЕТР (негодующе). Но позволь…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (не слушая его). Я просто работал рядом с великими тружениками земли нашей, работал и не думал, как пахнет власть, а ты с детских лет ощущал ее вкус, и он отравил тебя… Мы с матерью все проглядели – вот она, наша вина…

ПЕТР (усмехнулся, сжал пальцы). Выходит, увидели наконец.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Да… поздно. Что делать? Ты скоро от нас ушел – начал самостоятельную жизнь. Тогда я думал – это в тебе молодая кровь играет, задор, нерастраченная сила, а теперь вижу – просто тебе это было удобней…

ПЕТР. Что удобней-то?

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Удобней жить от меня подальше. Близко стесняли мы тебя – я и мать, а вдалеке даже полезными были. Ведь я всю жизнь тебя подпирал незримо, всю жизнь делал тебе анкету, благо немало у нас болванов, влюбленных в параграфы.

ПЕТР (сквозь зубы). Что-то не нравятся мне речи твои…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (не слушая его). А хватка у тебя есть, осанку с детства нагулял, фамилия хорошая – ну что ж, пошел вверх по лесенке. Правда, не всегда было у тебя гладкое восхождение. Помнишь, как намылили тебе голову, когда ты был областным прокурором? Ты тогда притворился, что сделал выводы, – ловко притворился, меня обманул…

ПЕТР. Отец, за эти слова…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Осторожней ты стал с той поры, хитрей, а все же сегодня увидал я тебя таким, каков ты есть…

ПЕТР. Черта лысого ты увидел! Слеп стал на старости лет. Тоже… глаза чекиста. Обвели тебя вокруг пальца, поплакали в жилет – и ты уж… готов! Уважаемых людей позоришь, за темного человека воюешь (горестно), единственного сына…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (прервал). Подожди… единственный. За темного человека?.. Однако в лицо ему ты не сказал, кем считаешь его…

ПЕТР (нетерпеливо махнул рукой). В моем положении все в лицо не скажешь…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. А ты попробуй. (Распахнул дверь.) Идите сюда, Михаил Александрович.

Входит Покровский.

ПОКРОВСКИЙ. Спасибо, что позвали. Мне уже трудно было там оставаться.

ПЕТР. Это что? Инсценировка? Здорово! По нотам разыграно.

СЕРГЕЙ. Нет. С игрой кончено.

ПЕТР. Мама! Что ж это такое, наконец? Где я?

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Не кричи, Петр. Криком ты ничего не докажешь.

ПОКРОВСКИЙ. Петр Алексеич!..

ПЕТР. Нам с вами не о чем разговаривать!

ПОКРОВСКИЙ. Нет, есть о чем. Есть! Петр Алексеич, зачем же вы так поступили? Что вы сделали со мной?

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Молчишь?

ПОКРОВСКИЙ. Вы так хорошо со мной говорили. Я сразу полетел к жене обрадовать ее, впервые за полгода мы шутили, смеялись… Значит, это вы отмахивались от меня? Отделаться хотели?

Петр молча барабанит пальцами по столу.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Тебя спрашивают – отвечай.

ПЕТР. Ты устроил этот спектакль – ты и участвуй в нем. Меня уволь.

ПОКРОВСКИЙ (медленно). Понимаю… (Короткая пауза.) Я для вас – песчинка, один из тысячи просителей, неизвестный человек… (Вскипая.) Но ведь у этого человека своя жизнь, свое дело, своя семья… Нет, я не позволю!..

ПЕТР. Ах, вот как? Даже «не позволю»?

На террасе появились Нина Константиновна и Тема.

ПОКРОВСКИЙ. Не позволю. Я – советский человек в своей Советской стране. И дело уж не во мне, не в провинциальном адвокате. Дело в советском законе, в советском духе. Вы чуть было не согнули меня, черт вас возьми. Были минуты – мне хотелось бросить все это к лешему. Чтоб не было больше этих хождений, приемов, просящего тона, виноватой улыбки. Но сейчас мне ясно: не имею на это права. Дело не во мне. Я должен бороться. (Быстро уходит.)

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Петр! Что здесь происходит?

ПЕТР. Что здесь происходит? Драма. Трагедия. Балаган.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Не надо… Этот человек… Почему он здесь?.. Почему все молчат? Вера Николаевна…

ВЕРА НИКОЛАЕВНА. Ах, милая, я шестьдесят пять лет Вера Николаевна…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (медленно). Просто мы попросили вашего мужа уехать от нас. Вот и все.

ПЕТР. Слышала? Ничего больше. Ну, отец, всему бывает предел. Я не только сын тебе – я коммунист.

СЕРГЕЙ (четко, не повышая голоса). Коммунист? Ты? И это после всего, что мы видели?

ПЕТР. Не смей обращаться ко мне, негодяй!..

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Он прав. Ты – коммунист? С твоими мыслями, чувствами, с твоим образом жизни?

ПЕТР. Образ жизни… (С усмешкой.) Власяницу мне, что ли, надеть, вериги таскать?

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Не кривляйся. Я не бедней тебя, ты это отлично знаешь. И брось это про вериги… Друг друга мы понимаем. Страна окрепла, народ стал богаче. Он может подарить и дом и машину – для хорошего человека ничего не жалко. Плохо только, что рядом с этим хорошим человеком, рядом с тружеником, работягой незаметно, исподволь появлялись такие, как ты, чиновные вельможи, зажравшиеся, спесивые, далекие от людей.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Алексей Петрович, бога ради, что вы говорите?

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Погодите. Я знаю, что говорю. Вот это и есть самое страшное. Люди тебе не важны и не нужны. Слова-то ты знаешь: партия, народ, коммунизм. А что тебе партия? Что тебе народ? Что – коммунизм? Что тебе в том, что за этими словами весь путь наш от Владимирского тракта к сегодняшним дням? Что тебе семь миллионов, легших в землю в эту войну? Для тебя это только слова.

ПЕТР. Ты не смеешь…

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Я-то? Я смею. Я в надежные руки передал эстафету – не в твои. По всей стране трудятся крестники мои, совесть моя чиста. А на дне твоей души одно честолюбие и… пепел. Больше ничего не осталось. Спросит у тебя твое поколение, равного которому нет: что дал ты времени, в котором живешь? Нечего будет тебе ответить.

ПЕТР. Время нас рассудит.

АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ. Время это близко. И сколько бы ты ни клялся, как бы ни играл, ни рядился под коммуниста, партия тебе не поверит. (С горечью.) Поздно мне тебя воспитывать, но подумай: много кичливых карьеристов пыталось говорить от ее имени – где они ныне? Ветер развеял их имена…

Пауза.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА (тихо). Боже мой… Это ужасно.

На террасе появилась Ника. Остановилась в глубине ее.

ПЕТР (стараясь быть спокойным). Все? Так. Ну а ты, мама, ничего не скажешь? Говори уж и ты…

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (глухо). Мне нечего тебе сказать.

Пауза. С улицы входят Варвара и Трубин. Увидев людей, они остановились за кустами бузины.

ПЕТР (мгновенье помедлив). Собирайтесь! Нина, Тема, живо. Мы едем немедленно. (Увидев Нику.) Ника, вы встали? Отлично. Мы едем.

НИКА. Я не поеду с вами, Петр Алексеич…

ТЕМА. Что?

НИКА. Я не поеду. (Убегает из комнаты.)

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Ника!

ТЕМА. Послушай… в чем дело? (Бросается за ней.)

ПЕТР. Стой. Иди сюда. Ты обидел ее чем-нибудь? Ну?

ТЕМА. Не кричи на меня. Я не позволю…

ПЕТР. Что? И ты туда же? Сопляк!

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Петр, подожди. Ника тебе не дочь, не невестка, ты не обязан выяснять. Даже если что-то ее обидело, она могла повести себя иначе. Поговорить, объясниться… Главная культура – это культура взаимоотношений, в конце концов. А так, не сказав никому ни слова…

ВАРВАРА (выходя вперед). Ника говорила со мной.

ПЕТР (с мрачной усмешкой оглядел ее). Появилась? С тобой… А почему с тобой?

ВАРВАРА. Уж это ее дело.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Что ж она сказала?

ВАРВАРА. Говорить об этом не стоит. Это – не для грубых прикосновений. И, верно, Ника надеялась, что я это пойму. (Нине Константиновне.) Главное, вы правы, – культура взаимоотношений.

ТЕМА. Но все-таки… так же нельзя…

ВАРВАРА. Она поняла, что села не в тот автомобиль, – это все, что я могу сказать.

ТЕМА. Я пойду к ней, я с ней поговорю…

ПЕТР (берет его за плечи). Ты пойдешь собираться и больше никуда. Здесь кругом – люди, которые не дождутся, когда мы уедем. Они настраивают против нас всех, кого могут.

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Петр, довольно… умоляю, не обостряй…

ПЕТР (нетерпеливо). К черту!

НИНА КОНСТАНТИНОВНА. Вера Николаевна! Ему же больно, поймите… Вы же мать.

ВЕРА НИКОЛАЕВНА (строго). Да, Нина Константиновна, я мать. (Отвернулась.)

ПЕТР (подходит к отцу). Слушай мое последнее слово. (Показывая на грудь.) Вот здесь у меня горит!.. Радуйся. Дорога в твой дом мне заказана. Все ты во мне убил. Отца у меня нет.

СЕРГЕЙ (страстно). И сына у тебя нет! Но дорогу к тебе я найду. Я, Сергей Кирпичев, тебе, Петру Кирпичеву, объявляю войну. И где бы я ни встретил тебя – в любом кабинете, в любом кресле, – как бы ни выглядел ты, как бы ни назывался, какую б фамилию ни носил, я узнаю тебя сразу и буду с тобой воевать не на живот, а на смерть. Слышишь? На смерть буду с тобой воевать.

ПЕТР. Ну что ж, придется, так повоюем. Я тоже не погляжу, что ты однофамилец мне. Едем, Нина, Тема, быстро!

Трубин подходит к Варваре.

ТРУБИН. Есть в жизни мудрый закон: гости приходят и уходят, а хозяева остаются.

ПЕТР. Ах, и вы здесь? (Усмехнулся.) Что ж так поздно?

ТРУБИН. А мы беседовали с Михаилом Александровичем. Он шел отсюда.

ПЕТР. Ну что ж, беседуйте. Беседуйте дни и ночи. А я беседами сыт. Как, впрочем, нашим знакомством. Счастливо оставаться.

ТРУБИН. Благодарю. Скоро я буду в Москве. Там мы продолжим наше знакомство.

ПЕТР. Не убежден. Для этого требуется и мое желание.

ТРУБИН. Не убежден. Я приеду не один. Вместе с Покровским.

ПЕТР. Это угроза?

ТРУБИН. Мы пойдем с ним к министру, в «Правду», в Центральный комитет. Правды добьемся. И не только его малой правды. Нет. Большой, беспощадной правды. Во всем. До конца.

ПЕТР (холодно). Два слова на прощанье. Дело Покровского кончено.

ТРУБИН. Увидим.

ПЕТР. Кончено так же, как дело Шевцовой. И запомните: мы никому не позволим бросить на нас тень. Ни Птицыну, ни Трубину. Ни черту, ни дьяволу. Вы еще пожалеете о вашем поведении.

ТРУБИН. Увидим.

ПЕТР. Увидите. Утро вечера мудренее.

ТРУБИН. Утро уже – вот оно! И именно потому, что у нас уже утро, я могу всем вам сказать, что сегодня «Правда» выступает с большой статьей о деле Шевцовой и делах Краснощекова.

Сергей и Варвара рванулись к Трубину. Но их уже опередил Алексей Петрович. На улице совсем светло.

Занавес.

1953

1

По первоначальному приказанию именно этого помпадура был осужден Иосиф Бродский.

Content

Леонид Зорин
«Ничего они с нами не сделают». Драматургия. Проза. Воспоминания

От составителя

Андрей Зорин Поэты и деспоты

Пьесы

Римская комедия (Дион)

Действующие лица

Часть первая

Часть вторая

Медная бабушка

Действующие лица

Часть первая

Часть вторая

Граф Алексей Константинович

Действующие лица

Часть первая

Часть вторая

Пропавший сюжет

Развязка

1

2

Проза

Юпитер

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Тайны молчания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Бедиль

Воспоминания

Авансцена

Из главы III. Смутное время

Из главы IV. Эпитафия

Из главы V. После беды

Из главы VIII. Римская комедия

Из главы XII. Переполненные годы

Из главы XIV. Конец эпохи

Из главы XV. Занавес

Приложение

Гости

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Действие третье

1