БеспринцЫпные чтения. Вишлист

(Сборник)

© Авторы, текст, 2020—2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Дизайн обложки: Анна Ксёнз

* * *

Александр Цыпкин

Самокат судьбы[1]

– Здравствуйте, Вячеслав Маркович, спасибо, что нашли на меня время.

– На вас, пожалуй, не найдешь, – угрюмо усмехнулся Славик. – Да и Игорю Сергеевичу отказывать – дело неблагодарное.

– Согласен, Игорю Сергеевичу в этом городе никто не отказывает. Завидую я вам, Вячеслав Маркович! С детства под крылом такого человека. Все-таки ваш покойный отец, светлая ему память, умел выбирать друзей.

Славик внимательно оглядел собеседника: незаметный, обаятельный, беспощадный. Хорошо работает служба кадров в преторианско-лубянской гвардии. Волновался обманщик всея Москвы. Игорь Сергеевич, его могущественный покровитель, ничего Славику не объяснил, что случалось с ним чрезвычайно редко. Просто сообщил, что подопечному нужно встретиться с человеком из Конторы. Важным человеком. Занимающимся вопросами именно государственной безопасности. Славик был, конечно, редким мошенником, но устои государства вроде как не подпиливал, поэтому нервничал:

– Это точно, у папы был дар. Я весь к вашим услугам. Как мне к вам обращаться?

– Агент Смит, – хохотнул собеседник.

– Из Матрицы? – не заставил ждать с ответом Славик.

Собеседник внешне и правда напоминал Хьюго Уивинга, правда нынешнего, в возрасте.

– Именно, из Матрицы, из самой что ни на есть. Вы не поверите, моя фамилия и правда Кузнецов, вот коллеги и наградили. Ну, Кузнецов в переводе – Смит, понимаете юмор?

– Понимаю. И чем же я заинтересовал… Матрицу?

– Не заинтересовали. Практически поставили в тупик. А наша задача – из тупиков страну выводить. Я, как вы понимаете, про вашу исключительно тонкую работу на ниве коррупции. – Кузнецов говорил с улыбкой и даже с каким-то намеком на восхищение – но искусственное, чтобы Славик понял, что тот играет.

От этого понимания у Славика что-то низкочастотно завибрировало вокруг пупка.

– Мне казалось, Матрица не занимается такой мелкой рыбой, как я, вроде как по таким делам Следственный комитет, ОБЭП или кто там еще.

– Так это если рыба обычная, а вы какая-то рыба-мутант. Вы все соответствующие силовые структуры так взволновали, что нам сразу три сигнала пришло с просьбой о помощи.

Славику стало дурно. И это, вероятно, проступило на его лице, простимулировав дальнейшее лицедейство со стороны Кузнецова:

– Вячеслав Маркович, что это вы так побледнели? Рано еще.

– А поздно будет поздно…

– Не поспоришь. Ладно, давайте к сути. За семь месяцев у вас сорок восемь эпизодов. СОРОК ВОСЕМЬ. Дача взятки в особо мелких, мелких, средних, крупных и особо крупных размерах. Мы восхищены вашей всеядностью и демократичностью на грани неприхотливости, а еще больше восхищены диапазоном возможностей.

В вашем послужном списке и устройство в МГУ, и получение звания академика, и назначение на должность главного врача-инфекциониста в одном Богом забытом городе, но это все мелочи. Даже строительные тендеры в Москве не задели струн нашей души, но поставка оборудования в Министерство обороны, принятие поправок в Федеральный закон, попадание в базу Интерпола, а также, – Смит сложил руки в замок, – непопадание в американский санкционный список, победа в тендере министерства сельского хозяйства Индии и ускоренная регистрация лекарства в Европе – это уже высший пилотаж! Бурные овации! Да, признаем, что не все вам удалось, но даже попытка решения вопросов такого уровня возводит вас в ранг национального достояния, поэтому есть мнение, что… – Кузнецов взял паузу, как бы раздумывая над метафорой: – Целесообразно взять вас под охрану, причем на много лет и подальше от Москвы. К примеру, в Мордовии есть чудесные места. И никакой Игорь Сергеевич вам не поможет. Кстати, знаете, как мои креативные подчиненные вас называют?

Поплывший Славик кое-как выдавил из себя:

– Как?

– Маркес.

– Почему?

– Сто лет одиночества: если вам сложить сроки по эпизодам, то как раз и будет. Но. Сегодня Прощеное воскресенье, и у вас есть шанс. – Сотрудник Матрицы вдруг вышел из образа водевильного актера и ледяным голосом озвучил условия сделки – Вы мне ВСЕ рассказываете в деталях, и тогда я готов рассмотреть варианты ближе, чем Мордовия. Господин Корн, повторюсь, мы реально в тупике. Четыре месяца тотального наблюдения и прослушки, и… мы до сих пор не понимаем, как вы их всех вербуете, как со всеми контактируете, как передаете деньги. Мы знаем вашу жизнь по секундам, весь даркнет на уши поставили – и ни одного следа! В каких вы мессенджерах общаетесь, какой криптовалютой пользуетесь? Хочу знать все! Я давно понял, что вы – или гений, или дьявол, или то и другое. А гении и дьяволы либо работают на Матрицу, либо… в Мордовии. Короче, я не шутил, когда говорил, что вы и правда угрожаете национальной безопасности. Мало ли кто из врагов воспользуется вашими каналами? Так что у меня полномочия применить любые средства, чтобы развязать вам язык.

Закончил свою речь контрразведчик тем, что и вправду заказал язык с хреном. Славик оценил символизм, но ответил неожиданно:

– У вас есть детектор лжи?

– Не понял.

– Если я вам расскажу правду, вы не поверите. Поэтому мне было бы спокойнее сразу на детекторе.

– У меня встроенный. Рассказывайте.

– Это долгая история.

– Сто лет у нас есть.

В конце повествования товарищ Кузнецов даже моргать перестал. Излагаю тут кратко. Тезисно.

Отмечу, что результатом беседы стало попадание господина Корна на Лубянку и посвящение в тайны современной геополитики.

Но – обо всем по порядку.

К середине своей плутовской карьеры Славику решительно надоело работать. Я понимаю, что к гению лжи и мошенничества это слово имеет далекое отношение, но трудиться или заниматься делом – подходит еще меньше. Так или иначе, Славик мечтал лежать на диване и чтобы за это платили деньги. Высшие силы его услышали. Не сказали о цене, да и вообще не предупредили о последствиях. Но если бы люди в принципе знали, за что и как придется платить, то, возможно, думали бы чуть дольше, прежде чем совершить 99 % своих поступков.

Тем не менее Господь всемогущий по ведомым только ему причинам дал человечеству меню без указания стоимости, как это делают в очень дорогих ресторанах.

Как раз в дорогом ресторане Славик и сидел с одним из московских строительных чиновников, господином Д., с которым он познакомился пару недель назад за карточным столом. Еще в детстве Марк Иосифович объяснил сыну, что математику в школе учить надо исключительно ради игры в преферанс, а играть в преферанс нужно ради того, чтобы жать необходимые влиятельные руки. После знакомства Славик пригласил нового друга на обед.

На этом месте хотелось бы остановиться подробнее.

Что Славик умел делать блестяще – так это грамотно инвестировать в людей время и усилия. Он даже разработал некий протокол интеллигентной вербовки. Документ многостраничный, и я не хотел бы тратить время почтенной публики, но некоторые позиции озвучу, потому что именно за эти строки вы будете меня благодарить всю оставшуюся жизнь. Это пошаговая инструкция использования людей с наивысшим КПД.

Пункт 1. После знакомства с человеком, который, по мнению Славика, обладал потенциальной ценностью, он начинал регулярно проводить с ним встречи в формате дружеской беседы, не предполагающей никаких дел. Казалось бы, бессмысленная болтовня…

Нет. Славик интересовался человеком. Именно интересовался, и именно человеком. Искренне. Не позицией и возможностями, а личностью: судьбой, мыслями, пороками, добродетелями, мечтами, суждениями, мировосприятием и так далее – до детских травм и любовных переживаний. Поверхностный плут, когда надо, превращался в шахтера человеческой души. И чем влиятельнее был ее (души) обладатель, тем дольше Славик не выходил из забоя.

В первые месяцы после знакомства у очередного нового приятеля Славика складывалось ощущение, что никто и никогда не слушал его ранее так увлеченно.

Пункт 2. Если у объекта вербовки случалась какая-то проблема, Славик делал все возможное для ее решения. Точнее, он создавал иллюзию полного участия, так как реальной помощи от него обычно никто и не ожидал в силу собственных возможностей самого человека.

Нам ведь нужна не помощь, а неравнодушие. Нам хочется надеяться, что хоть кому-то небезразличны наши тревоги. И если волнуется за нас тот, кто не обязан это делать по дружеско-родственным мотивам, то мы начинаем верить в самое светлое в этом мире.

Пункт 3. Еще эффективнее Славик умел предоставить себя в качестве конфидента в случае сердечных травм. Он считал удачей, когда знакомство с потенциальным «активом» происходило в период развода, бурного романа, а лучше – того и другого одновременно. Славик моментально превращался в смесь раввина, гештальт-терапевта, бармена-собутыльника и адвоката, знающего, что ты убийца, но готового защищать тебя до последней возможности.

Но даже эта уловка являлась прелюдией. Вишенкой на вербовочном торте служили просьбы Славика дать ему самому мудрый совет, как поступать в той или иной жизненной ситуации. Повторюсь: не помочь делом, а оказать душевно-интеллектуальную поддержку старшего товарища.

Наше тщеславие расцветает, как сирень весной, если кому-то вдруг оказываются необходимы наш житейский опыт и проницательность. Каждый хочет примерить образ гуру.

В итоге через два-три месяца такого интенсива самый закрытый и подозрительный человек снимал с души сигнализацию. Тем более Славик никогда не обращался с меркантильными просьбами на этом этапе внедрения. Скорее сам, как я уже сказал, оказывался полезным. Связи-то у него были серьезные и в самых неожиданных социальных кругах.

На дне рождения у Вячеслава Марковича Корна за одним столом могли оказаться руководители морга, цирка, партии, школы, госкорпорации, театра, бассейна, экологической организации, ветеринарной клиники и сообщества магов – и это дальний от сцены стол!

Так что мог он помочь в весьма неожиданных ситуациях одним звонком. И только через полгода, а то и через год Славик начинал разговор, предполагавший просьбу о каком-то реальном содействии ему самому.

К этому времени чувство благодарности и личной симпатии настолько переполняло Объект, что Славик мог лишь обмолвиться о вопросе, как ему уже протягивали руку помощи.

В тот момент, с которого мы начали историю, Славик находился на первом этапе разведоперации и поэтому внимательно слушал жалобу господина Д. на превратности полигамии в моногамном эгрегоре.

Болтали они на ресторанной веранде, и Славик вдруг увидел проходящего мимо застройщика средней руки и больших амбиций Виктора Дятлова-Заволжского. Точнее, все случилось не так: Дятлов-Заволжский увидел Славика, мило, можно сказать по-родственному, беседовавшего с известным своей недоступностью чиновником. Чиновником, от которого в жизни человека с такой перспективной фамилией, как Дятлов-Заволжский, зависело все.

Вечером девелопер примчал к Славику домой:

– Ты что, его хорошо знаешь?!

– Я много кого знаю, – ответил Славик загадочно.

– Слава, я тебя умоляю, он принимает решение по одному моему проекту, там подряд на очень большую сумму… и этой большой суммой я готов поделиться!

– Слушай, сейчас другие времена, за коррупцию сажают, как детей на карусель.

– Славик, ну ты же знаешь все про наши карусели. Они избирательны.

– Да что-то неразборчивыми стали.

– Короче, я тебе справочку вот эту оставлю, ты ее в личной беседе как-то презентуй… ну и вот эту цифру покажи.

Дятлов-Заволжский набрал в телефонном калькуляторе сумму.

– Двадцать процентов от нее твои, восемьдесят – его.

– Тридцать, – автоматически скорректировал Славик. – И я ничего не обещаю.

Дятлов-Заволжский радостно согласился:

– Кто же, Славик, в нашем мире обещания дает, вектор принят – и уже тепло становится. Тендер двадцать восьмого, через две недели. Раньше даже звонить не буду, от греха.

Славик начал думать, как лучше всего выйти на такой разговор с господином Д., с учетом того, что вербовку он начал не так давно, и с этой точки зрения, Объект был недоношенным. Рано его было активировать. В этих размышлениях Славик лег спать и… вспомнил о Дятлове-Заволжском в следующий раз именно двадцать восьмого.

Он потом даже пытался проанализировать этот странный провал в памяти, но не смог. И решил, что в этом-то и состояло Божественное провидение.

Славик лежал с нимфой по имени Милана и радовался жизни, когда увидел входящий от Дятлова-Заволжского. Вспомнил о его просьбе и чуть не свалился с кровати:

– Твою мать! Дятел!

– Где?! – поджав под себя колени, взвизгнула девица.

– Да не птица! Я забыл тут кое-что сделать для человека.

– Что именно? – скорее всего, от безделья поинтересовалась любовница.

А вот зачем Славик ей рассказал, уже не так объяснимо, как и многое в этой истории.

– То есть ты обещал попробовать решить вопрос с тендером и забыл, а тендер сегодня?

– Не совсем так. Короче, сегодня результат объявят.

– А ты знаешь результат? – уточнила Милана.

– Конечно нет! – раздраженно ответил Славик, который не понимал такой неожиданной заинтересованности не самой далекой, как ему казалось, девицы.

– А чего ты, Славик, волнуешься? Если твой этот Дятел не пройдет, скажешь, что не получилось, а если пройдет, то возьмешь деньги себе. Тебе же чек не нужно предоставлять, а с чиновником твоим Дятел незнаком, да и не будет он спрашивать. У нас так один придурок помогал друзьям с Кавказа экзамены сдавать. Деньги брал, а дальше ждал. Тем, кто не сдавал, просто возвращал. А остальные сами проскакивали.

– И долго он так продержался? – Славик впервые посмотрел на Милану как на источник интересной информации.

– Пару лет, пока жадность не сгубила, и он тупо не начал всех шантажировать, включая отличников. Да этой схеме сто лет. У меня приятель-юрист говорил, что у них это называется «самокат». Я чуть ли не в кино смотрела или читала где-то. Вот увидишь, тебе Дятел твой ноги целовать будет, а ты мне сейчас – за идею, давай, Славик…

Не успел Славик выполнить требование, как ему пришло в «Телеграме» от Дятла:

– Славик, звонил сказать, что ты – бог! Спасибо! Не ожидал, что получится! Жду встречи!

А дальше события начали развиваться стремительно. Дятел привел еще парочку людей, да и старые знакомые вдруг оживились с просьбами. Сарафан заработал.

И ранее отказывавший тем, кому не мог помочь, Славик стал героем фильма «Всегда говори – да». Где-то в тридцати процентах случаев Славик разводил руками и возвращал деньги, но ему вполне хватало семидесяти. Славик даже стал гордиться эффективностью отечественной системы народного и прочего хозяйства: все худо-бедно двигалось самостоятельно. Возможно, удивившийся и даже испугавшийся собственной наглости ложный взяточник так убедительно говорил просителям о необходимости идеальной подготовки проектов, что люди начинали, наконец, работать сами. Однако в ряде случаев ничем, кроме какого-то неземного везения, объяснить успех всей этой фальсификации было нельзя.

Повторюсь, более всего на репутацию Славика работал факт возврата им взяток в случае неудачи. Сначала он по глупости говорил, что деньги будут нужны только после положительного решения. Но со временем понял простую истину. Психология нашего человека такова, что получение денег назад действует паралитически. Ему кажется, что он их заработал. Поэтому в ряде случаев Славик придумывал достаточно сложные схемы (помимо классических наличных) для вывода, а затем и для возврата средств. Иногда он намеренно тянул, и получавший наконец свою мзду назад считал мошенника последним честным человеком в стране МММ и «Властилины».

Также клиента Славика согревало подтверждение того факта, что он сделал все возможное для реализации своего проекта, а остальное – воля Божья.

Россиянин принимает кармические отказы стоически только в том случае, если он попробовал карму подкупить. А уж если карма еще и деньги возвращала, значит, высшее решение таково без всяких сомнений.

Вячеслав Маркович Корн дарил счастье всем. Без исключения.

Все это Славик рассказал, как мы уже знаем, переставшему моргать товарищу Кузнецову.

– Так что взяток я никому не давал, меня даже не за что особо арестовывать, – с некой наивностью и надеждой заключил креативный коррупционер.

Плотно засевший в своих мыслях силовик ответил – как бы вторым планом:

– С этим у нас никогда проблем не было.

После этой фразы Агент Смит встал, сказал «До свидания», что в случае с таким человеком всегда наполнено особым смыслом, – и вышел, оставив Славика в боязливом недоумении.

Где-то неделю никаких сигналов не поступало. Славик, разумеется, остановил свое Поле чудес и терапевтически созванивался каждый день с Игорем Сергеевичем.

– Может, я чего не понял? – спрашивал он осторожно.

– Вячеслав Маркович, вызвавшая вас организация умеет, когда надо, объяснять свои желания предельно доходчиво. Ждите.

Славик дождался. Символично, что он опять веселился с Миланой, когда на экране его телефона вдруг появилось:

«Завтра просьба подойти к нам в головной офис к 10.00. Адрес, думаю, знаете. Смит. Милане привет».

Мурашки сбежали со Славика не из-за привета Милане, а потому, что телефон был выключен. Буквы продержались на черном экране какое-то время и исчезли.

В 10.05 следующего дня Славик вошел в просторный кабинет, еще не зная, куда он из него выйдет. Кузнецов жестом предложил ему сесть.

Стол украшали два бюста: Дзержинского и Агента Смита.

– Вячеслав Маркович, самое главное в нашей работе – знаете что?

– Что?

– Благодарность. Не надо останавливать карусель добрых дел.

От слова «карусель» Славик скривился.

– Вот хочу вам выразить благодарность, точнее, две благодарности, даже бюст Смита подарю, а он с подписью одного из Вачовски, кстати, еще до перехода его на темную сторону, до операции в смысле, – нетолерантно пошутил Кузнецов.

– Теряюсь в догадках, за что вы меня хотите поблагодарить.

– Во-первых, вы помогли нам вскрыть одну схему в собственных рядах… а потом применить ее же, но на благо отечества.

– Если я спрошу о подробностях, – осторожно полюбопытствовал Славик, – я смогу отсюда выйти?

– Сможете. Некоторые из завербованных нами агентов, как оказалось, действовали по вашей схеме. То есть брали деньги за то, чтобы повлиять на какие-нибудь выборы в нужной нам стране, и спокойно ждали, как оно все само вырулится. Да что там выборы – мы так радостно проплатили один госпереворот, а человек на Мальдивах у телевизора сидел. А ваш рассказ нам глаза раскрыл. Ну а потом мы с товарищами посоветовались и решили, а почему бы самим этим вашим «знаю-как» не воспользоваться?

– Чем не воспользоваться?

– «Знаю-как»! Не любим мы все эти ваши англицизмы, поэтому в этих стенах «ноу-хау» говорить запрещено.

– Поддерживаю вас в этом… но простите, а вы сами-то как мое изобретение использовать решили?

– Видите ли, Вячеслав Маркович… к нам как к супердержаве, – Смит важно посмотрел на портрет на стене, – иногда обращаются страны поменьше для решения некоторых вопросов с другими странами или международными организациями. Возмездно, разумеется. Ну мы и решили, а почему бы не пойти вашим путем? Мир полон турбулентности, все стало непредсказуемым, а деньги бюджету не помешают. Вот стремимся к вашим отчетным показателям эффективности, правда, семидесяти процентов пока не достигли. Болтаемся на пятидесяти, но мы вас перегоним, уж будьте уверены, – контрразведчик с улыбкой погрозил пальцем.

Славик переводил взгляд с бюста Агента Смита на бюст Дзержинского и начал осознавать, что имели в виду братья, тьфу, сестры Вачовски. Прозревая, Славик не упускал детали:

– Простите, а вы и деньги возвращаете?

– Я по образованию инженер и вот что скажу: технологию нельзя нарушать, это плохая закономерность.

– Чего? – После «знаю-как» Славик слушал особенно внимательно, но все равно завис.

Кузнецов даже как-то разочаровался в собеседнике:

– Чего-чего… Плохая закономерность – так мы перевели «бэд карма». В общем, вот вам бюст и наилучшие пожелания. Вопросы?

– Два.

– Хоть три.

– Кто меня сдал?

– Дятел, разумеется. С такой фамилией и не стучать – грешно. Но вы его не судите строго, он сам так влип, что вломил всех, кого мог, поэтому и отпустили его пока. Вы там пятым в списке шли, мы вообще случайно вас взяли в разработку, уж больно красиво вы женщин разводите. Ваши разговоры мы студентам-вербовщикам послушать ставим – в качестве учебного пособия. Не обижайтесь. И еще. Мы уже по своим причинам сдали вас Дятлу. Он очень расстроился, когда узнал, что вы его шесть раз обули как школьника. Второй-то вопрос какой?

– Я так понимаю, схему вы себе мою забрали со всеми правами?

Агент Смит просиял, как будто ждал такого вопроса. Водевильность вернулась в разговор:

– Именно так! Начнем с того, что схема-то народная. Но вы можете продолжать работать по нашей лицензии – за процент. За небольшой. Будете его перечислять в Фонд поддержки ветеранов сцены. И надеюсь на вашу порядочность, перепроверять вас не хотелось бы.

– Почему именно туда?

– Плюсик. В закономерность. Как вам такой ответ?

– Вполне, – мрачно заметил Славик.

– И все-таки уберите из вашего меню армию и геополитику, плохая закономерность, – еще раз зафиксировал свое увлечение буддизмом представитель Матрицы.

Через пару недель к Славику неожиданно заявился Дятлов-Заволжский:

– Слава, я, во-первых, хотел извиниться. Но меня так прижали, что не до порядочности было.

– А во-вторых? – Славик был ожидаемо зол.

– Ты только не смейся. У меня тут один тендер будет…

Славик подумал, что Кузнецов зачем-то наврал ему про то, что слил Дятлу схему, но тот его удивил:

– Я знаю, что ты деньги никому не носил, но ты пойми, – Дятел боязливо огляделся по сторонам, – с тех пор как с тобой не работаю, у меня ни одно дело не выгорает. У тебя какая-то особая энергетика, поле. Я тут с одним магом советовался, и он мне сказал, что у тебя в руках… – Дятел перешел на шепот: – Нити судьбы. Я не понял, о чем он, но, короче, вот тебе за будущий тендер. Меньше, чем обычно, конечно, на обычный подогрев надо оставить, я еще в другом месте подстрахуюсь, но, если пройду, деньги твои, и не спорь.

Тендер Дятел выиграл. Рассказал друзьям. Очередь к Славику выстроилась даже из тех, кто на дух не переносил коррупцию. Процент от этих денег Славик перевел в Фонд ветеранов сцены.

А еще Вячеслав Маркович Корн стал особенно следить за международными новостями и иногда загадочно улыбался, кивая. Также он задумался о политической карьере.

Хейт

Врач-реаниматолог вышел в коридор, в котором сидела абсолютно безжизненная София Истомина, акционер крупного холдинга с состоянием в пару сотен миллионов долларов, которая была готова отдать их все за то, чтобы услышать от доктора нужные слова.

Услышала:

– Вытащили. Жить будет, Софья Алексеевна, но вы понимаете, что попытка суицида в тринадцать лет на ровном месте не происходит, надо разбираться.

Соня холодно сказала:

– Я разберусь. Аркадий Борисович, я вам пожизненно должна. Приеду на следующей неделе, и вы поймете, что это значит. Можно я к дочери зайду?

– Давайте через часа три, хорошо?

– Да, конечно, я пока разбираться начну и вернусь.

– Удачи вам, – сказал доктор.

Судя по всему, он понимал, что означало слово «разберусь».

Соня удивилась, что неимоверное счастье, которое водопадом обрушилось на нее после новости о живой дочери, так же мгновенно заместилось неумолимым желанием устроить ветхозаветную месть всем, кто довел Майю до этого шага. Энергия быстро меняет свой знак, оставаясь в том же потенциале.

Она вышла из больницы и села на скамейке рядом с зареванной девочкой, которая, боясь поднять глаза, дрожащими губами прошептала:

– Она будет жить?!

Еле сдерживая желание соврать и раздавить детскую психику, Соня спросила:

– А что бы ты делала, если бы нет? Вот что бы ты делала, Оль?

– Я не знаю… Простите, простите, пожалуйста… – потерянным голосом ответила Оля.

– Простите, простите… – Соня вздохнула: – Вот скажи мне, ты же ее подруга, ты же у нас дома сколько раз была, зачем… ты-то зачем?

Стыд выдается нам как предустановленная опция, но с возрастом мы достаточно редко обновляем это приложение и теряем его, а у детей он есть. Оле было стыдно, и она сказала правду, еле сдерживая слезы:

– Не хотела, чтобы меня, как ее… А у нас же в классе либо ты травишь, либо тебя.

– То есть не только Майю травили? – преображаясь в следователя по особо важным делам, акцентированно уточнила Соня.

– Нет, конечно, многих. Если ты попала, то все.

– А кто попасть может?

Оля наконец посмотрела матери своей подруги в глаза:

– Кто угодно. И не важно, красивая или уродина, богатая или бедная. Особенно если тебя парни наши некоторые не любят. Каждый день приходишь и не знаешь, что будет. Поэтому, когда сейчас Майю начали хейтить после «Клеветника» и меня спросили, чего я молчу, я… испугалась. Я просто испугалась.

– Понятно. А по Майе – все с «Клеветника» началось?

Соня предполагала, что школьники не сами запустили волну, и нашла теперь подтверждение. На популярном хейтерском ресурсе «Клеветник» ей уделяли особое внимание. Там были целые разделы, посвященные ее личной жизни, наследству отца и купленной дружбе с модными персонажами столицы. Оля тем временем продолжила давать показания:

– Да, все началось с тех блогов, в которых над Майиным видосом поиздевались… Кто-то из школы их запостил у себя, ну и все начали… и я… А для нее это, наверное, как последняя капля. Ее же с начала года травят. Кто-то ей даже сказал, что ей лучше сдохнуть по-тихому.

– Повтори.

– Сказали, ей лучше сдохнуть по-тихому.

У Сони свело лицо:

– Она мне ничего не говорила.

Оля потихоньку приходила в себя – и поэтому отвечала уже с намеком на обвинения:

– А сейчас никто не рассказывает. А родители не спрашивают. Мы боимся, что вы устроите разборку и нас совсем захейтят за то, что стучим, да к тому же что вы можете сделать… Как вы нас защитите? Да вы поэтому и не задаете вопросы. Вы такие же тру́сы.

Через час Соня была в офисе у любовника юности Владислава, который выжил в нелегкие годы становления российского капитализма, – но выжил исключительно ценою того, что это не получилось сделать его противникам. В возрасте двадцати трех лет он принял нелегкое для сына хороших родителей решение – убивать тех, кто угрожает убить тебя, до того, как они начнут воплощать планы в жизнь. То есть не ждать, пока появится уголовно ненаказуемая причина для ответных действий. Ну а потом… он начал себя убеждать, что тот или иной конкурент ему опасен, а затем и вовсе перестал искать объяснения для решительных действий.

Владика Соня никогда не осуждала, но и к услугам не прибегала. Инстинктивно, наверное, продолжала дружить. Время бандитов в России не пройдет никогда. Разве что возьмет паузу.

– Владик, я тебя никогда ни о чем не просила, а сейчас прошу. Мне нужно людей наказать.

Владик сразу же оживился:

– Ох ты, не прошло и двадцати лет. А я всегда тебе говорил, что насилие в России – это вопрос ситуации, а не морали. Рассказывай.

– Майю затравили на одном сайте, она наглоталась таблеток. Еле откачали.

Владик выжил благодаря тому, что был лишен любых рефлексий. Поэтому, поняв, что ребенок цел, перешел к делу:

– Кто, как и за что затравил?

– Кто, не знаю. Анонимные какие-то скоты, знаю только ники. Как затравили? Толстая, страшная, тупая, мама все купила… Она выложила видео, как поет, ну и началось. А за что? Ну, думаю, за меня. А потом в школе подхватили. Непохоже на одноклассниц, слишком взрослые тексты в постах были, видимо, заказуха какая-то. Я хочу найти этих анонимов, вытрясти, кто заказчик, и наказать.

– Насколько серьезно наказать хочешь? – Вопрос он этот задал так, как официант интересуется у клиента о предпочитаемых винах.

– Жестоко.

– Обожаю тебя такой. – Владик с восхищением посмотрел на женщину, которую удержать он так и не смог. – Грех готова на душу взять?

Он не был религиозным, но решил, что Соня откажется, если он спросит прямым текстом, а ему не хотелось, чтобы она вдруг пошла на попятную. Большие войны временно поутихли, а охоты на оленей Владику было мало. Хотелось на людей, как в юности. Очень хотелось.

Соня это почувствовала: она и ушла от Владика потому, что в глубине души боялась его таким, с адским огнем в глазах. В какой-то момент ей показалось, что он постарел и стал веганом, но теперь, когда она увидела, как он с нетерпением смотрел на нее в ожидании санкции на высшие меры, поняла: есть мясо, вкус которого невозможно забыть. Ей даже самой вдруг захотелось его попробовать. Она ответила вопросом, из которого все стало ясно:

– Готова ли? А ты бы не был готов?

Владик улыбнулся:

– Как скажешь. Бюджет волнует?

Соня посмотрела на шиншиллу в маленьком вольере и ответила:

– Нет. Я тебе доверяю.

Скорее из любопытства Владик уточнил:

– Сонь, а почему ты раньше меня не дернула? Может, поприжали бы всех, и Майю не довели бы?

– Потому что я дура. И херовая мать. Я просто не знала, что ее травят.

– Вот поэтому у меня дети на полной прослушке и просмотре.

– Ты серьезно?

– Конечно.

– А они в курсе?

– Нет, зачем? Потом на тридцатилетие подарю им архив их чатов. Мне кажется, крутой подарок.

Где-то через пару дней в «Вотсапе» состоялась такая переписка двух москвичек:

– Ты видела?!

– Что?

– На «Клеветнике» в блогах вот такое висит: «Кто хочет легко заработать? Нужны все личные данные про авторов, пишущих под никами: Мелисса007, MissAmerica, ZlayaSobaka, LasTvegas.

Информацию присылать по адресу: zabota5861975@rambler.ru. В случае подтверждения информации вознаграждение – 500 000 рублей. Анонимность гарантирую».

– Черт! Что это?!

– Не знаю!

– Не вздумай слить меня!

– Ты что! Я уже написала их админу, чтобы сняли.

– А он?

– Ответил, что ему начальник сказал не трогать пост пару часов.

– Может, в полицию обратиться?!

– На хер пошлют. Да не ссы. Думаю, розыгрыш чей-то.

– Мне страшно, если честно.

Владик кормил шиншиллу, когда в кабинет вошел его безопасник:

– Владислав Александрович, всех нашли.

– Быстро вы.

– А чего там искать – либо друг друга слили, либо ребята с «Клеветника» помогли, айпи дали. Отблагодарим?

– Отблагодарим. На «Клеветнике», конечно, конченые упыри работают. Сначала на этих дебилах деньги зарабатывают, а потом сливают за три копейки.

– А чего, нормальные драгдилеры так и поступают.

– Нас-то не сольют, Ром?

– Обижаете, Владислав Александрович. Нас так просто не найдешь.

– Молодец.

– Я, в общем, сейчас пробью, кто там кто, посмотрим за ними, пощупаем, и можно в гости ехать, если там не волшебники какие-то окажутся.

На первую встречу они поехали втроем: Соня, Владик и один из его бойцов. Вышли из затонированного микроавтобуса и пошли по чавкающей осенней жиже к обшарпанной советской высотке.

– Это что за район-то, что за гетто?

Владик усмехнулся и показал на автостраду вдали:

– Да ты это гетто каждый день пролетаешь со свистом, это же дорога к тебе за город. Ближе надо быть к людям.

Соня проезд оценила:

– Кто бы говорил. Прямо так пойдем?

– Да, там ни камер, ни охраны. Мы же поговорить. – Владик усмехнулся.

– А она дома?

– Пришла недавно.

– И как войдем? Не откроет же.

– У нас свои ключи.

– От всех дверей?

– Почти от всех, Сонечка.

Подъезд и правда был без намека на домофон. Они открыли дверь и сразу ощутили затхлый запах безысходности.

– Морг какой-то. Этаж?

– Тринадцатый, лифт не работает и не заработает уже, думаю, никогда.

– Ну ничего, фитнес.

– Вот в этом все и дело, – хмыкнул бандит.

– В чем?

– Для тебя это фитнес, а для них – жизнь.

Через пять этажей они остановились. Соня запыхалась:

– Надо, конечно, возвращаться на спорт. Привал. Дайте дух перевести.

Владик дал ей бутылочку воды:

– Мы такие же старые, как этот дом. Попей.

Соня отдышалась и вдруг азартно крикнула:

– Ну что, мальчики, кто со мной бегом наверх? Посмотрим, кто тут старый.

Соня полетела по этажам и неожиданно наткнулась на двух крепких парней, сидящих на ступеньках.

– О, смотри какая чика козырная, в шубе. Слышь, шалава, ты чего здесь делаешь? На работу приехала?

Соня дала знак поднимающимся Владу и его телохранителю, которые находились еще вне зоны видимости местных королей лестницы. Влад понял замысел и остановился. Соня кокетливо сказала:

– Вроде того, дашь пройти?

– Дам пройти, если нам дашь.

– Ну если деньги есть, почему нет.

Второй гопник вступил в разговор:

– У тебя сегодня плохой день, поработать придется бесплатно. Да и шуба на тебе лишняя.

На этой фразе он достал нож. Соня равнодушно на него посмотрела:

– Чего, прямо так из-за шубы порежешь?

– Почему только из-за шубы, у меня на тебя планы. Пошли в хату.

Соня кивнула Владику, тот мгновенно появился рядом и навел на обалдевшего молодчика пистолет с глушителем:

– На пол оба.

Парни вжались в бетон на площадке мусоропровода.

– Ну что, как насчет работы?

София взяла нож, вспорола ширинку болтливого нового знакомого, приложила лезвие к самому дорогому и стала понемногу надавливать.

– А если тебе член отрежу, ты чем со мной работать будешь?

В ответ прозвучало дрожащее:

– Извините, пожалуйста, не надо! Мы просто пошутили.

Соня вдруг отдернула руку, как будто наткнулась на паука:

– Твою мать, он обоссался!

Владик не сдержался:

– Ну что за парни пошли, а!

Соня почти визжала и трясла рукой:

– Дай мне срочно воду!

Влад дал ей бутылку и сильно ударил ногой в лицо виновника Сониного дискомфорта. Раздался неприятный хруст, и на бетон потекла кровь.

– Да что из тебя все течет-то, утырок, – разозлился Влад.

В этот момент скрипнула дверь, и на лестнице появилась бабка с мусорным пакетом, она спустилась к мусоропроводу, переступила через ноги лежащих, выкинула отходы и поковыляла назад, как будто вообще ничего не случилось. Влад на всякий случай подстраховался:

– Бабуль, мы из полиции, наркоманов ловим.

Бабка, не поворачиваясь, буркнула:

– А чего их ловить, их расстреливать надо, – и ушла в свой мир.

Владик согласился:

– Слышали, уроды? Народ просит вас расстрелять, не вижу причин ему отказывать.

– Пожалуйста, не надо!

– Короче, бабка теперь на вас, тимуровцами будете, через неделю проверю. Узнаю, что не заботитесь, найду, отрежу твою писалку и шиншилле скормлю. Пошли вон отсюда.

Оба рванули вниз. Соня изумилась:

– Ты чем ее кормишь?!

– Да не знают они, что такое шиншилла, а звучит пугающе. Кстати, тут небольшой подгончик от нас. Забыл тебе рассказать, а этот урод напомнил. Одноклассника Майи, который больше всех ее мочил и вообще заводным был, опустили при всех.

– В каком смысле? – Соня остановилась.

– В прямом, считай. У меня отмороженный региональный молодняк стажируется, они его прямо у школы отхерачили и поссали на него при друзьях. Думаю, он сам из школы теперь уйдет. С таким не прожить.

– Владик, зачем?! Я тебя не просила! Он же ребенок!

– Ой, прости, не заметил, что он ребенок. Пусть привыкает. И потом, я не по твоей просьбе, я от себя. Поверь, сейчас у них в классе резко поубавится желающих косорезить, а может, и во всей школе. Все же догнали, что ему обраточка прилетела. Сонь, либо мы их, либо они нас. Ты разве на лестнице сейчас это не поняла?

Соня промолчала, потому что вдруг почувствовала себя мамой того мальчика. Как раз в этот момент они наконец дошли до нужной квартиры. Охранник открыл своим ключом, и они тихо вошли в крохотную, замызганную прихожую. Услышали, как мужской голос резко выговаривает:

– Я тебе, сука, устрою! Просто суши поели вместе!

Владик резко открыл дверь, охранник навел пистолет на парня, который как раз замахнулся на сидящую на разваливающемся диване субтильную девушку лет двадцати пяти с каким-то то ли шрамом, то ли дефектом на щеке.

– Привет. Не помешали?

Катя посмотрела на Соню, и стало все понятно.

– Я вижу, ты меня узнала? – Соня стала искать, куда присесть, и облокотилась на стол.

– Вы кто? Катя, кто это? – переводя взгляд с пистолета на Соню, спросил потерявший немного уверенность в своих силах Катин бойфренд.

Владик начал доставать из небольшой сумки скальпель, шприц и какую-то колбочку с красной жидкостью.

– Тебя как зовут?

– Степан.

– Разин?

– Чего?

– Да ничего, в школе надо было лучше учиться. Катя тут провинилась немного, мы ее накажем. Если это твоя телка – оставайся, впишешься за нее. А мы рассмотрим.

Владик разложил нехитрый набор на столе и предложил сделку:

– Ну а если не твоя и ты случайно зашел, то можешь идти.

Катя со страхом и надеждой посмотрела на Степана, который принял решение неожиданно быстро:

– Я случайно зашел. Она мне никто.

– Вот молодец, Степан. Ну ее, красавицу, за борт, да? Хотя ты все равно не поймешь. Иди, только можно твою руку на секунду?

Охранник сильно ударил в живот привставшего парня и вложил ему в руку пистолет. А Владик озвучил послание:

– Смотри, малой, слово кому скажешь, ствол с твоими пальцами у ментов будет, а на нем три трупа висят, и я уж постараюсь, чтобы тебя в камеру посадили, а там к тебе приду и по кускам язык отрежу. Ты мне веришь?

– Верю, – прокряхтел ловящий дыхание Степан.

– Ты ничего не видел. К Кате заходил – ее дома не было. Понял?

– Понял.

– И да: мы все про тебя знаем, мама – Зинаида Александровна, папа – Павел Викторович, побереги их здоровье тоже. Вали.

Степа проковылял к двери, пока охранник уложил пистолет в полиэтиленовый пакет и достал из сумки колонку, а Владислав, улыбаясь, обратился к Кате, которая не ревела только потому, что ее парализовал страх:

– Ну что, Катя, парня у тебя больше нет. Мама, я так понимаю, далеко, папы тоже нет, он же тебя бросил в детстве, да? Слила тебя подруга. За деньги, кстати. Как у тебя с настроением?

– Что вы хотите? Я ни в чем не виновата, – практически прошептала Катя своими тонкими потрескавшимися губами.

Соня привстала:

– Лично я хочу тебя пристрелить как собаку, но мне нужна информация, кто тебе заказал Майю травить. Скажешь – жива останешься. Не скажешь: твой парень бывший станет Чикатило – мы такое тут с тобой сделаем…

– В смысле кто Майю заказал?!

– Алик, заткни ей рот. И включи музыку, – приказал Влад своему бойцу.

Бандит привычным уже жестом ткнул Катю в живот, засунул в рот кляп и связал скотчем руки, бросил на кровать, придавил коленом и начал искать музыку в телефоне. Неожиданно на всю квартирку заиграла песня «Маленькая страна» Наташи Королевой. Соня с вопросом посмотрела на гориллоподобного Алика, который, извиняясь, промычал:

– А мне нравится.

Владик тем временем наполнил шприц красной жидкостью и поднес к глазу Кати.

– Смотри, Катечка, я сейчас тебе брызну в глаз, и он растворится, только очень больно будет. Очень. Может, ты вспомнишь, кто такая Майя и кто тебе ее травить заказал?

Катя отчаянно закивала. Алик вынул кляп.

– Майю травила я, просто так, мне ее никто не заказывал! Честное слово!

– Какая преданность. Не сдает начальство. Ты сутками на этом «Клеветнике» сидела! Просто так, что ли? Бесплатно?

– Дааааа!

– Не убедила!

Владислав поднес шприц к глазу, который и так был готов уже выскочить из орбиты.

Катя закричала:

– Я правду говорю!!

Соня взяла Влада за руку:

– Подожди, похоже, правду говорит. Катя, а за что ты ее травила?

Катя, не отрывая глаз от шприца, стала быстро отвечать:

– Просто так, просто так, честное слово. У нее все есть… а у меня нет и не будет… я каждый день ее «Инстаграм» смотрю… и ваш тоже. Она спела, ну я и написала, знала же, что вам больно будет. Просто хотелось, чтобы вам было больно, понимаете! Хоть немного!

– Ненавидишь меня?

– Ненавижу. Всех вас! – В голосе Кати прозвучала даже какая-то вызывающая симпатию Влада отвага.

Соня присела на диван и сказала ему:

– Развяжи ее. Не хочу в связанную стрелять. И дай ствол, а ты, Алик, музыку сделай потише, а то я точно застрелюсь.

Владик разрезал скотч, передал Соне пистолет, та приставила его ко лбу Кати. Алик обиженно убавил звук. Соня вдруг ощутила зуд в руке, посмотрела на Владика и подумала, что теперь она знает о самой тяжелой зависимости, доступной человеку. Убрала от греха палец со спускового крючка:

– Странная ты. Тебя отец бросил, парень предал и подруга продала, а ненавидишь ты меня и Майю, которых вообще не знаешь.

– Их я тоже ненавижу. Особенно Степу, сука трусливая.

– Разумно. А еще вот скажи, ты же половину своей жизни на этом гребаном «Клеветнике» проводила? Зачем?

– А где мне ее проводить? Вот в этом всем?

– Ладно, я тебе верю. Ты жить хочешь?

– Хочу.

– Записывай видео.

– Какое?

– Бери телефон и делай видео так, чтобы было видно твою квартиру и лицо твое. Я – Катя Рябкина, ник Melissa007, я травила Майю Истомину потому, что я ей завидовала. Простите меня, пожалуйста. Записывай и выкладывай на «Клеветник» прямо сейчас.

– Я не могу… вы что… я не могу… Меня же…

– Владик, сможешь убедить?

Владислав поднял шприц.

– Не надо, прошу вас! Хорошо, я все сделаю!!

Катя убрала слезу и записала видео. Соня дожала:

– Выкладывай.

– Пожалуйста, только не на «Клеветнике».

Соня отрицательно покачала головой. Катя нажала кнопку «разместить». Уже через пять минут посыпались комментарии: «Дура; сдохни, тварь; сука; уродина…» и все в таком духе.

Довольная Соня приобняла Катю:

– Ну что? Ты теперь там звезда, покруче Майи будешь, поймешь, каково это. Забавно, что тебя теперь травят те же, кто травил ее. Надеюсь, тебе сейчас хорошо. Не хочешь почитать?

Катя помотала головой.

– А я хочу! Читай, тварь.

Соня ткнула экраном Кате прямо в лицо. Увидев, что комменты дошли до адресата, Соня забрала телефон:

– Ты, наверное, думаешь, что всю жизнь проживешь в этом гнилье и сдохнешь здесь же?

– А разве нет?

– Но ведь это ты так думаешь, это не я тебе об этом говорю и даже не я в этом виновата.

– А кто? Кто виноват, что я родилась у своих родителей, а Майя у вас?!

– Наверное, мы с Майей. Слушай, ты вот сказала, что больно мне хотела сделать, но коммент – это не больно. Я тебе сейчас шанс дам по-настоящему зажечь.

– Вы о чем?

Соня вложила Кате пистолет в руку:

– Ну, если ты реально мне больно хотела сделать, на – стреляй, стреляй!

Влад выхватил у Алика пистолет и навел на Катю:

– Соня, ты чего делаешь?! Катя, бросай ствол.

– Стоять! Грохнет меня, не трогай, пусть живет. Я здесь заказчик. Ну, давай. Вот ты меня ненавидишь. Вот она – я. Давай! Стреляй! Моя Майя из-за тебя с собой покончила. Так что мне жить незачем!

Катя в растерянности посмотрела на Соню и прошептала:

– Как покончила?

– Так! Начиталась твоих комментов и колес наглоталась!

– Я не хотела…

– Хотела! Это ты ее убила, ты! Ей тринадцать лет было, она просто песню выложила! Стреляй, тварь!

Катя неожиданно приставила пистолет к своему виску. Соня равнодушно произнесла услышанную недавно фразу:

– Ну или так. Тебе и правда лучше теперь сдохнуть по-тихому.

Помертвевшими губами Катя прошептала:

– Простите меня, пожалуйста, – и нажала на спусковой крючок.

Раздался характерный щелчок незаряженного пистолета. Владик усмехнулся. Катя так и сидела с дулом у виска и не понимала, что происходит.

Алик аккуратно забрал оружие из ее окостеневших рук. Соня закурила и подошла к окну с видом на кладбище:

– Майю врачи вытащили, поэтому ты жива сейчас. Но ее врачи спасли, а не ты. Так что ты все равно, считай, девочку убила.

– Она жива?!

– Да.

Алик и Влад стали собирать свой скарб в сумку. Соня смотрела в окно и вдруг услышала:

– Можно, можно… я к ней съезжу, извинюсь?..

Соня повернулась:

– А тебе это зачем?

– Вы что думаете, я совсем тварь конченая?

– Не знаю… Может, и нет. Не конченая. Поехали. Одевайся. Мы тебя внизу ждем.

– Хорошо. Я только голову вымою и спущусь.

Владислав хмыкнул:

– Вот вы, бабы, народ уникальный. Только что в эту голову пулю пустить хотела, а теперь вот парится, чтобы чистая была.

Соня и Владик ждали Катю у подъезда и разговаривали:

– Ну познакомишь ты их и что потом?

– Не знаю, Владик. С работой помогу, попробую сделать что-то.

– Давай-давай, папашу еще ее найди и всех перевези в свой дом. Иди в народ, а народ тебе потом ноги оторвет, как Александру Второму.

– Владик, ну это же не война, мы же друг другу не немцы.

– Вот именно, мы друг другу русские, а это хуже иногда. Ты разве на лестнице не поняла этого? Если бы не я, тебя бы сейчас эти двое так отработали, что сегодняшние немцы бы в обморок упали. Так что война, Софи. – Он сказал на французский манер: – А ля гер ком а ля гер.

– Не поспоришь. Ты только и правда бабку не брось. Проверь, как она там.

Владик разочарованно умилился:

– Добрый ты человек, Истомина, погубит тебя это. Не брошу я бабку.

– Спасибо, Владик, Я тут знаешь о чем подумала, пока вниз шла по этой помойке…

– Уборщицей устроиться?

– Отключать в стране Интернет надо.

– Почему?

– А когда полстраны нищих с телефонами, в которых им каждый день показывают, как богатые живут, рано или поздно богатые на столбах все висеть будут.

– Начнем с того, что сейчас нищие в Интернете висят и у богатых есть время хоть немного поделиться, пока не поздно. А вот если нищим негде будет висеть, то тогда кранты. Семнадцатый год. Поэтому я бы Интернет не отключал, а, наоборот, сериалы бы гнал про то, как бедные богатых наказывают. Хотя ненавидят сейчас не только бедные богатых. Так что, может, сериалы и не спасут.

– Ты хочешь сказать, среди тех, кто Майю травил, не только такие, как Катя?

– Сонь, не хотел тебя расстраивать. Ластвегас, которая самую жесть писала, – это Алиса Сотникова.

– Моя Алиса? Сотникова? Мы знакомы десять лет…

– Твоя.

Соня пыталась поверить, что ее подруга оказалась в этом хоре ненависти и еле удержалась, чтобы не позвонить ей сразу. Но собралась.

– Про Алису – это хорошая новость. Давно к ней вопросы. Интересно, она-то за что? Красивая, богатая…

– От безделья. Да и потому, что стало можно. Не все же как ты – реально разобраться решают. Но скоро начнут. Кровищи будет, зато у меня работы много станет.

Соня бессильно опустилась на бордюр:

– Алиса… Я поверить не могу. Я же ей жаловалась, что меня хейт изводит. Она еще так сочувствовала…

– По Алисе у меня целая программа. Мы тут нашли на нее компромат, пока мониторили. Вилы ей. Так что, когда поедем, я тебе видос кину, покажешь для начала разговора.

– Я больше ни к кому не поеду. – Соня уставилась в отражение Владика в луже.

– Не понял. – Он подошел ближе и наступил на свое лицо в воде.

Соня пару секунд глядела на его ботинки, а потом подняла глаза:

– Все. Я больше не хочу. С меня хватит. Мне дочкой заниматься нужно. Остальным просто видео с Катей киньте, они сами поймут.

– Ты что, и Алису простишь? – как будто вбрасывая последний аргумент, уточнил Владик.

Соня задержалась с ответом, но не отступила:

– Бог простит. Я ее просто заблокирую.

Не отступил и бандит:

– А я по ней поработаю. Пацанам моим хлеб, разденем ее по полной. Да и потом, несправедливость, допущенная в отношении одного человека, является угрозой всем.

– Сам придумал?

– Монтескье.

– Владик. Ты, конечно, самый образованный из всех знакомых мне убийц.

– Сонечка, именно поэтому я убиваю только плохих. Я санитар каменных джунглей. Может, поужинаем?

– Может.

Александр Гутин

Любовь окаянная

Интеллигентный человек, обладающий энциклопедическими знаниями в различных областях, легко отличающий Бабеля от Бебеля, Мане от Моне, а одного из Толстых от всех остальных, погруженный в непривычную для себя сферу обитания, становится беспомощным.

Мишенька, – студент предпоследнего курса филологического, сын доцента, мамочки Ольги Соломоновны, – убедился в этом лично.

А виновата в этом любовь. Любовь внезапная. Любовь окаянная.

А ведь Мишенька давал себе слово. Ни-ни. Никаких «гран амур», никаких «гросс либе».

Любовь, Мишенька, – это ответственность. А какая может быть ответственность у человека без кандидатской? Так говорила мама Ольга Соломоновна.

И Мишенька себе не позволял. Когда было совсем невмоготу, когда упругие задницы однокурсниц, вероломно маня, вторгались в воображение изумленного Мишеньки, он стремглав бежал в читальный зал, хватал томик Шарля Бодлера или Эвариста Парни и до исступления читал французскую лирику. И казалось ему, что это он, Мишенька, дразнит Ампанани, похищая сладострастный поцелуй мадекасской пленницы. И Мишеньку отпускало.

Но не уберег себя Мишенька. Помещенный в непривычную среду, где нет читального зала, он стушевался и упал в пропасть отчаянной любви. Любви окаянной.

Ничто не предвещало. Это было время позднего Союза, поэтому поездки студентов, даже филологического, в село на помощь труженикам агрономии было обычным делом.

Называлось это прозаично «поехать на картошку». Хотя бригада, где оказался Мишенька, занималась уборкой сахарной свеклы.

Работал Мишенька не очень хорошо, но и не очень плохо. Не очень хорошо, потому что гуманитарий. Не очень плохо, потому что побаивался бригадира Шлякина, который невзлюбил Мишеньку за то, что тот был единственным манкирующим алкогольные вечера после трудового дня. Такие люди всегда подозрительны.

– Ты чего же это, сука, не пьешь? Брезгуешь? – спрашивал бригадир Шлякин Мишеньку, сидящего на скамейке с томиком Аполлинера.

– Простите? – удивленно смотрел Мишенька из-под очков на Шлякина, не понимая сути вопроса, так как еще не успел вынырнуть из изящества Аполлинера.

– Не прощу! – отвечал Шлякин, плевал желтой слюной под ноги и, пьяно покачиваясь, уходил прочь.

И вот, учитывая рассказанное выше, совершенно непонятно, отчего в один из пятничных вечеров Мишенька, насмотревшийся на вздернутые над грядками, обтянутые джинсами крупы студенток и уставший от того, что любовная поэзия все хуже и хуже нивелировала его либидо, решил залить это самое либидо алкоголем.

Подошло бы бургундское или на худой конец анжуйское. Но дело было на Брянщине, и в наличии из благородных напитков были исключительно самогон и одеколон.

Недолго поколебавшись, Мишенька выбрал меньшее зло и выпил пятьдесят грамм чистейшего свекольного самогона.

Мишенька пил алкоголь впервые, поэтому столь экстремальное знакомство с Бахусом привело его в изумление, схожее с обмороком.

Когда он пришел в себя, то обнаружил настолько разительные изменения в сознании, что изумился вторично.

Мишенька словно скинул с себя пелену комплексов и обет безбрачия одновременно. Напрасно мама Ольга Соломоновна где-то в глубине подсознания назидательно грозила пальцем и говорила что-то про ответственность и кандидатскую. Мишенька ее не слушал.

Нетвердым, но решительным шагом он отправился к сельскому клубу, где под песню «В лицо мне смотрит рыжий конь, косит лиловым глазом» в исполнении главного советского мушкетера не очень ритмично двигались представители приезжей и местной молодежи.

Особенно старались местные чаровницы. Для них студенты из города были недостижимой экзотикой, которая внезапно сама приехала и норовила попасть «уих любовные сети». Чаровницы были одеты в парадное, подчеркивающее их среднерусское крупноразмерное, коего в городе небось и не сыскать, и призывно косили лиловыми глазами, подобно коню из песни, на городских кавалеров.

Мишенька был откровенно щупл и невысок, но из-за принятого алкоголя решителен и несгибаем. Поэтому он выбрал самую крупную чаровницу, доярку Люду Агафонову, девушку почти двухметрового роста и груди невиданного доселе размера.

– Мадемуазель, – сказал Мишенька, подойдя к Люде Агафоновой и уперевшись ей лицом в невиданное. Он скорее разговаривал с ее грудью, но дела это не меняло.

– Мадемуазель, – повторил Мишенька. – Само проведение свело нас в этот чудесный летний вечер. А кто я такой, чтобы сопротивляться неизбежности? Посему, прошу вас, любезная мадемуазель! Приглашаю вас!

Доярка Агафонова застыла, открыв рот. Она никогда не слышала большинства слов из монолога Мишеньки, но поняла, что ее приглашают на танец таким вот, городским способом.

– Офигеть, – выдохнула она и положила руки на Мишенькины плечи.

Заиграла песня про маленький плот, и кинетическая конструкция в виде утонувшего в невиданной дояркиной груди Миши и возвышающейся над ним Люды Агафоновой медленно закружилась по танцполу.

А потом, как говорил сам Мишенька, ночь качалась на каблуках, опьяняя пряным ароматом.

Мишенька был энергичен и решителен. Он ходил по темным сельским улочкам за руку с Людой, читая ей:

– Скажи, откуда ты приходишь, Красота? Твой взор – лазурь небес иль порожденье ада?

– Офигеть! – Люда Агафонова слушала Мишеньку так, как люди из глубинки слушают Джо Дассена, ничего не понимая, но в убеждении, что на французском можно говорить только о любви.

– Кто плачет в этот час? Не ветер ли ночной? Гранит верховные алмазы надо мной? – цитировал Мишенька Поля Валери.

– Офигеть, – цепенела, как кролик перед удавом, Люда.

Так продолжалось пару часов, пока доярка не поняла, что эта музыка будет вечной, если ей зарядить батарейки, и решила взять инициативу в свои руки. Этих городских не поймешь, думала она, но не для того я тут все эти стишки слушаю, чтобы ночь вот так вот закончилась.

Незаметно увела она упивающегося Франсуа Вийоном Мишеньку в направлении сеновала, слегка подталкивая и контролируя траекторию его нетрезвого движения.

И вот, когда они, подобно двум влюбленным пейзанам, наконец рухнули в медвяный запах свежей соломы, а Люда Агафонова, суетясь, расстегнула пуговки на блузе, обнажив невиданное, Мишенька обмяк и замер.

– Ты чего это? – потрясла Агафонова Мишеньку за плечо.

Тот не ответил.

– Эй! – призывно окликнула его Люда.

Мишенька молчал.

Вглядевшись сквозь ночной мрак, доярка удивленно увидела, что Мишенька безмятежно уснул.

Он спал как младенец, сладко посапывая, положив ладошку под щеку.

Сначала Люда Агафонова хотела возмутиться. С таким кавалером она еще никогда не сталкивалась. Здоровое женское естество требовало продолжения знакомства.

Но потом Люда передумала злиться. Было в спящем Мишеньке что-то спокойное и безмятежное. Абсолют невинности и непорочности. На такое злиться нельзя.

Приподнявшись, положила она голову Мишеньки себе на колени, да и просидела так до утренней зорьки, перебирая натруженными пальцами светлые мишенькины локоны.

Наутро Мишенька проснулся трезвый и влюбленный.

Оставшиеся два вечера в селе он искал встречи с Людой Агафоновой, та шла на контакт, но подталкивать Мишеньку к близости стеснялась.

Мишенька снова читал стихи, клялся в вечной любви и обещал жениться на доярке Люде сразу после окончания университета.

– К черту кандидатскую! – пылко говорил он.

Что такое кандидатская Люда традиционно не понимала.

Правда, все закончилось иначе, чем предполагал Мишенька.

Мама Ольга Соломоновна в городе вновь стала реальной, а не подсознательной, поэтому Мишенька даже не стал ей ничего рассказывать о своей нежданной и окаянной любви, понимая, что мамина аргументация о кандидатской намного сильнее, чем любая его.

А Люда Агафонова через год вышла замуж за электрика Степанова. Но иногда, правда очень редко, в ее памяти флешем вспыхивают незнакомые слова «Артюр Рембо» или «Жак Превер». И она незаметно улыбается.

Незнакомый голубь

Антону приснился странный сон, в котором он был счастлив. Во сне его лотерейный билет выиграл огромную сумму. Весь баснословный джек-пот достался Антону, и вот он стоит на серебряном подиуме, а веселый усатый ведущий лотереи, одетый в шикарный фрак, поздравляет Антона под торжественные звуки фанфар и аплодисменты завидующих зрителей. В небе вспыхивает салют, разлетаясь разноцветными огоньками, и Антон смеется от радости и падает куда-то вниз, где расплескалась золотая бездна. Он ныряет в нее головой и понимает, что это не золотые монеты, а зерно. Настоящее зерно, из которого потом будут выпекать хлеб и булки. Антон раскрывает рот, пытается захватить побольше этого зерна, глотает его, много, много золотого зерна, и…

– Ааааааа! Убери эту гадость! Антон! Антон! Где ты, Антон?! Аааааа! Убери эту гадость!!! – слышит он вопль жены и просыпается.

Жена, всклокоченная и растрепанная, с выпученными от ужаса глазами стоит в углу комнаты, в одних трусах, смотрит на него, Антона, очнувшегося от счастливого сна, и орет:

– Голубь! Голубь! Антон!! Ты где?! Убери это!!! Откуда он?!!!

Антон пытается понять, что произошло, вскакивает с кровати, но это у него не получается, он падает лицом в подушку. Что с ногами? Почему они его не слушаются?! Антон делает еще одну попытку, подпрыгивает и цепляется ногами за спинку кровати, усаживаясь прямо на ней. Что??!!! Как это??!!!

Красные птичьи лапки цепко держат тело Антона на спинке.

– Гуль-гуль, – говорит Антон, пытаясь произнести что-то по-человечески. – Гуль-гуль…

– Пошел вон!! – орет жена, и ее тапка летит прямо в антонову голову.

Тапка непривычно большая, голова непривычно маленькая. Антон хочет уклониться, но чувствует страшную боль, машет руками, с ужасом замечая, что это не руки, а крылья, и с еще большим ужасом взлетает под потолок.

Вторая тапка летит следом, ударяет в спину, Антон отлетает к окну, грудью налетает на раму и соскальзывает в заоконную пропасть. Двенадцатый этаж. Что бы это ни было – прощайте. Антон стремительно летит по направлению к капотам припаркованных внизу автомобилей и по-птичьи, снизу вверх, смыкает веки. Это всё. Финита. Конец. Смерть.

– Маши крыльями, придурок! – вдруг слышит он совсем рядом. – Крыльями маши, идиот!

Антон открывает глаза и видит рядом голубя.

– Крылья! Крылья тебе на хрена?! Маши, говорю! Разобьешься! – орет незнакомый голубь.

Незнакомый? Что происходит-то? Можно подумать у Антона есть знакомые голуби!! Но он послушно начинает махать руками, которые крылья, тело бросает куда-то влево, потом вправо. Но Антон уже через пару секунд чувствует баланс и летит, пока не натыкается на натянутые между столбами провода.

Он цепляется за них красными лапками и замирает. Сердце грозится выскочить из груди, в теле дрожь и совершенно непонятно, с какой стороны начинать обдумывать происшедшее сегодня утром.

– Капец, – выдыхает он.

– Согласен, – слышит он. Справа от него сидит тот самый незнакомый голубь. – Выдыхай. Просто успокойся. Хотя, понимаю, это сейчас для тебя практически невозможно. Но я тебе все объясню. Выдыхай, говорю! Опустим предысторию и прочую шелуху. В трех словах: ты превратился в голубя. Получилось в четырех словах, но предлоги не считаются.

– Что??! Как?! – Антону кажется, что сон еще не закончился, и это все происходит в его фантазиях.

– Что слышал. Ты превратился в голубя. Такое бывает, как видишь. Успокойся, говорю!

– Как такое может быть?! А вы кто?!

– Ты слепой? Не видишь? Я тоже голубь.

– И вы тоже в него превратились?

– Конечно. Все голуби – это бывшие люди. А я что, рыжий?

– Вообще-то да… – Антон наконец рассмотрел собеседника. Голубь был и впрямь рыжий, с белым пятном на груди.

– Да я в переносном смысле… Слушай, тебе правда надо успокоиться. Вариантов у тебя немного. Либо научиться жить, как голубь, либо сдохнуть. Собственно, у людей то же самое…

– А вы уже что, научились? Я не хочу быть никаким голубем!

– Как видишь, научился. Правда, путем долгого и не очень позитивного опыта. Посмотри на мою левую лапку. На ней остался один палец.

– А остальные где?

– В моем случае это был кот. Но у нас, у голубей, существуют множество способов лишиться лапки. Мальчишки с рогатками, да и сами мы друг друга, честно говоря, не сильно долюбливаем…

– Я не хочу быть голубем! – повторил Антон.

– Ну, милый, тебя никто и не спрашивает, кем ты хочешь быть. Как и меня, впрочем.

– И что же мне теперь делать?! – задал риторический вопрос Антон. Произошедшее никак не могло уложиться в его голове, все еще казалось сном, причем уже не очень счастливым.

– Просто запомни несколько правил. Будь сам по себе. На помойку не ходи. Там тусят голуби из бывших блатных. Не пустят они тебя к кормушке, да и заклевать могут. Просто поверь. К политическим тоже ходить бессмысленно. Жрать им нечего, они сами голодают. Они собираются на памятнике Ленина, гадят ему на голову и постоянно орут. Откуда жратва-то? Каменный Ленин им хлебушка не покрошит. Если будешь придерживаться правил, жить можно.

– А вы блатной или политический?

– Я сам по себе. Предпочитаю себя не классифицировать. Видишь вон тот скверик? Каждое утро туда приходит старик, кормить птиц. Вот и полетели, он уже идет!

Голубь взмахнул крыльями и решительно спикировал вниз, на аллею скверика. Антон зажмурился, разжал лапки и на удивление легко сделал то же самое.

– Молодец! Адаптировался! – похвалил Антона голубь. – Быстро ты. Многие дольше тупят.

Пришел старик, разбросал крошки. Голубь и Антон стали жадно клевать, набивая ими зоб.

– Держись меня, не пропадешь! – сказал голубь, когда сытый Антон присел на садовую лавочку. – Я тебя научу жиз…

Внезапно голубь осекся на полуслове и зашептал:

– Так. Замри. Не оборачивайся. Там кошка. Сейчас я медленно взлечу, а ты заметь, куда я полетел и отправляйся за мной. Без суеты, а то она прыгнет…

– Чего? Какая кошка? – спросил Антон и оглянулся.

Последнее, что он увидел, это огромные зеленые глаза и острые когти, опускающиеся на его голову.

– Аааааааааа! – заорал Антон и упал с кровати.

– Ты чего это? – На него смотрели зеленые глаза проснувшейся жены.

– Я… я… я….

– Понятно, опять во сне в лотерею выиграл? Господи, когда уже это закончится? Ну нельзя выиграть у жуликов! Только деньги на эти бумажки тратишь! Сколько раз тебе повторять! Блин, еще полшестого, еще целый час спать можно…

Через полтора часа Антон вышел из подъезда и направился к автомобилю, чтобы поехать на работу. Было по-утреннему тихо, только какой-то старик, хромающий на левую ногу, кормил голубей у входа в соседний скверик.

Старик обернулся и, пристально посмотрев на Антона, слегка улыбнулся. Голуби у его ног, важно расхаживая, клевали хлебные крошки.

Леденцы

– Вы бы, Прохор Панкратьевич, ко мне пьяные не приходили. Уж больно грубы вы, когда выпимши, вона как за волосы хватали, аж клок выдрали, да плечо теперича синее, так навалились, будто бы медведь. Да и пахнет от вас водочкой сильнехонько. – Акулина сидела на перине, закутавшись в одеяло до подбородка.

– Поучи меня, стервь! – Прохор Панкратьевич, большой, грузный мужчина с растрепанной бородой, нагнувшись, натянул правый сапог. – Еще гулящие девки меня етикетам не учили! Ты кого учишь, дура? Я купец второй гильдии! Я Карабанов! А ты кто?! Баба публичная! Твое дело лежать и помалкивать. Деньги получила? Получила! Ну, и будьте-извольте! На свои пью, не на чужие! Была бы моя воля, я бы тебе по мордасам насовал бы! Да уж больно ты баба красивая. Жалько тебе наружность портить.

Прохор Панкратьевич натянул сапог, встал, потопал по полу, присаживая ногу поплотнее, повернулся к Акулине, засмеялся:

– Да ты не куксись, девка! Я же полюбовно. Вот тебе еще гривенник. Карабановы завсегда порядок знают. Ну, я пошел. В четверьх жди. Я тебе гамаши куплю новые. Хочешь гамаши? Ну, чего молчишь?

– Хочу, – тихо сказала Акулина и шмыгнула носом.

– Хочууууу, – передразнил ее Прохор Панкратьевич. – Конечно хочешь. Будет тебе. Ну, прощай.

Купец накинул сюртук из черного крепа, надел картуз и, громко хлопнув дверью, сбежал вниз по лестнице на улицу.

– У, черт пузатый! Чтоб тебя холера взяла! – ругнулась Акулина, вынырнула из-под одеяла, в исподней рубашке подошла к окну.

Акулина увидела, как Прохор Панкратьевич шатающейся пьяной походкой пошел куда-то в направлении лавочного переулка.

За окном была ранняя осень, и листья на липах, достававших до самых крыш, уже подернулись рыжей ржавчиной. Солнце еще по привычке пыталось согревать пыльные улицы уездного городка, но уже намного слабее.

– Черт бы тебя побрал, – опять выругалась Акулина, взяла с кресла халат и, придерживая плечо рукой, попыталась накинуть. Халат непослушно скользнул на пол.

Акулина хотела выругаться еще раз, но в дверь постучались:

– Акулька, там к тебе твой малахольный пришел, – услышала она голос хозяйки дома, бабки Настасьи.

– Зови, раз пришел! – ответила Акулина, подняла халат и, превозмогая боль, все-таки накинула на плечи.

Дверь тихонько приоткрылась, и в комнату вошел невысокий человек в кургузом лапсердаке и старом картузе.

– Доброго дня, Акулина Кузьминична. – Человек улыбнулся и замялся.

– Да что же вы, Бенцион Янкелевич, проходите, проходите, чай не в первый раз-то!

Человек благодарно кивнул, прошел в комнату.

– Я, Акулина Кузьминична, дико извиняюсь, что ненадолго, но праздники прошли, торговля идет не дай бог как. Но вы не подумайте, средствами располагаю…

– Бенцион Янкелевич, да я и не подумала ничего такого. Ну, раз времени у вас не слишком много, так может сразу в постели?

Человек опять кивнул. Пока он снимал с себя лапсердак, сорочку и порты, аккуратно укладывая на стул, Акулина скинул халат и легла в исподней рубашке, не накрываясь.

Бенцион Янкелевич, разоблачившись до подштанников, лег рядом, преклонив голову на подушку.

Так лежали пару минут. Было тихо, только ходики на стене негромко тикали, разрушая нависшую тишину.

– Бася, что ты молчишь? – наконец сказал Бенцион Янкелевич, глядя в потолок. – Тебе не интересно за дела?

– Я не молчу, – ответила Акулина, приподняла голову Бенциона Янкелевича с подушки, подложив под нее свою руку. – Мне интересно за дела, Бенцион Янке…

– Беня. Ты должна звать меня Беня, – перебил ее Бенцион Янкелевич.

– Беня, – тихо ответила Акулина.

– Хорошо, Бася, я расскажу тебе за дела. Дела у нас плохо. Дрек. Но я таки надеюсь, что через месяц Нахимсон мне вернет деньги за товар, и будет лучше. Ты же знаешь Нахимсона? Тот еще шмок! Но он обещал. Вот и все дела, Бася. Больше нет никаких дел.

Опять наступила пауза. Тик-так, тик-так, щелкали стрелками ходики на стене.

– Еще, Бася, я видел твоего племянника Зелика, сына твоей сестры Фрумы. Ах, какой мальчик, Бася! Ты бы его видела! Ты же его помнишь маленьким?

– Помню, – ответила Акулина, накрывая Бенциона Янкелевича одеялом.

– Конечно помнишь. Такой красивый мальчик, что можно умереть. Ему купили новую скрипку за много денег. Как он играет, Бася! Как он играет! Я плакал. Я плакал вот этими глазами, Бася. У нас тоже мог бы быть такой мальчик.

– Да, – подтвердила Акулина. – Мог бы.

– Мог бы, Бася. Но бог нам не дал такого мальчика. Знаешь, что я иногда думаю, Бася?

– Что? – Акулина подоткнула одеяло под бок Бенциона Янкелевича.

– Я думаю, что был бы у нас такой мальчик, я бы каждый день покупал бы ему леденцы. Дети любят леденцы. Все дети, Бася, их любят. Они сладкие, с чего бы детям их не любить?

– Ни с чего, – ответила Акулина. – Все дети любят леденцы.

– Вот и я так говорю. Все дети любят леденцы. И наш мальчик кушал бы леденец и был бы хорошим мальчиком. И красивым, как твой племянник Зелик. Как ты думаешь, Бася, он мог бы играть на скрипке?

– Мог бы. – Акулина вздохнула и погладила Бенциона Янкелевича по голове. – Беня, давай спать? Надо спать. Давай я тебя обниму.

Акулина обняла Бенциона Янкелевича, и тот тихо уснул.

Спал он минут сорок. Проснулся он сам, поднялся с кровати, оделся, вынул из внутреннего кармана лапсердака деньги:

– Вот, Акулина Кузьминична. Дай вам бог…

– Благодарствую, Бенцион Янкелевич. И вам здоровьечка.

Бенцион Янкелевич шел по переулку, солнце незаметно забежало за серую тучу, начался меленький дождик.

У хлебной лавки Мееровича стоял, держась за липу, Прохор Панкратьевич. Завидев Бенциона Янкелевича, он снял картуз и картинно поклонился:

– Что, Беня, опять к Акульке бегал?! Хорошая она баба! Но дурная!

– Я у жены был, – сдержанно улыбаясь, ответил Бенцион Янкелевич и поспешил вниз по переулку домой.

– Эй, малахольный! Так она же померла! – крикнул вслед ему Прохор Понкратьевич, и, едва не упав, схватился за липовый ствол двумя руками.

Бенцион Янкелевич ничего не ответил.

Мариэтта А. Роз

Сделка

– Здравствуйте.

Парень неуверенно затоптался на пороге. Зал ответил ему темной холодной тишиной. «Ну правильно! Кто сейчас посещает библиотеки!» – подумал парень и крикнул еще раз, но уже громче:

– Здравствуйте!

– Я вас и в первый раз прекрасно слышал. Что вам угодно?

Парень напряг зрение, и в полумраке рядом со стеллажами увидел невысокого старичка.

– Ах да! Минуточку! – Раздался громкий щелчок, и на потолке тут же замигали лампы. – Проходите.

Парень прошел.

– Что вам угодно?

– У вас есть… книги по культным наукам? – выпалил он.

– Оккультным? – уточнил старичок-библиотекарь. – Конечно, есть! Что именно вас интересует? Демоны? Духи? Зелья?

– Мне бы, как Сатану вызвать.

Старичок помолчал немного.

– Уверены?

Парень кивнул.

– Позвольте полюбопытствовать, а зачем вам Сатана?

– У меня есть мечта.

– Интересно!

– Я хочу уехать в Германию на ПМЖ, – пробормотал молодой человек.

– Гм! – ответил старичок. – Может, вам лучше адрес посольства дать?

– Нет! Это долго, а я хочу быстро, – возразил парень. – Там бумажек много надо заполнить, паспорт делать, да еще и язык выучить.

– Я могу дать вам учебник.

– Нет, не пойдет! А Сатана меня быстро отправит. Чего ему стоит?

– А вы знаете, что это будет стоить вам? – поинтересовался старичок.

– Я понимаю, что нужно будет ему что-то дать, – замялся парень. – Например, душу.

– То есть вы согласны отдать свою бессмертную душу в обмен на ПМЖ в Германии?

Парень заулыбался.

«Обмельчал народ», – подумал старичок, а вслух сказал:

– Почему бы вам в Интернете не посмотреть? Там, думаю, есть то, что вам нужно.

– Я уже пробовал – не сработало! – вздохнул парень. – Вот и подумал, что, может быть, настоящих знаний в Интернете нет.

– И поэтому вы пришли в библиотеку? Логично! – Старичок поскоблил жиденькую бородку. – Хорошо, я дам вам книгу, но не домой! Отксерокопируете нужные страницы в читальном зале. А то мало ли, вдруг книжку-то и не вернете, а она одна в фонде!

Хотя в воздухе разлилось предчувствие зимы, вечер все равно выдался приятным, звездным.

Старичок сел на скамейку у своего подъезда и вздохнул:

– Красота!

– Да, – ответил ему голос. – Конфетку не желаете, Иван Митрофанович?

– Почему бы и нет.

Темнота на скамейке рядом со старичком-библиотекарем уплотнилась, проявился контур, и вскоре стал виден человек – обычный, в пальто, шляпе, с козлиной бородкой.

– Как самочувствие, Аваддон[2]? – спросил Иван Митрофанович.

– Да помаленьку, спасибо. А как ваше?

– Тоже ничего.

Оба по-стариковски вздохнули.

– Ты ко мне этого добра молодца отправил?

– Я, – ответил библиотекарь. – Обмельчал народ.

– Обмельчал.

Оба еще раз вздохнули.

– Нет чтобы там власти попросить, денег, ну или жену чужую, раскрасавицу, а так… – Аваддон пожал плечами. – Выполнил, даже платы не взял. Зачем дураков обижать? А язык он на месте выучит…

– Frau, Sie haben Junge![3]

Сестра протянула роженице ребенка. Младенец так истошно орал, размахивал ручками, ножками, что доктор сказал с довольной улыбкой:

– Welche laute Stimme! Das starke Kind. Er wird wichtige Deutsche![4]

Александр Маленков

Вечное детство

Я раньше что, я был нормальным скучным взрослым человеком. Сам за себя отвечал, гвозди в розетку не совал, по крышам пьяным не гулял, кипятком себя не поливал. А потом купил стиральную машину, а на ней надпись «Не засовывайте детей!» и картинка. Я как-то обиделся поначалу, почему ко мне обращаются как к ненормальному. А потом подумал – удобно! Не ты должен помнить, что нельзя детей в машинке стирать, а инструкция за тебя решила. То есть все, что не запрещено в инструкции, теперь можно! Это сколько ответственности с себя можно снять, сколько места в мозгу освободить!

И теперь я стал страшен. Теперь за мной глаз да глаз. Раз уж вы вот это начали – мир поролоном обклеивать, – то теперь я буду острые углы нарочно находить, биться о них головой, чтобы вам всем стыдно стало.

Продали мне бензопилу – пишите, за какой край держаться, а каким пилить, а то схвачусь за лезвие и буду пилить ручкой. Лифт мне поставили – пока не объясните, что нужно дождаться кабины, буду двери бензопилой открывать и в шахту падать.

И вообще я очень впечатлительный. Если увижу, как по телевизору кто-то что-то делает, сразу повторяю. Актер курит – и я курю, пьет – и я пью. Показали мне маньяка, я сразу в маньяки пойду, ни секунды думать не буду. Зачем мне думать, раз вы за меня думаете? Раз считаете меня безответственным дебилом, буду соответствовать. Так что хотите держать меня в узде, вырезайте к чертовой матери отовсюду все плохое. Суицид, насилие, привычки вредные – такие соблазны не вздумайте мне показывать. Ваша вина будет, не моя.

И ведь сработало! И пишут, и предупреждают, и даже кучу законов приняли, что по-другому нельзя. Есть еще конечно простор для улучшения. Как я должен догадаться, что бензин нельзя пить, если на бензоколонке не написано? Непонятно. Ножи и вилки в свободной продаже находятся – на кого это рассчитано? На каскадеров? Качели стоят железные – как их не лизать зимой? Надо либо убирать их совсем, либо из эскимо делать. Сугробы разложили, а то, что в них спать нельзя – не написали. А я в мультфильме видел, как Мишка в сугробе спит. Чуть до греха меня не довел этот мультфильм. Удивительная безответственность властей! Такое конечно показывать нельзя, да и к сугробам инструкции прилагать не помешало бы.

Но если вокруг меня все простерилизовать, на всем несъедобном написать «не есть», а на всем продолговатом «не засовывать», я буду очень удобный гражданин для государства. Советоваться со мной не надо, я же дитя неразумное. Налоги с меня берите любые, оставьте мне сколько не жалко на карманные расходы, спорить не буду. Голосовать – не моего ума дело, поставлю крестик, где скажут. Забота о детях – приоритет государства? Я согласен. Меня тоже в дети запишите.

И вообще, я предлагаю разделить всех граждан на инфантильных вроде меня, которые торжественно доверяют государству заботу о себе и оставшихся немногих, которые ответственные. Эти пусть сами о себе заботятся, смотрят фильмы про насилие, водку покупают в любое время суток, матерные слова читают, любую пропаганду им разрешайте, раз такие умные. Только вряд ли много желающих найдется так рисковать, добровольно взрослыми быть. Видел я таких, да и сам таким был – ходишь все время напряженный, опасностей ждешь, анализируешь что-то, решения какие-то принимаешь. Плохой у них мир, большой, сложный и противный. А наш мир – маленький, но добрый, простой и счастливый! Мир будущего!

Чудо

Доктор ушел. Клара отослала служанку спать – слезы и суету еще можно было терпеть, но когда Анна притихла и начала отводить глаза, это стало уже решительно невыносимо. Нет, несмотря на траурную осторожность, с которой доктор подбирал слова, Клара не готова была сдаться. Корь – сказал он. Тяжелое течение – сказал он. От кори дети умирают, да. Но ведь от кори и выздоравливают? Выздоравливают, выздоравливают – Клара уцепилась за эту мысль, за это слово. Она пересекла большую темную комнату, взяла со стола керосиновую лампу и подошла к детской кроватке в углу. Выздоравливают. Руки дрожали, и от этого по стенам плясали страшные тени.

Малыш спал – с испариной и красной сыпью на щечках и лобике. Клара пригляделась, острожным быстрым движением опустила ладонь на грудь ребенка. Тонкая ткань его ночной рубашки была горячей и влажной, под ладонью поднялось и опустилось, снова поднялось и опустилось. Ей даже показалось, что она ощутила биение маленького сердца. Значит, жив. Кларе хотелось подольше подержать так руку, она замерла и тут же почувствовала, как тихо в доме. Невыносимо тихо, до тоненького свиста в ушах, как будто весь мир бросил ее одну. Доктор ушел, служанка ушла, муж уехал по делам службы еще четыре дня назад. Сквозь щель приоткрытого окна изредка долетали одинокие звуки февральской оттепели – щелк, хлоп – то ли ветки роняли талый снег, то ли капли падали с крыши. Муж уехал с недовольным видом, и ей было перед ним стыдно, что ребенок заболел, это как будто была ее вина, она что-то сделала не так, неправильная жена, неправильная мать… Свет керосиновой лампы не доставал до углов комнаты и все, до чего мог дотянуться, он делал унылым и желтым. Темнота, тишина, смерть… Нет! Нет-нет-нет! Нельзя сидеть, нельзя смотреть, нельзя думать. Нужно делать, что-то делать.

Клара встала, скрипнули половицы. Она разбудила комод, он откликнулся деревянным скрежетом, достала чистую ночную рубашку, переодела сына, он слабо хныкнул, но не проснулся. Сходила на кухню, поставила воду на плиту, набрала луковой шелухи, чтобы сделать отвар – так велел доктор. Когда вода закипела, она заварила шелуху и чай, много чая… Как там сказал доктор? Промывать глазки крепким чаем.

Вернувшись в спальню, она потрогала малыша, встала на колени перед распятием на стене и стала молиться. Она прочла «Отче наш», но будничность этой молитвы оставила ощущение монолога. Так ее не услышат. Сколько людей сейчас читают «Отче наш»? Полмира. Тут нужно что-то особенное. Она попыталась вспомнить какую-нибудь особенную молитву, но не смогла. Коленям стало жестко. Давным-давно школьный священник говорил: «Господь слышит, когда говорит душа». Клара собралась с духом и начала:

– Господи, отец наш небесный, Иисус Христос, услышь меня, пожалуйста, сегодня я прошу тебя. Все, что я просила раньше, – не важно. Ты забрал у меня уже троих детей, я не роптала. То есть роптала, но это по недомыслию. Ты же милостив и великодушен, прости мне все грехи мои и не забирай этого младенца. Три моих ангела уже на небе, оставь мне на земле четвертого. Сжалься, сжалься, сжалься…

Иисус сидел на краю рая, свесив ноги, и разглядывал землю сквозь стигматы то в левой ладони, то в правой. Он научился этому трюку не так давно, лет пятьсот назад, и это все еще его развлекало. Он уходил на край рая не для того, чтобы любоваться грешной землей – ничего принципиально нового там не происходило, и не для того, чтобы побыть одному – в раю о роскоши одиночества мечтать не приходилось. Но все-таки здесь была надежда, что хотя бы с одного края не явится еще новая, но уже заскучавшая душа в благом стремлении поговорить. Душа, которой еще не рассказали, что Иисуса лучше не дергать, он очень занят. Хотя чем уж он таким занят… И, главное, таких новичков прибывало с каждым днем все больше. «Население растет, а куда их девать? – сказал как-то Симон-Петр. – Не в ад же отправлять!» Когда это было? В этом веке? Или в прошлом? Не важно.

Сзади послышалось сопение, Иисус обернулся. Перед ним переминался с ноги на ногу дряхлый Иоанн Зеведеев.

– Учитель, – сказал апостол, глядя в сторону и ковыряясь пальцами в своей длинной, седой, пожелтевшей по краям бороде, – приветствую тебя!

– Здравствуй, Йоханан!

– Я бы не стал отвлекать, но ученики… в общем, ребята послали меня с вопросом.

– Все еще считают тебя любимым учеником? – улыбнулся Иисус.

– Наверное…

– Не будем их разочаровывать. Какой вопрос?

– Ты иногда слушаешь молитвы… оттуда?.. – Иоанн вынул руку из бороды и ткнул грязным указательным пальцем вниз.

«Как эти рыбаки ухитряются в нашем стерильном раю обзаводиться грязью на пальцах? – подумал Иисус. – Впрочем, верующим виднее».

– Иногда слушаю.

– Там просто все обратили внимание на страдания некой Клары. Послали меня спросить, не хочешь ли ты… не сможешь ли ты… ну, как бы… – Иоанн растерялся и замолчал.

Иисус закрыл глаза, прислушался и быстро вычленил из миллионного хора молитв страстный голос.

– Ребенок болеет. Слышу, да. Очень, очень жаль. Бедная женщина.

– У нее уже трое умерло. – Иоанн оживился. – Этот четвертый. Может, пусть выздоровеет, а?

– Я не против! И даже целиком за. Пусть. Было бы прекрасно, чтобы все дети не болели. И этот тоже.

Иоанн просиял.

– Так я скажу ребятам, что ты согласился?

– На что?

– Ну, как бы вылечить его…

– Я не могу на это согласиться, мой возлюбленный ученик, потому что я не доктор. Я не умею лечить людей.

Белые кусты бровей на лице Иоанна вздрогнули, а морщины сошлись в сложную гримасу неверия собственным ушам, ослабленную готовностью рассмеяться, если услышанное окажется шуткой.

– Учитель, ты, видимо, шутишь! А как же чудеса исцеления?

Учитель вздохнул и с нежностью посмотрел на пожилого ученика.

– Йоханан, ты прожил на земле сто лет – это, как теперь выясняется, большая удача. Но за все, как говорится, приходится платить…

– Да, да! – Иоанн с готовностью подхватил. – Придет сын человеческий и воздаст каждому по делам его! Помним, учитель, твои слова, а как же.

– Ну, положим, этого я не говорил. Это скорее из репертуара твоего тезки, учением которого я одно время увлекался, но потом… Короче, Йоханан, ты старенький и много забываешь. Не обижайся. Никаких чудес я не творил, никого не исцелял, несмотря на то, что написано в ваших этих книжечках.

– Учитель!

– Да-да, и этот разговор у нас уже был не далее как сто лет назад.

– Но я помню, как сейчас, переплыли мы море Галилейское, и взошел ты на берег, и говорил ты с фарисеями, и посрамил их, и потом… – Иоанн наморщил лоб. – И… А! И мы возликовали, а ты отвел Петра в тень, и возлег в тени… или воссел… и рассказал, что будешь распят в Иерусалиме, и про сына человеческого как раз…

Иисус положил руку на костлявое плечо Иоанна и вкрадчиво произнес:

– Йоханан, ты так часто читал эти замечательные рассказы о моей жизни, что поверил в них. Хотя я просил их не читать. Ничего этого не было, их сочинили разные люди, которым вы про меня рассказывали. Подумай сам, как ты можешь помнить то, что я сказал Симону, которого ты теперь уже даже называешь Петром, если я отвел его в сторону? Я, конечно, довольно и глуп, и наивен, но не настолько же… Знать, что тебя распнут в Иерусалиме и все равно туда ехать? Нет уж, если бы я знал, вообще остался бы в Назарете плотником, уж поверь мне. Короче говоря, запомни хорошенько, чудес я не творил и никого не лечил, что, конечно, не отменяет эффекта плацебо, самовнушения, психосоматики и настойчивого желания людей верить в чудеса.

Иоанн снова запустил руку в бороду.

– Значит, так и передать ученикам?

– Ничего не могу сделать. При всем желании. Серьезно. А ребенка жалко.

Луковая шелуха окрасила кипяток каким-то безнадежным оттенком розового. Клара сняла отвар с плиты, поставила на окно остывать и окинула взглядом полутемную кухню. Все стояло на местах, горшки, сковородки, все чисто вымыто, кругом порядок, как любил муж. Когда наводишь порядок, больше ни о чем не думаешь. Надо что-то делать, надо быть занятой. Когда останавливаешься, наваливаются тишина, отчаяние и сон. Только не сон. Ей казалось, что если она уснет, случится то, о чем невозможно думать. Сам путь к этой мысли упирался в обрыв, за которым зияла невозможная слепящая бездна. И в эту бездну Клара уже падала и даже возвращалась из нее. От кори дети умирают. Что еще говорил доктор? Отвар, чай, лауданум… Она взяла стакан с водой, пузырек с лауданумом, чайную ложечку и пошла к ребенку. Часы пробили два раза.

Малыш спал, но дышал тяжело. Клара наполнила ложечку из пузырька, приподняла головку сына – жаркую, еще жарче, чем была – и вылила содержимое в ему в рот. Ребенок приоткрыл глазки, медленно поморгал, стал хныкать. Так толком и не проснувшись, он попил воды и снова провалился в сон. Клара сходила на кухню за отваром и чаем, протерла горячее дрожащее тельце отваром, стерла корочки с век чаем, отнесла посуду на кухню, вымыла ее, вернулась в спальню и села у детской кроватки.

Корь, говорит, тяжелое течение, этот виноватый взгляд…

Руки Клары дрожали, в груди с тех пор, как доктор ушел, будто собирался вопль. Тяжелел, наливался и готов был вырваться. Надо что-то делать или заснуть. Она почти не спала прошлую ночь, глаза слипались, кровать манила – выскочить из этого кошмара беспомощности, забыться. Нет, только не спать. Что-то делать. Если все делать правильно, это зачтется. Но что делать?

Клара снова встала на колени возле своей кровати, сложила ладони и обратилась к заступнице:

– Пресвятая дева Мария, услышь меня. Попроси своего сына о чуде. На тебя уповаю, ты тоже мать, ты понимаешь. Я все делала правильно, меня не за что наказывать. Пусть мой сын поправится!..

В раю не было времен года, поэтому деревья всегда и цвели, и плодоносили одновременно. Вообще все было устроено максимально прекрасно и замечательно с точки зрения тех, кто никогда здесь не был, но довольно бессмысленно с точки зрения резидентов – благостных, однако бестелесных. Впрочем, скучать им не удавалось, ведь в раю не скучают. И зачем тогда это цветение, эти плоды? – рассуждал Иисус, прогуливаясь по райскому саду. Хотя ему не было (и не могло быть) жарко, он уселся в тени яблони. Ну что ж, сказал он себе, посидим в тени яблони. Тоже дело. О, мама идет…

Энергичной походкой к нему приближалась Мария. Подойдя, она окинула сына строгим взглядом.

– Йехошуа, я должна с тобой поговорить, – начала мать. – Во-первых, ты какой-то бледный…

Иисус поморщился. Если мама называет его полным именем, ничего хорошего не жди.

– По поводу этой девочки с больным ребенком. Что происходит?

– Ей тридцать лет, не такая уж и девочка.

– Не придирайся к словам. Она теперь мне молится, тебе что, трудно ей помочь?

– Ну, ма!

– Что «ма», ну что? Нет, я все понимаю, ты у нас взрослый, ты у нас сын божий, ты пострадал за грехи всех людей, но я тоже страдала. Думаешь, мне было приятно смотреть, как тебя пытают, этот крест, эти гвозди?

Судя по возникшей паузе, это вопрос не был риторическим.

– Ма, это все сложно.

– Сложно, да, я знаю… – Мария заправила выбившуюся черную прядь под косынку, вздохнула и уселась рядом. – Иешуа, там на земле было много всякого, я была против, ты меня не слушал, ну ладно, я простая женщина, у меня вас шесть душ было, мне не до того было. Но там ты хотя бы что-то делал, а тут полностью самоустранился. Ты мог бы как-то участвовать, с твоим авторитетом, с твоими способностями.

– Мам, я тебе уже говорил… да я всем это говорю, я правда не могу ничего сделать. Это все мифы. Я не могу влиять на жизнь живых, правда.

– А ты пробовал? Мне кажется, ты даже не пробовал.

– Пробовал поначалу…

– Значит, плохо пробовал. Все говорят, что ты можешь, просто не хочешь. Не могут же все ошибаться?

– Если один человек может ошибаться, значит, и двое могут ошибаться. А если двое, то и…

– Так! – Мария поморщилась и нетерпеливо взмахнула рукой. – Не начинай вот это свое. Ты не на горе сейчас проповедуешь.

– Я не проповедую, просто я хочу сказать, что людям это вообще свойственно – ошибаться. Вне зависимости от их количества.

– Ты можешь просто попробовать? Ради меня?

Иисус молча разглядывал спелое красивое яблоко, висевшее в метре от него. Мария тоже выжидательно молчала.

– Ма, а ты знаешь, что это та самая яблоня, древо познания?

– И что?

– Ева тогда тоже предлагала Адаму просто попробовать.

– И что?

– И вот что из этого вышло.

– А что вышло? Хорошо все вышло. Пошли на землю, начали плодиться, размножаться.

– Убивать друг друга.

– Ну и что? Это жизнь. Все лучше, чем сидеть в саду и целыми днями бездельничать.

– Ну тогда я и про того ребеночка могу сказать «это жизнь».

– Иешуа, я не прошу тебя победить все зло мира…

– Да уж, пожалуйста, – саркастически перебил ее Иисус. – Я уже попробовал…

– Вот ты какой! Все сразу ему подавай! А если не все сразу, то вообще ничего не буду делать. Это называется… – Мария задумалась, подбирая слово.

– Максимализм, – подсказал Иисус. – Даже если и так. Я все равно не понимаю, что я могу сделать. Как я помогу? Изобрету тут лекарство от кори, спущусь на землю, постучу в дверь?

Неожиданно Мария встала на колени, уткнулась головой в ноги сына и воскликнула:

– Сын мой, за что ты ее караешь? Она праведница! В церковь ходит, не грешит, пост соблюдает… Сжалься!

– Ой, ма, встань! – Иисус попытался поднять мать на ноги, но по общепринятому мнению она была молодой крепкой женщиной, так что его порыв не увенчался успехом.

– Возможно, ты послал ей испытание? – продолжила Мария нараспев. – Тебе, в бесконечной мудрости твоей виднее. Но объясни! В чем твой промысел?

– Ну, хорошо, – сдался Иисус. – Даже если допустить, что я могу что-то сделать, чтобы вмешаться в земную жизнь, нужна высшая система ценностей, высшее знание. Мам, встань, пожалуйста, ты меня смущаешь. Откуда нам знать, что добро, а что зло? Я пытался нести добро, как я его понимал, меня для начала вообще убили, а потом создали из этого учение. Хорошо, допустим. Оно имело мало общего с тем, что я проповедовал, но в целом вроде неплохое. Но и оно в итоге превратилось в какой-то карающий меч и принесло столько зла… может, не абсолютного зла, но с моей точки зрения, что я уже сто раз пожалел, что все это затеял тогда. Я явно не умею делать добро. Я боюсь. И, к счастью, теперь и не могу.

Мария поднялась с колен, отряхнула подол, сосредоточенно поковыряла ногтем пятнышко от травы и как ни в чем не бывало сказала:

– Это слабость, Йехошуа. Или лень. Нужно пытаться. Так что я тебя прошу, постарайся. Не знаю как, но ты должен попробовать. Не для нее, так хотя бы для нас. Мы тут, конечно, не очень умеем расстраиваться, но твое безделье вызывает у нас что-то очень близкое к расстройству. Ты меня услышал?

– Хорошо, я попробую.

– Ты бледный. Тебе надо меньше сидеть и больше ходить.

С этими словами богоматерь удалилась. Иисус посидел под яблоней еще немного, размышляя, какую власть над людьми имеют родители. Нелогичную, безусловную, как любовь. «Вот ведь сижу и волнуюсь, что бледный. Хотя я явно не могу быть бледным, вернее, бледнее обычного. И вот сейчас встану и буду больше гулять. Вот встал…»

Иисус встал и пошел гулять. Может быть, она права? Если мы выглядим так, как о нас думают живые, так может, мы обладаем и силами, которые нам приписывают? Все представляют меня худым, с бородкой и длинными волосами – и вот он я, такой и есть. Кого волнует, что на земле я был довольно крепок и стрижен, как и полагается строителю, плотнику и каменщику. Может, я правда могу, если захочу, повелевать событиями на земле? Тогда если и начинать, то с этого младенца. Это даже не расходится с моими понятиями о добре и зле. Ребенок болеет – плохо. Выздоровел – хорошо. Чуть-чуть, для одной матери, для одной семьи увеличить количество счастья, вернее, уменьшить количество горя.

Он подошел к краю рая, внизу сквозь облака виднелась земля – такая спокойная, такая достойная счастья. А вдруг получится? И окажется, что надо просто быть настойчивее, упорнее, не сдаваться, пробовать снова и снова. Бог-отец создал все за неделю и сказал: «Это хорошо», возможно, ему просто повезло с первого раза. А у меня не получилось, ну ладно, бывает. Надо сказать: «Это нехорошо, попытаемся еще раз». И если у меня вдруг, – ну, вдруг! – получится сейчас, то… Иисус почувствовал давно забытое волнение. Я смогу, наконец, быть полезным. То есть действительно смогу быть богом! Тем самым добрым богом, умным богом, о котором они мечтают. Я буду! И все, что не получилось тогда, получится сейчас!

Иисус закрыл глаза и, чувствуя себя немного странно, произнес: «Пусть этот младенец, сын Клары, станет здоров!» и, подумав еще немного, добавил: «Это я, Иисус Христос, сын человеческий и сын божий одновременно».

И что-то произошло. Он это почувствовал. «Я есть!» – подумал он.

Анна пробудилась от сладкого сна, реальность входила в сонное сознание кусками – мягкая перина, приятная истома в ногах, сухость во рту – сейчас встану, попью – и вдруг мысль, молния: ребенок! Ребенок хозяйки болен. Она резко села на кровати. В доме было тихо. Хорошо тихо или плохо тихо? Анна вдела ноги в войлочные тапочки, накинула халат, вышла из своей комнатки, миновала коридор и вошла в спальню хозяйки. Клара спала, сидя у своей кровати, положив голову и руки на постель. Анна подошла ближе и заглянула в детскую кроватку. Малыш лежал с открытыми ясными глазами, играя с собственными пальцами. Увидев Анну, он улыбнулся. Сыпи как будто поубавилось. Анна потрогала детский лобик под темной челочкой, впервые за неделю он был не горячим. Неужели? Неужели Господь услышал их молитвы?! Она потрясла Клару за плечо.

– Фрау Гитлер! Фрау Гитлер, проснитесь! Кажется, маленькому Адольфу лучше!

Анна Щербакова

Высшая мера

– Всем встать для вынесения окончательного приговора!

– Я, судья Мерц, во главе судебной комиссии, принимая во внимание все обстоятельства совершенного обвиняемым Ситорским преступления, а также все доказательства и улики, включенные в дело, пришла к следующему решению. Ситорского признать… виновным и применить к нему высшую меру наказания.

В коридоре буднично ходили по своим делам юристы и запуганные бюрократической машиной граждане.

У каждого зала заседания возвышалась небольшая кафедра с дежурившей сотрудницей-секретарем текущих процессов. Вокруг таких девушек постоянно кто-то околачивался.

– Светочка, ну что? Неужели вышка?!

– Да конечно, там другого и ожидать не приходилось. С такой статьей!

– А расценили как 9-503 ведь?

– Как же еще! Знаешь, Вить, я совсем не понимаю, зачем вот так рисковать? Ладно бы наказание было пустяковое. А это… Ради чего? Чтобы исчезнуть навеки с нашей планеты? Кто ж знает, что там… за границей этой небесной.

– Любишь ты нагнетать, Света. Конец света как будто. – Виктор ухмыльнулся своему каламбуру, на что девушка закатила глаза и сосредоточилась на своих записях. – А дата исполнения известна уже? Я бы сходил посмотреть!

– Тоже мне развлечение. Даты по пятницам распределяют. Если так интересно – почему бы самому не нарушить этот пресловутый 9-503? Вот нагляделся бы тогда.

– Ладно, пойду я. Ты не в настроении сегодня.

– Вить, ладно тебе, постой…

Следователи по пятницам закрывали все дела за неделю: перекладывали пухлые папки с одного края стола на другой, поминутно внося в базу компьютеров заметки и отчеты.

– Андрей, ты внес уже этого, путешественника последнего?

– Ситорского, что ль?

– Его.

– Да, готов красавчик. И дату вышки уже назначил.

– Можно гляну? Фамилия у него такая знакомая, хочу проверить кое-что.

– Смотри, вот его папка. Только недолго, я заканчиваю скоро, понесу архивариусу.

Петр открыл дело несчастного преступника и начал вспоминать. Как детьми они бежали наперегонки в школу, дергали девчонок за хвостики на спор, прогуливали физику, притворяясь, будто отравились чебуреками из столовки.

«Как же ты так умудрился только…» – жалел Мишку Ситорского его одноклассник.

Они не виделись с окончания школы, но Петя все помнил и с интересом изучал историю жизни Миши. После школы юноша уехал на Урал в профессиональную армию. Вернулся и закончил экстерном экономический за полгода. Вот это мозги! Женился, развелся, детей нет. Родители где? Странно, ничего про них. Так, род деятельности – оказание независимых банковских услуг. Вон, значит, откуда ноги растут.

– Проходите, Петр Алексеевич. Только не забывайте, свидание с преступниками высшей категории пятнадцать минут.

Тяжелая дверь грохнула за спиной Пети.

– Ну здравствуй, Мишка.

Уставший, с потухшим взглядом, заросший двухнедельной щетиной мужчина поднял свои карие глаза на вошедшего. Слабый кивок. Петя подошел к столу и слегка наклонился к Мише.

– Ты, если хочешь чего перед… этим самым, ты скажи мне, я все организую. Не твой враг.

– Матери сообщи, что не увидимся больше. Только помягче, пусть подготовится.

Он опустил глаза и продолжил изучать пол под ногами. Петя сел напротив и нервно заерзал.

– Слушай, я дело твое смотрел, как раз о родителях и хотел спросить. Там ничего…

Заключенный сидел без движения минуты две, потом спокойно поднял голову и посмотрел на старого друга совсем другими, ожившими глазами.

– А ты забыл что ли, ГДЕ мы пропадали, пока физик думал, что нам желудки промывают? Как в приставку пилились, мамины пирожки поедали?

– Понял, зайду к ней. А… отец? Он… что…

– Уже восемь лет там, «за границей».

– Прости, я правда не знал.

– Ой, брось ты, откуда?.. Петь, ты веришь, что там есть что-то? Что вся эта хрень не развалится по дороге? Мне тут ребята рассказали, как вы ее называете между собой – «Харон»!

– Да уж, любители мифологии. Я хочу верить, что это не финиш. В конце концов, не совсем то же самое, что электрический стул или виселица.

– Да. Это точно. А ты можешь так сделать, чтобы мне с собой кое-что взять можно было?

– Смотря что, Миш. Ты же понимаешь.

– Да понимаю. Это пустяк. Я книгу хочу взять.

– Книгу – конечно. Это согласуем без проблем, какую?

– С этим сложность. Она в запрещенке у нас. Брэдбери. Ну, те самые хроники, понимаешь?

Петя взялся за подбородок и глубоко вздохнул.

– Да-а, непростая задачка. Я что-нибудь придумаю. У тебя завтра подготовка начнется на базе. Ты не отчаивайся, еще героем останешься, возможно.

А у двери добавил:

– Миш, ты там ответы найти хочешь? Думаешь, он правду описал?

– Уверен, запретили ее неспроста.

Полвечности Петя поднимался по лестничным пролетам знакомого подъезда, по которым они с Мишкой взлетали за секунды, а съезжали по перилам и того быстрее. Но вот уже та самая дверь. Молодой человек даже приподнял брови – тот же цвет, тот же звонок, как мало меняется в жизни…

– Кто там?

– Это Петя Земляков. Одноклассник Миши. Помните меня, теть Кать?

За дверью сначала было затишье, потом заскрипели замки.

– Здравствуй, Петруша. А чего это ты? Мишка в командировке, не знаю, когда вернется.

– Знаю. Теть Кать, я к вам. Разговор есть, чайку нальете?

В старой Мишкиной сталинке пахло тестом, Петя этот аромат с детства обожал, и сейчас вдыхал его всем телом, вспоминая прошлое и пытаясь собраться мыслями. Ничего тут не поменялось за все годы. Мама Миши постарела, конечно, но держалась бодро: одета в домашнюю спортивку, на лице легкий макияж, волосы красиво зачесаны. Совсем по-другому взрослый Петя теперь воспринимал Екатерину Михайловну, которая в детстве казалась ему безвозвратно пожилой старушкой.

– Очень вкусно! Как в детстве прямо. Спасибо вам огромное, ностальгия с головой накрыла.

– Кушай, дорогой, помню я, что любил ты всегда мою кулина́рию. Чем занимаешься?

– Да всё в системе – допросы да бумажки.

– В полиции, значит, трудишься.

– А где еще? Сами знаете, у нас тут выбор невелик. Я собственно, зашел к вам… Книгу одну спросить. Вы только не пугайтесь моей службы, это личное. Просто это запрещенка. Хроники одни, ну…

Петр очень надеялся на литературную интуицию тети Кати. Она постоянно им разные книжки подсовывала, и те, что потом запретили, тоже.

– Поняла тебя. Знаю такую. Может, и смогу найти. Ты скажи только – зачем она тебе? Только честно.

Петя опустил глаза. Он придумал прекрасную историю для Екатерины Михайловны. Но сейчас вдруг почувствовал укол совести, потому что воспринимал эту постаревшую (или даже помолодевшую) женщину как очень близкую родственницу. Несмотря на долгую разлуку, здесь он ощущал себя как никогда по-домашнему уютно.

– Теть Кать, а вы прячете коньяк, как раньше, в буфете?

– Обормоты вы, мальчики. А я все на мужа покойного грешила! Не прячу, как Паши не стало, не от кого и прятать. Ты разве ж не на службе сегодня?

– Немного можно, выпьете со мной? Мне для храбрости надо.

Она молча встала, задержалась взглядом на его макушке секунд на пять и вышла в коридор. Петр выдохнул. Его сердце скакало, мысли все сбились в кучу, он судорожно перехрустел всеми пальцами на руках. В один момент вдруг пришло осознание: «Ты еще ничего не сказал! Можешь придумать какую-нибудь небылицу и не подставлять Мишку, он ведь просил помягче! Но как же… а вдруг это последний шанс для Мишки с мамой увидеться».

Екатерина Михайловна прервала поток сознания в его голове, выставив перед Петей бутылку арманьяка и две хрустальные рюмки на ножках.

– У меня только такая посуда. Подойдет?

– Да, конечно. Я налью. За вас, теть Кать!

– Ну рассказывай, что должно было случиться, чтоб ты ко мне за запрещенкой через пятнадцать лет прибежал?

И он рассказал, но не то, на что вдруг решился, а свою выдуманную легенду. В конце лишь чуточку переиначил: в назначенный день и час сама Екатерина Михайловна должна была принести «товар» в специальное место. Петя сымпровизировал и решил устроить свидание двум самым близким людям перед… исполнением.

– Мишутка, ты не сердись на него. Петя добрый мальчик, понимает, что к чему. Не догадался только, что я сразу все поняла. Хорошо хоть так увидимся. Когда это случится?

– Через три дня. Знаешь, мне везет – переношу подготовку бодрее многих. Не зря служил – физподготовка на всю жизнь что надо. – Миша запнулся, его глаза стали влажными и очень детскими, как у нашалившего мальчишки. – Мам, прости меня…

– Что ты! Даже не думай! Я тебя не осуждаю, ну бывает, оступился, обманул кого-то. Мы все одинаковые – рождаемся и умираем, а то, что тебе выпало – можно даже за удачу считать. Такое не каждому дается.

– Но как же… Никто оттуда еще не вернулся, ни весточки. Только вот слухи про книгу эту. Думаешь, там есть что-то?

– До того, чтобы узнать это, техника еще не дошла, главное, добраться туда, а что там такое – на месте узнаешь. Я верю, тебе повезет. А если удастся какую весточку передать – я ждать буду, как и всегда.

Родные обнялись, рыдая в душе, а наяву подбадривая друг друга.

Через три дня Михаил Ситорский в группе других осужденных последний раз обедал на Земле. Он заказал по тюремной традиции свой обед сам: уху, котлету по-киевски, бутерброд с осетровой икрой и кофе по-турецки.

В 16:10 состоялась погрузка. Всех приговоренных к высшей мере наказания пристегнули по своим местам, проверили приборы и запасы провизии. Путь предстоял неблизкий.

В 16:30 подготовка была закончена. «Туристы», как называли заключенных, введены в состояние анабиотического сна на семьдесят восемь месяцев.

В 16:45 вход в ракету был запаян.

В 17:10 две пары любящих Михаила Ситорского глаз провожали ракету «М-503» в дальний, никому неведомый путь.

– Вот и всё. Надеюсь, у него что-то получится, не на этой планете, так на другой. Я спросить хотела, могу я на дело его взглянуть одним глазком?

– Оно в архиве уже, оттуда достать весьма проблематично будет. Может, я на словах вам передам что нужно?

– За что его осудили?

– Ах, это… Переводы банковские в онлайн-системе без налоговой отчетности. И, соответственно, без уплаты налогов.

– Как измельчал мир. Преступление – мизер, наказание – вышка.

Вера Гамаюн

Ожидание ментов

Лера потянула мужика за руку и помогла сесть. Человеческий смрад в смеси с запахом жидкости для снятия лака расходился от него во все стороны, как круги по воде.

– Кому-то позвонить?

Мычит.

– Чего? Говори четче.

– Не, – мычит. – Я бомж.

Упал на бок.

Ночью будет минус тридцать. Если она пройдет мимо – этот мужик труп. «Надо сдать его в вытрезвитель», – подумала Лера и вынула мобильник, но тот разрядился на морозе.

– Ну, конечно, – прошипела она. – Слышь, мужик, никуда не уходи. Я вернусь через десять минут.

Бомж вряд ли ее слышал. Он в отупении глядел на свою руку в драной шерстяной перчатке. В мутных глазах плескался ужас. Что он там видел, Кракена?

Лера добежала до подъезда и взлетела по лестнице, сосредоточенная, но окрыленная перспективой доброго дела. Поставила телефон на зарядку, включила компьютер, погуглила. Когда заряд достиг двенадцати процентов, Лера спустилась вниз и набрала номер.

– Экспертный отдел, – ответил усталый мужской голос.

– Что?

– Экспертный отдел.

– А это вытрезвитель? – бойко, но безнадежно спросила Лера.

– Вытрезвителя тут нет с две тысячи двенадцатого года.

– А вы не знаете телефон вытрезвителя?

– Вытрезвителей больше нет вообще.

– Как нет?

– Так. Их больше нет. Нигде. Никаких.

«Вы опоздали», – драматично повисло в воздухе.

Следующим Лера набрала районный отдел полиции.

– Здесь очень пьяный мужчина возле моего дома. Ночью он замерзнет насмерть. А вытрезвителей больше нет. Нигде. Никаких. Могу позвонить в другое место, только куда?

– Понятно, – ответила дежурная. – Мужчина в состоянии АО. Сидит или лежит?

– Сидит, но плохо.

– Девочку с алкашом куда? – спросила дежурная у кого-то.

Ответа Лера не расслышала. Дежурная записала данные и сказала ждать машину. Лера стала ждать, а бомж – понемногу трезветь на морозе и шевелиться.

– Сиди уже, – с укором сказала Лера. – Сейчас тебе помогут.

Бомж ерзал, ронял шапку, перчатку, бормотал. Он чувствовал, что мороз крепчает, и не собирался сдаваться смерти.

Отделение полиции – прямо за углом, но прошло десять минут, пятнадцать – и никого. Лера вышла в переулок, прислушиваясь к шороху шин, и подслеповато сощурилась на яркие фары иномарки у поворота, синие и раскосые, как глаза Меланьи Трамп.

Тем временем бомжу удалось сесть на корточки и удержать равновесие. Лера нахмурилась. Полиция вот-вот приедет, надо, чтобы он оставался на месте.

– Эй, не дергайся.

Она легонько толкнула бомжа в плечо. Тот смешно взмахнул руками и с криком «Й-ё!» опрокинулся назад.

– Сиди спокойно, карета уже едет. Отдохнешь в тепле.

Бомж злобно взвыл, затем заворочался и встал на карачки, в более устойчивую позу, но Лере все равно удалось его опрокинуть.

– Сиди уж.

– А с хрена тут сидеть?! – разобрала она в его негодующем мычании.

– Как это «с хрена»? – ответила Лера, потирая застывшие ладони. – Менты приедут, а тебя нет. Мне еще за ложный вызов платить?

Нажрался и жди, чего проще? Но бомж был не таков. Спустя несколько минут он с трудом встал на кривые ватные ноги. Сделал нетвердый шаг, как акробат под куполом цирка. Потом еще один.

– Стоять! – крикнула Лера.

Где гребаная машина? Сколько можно ехать пятьсот метров?!

– Я вызвала ментов, прыгаю тут на морозе с тобой! Оставайся на месте!

Он поскользнулся.

– Й-ё!

Потряс башкой. С силой ударил кулаком по скользкому асфальту, как раздосадованный шимпанзе.

– Вот и хорошо. Вот и сиди на жопе ровно.

Бомж глянул на Леру с ненавистью, собрал в кулак остатки воли. От напряжения на лбу вздулась вена.

– ЧЕ ТЕ НАДО ОТ МЕНЯ, КР-РЫСА?!

– Я тебе жизнь спасаю. Ты ж замерзнешь насмерть.

– ЧЕ-О ТЕ НАДО, КР-РЫСА?!

Правда, че мне надо, крысе?

– С-сучка др-раная…

Опять попытка встать. Лера потянула его назад за плечи, и бомж с ревом завалился.

– Я ТЕБЯ ЗАРЕЖУ!!! ГРЕБАНАЯ КРЫСА!

– Ты меня и не вспомнишь!

Он беспомощно сучил конечностями, как перевернутый жук, но стоило Лере отвлечься – снова встал. Упрямец делал шаг за шагом, его заносило то вправо, то влево, то мордой в чей-то капот, но он неумолимо уходил прочь. Этот ублюдок уходил.

«Черта ли мне уже терять», – подумала Лера, настигла алкаша и сделала ему сильную подсечку.

Вскрикнув и взмахнув руками, как крыльями, бомж приземлился на спину, на промерзший асфальт.

Лера вышла в переулок и прождала еще несколько минут. Вернулась во двор. Бомж, наконец, осознал тщетность сопротивления и лежал смирно, ждал ментов. Чтобы согреться, Лера начала пританцовывать и вприпрыжку наворачивать вокруг бомжа круги. Воображала, как скажется ментам: «Пока вы ехали – клиент чуть не уполз», и они все вместе посмеются.

– Не спи, замерзнешь. Скоро приедут.

Бомж не ответил, так и лежал на спине, шершавой рожей к звездам. Лера подошла ближе. В щелках опухших лысых век тускло блестели мутные глаза. Бледный рот в обрамлении седой щетины приоткрылся. Шапка съехала, прикрыв острый камень под затылком, и потемнела от крови. Лера протянула руку и ткнула бомжа в щеку, одновременно землистую и красную, царапанную, словно ее терли наждаком. В переулке квакнула сирена и красно-синие отблески мигалки из-за Лериной спины весело запрыгали по лицу мертвеца.

Знакомство

Проснувшись среди зимы с песком в глазах, он опустошил все свои запасы. И что-то было в том меду. Мак или еще более забористое дерьмо. Он так и знал, что те пчелы – неправильные. Занавес опустился, а когда поднялся – Пух обнаружил себя, яростно ревущего, на земле человека. Ревущего, как в тот раз, когда Тигра вздумал охотиться в его части леса. По загону с визгом носилась свинья, которую он чуть не задрал. Человек бежал к ним с ружьем. Встав на задние лапы, Пух приготовился встретить пулю и утащить человека с собой во тьму, но ослепшая от ужаса свинья сбила того с ног. Человек выронил ружье, оно зацепилось ремнем за свинячью шею и теперь болталось у свиньи за спиной.

Одним ударом Пух разломал ограду в щепки и бросился в лес. Свинья с ружьем неслась прямо за ним. В чаще он развернулся, и она врезалась ему в грудь, продолжая сучить ногами.

– Что тебе надо? – спросил Пух.

Свинья застыла, сделала шаг назад и испуганно завертела головой.

– Где я?! – завопила она.

– В лесу.

Свинья на миг лишилась чувств.

– Скоро Новый год! – воскликнула она, придя в себя. – Кристофер Робин будет меня искать!

– Конефно! – Из-за пня вышел маленький декоративный кролик. – Феть ты глафное праснисьное плюто.

– Нет, нет!

– Та, та…

Пух сел в снег и почесался.

– Я не могу жить в лесу, – заплакала свинья. – Я домашний поросенок! Я Пятачок!

– Хочешь на новогодний стол, Пятачок? – пожал плечами Пух. – Ты не один домашний зверь в этом лесу. Вот Кролик. Он был подарком для злой девочки, а теперь встречается с зайчихой. И еще есть старый осел. Знаешь, почему они живы?

Поросенок не знал.

– Потому что я взял их под свое крыло. Все здесь в курсе, что если тронут их, будут иметь дело со мной.

– Офлу это не осень-то помокло, – заметил Кролик.

– Осел лишился хвоста. – Пух закатил глаза. – А мог бы лишиться намного большего! Не ной. Думаешь, легко ему теперь? Волки уже задают неудобные вопросы…

При слове «волки» Пятачок опять упал в обморок.

– …а еще есть Тигра, и лучше вам не знать, какой он прыгучий. Со мной ты протянешь дольше, Пятачок. Но за это ты отдашь мне ружье.

Поросенок впервые заметил ружье у себя на шее, очень испугался и охотно вручил его медведю. Потом он всхлипнул и спросил:

– Что же, я больше никогда не увижу огоньков?

– Каких огоньков? – не понял Пух.

Все вместе они пошли обратно к кромке леса, к невидимой черте, у которой начиналась земля человека. Пятачок чуть не пересек ее, но вспомнил про новогодний стол и остался на лесной стороне. Притаившись за деревьями, они завороженно смотрели, как дом человека с вечнозеленой дверью сияет в темноте множеством разноцветных праздничных огней.

– Красиво, да? – вздохнул Пятачок.

– Да… – признал Пух. – Так же красиво, как будет, когда Винни Пух с ружьем даст всем в этом лесу просраться.

Виктория Хогланд

Сен-Тропе

Итак, место действия… Сен-Тропе. На сцене Адри. Относительно молодой и почти трезвый. Не обремененный тогда еще сомнительной русской женой и комплектом младенцев.

Есть там такое гламурное местечко, называется Tahiti Beach. Модный диджей, тусовка, все такое. И на этом пляже был крутанский бар. На крыше которого плясали девицы, очевидно не обремененные высокой степенью социальной ответственности. И фишка была в том, чтобы покупать бутылки шампанского и обливать хохочущих красоток. Прям картинка из «Великого Гэтсби», а в роли Леонардо Ди Каприо – мой будущий муж.

Занесло туда еще одного хлипкого рыжего голландца. Что это его соотечественник, Адри понял сразу, потому что рыжий притащил с собой бутылку самой дешевой «кавы» и умудрился растянуть ее на два часа. Писнет хлипкой струйкой пойла в девчонок раз в десять минут, а удовольствия на тысячу евро. И вдруг как-то он неловко повернулся и облил с ног до головы своего соседа по театральной ложе, упитанного парня родом из Арабских Эмиратов или еще дальше. Попал струей в лицо, не забыл пройтись душем Шарко по подмышкам, животу и в финале триумфально намочил плавки. Не в смысле свои от страха, а парня этого.

Тот отряхнулся, внимательно оглядел бедного голландца, достал телефон и куда-то позвонил. Через минуту около них материализовался огромных размеров афроамериканец, явно телохранитель. Адри, наблюдающий это все, уже начал прикидывать, во сколько ему обойдется доставка тела соотечественника на родину, и хорошо еще если отдадут целиком и сразу. Наш друг невинных наслаждений тем временем явно нервничал и безуспешно пытался извиниться на западно-овечьем языке вместо родного голландского.

Телохранитель перебросился парой слов с боссом и тоже начал куда-то звонить. Через несколько минут вдали послышался шум, и в нескольких сотнях метрах от бара приземлился… вертолет. Оттуда выкатились два брата-близнеца уже знакомого нам афроамериканца и направились к месту событий. Голландец начал синеть, поняв, что нехило попал. Весь пляж уже давно наплевал на сисястых сирен и азартно делал ставки. Сбросят с вертолета акулам? Насильно вольют ящик шампанского со всех сторон, чтобы неповадно было? Что будет-то? Братки взяли под локотки… нет, не провинившегося беднягу, который уже молитвы бормотал про себя, а пострадавшую сторону. И побежали все к вертолету, который вскоре поднялся в воздух и полетел в сторону моря.

Только голландца откачали вдовой клико от нервного срыва – снова шум лопастей. Возвращаются. Садятся. Из машины неторопливо выходит тот же парень. В ДРУГИХ ТРУСАХ. Летал на яхту переодеваться.

Адиль Юлдашев

Судьба маленького человека

Ипполит Сергеевич, учитель биологии, получал такую мизерную зарплату, что даже банкомат краснел и давился, когда тот пытался оплатить коммунальные услуги. В старомодном костюме, с чеховской бородкой и очками, напоминающими пенсне, он был похож на актера со съемочной площадки, где ставят «Дядю Ваню». Одним словом, человек из другого теста и другого времени.

Жизнь Ипполита текла беспросветно тошно, журча хроническим безденежьем и редкими романтическими всплесками, которые женщины расценивали как диковинные квесты с кринолиновым платьем и примеркой образа тургеневской девушки. Отголоски этих свиданий испарялись быстро, не нанося никому душевных травм и ущерба репутации Министерства образования.

Казалось, судьба Ипполита Сергеича была решена с момента зачатия, когда капризная яйцеклетка отбивалась от миллионов поклонников с кислым выражением лица и pH в районе четырех. Пройдя огонь, воду и фаллопиевы трубы, будущие овечкины, цукерберги и абрамовичи получали разворот и резкое: «Следующий!». Яйцеклетка, быть может, и сделала бы выбор, но из глубины цитоплазмы звучал голос Лабковского: «Ты достойна лучшего!». Поэтому – следующий, следующий, следующий… Но эта музыка не может быть вечной. Зачастую, между «Следующий!» и «Здесь кто-нибудь есть?» – всего одна песня. И когда в маточном пространстве зазвенела тишина, где-то вдалеке, еле виляя хвостиком, плелся лишь одинокий будущий Ипполит Сергеевич.

Это может показаться странным, но свое имя он получил в пять лет, когда отец, диванный этимолог, глядя на флегматичного сына, изрек: «Ну какой он, на хер, Алексей, с греческого „защитник“???» и переписал имя в свидетельстве о рождении. Ипполит, как собирательный образ Лукашина, Новосельцева и других придурковатых ботаников.

Так и шел по жизни Ипполит Сергеевич: с чужим именем и в чуждом ему времени. Каждый год страна плела ему кокон из прочных нитей ничегоневиденья, ничегонеслышанья и ничего от него независенья. Со временем широко шагать и размахивать руками становилось сложнее. Дышать свободно и глубоко – лишним. Убежище в коконе, как подстилка для алиби. Узреть несуществующее оправдание мерзости – главная черта русской интеллигенции. Совесть у нее, как кот Шредингера – никто не может сказать, жива она или нет. Титр антител к свободомыслию генетически высок с момента вакцинации тридцать седьмого года.

Ипполит Сергеевич избегал дискуссий, политики и непрофильных посиделок. Да так обложился профессией, что стал невидимкой для своих соседей, коллег и просто прохожих с улицы. Люди шли сквозь него по своим делам и к своим целям, должностям и премиям, и его легкое напоминание о себе – интеллигентное покашливание, не спасало даже учительскую от превращения ее в женскую примерочную и от обсуждения достоинств нового учителя физкультуры и недостатков старого трудовика.

Незаметность существования устраивала Ипполита Сергеевича и была как нельзя кстати: ни конфликтов, ни претензий, ни придуманной кем-то ответственности.

Даже сейчас, когда он шел по центральной улице, где третий день шло противостояние демонстрантов и полиции, на него никто не обращал внимания.

«Бота́ны супротив тарака́нов», – глядя себе под ноги, недовольно буркнул Ипполит Сергеевич и уже хотел проскользнуть к себе во двор, как вдруг услышал недовольный гул огромной толпы и пронзающие улицу и мозги истошные девичьи крики. Ипполит Сергеевич остановился и повернул голову. Несколько человек в черном, слегка согнувшись от удовольствия, лупасили дубинками что-то лежащее в центре их круга, откуда и раздавались уже затихающие женские крики. Толпа протестующих стояла в метрах пятнадцати, кричала: «Позор» и снимала происходящее на телефоны.

«Ну… так же… нельзя…», – подумал Ипполит Сергеевич, обращаясь то ли к толпе, то ли к избивающим жертву, то ли к чуждому ему человечеству.

И он пошел к ним. Пошел, поправляя очки. Гладиаторы, идя на смерть, поднимали над собой оружие и что-то кричали, самураи, чтобы избежать страха в бою, проживали смерть заранее, а Ипполит Сергеевич шел, поправляя очки. Просто поправляя очки. Когда он приблизился к людям в черном, его вдруг заметили. Причем все. Толпа вдруг затихла, «космонавты» перестали бить жертву и с любопытством подошли к нему.

«Ты хто, дядя?» – процедил один из блюстителей и неожиданно ударил учителя в челюсть. Ипполит Сергеевич упал. Перед глазами поплыли небо, облака, лица. Удары дубинками и берцами начали сыпаться со всех сторон. Сначала было очень больно, потом тело быстро обмякло и он уже ничего почти не чувствовал, кроме удара сапогом в левое подреберье, от которого в животе стало тепло, а в теле спокойно. Сознание появлялось вспышками, задавая один и тот же вопрос: «Ты кто, дядя, ты кто?»

– Я?.. Алексей, – успел ответить где-то в глубине себя Ипполит Сергеевич.

Получив ответ, сознание успокоилось и уже не возвращалось.

Про интеллигентного Аркашу…

Искусство требует жертв. Но почему оно выбрало именно восемнадцатилетнего Аркадия Рабиновича – непонятно. Не, ну почему оно выбрало скрипку для четырехлетнего Аркаши – понятно, почему предлагало любить себя каждый день по четыре часа занятий без перерыва, тоже понятно. Однако для чего именно Аркадия искусство делегировало на переговоры с местными гопниками, чтобы разъяснить разницу между скрипкой и контрабасом – непонятно.

Уже после первого предложения «Господа, это не контрабас…» обмен мнениями был закончен. Аркадий лежал на земле, смотрел на огромное небо, которое для левого глаза быстро начало сужаться до опции «ночь». «Бланш. Какое красивое французское название», – подумал он и с умиротворением закрыл здоровый глаз. Вокруг кипела дворовая жизнь. Где-то слева скрипели фальшивыми нотками раздолбанные качели, в песочнице шла очередная война за территорию и ресурсы, на школьном поле играли в мяч. Кстати, о футболе. Аркадий искренне не понимал, как можно, например, научиться играть на музыкальном инструменте, если в течение двух часов двадцать два бугая будут отнимать друг у друга скрипку, при этом пинаясь и изображая трупиков, если инструмент вдруг отобрали. Наверное поэтому, как не без основания полагал Аркадий, в российском футболе выходцев из интеллигентных семей можно было едва ли набрать на квартет.

– Ну что, внучок, пчелка укусила? – послышался голос сверху. Аркадий открыл здоровый глаз и увидел склонившуюся над ним старушку восточной внешности, с очень странными желто-зелеными глазами. – А хочешь стать сильным и никого не бояться? – продолжила она.

– Да! – не задумываясь ответил Аркадий и тут же обреченно вздохнул.

– А ты готов променять искусство в себе на смелость и отвагу?

– Да! – в отчаянии крикнул Аркаша и ударил кулаком по футляру со скрипкой.

– Закрой глаза, скажи «Без Булдырабыз», и все сбудется.

– Без Бул-дыра-быз, – медленно повторил Аркадий таинственные слова и опустил здоровое веко.

– Призывник Рабинович!!! Твою мать, здюк в бабьем сарафане! – Аркадий ошарашенно открыл глаз.

Он находился в военкомате, правда, был не в сарафане, а в одних трусах. В шеренге таких же «пчеловодов» с бланшами под одним глазом. Перед ним стоял и орал старший прапорщик Головко́, уже немолодой человек, сорок лет несущий на себе тяжкий крест неправильного ударения в своей фамилии.

– Повторяю… – (пауза). – Моя фамилия Головко́, нна, а голо́вка… – (очередная пауза), – это то, чем вы думаете, нна, когда голливудскую стыдобицу на порносайтах смотрите.

Как и подобает горячему апологету орфоэпии – старший прапорщик Головко никогда не позволял себе обсценной лексики. Он все матерные слова… проглатывал, причем почти полностью, поэтому во время пауз он слегка краснел и давился воздухом, хотя не исключен вариант, что он давился и матерными словами, потому что к сорока годам, как вы понимаете, его черепная коробочка уже была всяко переполнена. А огрызки слов типа: «ё…», «нна…», «…здюк» – это не мат, это фонетические хвостики, смысловые ниточки, за которые можно было вытащить при желании весь богатый и тщательно скрываемый внутренний мир старшего прапорщика Головко.

Рядом с Аркадием стоял Миша Кац, такой же худощавый юноша с заплывшим глазом. Как и Аркаша, совершивший дьявольский обмен искусства (в его случае – перевода иностранной поэзии) на смелость и отвагу. Слушая старшего прапорщика, Мише удавалось практически синхронно подыскивать созвучные его высказываниям цитаты великих людей.

– Ты у меня, Рабинович, будешь ОДИН… всю ночь очко драить! – орал Головко.

– В одиночестве человек часто чувствует себя менее одиноким. Байрон, – машинально тихо переводил Миша.

– Я из вас… дерьма гражданского, буду лепить вот этими руками настоящих солдат! – отчеканил прапорщик и гордо посмотрел на свои ладони.

– Сознание своего несовершенства приближает к совершенству. Гёте. – Миша продолжал жечь.

– Призывник Кац! Что вы тут бормочете, как в гостях у бабушки?

– А я бы, товарищ старший прапорщик, не отказался от такой зоны комфорта. Печка, бабушка. Как профит: пирожки с малиновым вареньем.

И тут старшина роты Головко выдал свой очередной шедевр, от которого выпали челюсти не только у призывников-ботаников, но и у Гёте с Байроном, понимающих, что скоро в их Великую Галерею Цитируемых ураганом ворвется еще один товарищ, на букву Гэ.

– Призывники! В зоне комфорта вас ждет не бабушка с пирожками, а дедушка Альцгеймер. Вне зоны комфорта – дедушка Паркинсон. И только пока вы в армии, вас ждут доблестные ракетные войска. Гордитесь, это единственные войска, где в солдатскую еду не добавляют бром.

Аркаша вздрогнул. Радиация и таблица Менделеева, все 24/365, как по расписанию – это к бабке не ходи. Добро пожаловать. Блин. Ну и где же здесь обещанные смелость и отвага? Тут же перед глазами всплыла таблица Менделеева, где в квадратике под номером 95 между Pu (Плутоний) и Cm (Кюрий) можно будет смело вписывать новый элемент Ak (Аркадий) с периодом полураспада – год. Аркаша так с ужасом и представил себя через год – полураспавшимся полулысым дембелем с вялым Тополем-М, который так и останется «просто М» на всю его дальнейшую жизнь. Аркадий испуганно посмотрел по сторонам и встретился взглядом с Мишей. В глазах того читался такой же репродуктивный страх.

Свой нынешний бланш под глазом студент филфака Кац получил от местной гопоты, попросившей у него спички. Миша машинально хотел процитировать Михаила Круга, Токарева или на худой конец что-нибудь из «Лесоповала», но вылетела, к несчастью, строка из Сафроновой:

А лисички взяли спички,

Подожгли слону яички.

Слон теперь, как видит спички,

Бережет свои яички

И на новые яички

Надевает рукавички.

– Поэт хренов, – угрожающе сказал один из спичконуждающихся.

– Не Хренов, а Сафронова, – машинально сострил тут же Михаил.

Удар в глаз был, в общем-то, ожидаемым, но от этого не менее сильным и четким. Миша лежал на земле, над ним склонился один из гопников и торжествующе произнес:

Десантник без спичек,

Как член без яичек.

Вся толпа начала дико ржать, а гордость всего филфака Михаил Кац с горечью осознал, что проиграл поэтическую дуэль первый раз в своей жизни без вариантов. И вот здесь, в военкомате, это воспоминание неожиданно прошибло его до седьмого пота. А если вместо слова «десантник» подставить «ракетчик», то быдлостих приобретает сразу зловещий и сакральный смысл. И слово «спички» здесь уже… лишнее.

Ракетчик – как член без яичек. Мишу передернуло. На филфаке мужику без яичек, как нетрудно догадаться, учиться смысла никакого, тогда уж лучше в Бауманку. На курсе Мишу все девчонки за глаза звали Николаем Чудотворцем, потому что в его руках оживали даже бревна. Блин, а тут – ракетчик. Он с тревогой посмотрел на соседа справа – Бориса Гаврилова, но тот безмятежно и с воодушевлением пережевывал новость про ракетные войска. А вот у парня слева, Аркадия, в глазах уже стоял ужас всех еще неродившихся будущих поколений, и руки машинально сложились ниже пояса в форме щита Капитана Америки.

Кстати, пару слов о Борисе Гаврилове, в девичестве Борисе Голдберге, да-да, в девичестве, потому что Боря, набравший море долгов и кинувший половину родного города, для заметания своих заячьих следов готов был поменять не только фамилию, но и пол. Однако перспектива отслужить год в какой-нибудь «звезде» нашей Родины показалась Боре более заманчивой и менее операбельной. Из всех долгов перед кредиторами Боря решил ограничиться только погашением долга Родине. Поэтому Боря Голдберг, а теперь уже Борис Гаврилов с удовольствием и неподдельной северокорейской радостью встретил новость о ракетных войсках. Воображение рисовало секретный лес, командный пункт и его, Борю, в боевой готовности нажать кнопку и решить судьбу какой-нибудь вражеской страны. Очень почетно и ответственно, хотя… если враги вовремя подсуетятся, то Боренька готов и на компромисс. Мирное небо, счастливые детские голоса. Недорого.

А вот Мишу, и тем более Аркадия, перспектива разменять музыкальные гаммы на гамма-облучение не прельщала никоим образом.

– Товарищ старший прапорщик, а можно выбрать не ракетные, а, например, десантные войска? – робко и с тревожным ожиданием спросил Аркаша, продолжая, на всякий случай, руками бережно охранять покой будущих поколений.

– Рабинович, ну ё твои верхние полушария. Ты на себе посмотри. Какая из тебя, нна, десантура, нна, с таким бараньим весом. Вот сбросят тебя с парашютом над линией фронта, и если ветер занесет в тыл противника, то расстреляют как диверсанта, а если в наш тыл, то как дезертира. – Настроение прапорщика постепенно окрашивалось в философско-снисходительную палитру, речь текла уже мирно и безмятежно, и ничего не предвещало беды.

Как вдруг один из десяти призывников в шеренге, желая что-то спросить, произнес это:

– Товарищ старший прапорщик Голо́вка, а разре… – и осекся, как будто невидимая гильотина отрезала ему язык прямо на букве Е. Лучше бы она это сделала раньше – до неправильного ударения в фамилии старшины роты, а еще лучше – раньше, где-нибудь в классе восьмом, сразу после «звони́т, а не зво́нит». То, что орфоэпия, наука о правильном произношении слов – это наука, написанная кровью, старший прапорщик Головко начал доказывать незамедлительно. Сначала он, как осень в ракетных войсках, за секунду стал багровым и минуту ничего не говорил, а только молчаливо хватал воздух ртом, наполняя беззвучно свою черепную коробку обсценной лексикой.

Месть была жестока. Причем сразу для всех десятерых. Как в Золотой Орде. Облажался один, башку отрубали всему десятку. В армии это главный воспитательный прием для провинившегося. Важно не наказание, которое он получит от начальника, а то, что с ним сделают вечером остальные девять негритят. В нашем случае это даже было страшно представить. Под звуки марша «Прощание славянки» лица неславянской внешности многонационального подразделения в трусах, с ведрами и тряпками были отправлены на устранение Всемирного Потопа в военкоматовский сортир. Если вам кажется, что после туалета для посетителей в полку ДПС или единственной биотуалетной кабинки на всероссийском фестивале пива вы видели всё – вы глубоко заблуждаетесь. До военкоматовского туалета. Вы. Не видели. Ничего. У жильцов близлежащих к военкомату домов есть народная примета. Если в воздухе стоит запах хлорки – значит, старшину роты снова кто-то назвал Голо́вкой. А Головко хлорки для такого случая не жалел. От такой концентрации из туалета сбегали не только все бактерии и вирусы, но и молекулы кислорода.

Прошло два часа. Многонациональное и многострадальное подразделение продолжало переносить все тяготы и лишения воинской службы. Хлорка была везде. В глазах, носах, на коже и даже уже начала отравлять мысли.

– А может все вернуть назад, Без Булды… блин, как там, – кашляя и выжимая тряпку, вслух размышлял Аркадий.

– Блин, тебя тоже бабка сюда перенесла? – вдруг разволновался Миша. – Без Булдырабыз, она сказала.

– Без Булдырабыз, верните нас назад, пожалуйста, – чуть ли не хором, как мантру, начали повторять раз за разом Аркаша и Михаил.

Не помогало.

– Блин, а что это обозначает? – задумался Аркадий.

– «Мы можем»! – вдруг встрял Алмаз Байрамгулов, призывник из Башкирии.

Было непонятно, то ли у него бланши под обоими глазами, то ли он все-таки «пчеловод» с рождения. Поэтому, что ему удалось поменять на смелость и отвагу, оставалось для всех загадкой.

– А как будет «мы не можем»? – задумался Михаил.

– Без Булдырмайбыз.

– Без Булдырмайбыз! – громко крикнули Аркадий и Михаил.

Вдруг в туалет вбежал дежурный и приказал всем срочно строиться для сверки личных дел. Аркаша и Миша с надеждой переглянулись.

В коридоре стоял подполковник секретного отдела со стопкой документов.

– Иванов.

– Я.

– Гаврилов.

– Я.

– Рабинович.

– Я.

– Хм. Рабинович? – как-то удивленно повторил секретчик и отложил личное дело вниз стопки.

– Байрамгулов?

– Я.

– Кац.

– Я.

– Кац? – еще сильнее удивился подполковник. – Так… всем разойтись.

Через двадцать минут в туалет зашел старший прапорщик Головко и громко рявкнул:

– Рабинович, Кац – на выход. Одевайтесь в свою гражданку и домой. Закончилась ваша служба в ракетных войсках, дрыщи. Так и уйдете девственниками, не испытав дембельского оргазма…

Как-то не особо проникшись масштабом такой утраты, Михаил и Аркадий бросили тряпки и направились к выходу. Они шли мимо охреневших, с щетками и ведрами в руках будущих защитников Родины, в глазах которых, кроме хлорки, стояло невыносимо горькое сожаление о недостаточной интеллигентности своих фамилий.

Прошло два месяца. Москва. Международный конкурс имени Чайковского. Номинация «Скрипка», финал. Аркадий Рабинович играл каденцию Витольда Гертовича, которую ни в Советском Союзе, ни в России ввиду невероятной сложной техники не исполнял никто. Зал замер на полувдохе, а великие композиторы на портретах, наоборот, задышали часто и взволнованно.

Скрипка пела и создавала в воздухе невероятную палитру звуков, казалось, само волшебство управляет смычком Аркадия, а где не хватало волшебства – Аркашу подстегивал до сих пор стоящий в голове запах хлорки. Последняя нота, как контрольный выстрел – зал выдохнул и взорвался аплодисментами. Все встали. За исключением пожилой дамы восточной внешности со странными желто-зелеными глазами. «А из него будет толк, – улыбнулась она. – Без Булдырабыз»

Жука Жукова

Про бизнес

Моя знакомая Лола – бизнесвумен.

Ее позвали на конференцию, она должна рассказать миру «как раскрутить собственный бизнес при помощи инстаграма[5]».

Я тоже приглашена, сижу в первом ряду и подбадривающе ей улыбаюсь.

Она про все рассказывает.

Сперва строго говорит о том, что в основе всего лежит… этот, как его там… качественный контент. Потому что если фотографии в инстаграме не качественные, то и смотреть его никто не будет. А если смотреть никто не будет, то и шмоточки вашего дизайна никто не купит. Поэтому девочки, берем ручки и записываем – контент наше все.

* * *

Мы познакомились в поезде. Вместе плацкартом из Набережных Челнов в Москву путешествовали.

Я – из командировки, Лола – покорять столицу. В руках небольшая сумка, чуть-чуть исподнего и переобувка, на случай, если сразу в клуб.

Красивая и предприимчивая. Мама съехалась с очередным бухариком – назад дороги нет, а жить негде.

Хорошая девчонка, прицелы сбиты, но в общем правильная и смешливая. Я ее к себе пригласила, туда-сюда, а там посмотрим.

Она гостеприимством не злоупотребила, но это сразу понятно было.

Довольно быстро подцепила себе дядю с пузой и к нему переехала.

Но ко мне часто приходила, за советом. Деньги есть, грудь недавно сделала, в фитнес по пять раз в неделю, но ей хотелось большего. Она хотела быть, как его там… самодостаточной! Значительной, состоявшейся.

И еще очень хотелось поразить дядю с пузой. Он хорошо к ней относился, но как-то несерьезно.

Я ей посоветовала – арбайтен. Труд сделал из обезьяны человека.

Она довольно быстро нашла работу – официанткой в баре напротив. Училась подавать-наливать, кружки била тоннами, но старалась. Чаевые получала хорошие. Но это для простых смертных хорошие, а для Лолы – «если так пойдет, то в конце месяца смогу сама оплатить спа-процедуру».

Ее дядя, наверное, гордился ею. Целых пять дней. Потому что на пятый она поругалась с посетительницей, обозвала ту дешевой сучкой и вылила на голову бокал «Архны».

Дядя пригнал разруливать. Чуть пробашлял, забрал заплаканную Лолу, успокаивал, обещал, что, если что, – он этот бар подарит Лоле и тетку эту в виде чучела при входе. Но Лоле уже наскучило.

Пару месяцев приводила себя в порядок, а потом устроилась в курьерскую доставку. Чтобы лабутены не стоптать, взяла у дяди «лексус» и водителя. Там целый месяц пропахала. Туда-сюда, туда-сюда, как челнок по Москве – в таких районах побывала! Живут же люди и не на Садовке!

Но все же мелковата должность для нее, такой не козырнешь при встрече. И дядя удивился, когда подбил все дебеты – водитель, тачка, антистрессовая терапия… недешево ему работящую Лолу содержать.

Лола силы на Бали восстановила и снова в работу с головой. Магазин цветочный – то, о чем мечтает каждая девочка. Там тоже не сложилось, цветы вяли, а деньги за них не возвращали.

Дядя с пузом снова налетел на бабки. Но он мужчина, вздохнул, заплатил по счетам, успокоил.

Лола системно к своим неудачам отнеслась. Пошла на тренинг и наняла коуча. Разложила свои провалы по науке. И вот что выяснилось – ничего не перло, потому что не от души и не для души.

А вселенная, оказывается, ждет, когда ты начнешь развивать свои сильные стороны! И не воздаст по заслугам, пока ты как лосось против течения.

Самой сильной стороной Лолы была сторона фасада.

Поэтому Лола завела себе фотографа, стилиста и блог.

Каждый день не покладая рук скупала в магазинах одежду, наряжалась, красилась, фотографировалась.

Но никто не подписывался. Так, пару телок-подруг, несерьезно.

Лола проштудировала Яндекс по запросу: «как раскрутить соцсеть» и наняла пиарщика и сммщицу.

Они взяли у дяди еще денег, и вот тут-то дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки. Количество подписчиков росло.

Лола наняла дизайнера и съездила в Китай, договорилась о пошиве своей линии. Хотела в Италии отшивать, но ейный дядя сказал: «Баста. Я столько в тебя вложил, разумеется, было бы жалко расстаться с инвестициями, но мне дешевле слетать бизнес-классом в Набережные Челны и привезти оттуда пяток новых Лол. И помоложе».

Лола притихла, смиренно склонила голову: «Китай так Китай».

* * *

Впрочем, я отвлеклась. Девочки на лекции внимательно слушают Лолу и всё подробно конспектируют. Я не спорю: контент в инстаграм безумно важен. Но им полезнее было бы узнать: где найти такого дядю.

Про это я бы и сама послушала.

Александр Бессонов

Месть композитора

Валентина Петровна всегда приходила на работу за пятнадцать минут до начала рабочего дня. Конечно, скажет читатель, работа интересная! И я полностью с вами соглашусь: работа секретарем районного суда очень интересна.

Этот день начинался необычно: перед дверью в ее кабинет сидел мужчина. Рядом с ним стоял продолговатый предмет в чехле. Валентина Петровна с ходу решила расставить все по местам:

– Вы кто?

– Еремеев Дмитрий Игоревич!

– В чехле ружье или бомба?

– Гитара, – ответил, как мы уже с вами знаем, Еремеев Дмитрий Игоревич.

– Мы открываемся через пятнадцать минут.

– Знаю. Подожду. Он должен за все ответить!

Ровно в 8.30 в кабинет Валентины Петровны зашел уже знакомый нам мужчина с гитарой. Валентина Петровна сказала:

– Слушаю!

– Я хотел бы подать заявление на одного человека. Он подлец.

– Хорошо. Разберемся. Заявление подается по месту проживания человека, на которого вы хотите подать иск. Где он живет?

– Ох. Я, право, не знаю. – Стало понятно, что Еремеев растерялся.

– Ну, значит, не подаем?

– Нет! Он должен ответить! Он ее украл! Пишите. Великобритания. Лондон.

– Ну, голубчик, значит, вам туда надо ехать. И в лондонский районный суд подавать.

– Елки-моталки. – Мужчина погрустнел.

Валентине Петровне стало его немного жаль, и она предложила:

– Давайте подадим по вашему месту прописки. Я надеюсь, вы не в Лондоне прописаны?

– Нет, конечно. Улица Боженко, 26.

– Пишите!

Мужчина взял бумагу и ручку и стал писать. Неожиданно он прервался и спросил:

– Скажите, а Стинг на английском или на русском писать?

– А это кто?

– Это подлый вор! Он украл у меня песню!

– На русском! – почему-то ответила Валентина Петровна.

Валентина Петровна была заинтригована. После того как мужчина написал заявление, она решила прочитать его вслух.

– Певец и композитор Стинг из Лондона, Великобритания, наглым образом украл в 1992 году у Еремеева Дмитрия Игоревича, проживающего по адресу улица Боженко, дом 26, город Анжеро-Судженск, песню «Шейп оф май харт». Я сочинил ее в палатке, во время похода по Горной Шории. Прошу засудить его.

День обещал быть интересным. Валентина Петровна откинулась на спинку стула и сказала:

– Прямо украл?

– Конечно, вот послушайте. Вот его версия, – Еремеев включил на телефоне песню на английском языке.

Когда песня закончилась, Еремеев расчехлил гитару и сыграл «оригинал». Песня Валентине Петровне очень понравилась. У Еремеева даже было лучше, так как иногда вместо английских слов автор пел русские «Родина», «перевал», «спальник», «чаёк».

Валентине Петровне настолько понравилось исполнение, что она предложила Еремееву чай с коньяком. Еремеев от чая отказался, а от коньяка – нет. Они выпили вместе. Валентина Петровна попросила сыграть еще что-нибудь. Еремеев ответил:

– Тоже моя песня. Но я на Леонида не в обиде. Он талантливый. Ну своровал и своровал.

Он исполнил песню Агутина «На сиреневой луне». Валентина Петровна была под таким впечатлением, что приняла заявление от автора и пригласила свою подругу – судью из соседнего кабинета с бутылкой дербентского коньяка. Выпили еще. И Еремеев еще раз спел сворованную Стингом песню. Женщинам так понравилось, что они захотели подать на розыск вора в Интерпол. Но чуть протрезвев, решили сделать то, что в их силах.

Суд над Стингом состоялся в этот же день. Ответчик в суд не явился. Судья зачитывала вердикт заплетающимся голосом под аккомпанемент Еремеева. Стингу запретили исполнять песню «Шэйп оф май харт» в Анжеро-Судженске. Справедливость восторжествовала. Чтобы это отметить, пришлось еще раз сходить в магазин.

Гладиолусы

Как-то раз в семье мальчика по имени Степан разразился большой скандал. Причиной стали пять гладиолусов, которые он сорвал с клумбы прямо перед домом, возвращаясь из школы. Цветы Степан подарил маме со словами: «Мам, с обычным вторником тебя!»

Мама была настолько растрогана поступком своего сына, что молча обняла его и тихонько заплакала, не уточнив историю появления букета.

Через тридцать минут в их квартиру влетела разъяренная соседка с криками:

– Тамара, твой Степан совсем сдурел? Где он?!

– Валентина Петровна, вы успокойтесь, пожалуйста. Что случилось? Хотите чаю?

– Он мои цветы выдрал! Я, как на каторге, вкалывала всю весну, чтобы наш двор выглядел прилично! А этот паршивец!.. А с чем чай?

– С мелиссой, душицей и вареньем из черешни.

Соседка моментально оказалась за кухонным столом.

– Ты представляешь, пять самых красивых цветов сорвал! Гладиолусов! Они же все лето силу набирали, в августе чтобы зацвести.

– А хотите запеканку творожную? Только что приготовила!

– С вареньем?

– Да!

– Чуть-чуть. Я ж худею. Но, чтобы тебя не обидеть, попробую.

Тамара поставила перед соседкой тарелку с одним куском запеканки. Соседка продолжала возмущаться:

– Я как папа Карло на этом газоне пашу… Тамара, так ты еще пару кусочков положи. И варенья побольше.

– Конечно, Валентина Петровна, – Тамара доложила пару кусков, сверху щедро полила вареньем из черешни, налила чаю.

Соседка уплетала за обе щеки.

– Ох, как вкусно! Нет, Степа парень, конечно, хороший. Мне тогда с этой клумбой дурацкой помогал. Вскопал по весне ранней.

– Валентина Петровна, я забыла. Мне же свекровь передала немецкий горький шоколад. Мы его не очень. Зато в нем мало калорий. Попробуйте, а если понравится, всю плитку забирайте.

– Тамарочка, ну если ты настаиваешь… Пару раз Степушка воду мне носил. Поливали мы цветочки. Да и луковицы гладиолусов он сам купил. Мальчик очень вежливый, воспитанный. Да, что говорить, дети же – зеркало своих родителей.

Валентина Петровна доедала пятую дольку шоколада.

– Валентина Петровна, я забыла – у меня же настойка на кедровом орехе есть. Только вот сделала.

– Полезная?

– Не то слово! Сосуды расширяет. Кедр – самое благородное дерево! Вот!

– Тамара, а ты знаешь – Степа мне как внук! Люблю его! За Степушку! – сказала соседка и залпом выпила настойку.

– Еще?

– Ох, чувствуется, здоровье прям пошло! Ну, можно еще граммуличку. Тамара, скажу честно, я бы эти цветы сама срезала и на рынке нашем продала алкашу какому-нибудь. А Степа матушке родной принес! Как же я тебе, Тамара, завидую. Давай еще одну – и пойду!

Соседка выпила, взяла оставшийся шоколад и стала обуваться. В это время с работы вернулся отец семейства.

– Валентина Петровна, добрый вечер!

– Ну здравствуй, Миша. Явился – не запылился. И не стыдно тебе?

– Что такое? – удивился муж Тамары.

– Цветы где? Эх ты, сухарь!

– Какие цветы, не понимаю?

– ТВОЕЙ ЛЮБИМОЙ ЖЕНЩИНЕ! Галантным манерам лучше бы у сына поучился! – буркнула соседка и ушла, громко захлопнув дверь.

Письмо Деду Морозу

Привет, дорогой Дедушка Мороз. Меня зовут Полина, я учусь во втором классе. Начну сразу по делу: милый дедушка, подари маме новый сотовый телефон, чтобы она мне подарила свой старый. Теперь объясню почему. Все просто – моя мама самая красивая! Ну и классная… Как и ты! Если не хватит денег, прикладываю все мои накопления – пятьсот пятьдесят рублей.

Если подаришь спортивный костюм, то я разозлюсь и напишу президенту Дедов Морозов, он тебя оштрафует или лишит премии. Я бы на твоем месте подумала, попереживала бы. А почему у тебя в прошлый раз были папины ботинки?

Уже почти год мы с мамой живем вдвоем. Как говорит мама: «Папе надо какое-то время пожить одному». Уже год! Нам так-то нормально вдвоем, но иногда мама смотрит в окно часами, а потом плачет. На выходных меня в съемную квартиру берет папа. Он очень добрый и хороший. Подари ему что-то мужское, например молоток. Он тоже вначале радуется, играет со мной, а потом замолкает и тоже в окно начинает смотреть и вздыхать. Чего они там увидели?! Человека-паука, Киркорова – что?

А что самое интересное, как только я возвращаюсь к ним обратно – каждый расспрашивает, как живет другой. Алё, они что, не могут друг у друга спросить? Я, конечно, многое от себя добавляю. Например, что мама научилась летать. Невысоко, правда, десять сантиметров от пола пока, но это помогает ей меня контролировать с уборкой этой тупой. Только кофту на пол брошу – она тут как тут.

Маме я рассказываю, что папа стал бессмертным. Может ножи глотать и волосы на себе поджигать, когда нет денег на парикмахерскую. Они оба ржут, потом обнимают меня. Я, конечно, понимаю, что они сильно поссорились, не разговаривают, но не год же… Я вот максимум пару часов могу выдержать.

Дедушка Мороз, будь человеком, плиз, или кто ты там… Я фильм смотрела, что в Новый год старые обиды остаются позади. Мне ничего не надо. Ну помири ты этих непутевых! Ребенок я, а ведут себя по-детски – они. Пап, она же, блин, любит тебя…

Сергей Тюнькин

Права

На днях гаишник останавливает:

– Вы, – говорит, – пересекли двойную сплошную линию и двигались перпендикулярно движению, да еще в районе пешеходного перехода. Что будем делать?

– Да, – отвечаю, – пересек. Ну и что такого? Я всегда так делаю.

– Да вы к тому же выпивши.

– Да, выпивши, имею право – на дне рождения у друга был.

– Кстати, насчет прав – предъявите.

– Какие права? У меня одни обязанности.

– Нет, я права у тебя заберу.

– Не сможешь.

– Почему?

– Мои права защищены конституцией. Правда, реальным из них осталось только право выпить – а все остальные стали исключительно обязанностями.

– А номер где твой? Уже кто-то до меня снял?

– До тебя. Был у меня номер – пять лет назад «хозяин» снял, когда я из лагеря откинулся.

– А страховка-то хоть у тебя есть?

– Есть, конечно. Я подстраховался.

– Какая у тебя? КАСКО?

– Нет, каска – это для мотоциклистов страховка. Правильно «шлем» называется. А моя страховка в холодильнике стоит.

– Как это?

– А вот так. Завтра проснусь утром – голова болит, руки трясутся, трубы горят… А у меня в холодильнике четвертинка холодненькая.

Теперь вот думаю, а стоит ли вообще права покупать и машину, если к пешеходам так гаишники придираются, и что будет, когда стану автомобилистом и выеду на большую дорогу.

Константин Хабенский

Школьные истории

Те, кто со мной знаком, знают, что я, скорее, слушатель, чем рассказчик. Поэтому мои школьные истории тоже будут выглядеть как попытка прислушаться к самому себе спустя много лет… прислушаться к ярким воспоминаниям, которые до сих пор остались в моей памяти из прекрасной школьной поры.

* * *

Ленинград. Нас, первоклассников, принимают в октябрята!!! Я чувствую какой-то новый этап в моей маленькой жизни! На груди значок с изображением Володи Ульянова (Ленина), а изнутри грудь разрывает невероятное светлое чувство, которым очень хочется с кем-нибудь поделиться.

Я стою весь такой переполненный чувством в рекреации школы. Рядом кучка старшеклассников.

Один из них подходит ко мне, улыбается, поглядывая на свою компанию, я ему тоже улыбаюсь, светясь от торжества момента сегодняшнего дня. Он спрашивает: «Ну что? Октябренок теперь?» Я отвечаю: «Да!!!»

В этом ДА было все! В том числе и то, что мы теперь одна большая школьная семья…

Он продолжает с улыбкой смотреть на меня, потом очень быстро набирает слюну во рту и плюет мне прямо в лицо… компания его дружбанов начинает ржать и быстро уходит с места осквернения октябренка.

И вот стоит октябренок, изнутри распираемый светлым чувством, а с фасадной части оплеванный табачной слюной старшеклассника. Стоит в полной растерянности в городе Ленинграде, со значком маленького Ленина на груди и по инерции, еще не веря в происходящее, продолжает улыбаться…

P. S. И все-таки светлое чувство победило, иначе как объяснить спустя три года такое бешеное желание стать пионером?

Но об этом чуть позже.

* * *

Первый класс. Зима. Я уже в городе Нижневартовск. Здесь снег выпадал в сентябре и таял только в середине мая… то есть были только зима и лето, без осенне-весенних кружев. А ведь осень и весна – самое лучшее время для хандры и любви! А я влюблен по уши в девочку из моего класса.

Имени ее я не помню, но образ сохранил. Я смотрю на нее из окна своей комнаты в одноэтажном «бамовском» домике. Она гуляет, волоча за собой санки, и поглядывает на меня. Я машу ей рукой. Фоном играет песня «Не было печали, просто уходило лето…» в исполнении группы «Веселые ребята». Идиллия? Идиллия!

Но, если посмотреть со стороны на все это, то никакой девочки на улице нет. Маленький Костя, раздираемый первой любовью, часами стоял у окна под аккомпанемент ВИА «Веселые ребята», махал в окно, представляя, что машет девочке, но так и не решился за три с половиной года подойти к своей первой любви. Любовь жила в нем и с ним же улетела обратно в Ленинград.

* * *

Тот же Нижневартовск. Я классе во втором или в третьем хожу в полуподпольную студию карате. Мы отжимаемся на кулаках, стоим на коленях на рисе, кидаем друг в друга теннисные мячи, тренируя реакцию… одним словом, познаем внутреннюю красоту и воспитываем силу духа.

После занятий нас поджидают местные гопники и со словами «Эй, каратисты, идите сюда» начинают нас бить. Это происходит регулярно, раз в одну или две недели на протяжении полугода.

Через полгода на традиционное «Эй, каратисты» мы (нас было человек шесть-семь) синхронно исполняем первое ката (последовательность движений нападения и защиты, если проще, то бой с воображаемым соперником).

Гопники, то ли под впечатлением от нашей «хореографии», то ли увидев, что в наших глазах пропал страх, решили ограничиться словесной матерной артиллерией. Они сплюнули и гордо ушли в дальнюю даль искать других начинающих каратистов.

Кстати о драках. Я в школе дрался раза три, не больше. Это случалось только тогда, когда меня доводили до белого каления… тогда я бросался в бой, несмотря на разницу в возрасте и весовой категории, без оглядки!

Остальные раз десять или пятнадцать (не считая время занятий в студии карате) меня просто били, а я не давал сдачи, потому что считал (и до сих пор считаю), что бить человека по лицу нельзя… если, конечно, он не довел тебя до белого каления. Или, как принято сейчас выражаться, не перешел красную линию.

* * *

Итак, вернемся к светлому чувству оплеванного октябренка. Теперь я рвусь в пионеры! Но в самые первые ряды вновь испеченных «взвейтесь кострами» я не попадаю… Причина – длинная челка!

Меня стригла мама, сама. Стрижка называлась «Аленушка», но мама называла ее «а-ля Мирей Матье». Хотя, мне кажется, она скорее походила на «а-ля Джон Леннон в самые хитовые времена», потому что челка закрывала не только лоб, но и частично глаза… Одним словом, леннонов и матье в пионеры не брали. Очень было обидно, и очень хотелось иметь в арсенале красный галстук.

Я пришел домой, взял канцелярские ножницы и срезал челку справа налево по диагонали (у меня даже фотография где-то сохранилась). Вернулся в школу. А до школы было минут тридцать ходьбы на лыжах, чтобы вы понимали мое упорство! И спросил: «А так возьмете???»

P. S. Я думаю, что главная причина таких ситуаций в том, что я родился под созвездием Козерога. Это созвездие до сих пор подкидывает мне руководства к действию, такие, что у многих людей глаза становятся как и у тех, кто тогда принял меня в пионеры.

* * *

Классе в шестом я начал запоем читать Александра Дюма, Фенимора Купера, Рафаэля Сабатини, Майн Рида, Мориса Дрюона, Джека Лондона и так далее… Пропитавшись насквозь этой замечательной литературой, я сел писать мой ответ классикам приключений! Решил, что поэма подойдет лучше всего.

В конце зимы я начал рифмовать тексты о благородной крови, шпагах, интригах, лошадях, пистолях и красавицах. Месяца полтора я упорно этим занимался, но весна в том году началась очень рано, и я сбежал от своего незаконченного бестселлера во двор, гонять мяч и сбивать колени об асфальтовую спортивную площадку…

* * *

Ленинградская школа номер 486. Седьмой класс. Я участвую в школьной самодеятельности. Даем сцену из Гамлета на большой (и единственной) сцене актового зала. Я играю Гамлета на английском языке! Не могу сейчас вспомнить, какую именно сцену мы разыгрывали. Помню точно, что половины выученных мною слов я не понимал абсолютно… НО! Но, друзья мои! На мне джинсы и свитер, почти такой же, какой был у Высоцкого в спектакле на Таганке! А что еще надо для исполнения роли Гамлета?!

* * *

Я не знаю, как сейчас, а раньше у нас был предмет под названием НВП. Начальная военная подготовка. Нас учили разбирать и собирать автомат Калашникова, быстро надевать противогазы и сидеть в них до одури и, самое главное, если мы увидим «грибок ядерного взрыва», обязательно ложиться ногами в его сторону (гарантия стопроцентного спасения). Одним словом, я со школы готов к любым ядерным катаклизмам!

Преподавал этот предмет нам мужичок пенсионного возраста, ветеран, немного контуженный то ли во время войны, то ли уже в мирное время…

Вот один из монологов, которым он разразился, чтобы объяснить нам, что мы все дебилы:

«Нас прижали к болоту. Отступать некуда. А впереди немцы. Всё ближе и ближе. Командир командует: „Вперед! На прорыв!!!“ И все побежали прорываться… А я – хрен! – (Слово он произнес менее литературное.) – Я за камешек спрятался и думаю: „Все равно ведь обратно прибегут“. И действительно минут через пятнадцать прибежали обратно. Правда, не все обратно прибежали… Так что С ГОЛОВОЙ ко всему подходить надо, ребятки! С ГОЛОВОЙ!!!»

Как они тогда вышли из окружения (или в плен попали), он нам уже не рассказывал… но я в этот момент для себя понял, что война бывает и такая, а не только как о ней написано в учебниках и книжках про пионеров-героев…

* * *

В комсомол меня не приняли. Причина – заполнял дневник чернилами разного цвета! Да уже не очень-то и хотелось. Я тогда подумал, если эти ребята придираются к такой ерунде, обращая внимание на цвет чернил, а не на содержание написанного этими самыми чернилами, то нам с комсомолом явно не по пути.

Через год-полтора комсомол развалился. А вслед за ним и страна под названием СССР. Я думаю, разноцветные чернила сыграли непоследнюю роль в этом процессе…

* * *

В то время, как все получали среднее образование за 10 лет, я умудрился потратить на это 11 лет. Поясню: 8 лет в школе, а потом 3 года в техникуме авиационного приборостроения. Когда я наконец-то утвердился в том, что техническая профессия – это не мое, сдав все экзамены за третий курс техникума, я попросил выдать мне свидетельство о среднем образовании (так как все дисциплины средней школы были мною пройдены за три года в техникуме). Но мне отказали, предложив доучиться шесть месяцев, за которые я должен был пройти практику и получить диплом специалиста. Я был настроен категорично и ушел… ушел в вечернюю школу рабочей молодежи сдавать экзамены экстерном.

Я учился хорошо, поэтому проблем с экзаменами не было… кроме сочинения. Одна из предложенных тем была «Современная поэзия». Я написал сочинение «Современная рок-поэзия». К тому времени я уже неплохо был знаком с Ленинградским, Свердловским и Московским рок-клубами… Сочинение у меня отказались принимать, так как я отошел от темы. Сказали, чтобы ждал вердикта главной литераторши вечерней школы. И вот я сижу один в классе и жду, когда придет эта самая литераторша. Я почти час ждал. Потом в класс вошла, а точнее вползла старенькая сутулая бабулечка. Я понял, что шансов нет, и стал думать, на какую тему переписывать сочинение заново.

Бабулечка прочитала все до конца, потом посмотрела на меня сквозь толстенные диоптрии и сказала: «Вы знаете, молодой человек, я ведь тоже очень люблю БГ».

Выражаясь профессиональным киноязыком, то, что она сказала, и то, как она выглядела, – это был полный несинхрон! Полнейшая несостыковка!!! Поэтому я сразу не понял и переспросил ее: «Что?»

Она сказала: «БГ. Это Борис Гребенщиков. Вы что, не знали?» Я выдохнул, улыбнулся и ответил: «Знали».

P. S. Я получил диплом о среднем образовании в вечерней школе рабочей молодежи и дальше пошел по жизни в поисках дела, которым бы я хотел заниматься.

* * *

Может быть, многие из этих историй не совсем про школу, но они из школьной поры. Лет семь-восемь назад я оказался рядом с моей ленинградской школой номер 486 и увидел, как выросли маленькие березки и клены, которые мы сажали в пятом классе на субботнике. Теперь они смотрели на меня, на крышу школы, на детишек, которые заходили внутрь… смотрели уже с высоты своих прожитых лет-колец…

Юлия Камильянова

Акула

Антон никогда не хотел стать акулой. Его увлекала простая жизнь на природе, в красивом доме, с кучей детишек, и чтоб жена в выходные пекла черничный пирог и угощала соседей.

Жену Татьяну в отпуск он тянул в деревню на быструю реку Сосну, лежать на песочке и глазеть на местных птах, пятками задевать нагревшуюся июльскую воду и лениво поправлять дымящийся костерок. А в костерке – печеная картошка, а рядом холодное пиво. Но Татьяна, однажды съездив туда с Антоном, сказала, что мечтает о подводной охоте на Гавайях. Антон был немного разочарован. Отсюда, из небольшой деревухи под Ельцом, была его мама, да и родня вся тут.

На работе Антон был очень терпелив. Он был профессиональным программистом и прошел курс известного психотерапевта, обучавшего гипнозу. Способность гипнотизировать людей голосом Антон заметил у себя еще в детстве. Стоило ему что-то сказать хорошо поставленным голосом, даже не очень громко, все его друзья слушались и делали, как он говорил. Мама считала, что из него бы вышел хороший военный командир. Но армию Антон не любил, отслужил там без особой охоты после физтеха. Хотя его оставляли в аспирантуре, он не согласился. Антон хотел зарабатывать большие деньги, занимаясь чем-то красивым и используя все свои способности. После армии он поработал в банке, где изучил всю кухню работы с банковскими программами, потом ушел оттуда в небольшую компанию, где дослужился до заместителя директора – тут в ход пошли его качества гипнотизера. Его слушали все, завороженно, влюбленно. Что-что, а харизма у него была. В этой компании он и встретил Татьяну.

Татьяна, в отличие от Антона, всегда мечтала стать акулой. Никаких рюшек, розовеньких балеток, кудряшек и прочей мишуры для одноклеточных она не носила. Ее мама умерла сразу после того, как Таня родилась. Остались отец и его мать Софья Григорьевна. Слово «бабушка» Татьяна ненавидела. Софья Григорьевна была для нее «мать отца», упрямая гордая женщина, запихивавшая в нее манную кашу и доказывавшая, что никогда не станет «бабушкой». Софья Григорьевна хотела быть вечно молодой. С поклонниками, в модных одеждах, на каблуках, с непременной сигаретой и… никаких пеленок. Таня больше всего мечтала вырваться из дома матери отца и познать весь мир. Одевалась она, как ее бабушка, и так же стриглась: ровное черное каре, обтягивающие юбки и брюки, черно-бело-красное. Красная помада появилась в 16 лет. Еще в подростковом возрасте она начала вести дневник, в котором писала о себе, как о серебристой рыбке, превратившейся в кровожадную акулу. Познакомиться с программистом Таня мечтала давно: в 20 лет у нее родился грандиозный план, как жить припеваючи и не пахать, как все пашут.

Заместителя директора Антона она приметила сразу. Он не заигрывал ни с кем из сотрудниц, задерживался допоздна на работе, Татьяна выяснила, что по образованию он программист, и это стало решающим фактором. На одном из корпоративов, выпив немного вина, она подсела к Антону ближе. Открытая блузка, кожаная юбка лишь усиливали стройность силуэта. Острое черное каре загадочно оттеняло красивый профиль, а за изящно откинутой прядью вдруг возникали волнующие глаза. Не пойми что было в них, сила какая-то, мощь, не секс даже, а энергия – действенная и опасная. Эта опасность и покорила Антона. Он вдруг просто положил ладонь на колено Татьяны и придвинулся ближе. На новогоднем корпоративе Антон сделал Татьяне предложение. После свадьбы пара быстро уволилась из офиса и через некоторое время открыла свое дело. Это была небольшая контора по продаже офисной техники и всяких канцтоваров. В конторе было все, что помогало демонстрировать диктофоны, миниплееры, была даже отдельная кабинка для проверки качества звука. Контора в удобном месте, кроме Татьяны и Антона там работал один продавец, дела ладились. Машины улучшались, из поездок были Доминикана, Гавайи, Мальдивы.

Татьяна вела Антона как удачную добычу. Быстро поделилась с ним своей мечтой – стать богатой по-настоящему. Не тратить деньги на жилье, а путешествовать, испытывать что-то новое. Пока никаких детей. А бизнес очень понятный: хакерство клиентов банков. Место – удобное, своя контора. Работа непыльная. Если что – быстрый побег из страны. Никто и заметить не успеет, в стране такой бардак. Номера телефонов выкуплены, никто и не спросит, для чего они.

О том, что Татьяна была акулой, Антон узнал случайно. Как-то в отсутствие жены он искал деловые письма и обнаружил в столе незнакомый блокнот, прикрытый бумагами, и открыл его в неуверенности. И чем дальше он читал, тем больше узнавал неизвестные стороны своей супруги. Это акулье Антон начал чувствовать и до того, как нашел блокнот. Особенный оскал был у Татьяны, когда в день удавались несколько взломов. Она открыто радовалась, когда лишались средств обычные люди, особенно учителя, медики, инженеры, искала их в соцсетях и потом следила, как там отражались их потери.

Однажды Антон обчистил карту молодого человека на кругленькую сумму, не испытав при этом ничего, кроме чувства деловой удачи. Татьяна залезла ВКонтакт и углядела, что у молодого человека семья с маленьким ребенком.

– Оп, молодые родители попались. Прощайте ваши планы на отдых втроем, будете сидеть все лето в своей тьмутаракани.

– Стой, ты что, радуешься, что ли, этому?

– Нет, блин, я печалюсь. Ты смеешься? Ты ж сам папашу хакнул только что.

– Я исполнял техническую сторону. Я не подглядывал, кто он. Если бы я знал, что это молодой отец, может и не стал бы его ломать.

– Ой ли? Не придумывай.

Это был, пожалуй, первый случай, когда Антон всерьез задумался о душевном здоровье, Татьяны и своем. Он проанализировал все и понял, что сам не стал бы заниматься этим «бизнесом».

Прошло немного времени, парочка совершила несколько десятков удачных взломов, деньги сыпались в карман. Их ждала поездка на пляжи Гоа за расслабоном и океанской охотой. Их потянуло куда-то на экзотический восток, где есть то ли Будда, то ли Шива… Неприятный разговор забылся, дневник остался миражом. Татьяна перестала на глазах у Антона залезать в соцсети. У него же вдруг проснулся рабочий энтузиазм. Скучно стало просто взламывать, тупо воровать с сайтов или с карт, хотелось какого-то эксперимента.

Антон в свое время увлекался книгами по психологии, изучал устройство политических моделей общества, различные фобии. И его осенило.

– Слушай. Я придумал, они сами будут нести нам деньги. Даже взламывать ничего не нужно будет.

– Что-то новенькое?

– Да. Попробуем. А потом сразу на Гоа.

Для нового витка мошенничества Антон решил использовать свой голос и мышление жителей постсоветского пространства.

– Сектантское мышление, мышление коммунистов, не сдающих своих товарищей, – проговаривал он себе и Татьяне новую концепцию. – Это сработает на сто процентов. Эту страну не переделать. И даже год рождения не важен. Здесь все любят тайны, и почти каждый знает, что такое военная дисциплина. Не говорить, молчать, врагом может оказаться каждый. Играем на этом. Будем формировать резервную капсулу.

Пошло просто на ура.

Начинала Татьяна.

– Ало, Алевтина, это охранное отделение банка А. Сегодня наша служба зафиксировала попытку списать с вашего счета десять тысяч рублей. Вы не знали об этом? Но мы предотвратили эту попытку. Сейчас нужно будет заблокировать вашу карту, но прежде все средства, которые у вас есть, мы переведем в безопасное место, сформируем защитную резервную капсулу. Вы меня слушаете? Сейчас нужно будет автомату, не мне, продиктовать номер вашей карты и секретный код. А затем я передам вас специалисту по формированию резервной капсулы.

Дальше вступал Антон.

– Алевтина, вы меня слушаете? Где вы сейчас находитесь? Дома? Понимаете, мошенники могут прямо сейчас взламывать вашу карту, пока мы сдерживаем эти попытки, оставаясь на связи. Вам нужно сейчас выйти из дома, вы же хотите узнать, кто пытался совершить мошеннические действия с вашей картой. Вы идете в ближайшее отделение банка В … да, да, банка В, потому что это структура, родственная банку А. Идите. И запомните, вы не должны сообщать эту информацию никому. Потому что любой может оказаться тем, кто пытался взломать вашу карту. Так, Алевтина, что вы сейчас делаете?

Голос Антона действовал гипнотически. Клиент, в страхе включенный в игру, снимал свои средства в банке В и по наставлению Антона перекладывал их на счет Данилова Захара Александровича, «охранника, ответственного за формирование резервной капсулы».

В последний раз им попалась девушка, которая была напугана, все исполняла и все время читала какую-то молитву: «Господь, пожалуйста, защити…» Они перемигнулись: «Набожная какая-то…», забрали у нее всё по полной и посмеялись от души.

Пляжи Гоа ждали. Таксист приехал на помятом «хюндае». Антон не хотел садиться в такую машину, но Татьяна зашипела, мол, опоздаем на рейс, и почти втолкнула Антона на переднее сиденье, а сама села назад. В воздухе повисло какое-то четкое ощущение – то ли смерти, то ли нафталина. Хотелось выброситься из машины. Антон открыл окно.

– Я очень устал. С этой последней было как-то по-настоящему тревожно… Не знаю. Наверное просто хочу отдохнуть.

– Ничего, милый, скоро будем лежать на пляже. Всё забудем, а потом поохотимся.

Охота уже началась. Водитель скорой помощи не спал вторые сутки, его некому было сменить, а вызовы сыпались один за другим. Он ехал по своей полосе, засыпая, сместился на близлежащую полосу и, нажав во сне по полной педаль газа, налетел на черный «хюндай». «Хюндай» протащило вместе со скорой и выкинуло за трассу. Он перевернулся, скорая, пролетев несколько метров, замерла на месте.

Акула открыла глаза и ощутила невыносимую боль в ногах… Скорая приехала минут через двадцать. Акулу вынесли на носилках. Водитель пустой скорой был отправлен в больницу. Антона и водителя такси доставили в морг.

* * *

Через полгода сильно хромавшая Татьяна выходила в Гоа из храма, где только что сидела со вздрагивающей спиной перед милостивой формой Дурги Деви. Бледность ее лица еще напоминала о страшной потере крови, отросшее каре выглядело неопрятно, по всей голове протянулись серебристые пряди. Она направилась к океану.

– Светлая пустота, если ты знаешь, кем я была, кем я буду, прими меня такой, как я есть.

С этими словами Татьяна бросилась в океан, и огромные волны стали бросать ее как маленькую щепку и уносить прочь от берега все дальше и дальше. Океан бил ее, нещадно, наотмашь, а она не сопротивлялась. И когда очередная волна больно ударила ее в грудь, она вдруг зарыдала, и из глубины ее существа вырвался страшный крик: «Прости, ну просто прости меня, Антош!!! Прости меня, Бог. Простите меня все…» Татьяна ушла под воду. «Акула», – мелькнула мысль. Неожиданно волны усмирились и мягко потащили ее к берегу, где спасатели-индусы уже садились в катер.

– Я хотела стать акулой, хотела уплыть, – по-русски твердила она спасателям. – Океан выбросил меня.

– Океан любит тебя, – по-английски произнес один из них.

Спасатели оставили женщину на берегу и занялись своими делами. Татьяна встала и побрела по песку. Фигурка светлой девочки лет пяти оказалась перед ней. Татьяна упала перед ней на колени и хотела прошептать что-то, но голос отказался служить ей.

– Поиглай со мной! – прокартавила девочка по-русски. – Поиглаешь?

– А во что мы будем играть?

– Ну вот в это ты умеешь? Моле волнуется лаз, моле волнуется два, моле волнуется тли, молская фигула, замли. – И девочка замерла с поднятыми руками.

– Я – серебристая рыбка. Я всё умею.

Екатерина Смородинова

Вишлист

Больше всего Аркадий любил тишину и кильку в томате. И если кильку добыть проще простого, то с тишиной была напряженка. За стеной Аркадия жила семья из мамы и двух сыновей. Каждый вечер Аркадий слушал их споры, смех и кучу звуков, которых хватило бы на целый симфонический оркестр.

Пару лет назад Аркадий ушел на пенсию, получал свои девять тысяч, жил со стареньким серым котом Степкой. И, кажется, был счастлив.

Вот только соседи!

Как только цифры на часах складывались в заветные 22:00, Аркадий доставал из шкафа потертый твидовый пиджак и фразу: «Да сколько-о-о-о можно?!». И принимался стучать в соседскую дверь.

На пороге появлялась молодая уставшая женщина и виновато улыбалась. За ее спиной, тут же, как два маяка, вырастали две совершенно счастливые рыжие мальчишечьи головы. Петька и Лешка.

Младший улыбался во весь рот и выпаливал заученную фразу: «Аркадий Иванович, простите, мы будем потише».

Аркадий предупреждал, что его нервы на пределе, что приличные люди в это время давно спят, деловито одергивал бортик своего пиджака и уходил восвояси.

Ох!

Утром в лифте он встречал этих злостных нарушителей покоя – мальчишки спускались, чтобы идти в школу, а Аркадий на утреннюю прогулку.

Обычно за время этих поездок Аркадий успевал пару раз оглохнуть и три раза шикнуть на эту шпану. Но сегодня утро выдалось тихим. Мальчишки понуро зашли в лифт и молча доехали до первого этажа.

Аркадий был счастлив – как же чудесно начался день! Еще и в магазине выложили кильку в томате со скидкой.

Вечером за стеной тоже было тихо. «Даже странно, не случилось ли чего?», – подумал Аркадий, но твидовый пиджак так и остался висеть в шкафу.

Утром он, как обычно, спускался в компании двух пацанов, которые снова молчали.

– Эй, шантрапа, вы чего притихли? Грустные вон какие! – Аркадий не выдержал. Любопытно же.

– Да та-а-а-ак, ничего, всё в порядке… – отозвался старший и опустил глаза.

– Ничего не в порядке! Нам в школе задали сделать вишлист. А мама сказала, все, что мы в нем написали, – дорого! – живо выпалил младший.

– Шшшш! Петь, думай, что говоришь. Мама и так на двух работах. И прекрати всем рассказывать. – Старший толкнул брата в плечо.

– Виш… че?! Что это такое? – Аркадий таких слов никогда не слышал.

– Ну вишлист – это такой список желаний. Пишешь туда все, что хочешь. Но мама… – Петька достал сложенный листочек и принялся его разворачивать.

Двери лифта открылись, и старший за рюкзак выволок Петьку:

– Эй, мы опаздываем!

На полу остался лежать Петькин вишлист. Аркадий поднял листочек, развернул.

«Самокат для меня. Приставка для Леши»

Всего два пункта корявеньким почерком.

«Ну и дети пошли! Тут же на целое состояние!» – подумал Аркадий. Себя он хорошо помнил в этом возрасте. Все что ему хотелось – мешок петушков на палочке и авоську мандаринов.

Под елку он всегда получал валенки. Всего с одной заплаткой – от старшего брата. Это, конечно, не леденцы с мандаринами, но маленький Аркаша все равно был счастлив.

Аркадий убрал листок в карман и зашагал по утреннему парку.

Дни в предновогодней суете летели стремительно, как сапсан Москва – Петербург. Через пару дней соседский шум вернулся, и вечера снова наполнились хохотом, криком и строгим твидовым пиджаком Аркадия.

31 декабря Аркадий проснулся без будильника, покормил серого Степку и отправился на традиционный променад.

После зашел в магазин у дома. Молоко, хлеб, кило картошки – список продуктов был неизменен вот уже пару лет.

– Петушка по акции возьмете? – прощебетала за кассой девица в новогоднем колпаке.

– А? Какого еще петушка? – Аркадий нахмурился.

– На палочке. Леденец. Два берете – третий в подарок.

– А-а-а, нет. Спасибо. Не люблю незапланированные траты.

Девица пожала плечами и пробила чек.

* * *

Весь день Аркадий вспоминал свое деревенское детство, сугробы под два метра и картошку из печи. Петушок по акции вернул его туда, где мама молодая, а у отца такая густая колючая борода.

Аркадий открыл шкаф и достал свой потертый твидовый пиджак.

– Ой, Аркадий Иванович, вы простите, мы, наверно, опять шумим? – двери открыла соседка в фартуке и с бигуди на голове.

– Да нет, всё в порядке. К тому же сегодня Новый год – шумите сколько вздумается… – Аркадий замялся.

– Здрасьте! А пойдемте в полночь на улицу?! Весь двор соберется! – На пороге появились воодушевленные Петька и Лешка.

– Подумаю. – Аркадий засмущался и поправил отворот пиджака. – Так. Пацаны. Это вам. Я не разобрался, где все купить, но, думаю, вы и сами знаете. Тут на двоих хватит.

Аркадий протянул мальчишкам конверт. Петька с Лешкой удивленно переглянулись. Мама нахмурила брови.

– Все, побегу, куча дел, – выпалил Аркадий и поспешил удалиться.

Мальчишки открыли конверт. Внутри лежали несколько тысячных купюр и Петькин вишлист в клеточку. Еще записка:

«С Новым годом! Пусть желания сбываются. И берегите маму».

* * *

Аркадий вышел из подъезда. С неба падал хлопьями снег. Первый в этом году. Чудеса!

Он зашел в магазин у дома, выстоял длинную вереницу покупателей и подмигнул кассирше:

– А у вас остались петушки по акции? Дайте мне, пожалуйста, три штуки. И еще во-о-о-он ту авоську мандаринов.

Денис Баглаев

На реальных событиях, перенесенных в другое место

– Ты меня любишь?

– Да!

– Если да, то почему ты под моей новой записью лайк не поставил?

– Наташ. – Он произнес это с небольшой грустью в голосе.

– Поставь, я сказала, или ты хочешь, чтобы я обиделась на тебя? Своих баб ты наверняка лайкать успеваешь.

– Брось ты нести чепуху. К чему сейчас эти семейные разборки, тем более я уже стикер тебе прислал и лайкнул твою запись. Три раза уже лайкнул.

– А почему ты оправдываешься? Ну не хотел лайкать, так и не лайкал бы. У тебя своего мнения вообще нет? Будь мужиком, в конце-то концов.

Кофемашина подавала признаки жизни. Из кухни исходил приятный аромат зернового черного напитка.

– У меня складывается ощущение… – продолжила было она.

– Вероятно, из твоего ощущения сложился бы отличный бумажный самолетик.

Книжка «50 оттенков серого» чудом не зацепила макушку убегающего на кухню молодого и спортивного парня. Из комнаты, после непродолжительного молчания, прилетела фраза:

– Ты в черном списке, понял?!

– Это что, ты освобождаешь мою ленту новостей от классного макияжа, цитат из книг, которых ты никогда в жизни даже не видела, конкурсов на бесплатный набор роллов и своих однотипных фоточек, где видно только твое лицо, пусть и снизу есть подпись «Кипр. Рядом с муфлоном, он же горный баран» – а не видно там никакого муфлона. Пойду залью эту горечь двойным эспрессо.

Ушел на кухню.

Молчание. Длилось оно подозрительно долго. «С муфлоном, похоже, перебрал» – подумал он.

Выглянув из двери в комнату, он увидел самую несчастную девушку на Земле. Было очень сложно определить, что переполняло ее больше в тот момент: два готовых вот-вот вылиться из глаз ведра слез, огромная, чугунная злость, или глубокое, как река Конго, разочарование в близком, когда-то в прошлом, человеке.

– Да ладно тебе, сестренка, ну не обижайся ты на брата своего. Тебе пора уже вырасти и понять, что любовь проявляется не в количестве лайков. Лайк – это оценка интересов. Я, конечно, тебе безумно благодарен за то, что ты лайкаешь мои посты с супергероями, фотки известных футболистов, а за лайк на случайно добавленном моими друзьями порнофильме я тебе вообще шоколадную медаль готов выдать.

Сквозь две ровные и соленые линии, спускающихся вниз по лицу, проглядывала светлая улыбка.

– Ну всё, хватит хмуриться. Держи свой кофе, с тремя ложками сахара. И запомни, любовь – это больше, чем просто лайк. Я вот маму люблю, но ни одну ее запись так и не лайкнул.

– Вот ты сука. А она тебя еще и кормит.

Александр Снегирёв

Он воспримет нормально

Она обратилась к религии, когда кончились деньги. Однажды она чуть не надела хиджаб из-за одного мужика, но опомнилась и не любит, если ей об этом напоминают.

Теперь религия вошла в ее жизнь. Деньги кончились, и вошла.

Ее всегда содержал отец, но он постарел; давление, два инфаркта, подлые партнеры. Финансовая река обмелела.

Сначала пришлось сократить часы, проведенные в салоне красоты, она перешла с ресторанов на кофейни, сменила пиджаки Chanel на пиджаки, похожие на Chanel, а потом и вовсе прекратила светскую жизнь. По меркам обыкновенного россиянина положение ее было более чем сносным, а для многих и завидным, но она была убеждена, что показываться в обществе «в таком виде» нельзя, а жизнь прошла.

Другая бы завела любовника, но эта с брезгливостью относится к присутствию инородных тел внутри себя.

Выход один – религия.

Ходить-то куда-то надо.

Сначала заглядывала в церковь от случая к случаю.

Как бы случайно.

Потом отстояла одну службу, другую, вошла во вкус, ноги уже не так гудели, и голова не сильно кружилась от духоты.

Она даже обзавелась наставницей. Ею стала давняя знакомая, хозяйка сети маникюрных салонов.

Запах свечей, перешептывание, пение хора, склоненные головы, непонятные слова, косынки и бороды соткались в густое облако уютной духовности.

Религия дарила массу впечатлений и помогала убивать время не хуже модных диетических блюд и косметических процедур.

А главное – недорого.

И вот однажды в город привезли святыню.

Такое событие пропустить было никак нельзя. Имелась только одна загвоздка – очередь.

К храму, где святыню выставили, заранее начали стекаться тысячи верующих.

Погода, как назло, стояла прекрасная: тепло, но не жарко, свежо, но не ветрено, облачно, но без осадков.

Не отвертеться.

* * *

Она подождала какое-то время, может народ схлынет, может еще чего.

С бабками в приходе поговорила, те напутствовали, мол, надо идти непременно и непременно очередь отстоять со смирением и молитвой.

Она вздохнула и надела что получше. Деликатно нарядилась, без выпендрежа, без перьев, как говорится.

Машину приткнула в тупиковом переулке.

Вся округа по ходу движения очереди была забита автомобилями паломников. Найдя свободное местечко, она порадовалась, не без злорадства, что успела втиснуться прямо перед «рено», набитой какими-то нищебродами. Они на нее посмотрели разочарованно, а она царственно пикнула пультом и поцокала к очереди.

* * *

Очередь описывать не будем.

Обычная очередь, как будто в тюрьму с передачками – большинство бабы.

Мужички попадались редко, да и те с виду хлипкие, скрюченные.

Она подумала, что с мужиками в стране и в самом деле проблема. Где их брать, непонятно. В музеях их нет, в спортзалах – раз-два и обчелся, в очереди к святыне одни доходяги.

Ну да ладно, пора гнать грешные мысли и сосредоточиться на благости, на смирении, на том, что у святыни попросить.

А в самом деле? Ведь это же чудотворная святыня, можно просить, вдруг сбудется.

Например, чтобы снова были деньги.

Что значит деньги?

Надо уточнить: сколько, как часто, в какой валюте.

Хочу миллион в месяц.

Миллион – это ок.

Хотя, что такое миллион…

Ни о чем, только долги раздать, дыры заткнуть, коммуналку заплатить.

Надо два.

Два миллиона – это нормал.

Но как-то нескромно.

Просто вот так взять и предъявить, типа, хочу два ляма каждое первое число.

Неуважительно как-то, несмиренно.

Хорошо, ни вам, ни нам – полтора!

Полтора миллиона рублей ежемесячно.

Хочу.

Плюс медицинская страховка.

Она несколько раз проговорила про себя эти слова, затвердила, словно заклинание, и успокоилась.

Ненадолго.

А если курс рухнет?

Сколько раз такое бывало.

Этих грошей ни на миндальное молочко не хватит, ни на парковку. Надо в твердой валюте брать.

Полтора миллиона это сколько в евро?

Так… сегодня какой курс… Семьдесят два рубля с копейками за один евро… Делим полтора на семьдесят два…

– В миллионе сколько нулей? – сказала она вслух.

– Шесть, – застенчиво произнес стоящий рядом маленький мальчик в очках.

Шесть. Значит, двадцатка выходит. Плюс-минус. Двадцать штук евро в месяц. В принципе, норм. Если со страховкой.

* * *

Очередь колыхнулась, сократилась и проползла несколько метров.

Надо успеть клинику выбрать. А то попрошу страховку, а конкретики никакой. Нашим доверять нельзя, французы халтурщики, Танька к ним второй год с зубами ходит, лучше к немцам записаться.

Орднунг мусс зайн![6]

Один из редких мужичков, пожилой гриб, закончил разгадывать кроссворд, посмотрел по сторонам и спросил у своей соседки, читающей газету:

– Что там с этим брекситом, что пишут?

– Мудруют что-то, сами не знают что.

– Домудруются они, вон как евро вниз пополз…

Евро пополз?

Как она не подумала?!

Это же ясно как белый день, не держи яйца в одной корзине! Половину надо в долларах просить. Доллары – это надежно, доллары – это Америка.

– А Трамп – молоток! Его со всех сторон клюют, а он к товарищу Киму летит, – продолжил рассуждать пожилой гриб.

– Летит-то он летит, а внешний долг у них знаете какой? Двадцать два триллиона долларов, – возразила соседка, проявив удивительную экономическую подкованность. – Если кредиторы затребуют, плохо придется.

– Да кто ж у них затребует? – возразил гриб.

Размышления об американском долге перенесли говорящих на Балканы, а затем к нашим новейшим военным разработкам, но она их уже не слушала.

А что, если доллар рухнет?

Как рубль в девяносто восьмом.

Тогда отец месяц не выходил из дома, ее не выпускал и спал с пистолетом.

Жить она собирается долго, мало ли что за эти предстоящие годы на финансовом рынке произойдет.

Надо брать в швейцарских франках, у них там горы, шоколад, у них там уже сто лет никто ничего затребовать не может.

А что, если золотом попросить?

Пусть золотом даст, жалко, что ли?

Тут она вспомнила, что стоимость драгоценных металлов тоже колеблется, и порой весьма существенно. И вообще, мало ли что; золото реализовывать надо, а деньги – вот они.

Она еще сильнее заволновалась, совершенно не понимая, во что конвертировать кругленькую сумму, которая вот-вот начнет ежемесячно падать ей на карту.

Я, грешная раба Божья, молю тебя. Даруй мне богатство в виде полутора миллионов рублей в евро, американских и австралийских долларах по курсу ЦБ на день получения. Прошу бессрочный медицинский полис в немецкую клинику, и чтобы услуги дантиста были включены.

* * *

– Невестка приложилась, и сразу полегчало. Симптомы прошли, врачи руками разводят.

– Говорят, кисты убирает, опухоли, головную боль.

Соседи заговорили о святыне.

– У одной женщины у нас в управе золовка не могла забеременеть. У бабки была, на послушание ездила, юбка длинная, чтоб энергетический купол образовывался… ни в какую. Сюда пришла в первый же день, вчера попи́сала – две полоски.

– Сюда разве по здоровью стоят? – перебила наша героиня.

– По здоровью, да. По женскому. Но и мужчинам помогает, если веришь. У нас в подъезде отставной полковник живет…

– Только по здоровью?! – перебила наша героиня.

– По документам еще.

– А деньги? За деньгами где стоят?!

– Деньги только через полтора года обещают. И то пока не точно. Афон сейчас под санкциями, неясно, договорятся ли…

Сердце сжалось.

В горле пересохло.

Дыхание перехватило.

Случились сразу все клише, которые случаются с одинокой безработной девушкой под сорок, у которой прямо на улице отобрали полтора миллиона рублей в разных валютах, слитках и дивидендах от акций «Газпрома».

Плюс медицинская страховка.

Такой подлости она не ожидала.

Нет, ну надо же: держать людей на улице, вселять надежды, а потом кинуть, типа, я ни при делах, типа, я по здоровью.

И по документам.

Она тяжело дышала и теребила кольца на руках.

Она толкнула ограждения и покинула очередь.

Лучше отца навестить, чем целый день топтаться в толпе больных.

Она быстро пошла к машине, набирая на ходу его номер.

– Пап, я через полчаса заеду. Купить чего?.. Что?.. Давление?.. Я помогу… может, лекарства?.. Всё есть?.. Ну хорошо…

Сославшись на самочувствие, отец перенес ее визит.

Наверняка просто не хочет ее беспокоить.

Привык, что это он о ней заботится, а не она о нем.

* * *

Мысли об отце впервые за день пробудили в ней то, что в журналах называют нежностью. Это вот ощущение, когда хочешь прижаться, закрыть глаза и чтоб никогда ничего не менялось.

Погода хорошая, чего она мечется? Надо вернуться, отстоять смиренно и попросить за папу. Полтора ляма, конечно, очень жалко, но нельзя же уйти с пустыми руками.

– Девушка, проходим в конец, – сказал гвардеец, стороживший ограждение.

– Да я только что отсюда вышла.

– Выйти можно, а если войти, то в конец очереди.

– Да я вон с теми стояла. – Она помахала своим недавним собеседникам, непроизвольно сбившим ее с паломнического пути.

Она собралась сдвинуть ограждение, но гвардеец схватил ее за руку.

– Да что вы такое делаете, мужчина!

– У нас регламент, – строго ответил гвардеец, оттесняя ее.

Пожилой гриб и тетенька с газетой повернули к ней свои добропорядочные затылки.

Тут уже не сердце камнем и комок в горле, а утрата веры.

И в святыню, и в человечество.

Трясущимися руками достала сигарету, сначала долго искала в сумочке, потом не могла попасть фильтром в рот.

Едва чиркнула – новый окрик.

Скомкала, швырнула под ноги и рванула прочь.

Уже села за руль, уже хлопнула дверцей и тут услышала голос отца, зазвучавший без всякого телефона.

«Ну и зачем так кипятиться? Всегда есть выход. Точнее, вход. Служебный вход».

Подпрыгнув на сиденье, она набрала подруге – наставнице, воцерковленной хозяйке маникюрной сети.

– Алло, маленькая моя, это я, как ты? Иисус воскрес, да, взаимно, скажи, у тебя пропуска есть к святыне приложиться? А то я постояла на общих началах, чуть в обморок не упала. Ни одного не осталось? Два? Шикарно, через полчасика заеду, можно? Да, одна, второй кому-нибудь пристроишь. Что?.. Нет?.. Не хочешь пару разбивать?.. Очень приятно. Я за тебя записочки подаю, а ты вот так. Я себе помечу, моя маленькая. Ага, ага…

* * *

Ее было уже не остановить. Понимая бесперспективность парковки вблизи храма, она сменила туфли на кроссовки, которые возила в багажнике, и отправилась вдоль очереди пешком.

У храма и в самом деле обнаружился отдельный вход, к которому стояла совсем коротенькая очередь.

Публика здесь была заметно благообразнее, косынки на женщинах носили имя парижского модного дома, мужчины же сплошь были охранниками или водителями. В глаза бросались беременные, которых хозяева храма милостиво приравняли к випам.

Оглядевшись по сторонам, она приметила магазин кухонной утвари и ринулась туда. В разделе аксессуаров для пикников выбрала большую пластмассовую миску для салата.

Отказавшись от пакета, она, не таясь продавцов, сунула миску под кофту.

Подойдя к очереди решительно и вразвалку, она смело заняла свое законное льготное место.

Прости грехи вольные и невольные, помоги моему папочке вернуть здоровье, вернуть бодрость духа и квартиру на набережной.

Пусть у папочки нормализуется давление и сердечный ритм, пусть твои храмы стоят повсюду,

пусть никогда не иссякает река верующих,

направь моё сердце и разум, и денежные потоки

ко мне направь,

выдели мне полтора миллиона рублей в долларах и евро ежемесячно.

Прости, можно просто в рублях, главное, чтобы папочка был здоров. Поспособствуй…

Вокруг тоже шептались.

Стоящие в очереди, готовились к встрече со святыней, зазубривая просьбы.

Поспособствуй вернуть Андрея,

поспособствуй расплатиться с кредиторами,

поспособствуй закрыть уголовное дело,

поспособствуй получить в подарок Е-класса кабриолет вишневого цвета,

поспособствуй сохранить брак в течение еще двух с половиной лет…

Очередь шептала, сбиваясь со здоровья на житейский интерес.

Наша героиня сбивалась с отца на полтора миллиона.

Вопреки прогнозу, сверху начало капать.

Охранники и водители раскрыли над своими хозяйками зонты, запасливые беременные прикрылись целлофаном, одна она стояла беззащитная перед осадками.

Но дождь только подзадоривал, придавал привкус необременительного мученичества.

Окрыленная своей находчивостью, она поглаживала бутафорский живот; оказывается, дети – это не только морока, но и удобство. И чего она всегда боялась детей, избегала их появления?

Беременность – это так славно. Кстати, сегодня какое число?..

Она принялась загибать пальцы, считая дни.

По всему выходило, что у нее задержка.

Как такое возможно?

Благостные мысли о материнстве сменились паникой.

Это уже возраст?

Она же ни с кем…

А что, если прямо сейчас начнется?

Охваченная страхом, она не заметила, как оказалась под сводами храма, как подошел ее черед.

Рослый детина напутствовал «не задерживаемся» и подпихнул под локоть.

Она пошла по ковру сама не своя.

Кажется, началось. А она, естественно, без тампона.

Вдруг там пятно?

Сейчас она наклонится для поцелуя, и все увидят. Все смотрят на нее, смотрят, как она плетется по ковру, и думают о ее срамных днях. Хороша беременная; и пузо у нее, и месячные!

Когда она застыла перед святыней, откуда-то снова рявкнули, чтоб не задерживалась. Она замешкалась, и мужская рука схватила ее за шею и начала пригибать.

Рука гнула ее вниз, к ларцу с маленьким тусклым стеклышком, за которым, как в лабораторном резервуаре, таилась святыня.

Больше всего она ненавидит в мужиках вот этот вот принудительный жест.

Когда хватают за шею и нагибают.

Она дернулась – непроизвольная реакция тела.

Борьба была мгновенной, никто не пострадал, только живот.

От ее извиваний и рывков салатница выпала на ковер.

Из-под кофты символом непорочности торчала белая футболка.

* * *

Что ей дала вера?

Позор и унижение.

Массажисты, маникюрши, официанты обходились с ней уважительно, а здесь она встретила одно только унижение.

Изгнанная, мокрая, крутя головой и пытаясь оглядеть себя сзади, она торопилась подальше от храма, желая одного – поскорее оказаться в своей машине и забыть, как дурной сон, глупое увлечение Богом.

Добравшись до переулка, машины она, однако, не увидела.

Место то, а малышки ее нет.

И других нет, которые рядом стояли.

Только последнюю, ту самую «рено», которую она опередила утром, как раз подцепляют к эвакуатору.

Не успела она окончательно проклясть этот день, как появились нищеброды и машинку свою отбили.

Нищеброды погрузились, расселись и, посмотрев на нее торжествующе, укатили восвояси.

– Барышня, как к очереди пройти, заблудилась я в этой вашей Москве.

Она обернулась. Перед ней стояла старушенция с полиэтиленовым пакетом.

– К очереди?

– К ней самой.

– То есть вы приехали специально, чтобы святыне поклониться?

– Так точно, – ответила старушенция, улыбаясь и продолжая почему-то называть ее барышней.

– Приперлись из тьмутаракани и собираетесь теперь весь день проторчать на улице, чтобы вас на секундочку подпустили, макнули туда башкой и вытолкали вон?

– Собираюсь.

– А вам известно, бабуля, что тут недалеко в одной церкви точно такая же святыня выставлена? Специалисты говорят, никакой разницы, но к ней почему-то никто в очереди не давится.

– Известно, барышня. Уже ходила туда.

– Зачем же вам теперь в очереди стоять?! Тем более слухи ходят, что это все фейк, подделка!

– Знаю, барышня, про слухи.

– И вас это не смущает?

– Нет.

– Вы, позвольте спросить, дура? Старая дура?

– Не знаю, барышня. Может, и дура, а на жизнь не жалуюсь. Мне это не важно, фейк, не фейк, я же не за этим стою.

– А за чем же, господи, вы стоите?!

– Вот ты, барышня, в очереди стояла?

– Даже в двух!

– Благоденствия просила?

– Просила!

– Здоровья просила?

– Просила!

– Святыне поклонилась?

– Поклонилась! Точнее, меня наклонили.

– Машину у тебя увезли?

– Увезли!

– Бог всякого бьет, кого приемлет. Без страдания к Богу не приобщишься. Если сейчас испытания претерпишь, то вечного испытания избегнешь. С тобой вон сколько всего случилось, а ты говоришь, фейк. На Божьем свете, барышня, фейков не бывает, Богу фейки не свойственны.

Она уже давно плохо спит.

Последние ночи особенно.

Усталость накопилась, а заснуть не получается.

Чем она занята?

Пытается выкружить деньжат у какой-то умозрительной силы.

Мужика нет, детей нет, тампонов тоже нет, тачку эвакуировали, стоит как мокрая курица, и выслушивает нравоучения от непонятной старухи…

Она заплакала. Ласковые интонации старухи и весь ее образ блаженной так и звал к исповеди.

– Я когда туда зашла, то очень разволновалась… Хотела за папочку попросить, потом на деньги сбилась… Точнее, сначала хотела денег, потом про папочку вспомнила, а потом поняла, что у меня задержка… И все время думала, не протекло ли… Я беременной притворилась… и меня поймали… Я боялась, вдруг протекло и люди увидят, а меня с фальшивым животом поймали…

Она стояла раскисшая и красная, как маринованный арбуз.

– А если бы ты, барышня, снова очередь отстояла, чего бы ты попросила?

Пожилой отец соединился в ее воображении со всемогущим высшим Отцом, и перед этим вроде бы родным, но отстраненным вселенским мужчиной ей сделалось нестерпимо стыдно.

Она поняла, что мечтает только об одном – избавиться от него, мечтает навсегда забыть и его самого, и его горечь, что не родился сын, и его возложенные на нее надежды, и его теперешние старческие капризы, но еще больше она мечтает ему угодить, снискать его благосклонность и прощение и зарыдать на его необъятной груди.

– …Я бы попросила… Я хочу, чтобы он от меня отстал! – неожиданно для себя взвизгнула она. – Чтобы и он, и вы все от меня отстали! Пусть у вас у всех все будет хорошо, будьте уж наконец счастливы, только отвяжитесь от меня! Слышите?! Пусть у вас всех все будет хорошо, только оставьте меня в покое!

Она стояла, потрясенная тем, что из нее вырвалось. Как в детстве, когда дома в который раз отругали за четверку и она вдруг грохнула об пол хрустального лебедя. Она тогда испугалась не столько за лебедя, сколько собственной дистиллированной ярости.

Теперь она посмотрела на бабку, как смотрят на то место, куда только что по ошибке стрельнули из орудия.

Бабка, однако ж, была в полном порядке, а улыбка ее даже стала как будто менее придурковатой.

– Как вы думаете… – булькая горлом, вздрагивая и утирая нос, спросила она у бабки. – Как вы думаете, Он это нормально воспримет?

После долгих лет изнурительного притворства, мол, не родился еще любимый, достойный ее сокровищ, хотя на самом деле ее от одного слова «любимый» воротит; после сотен регулярных селфи, призванных утверждать ее красоту, а по факту маскирующих едва ли не каждодневное желание наглотаться снотворного; после давешних попыток выклянчить у святыни содержание и последовавшего фиаско, после всего этого и многого другого истерика создала ее заново. И она это понимала.

– Не волнуйся, барышня, – сказала бабка уже не голосом придурковатой странницы, а словно распорядительница могущественного правителя, встречающая посетителей перед личной аудиенцией. – Он это воспримет нормально.

Эмиль Хески

Вступление

Пишу в непростое время с расстояния тридцать семь лет до первого инсульта. Карантин. Умирающая, по мнению дружелюбных эко-активистов планета, в возрасте чуть старше семи миллиардов лет, решила проучить неблагодарных и самолюбивых квартирантов.

Основа неизведанных событий уверенно держится на трех «Б»: безделье, безработица, бессонница. И это – единственная стабильность нынешнего времени.

В этой выдумке все работает по элементарным правилам: несуществующие люди ведут реальные диалоги, и наоборот, живым людям в лотерее приболевшей фантазии и оскорбленного чувства юмора выпало никогда не сказанное. И это, пожалуй, единственная взаимность.

«Нам некогда быть добрыми, а значит, мы заслуживаем страдать».

Лабиринт теней малоэтажных домов заботливо давит на маленьких людей, провожая их на работу. Местный ритм жизни – понятный и размеренный, среднестатистическое счастье – легко представляемого неслучайного порядка. Метафора благополучия в таких домах не блещет разнообразием: полная морозилка полуфабрикатов, максимальная скидка в ближайшем сетевом алкогольном магазине и коллекция отпускных магнитов на холодильнике временной эпохи «вот раньше были времена».

Вот уже вторую неделю умытый антисептическими средствами с ароматом радости ленивых спекулянтов город живет в обстановке неизвестности. Вечность перестала пахнуть нефтью, а мир внезапно запнулся о проблему эпидемии. Происходящее неминуемо возвращает к творчеству Летова, винтовка еще не праздник, но у большинства все стремительно летит в звезду. Финансовая подушка тратится вместе с нервами. В новостях пишут, что выходим на плато. В телефоне пишут, что выходим на работу. Пока не решил, чему рад больше. Контурная карта гражданского благополучия трещит по швам и едва успевает скрепляться дружеским степлером микрозаймов до зарплаты. Кажется, выходу на работу все-таки рад больше. Перепрофилируют не только больницы. Также, например, перепрофилирован вымирающий средний класс населения. Теперь средний класс – это класс коррекции. Удивительно, но даже самые дисциплинированные люди, с вожделением мечтавшие бездельничать дни напролет, начали сдаваться несмотря на возможность законно не работать.

Вот, например, случайный бытовой диалог с соседом:

– Ты чего такой хмурый, Серёж? Ты же мне на днях говорил, как на работу не хочешь, а теперь можно не ходить, – решил приободрить по-соседски.

Со взглядом подавленной обиды сосед, словно исповедуясь, вымолвил:

– Тяжелеют гражданские веки под тяжестью платежей ипотеки. На работу я и правда не хочу, но из дома-то выходить хочется. А тут… Тридцать неразрывных дней безвыходности. Нет, вы поймите меня правильно, я семью люблю, но все равно, это большое испытание, – отрикошетил хмурый сосед с негодованием.

Щеки у обоих красные: мои от коньяка и осенней прохлады, соседские – от артериального давления и, кажется, пощечин жены. Из народных поговорок известно, что «вода точит камень», но быт еще безжалостнее стачивает даже самые большие амбиции и стойкие брачные пары.

Я обещал продолжить беседу, вернувшись из магазина. Комендантский час, как-никак, надо вовремя уложиться. На обратном пути застал уже интеллигентную ссору этих же соседей. Больше всего понравилась аргументация жены:

– А ты вредный мудак и кашляешь, а это, между прочим, в нынешних условиях две веские причины соблюдать дистанцию от полутора метров до двух кварталов, где живет твоя мама.

Беседу на обратном пути мы, разумеется, не продолжили. Но мне подумалось, а сколько вредных привычек необходимо иметь, чтобы стать полноценно вредным человеком?

Ольга Замятина

Мне врач не нужен

Мила не боялась врачей. Она вообще была очень смелой девочкой. И большую собаку могла погладить, и на лифте подняться на двенадцатый этаж!

В поликлинику с мамой она тоже отправлялась всегда с радостью. Но с той же радостью Мила каждый раз проходила мимо заветного крыльца дальше по улице, даже шага не замедляя.

– Ничего уже не болит, – говорила она уверенно, – ухо, как новое!

В другие разы волшебным образом поправлялось горло, голова и даже ушибленная на качелях нога. Правда, они потом начинали болеть снова. Но не сразу. И только на безопасном от поликлиники расстоянии.

Врачей Мила не боялась. Просто они были ей не нужны. Действительно, от чего лечиться совершенно здоровому ребенку?

Но в последнее время ссадина на ноге болела все сильнее, несмотря на то, что ее промывали и смазывали. Мама то и дело просила дочку сходить к врачу.

– Ага, – говорила Мила, шла на улицу и снова проходила мимо поликлиники. Потому что ей туда было не нужно.

На третий день мама не выдержала.

– Мне надо поговорить с доктором насчет твоей ноги, подожди меня на диване на первом этаже, пожалуйста. А потом пойдем за пирожными.

Миле не хотелось заходить в поликлинику, даже на первый этаж. Но пирожных хотелось. Особенно эклеров. И орешков со сгущенкой.

– Ладно, – сказала она, – зайдем. – Но ноги упрямо несли ее дальше. Туда, где виднелся перекресток, магазин цветов и автобусная остановка.

– В поликлинику, – строго сказала мама, – мы же договорились.

«Пирожные», – вспомнила Мила и остановилась около крыльца. Шаг. Еще шаг. Почему-то так трудно было пройти это расстояние до входа. Как будто девочку волнами сносило назад.

Мама взяла Милу за руку.

– Я хочу пирожное картошка, – сказала мама, – или кусочек наполеона.

– Это который с белым кремом? – обрадовалась Мила. – Я тоже хочу. А картошку нет. Она слишком шоколадная.

И вдруг оказалось, что они уже на крыльце и женщина с маленьким мальчиком на руках вышла им на встречу и придержала дверь. Пришлось заходить, чтоб ее не задерживать.

– Я не хочу видеть врачей, – сказала Мила и сильно сжала мамину руку.

– Они на втором и третьем этаже, – успокоила ее мама, – просто здесь тоже работают люди в белых халатах. Вот смотри, гардеробщик, он принимает куртки и выдает номерки. А там регистратура, те, кому нужен врач, могут получить талончик. Иногда проходит уборщица. В поликлинике ведь должна быть чистота.

Миле все не нравилось, очень хотелось на улицу. Но она обещала. Пришлось сесть на темно-зеленый диван.

– Я быстро, – сказала мама, вручила дочке книжку про обезьянок и побежала сдавать пальто в гардероб.

Девочка осталась одна. Людей вокруг было много. Кто раздевался, другие, наоборот, натягивали шапки и шарфы. Совсем крошечный малыш плакал на белом деревянном столике, пока мама укладывала его в комбинезон. Ребенок был похож на обезьянку из Милиной книжки.

И вдруг произошло страшное. На другой край дивана села женщина, невысокого роста и с очень короткой стрижкой. Прямо как у Милиного папы. Но главное, что она была в белом халате.

«Не гардеробщица, – думала девочка, – не работает в регистратуре. Может, уборщица? Но что-то не видно у нее ни швабры, ни ведра. Неужели это…» – Ей стало очень страшно.

Она встала с дивана, хотя обещала маме сидеть на нем все время.

– Врач? – закончила свою мысль Мила и поняла, что сказала это вслух.

Женщина тоже поднялась и даже сделала шаг назад.

– Ребенок? – спросила она испуганно.

«Чему же она удивляется, – подумала Мила, – мы же в детской поликлинике».

– Вы что, детей боитесь? – спросила она.

– Ужасно, – кивнула женщина.

– При этом лечите их?

– Приходится.

– Как же вы пошли на такую работу? – удивилась Мила.

Женщина вздохнула:

– Я, когда училась, думала, что стану врачом для взрослых. А меня… сюда…

– И ничего теперь не сделать? – Девочке стало грустно.

– Ничего. А почему ты здесь? Обычно дети с мамами сразу идут наверх.

Мила опустила глаза:

– Просто мне не надо к врачу. А мама думает, что надо.

– А, – женщина кивнула, – у тебя что-то болело, но прошло?

– Точно, – девочка обрадовалась, что ее поняли, – нога. Ну… почти прошла.

– Ты врачей… не очень, да?

Мила задумалась, она не хотела никого обижать:

– Как-то лучше без них…

Женщина снова кивнула:

– Понимаю. Но тебе проще. Вот смотри, я снимаю халат, – и она действительно начала расстегивать пуговицы и вскоре осталась в джинсах и ярко-желтом свитере, – и я уже не похожа на врача.

Это было правдой, девочка даже улыбнулась.

– А вот ты, – вздохнула женщина, – как ни старайся, не перестанешь выглядеть, как ребенок.

– Даже если надену мамино пальто? – нахмурилась Мила.

– Даже так!

– А в папиной кепке?

– Все равно!

– А… с бабушкиной палочкой?

– А как ты сама думаешь?

Мила представила это и поняла, что палочка тоже ничего не изменит.

– Да… беда… А вы почему боитесь детей?

Женщина сделала шаг к Миле и прошептала:

– Они вредничают.

– Правда?

– Да, – женщина приложила палец к губам, – ужасно. Кричат прямо в ухо. Бегают так, что у меня кружится голова. Вот тот малыш, – она показала пальцем на упакованного в комбинезон ребенка, – сегодня на меня напи́сал. – Мила захихикала, а женщина продолжала: – А этот мальчик, – она указала на одевавшегося поблизости Милиного ровесника, – в прошлом году оторвал мне пуговицу на халате.

– Ой-ой-ой, – сказала Мила, – что же вы сделали?

– Переоделась, конечно. Врачу нельзя в грязном или рваном!

Они снова уселись на разные концы дивана. Молча. Каждый думал о своем.

– К вам я отношусь немножко лучше, чем к другим врачам, – сказала девочка. – Кстати, я – Мила.

– И я к тебе, – ответила женщина, – лучше, чем к другим детям. Я – Наташа.

– Спасибо.

– И тебе.

Они снова замолчали.

– А вы ноги лечите? – вдруг спросила девочка.

Женщина кивнула:

– Я все лечу. Болит?

– Ужасно, – созналась Мила.

– Я бы тебе помогла, – сказала Наташа, немного подумав, – но здесь не могу, все инструменты и лекарства в кабинете. Но ты же не пойдешь.

Девочка посмотрела на Наташу, такую маленькую, такую милую. Сидит там целыми днями и боится каждого входящего к ней ребенка.

– Пойдемте, – сказала Мила решительно, – пойдемте наверх. Я готова. Только маму надо предупредить.

– Она у тебя в синем платье и с сумкой через плечо? – спросила врач.

– Точно.

– Значит, это она в коридоре около моего кабинета. Пойдем. Только, – Наташа внимательно посмотрела на Милу, – ты…

И девочка догадалась:

– Не буду кричать. И бегать. Отрывать пуговицы. И, – она хихикнула, – писать вам на халат.

Мила сдержала слово. На осмотре вела себя замечательно. Наташа промыла ссадину, смазала ее и туго завязала. А потом пригласила девочку на обработку раны на следующий день. Та обещала прийти.

Мила с мамой шли в кондитерскую за пирожными.

– Как можно бояться детей? – спрашивала девочка.

– Ну, не все такие смелые, как ты.

– Я совсем-совсем их не боюсь, мам. – Мила перепрыгивала лужи, намазанная волшебной мазью нога почти не болела. – Может… я даже когда-нибудь стану их лечить. Как думаешь, хороший из меня выйдет врач?

Мама улыбнулась и открыла перед дочкой дверь кондитерской:

– Самый лучший на свете.

Евгений Чеширко

Дневник домового

10 июля.

Начал вести дневник. Последние 150 лет помню, а то, что раньше было – забывать стал. Буду записывать, может пригодится. Тетрадку стырил у хозяйки, думаю – не заметит.

14 июля.

Ночью от нефиг делать гремел посудой и топал. Хозяйка залезла под одеяло и думала, что ей это поможет. Смешная она у меня…

15 июля.

Приходил толстый поп с кадилом, завонял весь дом. Сказал хозяйке, что все будет хорошо. Фиг… Меня кадилом не проймешь.

17 июля.

Свалился со шкафа, разбил вазу. Опять досталось коту. Теперь он со мной не разговаривает. Только сидит и смотрит с осуждением. Неудобно как-то получилось…

21 июля.

Приходил к ней какой-то мужик с цветами, оставался ночевать. Попросил кота нагадить ему в ботинки. Тот долго отнекивался, но я пообещал ему достать игрушку из-под дивана. Согласился. Опять получил люлей. Говорит, что я – говно.

23 июля.

Ночью душил мужика. Достал уже. Не нравится он мне.

27 июля.

Приезжали из битвы экстрасенсов. Каждого посылал на фиг, никто не послал обратно. Зато сказали, что я – дух покойного дедушки хозяйки. Врут. Он уехал 2 года назад.

29 июля.

Натыкала по всей квартире иконок. Походил, посмотрел… Раньше лучше рисовали…

12 августа.

Все-таки продала она квартиру. Вот зараза! Вчера съехали. С котом договорились переписываться через голубей. Когда съехали, обнаружил, что он нагадил под печкой. Вот гаденыш!

20 августа.

Переговорил с их Домовиком. Он не против разменяться. Тем более что тут трешка, а у них двушка. Договорился с голубями о переезде. Запросили полбатона крошками. Совсем озверели! Ссылаются на инфляцию.

24 августа.

У хозяйки новый хахаль. Кот не хочет ссать в ботинки. Игрушка уже не прокатывает. Если останется ночевать – буду душить.

4 сентября.

Хахаль на удивление настырен. Ходит и ходит. Как ему объяснить, что у меня аллергия на розы?

12 сентября.

Сижу на холодильнике, пишу. Три часа ночи. Хозяйка жрет колбасу и думает, что ее никто не видит.

23 сентября.

Приходил сантехник. Попросил ключ на шестнадцать. Я подал. Что за привычка – падать в обморок?

27 сентября.

Хозяйка второй день спит со светом. Я периодически выключаю. Мешает же… Каждый раз засыпаю под молитву. По-моему, Есенин лучше писал.

30 сентября.

Смотрели с котом Animal Planet. Говорит, что все львы тупые качки, потому что сидят на анаболиках. Мне кажется, просто завидует.

3 октября.

Завтра к нам в гости приезжает хозяйкина мама. Ждем-с…

4 октября.

Вот и дождались. Приехала мама хозяйки. Встречал ее хлебом-солью. То есть крошками на кровати и солью в чае. Не люблю гостей. Кот сказал мне, что я – социофоб. Не спорю.

7 октября.

Играли с котом в футбол пробкой от шампанского. Зинаида Захаровна наступила на нее и влетела лбом прямо в шкаф. Теперь называем ее Зинедином Зиданом. За глаза, конечно же.

14 октября.

Сказал коту, что если залезть на обеденный стол, то этим он утвердит свое лидерство в квартире. Тот долго сомневался, но полез. Хозяйка появилась, как всегда, внезапно. Пролетая мимо меня, кот успел обозвать меня говном. Два раза.

17 октября.

Ночью шептал бабке на ухо, что ей пора домой. Она встала и пошла жрать пельмени. Женщины… Никакой логики…

25 октября.

Хозяйка хочет завести собаку. Кот ссыт во всех смыслах и углах. Посмотрим, кто кого…

30 октября.

Ой… Только проржался! Привезли ее. Собаку. Не знаю, какой породы, но из этих… которым, чтобы шаг сделать, нужно инсульт пережить. Карманный пес! Кстати, кот сидит в кладовке и кричит оттуда: «Ну что там?» Сказал ему, что привезли волкодава. Тот ответил мне, что пока еще занят, много работы и ночевать будет в кладовке. А голосок-то дрожит… Кстати, этого немощного пса зовут Халк. Пока здоровался с ним, он пару раз обоссался.

15 ноября.

Снова приходил сантехник. Сказал, что после прошлого раза он бросил пить. Я его поздравил и пожал руку. Теперь он еще и есть бросит.

17 ноября.

Хозяйка уезжает в отпуск. Немощного берет с собой, а кот остается дома. Просила соседа присматривать за ним. А меня нельзя попросить? А… Ну да…

1 декабря.

Зима. Думали с котом, где будем отмечать Новый год. Решили, что на кухне.

6 декабря.

Завтра приезжает хозяйка. А почему бы нам не разбросать ее шмотки по квартире? Пиндюлей-то не мне получать!

8 декабря.

Что? Замуж? За хахаля? Ну это уже слишком…

10 декабря.

Организуем с котом движение Сопротивления. Халк сказал, что все тлен и вообще, он уже почти познал дзен и скоро достигнет нирваны. А все мирское его не интересует. Я думал, что он – эмо, а он оказался буддистом.

12 декабря.

Ситуация на грани критической. Хахаль подарил хозяйке кольцо. Конечно же, ночью я его спер и спрятал в кладовке. Хозяйка поглядывает на кота, кот откровенно паникует и пучит на меня свои глазюки. Предложил ему сходить к окулисту.

19 декабря.

Отправили с голубями письмо Деду Морозу. Я попросил новую тетрадку и не лезть к нам через вентиляцию, Халк – подарочное издание Абхидхармы, а кот – желтого резинового утенка. Не, ну вроде взрослое животное…

20 декабря.

Получили от голубей отчет о доставке и приглашение на сайт знакомств. Как отключить эту услугу? Достали уже.

29 декабря.

Ура! Послезавтра Новый год!!!

31 декабря.

Пришел хахаль. Пока он снимал куртку, я взболтал бутылку шампанского. Позвал всех. Сидим, ждем. Попросил кота не ржать раньше времени, ибо палево.

15:35

Пробка залепила хахалю прямо по лбу. Шишандра превзошла все мои ожидания. Очень рады, потому что Халк сказал, что увидеть единорога под Новый год – это или к благополучию, или к визиту нарколога. Ржем и надеемся на первое.

23:55

Слушаем Путина. Тут и добавить нечего. Кто ж его не слушает?

00:01

Уррррррааааа! С Новым годом!!! Кто куда, а мы в кладовку.

Светает…

Голуби сказали, что все сообщения доставлены. Кот отправил еще одно своей бывшей. Самое время спеть «Коня» Любэ.

6 января.

Зинедин Зидан снова в нашей команде. Приехала прямо накануне Рождества. Очень символично! Привезла дары волхвов в виде трех банок соленых помидоров, мешка картошки и около ста килограммов живого мяса. Через час заявился хахаль. Шишка на лбу олицетворяет Вифлиемскую звезду. В общем, даже Халк, смотря на эту реконструкцию легенды, о чем-то глубоко задумался.

8 января.

Бабка затеяла убираться в квартире. Начала с кухни. Ну как с кухни… С холодильника. Им же и закончила. Кот реально переживает, что она его съест.

11 января.

Бабка случайно наступила на Халка. Мы с котом даже увидели, как душа немножко из него вылезла, а потом залезла обратно. Халк прокомментировал это, процитировав одну из песен группы «Ленинград». Я таких слов даже не слышал еще…

14 января.

Опять этот поп приперся! Незаметно сунул мне шоколадку. Ну, так пойдет… Пущай повоняет. Когда уходил, шепнул ему, чтобы в следующий раз добавил в кадило немножко корицы и жасмина. Так оно поприятней будет…

15 января.

Ночью споткнулся и случайно упал на бабку. Та открыла глаза, сказала: «Не сегодня», и снова задрыхла. Честно говоря, я в недоумении.

16 января.

Хороший день! Дал хахалю пенделя. Сегодня я зол, хитер и чертовски коварен! Теперь его очередь быть в недоумении.

17 января.

Хозяйка решила сесть на диету.

Сидит на кухне, жрет колбасу и говорит о диете! Докторскую! Ночью! В ее понимании «сидеть на диете» и «говорить о диете» – это одно и то же.

18 января.

Приходили из ЖЭКа. Открыл дверь, сказал, что никого нет дома. Первый раз видел, как за минуту состаривается человек. Ушли. Наверное, в пенсионный.

19 января.

Кот вспомнил, что забыл отдать мне новогодний подарок. Принес кусочек поролона из дивана. Сказал, что обгрыз его в форме сердца. Оказывается, иногда изображать радость очень сложно.

22 января.

Снова приходили из ЖЭКа. Дверь открыла бабка. Люди перекрестились и молча ушли. Спросил у кота, похожи ли мы с ней? Тот долго смотрел и уснул. Так это да или нет?

23 января.

Послезавтра свадьба.

25 января.

6:10

Проснулась хозяйка. Неудивительно. На бабкин храп пришел дух того самого покойного дедушки. Спросил, как пройти в здание Суда. Сказал ему, что еще рано. Отправил спать дальше. Его еще на свадьбе не хватало…

9:00

Приперся женишок. Если бы он не был таким шустрым, шкаф упал бы на него, а не на Зинаиду Захаровну. Впрочем, кажется, она этого не заметила.

9:50

Решил, что в ЗАГС с ними не поеду. Вечером пойду сразу в харчевню. Халка забрали с собой, несмотря на его молчаливый протест. Молчаливый и слегка обреченный…

10:20

Голуби доставили сообщение от Халка: «Скучно тчк все в гавно тчк как настроить mms впрс знк». Ответил: «Пиши нормально, у нас безлимит, mms-ки не доходят. Не спрашивай у голубей про bluetooth, можешь получить пиндюлей».

13:00

Снова приперся покойный дед. Спрашивал, нет ли у нас пластинок Утесова. Сказал ему, что если еще раз придет, пожалуюсь на него в компетентные органы. Тот крикнул: «Ленин жив!» и убежал по лестнице. Да уж… И покойным нет покоя…

19:20

Устроились с собакевичем под столом молодых. Какой-то дурень хотел стырить у хозяйки туфлю. Сказал ему, что мест нет. Тот извинился, зачем-то сказал, что это не он убил Ахмеда и ушел со свадьбы. Выпили с Халком за Ахмеда.

20:05

Кот прислал сообщение: «К моей заднице прилипла какая-то длинная херня! Что делать?» Ответил: «Не тупи, это твой хвост». В ответ прислал мне смайлик. Когда кот – дурачок, даже перед голубями неудобно.

22:10

Зинаида Захаровна, в лучших своих традициях, поскользнувшись на пробке от шампанского, шлепнулась головой прямо в свадебный торт. Единогласно признали с Халком, что стабильность – признак мастерства. И что Зидан все еще тот, а точнее – все еще торт.

23:00

Мы переезжаем в новый дом!!!! Уррра! Хахаль сейчас всем сказал! Наконец-то! Радуемся с Халком. Заметил, что Халку с трудом дается радость и другие эмоции. Все время приговаривает: «Ох, радость-то какая, как бы не сдохнуть…» Смотрю на него и думаю – а ведь действительно может…

26 января.

01:10

Всё, ложусь спать. Если этот трактор не перестанет храпеть, я ударю ее толковым словарем!.. Открою на странице со словом «экзорцизм» и ударю! Клянусь!

Галина Капустина

Тайное знание без купюр

Когда по телевизору говорили, что СССР – самая читающая страна в мире, я верила безоговорочно.

Потому что мой жизненный опыт подтверждал это ежедневно.

Мне было десять. И я читала все, что попадало в книжный шкаф, занимавший всю стену самый большой комнаты в нашей квартире.

Мне нравился сам процесс чтения. Даже если приходилось решительно прорываться сквозь нагромождения непонятных слов, то и дело сверяясь со словарями. Чем сложнее добывался смысл, тем интереснее мне было. Я чувствовала себя причастной тайному знанию, доступному только избранным. Избранность подтверждало и поведение нашей училки по русскому и литературе, когда я спрашивала ее о значении непонятного мне слова. Например, что это за сайдаки, из которых пугачевцы обстреливали осажденный Оренбург? На лице Крупской, так ее прозвали, потому что она была Надеждой Константиновной, настоящую фамилию никто не помнил, тут же проступали красные пятна – явный признак недовольства, а голос становился выше на целую октаву и звенел так, что мне все время приходилось сдерживать себя, чтобы не заткнуть руками уши, это было бы ужасно невежливо. На мои вопросы она всегда отвечала примерно одно и то же: если мне хватило ума прочесть какое-то слово, то хватит ума и в словаре Ожегова его найти. Но я-то знала, что у Ожегова этого слова нет. Вот и выходило, что я оказывалась причастной тайному знанию, недоступному Крупской, а Ожегов, скорее всего, просто скрывал его от всех, ведь составитель словаря, как мне казалось, должен был знать все. То, что я не понимала смысл слова, меня не смущало. Ведь произносят же ведьмы заклинания, которые звучат сплошь как тарабарщина, но это не мешает им колдовать.

Единственное, что я не очень любила читать, это письма. Мне казалось, что их печатали против воли авторов, дождавшись их смерти.

Папа считал, что письма издают, чтобы увеличить количество томов в полном собрании сочинений. Но это убеждение не мешало ему «гоняться» за очередным томом «по всей Москве», чтобы отоварить талончик.

Папа с мамой классику не читали. Они любили гораздо более дефицитные книги, которые папа приносил «из разных мест». Пикуля для мамы, Жоржа Сименона и сборники современных зарубежных детективов – для себя.

Эти книги не доходили до нашего книжного шкафа. После прочтения они передавались друзьям или обменивались.

Вообще-то папе не обязательно было сдавать макулатуру, чтобы выкупить вожделенную книгу. Он работал в типографии. Правда, в военно-технической, и печатали там только инструкции, как он сам говорил. Но, похоже, каким-то хитрым путем все типографии в Москве, а может и во всей нашей стране были связаны, так что папа исправно поставлял книги, наполняя наш книжный шкаф.

Но и талончиками за сданную макулатуру не брезговал.

«Подарим кому-нибудь, – объяснял он недальновидной матери, когда приносил очередной том из классики. – Дочке пригодится, в школе еще будут проходить», – выдвигал он второй веский аргумент, если мама сомневалась, что книга достойна того, чтобы за ней «гоняться».

Я была девочкой ответственной. Раз книжный шкаф забивался книгами исключительно для меня, я усердно бралась за каждую новую книгу, ощущая, что выполняю гражданский долг не только за себя, но и за всю нашу семью.

Читать – это хорошо. Не читать – это плохо и даже постыдно.

Так был устроен мир.

Пока он не рухнул в одночасье, чуть не раздавив меня тяжестью своих обломков.

* * *

– Как ты мог! Как ты вообще мог притащить ее домой. О чем ты думал только? – шипела мама за дверью.

Мы с мамой ужинали, когда пришел папа. Позже обычного. Я выскочила встретить его в коридор.

Если честно, я любила, когда он приходил поздно. Потому что в этом случае он почти всегда приносил что-нибудь интересное или вкусное. Мама же, наоборот, не любила, когда папа задерживался. Настроение у нее тут же портилось. Ее не радовали подарки, которые приносил папа. Она никогда ничего не разглядывала и не открывала в тот же вечер. Только через несколько дней в свой выходной она разбирала все, что накапливалось в прихожей на тумбочке у зеркала. Чаще всего это случалось днем, когда я была в школе.

И тогда, вернувшись и заметив оголенную тумбочку, я искала на полке новую книгу. Или в верхнем ящике на кухне за коробкой «Геркулеса» и трехлитровой банкой муки кулек с большими конфетами «Гулливер» в желтой обертке.

Папа против такого распорядка не возражал.

Но если гостинец достался ему с трудом, то он обязательно рассказывал историю его происхождения сразу же, как только оказывался дома.

В тот вечер папа принес что-то, завернутое в газету, формой напоминающее толстую большую книгу или даже альбом.

По тому, как бережно он положил, а не бросил, как обычно, добычу на тумбочку, я сразу поняла ее ценность.

– Книга? – спросила я, надеясь услышать захватывающую историю о происхождении закутанного в газету новичка.

Но папа не ответил.

Он молча разделся и, прихватив загадочный предмет, прошел прямиком сквозь большую комнату в родительскую спальню.

Выходило, что это могла быть и не книга вовсе. Раз отец не остановился у книжного шкафа.

«Может, подарок для кого-то?» – раздумывала я.

Мама, наконец, выглянула из кухни и удивилась, не увидев отца в прихожей.

– Ну и где он? – спросила она меня, и по голосу я поняла, что мама сердится.

– В спальню пошел, – ответила я.

Мама прошла мимо, бросив взгляд на тумбочку возле зеркала, и тоже направилась в спальню.

– И что это? – донесся из спальни ее звенящий, как высоковольтные провода, голос. У меня от этого маминого тона всегда волосы на затылке шевелились.

Папа что-то ответил, но тихо, так что я не разобрала ни слова.

Потом он подошел к двери в спальню и запер ее.

Это был дурной знак. Предвестник родительской ссоры.

Так и случилось.

– Как ты мог! Ты хоть о семье подумал? – кричала мама.

– Но это же классика! – оправдывался папа.

«Классика? – удивилась я. – Но ведь тогда это для меня!»

– Да тише ты, – шикнула на отца мама.

Папа пробурчал что-то неразборчивое.

Я подошла поближе к запертой двери, не в силах преодолеть тревогу и любопытство. Мне послышался шелест разворачиваемого газетного листа.

Потом мама что-то снова зашептала.

Что же это такое принес отец? Разве бывают такие книги, которые угрожают семье?

Тут мне пришло в голову, что это может быть старинная книга, обладающая необыкновенной ценностью. Возможно, там есть карта с пометкой от руки в том месте, где сто лет назад какой-то разбойник зарыл клад.

Тогда понятно, чего боится мама. Она опасается, что нас ограбят. Или что папа отправится за сокровищами, а мы останемся совсем одни.

Теперь я уже горела от нетерпения. Так мне хотелось поскорее увидеть эту книгу и получше рассмотреть карту.

Но родители еще долго шептались за дверью.

И когда, наконец, оба вышли из спальни, красные и взволнованные, я бы поспорила с самой главной задирой и спорщицей в нашем классе Галей Дюкиной, по кличке Гадюкина, что наша семья стала обладательницей бесценной реликвии.

Иначе зачем мама взяла с меня клятву не заходить в их спальню.

– Даже спортивную форму нельзя взять? – уточнила я, ожидая хоть какой-то поблажки.

– Я сама тебе ее вынесу, – заверила меня мама. – И не вздумай никому рассказывать об этом.

– О чем? – не выдержала я. – Я же ничего не знаю!

– Ну вот и не болтай!

Слова прозвучали грубо, на маму не было похоже. Я сразу представила себе мрачную тетку, взирающую с плаката на стене в кабинете у историка и тычащую пальцем в любого, кто смотрел в ее сторону.

Следующий день оказался маминым выходным, и она весь день провела дома.

Так что, вернувшись из школы, я уже не была уверена, что запретное сокровище все еще находится в нашей квартире.

Наверное, от тревоги я и не выдержала молчанки больше одного дня. И выболтала всё Кире, своей единственной настоящей подруге. Со всеми другими я ссорилась постоянно. А с Киркой никогда. Мы дружили с пяти лет, с Киркиных и моих, с тех самых пор, как моя семья переехала на улицу Азовскую, на шестнадцатый этаж грязновато-белой высотки без балконов. И оказалось, что Кира жила на том же этаже в квартире напротив нашей.

Я не могла больше терпеть, мне нужно было рассказать о таинственной книге кому-нибудь, кто точно не проговорится никому из взрослых. Кирке я доверяла. Тем более, она была мне должна. Я вот уже полгода хранила ее секрет. Про то, что она ходит в запрещенную секцию карате. Запрещенную, потому что, со слов Киры, заниматься карате в нашей стране запрещалось и можно было запросто попасть в тюрьму за нарушение закона. Но больше тюрьмы Кирка, мне кажется, боялась родителей. Хотя они у нее были вполне себе нормальные, не нервные, и с ними о многом можно было договориться. Но ведь тюрьма-то грозила им, поэтому вряд ли они одобрили бы увлечение Киры. А про секцию Кира узнала от старшей сестры. Так что ей тоже здорово могло влететь от родителей, а может и от закона. Так что от моего молчания многое зависело. Вот я и решила, что могу теперь тоже доверить Кире тайну, которая не давала мне покоя. Нужно было с кем-то посоветоваться. Стоит ли поискать книгу и проверить свои догадки про карту сокровищ. И что потом делать, если вдруг все подтвердится?

Кира отнеслась к моей догадке скептически.

– Это порно, – сказала она уверенно.

Что такое порно мы знали от Ваньки-Червячника, который периодически появлялся в нашем дворе. Он все время притаскивал или делал что-то отвратительное или запрещенное. Его и Червячником прозвали за то, что он как-то заявил, что питается червяками и в доказательство взял, да и съел у нас на глазах живого дождевого червя. Жил он где-то в соседних домах и был старше нас лет на пять, а может и больше. Как-то раз он притащил черно-белые фотки голых женщин, в разных нелепых позах демонстрировавших задницу или большую грудь, и показывал их мальчишкам во дворе, а те хихикали и поглядывали на нас. Тогда Червячник и нам показал эти фотки, и заявил, что все мужчины любят на такое смотреть.

– Фу, какая мерзость! – сказала я, услышав Киркино предположение.

И ужасно расстроилась. Потому что мысль про порно звучала здраво и лишала недавнее происшествие у нас дома какой-либо таинственности. А мои мысли про карту сокровищ выглядели детской фантазией и глупостью.

– Но для верности нужно проверить, – авторитетно заявила Кирка.

И я ухватилась за это предложение, как утопающий за соломинку.

Мы тут же принялись обсуждать, как провернуть нашу затею сегодня же. Что сказать Кириной бабушке, которая всегда слышала, как щелкает замок двери в общий коридор, который я открывала своим ключом, и обязательно выходила встретить нас с Кирой.

Разговаривали мы в девчачьем туалете на третьем этаже школы. Место казалось безопасным. На этом этаже занимались только ученики средних классов. Мелкота сюда не забегала, а у старшеклассников был свой туалет на пятом. Продленка сидела на втором. Так что после шестого урока на третьем никто не появлялся, кроме разве что уборщицы.

И вот, когда мы с Киркой обговорили все детали предстоящей операции, вдруг раздался странный звук, как будто кто-то спрыгнул с унитаза на кафельный пол в сандалиях на пластиковых подошвах. Я перестала дышать и застыла, не в силах шевельнуться. Такое состояние у меня уже случалось. Однажды я пыталась стащить печенье со стола соседей, когда мы с родителями еще жили в коммуналке на Академической. А потом выяснилось, что здоровенный сосед стоял у окна за шторой и курил. Когда он выглянул из-за шторы и громко сказал «ку-ку», я замерла, словно замерзла, и моя рука так осталась висеть над вазочкой, сжимая украденное печенье.

Вот и теперь я не могла ни пошевелиться, ни сказать что-нибудь. А из дальней кабинки с торжествующим видом вышла Гадюкина.

– Ты подслушивала, да? – накинулась на нее Кирка и дернула ее за толстую косу, дохлой змеей болтающуюся у Гадюкиной за спиной от макушки до самой попы.

– Ай! – взвыла Гадюкина. – Отвяжись от меня! – и ударила Киру кулаком по ребрам.

Кирка отпустила косу и скрючилась, обняв себя за бока.

– Не подслушивала я ничего специально, – заорала Гадюкина. – Я в туалете была, а тут вы.

Я наконец отморозилась и смогла выдавить из себя:

– Дай слово, что никому ничего не скажешь!

Это было самое глупое и бесполезное, что я только могла предложить. Потому что, даже если бы Гадюкина дала слово, мы с Кирой все равно бы ей не поверили. Стоило Гале Дюкиной что-то о ком-то узнать, как она тут же превращала эту новость в предмет спора.

– Спорим, что ты не знаешь, – начинала она разговор.

И, заключив пари на что-нибудь, хоть на щелбан, тут же выбалтывала все.

Но это было еще не самое страшное.

– Хранение порно противозаконно! – заявила Гадюкина.

Вот это было страшно. Гадюкина лучше всех нас знала, что в нашей стране считалось противозаконным, потому что папа у нее учился на юридическом.

Единственное, что утешало, что с отцом Галя Дюкина спорить не любила.

– Это не порно! – Я постаралась придать голосу непоколебимую уверенность.

– Да-а-а? – язвительно протянула Гадюкина. – Спорим?

– Спорим, – на автомате согласилась я.

И тут же пожалела об этом. Потому что разрешить наш спор можно было единственным образом – пойти всем вместе ко мне домой и найти таинственную книгу.

В ушах у меня запоздало звучало предостережение мамы, чтобы я не болтала.

* * *

Так и получилось, что мы все втроем оказались у меня дома.

Кириной бабушке мы сказали, что пойдем разучивать диалоги, которые задала на сегодня англичанка. Отмазка про уроки сработала безотказно. Хорошо, что, взрослея, люди напрочь забывают свое детство и школьные годы. Хоть и страшно немного за себя.

Мы сразу же отправились в родительскую спальню и все там обшарили. Заглянули в прикроватные тумбочки, долго копались в большом платяном шкафу, заглянули под кровать и даже под подушками и тяжеленным матрасом посмотрели.

Но книги не нашли.

– Наверное, мама заставила папу отнести ее обратно на работу, – решила я.

Но Гадюкина мне не поверила.

– А может и не было никакой книги? И все ты выдумала? – прищурив один глаз, сказала она с издевкой.

– А вот и была! – разозлилась я. – Просто мама не хотела, чтобы книга оставалась у нас дома.

– Интересно, почему, если это не порно? – ехидно спросила Гадюкина.

– Может, в книжном шкафу посмотреть? – вдруг предложила Кирка. – Бабушка говорит, что легче всего вещь потерять, если она на видном месте лежит.

Мне не хотелось, чтобы девчонки копались в книжном шкафу. Ведь это были только мои владения. Да и бесполезно, ведь я там каждый корешок знала.

Но Кира заметила, что на нескольких полках книги стоят в два ряда. И предположила, что моя мама могла устроить тайник ближе к задней стенке шкафа.

Мы вытащили все книги первого ряда и разложили столбиками на полу. Заглянули за второй ряд. Задняя стенка шкафа была совсем тонкой и немного отходила от полок. Так что я нашла застрявший между полками и стенкой прозрачный пакет, набитый старыми поздравительными открытками и письмами от бабушки. И больше ничего интересного.

Кирка разочарованно вздохнула и ушла на кухню проверить духовку и холодильник.

А Гадюкина распласталась на полу у самого шкафа, чтобы заглянуть в щель между нижней полкой и полом. Хотя мне казалось, что там и просвета-то нет.

– А здесь что-то есть! – заорала она так, что я подпрыгнула от неожиданности, больно ударилась ногой о стопку книг на полу, и они разлетелись по всей комнате.

Потом я тоже распласталась возле шкафа и заглянула в щель.

Это была она, та самая книга, по крайней мере, по виду – большой толстый прямоугольник, обернутый в газету.

Как только мама ее туда затолкала, не знаю! Чтобы вытащить ее, пришлось убрать с нижней полки все книги и приподнять полку.

Наконец, растрепанные и уставшие, мы расселись вокруг таинственного прямоугольника на полу. То, что это была книга, сомнений теперь никаких не осталось. Она была тяжелой, в жесткой обложке.

Мы по очереди брали ее в руки и рассматривали.

Тут возникла другая сложность – выяснилось, что книга была не просто обернута в газету, а аккуратно оклеена со всех сторон клейкой лентой.

Это значило, что открыть ее, не повредив газетный слой, мы никак не могли. И дефицитной клейкой ленты у нас в доме не было, так что восстановить все как было у нас тоже не получилось бы.

– Но теперь ты ее видела! – настаивала я, обращаясь к Гадюкиной, желая завершить спор и чуть не плача от досады.

– Может, оторвем кусочек газеты на уголке, как будто сама порвалась? – спросила Кирка. – Обложка все равно скоро порвется.

И в доказательство она потерла ногтем перегиб, там черные буквы уже стерлись и газетный лист стал рыхлым.

– Конечно, это не тебя потом родители убьют за такое, – простонала я.

– А вдруг там карта с сокровищами? – напомнила мне Кирка, продолжая ковырять ногтем газетный уголок. – А мы так ничего и не узнаем.

– Или порно, – вставила свое слово Гадюкина.

Гадюкина вдруг оторвала пальцы Кирки от газетной обертки.

– Не так нужно! – наставительно сказала она. – У тебя клей есть, нормальный такой, не палочкой? Палочка ни фига не клеит, – обратилась она ко мне.

Я молча кивнула, сбегала к секретеру и вытащила белую пластиковую бутылочку с клеем.

– Значит так, – Гадюкина с видом знатока изучила расположение кусочков клейкой ленты на газете. – Отклеим здесь и здесь, может, еще где-нибудь придется, потом осторожненько вынем книгу, посмотрим и обратно положим, а полосочки обычным клеем заклеим. Никто и не заметит.

Гадюкинский план мне показался идеальным.

Я кивнула. И она, откинув косу на спину, высунув язык, начала осторожно отковыривать краешек клейкой ленты. Потом медленно потянула. Вместе с клейкой полоской отошел и тонкий газетный слой. Это делало клейкую ленту непригодной для повторного использования, но для нашего плана с клеем было даже полезно.

Гадюкина отогнула угол газетного листа, и мы увидели гладкую серую обложку. Самую скучную, какую только можно было себе представить. Моя догадка про редкую древнюю дорогую книгу растаяла, как мираж в пустыне. Мне стало стыдно, как будто меня уличили во вранье.

Я уже слышала, как Гадюкина произносит «это порно».

А потом воздух вокруг нас взорвался.

Я никогда не замечала, что у нас такой пронзительно громкий дверной звонок. Гадюкина подпрыгнула из положения сидя чуть не до потолка и отшвырнула книгу, как будто это и была гадюка.

Кирка взвизгнула и закрыла уши ладонями. А я снова, уже во второй раз за этот день застыла, как сосулька на морозе.

Тот, кто стоял за дверью, звонил, не переставая.

Кирка первая пришла в себя и сказала:

– Это, наверное, бабуля за мной пришла. Я же обещала через часик домой прийти, а теперь, наверное, уже часа два прошло, а может и больше.

И она перепрыгнула через книги на полу и пошла к входной двери.

– Только не открывай сразу, – крикнула ей вдогонку Гадюкина. – Сначала в глазок посмотри.

Через секунду Кирка снова появилась в комнате. Только глаза у нее вдруг стали черными и огромными, на пол-лица.

– Там милиция, – пропищала она, перекрикивая звонок.

Больше бояться я уже не могла. Поэтому удивилась, как это милиция так быстро про нас и про книгу узнала.

– Иди, открывай, – подтолкнула меня Гадюкина. – Милиции нельзя не открывать, они дверь выломают.

Ноги у меня были такие тяжелые и прямые, как будто на каждую гипс наложили от колена до пятки. В прошлом году у меня был вывих, и мне сделали гипсовый сапог, ощущения были такие же.

Я открыла дверь. За дверью и правда стоял дядька в милицейской форме мышиного цвета, огромный и прямоугольный, как шкаф. Лицо у него было красное, под цвет околыша фуражки.

Из-за спины милиционера выглядывала Кирина бабушка.

– Ну, наконец-то, – прогремел милиционер и перестал звонить в звонок. – Галя Дюкина у тебя?

И он сделал большой шаг вперед, а я попятилась к стенке.

– Конечно, – низким красивым голосом протянула Кирина бабушка. Она говорила, как будто пела. А голос у нее был с хрипотцой, потому что она курила. Мы с Киркой завидовали ее голосу. И даже однажды стащили у нее сигарету, чтобы попробовать покурить, всю ее измусолили и сломали, но так и не смогли зажечь.

Гадюкинский папа прошел мимо меня в комнату, даже не спрашивая разрешения.

– Ну наконец-то! – воскликнул он, увидев дочку. Кажется, обрадовался и даже не сердился.

Кирина бабушка тоже заглянула в комнату. И подозрительно спросила: «Что это вы тут делаете?»

– Ничего такого, – выпалила Гадюкина напряженно. – Играем.

– Читаем, – поправила ее Кирка.

Обе они стояли у окна. А весь пол перед ними был завален книгами.

Я поискала глазами ту самую, завернутую в газету. Но ее нигде не было видно. И я, наконец, вздохнула, мне кажется, первый раз с тех пор, как в дверь позвонили.

Кирина бабушка запричитала про беспорядок и про то, что с книгами нужно бережно обращаться. И потребовала, чтобы Кира помогла мне все книги в шкафу снова расставить.

А Гадюкинский папа отчитал Гадюкину за то, что она, не предупредив никого, отправилась в гости.

– Хорошо, что Кирина бабушка в магазин вышла, и я ее нечаянно встретил, а то бы пришлось всех на уши ставить.

Я решила про себя, что и правда хорошо, что милиция к нам заявилась в единственном числе.

Гадюкина объяснила папе, что она ко мне заскочила всего на пол часика. А потом мы так разыгрались, что и о времени забыли.

Наконец, Дюкины ушли.

Я боялась, что Кирина бабушка начнет нам помогать убирать книги в шкаф и заметит странную книгу, завернутую в газету.

Но она ушла разогревать суп. И строго наказала Кире явиться домой ровно через пять минут.

– Повезло нам, – сказала я Кирке, как только захлопнулась входная дверь.

Кирка отрицательно покачала головой и зачем-то выглянула в открытую узкую створку окна, высунувшись чуть не до пояса.

Обычно мы так высовывались, чтобы кого-нибудь из знакомых окликнуть во дворе.

– Кого ты там увидела? – спросила я.

Кирка посмотрела на меня с виноватым видом:

– Гадюкина книгу в окно выкинула, как только услышала голос отца.

– Как выкинула?

– Очень просто, – ответила Кирка. И, взмахнув рукой, показала, как все было. А потом снова высунулась в окно и свесилась вниз. – Мне кажется, она в кусты упала, на дорожке ее не видно. Если ты подождешь меня немного, я пообедаю, выйдем попозже вместе и поищем.

Но я решила не ждать Кирку. И сама отправилась на поиски.

Только всё напрасно.

Книги нигде не было. Исчезла.

* * *

Родители пропажу сразу не заметили.

Я сначала переживала.

Больше всего я боялась, что к нам заявится настоящая милиция, которой кто-то доставит найденную в кустах книгу, и в милиции как-нибудь вычислят, что книга наша.

Но никто к нам не являлся.

И я уже совсем было успокоилась.

А потом неожиданно разразился скандал.

Я вернулась из школы. Мама была в этот день дома. Наверное, она убиралась под шкафом и заметила пропажу. Она усадила меня на диван и потребовала признаний. Но я молчала как партизан. Если честно, я просто никак не могла придумать, как ей объяснить все, что произошло. Поэтому молчала.

Вечером пришел папа. И мама накинулась на него. А потом они уже вдвоем снова накинулись на меня.

Но я молчала.

Хорошо, что мама не очень любила общаться с соседями и не догадалась расспросить Кирину бабушку.

Мне надолго запретили брать книги из шкафа. В отместку я отправилась в школьную библиотеку. Книжный шкаф перестал быть моим «долгом». Я перестала читать все подряд. И уже не верила в тайное знание.

А потом родители развелись.

И мы разъехались по разным квартирам и даже городам.

О книге никто больше не вспоминал.

* * *

Я стояла, уткнувшись лбом в холодное оконное стекло, и рассматривала больничный двор. За ночь его основательно засыпало снегом. Нигде не видно было грязно-рыжих следов. Да и дорожек не было видно. Даже лавки едва просматривались в сугробах причудливой формы. Я подумала, что любой другой двор выглядел бы под снегом даже уютно. А больничный тревожил своей пустотой и белизной, напоминая о смерти.

Отец задышал часто и хрипло. Значит проснулся. За дни и ночи дежурств я научилась различать оттенки его дыхания.

– А ты мне приснилась, – сказал он. Голос спросонья звучал хрипло.

Я подала ему поильник и помогла приподнять голову.

– Представляешь, так ясно видел тебя маленькой. И нашу квартиру на Азовской, помнишь?

– Ну, конечно, – ответила я, чтобы поддержать разговор про прошлое. Про настоящее говорить не хотелось.

– И знаешь, мне приснился совершенно реальный случай. Очень странный. Однажды я принес домой одну книгу. А она взяла, да и исчезла. Ты, наверное, уже не помнишь. Но мы тогда с твоей матерью серьезно поссорились. Я был уверен, что это она ее куда-то перепрятала. А она считала, что это ты, но ты не созналась. Мы тебя даже наказали тогда. И, знаешь, мне приснилось, что это ты ее взяла.

Кажется, я покраснела.

– Я и взяла.

Отец зашевелился под одеялом. Впервые за месяц лежания в больнице он выглядел таким заинтересованным. Таким живым.

– Ну, колись наконец, куда ж ты ее подевала?

– Выбросила, – призналась я.

– Что? Как? – Отец так разволновался, что не находил слов. – Мне таких трудов стоило добыть ее! Мы, можно сказать, с твоей матерью развелись из-за этой книги. И выходит теперь, что она была права!

«Неужели все было именно так? – подумала я. – Неужели этот глупый случай сыграл такую роль в жизни нашей семьи. Странно и нелепо».

Я рассказала отцу все. Про Кирку и Гадюкину, про наши догадки насчет книги. И про ее таинственное исчезновение.

Отец смеялся так, что капельница начала ходить ходуном. Слезы текли по его щекам, а он все никак не мог успокоиться.

– Па, ты поосторожнее. – Я придержала капельницу, проверила иглу, воткнутую в старческую тонкую вену, погладила отца по груди через одеяло.

– И Гадюкина просто взяла и выкинула ее в окно? – все выспрашивал он, сотрясаясь от смеха. – Потому что вы решили, что это порно и она испугалась своего отца? Хорошо, хоть не пришибли никого! – Он задохнулся и закашлялся, клокоча, словно проснувшийся вулкан. – Нет, все-таки твой вариант с картой сокровищ мне нравится больше. Интересна все-таки ее дальнейшая судьба, – сказал он, отдышавшись.

– Скорее всего, ее подобрал дворник и сдал в макулатуру. Или она попала прямо в руки тети Зины, помнишь, толстую тетку с первого этажа, она всегда забирала все, что находила. Все наши забытые игрушки были у нее, так считали все дети во дворе.

Отец устало вздохнул.

– Такая уж это книга. Следовало ожидать…

Он не договорил.

– Ну, теперь твоя очередь, – не выдержала я. – Что за компромат ты притащил тогда домой?

– Да уж, компромат! Тебе не понять. Мы тогда так жили. Преодолевая запреты. В этом был свой задор, я чувствовал себя героем. Хотя уже вышло постановление, и книгу разрешили в печать, но и оно было секретным. Представляешь, до какого маразма дошли? Само разрешение печатать некоторые книги засекретили. И твоей матери ничего невозможно было доказать. – Он помедлил, как будто ему даже сейчас не хотелось делиться своим секретом. – Это была ксерокопия полной версии «Мастера и Маргариты», зарубежное издание, понимаешь, без купюр.

– Тайное знание, – произнесла я, вспоминая то чувство сопричастности, которое было у меня когда-то.

– Что? – не понял отец.

Вошла медсестра. Привычно улыбнувшись, поздоровалась. Дважды энергично встряхнула градусник, приглядываясь к ртутному столбику, по-хозяйски, как-то беззастенчиво отвернула край одеяла, сунула градусник папе под мышку. Сказала, что зайдет через двадцать минут готовить отца к операции и вышла, громко хлопнув дверью.

Отец снова превратился в пациента.

Мы молчали.

Откуда-то накатили слезы, но я сдерживала их. Глупо было рыдать. Мы полгода ждали эту операцию. Но слезы были про другое.

– Па, как же так случилось, что мы с тобой перестали разговаривать, – вырвалось у меня. – Вот так, просто.

И добавила уже про себя: «Без купюр».

Алексей Марусов

Мой друг Валька Безмен

Вальку знал многий журналистский люд, и некоторые мои фельетоны мы благополучно пропихивали через его знакомых в местные издательства. Обычно черновики я показывал Безмену по четвергам, но в этот раз звонок раздался в субботу:

– Есть вопрос, забегай, – не здороваясь выпалил в трубку Безмен.

– Спроси у кого-нибудь другого.

Сегодня суббота, мне дурно, хочется на юг и почему-то мерзко отрыгивается рябиной.

– От меня Алла ушла.

– Не драматизируй.

– Ты мне друг?

– Валька, ради бога, вы знакомы два понедельника, это не повод спекулировать нашей дружбой.

По дороге я заготовил самые изощренные проклятия, но Безмен открыл дверь с лицом, выражавшим искреннюю растерянность. Я снял обувь, носки противно прилипали к полу.

– Слушай, а почему пол липкий?

– Варенье разбавлял водой. Водку запивать.

– Раньше не замечал за тобой подобной трусости.

– Это Алке. Вчера у нее был день рождения. Решил в первый раз пригласить к себе. Отпраздновать, так сказать, по-домашнему.

– Она пьет водку?

– Нет, как оказалось.

– А почему не поинтересовался заранее?

– Бюджет был ограничен.

Безмен достал из пакета розовые шлепанцы и кинул мне под ноги.

– Не буду я их носить. Цветовая гамма не моя. Да и размер.

– И она так же сказала…

– Постой, ты хочешь сказать, что это был подарок?

– Говорю же, хотел по-домашнему!

Стол на кухне был покрыт старой выцветшей шторой. Композицию «С днем рождения, Алла» символизировала водка, разлитая в бокалы для мартини.

Здесь же грел бока кувшин вышеупомянутого варенья, разбавленного водой, с устойчивой хлорной пеной по краям, рядом высилась ваза с одеревенелой болотной икебаной.

– Ты подарил ей камыш?!

– Это рогоз.

– А почему их два?

– По замыслу хотелось объединить простейшую форму жизни с высокой поэзией, поэтому за гербарием шел Асадов. С выражением. «Я любить тебя буду, можно?»

– Тьфу, Валя! Кто научил тебя подобной пошлости?!

– Ты прав, Лёнька. Вот и я думаю, последовательность подачи была не та. Надо было с поэзии начинать…

Сопя Валька наскоро затер пол. Я сварил суп из пачек. Горло сопротивлялось теплой водке, пить которую из фужеров было затруднительно.

– Лёнь, как ты считаешь, я могу привлечь внимание?

– Вопрос бестактный и требующий уточнения. Чье? Бродячих псин, общественности, органов правопорядка?

– Женщин!

– У тебя рубаха есть в голубую строчку. С этим пиджаком – точно все бабы твои.

Валька пристально посмотрел на меня, откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, закурил:

– То есть как мужчина я им понравиться не могу? Так, по-твоему?

– Что ты пристал. Но если бы я был женщиной, то мне – вряд ли.

– А ты коварен, Лёнька.

– Как и все женщины.

– Хорошо. Неказистость поправима дорогим гардеробом. Провожать ведь, в любом случае, будут по уму. Общая картина ясна. А что из индивидуальных положительных качеств ты во мне ценишь?

– Ты хороший друг. И трепло. Но без зла.

– Я тебя спрашиваю как женщину!

– Ты охренел, Безмен! Сейчас дуршлагом висок проломлю!

– Извини, старик, переживаю. Допустим, я серьезен. Это вызывает уважение, хотя бы на первых порах?

– Бабки у твоего подъезда тоже всегда на первых порах серьезны. А я их не уважаю. Лучше дави на жалость, Валька. Ты весь такой открытый, но… неухоженный, что ли. Вся твоя неуклюжесть умиляет, особенно меня. Но что-то ты должен уметь как мужчина.

– Это я-то не мужчина?! – Валька перегнулся ко мне через стол. – Да если б она только знала! Лёха, я ради этой встречи с ней украл и продал огнетушитель из «Бюро занятости»! Это поступок, скажи?

Безмен ударил по столу ладонью. Недовольно дрогнуло стекло. Несколько окурков выпали из плоской металлической пепельницы.

– Я не это имел в виду, Валь, не истери.

– А что?!

– Мужик должен уметь извиняться. Даже за мелочи. Пошли звонить Алке. Хотя, нет. Дадим ей немного остыть, да и ты должен быть членораздельно трезв к завтрашней возможной амнистии.

Безмен выдохнул:

– Думаешь, есть еще надежда все вернуть?

– А что ты туда вложил, чтобы возвращать? Пошли отдыхать. Всё завтра.

Валька отдал мне свой диван, себе достал из кладовки раскладушку. Спать легли не прощаясь.

Утром он несколько раз заглядывал в комнату, выжидал пару секунд в надежде, потом снова уходил. Мне передавалось его волнение.

– Да заходи уже, изжога! – в какой-то момент не выдержал я.

Валька прошел к окну и открыл форточку. В комнату потянуло сквозняком и смрадом горящей помойки. Улица раздражала скрипом железных качелей и детским плачем. Через двор медленно двигался молоковоз, оповещая жильцов о своем прибытии протяжным хриплым сигналом.

– Кстати, Безуглов, а что у нас сегодня на завтрак? Кофе сейчас был бы прекрасной альтернативой твоей хмурой роже.

Меня всегда забавляла реакция Безмена на подобные вопросы. Валька открывал рот, набирал воздух в неполные легкие курильщика, замирал, смотрел сквозь меня, обдумывая ответ; потом делал большие глаза, губы свистком, шумно выдыхал, мимически объясняя, что отвечать сегодня за него будет Борис Бурда.

– Ты издеваешься?

– Я редко с утра бываю гуманистом, и тебе это известно. Учитывая, как ты коварно вовлек меня в свои шашни, я имею полное право быть капризным. Как ты вообще мог рассчитывать на ее расположение, если у тебя даже растворимого кофе нет?

– Я его не пью.

– Знаешь, Валентин, есть вещи, которые нужно иметь в доме на всякий случай. Показывай шмотье. Будем создавать тебе образ скупого рыцаря.

Безмен открыл шкаф. Содержимое его больше походило на остатки съемочного реквизита. В левой половине цветным бутербродом жались друг к другу две клетчатые летние рубашки, стройотрядовская выцветшая куртка и бежевый плащ. Замыкал гражданскую безвкусицу армейский китель с сержантскими погонами и аксельбантом. Правую же половину занимал скрученный полосатый матрац с грыжами из свалявшейся ваты.

– Ты сейчас хвастаешься нестяжательством? А где же всуе упомянутый вчера «дорогой гардероб»?

– Там в комоде еще есть.

– Вываливай всё. И рыло побрей.

Я нашел в холодильнике половину батона и три яйца, пожарил яичницу и позвал Вальку.

– Ну, как? – услышал робкое за спиной.

Повернулся – Безмен стоял в проходе.

На нем была бордовая водолазка, из-под серых шерстяных брюк нагло торчали синие полосатые носки. Беспорядочные волосы были разложены мыльным раствором на идиотский пробор, подбородок кровоточил сквозь клочок газеты, на лице застыла застенчиво-вопросительная гримаса.

– Ну?! – нетерпеливо промычал Валька еще раз.

– Если она перед тем как открыть дверь предварительно посмотрит в глазок, то шансов у тебя точно нет. Вполне допускаю, что соседи и наряд вызовут.

Безуглов сник. Закурил, подошел к окну и достал лежащую между оконными рамами бутылку «Сливовой».

– Зря все это. – Столбик пепла упал на пол, Валька растер его носком.

– Если бы это сейчас произнес глас Божий, то я бы не имел претензий. А твои предположения беспочвенны и являются следствием абстиненции. Звони, нечисть, и договаривайся о встрече.

Валька неуверенно набрал номер и закрыл глаза. В трубке слышались длинные гудки. Вдруг он вздрогнул:

– Алла, это Валь… Валентин. Вчерашнее… выражение чувств было ошибкой! То есть, не совсем ошибкой! Вернее, не тебе!

Я вырвал трубку.

– Алла, здравствуйте, это Леонид, друг этой «ошибки».

– Здравствуйте, Леонид. Вчерашнее, как он говорит, «выражение чувств» выглядело, как вам сказать, несколько унизительно. И вообще, знаете…

Я не дал ей договорить:

– Уже извещен в покаянных деталях, прошу только об одной извинительной встрече. От себя обещаю выступить наблюдателем от ООН.

Алла засмеялась:

– Хорошо. Рядом с моим домом есть кафе-мороженое, Валентин знает. Давайте там, часов в восемь.

– Благодетельница! Жаль, что вы сейчас не видите рыдающего Безуглова. Поверьте, ему свойственны переживания. Будем в восемь в кафе! – Я нажал сброс и триумфально посмотрел на Безмена. В глазах его застыл ужас.

– Ка-фе?! Лёня, кафе?

– Да, Безмен, кафе! И это единственная возможность убедить ее в том, что твой идиотизм – это редкость, и вызван исключительно сменой погоды!

– Денег же нет…

– Звони Адамчуку. Сейчас ему что-нибудь продадим из неопубликованного.

Валька оживился. Набрал номер, передал мне телефон и прикуренную сигарету.

– Алло, – отозвался на том конце вальяжный голос.

– Привет официальной прессе от свободных писак.

– Свободных от чего?

– От репрессий главреда, допустим. Слушай, Костя, есть пара рассказов. В условиях крайней нужды отдам оба по цене одного. Если нет – позвоню Новикову.

– Шантаж неуместен, Новикова уволили. Излагай.

– «Случай в Кубинском порту» и «Лесничий – товарищ Нина». В первом несчастная международная любовь, почти «Юнона и Авось». Во втором убийство двух или более лиц вблизи государственной границы в зимний период, чистый патриотизм. Все как ты любишь, с соплями и моралью.

– Оставь Вальке, я заеду на неделе.

– Погоди, пара моментов: субсидии в виде спиртного не принимаются. И деньги нужны сейчас.

– Сколько?

– Эквивалент ужина на троих в приличном общепите.

– Странно, как это я проморгал тот момент, когда ты вдруг стал мне дорог как автограф Катаева? Успевайте до пяти, потом я в бане.

На улице темнело. Из вытяжки подвальной пекарни несло свежим хлебом. Мы вышли из арки на проспект. Здесь уже вовсю горели фонари, навстречу шли румяные граждане с лыжами наперевес, молодая пара, поскользнувшись, смеялась и безуспешно пыталась подняться.

– Я понял секрет твоей нелюдимости, Безмен, у тебя окна во двор выходят.

Прошли мимо кинотеатра.

– Может, в кино пригласить, на последний сеанс успеваем? – Валька заметно нервничал.

– Исключено. Тебе сейчас необходим диалог, а не тягостное молчание. Да и перегар будет чересчур выразителен в замкнутом пространстве. Лучше в кафе. Там музыкальный фон и едой воняет. Когда я вас оставлю наедине, Безуглов, ради мира во всем мире – не рассказывай анекдоты и стихи. И то, и другое тебя дискредитирует даже передо мной, хотя я твой друг. Ты же начитанная сволочь, расскажи пару историй из жизни замечательных людей. Старайся избегать любовных тем, ты в них некомпетентен, но и уходить от ответа при помощи «бог его знает» тоже не вздумай, беседа может перейти в религиозное русло, что непременно вызовет спор.

– Как тогда быть? – раздражался Безмен.

– Покашливай и сетуй на недавнюю слякоть. Болезни всех объединяют. Кстати, вот пара мятных конфет на случай неловкого молчания. Короче, не бзди, извинения приноси кратко, без сантиментов. Я посижу немного и сошлюсь на ночное дежурство.

– Где? – наивно удивился Безуглов.

Я остановился и посмотрел на него. Ни тени иронии. Валькина святая простота.

– На метеостанции! Какая ей разница! – Я сам начинал нервничать, уже предполагая исход встречи.

– Пришли, – оборвал Валька, указывая кивком в сторону освещенного крыльца. Мы обили о порог налипший на обувь снег, Безмен распахнул дверь. Плакаты на стенах красноречиво напоминали о статусе заведения: на первом дети с кукольными лицами неубедительно радовались мороженому, второй утверждал, что «бутылка молока нейтрализует яд трех папирос». Зал был практически пуст. Два молодых человека помогали девушкам попасть в рукава пальто, официантка безразлично зевала в кулак, искоса поглядывая на часы. Алла уже сидела за столиком у окна.

– Вечер добрый, мужчины! – Она улыбнулась, подула в ладони, растерла их и протянула для рукопожатия левую руку.

Милая, немного взволнованная. Светлые волосы – издалека мне показалось, что у нее прическа каре – были заложены за крупную петлю темно-синего шарфа.

– Давайте пересядем к противоположной стене. Тут из окна немного дует.

Мы пересели. Валька стал излишне суетлив и сразу направился к стойке.

– Кому что? – крикнул он.

– Мне обычный молочный, – заказала Алла.

– Стакан томатного, – ответил я, укоризненно посмотрев на Вальку.

Было видно, что он предпочел бы сейчас провалиться ко всем чертям, лишь бы не встречаться с Аллой даже взглядом.

– Думаю, оставим официоз и перейдем сразу к осмотру трупа?

– Я согласна. – Девушка стала серьезной. – Знаете, Леонид, мы не будем с ним вместе. Ваш образ жизни прекрасен ровно на месяц. Далее подразумевается этап взросления отношений, а в случае с ним это будет – пробел. Мне нужен мужчина, а он уязвим как ребенок. Завтра будет обещать, что встретит меня с работы, но пропадет. А знаете почему? Потому что денег на цветы у него не будет. Боже, абсурд… Не спорю, он наделен прекрасными человеческими качествами: добродушием, искренностью, где-то даже неуместным самопожертвованием. Но все это имеет характер какой-то чрезмерности. Мне не нужен сиюминутный смертельный подвиг. Я хочу умирать от Альцгеймера, но вместе и в глубокой старости. Вы же сможете ему все объяснить… потом?

Она замолчала. Противно работал миксер, добросовестно разбивая куски мороженого. Я понимал Аллу. Безуглов был и останется редким оранжерейным цветком, а его одиночество всегда будет иметь форму «до востребования».

– Не переживайте. Давайте доиграем сегодняшний спектакль, а я постараюсь ему позже доказать вашу зодиакальную несовместимость.

Валька принес напитки. Мы наигранно чокнулись и поздравили друг друга с наступающим.

– Закрываемся, молодые люди, – крикнула официантка, вытирая стаканы.

– Всего доброго, мальчики. Рада была знакомству, Леонид. – Алла вновь протянула нам руку.

– Я… провожу? – робко предложил Безмен.

– Нет, Валентин. Тут близко, я еще к маме обещала забежать, – быстро ответила Алла.

Мы закурили, дождались, пока ее серое пальто скрылось в переходе, и молча двинулись к трамвайной остановке. Уютно желтели витрины магазина, запоздалые прохожие спешили под закрытие купить что-нибудь к завтраку. Подошел грохочущий морозным железом трамвай. Мы поднялись на заднюю площадку.

– Сядем? – попытался я завести разговор.

– Холодно.

– Можем поочередно сидеть на коленях друг у друга.

– Что она сказала? – царапая замерзшее окно, спросил Валька.

– Сказала, что уезжает. В командировку. Надолго.

Валька помолчал и выдохнул:

– На метеостанцию, наверное.

Мы засмеялись.

– Там деньги еще остались. Много. Как с ними быть?

– Купи, наконец, домой кофе, Безуглов. А то придешь в гости, а у тебя – шаром покати!

Холодец

Водитель отходящего автобуса притормозил. Я заскочил на заднюю площадку.

– До рынка доеду? – спросил у скучающей женщины-кондуктора.

– Нет, мы на Плеханова заворачиваем. Странные люди, сначала вбегают, не зная куда, а потом спрашивают.

– С праздником вас, – улыбнулся я в ответ и подал за проезд.

– С каким это? – отсчитывая сдачу, ухмыльнулась кондуктор.

– У моего друга день рождения.

– А мне какое дело?

– Ну, как же, – говорю. – Человек ведь еще один год прожил. Может, пользу какую-то принес обществу.

– Людя́м работать надоть, а не пользу приносить! – флегматично оборвала кондукторша.

С Жоркой Вагиным мы дружили годами, а именно: встречались один раз в год на его день рождения. На мой же он ограничивался какой-нибудь детской открыткой, на которой, например, еж держал ростомер, на котором медведь отмечал карандашом высоту смеющегося зайца. Обратная сторона была не менее оригинальна в оформлении. За грубо перечеркнутым обращением «Дорогой Георгий» было коряво приписано «друг Лёня!», далее шли торжественные «поздравляем/желаем/целуем» аккуратным женским почерком, и снова – чужая подпись «тетя Нина и семья Титовых» перечеркнута, зато ниже рвано приписано «С ув. твой друг Жорка Вагин».

Накануне я позвонил ему и поинтересовался насчет подарка. Ответ был неожиданным: «Добудь свиную голову». Странностям поведения Вагина я давно перестал удивляться, непредсказуемость была залогом нашей обоюдной личной симпатии.

Рынок был по обыкновению размерен, криклив и космополитичен. Я прошел мимо «…ро-о-озы, молодой человек, розы!», дерзких кавказских приправ, рыжих пузатых тыкв – к мясным рядам. Визуально определил понравившегося мне торговца: лысый, коренастый, он величественно возвышался сытым львом над кровавыми останками. Позади – точно такой же делил топором полутуши на экономические градации.

– Здрасьте, мне бы свиную голову.

– На тушенку? – спросил лев.

– Нет, на день рождения. В подарок.

Львы переглянулись.

Второй из прайда поднял с колоды вырубленный кусок грудной клетки:

– Гармонь нужна за полцены?

В природе существуют места, забытые богом, но о доме Жорки господь, казалось, предпочитал и вовсе не знать. Вагин жил в частном поселке на краю города. От конечной автобусного маршрута до его дома растянулся пустырь. Здесь заканчивалась цивилизация и брали свое начало ветра. Поговаривали, здесь хотели строить то ли новый микрорайон, то ли ламповый завод. В любом случае коррективы в градостроительстве грозили сносом поселка.

Именинник пил на кухне чай. Вернее, это была иссиня-черная жидкость, именуемая Вагиным «купец». Жорка сделал маленький глоток, звонко чмокнул губами, передернул худыми плечами и извергнул после паузы: «Качественный яд!»

Я протянул ему пакет с содержимым:

– Извини, но торжественно вручить это язык не поворачивается.

Жорка заглянул внутрь и поморщился:

– А ребра зачем?

– Знаешь, у меня был тот же вопрос насчет головы, но раз тебя смутили только ребра, то, думаю, и им применение найдем, как только я узнаю весь твой замысел. Продавцы отзывчивые попались. Праздничная комплектация, говорят. Пить все равно дня три будем. Уйдут.

– Убери в холодильник, – пробурчал хрипло Вагин.

Холодильник Жорки был стар, имел возрастной желтушный оттенок и никогда не предлагал выбора. При каждом включении/выключении его лихорадило так, что, казалось, продукты менялись местами. Хотя меняться там было нечему. В нем с ложной скромностью и постоянством мерзли растительное масло с перхотью на дне, уставший от ожидания насущности хлеб и тетрациклиновая мазь (видимо, к хлебу). Большинство полок были извечно вакантны. Хозяин объяснял их пустоту холодильной духовностью. Появление ребер вызвало множественные диссонансы, холодильник забился в падучей и затих.

– Не привык к изобилию, – объяснил судороги Жорка.

Вагин поставил пакет на стол и развернул. Из него, улыбаясь, на нас смотрело рыло свиньи.

– Чересчур жизнерадостна для покойника. Она должна так вонять? – брезгливо принюхавшись, спросил Жорка.

– По всей видимости, она подверглась пыткам. Паяльной лампой. И вероятно, уже после кончины. А возможно, просто была по жизни дерьмом. В любом случае, голову продали одну, без родословной. Но если тебя так беспокоит ее прошлое, – я начинал злиться, – то смело могу предположить, что звали ее, наследственно, Борькой, погибла она в результате банальной для порядочной свиньи поножовщины, и если ты сейчас не скажешь, что ее ждет после смерти, я погребу ее на пустыре со всеми почестями!

– Холодец будем варить, – решительно отрезал Вагин.

– А ты самонадеян. И это при всем твоем невежестве в сложных блюдах? Могли бы просто коробку тушенки купить, как в прошлый раз.

– Примитивизм приготовления макарон заставляет топтаться на месте, а я – за развитие, – важно ответил Жорка, почесав грудь с выцветшей татуировкой распятия. Подножие креста венчала надпись «Я вам, жидам, уют устрою!»

– Мне страшно, Вагин, за наши еще молодые жизни. Признайся, ты хоть немного имеешь представление о затеянном?

– Хрестоматийно, в теории. Практики не хватает.

Наконец пришло понимание того, что знакомство Жорки с холодцом датируется новогодним детством, и то в качестве потребителя.

Я достал из кармана предусмотрительно захваченные по пути две банки шпрот. Вагин не посчитал это оскорблением и разлил водку по стаканам.

– Рад тебя видеть, суррогат общества. С днем рождения! – Глухо звякнуло, соприкоснувшись, стекло.

– Есть предложения, с чего начать разборку бюста? – прикурив от газовой конфорки, спросил Вагин.

– Предлагаю для начала выбить ей зубы. Кстати, если по мере нарастания интенсивности пьянки будет преодолен порог сомнения, я смог бы их вставить на место твоих отсутствующих.

– Пустое, Лёнь. С возрастом я стал ревностным апологетом минимализма. Меня абсолютно устраивает моя индивидуальная безответственность. Пропало чувство календарной тревоги во вторник за так и не начавшуюся с понедельника новую жизнь. Нормализовался общий гармоничный фон, я перестал считать овец перед сном и суточные калории. Оставил минимум обязательств: регулярно чищу обувь, реже – оставшиеся зубы. Как говорится, встречают по одежке, а провожают, – тут Вагин запел, – «совсем не так, как поезда, морские медленные волны – не то, что зубы в два ряда…»

Гардероб меня устраивает полностью: в нем есть практичные брюки советского рабочего, строгий пиджак партийного функционера, пестрая рубаха интеллигента а-ля Евтушенко. Все это, без всякого стеснения, изнашивается в одном ансамбле. Прибавь к этому жизненный опыт, помноженный на количество прочитанных книг, и декор в виде выходного галстука. В результате ты получаешь интересного собеседника, недостаток зубов которого теряется на фоне грамотно изложенной мысли. Главное с чесноком не перебрать за трапезой. Вонь – она и в Житомире вонь. Ну, даешь смелый шаг в неизвестность!

Жорка ударил ладонями по коленям, встал с тяжело скрипнувшего табурета, ухватил свинью за уши, поднял перед собой и густо выдохнул ей в рыло сигаретным дымом.

Торжественной процессией мы вышли во двор.

Водрузив голову на чурбак, Вагин взял топор:

– А ты знаешь смысл поговорки «гусь свинье не товарищ»?

– Гуси Рим спасли, – говорю.

– Уважаю.

– Вот и кулинарная эпитафия уважительно звучит – «фуагра». А не казенно – «сало».

– Таз принеси из бани под «запчасти».

– Хосподи! Вы че тут удумали, черти! – Скрипучий старушечий визг остановил уже взлетевший топор. – А ты, Лёнька, че мимо проскочил и не поздоровался?!

Через повалившийся забор на нас уничтожающе смотрела «Родина-мать зовет!» – соседка Акимовна. Из обрезанных резиновых сапог росли полосатые шерстяные носки. Рабочая фуфайка была застегнута на две тусклые армейские пуговицы, поверх нее поясницу ложно утепляла пуховая шаль. Старуха подняла съехавший почти на глаза платок, обнажив лоб с магистралями преклонных морщин.

– Готов променять профессиональное приготовление свинины на нудную жизненную мораль? – тихо процедил Вагин.

– А не слишком ли велика цена холодцу? – ответил я почти сомкнутым ртом Вагину. И уже громко – соседке: – Здрасьте, Нина Акимовна! Отметил вас сразу в огородном полупоклоне. Отвлекать не стал, дабы не нарушать стройной садово-инструментальной ритмики.

– Че щас сказал? Никогда тебя не понимала, – махнула рукой соседка.

– Бог в помощь, говорю. Как картофель сей год похоронили?

– А че ему в земле-то будет? Окрепнет. А ты, Лёнька, стареешь.

– Год был циничным.

– Тю! Та чем же?! – иронично прыснула старуха.

– Томительным ожиданием очередной встречи с другом детства.

– Кодировался, что ль?

– Был грех, смалодушничал. Я уже привык, что ваши оценки меня с детства никогда положительно не характеризуют: в юности – «лоботряс», после армии – «посадят скоро», теперь «старый». Где тот период, о котором я должен с гордостью рассказывать внукам?

– Ты его просрал. Как и Жорка.

Акимовна ушла в дом и вернулась с банкой квашеной капусты. Обтерла ее шалью и протянула Жорке:

– Голову отдайте. Сама всё сделаю. Потравитесь еще.

Мы вернулись в кухню.

– Знаешь, Вагин, мне всегда импонировала твоя асоциальная философия и завидная верность ее традициям, – я вытащил из капусты зонтик укропа, – но использование чужого труда для собственной выгоды… Скажи, ты же знал, что холодец будет варить старуха?

– Знал. – Жорка выпил один.

– Я потребую геральдический комитет лишить тебя дворянского титула за нарушение Женевской конвенции, а пока получи мое личное презрение.

– На Рождество мужика ее, Серафима, схоронили. Месяц лежала. Думал, следом ее закопаем. А тут утром проснулся, она надо мной склонилась смертью и говорит: «Дай, что ли, постираю у тебя чего». Теперь вот заботы всякие для нее ищу. Сейчас холодец сварит, а потом движок у моего мотоцикла переберет.

Вечером стояли на крыльце, курили. Уютный дождь мыл шифер крыши и запасливо стекал в железную бочку на углу дома.

– Хорошо у вас здесь. Природная первозданность, не слышно городской политической борьбы и тлетворного влияния запада…

– Ага. И недовольство масс выражается лишь в возмущении от запредельной недоступности хозмага в зимних условиях – пустырь переметает.

– Вагин, если ты вдруг умрешь, знай, мне будет без тебя скучно на этом свете.

Утром на столе приветственно дрожал холодец, и вчерашняя посуда в раковине легла не на позавчерашнюю, как в прежние именины.

Notes

1

Из цикла историй про Славика.

2

Одно из имен Дьявола.

3

Фрау, у вас мальчик! (Нем.)

4

Какой громкий голос. Сильный ребенок. Будет настоящим немцем! (Нем.)

5

Meta запрещена в РФ.

6

Порядок должен быть! (Нем.)

Content

БеспринцЫпные чтения. Вишлист
(Сборник)

Александр Цыпкин

Самокат судьбы

Хейт

Александр Гутин

Любовь окаянная

Незнакомый голубь

Леденцы

Мариэтта А. Роз

Сделка

Александр Маленков

Вечное детство

Чудо

Анна Щербакова

Высшая мера

Вера Гамаюн

Ожидание ментов

Знакомство

Виктория Хогланд

Сен-Тропе

Адиль Юлдашев

Судьба маленького человека

Про интеллигентного Аркашу…

Жука Жукова

Про бизнес

Александр Бессонов

Месть композитора

Гладиолусы

Письмо Деду Морозу

Сергей Тюнькин

Права

Константин Хабенский

Школьные истории

Юлия Камильянова

Акула

Екатерина Смородинова

Вишлист

Денис Баглаев

На реальных событиях, перенесенных в другое место

Александр Снегирёв

Он воспримет нормально

Эмиль Хески

Вступление

Ольга Замятина

Мне врач не нужен

Евгений Чеширко

Дневник домового

Галина Капустина

Тайное знание без купюр

Алексей Марусов

Мой друг Валька Безмен

Холодец

Notes