Дандин

Приключения десяти принцев

Переводчик — Ф. И. Щербатской

Глава первая

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЦАРЕВИЧА РАДЖАВАХАНЫ

Услышав от своего возлюбленного рассказы о всем том, как происходили на свете (знаменитые случаи похищения жен), дивная женщина эта широко раскрыла от удивления глаза, улыбнулась и сказала: «Милый! Благодарю тебя! Наслушалась я от тебя сегодня о многом! Ты осветил сегодня мою душу светом знания, от которого исчезнет мой грех! Постой, (я должна возблагодарить тебя), ибо назрел плод твоей ко мне любви. Но чем же я могу быть тебе полезна, чтоб достойным образом ответить на твое внимание? Ведь я вся твоя. У меня нет ничего такого, что бы уже не принадлежало тебе! Однако нет! Существует еще нечто такое, что от меня всецело зависит. Например, (я могу поцеловать тебя!). Конечно, эти твои губы только что использовала богиня красноречия[1], но кое-что от них осталось, и если я не пожелаю, то я их и не поцелую! Богиня красоты[2], восседающая на лотосе, прижималась своим крутым бюстом к твоей высокой груди, но никто не может помешать и мне тоже ее обнять».

При этих словах ее роскошные округлые груди прильнули и покрыли собою его грудь: так тяжелые весенние облака покрывают собою небосклон в дождливый день. Глаза ее заблистали глубокой страстью: так на роскошно растущей банановой пальме чернеется вверху раскрывающийся плод. Она страстно поцеловала розовые, как рубин, его губы. По лицу его рассыпались ее густые волосы, которые (своим темным отливом) и пестротою заплетенных в них букетиков напоминали расцветку павлиньих перьев. Подобно тому как розовый цветок кадамба[3], над которым кружит рой черных пчел, светится через них своими раскрытыми сверкающими красными тычинками, (так розовые губы его, как лучи рубина, блестели среди ее черных волос). Но стоило только начать! Любовь вспыхнула, (и нельзя уже было ее остановить). Снова и снова возобновляли они сладостную длительность взаимного упоения после бесконечно разнообразных ухищрений любовной ласки. Наконец они устали наслаждаться друг другом и заснули. И вот им обоим приснился какой-то старый лебедь, лапы которого были, как веревками, связаны волокнами лотоса. Тогда они оба проснулись, и вот что им представилось! Ноги молодого царевича были обвиты серебряной цепочкой. Казалось, это луна, приняв его ступни (с раздвинутыми пальцами) за цветы лотоса (с распущенными лепестками), сделала из своих белых лучей веревочки, чтобы связать их.

Как только царевна это заметила, она вскрикнула: «Что это такое?» — и, вся дрожа от сильного страха, принялась кричать изо всех сил. Взволновался весь терем[4]. Сенные девушки, спавшие рядом, задрожали от страха, как будто бы весь дом был объят пожаром или как будто на терем напали людоеды. Не разбирая, что следовало делать сейчас и что потом, забыв про уговор хранения тайн терема, они попадали на пол, били себя в грудь, рыданиями раздирали горло, а ручьи слез текли по их щекам. Услышав этот шум, служители терема, имевшие при таких обстоятельствах свободный вход в него (и ночью), немедленно поднялись с криками: «Что, что такое?!» — вошли и увидели царевича в вышеописанном положении. Первое их желание было примерно наказать (смельчака), но из почтения к его царскому величию они остановились и сразу, немедля доложили обо всем наместнику царя Чандаварману. Тот пришел, разгневанный. И, когда он осмотрел всех присутствующих, в глазах его загорелся огонь, которым он, казалось, готов был всех сжечь.

Опомнившись и сообразив, что произошло, он стал браниться, говоря: «Как! Это тот самый друг купеческого сына Пушподбавы[5], иностранца, который так гордился своим богатством, мужа зловредной Балачандрики, из-за которой был убит мой младший брат. Он называет себя брамином![6] Он просто преступник, умеющий скрыть свои злые намерения. Он невесть что воображает о своей красоте, гордится своими познаниями во всех искусствах, разными обманами и ловкими фокусами он привлек на свою сторону глупых горожан и заставил их верить в то, что он пользуется покровительством богов! Но это ложь и обман! Его волшебная кольчуга — миф. Как могла эта преступная Авантисундари[7] полюбить такого человека?! Ведь она с презрением отвергала даже мне равных выдающихся людей. Она поступила нечестно! Она осквернила свой род! Пусть же не далее как сегодня ее любовник на ее же глазах будет посажен на кол».

Когда он произносил эти слова, вид его был ужасен, брови сдвинулись и лоб был обезображен морщинами. Он стал похож на бога смерти[8]. Его грубые руки, крепкие, как железный жезл в руках бога смерти, схватили нежные, как лотос, руки царевича, и он насильно потащил его вон, не обращая внимания на знаки царского происхождения, колесо и лотос, которые были изображены на его руках. Царевич же, хотя и обладал сверхъестественным мужеством, но, будучи умен и сдержан по природе, решил, что единственное средство в данном положении — терпение. В несчастий своем он увидел судьбу, (которая наказывала его за насмешку над святыми отшельниками). На прощание он крикнул: «Помни, что я тебе рассказывал о лебеде, о ты, обладающая лебединой походкой…[9] Потерпи, дорогая, два месяца!» Этими словами он заронил надежду в душу той, которая полюбила его так, что готова была отдать за него жизнь, той, которая и для него была столь же дорога, как жизнь. Затем он предал себя в руки врага.

Когда весть о случившемся дошла до старых царя и царицы Малавийских[10], они были очень опечалены. Догадываясь по намекам врага, что тот хочет казнить царевича, и сочувствуя ему, как будущему зятю и вследствие его необычайной красоты, они решили взять его под свою защиту. Однако совершенно выручить его из беды они не могли, так как их власть не простиралась столь далеко. Чандаварман же, отличаясь необузданностью характера, (поступил таким образом): о всем случившемся он послал извещение царю Дарпасаре, который в то время был в отъезде на Гималай[11], где он предавался религиозному подвижничеству. Затем он распорядился неожиданно отобрать имущество у всей семьи купца Пушподбавы и бросить их всех в тюрьму. Царевича же, как молодого царственного льва, он посадил, связанного, в деревянную клетку, лишив его пищи и питья. Однако благодаря чудодейственному талисману, спрятанному в его пышных волосах, тот не страдал ни от голода, ни от жажды, ни от других неудобств. Затем Чандаварман стал собираться в поход в Бенгал, чтобы наказать царя Бенгальского, который отверг его сватовство за его дочь и тем нанес ему оскорбление. Однако он не решался никому доверить охрану царевича и потому велел взять его с собой. От его могущественной армии задрожала земля, когда он, (подойдя к столице Бенгала), осадил город Чампу[12].

Поход против царя Бенгальского[13]

Со своей стороны царь Бенгальский Синхаварман, настоящий лев по непреодолимому мужеству, вышел из городских стен и направился с большим войском навстречу врагу, не дождавшись быстро собиравшихся к нему на помощь союзных царей, которых сам же он призвал через многочисленных гонцов. Несмотря на то что они уже скоро должны были подойти, царь, как воочию явившаяся на землю воплощенная гордость, обуреваемый нетерпением, сам напал на вражеское войско. Произошло большое сражение. Синхаварман потерял все бывшее с ним войско, и сам, после того как выдержал сотню неистовых ударов и кольчуга его была проколота, теряя под собою слона за слоном, был наконец взят в плен Чандаварманом, который также со своей стороны проявил сверхчеловеческую силу и мужество. Но он не убил его, так как питал сильнейшую страсть к Амбалике, его дочери, прозванной «сокровищем среди молодых женщин». После того как все стрелы были извлечены из тела Синхавармана и он поправился, Чандаварман старался помириться с ним, но не имел никакого успеха и потому посадил его в тюрьму. Затем он приказал штату придворных астрологов вычислить, что царевна Амбалика должна быть выдана замуж немедленно, на другой же день рано утром.

И вот, в то время когда он уже стал одеваться в праздничные одежды, (приготовляясь к свадьбе), вернулся из Гималая от даря Дарпасары гонец Энаджанга и привез такой ответ на донесение (о том, что произошло между царевичем Раджаваханой и царевной Авантисундари): «О глупый человек! Разве осквернитель девичьего ложа достоин сожаления? Стоило ли тебе обращать внимание на болтовню старого царя (Малавийского)? От старости он уже потерял и гордость и стыд. Только поэтому он и защищает дурное поведение своей дочери. Ничуть не медля, вели пытать и казнить влюбленного царевича. Пришли мне известие о том, что это исполнено. Обрадуй мой слух известием о его смерти! А царевну, которая так скверно себя ведет, вместе с ее младшим братом, Киртисарой, вели заковать в цепи и запереть в тюрьму».

Услышав это, Чандаварман приказал: «Завтра же рано утром должен быть доставлен к воротам дворца негодяй Раджавахана, осквернитель девичьей чести. Туда же должен быть доставлен и большой слон, называемый «Неистовый юнец», и на него надеты все украшения. Я совершу обряд венчания, а затем сам сяду на этого слона и сделаю нечестивого царевича игрушкой (под его ногами). Затем, не сходя со слона, поеду навстречу врагу и разобью войско, спешащее царевичу на помощь. Я возьму его в плен вместе с его казною и верховыми животными». Сказав это, он произвел смотр своему войску.

На следующий день, как только занялся на небе свет утренней зари, стражники вывели царевича на площадь перед дворцом; туда же был доставлен и слон, носящий кличку «Неистовый юнец», приведенный предварительно в бешенство, вследствие чего из висков у него потекли ручьи жидкости. И вот в этот самый момент ноги царевича освободились от связывавшей их серебряной цепочки. Сама же цепочка обратилась в божественную нимфу[14], заблиставшую в воздухе, как серп молодой луны. В знак почтения к царевичу она обошла кругом него слева направо[15], подняла вверх сложенные молитвенно ладони и почтительно доложила:

Рассказ нимфы

«Царь, сделай милость, подари мне минуту внимания и сочувствия. Я божественная нимфа по имени Суратаманджари, дочь Сомарашми[16]. Однажды, когда я летала по воздуху, к моему лицу приблизился лебедь, который принял висевшую у меня на плечах длинную жемчужную нить за белый стебель лотоса. Когда он жадно схватил ее, я отогнала его. При этом я рванула жемчужную нить, она разорвалась и совершенно случайно упала на голову великому святому отшельнику Маркандее[17], который в это время купался в озере на Гималае. Озеро было мелко, так что святой то погружался, то подымался из воды. Когда жемчужины упали ему на голову, седые его волосы, смешавшись с жемчугами, показались вдвойне белыми. Разгневанный, он изрек на меня ужасное проклятие: «Дрянь! Превратись в металл, лишись сознания!» Я стала умолять его о прощении. Тогда он определил, что в наказание я должна буду на два месяца превратиться в цепь и связывать собою твои лотосоподобные ноги. После этого мое несчастье минует и ко мне вновь вернутся все органы и чувства в прежней силе.

Таким образом, за великий свой грех я превратилась в серебряную цепочку. В этом виде меня нашел на горе Шанкара[18] некий гений[19] по имени Вирашекара, сын Манасавеги и внук царя Вегаванта из рода Икшвакуидов[20]. Он взял меня и присвоил себе. Он питал сильную вражду к властителю империи воздушных гениев Нараваханадатту, сыну царя Ватса[21], за то, что тот враждовал с его отцом. Поэтому он вступил в союз с царем Дарпасаром в надежде, что этот царь благодаря силам, приобретенным путем подвижничества, будет в состоянии (отомстить) за обиды, нанесенные нынешним императором его отцу. Тогда Дарпасар обещал отдать ему (как союзнику) в замужество сестру свою Авантисундари. И вот однажды, как-то раз, когда луна блестела самым чистым своим светом, он, не будучи в состоянии сдержать своих чувств, пожелал взглянуть на Авантисундари, предмет самых страстных его желаний, и прилетел (ночью) ко дворцу царевны, который при лунном свете блистал, как дворец бога Индры[22]. Так как он обладал даром становиться невидимым, то никто не заметил, как он проник в спальню. Он же увидал (обещанную ему невесту), отдыхающую от упоения твоею любовью, с головой, лежащей у тебя на груди, после того как ты путем восхитительных рассказов обратил на себя течение многоводного потока ее любви. Рассказы твои о создании, гибели и жизни в трех мирах[23] были столь восхитительны, что, слушая их, казалось, что пьешь амброзию[24]. Хотя он сильно разгневался при виде такой картины и решился было наложить на тебя другое наказание, (а именно убить тебя), но все же не сделал этого. Таково было влияние твоей тайной силы. Судьба внушила ему другое решение: в то время как вы оба сладко спали, обняв друг друга, он связал лотосоподобные ноги твои посредством меня, которая была обращена в серебряную цепочку. Затем, вне себя от гнева, он удалился.

Теперь окончился срок моего наказания, окончился также и срок твоего плена. Будь милостив, скажи, что мне теперь для тебя сделать».

Рассказав это, она почтительно поклонилась царевичу.

«Расскажи о том, что здесь случилось, той, которую я люблю, как свою жизнь, и этим утешь ее!» — крикнул царевич и отпустил ее.

Заключение

В этот самый момент раздался крик: «Убит, убит Чандаварман! Убит как раз тогда, когда он протянул свою сильную руку со страстным желанием коснуться руки Амбалики, дочери царя Синхавармана. Убит каким-то преступником, вором, который в этот момент крепко схватил его за руку и стремительно оттащил его от девушки. Теперь этот вор смело разгуливает по дворцу и уже наполнил его комнаты многими трупами».

Услышав это, царевич Раджавахана вскочил на того самого разъяренного слона, который был приготовлен для его казни, спихнул с него погонщика и сам погнал его с величайшею поспешностью к царскому дворцу. Быстрым движением слона он разогнал пеших воинов и они открыли ему дорогу ко дворцу. Проникнув внутрь ограды, царевич голосом, который раздался, как сильный гром из густых облаков, крикнул: «Велик тот человек, который совершил этот подвиг: недоступно это простому человеку! Кто он такой, пусть он подойдет! Пусть вместе со мною сядет на этого слона! Я отвечаю за безопасность того, кто присоединится ко мне, даже если он будет воевать с богами и демонами!»

Когда раздался этот крик, из толпы вышел человек, (который убил Чандавармана). Вне себя от радости, он поклонился царевичу, подняв вверх в знак почтения руки со сложенными ладонями. После того он сделал слону знак, по которому тот подогнул передние ноги. Тогда он быстро на него взобрался, но в тот самый момент, как он садился, царевич вгляделся в него, глаза его широко раскрылись от радости, и он сказал: «О счастье! Это мой дорогой друг, сам Апахараварман![25]» Сев на слона сзади, тот просунул свои крепкие руки царевичу под мышки и, держась за него, стал прижимать его к себе, а царевич загнул свои руки назад и в свою очередь обнял его. Эти взаимные объятия продолжались один момент, так как наступали вражеские воины. Они вели сражение всякими способами, применяя луки, стрелы, диски, железные дротики, щиты, копья, палицы, железные штыки и прочее. Всех их, по мере того как они наступали, Апахараварман повергал на землю. Когда он так защищался, он вдруг увидел свое войско, которое спешило ему на помощь и имело при себе все роды оружия.

Вслед за тем к этому месту подъехал на слоне молодой воин. Он погонял слона изо всех сил, царапая его голову ниже ушей пальцами своих ног. В то же время он с необычайною ловкостью осыпал врагов целым дождем стрел. Цвет лица его был светлый, как цвет желтого ствола пальмы, темные же волосы его имели голубой отлив, напоминавший блеск сапфира. Ноги и руки его имели мягкие очертания, как стебли лотоса. Темные блестящие зрачки его глаз находились на продолговатых, как бы до ушей достигающих, белых, как молоко, глазных яблоках. Кинжал, украшенный драгоценными каменьями, висел у него на боку. Живот его был подтянут, грудь же выдавалась вперед, одет он был в шелк. Приблизившись к царю Раджавахане, он сразу узнал его на основании всего того, что слышал о нем раньше. Подняв кверху сложенные ладони, он поклонился ему, затем, пристально смотря на Апахаравармана, он доложил: «По твоему приказанию я указанным тобою способом собрал и привел сюда это войско для оказания помощи царю Бенгальскому. Армия врага разбита и рассеяна. Она в таком положении, что должна сложить оружие даже перед женщинами. Не нужно ли сделать еще чего-либо?»

Довольный Апахараварман сказал: «Царь! Сделай милость, подари свой взгляд этому человеку, он исполнит всякое твое приказание. Прошу на него смотреть, как на меня самого. Это я, только помещенный в другое тело и носящий имя Данамитр. Пусть он освободит царя Бенгальского из тюрьмы, пусть соберет вместе расхищенную его казну и разбежавшихся верховых животных. Пусть он находится наготове при тебе, о царь, с теми частями войск, которые перейдут на нашу сторону. Мы же, если ты против этого ничего не имеешь, выберем уединенное местечко и отдохнем там в свое удовольствие». Царь отвечал: «Как хочешь!» — и двинулся вон из города по указанной ему дороге. Она привела его на ровное место, где под тенью громадной смоковницы песок был белый, как полотно, где веял прохладой ветер, проносясь по волнам Гангиреки[26]. Тут он сошел со слона, Апахараварман же сошел еще раньше его и, быстро выровняв своими руками местечко на песчаной отмели Гангиреки, он насыпал холмик, формой похожий на слона. Царь расположился на нем с удобством. Как только он уселся, к тому же месту Данамитр привел (друзей царевича): Упахаравармана, Артапала, Прамати, Митрагупта, Вишрута и, кроме них, еще Прахаравармана, царя Митилийского, Камапала, царя Бенаресского, Синхавармана, царя Бенгальского. Данамитр пал к ногам царя, который, сильно обрадовавшись, поднял его и спросил: «Каким образом собралось вместе все это общество друзей? Что Это за счастливая случайность?» После того как ему были оказаны обычные почести, он крепко-накрепко обнял каждого из друзей, а правителя Бенаресского и царей Бенгальского и Митилийского, которые были представлены ему друзьями, он приветствовал, как родителей. Они, волнуясь, обнимали его, причем седые их головы тряслись от волнения. Царь же очень был тронут. Затем началась дружеская беседа. Царь рассказал о своей жизни и о приключениях Сомадатты[27] и Пушподбавы, это послужило поводом к тому, что каждый из друзей в свою очередь должен был рассказать о своей жизни, и царь приказал им это сделать. Первым из них начал свой рассказ Апахараварман.

Глава вторая

РАССКАЗ АПАХАРАВАРМАНА

О царь! Когда ты, желая оказать помощь брамину, звавшему тебя в подземное царство, спустился вниз, через отверстие в земле, в область подземных существ[28], тогда компания друзей твоих разбрелась в разные стороны в поисках тебя. Я также пустился странствовать по белу свету. И вот однажды от группы беседовавших между собой каких-то людей я узнал о существовании некоего старца, великого праведника по имени Маричи, жившего в Бенгале, на берегу реки Ганги, недалеко от города Чампы. Путем аскетической жизни он будто бы достиг сверхъестественной силы зрения, (которая давала ему возможность видеть предметы самые удаленные). Желая от него узнать о твоей судьбе, я отправился в указанное место. Придя, я увидел отшельническую обитель. Среди ее, под молодым манговым деревцом, сидел в тени какой-то аскет с печальным выражением лица. Я был принят им, как гость, немного отдохнул у него и затем обратился к нему с таким вопросом: «Не знаешь ли, где находится известный владыка Маричи? Я желал бы узнать от него о судьбе случайно исчезнувшего друга моего. Мне говорили, что этот старец, великий праведник, обладает сверхъестественной силой знания».

Рассказ Маричи

Тогда он испустил глубокий протяжный вздох и сказал: «Такой праведный старец действительно жил когда-то в этой обители, но вот что с ним случилось. Однажды прибегает к нему местная знаменитость, первейшая из гетер города Чампы, по имени Камаманьджари. Она была вся в слезах, и на груди ее блестели, как звездочки, капли слез, лившихся из глаз. Она подошла к нему с выражением отчаяния на лице, поклонилась ему в ноги, так что пышные ее волосы, рассыпавшись, покрыли землю у ног отшельника. В этот самый момент вслед за ней прибежала туда же ее мать с толпой ее родни. Маричи был сострадателен и стал мягким голосом утешать всю эту толпу. Затем он спросил у гетеры о причине ее горя. Она же отвечала, и в голосе ее послышались и стыд, и отчаяние, и благоговение перед святым: “Владыка! Мне не суждено видеть счастье на земле. Я прибегаю за помощью к твоим стопам для достижения счастья на том свете. Ты известен своим состраданием к несчастным!” Тут ее мать протянула к нему руки со сложенными вместе ладонями, стала опять отвешивать поклоны, причем поседевшие волосы ее, следуя движениям ее тела, то, рассыпаясь, касались земли, то откидывались назад».

Рассказ матери гетеры

«Владыка! Эта стоящая перед тобою блудница пришла к тебе, чтобы обвинить меня в дурных поступках. Между тем все мои дурные поступки по отношению к ней заключались в том, что я строго исполняла относительно ее свои обязанности. Действительно, ведь обязанности матери (в нашей касте) гетер заключаются в следующем. С самого дня рождения следует заботиться о физическом воспитании тела. Его нужно питать умеренной пищей, которая поддерживает равновесие в основах здоровья[29] и содействует укреплению блеска, силы, красок и ума. Начиная с пятого года будущая гетера не должна видеть мужчин, даже своего родного отца. В день рождения, если праздник, совершается на дому богослужение, после которого бывает парадный обед. Преподаются науки, имеющие то или иное отношение к любви, и все, что к ним относится. Основательно изучаются танцы, пение, игра на инструментах, театр, живопись, приготовление сладостей, духов и искусство составления букетов и гирлянд. Изучаются также основательно письмо и ловкость в разговоре. Науки: грамматика, логика и астрономия изучаются поверхностно, лишь настолько, чтобы знать, о чем идет речь. Происходит основательное ознакомление со средствами к жизни, с игривой ловкостью разговоров, с искусством азартных игр. Что касается секретных искусств, то они старательно изучаются практически под руководством лица, хорошо с ними знакомого. Во время процессий, праздников и тому подобных случаев я старательно одеваю и украшаю свою дочь и выставляю ее напоказ, окруженную многочисленной толпой прислужниц. Если приходится где ей выступать в концертах, то ей всегда обеспечен успех благодаря продажной клаке, которая заблаговременно бывает подобрана. Славу о ней я стараюсь распространить во все стороны через знатоков того или другого искусства. Через прорицателей я стараюсь поведать всем о счастливых признаках на ее теле. Золотая молодежь, танцоры, присяжные ухаживатели, весельчаки, сводни и тому подобные лица восхваляют в собраниях богатых людей ее красоту, характер, ловкость, образование, манеры и ласковость. Когда она таким образом станет высшей целью желаний золотой молодежи, то мое дело определить за нее самую высокую цену и отдать ее на содержание человеку самостоятельному, хорошего происхождения, красивому, богатому, здоровому, незапятнанному, щедрому, ловкому, любезному, образованному, приятного характера, причем он или сам ею увлечется, или она со своей стороны будет выказывать к нему чувство и тем сведет его с ума. Можно отдать дочь и за малую цену, когда имеется в виду получить впоследствии очень много, за человека, хотя и не самостоятельного, но отличающегося особенными качествами, особенно выдающимся талантом. Или же можно устроить похищение дочери каким-нибудь несамостоятельным молодым человеком с тем, чтобы под этим предлогом взять с его родителей богатый выкуп. Если же в нем будет отказано, то требовать его судом, предварительно привлекши на свою сторону любовными ласками сердце судьи. По отношению к влюбленному в нее настаивать на том, чтобы дочь вела себя, как верная жена. Всякими способами вымогать у поклонников все деньги до последней копейки, требуя постоянное содержание и единовременные подарки. Если же содержатель настолько скуп, что будет в них отказывать, то поссориться с ним и бросить его или разжигать щедрость скупого поклонника посредством кокетничания с его соперником. Если же появится поклонник бедный, то нужно его отваживать язвительными словами, публичной бранью, запрещением дочери принимать его, всякими придирками заставляя его стыдиться своего положения. Мать должна взвесить материальные вопросы, связанные с тем или другим кандидатом, и постоянно сводить свою дочь с богатыми, непорочными, щедрыми людьми, которые способны выручить ее из всякого несчастья. Гетера должна иметь по отношению к своему поклоннику только легкое чувство, но не действительную любовь. Если же она и действительно влюбилась бы, она тем не менее не должна выходить из послушания матери и воспитательницы. Моя дочь нарушила закон своей касты[30], установленный богом, и провела целый месяц в любовной связи с откуда-то взявшимся молодым брамином, все средства которого состояли в его красоте. Она тратила на него свои собственные деньги. Многочисленным же и богатым поклонникам она отказывала и тем раздражала их, а семью свою оставила без средств и довела до отчаяния. Когда же я стала удерживать ее, говоря, что эта ее неудачная любовь не приведет к добру, она рассердилась и удалилась в лес с намерением жить отшельницей. Если ее решение бесповоротно, то весь этот люд, который сюда к тебе пришел, не имея других средств к существованию, должен будет умереть от голода».

С этими словами она зарыдала.

Тогда аскет обратился со словами сострадания к стоявшей перед ним блуднице: «Друг мой, ведь житье в лесу, ты знаешь, полно всяких лишений. Результат, к которому оно приводит, есть или нирвана, то есть окончательное освобождение от чувственного бытия, или же переселение на небо. Первая цель, имей в виду, в большинстве случаев очень трудно осуществима, а вторая доступна каждому без исключения, если он исполняет закон своей касты. Поэтому я советую тебе послушаться своей матери и не приниматься за дело, тебе, очевидно, недоступное». В ответ на это гетера пришла в исступление и сказала: «Если у ног святителя я не найду спасения, то пусть сам священный огонь избавит меня, бедную, от жизни».

Тогда старец углубился в раздумье и затем обратился к матери гетеры: «Ступай теперь домой, повремени несколько дней, — сказал он. — Тем временем лишения пустыннической жизни будут сильно раздражать твою дочь, так как она привыкла к наслаждениям и очень нежна по природе. Я же постоянно буду ее вразумлять и не сомневаюсь, что она вернется к прежнему образу жизни».

Мать согласилась и ушла домой вместе с людьми, ее окружавшими.

Продолжение рассказа отшельника Маричи

Гетера осталась и стала выказывать глубокое благоговение к отшельнику. Она оделась в белую одежду, перестала обращать внимание на украшение своего тела, занималась поливкой молодых деревьев в обители, старательно собирала с земли и с кустов цветы для принесения в дар божествам, а также (занималась) всякого рода другими приношениями. В честь бога Шивы[31] она составляла разные благовония, гирлянды цветов, поддерживала благовонные курения, исполняла танцы, пела гимны, играла на гитаре[32]. Этими и тому подобными действиями она выражала свое благоговение перед божеством, а затем, оставаясь наедине со старцем, она занимала его рассказами, в которых изображались три главные цели человека в жизни: богатство, любовь и религия[33]. Она также, насколько могла, затевала с ним споры о существовании души и в самое короткое время всем этим привлекла на свою сторону сердце старца.

Однажды, находясь с ним наедине и заметив, что он совершенно в нее влюблен, она проговорила: «Как глупы, однако, люди, что ставят в один уровень любовь и богатство, с одной стороны, и религию — с другой». И, сказав это, она слегка засмеялась. Тогда Маричи спросил: «Скажи, милая, чем же, по-твоему, религия выше богатства и любви?»

Гетера стыдливо и томно отвечала: «Как! От такой женщины, как я, владыко хочет узнать о значении трех целей человека в жизни! Но я понимаю: это еще новый знак благоволения ко мне, твоей рабыне. Пусть так, слушай! Разве богатство и любовь не существуют совершенно независимо от религии! Религия ведь стоит совершенно особняком от них. Она ведет к блаженству нирваны[34], что достигается исключительно погружением в сосредоточенное размышление. Эта цель не находится в зависимости от факторов внешнего мира, подобно богатству и любви. Религия укрепляется знанием истинной сущности вещей, ей не противоречат те или другие занятия, посвященные богатству и любви. Но даже если бы она и потерпела ущерб от таких занятий, то небольшим усилием можно поправить дело и, освободившись от греха, достигнуть значительной религиозной заслуги.

Разве сами бессмертные боги при разных обстоятельствах не совершали самых дьявольских преступлений? Но такова уже сила их мудрости, что от этого нисколько не страдает их значение в религии. Так, например, о высшем из божеств, Браме[35], известно, что он был влюблен в небесную нимфу Тилоттаму[36], а Шива, супруг богини Бавани[37], обесчестил целую тысячу жен известных мудрецов. Владыка всех существ Праджапати[38] имел любовную связь с собственной своей дочерью, а бог Индра, хотя и был супругом богини Шачи[39], был в то же время любовником Ахальи, супруги мудреца Гаутамы[40]. Бог Шашанка (месяц)[41] известен тем, что обесчестил ложе своего наставника, а бог солнца даже имел плотскую связь с кобылицей[42]. Бог ветра имел сношение с супругою Кесари, обезьянообразного бога. Учитель богов Брихаспати[43] имел любовные свидания с женой своего старшего брата Утатии[44]. Парашара[45] обесчестил дочь рыбака, а Вьяса[46] известен тем, что вступил в связь с женой своего брата. Святой ясновидец Атри[47] был в связи с самкой антилопы и так далее. Если душа очищена религией, то к ней не пристанет никакая грязь. Подобно тому как пыль никогда не пристанет к небу, (так и грех не осквернит святого). Итак, я полагаю, что богатство и любовь совершенно не касаются даже одной сотой части религиозных заслуг!»

Услышав это, святой, в котором забушевало волнение страсти, сказал: «Так, так, красавица! Ты смотришь верно! У тех, кто знает истинную сущность вещей, религиозные заслуги не уменьшаются оттого, что они будут предаваться чувственным наслаждениям. Но что касается меня, я с самого своего рождения даже понаслышке ничего не знаю ни о богатстве, ни о любви. Поэтому научи меня, пожалуйста, тому, в чем состоит их сущность, в чем сопутствующие им обстоятельства и к какой конечной цели они приводят».

На это она отвечала: «Во-первых, что касается богатства, то сущность его состоит в приобретении, приумножении и сохранении. Сопутствующие обстоятельства состоят в земледелии, в скотоводстве, торговле, в мирных договорах, в войне и тому подобном. Конечный результат есть достижение знатности и всеобщего уважения[48]. Что же касается любви, то сущность ее состоит в особом ощущении блаженства, выше которого ничего нет. Мысли мужчины и женщины при этом привязаны к наслаждениям жизни. Сопутствующее ей обстоятельство состоит в том, что все кругом кажется радостным и блестящим. Результат ее есть наивысшая отрада, происходящая от взаимных объятий, одно воспоминание о которой сладостно и страшно подымает самочувствие. Это блаженство непосредственное, не заоблачное, такое, которое мы прямо ощущаем в своем сердце. Из-за этого именно наслаждения люди, занимающие самое выдающееся положение, осуществляют труднейшие подвиги, дают щедрые дары, вступают в страшные сражения и опасные предприятия, как, например, переправа через океан, (совершенная Рамой для спасения своей возлюбленной)[49]».

Услышав эти слова, святой, потому ли, что такова была сила его судьбы, или потому, что очень уж искусна была эта гетера, или же по слабости своей души забыл о всех своих обетах и крепко ее полюбил. Когда же она увидела, что он от нее без ума, она привела его в свой дом. По городу они ехали в экипаже — по главной улице, которая отличалась особенным великолепием.

В это время глашатаи стали выкрикивать: «Завтра праздник в честь бога любви!» На следующий день она повела своего святого отшельника по великолепной главной улице туда, где было праздничное собрание. Он предварительно выкупался, умастил свое тело благовонной мазью, украсил себя красивыми цветами, вел себя во всем так, как ведут себя влюбленные молодые люди, совсем уж не желал вернуться к прежнему образу жизни, страшно тосковал, лишь только гетера на минуту от него удалялась. Там, на праздничном собрании, она увидела в одном месте царя в саду, окруженного толпою золотой молодежи.

Улыбнувшись, царь обратился к ней и сказал: «Дорогая моя, присядь сюда вместе со святителем». Получив такое приказание, она с поспешным кокетством улыбнулась, поклонилась и присела. Тогда одна из сидевших вокруг женщин, выдающаяся красавица, сложив ладони, подняла их вверх и сказала: «О царь! Она меня победила! Начиная с сегодняшнего дня я обязана стать ее рабыней!» С этими словами она отвесила царю низкий поклон. Среди окружавших царя приближенных поднялся шум, вызванный удивлением и радостным содроганием. Царь, будучи также возбужден, милостиво одарил гетеру драгоценными украшениями и большим количеством слуг и отпустил ее. Гетеры же высшего ранга, равно и городские нотабли стали собираться кучками и прославляли ее (как покорившую сердце святого).

Она же, не уходя еще с места, обратилась к нему с такими словами: «Владыка, благодарю тебя! Ты оказал высокую милость мне, твоей покорной слуге. Теперь ступай, занимайся своим делом!» Он же, как бы пораженный громом, зашатался от обуревавшей его страсти и сказал: «Милая моя, что же это такое? Откуда вдруг такое равнодушие? Куда девалось твое особое ко мне расположение?» Тогда она рассмеялась и сказала: «О владыка, та гетера, которая сегодня у дворца созналась в том, что она побеждена мною, — моя соперница. Между ею и мною произошел спор, во время которого она меня упрекнула, сказав: «Ты хвастаешься так, как будто бы в тебя был влюблен сам святой Маричи». Но этому поводу мы с ней побились об заклад, причем проигравшая должна была сделаться слугой у выигравшей. И вот, по твоей милости, я выиграла!»

Прогнанный таким образом, этот глупец, мучимый раскаянием, вернулся назад, как бы совершенно уничтоженный. И вот тот отшельник, с которым так поступила эта гетера, знай, о благородный, — это я сам! Та же самая негодница, которая своим искусством внушила мне страсть, она же ее и искоренила, внушив мне таким образом великое отвращение к жизни. Что же касается твоего дела, отыскания пропавшего царевича, то я в скором времени буду в состоянии тебя удовлетворить. А пока что ты поселись в этом самом городе Чампе, столице Бенгала.

Встреча с Вирупаком

Между тем солнце, как бы испугавшись соприкосновения с греховной темнотой, вырвавшейся из сердца святого, клонилось к закату, а пылающая страсть, от которой освободился отшельник, сверкнула на небосклоне в виде красной зари. Лотосовые поля закрыли свои лепестки, как будто бы они также прониклись отвращением к жизни под влиянием того, что они услышали. Святой предложил мне провести у него ночь. Я согласился. Вместе мы помолились вечерней заре, провели вечер в подобающих серьезных разговорах, когда же он лег спать, я последовал за ним, и мы провели там ночь. Когда же загорелся пожар на горе востока и показалось солнце, превосходившее своим сиянием блеск золотых ветвей райского дерева, я распрощался с отшельником и пошел в город. По пути я увидал в стороне, недалеко от дороги, небольшую обитель монахов джайнской секты[50] и за оградой, в уединенном месте, в рощице ашоковых деревьев[51] увидел одного монаха, сидящего, но вовсе не погруженного в сосредоточенное размышление, а изнемогающего от сильного горя, очень некрасивого, со страдальческим, бледным лицом. Ему на грудь падали капли слез с лица, покрытого массой размокшей грязи. Я подошел, присел недалеко от него и сказал: «Монах — и плачет! Если это не секрет, я бы желал узнать о причине твоих страданий».

Он отвечал: «Сын мой! Слушай! Я происхожу из этого самого города Чампы. Я старший сын купца Нидипалита, меня зовут Васупалита. Но вследствие моей некрасивой внешности мне дано было прозвище Вирупак, то есть «Безобразный». Был же тут и другой молодой человек по имени Сундарак, то есть «Красавец», и он действительно красив, талантлив и ловок во всех искусствах, но не особенно богат. Между нами развилось соперничество, которое раздувалось еще городскими интриганами, старавшимися извлекать пользу из чужой вражды. Он гордился своей красотой, я — богатством. Раз как-то на праздничном собрании интриганы подстроили дело так, что мы обменялись колкостями, в которых звучало взаимное друг к другу презрение. Тогда они же сами бросились нас примирять, говоря: «Не красота и не богатство дает значение мужчине, но настоящий мужчина тот, чья молодость привлечет к себе сердце первейшей из гетер. Поэтому тот из вас, которого полюбит Камаманьджари, звезда среди гетер нашего города, тот пусть получит пальму первенства!» Так они решили, мы с этим согласились и послали к ней гонцов. Конечно, я, несчастный, оказался способным свести ее с ума от любви! Когда мы оба сидели рядом, она подошла ко мне и, бросая на меня один за другим страстные взоры, которые засияли, как ряд голубых лотосов, заставила моего соперника склонить от стыда голову.

Я возомнил себя счастливым и отдал в полное ее распоряжение мои деньги и мой дом, моих слуг, мое тело и мою жизнь. Она же обобрала меня так, что, кроме необходимого куска одежды, у меня ничего не осталось. Когда все, что я имел, было у меня взято, она меня бросила. Я стал мишенью для всеобщих насмешек. И вот, не будучи в состоянии дольше сносить упреки городских старейшин, я удалился из города сюда, в эту обитель джайнов. Здесь один святой отшельник наставил меня на путь спасения, он увеличил еще более во мне чувство отвращения к мирской жизни, часто повторяя: «Кто побывал в доме гетеры, тому легко остаться при одной последней тряпке» (эти же слова имели и другое значение: «Кто решил бросить свой дом, тот легко может бросить и последний кусок одежды»). Под его влиянием я перестал носить и последнюю тряпку, служившую мне одеждой, (и сделался нищенствующим и нагим монахом). Но затем, под влиянием покрывающей всего меня грязи, страшной боли от выдергивания из головы волос, сильнейших мучений от голода, жажды и других ограничений, и, раздраженный строгими правилами насчет того, когда и как стоять, сидеть, лежать, похожий на свежепойманного слона, укрощаемого крепчайшими веревками и мучениями, я стал призадумываться. «Ведь по происхождению я благородный ариец[52], — думал я, — этот мой уклон в сторону еретического учения противоречит всем моим семейным традициям. Мои предки жили исключительно по тем правилам, которые предписаны священным писанием и священным преданием, а я (не ношу никакой одежды), имею позорный внешний вид, переношу всяческие страдания, беспрестанно должен слушать, что ни Вишну[53], ни Шива, ни Брама, ни прочие божества вовсе не существуют, и все это для того, чтобы после смерти или попасть в ад, или вообще ничего не достигнуть. Эта религия — сущий обман. Меня до сих пор заставляли идти по пути безверия, как будто бы это была особая какая-то вера. Я смотрю на свой переход в чужую веру как на ошибку и, уединившись в этой рощице ашоковых деревьев, проливаю обильные слезы».

Знакомство с Данамитром

Выслушав этот рассказ, я исполнился состраданием к рассказчику и сказал ему: «Друг! Потерпи еще некоторое время, поживи пока здесь, в этом самом (городе). Я же постараюсь повернуть дело так, что гетера сама возвратит тебе твои деньги. На это есть особые средства!»

После того как я утешил его этими словами, он встал, и я, встав вслед за ним, (пошел в город). Как только я очутился в городе, я из разговоров сразу понял, что город переполнен богачами, которые трясутся над своими деньгами. Я сообразил, что богатство не вечно, и тогда у меня родилась мысль (пограбить их и тем) привести их в более естественное состояние. Я решил пойти по пути, проложенному Карнисутом, (автором научного трактата о воровстве)[54]. Недолго думая я пошел в игорный притон и сошелся там с профессиональными игроками-шулерами. Тут я стал наблюдать за их необычайным искусством во всех двадцати пяти приемах азартной игры — за их страшно трудно уловимыми плутнями с фигурами, бросаемыми на поле, за устройством самого поля, за передергиванием руками и за другими способами. Вследствие этих плутней все время слышны были упреки, сопровождаемые оскорбительными выражениями. Некоторые выходили из себя и угрожали жизни шулеров. Тогда вмешивался содержатель притона, и, применяя то дипломатию, то силу, то решительность, ему удавалось достигать соглашения, по которому выигравший получал-таки обещанную ставку. Тут пускались в ход мирные средства по отношению к сильным, угроза по отношению к слабым, искусно составлялась партия, путем всякого рода обманов доказывалось, что ставка была не та, а другая. Тут же выказывалось великодушие в раздаче выигранных денег и при этом сыпались громкие восклицания и непристойные слова. Я жадно следил за этим и многим другим, что тут творилось, и мое (сердце игрока) не могло вдоволь насытиться всем этим зрелищем! Но вот один из игроков случайно неверно сходил фигурой, и я невольно усмехнулся. Его противник, как бы желая сжечь меня своими покрасневшими от гнева глазами, посмотрел мне прямо в глаза и крикнул: «Ага! Разве я не вижу, почему ты смеешься? Ты учишь его, как следует играть! Но бог с ним, этим неумелым игроком! Вот ты, видать, опытный, я сначала хочу поиграть с тобой!»

С разрешения наблюдавшего за игрою человека он переменил место. Я обыграл его на шестнадцать тысяч динариев[55]. Половину этой суммы я поделил между содержателем игорного дома и его слугами, а другую половину оставил себе и встал. Когда я прекратил игру (и щедро рассчитался с хозяином), присутствующие игроки с интересом смотрели на меня и отзывались с одобрением. Снизойдя на усиленные просьбы хозяина, я тут же в его доме устроил роскошный праздничный пир. А мой противник, который вовлек меня в игру (и которого я обыграл), по имени Вимардак, сделался самым близким мне другом, как бы вторым моим сердцем. Из его уст я разузнал о богатстве, занятиях и порядках всего решительно города. Однажды темною ночью, когда тьма была настолько густою, что, казалось, видишь перед собою темно-синее горло бога Шивы[56], я надел темную одежду, накинул на себя темного цвета плащ, опоясался острым мечом и, взяв с собою все инструменты для взлома и прочие принадлежности воровского искусства, вышел из дому. У меня были с собой и лопата, и свисток, и щипцы, и сделанная из дерева голова человека (для отвлечения внимания при взломе), и магический порошок, и магическая лампа, (при свете которой весь горизонт кажется наполненным ползущими змеями), и мерный шнур, и веревка с крюком, и коробка с мухами, летящими на свет, (для незаметного тушения лампы), и многое другое. Проделав дыру в стене дома одного известного богача, я через маленькое отверстие, величиной с щель в оконной решетке, внимательно рассмотрел все, что происходило внутри дома. Затем безо всякого затруднения я вошел туда, как в свой дом, и, забрав оттуда весьма значительное богатство, вышел на улицу. Вдруг блеснул какой-то свет. Казалось, то молния сверкнула из тучи посреди главной улицы, густо наполненной жирною тьмою, как будто массой черных туч. Передо мною внезапно очутилась неизвестная молодая женщина, сверкнувшая своими драгоценными украшениями. Казалось, то богиня — покровительница города, разгневанная тем, что тут совершена кража, вышла на главную улицу в то время, когда на ней нет народа.

«Голубушка, кто ты? Куда направляешься?» — сказал я с сочувствием. Она дрожащим от волнения голосом отвечала: «О благородный! В этом городе живет один богатый купец по имени Куберадатта, я его дочь. Как только я родилась, отец мой сразу же обещал отдать меня в жены некоему Данамитру, сыну здешнего же богатого человека. Он оказался очень великодушен и щедр. После смерти своих родителей он путем раздачи своих денег приобрел от бедняков их собственную бедность и сделался таким образом бедняком сам. За это благодарный народ дал ему второе славное прозвище Ударак, то есть «Великодушный». Когда я подросла, он посватался за меня, но отец не отдает меня ему по той причине, что он беден, и хочет теперь меня отдать какому-то другому богатому коммерсанту по имени Артапати, то есть «Владелец богатств», что и соответствует действительности. Говорят, что эта несчастная для меня церемония должна состояться сегодня утром. Узнав об этом, я назначила свидание своему возлюбленному, обманула своих домашних и иду к нему в дом по пути, по которому идет молодость, и в сопровождении волнующего душу бога любви. Поэтому прошу, не задерживай меня, возьми себе вот эту вещь».

С этими словами она сняла с себя драгоценное украшение и подала его мне. Я пожалел ее и сказал: «Иди за мной, моя хорошая! Я сведу тебя в дом твоего возлюбленного». Мы пошли, но не успели сделать трех-четырех шагов, как наткнулись на значительный отряд городской стражи, вооруженной копьями и саблями. При этом густая тьма рассеялась от света их фонарей. Как только я их заметил, я сказал молодой девушке, которая задрожала, от страха всем телом: «Не бойся, дорогая! В руке у меня меч, (я бы мог сразиться с ними). Но во внимание к тебе я придумал другой, мирный исход. Я буду лежать на земле, изображая предсмертные корчи человека, ужаленного змеею, а ты им скажи: «Мы вошли ночью в этот город; это мой муж, змея ужалила его вот тут, около угла этого общественного здания. Не умеет ли кто из вас заговаривать от змеиного укуса? Пусть он пожалеет меня, вернет жизнь моему мужу и спасет также мою жизнь, иначе я останусь без супруга (и должна буду погибнуть)[57]».

Иного исхода не было. Молодая женщина прерывающимся от страха голосом, проливая потоки слез, дрожа всем телом, с большим усилием подошла к стражникам и сделала так, как я велел. Я же лежал, изображая человека, зараженного ядом. Тогда один из стражников, который воображал себя врачом, внимательно рассмотрел меня, стал действовать мистическими сложениями пальцев, магическими формулами, заговорами, молитвами и прочим, но, не добившись никакого результата, сказал: «С ним все кончено! его ужалила смерь в образе змеи. Действительно, тело закоченело и почернело, взор погас, совершенно прекратилось дыхание. Полно горевать, голубушка! Завтра тело его будет сожжено. Никто не может избежать своей судьбы!» Сказав это, он вместе со всею стражей удалился.

Тогда я встал и отвел ее к Данамитру, ее великодушному (жениху), и сказал: «Я простой вор! А она шла к тебе на свидание, причем единственной охраной служило ей сердце, в тебя влюбленное. Встретив ее по пути, я пожалел ее и привел ее к тебе. Вот ее украшение!» С этими словами я передал ему ту вещь, которую она мне дала, причем она рассекла окружавшую густую тьму лучами своего блеска.

Великодушный Данамитр принял ее и обратился ко мне с речью, в которой слышались и стыд, и восторг, и смятение: «О благородный! — сказал он. — Никто другой, как ты, даровал мне в эту ночь мою возлюбленную, но зато ты же отнял у меня дар слова. В самом деле, я не знаю, какими словами назвать то, что ты для меня сделал. Если я скажу, что ты сделал почти удивительное, то это будет неверно, так как не может тебе показаться удивительным то, что для тебя является совершенно естественным! Если я скажу, что этого никто еще никогда не делал, то этими словами ничего не будет сказано, так как ведь всякое дело имеет свое значение в себе самом, (а не в сравнении с другими поступками): ведь не могут же у тебя быть чужие жадность и тому подобные качества — (важно не сравнение твоего поступка с другими, а то, что он представляет сам по себе). Скажу ли я, что сегодня обнаружилось, какая в тебе была доброта, опять это не будет верно, так как это может быть несправедливым по отношению к прежним твоим великим подвигам! Скажу ли я, что теперь я, наконец, увидел непосредственно само великодушие, — опять я не могу этого сказать, так как, не зная твоих намерений, я не в состоянии решить, (что ты сделал). Если я скажу, что этим благодеянием ты купил меня, твоего отныне раба, то это будет звучать упреком в недостатке сообразительности, так как выйдет, что ты малоценную вещь покупаешь за страшно дорогую цену. Если же я выражусь так: «За то, что ты подарил мне мою невесту, я отдаю тебе себя самого», — (то выйдет, что я готов одарить тебя тем, что также от тебя получил), так как, если бы я не получил своей невесты, я, наверное, умер бы, следовательно, ты также подарил мне и мою собственную жизнь. Но вот что будет совершенно верно, это то, что с сегодняшнего дня я становлюсь твоим слугой и отдаюсь под твое покровительство!» Закончив свою речь, он припал к моим ногам.

Подняв его, я прижал его к своей груди и сказал: «Друг! Что ты теперь будешь делать?» Он отвечал: «Не могу я без согласия ее родителей жениться на ней и жить здесь. Поэтому я думаю этой же ночью покинуть эту страну. Но что значит мое мнение? Как ты прикажешь, так я и поступлю».

Тогда я сказал: «Конечно, это так: своя ли родина или чужая сторона, не все ли это равно для человека ловкого! Однако вот в чем дело: невеста твоя очень нежное существо, путешествие же через пустынные местности утомительно и полно всяких опасностей. Кроме того, такое бегство без крайней необходимости представляется мне каким-то недостатком находчивости и смелости. Поэтому я полагаю: живите-ка вы оба с нею преспокойно здесь. Поди, отведи ее обратно к ней домой». Тот без колебаний согласился, и мы тотчас же отвели ее обратно домой. Тут она, кстати, послужила нам в качестве соглядатая: (через нее мы узнали все, что находилось в доме), и обокрали его дочиста. Остались там одни лишь глиняные горшки. Выйдя оттуда, мы сначала спрятали все награбленное в укромном месте и принялись затем бежать, так как показалась городская стража. В стороне у дороги оказался взбесившийся и лежавший связанным слон. Мы сбросили на землю сидевшего на нем погонщика и вскочили на слона. В то самое время, как я распутал веревку, привязывавшую обе передние его ноги к цепи на его шее, он, поднимаясь, ударил клыком в сторону лежавшего на земле погонщика и попал ему в мощную его грудь, после чего громадные клыки слона оказались обвитыми кишками погонщика. При помощи этого слона мы рассеяли отряд городской стражи. По дороге мы воспользовались тем же бешеным слоном, чтобы повредить дом Артапати, (второго жепиха Кулапалики, дочери Куберадатты). Направив его затем в сторону, мы попали в какой-то запущенный сад и, подъехав к дереву, схватились за его сучья. Слон убежал, а мы спустились на землю.

Затем мы вернулись домой, выкупались и улеглись на постель спать.

Волшебный кошелек

Между тем из океана поднялся солнечный круг и засиял сначала красным светом, как корона из рубинов на величественной горе востока, а затем стал желтеть, как громадный букет золотых цветов райского дерева[58]. Мы встали, умыли наши лица, совершили все утренние обряды и пошли блуждать по городу, который оказался в большом возбуждении по поводу краж, нами совершенных; мы слышали, как шумели у себя дома жены богачей. Между тем Артапати возместил Куберадатте, (которого мы обокрали), все, чего он лишился, и (в благодарность за это) тот назначил свадьбу своей дочери Кулапалики с ним через месяц.

(Тогда я придумал такой план действий.) Оставшись наедине с Данамитром, я стал наставлять его так: «Друг мой! Пойди-ка ты к царю Бенгальскому и покажи ему наедине этот вот волшебный кожаный мешок, и скажи ему следующее: «Царь, ты, наверное, знаешь меня, Данамитра, единственного сына Васумитры, который имел капитал в несколько десятков миллионов. Я потерял весь этот капитал, почему даже беднота стала меня презирать. Пока росла Кулапалика, дочь Куберадатты, она предназначалась в жены именно мне. Но когда я обеднел, то это оказалось таким страшным недостатком, что Куберадатта не хочет теперь отдать мне дочь, а отдает ее Артапати. В отчаянии я решил покончить с собой. С этой целью я удалился в запущенный пригородный парк и уже занес кинжал над горлом своим, когда меня остановил какой-то волосатый отшельник и спросил: «Что побуждает тебя к этому отпаянному шагу?» Я отвечал: «Бедность и ее родная сестра обида». Он, очевидно, пожалел меня и милостиво продолжал: «Родной мой! Ты неразумен. Нет большего греха, чем самоубийство. Хорошие люди умеют выходить из затруднений, не нанося самим себе вреда. Много есть различных способов приобретения денег, но нет ни одного способа, которым можно было бы прирастить отрубленную от тела голову и вернуть себе жизнь. Какой смысл лишать себя жизни? Вот я обладаю волшебной силой заговоров. Благодаря ей я создал этот вот волшебный кожаный мешок. По его милости я продолжительное время прожил в Камарупе[59], давая людям все, чего бы они ни пожелали. Когда же подошла завистливая старость, я пришел сюда с намерением в этой именно стране спуститься в подземный рай[60]. Возьми мешок себе. Свойства его таковы: кроме меня, он дает богатство только купцам и гетерам. Кроме того, тот, кто желает им пользоваться, должен возвратить все неправильно нажитое тем, от кого оно получено, а правильным путем нажитое раздать богам и браминам. После этого надо поместить мешок на чистом месте и молиться, и почитать его как божество. Тогда он каждое утро окажется наполненным золотом. Вот закон (его действия)».

Я сложил ладони и поклонился ему, а он передал мне вот этот мешок и затем проник в какую-то щель между камнями и ушел под землю. Я решил, что не имею права пользоваться этим волшебным мешком без ведома правительства, и потому принес его сюда. Дальнейшее зависит от тебя, царь!» На это он, наверное, ответит так: «Друг мой, я очень рад, ступай и пользуйся своим мешком сколько хочешь». Тогда ты опять обратись к нему с просьбой сделать распоряжение, чтобы никто не смел украсть его. И на это он, несомненно, согласится. После этого ты вернись домой, раздай все свое имущество, согласно указанному правилу, днем постоянно оказывай мешку всяческое почтение, ночью наполняй его украденными деньгами, а утром будешь показывать его народу. Тогда Куберадатта, жадный на деньги, ни во что не будет ставить Артапати и сам предложит тебе свою дочь. Однако раздосадованный этим и гордый своим богатством Артапати начнет против тебя враждебные действия. Мы же в ответ сумеем всякими способами достичь того, что у него, кроме необходимого куска одежды, никакого имущества не останется. А наши грабежи, благодаря этой именно уловке, останутся покрытыми глубокой тайной». Данамитр был в восторге от этой выдумки и начал действовать так, как ему было сказано.

В этот самый день Вимардак, (с которым я познакомился в игорном доме) по моему наущению поступил на службу к Артапати и стал, согласно моим указаниям, еще более разжигать вражду его к великодушному Данамитру. Жадный на деньги Куберадатта, отвернувшись от Артапати, очень охотно сам стремился отдать свою дочь замуж только за Данамитра. Артапати же стал всячески этому противодействовать.

Женитьба на Рагаманьджари

В эти самые дни было объявлено, что младшая сестра Камаманьджари, по имени Рагаманьджари, выступает с пением и танцами в зале городских собраний. Узнав это, избранная городская публика с большим интересом собралась слушать ее; очутился и я там вместе с моим другом Данамитром. Когда же Рагаманьджари появилась на сцене и начала танцевать, то сердце мое обратилось во вторые подмостки, на которых она также заплясала. Кокетливые взоры ее черных глаз обратились для меня в поле голубых лотосов, под которым, спрятавшись, притаился бог любви. Вооружившись всей массой чувств и настроений, он принялся меня терзать выше всякой меры. Она предстала передо мной как богиня — покровительница города, разгневанная на меня за все кражи, которые я только что произвел, и заковала меня за это в цепи, состоящие из верениц ее страстных взглядов, которые она бросала во все стороны и которые появлялись, образуя как бы ряд темных лепестков голубого лотоса, (походивших на черные звенья цепей).

Окончив танец, она вся заблистала от достигнутого успеха, и что тут случилось, я просто не знаю: не то от кокетства, не то от овладевшего ею чувства, не то неизвестно почему, она незаметно для окружавших ее танцовщиц, направляя глаза в мою сторону и кокетливо приподняв тонкие линии бровей, несколько раз взглянула прямо на меня, затем, раскрыв рот и показывая ряд белых, как лунный свет, зубов, она, улыбнувшись, сделала мне знак и, провожаемая глазами и сердцами публики, удалилась со сцены. Я же вернулся к себе домой, поглощенный страстью, с которой я не мог бороться. Под предлогом сильной головной боли я уединился. Чувствуя усталость и слабость во всем теле, я прилег на постель и лежал неподвижно. Тогда Данамитр, который был глубоким знатоком в, делах любви и теоретически изучил науку о ней, подошел ко мне и стал мне таинственно шептать: «Друг! Счастлива в самом деле эта молодая гетера! Счастлива тем, что твое сердце так к ней привязалось. Я хорошо заметил, куда влечет чувство. Пройдет немного времени, и бог любви заставит ее страдать на ложе из его стрел. Так как вы подходите друг к другу, то ваша взаимная любовь, направленная на достойные друг друга лица, легко разрешится тем, что вы сойдетесь. Но вот что я слышал и что нужно иметь в виду. Хотя Рагаманьджари и принадлежит к касте гетер, но она не во всем следует законам своей касты. Ее благородное сердце полно высоких намерений, и она объявила: «Я отдам себя не за деньги, а за достойного человека! Ему я отдам руку. Иначе как путем замужества никто не насладится моей молодостью!» Ее старшая сестра Камаманьджари и мать Мадавасена много раз старались удержать ее от такого решения, но, не достигнув никакого результата, решились в конце концов обратиться к царю, и, удерживая подступившие к горлу слезы, они обе стали ему жаловаться: «О царь! Твоя верноподданная Рагаманьджари отличается всеми достоинствами: ее талант, ее характер, ее познания не уступают ее красоте, мы сильно надеялись, что благодаря ей все наши желания будут осуществлены. Эта надежда теперь в корне подрезана. Она, пренебрегая законами своей касты, отказывается от денег и желает отдать свою молодость только достойному человеку. Она непоколебимо желает следовать только примеру честных женщин. Если ты, царь, всемилостивейше распорядишься вернуть ее в прежнее состояние, то окажешь нам этим трогательное внимание».

Вследствие этой просьбы царь старался повлиять на Рагаманьджари, уговаривая ее подчиниться своей семье, но ока осталась совершенно непреклонна. Тогда ее сестра и мать опять обратились к царю и, не переставая рыдать, сказали: «Если какой-нибудь ловелас, помимо нашего согласия, обманет и погубит нашу молодую красавицу, то пусть он будет осужден как за воровство и казнен». Царь на это согласился и такое распоряжение сделал. При таком положении дела семья ни за что не согласится отдать ее иначе как за деньги, она же никогда не согласится связать себя с тем, кто за нее дает деньги! Следовательно, чтобы добиться успеха, нужно тут придумать какую-нибудь хитрость!» В ответ на эти слова Данамитра я сказал: «Чего тут думать! Ее мы увлечем своими достоинствами, а семью тайком удовлетворим деньгами!»

Тогда я завел дружбу с некоей Дармаракшитой, буддийской монахиней, которой Камаманьджари преимущественно пользовалась для посылок. Одарив ее одеждой, пищей и другими подарками, я привлек ее на свою сторону и через ее посредство заключил с этой жадной гетерой тайный торг: «Я обязуюсь украсть у Данамитра волшебный кошелек и отдам тебе, если в ответ на это получу Рагаманьджари». Она согласилась, и дело устроилось. Она получила волшебный кошелек, а Рагаманьджари, которой я сумел страшно понравиться, вышла за меня замуж.

И вот вечером, накануне той самой ночи, в которую по нашему соглашению я якобы должен был украсть кошелек у Данамитра, мой тайный агент Вимардак, который тем временем подружился с Артапати и выдавал себя за его домашнего друга, в присутствии старейшин города, собравшихся по другому поводу, но слышавших его слова, стал громко поносить Данамитра и угрожать ему. На это тот отвечал: «Друг мой! Тебе-то что за дело? Из-за чужого дела ты меня тоже ругаешь! Я не припомню, чтобы я когда бы то ни было сделал тебе хотя бы малейшую неприятность!» Но Вимардак, продолжая угрожать, сказал: «Вот это называется гордиться своим богатством! Чужую жену, за которую уже был уплачен выкуп, ты, соблазнив ее родителей деньгами, хочешь взять себе! И еще спрашиваешь, сделал ли ты мне когда-либо неприятность! Разве не всем известно, что Вимардак и коммерсант Артапати одно и то же? За него я отдам жизнь. Ради него не остановлюсь, если нужно будет, перед убийством брамина! Стоит мне не поспать одну ночь, и я сумею расправиться с твоим лихорадочным высокомерием, основанным на обладании волшебным кошельком!» Как только он произнес эти слова, городские старейшины, услышав их, гневно приказали ему замолчать и прогнали его прочь.

Об этом происшествии Данамитр доложил царю. Сначала он с притворным горем рассказал об исчезновении волшебного кошелька, а затем под этим предлогом (намекнул на то, что Вимардак похвалялся украсть его, очевидно, для того, чтобы передать Артапати). Тогда царь пригласил к себе Артапати и стал его расспрашивать: «Скажи-ка! Есть у твоей милости какой-то друг, Вимардак по имени?» Он же, ничего не подозревая, ответил: «Есть, царь! Это мой лучший друг! Разве он тебе нужен?» На это царь сказал: «А можешь ли ты его призвать сюда?» — «Конечно, могу!» — отвечал Артапати и пошел за ним. Но ни в своем дому, ни в квартале, населенном гетерами, ни в игорных домах, ни на базаре, нигде не мог его найти, несмотря на самые тщательные розыски. Да и как было найти этого прожженного человека? Я ведь в тот же день отправил его в Уджаини[61], сообщив ему признаки, но которым он мог тебя, царь, узнать, и поручил ему тебя разыскивать. Артапати же, не найдя его и боясь, что совершенная им кража кошелька будет приписана ему самому, не то по глупости, не то из страха стал все отрицать и впал в противоречия. Когда же Данамитр установил, как все было, царь разгневался, приказал того схватить и заковать в цепи.

В эти самые дни Камаманьджари, намереваясь использовать волшебный кошелек тем способом, который был непременным правилом для его действия, секретно пришла к Вирупаку, которого она обобрала раньше и превратила в нищего. Она вернула ему все вещи и деньги, от него полученные, и весьма скромно, со многими извинениями, вернулась домой. Под моим влиянием он, хотя с большим трудом, освободил свою душу от дьявольского наваждения аскетических учений и, весьма довольный, вернулся в лоно своей собственной касты.

Между тем Камаманьджари в надежде воспользоваться чудодейственным кошельком в несколько дней раздала все свое имущество и осталась с одним лишь домашним очагом. Тогда Данамитр по моему поручению секретно донес царю следующее: «Царь! Гетера Камаманьджари, которую весь свет порицал за жадность, говоря, что ее нужно называть не Камаманьджари, то есть «Цветок любви», а Лобаманьджари, то есть «Цветок жадности», теперь без всякого сожаления раздает все свое имущество и даже домашнюю утварь вплоть до ступки и ручных жерновов. Я подозреваю, что причина этого та, что в ее руки попал украденный у меня чудодейственный кошелек; ведь правило, которому подчинено его действие, заключается в следующем: он действует только в пользу купцов и гетер, но не в пользу людей прочих каст. И это его свойство известно. Поэтому-то мое подозрение и падает на нее».

Тотчас же царь призвал ее к себе вместе с матерью. Я же, представившись побледневшим от испуга, тайком пробрался к ним и сказал: «Вот что, уважаемая! Очень уж ты открыто раздала все свое имущество. Наверное, на тебя падет подозрение в краже волшебного кошелька. Царь вызывает тебя для допросов по этому делу. И если он настойчиво и повторно будет у тебя выпытывать, дело, наверное, кончится тем, что ты выдашь меня и укажешь на меня, как на источник, откуда ты получила волшебный кошелек. Затем я несомненно буду казнен. Если же я умру, то и сестра твоя меня не переживет, ты теперь останешься нищей, а волшебный кошелек перейдет в обладание Данамитра. Итак, это несчастье со всех сторон связано с дальнейшими превратностями. Нельзя ли придумать против него какое-нибудь средство?»

Тогда она и мать ее расплакались и сказали: «Правда, правда! По нашей глупости тайна наша почти совсем открыта. Царь будет допрашивать настойчиво. Два, три или четыре раза мы ответим отрицательно, но в конце концов, наверное, укажем на тебя как на источник украденного кошелька. А раз ты будешь выдан, все наше семейство будет разорено! Между тем сильное подозрение в совершении кражи уже лежит на Артапати, а связь этого дрянного человека с нами известна по всей столице бенгальской. Поэтому лучше сказать, что кошелек мы получили от него, и спасти себя таким путем от всех угрожающих нам бед».

Заставив меня согласиться, они вдвоем пошли во дворец. На вопрос царя они отвечали: «Царь, не принято, чтобы семья гетеры указывала на того, от кого она получает деньги. Ведь мужчины не тратят честным путем добытые деньги на продажных женщин!» Царь же несколько раз настойчиво требовал сознания, затем стал их пугать казнями, намекал на то, что им отрежут носы и уши. Тогда эти прожженные дряни указали на того же несчастного Артапати, и он был уличен в краже.

Разгневанный царь намеревался уже наказать его лишением жизни, но тот же Данамитр удержал его от этого. Представ перед ним со сложенными в знак просьбы ладонями, он сказал: «Владыка! Цари из династии Маурья[62] даровали эту привилегию купцам: за подобные преступления они не подвергаются смертной казни. Если ты разгневался, то лиши этого преступника всего его имущества и удали его в изгнание». Вследствие этого поступка слава о Данамитре, (которого раньше называли Удараком, то есть великодушным), сильно распространилась. Остался таким великодушием доволен и царь. Артапати же, столь гордившийся своим богатством, был изгнан из города перед лицом всех горожан (почти голый), имея как остаток от всего своего имущества лишь только старую тряпку вместо одежды. Некоторая часть его имущества была милостиво подарена царем по совету Данамитра несчастной Камаманьджари, которая под ложным обаянием волшебного кошелька лишилась всего своего имущества. Данамитр же, (разделавшись таким образом со своим соперником) и выждав счастливый день, обвенчался с Кулапаликой. Когда таким образом весь мой план увенчался успехом, я наполнил дом моей жены Рагаманьджари золотом и драгоценными каменьями.

И вот в этом городе дело окончилось тем, что вся богатая и жадная на деньги знать была мною до такой степени обокрадена, что должна была в конце концов стоять, прося милостыню, перед домами бедноты, превратившейся в богачей благодаря деньгам тех же самых прежних богачей, (которые я у них отнял) и роздал прежним беднякам.

Однако, видно, как бы ни был талантлив человек, он не в состоянии переступить через грань, предначертанную ему судьбою. Но вот это случилось. Однажды я должен был заняться успокоением ревности жены моей Рагаманьджари и любовно угощал ее вином. Она же, набирая полный рот вина, ласково переливала мне из губ в губы глоток за глотком, так что я почувствовал опьянение. И таково уже свойство как сумасшествия, так и опьянения, что люди в этом состоянии бросаются на те дела, к которым они привыкли, даже и тогда, когда это вовсе не уместно. В силу этого я в состоянии совершенного опьянения воскликнул: «В одну только ночь я превращу весь этот город в нищих и наполню твой дом богатством всего города».

Не обращая внимания на сотни клятвенных заверений, просьб и поклонов перепугавшейся моей возлюбленной, как бешеный слон, в порыве порвавший цепи, сопровождаемый только одной старою мамкою по имени Шрингалика, без всякого особого снаряжения, вооруженный лишь одним мечом, я с величайшей поспешностью бросился вон из дому и сразу наскочил на отряд городской стражи, который шел прямо на меня. Без всякого страха я вступил с ними в борьбу. Они, подумав, что я вор, бросились на меня. Я же сравнительно спокойно, как бы играя, ранил двух или трех стражников, но затем меч выпал из моей ослабевшей от опьянения руки и я, пораженный, вращая покрасневшими глазами, упал на землю. Тотчас же Шрингалика, испуская жалобные вопли, подошла ко мне. Тем временем враги мои меня связали. Несчастье изгоняет хмель, и я сразу пришел в себя. Моментально счастливая мысль осенила меня, и я стал рассуждать: «О горе! То, что случилось благодаря моему безрассудству, есть великое несчастье! Всем известна моя дружба с Данамитром и моя женитьба на Рагаманьджари. Моим преступлением и они будут задеты; завтра, несомненно, и они будут схвачены. Поэтому вот что мне приходит в голову. Если бы мой план удался, то благодаря моим стараниям оба они будут спасены. Быть может, план этот приведет также и к моему спасению». Установив про себя определенный план действий, я вслух сказал Шрингалике: «Убирайся прочь, старуха! Будь ты проклята! Это ты свела меня с жадной и прожженной гетерой Рагаманьджари через посредство Данамитра, притворившегося моим другом, в действительности же бывшего моим врагом! Он сходил с ума из-за желания обладать волшебным кошельком. Пусть меня казнят, но я с радостью расстанусь с жизнью, после того как я лишил преступного Данамитра волшебного кошелька и отобрал от твоей дочери все ее драгоценные украшения!»

Старуха была в высокой степени сообразительна и поняла сразу мой намек. Со слезами, прерывистым голосом, молитвенно сложив ладони, опа с поклонами обратилась настойчиво к стражникам. Стараясь расположить их к себе, она при мне стала их упрашивать: «Дорогие мои! Подождите минутку, пока я расспрошу у него обо всем нашем имуществе, которое он украл». Получив от них разрешение, она снова подошла ко мне и сказала: «Милый! Прости Рагаманьджари, твою покорную слугу; это ведь одно-единственное ее преступление. Пусть Данамитр привлечет на себя весь твой гнев, он, конечно, обесчестил твою жену, но не забудь, как долго и верно тебе служила твоя верная раба Рагаманьджари. Она заслужила того, чтобы ты ее простил. Драгоценности ведь составляют весь капитал женщин, которые живут за счет своей красоты. Скажи поэтому, куда ты спрятал ее драгоценности!» При этих словах она упала к моим ногам. Сжалившись над ней, я сказал следующее: «Пусть будет так! Стоит ли мне преследовать ее своей злобой, когда мне грозит смерть!» И, делая вид, что я говорю ей, куда спрятаны драгоценности, я стал на ухо сообщать ей свой план (спасения). Поступай так-то и так-то, говорил я. Она же, сделав вид, что достигла своей цели, воскликнула: «Живи дольше! Да будут боги к тебе милосердны! Но пусть его величество, царь Бенгала, который так ценит мужество, освободит тебя! Пусть и эти добрые люди пожалеют тебя». С этими словами она моментально удалилась. Я же по приказанию начальника отряда городской стражи был отведен в тюрьму.

Тюрьма

На другой день меня посетил в тюрьме начальник полиции. Это был молодой человек по имени Кантак, только что занявший должность по наследству после смерти отца; не вполне еще созревший человек, с юношеским самомнением, считавший себя очень популярным и много мнивший о своей наружности. Войдя, он без видимой причины выругался, а затем обратился ко мне: «Если ты не вернешь владельцу украденный у Данамитра волшебный кошелек или если ты не вернешь обитателям города украденные у них вещи, то ты познаешь все восемнадцать видов пытки вплоть до самой последней, а затем увидишь лицо смерти».

Я же в ответ улыбнулся и сказал: «Если бы даже я вернул все то, что я с самого своего рождения наворовал, я все-таки не хотел бы осуществить надежду Данамитра, который под личиною друга был моим врагом и отнял жену у Артапати, на возвращение ему волшебного кошелька. Я ни за что его не отдам и готов скорее перенесть тысячи пыток. Это мое весьма твердое решение». И затем в том же самом порядке происходил ежедневно мой допрос. То он меня уговаривал, то угрожал. Между тем я, получая соответствовавшие моему состоянию пищу и питье, в несколько дней вылечился от ран, и ко мне вернулось прежнее мое здоровье.

Затем как-то однажды, когда день склонялся уже к вечеру и блеск солнца побагровел, как верхняя одежда всесильного бога Вишну, посетила меня Шрингалика, с радостным лицом, в новой, красивой одежде. Оставив сопровождавших ее людей в отдалении, она подошла ко мне и сказала: «О благородный! Поздравляю! Твой план оказался хорошим, и он удался. Как ты мне приказал, так я и поступила; я обратилась к Данамитру и сказала ему следующее: «О благородный Данамитр! Вот в какую беду попал твой друг. Он велел тебе передать, что сегодня он под влиянием опьянения, до которого легко дойти, когда вращаешься в обществе гетеры, оказался заключенным в тюрьму. Ты же ничего не бойся, ступай прямо к царю и говори ему так: «О царь! По твоей милости я уже прежде раз получил обратно волшебный кошелек, который Артапати у меня украл. Но вот какой-то опытный шулер, супруг гетеры Рагаманьджари, человек необыкновенно ловкий в разного рода искусствах, к тому же талантливый стихослагатель и знаток практической жизни, сумел ко мне подделаться и стал моим другом. Знакомство с ним повело к тому, что я стал ухаживать за его женой и ежедневно посылал ей подарки, платья, драгоценности и тому подобное. И вот этот плут в низкой своей душе заподозрил мои намерения. Разгневавшись на меня, он похитил у меня волшебный кошелек и ящик с драгоценностями своей жены. Продолжая скитаться по городу в целях совершения краж, он был схвачен городской стражей. Когда он очутился в таком незавидном положении, то к нему со слезами на глазах подошла служанка Рагаманьджари. Под влиянием старого к ней расположения он выдал ей место, куда он запрятал ящик с драгоценностями. Теперь я прошу тебя, о царь! Всемилостивейше распорядись поступить так, чтобы он путем искусной политики был вынужден вернуть мне волшебный мой кошелек». Если представить царю дело в таком виде, то он не лишит его жизни, а будет стараться путем уговоров заставить его вернуть тебе твое достояние. А это как раз то, что нам требуется!»

Как только он это услышал, то, доверяя твоему уму, он не особенно перепугался, а поступил так, как было ему сказано. Затем я, следуя указанному тобою пути, завела дружбу с некой Мангаликой, бывшей нянькой царской дочери, которую зовут Амбаликой. От Рагаманьджари я на основании сообщенного тобою условного знака получала все, что хотела, и подносила эти вещи царской няньке. Пользуясь ею как посредницей, я добилась того, что между Рагаманьджари и царской дочерью Амбаликой завязалась теснейшая дружба. Принося ей ежедневно все новые и новые подарки, рассказывая ей о всяких происшествиях, а также рассказывая пленявшие ее воображение повести, я сделалась ее наперсницей.

Однажды произошла такая сцена. Царская дочь находилась на верхней террасе дворца. Я подошла к ней и поправила цветок лотоса, который она носила в виде украшения за ухом, хотя он и был совершенно на своем месте. При этом я сделала вид, что благодаря моему неловкому движению цветок упал на пол. Я подняла его. В это самое время смотритель тюрьмы Кантак по какому-то делу находился во дворе дворца и подошел к стенам женской половины. Тогда я сделала вид, что хочу разогнать парочку голубей, которые занялись взаимною любовью, рассмеялась, бросила как бы в них цветком, но попала им как раз в тюремного начальника. Он почувствовал себя необычайно счастливым и поднял кверху свое улыбающееся лицо. Царская дочь рассмеялась моей шутке, а я незаметным образом ловко сделала ему такой знак, чтобы он мог вообразить, что движения царевны, которые действительно могли показаться очень кокетливыми, вызваны чувством, которое он ей внушал. Бог любви, в мечтах рожденный, натянул свой лук и ранил тюремщика стрелой с отравленным наконечником. Совершенно одураченный, он долго не мог уйти из дворца домой. В тот же день вечером я взяла корзиночку с вензелем царевны, положила в нее надушенные пакетики специй, завернутых в листья бетелевой пальмы[63], два шелковых платка и кое-какие драгоценности, велела девочке нести ее за собой и пришла в дом Кантака, говоря, что эта корзина будто содержит подарки для Рагаманьджари от царевны. Он утонул в глубоком океане любви. Увидав во мне корабль спасения, он страшно обрадовался. Я стала ему расписывать страшное любовное томление царевны, и он, глупец, окончательно лишился ума, стал просить меня, (чтобы я и ему принесла от царевны такие же вещи, какие она посылает Рагаманьджари), и на следующий день я принесла ему красной помады, состоявшей в действительности из остатков бетелевых пакетиков, которые я сама жевала, и цветы увядшие, и грязный шелковый платок. Его же ответные подарки я принимала якобы для того, чтобы передать их царевне, в действительности же бросала их, конечно, незаметно для него.

Когда этим путем он был доведен до такого состояния, что совершенно сгорал от любви, я, оставшись с ним наедине, стала его уговаривать: «О благородный! — говорила я. — Признаки, которые я вижу на твоем теле, не могут никого обмануть. Дело в том, что один прорицатель, живущий по соседству со мною, сделал такое указание: «Царская власть в этой стране попадет в руки Кантака, таковы признаки на его теле». Вот, согласно с этим; и случилось то, что царская дочь в тебя влюбилась. У царя же, кроме нее; нет других детей. Когда он узнает о любовной ее связи с тобой, он, конечно, разгневается; но из боязни, что дочь его может умереть, он тебя не лишит жизни, а, напротив, сделает тебя своим наследником. И вот таким образом одна счастливая случайность будет иметь своим последствием другую. Скажи, дорогой мой, разве все это не чудесно? Если же ты не имеешь другого способа проникнуть в комнаты царевны, то ведь расстояние между стеною тюрьмы и стеною сада, (примыкающей к женской половине), не превышает трех саженей[64]. Ты можешь заставить какого-нибудь ловкого человека из числа служащих в тюрьме прокопать подземный ход. А раз ты попадешь в сад; то уже дальнейшая забота о твоей безопасности будет лежать на мне. Приближенные царевны очень ей преданы и ни за что не выдадут тайны».

На это он ответил: «Верно, дорогая! Я понял! Есть у меня в тюрьме один вор. В деле копания подземных ходов он равен любому из сыновей Сагары[65]. Если его заинтересовать в этом деле, то он моментально все устроит». — «Кто это такой? — спросила я. — Отчего же ты его не привлечешь на свою сторону?» — «Это тот самый вор, который украл известный волшебный кошелек у Данамитра».

Таким образом он прямо указал на тебя. «Если это тот, — сказала я, — то принимайся за дело, заключи с ним клятвенное условие, что ты, чего бы тебе это ни стоило, освободишь его, как только он исполнит порученное ему дело. А когда дело будет сделано, ты снова посадишь его в тюрьму и доложишь царю, что ты всякими способами старался уговорить вора указать местонахождение волшебного кошелька, но он страшно упрям и до такой степени сильно ненавидит Данамитра, что ни за что не хочет этого сделать. После того ты замучаешь его пытками и казнишь. Таким образом цель будет достигнута и тайна сохранена». Весьма обрадованный, он со мною согласился и мне же поручил переговорить с тобой, заинтересовать тебя в деле. Он стоит за дверьми. Что дальше делать, ты рассуди сам».

Я был весьма доволен всеми действиями Шрингалики и сказал: «Исключительно благодаря твоей ловкости достигнут столь значительный результат! Мои слова не много значат! Приведи его!» Она привела начальника тюрьмы, и тот клятвой подтвердил обещание освободить меня; я же поклялся никому не выдавать тайны. Я был освобожден от цепей, получил возможность вымыться, поесть и умастить свое тело мазью, после чего я принялся за работу и проделал лопатой подземный ход, начав его в том углу тюремной стены, который вечно был погружен во мрак.

Во время работы я размышлял так: «Он, конечно, поклялся меня освободить, сам же замыслил меня убить. Поэтому если я его убью, то ко мне не пристанет грех ложной клятвы». И вот, когда я вышел обратно из проделанного мною подземного хода и когда он протянул руки, чтобы вновь надеть на меня цепи, я ногою ударил его в грудь и, когда он упал, выхватил у него его же меч и отрубил ему голову. Затем я стал расспрашивать Шрингалику: «Скажи, дорогая, как расположены комнаты терема. Я не хочу, чтобы весь мой труд под землей оказался напрасным. Я что-нибудь там утащу и вернусь!» Она рассказала мне, где расположена спальня царевны. Я проник туда, и вот что представилось моим взорам. Светильники из драгоценных камней бросали свой свет, кругом лежали, заснув, усталые после всякого рода забав, подруги царевны; она же лежала на ложе, ножки которого были выточены из слоновой кости в виде спящих львов и украшены массивными драгоценными камнями. Постель была из лебяжьего пуха, по краям ее были разбросаны цветы. Царевна лежала на боку так, что (правая нога была закинута на левую и) подошва правой пятки касалась верхней поверхности левой ступни, ее нежные щиколки были слегка повернуты друг к другу, ее икры взаимно переплетались, ее нежные колени были слегка согнуты, слегка изогнуты также были и обе верхние части ее ног, одна рука грациозно и свободно падала на ее тело, а другая, с распростертыми нежными пальчиками, была согнута и подложена под голову, ее округлые бедра были немного изогнуты, легкая шелковая нижняя одежда плотно примыкала к ее телу, ее небольшой живот едва выдавался, ее крепкие груди, как не распустившиеся еще цветочные почки, подымались от глубокого дыхания, большой рубин, прикрепленный к цепочке из чистейшего золота, виднелся на ее прелестной, немного согнутой шее, украшение, висевшее на ее нежном ухе, виднелось наполовину, так как оно было прикрыто прелестной формой самого уха, зато другое ее ухо, обращенное кверху, было в драгоценных украшениях, которые пучками своих лучей бросали красный отблеск на ее косички, — переплетаясь в беспорядке, они свободно ложились на ее голову. От ее лица исходил такой сильный блеск, что едва можно было различить розового цвета отверстие между верхней и нижней ее губой. (Кожа на ее щеках была гладка, как зеркало.) Пальцы руки, прижатой к нижней щеке, оставили на ней отпечаток, и казалось, что это отражение тех украшений, которые висели на ухе, а гладкая, как зеркало, поверхность щеки, обращенная кверху, была как бы разрисована арабесками, которые представляли собою отражение цветных занавесей, висевших над кроватью. Ее (продолговатые, похожие по форме на лепесток лотоса) глаза были сомкнуты, похожие на ленты линии бровей были неподвижны, значок, нарисованный на лбу сандаловой мазью, разошелся и потерял форму под влиянием капель пота, которые выступили на ее лице. Отдельные пряди ее вьющихся волос падали на ее лицо, (по живительному блеску своему) походившее на луну. Она спала в полной невинности на боку, наполовину утопая в совершенно белом верхнем покрове постели. Она напоминала молнию, которая после продолжительного мерцания, усталая, как бы легла на подушки, состоявшие из (светлых) осенних облаков.

В таком положении я увидал царскую дочь. Не успел я рассмотреть ее, как во мне вспыхнула страстная любовь к ней, я стал осторожен, всякое желание похитить у нее что-либо пропало у меня, прежде всего потому, что она сама успела похитить мое сердце. Не зная, что делать, я на минуту приостановился и подумал: «Если я не добьюсь любви этой замечательной красавицы, то бог любви, друг весны, не позволит мне долее оставаться в живых. Если же без предварительного ее согласия я обниму ее, то она, будучи очень молодой, испугается, подымет крик, и, ясное дело, все мои надежды будут разбиты, и сам я погибну». Но вот какой я придумал выход. Взяв дощечку из слоновой кости, на которую нанесен был слой смолистой пасты, и из лежавшей тут же драгоценной шкатулки — кисть, я написал ее портрет в той позе, как она лежала на постели, и прибавил свой собственный портрет, в позе человека, припавшего к ее ногам. Внизу я подписал такие стихи:

Простирая к тебе руки в мольбе,

Я, вот этот верный твой раб,

Прошу тебя:

Спи, дорогая, но не так, как теперь!

Спи, отдыхая в объятьях моих,

Спи, отдыхая от ласки любви!

Затем из золотой шкатулочки я взял надушенный бетелевый пакетик, кусочек камфары и немного душистого экстракта катеху; пожевав все это, я воспользовался красной слюной и нарисовал на белой стене утку и селезня, (за ней ухаживающего). После того я обменялся с нею кольцами и едва-едва мог заставить себя удалиться. Вернувшись подземным ходом в тюрьму, я нашел там сотоварища по заключению, одного из выдающихся граждан города, по имени Синхагоша, с которым в последние дни подружился, и, рассказав ему все обстоятельства, при которых я убил начальника тюрьмы Кантака, я прибавил: «Итак, ты можешь выдать всю тайну (о том, как Кантака вознамерился овладеть сердцем и рукой царской дочери), и этим путем можешь получить освобождение». Затем вместе с Шрингаликой я вышел оттуда. Но на главной улице мы наткнулись опять на отряд городской стражи, и она меня хотела схватить. Я подумал: «Конечно, я в состоянии убежать достаточно быстро, чтобы они меня не смогли поймать. Но тогда они схватят несчастную эту старуху. Поэтому вот мой план». Быстро бросившись прямо им навстречу, я остановился перед ними, повернулся к ним спиной, заломил за спину руки и сказал: «Если я вор, то вяжите меня, дорогие мои! Это ваше дело, а не дело этой старухи!»

Этих слов моих было достаточно, чтобы Шрингалика разгадала мой план. Она подошла к стражникам с поклонами и сказала: «Дорогие мои! Это мой сын, он сошел с ума, долго я его лечила, только вчера ум его как будто прояснился и он стал совершенно здоров. У меня появилась надежда (на полное выздоровление), я взяла его из тюрьмы, дала ему вымыться, умастить тело душистой мазью, надела на него пару новой одежды, накормила его молоком и выпустила на волю, так что он мог спать и проводить день, где хочет. Но ночью с ним опять случился припадок сумасшествия. Он вдруг стал кричать: «Я убью Кантака и буду наслаждаться любовью дочери царя!» Вырвавшись со страшною поспешностью, он бросился бежать по главной улице. Увидав, что сын мой в таком состоянии, я теперь, в такое время, бегу за ним. Будьте милостивы, свяжите его и отдайте мне».

Не успела она произнести с рыданиями эти слова, как я воскликнул: «Старуха! Разве бог ветра[66] был когда-либо связан! Разве эти вороны могут схватить меня — ястреба? Простите мне мой грех!» — и побежал. Тогда стражники принялись ругать старуху, говоря: «Сама ты с ума сошла, если выпустила на волю такого человека, думая, что он уже здоров! Кто теперь его поймает?» Сопровождаемая насмешками стражников, она, рыдая, побежала за мной. Я же вернулся домой к Рагаманьджари и провел там остальную часть ночи, утешая ее всякими способами, так как, удрученная долгим моим отсутствием, она находилась в страшном волнении. Наутро же я нашел своего великодушного друга Данамитра.

Заключение

(После всех этих приключений я опять вернулся к старцу Маричи.) Он тем временем совершенно избавился от тяжелых последствий своей несчастной любви к гетере. С увлечением занялся он вновь религиозными подвигами, приобрел вновь прежние свои силы и, между прочим, божественную силу зрения. Я обратился к нему и от него узнал, что наше с тобой свидание, о царь, состоится в ближайшее время таким именно образом, как оно и произошло.

(Во дворце же происходило следующее.) Синхагош, (мой товарищ по тюрьме), выдал царю замыслы убитого Кантака (по отношению к его дочери), и в благодарность за это царь назначил его на освободившуюся должность начальника тюрьмы. Он неоднократно давал мне возможность проникнуть по тому же самому подземному ходу в комнату царевны. Она уже заочно была в меня влюблена на основании тех известий, которые ей обо мне сообщила Шрингалика, и я сделался ее любовником.

Как раз в это время Чандаварман, разгневанный тем, что Синхаварман, царь Бенгальский, отверг его сватовство к царевне Амбалике, его дочери, пошел на него войной и осадил город. Царь Бенгальский был нетерпелив и, не дожидаясь, пока враг окончит все свои приготовления к нападению на город, сам вышел из городских стен ему навстречу и сразу вступил в бой с превосходящими силами неприятеля, не выждав прибытия близкой помощи. Произошло большое сражение, царь был ранен и взят в плен. Амбалика же была насильно схвачена. Чандаварман привез ее к себе домой, чтобы против ее воли жениться на ней. Самое совершение обряда венчания он назначил, сказав: «Как только минует эта ночь, то и свадьба!» Но я на дому у Данамитра надел на руку венчальную повязку, также намереваясь обвенчаться с Амбаликой. Я сказал Данамитру: «Друг мой! Как раз теперь подошли все цари, состоящие в союзе с царем Бенгальским. Ты вместе с представителями города соединись с ними, но так, чтобы этого решительно никто не заметил, и находись при них наготове. Когда ты вернешься, то увидишь обезглавленный труп нашего врага». Он сказал: «Хорошо!» — и удалился. Я же отправился ко дворцу царя Чандавармана, который не подозревал, что ему уже немного осталось жить. Там я застал предпраздничную суматоху, доставлялись всякие принадлежности для предстоящего торжества, народ массами входил, выходил и шнырял во все стороны. Вместе с ними вошел и я, имея скрытый при себе кинжал.

Обряд совершался согласно ритуалу Атарваведы[67]. Духовенство нараспев декламировало священные гимны. Амбалика стояла перед священным огнем, и, когда она, согласно обряда, должна была подать руку жениху, а тот собирался уже ее взять, я подошел, схватил его за толстую, как бревно, руку и ударил кинжалом в грудь. Несколько приближенных бросились к нему на помощь, но я также отправил их на тот свет. Затем я стал в этом дворце, который я усыпал трупами, разыскивать мою Амбалику и нашел ее, дрожавшую от волнения всем своим нежным телом. Я посмотрел прямо в ее прелестные большие глаза и, желая насладиться ее объятиями, вместе с нею пошел в спальню. В этот самый момент мне выпало на долю счастье, о царь, услышать голос твой, густой, как гром свежих весенних туч.

Выслушав этот рассказ, царь Раджавахана улыбнулся и сказал: «Ты своею неразборчивостью в средствах превзошел самого Карнисута!» Затем, взглянув на Упахаравармана, он сказал: «Рассказывай, теперь твой черед!»

Тот поклонился, улыбаясь, и начал.

Глава третья

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЦАРЕВИЧА УПАХАРАВАРМАНА

Странствуя по разным местам и разыскивая тебя, как-то раз я пришел на свою родину в царство Видеха[68]. Немного не доходя до города Митила, я остановился для отдыха и завернул в небольшую находящуюся вблизи города обитель. Там старая монахиня дала мне воды для омовения ног, и я на время расположился на террасе храма. Но не успела она в меня всмотреться, как слезы по неизвестной причине ручьем потекли из ее глаз.

«Мать моя! Что это такое? — спросил я. — Скажи, из-за чего ты плачешь?»

Она с нежностью посмотрела на меня и отвечала:

Рассказ монахини

«Дорогой сын мой! Ты, наверное, слышал о царе нашем Прахаравармане. Слышал и то, что его величайшим другом был Раджаханса, царь Магады[69].

Необыкновенно дружны были между собою также и их жены, Васумати и Приямвада. Их дружба была так же тесна, как легендарная дружба двух демонов, Бала и Шамбала[70]. И вот, когда Васумати, царица Магады, в первый раз разрешилась от бремени, то Приямвада захотела посетить свою любимую подругу и поздравить ее с радостным событием. Вместе со своим мужем она отправилась в Пушпапур[71], столицу Магады.

Как раз во время их пребывания там произошло большое сражение между царем Магадским и его восточным соседом, царем страны Малава[72].

Первый из них едва не отправился на тот свет, а помогавший ему Прахараварман, наш царь Митилийский, остался в живых только благодаря личному вмешательству царя-победителя — царя Малавийского.

Когда он на обратном пути достиг пределов своего царства, то оказалось, что царская власть там уже захвачена его племянниками, Викатаварманом и его братьями, сыновьями старшего его брата Санхаравармана.

Тогда он решается обратиться за помощью к другому племяннику, сыну своей сестры, царю Сухмийскому[73], с тем, чтобы взять у него отряд войска и с его помощью вернуть себе трон. Однако по дороге туда он очутился в безлюдной лесной местности и подвергся нападению разбойников, которые его ограбили дочиста. У меня на руках был тогда ребенок, его младший сын.

Испуганная целой тучей стрел, которые посыпались на нас со стороны разбойников, я побежала и очутилась в конце концов одна среди дремучего леса. Тут я наткнулась на тигра, раздиравшего труп павшей коровы. Как только он хотел вонзить в меня свои когти, я упала и уронила ребенка случайно как раз на труп убитой тигром коровы. Тигр уже потянул к себе труп вместе с ребенком, но в это время стрела, пущенная одним из разбойников, в один миг сделала его бездыханным. Ребенка взяли к себе дети лесных разбойников. Я же пролежала некоторое время в забытьи; затем меня подобрал какой-то пастух и доставил в свой шалаш. Он пожалел меня, вылечил мои раны, я поправилась и захотела вернуться к своему царю. Но я не знала, как это осуществить, и томилась в одиночестве. В это время к тому месту, где я жила, пришла моя родная дочь вместе с каким-то молодым человеком. Увидав меня, она громко зарыдала. Когда же она выплакалась, то принялась рассказывать мне все то, что произошло с нею, после того как был разграблен царский караван. Оказалось, что находившийся на ее попечении другой царевич также попал в руки разбойников, а ее также вылечил от ран какой-то лесной житель, который, когда она выздоровела, пожелал на ней жениться. Она резко ему отказала, боясь осквернить себя союзом с человеком низшей касты. Тогда тот рассердился и хотел было уже в уединенном месте, в лесу, отрубить ей голову. Но случайно там оказался вот этот молодой человек, который убил злодея.

«Тогда я вышла замуж за моего спасителя, — продолжала моя дочь. — Молодой человек этот, мой спаситель, когда я стала его расспрашивать, оказался не кем иным, как чиновником, состоящим на службе у нашего же царя Митилийского. Он странствовал по служебным поручениям и в это время возвращался домой через эту местность».

Вместе с ним и мы вернулись домой и, придя к царю, рассказали ему о судьбе его детей. (Каждое наше слово) обжигало огнем острого страдания слух царицы Приямвады. Что касается царя, то судьба не была ему благоприятна. Война его с племянниками, сыновьями старшего брата, затянулась. Наконец он, не вытерпев, неосторожно ввязался в большое сражение и после продолжительной ожесточенной битвы был взят в плен. Царица, его супруга, также была заключена в тюрьму. Все это произвело на меня такое тяжелое впечатление, (что жизнь мне опротивела). Однако я была уже настолько стара, что сознательно лишить себя жизни не могла решиться.

Тогда я пришла жить сюда, в эту обитель. Дочь моя, напротив, под влиянием всех этих несчастий (переменила господ) и поступила на службу к старшей жене нового царя Викатавармана, царице Кальпасундари. Что же касается обоих царевичей, (похищенных разбойниками), то если бы они росли без дальнейших злоключений (и оставались в живых), — то они должны были бы (быть теперь как раз твоих лет. Ах, если бы только они были живы! Тогда царь наш, (их родитель), не подвергался бы такому насилию со стороны своей родни, которой достался его трон».

Рассказав это, она в глубоком горе принялась рыдать.

План Упахаравармана

Под влиянием рассказа монахини у меня тоже подступили слезы к горлу и я открылся ей, (приказав никому не выдавать) тайны.

«Если это так, — сказал я, — то успокойся, мать моя! Вспомни-ка, после того как с тобой случилась эта беда, ты ведь встретила одного отшельника и просила отыскать пропавшего ребенка и спасти его. Он же действительно нашел и воспитал его. Это очень длинная история! Но стоит ли ее рассказывать? (Это неинтересно. Но вот что важно:) тот ребенок — это я; я здесь, и я, конечно, был бы в состоянии тем или другим путем добраться до Викатавармана и убить его! Однако дело в том, что (вслед за ним предъявят права на престол) его младшие братья, которые будут поддержаны городским и сельским населением. Про меня же никто решительно из здешних не знает, кто я такой. Даже родители мои обо мне ничего не знают: стоит ли говорить о других? Поэтому нужно провести это дело планомерно».

Тут старуха снова разрыдалась, обняла меня и несколько раз поцеловала в голову, из грудей у нее от волнения показались капли молока, и прерывающимся голосом она сказала: «Дитя мое дорогое! Живи долго, будь счастлив! Очевидно, теперь владычица-судьба стала к нам благосклонна. Уже с самого сегодняшнего дня царство Видеха стало принадлежать Прахараварману (своему законному царю), так как (такой молодец, как) ты, расправляет свои крепкие руки и принимается сегодня же за то, чтобы спасти его из беспредельного океана горя! Какое счастье для царицы Приямвады, твоей матери!»

И, вне себя от радости, она принялась ухаживать за мной, дала мне умыться и покормила меня. Когда наступила ночь, я выбрал себе местечко в той же обители, устроил себе ложе из циновок и лег спать.

Ночью мне в голову пришли такие мысли: «Без хитрости и обмана тут дело не обойдется. Источником же всяких обманов обыкновенно бывают женщины! Поэтому постараюсь-ка я узнать от этой старухи все, что происходит на женской половине дворца. Затем нужно будет использовать ее как орудие и постараться привести в исполнение один сложный план!»

Вся ночь прошла у меня в обдумывании подробностей. Тьма стала рассеиваться. Ее как бы уносило мощное дыхание божественных коней, которые влекли из океана на гору востока колесницу с восседавшим на ней светилом. Показалось солнце, и с ним почувствовалась легкая прохлада. Охлажденное во время ночного пребывания в воде океана, солнце стало как бы распространять кругом свою свежесть. Я встал и принялся сначала за совершение всех обрядов, которые полагается исполнять каждое утро. Покончив с ними, я обратился к старухе как к матери со следующими словами: «Матушка моя! Хорошо ли ты знаешь все, что происходит на женской половине дворца нашего злодея, царя Викатавармана?»

Не успел я задать этот вопрос, как показалась какая-то молодая женщина. Увидев ее, моя кормилица, с трудом удерживая в горле слезы радости, сказала: «Пушкарика, дочь моя! Смотри, вот сын нашего господина! Это тот самый, которого я безжалостно тогда бросила в лесу. Он все-гаки, как видишь, вернулся сюда!» Поток радостного чувства охватил Пушкарику, и она разрыдалась. Долго она проплакала, но наконец успокоилась, и тогда мать велела ей рассказать о том, в каких обстоятельствах протекает жизнь на женской половине дворца.

Та сейчас же начала: «Царевич! (Госпожа наша) Кальпасундари — дочь царя Ассамского по имени Калиндавармана. Она во всех отношениях выше своего мужа. По своей ловкости в разных искусствах и по красоте она превосходит небесных нимф. При этом у нее только один возлюбленный — муж Викатаварман, а у того, наоборот, целая масса любовниц». На это я ей сказал: «Сходи к ней и снеси от меня духи и цветы, (которые я тебе дам). Затем постарайся возбудить в ней отвращение к ее мужу, например, указывая и порицая его совершенно исключительные пороки, а также и другими способами. Расскажи ей роман царевны Васавадатты и других (женщин[74], которые сами) нашли себе достойных мужей. Заставь ее таким путем почувствовать зависть и недовольство своею судьбой. Старайся в то же время разжечь ее ревность, старательно разузнавай и сообщай ей про самые секретные любовные истории царя с другими женщинами!»

И матери ее я также дал поручение, сказав ей следующее: «И ты точно так же брось всякие другие занятия, находись постоянно вблизи ее, на царском дворе, и сообщай каждый день мне непосредственно все, что бы там ни случилось. А дочь твоя, как я уже сказал, пусть неотлучно находится при Кальпасундари, как неотделимая от нее тень. Это необходимо для успеха нашего плана, который в таком случае может дать хороший результат». Тогда обе они принялись исполнять свое дело в точности, согласно данным мною им указаниям.

Прошло несколько дней. Приходит ко мне моя нянька и говорит: «Дорогой мой! Я достигла уже того, что она считает себя достойной сострадания. (Ей все кажется, что она нуждается в поддержке), как весенняя лиана, вьющаяся вокруг кораллового дерева. Что же мы будем делать далее?» Тогда я тут же написал собственный свой портрет и сказал: «Вот, снеси ей это! Наверное, она, рассмотрев хорошенько этот портрет, скажет: «Неужели есть на земле человек такой красоты?» Ты отвечай: «А если есть, что тогда?» А какой она на это даст ответ, об этом ты со своей стороны извести меня».

Она сказала: «Хорошо!» — сходила во дворец, и, когда вернулась оттуда, мы удалились в уединенное местечко, где она стала мне рассказывать следующее: «Дитя мое! Я показала твое произведение очаровательной нашей царице. Она была поражена и сказала: «Даже цветочнострелый бог любви[75] не обладает такой красотой! Это поистине какой-то новый бог, властелин нашего мира! Удивительно! Чрезвычайно удивительно! И того я не понимаю, кто из здешних художников мог создать такой портрет. Кем же написан этот портрет?» Вот ее слова, и вот какое это на нее произвело впечатление! Тогда я улыбнулась и сказала: «Царица, ты говоришь правду! Я не могу себе представить, чтобы даже сам дельфиноносный бог любви[76] был так красив! Однако земля велика! Быть может, по воле судеб и такая красота где-нибудь да существует! И вот если бы нашелся здесь молодой человек такой именно красоты, к тому же очень высокого происхождения и соответственно красоте одаренный хорошим нравом, научными познаниями, а также и ловкостью, то что мог бы он получить от тебя в награду за все это?» Царица отвечала: «Матушка моя дорогая! Нужно ли это говорить: мое тело, мое сердце, моя жизнь — все это слишком ничтожно и недостойно такого человека. Значит, от меня он ничего не мог бы получить. Если это не обман, то сделай милость, устрой так, чтобы я могла его увидеть и чтобы таким путем (если не я), то хоть глаза мои достигли этой цели!»

Тогда я для того, чтобы еще более укрепить в ней решение добиться свидания с тобой, сделала такой намек: «Здесь тайно проживает сын одного царя; он случайно тебя видел, когда ты, воплощенная богиня красоты, разгуливала на празднике весны с подругами в городском парке. Он сразу воспылал к тебе любовью; казалось, все стрелы бога любви посыпались на него и он сделался их единственною целью. Тогда он бросился ко мне. Я же, видя, что вы оба так подходите друг к другу, что кроме вас обоих нигде нельзя найти такого совершенства красоты и такого блеска других достоинств, видя все это, я принялась стараться, и вот те букеты, те венки, те душистые помады и прочие подарки, которые я тебе приносила, — все это было приготовлено лично им своими руками. И портрет свой он написал собственноручно и послал его тебе. Портрет он написал с таким выражением, чтобы ты могла видеть, как глубоко он погружен в мысль о тебе. Если ты решилась на свидание с ним и хочешь отдаться ему, то предупреждаю тебя, что это такой человек, для которого нет ничего невозможного, так как он отличается сверхчеловеческой силой, мужеством и умом. Я сегодня же могу показать его тебе, скажи только — где?»

В ответ на эти мои слова она сначала несколько призадумалась, а затем промолвила: «Мать моя! Для тебя это теперь слишком большого секрета не составит, поэтому я могу сказать тебе следующее. Отец мой, царь Ассамский, любил очень царя вашего Прахаравармана, а мать моя Манавати была любимой подругой его жены Приямвады. И вот, пока еще у них не было детей, обе царицы сговорились между собою, что та из них, у которой родится дочь, отдаст ее за сына другой, если у той родится сын. Отец же мой совершенно случайно отдал меня за Викатавармана, когда тот стал свататься, ссылаясь на то, что сын царицы Приямвады погиб. Муж мой оказался грубым. Он ненавидел моего отца, фигура его была не особенно изящна, он ничего не понимал в нежных приемах любви, мало интересовался поэзией, театром и другими искусствами, был очень высокого мнения о своем мужестве и силе, был к тому же хвастлив, верить ему было нельзя, а щедроты его сыпались только на людей недостойных. Такой муж мне очень не по сердцу, особенно же в эти последние дни. Представь себе, что он себе позволил! Не обращая никакого внимания на присутствие вблизи моей ближайшей подруги Пушкарики, он у нас в саду стал украшать цветами голову глупой своей танцовщины Рамаянти, которая страшно ревновала его ко мне, считая себя моей соперницей. При этом он срывал для нее цветы с деревца чампака[77], того самого, деревца, которое я собственноручно вырастила и любила, как родное свое дитя. Затем: у нас в саду есть искусственный холмик и в нем грот, в котором устроено украшенное драгоценными каменьями ложе. На нем он на этих днях наслаждался моей любовью, и не успела я после того удалиться, как он на том же месте стал наслаждаться любовью своей танцовщицы. Разве это муж?! Я стала презирать его и не признаю никаких по отношению к нему обязанностей. Страх перед возмездием в будущей жизни за мои грехи исчез у меня: слишком уж сильны мои страдания в этой жизни. Нет ничего для женщины более ужасного, чем чувствовать себя насильно прикованной к совместной жизни с противным мужем, особенно когда сердце этой женщины пронзено стрелами бога любви! Итак, сегодня же ты устрой мне свидание с этим молодым человеком в нашем саду, в беседке, покрытой вьющимися лианами. В своем сердце я страшно полюбила его с самого того момента, как дошла до меня весть о нем. Мне принадлежит вся эта масса драгоценностей. При помощи их я посажу его на царский трон вместо (опротивевшего мне мужа) и буду жить с ним, любя его беспредельно!»

Я выразила свою готовность устроить это свидание и пришла вот сюда. Теперь, о сын царя моего, дальнейшее зависит от тебя!»

Свидание

Тогда я расспросил у нее же все подробности о том, как расположены помещения для женщин, в каких комнатах живет стража, а также, как расположен прилегающий ко дворцу сад. (Между тем стало заходить солнце.) Отблеск его сделался кроваво-красным. Казалось, кровь выступила на его лице, потому что, забравшись сначала на гору заката, оно, скатываясь затем оттуда вниз, расшиблось до крови. Небосклон покрылся черною тьмою: казалось, густой дым поднялся из-за горы заката[78], когда светило, как горящий уголь, погрузилось в его воды. Появился месяц, предводитель планет, — месяц, о котором идет молва, что он осквернил ложе своего учителя[79]. И теперь он появился, очевидно, для того, чтобы быть моим наставником в деле соблазнения чужой жены. Казалось, что бог любви на пути своем к покорению всего мира поселился в моем сердце со всеми своими цветочными стрелами, и ярость его разжигалась смеющимся диском луны, которая как бы представляла собою лотосоподобное лицо царицы Кальпасундари, впервые склонившееся надо мною в сильном стремлении взглянуть на меня. Совершив какие следует обряды, я улегся спать, но не мог заснуть и стал размышлять.

«Дело мое, — подумал я, — почти что удалось! Однако ведь нравственный закон будет нарушен, если я вступлю в любовную связь с чужой женой. Конечно, учители закона разрешают и это в некоторых случаях, а именно тогда, когда этим путем достигаются обе другие цели жизни — богатство и любовь. Я же совершаю это преступление против нравственности, как часть придуманного плана для освобождения из тюрьмы моих родителей. Это обстоятельство загладит мой грех. Получается даже малая толика нравственной заслуги. И это меня спасет! Но что скажут царь Раджавахана или друзья мои, когда услышат об этом?»

Пока я весь находился во власти этих дум, сон стал обнимать меня. И вот во сне я вижу бога Ганешу с его слоновой головой[80], и он говорит мне: «Любезный друг Упахараварман! То, что ты затеял, вовсе не есть дурное дело. Ведь ты же в действительности представляешь собою часть меня, а она, эта очаровательная царица, не что иное, как небесная Ганга[81], привыкшая играть густыми волосами бога Шивы. Однажды, когда и я стал с нею заигрывать, ей это не понравилось, и она прокляла меня, сказав: «Сгинь! Будь человеком!» Я со своей стороны проклял ее, сказав: «Подобно тому как здесь на небе многие тобою наслаждаются, так же точно и на земле ты станешь женщиной и будешь принадлежать многим». Тогда она взмолилась, и я ей сказал: «Сам я буду служить тебе и любить тебя всю мою жизнь; только до меня у тебя будет еще один муж». Вообще это дело хорошее, никаких опасений пусть у тебя не возникает».

Проникнувшись этой мыслью и весьма довольный, я провел еще один день в сладостных мечтах, перебирая мысленно все подробности предстоящего свидания. И вот в течение еще одного дня бог любви бестелесный[82] не изменял своего отношения ко мне, продолжал обсыпать одного меня всеми своими стрелами. Наступил вечер. Как вода высыхает в пруду и оставляет после себя только черный ил, так исчезло солнце на небосклоне, оставив после себя черную тьму. Одевшись, под цвет окружающего, в темную одежду, очень туго затянув пояс, с кинжалом в руке, имея при себе все необходимые принадлежности для взлома, держа в уме указания, данные мне моею нянькой, я подошел ко рву, окружающему дворец и наполненному до краев водою. Около него лежал бамбуковый шест, еще ранее принесенный туда Пушкарикой, о чем мы с нею уговорились на дому у ее матери. Я сначала положил его поперек и прошел по нему через ров, затем приставил его к стене и взлез по нему на дворцовую ограду. Вниз я спустился по открытой из кирпичей сложенной лестнице, которая вела из внутреннего двора на башню, расположенную над главными воротами. Очутившись внутри, я направился в сад. Сначала я миновал аллею деревцов бакула[83] и попал на дорожку, обсаженную кустами мимоз. Я успел сделать по ней только несколько шагов, как вдали, в северном направлении, послышалось жалобное стенание двух уток. Тогда я повернул на север по аллее бигоний и прошел по ней не более чем на расстояние выстрела из лука. Тут я мог, идя по этой аллее, нащупать рукой стены большого дворца в тех местах, где они выдавались вперед. Затем я свернул на восток по усыпанной гравием дорожке, обе стороны которой были обсажены группами деревьев ашока и жасминов. Пройдя по ней некоторое расстояние, я повернул на юг и затем в глубь аллеи манговых деревьев[84]. Тут я приоткрыл коробку, в которой я держал наготове зажженную лампу, и на мгновение осветил местность. Я заметил беседку, скрытую за вьющимся жасмином. Внутри нее была совершенно незаметная снаружи постель, устроенная в виде алтаря, украшенного драгоценными каменьями. Выбрав одно местечко в стенках беседки, я протиснулся внутрь. Стенки беседки состояли внутри из сплошных рядов карликовых амарантов, покрытых распустившимися цветами. С одной стороны было нечто вроде завесы, которую составляли спускавшиеся до земли нежные ветви молодого ашокового дерева. Узнать ее можно было по свежим цветочным почкам, которые выделялись в ней на фоне, состоявшем из густой сети нежно-розовых свежих побегов. Раздвинув эту завесу, я вошел и увидел старательно прибранную, украшенную цветами постель, рядом с ней были коробочки, сделанные из листьев лотоса, содержавшие туалетные принадлежности, употребляемые женщинами при любовных ласках, затем веер с ручкой из слоновой кости и ваза, наполненная доверху духами.

Я присел, отдохнул в течение нескольких минут и стал вдыхать чрезвычайно сильный аромат. В этот момент послышался чуть заметный легкий звук шагов. Как только я их услышал, я тотчас вышел из беседки, приготовленной, очевидно, для нашего свидания, и спрятался за ашоковое дерево, вытянувшись, как палка, и прислонившись к его стволу. Она же, чернобровая красавица, исполненная самых горячих ожиданий, тихонько подошла к беседке и, не увидав меня в ней, задрожала всем телом. Как лебедь стонет весной, порою любви, так и она произнесла прерывистым, глубоким страстно-приятным голосом: «Конечно! Сомнения нет, я обманута! Я не в состоянии дольше жить! О несчастное сердце мое! Ведь само же ты решилось на это, ты приняло дурное дело за хорошее, а теперь, когда оно не удалось, зачем ты так томишься? О владыка, бог любви пятистрелый! Чем тебя я оскорбила, за что ты так безжалостно меня мучаешь, зачем ты меня жжешь, но не сжигаешь, не обращаешь в пепел?»

Тут я показался, открыл коробку с горящим светильником и сказал: «Не сердись, милая! Ведь ты действительно сильно оскорбила бога любви, в мечтах рожденного! Ведь ты своею красотою поставила на второе место богиню любви, его супругу, которой принадлежит вся его жизнь. Прелестная линия твоих бровей превосходит прелесть изогнутой линии его лука, а черный цвет его тетивы, унизанной пчелами, уступает темно-синему отливу твоих роскошных черных волос. Его стрелы не так действительны, как выстрелы твоих взоров, которыми ты, как дождем, обсыпаешь меня. Его красное знамя уступает розовому блеску твоих губ. Твое нежное дыхание превосходит своим ароматом его величайшего друга и пособника — весеннее веяние Малабарских лесов[85]. Твой голос своею сладостью превосходит нежное кукование кукушки. Твои руки тоньше, чем длинная гирлянда цветов, развевающаяся на его знамени. У него имеются чудной формы священные золотые кувшины; отправляясь на покорение сердец, он пользуется ими как будущий император, совершающий богослужение перед походом для покорения всего мира. Но красота твоих выпуклых грудей превосходит чудесную форму священных его сосудов. Искусственный прудок в его саду по своей красивой округлости уступает красоте углубления на твоем животе. Округлая линия твоего седалища побивает форму колес его триумфальной колесницы. Украшенные драгоценными камнями колонны ворот его дворца уступают стройности твоих ног, а твоя ступня линиею своих пальчиков превосходит линию лепестков того лотоса, который он кокетливо заткнул за свое ухо. Поэтому совершенно прав бог любви, дельфиноносец, когда так тебя мучает. Но упрекать можно его за то, почему он мучает также и меня! Я же ему ничего не сделал! Сжалься надо мною, красавица! Меня ужалила ядовитая змея любви. Оживи меня своим взглядом, будь для меня лекарством, дарующим жизнь!»

При этих словах я ее обнял. И стал я наслаждаться ею; она не сопротивлялась, и только прекрасные, большие глаза ее заблистали огнем любви.

Затем мы уселись, как старые хорошие знакомые, которые во всем доверяют друг другу и между которыми нет никаких секретов. Просидев некоторое время, я глубоко и продолжительно вздохнул и, со взором несколько печальным, вяло протянул к ней руки, обнял ее не особенно крепко и поцеловал не особенно отчетливо. Она расплакалась и сказала: «Если ты меня покинешь, то считай, что и жизнь моя ушла от меня! Ты владыка жизни моей! Возьми меня с собой! Я твоя рабыня, без тебя жизнь моя потеряла всякий смысл!» При этих словах она стояла передо мной и держала сложенные вместе ладони прижатыми к голове, как своего рода украшение.

Я ей отвечал: «Дорогая моя, ты беззаботна! Конечно, я, как и всякое живое существо, в восторге от того, что женщина меня полюбила. Но этого мало. Если ты действительно меня любишь и приняла твердое решение (принадлежать мне), то сделай безо всяких колебаний то, что я тебе скажу. Когда ты останешься наедине с царем, покажи ему ту картину, на которой я изобразил сам себя, и спроси его, представляет ли этот человек идеал мужской красоты или нет? Он, наверное, скажет: «О, еще бы! Конечно, представляет!» Тогда ты скажи ему следующее: «Если так, то послушай, что я тебе сообщу. Я знаю одну монахиню; она много скиталась по чужим странам и чему-чему только не научилась. Мне она близка, как мать. Увидав этот портрет, она мне говорит по поводу его: «Я знаю заговор, благодаря которому и ты могла бы достигнуть такой же красоты. Для этого в день новолуния, предварительно попостившись, ты должна будешь приказать придворному духовенству совершить где-нибудь в уединенном месте жертвоприношение богу огня, по окончании которого ты, оставшись одна, без свидетелей, бросишь в огонь сто кусков сандалового дерева, сто кусков дерева алоэ, несколько горсточек камфары и несколько кусков шелковой материи. Тогда заговор подействует, и ты приобретешь такую же красоту. И далее, если ты позвонишь в колокол и на звон его придет твой муж, и если он выдаст тебе все государственные тайны, а затем закроет глаза и обнимет тебя, то красота эта передастся ему, а ты станешь опять такой же, какой была и раньше. Если ты и твой супруг пожелаете, то можно будет это устроить, но нужно в точности исполнить все это». Вот что мне сообщила моя старушка. Если тебя прельщает мысль быть таким красавцем, то обсуди этот вопрос совместно со своими друзьями, министрами, младшими братьями, городскими и сельскими старейшинами и, если они одобрят, принимайся за дело».

Когда ты это скажешь, он, наверное, согласится. Тогда ты распорядишься, чтобы на самом этом месте, на этом перекрестке садовых дорожек, было совершено жертвоприношение согласно ритуалу Атарваведы. После того как жертвенное животное будет заколото, жертва принесена и огонь станет гаснуть, по саду расстелется дым, под покровом которого я войду в сад и спрячусь вот в этой самой беседке. Когда же станет совсем темно, скажи на ухо своему мужу Викатаварману с саркастической улыбкой: «Ты, неблагодарная дрянь! По моей милости ты достиг красоты, на которую не нарадуется твой народ, и вот ею ты собираешься услаждать моих соперниц! Не хочу я ради этого вызывать нечистые силы и губить свою душу!» То, что он на это ответит, ты приди и тайком передай мне, а я уже буду знать, как поступить дальше. Не забудь только приказать Пушкарике замести мои следы по дорожкам!»

Царица выслушала мои слова с таким вниманием, как будто бы это было научное наставление, сказала «хорошо!» и нехотя, медленно пошла домой. Страсть ее далеко еще не была удовлетворена! Я же вышел из сада тою же дорогой, по которой вошел, и отправился к себе домой. Очаровательная царица сделала все, что ей было сказано. Царь оказался достаточно глупым и во всем ей поверил. По городу и по деревням распространились такие, возбуждавшие всеобщий интерес, слухи: «Говорят, царь Викатаварман благодаря чарам своей жены сделается красив, как бог! Это вздор! Какое-нибудь не слишком искусное надувательство! Не говоря уже о том, что, может быть, это и неправда! Говорят, что это дело будет сделано не кем иным, как первой женой царя, в саду, примыкающем к ее дворцу. Говорят также, что оно было предметом обсуждения совета министров, которые ведь мудры, как сам Брихаспати, учитель богов. Говорят, они одобрили весь этот план. Если Это действительно совершится, то большего чуда не было от сотворения мира. После этого удивляться уже ничему нельзя. Но, и то сказать, ведь сила заговоров, талисманов и лекарств прямо-таки непостижима!»

Пока народ был занят такими разговорами, подоспел день новолуния. В глубокой ночи, когда спустилась густая тьма, из сада, прилегающего к женской половине дворца, поднялся густой столб темного, с синим отливом, дыма; казалось, то виднеется в саду синее горло волосатого бога Шивы. По воздуху распространился во все стороны запах от сжигаемых в огне жертвоприношений из молока, масла, творога, зерен сезама и белой горчицы, сала, мяса и крови. Когда жертвоприношение было окончено и дым перестал подниматься вверх, я проник в сад. Вышла из дому в свой сад также и царица. Своей царственной походкой, напоминающей походку величественного слона[86], пошла она мне навстречу. Обняв меня, она сказала:

«Молодец! Ловко ты это придумал! Можно считать, что план твой удался. Царь оказался глуп, как животное, дело его кончено! Чтобы заманить его в ловушку, я, следуя твоей мысли, сделала следующее. Я сказала ему: «Ты больно хитер! Ты ожидаешь, что я создам тебе волшебную красоту? Нет! Ведь ты, сделавшись таким красавцем, будешь нравиться даже небесным нимфам — о земных женщинах что и говорить! Ведь сердце у тебя жестокое, меня ты не пожалеешь! Такие люди, как ты, от рождения привыкли порхать, как пчелки, и садиться на любой цветок!» Не успела я это сказать, как он падает к моим ногам и говорит: «О красавица! Прости мне мои проступки. Отныне у меня и в мыслях никогда не будет другой женщины, кроме тебя. Дело начато, пожалуйста, доводи его скорей до конца!» Теперь я пришла к тебе, как твоя невеста, одевшись в этот свадебный наряд. Я уже до этого стала твоею женою. Перед огненным алтарем нашей любви я отдалась тебе, причем сам бог любви совершал обряд. Теперь снова, перед этим жертвенным огнем, мое сердце отдаст меня тебе».

С этими словами она поднялась на носки и, прижавшись ко мне, надавила своими носками на мои ступни, так что нежные пальчики ее ног переплелись с пальцами моих ног, своими тонкими руками она обвила мою шею и, как бы играя со мною, заставила меня нагнуть голову, сама же обратила вверх свое сияющее, как раскрытый лотос, лицо. Ее широко раскрытые глаза выражали прилив страсти, и она несколько раз поцеловала встретившееся с ее губами мое лицо. Но я отстранил ее, сказав: «Довольно! Оставайся здесь, спрячься в амарантовой беседке. Мне же надо идти и довести до конца наше дело!»

Сказав это, я пошел к тому месту, где горел жертвенный огонь. Рядом с ним висел на ветке ашокового дерева звонок, и я позвонил. Раздался звук, призывавший царя, — в действительности ставший для него голосом посланца бога смерти. Тем временем я занялся бросанием в огонь кусков сандалового дерева, кусков алоэ и прочего. В этот момент царь пришел к условленному месту. Когда он меня увидал, то сначала как будто бы легкое сомнение закралось в его душу, он слегка удивился и некоторое время простоял в раздумье.

«Повтори мне свое обещание перед этим священным огнем, — сказал я. — Если ты не используешь своей красоты для того, чтобы ухаживать за моими соперницами, то я сделаю так, что этот мой внешний вид перейдет на тебя». Услышав это, он тотчас сказал: «Это она! Это сама царица! Это не обман!» Он явно принимал всю эту историю всерьез и потому принялся клятвенно подтверждать свое обещание. Я же усмехнулся и сказал: «К чему эти клятвы? Ведь нет на земле женщины, которая бы меня превосходила красотой. Если же ты заведешь связь с небесными нимфами, то пожалуйста! Сколько тебе угодно! Вот расскажи мне лучше, какие у тебя есть тайные дела. Вслед за тем, как только ты выдашь тайны, изменится твой внешний вид».

Он начал: «Младший брат моего отца, Прахараварман, сидит в тюрьме. На совете министров мы решили отравить его и объявить, что он умер от припадка холеры. Затем мы хотим поручить младшему моему брату Вишалаварману командование армиями для завоевания страны пундраков[87]. Далее, узнав, что грек Канати имеет большой алмаз, цена которого равна ценности всего, что есть на земле, мы поручили городскому старшине Панчалаку и купцу Паритрату достать его за самую дешевую цену. Что же касается сторонника заключенного царя, негодного старшины Анантасира, то мы решили против этого лживого и надменного начальника поднять народное волнение, во время которого и убить его. С этой целью мой сторонник, правитель города знатный гражданин Шатахали согласился по моей просьбе отдать приказание о передвижении войсковой охраны в другое место. Вот вкратце все существующие государственные тайны».

Когда я это выслушал, я со словами: «Вот конец твоей жизни, получи по заслугам!» — разрубил его тело мечом надвое и сразу же бросил в тот же самый жертвенный огонь, который запылал так, как будто в него было брошено много масла. Скоро он превратился в пепел. Царица, как и полагается женщине, была немного расстроена всей этой сценой. Успокоив ее, сердечно любимую, я, поддерживая ее за тонкую ее руку, вошел с нею во дворец. С ее разрешения я созвал все население женской половины дворца и сразу надавал им всяких поручений. Затем, полюбезничав некоторое время с удивленными придворными дамами, я отпустил их всех. Оставшись наедине с царицей, я положил ее на постель и стал доставлять ей все наслаждения любви, сжимая ее до боли в своих объятиях. Вся ночь прошла у нас в этих наслаждениях, и она показалась нам очень короткой. Прерывая объятия болтовней, я узнал от нее про все придворные порядки.

Рано утром я встал, выкупался и совершил все утренние обряды. Затем я созвал совет министров и обратился к нему с такою речью: «Господа! Вместе с моею внешностью изменился и мой нрав. Отца моего, которого мы было решили отравить, я хочу освободить и вновь вручить ему бразды правления в этом царстве нашем. Мы будем его во всем слушаться, как отца; ибо нет греха более тягостного, чем убийство родного отца». Затем, призвав брата своего Вишалавармана, я сказал ему: «Дорогой брат! В настоящее время в стране пундров голодовка. Под влиянием страданий и отчаяния они не будут дорожить жизнью и яростно полезут на нашу страну, в которой много хлеба. Поэтому для нападения мы изберем такое время, когда у нас погибнут посевы или погибнет урожай. Теперь для похода момент неблагоприятный». Пригласив затем обоих представителей городской администрации, я сказал им: «Не хочу я приобретать ценную вещь за ничтожную плату, я хочу охранять законность. Купите ее за то, что она действительно стоит». Затем я пригласил губернатора Шатахали и сказал ему: «Мы хотели погубить Анантасира за то, что он, был сторонником царя Прахаравармана — моего отца; теперь же, когда отец восстановлен на троне, нет никакого основания для того, чтобы делать это. Поэтому ты оставь его в покое». Все эти лица, услышав мои распоряжения, сочли их за доказательство тожества моего с прежним царем. Расходясь, они убеждённо повторяли: «Это именно он!» — и принимались восхвалять меня и царицу, и громко превозносили чудодейственную силу заговоров. Моих родителей они извлекли из тюрьмы и посадили их снова на царство. Я же велел все той же старушке, бывшей кормилице моей, рассказать родителям наедине все то, что мною было совершено для их освобождения. Они были вне себя от радости. Я остался жить при них и по их распоряжению получил звание наследника престола.

Заключение

Хотя лично я вполне был удовлетворен, однако все преимущества нового положения были для меня испорчены горем — от разлуки с тобой, мой царь! Когда же я из письма Синхавармана, который был другом отца моего, узнал к тому же, что Чандаварман осадил Чампу, я вспомнил правило: «Два дела исполняй во всяком случае: уничтожай врагов и помогай друзьям!» С этой целью я снарядил большое и легко маневрирующее войско и отправился с ним в поход против Чандавармана. И вот таким образом я достиг того, что испытываю громадную радость на великом для меня празднестве непосредственного лицезрения царственного величия твоих стоп.

Выслушав рассказ этот, царь Раджавахана сказал: «Посмотрите на этого прелюбодея, который хитростью завладел чужою тенью! Так как он избавил своих родителей от страданий в тюрьме, так как средством для этого послужило уничтожение злого врага и так как это повело к достижению царской власти, то он сразу достиг и больших благ материальных, и больших заслуг нравственных! Что с умом сделано, то всегда будет хорошо!»

Затем, остановив на лице Артапала глубокий, продолжительный взгляд, он сказал: «Рассказывай свои приключения!» Тот сложил вместе ладони рук, поклонился и начал.

Глава четвертая

ПРИКЛЮЧЕНИЯ АРТАПАЛА

О царь! Цель у меня была та же, что и у этих друзей моих. Я странствовал по всей земле великой вплоть до волнующегося океана. И вот, прихожу я однажды в известный священный город Каши, иначе Бенарес. Я начал с того, что посетил Маникарнику, место священных омовений, и выкупался там в чистой, как кристалл, воде реки Ганги. Затем пошел в храм Авимуктешвар и усердно молился там богу Шиве, сокрушителю демона Андака. Выйдя из храма, я стал совершать обход слева направо вокруг него и тут, во время обхода, заметил какого-то человека, очень большого роста, с толстыми, как железные брусья, руками. Он рыдал безостановочно, глаза его распухли и покраснели, а руки были заняты устройством петли из пояса. Очевидно, он хотел покончить с собой. И мне пришли в голову такие мысли: «Крепкий человек этот, видать, сильно страдает. Горе, как дождь, брызжет из его потухших глаз. То, что он собирается сделать, указывает на отчаянное решение. Жизнь ему, по-видимому, опротивела, причина же, наверное, та, что какое-нибудь большое несчастье постигло его близкого друга. И это может кончиться чем-нибудь недобрым! Попробую-ка я расспросить его. Быть может, представится случай поближе с ним сойтись и оказать ему помощь!»

Тогда я спросил его: «Любезный друг! То, что ты тут делаешь, дает мне повод подумать, что ты в отчаянии и хочешь покончить с собой. Если это не тайна, расскажи мне, я хотел бы знать о причине твоих страданий».

Он заметил, что я отношусь к нему с сочувствием, и потому сказал: «Беды от этого не будет! Я расскажу, слушай!»

Тогда мы отошли в сторону, уселись под олеандровым деревом, и он начал свой рассказ.

Рассказ Пурнабадра

«Уважаемый господин! Меня зовут Пурнабадр, я сын уважаемого гражданина, но дома я жил недолго и скитался по Востоку, и жил где вздумается. Хотя отец и дал мне хорошее воспитание, однако, повинуясь капризу судьбы своей, я стал добывать себе средства путем воровства. Раз как-то здесь, в Бенаресе, я обокрал одного богатого купца, был затем пойман с крадеными вещами, взят под стражу и посажен в тюрьму. Мне предстояла смертная казнь. Первый министр Камапал, распоряжавшийся казнью, приказал выпустить на меня злого, разъяренного дикого слона, который имел кличку «Смерть-Победа». Сам он наблюдал за казнью со стен цитадели, расположившись в башне под главными воротами. Увидев меня, слон свернул свой толстый хобот в кольцо, затрубил в него, и рев его был подхвачен присутствовавшей толпой народа, клики которого удваивали шум. Слон бросился на меня, но я не испугался. Как только он со мною поровнялся, я закричал на него, а когда он стал поворачивать голову, чтобы нанести мне боковой удар клыком, я отскочил в противоположную сторону, очутился между его клыками, как бы между двумя деревянными брусьями, и яростно хватил его обеими своими крепкими руками в голову, пониже висков. Тогда он оторопел и повернул обратно. Не ожидавший этого погонщик заволновался, стал нещадно ругаться и изо всех сил бить слона дротиком и ногами по голове. Наконец погонщику удалось снова повернуть его на меня. Я же закричал на него с удвоенною яростью, и, когда я опять таким же образом его ударил, он повернулся и стал удирать. Тогда я побежал быстро вслед и начал издеваться над погонщиком. Он же, в свою очередь рассерженный, закричал на слона: «Дрянь ты этакая! Пропащая скотина! Куда бежишь!» При этом он снова и снова вбивал в голову слона острый дротик. Наконец у самого выхода с площади ему кое-как удалось остановить животное и повернуть его на меня. Тогда я закричал: «Уберите этого никуда не годного слона, приведите другого, лучшего, с которым я бы мог некоторое время помериться силами и затем подвергнуться участи, мне судьбою уготованной!» Но как только слон увидел меня, рассвирепевшего, и услышал мои громкие проклятия, он перестал повиноваться самым свирепым понуждениям погонщика и окончательно убежал.

Тогда министр призвал меня к себе и сказал: «Молодец! Ведь этот слон, прозванный «Смерть-Победа», был воплощением бога смерти, убийство было его любимой забавой. А ты вот как его обработал! Послушай меня, брось свое грязное ремесло. Разве ты не способен, устроившись при мне, вести порядочный образ жизни?» — «Как прикажешь», — отвечал я почтительно, и с этих пор он стал обращаться со мной, как с другом. Когда же он проникся полным ко мне доверием, я однажды стал расспрашивать его о прежней его жизни, и он рассказал мне следующее.

Рассказ министра Камапала о своей жизни

«В городе Паталилутре у царя Рипунджая был некогда министр, славившийся своим умом и ученостью, по имени Дармапал. Не уступал отцу в уме и достоинствах сын его Сумитр, которому я прихожусь младшим братом от другой матери. Наклонности у нас были не одинаковы. Я предавался веселому образу жизни в обществе продажных женщин, а он предпочитал нравственную, добропорядочную жизнь и старался удержать в ней также и меня. Но я оказался неисправим. В конце концов я покинул родительский дом и стал скитаться по белу свету, пока случайно не очутился в Бенаресе и не влюбился в дочь тамошнего царя Чандасинха, по имени Кантимати, увидав ее на прогулке, когда она, выйдя из дворца, чтобы помолиться богу Шиве, задержалась в саду, прилегавшем к женской половине (дворца), и играла там в мяч со своими подругами. Кончилось тем, что между нами установилась связь, я стал тайком бывать на женской половине, и она забеременела. У нее родился сынишка. Боясь огласки, придворные скрыли его в саду, в искусственном гроте, выдав его приближенным за мертворожденного. Затем одна из служанок ночью снесла его на кладбище и там бросила. Когда она возвращалась домой в глухую ночь, то была на главной улице схвачена ночною стражею и подвергнута допросу со всякими угрозами. Испугавшись строгости наказания, она выдала всю тайну. По ее указанию я был найден спокойно спящим в саду в искусственном гроте. По приказанию царя я был тут же связан первыми попавшимися веревками и сведен на кладбище для казни. Уже палач, презренный парий[88], занес надо мною свой меч, и я был бы казнен, если бы судьба не решила иначе. Веревки, связывавшие меня, в этот самый момент сдали под моим усилием, я высвободился, выхватил меч из рук палача и убил его тут же, а также еще и несколько других людей из числа присутствовавших и поспешил скрыться. Не имея никакого пристанища, я бродил по лесам, и вот однажды передо мной в лесу предстала божественная дева, вся в слезах, окруженная свитой. Она сложила вместе нежные свои ладони, поднесла их ко лбу и поклонилась мне, причем вьющиеся ее волосы откинулись вперед и, колыхаясь, окружили прелестное лицо. Мы уселись рядом в прохладном месте, под тенью большой лесной смоковницы. «Кто ты, дорогая? Откуда ты явилась? По какой причине так ласково обратила на меня свое внимание?» — так я промолвил с глубоким чувством. От нее же в ответ полился медовый дождь сладостных речей.

Рассказ феи[89] Таравали

«О благородный! Я дочь Манибадра, предводителя гениев, населяющих Гималай[90], мое имя Таравали. Однажды я возвращалась (домой на Гималай) из Малабара, куда я ходила на паломничество к Лопамудре, супруге святого мудреца Агастьи[91]. Пролетая мимо Бенареса, я увидела рыдающего младенца, лежавшего на кладбище. Я взяла его с собой, страшно полюбила и принесла его к родителям моим, а отец мой отнес его к Кувере, божественному владыке нашего города Алаки[92].

Тогда этот друг бога Шивы призвал меня и сказал: «Что же ты думаешь делать с этим ребенком, о дочь моя?» Я почтительно отвечала: «Люблю его я, как родное свое дитя». На это он промолвил: «А ведь правду говорит она, страдалица, что это родное ее дитя».

И по поводу ребенка этого он начал рассказывать весьма длинную историю о наших прежних перерождениях[93], из которой я поняла только то, что, во-первых, ты в прежних перерождениях был Шаунаком, Шудраком и Камапалом. Кантимати же, твоя возлюбленная, была раньше. Бандумати и Винаявати. Точно так же Ведимати, Арьядаси и Сомадеви представляют собою одно и то же лицо в разных перерождениях. Хансавали, Шурасена и Сулочана также не отличаются друг от друга. Равным образом между Нандини, Рангапатакой и Индрасеной нет никакой разницы. Оказалось из его рассказа, что та пастушка, на которой ты женился тогда, когда ты жил на земле в образе Шаунака, в последующем перерождении носила имя Арьядаси, а теперь я сама, Таравали, представляю собой ее перерождение. Оказалось, далее, что когда ты был в образе Шудрака, а я в образе Арьядаси была твоею женою, то у нас родился мальчик, которого с любовью воспитала Винаявати. Перерождение этого мальчика и представляет собою вот этот ребенок, которого я сюда принесла. Теперь он родился от царевны Кантимати. И вот таким образом, хотя он неоднократно побывал уже в пасти у бога смерти, однако по воле судьбы он оказался подобранным мною. По приказанию бога Куверы я передала его царице Васумати, жене проживавшего в лесу в изгнании царя Раджахансы, чтобы он со временем стал служить при его сыне Раджавахане, будущем всемогущем императоре. Затем, когда ты по воле судьбы оказался брошенным в пасть смерти, я с соизволения своих родителей пришла к тебе, чтобы служить у лотосоподобных ног твоих».

Продолжение рассказа министра Камапала

Выслушав этот рассказ, я со слезами радости на глазах обнял несколько раз фею Таравали, бывшую, как оказалось, неоднократно моей женой в разных перерождениях и под различными именами. Когда мы успокоились, по ее волшебной силе появился перед нами большой дворец, в нем мы день и ночь переживали небесные, на земле никем не виданные наслаждения. Спустя два-три дня я сказал моей очаровательной фее: «Я желал бы хорошенько отплатить царю Синхаварману, который хотел лишить меня жизни, я хотел бы испытать сладость мщения за его козни!» Она же с улыбкой ответила: «Пойдем, милый мой, я сведу тебя на свидание с Кантимати».

Когда наступила полночь, она свела меня в спальню царя. У его изголовья лежал большой меч, я схватил его, затем разбудил царя и, когда тот задрожал всем телом, сказал ему: «Я твой зять! Без твоего согласия я вступил в связь с твоей дочерью, — я пришел, чтобы послушанием и службой загладить эту обиду». Он же, вне себя от испуга, поклонился мне и проговорил: «Не ты меня, а я тебя обидел по глупости моей. Ты сделал мне честь, полюбив мою дочь, а я, как безумец, одержимый демоном, вышел из себя и, перейдя всякую меру, приказал тебя казнить. Но забудем это! Пусть с сегодняшнего дня дочь моя Кантимати, все мое царство и я сам будем принадлежать тебе!»

На следующий день он созвал народное собрание и в присутствии его торжественно отдал мне руку дочери своей. Таравали же рассказала ей о судьбе ее ребенка, а ее подругам — Сомадеви, Сулочане и Индрасене — рассказала историю их прежней жизни, в минувших перерождениях. Я же хотя и получил звание министра, однако в действительности исполнял обязанности наследника престола, а (семейная жизнь моя) мирно протекала в обществе прелестных жен моих».

Продолжение рассказа Пурнабадра

Итак, этот министр был верным другом даже таким простым людям, как я. Казалось, он был единственный в своем роде родственник, которому родней приходится всякое живое существо. Когда умер от чахотки царь, его тесть, то престол должен был перейти к старшему брату его жены по имени Чандагоша. Но того уже не было в живых, так как он умер еще раньше от истощения, будучи чересчур привязан к женщинам. Тогда министр этот поступил вполне честно, посадив на трон его сына по имени Синхагоша, которому едва минуло пять лет, и дав ему соответствующее воспитание. Теперь он стал совершеннолетним и приблизил к себе в качестве министров нескольких молодых, много о себе думающих, лживых, дурных советчиков. Они стали ему наговаривать (на Камапала, который оставался первым министром); «Он безнравственный человек, — говорили они, — обольстил и взял, твою сестру насильно. Он поднял меч на царя, когда тот спокойно спал. В момент пробуждения, под влиянием испуга, царь согласился на брак и отдал ему свою дочь.; Чандагоша, старшего в царской семье, он отравил. Тебя же он щадил до сих пор, полагая, что ты, как малолетний, не можешь ему мешать. Этим путем он также поддерживал доверие народа к себе. И как бы ты хорошо к нему ни относился, он, неблагодарный, погубит и тебя. Постарайся поскорее убрать его на тот свет!»

Эти нашептывания создали рознь между царем и его первым министром, но, опасаясь влияния волшебной феи Таравали, царь не мог решиться покончить с ним. И вот в эти самые дни первая из жен молодого царя по имени Сулакшина заметила какое-то изменение в выражении лица Кантимати.

Тогда она ласково спросила ее: «Царица, меня не обманешь разными отговорками! Скажи правду. Почему в эти дни на твоем лотосоподобном лице замечается выражение, которого раньше не было?»

Она отвечала: «Дорогая, разве ты можешь припомнить, чтобы я когда-нибудь до сего дня говорила тебе неправду? Дело вот в чем: моя подруга и вторая жена моего мужа, фея Таравали, по какому-то поводу осталась им недовольна. Он принялся ее утешать наедине и вот при этом совершенно случайно, по ошибке, назвал ее моим именем. Этого было достаточно: ею овладела ревность, и, несмотря на всю любовь к ней мужа и на его упрашивания, она нас покинула. Мой муж в отчаянии. Отсюда мое дурное настроение». Сулакшина без особых подробностей рассказала это мужу своему по секрету. Тогда тот, перестав бояться влияния волшебной феи, велел заранее подговорённым людям схватить министра.

В этот день он пришел во дворец весь бледный от разлуки с любимой феей, с глазами, наполненными мужественно удерживаемыми слезами. Хриплый голос, глухо вырывавшийся из засохшего от горячих вздохов горла, показывал, как он страдал; тем не менее, хотя и с трудом, он принуждал себя заниматься текущими государственными делами. Он был посажен в тюрьму. Было решено повсеместно оповестить о его преступлениях и в наказание за них вырвать у него глаза так, чтобы от мучений затем последовала смерть.

Вот поэтому-то, выплакавшись вволю и не желая пережить министра-праведника, я приготовляю себе петлю».

Продолжение рассказа Артапала

Узнав таким образом о несчастии отца моего, я расплакался и сказал: «Друг мой, зачем от тебя скрываться! Тот самый мальчик, которого добрая фея Таравали подобрала и передала на руки царице Васумати для воспитания из него будущего слуги царю Раджавахане, этот мальчик — я! Чтобы освободить отца, я был бы в состоянии уничтожить целую тысячу хорошо вооруженных солдат. Но дело в том, что во время суматохи, пока я до него доберусь, кто-нибудь может вонзить в него кинжал, и все мое предприятие не будет иметь смысла. Так масло, брошенное не в огонь, а на пепел, не даст никогда пламени».

Не успел я произнести эти слова, как большая очковая змея подняла свою голову из щели в стене, окружавшей храм. Усыпив ее с помощью волшебных средств, я взял ее в руки и сказал Пурнабадру: «Дорогой мой, вот то, что нам нужно! Когда приведут отца на казнь, я, никем не замеченный, буду присутствовать в толпе и выпущу на него эту змею, которая как будто случайно его ужалит. Действие же яда я остановлю, так что все сочтут отца мертвым и оставят его в покое. Не бойся ничего, ступай к моей матери и сообщи ей о моем плане. Скажи ей так: «Ваш сын был подобран доброй феей и передан в руки царицы Васумати. Теперь он здесь, и, узнав от меня о судьбе отца своего, он для спокойствия его придумал вот такой-то план. Не бойся ничего, а пошли доложить царю следующее: «Таков, говорят, закон воинской чести, что следует одинаково бороться с врагом, независимо от того, приходится ли он родственным или нет. Но закон женской верности заставляет жену следовать судьбе мужа, независимо от того, был ли он хороший или дурной муж. В силу этого закона я должна одновременно с его телом подняться на погребальный костер и погибнуть в огне. Разреши мне исполнить последнее мое желание, последний мой долг!» В ответ на это царь, наверное, даст разрешение. Тогда ты возьмешь тело отца к себе домой и положишь его на ложе, устроенное из священной травы дарба[94] в укромном месте за занавеской, а сама будешь находиться там же, одевшись в траурное одеяние».

Я же пройду через задний двор, и ты впустишь меня, после чего я верну отца к жизни, а в дальнейшем мы поступим так, как он посоветует».

На это Пурнабадр ответил: «Хорошо!» — и поспешно удалился.

На главной городской площади около того места, откуда провозглашаются указы правительства, росло большое тамариндовое дерево с громадными и частыми ветвями. В день, назначенный для казни, я взобрался на него и притаился в его ветвях. Народ, собиравшийся посмотреть на казнью также устраивался, кто куда мог, повыше. Слышались всякие разговоры. Но вот привели моего отца с руками, связанными сзади, как у вора. За ним следовала с громкими кликами большая толпа народа. Его поставили как раз недалеко от меня, и палач троекратно провозгласил смертный приговор: «Этот министр Камапал стремился завладеть престолом и предательски отравил царя Чандасинха и его наследника Чандагоша. Затем, когда царь Синхагош достиг совершеннолетия, он вознамерился извести также и его. Вполне доверяя министру Шиванагу, он пригласил его в тайное место, где в его присутствии подговаривал двух лиц, Стуна и Ангараварша, убить царя. Однако те были ему преданы и выдали тайну. Посему этот брамин, стремившийся стать царем, должен по закону быть лишен зрения. Для приведения приговора в исполнение преступник приведен сюда, и ему будут вырваны глаза. Если бы нашелся еще и другой такой же злоумышленник, то царь равным образом наложит на него соответствующее наказание».

Выслушав этот приговор, толпа зашумела, я же воспользовался этим и бросил на отца моего змею, которая при этом широко распустила свою шею. Я сделал вид, что перепугался, и сполз с дерева, затем незаметно применил средство, сохранявшее жизнь отцу от укуса, рассвирепевшей змеи, и сразу остановил распространение яда. Но он упал на землю, на вид совершенно мертвый. Я проговорил: «Правду говорят, что именно божеское наказание постигает того, кто посягает на царя. Ведь вот царь хотел его лишить зрения, а судьба лишила его самой жизни!» Некоторые из присутствовавших одобрили мое замечание, другие же запротестовали. А змея тем временем ужалила палача; народ перепугался и стал разбегаться, она воспользовалась свободной дорогой и уползла.

Пурнабадр объяснил моей матери смысл всего происшедшего, вследствие чего она, несмотря на такое несчастье, не очень перепугалась. Сопровождаемая немногочисленными служанками, она пешком смело подошла к месту казни и, положив голову отца себе на колени, села и обратилась к царю с такими словами: «Это мой муж! Злоумышлял ли он против тебя или нет, знает только судьба. Я об этом не забочусь. Какое мне дело! Но я опозорила бы весь свой род, если бы не последовала судьбе того, кому перед алтарем я была отдана. Поэтому прошу тебя, разреши мне вместе с моим мужем взойти на могильный костер!»

Выслушав эти слова, царь смилостивился и приказал: «Пусть совершится обряд, свойственный нашему роду, и пусть будет отдан последний долг мужу сестры моей и совершены по нем поминки!»

Тем временем палач скончался. Все усилия знахарей заговорить действие яда оказались тщетными, вследствие (тайного) противодействия моих чар. Видя это, царь подумал, что ведь Камапал был укушен той же змеей, и, убежденный в том, что он также окончательно мертв, пожелал сделать жест великодушия и разрешил перевезти тело отца домой. Мы перевезли его к себе и положили в скрытом месте на ложе из священной травы. Мать моя надела предсмертный наряд, трогательно попрощалась с подругами, несколько раз помолилась богам-хранителям дома своего, постаралась удержать служанок от рыданий и, наконец, вошла одна в ту комнату, где лежало тело моего отца. Пурнабадр свел меня туда же еще до того, и я, исполняя роль птицы Гаруды[95], врага змей, уничтожил действие яда, так что мать моя увидала своего мужа уже выздоровевшим. Она была в высшей степени обрадована, слезы радости хлынули из ее глаз и покрыли все лицо ее. Сначала она поклонилась в ноги мужу, а затем снова и снова принималась обнимать меня, прижимая меня к своей груди, из которой показались капли молока; наконец, голосом, прерывавшимся от волнения и слез, она проговорила: «Сын мой, я недоумеваю, за что ты меня так любишь? Я виновата перед тобой, я бросила тебя ребенком, как только ты родился, я не пожалела тебя! Но, с другой стороны, я понимаю тебя, твой поступок имеет другое значение: ты вырвал из рук смерти отца своего, а он решительно ничем перед тобой не виноват! Конечно, это было жестоко со стороны феи Таравали, что, узнав от бога Куверы, кто ты, она не принесла тебя ко мне, а передала царице Васумати. Однако и этот поступок можно объяснить иначе, можно оправдать его: ведь испивать слухом своим амброзию твоего младенческого лепета я, при незначительных своих заслугах, была недостойна; у меня не было таких прав на это счастье, как у царицы Васумати. Приди, обними меня!» При этих словах она несколько раз поцеловала меня в голову, посадила к себе на колени, бранила Таравали, обнимала, орошала меня своими слезами, все ее красивое тело дрожало от волнения, и она на некоторое время стала совсем не своя.

Но и отец мой волновался не менее: после того как он получил спасение от такой страшной опасности таким удивительным путем, ему казалось, что он из преисподней попал прямо на небо. Пурнабадр подробно рассказал ему, как все произошло, и он считал себя счастливее бога Индры. Кое-что рассказал и я о себе, а затем обратился ко все еще удивлявшимся и обрадованным родителям моим с такими словами: «Скажите мне вот что: какой будет наш дальнейший план действий?»

Отец на это отвечал: «Дорогой мой! Этот мой дом окружен очень толстой стеной, и в нем имеется неистощимый запас оружия. Это верное убежище, которое не может быть взято сналету. В стране имеется очень много местных властителей, которым я в свое время оказывал услуги. Большая часть населения также не одобряла несправедливости, которой я подвергся. В таком же настроении находятся многие тысячи воинов, их друзья, дети и жены. Поэтому лучше будет пробыть здесь несколько дней и в это время возбуждать недовольство как среди приближенных царя, так и среди прочего населения. Недовольные станут на нашу сторону, мы их воодушевим, подымем против него и тех, кто, естественно, по политическим обстоятельствам, не может быть нам другом, а также и наследственных его врагов и в конце концов покончим с ним; как бы это ни было трудно».

«Правильно! — сказал я. — Пусть так и будет». Я вполне одобрил план отца.

Таким образом, мы образовали в городе враждебный лагерь. Как только известие об этом дошло до царя, он стал жалеть, что отец остался в живых. Несколько дней подряд он посылал на нас войско для нападения на наш дом, но мы всякий раз уничтожали нападавших. В это время я из разговора с Пурнабадром узнал, где расположена спальня царя. Я тотчас же принялся прокапывать заступом подземный ход, начав от стены в углу нашего дома. Подземный ход привел меня в какую-то горницу, столь прелестную, как будто она была небом, спустившимся под землю. Она была наполнена молодыми девушками. Как только они меня заметили, они страшно перепугались. Среди них стояла одна, грациозная, как серп молодой луны, которая своей красой, казалось, была в состоянии осветить тьму всей преисподней. Казалось, то была богиня земли, принявшая человеческий образ, или супруга бога Шивы, спустившаяся под землю для борьбы с демонами, или супруга бога любви, цветочнострелого, спустившаяся в ад, или же, наконец, богиня власти царской[96], которой надоело видеть столько неудачных царей на земле, почему она и спустилась под землю. Подобно статуэтке из чистейшего золота она блистала чистой своею прелестью и вздрогнула, заметив меня, как нежная лиана, вьющаяся вокруг сандалового дерева, начинает дрожать от дуновения южного ветра. Когда таким образом все это женское царство перепугалось, одна худощавая старуха с седыми волосами, похожая на тонкий тростник с серым цветком наверху, подошла ко мне, бросилась мне в ноги и проговорила дрожащим, испуганным голосом: «Будь милостив, даруй безопасность этим женщинам, которым некуда более обратиться за защитою, как только к тебе. Ты не молодой ли бог войны, который, преследуя демонов, стремится проникнуть в ад, чтобы и там с ними сразиться? Скажи же, кто ты, зачем пришел сюда?» Я отвечал: «Не бойтесь, мои красавицы! Мое имя Артапал, я сын благородного брамина Камапала от царицы Кантимати. Цель моя в том состоит, чтобы из своего дома по подземному ходу пробраться в царский дворец; и вот на пути я встретился здесь с вами. А теперь расскажите все мне, кто вы такие, как случилось, что вы здесь живете?»

Тогда старуха подняла вверх руки со сложенными вместе ладонями и сказала: «О сын повелителя нашего! Мы счастливы, что этими нашими глазами мы видим тебя невредимым! Слушай же! От деда твоего со стороны матери по имени Чандасинха и царицы Лилавати родились двое детей: сын Чандагош и дочь Кантимати. Чандагош был наследником престола, он слишком любил женщин и потому рано умер от чахотки, оставив свою жену Ачаравати беременной. От нее-то и родилась эта вот девушка по имени Маникарника. Ее мать заболела после родов и отправилась на тот свет, туда, где уже находился ее муж. Тогда царь Чандасинха призвал меня и сделал такие секретные распоряжения: «Вот что, Риддимати! Что касается этого ребенка, то признаки у него самые счастливые. Его я предназначаю в жены Дарпасару, царю Малавийскому, и хочу дать ему надлежащее воспитание. Но после того что случилось с Кантимати, я боюсь выставлять молодых девушек напоказ. Поэтому я поручаю тебе воспитать эту девочку в подземном помещении, которое я первоначально велел вырыть для заключения туда врагов моих. Внутри насыпного холма там устроены разные комнаты, а также есть и сцена. Там ты при содействии многочисленной свиты займись ее воспитанием. Всяких припасов для вас там хватит на сто лет с лишним». Сказав это, он провел нас через собственную свою спальню, в стене, обращенной во двор, он открыл потайную дверь шириною в один локоть и таким путем провел нас в это помещение. И вот, прошло уже двенадцать лет, как мы здесь живем. Девочка эта уже стала взрослой девицей. Но пока что царь о нас не вспоминает. Правда, что еще дед предназначал ее в жены царю Дарпасару. Но мать твоя Кантимати выиграла ее еще в утробе матери как ставку при игре в кости для тебя в жены, и ее собственная мать также предназначала ее именно тебе. А что из этого следует, ты, молодой человек, решай сам».

На это я сказал: «Сегодня как раз у меня есть дело во дворце. Устроив его, я вернусь и займусь вами как следует».

Она осветила мне лампой тот самый подземный ход, (по которому была когда-то сюда приведена), я прошел и в самую полночь, потянув к себе потайную дверь, вошел в спальню царя. Синхагош спал безмятежно, и я схватил его живьем. Подобно тому как птица Гаруда летит, держа в когтях извивающуюся змею, так и я повлек дрожавшего царя через то же самое отверстие в стене. Сначала я привел его в то женское собрание, а затем к себе в дом, где я показал его своим родителям закованного в ножные кандалы, в грязной одежде, с глазами, покрасневшими от непрерывных рыданий. Я рассказал им также о встрече. Родители мои, с большим удовольствием насмотревшись на своего врага, попавшего в такое положение, велели посадить его в тюрьму, а затем в надлежащем порядке устроили мою свадьбу с молодой девушкой. Так как государство таким образом оказалось без правителя, то ко мне перешла вся царская власть. Мать моя, сестра свергнутого Синхагоша, хотела было выпустить его на свободу, но я боялся, что он, очутившись на свободе, может поднять народное восстание, и потому я не выпустил его.

Таково было наше положение, когда мы узнали о нападении врагов на Синхавармана, царя Бенгальского. Так как он всегда был тебе, о царь, предан и содействовал тебе в делах твоих, то я поспешил ему на помощь. Здесь мне выпало на долю счастье (встретить тебя) и прикоснуться к пыли от лотосоподобных ног твоих. Пусть же теперь и злодей Синхагош искупит свои грехи и усердной тебе службой загладит все свои преступления.

Окончив таким образом свою повесть, Артапал приложил ко лбу свои руки со сложенными ладонями и поклонился царю. Царь Раджавахана отвечал: «Много тобою проявлено геройства и много находчивости! Что же касается тестя твоего, то освободи его от оков, и пусть он придет взглянуть на меня!» Сказав это, он с ласковою улыбкой посмотрел на Прамати и сказал: «Теперь твой черед, расскажи нам твои приключения!»

Глава пятая

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПРАМАТИ

Он встал, поклонился и начал свой рассказ.

Царь! Разыскивая тебя, я блуждал по белу свету и вот однажды на пути в лесу, в горах Виндья[97], мне пришлось остановиться под громадным деревом, выросшим на склоне горы и своей вершиной, казалось, касавшимся небес. Передо мною было небольшое озеро, а за ним красное зарево заходящего солнца. Смотря на освещенную поверхность озера, я представлял, что то было лицо богини запада, украшенное сверху красной полосой заходящего солнца и обрамленное гирляндами из молодых розовых ветвей. Я зачерпнул воды и помолился вечерней заре. Спустилась тьма и покровом своим сравняла все горы и долины. Не будучи в состоянии продолжать свой путь, я захотел прилечь и с этой целью устроил себе на земле под деревом ложе из молодых свежих веточек. Подняв ко лбу сложенные вместе ладони, я стал молиться: «Божество, которое живет в этом дереве, да будет моим хранителем, пока я тут буду спать один в этом страшном большом лесу, в котором блуждают толпы хищных зверей, в этом лесу, который напоминает глубокую пропасть, до краев наполненную массой ночной мглы, черно-синего, как горло бога Шивы, цвета».

Подложив левую руку под голову, я лежал. Вдруг я почувствовал какое-то приятное ощущение во всем теле как бы от какого-то неземного прикосновения, всеми своими чувствами я испытывал наслаждение, и в душе поселился восторг, радостная дрожь как-то особенно сильно пробежала у меня по коже, а лежавшая наверху правая рука шевельнулась. «Что случилось?» — подумал я. С трудом, едва-едва раскрывая глаза, я увидел над собою завесу из белого шелка, которая сначала показалась мне куском чистого лунного света. Посмотрев затем налево, я увидел у белой стены на цветных постелях ряд безмятежно спавших молодых женщин. Я повернул глаза направо и увидал такую картину: на белой постели, состоявшей как бы из собравшейся пены молочного океана, лежала молодая женщина неописуемой красоты. Шелковая рубашечка спала с ее груди, и она представилась мне, как сама Земля в то время, когда божественный Вишну в образе первородного вепря[98] извлекал ее на своих белых клыках из глубины молочного океана. Спавшая с ее плеч верхняя одежда из белой кисеи представляла кругом нее как бы волнистую белую поверхность молочного океана. На ней она лежала, оцепенев от внезапного испуга, неподвижно, как Земля, поднятая из океана, лежала на сверкающих своей белизной клыках божественного вепря. Как ветерок в лесу колышет молодые розовые побеги и разносит аромат лотосов, так розовый блеск ее губ колебался вместе с ее нежным, душистым дыханием. Ветерок ее дыхания, казалось, раздувал ту искру любви, в которую превратился бестелесный бог любви после того, как безжалостный Шива, бог аскетов, сжег огнем своих глаз все его тело. Как черная пчела бывает скрыта в сомкнувшемся на ночь белом цветке лотоса, так и белое лицо ее с сомкнутыми во сне, продолговатыми, как лепесток лотоса, глазами скрывало под своею белизною пару черных глаз. Казалось, то была упавшая с неба драгоценная ветвь райского дерева, казалось, что Айравата, гордый слон бога Индры, на котором он разъезжает в своем райском саду, дерзко сорвал и бросил ее на землю.

И я подумал: «Куда девался дремучий лес? Откуда этот дворец, вершинами касающийся небесного свода, превосходящий высотою знамя, развевающееся на верхней террасе дворца воинственного бога Кумары?[99] Куда девалось ложе мое, устроенное на земле в лесу из свежих древесных побегов, и откуда взялась эта постель из тонкой материи нежнее лебяжьего пуха, белая и блестящая, как будто она вся состоит из лунного света? Откуда взялись эти безмятежно спящие молодые девушки, похожие на небесных нимф, неподвижно лежащие как бы в сетках, сплетенных из прохладных лучей лунного света? И кто эта красавица, которая, как богиня с тонкими лотосоподобными руками, лежит на постели, покрытой сверху кисеей такой белизны, словно свет полной луны осенней порой? Она не богиня, так как она спит. При лунном свете она смыкает очи, подобно тому как лотос свертывает свои лепестки при легчайшем прикосновении к нему света луны. На поверхности ее щеки виднеются полоски от пробивающегося наружу пота, она напоминает поверхность пожелтевшего от спелости матового яблока, которое, отделившись от стебелька своего, упало на землю и до того была сочно, что после падения покрылось каплями выступившего наружу сока. В высокой груди ее был такой сильный жар от огня свежей ее молодости, что краска, покрывавшая грудь, потеряла свой цвет и как бы сгорела. На ее одежде, верхней и нижней, виднелись кое-где пятна, показывавшие, что эта одежда была в употреблении. Итак, это не богиня, а человек! И, о счастье! Молодость ее, очевидно, еще неизведана мужчиной, так как все тело ее хотя и нежно, но не дрябло. Хотя кожа на ее теле весьма сильно лоснится, однако она как бы пронизана белизной, как бы просвечивает. На лице ее нет резкой красноты, так как оно не испытало еще страстных поцелуев. Как драгоценный коралл, краснеют ее губы, и щеки ее упруги, как красноватый внизу лепесток не вполне еще раскрывшегося цветка чампака. Она спит сладко и безмятежно, не боясь попасть под стрелы бога любви. На теле ее красуются груди, которые не расползлись еще вследствие безжалостных любовных объятий. Сердце мое льнет к ней, между тем инстинкт мой никогда меня не обманывал, сердце никогда не влекло меня туда, где могли бы быть нарушены соответствующие мне правила жизни. Если я дам волю своему чувству и обниму ее, то ясно, что она закричит, как ужаленная, и проснется. Но не обнять ее и лежать тут долее я не могу. Пусть что будет, то будет! На этом я испытаю свое счастье!»

Тут я дотронулся до нее настолько легко, что почти не коснулся ее вовсе. Жуть любви пронизала меня, и я продолжал лежать неподвижно, притворившись спящим. Она же слегка шевельнулась, почувствовав на левом боку, (где я до нее дотронулся), сладостную дрожь. Медленно и лениво стала она чуть-чуть потягиваться. Кончики ее ресниц зашевелились, она приоткрыла глаза, зрачки смотрели томно и лениво, а веки еще слипались по краям глаз от не вполне прошедшего сна. Любовь удивительна в своих проявлениях, и каких-каких только не вызывает она вместе с собой разнообразных чувств. Тут виднелись разные оттенки чувства стыда, соединенные то с испугом, то с удивлением, то с восторгом, то со страстью, с шаловливым кокетством. Она хотела было вскрикнуть, чтобы разбудить служанок, и с большим трудом удержалась, чтобы этого не сделать. Едва-едва она сдерживала сердце свое, очутившееся во власти сильного порыва любви, и едва удержалась от каких-либо движений, причем все тело ее покрылось от испуга, как от усилия, каплями пота. Она высоко подняла головку и, нежно прищурив глазки, с любовью тихо-тихо рассматривала меня всего.

Вдруг, хотя сердце мое было совершенно полно страсти, я засыпаю вновь, затем чувствую боль во всем теле, как от прикосновения к чему-то твердому, и просыпаюсь. Осмотревшись, я увидел тот же самый дремучий лес, что и накануне: я оказался под тем же деревом, и подо мною было то же ложе из листьев и веток. Ночь стала проясняться. Я задумался. «Что это такое? — мелькало у меня в душе. — Сон ли, или обман? Какое-нибудь божеское или дьявольское наваждение? Но будь что будет! Я во всяком случае не покину этого места и этой своей постели на голой земле до тех пор, пока не узнаю, что это было в действительности. Всю свою жизнь, если на то пошло, буду я приходить ночевать сюда под защиту гения-хранителя этого места!»

Приняв это решение, я встал, как вдруг показалась какая-то женщина. Все стройное тело ее, казалось, страдало, как страдает гирлянда лотосов под влиянием раскаленных лучей солнца. Она, видимо, была в разлуке с мужем и не заботилась о своей внешности. Ее верхняя одежда была в беспорядке, ее губы без помады имели красновато-грязный цвет, они сморщились, как бы иссушенные огнем ее вздохов. Казалось, что через них вырывается наружу жгучий огонь ее одиночества вместе с красновато-коричневым дымом. Ее глаза были совершенно красны, казалось, они состояли из одной крови, а все остальное вытекло из них в непрерывном потоке слез. Ее темные волосы были сплетены в одну косу в знак верности супругу во время разлуки с ним[100], они обратились как бы в веревку, эмблему оков честного поведения. Эта темная коса на вершине ее тонкого тела напоминала темно-голубую ленту, прикрепленную к вершине шеста. Это было как бы движущееся знамя супружеской верности. Хотя она и очень, очень исхудала, однако вследствие божественного какого-то величия она не казалась совсем безжизненной, сохраняя кое-какие краски. Я припал к ее ногам. Она страшно обрадовалась. Дрожащими руками она меня подняла, обняла, как сына, и поцеловала в голову. В ее грудях появилось молоко; казалось, то выходила из нее ее материнская любовь. Оставшиеся слезы скопились у нее в горле, и прерывистым от волнения голосом она сказала:

Рассказ феи

«Милый, я мать твоя. Разве не рассказывала тебе Васумати, царица Магадийская[101], про меня? Разве не рассказывала она, что однажды пришла к ней какая-то женщина, назвавшаяся дочерью Манибадры, которая передала ей в руки младенца Артапала и, рассказав целую историю о себе, своем муже, сыне и других, историю, которую она в свою очередь слышала от самого бога Куверы, скрылась. Это была я, твоя мать. Отец твой — Камапал, сын Дармапала и младший брат Сумантра. Беспричинная ревность омрачила мой рассудок, и я бросила его. Потом я горько в этом раскаялась. Во сне я видела, как кто-то в образе демона подошел ко мне и проклял меня, сказав: «Ты, ревнивая! Я поселюсь в тебе и проживу целый год, чтобы ты почувствовала горе жизни в разлуке с мужем». С этими словами он вошел в меня, и я проснулась.

Год этот прошел. Мне кажется, что он длился тысячу лет. Прошлою ночью я отправляюсь в город Шравасти[102] с целью провести там праздник в честь Шивы, трехглазого бога богов, а также повидаться со своими родными, которые на этот праздник все собираются из своих насиженных мест. Я хотела там же исцелиться от тяготевшего на мне проклятия и затем вернуться к своему мужу. На пути я натолкнулась на тебя в то время, как ты, кончая вечернюю молитву, проговорил: «Я отдаюсь под защиту гения-хранителя этой местности» — и заснул. Тогда я еще находилась во власти несчастного проклятия, я не могла сразу определить, кто ты. Но я подумала: «Раз он молит о защите, то не годится оставлять его одного в этом дремучем лесу, где он подвергается стольким опасностям», — и, не разбудив, я взяла тебя спящим с собой. Когда же я пролетала мимо того царского дворца, где ты только что был, я подумала: «Могу ли я показаться на празднике в обществе этого юноши?» — и в это самое время я случайно увидала на верхней террасе женской половины дворца, где так приятно спится в летнюю пору, лежащую на широкой, мягкой постели Навамалику, дочь царя Шравастийского, царя, носившего с полным правом имя Дармавардана, то есть «защитника справедливости». «Хорошо, что она спит, — подумала я, — и все окружающие ее служанки погружены в глубокий сон! Пусть этот молодой брамин полежит здесь часик-другой, не более, а я пока успею слетать в город, исполнить там свои дела и вернуться вовремя обратно».

Я положила тебя там на террасе дворца, а сама удалилась в сторону города. Налюбовавшись блеском празднества, я зашла к своим родным и испытала радость свидания с ними. Затем я пошла в храм, поклонилась богу Шиве, владыке трех миров, и, со страхом вспоминая о своем проступке, стала молиться владычице Амбике[103], его супруге, сердце которой известно своею милостью к существам, ей всецело преданным. И вот она, божественная дочь Гималаи, с милостивою улыбкой обратилась ко мне со словами: «Не страшись, милая моя! Ты можешь теперь вернуться к своему супругу. Срок проклятия, тяготевшего над тобой, миновал». В тот же момент я снова оказалась во всеоружии всех своих сил и способностей. Тогда я вернулась туда, куда положила своего юного брамина, и, лишь только на него взглянула, сразу безошибочно признала в нем тебя.

«Как! Это мой собственный сын Прамати, дражайший друг моего милого Артапала. Как же это я, негодная, не узнала его и обнаружила такое к нему равнодушие! Кроме того, он уже успел влюбиться, да и царевна со своей стороны любит его, такого красивого молодого человека. И тот и другая лишь представляются спящими. И стыд, и страх мешает им открыться друг другу. Теперь мне необходимо уходить. Молодого человека я возьму с собой. Тайна его посещения пока что будет сохранена. Она тронута любовью к нему и не проронит ни словечка ни подругам, ни служанкам. Впоследствии случай ему представится, и он сумеет найти надлежащие пути для того, чтобы добиться своей цели». Приняв такое решение, я пустила в ход свои чары, усыпила тебя и принесла обратно на постель из листьев и ветвей. Вот что произошло! Теперь прощай, я возвращаюсь домой к стенам отца твоего».

При этих словах я встал, приложил ко лбу сложенные вместе ладони. Она же несколько раз меня обняла, прикоснулась к голове, поцеловала в щеки и, расстроенная приливами любви ко мне, удалилась. А я, будучи весь во власти пятистрелого бога любви, пошел обратно в Шравасти.

Продолжение рассказа Прамати

По дороге я зашел в большой купеческий поселок, где в это время происходил петушиный бой. Следившие за ним купцы страшно шумели; я подошел, смешался со зрителями и, увидав, на каких условиях начинается бой, невольно усмехнулся. Сидевший около меня какой-то старый брамин, по-видимому, старый плут, потихоньку спросил меня, почему я, собственно, смеюсь.

Я ему ответил: «Как же это, на самом деле: на восточном кону стоит петух нарикельской породы[104], несравненно более сильный, и против него на западном кону выпускается людьми, которые, очевидно, ничего не понимают, петух балансной породы!»

Тогда старый брамин, который отлично это понимал, проговорил: «Молчи! Не стоит учить дураков!» — и, вынув из кожаного мешочка бетелевый пакетик вместе с кусочком камфары, предложил мне и стал занимать меня в течение некоторого времени разного рода интересными рассказами.

Между тем бой двух петухов развивался и достиг высшей степени ожесточения. При каждом ударе одного из них державшая за него партия поднимала такой крик, что, казалось, зарезали льва. В конце концов петух западного кона был побит. Тогда мой старый плут-брамин, обрадованный тем, что победила та сторона, за которую он держал, и благодарный мне за то, что я не расстроил его планов, превратился в моего друга, хотя мы по возрасту и очень мало подходили друг к другу. Он в тот же день пригласил меня к себе на дом, предложил мне купание и угощение, и на следующий день, когда я продолжал свой путь к Шравасти, он вышел провожать меня. На прощание он сказал: «Если будет в чем-либо нужда, вспомни обо мне!» Затем мы расстались как друзья, и он вернулся к себе.

Я же достиг Шравасти и, усталый от дороги, прилег отдохнуть в парке, прилегающем к городу, в беседке, покрытой вьющимися лианами.

Меня разбудил крик лебедей. Я встал и увидал идущую на меня молодую женщину, у которой на ногах шумели звенящие ножные браслеты. Она подошла ко мне. В руках у нее был написанный на полотне портрет какого-то мужчины, похожего на меня. Она но очереди смотрела на меня и на него и, наконец, остановилась на некоторое время не то с удивлением, не то с сомнением, не то с радостью. Я также был поражен сходством портрета со мною, и, желая узнать, что заставляет молодую женщину искать чего-то и так меня рассматривать, ибо без причины это быть не может, я решил вступить с нею в разговор.

«Зачем, на самом деле, утруждать себя и так долго стоять на ногах? — сказал я. — Не присесть ли нам? Вот, например, это прелестное местечко в этом дивном парке, оно всем одинаково принадлежит, и потому, заняв его, мы ничьих прав не нарушим!»

Она улыбнулась, сказала: «Благодарю вас» — и присела. Между нами завязался разговор о разных предметах и, между прочим, о местных происшествиях. Втянувшись в разговор, она спросила меня: «Ты, наверное, чужестранец. Видать, что ты как будто устал от путешествия. Если ты не считаешь это неудобным, то сделай милость, отдохни сегодня у меня в дому».

«Ах, милая моя, — сказал я, — это не только не неудобно, а весьма даже удобно!» И я последовал за ней. Придя к ней в дом, я был принят, как царь. После купания, угощения и тому подобных благ мы расположились с ней в приятном уединении, и она меня спросила: «Скажи, благородный господин! Во время твоих скитаний по белу свету не случилось ли тебе испытать чего-нибудь непонятного?»

У меня мелькнуло в душе: «Ого! Это хорошее начало! Наверное, это одна из подруг молоденькой царевны, которую я ведь видел окруженной всем сонмом ее приближенных. На картине же этой изображена, кроме того, и верхняя терраса с натянутой над ней белой завесой, а также и очень широкая, белая, под цвет осенних облаков, постель, и лежащая на ней собственная моя фигура со слипшимися во сне глазами. Поэтому я догадался, что дело тут в следующем. Бог любви довел также и царскую дочь до такого состояния, что она, нестерпимо страдая от огня любви и не будучи в состоянии найти себе место, подверглась настойчивым вопросам со стороны подруг о причинах ее страданий. Не желая прямо сказать, в чем дело, она дала, однако, достаточно ясный ответ посредством ловко придуманного маневра, а именно с помощью этого моего портрета. Если она задает мне вопрос о том, не случилось ли со мной чего-либо непонятного, то это потому, что мое сходство с портретом вызвало в ней догадку. Я расскажу ей всю правду и рассею все ее сомнения!»

Приняв такое решение, я сказал: «Госпожа дорогая, дайте мне этот портрет». Она передала его мне в руки. Тогда я взял его и изобразил на соответственном месте той же картины также и ее, мою возлюбленную царевну, притворяющуюся спящей и находящуюся в смятении сильного порыва любовной страсти. Нарисовав ее, я прибавил: «Когда я спал в дремучем лесу, то я видел вот такую именно молодую женщину спящей рядом с таким мужчиной. Должно быть, это сон!» Она обрадовалась, стала подробно меня расспрашивать, и я рассказал ей все происшествие со всеми подробностями. Со своей стороны она мне расписала все разнообразные проявления чувства, вызванные у царевны, ее подруги, моим появлением.

Выслушав ее, я сказал: «Если твоя подруга столь ко мне внимательна и если сердце ее стремится ко мне, то повремени несколько дней. Я между тем найду способ устроиться так, чтобы, не возбуждая ничьего подозрения, жить у вас на женской половине, и тогда обращусь к тебе».

Не без труда уговорил я ее согласиться. Затем я отправился в ту самую деревню, где я познакомился со старым проходимцем-брамином, и зашел к нему. Он засуетился, устроил мне отдых, дал умыться, накормил и сделал все прочее так же, как и В первый раз, и затем, когда мы остались наедине, спросил: «О благородный ариец, что привело тебя так скоро обратно?»

Я отвечал: «Твой вопрос, о благородный ариец, как нельзя более уместен. Слушай же. Ты знаешь город Шравасти и слыхал о царе его Дармавардане, этом воплощении справедливости. У него есть дочь, превосходящая своею прелестью богиню красоты, она является как бы дыханием бога любви и своею нежностью превосходит свежий цветок жасмина. Зовут ее Навамалйка. Случилось так, что я с ней встретился, и она своими глазами так пронзила уязвимое сердце мое, что, казалось, сам бог любви осыпает стрелами самые жизненные места моего тела. Не будучи в состоянии без тебя залечить эти раны, я пришел сюда, полагая, что ты подобен самому Данвантари, врачу богов[105], и что нет другого врача, тебе равного. Сделай милость, помоги мне в осуществлении некоего придуманного мною плана действий. Он состоит в следующем.

Я переоденусь в женское платье, и ты будешь выдавать меня за свою дочь. Мы вместе пойдем к царю, когда он в помещении судилища будет заниматься делами, и ты ему скажешь: «Вот моя единственная дочь. Мать ее умерла сразу после родов. Я один ее вырастил, был для нее одновременно и отцом, и матерью. Мой родственник по женской линии, один молодой брамин, ее жених, отправился в Уджаини, главный город царства Авантийского[106]. Там он приобретает познания, которые составят для него ту цену, которую он заплатит мне за мою дочь. Я дал слово выдать ее за него и потому не могу отдать ее другому. Между тем она уже выросла, а его все еще нет. Поэтому я решил сходить за ним, привести его, отдать ему руку дочери и затем, передав им все хозяйство, удалиться в пустыню. За взрослыми девицами, в особенности когда они лишены матери, нужно следить очень зорко, осуществлять же этот надзор очень трудно, потому я прибегаю к тебе, царь! Ты заменяешь твоим подданным, когда нужно, и мать, и отца, ты естественный защитник тех, кто находится в затруднении. Если ты меня, ученого брамина, пришельца, оказавшегося в затруднительном положении, милостиво причислишь к тем, на которых распространяется твое покровительство, о ты, первейший из царей, следующих по пути древних правителей, то пусть эта моя непорочная дочь поживет под защитою десницы твоей, как путник под тенью ветвистого дерева, я же пока схожу и приведу ее жениха».

Если ты будешь говорить с ним в этом тоне, то он будет польщен и поселит меня вместе со своею дочерью. Тогда ты можешь уйти. Следующий месяц будет март[107], а день мартовского полнолуния там празднуется. Все обитательницы женской половины дворца в торжественной процессии пойдут на купание. Ты тогда возьми с собою пару белой мужской одежды и дожидайся меня в храме бога Кумары, что в бамбуковой роще, к востоку от места купаний версты за четыре. Я же все это время, не возбуждая ни в ком ни малейшего подозрения, буду находиться в связи с царской дочерью и во время этого праздника буду особенно с нею забавляться в волнах Ганги, затем, воспользовавшись временем, когда все девушки будут увлечены играми в воде, я нырну, проплыву под водой и вынырну как раз недалеко от тебя. Тогда я сброшу женский костюм, надену принесенные тобою две мужские одежды и пойду вместе с тобою. Ты же будешь выдавать меня за своего будущего зятя, (того жениха дочери твоей, которого ты привел из Уджаини). Царевна же будет искать меня и, нигде не найдя, будет все время рыдать у себя во дворце и говорить: «Без нее мне жизнь не мила!» Между тем по поводу моего исчезновения произойдет большой переполох, служанки будут рыдать, подруги будут проливать слезы, городское население будет выражать сочувствие, царь со своими министрами не будет знать, что делать. Тогда ты приведи меня в приемный зал к царю и скажи ему следующее: «Царь! Вот мой зять. Он достоин твоего царского уважения. Он знает писание, все четыре Веды[108], он также знаток вспомогательной литературы[109], ловкий диалектик, все шестьдесят четыре искусства[110] он знает теоретически и практически, в особенности же он специалист в учении о слонах, о лошадях и повозках, никто с ним не сравнится в стрельбе из лука и в употреблении в бою палицы, к тому же он талантливый рассказчик древних преданий и сказок, автор поэм, драм и повестей, глубокий знаток политических учений вместе с секретным учением о некоторых приемах управления. Кроме того, он никогда не завидует чужим достоинствам, доверчив к друзьям, любезен, всегда поделится тем, что имеет, помнит то, что ему говорят, и не имеет никакой гордости. Вообще я не вижу в нем ни малейшего недостатка и не вижу того достоинства, которым он бы не обладал. Обыкновенный брамин, такой, как я, собственно, недостоин иметь такого родственника. Я после того, как отдам ему дочь, как то приличествует моей старости, покину дом, войду в последнюю, отшельническую стадию жизни, если только ты, о царь, одобришь мои намерения».

Когда царь выслушает такие твои слова, он побледнеет в лице, придет в совершенное замешательство и начнет вместе со своими министрами подготовлять тебя, распространяясь о невечности всего земного и тому подобном. Ты же, узнав, в чем дело, перестанешь их слушать, станешь плакать навзрыд и после продолжительных рыданий, глотая слезы, начнешь собирать дрова, разжигать огонь и делать все приготовления к тому, чтобы сжечь себя живым на могильном костре, тут же у ворот дворца. Увидев это, царь вместе с министрами немедленно бросятся к твоим ногам, упросят тебя остановиться и одарят тебя богатыми подарками, царь отдаст за меня свою дочь и, когда я своими способностями заслужу, его доверие, передаст мне все бремя управления царством. Вот весь мой план. Его нужно привести в исполнение, если ты ничего против этого не имеешь».

Так как хитрый этот брамин, (известный по имени Панчалашарман), был первейшим из пройдох и неоднократно осуществлял во всех подробностях хитрозадуманные планы обмана, то он очень ловко провел все, что только что было сказано, со многими добавочными подробностями. Результат не заставил себя долго ждать. Мы достигли всех наших целей. Подобно тому как пчела пользуется и наслаждается свежим цветком жасмина, точно так же и я воспользовался и наслаждался чистой молодостью царевны Навамалики. Теперь я прибыл сюда в город Чампу со всеми своими войсками, имея в виду две цели: во-первых, оказать помощь этому царю Синхаварману и, во-вторых, для того, чтобы встретиться тут со всеми друзьями. Судьбе было угодно, чтобы я осчастливлен был свиданием также и с тобою, о царь!

Улыбка просияла на лотосообразном лице каря, когда он выслушал этот рассказ о приключениях Прамати, и он сказал: «Сила твоя лежит в очаровании, приемы твои отличаются мягкостью; люди проницательные предпочитают такой способ действий».

«А теперь твоя очередь!» — сказал сын царя земного и взглянул на Митрагупта.

Глава шестая

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МИТРАГУПТА

Он начал:

Царь, цель моих странствований была та же, что и других товарищей моих. И вот однажды я попал в царство Сухма. Подходя к главному городу Дамалипта[111], я заметил в загородном саду большое праздничное собрание народа. Там же я увидел в стороне сидящего в беседке, покрытой вьющимися растениями, какого-то молодого человека, со страдающим видом развлекающего себя игрою на гитаре. Я спросил его: «Скажи, друг мой, какой такой это праздник, для чего он установлен и почему ты не принимаешь в нем участия, а сидишь в уединении, в сообществе одной только гитары, и как будто страдаешь?»

Он отвечал: «Дорогой мой! У Тунгаданвана, царя Сухмийского, не было детей. Тогда он припал к стопам богини Кали[112], поселившейся в этом вот храме и забывшей о любимом своем местопребывании в горах Виндья. Он просил её даровать ему двух детей. Постом и молитвой сопровождал он просьбу. Тогда богиня явилась ему во сне и сказала: «У тебя родится один сын и родится одна дочь. Первый должен будет служить мужем второй. Но до выхода замуж, начиная с седьмого года, пусть она ежегодно, когда луна вступает в созвездие Плеяд, ублажает меня танцами с мячом, если хочет получить достойного ее мужа. Кого она полюбит, за того должна быть и выдана. День этот пусть будет праздником и пусть называется Праздником мяча». Вскоре после этого Медини, любимая супруга царя, родила ему сына, после которого родилась и дочь. Вот именно сегодня эта дочь, по имени Кандукавати, будет услаждать богиню Кали, луною венчанную, своими танцами с мячом. У нее есть подруга по имени Чандрасена, моя молочная сестра, которую я люблю. За ней в последнее время страшно ухаживает царевич Бимаданван. Поэтому я страдаю, пронзенный стрелами терзающего душу бога любви. В сердце у меня отчаяние, и я до известной степени утешаю себя сладкими звуками гитары, сидя здесь в уединении».

В этот момент послышались женские шаги. Подошла к нам молодая женщина со звенящими на ногах браслетами. Как только он ее увидел, лицо его прояснилось, он встал, она бросилась ему на шею и обняла его. Затем он сел на том же месте и обратился ко мне: «Вот та, которая мне дороже жизни! Разлука с ней жжет меня, как огонь. Если сын царя отнимет ее от меня, то он отнимет от меня и жизнь мою! При мысли об этом кровь застывает у меня в жилах, как у мертвеца. Так как он царский сын, то я не буду в состоянии помешать ему. Поэтому пусть знакомство со мной не имеет последствий, я готов покончить с этой жизнью, которая при данных обстоятельствах потеряла для меня смысл».

Когда он это сказал, все ее лицо покрылось слезами, и она отвечала: «Господин мой! Не совершай ради меня этого отчаянного поступка. Ведь ты происходишь от Артадаса, первейшего из здешних купцов, родители дали тебе имя Кошадас, (то есть «слуга богатства»), но враги твои по причине сильной любви твоей ко мне дали тебе прозвище Вешадас, (то есть «слуга гетеры»). Если ты при этом покончишь с собой, а я останусь жить, то я только оправдаю распространенное мнение, что гетеры — народ безжалостный. Поэтому сегодня же беги отсюда и веди меня с собой в любую страну».

Тогда он обратился ко мне и сказал: «Любезный мой! Ты видел много различных государств; которое из них богаче, где бывают лучшие урожаи и где население в большей своей части хорошо относится к пришлым людям?» Я на это, слегка усмехнувшись, отвечал: «Любезный друг! Земля ведь очень обширна, океан служит ей пределом. Много есть прелестных населенных мест, они встречаются в различных сторонах, им нет конца! Однако сначала подумаем вот о чем: быть может, я найду какой-нибудь такой исход, который даст вам возможность преспокойно остаться жить здесь, а затем, если это окажется невозможным, я сам буду вашим путеводителем».

В этот самый момент послышался звук женских шагов — раздался звон драгоценных браслетов на ногах. Тогда наша собеседница, Чандрасена, заволновалась и проговорила: «Это прибыла она, царевна Кандукавати. В честь богини Кали она исполнит танец с мячом. Всякий может свободно видеть ее на этом Празднестве мяча. Приходите смотреть вы оба. Это доставит вам большое удовольствие. Я же ухожу, я должна находиться при ней». Сказав это, она ушла. Мы оба последовали за ней.

Танец с мячом

Мне сразу бросилась в глаза молодая красавица с линией губ ярко-вишневого цвета. Она стояла на большой, убранной всякими драгоценными украшениями сцене. Сразу же она проникла в мое сердце. Я не замечал, да и никто другой не замечал, что она находится на некотором расстоянии от нас. Удивленному и пораженному, мне показалось, не сама ли это появилась перед нами богиня красоты! «Нет, нет, однако, — подумал я, — богиня красоты ведь держит лотос в руке, а у этой сама рука является лотосом! Затем, что касается богини красоты[113], то бог Вишну, первообраз мужчины, и первородные цари наслаждались ее телом, а это молодое тело совершенно непорочно, никто еще им не насладился». Пока я так рассуждал, царевна, все тело которой дышало непорочной свежестью, скрестила кончики своих нежных пальцев и, прикоснувшись ими к земле, быстрым движением преклонилась перед статуей богини, причем встряхнулись ее темные вьющиеся волосы. Затем она взяла в руки красный мяч, который показался мне самим богом любви с раскрасневшимися от сильной страсти глазами. Легко и грациозно бросила она его на землю. Он немного отскочил, и она поймала его своею нежною рукою, слегка согнув большой палец и вытянув остальные тонкие свои пальцы. Ударив его снизу верхней поверхностью ладони, она подбросила его вверх, и, когда он полетел обратно вниз, как брошенный букетик цветов, за которым гонится вереница пчел, она поймала его налету и снова бросила. Затем она исполнила фигуру удаления и приближения к авансцене, все время при этом легкими ударами подбрасывая мяч, причем музыка переходила из умеренного в медленный, а при приближении из умеренного в быстрый темп. Когда при удалении и замедлении темпа движение мяча как бы замирало, она безжалостными ударами заставляла его вновь подыматься. Наоборот, когда он начинал скакать все выше и выше, она, ослабляя удары, как бы давала ему успокоиться. Потом, поймав на руку падавший сверху мяч, она стала попеременно ударять его левой и правой рукой, заставляя его постепенно лететь вверх, как птичку. Когда же он с большой высоты падал на некоторое от нее расстояние, она бросалась, чтобы прибить его к себе, и в то же время исполняла так называемую «фигуру песни», (то есть движения по десяти шагов с небольшими паузами между десятками). Она проделала эту фигуру удаления и приближения с мячом несколько раз, всякий раз в другом направлении. Исполнение ее, сопровождавшееся разными красивыми движениями, увлекло публику. Ее внимание было приковано к сцене. Поминутно раздавались разные возгласы одобрения. Я стоял прямо против царевны, опершись рукой на плечо Кошадаса. Волнение мое возрастало с каждым мгновением, щеки покраснели, глаза широко раскрылись. И в этот момент она стрельнула в меня таким взглядом, что, казалось, это сделал через ее посредство сам бог любви, специально для этой цели спустившийся в этот момент на землю. При этом она одновременно с игрою в мяч кокетливо играла движениями своих бровей. От учащенного дыхания раскрывались ее губы и розовый блеск их дрожал в воздухе. Казалось, то были (не лучи красного цвета), а розовые веточки, которыми она отмахивалась от пчел, привлеченных к ней ароматом ее лотосоподобного лица. Как бы от стыда перед моими взглядами, она скрывалась в цветочную клетку, которая создавалась перед нею от весьма быстрого вращения мяча. (Под моими взглядами) она затряслась, как будто бы встряхиваясь, после того как пятистрелый бог любви сразу ударил в нее всеми пятью стрелами своими, которые он (обыкновенно выпускает последовательно одну за другой). Совершенно ясно было, что она волнуется от сильного порыва любви. В таком состоянии она стала исполнять фигуру зигзага, как бы подражая движению молнии. Она выступала в такт музыке, и с каждым шагом совпадал звон ее драгоценных украшений. Она посылала мне многозначительные улыбки, и розовые губки ее озарялись блеском улыбающегося лица. Пышная коса ее то стряхивалась с плеч, то снова ложилась на них.

Поясок, увешанный драгоценностями, звенел на ней всякий раз, как она до него дотрагивалась. Когда она сгибала или выпрямляла свое развитое седалище, то плотно облегавшая его одежда-повязка складывалась красивыми складками. Ее тонкие руки то сгибались, то вытягивались, ударяя по мячу и играя мячом. Заложив красивую руку за голову, она поднимала вверх упавшие на плечи локоны. Когда в ее ушных подвесках перепутывались золотые пластинки, она с необыкновенной быстротою, не останавливая танца, приводила их в порядок. Руки и ноги ее были в постоянном движении, сообразно тому как она, ударяя по мячу, бросала его то от себя, то к себе. Ее стройная талия то исчезала, то как бы вновь показывалась, по мере того как она либо нагибалась, либо выпрямлялась. Спускавшаяся с ее плеч длинная жемчужная нить была в постоянном движении, сообразно с движением ее тела вниз и вверх. Движение воздуха, возбуждаемое, (как веером), движением ее ушных подвесок, поднималось как бы для того, чтобы высушить капли пота, выступавшие на ее лице и портившие арабески, коими разрисованы были ее щеки. Нежные пальцы одной руки были (то и дело) заняты поправкой лифа, немного приоткрывавшего ее высокую грудь. (В продолжение всего танца) царевна делала самые разнообразные движения: она и опускалась, и вставала; глаза и открывала, и закрывала, то приостанавливалась, то двигалась. После паузы она вдруг принялась исполнять новые фигуры и с одним, и с несколькими мячами, заставляя их то летать в воздухе, то двигаться по земле. Наконец, она вместе с Чандрасеной и другими подругами несколько раз прошлась по сцене и заключила это шествие земным поклоном перед статуей богини. Затем с подругами вместе стала удаляться по направлению к женской половине дворца. Мое влюбленное сердце как бы провожало ее вместе с преданными ей служанками. Уходя, она опять подарила мне такой взор, что, казалось, сам бог любви ударил в меня своей (сильнейшей) лотосовой стрелой. Неоднократно многозначительно поворачивала она свое прелестное, как диск луны, лицо. Она, очевидно, желала удостовериться в том, дошло ли сердце ее, которое она мне посылала, по назначению или же оно возвращается обратно.

Продолжение рассказа Митрагупта

Меня же стал терзать бог любви, и в этом состоянии я вернулся домой, где Кошадас устроил мне роскошный прием, с ванной, угощением и прочим.

Вечером пришла к нам Чандрасена. Улучив момент, когда мы с ней остались наедине, она поклонилась мне в ноги. Затем она села рядом со своим возлюбленным, грациозно, с любовью прижавшись плечом к его плечу. Кошадас пришел в хорошее настроение и проговорил: «О длинноокая красавица моя! Пусть до конца дней моих ты будешь ко мне столь же милостива, как и теперь!» Я усмехнулся и сказал: «Друг мой! Это твое пожелание (не трудно исполнить). У меня есть волшебная мазь. Если она помажет ею себе глаза, то царевичу она будет представляться в виде обезьяны. Тогда он ее разлюбит и бросит за ней ухаживать». Она рассмеялась и обратилась ко мне, говоря: «Ты оказываешь мне, твоей покорной слуге, слишком большую милость. Ты в этом же перерождении хочешь лишить меня человеческого образа и превратить в обезьяну! Оставим это! Наше желание осуществится другим путем! Сегодня как раз на празднике, при исполнении священного танца с мячом, царская дочь увидала тебя, превосходящего своею красотой бога любви. Она сразу влюбилась в тебя. А бог любви, как бы из ревности, стал терзать ее свыше всякой меры. Я вижу, в каком она состоянии, и сообщу об этом деле своей матери, она же скажет ее матери, а царица скажет о нем царю. Увидев, в чем дело, царь отдаст тебе руку своей дочери. Тогда и царевич окажется у тебя в подчинении. Ведь божество предсказало такой оборот событий. Когда же царская власть будет в твоих руках, то царевич Бимаданван не будет в состоянии приставать ко мне, если ты этого не пожелаешь. Поэтому потерпи немного, поживи здесь дня три-четыре». При этих словах она поклонилась мне, обняла своего возлюбленного и удалилась. Мы же с Кошадасом принялись всячески размышлять по поводу сказанного ею, и в этих размышлениях прошла у нас почти вся ночь. Поутру я совершил обычные обряды и затем отправился гулять в парк, к тому самому месту, где накануне я испытал счастье увидеть впервые свою возлюбленную царевну. Туда же пришел и сын царя Бимаданван. Безо всякой гордости он стал со мною любезно разговаривать и посидел со мною некоторое время. Затем он пригласил меня к себе, провел в верхние комнаты и там устроил мне почетный прием, предложив то же кушанье, угощение, отдых и прочее, какими пользовался и сам.

Пока я спал и во сне сладостно вкушал счастье свидания и объятия моей возлюбленной, он приказал нескольким наиболее сильным из своих слуг связать мои толстые, сильные руки железными цепями. Я проснулся, и он сгоряча обратился ко мне так: «Горе тебе, злодей! Твои переговоры с негодной Чандрасеной подслушала через оконное отверстие девочка, которой я поручил следить за ней и донести мне. По ее словам, выходит, что несчастная царевна Кандукавати в тебя влюблена, что я должен буду тебе подчиняться и что, не смея тебя ослушаться, я уступлю Чандрасену твоему другу Кошадасу». При этих словах он посмотрел на одного из находившихся тут слуг и сказал: «Брось его в море!» Этот (отчего-то) так обрадовался, как будто ему досталось целое царство, и сказал: «Слушаюсь, царь!» — а затем исполнил его приказание. Очутившись в воде безо всякой поддержки, я стал двигать руками во все стороны, пока случайно не наткнулся на какое-то бревно. Я лег на него грудью и продержался при помощи его на воде весь день и всю следующую ночь. На рассвете я увидал какое-то судно. На нем оказались арабы[114]. Они подобрали меня и доложили командиру корабля по имени Рамешу: «Мы вытащили из воды какого-то человека, крепко закованного в цепи, (он на вид так силен, что), наверное, может один сразу, в один момент, выдавить сок одной тысячи гроздей винограда!» Но в этот самый момент налетело на них какое-то военное судно в сопровождении целой флотилии маленьких лодок. Арабы перепугались. Между тем лодки, гнавшиеся за нами, как гончие собаки за вепрем, очень скоро догнали и окружили наше судно, и завязалась битва, в которой арабы стали терпеть поражение. Видя, что они в безвыходном положении и начинают терять мужество, я стал их ободрять и сказал: «Снимите с меня оковы. Я вот один уничтожу ваших врагов». Они послушались меня. Я взял лук, и из него посыпался со страшным свистом целый дождь стрел на вражеских матросов. Все они (получили ранения, и их) тела были превращены в бесформенную массу кусочков мяса. Подплыв тогда к вражескому кораблю, палуба которого была усеяна мертвыми телами, и причалив к его борту, мы перешли на него и нашли командира корабля одного, без матросов. Мы взяли его живым в плен. Он оказался не кем иным, как царевичем Бимаданваном. Когда я его узнал, ему стало стыдно. Тогда я сказал ему: «Видишь, какие шутки может сыграть над нами судьба». А торговцы-арабы стали испускать радостные клики «алла, алла!»[115] и очень крепко связали его теми как раз цепями, которые были сняты с меня. Мне же они стали оказывать все знаки почтения. Между тем подул сильный противный ветер. Управлять кораблем стало невозможно. Ветром его отнесло вдаль и, наконец, прибило вплотную к берегу какого-то неизвестного острова. На нем мы надеялись найти сладкой питьевой воды, топливо и съедобных клубней, плодов и кореньев и потому сошли с корабля на глубоко в море уходившую, закругленную каменную косу. Выйдя на берег, я воскликнул: «Как прелестен склон этой горы, подножие ее еще прелестнее! Прохладная вода этого родника покрыта, как звездочками, цветочной пылью голубых и красных лотосов! Восхитительна картина этого леса, усеянного разноцветными гроздьями цветов». Взор мой снова и снова, все жаднее и жаднее всматривался в представившуюся картину, и я совершенно незаметно для себя поднялся на вершину горы и там очутился у какого-то небольшого озера с красноватою водою, к которой спускалась каменная лестница, сделанная из ярко блиставших рубинов; поверхность его была усыпана цветочной пылью лотосов. Я выкупался и съел несколько корешков лотоса, которые были сладки, как амброзия. Белые цветки лотоса пристали к моим плечам, когда я вышел из воды. На берегу я наткнулся на какого-то страшного демона-людоеда, который грубо закричал на меня: «Кто ты такой? Откуда ты родом?» Я нисколько не испугался и отвечал: «Дружище! Я благородный ариец! Из рук врага я попал в море, из моря — на корабль арабских купцов, с корабля — на эту прелестную пестрокаменную гору и тут случайно отдыхаю у этого озерка. Впрочем, желаю тебе быть здоровым!» На эти мои слова тот сказал: «Отвечай мне на вопросы! Если ты не ответишь, я съем тебя!» Я сказал: «Ладно, спрашивай!» После разговор наш продолжался в стихах:

Он: Где жестокость?

Я: В сердце женщины.

Он: Что полезно, что приятно человеку женатому?

Я: Жена-хозяйка.

Он: Любовь, что это такое?

Я: Воображение только.

Он: Для кого нигде нет трудного?

Я: Для ума изобретательного.

Что это действительно так, доказывается судьбою Думини, Гомини, Нимбавати и Нитамбавати. Когда я это сказал, он попросил меня рассказать ему о том, каковы были эти женщины. Я для примера стал рассказывать историю о Думини.

Жестокосердная жена

«Существует страна, называемая Тригарта[116]. Там жили когда-то три родных брата, по имени Данака, Даньяка и Диньяка. Все они обладали большим, солидным состоянием. При их жизни случилось, что двенадцать лет подряд не было дождей. Хлеба засыхали на корню, овощи не давали плода, бесплодны стали и плодовые деревья, облака проходили без дождей, реки пересохли, от озер оставалась одна грязь, все горные потоки перестали стекать с гор, съедобные дикие клубни, корни и плоды стали редкостью. Умолкли рассказы, перестали справляться заветные празднества, умножилась порода воров, люди стали съедать друг друга, они превратились в блуждающие черепа, желтые, цвета журавлиных птенцов. Стаи высохших ворон перелетали с места на место. Опустели большие города, деревни, посады, поселки и тому подобное.

У упомянутых троих домохозяев сначала истощились все запасы хлеба, затем они по порядку поели коз, овец, буйволов, стадо коров, рабынь, рабов, детей, жену старшего и среднего брата и, наконец, (дожили до того дня, когда) постановили на завтра съесть жену младшего брата Думини. Но младший брат Диньяка не был в состоянии есть свою любимую супругу. В ночь накануне того дня, когда она должна была быть съедена, он вместе с ней бежал. На пути она устала, он взял ее на плечи и пошел, неся ее в глубь лесов. Мясом и кровью собственного своего тела он утолял ее голод и жажду. Неся ее далее на себе, он увидал валяющегося на земле какого-то человека, у которого были отрублены руки, ноги, уши и нос. Будучи жалостливым в сердце, он взял его также на плечи и снес в самую лесную чащу, где еще много было дичи и съедобных корнеплодов и клубней. Старательно устроив там шалаш, он прожил в нем (с женой и обезображенным калекой) довольно долгое время. Залечив его раны посредством масла из растения ингуди[117] и других снадобий, он кормил его мясом и овощами наравне с собой. Когда же Думини, супруга Диньяки, заметила, что он откормился, растолстел и стал иметь (как бы) избыток жизненных соков, она, воспользовавшись отсутствием мужа, ушедшего на охоту за дичью, пристала к нему с предложением своей любви. Хотя тот ее и выбранил, однако она насильно заставила его отдаться ее любви. Вернулся муж и попросил у нее попить воды. Она отвечала: «Доставай сам, вода в колодце. У меня болит голова» — и бросила ему ведро с веревкой. Когда же он принялся доставать ведром воду из колодца, она подошла к нему сзади и пихнула в колодец. После того она взяла своего обезображенного калеку-любовника на плечи и стала переходить с ним из одной страны в другую, (выдавая его везде за своего мужа). Она приобрела славу верной жены и пользовалась всякого рода почетом и подарками. Наконец, по милости царя Авантийского она обосновалась (в его царстве) и стала жить в очень большом довольстве и богатстве. Между тем муж, (которого она бросила в колодец), был случайно найден проезжими купцами, которые искали воды. Они вытащили его. И вот однажды она видит его, бродящего в Аванти и просящего подаяния.

Тогда она говорит: «Вот тот злодей, который превратил моего мужа в калеку!» И она заставила не подозревавшего истины царя сделать распоряжение о том, чтобы праведник этот был подвергнут мучительной казни.

И вот Диньяка со связанными назад руками был сведен на лобное место. Но, очевидно, судьба давала ему еще продолжение жизни. Ничуть не падая духом, он говорит начальнику: «Пусть тот несчастный, которого я будто бы искалечил, скажет, что я в этом виновен! Тогда наказание мое будет наложено справедливо!» Начальник подумал: «Да отчего бы и не сделать этого?» Калека был приведен, и лишь только ему показали на этого (предполагаемого) преступника, он разрыдался и, будучи честной душой, рассказал про то, каковы были благодеяния праведника, и про то, какие злодейства совершила его лживая жена.

Разгневанный царь повелел за все ее злодейства искалечить ей лицо и назначить поварихой для собак. Диньяку же он осыпал своими милостями[118].

И вот почему на вопрос: «Что жестоко?» — я отвечаю: “Жестоко сердце женщины”».

Затем людоед попросил меня рассказать также и историю Гомини. Я стал рассказывать.

Образцовая хозяйка

«В стране Дравидской[119] есть город по названию Канчи[120]. Там жил сын некоего купца по имени Шактикумара, состояние которого исчислялось несколькими десятками миллионов. Когда ему должно было исполниться восемнадцать лет, он стал призадумываться. «Счастье невозможно в жизни без жены, — думал он, — как же мне поступить, чтобы найти себе добродетельную супругу?» Бывает случайное счастье с женой, найденной чужими, достойными доверия людьми, но он не считал (этот путь надежным и отправился искать себе подходящую жену). Под видом прорицателя он отправился странствовать по земле, взяв с собою зашитым в мешке некоторое количество риса в зерне. Родители везде показывали ему своих дочерей, потому что принимали его за прорицателя. Лишь только он встречал девушку подходящей касты, с подходящими на теле благоприятными признаками, он обращался к ней с такими словами: «Не можешь ли ты, дорогая моя, угостить меня кашей из этого риса?» В ответ на это его с насмешками выгоняли вон. Так он странствовал из дома в дом. Однажды он таким образом очутился в стране Шиби[121], в главном городе, расположенном на правом берегу реки Кавери. Там он увидел молодую девушку-сироту, которая вместе с родителями лишилась всего их большого состояния. Жила она в бедном доме, не имела денег, носила лишь несколько незначительных украшений, была на попечении своей воспитательницы, которая ее и вывела к нему. Рассмотрев ее внимательно, он пришел к следующему заключению: «Эта молодая девушка сложена пропорционально: все члены ее не слишком толсты и не худощавы, нет ни одного слишком длинного и ни одного слишком короткого, нет ни одного обезображенного (каким-нибудь недостатком) члена, и цвет ее кожи совершенно чист. На ее ступнях замечаются розовые пальчики и линии счастливых предзнаменований в форме ячменного колоса, лотоса, кувшина и прочих. Ее голени хотя и мускулисты, однако щиколотки не выдаются, и не видать жил; линия с ляжек образует овал правильной формы, колени едва виднеются, они как бы исчезают в полноте ее пышного тела. Ее седалище образует правильно закругленную, как колесо, линию, оно пропорционально разделено, и на каждой половине виднеется посредине по маленькому углублению. Кружок ее пупка едва заметен, он образует углубление на слегка выгнутой середине живота и прикрыт тремя красивыми складками. Ее красивые, пышные груди высоко вздымаются, и выпукло на них выдаются наружу два сосца. Ее ладони покрыты счастливыми линиями, знаменующими обилие денег, хлеба и многочисленное потомство. Ее красивые, выпуклые, тонкие ногти блестят, как драгоценные каменья на розовых, прямых, правильно круглых пальцах. Нежные руки ее, как две лианы, гладко спускаются с плеч, так что суставы на них не заметны. Ее тонкая шея красуется, как горлышко кувшина. Овал ее лотосоподобного лица разделен посредине красной полосой губ, снизу же оканчивается прелестным подбородком, как бы касающимся линии плеч. Круглые щеки ее полноваты и упруги. Нежные линии ее прелестных темных бровей слегка изогнуты и не касаются друг друга. Линии ее носа напоминают форму не вполне развившегося цветка тила[122]. Ее большие глаза блистают тремя цветами — весьма темным (зрачка), белым (глазного яблока) и красным (его окружности); ласково, умно и спокойно смотрят они. Красивая форма ее лба походит на половину луны и обрамлена сверху рядом прелестных локонов цвета темного сапфира. Линии ее прелестных продолговатых ушей напоминают линии дважды свернувшегося стебля лотоса. Ее пышные, не слишком вьющиеся душистые волосы представляют собой одну сплошную массу ровного, темного как смоль цвета, которая даже на краях не имеет более бледного оттенка. Характер ее, (наверное), столь же безупречен, как и красота, однако я все-таки подвергну ее испытанию, — подумал он, — затем женюсь на ней. В таком деле нельзя поступать неосторожно. Иначе последует раскаяние за раскаянием». Так размышлял он, смотря на нее любующимся взором, и сказал: «Сумеешь ли ты, дорогая, из этого количества риса сделать кушанье и накормить меня?»

Тогда она вопросительно посмотрела на свою старую няню, потом взяла из его рук мешочек риса, отвела его на предварительно хорошо спрыснутое водою и выметенное место под навесом у дверей дома, посадила его на нем и подала воды для омовения ног. После того она взяла душистые (не совсем просохшие) зерна риса, рассыпала их на ровном месте и, несколько раз переворачивая на солнце, слегка просушила их. Затем она весьма осторожно принялась растирать их гладкой поверхностью круглой палочки, чтобы снять с зерен шелуху целиком, не раздробляя ее. Окончив (быстро) эту работу, она сказала няньке: «Матушка, такая шелуха нужна золотых дел мастерам, потому что посредством нее хорошо обчищаются драгоценные украшения. Продай ее и на полученные копейки купи несколько полен дров самой крепкой породы, не слишком сырых и не слишком сухих. И принеси мне также среднего размера горшок для варки и две чашки». Та сказала: «Хорошо» — и ушла. Тогда молодая девушка бросила рис в ступу, крепкую, из какубового дерева[123] сделанную, не очень мелкую, кверху расширявшуюся, а также взяла большой, тяжелый, из кадирового дерева[124] пестик, снизу обшитый листовым железом, кверху ровный с утончением посредине, и стала ловко и грациозно поднимать и опускать его, доставляя своей руке немалую работу. Несколько раз она размешивала пальцами уплотнявшийся слой зерна и принималась вновь его толочь. Затем она высыпала зерно на веяльное корытце и, потрясая его, выделила наверх оставшиеся еще в нем усы риса. После этого она вымыла его и, предварительно сотворив молитву гению кухонного очага, стала кипятить воду. Дав ей пять раз подняться, она бросила в нее рис. Когда зерна стали разбухать, но еще выделялись одно от другого, она дала им размякнуть настолько, что они стали несколько мягче цветочной почки.

Тогда она уменьшила огонь, покрыла горшок крышкой и вылила через нее из горшка рисовый отвар. В оставшийся рис она опустила ложку и в продолжение некоторого времени размешивала его, пока он весь не оказался равномерно сварившимся. Тогда она опрокинула горшок и (высыпала рис в чашку). Не совсем еще перегоревшие дрова она обдала водой, затушила и превратила в уголь, который и послала (сразу) продать торговцу, сказав няне: «За это ты получишь несколько копеек и купишь на них немного овощей, немного топленого коровьего масла и зерен мироболана и тамаринда, сколько бы там ни пришлось получить (за эти деньги)». Все это нянька исполнила. Из принесенных материалов девушка приготовила несколько острых приправ к рису. Затем, так как и рис, и отвар находились в двух новых чашках, стоявших на влажном песке, (и были очень горячи, она, чтобы окончательно их приготовить, сначала) охладила их легким ветерком посредством веера, затем посолила и подушила запахом благовонного курения и таким образом окончательно приготовила. Зерна же мироболана она растолкла, приготовила из них ароматный порошок, придала ему (еще) запах лотоса и через посредство няньки пригласила гостя перед обедом взять ванну. Нянька, которая предварительно сама взяла ванну, подала ему душистую мазь из мироболанового порошка. Он как следует выкупался и надушился. Окончив омовение, он сел на скамеечку, поставленную на месте, которое сначала было для того вспрыснуто водою и выметено. Перед ним лежал большой ярко-зеленый лист, снятый с банановой пальмы, росшей тут же перед домом; верхушка от него была отрезана, и на нем стояли две чашки — (одна с рисом, другая с отваром). Он уже протянул пальцы к сочному (рису), но приостановился, она сама (стала ему служить). Сначала она подала ему (приготовленный ею горячий) жидкий отвар. Он напился и сразу же приободрился, усталость с дороги прошла, все тело покрылось легким потом. Затем она подала ему рис, положив его двумя полными ложками (на зеленый лист, лежавший перед ним). К нему она подала жидкий соус и приправы. После того она подала ему кислого молока, смешанного (с медом) и розовым маслом, и в заключение прохладительное блюдо из сыворотки с рисовым экстрактом; он был совершенно сыт. Немного рису еще оставалось. Тогда он попросил пить. Она полным потоком налила ему питьевой воды, которая хранилась у нее в новом кувшине и была надушена курением алоэ, ароматом свежих бегоний и благоуханием вполне распустившихся лотосов. Он поднял надо этом кружку и стал вливать в себя эту прозрачную воду до тех пор, пока она не дошла у него до горла, (при этом все пять чувств его испытывали своеобразное наслаждение): глаза его покраснели, и на ресницах выступили неправильными рядами капли холодных слез; слух его приятно внимал потоку вливавшейся через рот воды; по его гладким щекам пробежало содрогание, как от ощущения при соприкосновении с чем-то приятным; ноздри расширились, чтобы жадно вдыхать сильнейший поток аромата; необыкновенная сладость воды заставляла его язык, приподнимаясь, причмокивать. (Она предложила ему выпить еще кружку), но он знаком головы отказался. Тогда она в другой кружке подала ему воды для полоскания эта, а старая няня убрала все остатки обеда и (приготовила гостю отдохнуть). На месте, вымытом водой, смешанной со свежим коровьим пометом, лоснившемся светло-коричневой, гладко-убитой поверхностью своей, она разостлала свою собственную старую одежду, и он, (расположившись на ней), заснул.

(Будучи как нельзя более удовлетворен сделанным испытанием), он сочетался с ней браком согласно законам (своей религии) и взял ее в свой дом. Но это не помешало ему, не испросив ее согласия, привести на женскую половину еще и другую женщину, которая (до того) была профессиональной гетерой. И ее она приняла в дом радушно, как дорогую подругу. Мужу она была предана, как божеству, и никогда не уставала ухаживать за ним.

Все обязанности по хозяйству она исполняла неукоснительно. Так как ее внимательности и любезности не было конца, прислуга охотно ее слушалась. (В конце концов) она своими талантами покорила мужа, так что он поставил весь дом в зависимость от ее воли. Так как жизнь и здоровье его были в ее руках, то все цели его жизни, (его материальное благосостояние, его семейное счастье и его религиозные идеалы)[125] осуществлялись в жизни (согласно с ее желаниями).

Итак, вот почему я отвечал на твой вопрос о том:

Что приятно, что полезно

Человеку женатому?

— Полезны и приятны

Таланты женщины-хозяйки».

Затем по просьбе того же демона-людоеда я рассказал ему историю (о замужестве) девицы Нимбавати.

Каприз любви

«В стране Суратской[126] есть большой приморский город Валаби[127]. Там жил богатый судовладелец по имени Грихагупта, состояние которого равнялось богатствам бога Куверы, владыки всех сокровищ. У него была дочь по имени Ратнавати. И вот какой-то молодой купец по имени Балабадр, возвратясь из путешествия из страны Мадумати[128] (стран мусульманских), взял ее замуж. Но в самую свадебную ночь, когда молодые остались наедине и он (сразу слишком резко) стал домогаться любовных наслаждений, она вспылила и отказала ему. Он же после того сразу почувствовал к ней отвращение. Он не захотел даже с ней встречаться и прекратил посещения дома ее родителей из стыда перед ними. Все уговоры его друзей не могли заставить его изменить эти отношения. Она же была несчастна, над ней издевались как свои, так и чужие, называя ее не Ратнавати, а Нимбавати, (что значит «колючка»). Прошло некоторое время, и она стала горько раскаиваться в своем поступке.

Однажды, когда она сидела в раздумье о том, какая ее ожидает судьба, пришла к ней старая монахиня, которую она любила, как мать, и принесла ей несколько оставшихся от приношения богам цветов. Перед ней наедине Ратнавати стала жаловаться на свою судьбу и рыдать. Слезы жалости показались также в глазах монахини. Она всякими способами старалась ее успокоить и спросила наконец о причине ее горя. Тогда та, стыдясь важности своего проступка, с усилием проговорила следующее: «Мать моя! Зачем мне все тебе рассказывать! Скажу только одно: если замужняя женщина несчастна, особенно женщина, дорожащая своей честью, то это для нее живая могила. Например, я: начиная с матери, все родные не смотрят на меня иначе, как с презрением. Сделай что-нибудь такое, чтобы они изменили свое отношение ко мне. Иначе я положу конец этому бесцельному моему существованию. Но, пожалуйста, не разглашай никому этой тайны, пока я еще жива». При этих словах она упала к ее ногам. Монахиня подняла ее, сама расплакалась и сказала: «Дитя мое! Не принимай таких внезапных решений. Я в твоем распоряжении. Пока я тебе буду нужна, я не буду служить никому другому. Если жизнь действительно до такой степени тебе опротивела, то ты можешь удалиться в монастырь и под моим руководством отдаться посту и молитве в целях достижения блаженства в будущей жизни. Ведь ясное дело, что твое несчастье есть результат какого-нибудь проступка, совершенного тобою в одном из прежних твоих перерождений. Иначе нельзя себе объяснить, что ты, будучи одарена такою красотою, такими нравственными качествами и столь благородным происхождением, тем не менее возбуждаешь чувство отвращения в своем муже! Но нет ли у тебя самой какого-нибудь плана для исцеления мужа твоего от вражды к тебе? Если есть, скажи мне. Ты ведь всегда была очень сообразительна».

Тогда она опустила голову и простояла несколько времени в неопределенном раздумье, затем вздохнула с глубоким и сильным чувством и сказала: «Матушка! Муж ведь единственное божество для жены, в особенности для верной жены. Поэтому нужно было бы сделать что-нибудь такое, что поставило бы меня в такое положение, чтобы я могла проявить полнейшее к нему послушание. (И вот, что я придумала.) Рядом с нами живет купец (по имени Нидипатидатт); по благородству своего происхождения, по своему богатству, по своей близости ко двору он превосходит всех старейшин города. Его дочь по имени Канакавати очень походит по внешности на меня, она — моя подруга, очень мне преданная. С нею вместе, разодевшись вдвойне лучше против обыкновенного, мы расположимся на верхней террасе их дома. Ты же постарайся как-нибудь привести к этому дому мужа моего, сказав, что мать моей подруги очень хочет его видеть. Когда он вместе с тобою подойдет к самому дому, то я представлюсь как будто заинтересовавшейся и заигрывающей с ним и брошу в вашу сторону мячом. Ты его поднимешь, отдашь ему в руки и скажешь: «Сын мой! Это Канакавати, подруга твоей жены, дочь главы здешней гильдии купцов, которого зовут Нидипатидатта. Она страшно осуждает тебя за твою историю с Ратнавати, находит, что ты безжалостен и непостоянен. Поэтому этот мяч есть вещь, принадлежащая врагу, и ты обязан ее вернуть». Услышав это, он, наверное, поднимет голову кверху и, увидав меня, примет меня за мою подругу. Когда я, подняв кверху сложенные ладони, буду просить его вернуть мяч, он вернет его после многократных моих просьб; при этом некоторый интерес ко мне (западет в его сердце). После такого начала страсть его будет развиваться, и тогда нужно будет устроить дело так, чтобы он назначил мне свидание и, взяв меня с собою, бежал в другую страну».

Монахиня радостно одобрила этот план и стала приводить его в исполнение. В результате Балабадр был проведен за нос старой монахиней и, будучи убежден, что имеет дело с Канакавати, ночью, в непроглядную тьму, взяв ее вместе с ее драгоценностями, деньгами и украшениями, бежал из города. Монахиня же стала распространять слух, будто Балабадр ей накануне сказал: «Я был неправ в том, что без основания бросил Ратнавати, оскорбил ее родителей и не слушался советов моих друзей. Теперь, если я вновь с ней сойдусь, мне будет стыдно оставаться в том же городе». — «Наверно, он увел ее в другое место. Впрочем, все скоро разузнается!»

Слух такой дошел до ее родни, и она не стала делать особых усилий, чтобы ее найти. Ратнавати по пути наняла служанку, которая несла дорожный провиант и прочее имущество. С нею вместе они прибыли в город Кетак[129]. (Тут Балабадр занялся торговлей. Будучи по природе) ловким купцом, он, начав с незначительным капиталом, в скором времени нажил большое состояние и занял положение в числе первейших граждан города. Дело его требовало большого количества служащих, которые все жили в его доме. Однажды он сильно выбранил ту служанку, с которой они впервые прибыли в этот город. «Ты не работаешь, — кричал он, — воруешь на глазах и дерзишь!» В прежнее время она пользовалась доверием своих хозяев и знала тайну, (заставившую их переехать в этот город). Теперь она рассердилась и стала разглашать ее отчасти и (на стороне). Слух о ней дошел и до начальника городской полиции, человека корыстного. Он явился в совет городских старейшин и стал перед ними выказывать сильное возмущение. «Этот Балабадр — преступник! Он украл и увез Канакавати, дочь Нидипатидатта, и после того поселился в нашем городе! Следует конфисковать все его имущество, и нечего вам возражать против конфискации!» Балабадр перепугался, но Ратнавати его успокоила. «Не бойся, — сказала она ему, — скажи, что это вовсе не Канакавати, дочь Нидипатидатта, это — Ратнавати, родом тоже из Валаби, дочь Грихагупта. “Я взял ее с согласия ее родителей и женился на ней законным путем. Если вы мне не доверяете, пошлите разведчика к ее родителям”». Балабадр так и сказал. Гильдия местных купцов за него поручилась. Он оставался на свободе до тех пор, пока Грихагупт не получил письма из города Кетака и не узнал из него о случившемся. Тогда он прибыл в этот город, был весьма обрадован (согласием, установившимся между) его дочерью и зятем, и увел их обратно (в родной город). Увидев, таким образом, что он принимал Ратнавати за Канакавати, Балабадр, однако, не изменил своего к ней отношения, и оказалось, что он очень любит ее. Оттого я и говорю: “Любовь есть какой-то каприз воображения”».

После этого демон-людоед спросил меня про историю Нитамбавати, и я стал ее рассказывать.

Пройдоха

«В Сурасенском царстве[130] есть город, называемый Матура. Там проживал некий молодой человек благородного происхождения, большой любитель продажных женщин и всяких художеств. В делах своих друзей он любил на свой риск затевать и разжигать всякие ссоры, и потому беспощадная молва наложила на него прозвище Калахакантак, то есть «Заноза». Однажды ему случилось увидать в руках приезжего художника картину. На ней изображен был портрет молодой женщины. Достаточно было одного взгляда на этот портрет, чтобы свести с ума нашего Калахакантака. Тогда он обратился к художнику с такими словами: «Любезный друг! Мне представляется тут (в чертах написанной тобою женщины) какое-то противоречие. Такие формы редко встречаются между женщинами хорошего класса, между тем манеры указывают на благородство происхождения. Цвет лица бледен, но тело такое, что оно, очевидно, не испытывало счастья слишком усердных любовных наслаждений. Выражение лица у нее гордое, недоступное. Между тем муж ее не находится в отсутствии. Она не носит волос, заплетенных в одну косу, и прочих отличий жены, ожидающей возвращения мужа. Кроме того, у нее на боку я вижу вот этот знак — (след ногтей от недавних объятий). Поэтому это должна быть замужняя женщина, жена какого-нибудь старика-купца, не очень хорошо сохранившегося. Она страдает физической неудовлетворенностью. У тебя большой талант. Ты писал (не шаблонно), писал, что видел (реалистически)». Тот поблагодарил его и сказал: «Это правда. Когда я был в городе Уджаини, столице царства Авантийского, я встретил там жену богатого купца Анантакирти. Ее звали Нитамбавати, то есть «Обладательница красивых форм», что и соответствовало действительности. Я был поражен ее красотой и потому написал ее портрет».

Услышав это, он сразу воспылал к ней страстью и, захотев непременно ее увидеть, переехал жить в Уджайни. Выдав себя за прорицателя, он под этим видом проник в ее дом и увидал ее. После того любовь еще сильнее забушевала в его сердце. (Но так как нужно было жить в чужом городе), он попросил у городского совета старейшин места сторожа на кладбище и получил его. Тут в его пользу поступали саваны, в которые бывали завернуты мертвые тела, и другие (кое-какие доходы), которые он стал преподносить одной монахине по имени Архантике. Через ее посредство он сделал тайное предложение Нитамбавати (изменить своему мужу). Но она была этим возмущена и резко отказала. Узнав к тому же от монахини, что она честная женщина и что соблазнить ее будет не легко, он тайком стал наставлять свою посланницу: «Сходи еще раз к этой купчихе и, когда ты останешься с ней наедине, скажи ей, что такому человеку, как я, дорого только спасение души. — «Он видит все недостатки мирского бытия и проводит все свое время в сосредоточенном размышлении. Возможно ли, чтобы такой человек стремился заставить верную жену забыть о своем долге? Какая несообразность! Он хотел только испытать тебя. Он знал, что ты очень богата, божественно красива и молода, и он хотел лишь узнать, доступна ли тебе измена, которую другие женщины в твоем положении совершают легко. Я очень рада, что ты оказалась такою непорочною. Но теперь я желала бы видеть тебя имеющею потомство. Между тем муж твой одержим каким-то злым духом, он чахоточный, слабый, не способен произвести потомство. Никогда ты не будешь иметь детей, если не употребишь каких-нибудь средств для исцеления его. Поэтому прошу тебя сделать следующее. Приходи тайком в сад. Я же приведу туда колдуна, знающего заговоры. Не открывая ему вовсе своего лица, ты положи одну ногу ему на руку, и он ее заговорит. Тогда ты сделай вид, что ты разнервничалась от желания любви, и ударь этой ногой твоего мужа в грудь. После этого в нем мощно разовьется самый основной сок жизни, и это сделает его способным произвести здоровое потомство. И будет он тогда ухаживать за тобой, как за богиней. Опасности же туг никакой быть не может». — Когда же ты ей это скажешь, она, наверное, согласится. Ночью ты проведешь меня в сад, а затем приведешь туда и ее. Если ты все это исполнишь, то окажешь мне этим большую услугу».

(Монахиня сходила к Нитамбавати и) заставила ее согласиться (с предложенным планом). В высшей степени обрадованный Калахакантак проник в следующую же ночь в сад, куда старанием монахини была приведена Нитамбавати. И вот в тот момент, когда он дотронулся до ее ноги, он быстро сорвал с нее золотой браслет и слегка царапнул ее ножом у основания ее ляжек. Затем он убежал с величайшей поспешностью. Тогда она основательно перепугалась, стала упрекать себя за глупое поведение, а монахиню была готова растерзать. Рану ей пришлось обмыть тут же в домашнем пруду и перевязать тряпкой. Под предлогом, что он трет ей ногу, она сняла золотой браслет и с другой ноги и пролежала в уединении три или четыре дня, не вставая с постели.

Между тем этот пройдоха пришел с ножным браслетом, который был им сорван, к Анантакирти и предложил ему купить его. Но тот, увидев его, сказал: «Да ведь это браслет моей жены! Каким образом попал он к тебе?» — и, не получая никакого ответа, стал настойчиво повторять тот же вопрос. Наконец он ответил определенно, что даст требуемое указание только в присутствии (членов) купеческой гильдии. Тогда Анантакирти велел жене прислать оба своих ножных браслета. Она же, сгорая от стыда и смущения, отвечала: «Сегодня ночью я вышла в сад, чтобы освежиться, и там потеряла один из браслетов, который очень слабо держался на ноге. Я его искала и днем сегодня, но не могу найти. Но вот другой». С этими словами она бросила ему оставшийся золотой браслет.

Тогда Анантакирти, представив его (в качестве доказательства), обратился в купеческое собрание. Вызванный туда шельмец отвечал на допрос очень почтительно следующее: «Вам ведь известно, что я по вашему же назначению караулю кладбище отцов ваших и живу с дохода от этой должности. Предполагая, что воры, боясь встретить меня днем, могут прийти ночью (обокрасть и потом) сжечь мертвые тела, я иногда ночую на кладбище. И вот намедни я увидел женщину в черной одежде, которая силилась стащить с костра наполовину обгоревшее мертвое тело. Предполагая в ней воровку, я ее схватил. Она сопротивлялась, и тут в суматохе я случайно задел ее кинжалом по ляжке выше колена. Соблазненный ценностью (золотых браслетов на ее ногах), я сорвал один из них. Когда это случилось, она быстро убежала от меня. Вот откуда у меня браслет! Решение же моей участи в ваших руках!»

Обсудив это дело, собрание единогласно решило, что она ведьма. Муж изгнал ее из дома. Она (скиталась без пристанища), сильно горевала и решилась наконец умереть. Привязав себе на шею веревку, она ночью пришла на то самое кладбище, где караульщиком был пройдоха Калахакантак. Тут он удержал ее и стал лестью склонять ее на свою сторону. «Красавица, — говорил он, — твоя краса свела меня с ума. Чтобы овладеть тобою, я через посредство монахини придумывал всякие планы. Но ни один не удался. Тогда я наконец прибег к этому способу. Иного исхода у меня не было. Прости меня, твоего покорного раба. Пока я жив, ты будешь единственной моей женой». При этих словах он несколько раз падал к ее ногам, всячески старался примирить ее с собой, и, так как иного выхода не было, она ему подчинилась.

Вот почему я отвечал тебе: “Находчивость спасает из трудного положения”».

Заключение

Выслушав эти рассказы, демон-людоед преклонился передо мною. В этот самый момент попадали с неба жемчужины величиною в вполне развившуюся почку лотоса вместе с каплями воды. «Что это такое?» — подумал я и поднял глаза кверху. Я увидел другого демона, который тащил отбивавшуюся от него какую-то женщину. «Как смеет этот бесцеремонный демон тащить к себе женщину против ее воли?» — С этой мыслью (я хотел освободить ее), но, не будучи в состоянии подняться на воздух и не имея оружия, (ничего не мог поделать и только) сокрушался. Но союзником мне явился первый демон-людоед. Он крикнул ему: «Стой, стой! Куда ты ее тащишь?» Ругаясь, поднялся он на воздух и схватился с ним. Тот, рассвирепев, забыл о женщине, которую держал в руках, и выронил ее. Я же смотрел вверх, распростер руки и поймал ее, когда она летела с неба на землю, как пучок цветов с райского дерева. Закрыв глаза, она дрожала. Я держал ее, ощущение соприкосновения со мною приятно поразило ее, и содрогание пробежало по всему ее телу. Не выпуская ее из рук на землю, я стоял. Между тем оба демона стали наносить друг другу удары камнями, поднятыми на вершине горы, и целыми деревьями, вырванными там же вместе с корнями. Наконец ударами кулаков и ног они умертвили друг друга. Тогда я положил свою ношу на берегу озера на самое мягкое, песчаное место и подостлал под нее нарванные тут же цветы. Внимательно и с интересом рассмотрев ее, я узнал в ней царевну Кандукавати, единственную страсть моей жизни. Я принялся ее успокаивать. Она вскользь на меня посмотрела и узнала меня.

Тогда она сказала: «Владыка мой! Как только я впервые увидала тебя на том Празднике мяча, во мне вспыхнула любовь к тебе, а затем моя Чандрасена рассказами о тебе утешала меня. Когда же я узнала, что ты был брошен в море по приказу Бимаданвана, преступного моего брата, я тайком от подруг и служанок покинула дом и пришла в городской парк, чтобы там покончить с собой. Там (увидал меня и) влюбился в меня этот противный демон. Когда я в испуге отвергла его предложения и хотела бежать, он побежал за мной и схватил меня. Но вот тут, (к счастью), он прикончил свои дни. Я же по воле судьбы упала как раз к тебе на руки, в руки того, кто является владыкой жизни моей! Спасибо тебе!»

Выслушав ее слова, я вместе с ней покинул берег и сел на корабль. Корабль отчалил, ветер был попутный и прибил нас к самому городу Дамалипта. Мы без труда спустились на берег. Тут встречены мы были плачем и воплем народным и услышали такие разговоры: «Тунгаданван, старый царь Сухмийский, потерял и сына, и дочь. Других детей у него нет. Поэтому он отправляется отсюда, чтобы на святом берегу реки Ганги путем голодовки покончить жизнь. Вместе с ним хотят умереть преданные ему городские старейшины, у которых нет теперь другого царя!» Но я (пришел к царю), рассказал ему все, что случилось, и вручил ему обоих его детей. Властитель Дамалипты был очень обрадован и сделал меня своим зятем. Его сын был мне подчинен. По моему приказу он перестал и думать о Чандрасене, она как бы для него умерла, и Кошадас на ней женился. После всего этого я явился сюда (с войском), чтобы оказать союзническую помощь царю Синхаварману, и тут переживаю радостный праздник, так как вижу тебя, моего владыку!

Выслушав это, царь Раджавахана сказал: «Удивительна твоя судьба, но и дела твои хороши и сообразны с обстоятельствами». Затем он улыбнулся, причем показал свои белые зубы, и обратил свое веселое, открытое лицо на Мактрагупта. Но у того приключилось несчастье с губами. В порыве страсти его любимая супруга укусила их, и он, страдая, слегка прикрыв лотосоподобной рукой лицо свое, стал рассказывать свои приключения, избегая при этом произносить губные звуки.

Глава седьмая

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАНТРАГУПТА

О сын царя царей! Я также стремился разузнать о твоей судьбе, после того как ты через отверстие в земле спустился в подземное царство. Случайно как-то раз я забрел в страну Калинга[131]. Там, в некотором отдалении от главного города, есть особое кладбище, где происходит сожжение тел умерших горожан. Возле него, под большим лесным деревом, я устроил себе на земле ложе из свежих, сочных его побегов, присел и, когда сон стал смежать мои глаза, лег спать. Спустилась тьма, как шапка волос на голове черной ночи. Задвигались ночные тени. Закапала роса. Все существа попрятались по своим обиталищам. Установилась очень холодная ночь, и вдруг, когда сон уже стал ласкать мои глаза, внимание мое привлек к себе дошедший до моего слуха шепот, раздавшийся посреди чащи лесных ветвей. Перешептывались между собою страшно перепуганные лесной демон и его супруга. «Как смел, — говорили они, — этот волшебник, эта негодная дрянь, помешать нам и давать нам поручения в то время, когда мы оба, мучимые неудержимой страстью, собирались наслаждаться взаимной любовью. О, пусть явится кто-нибудь другой, человек ничем не ограниченной силы, и сокрушит волшебную силу этого негодного кудесника». Когда я это услышал, во мне разгорелось любопытство. «Что это за волшебник, — подумал я, — какая у него сила? Какое поручение будет исполнять этот демон?» Я встал и пошел в ту сторону, куда отправился демон.

Пройдя некоторое расстояние, я увидел какого-то человека, тело которого было густо увешано дрожавшими на нем, сделанными из человеческих костей украшениями. Вместо благовонной мази оно было покрыто древесной золой. На голове у него была шапка зигзагообразно сплетенных волос. Возле него горел огонь. Он вспыхивал языками пламени, по мере того как им охватывались все новые поленья разной породы дров. Казалось, то сверкали глаза лесных демонов во тьме лесной чащи. Левой рукой волшебник все время бросал в огонь производившие треск масличные семена сезама; горчицы и другие. Перед ним стоял демон с руками, сложенными в просительной форме, и говорил: «Скажи, что делать! Отдай приказания!» И он — злодейская душа — приказал следующее: «Ступай на женскую половину царского дворца и доставь сюда из ее спальни царевну Канакалеку, дочь Кардана, царя Калингского».

Демон немедленно исполнил приказание и (доставил царевну). Она страшно дрожала, рыдания раздирали ей горло, сердце трепетало в отчаянии, беспрестанно вскрикивала она: «О мой отец! О моя мать!» Венок цветов на ее голове завял и рассыпался, рубашка была изорвана. Схватив ее за пышные волосы, волшебник поднял наостренный на камне меч и хотел уже отсечь ей голову, но в этот момент я вырвал из его рук этот самый меч и отрубил им его же голову. Я спрятал ее вместе с шапкой волос в дупле росшего вблизи старого большого дерева.

Увидав все это, демон был страшно обрадован. Он как бы исцелился от большого горя и рассказал следующее: «О благородный ариец! Мне до такой степени досаждала эта дрянь, что сон никогда и не прикасался к глазам моим. Он грозил мне, пугал, давал неисполнимые поручения! Поэтому ты, (убив его), совершил самое благое дело, ты показал себя источником всякого добра. В благодарность за то, что ты отправил этого негодяя в подземное царство бога Ямы, чтобы он там испытал адские пытки, за это я с радостью исполню какое-нибудь твое поручение. Ты одновременно источник и милосердия, и беспредельного мужества! Приказывай! Нечего терять время!»

Тогда я дал ему такое поручение. Я сказал: «Друг мой! (То, что я сделал, — пустяк, благодарности за это никакой не нужно!) Такое уж правило поведения всех порядочных людей. На какой-нибудь пустяк они не обратят никакого внимания. Но если ты против этого ничего не имеешь, то, прошу тебя, доставь царевну домой. Она не заслужила своих мучений. Между тем стройное тело ее согнулось, как насильно изогнутый шест. Недостойный волшебник этот страшно ее измучил! Другого поручения у меня для тебя нет! Не чем иным, как исполнением этого дела, ты не можешь так обрадовать мое сердце».

Когда царевна услышала это, ее глаза забегали, — ее большие, как бы вплоть до голубого лотоса, заложенного за вершину уха, растянутые глаза. Она смотрела ими несколько вкось и исподлобья. Нежные брови ее, красиво изогнутые, как лук дельфинознаменного бога любви, заколебались грациозно и томно, как две танцовщицы на сцене ее лба. Покрасневшая поверхность ее щек дрожала. И стыд, и страсть боролись в ней и попеременно ею овладевали. Отвернув в сторону лотосоподобное лицо свое, она кончиком ноги, на которой блестели, как лучи луны, закругленные ногти, (нервно) царапала землю. Ее розовые, как кончики побегов, уста заколебались. Слезы радости лились потоком из ее глаз. Как масса капель мелкого дождя, они, падая на ее грудь, размазывали красную сандаловую мазь на ней. Однако ее как бы высушивал легчайший ветерок ее дыхания, исходивший из глубины ее уст и быстро скользивший прямо в сердце, как ловко попадающая в цель стрела бога любви. При этом она показывала ряд белых зубов, которые испускали как бы волны белого света. Голосом, сладостным, как пение кукушки, она проронила следующие несвязные слова:. «О благородный ариец! Зачем ты вырвал меня из рук смерти, чтобы бросить в море любви, где гуляют, приводимые в движение ветром страсти, волны муки любовной? Прими меня хотя бы за пылинку на лотосоподобных ногах твоих! Я припадаю к твоим стопам! Если у тебя есть (хоть капля) сострадания ко мне, то сделай отличие между мною и обыкновенным просителем, (приходи ко мне!) Если же ты боишься, что тайна на женской половине нашего дворца не будет сохранена и присутствие там для тебя представляет опасность, то этого нет. Подруги мои и служанки в высшей степени мне преданы. Они уж постараются о том, чтобы никто об этом не узнал».

Тут бог любви натянул тетиву своего лука до самого уха и безо всякой жалости ударил мне стрелой прямо в сердце. Я оказался закованным в черные железные цепи ее вкось на меня бросаемых взглядов. Тогда я посмотрел в лицо демону и сказал ему: «Если я не исполню того, что мне предлагает эта, обладающая правильно закругленной формой седалища красавица, то бог любви, дельфинознаменный, моментально приведет меня в ужасное, неописуемое состояние. Поэтому доставь меня вместе с этой, имеющей глаза молодой лани царевной в ее дворец!»

Ночной демон так и сделал, и я был доставлен им в жилище царевны, которое (своими высокими, светлыми теремами) блистало, как масса серых осенних облаков. Там я некоторое время постоял в указанной ею комнате и все время устремлял свои глаза в сторону ее лица, которое (освежало меня), как свет луны. Подруги ее спали безмятежно, но она легким толчком руки разбудила некоторых из них и предупредила их о том, что произошло. Те подошли ко мне, поклонились мне в ноги и шепотом, с глазами, затуманенными потоком слез, начали говорить, так что, казалось, зажужжали пчелы, сидевшие на кончике тычинок тех цветов, из которых были сплетены венки на их головах: «О благородный ариец! — говорили они. — Твоя мужественная энергия превосходит силу света самого солнца. Только благодаря тому что царевна наша попалась тебе на глаза, только поэтому избегла она смерти. Перед священным жертвенником, на котором горит огонь любви, она отдана тебе в жены наивысшим из первосвященников — богом любви. О ты, обладающий лотосоподобными глазами! (Надейся на) ее сердце! Оно постоянно и твердо, как каменное подножие алмазной скалы. Укрась его удивительной драгоценностью — центральным большим самоцветным камнем любви твоей! Пусть ее высокая грудь исполнит свое назначение, подвергаясь крепким объятиям достойного мужа». После этих в высшей степени любезных слов ее подруг цепи любви, которые сковали мое сердце, стали связывать меня гораздо крепче. Она отдала свое тело в мою власть, и я насладился ею.

Но вот по прошествии некоторого времени (наступила весна). В это время сердца людей, живущих далеко от своих возлюбленных жен, томятся от разлуки. Подобно тому как на лбу у людей красуется прелестный значок касты, нарисованный сандаловой краской, так на фоне лесов стало выделяться цветущее дерево тилака[132], и жадные пчелы, летая по его цветам, до истощения использовали на них густую цветочную пыль. Подобно тому как царь имеет желтый зонт как знак своего достоинства, так и веселый бог любви является в эту пору в сопровождении совершенно распустившихся желтых цветов карникара[133]. Дует южный ветер со стороны Малабара и своими порывами срывает с манговых деревьев цветочные почки вместе с сидящими на них пчелами. Подобно тому как музыка на войне указывает на начало сражения, так и увлеченные сладостным пением кукушки влюбленные женщины готовы были приступить к бою любви. В сердцах даже скромных девушек поселялась страсть, заставлявшая их забыть о стыде. Подобно тому как учитель, танцуя, заставляет стройные тела женщин исполнять разнообразные грациозные пляски, так свежий ветер, скользивший по сандаловым рощам Малабара, приводит тогда всякого рода вьющиеся лианы в красивое колебание. В такое время царь Калингский вместе со штатом своих жен, вместе с дочерью, а также вся городская знать переселились на берег моря и там в лесу в течение тринадцати дней (полумесяца) весело проводили время, увлекаясь всякими удовольствиями. (В этом лесу веяло прохладой), так как лучи солнца своею массой в него не проникали, согнувшиеся лианы, по которым летала масса пчел, своими конечными почками касались берега, а прибой волн морских обдавал его настоящим дождем из капель морской воды. Здесь царь отдался всецело своей страсти и удовольствиям, (всякие дела были оставлены), пение, музыкальные представления и собрания непрерывно следовали одно за другим, чувственные игры со множеством женщин увлекали его своим безудержным проявлением страсти.

Однако этим удобным случаем не замедлил воспользоваться царь Андрский[134], Джаясинх. Он неожиданно подплыл на кораблях с большим войском и взял паря Калингского в плен вместе с его женами. Была также уведена в плен вместе с подругами моя возлюбленная Канакалека с испуганно бегавшими глазами. Меня стал жечь огонь неудовлетворенной страсти. Я перестал даже думать о пище, думал только о ней, тело мое (исхудало, и я) стал выглядеть очень плохо. Мне в голову приходили такие мысли: «Попала в плен дочь царя Калингского, вместе с отцом и матерью она в руках врага. Царь Андрский не устоит перед ней и, наверное, захочет взять ее в жены. Она же на это не пойдет. Она немедленно примет яду и умрет. А если это случится, то бог любви и мне не даст оставаться в живых. Какой может быть из этого выход?»

В это время случилось мне увидеть одного брамина, прибывшего из столицы Андрского царства. Я от него услыхал такой рассказ: «Натешившись над пленным царем путем оскорблений и пыток, Джаясинх намеревался убить его, но, когда рассмотрел его дочь Канакалеку, в нем вспыхнула к ней страсть, и он оставил царя Кардана в живых. Царевна же эта стала одержима каким-то бесом и не выносит присутствия мужчины. Чтобы изгнать беса, царь пригласил целое собрание волхвов, но результата никакого не получилось!» Это известие обнадежило меня, (и я поступил следующим образом). Я вернулся (к кладбищу), возле которого я прятал в дупле старого дерева снятую с убитого мною волшебника шапку волос, взял ее, надел на себя, устроил себе одежду, сшитую из старых тряпок, покрывавшую все тело, (приобрел таким образом внешний вид странствующего учителя-волшебника) и пригласил к себе нескольких учеников. Они были мною весьма довольны, потому что я всякими чудесами сильно привлекал к себе сердца населения и получал от него пищу, прислугу и прочее.

Постепенно продвигаясь, я в несколько дней достиг столицы Андрской. В некотором от нее расстоянии находится большое озеро, по величине напоминающее море; на нем красуются вереницы водяных птиц, стаи гусей пожирают на нем массу лотосовых листьев, из них выпадают кусочки белых цветов лотоса, которые придают водяной поверхности серо-пестрый оттенок. В лесу, на берегу этого озера, я расположил свой стан. Я искусно обманул все население города, привлекая его сердца на свою сторону разными деяниями, рассказы о которых распространялись моими учениками. Повсюду обо мне люди стали говорить так: «Аскет, спящий на земле, который расположился станом в дремучем лесу на берегу озера, знает наизусть все священное писание, вместе с тайным, мистическим учением и шестью вспомогательными науками. Всякий, какие бы и сколько бы наук он ни изучал, может от него получить окончательное выяснение их смысла. Ложь никогда не касалась его уст. Он воплощенное милосердие. Если к нему обратиться и теперь же от него получить посвящение на какое-нибудь дело, то успех надолго обеспечен. Если взять из-под ног его несколько пылинок земли и посыпать ими свою голову, (то это исцеляет любую болезнь). Не одна опасная болезнь у многих больных, когда с нею не мог справиться ни один врач, была исцелена этим путем. Если обмыть голову водою, в которой он мыл свои ноги, то моментально исцеляются одержимые бесами, изгнать каких не могло искусство всех врачей. Вообще определить пределы его сверхъестественных сил нет никакой возможности. И притом в нем нет ни малейшей гордости!»

Такая молва, передаваясь из уст в уста многими людьми, обратила наконец на себя внимание царя, который страшно хотел изгнать того беса, каким была одержима царевна Канакалека. Он стал ежедневно посещать отшельника-мудреца, относился к нему с величайшим благоговением и, стараясь привлечь на свою сторону учеников его, раздавал им подарки. Улучив удобный момент, он потихоньку стал просить об исполнении своего заветного желания. Я крепко задумался и (затем) дал ему понять, что мне явилось прозрение того, (как ему помочь). Бросив на него испытующий взгляд, я сказал: «Друг мой, ты совершенно прав, прилагая к этому делу такое старание. Эта царевна — настоящая жемчужина, на ее теле собрались вместе все счастливые предзнаменования. Получить ее в жены — это лучшее средство добиться владычества надо всей землей. Как земля ограничена поясом молочного океана, так и она украшена пышными ляжками и молочными грудями. Как на земле блещут Ганга и тысячи других рек, так и тело ее увешано нитями жемчуга. Но бес, во власти которого она находится, не допускает того, чтобы какой-либо врач освидетельствовал эту красавицу, глаза которой красивы, как грациозный цветок голубого лотоса. Поэтому подожди тут три дня. За это время я постараюсь исполнить твое дело». Царь обрадовался этим словам и ушел домой. Я же каждую ночь, в то время когда скрывалась луна, когда все десять стран горизонта[135] как бы пропадали в сплошной массе темной пыли и взоры всех людей были скованы сном, выходил на берег озера вблизи места священных омовений и с большим трудом копал там в сплошной береговой полосе яму, спрятавшись в которой можно было незаметно нырнуть из нее в воду. (Оканчивая к утру работу), я плотно обкладывал отверстие ямы камнем и кирпичом, чтобы не обратить внимание людей на эту часть берега, и, когда считал, что это достигнуто, умывал свое тело, купаясь поутру в озере. Затем я молился тысячесветному солнцу, тому солнцу, которое превращалось как бы в большую драгоценность посреди жемчужной нити, состоявшей из вереницы ночных планет, которое было единственным тигром, способным уничтожить свирепого слона ночной темноты, которое было единственным танцовщиком, способным красиво танцевать, как на сцене, на высочайшей вершине горы Сумеру[136], которое было единственным морским животным, способным плыть по сильным волнам океана небес, — солнце, лучи которого были в это время красноваты, потому что через них просвечивала красноватая благовонная мазь, покрывавшая тело Восточной Стороны[137], этой супруги тысячеглазого бога Индры (живущего на востоке). Я собирал горсточку цветов красного лотоса и бросал их, как дар, этому солнцу, затем возвращался в свое жилище и засыпал.

Прошло три дня. (К вечеру) явился ко мне царь. Вечернее солнце горело таким же красным светом, как красный песок, из которого состоит поверхность вершины Горы Заката. Казалось, в образе женщины предстала вечерняя заря и выставила напоказ одну из круглых грудей своих, выкрашенную красной сандаловой мазью. Казалось вместе с тем, что она — эта женщина, — желая хорошенько помучить ревностью дочь Гималаи[138], супругу Шивы, слилась с воздушным пространством, которое ведь составляет одно из тел бога Шивы.

Царь поклонился мне в ноги, и лучи, исходившие из ногтей на моих стоявших на земле ногах, покрыли его диадему. Затем он встал и просительно сложил ладони рук своих. Я же стал его поучать: «К счастью, — сказал я, — я нашел способ достичь желанной цели! На этом свете, однако, успех не венчает усилий того, кто не обладает энергией. Но если люди не беспечны, они всегда держат в своих руках собственное счастье. Действительно, твое необыкновенно благочестивое, ничем не запятнанное поведение, твое благоговение ко мне и полет, который ты мне оказываешь, — все это привлекло к тебе мое сердце. Ради тебя я сообщил этому озеру такие силы (и такое устройство), что сегодня же здесь исполнится желание твое. Сегодня же ночью, как только настанет полночь, тебе надлежит погрузиться в его воды и затем, нырнув, удерживаться под водой так долго, насколько у тебя хватит сил удержать дыхание внутри. Когда ты спрыгнешь в воду, то группы лотосов погрузятся в воду и, придя в движение, кончиками своих крепких стеблей обеспокоят спящих гусей. Те, испугавшись, подымут беспорядочный крик. Люди на берегу станут прислушиваться, но тотчас же они убедятся, что могли слышать только плеск воды. Когда же он утихнет, ты вынырнешь, мокрый, с покрасневшими глазами (и настолько изменив благодаря силам, мною озеру сообщенным), свой внешний вид, что весь народ не нарадуется, смотря на тебя, и бес, (засевший в молодой царевне), не будет в состоянии выдержать твоего присутствия. Сердце же царевны моментально окажется связанным крепчайшими цепями любви и не будет в состоянии переносить твоего отсутствия. Вместе с такой женой перейдет в твои руки господство надо всей землей, враги твои будут сметены, и на них не нужно будет обращать большого внимания. Подумай! Дело это верное, опасного ничего нет. Если хочешь, обсуди это вместе с министрами, ум которых закален знанием многих наук, а также со всеми теми, кто желает тебе добра. Вели прислать сотню людей с сетями, столько же преданных тебе надежных людей, и пусть они исследуют озеро под водою. В тридцати саженях от берега нужно внимательно расставить военный караул. Ведь — кто знает? — враги твои могут пожелать воспользоваться удобным случаем и что-нибудь предпринять!»

Этот план пришелся царю весьма по вкусу. И министры не могли усмотреть в нем ничего опасного. Решив, с другой стороны, что намерение царя, возбужденное его сильной страстью к царевне, остается совершенно непоколебимым, они не возражали. Увидев, в каком положении дело, и зная, что царь весьма твердо решил осуществить все это, я ему сказал: «О царь! Я прожил тут, в твоем народе, довольно долго. Долгое пребывание на одном месте, однако, не одобряется в нашей среде. Поэтому, когда я исполню то дело, ты меня более не увидишь. Я не мог уйти, не сделав чего-либо для тебя за гостеприимство, которым я пользовался в твоем царстве. Это не было бы прилично арийцу, человеку благородного происхождения. Вот причина, почему я так долго прожил в этой стране. Теперь это сделано. Поэтому ступай домой, выкупайся в подходящей, приятно надушенной воде, надень венок из белых цветов, умасти свое тело, раздай браминам подарки сообразно твоему состоянию и приходи сюда. Пусть путь твой освещают тысячи насыщенных растительным маслом факелов, которые, пылая, уничтожат густую ночную тьму. Здесь ты приложи старание к достижению твоей цели». Царь, выражая свою признательность, сказал: «Достижение это не будет достижением, если оно будет сопряжено с твоим отсутствием. Мне тяжело твое равнодушие! За что ты меня покидаешь, когда я ничего дурного тебе не сделал? Возражать, однако, против слов таких высочайших авторитетов, как ты, я не могу!» Сказав это, он пошел домой, чтобы сначала взять ванну. Пошел также и я и, среди ночного безлюдья, спрятался в яме на берегу озера. Когда наступила полночь, царь поступил так, как ему было указано. Расставил в разных местах стражу, а приведенным людям велел сетями выловить из озера все, обо что он мог оцарапаться. Тогда, не имея никаких опасений, он легко и свободно нырнул в воду. Пока он, с распущенными волосами, зажав отверстия носа и ушей, держался на дне озера, на глубине нескольких аршин, я с ловкостью дельфина весьма плавно подплыл к нему, охватил его горло мочалкой и стал безжалостно наносить ему удары руками и ногами, как будто самая свирепая смерть колотила его с величайшим ожесточением. В один момент он стал недвижим. Тогда я притащил тело его к моей яме и спрятал его там, а затем вышел из воды.

Собравшаяся вокруг меня военная охрана не могла прийти в себя от удивления по поводу перемены, происшедшей во внешности своего царя. Я воссел на слона и в сопровождении блестящей свиты, украшенный белым зонтом и всеми прочими знаками царского достоинства, поехал (во дворец) по главной улице, причем дорогу мне уступал испуганный народ, разгонявшийся стражниками посредством весьма свирепых палочных ударов. Всю ночь (я не сомкнул глаз), сладость любви отгоняла от глаз моих сладость сна. Когда же утром показалось солнце и взоры всех людей обратились к нему, — солнце, напоминавшее голову слона, хранителя восточной стороны горизонта[139], намазанную красным лаком, солнце, похожее на драгоценное зеркало для небесных жен бога Индры, — тогда я встал, совершил все утренние обряды (и созвал совет министров). Восседая на царском троне, украшенном рядом драгоценных каменьев, испускавших массу лучей, я обратился к сидевшим вблизи помощникам, которые оказывали мне все должные знаки почтения, но сидели, как бы скованные ожиданием чего-то неизвестного, со следующими словами: «Смотрите, какими силами обладают святые! Этот аскет сверхъестественною силою своею сообщил озеру, на котором до сих пор лишь цвели лотосы и радостно жужжали пчелы, такое сверхъестественное свойство, что оно создает новое тело, гораздо более красивое, чем прежнее, столь же прелестное, как лист лотоса (на водяной поверхности). Пусть отныне все атеисты поникнут от стыда головою! Пусть будут сегодня устроены в разных местах города народные увеселения с пением и танцами в честь истинных богов, в честь Шивы, несущего луну на своей голове, в честь Ямы, владыки подземного царства, в честь Вишну, восседающего на лотосе, и в честь других богов. Пусть все нуждающиеся подойдут к этому дворцу нашему и получат тут же богатства, которые будут в состоянии избавить их от нужды!» Вне себя от восторга, те несколько раз прокричали: «Слава тебе, владыка мира! Пусть слава твоя распространится по всем десяти странам горизонта и затмит славу первородного царя людей!»[140] Затем они исполнили то, что им было приказано.

После того однажды ко мне зашла по какому-то делу молоденькая Шашанкасена, подруга моей возлюбленной, которая заменяла ей сестру. Оставшись с ней наедине, я спросил ее, не видала ли она меня когда-нибудь ранее? Она взглянула на меня, (сразу узнала), и сердце ее исполнилось величайшей радости. Она улыбнулась, и на ее белых зубах стали как бы грациозно играть лучи света; красиво согнутой рукой она прикрыла губы. Слезы радости потекли из ее глаз и испортили их, размазав мазь, (которою они были подведены). Сложив ладони, она сказала: «Прекрасно узнаю тебя, если только это не волшебное видение, вызванное каким-нибудь кудесником! Как это случилось, расскажи!» Она произнесла эти слова шепотом, не будучи в состоянии совладать с нахлынувшим на нее чувством. Я рассказал ей все целиком и через ее посредство доставил величайшую радость ее подруге. После этого я освободил из заключения царя Калингского, восстановив его в царском достоинстве. С его согласия я сочетался законным браком с его дочерью и сделался правителем соединенных царств Андрского и Калингского. Когда же царь Бенгальский подвергся нападению своего врага, я с большим войском поспешил ему на помощь. А когда случилось то, что я увидел здесь тебя, соединившегося уже с другими товарищами нашими, мое сердце исполнилось высокой радости от такого счастья.

(Когда Мантрагупт окончил), свет улыбки озарил губы царя Раджаваханы, и вместе с другими друзьями они стали восхвалять его необыкновенную ловкость. «Удивительно это твое превращение в великого мудреца. В этом случае действительно оказалось, что труднейшие посты и молитвы как будто дали результат! Но бросим шутки! Мы тут видим настоящую находчивость и настоящую смелость, которые приводят к наивысшему удовлетворению».

«Теперь тебе начинать», — сказал царь и бросил взор своих глаз, похожих на распустившийся лотос, на многоумного и ученого Вишрута.

Глава восьмая

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВИШРУТА

Затем он начал свой рассказ:

Царь, я также пустился странствовать по лесистой стране Виндья и наткнулся на одного мальчика лет восьми от роду, сидевшего около колодца. Жажда и голод мучили его, (хотя, по-видимому), он ничем не заслужил своего мучения. Дрожащим от волнения голосом он мне сказал: «Помоги мне, несчастному, о благородный и знатный человек! Меня до смерти мучила жажда; старик, единственная моя опора, хотел достать воды из колодца, но упал туда, и вот я никак не могу его вытащить». Я немедленно взял вьющееся растение, подошел к колодцу и вытащил старика; взяв затем пустую внутри бамбуковую палку в рот, я потянул воды и дал мальчику напиться. (Рядом на вершине дерева я заметил несколько плодов;) несмотря на то что они находились на высоте выстрела из лука, я стал бросать в них камнями и сшиб пять-шесть плодов; посредством них я восстановил его жизнь. Присев у подножия дерева, я спросил у старика: «Дорогой мой, кто этот мальчик, и кто ты сам, и как это вы попали в беду?»

Глотая слезы, он начал свой рассказ: «Слушай, господин! Есть тут страна, называемая Видарб[141]. Раньше там правил царь Пуньяварман, который был красою царского рода Боджа. Он был как бы частичным воплощением самого закона, очень силен, правдив, щедр, вежлив, умело правил подданными, был ими любим, славен, возвышен, энергичен, определен в мыслях и решителен в действиях, руководствовался всегда законами, брался только за дела исполнимые и полезные, покровительствовал ученым, поддерживал слуг, возвышал друзей, унижал врагов, не слушал пустых разговоров, никогда не ослабевал в своем стремлении к добру, был необыкновенно ловок в светских искусствах, хорошо знаком с законами судебными и управлением, за малую услугу воздавал вдвое. Он также внимательно наблюдал за казной и за средствами передвижения. С особенным вниманием следил за всеми чиновниками, возбуждая их ревность к службе подарками и почетом. Быстро принимал всякие меры против человеческих козней и богами ниспосланных бедствий, умело применял все шесть методов политики[142] (мирной и военной), поддерживал четырехкастовый общественный строй, указанный в законах Ману[143], и (вообще) пользовался ничем не запятнанной славой. За свои добрые дела он получил в награду долгую жизнь на земле, и только вследствие недостатка заслуг своих подданных он по смерти (не вышел окончательно из круговорота жизни и) был причислен к богам[144]. После него правил его сын по имени Анантаварман. Этот царь, хотя и был одарен всеми хорошими качествами, однако вследствие какой-то случайности как раз в искусстве управления не был особенно силен. Старший из его министров по имени Васуракшита, любимый министр его отца, смелый на язык, однажды подошел к нему, когда они были наедине, и сказал:

Советы канцлера

«Дорогой мой, в тебе, моем повелителе, видны все без исключения личные совершенства, (свойственные) твоему благородному роду, и природный твой ум, получивший развитие в искусствах, в музыке, в танцах, в живописи и в разных видах поэтического творчества, выдвигает тебя перед всеми людьми. Однако же этот твой ум не достигнет полного блеска до тех пор, пока он не будет отшлифован изучением политических наук, подобно тому как чистое золото, пока оно не очищено через огонь, не достигает полного блеска. И властелин, хотя бы очень высоко стоящий, но лишенный такого (политического) ума, часто незаметно для себя оказывается подпавшим под чужое влияние. Он всегда оказывается не в состоянии определять надлежащую цель и избирать надлежащие средства. Попадая на ложный путь, он во всех своих начинаниях натыкается на препятствия, и друзья и недруги его одолевают. Распоряжения такого, никем не уважаемого правителя не в состоянии обеспечить спокойствие и безопасность его подданных. Перестав считаться с распоряжениями правительства, подданные начинают говорить что хотят и действовать как попало. Все установления приходят в совершенное расстройство. Ничем не сдерживаемый народ бросает в погибель и самого себя и своего царя — и в этой жизни и в будущей. Между тем известно, что жизнь народа может развиваться счастливо, если она придерживается пути, указанного светочем священного закона. Ибо закон есть действительно божественное око, наблюдающее настоящее и будущее, сокровенное и отдаленное[145]. Нет никаких препятствий, ограничивающих его поле зрения. Существо, лишенное такого (божественного) глаза, является прямо слепым, несмотря на наличие больших (красивых) продолговатых глаз, так как оно не в состоянии видеть действительности. Поэтому откажись от любительства в искусстве, которое для тебя не имеет большого значения, и займись изучением государственного управления, наследственным своим делом. Тогда власть твоя будет сильна, приказания твои неукоснительно будут исполняться, ты достигнешь своей настоящей цели и будешь долгое время править всей землей от моря и до моря».

Услышав это, царь сказал: «Учитель, твое наставление как раз своевременно, я так и поступлю!» — и с этими словами отправился во дворец к своим женам.

Речь царедворца

Тут случайно царь упомянул о разговоре с главным министром. Подслушал же это находившийся тут же на женской половине, вблизи царя, некий Вихарабадр, служивший ему еще в молодости. Это был человек, умевший ловко подделываться под настроение своего господина, пользовавшийся большим его расположением, не чуждый искусствам, умевший петь, танцевать, играть на гитаре и прочих (инструментах), большой любитель чужих жен, остроумный, разговорчивый, большой остряк, умевший подмечать чужие слабости, насмешник, злой критик, доведший пронырливость до мастерства, умевший выведать даже из совета министров все тайны, наставник всяких проказ и руководитель любовных похождений.

Улыбаясь, он стал докладывать: «О парь, известно, что когда судьба благоволит к кому-нибудь и дала ему несметные богатства, то разные проходимцы, имея в виду собственные выгоды, стараются напортить ему, соблазняя его разными (несбыточными целями). Действительно, некоторые говорят ему, что есть такое сверхъестественное блаженство, которое достигается только после смерти, и возбуждают в нем надежду на достижение его. Он бреет себе голову, одевается в рубище, покрывается антилоповой шкурой, свежим маслом намазывает свое тело и ложится спать без ужина. Тем временем (эти наставники) отнимают у него все имущество. Хуже их еще сектанты. Те заставляют его жертвовать даже сыновьями, женами, своим телом, своей жизнью. Если же кто-нибудь окажется настолько сообразителен, что не захочет променять на такой мираж наличное (благополучие), так к нему являются другие и говорят: «Мы умеем превратить один грош в сто тысяч золотых рублей[146]. Мы сумеем уничтожить всех врагов без всякого оружия. Мы сумеем из простого человека, одного, (без войска), сделать царя вселенной, если только он будет поступать так, как мы ему укажем». Если же он спросит, какой же это путь, то они ему скажут: «Ведь есть четыре главные науки: богословие, технология, философия и политика[147]. Три первые из них, то есть богословие, технология и философия, велики объемом, но мало от них толку. Их по боку. Займись прежде всего политикой. Ведь она уже изложена учителем Вишнугуптой[148] в шести тысячах строф для поучения царей из династии Маурья. Вот она-то, будучи изучена и точно проведена в жизнь, может доставить те плоды, на которые мы указали». На это царь скажет: «Хорошо!» — и начнет учиться и внимать учению до тех пор, пока он за этим занятием не превратится в старика. Ведь говорят же, что эта наука находится в связи со всеми другими науками и не может быть вполне постигнута, пока не будет изучено все вообще, что изложено в словах.

Но пусть так! Долго ли, коротко ли, он ее изучит, и тогда окажется, что человек, который изучил (все тонкости) политических наук, не может никому довериться, даже своим сыновьям и своей жене! Даже для наполнения собственного желудка должен он точно знать, сколько нужно рисовой каши и из какого количества зерен риса она составится, и сколько нужно дров для того, чтобы могло свариться такое количество каши. Затем, когда царь встанет, то успеет ли он или не успеет выполоскать рот, успеет ли он проглотить горсточку каши, он должен успеть выслушать в течение первой получетверти дня целый доклад о приходах и расходах, а пока он слушает этот доклад, его прожженные чиновники уже успевают украсть вдвое, ибо в учебнике Чанакьи[149] указано сорок способов присвоения чужих денег, а своим умом они увеличивают эти способы до тысячи. Во второй получетверти дня жизнь царя становится мукой, его слух оскорбляют угрозы, которыми судящиеся между собою подданные осыпают друг друга. Тут также его чиновники оправдывают и осуждают по собственному произволу. Грех и позор они сваливают на царя, а доход кладут себе в карман. Во время третьей получетверти дня ему наконец дается возможность вымыться и поесть. Но лишь только он поел, боязнь, что его могли отравить, до тех пор не оставит его, пока не совершится его пищеварение. В четвертой получетверти встает он только для того, чтобы протянуть руку за получением денег. В пятой он несет большой труд совещания с министрами. Тут также министры на первый взгляд кажутся вполне беспристрастными, в действительности же, сговорившись между собой, они выдают дурное за хорошее, переделывают донесения послов и шпионов, (превратно истолковывают) возможность или невозможность задач, уместность, своевременность и степень подготовленности (всякого дела), для того чтобы наживаться через своих друзей, которых они имеют в кругу как союзных, так и враждебных государств. Втайне они интригуют, возбуждая зависть как в стране, так и вне ее, затем выступают явно как повелители и тем держат царя в своих руках. В шестой части дня он может (согласно положению) либо отдыхать, либо совещаться с министрами. Но какой это свободный отдых! Он не может продолжаться более чем три и три четверти получаса! В седьмой части дня он должен утруждать себя инспекцией армии всех четырех родов оружия[150]. В восьмой его удручает забота о воинской доблести главнокомандующего, с которым он лично очень дружит. Затем следует вечерняя молитва и сразу вслед за тем — первая часть ночи, когда он принимает тайных агентов, при посредстве которых определяются задачи самого жестокого свойства, осуществляемые через убийц, поджигателей и отравителей. Во вторую часть ночи, после ужина, он как ученый брамин[151] повторяет про себя молитвы. В третьей части, по трубному звуку, он ложится спать и мог бы, согласно правилам, спать в течение четвертой и пятой части ночи. Но где же такому страдальцу действительно думать о сладком сне, когда голова его кружится от бесконечных хлопот и забот? В шестую часть ночи опять начинается забота о делах и забота о соблюдении правил управления. В седьмой — совет министров и отправка посланников. Посланники же эти умеют льстить и нашим и вашим, получают с обеих сторон подарки, провозят их без пошлины и без затруднений через границу, торгуют и обогащаются; поэтому они всегда готовы под малейшим предлогом раздуть несуществующее дело и беспрерывно разъезжать взад и вперед. В восьмую часть ночи, (под утро), является придворный жрец с духовенством и говорит: «Сегодня приснился дурной сон, положение планет неблагоприятно, предзнаменования зловещи! Следует совершить искупительные служения! Все жертвенные сосуды должны быть отлиты из чистого золота! Только в таком случае священнодействие будет иметь благоприятный исход!» Эти священнослужители, брамины, равносильны самому творцу Браме. Если они пошепчут молитвы, то все совершится к полному благополучию. Несмотря на все свое могущество, эти жрецы страшно бедны и многосемейны. До сих пор никто не мог удовлетворить их, хотя всякий данный им подарок обеспечивает долгую жизнь, переселение на небо и уничтожение врагов. Такими речами придворное духовенство вынуждает царя давать ему много-много денег.

И вот царь, если он знаток всех правил государственного управления, ни днем, ни ночью не имеет ни минуты спокойствия, вечно трудится и постоянно беспокоится. Где ему тут думать о всемирном господстве, (которое ему обещано учителями государственных наук). Даже за своим маленьким княжеством он не в состоянии усмотреть. С другой же стороны, раз царь слывет за знатока политики, то все, что он делает: дает ли подарки, осыпает ли почестями, скажет ли ласковое слово, — всегда предполагается, что все это глубоко обдумано, и поэтому никто ему не верит. Всеобщее недоверие есть начало гибели государства. Люди вообще благоденствуют только постольку, поскольку их жизнь идет (естественно), вне теории. Для нее не нужно науки. Ребенок, питающийся грудью матери, умеет применять все нужные для этого средства. Поэтому прочь всякие правила и ограничения! Будем всласть наслаждаться чувственными удовольствиями!

Конечно, найдутся министры, которые будут говорить: «Вот так-то нужно обуздывать свои чувства, таким-то образом нужно отделаться от шести своих (внутренних) врагов[152] (от любви, ненависти, гордости и т. д.), постоянно нужно применять к своим и чужим методы примирения и другие (политические средства)[153], ни на одну минуту не нужно забывать соображения в пользу мира и войны, ни одной минуты не нужно отдавать удовольствиям!» Но льстецы министры, которые так говорят, в то же время проживают украденные у тебя деньги в домах услужливых женщин. Что говорить об этих маленьких людях! Разве самые твердые из министров, составители законов, такие, как Шукра, Ангирас, Вишалакш, Бахудантипутр, Парашар и другие[154], — разве они сами покорили своих шесть внутренних врагов? Разве они следовали своему собственному учению? Ведь они также начинали всякие дела, видели и удачу и неудачу, и много есть примеров, что неученые люди прекрасно водят за нос самых ученых.

Ведь чего только нет у вашего величества: происхождение от рода, чтимого всем человечеством, лучшая пора молодости, красота и беспредельное богатство! И все это пройдет напрасно, если ты отдашься науке, которая всех от тебя оттолкнет, лишит тебя всяких удовольствий и вовсе тебя не избавит от сомнений во всех твоих делах, когда ты будешь размышлять о множестве всяких возможностей. Ведь у тебя есть десять тысяч слонов, триста тысяч всадников и неисчислимая пехота. Твое казначейство переполнено золотом и драгоценностями, и, если бы весь свет в продолжении тысячи мировых периодов[155] стал бы жить на счет твоей казны, она все-таки не опустела бы. Что же, разве тебе этого недостаточно? Разве нужно тебе еще протягивать руки к чужому? Что же, в самом деле, человеческая жизнь? Ведь она длится не больше четырех, пяти дней, а та ее часть, когда можно наслаждаться жизнью, самая малюсенькая. Дураки те, которые всю жизнь приобретают и умирают (за этим занятием). Они не в состоянии насладиться даже крошкой того, что приобрели. Но стоит ли много об этом говорить! Передай всю тяжесть управления преданным тебе друзьям, которые способны нести ее, а сам наслаждайся обществом своих жен, которые прелестны как нимфы небесные. Слушай пение и музыку, устраивай попойки, соединенные с веселыми разговорами, смотря по времени года, и вообще устрой так, чтобы имело смысл провладеть своим телом (в течение жизни)».

С этими словами он приложил молитвенно сложенные руки к своему лбу, распростерся в земном поклоне и лежал долго (недвижим). Царские жены улыбались, и глаза их заблистали от удовольствия. Царь же с улыбкой сказал: «Встань, ведь ты мой учитель, дающий полезные наставления! Зачем же ты держишь себя не как учитель, а, напротив, (как ученик)?» С этими словами он заставил его встать и (с тех пор) всецело предался удовольствиям.

Но в то же время старик канцлер снова и снова старался повлиять на него в другом направлении. Царь на словах с ним соглашался, но в сердце стал его презирать и считать за человека, не понимающего (чужой) психологии. Тогда канцлер стал размышлять таким образом: «Вот в своей самоуверенности я оказался глупцом! Я ему напоминаю о таких делах, которые ему не нравятся. Я являюсь надоедным попрошайкой. Он надо мной смеется. Из его поступков ясно, что он ко мне изменился. Он не смотрит на меня приветливо, говорит не улыбаясь, не раскрывает своих тайных помыслов, не подает мне руки, не сочувствует моему горю. Я не получаю (очередных) наград в праздники. Он перестал посылать мне красивые вещи. Он перестал высоко ценить мои заслуги. Он не спрашивает о моих домашних делах. Не следит за (количеством) моих сторонников. Не посвящает меня в подробности ближайших событий. Не приглашает меня в семейный круг своих жен. Наоборот. Он поручает мне дела меня недостойные. Если кто займет мое место, он не возражает; выказывает доверие моим врагам; не отвечает на мои слова; делает выговоры за такие упущения, которые могут быть общими для всех, мои слабости высмеивает; если я развиваю его собственную мысль, то он начинает возражать. Когда я посылаю ему предметы высокой ценности, это нисколько его не радует; всякий раз, когда ученый политик в чем-нибудь ошибается, он позволяет разным глупцам об этом громко кричать. Правду сказал Чанакья: «Недостойные люди, подделывающиеся под царя, знающие его наклонности, становятся ему милы. Напротив, люди умные, но не желающие считаться с его настроением, ему неприятны». Что же тут поделать! Хотя царь этот и не воспитан (политически), но человек в моем положении, унаследовавший свое положение от отца и деда, не может его бросить. Хотя я его и не покину, я не могу ему помочь, так как он не слушает моих слов. Мне (ясно), что это царство уже теперь попало в руки Васантабана, царя ашмаков[156], так как он знаток в политике. Быть может, грядущее несчастье вернет ему природный ум. Но, с другой стороны, бывает, что и в несчастий люди продолжают ошибаться и урок, случайно ими полученный, еще не направит их на верный путь. Итак, пусть теперь наступит бедствие! Я не дам воли своему острому языку и так или иначе постараюсь удержаться на своем посту».

Визит Чандрапалита

В таком настроении пребывал канцлер. Царь же проводил все время в удовольствиях. Тогда сын Индрапалита, министра царя ашмаков, по имени Чандрапалит появился при дворе Видарбском и сразу превратил царя в свое послушное орудие. Он представился изгнанным своим отцом за дурное поведение. Его сопровождала целая толпа артистов и много необыкновенно искусных профессиональных женщин, а также целый ряд тайных прислужников и шпионов. Устраивая разные забавы и участвуя в них, он овладел сердцем царя. Посредством одних этих средств он приобрел прочное положение при дворе и стал восхвалять все страстишки, которым был подвержен царь.

Например, он говорил: «Ничто, о царь, не приносит такой пользы, как охота. Она есть самый лучший спорт, делает человека быстроногим, способным переносить далекие переходы, что бывает очень полезно при разных случайностях. Она уменьшает количество слизистых выделений, развивает жар пищеварения, единственный верный источник здоровья, она уменьшает количество жира в членах и увеличивает их стойкость, крепость и подвижность. Она приучает переносить холод и жар, ветер и дождь, голод и жажду. Она учит распознавать инстинкт и поступки животных при разных обстоятельствах. Путем уничтожения антилоп, буйволов, гаялов[157] и других животных она противодействует вредителям посевов. Уничтожая волков, тигров и прочих хищников, она устраняет опасности на путях сообщения. Ознакомление с разными горными и лесными местностями открывает новые способы разнообразной работы. Она внушает доверие живущим в лесах племенам. И так как она развивает энергию, то она (косвенно) опасна и врагам. Вообще охота имеет массу хороших сторон.

Так же и игра. При ней масса денег бросается на ветер и вырабатывается широкий размах благородного сердца. Так как выигрыш сменяется проигрышем, то человек становится равнодушным к радости и печали. Горячность сердца, источник мужества, увеличивается. От наблюдения за тончайшими шулерскими приемами, касающимися или игральных костей, или игорного поля, или движения рук, создается безграничная изощренность ума. Так как все умственные способности направлены на одну точку, то этим развивается удивительная способность ума к сосредоточению, создается большая наклонность к риску и вместе с тем к решительным действиям. Все время общаясь с людьми самого грубого нрава, человек приучается никого не бояться. Игра, наконец, развивает чувство гордости и приучает человека великодушно жертвовать своей жизнью.

Наслаждение красивыми женщинами есть самый верный путь использования богатств, и этим же путем исполняются супружеские обязанности. Самолюбие мужчины таким образом в высокой степени удовлетворено. Достигается искусное различение оттенков чувств. Человек перестает быть мелочным и приобретает большую светскую ловкость. Так как постоянно он придумывает планы о том, как завоевать новую любовь, как сохранить имеющуюся, как использовать длящуюся любовь, как вновь оживить потухшую, как успокоить ревность и тому подобное, то вырабатывается большая ловкость в словах и мыслях. При этом человек сильно заботится о своей внешности, одевает самые лучшие одежды, все к нему относятся с большим уважением, он пользуется необыкновенной любовью друзей и необыкновенным вниманием своей свиты. Такой человек не говорит иначе, как с улыбкой, он чувствует себя высшим существом, очень со всеми вежлив, а так как он при этом также создает и потомство, то достигает счастья и в этом мире и в будущем.

Опьяняющие напитки также (весьма полезны). Самые крепкие вина являются весьма сильным средством против разных болезней. Их употребление укрепляет молодость, которую мы так ценим, самочувствие сильно подымается, всякое горе забывается, разжигается огонь любви и усиливается способность наслаждения женщинами, забываются все обиды, исчезают все сердечные уколы, растет чувство взаимного доверия, в беззастенчивой болтовне рассказываются непристойные вещи, забывается всякая неприязнь, человеком овладевает одна лишь мысль, как бы повеселиться. Идет непрерывное наслаждение музыкой и всякими чувственными удовольствиями. Расточительная раздача подарков крепко сковывает круг друзей. Несравненная телесная прелесть (женщин) и самые изощренные забавы заставляют забыть всякие опасения и всякое горе, создается победоносное настроение.

Полезны также, при случае, резкие слова, тяжкие наказания, лишение имущества и прочие (действия). Ведь царь не монах. Если б он только заботился о спасении души, то никогда не мог бы преодолеть своих врагов, не мог бы также управлять своим народом».

Этим советам царь последовал с большим рвением, как будто то были наставления его духовного отца. Подданные также последовали его примеру. Как и он, они безудержно предались разврату. Так как все имели одни и те же грехи, то никто не старался замечать пороков у другого. Очутившись между одинаково порочными царем и подданными, чиновники стали употреблять в свою пользу все результаты своей деятельности (по собиранию доходов). Тогда постепенно источники доходов стали исчезать, наоборот, статьи расхода, так как царь всецело находился в руках людей распутных, стали возрастать изо дня в день. Вассальные князья, важнейшие из горожан и сельчан стали вести себя не лучше царя. Между ними установилось панибратство. Вместе со своими женами они приглашались к попойкам и вечеринкам к царю. Все законы добропорядочного поведения были нарушены. Царь находил всякие предлоги, чтобы забавляться с их женами, а они, с своей стороны, безо всякого опасения наслаждались всемерно с женами его терема, которые также совершенно были развращены. И вот оказалось, что все жены из лучших семейств, забыв всякие правила поведения, в упоении от легких остроумных разговоров и ставя мужей своих ни во что, внимали исключительно предложениям разных любовников. Вследствие этого явились ревность, раздоры. Сильные убивали слабых. У богачей отнималось имущество ворами и всякими (проходимцами); Дороги для убегавших (воров были также неудобны). Украденное отнималось, и воры убивались. Подданные, чье имущество было разграблено, чьи родственники были убиты, кто сам боялся быть убитым или попасть в тюрьму, громко жаловались и рыдали. Противозаконные наказания рождали и страх и злобу. Хищнический инстинкт нашел себе в бедных семействах благодарную почву. Люди независимые подвергались оскорблениям, и их оскорбленная гордость горела (мщением).

Интриги царя ашмаков

Когда таким образом воцарился полный беспорядок, враги (не дремали) и стали распространять (соблазнительные предложения о переходе на свою сторону). Царь же ашмаков послал своих агентов, убийц и отравителей, для того чтобы уничтожить лучших военачальников и (заранее) ослабить этим путем войско паря Анантавармана. Эти агенты, переодевшись охотниками, заманивали военачальников рассказами о множестве дичи в непроходимые горные впадины, наполненные сухой травой, тростниками и кустарником; затем они поджигали ветошь у входа, и огонь, распространяясь, губил (очутившихся там). Подзадоривая других к охоте на тигров и иных хищников, они (при случае) бросали их в жертву зверям. Под предлогом поисков освежающего источника они заманивали их весьма далеко, где они и погибали от жажды и голода. Они заставляли их забегать в опасные места, где они падали в обрывы и пропасти, прикрытые травой и кустарником. Намазанными ядом ножами они вытаскивали им из ног занозы колючих растений. Разбредшихся в разные стороны, очутившихся в одиночестве воинов они выслеживали и умерщвляли, как им было угодно. Или они умерщвляли их стрелою, которая якобы направлена была в антилопу и не попала в цель. Или же они бились об заклад о том, что подымутся вместе на недостижимые вершины гор и, когда там никого другого не оказывалось, бросали их в пропасть. Или переодевались в жителей лесов и, когда небольшой отряд воинов в лесу оказывался отрезанным, нападали на него.

В игорных домах, при петушиных боях, при празднествах, процессиях и других таких случаях, когда собиралась возбужденная толпа, они насильно протискивались вслед за ними и подстраивали (дело так, будто) они вредили другим, (и те с ними расправлялись), или же они незаметно (для других, в толпе) наносили им оскорбления, и когда те в ответ громко ругались, то якобы для защиты своей чести они призывали свидетелей, затевали драку (и убивали их?). Под видом друзей они сводили воинов с чужими женами, а затем убивали или любовников, или мужей, или тех и других, выдавая потом эти убийства за насильничанье солдат. Или они заставляли особых женщин заманивать воинов на свидание в такие места, где они сами находились в засаде, и затем, внезапно напав, подвергали их бесславной смерти. Разжигая их жадность, они их заманивали в тайные (подземные) проходы, приглашали откопать (зарытые) сокровища или (приглашали в места), где производились магические действия (для получения сокровищ), и там их убивали, объясняя их гибель опасностью (таких предприятий). Или же они приглашали (воинов показать свою лихость и) сесть на взбесившегося слона, а затем мешали им сойти, (пока слон их не разбивал). (Иногда), раздразнив злого слона, они во время замешательства окружающих направляли его на группу воинов, (из коих многие гибли). Когда же (военачальники) судились о наследстве, они тайно убивали одного (из наследников) и пускали молву, что это сделал другой. Когда же кто-либо из вассальных князей, (обязанных службой в армии), в городе или в своем поместье дурным обращением (наживал много врагов), они тайно убивали его, сами же сваливали вину на его врагов. Или они увлекали воинов посредством подходящих женщин наслаждаться любовью и днем и ночью и таким образом доводили их до чахотки. Иногда они искусно отравляли одежды и украшения, цветы и помаду и под предлогом врачевания ухудшали болезнь.

Когда (почва была таким образом подготовлена и войско Анантавармана ослаблено), Васантабану, (который на правах вассала управлял страной ашмаков), подговорил (своего друга) Банувармана, царя (горцев, живших в лесах Виндья), напасть на него. Когда тот стал опустошать границы царства, то Анантаварман собрал свою армию, чтобы напасть на него. Раньше всех вассалов подоспел к нему на помощь царь ашмаков, поэтому он и сделался самым близким ему человеком. Другие вассалы также подошли. Они стали подвигаться вперед и расположились лагерем на берегу реки Нармады[158]. При этом случае у одного из старших вассальных князей, Авантидева, царя Кунтала, была взята с собой (в поход) знаменитая танцовщица, которую называли земной нимфой Урваши[159]. Чандрапалита и другие страшно расхваливали ее искусство. Царь пригласил ее и увидал ее танцы. Страшно влюбившись, он напоил ее и насладился ею.

Тогда царь ашмаков сказал наедине царю Кунтала: «Царь наш с ума сошел! Он бесчестит наших жен! Доколе мы будем терпеть Это унижение! У меня сто слонов, у тебя пятьсот. Поэтому соединимся вместе и подговорим еще Вирасена, царя муралов[160], Экавира, царя ричиков[161], Кумарагупта, царя Конкана[162], Нагапала, царя Сасикья[163]. Они, наверное, также не в состоянии дальше переносить это бесчинство и будут с нами единомышленны. А царь (горцев), лесных жителей, мой близкий друг. Пусть наш беспутник сцепится с ним на фронте, мы же нападем на его тыл. Его казну и перевозочные средства мы захватим и разделим». Царь Кунтала обрадовался и согласился. Он послал каждому (из поименованных царей) по двадцать лучших тюрбанов и по двадцать пять вышитых золотом, крашенных в шафран шерстяных одежд. Через доверенное лицо снесся с ними и привлек на свою сторону. На следующий день Анантаварман пал добычей этих самых своих вассалов и царя лесных жителей. То был результат невнимания к наукам политическим!

Васантабану затем собрал расхищенную казну и перевозочные средства и сказал своим союзникам: «Разделите это между собою сообразно сделанным каждым из вас усилиям и сообразно с силой (войска) каждого из вас! С вашего разрешения я удовольствуюсь той частицей, какую соблаговолите мне дать!» Из хитрого расчета он всем старался угодить, а принесенная им жертва сделалась источником раздоров между вассалами, которых он в конце концов всех уничтожил и все их имущество присвоил. Царь лесных жителей получил в награду небольшую часть добычи. Тогда Васантабану вернулся домой, я все царство Анантавармана перешло к нему.

Между тем старый канцлер Васуракшита с некоторыми верными слугами царского дома взял этого молодого мальчика (Баскаравармана), его старшую сестру, тринадцатилетнюю Манджувадини, их мать, царицу Васундару, и бежал с ними. Но от сильного горя, связанного с несчастьем, которое он предвидел, но не мог предотвратить, он скончался. Я и некоторые мне подобные преданные люди привели царицу с детьми в город Махишмати[164] и представили их царю Митраварману, который был братом ее мужа, хотя происходил от другой матери. Благородная женщина эта попалась в руки неблагородному человеку! Он стал ей делать неприемлемые предложения. Она резко ему отказала, сказав: «Я хочу, чтобы мое непорочное поведение сделало моего сына достойным царского престола!» Тогда тот, будучи жестоким (по природе), задумал убить младенца. Узнав это, царица мне сказала: «Милый Налиджанг, скройся где бы то ни было с этим мальчиком, спаси ему жизнь! Если я останусь в живых, то и я за вами последую. Если вы будете в безопасности, то дай мне знать о себе». Тогда я посреди шума царского дворца кое-как вывел мальчика и с ним вместе пустился в глубь лесов Виндья. Чтобы дать ему отдохнуть от перехода пешком, я остановился на несколько дней в деревне, но, боясь там наткнуться на царскую стражу, ушел в труднодоступные места. Когда его тут стала мучить страшная жажда, я хотел дать ему воды из этого колодца, но поскользнулся и упал в него, ты же помог мне из него выйти. Поэтому отныне да будешь ты единственным спасителем бесприютного царского сына!» С этими словами он молитвенно сложил руки и поклонился мне.

Я спросил старика о том, из какой семьи происходит мать царевича, на что тот отвечал: «Она дочь Кусумаданвана, царя Косала[165], и Сагарадатты, дочери Вайшравана, паталипутрийского купца[166]». — «Если это так, — сказал я, — то его мать и мой отец происходят с материнской стороны от того же самого нашего деда!» — и я любовно заключил мальчика в мои объятия. Старик спросил меня: «Который из сыновей Синдудатта твой отец?» Когда же я сказал «Сушрута», он страшно обрадовался, а я сказал: «Этого, гордящегося своим знанием политики царя ашмаков я свергну посредством такой же политики и возведу этого мальчика на отцовский престол!»

Дав такой обет, я прежде всего подумал, как бы мне утолить его голод. Вдруг понеслись мимо нас две антилопы, по которым было пущено две-три стрелы, и сзади них показался охотник. Я вырвал у него из рук остальные две стрелы вместе с луком и убил антилоп. Одна упала не вполне пронзенная, а другая — вполне пронзенная стрелой. Одну я дал охотнику; с другой я снял шкуру, вынул легкое, удалил внутренности, отрезал бедро, шею и прочее, проткнул вертелом, сжарил на угольях костра и горячим мясом накормил обоих и наелся сам. Охотник был страшно удивлен проявленной мною в этом деле ловкостью.

Я спросил: «Знаешь ли ты, что происходит в Махишмати?» Он отвечал: «Как же мне не знать, я лишь сегодня вернулся оттуда. Я сегодня продавал там тигровую шкуру и кожи. В городе большой праздник, потому что ожидается прибытие Прачандавармана, сына Чандавармана. Он имеет намерение жениться на Манджувадини, (приемной) дочери Митравармана».

Тогда я шепнул старику на ухо: «Этот негодяй Митраварман своим хорошим отношением к дочери желает вызвать доверие матери, а затем через нее вновь призвать к себе ее мальчика и убить. Поэтому вернись и тайком извести царицу, что ты встретил меня и что (сын) ее жив и здоров. Напротив, при других ты громко кричи: «Царевича съел тигр!» Глупый царь будет обрадован в сердце, но внешне будет выказывать горе. Затем пусть царица через твое посредство передаст царю следующее: «Тот мой мальчик, во имя которого я воспротивилась твоему желанию, из-за моих грехов отошел в другой мир. Теперь же я готова исполнить твое желание!» Услышав это, он обрадуется и прибежит к ней. Затем пусть она возьмет венок и окунет его в воду, в которой предварительно будет разведен вот этот сильнейший яд, носящий название «телячьего мускуса», и потом бьет его этим венком по лицу и по груди, приговаривая: «Пусть это будет для тебя, негодника, ударом меча в доказательство того, что я сохранила супружескую верность!» Затем, пусть она возьмет вот этот (другой) яд, разведет его в воде, окунет в него тот же венок и передаст своей дочери. Когда же царь умрет, а дочь ее останется невредима, то царица привлечет на свою сторону всех подданных. Прачандаварману же пусть объявит следующее: «Нет царя в нашем царстве! Рука этой молодой принцессы отдается вместе со всем царством!» Тогда царевич и я наденем одеяния аскетов, носящих на себе человеческие черепа, поселимся около кладбища за городом, и сама царица будет приносить нам подаяние. Далее, пусть царица соберет тайное совещание, на которое будет созвано большинство купцов, городские старейшины и надежные старые советники, и пусть она им скажет: «Сегодня ночью я видела сон. Ко мне милостиво явилась богиня гор Виндья (Дурга)[167] и сообщила мне: “Через три дня на четвертый умрет Прачандаварман. На пятый день распорядись, чтобы в храме моем, расположенном на берегу Ревы[168], ровно никого не было. Когда все уйдут, вели раскрыть двери; тогда из храма выйдет молодой брамин вместе с твоим сыном. Он будет управлять этим царством во время его малолетства и затем возведет его на престол. Ведь я в образе тигрицы[169] лишь спрятала его, (а не съела). Эта моя дорогая Манджувадини предназначена в жены молодому брамину!” — Все это строжайшая тайна, и вы ее храните до тех пор, пока все это не совершится!»

Старик Налиджанг был справедливо доволен (этим планом), он отправился в путь, и все совершилось так, как было задумано. Во все стороны понеслась молва о великой силе женщин, хранящих супружескую верность. (Все думали): «Удар цветочным венком стал для царя равносильным удару мечом. Нельзя предполагать тут обмана, так как царица дала тот же самый венок своей дочери, и для нее он оказался не смертельным, а, напротив, украсил ее грудь. Всякий, кто воспротивится приказанию, должен непременно превратиться в пепел!»

Затем однажды я и царевич в одежде странствующих монахов пришли за милостыней. Как только царица нас увидала, у нее в грудях показалось молоко. Вне себя от радости, она поднялась мне навстречу и сказала: «Владыка! Я кланяюсь тебе! Сделай милость мне, беззащитной! У меня был сон, скажи, оправдается он или нет?» Я отвечал: «Сегодня же увидишь его результат!» — «Если это так, — сказала она, — то велико будет мое счастье и я буду тебе предана, (как) рабыня. Ведь этот сон обещает ей, моей дочери, мужа». При этих словах она велела Манджувадини, которая при виде моих страстных взглядов стала волноваться, преклониться передо мной и, кроме того, сказала мне, едва сдерживая выражение радости: «Если все это не оправдается, то я должна буду задержать завтра этого твоего мальчика, аскета». Хотя глубокие страстные взоры Манджувадини искушали мою стойкость, тем не менее я ответил с улыбкой: «Пусть так и будет!» Получив милостыню, я сделал знак Налиджангу и удалился; он последовал за мной, и я спросил у него потихоньку: «Где же этот Прачандаварман? Ведь все знают, что ему недолго жить?» Тот отвечал: «Он находится в большой зале дворца; он ничего не подозревает и думает, что царство уже перешло к нему; его там окружают артисты». — «Когда так, — сказал я старику, — жди меня здесь в парке».

Развязка

У ограды парка в одном месте стояла небольшая постройка; она была пуста. Там я снял с себя все, что на мне было, и поручил молодому царевичу хранить это. Затем переоделся клоуном и направился к царю Прачандаварману и стал его развлекать. К вечеру, когда покраснело (заходящее) солнце, я стал показывать одно за другим всякие действия, которые способны были привлечь внимание собравшейся толпы: плясал, пел, изображал плач и разные другие (выражения чувств), ходил на руках, вытягивал ноги кверху, плясал на одной ноге, вытянув другую, исполнял разные прыжки — круговой прыжок, прыжок скорпиона, прыжок дельфина и тому подобное; высовывал голову как рыба из воды, затем непринужденно брал у стоявших вблизи людей их кинжалы, втыкал их в свое тело и показывал фокусы столь же удивительные, сколь трудно исполнимые, как, например, полет сокола, полет орла. Прачандаварман стоял от меня в двадцати саженях. Воспользовавшись удобным случаем, я одним из кинжалов сильно ударил его в грудь и громко воскликнул: «Царь Васантабану да здравствует в течение тысячи лет!» Тут какой-то переодетый воин поднял меч, чтобы разрубить меня пополам, но я так сильно толкнул его в толстую шею выше плеч, что он от одного этого удара потерял сознание. Затем я перепрыгнул через ограду, которая была вышиною в двойной человеческий рост. Глаза ошеломленного народа все направились кверху, (следя за удивительным моим прыжком).

Очутившись в парке, я тотчас же сказал Налиджангу: «Вероятно, меня будут преследовать в этом направлении!» Не успел я это сказать, как Налиджанг замел на песке мои следы и я побежал вдоль стены в обратном направлении на восток, потом по аллее тамалов[170], на которой (таким образом) не оказалось никаких следов. Тут, к югу оказалась куча собранных кирпичей, (я скрылся за ними) и невидимо добежал до стены. Перепрыгнув через нее, через ров и через насыпь, я очутился перед вышеупомянутой пустой постройкой, быстро в нее вошел, снова надел прежние одежды и направился за город к кладбищу, с большим трудом проникнув через главные ворота, где столпился возбужденный моим поступком народ.

В вышеупомянутом храме богини Дурги мной еще ранее был проделан подземный ход, оканчивающийся у самого подножия ее статуи; снаружи он прикрывался большим камнем, который плотно вкладывался в проломанную стену. После полуночи евнух принес нам два шелковых одеяния и драгоценные украшения. Мы оделись, проникли в подземный ход и стояли там молча. Царица же накануне совершила обряд огнесожжения Прачандавармана, царя Малавийского, и объяснила Чандаварману все совершившееся как следствие коварства царя ашмаков. На следующий день рано утром она вместе с заранее приглашенными старейшими горожанами, министрами и вассалами совершила поклонение богине; на глазах у всех велела осмотреть каждый уголок храма и, удовлетворенная, что там никого больше не было, велела храм закрыть и остановилась со своей свитой перед храмом, направив на него свои взоры, повелев в то же время как можно громче бить в барабаны. Этот барабанный бой, который дошел до меня через маленькие отверстия стены, послужил мне сигналом. Упершись прямо головой в железный пьедестал, на котором стояла статуя, я приподнял его обеими руками, несмотря на то что он был под силу только могучему человеку, и, отодвинув его в сторону, вышел вон, а затем дал выйти и царевичу. Поставив статую на прежнее место, я помолился ей, открыл двери храма и показался (собравшемуся народу). Радостная вера засветилась в глазах у всего народа, каждый содрогнулся всём телом, все были страшно удивлены, подняли кверху сложённые молитвенно руки и поклонились в землю.

Я же сказал: «Богиня Дурга, живущая в горах Виндья, сообщает вам через мое посредство следующее: «Из жалости к царевичу я в образе тигрицы похитила его. Сегодня я вам его отдаю. Начиная с сегодняшнего дня, будьте к нему привязаны, памятуя, что на его стороне стоит могущественная мать, так как я считаю его своим сыном!» Кроме того, сказал я: «Знайте, что царь ашмаков, ловкий в устройстве множества сложных интриг и жестокий в своем явном вероломстве, встретил во мне (врага, которому так же легко с ним справиться, как горшечнику) сделать глиняный горшок. Поэтому я буду попечителем царевича. В награду за это обещала мне богиня его прекраснобровую сестру в жены».

Услыхав это, подданные обрадовались и воскликнули: «О, как счастлив царский род Боджа, раз богиня дает им такого предводителя!» Но радость моей будущей тещи достигала такого предела, что никакими словами описать ее нельзя. По ее приказу в тот же самый день Манджувадини отдала мне свою нежную руку и мы сочетались браком по закону. Когда же наступила ночь, я тщательно вновь заделал подземный ход в храме. Народу я не давал повода сомневаться во мне. (При случае) я находил утерянное и отгадывал, что они держали в закрытой руке, отгадывал и их мысли. Всяческими способами я достиг того, что они считали меня за частицу божества и никогда не нарушали моих приказаний. Что касается до царевича, то о нем распространилась молва, что он сын богини Дурги, и это возвеличивало его. Выбрав благоприятный день и одев его в красивую одежду, я через духовника совершил обряд посвящения его в ученики и затем духовник стал преподавать ему политические науки. Я же занимался делами управления.

Тогда у меня явилась мысль: «Царство, говорят, основывается на трех силах: советы, мощь и выдержка. Поддерживая друг друга, они проявляются во всех делах. В советах дела решаются, силой государственной мощи они проводятся в жизнь, выдержка доводит их до конца. Государственное устройство есть дерево, которое содействует царю в управлении: его корни состоят из пяти разновидностей государственных советов[171], ствол его состоит из двоякой мощи (финансовой и военной), его ветви — из четырех видов энергии[172], его листья — из семидесяти двух составных элементов государства[173], его отпрыски — из шести добродетелей[174], его цветы и плоды — из силы и успеха. Так как оно состоит из многих частей (или ведомств), то овладеть ими без помощников трудно[175]. Первый министр царя Митравармана Арьякету происходит из царства Косала. Он сторонник матери царевича и обладает государственными способностями. Митраварман пал только потому, что пренебрег его советами. Было бы недурно привлечь его на свою сторону!»

Рассудив таким образом, я дал Налиджангу такое тайное поручение: «Дорогой мой, сходи к благородному Арьякету испроси его наедине: «Что это за обманщик, который наслаждается у нас царской властью? Ведь наш милый царевич обвит им, как змеей. Я желал бы знать, проглотит ли его эта змея, или выпустит!» Что он тебе на это скажет, ты мне сообщи». Через несколько времени он мне и доложил: «Я несколько раз подносил старому министру подарки, рассказывал ему забавные истории, растирал ему руки и ноги[176], и, когда я вошел к нему в доверие и представился случай, я задал ему те вопросы, о которых ты упомянул. Он же отвечал: “Дорогой мой, так говорить не нужно! В нем соединяются вместе достоинства, которые и в отдельности-то редко можно встретить. В нем видно благородное происхождение, редкая проницательность ума, сверхчеловеческая жизненная сила, безграничное великодушие, весьма удивительное искусство владения оружием и немаловажное знание различных ремесел, любвеобильное сердце и дух геройства, непреодолимый для врагов. Для своих недругов он является (ядовитым) деревом чирабильва[177], для своих сторонников — (упоительным) сандаловым деревом. Знай, что он уничтожил царя ашмаков, который считал себя таким мудрым политиком. Он же возвел на престол нынешнего царевича. Все это вещи несомненные!”»

Услышав это, я несколько раз подвергал его испытанию разными хитростями[178] и наконец сделал его своим сообщником. Вместе с ним я назначал министров правдивых и неподкупных и тайных агентов[179], которые выступали в самых разнообразных переодеваниях. «Если я через этих (агентов) узнаю, что в таких-то кругах моих подданных развились богатство и жадность, самомнение и непокорность, то я заставлю внушать им бескорыстие (и отниму от них имущество под предлогом, что я) поддерживаю религиозность, утесняю неверие, очищаю царство от непокорных элементов, разрушаю интриги врагов, поддерживаю четырехкастовое устройство в занятиях, соответствующих законам каждой касты[180]. Таким образом я наберу много денег. Ведь всякие начинания правительственной власти основаны на деньгах!» На основании этих соображений я принимал соответственные меры.

Заключение

И мне пришло в голову: «Все мои слуги необыкновенно доблестны и так мне преданы, что жизнь свою считают ни во что. Так как в моем распоряжении вся военная мощь двух государств, то я не уступаю в силе царю ашмаков Васантабану. В политике я также знаток. Поэтому я теперь в состоянии разбить его и возвести на отцовский престол Баскаравармана, сына Анантавармана. Ведь повсюду ходит молва, что наш царевич усыновлён богиней Дургой[181]. Я же назначен его попечителем.

До сих пор никто не раскусил моей хитрой проделки. Здешнее население, однако, крепко надеется на Баскаравармана, как царского сына. Так как он сын царя Анантавармана, то они надеются, что по милости богини Дурги он достигнет царского престола. Но и войско царя ашмаков знает, что богиня Дурга покровительствует царевичу. Оно, по-видимому, если дело дойдет до войны с нами, будет колебаться, зная, что человеческая сила не велика по сравнению с божеской. Здешние наследственные министры с самого начала сочувствовали уже возвышению царевича. Теперь же, после того как я привлек их на свою сторону подарками, почестями и прочим и вызвал в них доверие, они особенно сильно и исключительно преданы царевичу». С ближайшими слугами царя ашмаков самые доверенные мои агенты заключили тесную дружбу. По моему поручению они стали им втайне нашептывать таким образом: «Вы наши друзья, поэтому мы можем вам дать только один хороший совет. Богиня Дурга назначила попечителем нашему царевичу Знаменитого Вишрута. Через него царь ашмаков Васантабану, его сторонники и его воины — все переселятся гостями в дом смерти! Поэтому переходите все на сторону Баскаравармана, сына Анантавармана, пока царь ашмаков не отправил вас на тот свет. Только тот, (кто вовремя перейдет), достигнет большого успеха и счастливо будет жить со своей семьей. В противном случае он падет жертвой трезубца богини Дурги. Она мне велела сказать это всем раз навсегда. Во внимание к Дружбе, которая нас с вами соединяет, она через меня всем вам (сообщает это известие)». Услышав это и зная, что милость богини Дурги находится на стороне царевича, ближайшие советники царя ашмаков с самого начала колебались, когда же они услышали от меня помянутое известие, то уж совсем оказались в моей власти.

Царь ашмаков замечал все эти колебания и подумал: «Коренные подданные царевича, все без исключения, желают иметь царем только его одного. Все же мои слуги, как здесь, так и за границей, по-видимому, от меня отвернулись. Если я буду придерживаться политики терпения и буду спокойно сидеть дома, то даже свое царство, совращаемое тайными агентами, я не буду в состоянии сохранить. Итак, пока не начались у врага переговоры с моим войском, пока оно, отвернувшись от меня, не выдало моих планов, я пойду на врага войной. Если я так поступлю немедленно, то он не в состоянии будет выдержать ни одну минуту моего натиска!» Таким образом, царь совершил смертный грех незаконного нападения на чужую страну и вместе со своим войском напал на мое войско, как бы направляясь прямо в пасть богу смерти.

Когда царевич узнал об этом нападении, он пошел ему навстречу. Я же сел на коня и выехал вперед навстречу самому царю ашмаков, который двигался (со своим войском). Тогда вся без исключения армия подумала, что если я один иду навстречу его несметной армии, то тут есть особая причина, которая не может быть другой, как только покровительство богини Дурги. В этом убеждении армия остановилась и стояла, как нарисованная на картине. Тогда я подъехал к царю Васантабану и вызвал его на бой. Он сошелся со мной и нанес мне сильный удар мечом. Я же парировал его удар благодаря моей особой тренировке. Затем я нанес ему ответный удар, от которого полетела на землю отрубленная голова царя ашмаков. После того я обратился к армии со следующими словами: «Кто из вас имеет намерение сражаться, пусть выйдет и сразится со мною. Если же таких нет, то преклонитесь перед царевичем и перейдите на его сторону! Тогда каждый из вас может счастливо продолжать жить, ведя избранный им образ жизни и в полной безопасности продолжая исполнять свои обязанности». Услышав это, все бывшие на службе у царя ашмаков сразу спустились со своих колесниц[182], преклонились перед царевичем и признали его власть. После того я объявил царевича повелителем царства, принадлежавшего раньше царю ашмаков, поручил управление своим наследственным министрам и вместе с армией царя ашмаков, которая перешла на нашу сторону, вступил в пределы страны видарбов, в столице которой я возвел на отцовский престол царевича Баскаравармана и совершил обряд помазания на царство.

Однажды, когда царь находился у своей матери Васумати, я доложил ему: «Я должен сделать еще одно дело; пока я его не сделал, до тех пор я не могу спокойно сидеть на месте, поэтому пусть моя жена, а твоя сестра, Манджувадини, пробудет у вас несколько дней. Я же должен некоторое время странствовать, пока не найду моего друга, когда же я его найду, я снова вернусь». Услышав это, царь с соизволения своей матери сказал: «Ты единственный источник моего счастья, состоящего в том, что я вернул себе царский престол. Без тебя мы не могли бы ни одной минуты нести бремя управления. Как же ты говоришь такую вещь, что хочешь нас покинуть!» Я же отвечал: «Ни малейшего опасения не должно у вас быть на этот счет в сердце. У вас есть такой несравненный министр, как Арьякету. Он в состоянии нести бремя управления несколькими такими царствами, ему я передам управление и потом пойду». Хотя я такими речами и вырвал согласие царя, он все-таки вместе с матерью под всякими предлогами некоторое время мешал моему отъезду. Он даровал мне царство Прачандавармана, царя Уткальского[183]. Я вступил во владение этим царством, простился с царем Баскараварманом и не успел собраться в путь на твои розыски, как поступило приглашение от царя Бенгальского Синхавармана прийти к нему на помощь. И вот я здесь встретил тебя, моего властелина, очевидно, в силу того, что добрые дела, ранее, в других перерождениях, мною сделанные, привели к этому результату.

Таким образом, там собрались принцы[184] Апахараварман, Упахараварман, Артапал, Прамати, Митрагупт, Мантрагупт и Вишрут. Они послали гонцов к принцу Сомадатту, который жил в Паталипутре в качестве наследника престола, и пригласили его вместе с его прекрасноглазой женой, так как они с ним ранее уговорились, что его позовут, (когда все соберутся). Вместе с Раджаваханой они там рассказывали друг другу свои интересные воспоминания, как вдруг пришло от царя Раджахансы из города Пушпапур письмо. Тогда царевичи поклонились Раджавахане и сказали: «Господин, возьми это письмо от твоего отца Раджахансы». Услышав это, он встал и взял письмо с подноса. Затем царь Раджавахана поднял письмо себе на голову, опустил вниз, распечатал и стал читать. Все слушали.

«Да будет благо и счастье! Из столицы Пушпапур царь Раджаханса шлет вместе со своим благословением письмо царевичам, собравшимся вокруг Раджаваханы в городе Чампа[185]. Когда вы, простившись со мною, с моего разрешения отсюда удалились, вы остановились в каком-то лесу возле храма бога Шивы и расположились там лагерем. Раджавахана пошел в храм помолиться Шиве, провел там всю ночь, а наутро его нигде не оказалось. Тогда все остальные царевичи поклялись, что они вернутся на поклон к Раджахансе только вместе с Раджаваханой или умрут. Отправив войско обратно, они разошлись в разные стороны, поодиночке, чтобы разыскать (пропавшего) Раджавахану. Узнав из уст вернувшихся воинов про это ваше происшествие, я и ваша мать погрузились в океан печали и решили пойти в обитель Вамадевы[186] рассказать ему о случившемся и затем умереть. Когда мы пришли в обитель святого и ему поклонились, он уже знал о нашем желании, так как его знание простиралось на все три времени[187]. Зная о нашем намерении (умереть), он сказал: «О царь, в силу моего провидения я еще раньше узнал о ваших намерениях. Эти твои царевичи перенесут в течение некоторого времени много труда в поисках Раджаваханы, но им улыбнется счастье, благодаря их необыкновенной доблести они покорят мир, приобретут много царств и по истечении шестнадцати лет, под предводительством победоносного Раджаваханы, вернутся, припадут к стопам твоим и твоей Васумати и будут готовы исполнять твои приказания. Поэтому не совершай из-за них необдуманного шага!» Услышав это и доверяя святому, мы вооружились терпением и продолжаем жить, я и царица, до сегодняшнего дня. Так как назначенный нам срок теперь исполнился, то мы отправились в обитель Вамадева и доложили: «Владыка, назначенный тобой срок почти прошел. Ты и сегодня, наверное, знаешь ход событий»; На это святой сказал: «О царь, все царевичи во главе с Раджаваханой победили многих могущественных врагов, победили весь мир, подчинили себе всю землю и теперь собрались вместе в городе Чампа. Посылай как можно скорее гонцов с письмом, чтобы они пришли!» В силу этих слов святого я посылаю это письмо, приглашающее вас явиться. Если вы теперь хоть минуту промедлите, то от меня и от вашей матери Васумати останется только одно воспоминание. Поэтому если вы теперь захотите напиться воды, то и это делайте только после отправления в путь».

Тут они с благоговением приложили отцовское письмо к голове и решили пойти. Затем они решили оставить достаточно войска для охраны завоеванных царств, назначить на каждое место самых энергичных и доверенных людей, назначить небольшую силу для охраны пути, покорить (по дороге) своего старого врага Манасара, царя Малавийского, подчинить себе также и его царство и затем явиться в Пушпапур на поклон царю Раджахансе и царице Васумати. Каждый взял с собой свою жену и с небольшим войском все отправились в поход против царя Малавийского, Манасара. Хотя тот был и очень могуществен, однако, когда они достигли города Уджаини[188], Раджавахана, окруженный союзными принцами, моментально его разбил и лишил жизни. Затем царевичи взяли с собой его дочь Авантисундари, освободили царя Пушподбаву вместе с его семейством из темницы, в которой он содержался по приказанию министра Чандавармана, приняли его в свой союз, овладели царством Малавийским, назначили для его управления министров и войско и в сопровождении оставшейся небольшой военной силы достигли Пушпапура и во главе с Раджаваханой поклонились в ноги царю Раджахансе и матери своей, Васумати. Те оба сильно обрадовались свиданию с сыновьями.

Затем святой отшельник Вамадев, зная тайное желание Раджаваханы и других принцев[189], сказал в присутствии царя и царицы Васумати: «Все вы теперь сразу отправляйтесь каждый в свое царство и управляйте им согласно закону. Впредь, всякий раз, когда пожелаете, вы можете прийти на поклонение родителям». Тогда все принцы (как бы) вложили слова святого себе в голову, поклонились родителям и каждый рассказал в присутствии святого отшельника свои приключения начиная с того, как они расстались и покорили мир, вплоть до момента возвращения. Родители, услышав о труднейших подвигах царевичей, подвигах, которые свидетельствовали об их врожденной доблести, весьма сильно обрадовались. Тогда царь смиренно сказал святому: «Владыка, по твоей милости мы достигли такого счастья, которое превосходит все человеческие пожелания, которое трудно выразить словами и объять умом. После этого мне надлежит поселиться у стоп моего владыки, принять отшельничество и заняться спасением души. Поэтому пусть Раджавахана будет царем над Пушпапуром и над царством Манасара. Остальные царства пусть отданы будут девяти принцам, как о том было сказано. Пусть они исполняют приказания Раджаваханы, пусть будут с ним согласны и пусть управляют всей землею, вплоть до четырех океанов, которые ее окружают, пусть уничтожают все тернии (на их пути). Таково мое приказание!»

Святой отшельник, заметив, что принцы употребляют всякие усилия, чтобы воспрепятствовать своему отцу перейти на положение лесного отшельника, сказал: «О царевичи, если ваш отец вступит на путь, который соответствует его возрасту, то он может без всякого неудобства жить в моей обители. Вы ни в каком случае не должны ему мешать сделаться отшельником в лесу. Живя там, он проникнется высшею любовью к творцу. Вы же, удерживая отца при себе, никакого блага не достигнете».

Усвоив слова святого отшельника, принцы не стали больше препятствовать тому, чтобы отец перешел на положение святого отшельника.

Возведя Раджавахану на престол в Пушпапуре, вся его родня стала управлять каждый своим царством и посещать родителей когда вздумается. И вот таким образом все эти царевичи во главе с Раджаваханой жили, управляя всей землею во имя царя Раджаваханы согласно закону. Во взаимном согласии они наслаждались благами власти, которая так трудно достижима даже для бога Индры, разрушителя городов[190].

Примечания

1

Богиня красноречия (Сарасвати) — в индийской мифологии покровительница наук и искусств. Сарасвати почитается то дочерью, то супругой Брахмы.

2

Богиня красоты (Шри или Лакшми) — согласно индийской мифологии, богиня красоты и счастья; считается супругой бога Вишну и обычно изображается восседающей на лотосе.

3

Кадамба — род дерева с оранжевыми душистыми цветами, распускающимися в период дождей.

4

Терем или женская половина дворца. В русском переводе романа варьируются оба эти значения.

5

Пушподбава — имя одного из десяти царевичей, друга Раджаваханы.

6

Брамин, или, как в тексте, брахман — представитель высшей, жреческой касты.

7

Авантисундари — дочь царя Малавы Манасары.

8

Бог смерти (в оригинале букв. «время») — т. е. бог Яма, который часто отождествляется с Дхармой (Dharma), богом правосудия.

9

Обладающая лебединой походкой — т. е. обладающая степенной, важной, а следовательно, изящной походкой. Образ широко распространенный в индийской литературе.

10

Царь и царица Малавийские — т. е. царь и царица страны Малавы (совр. Мальва). Древней столицей ее был город Аванти, или Удджайини.

11

Гималай (точнее, Хималая) — санскритское название Гималаев. Хималая — букв. «обитель снегов (холода)»; другое санскритское название Гималаев — Химаван в буквальном переводе означает «обладающий снегами (холодом)».

12

Чампа — древний город и столица царства Анга в Бенгале. Чампа отождествляется с нынешним Бхагальпуром.

13

Подзаголовки всюду в переводе романа добавлены академиком Ф. И. Щербатским для облегчения понимания композиции.

14

Божественная нимфа — в тексте оригинала apsaras и surasundari. В индийской мифологии апсары почитаются небесными девами или куртизанками, которые будто бы произошли из воды во время пахтания океана богами и асурами (демонами). Акад. Ф. И. Щербатской сознательно переводит санскритское apsaras как «нимфа» — наиболее распространенным в русской литературе понятием.

15

Совершать обход слева направо или обходить кругом слева направо — т. е. совершать древний обряд обхождения, согласно которому обходящий всегда бывает обращен правой рукою к тому, вокруг кого совершается обхождение, для того чтобы показать свои добрые намерения.

16

Сомарашми — имя гандхарвы. В индийской мифологии гандхарвы — разновидности добрых полубогов, небесные музыканты.

17

Маркандея — легендарный мудрец-отшельник, силою аскетических подвигов якобы достигший бессмертия. Маркандея является одним из персонажей великой эпической поэмы «Махабхарата».

18

Гора Шанкара — Кайласа, вершина Гималаев, которая почитается местопребыванием Шивы (Шанкары) и Куберы, бога богатства.

19

Гений (видьядхара) — в индийской мифологии разновидность добрых полубогов.

20

Род Икшвакуидов — т. е. род, ведущий свое начало от Икшваку, который почитается первым царем солнечной династии и родоначальником солнечного рода кшатриев, ибо, согласно мифологии, Икшваку — сын Ману Вайвасваты, сына бога солнца Сурьи.

21

Ватса — страна в среднем течении Ганги. Ее столицей была Каушамби (совр. Косам).

22

Индра — в ведической мифологии бог бури и грома, а также бог-воитель, носящий часто эпитет «владыка богов». В послеведическую эпоху Индра отошел на второй план, уступив место Шиве и Вишну.

23

Три мира — по индийской мифологии небо, земля и подземный мир.

24

Амброзия (амрита) — напиток бессмертия, пища богов, нектар.

25

Апахараварман — имя одного из десяти царевичей, героев романа, друг Раджаваханы.

26

Ганга — в индийской мифологии река Ганга олицетворяется в образе прекрасной женщины, богини Ганги.

27

Сомадатта — имя одного из десяти царевичей, героев романа, друга Раджаваханы.

28

Область подземных существ — преисподняя, подземный мир, один из трех миров индийской мифологии, который населяют наги (змеи), дайтьи и данавы (титаны), асуры (демоны), якши (полубоги) и другие существа.

29

Равновесие в основах здоровья — согласно древнеиндийской медицине, существуют три основы здоровья, а именно: 1) dosa — вредные для здоровья элементы, которых насчитывается три: ветры, желчь и слизь; 2) agni — жар пищеварения и 3) dhätu — внутренние секреции тела, которых насчитывали семь. Нарушение равновесия между этими основными элементами якобы приводит к нарушению здоровья.

30

Закон своей касты. В соответствии с брахманскими законами устанавливаются свои законы для каждой касты, будь то четыре основные касты (варны) или другие (касты кожевников, гетер и пр.).

31

Шива — в индийской мифологии бог-разрушитель; входит в состав божественной триады, созданной брахманизмом в поздний ведический период. В эту триаду входят: Брахма (бог-созидатель), Вишну (бог-хранитель) и Шива (бог-разрушитель). Шива имеет много эпитетов. Здесь в оригинале стоит один из эпитетов Шивы: «Камашасана» — «Покаравший Каму» (Кама — бог любви).

32

Гитара — в санскритском тексте вина — древний музыкальный семиструнный инструмент, род индийской лютни или гитары. Вина, или индийская гитара, представляет собою бамбуковый ствол в три локтя длиной с прикрепленными по обоим концам тыквами. Вдоль ствола, заменяющего гриф с 19 ладами, проходит главная струна и шесть других тонких металлических струн, которые своими концами прикреплены к двум пластинкам из слоновой кости.

33

Три главные цели человека в жизни: богатство, любовь и религия. Индийская традиционная мораль признает три основных фактора в жизни человека. Это: 1) закон, т. е. служение религии, науке или общественному благу; 2) польза, богатство, т. е. накопление материальных ценностей, денег и пр.; 3) любовь, т. е. погоня за чувственными наслаждениями. Эти три основных фактора должны находиться в некотором равновесии, будучи связаны друг с другом; однако ведущим, в зависимости от наклонностей каждого человека, может быть один из трех. Так, согласно предписаниям «Махабхараты», ведущим является закон, «Артхашастры» — польза, или богатство и наконец «Камасутры» («Наука любви») — любовь, или наслаждение. Влияние последней в известной степени ощущается в романе Дандина «Дашакумарачарита», в диалоге юной гетеры Камаманьджари и отшельника Маричи.

34

Нирвана — под нирваной (букв. «угасание») понимается прекращение всякой жизни и следовательно избавление от бесконечной цепи перерождений, которое, согласно философии буддизма, означает прекращение страданий и достижение абсолютного покоя, т. е., по словам Маркса, пребывания «в том душевном состоянии небытия, которое буддизм рассматривает как вершину человеческого блаженства» (Соч. Т. 31. С. 423).

35

Брама, правильнее Брахма, — в индийской мифологии бог-создатель, высшее божество индийского пантеона. Брахма, как и другие божества, имеет много эпитетов. Здесь в оригинале стоит один из эпитетов Брахмы — «Прародитель».

36

Тилоттама — прекрасная небесная дева, созданная Вишвакарманом, зодчим богов, и подосланная богами к двум братьям-асурам (демонам), чтобы они убили друг друга из-за нее. Тилоттама была столь прекрасна, что перед ней не устояли и сами боги.

37

Богиня Бавани — одно из имен Парвати, или Дурги, супруги бога Шивы.

38

Праджапати (букв. «владыка созданий») — имя божества, выступающего покровителем всех творений и хранителем жизни. Здесь, по-видимому, эпитет Вишну — высочайшего божества индийского пантеона, который в индийской мифологии почитается богом-хранителем.

39

Шачи — в индийской мифологии супруга бога Индры; также носит имя Индрани.

40

Гаутама — имя древнего легендарного мудреца-отшельника. Индра, приняв его облик, обесчестил его супругу Ахалью, за что был проклят отшельником и лишен мужской силы.

41

Шашанка (букв. «имеющий изображение зайца») — имеющий пятно в виде зайца, эпитет месяца и бога месяца.

42

Здесь имеется в виду апсара Ашвини, которая в образе божественной кобылицы вступила в связь с богом солнца Сурьей и родила ему двух сыновей-близнецов, Ашвинов (божества утренней и вечерней зари).

43

Брихаспати — в индийской мифологии божественный мудрец Брихаспати, сын Ангираса, считался мудрым наставником богов и олицетворял собою планету Юпитер.

44

В данном случае имеется в виду брат мудреца Вьясы — царь Вичитравирья, от жен которого (так как он умер бездетным) произвел потомство Вьяса по просьбе его матери — Сатьявати.

45

Парашара — легендарный мудрец, который, пленившись прекрасной дочерью царя рыбаков — Сатьявати, вступил с ней в связь. От Парашары Сатьявати тайно родила на острове Кришна-Двайпаяну Вьясу — деда пандавов, главных героев «Махабхараты».

46

Вьяса — легендарный мудрец, сын Парашары.

47

Атри — древний легендарный мудрец, упоминающийся еще в ведах. Позднее Атри считался одним из десяти Праджапати — «владык созданий»; согласно индийской мифологии, он также считается одним из духовных сыновей Брахмы.

48

Высказанные здесь мысли согласуются с соответствующим положением «Артхашастры». (См. русский перевод: Артхашастра, или наука политики / пер. с санскрита; подготов. В. И. Кальянов. Книга I. Глава 4. М.; Л., 1959.)

49

Имеется в виду подвиг легендарного героя Рамы, который, переправившись со своим войском через пролив на остров Ланку (Цейлон), освободил свою любимую супругу Ситу, похищенную демоном Раваной, царем Ланки. Раме посвящается знаменитая эпическая поэма «Рамаяна» великого поэта Вальмики. (См. Тулси Дас. Рамаяна или Рамачаритамапаса (Море подвигов Рамы) / пер. с индийского (хинди); коммент. и вступ. статья акад. А. П. Баранникова. М.; Л., 1948.)

50

Монах джайнской секты — т. е. монах, приверженец джайнизма, или джайнской религии. Основанный Джиной, вероятно до VI в. до н. э. джайнизм, в противовес брахманизму, выступил с отрицанием богов и авторитета вед и этим привлек на свою сторону трудящуюся часть населения. Джайн — последователь джайнизма или джайнской религии.

51

Ашоковые деревья — вечнозеленые деревья с красными цветами.

52

Благородный ариец — здесь имеется в виду арий, или арья («благородный»), т. е. представитель одной из трех главных каст, а именно брахманов, кшатриев и вайшьев.

53

Вишну — высочайшее божество индийского пантеона, который в индийской мифологии почитается богом-хранителем.

54

Карнисута — автор научного трактата о воровстве, известный также под именем Муладевы. В древней Индии различные области знаний были строго кодифицированы. Поэтому были созданы даже такие руководства, как трактат о воровстве, о любви и др.

55

Динарии (динар) — золотая монета, имевшая хождение в древней Индии.

56

Темно-синее горло бога Шивы (букв. «синева горла Шивы») — по индийской мифологии, боги и асуры (демоны), для того чтобы добыть амриту — напиток бессмертия, стали пахтать океан. В результате пахтания из него помимо различных сокровищ появился смертельный яд. По просьбе богов, которые не смели к нему прикоснуться, Шива выпил этот страшный яд, который не оказал на него никакого действия, только на шее у него появилась синева. Вследствие этого Шива носит также прозвище «Нилакантха» — т. е. «имеющий синеву на горле», «синегорлый».

57

Должна буду погибнуть — согласно верованиям индийцев, благочестивая жена после смерти своего супруга должна взойти на погребальный костер и предать себя сожжению вместе с телом супруга.

58

Райское дерево — мифическое дерево, исполняющее все желания.

59

Камарупа — древнее название Ассама.

60

Подземный рай — преисподняя, подземный мир.

61

Уджаини, точнее Удджайини — древнее название города Удджайна. Удджайини был главным городом области Малавы (совр. Мальва).

62

Маурья — могущественная династия, основанная в конце IV в. до н. э. в Магадхе (совр. Бихар) Чандрагуптой Маурья после свержения династии Нанда. Маурьи объединили под своей властью большую часть Северной Индии, во II в. до н. э. их сменила династия Шунга.

63

Бетелевая пальма — лазящий кустарник из семейства перечных, произрастающий в тропической Азии. Бетель — любимый дессерт у индусов и по сие время, употребляемый ими после еды, а также и во всякое другое время дня, и при работе, и для препровождения времени. Он состоит из кусочков ореха «арека» и разных других, специально завернутых в листок бетелевой пальмы, вместе с кусочками камфары и кусочками душистого дерева «катеху». Такие бетелевые пакетики продолжительно жуются, образуя красную слюну. Все эти вещества и готовые пакетики всегда имеются в особых шкатулочках. — Прим. Ф. И. Щербатского.

64

Не превышает трех саженей — значение в русском переводе чисто условное. В тексте оригинала: «в три вьямы». Вьяма — мера длины, равная расстоянию между кончиками пальцев обеих рук, распростертых в стороны.

65

Сагара — мифический царь, имевший 60 000 сыновей и принесший 99 жертв. Сотая же жертва была расстроена тем, что бог Индра похитил жертвенного коня. Разыскивая его, 60 000 сыновей Сагара сначала не могли найти его на земле и тогда принялись копать подземный ход в ад. — Прим. Ф. И. Щербатского.

66

Бог ветра — в индийской мифологии божество ветра известно обычно под названием Ваю, как и поясняется в санскритском комментарии.

67

Атарваведа, точнее Атхарваведа — название четвертого сборника (самхиты) вед («знание»), древних священных книг индийцев. Атхарваведа, или «Веда заклинаний», содержит различные заговоры и заклинания против природных бедствий и различного рода несчастий.

68

Царство Видеха — название древней страны, расположенной северо-восточнее Магадхи. Столицей ее была Митхила, отождествляемая с совр. Джанакпуром в Непале.

69

Магада, правильнее Магадха — древняя страна магадхов в нижнем течении Ганги на территории совр. Бихара. С середины I тысячелетия до н. э. Магадха стала усиливаться и превратилась в центр империи, охватывавшей всю Северную Индию. Ее столицей была Гиривраджа, или Раджагриха, а затем Паталипутра, или Пушпапура (совр. Патна).

70

Бала и Шамбала — в индийской мифологии имена двух демонов-асуров.

71

Пушпапур — букв. «Цветочный город», «Цветоград», другое название города Паталипутры (совр. Патна).

72

Страна Малава — древнее название области Мальва в Центральной Индии. Столицей Малавы был город Аванти, или Удджайини (совр. Удджайн).

73

Царь Сухмийский — царь страны Сухма (нынешний Восточный Бенгал).

74

Роман царевны Васавадатты и других (женщин) — под именем Васавадатты имеется в виду героиня различных сказаний, наиболее известная из сочинения Бхасы «Пригрезившаяся Васавадатта» и романа Субандху «Васавадатта». Под «другими женщинами», согласно санскритскому комментарию, подразумеваются героини древнеиндийских литературных произведений Шакунтала (из одноименной драмы Калидасы), Дамаянти (из знаменитого сказания «Махабхараты» — «Наль и Дамаянти») и др.

75

Цветочнострелый бог любви — в индийской мифологии бог любви вооружен луком, тетива которого состоит из пчел, и пятью цветочными стрелами, почему он также прозывается «Пятистрелый».

76

Делъфиноносный — т. е. несущий изображение дельфина в качестве своего знамени — по индийской мифологии. — Прим. Ф. И. Щербатского.

77

Деревцо Чампака — род дерева, Michelia campaka, приносящего желтые благоухающие цветы, которые также носят это название.

78

Гора заката — в тексте оригинала, согласно санскритскому комментарию, Западный океан. Под последним, по-видимому, подразумевается Аравийское море. При закате солнечный диск (по представлениям индийцев) погружается в. воды Западного океана. Условность перевода акад. Ф. И. Щербатского («гора заката») объясняется стремлением придать большую образность и выразительность в передаче индийских понятий.

79

Месяц… осквернил ложе своего учителя — Шашанка (букв. «имеющий изображение зайца») — имеющий пятно в виде зайца, эпитет месяца и бога месяца.

80

Бог Ганеша с его слоновой головой — в индийской мифологии Ганеша почитается богом мудрости и устранителем препятствий. Он считается сыном бога Шивы и его супруги Парвати. Ганеша изображается с головой слона (олицетворение мудрости), с четырьмя руками, с выдающимся животом, сидящим на крысе (крыса — олицетворение хитрости).

81

Небесная Ганга (букв. «божественная река»). — По мифологии индийцев, река Ганга течет тремя путями: на небесах, на земле и под землей.

82

Бог любви, бестелесный — согласно пуранам (преданиям), бог любви вызвал у Шивы любовные мысли о Парвати, его супруге, в то время как он был занят аскетическим подвигом. Разгневанный этим поступком, Шива превратил его в пепел огнем своего взгляда. Вследствие этого бог любви прозывается «бестелесным».

83

Деревцо бакула — дерево Mlmusops elengi, вечнозеленое и дающее густую тень.

84

Манговые деревья — род большого дерева, цветы которого обладают сильным ароматом; приносит очень вкусные плоды.

85

Малобарские леса — покрывают область, расположенную западнее горной цепи Малайя, вдоль Малабарского побережья. Местность эта изобилует сандаловыми деревьями, и ветры, дующие оттуда, по представлениям индийцев, распространяют благоуханье, которое будто бы особенно действует на влюбленных.

86

С походкой величественного слона — такое сравнение считалось лучшим комплиментом для женщины, обладающей грациозной походкой.

87

Страна пундраков, пундров — т. е. страна Паундра, или Пундрадеша, которая отождествляется с Пандуа в районе Мальда в Бенгале.

88

Презренный парий — т. е. чандала — представитель самых низших слоев общества, лишенный элементарных прав. При кастовом делении общества чандала, или парий, находился вне касты и считался неприкасаемым.

89

Фея (форма женского рода от слова yaksa — разряд добрых полубогов, небесных гениев). Поэтому акад. Ф. И. Щербатской, чтобы сделать близкими индийские понятия для русского читателя, переводит всюду якшини как «волшебная или добрая фея».

90

Гении, населяющие Гималаи — в индийской мифологии якши — разряд добрых полубогов, составляющие свиту бога богатства Куберы, обитающего на горе Кайласе, вершине Гималаев.

91

Святой мудрец Агастъя — мифический царственный мудрец, упоминавшийся еще в Ригведе. Согласно преданиям, Агастья родился от семени Митры-Варуны, которое истекло у него при виде прекрасной небесной девы Рамбху. Мудрец Агастья создал прекрасную деву Лопамудру и тайно отдал ее на воспитание царю Видарбхи. Когда же Лопамудра выросла как приемная дочь царя, Агастья сам женился на ней.

92

Кувера, божественный владыка города Алаки — в индийской мифологии Кувера, или Кубера — бог богатства и бог-хранитель Севера. Он почитается хранителем сокровищ бога Индры. Столицей Куберы считается город Алака, расположенный на горе Кайласе в Гималаях.

93

Согласно религиозным представлениям индуизма, все живое подчинено бесконечной цепи перерождений и никогда не выпадает из круговорота бытия. При этом последующая форма воплощения всякого существа определяется в зависимости от результатов его добрых и дурных поступков, совершенных в предшествующем рождении. Она определяется кармой (букв. «возмездие»), безличной силой, которая автоматически подводит итог добрым и дурным деяниям человека и других живых существ.

94

Священная трава «дарба» — род травы, иначе называемой «куша», которая употребляется при различных религиозных церемониях.

95

Птица Гаруда — мифическая гигантская птица, считавшаяся сыном Винаты от прародителя Кашьяпы, почему и прозывается «Вайнатея», т. е. «Сын Винаты» Гаруда почитается царем птиц и пожирателем змей.

96

Богина власти царской — имеется в виду богиня Лакшми, которая в индийской мифологии почитается богиней счастья и красоты и часто отождествляется с богинею Шри. Здесь она выступает как воплощение царского величия.

97

Горы Виндья — горная цепь, отделяющая северную часть Индии от Декана.

98

В образе первородного вепря — согласно индийской мифологии, бог Вишну при одном из своих воплощений, приняв вид вепря, разыскал Землю и поднял ее на своих бивнях из глубин океана.

99

Воинственный бог Кумара («чьим знаменем является сила») — в индийской мифологии Сканда, бог войны, предводитель божеских войск.

100

По древнему индийскому обычаю, супруга во время разлуки со своим возлюбленным должна носить волосы заплетенными в одну косу, которая расплетается самим супругом после его возвращения.

101

Царица Магадийская — т. е. супруга царя Магадхи.

102

Шравасти — город, который был расположен в северной Кошале (ныне г. Сахет-Махет на реке Рапти).

103

Амбика (букв. «матерь») — одно из имен богини Парвати, супруги бога Шивы.

104

Петух нарикельской породы — очевидно, породы, происходящей с острова Наракела-двипа. Петух балансной породы — порода бойцовых петухов; букв. «петух, происходящий от журавлей». Возможно, назывался так из-за длинных ног.

105

Данвантари, врач богов — в индийской мифологии почитается врачевателем богов и учителем науки врачевания — Аюрведы, собственно, науки о долголетии.

106

Царство Авантийское — другое название страны Малава (совр. Мальва), столицей которой был город Удджайини, один из семи священных городов индусов.

107

Март — месяц пхальгуна, который соответствует февралю — марту.

108

Он знает писание, все четыре Веды — древнейшие памятники индийской литературы, веды представляют собою четыре сборника, или собрания, стихотворных гимнов, а именно: Ригведа — «Веда гимнов», обращенных к различным божествам, Самаведа — «Веда мелодий», Яджурведа — «Веда жертвенных изречений» и Атхарваведа — «Веда заклинаний». В данном случае подразумевается все священное писание (т. е. веды), включая также и ведическую литературу, а именно брахманы, упанишады и араньяки.

109

Вспомогательная литература — т. е. шесть вспомогательных наук, «шесть анг» или «членов вед», а именно: 1) фонетика, 2) обрядовый ритуал, 3) грамматика, 4) этимология, 5) метрика и 6) астрономия.

110

Все шестьдесят четыре искусства — согласно индийской морали, всякий светский, образованный человек и, конечно, гетеры, должны были быть хорошо знакомы с этими видами искусства. Они в основном изложены в начале второй главы романа в рассказе матери гетеры. Сюда относятся: пение, игра на музыкальных инструментах, пляска и игра на сцене, живопись, искусство в письме и умение вести беседу, знакомство с литературой (повествовательной и специальной), владение искусством азартных игр, умение наряжаться, кулинарное искусство и прочее.

111

Город Дамалипта — столица царства Сухма, ныне город Тамлук, расположенный в дельте Ганги (Хугли) в Восточном Бенгале.

112

Богиня Кали (букв. «черная») — одно из имен Дурги, супруги Шивы, верховного владыки. Кали изображается увенчанной серпом луны или полумесяца — «богиня, луною венчанная».

113

Богиня красоты считается супругою бога Вишну.

114

Арабы — тексте оригинала первоначально имело значение ионийцы, греки, а в дальнейшем, вообще чужеземцы, иноверцы. Поэтому акад. Ф. И. Щербатской имел основание переводить как «арабы», тем более что речь здесь идет о мореплавателях-иноземцах.

115

Радостные клики «алла, алла!» — т. е. крик, выражающий радость, радостное восклицание. У акад. Ф. И. Щербатского перевод этого восклицания согласован с переводом «арабы».

116

Тригарта — «страна трех крепостей», древнее название областей Джаландхара и Лудхианы в Пенджабе.

117

Растение «ингуди» — род лекарственного дерева.

118

Этот рассказ заимствован из известного сборника басен «Панчатантра» (IV, 13) / русск. пер. А. Я. Сыркина. М., 1958.

119

Страна Дравидская — страна на юге Индии, населенная древними аборигенами — дравидами (дравидийцами).

120

Канчи — древняя столица страны дравидской, ныне город Кондживарам, расположенный на р. Палар, в 80 км юго-западнее Мадраса.

121

Страна Шиби — название древней страны, которая была расположена на южном берегу реки Кавери в южной части Индии. Название это относится также и к народу, населявшему эту страну.

122

Тила — сезам.

123

Какубовое дерево — дерево какубха.

124

Кадировое дерево — дерево кхадира.

125

Три главные цели человека в жизни: богатство, любовь и религия.

126

Страна Суратская — область Саураштра в Западной Индии на полуострове Катхияваре (Гуджерат).

127

Валаби (точнее, Валабхи) — древняя столица Саураштры, совр. Бильби на восточном берегу полуострова Катхиявар.

128

Мадумати (букв. «изобилующая, богатая медом») — по-видимому санскритизированвое название атолла Хидмати в Мальдивском архипелаге, находившегося под экономической гегемонией арабов. (Этой справкой я обязан известному арабисту Т. А. Шумовскому, старшему научному сотруднику Ленингр. отделения Института народов Азии АН СССР, за что выражаю ему свою глубокую признательность.) Акад. Ф. И. Щербатской поэтому совершенно прав, когда в переводе поясняет в скобках принадлежность Мадумати к странам мусульманским.

129

Кетак — Кхетака, древнее, название города Кайра, расположенного в 35 км южнее Ахмедабада на реке Ветравати (совр. Ветрак), в Гуджерате.

130

Сурасенское царство — царство Шурасена, которое было расположено в области города Матхуры (Муттра) на реке Ямуне (Джамна).

131

Страна Калинга — название древней страны на Корамандельском берегу, на территории совр. Ориссы.

132

Тилака — род дерева с красивыми цветами.

133

Карникара — род дерева, приносящего желтые цветы, очень красивые, но без аромата.

134

Царь Андрский — т. е. царь страны Андхра. Древняя страна Андхра была расположена на территории совр. штата Андхра. Столицей ее был древний город Венги.

135

Согласно индийской космогонии различаются десять стран света, а именно: четыре главные страны света (север, юг и т. д.), четыре промежуточные (юго-восток, юго-запад и т. д.), зенит и надир.

136

Сумеру (или Меру) — название мифической горы, на которой расположены небо Индры и города богов с их небесными обитателями. Согласно мифологическим представлениям индийцев, гора Сумеру (Меру) находится в центре земли, севернее Гималаев. Она считается горой Востока, откуда восходит солнце, и называется также «Золотой горою».

137

Восточная сторона — т. е. Восточные страны света. Олицетворяется в образе женщины, супруги Индры.

138

Дочь Гималаи (в тексте «дочь царя гор»), — т. е. Парвати, супруга бога Шивы, известная также под именем Дурги.

139

Согласно индийской мифологии, страны света (горизонта) поддерживаются слонами стран света. Различаются восемь слонов стран света: 1) Айравата, 2) Пундарика, 3) Вамана, 4) Кумуда, 5) Анджана, 6) Пушпаданта, 7) Сарвабхаума и 8) Супратика. Под хранителем восточной страны здесь имеется в виду Айравата, слон Индры.

140

Первородный царь людей — имеется в виду Ману, сын «Самосущего» (Брахмы): В индийской мифологии Ману почитается родоначальником людей.

141

Видарб — древнее название Берара.

142

Шесть методов политики — Имеется в виду шесть методов внешней политики, подробно изложенной в седьмой книге (отделе) «Артхашастры» Каутильи, это: 1) мир; 2) война; 3) выступление в поход; 4) выжидательное положение; 5) двойственная политика и 6) прибегание к помощи более сильного государя.

143

Четырехкастовый общественный строй, указанный в законах Ману — т. е. строй общества, при котором деление на четыре касты (варны) считается незыблемым. Эти главные касты следующие: брахманы, кшатрии, вайшьи и шудры. Законы Ману — знаменитый древнеиндийский сборник наставлений о правилах жизни. Русский перевод: Законы Ману / пер. С. Д. Эльмановича, проверенный и исправленный Г. Ф. Ильиным. М., 1960. См. также «Артхашастру» Каутильи (кн. I, гл. 3–4).

144

По смерти (не вышел окончательно из круговорота жизни и) был причислен к богам — т. е. не достиг нирваны — окончательного спасения или полного слияния с абсолютным духом (по религиозным представлениям индийцев).

145

Точнее: «наблюдающее прошедшее, настоящее и будущее, сокровенное, отдаленное и прочее».

146

Золотые рубли — Каршапана — древнеиндийская монета различного достоинства, также золотая монета.

147

Ведь есть четыре главные науки: богословие, технологии, философия, и политика — т. е. (согласно «Артхашастре», кн. I, гл. 2): философия, учение о трех ведах, наука о хозяйстве и наука о государственном управлении.

148

Вишнугупта — согласно индийской исторической традиции, отождествляется с именем Чанакьи, или Каутильи. Упоминание о том, что наука политики уже изложена в шести тысячах строф для поучения царей, находится в полном соответствии с «Артхашастрой» Каутильи (кн. I, гл. 1 и кн. II, гл. 10). Это свидетельствует о близком знакомстве Дандина с этим трактатом.

149

Чанакъя — согласно древнеиндийской исторической традиции, мудрый брахман, выдающийся государственный деятель древней Индии, советник и министр Чапдрагупты Маурья, известный также под именем Каутилья и Вишнугупта. Изучив в совершенстве науку о государственном управлении и будучи опытным в политике, Чанакья при помощи тонких интриг сокрушил династию Нанда и возвел на трон своего ученика Чандрагупту. О мудрости Чанакьи подробно говорится в древнеиндийской драме Вишакхадатты (VI в. н. э.) «Мудраракшаса» («Перстень ракшасы» / русск. пер. В. Г. Эрмана. М.; Л., 1959). Чанакье приписывается авторство знаменитого политико-экономического трактата «Артхашастра» («Наука политики»). Под учебником Чанакьи здесь имеется в виду именно «Артхашастра». Во второй книге этого памятника (гл. 8) подробно перечисляются 40 способов хищений доходов чиновниками.

150

Армия всех четырех родов оружия — огромное войско типа, состоящее из слонов, конницы, колесниц и пехотинцев.

151

Ученый брамин — в рукописи вместо этого стоит «дьячок», что здесь явно не подходит.

152

Шесть своих (внутренних) врагов — т. е. шесть чувств, которые необходимо победить, обуздать, а именно: 1) любовь, или страсть (каша); 2) гнев, или ненависть; 3) жадность; 4) гордость (mana); 5) безумство и б) высокомерие. Согласно положениям индуизма, победа над чувствами или обуздание страстей является необходимым условием для достижения какой-либо цели. Ибо победа над чувствами, которая достигается отвержением шести врагов, дисциплинирует человека и в физическом и в нравственном отношениях, давая ему возможность, не отвлекаясь в сторону, сосредоточить все свое внимание на достижении главной цели. Об Этом подробно говорится в первой книге «Артхашастры», в разделе 3 — «Победа над чувствами».

153

Методы примирения и другие (политические средства) — Имеются в виду четыре главных средства политики, различавшихся в древней Индии: 1) методы примирения, или мирные переговоры, 2) подкуп, 3) разжигание раздора и 4) карательные меры, или открытое нападение.

154

Составители законов, такие, как Шукра, Ангирас, Вишалакш, Бахудантипутр, Парашар и др. — Согласно индийской мифологии, Шукра олицетворяет собою планету Венеру и является наставником демонов-асуров; Ангирас олицетворяет собою планету Юпитер и является мудрым наставником богов; Вишалакш — «большеглазый», эпитет бога Шивы; Парашар — легендарный мудрец, который, согласно «Махабхарате», считается отцом великого отшельника Кришны Двайпаяны Вьясы, деда кауравов и пандавоз, героев «Махабхараты». Этим легендарным мудрецам приписывается составление различных сводов законов.

155

В продолжении тысячи мировых периодов — Согласно мифологическим представлениям индийцев, различаются четыре мировых периода, или юги: 1) Сатьяюга, или Деваюга, или Критаюга — Золотой век, 2) Третаюга — Серебряный век, 3) Двапараюга — Медный век и 4) Калиюга — Железный (т. е. нынешний) век. Продолжительность первого периода равна 1 728 000 земных лет, второго — 1 296 000, третьего — 864 000 и четвертого — 432 000 земных лет. Все четыре мировых периода, или юги, вместе составляют одну великую югу — Махаюгу, или Манвантару — «период Ману»), длительность которой равна 4 320 000 лет. В тексте романа говорится образно о тысяче мировых периодов, или юг, т. е. о несравненно более громадной астрономической величине.

156

Атмаки — название народа, населявшего древнюю страну Ашмаку, расположенную на юге Индии и отождествляемую с совр. Траванкором.

157

Галлы — разновидность быков или буйволов.

158

Река Нармада — древнее название реки Нарбады (Нербуды), текущей в горах Виндхья и впадающей в Камбейский залив.

159

Нимфа Урваши — в индийской мифологии прекрасная небесная дева, апсара, упоминаемая еще в Ригведе. В силу проклятия богов нимфа Урваши должна была сойти на землю, где она стала женой царя Пурураваса, который пленился ею. Этот сюжет вошел в основу драмы Калидасы, которая переведена К. Д. Бальмонтом на русский язык под названием «Мужеством добытая Урваси». (Калидаса. Избранное. М., 1956).

160

Муралы — название страны и народа. Название, очевидно, связывается с одноименной рекой (Мурала, совр. Мула-мутха), протекавшей в стране кералов (ныне штат Керала). Возможно, поэтому, что Мурала — совр. Керала или Малабар.

161

Ричика, ричики — название страны и народа.

162

Конкана — область на западном берегу Индостана.

163

Сасикья — название страны и народа.

164

Махишмати — древнее название города Махешвара, или Махеш, расположенного на правом берегу реки Нарбады, в 65 км южнее Индора.

165

Косала, или Кошала — название страны и народа. Касала была расположена в долине реки Сараю (совр. Гогра), отождествляется с совр. Аудхом. Столицей ее была Айодхья.

166

Паталипутрийский купец — т. е. купец из города Паталипутры. Паталипутра — столица царства Магадхи, была основана в 480 г. до н. э. Сунидхой и Вассакарой — двумя министрами царя Аджаташатру, правителя Магадхи и современника Будды. Известна под греческим названием Палибхотра, отождествляется с нынешним городом Патна.

167

Дурга (букв. «неприступная») — одно из имен богини Парвати, супруги бога Шивы. В индийской мифологии Дурга считается также богиней гор Виндхья.

168

Расположенном на берегу Ревы — эти слова пропущены в переводе акад. Ф. И. Щербатского. Рева — другое название реки Нармады (совр. Нербуда).

169

В образе тигрицы — согласно верованиям индийцев, тигр являлся священным для богини Дурги.

170

Тамала, тамолы — род дерева с черной корой.

171

Пять разновидностей государственных советов — точнее, пять элементов, или звеньев, совещания. Согласно «Артхашастре» Каутильи (кн. I, гл. 15), это: 1) способ приступания к делам, 2) наличие достаточного числа людей и материалов, 3) определение места и времени, 4) противодействие неудачам и 5) счастливое завершение дела.

172

Четыре вида энергии — здесь подразумеваются четыре главных средства политики, а именно: 1) мирные переговоры, 2) подкуп, 3) сеяние раздора и 4) открытое нападение.

173

Семьдесят два составных элемента государства — т. е. (согласно «Артхашастре» Каутильи) государственные факторы, к которым относятся: государь и государство, министры, сельская местность, укрепленные города, казна и войско и пр. (см. русский перевод. С. 289 и др., а также 368 и др.).

174

Шесть добродетелей — здесь подразумеваются шесть методов внешней политики, а именно: 1) мир, 2) война, 3) выступление в поход, 4) выжидательное положение, 5) двойственная политика и 6) прибегание к помощи более сильного государя.

175

То овладеть ими без помощников трудно — аналогичная мысль высказана и в «Артхашастре» (кн. I, гл. 7): «Управление царством выполняется с сотрудниками; одно колесо не вертится, пусть поэтому он (царь) создает себе советников и слушает их советы».

176

Растирал ему руки и ноги — эти слова пропущены в переводе акад. Ф. И. Щербатского.

177

Дерево чирабильва — дерево Pongamia glabra.

178

Подвергал его испытанию разными хитростями — об испытании чиновников различными хитростями говорится подробно в «Артхашастре» (кн. I, гл. 10): «Испытание честности и нечестности министров посредством хитрости».

179

О действиях тайных агентов подробно говорится в следующих двух главах (11 и 12) первой книги «Артхашастры»: «Назначение тайных агентов» и «Применение тайных агентов».

180

Подробно о четырех кастах, или варнах, и соответствующих законах для каждой касты, говорится в «Артхашастре» (кн. I, гл. 3).

181

Богиня Дурга — здесь и далее в оригинале стоит Бхавани — имя супруги Шивы, даваемое богине, когда она выступает в миролюбивой и дружелюбной форме.

182

Сразу спустились со своих колесниц — в рукописи перевода акад. Ф. И. Щербатского описка — «со своих возниц».

183

Царь Уткальский — царь страны Уткалы, которая была расположена южнее Дамалипты и отождествляется с современной Ориссой. Царем ее был Прагандаварман.

184

Среди собравшихся принцев не было царевича Пушподбавы, который в то время находился еще в темнице у царя Малавы, Манасары.

185

Гертель справедливо замечает, что автор романа совершенно не имел представления о географии Индии. Ибо Чампа (ныне Бхагальпур), где находились принцы, лежит восточнее Паталипутры (ныне Патна) на Ганге, а Малава (ныне Мальва), напротив — далеко на юго-западе от нее, в Центральной Индии. (Die zehn Prinzen. Ein indischer Roman von Dandin. Vollständig verdeutscht von Johannes Hertel. Zweite Band. Leipzig. S. 206). Однако надо иметь в виду, что автор романа пользуется условной географией как фоном, на котором развертываются события, связанные с похождениями царевичей.

186

Вамадева — имя древнего мудреца.

187

Все три времени, т. е. прошедшее, настоящее и будущее.

188

Когда они достигли города Уджаини — эти слова пропущены в переводе акад. Ф. И. Щербатского.

189

Буквально: «желание десяти принцев во главе с Раджаваханой».

190

Точнее: «они наслаждались благами власти, которые так трудно достижимы даже для Индры, разрушителя городов, и других богов» или «даже для богов во главе с Индрой, сокрушителем городов».

Content

Дандин
Приключения десяти принцев

Глава первая ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЦАРЕВИЧА РАДЖАВАХАНЫ

Глава вторая РАССКАЗ АПАХАРАВАРМАНА

Глава третья ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЦАРЕВИЧА УПАХАРАВАРМАНА

Глава четвертая ПРИКЛЮЧЕНИЯ АРТАПАЛА

Глава пятая ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПРАМАТИ

Глава шестая ПРИКЛЮЧЕНИЯ МИТРАГУПТА

Глава седьмая ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАНТРАГУПТА

Глава восьмая ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВИШРУТА

Заключение

Примечания